Что если у каждого из нас будет своё, собственное, не связанное с другими людьми время? Даже «если» никакого не нужно, не нужно фантастического допущения — мы и так давно живём в своём собственном ритме. Не верите? Неужели вы сами никогда не ловили себя на мысли, что время тянется невыносимо медленно, когда окружающие его даже не замечали? Неужели никогда не завидовали тому, кто успевает невероятно много за те же 24 часа в сутках — или, напротив, не удивлялись, что кто-то пропускает своё время, как песок сквозь пальцы, и не успевает ничего?
Яна Дубинянская в своём романе ставит ценность времени как ресурса во главу угла — но только затем, чтобы с научной тщательностью и художественным мастерством поставить эту ценность под сомнение. Общество победившего личного времени — это утопия или антиутопия? Отделяя своё собственное время от времени остальных людей, мы приближаем всеобщее благоденствие или катастрофу? Хорошо это или плохо, что время у каждого из нас действительно — своё?
V.1.0 - Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2016
&
calibre 2.80.0
(с торрентов :)
V.2.0 - структуризация, J.R. (сентябрь 2017)
— На ответ вам дается одна секунда и одно, можно два слова. Готовы?
— Да.
— Минута пошла. Ваш возраст?
— Тридцать семь.
— Профессия?
— Писатель.
— Ваше любимое блюдо?
— Грибы в сметане.
— Идеальный вид из окна?
— Море.
— Любимый цвет?
— Красный.
— Любимое занятие?
— Работать.
— Чем вас можно отвлечь от работы?
— Чем угодно.
— Ваша главная, но простительная слабость?
— Сгущенка.
— Ваша сбывшаяся детская мечта?
— Путешествия.
— Несбывшаяся?
— Полет в космос.
— Сколько лет вы состоите в браке?
— Тринадцать.
— Готовы ли простить супружескую измену?
— Не знаю.
— У вас есть дети?
— Трое.
— Чему бы вы хотели в первую очередь их научить?
— Свободе.
— Интересуетесь ли политикой?
— Да.
— Пойдете ли сами в политику, если предложат?
— Нет.
— При каких условиях вы уехали бы из страны?
— При диктатуре.
— Ради чего пожертвовали бы жизнью?
— Ради семьи.
— Что вас больше всего утомляет?
— Толпа.
— Что до сих пор вызывает детский восторг?
— Водные горки.
— Что для вас абсолютно невозможно?
— Предательство.
— Что намного сильнее вас?
— Время.
Сначала — чистое движение, и темнота, и свист, и неизвестность, и обязательно страх! — бесконечности и внезапного конца, пространства и тупика, неизбежности и ошибки. Коридор, тоннель, труба, где пространство и время прорываются в необъятный хаос, делаясь неукротимыми и свободными до жути, до головокружения, до боли в стиснутых пальцах. Так оно каждый раз, и поделать ничего нельзя, разве что сдаться и зажмурить глаза.
Но я никогда не жмурюсь. Ради того самого момента — когда вдруг вспыхивают разноцветные огни, и разворачивается спираль Вселенной, и накатывает яркий восторг, и невозможно не закричать! Кричу я всегда, будто маленькая девочка, или преувеличенно страстная любовница, или…
Расслабляюсь. Блаженствую.
Чуть позже вспоминаю о настройках и поспешно стягиваю хронос до пределов флайсалона, выравнивая параметры по внутренней обшивке. Один раз ошиблась, установила по наружной и чуть не попала в хроноконфликт: то есть, прямо скажем, черкануло, искры были в полнеба, хорошо, парень на том флае оказался нормальный и удалось договориться. Но не вылетала я потом несколько личных месяцев, не меньше. Во всеобщем пространстве ничего нельзя пускать на самотек, нельзя доверять ни приборам, ни тем более интуиции — только предельная сосредоточенность, напряжение, концентрация и аккуратность. И в мире остается все меньше вещей, способных выманить меня туда, во всеобщее, вовне.
Но мгновенный восторг перехода. И потом — эта дивная, немыслимая красота.
Лечу над россыпью звезд в ночи, бриллиантов на черном бархате, миров во Вселенной. Бесчисленных. Сверкающих. Уникальных.
Все это — люди. Я уже забыла, до чего же их много, людей.
Серебристая ящерка-брелок с рубиновыми глазами раскачивается и пляшет над панелью. Стянутый хронос шуршит о покатую обшивку флайсалона, отстает на доли миллиметра, вспыхивая алмазной пылью, и тогда звездные миры других людей снаружи подергиваются полупрозрачным искрящимся фильтром, колеблются и становятся еще красивее. Понемногу привыкаешь к дискомфортной тесноте личного пространства, после долгого перерыва это всегда нелегко, а ведь предстоит еще выйти из флая… ну ничего, как-нибудь. Та же Маргарита массу времени проводит здесь, во всеобщем, подвисая потом в личном, как призналась однажды в сети, на максимальную амплитуду, чуть ли не полсекунды на абсолютный год, — интересно, неужели такое правда может быть? И как она, тоже очень интересно, теперь выглядит?..
Вспышки, звездчатые потрескивания, огни.
И вдруг понимаешь: не хочется тебе видеть никакую Маргариту, встреча с ней, необязательная и спонтанная, на самом деле была лишь поводом вырваться. Из своего уютного, обжитого личного пространства — сюда, вовне. После долгих месяцев, таких правильных, плодотворных и взвешенно-спокойных, испытать снова этот невероятный, с криком, восторг, увидеть прекрасную бесконечность огней и человеческих миров. Зачем, ради чего — не так уж важно. Просто увидеть, проникнуться, ощутить.
В огромном небе светятся, переливаясь чистыми спектральными красками, Абсолютные Часы. Уже опаздываю. Ускорила личное время, немного, минута к двум — хотя какой смысл, если никуда не спешить?
Ладно, перестань. Договорились же.
Если, разглядывая сквозь искристую пленку хронопомех огни, еще и слегка прищуриться, они начинают кружить по спирали, перетекать друг в друга, мерцать в общем танцевальном ритме, и тогда опять становится жутко. Всеобщее пространство нивелирует целый личностный мир до яркой точки в едином узоре, безымянной звездочки в космическом вихре, выводит за пределы значимого, в погрешность, в зыбкость, парадоксально уравнивая единицу с нулем. Если погаснет одна такая звездочка, Вселенная не пострадает, не заметит. Но они не гаснут — ни одна, никогда, и в этом высший смысл мироздания, его безукоризненное совершенство. Ускоряю личное время еще чуть-чуть, и пространство на мгновение из черно-сверкающего становится жемчужным.
Когда восстанавливаются баланс и прозрачность иллюминаторов, я вижу пристань — близко-близко, уже совсем без простора для маневра, и приходится врубать экстренное хроноускорение на максимум, лихорадочно припоминая алгоритм швартовки, — сто лет этого не делала. Древняя идиома неожиданно воспринимается сознанием буквально, и становится смешно.
Пристань висит в бархатной черноте почти голая, швартовочных мест миллион, и не припомню, когда раньше такое было. И правильно, никто не хочет выползать из комфортных, пригнанных точно по личности собственных миров в сомнительно-мутную среду всеобщего пространства. Никто не хочет вот так запросто, непонятно на что, растрачивать время. Убежденных тусовщиков вроде моей Маргариты еще поискать; кстати, где-то здесь должен быть пришвартован ее флай, оранжевый с флюоресцентным осьминогом… где? Вертя головой в поисках, забываю вовремя стянуть по фигуре хронос, слава богу, что никто не гуляет по пристани снаружи, это удовольствие уж вовсе для экстремалов. А здесь хорошо. Темно, просторно и видно звезды.
Абсолютные Часы в небе стоят, чего не бывает никогда, нет, конечно же, не совсем — вот, мигнула, сменилась цифра секунды, — и наконец доходит, что пора бы выйти из экстренного хронорежима, сбалансироваться и встроиться в синхрон, иначе и внутрь не пустят. Нажимаю не те клавиши, и меня бросает с размаху в режим экстренного замедления, хроноперепад ударяет в голову, будто пенный праздничный психотроп, Часы срываются с места как безумные, цифры мелькают так, что не разобрать, — и пока простой фокус синхронизации удается довести до конца, всеобщее время успевает уйти на сорок минут вперед от условленного с Маргаритой. Она меня, конечно, убьет.
Запрашиваю вход. Над черно-льдистой поверхностью пристани приподнимается люк, совсем близко, почти в полушаге. Становишься в точку по центру и плавно спускаешься вниз, это весело и здорово, как в детстве. Бесчисленные миры остаются снаружи. Облегающий хронос искрит и пощипывает кожу, особенно губы и возле глаз, но я уже почти привыкла.
Первый зал — сплошные зеркала. Зеркальные стены и перегородки с эффектом призмы, пол и потолок: психологическая примочка — прежде чем войти в контакт с другими людьми, неплохо сначала освоиться хотя бы в обществе себя самой. Меня здесь много, значительно больше, чем нужно, — зато я красивая, мне всегда был к лицу облегающий хронос, жалко, что волосы под ним приходится прилизывать гладко, по форме головы. Ничего, тоже стильно: стройная, гибкая, сверкающая змея. Хотя, конечно, эти зеркала врут, льстят, истончают фигуру: я заметила, когда последний раз была здесь с Ормосом, стройный, ну, почти стройный Ормос — это так забавно, мы оба смеялись. Наверное, и я не такая на самом деле. На что только ни идут владельцы злачных мест, чтобы затащить клиентов во всеобщее пространство…
И время. И ты опоздала.
В третьем зале начинают попадаться посетители, они гнездятся парами и компаниями, цветные, словно колонии микроорганизмов в учебном имитаторе, они взрываются вспышками хохота и бурно жестикулируют, посверкивая перепонками хроносов на кончиках пальцев и непостижимым образом умудряясь не соприкоснуться друг с другом. У опытных тусовщиков вырабатывается чувство дистанции, четкое, до миллиметра, — а я никогда не умела, и мне, в который раз за сегодня, становится страшно. Особенно когда один из них зачем-то встает, отлепившись от своей колонии, и проходит мимо. По своим делам, слава богу.
А Маргариту я нахожу только в шестом или седьмом зале.
Конечно же, она не одна. И потому — перевожу дыхание — из-за моего опоздания не особенно переживает. По ее хроносу ритмично пробегают сверху вниз золотые огоньки, замедляясь на груди и бедрах и стремительно соскальзывая по скрещенным стройным ножкам. Никогда не видела раньше такого режима, ну да я же не тусовщица, зачем мне следить за модой? Маргарита совсем не изменилась; отметив этот факт, ловлю себя на том, что, конечно же, подсознательно ожидала примет старения, износа, распада — честной платы за хронотранжирство, не восполнимое никакими экстразамедлениями. Ничего подобного. Она ослепительна. Настолько, что обратить хоть какое-то внимание на ее спутников просто не приходит в голову.
Наконец, Маргарита замечает меня. Призывно машет, и золотой дождь очерчивает стрелами ее вскинутую руку.
Подхожу. Стараюсь двигаться плавно и уверенно, помня, как отражалась в тех зеркалах, какая я красивая и гибкая, фигура у меня гораздо лучше, чем у Маргариты… не могу. Их слишком много. Накатывает паника, и хочется бежать, подальше от них, прочь отсюда, во флай, в личное пространство, в хронос, расширенный до пределов стен, в свой мир.
— Мальчики, это Ирма, — она поднимается мне навстречу и делает угрожающее движение, от которого я, кажется, все-таки отшатываюсь, хоть и знаю, что тусовщики уровня Маргариты прекрасно умеют изображать ритуальный поцелуй в щечку, на миллиметр не донося до нее хроноса и губ. Улыбаюсь в ответ.
Двое парней (двое?.. только двое?) встают из-за столика. Ближайший ко мне протягивает руку:
— Андрэ.
Перламутрово мерцающий хронос, тоже, наверное, мода, скрадывает черты его лица. Его рука повисает в воздухе, потому что это выше моих сил. Киваю, улыбаюсь, повторяю свое имя.
— А это мой друг, — тусовщик глушит неловкость, словно помехи в сети, напором сплошного позитива. — Давай-давай, Чипастый, подойди поближе, познакомься с девушкой!
Поворачиваюсь с окаменевшей улыбкой. Почти решаюсь все-таки подать ему руку, Маргарита же смотрит, это глупо, в конце концов!..
В самый-самый последний момент — понимаю, вздрагиваю, узнаю.
Наши пальцы соприкасаются, и общее пространство, на мгновение зашкалив пронзительным воем и треском, взрывается снопом слепящих искр. Синих, убийственных, невыносимых.
— Как вы относитесь к жанровому сегменту литературы, например к фантастике?
— Ну, знаете, было бы смело назвать этот многогранный и многообещающий бизнес литературой. Вам когда-нибудь попадалась современная фантастическая книга без привязки к мультимедиа? Без игры, без кино, без саундтрека, гипертекста, интерактива? Просто написанная черным по белому, голыми словами? Вот видите, вы уже улыбаетесь. Конечно, я отношусь ко всему этому с понятным восхищением, как к любому перспективному и грандиозному мегапроекту. Но с моей стороны было бы форменным безрассудством туда сунуться. Если я вдруг завтра возьмусь за фантастику, боюсь, получится литература, и не более того. У меня оно почему-то всегда так (смеется).
Интернет здесь ходил хорошо, прямо-таки летал, а вот мобильная связь почти не пробивала. Пришлось встать из-за столика и, оставив ноут, подняться по витой лесенке, причем со второго витка ни столика, ни ноута уже не было видно. Богдан успокоил себя тем, что кроме него в подвальчике сидела только одна девчонка, в очочках и с планшетом, отличница — вряд ли такая пойдет на криминал, соблазнившись громоздким старым компом.
Конечно, он не пошевелился бы, если б звонил кто-то другой, не Леся.
Набрал номер.
Она отозвалась сразу:
— О! Теперь слышно? Богдасик, солнце, мы сидим в «Склянке», подходи. Дождемся тебя и двинем на эротические чтения, они с восьми и до упора, если опоздаем, ничего. Там будет Арночка, я ее обожаю! И, мне тут подсказывают, даже Нечипорук…
Леськин голосок щебетал в трубке, перекрывая далекую музыку, смех и шум, и все это было так странно. Вот он я, стою на ступеньке, облокотившись на перила, прижимаю к уху трубу, а в ней — Леськин голос. И ничего особенного не чувствую, и даже рука не вспотела, с ума сойти. Впрочем, мама всегда говорила, что он, Богдан, бесчувственный. Мама права, она всегда права, он давно научился признавать это на автомате, не задумываясь, что капитально облегчает жизнь.
— Ну? Где ты пропал, опять не слышно?.. Тебя ждать?
— Жди, — сказал Богдан. Хотел добавить «я скоро», но фиг его знает, может быть, скоро не получится, эта «Склянка» черт-те где, и пока принесут счет, пока сдачу… Брал он один чай, а купюра в кошельке оставалась крупная, сотня. И с ней, кстати, предстояло еще как-то дожить до стипендии, а если провожать Лесю на маршрутке, то это семь пятьдесят в оба конца; стоп, маршрутки же ходят до одиннадцати, придется, наверное, брать такси… вот дурак, и кто тебе сказал, что ее некому будет сегодня проводить?
Она все не отключалась с линии, и он повторил:
— Жди.
Спустился вниз. Ноут уже потух, торча посреди столика, словно картина неизвестного художника «Черный прямоугольник», и когда Богдан почесал кончиком пальца контакную мышку, ничего не изменилось: аккумулятор последнее время держал от силы часа полтора. Очкастая девчонка за соседним столиком старательно возила пальцем по экрану, где не было ни единой картинки, только текст, наверняка филологичка, — а из встроенного в нишу стены аквариума за ней спокойно наблюдали большие сонные рыбы. Чуть-чуть шевелили полупрозрачными хвостами в зыбкую, перетекающую крапинку. На рыб у Богдана получалось смотреть бесконечно, они гипнотизировали, помогали забыть обо всем, даже о времени, вот бы завести себе дома такой аквариум... Да нет, дома — какой смысл?
Время.
Он уложил комп в сумку, подождал, пока нарисуется официантка, и сунул ей сотню прямо в руку; посмотрела неодобрительно, взбежала по лестнице и через минуту вернулась, положив на стол кожаный кармашек со сдачей. Сдачу здесь отсчитывали до копейки, за что Богдан отдельно любил «Подвал». Плюс медлительные рыбы, винтовая лестница, традиционная, хотя это как повезет, тишина и быстрый вай-фай. Но сидеть тут каждый день все-таки выходило дорого — даже если не брать ничего, кроме чая.
С тех пор как позвонила Леся, прошло уже двенадцать минут, спохватился он. А до «Склянки» топать минут двадцать, ну десять, если напрямик, — но напрямик он рисковал заплутать, так и не научившись ориентироваться как следует в нелогичных пересечениях извилистых улочек исторического центра. На рабочей окраине, где Богдан вырос и жил, вдоль одной нескончаемой улицы стояли серые одинаковые общаги, и чтобы не заблудиться, достаточно было давным-давно, еще в детстве, запомнить номер, две черные цифры на гнутой жестянке... Кстати, как после этих самых чтений, которые до упора, возвращаться домой по их району, пешком и с ноутом, он представлял себе очень смутно.
Если Леся вообще его дождется. Может, она сразу же встала, смеясь, из-за столика, и остальные, с кем она там, повставали тоже и двинули ржачной толпой прочь, расписывая друг другу в красках, как он будет мчаться к ним в «Склянку», свесив набок язык. Зачем ей?.. ну мало ли...
Ты дурак, в который раз констатировал Богдан; взбежал по треугольным ступенькам, держась наружного, широкого края. Ты же все равно пойдешь.
Он вышел на улицу. В «Подвале» вкусно и душно пахло выпечкой, а воздух снаружи показался пронзительно свежим, как разрезанный арбуз или трава из-под косилки. Уже совсем стемнело. Пробираться по запутанным улочкам, не теряя направления, у него не получалось и днем, а потому Богдан сделал крюк в полквартала и оказался на проспекте.
Раньше, до поступления, он бывал в центре хорошо если пару раз в год — ребята на курсе вообще долго не хотели верить, что он местный: с ума сойти, настолько не знать город. Теперь ходил тут каждый день, не считая выходных, передвигаясь по сложносочиненной, но выученной уже наизусть ломаной линии — главный корпус, корпус мехмата, лаборатории, спортзал, библиотека, — и все равно до сих пор цепляло, завораживало, захватывало дух. Особенно по вечерам.
После темной узкой улочки-аппендикса — внезапный свет и ширь, и дорожки перемигивающихся огней, и посередине, как нерв, как несущая ось, аллея маленьких деревьев, увитых разноцветными сверкающими гирляндами… И еще вывески с витринами, и столики дорогих центральных кафе, вечно занятые веселыми нарядными людьми, и масса народу, целые толпы, движущиеся в обоих направлениях, но почему-то всегда в основном навстречу, — яркий, шумный, нескончаемый праздник.
Богдан понимал, что не имеет к нему никакого отношения. И скорее всего, не будет иметь никогда. Но шагать по проспекту было хорошо — все равно что лететь в космическом пространстве, где со всех сторон ослепительно мерцают звезды и никому до тебя нет дела. Он мог так бродить часами, а именно два часа сорок минут, после закрытия библиотеки — и до последней маршрутки, потому что надо же как-то добираться домой. Других вариантов у него все равно не имелось.
Со временем оно вечно так. Самая нелогичная, неравномерная материя: то провисает, безразмерное и ненужное — пересидеть его как-нибудь в кафе, прогулять по городу, перемолоть, убить — то внезапно оказывается в граничном дефиците, и надо куда-то мчаться, опаздывать, успевать. Когда у Богдана однажды зависли на две недели в ремонте часы (он тогда еще считал себя идейным противником мобильных телефонов; блажь, конечно, особенно когда тебе просто не дают на него денег), это был ужас. Единственный способ хоть как-то совладать со временем — держать его под постоянным контролем. Поминутно. Всегда.
В уличном гомоне было нереально расслышать мобилку, а что-то же вибрировало в сумке, Богдан притормозил, вытащил трубу: нет, показалось. Леся и не думала перезванивать, она давным-давно, сто процентов, о нем забыла. Переться в «Склянку» тупо и бессмысленно, гораздо лучше вот так просто погулять, покружить по городу, вскинув подбородок к черному небу, в котором тоже прорастали светящиеся гирлянды, протянутые между карнизами старинных зданий, пунктирные, перетекающие сверху вниз, похожие на золотой звездный дождь. Одному так здорово. Зачем куда-то идти?
Перестань, одернул он себя. Она же звонила, звала!.. Между прочим, первый раз в жизни так просто взяла и позвонила, узнать задание или какие завтра пары не в счет. И мы договорились.
Правильный поворот Богдан, как всегда, пропустил. Считалось, что «Склянку» вообще может найти только тот, кого она позовет сама — эту легенду с особенным придыханием рассказывали приезжие сельские девчонки, — но смысл привлекать мистику там, где вполне хватало его собственного топографического кретинизма? Свернул еще раз, пытаясь хоть приблизительно определить направление; ну что за город, блин?! Огни проспекта давно остались за спиной, а теперь погасло и воспоминание о них, как будто никакого освещения центр города не предусматривал вовсе. Я банально заблудился. Теперь только выйти назад на проспект, побродить еще немного, и на маршрутку, и к черту.
И тут взорвалась мобилка.
— Ты идешь? Ты где вообще?!
Леся говорила обиженно и требовательно, и трубка все-таки взмокла в руке, и он молчал, сглатывая раз за разом, все отчетливее понимая: как только заговорит — начнет позорно мямлить. И что ей ответить — что заблудился в трех улицах?..
— Богдан?!
Он завертел головой в поисках таблички с названием — хотя бы конкретно ответить на заданный вопрос! — и увидел их. Они двигались навстречу плотной галдящей толпой, в темноте она могла бы показаться и враждебной, и опасной, но впереди и посреди всех шла Леся с мобилой у виска, Леся в коротеньком белом плаще, почти светящемся в темноте, Леся, которая только что, один миг назад, решительно и звонко выкрикнула его имя… И тоже заметила его, чуть раньше, чем они столкнулись нос к носу, и засмеялась.
А потом оказалось, что он уже идет с ними, в самом центре толпы, наполовину незнакомой, у Леськи всегда было много друзей, не только с ее курса, и они галдят вокруг, наперебой, внахлест, непонятно о чем:
— Прикинь!
— Арна точно будет. Она замуж вышла, знаете?
— Я верлибры не очень.
— В субботу встреча с Марковичем в «Прихожей», кто со мной?
— Реально всю ночь?
— В прошлом году к трем уже все разошлись.
— Где-где?
— Мне у Арночки нравится вот это: «Если тебе показать чего, если не струсишь и не сбежишь…»
— За какого-то француза, то есть немца, банкира или типа того.
— Рифма — это костыли для поэзии!
— Это концептуальная кафешка на Новой площади, на углу. Пиво, кстати, недорогое.
— Блин, в субботу никак.
— А зал уже наверняка под завязку, раньше надо было выдвигаться…
Леся улыбнулась. Ему. Кажется.
Богдан шел то быстрее, то медленнее, стараясь попасть с ними в ритм и никак не попадая, потому что и ритма никакого не было, а был какой-то замкнутый раздрай, герметичный хаос, куда никак не получалось встроиться. И Леся находилась там, внутри, а он — снаружи, как ни старайся. И ни черта, ну совершенно, не понимал из их разговоров.
— А ты любишь эротическую поэзию?
Спросила Леся, и он глупо вздрогнул, и напоролся на чей-то локоть, и не придумал ничего более умного:
— Ну да.
— Все мальчишки тащатся с Нечипорука. А по-моему, он брутальный.
— Ну да… немного.
— А кто твой любимый поэт?
Они шли по лабиринту неосвещенных улочек — для него лабиринту, а все остальные шагали бодро, уверенно ориентируясь тут, как и в эротической поэзии, о которой Богдан вообще знал только то, что Леся… Вспомнил имя:
— Арна.
— Скажи? Арночка солнце!
— Ну да.
— Силлабо-тоническая система потеряла актуальность еще в позапрошлом веке, — сказал кто-то, наверное филолог, в Леськиной компании всегда было полно филологов, причем парней!.. и Богдан прикусил язык. Ляпну еще что-нибудь… Они все будут смеяться. И Леся.
Компания свернула, вышла на более-менее освещенную улицу, и он сообразил наконец, где это: она примыкала к универу, не с той стороны, где парк, а с другой. Навстречу попались какие-то незнакомые — ему — девчонки, стопроцентно филологини или инязовки, Леся притормозила и почмокалась с одной из них.
— Как там? Началось?
— Нечипорук уже читал. А вообще ужас, столько народу, в проходах толпятся… Мы решили, ну их.
— Блин. А мы сидели, как идиоты, ждали какого-то Леськиного физика.
Кто это сказал, Богдан не заметил, да и какая разница, кто именно, Леся и не подумала с кем-то его знакомить в своей компании, и правда — зачем они его ждали, зачем она позвонила?.. Сидел бы сейчас спокойно в «Подвале»… да нет, уже не сидел бы, аккумулятор сдох. Ну, значит, бродил бы по улицам, а потом поехал домой последней маршруткой. Еще не поздно так и сделать. Если они сейчас передумают и решат никуда не идти…
— Леська, а нам точно туда надо? Все равно мест нет…
— И Нечипорук отчитал, жалко. Может, разбегаемся? Поздно уже.
Домой. Ее, конечно, кто-нибудь проводит. А я успеваю на маршрутку, доберусь уже к десяти. Ганька, будем надеяться, давно и прочно залипла в жежешечке, а вдруг повезет и она вообще не придет сегодня ночевать, у нее вроде бы новый пацан, досталось же кому-то счастье. С отцом, по идее, все нормально, по вечерам еще неделю футбольный чемпионат, а второй канал у нас не ловит — то есть батя, сто процентов, у соседей. Единственное, мама. Но если с ней автоматически соглашаться, как он давно уже научился, а главное, вовремя вклиниться и попросить поесть… Короче, есть шансы, что на весь оставшийся вечер меня оставят в покое.
— Богдасик!
Девчонки-филологички прошли дальше, а Леся обернулась и каким-то образом оказалась прямо перед ним, близко-близко, в упор, на расстоянии протянутой руки. И протянула руку!
— Ты же идешь? Арна не читала еще!
Он переложил тяжеленный ноут в левую, едва не упустив его под ноги в последний момент. Поправил сползающую лямку рюкзака на плече. Леськина ладонь белела в полумраке, перламутровая, с тонкой впадинкой, похожая на тропическую ракушку.
На ощупь она оказалась сухая и теплая. Не то что, наверное, у меня.
— Иду.
— Ну так пошли!
И они двинули дальше, всей толпой, от которой никто, кажется, не отделился. А он, Богдан, шел с Лесей за руку, вот так просто шел и все, сам себе удивляясь, и не случилось никакого разряда или вспышки, не было каких-то импульсов, покалывания, дрожи, и рука быстро согрелась, но, ура, вроде бы не думала потеть. Наконец-то он встроился в общий ритм, наконец-то не чувствовал себя отдельным, лишним, путающимся под ногами — потому что Леся была ядром, ведущим центром, а он держал ее за руку. И почти попадал в такт ее шагов.
Метров за десять до здания студенческого театра (Богдан никогда там не был, но мимо вывески проходил много раз) они постепенно, как струйка песка, всыпались в огромную всеобщую толпу, веселую, галдящую, курящую, клубящуюся; ближе к входу она становилась все более плотной. Кажется, они с Лесей растеряли всех спутников, ну и пофиг, самое главное было — не отпускать ее руки. Лесю поминутно кто-то узнавал, или она узнавала кого-то, бросалась приветами и воздушными поцелуйчиками, но вперед продвигалась четко, словно маленький белый ледокол. Богдан неудобно семенил следом, левая рука с ноутом поминутно отставала, задевая за чьи-то тела, и все, что он мог сделать — намертво вцепиться в ручку. В ручку сумки от ноута, дурак, а не в Леськину руку; ладонь медленно и неостановимо начала мокреть.
Дверной проем был забит телами плотно, как выход на палубу на каком-нибудь «Титанике». Изнутри раздавался мерный и неразличимый звук мужского голоса с явственным эхом от микрофона.
— Нечипорук, — сказала Леся. — Что ж они врали-то?
И отважно, словно собираясь пробить максимум дымовую завесу, устремилась вперед. Богдан в последний момент перед ввинчиванием в сплошную толпу догадался прижать ноут к груди — и выпустил ее руку.
Пришлось проталкиваться самому. Вокруг шикали девчонки, возмущались пацаны, никто почему-то не матом, Богдан даже удивился — и вдруг оказался внутри, сам себе напомнив штопор, сквозь пробку преодолевший узкое горлышко бутылки.
Внутри оказалось душно и жарко, но гораздо свободнее, чем можно было подумать. Он даже неплохо рассмотрел — поверх голов пунктуальных счастливчиков, занявших места в зале — всю сцену целиком, включая слезавшего с нее большого и одышливого, довольно-таки старого мужика с залысинами и козлиной бородкой. Зал яростно аплодировал, истерически визжали девчонки, и стало даже немножко обидно, что не удалось послушать его стихов.
А Леся пропала. Богдан вертел головой во все стороны: не было ее нигде!..
Он совсем вспотел. Расстегнул куртку.
Дощатая сцена, обрамленная с одной стороны вислой зеленой кулисой, а с другой какими-то ящиками, стояла пустая. Посередине торчал, отбрасывая как минимум четыре тени разной длины и четкости, черный микрофон на ножке. Пауза явно подзатянулась, в зале начинался ропот… А Леськи нигде не было!
Вдруг неизвестно откуда — не из-за кулисы, он как раз туда смотрел, — на сцену выскочила девчонка, маленькая и очень коротко стриженая (вглядевшись, он понял, что и вовсе наголо выбритая), в обтягивающей маечке и драных шортах. Схватила микрофон, и он в ту же секунду превратился в ее руках в нечто настолько неприличное, что Богдан почувствовал, как неудержимо, по-дурацки краснеет.
А зал орал, как один коллективный сумасшедший:
— Ар-на! Ар-на!! Ар-на!!!
И тут Богдан увидел Лесю.
Леся кричала громче всех, Леся била ладонью о ладонь безжалостнее всех, Леся подпрыгивала и ерзала на своем месте — на коленях у какого-то парня, сидевшего с краю во втором сзади ряду, и этот парень тоже кричал «Арна», только не аплодировал, потому что руки у него были заняты: одна из них лежала на Леськином колене, а другая бродила где-то под белым плащиком…
Маленькая поэтесса Арна легонько стукнула ногтем по микрофону, и гулкий щелчок словно выключил звук беснующегося зала. В тишине зазвучало мягко и вкрадчиво:
— Если тебе показать чего…
Так. Ничего особенного не случилось. Просто взять и уйти отсюда; он сам удивился своему спокойствию, своей четкой и ясной, как звук настроенной струны, адекватности. Убраться прочь из жара и духоты, из общего безумия и абсолютной бессмыслицы происходящего. Как можно скорее, как можно дальше.
— Если не струсишь и не сбежишь…
Он попробовал развернуться — и увидел, что сзади напирает толпа, многослойная непробиваемая человеческая стена, тяжело дышащая, воняющая потом, дезиками и даже спермой, мерзкая, жуткая, невыносимая.
Выхода не было.
— Как вам наш город?
— Мне очень нравится сюда приезжать, честное слово. И я искренне надеюсь, что вам точно так же нравится здесь жить.
По тактильному экрану бегает Паютка, шестиногое мое существо, зеленая, глазастая — кыш! — хочу наконец заняться делом. Обижается, поджимает лапки, зря я с ней вот так, невежливо, щелчком. Щекочу кончиком пальца между огромными фасеточными глазами, перевожу в эконом-режим и оттаскиваю на край панели. Спи.
Сеть запрашивает данные личного времени. Фильтр хронобезопасности недовольно мигает, разрешая доступ — с предупреждением, разумеется. Посмотрел бы я на вас, тех, кто запускает эти предупреждения и прописывает допустимые параметры колебаний сетевого хроноразброса — когда вам, мальчики, будет столько же лет, сколько мне — если когда-нибудь будет, разумеется. Однако и мне в моем возрасте, как ни странно, весьма нравится жить. И я не особенно тороплюсь. Тем более теперь (никак не отвыкну мыслить старыми категориями), когда в лучший мир не торопится никто.
В делах оно, конечно, создает некоторые неудобства. Мы, наше поколение, взращенное в одном общем времени на всех, привыкли жить быстро, наперегонки, на скоростях, помня, что успех — это успеть; и я успевал, я всегда был первым и потому победителем. А потом вся эта наша жизненная гонка обнулилась, обессмыслилась, потеряла всякое значение. И те мои ровесники, кто не сумел вовремя (ну вот, опять — нет, оно неистребимо) понять, приспособиться, радикально трансформировать свой бизнес и жизнь, сейчас догнивают в общем пространстве, в плебс-квартале… Если кто-нибудь из них, конечно, до сих пор жив. Что вряд ли.
Пока идет сетевая софт-синхронизация (весьма и весьма софт), встаю и ухожу на кухню сварить себе кофе. Понятное дело, у меня стоит лучшая хронооптимизированная техника, но есть — чистая ностальжи, и я могу ее себе позволить — и антикварная, газовая, представьте себе, плита. Иногда мне нравится:
Повернуть вентиль. Чиркнуть спичкой. С ее головки бесконечно сыплются искры, затем на самом кончике завязывается маленький, постепенно растущий огонек. Иногда, правда, гаснет, не разгоревшись, и я беру другую, спичек у меня много, спецпоставки по линии ретро, десять экво пачка, но для меня это не сумма. Из конфорки начинает сочиться невидимый, но ощутимый по специфическому запаху, его придумали когда-то для безопасности наши бедные предки, газ.
Подношу спичку и любуюсь, как вокруг круглой, с дырочками по окружности, конфорки медленно-медленно распускается голубовато-фиолетовый, с оранжевыми пестринками, инопланетно прекрасный цветок.
Точно так же медленно и неспешно протекают все бессознательные биологические процессы в моем организме. Тягуче делятся клетки, проходят долгий жизненный цикл, постепенно дряхлеют и очень, очень нескоро умирают, освобождая место нарождающимся новым. Мое личное время почти стоит, я никуда не спешу. Единственное, жаль — жалко до глубокой и жгуче-острой, не по возрасту, обиды — что пришлось так поздно начать.
Коричневая пенка потихоньку, лениво вспучивается бугристым скоплением мелких радужных пузырьков. Дожидаюсь, пока она начнет ползти вверх, затем жду, совершенно спокойно и невозмутимо, чтобы долезла до самого верха джезвы. Я, в отличие от них, нынешних (ладно, пускай), знаю, что такое терпение.
История быстро совершила малый круг. Там, где все они снова торопятся, разгоняют до безумных скоростей личное время, бездумно прожигая жизнь, толкаются, пытаются кого-то опередить и куда-то успеть!.. я просто внимателен и точен. И потому за несколькими сотнями или даже миллионом-другим экво — отчаявшись, заблудившись в собственных скомканных хроносах, сами себя загнав в ловушку без выхода, — они приходят ко мне. И никогда не наоборот.
Возвращаюсь. Пригубив обжигающий, в моем личном пространстве очень редко что-либо остывает, пряный кофе, разворачиваю на экране эквосхему, общий план.
Вот она, красавица. Пульсирующая, гибкая, ветвистая, похожая на животное-растение офиуру, какие раньше водились в морях. Голубой мерцающей кровью перетекают из ветви в ветвь динамичные эквопотоки, активизируются и затухают векторы, вспучиваются и опадают, словно пузыри, локальные накопления: разогнать, не допустить перероста, эквомасса должна постоянно пребывать в движении, только так она сохраняет и приумножает свою мощь. Вы спросите, как я поспеваю за ней, я, живущий в перманентном экстрахронозамедлении? Извините, но мне смешно. Когда система отрегулирована идеально, никому не нужно никуда успевать.
Где-то, для кого-то, проходят сейчас недели и месяцы, а для особенно шустрых и нетерпеливых даже и годы, а я любуюсь своей совершенной, словно жемчужина, эквосхемой, и на первый взгляд не делаю ничего. Так, изредка — легкое прикосновение к тактильным сенсорам. Внезапное, быстрое, точное. Да, я знаю, что существует допустимая — вернее, допущенная со скрипом хронофизиологами и врачами — амплитуда между скоростью сознательных мозговых импульсов и фоновым хронорежимом организма… и я на нее плевал. Как, впрочем, и на любые допустимые (кем?!) разбросы, колебания и амплитуды.
Вот так. И еще раз. А дальше сама. Умница.
А знаете, я ведь еще застал настоящие, их еще называли тогда «наличными», деньги. Вот именно, я уже настолько стар. Конечно, я был тогда мальчишкой и никогда не располагал больше чем несколькими мятыми сотнями, не считая горсти мелочи… тьфу ты, кажется, нужно объяснять, что это было такое. Хорошо, что общаюсь я давно уже (и в самом деле, безо всяких поправок на ретросленг — давно) главным образом с наиболее адекватным из возможных собеседников — с самим собой.
Кстати. У нас коммуникация. Поглядим.
Активирую канал и с истинным наслаждением наблюдаю, как на хроноленте профиля собеседника резко замедляют темп и, наконец, останавливаются вовсе бегущие циферки. Синхронизация перед контактом — всегда в мою пользу. Потому что им это всегда нужнее, чем мне.
«Доброе время, господин Сун».
Уже на уровне бессмысленного, всегда смешившего меня сетевого приветствия я могу — и не премину — поставить просителя на место:
«Добрый вечер».
В том, что это проситель, нет ни малейшего сомнения.
«Это Аластер Морли. Если вы помните, мы с вами пересекались на проекте…»
«У меня стоит идентификатор, Морли».
Идентификатор я активировать забыл и пока не вижу смысла. Но он у меня действительно стоит — в пятнадцатой степени доступа приватности, вплоть до вторжения в личное пространство. Постоянно использовать эту игрушку дорого даже для меня — однако потенциальным клиентам полезно о ней знать.
«Прекрасно. Значит, мы можем сразу переходить к делу».
В этой фразе меня смешит все: и «сразу», и «дело», и особенно «прекрасно». Собственно, теперь ему остается только назвать сумму, а мне — озвучить проценты.
«Это касается вектора соцвыплат по плебс-кварталу. Напомните, когда вы провели последний эквопоток по данному вектору, господин Сун?»
Так. Невероятно, но, кажется, я ошибся. Это слово настораживает меня на любых переговорах: «когда».
«По абсолютному времени?»
«Разумеется».
«Вы представляете эквоконтрольные органы?»
«Я представляю себя, господин Сун. У вас же стоит идентификатор».
Коммуникация подсвечивается зеленоватым фильтром иронии. Недвусмысленный намек: собеседник в курсе, что никто и не пытался его идентифицировать, а следовательно, у него стоит аналогичная, если не более мощная система. Активировать ее теперь, буквально у него на глазах, довольно глупо, но ничего другого мне, увы, не остается. Неточное движение — черт, с возрастом все труднее концентрироваться, преодолевая нейронный хроноконфликт, — и кончик пальца задевает спящую Паютку на краю панели, и она радостно выскакивает на середину экрана, приплясывая на коленчатых ножках. Брысь!..
Черный квадрат. Отсутствие доступа. Та-ак.
«Почему вас интересуют мои соцвыплаты? Это чисто административный вопрос и конфиденциальная информация».
«Та, которой я намерен с вами поделиться, тоже конфиденциальна, господин Сун».
«Почему вы думаете, что она меня заинтересует?»
«Потому что вы один из крупнейших эквокоординаторов. Ваш бизнес напрямую зависит от стабильности системы в целом».
Активирую иронический фильтр, яркий, в цвет Паюткиных глаз:
«Очередная теория заговора?»
«Нет».
Храню паузу. Он должен обо всем рассказать сам — а я успеть обдумать. Впервые за много (не лет, конечно, но все-таки за очень долгий промежуток личного времени) мне хочется незаметно ускориться, получить фору на размышление.
«У меня к вам будет небольшая просьба, господин Сун. В сложишейся ситуации не совсем правильно вести переговоры в экстразамедленном хронорежиме. Вам не будет дискомфортно общаться несколько быстрее? Если вы не возражаете, я задам параметры».
«Да».
Прикрываю глаза. Кладу ладонь на панель медсенсора — на всякий случай. Проклятый возраст, проклятые годы. Если бы все это появилось у меня раньше — на тридцать, на сорок тогда еще всеобщих лет! — свое пространство и свое время… Насколько свободнее и увереннее я бы себя теперь чувствовал. Насколько больше мог бы успеть.
Шум в ушах переходит в шелест сыплющегося песка. Беззвучно проговариваю скороговорку про колокол и затем последовательность чисел Фибоначчи: в моем возрасте необходимо постоянно держать под контролем ясность мысли, особенно при хроноперепадах. Бросаю взгляд на медсенсор: слегка подскочили давление и сахар в крови, но это мелочи. Кто же он, этот чертов Аластер Морли?! — никогда мы не пересекались с этим человеком, никогда я не слышал раньше его имени.
Коммуникация возобновляется:
«В плебс-квартале идет перераспределение соцвыплат, господин Сун. Уже довольно давно, около трех всеобщих месяцев. Вы медленно живете, господин Сун, и, видимо, пока не заметили. Но нам известно, что вы тщательно контролируете свои эквопотоки и могли бы помочь отследить, где именно ваш социальный поток расщепляют. Если сейчас не поймать их за руку, допустить контрафактное эквонакопление, могут возникнуть серьезные проблемы».
«“Нам”, — безошибочно вычленяю главное; не настолько я замедлен и еще далеко не стар. — Все-таки “нам”, господин Морли».
«Я имею в виду нас, эквокоординаторов. Самое время сплотиться, когда под угрозой общие интересы».
Голубоватый фильтр латентного вопроса. И сразу же вопрос прямой, без фильтра:
«Вы же понимаете, чем грозит всем нам хронорасслоение плебса?»
Я понимаю. Не понимаю другого: почему он обратился именно ко мне — имея достаточно ресурсов, чтобы блокировать идентификатор пятнадцатого уровня. При таких личных средствах социальный эквопоток этого Морли по мощности уж точно не уступает моему — так какого же черта?!
Однозначно подставная фигура. Чья, зачем?
«Хорошо, я проконтролирую поток».
И вдогонку, прежде чем он успевает отреагировать:
«Но не обещаю, что поделюсь полученной информацией с вами».
«Надеюсь, что поделитесь. Но это будет ваше и только ваше решение, господин Сун».
Коммуникацию затягивает жемчужный фильтр вежливости:
«Всего доброго. Можете восстанавливать ваш хронорежим».
Мальчишка.
Выругавшись, запускаю щадящее хронозамедление. Очень, очень постепенно, моему изношенному, как ни крути, организму на сегодня достаточно потрясений. Пока хронос незаметно пульсирует на границах личного пространства (пространственные настройки неизменны, перемещаться мне абсолютно некуда и незачем), активирую эквосхему.
И сразу вижу. Стоп.
Больной, усохший, слабо шевелящийся отросток-вектор. Лихорадочно, едва не промахиваясь пальцами по сенсорам, запрашиваю его характеристики — и взрываюсь потоком самых сильных ругательств, восходящих еще к тем временам, когда люди держали наличные деньги в карманах — а другие люди в карманы к ним залезали. Оставляя за собой пустоту и бессилие, и невозможность что-либо предпринять задним числом, и гнев, адресованный прежде всего себе самому — лоху, идиоту, фраеру, позволившему вот так себя облапошить!..
Пока я висел на коммуникации с этим неидентифицируемым «морли», пока послушно менял хронорежим и обсуждал проблемы плебс-квартала, меня элементарно обчистили на… посмотрим-посмотрим… на семь тысяч экво. Даже странно, что такая скромная сумма.
Меня, эквокоординатора-миллиардера Эбенизера Суна! — обокрали по мелочи, поймав на элементарнейший крючок, на который издавна (да, не буду выбирать слова) ловят всех — страх.
Плебс-квартала боятся все. Этой зыбкой, аморфной, никакой формации, колонии человеческих организмов без малейших признаков индивидуальности. Мы привыкли, что плебс — единое целое, что у него общее все: пространство, время, экворесурсы, поставляемые нами же в рамках соцпрограмм. Потребляя их и ничего не производя взамен, плебс, конечно, весьма накладен, зато безопасен. В сущности, мы его кормим ради того, чтобы он не менялся, оставался все тем же малоприятным, но инертным и безопасным болотом где-то на периферии наших эквосхем. Расслоение плебса — сначала на уровне эквопотока, а затем пространства и в итоге времени! — один из наиболее популярных, я бы даже сказал, попсовых конспирологических сценариев-страшилок, но это не делает его менее вероятным. А расслоившийся, индивидуализированный и, соответственно, взбесившийся плебс… Передергиваю плечами. Что-то мне совершенно не хочется фантазировать на данную тему.
Слава богу, это действительно только фантазии. Что, пожалуй, способно примирить с нелепой потерей семи тысяч… И все-таки, почему именно такая, мелкая и некруглая сумма?
Мерцает коммуникация. Тот, кому я сейчас зачем-то нужен, пожалеет об этом.
Активирую. Мстительно наблюдаю за процессом синхронизации, хронозамедления с той стороны. Самое обидное и унизительное в давешнем инциденте — что меня вынудили ускориться. То есть украли не только малую часть моих экво, но и лишние минуты моей единственной и уже далеко не бесконечной жизни…
«Дед…»
Что?
Оказывается, я забыл отключить идентификатор, и теперь он дотошно считывает личный профиль. Игар Сун; с полусекундным опозданием вспоминаю, кто он вообще такой, и мне второй раз за прискорбно малый промежуток личного времени становится стыдно. Боже мой, мальчик, сколько ж тебе теперь — поспешив поскорее вырубить систему, пытаюсь нелогично, не имея достаточных данных, прикинуть в уме — сколько ему может быть лет?
Лиловый фильтр сожаления:
«Дед, извини. Я пытался пробиться, но у тебя все было напрочь экранировано. Ты заметил уже?»
«Что?»
«Просто очень нужны были эквы. Я… короче, хроноконфликт во всеобщем пространстве. Попал на семь штук».
«Игар?!» Начинаю понемногу понимать, мешая изумление с сардоническим хохотом. «Как тебе удалось?»
«Ты же мне сам показывал код. Мы с тобой тогда еще вместе гоняли векторы, помнишь?»
Я помню. Багровый фильтр упрека по коммуникации Элизы: «А может быть, дедушка, ты уделишь хотя бы пять минут своего драгоценного (на багровый накладывается зеленый, и получается бурая муть) личного времени единственному правнуку?!» — «Разумеется, маленькая. Давай его сюда в приват-линию. Игар, правильно?» — «Рада, что ты хотя бы не забыл имя».
Приват-видеолинией я не пользуюсь практически никогда, в мире не так уж много людей, внешность которых меня интересует, и уж точно никого, кому хотел бы показать, как выгляжу я сам; потому обычно обхожусь обычной коммуникацией, дешевле и проще. Но в тот раз я даже причесался и сменил халат на мягкий домашний костюм. И, конечно, прилично ускорился — детям хронозамедление запрещено по медицинским показаниям.
Такой худенький, серьезный, большеглазый мальчик. Глаза Лизкины, а так — ни на кого не похож (видел я его папашу в свадебном ролике — больше, понятное дело, негде его увидеть, если не искать специально веерным идентификатором). Поначалу тихий, а потом один правильный вопрос, второй, десятый — и я сам увлекся, и принялся объяснять, все ярче разжигая пожар интереса в распахнутых глазенках, — потому что нет ничего более увлекательного и прекрасного, чем рассказывать благодарному слушателю о том, что любишь и понимаешь сам. Особенно если твоя жизнь практически не предоставляет возможностей хоть с кем-нибудь об этом поговорить.
Когда это было? Две, три недели назад?.. понятно, моих личных недели.
«Игар… сколько тебе, получается, лет?»
«Двадцать четыре».
Ну что ж они все так торопятся жить?!
«Большой мальчик».
Лиловый фильтр:
«Дед, честно, я хотел… Но если б я стал ждать, она бы сама уже заплатила».
«Девушка?»
«Да».
«Хроноконфликт с девушкой. С ума сойти. Как же это вы?..»
«Ну просто я очень давно ее не видел… Глупо, правда. В тусовке не рассчитал движения, а у нее оказались сбиты настройки хроноса, ну, долго объяснять. Дед, я тебе все отдам. У меня намечается одна перспективная работа, и ставку обещают хорошую… Не сразу, конечно…»
«Игар. Перестань. Лучше знаешь что?»
«Да?»
«Заходи иногда ко мне в коммуникацию. Я медленно живу, но мне тем более будет интересно узнавать твои новости. Как ты там… с той девушкой».
В коммуникации предусмотрен розовый фильтр смущения, но пользуются им, разумеется, только женщины. Игар окрашивает свое последнее сообщение оранжевым фильтром благодарности:
«Договорились. Спасибо, дед».
Вряд ли я когда-нибудь услышу о нем снова — разве что опять понадобится сотня-другая моих экво. Это, к сожалению, факт. Хотя много приятнее было бы смахнуть скупую слезу, вспомнить пухленькую новорожденную Лизку и вздохнуть удовлетворенно: хороший мальчик…
Код я, конечно, сменю. И хватит. К делу.
Активирую эквосхему и несколькими точными движениями перераспределяю эквопотоки, оживляя усохший вектор. И вот она снова пульсирует во всех направлениях, симметричная, совершенная, живая. Кстати, раз уж выяснилось, что некий Аластер Морли не был банальным мошенником, есть смысл подумать над его предложением и для начала пристальнее присмотреться к социальному вектору…
Но не сейчас. Я устал. В мои годы даже экстрахронозамедление не спасает от банальной усталости.
Отключаю эквосхему и выпускаю на экран Паютку. Ожив, она принюхиваетя к кончикам моих пальцев, вприпрыжку пританцовывает вокруг, а затем, прикрыв прозрачными мембранами огромные глаза, ласково трется о ладонь.
Зеленая моя зверюга. Счастливое существо, не знающее, что такое время.
— Если б у вас был миллион долларов, на что бы вы его потратили?
— У меня есть миллион.
Вера обвела взглядом зал. Пришло много людей, гораздо больше, чем она рассчитывала. До четвертого ряда (не считая первого, на первый никто никогда не садится) зал был практически полон, дальше редел, превращаясь в звездную россыпь — и вправду звездную, она увидела и Берштейна, и Скуркиса, и Красоткина с Машенькой: у них у самих скоро чтения в кафе; люди всегда садятся на задние ряды, если не уверены, что досидят до конца. В кафе она, хоть ей тоже предлагали, не захотела читать: какие-то посторонние посетители будут есть, пить, подзывать официанток… А когда им с девочками дали целый зал на сто с чем-то мест, страшно разволновалась, не спала полночи, выпила таблетку. Но люди пришли. И слава богу.
Стиснула в пальцах зеленую бусину, талисман; перед публичными выступлениями руки всегда начинали дрожать, но это постепенно пройдет. Выпрямила спину и взошла на сцену.
Сразу стихи. Она никогда не разговаривала с публикой перед стихами. Если непременно нужно о чем-то говорить — а сейчас было нужно: представить девочек, рассказать о будущем сборнике, — лучше потом.
Облако на рассвете
Полупрозрачно
Как ангельское крыло…
Зал затих. Так было всегда, как только Вера начинала читать, и этот первый миг тишины она любила больше всего. Сделала короткую паузу между строчками — для себя, чтобы услышать.
Закончила и мгновенно, без нарочитого зазора на аплодисменты — пара всплесков жидких вежливых хлопков убивают живое звучание стиха вернее, чем выстрелы — начала следующее, раскатистое, гортанное:
В попранном величии простерлись передо мной
Гордые руины Времени…
Теперь она уже была спокойна, вошла в ритм, поймала волну и могла как следует рассмотреть зал. Во втором ряду девочки: Таня заложила пальцем тоненький сборничек с ее юной фотографией на четвертой стороне обложки, Люся теребит машинально стопку распечаток, Аглая прикрыла глаза, и не поймешь, слушает ли она или проговаривает про себя напоследок собственный текст. А Катя вроде бы и не волнуется, ей незачем, она такая красивая, худенькая и совсем молодая… Тридцать шесть, тридцать семь? Говорят, сам Берштейн к ней неравнодушен, даже написал рекомендацию в Союз — люди во всем видят основание для сплетен, а ведь у Кати по-настоящему хорошие стихи.
Незнакомых лиц в зале не было. Конечно, не всех Вера могла бы назвать поименно, однако в каждом обращенном к ней взгляде неуловимо мерцала прозрачная тень узнавания, незримые, словно давно разошедшиеся круги на воде, следы прежних пересечений, контрапунктов, встреч. Иногда Вере казалось, что весь мир населен несколькими десятками — до сотни — так или иначе знакомых, повязанных между собой, косвенно близких людей. А все остальные, не встроенные в их тонкую перламутровую сеть, не имели ни лиц, ни значения, ни отдельных жизней. Толпа на улице, в автобусе, в метро; соседи по лестничной клетке или сослуживцы на бывшей работе воспринимались всего лишь осколками толпы, столь же безликими. Они существовали как данность, и, конечно, было бы нелепо и немилосердно желать, чтобы они куда-то исчезли, чтобы их вовсе не было. Но к значимым сферам мира и жизни эти слепые движущиеся массы не имели отношения все равно.
Закончив «Поэму о времени», она замолчала, давая настоящим, чутким и близким, давно уже не чужим людям в зале после момента тишины вступить с аплодисментами. Читать Вера могла бесконечно долго, не заглядывая ни в какие бумажки — как можно не помнить собственные стихи? — и почти не уставая горлом; правда, в последние годы голос все-таки сбоил, садился, но уже потом, на следующий день. Однако пора было сказать о сборнике и дать слово девочкам. Они несколько месяцев готовились к презентации (Вера и терпеть не могла, и все-таки парадоксально любила это чересчур деловое, претенциозное и вместе с тем по-античному звучное слово) здесь, на фестивале, куда съезжаются все.
— Спасибо. А теперь я хочу сделать небольшое объявление. Несколько месяцев назад мы как-то сидели в кафе с замечательными поэтессами…
Она сказала «поэтессами», и это был крупный прокол, многие девочки — Аглая, например, точно, вот она оскорбленно вскинула голову и ресницы — обижались, когда их называли этим легковесным словом, какая еще «поэтесса», единственно и только «поэт». Вера знала и помнила, и отдельно столбила в памяти этот момент, чтобы не сделать ошибки — но в ту самую секунду она заметила, как огромный Миша Красоткин делает ей какие-то знаки из задних рядов. Отвлеклась, оговорилась. Говорить со сцены у нее всю жизнь получалось намного хуже, чем читать стихи, и она старалась этого избегать; но сборник, но девочки… Снова задрожали руки, и граненая бусина стала скользкой между стиснутыми подушечками пальцев.
Исправила ошибку, назвала имена, рассказала об их идее, потрясающей идее поэтического сборника с авторскими фото самого Романа Коваля и с Леночкиной графикой, в твердой обложке и на хорошей бумаге, под который оставалось только найти финансирование, потому что нереально же издать такое на деньги поэтов-участниц... О деньгах Вера говорить совсем не умела, и думать тоже, и понятия не имела, где и как их искать — и теперь, стоя на сцене, поняла, что и заводить этот разговор на публике, наверное, не стоило, глупо все получилось, гораздо лучше было бы просто почитать стихи.
Красоткин поднял руку на уровень груди и пошевелил пальцами, будто изображая идущего человечка. Маленькая седовласая Машенька уже встала, их головы наконец-то оказались вровень. Перед тем как подняться во весь свой громадный, даже будучи согнутым в три погибели, рост, Миша сделал зовущий жест — будто подгреб к себе воздух лопатой ладони.
После их ухода в зале стало словно вполовину меньше народу. Вера дрогнувшим напоследок голосом объявила Танино имя и спустилась со сцены. Присела в кресло на краю первого ряда и приготовилась слушать. На Танины стихи, слишком звонкие, звучные, как оптимистичный музыкальный инструмент вроде литавр или пионерского горна, ей нужно было настроиться, собраться, повысить внутренний шумовой порог.
Машинально глянула налево, к выходу. И увидела в дверном проеме загребающую воздух лопату красоткинской руки.
Таня дрожащими пальцами раскрыла сборничек, поднесла его вплотную к лицу, закрыв себя собой же давних прекрасных лет, и начала читать.
Прикусив губу — как неудобно — Вера на цыпочках вышла.
В холле ждали и Миша с Машенькой, и Скуркис, и Берштейн, — когда они все успели выйти?.. и как? — видимо, сообразила Вера, позади имелась еще одна дверь. Таня наверняка видела, а ведь очень тяжело читать, когда кто-нибудь выходит из зала…
Укоризненно посмотрела на них. Скуркис уже сунул в заросли бороды сигарету, без которой не мог выдержать больше четверти часа, Берштейн галантно подавал Машеньке плащ, а Миша Красоткин улыбнулся одной из неотразимейших своих улыбок, похожих на густой березовый лес:
— Верусик! Давай одевайся. Мы идем отмечать… ну-ка, угадай что?
— Миша! Девочки читают. Я не могу, идите сами.
— Угадывай-угадывай, — бросил Берштейн.
За дверью победно взвился высокой трелью горна Танин голос — и стало тихо, затем поплескались, как потревоженная вода в ванне, редкие аплодисменты. Дальше у нас Аглая, надо вернуться, объявить…
— Мальчики, я побежала, счастливо вам отпра…
Зазвучал низкий, с хрипотцой, голос Аглаи; и в тот же миг Вера запнулась, потому что вспомнила и поняла.
— Без тебя отчитают, — невнятно, сквозь сигарету, проговорил Скуркис. — Пошли, именинница. Сколько тебе стукнуло?
— Скуркис, ты скотина, — сказала Машенька, — ты циник и грубое животное, женщинам таких вопросов не задают.
— Семнадцать! — возгласил Красоткин. — Верусику всегда семнадцать. Пошли!
— Неудобно, — она еще пыталась сопротивляться. — Я к вам потом… дослушаю и подойду…
— Мы идем в «Склянку», — сказал Берштейн. — Самое аутентичное заведение в этом городе. А «Склянку» невозможно найти. Она открывается только тем, кого зовет сама.
— Неужели ты слышишь голос?
— Нет, Машенька, но мне показали дорогу.
Конечно, я должна была остаться, думала Вера, это ужасно, как я потом посмотрю в глаза девочкам, только самые невежливые люди уходят, едва отчитав свое, кто ж еще будет слушать поэтов, если не товарищи по цеху? Самоуничижительные мысли слипались в цепочку, ритмически синхронную с цепочкой огней посреди проспекта; присмотревшись, Вера поняла, что это маленькие декоративные деревья, оплетенные гирляндами, как красиво… В этом городе она была впервые. А Берштейн и Красоткин с Машенькой ездили каждый год и ее звали уже много раз: ну что ты, это же тот самый фестиваль, сюда едут ВСЕ — именно так, с нажимом, одними заглавными буквами.
Но она отказывалась, потому что была жива мама — тот единственный человек, с которым Вера из года в год отмечала день рождения. Жасминовый чай в тонком чайничке с иероглифами и японской птицей, блюдечко ореховых коржиков, мама их очень любила… и ни одной произнесенной вслух цифры. Их с мамой время давно остановилось, в замкнутом мирке тем легче поддерживать свое, отдельное время, чем он меньше и непроницаемее для чужих. Собственно, в поэтических кругах оно тоже почти не двигалось: фестивали, чтения, посиделки в кафе, череда неизменных знакомых лиц — обаятельнейший Миша, неразлучный с прелестной Машенькой, милый Скуркис, талантливые девочки, великий Берштейн…
Мама умерла весной. А мне сегодня исполнилось пятьдесят семь.
— Вот здесь поворачиваем, — сказал Берштейн. — Все пропускают этот поворот, а я в прошлый раз отметил себе ориентир: вот, видите выщербленный камень?
— Они здесь все выщербленные, — засмеялась Машенька.
— Дальше через десять шагов должна быть арка. Если ее не будет, я, конечно, опозорен.
— Арки здесь тоже везде…
В темноте, такой неожиданной после освещенного проспекта, высокий арочный свод навис тяжело, будто грозовое небо, их шаги по неровной брусчатке стали сдвоенными и гулкими, — а Вера всегда не любила замкнутые пространства и тяжесть над головой, сразу же задавило в висках и остро прочувствовалось, насколько неправильно, случайно, ненужно ее присутствие здесь. День рождения — зачем? Милые, близкие, почти родные люди — кстати, все они ушли вперед и там что-то живо обсуждали, арочное эхо искажало их голоса — она не хотела, категорически не хотела праздновать с ними, выслушивать их неискренние, искренних не бывает в пятьдесят семь, развесистые комплименты, участвовать в общем разговоре о судьбах поэзии и родины… Насколько лучше было бы остаться, послушать хорошие стихи. А потом просто погулять по городу с девочками или вообще одной — выбирая, конечно, освещенные улицы.
Впереди раздался многоголосый восторженный клич, а затем полный глубокого удовлетворения собой голос Берштейна:
— А некоторые сомневались.
— Дай я тебя расцелую, дорогой. Красоткин, отвернись и не подглядывай!
Вера подошла к ним и увидела над головами вывеску, мерцающую в свете голубоватого фонаря витражными буквами из перламутрового и цветного стекла: настоящее произведение искусства.
— «Склянка»! — провозгласил Скуркис; с натужной галантностью потянул на себя тяжелую, толстенную на ребре дверь. — Верусик, ты первая.
Каменные неровные ступеньки уходили в темноту и вниз, навстречу поднимался чадный сладковатый воздух, и путей для отступления не оставалось. А может быть, оно и к лучшему. Возможно, мне было бы сейчас в сотни раз тоскливее, если б никто не вспомнил про этот день.
— ...Нам крупно повезло, что нашелся свободный столик, — сказал Берштейн, усаживаясь между Верой и Машенькой; разыскивать себе пятый стул отправили Скуркиса как самого молодого. — Это очень, очень популярное место. Среди тех, кто знает.
За соседними столиками щебетала в основном молодежь, видимо студенческая, по-птичьи пестрая, в странных перышках — Вера давно уже зареклась искать какие-то закономерности и стиль в нынешней тинейджерской одежде. Взрывы хохота, неразборчивый гомон, отдельные звонкие словечки совершенно непонятны вне контекста, будто на чужом языке. Смешно. Ты же тянешься к молодым, общаешься с ними на равных и гордишься этим, тебе интересно с ними, твоими девочками, младшими на десять, пятнадцать, а то и все двадцать лет; а тем временем уже выросло поколение, которое и молодежью-то не очень назовешь — совсем другие существа, непостижимые, чуждые. И на их фоне внезапно проступают морщины на слишком близких, а потому не меняющихся с годами лицах ровесников, подсвеченных сейчас аутентичной ажурной лампочкой на столике.
Кажется, все они подумали примерно о том же.
— Этим поэзия не нужна, — проговорил Скуркис, придвигаясь ближе на добытом стуле и бросая затравку к литературной беседе.
— Наша поэзия, — безжалостно уточнил Берштейн. — Уверяю вас, у них есть свои кумиры. И собирают, кстати, полные залы.
— Знаю, видел. Заглянул на эти их чтения. Дефачки с голыми пупами.
— Не только. Вот Нечипорук, например. Если не ошибаюсь — твой, Жорка, ровесник.
— О, я его только что слушала, застала самый конец. Такой эротичный мужчина!.. Правда, Красоткин?
— Во-первых, он с ними откровенно заигрывает! Станет настоящий поэт подстраиваться под запросы сопливой аудитории? А во-вторых, ваш Нечипорук — звездочка местного масштаба. Назови его фамилию где-нибудь за пределами этого города…
— Зато здесь его каждая собака знает. И каждый студент. А ты выйди на улицу нашей уважаемой столицы и спроси у первого встречного студента, кто такой Скуркис.
— Миш, я не претендую. Вот если спросить про Берштейна…
— И даже если про Берштейна. Мы варимся в собственном соку, Жора, мы неинтересны молодым, а значит, по большому счету, и никому. Наше время уходит, если уже не ушло.
— Мальчики, не надо декаданса. Тоже мне, сравнили… Это же город с культурными традициями, он живет от фестиваля к фестивалю. Здесь быть поэтом легко и приятно.
— Машенька, рядом с тобой всегда легко и приятно.
— Скуркис, перестань, Миша будет ревновать…
Их разговор, такой привычный, обкатанный, предсказуемый в каждой реплике, воспринимаемый скорее тембрально: рокот красоткинского баса, жесткие отрывистые реплики Берштейна, скороговорка Скуркиса, заливистый Машенькин голосок, — звучал рядом ненавязчиво и мягко, гармонично сливаясь с негромкой музыкой и фоновыми звуками хорошего кафе: позвякиванием ложечек, кратким жужжанием кофемолки, приглушенной болтовней и молодым смехом за другими столиками. Здесь не курили, а потому пахло кофе, смолистой древесиной из настоящего очага у дальней стены, еще чем-то пряным, неуловимым. Здесь хорошо, думала Вера, правильно и здорово, что я сюда пришла. Что они меня привели.
Подошла официантка в белом фартучке, с улыбчивыми ямочками на бело-розовых щеках, выслушала, ничего не записывая, поток нестройных заказов (Вере хотелось только жасминового чаю, но Красоткин взял и местной наливки, и шампанского на всех) и удалилась, чтобы вернуться с подносом практически через минуту. Ее появление отвлекло всех от обсуждения судеб литературы; в паузе взорвались хохотом и застучали, вставая, тяжелыми стульями студентики за столиком у входа, и Вера следила сквозь мелькание проворных девичьих рук в кружевных манжетах, как пестрая молодая компания уходит, а их место победно занимают вошедшие счастливцы. В ладонь ткнулась холодная округлость стекла, и взгляд скакнул, переключаясь на близкий круг. Золотистая наливка в узких миниатюрных склянках, пузырьки шампанского, переливающиеся волоски в бороде Берштейна.
— Милая Верочка!..
Она вскинулась недоуменно, и вспомнила, и пожалела, потому что мгновение назад понадеялась искренне, будто все они забыли.
— Я знаю, — кивнул Берштейн, заглядывая ей в глаза и глубже; в такие секунды не оставалось ни тени сомнения, что он гений, высшее существо, не отсюда. — Многие женщины, которым уже не семнадцать, предпочли бы навсегда забыть про этот день. Но, Вера! — голос его возвысился, — ты ведь не женщина, ты Поэт. А поэт не имеет возраста. Это с одной стороны…
Он хитро, чисто по-берштейновски сощурился и продолжил:
— А с другой — день появления на свет поэта есть праздник для человечества. Мы не имеем права за это не выпить. За тебя, Верочка!
— Браво! — закричал Скуркис, непонятно, то ли самому тосту, то ли его адресатке; звон бокалов и Машенькин смех подхватили его возглас, и дальше, как только все выпили, беседа потекла привычным ручьем:
— А вы слышали, NN все-таки бросил свою старую толстую жену.
— Да что ты говоришь, Машенька?!
— У него образовался роман с одной юной поэтессой… вон, Вера ее знает. Такая Катенька.
— Мы все ее знаем. Особенно Берштейн.
— Скуркис, ты циник и брутальное чудовище!
— А что я сказал?
— Ничего он такого не сказал. Я действительно знаю Катю, даже, помнится, рекомендовал ее… Прекрасный поэт! Машенька, дорогая, ты что-то путаешь, у нее не может быть ничего общего с NN…
Рокочущий контрабас, лязгающие ударные, заливистая скрипка, приглушенная виолончель… Как хорошо и красиво, если не вслушиваться в слова. Кажется, прозвучал еще один тост, Вера пригубила наливку из узкой, почти аптекарской склянки тонкого стекла — склянка в «Склянке», чудесно, так, наверное, и задумано, — мягкий жар опалил горло, по всему телу разлилось ленивое тепло, и время остановилось, и пускай, она была согласна, чтобы так продолжалось всегда. Какие они милые, как я их всех люблю. Как замечательно, что они (интересно, кто? — Берштейн, Машенька, Скуркис?.. а впрочем, неважно) не забыли про мой день рождения. Какое чудо, что мы нужны хотя бы друг другу. Мы сами и наши стихи…
— А между прочим, начало через семь минут.
— Ну и что? Пока народ соберется, пока местные отчитают…
— Приличный поэт, как и приличная девушка, никогда не приходит вовремя.
— Ты не похож на приличную девушку, Красоткин! Нет, правда, мальчики. Мы, конечно, хорошо сидим, но неудобно перед организаторами…
— Организаторам точно все равно. У них сейчас банкет.
— Серьезно?
— Для избранных. Нас не пригласили.
— Жора, только не надо завидовать! Попроси лучше счет.
— Машенька, ты чудо…
— Кто-нибудь знает, далеко оно, это кафе? Как вообще туда идти?
— А мы сейчас у барышни спросим.
Пока бело-розовая официантка подробно и приветливо разъясняла, как пройти в артистическое кафе, где уже, наверное, в эту минуту начинались чтения, Вера допила янтарную наливку и посмотрела сквозь пустую склянку на светильник, изогнувшийся в вопросительный знак. А может, не стоило отказываться читать в том кафе, сейчас пошли бы вместе, и чудесный вечер продолжился бы самым естественным и прекрасным образом… Нет. Я устала, я хочу домой.
Домой — означало в полуподвальный хостел в самом историческом сердце города: Машенька и Красоткин обнаружили это аутентичное и недорогое место несколько лет назад, чем немало гордились — и с тех пор вся столичная поэтическая компания останавливалась только здесь. Вера снимала комнату на троих с девочками, Аглаей и Катей. Боже мой, как все-таки неудобно, теперь придется объяснять им, почему не осталась их послушать, а если говорить про день рождения, то нужно выставить что-нибудь хотя бы к чаю… Не забыть бы купить по дороге.
Дорогу в хостел она, кстати, не помнила. Совсем.
Они вышли на воздух, в мглистую и кромешную темноту. Кажется, сильно похолодало, а может, просто казалось по контрасту к внутреннему теплу. Скуркис, Красоткин и Машенька тут же задымили сигаретами, а Берштейн обстоятельно прикурил свою знаменитую трубку.
— Кстати, сегодня приезжает Маркович, — сказал, затягиваясь, Скуркис. — Надо будет с ним выпить.
Машенька с Красоткиным переглянулись и рассмеялись, словно школьники.
— А что? Помню, мы с ним как-то в конце девяностых… Его тогда никто не знал.
— Я думаю! Сколько ему вообще лет? Тридцать пять, сорок?
— Не больше уж точно.
— Машенька, ты прелестное чудовище. По-твоему, я настолько стар?
— По-моему, Скуркис, ты чудо. Между прочим, я видела в программе встречу с Марковичем. Кажется в субботу, да, Миш? Я бы сходила, талантливый мальчик. И главное, очень умный.
— Потому и не бедный.
— Красоткин, вот только не завидуй!
— Господа, — возвысил голос Берштейн, и арочное эхо сдвоило звук. — Все это весьма увлекательно, однако нам пора идти. Верусик, вот тебе моя рука, почту за честь.
— Я в хостел, — виноватой скороговоркой сказала она. — Устала… Голова болит.
Любой на его месте стал бы настаивать, уговаривать — но не мудрый Берштейн; он понимающе кивнул, опуская руку, и Вера слабо улыбнулась в приливе благодарности.
— Не заблудишься?
— Я провожу, — вмешался Скуркис. — Начинайте без меня.
Машенька засмеялась:
— Там давно уже начали без нас.
Длинный арочный пролет миновали вместе, а затем пути разошлись в противоположных направлениях, и звонкая оркестровка голосов поэтической компании удалилась, растворяясь в скупых звуках притихшего к вечеру города. Где-то продребезжал трамвай, заплакал ребенок, за одним из окон, мимо которого они проходили, пробубнил что-то неуместный телевизор. Брусчатка под ногами усиливала до явственного ритмичного стука их со Скуркисом шаги. Внутри еще теплился остаточный жар со дна янтарной склянки, и прийти домой, и лечь спать… все хорошо.
— Ты тоже думаешь, что я ничтожество? — вдруг спросил Скуркис, и Вера чуть не вздрогнула. — В сорок пять лет горжусь знакомством с известным человеком… а чем же мне еще гордиться? Они, конечно, правы, Верочка. Ничтожество и есть.
— Что ты, Жора, — отозвалась на автомате, не в состоянии так быстро переключиться на другое, на серьезный, душевный и не нужный ей сейчас разговор. — Не говори так… у тебя хорошие стихи…
— Спасибо, родная. Вчера написал новое… Почитать?
— Конечно, с удовольствием послушаю.
Скуркис приободрился, расправил плечи, затем, наоборот, наклонился и начал читать вполголоса в десятке сантиметров от ее щеки. Вера слушала внимательно, честно; стихи у Скуркиса были сложные, полные многоступенчатых тропов, аллюзий и реминисценций, закольцованные странной рифмовкой, они с большим трудом воспринимались на слух — но она старалась. Через силу отгоняя от себя, словно приблудившуюся собаку, которую нельзя же вот так приручать!.. мысль о том, что настоящие живые стихи, при всем их бесконечном многообразии, простоте и прихотливости, классике и авангарде, на самом деле очень легко отличить от не-стихов.
То, что читал Скуркис, было изначально мертво. Но она запрещала себе признавать это. Вслушивалась. Искала красоту и смысл…
В конце концов, он же написал их. У него была потребность, и он смог — по-своему, по-мужски, поэтам-женщинам всегда непросто понять поэтов-мужчин… А я сегодня снова читала «Облако» и «Поэму о времени». Хорошие стихи. Но ведь «Поэме» пять, а «Облаку» уже почти восемь лет. А то, что было выстрадано и вымучено — неслучайные синонимы с обманчиво-противоположным смыслом — в последние месяцы перед фестивалем, не читала (и не буду читать!) никому…
Тем временем они вильнули в улочку, унизанную, будто старинное ожерелье черной яшмы, одинаковыми арочными проемами. Вера узнала место: хостел находился где-то здесь, в одном из них, но она ни за что не определила бы, где именно. Почувствовала прилив благодарности ко Скуркису, как раз умолкнувшему и после паузы буднично спросившему: «Ну как?» — и ответила почти искренне:
— Очень хорошо… Спасибо, Жора.
Они прошли сквозь длинную арку, спустились по нескольким узким лесенкам с рассохшимися точеными перилами. Хостел стоял пустой, за стойкой светилась настольная лампочка в потертом тканевом абажуре, но не было ни хозяйки, аккуратной лилововласой старушки, ни ее строгой дочери, ни смешливой внучки, обычно сменявших друг друга на посту. Постояльцев тоже не было. Все, кто тут сейчас жил, так или иначе имели отношение к фестивалю — и, видимо, не собирались возвращаться так рано.
Вера нащупала ключ (хорошо, что с собой, а то ведь чуть было не отдала Аглае), после короткой борьбы справилась с замком, включила свет и обернулась попрощаться со Скуркисом.
Но он вошел следом. Осмотрелся и сел на одну из трех кроватей, застеленных пестрыми этническими одеялами.
— Согрей, Верусик, чаю.
— Конечно, только… ты же опоздаешь. Ваши чтения уже почти час как…
— Плевать.
Она посмотрела недоуменно. Скуркис откинулся назад на Катиной, кажется, кровати, лопатками к толстому ковру на стене, и теперь полулежал, широко расставив колени.
— Я не пойду. Что за удовольствие читать перед жующими мальчиками и дефачками… и перед так называемыми коллегами, которые считают тебя ничтожеством. Ты одна меня понимаешь, Верочка. Иди сюда.
Обернулась с кипятильником в руках:
— Что?
— Иди ко мне.
Комната была совсем маленькая, тесная, шкатулка на три шага свободного пространства, и ему даже не пришлось вставать — так, приподняться чуть-чуть — чтобы поймать за локоть, дернуть, притянуть к себе; Вера едва удержала равновесие, сделала два невольных шага, кипятильник повис и закачался на проводе, как колокольчик. От Скуркиса душно пахло нестиранным с поезда свитером и сигаретным дымом. Он перехватил руку, приобнимая за талию, и Вера отшатнулась, пытаясь высвободиться, вырваться:
— Жора! Отпусти!
— Какая ты!.. Я понимаю — воспитание, порода. Но ты же сама хочешь, я же вижу… сама…
— Ты с ума сошел?!
— Перестань. Ну что ж ты…
Она отодрала от себя его пальцы, словно копошащихся волосатых морских животных, вскочила, отпрянула как можно дальше — к наглухо запертому окну, за которым с утра золотились на уровне глаз опавшие листья на брусчатке, а сейчас были только ее собственное отражение и невнятная мгла. А надо было наоборот, к двери, и сразу бежать, в хостеле же никого, звать на помощь бесполезно, боже мой, Жора Скуркис, мы же знакомы целую вечность, что за дикая ситуация, мне пятьдесят семь лет…
— Жора, я пожилая женщина. Я тебе в матери… то есть, конечно… я намного старше тебя!
Скуркис повертел ладонью, рассматривая багровеющие ссадины, затем потянулся на кровати, как огромный кот — и пружинисто, почти прыжком поднялся на ноги. Вера вжалась поясницей в холодный, льдистый подоконник. Какая глупость. Какой кошмар…
— Ну что ж, дорогая, значит, мы с тобой трагически разминулись во времени, — он отступил на шаг и широко улыбнулся, взявшись за ручку двери. — Спокойной ночи. …Какого, спрашивается, тогда по фестивалям ездить?.. — пробормотал уже где-то далеко, в коридоре, гулко поднимаясь по каменным ступенькам.
Вера еще долго стояла у окна, застывшая, замершая, как насекомое, под воздействием идущего оттуда мглистого холода.
Потом перестелила одеяло на Катиной кровати.
Подняла с пола кипятильник.
Набрала в кружку воды.
И только тогда заплакала — сразу обо всем.
— Вы не являетесь членом ни одного писательского союза и никогда не принадлежали ни к каким литературным группам. Почему?
— Почему, было дело. Когда-то одна девочка в нашем классе придумала СКАВР — Секретный Клуб Авторов Великого Романа. Завела особую тетрадку в клеточку. Многие записались, и я в том числе… Мы все перессорились в тот же день!
А если серьезно, это, наверное, замечательно, когда у людей есть потребность общаться с себе подобными, весело проводить время, дискутировать, выпивать и так далее. И если такой союз что-то дает им в практическом, организационном плане, тоже неплохо. Но у меня такой потребности нет. И в поддержке, слава богу, пока не нуждаюсь. А литература сама по себе — она же, понимаете, довольно одинокое занятие…
Меня зовут Молния. Было — давно — и другое имя, но мне нравится это.
Сегодня опять просыпаюсь до таймера. Закрываю глаза, пытаясь вновь провалиться в сон; не люблю. Но этой мысли как раз хватает, чтобы совсем проснуться. Ну и ладно. Осталось всего восемь минут. Восемь коммунальных минут.
Все вокруг еще храпят, не было случая, чтобы кто-нибудь из них проснулся раньше таймера, о котором они, ясное дело, понятия не имеют, таймер настроен на мою и только мою хроночастоту. Храпит качок с драконами на бицепсах, закинутых за бритую голову, и скрученной змеей на животе. Храпит, лежа ничком, хлюпик-мулат в дреддах, похрапывает блондинка, разбросавшая в обе стороны здоровенные сиськи в пирсинге, и ее коротконогая рыжая подружка тоже храпит — или она подружка того пожилого дядьки с шерстью на груди?.. Ночью по левую руку точно кто-то трахался, ненавижу умельцев, совмещающих трах и сон в одном доме, они бы еще и жрали здесь же, дай им волю. Воля индивида священна и т. д. и т. п., смотри кодекс свободного гражданина Мира-коммуны, — но, к счастью, чтобы обеспечивать в мире порядок, есть я. Меня зовут Молния, если кто забыл. Я — ликвидатор.
Духотища и вонь, как всегда по утрам, когда мне приходится дышать с ними одним воздухом. Две минуты до таймера. Долго. Можно было бы уже встать и даже пройти в душ, но я не хочу ни секунды быть таким же, как они.
В отличие от них — всех до единого! — у меня есть работа. У меня есть цель. У меня есть — никто из них, сопящих в две дырки, даже и не понял бы, о чем это я, — свое время.
В ожидании закрываю глаза, чтобы не видеть этих рож, и веки тяжелеют, и я успеваю посмотреть микросон об отвесных скалах и железных шипах на ботинках, о натянутом тросе, внезапно выскальзывающем из рук…
Таймер!!!
Он включается неслышно — ни для кого, кроме меня. И начинает все ускоряющийся отсчет моего, только моего рабочего времени.
Подхватываю форму и мобилу, и вот я уже под душем, струи лупят в шею и плечи, разгоняя кровь и нервные импульсы, поднимаются дыбом мокрые волоски по всему телу, взрываются вулканчиками островки жара в мозгу, сливаясь в горячий шлем на бритой голове, деревенеют мускулы перед тем, как налиться железом, на мгновение подбираются яйца, встает член. Организм встряхивается, перестраиваясь, входя в рабочий ритм, и полет капель с потолка становится медленным и парящим, как снег, я могу без труда поймать в ладонь каждую из них, предварительно пометив безошибочным взглядом. Но у меня нет на это времени.
Мгновение смотрю в зеркало, я люблю видеть себя в форме, в облегающем сером комбинезоне, протестированном на максимальную оптическую незаметность в рабочем режиме. В форме нас не видит никто, никто из коммуналов и гостей, я имею в виду. Инструкция обязывает переодеваться к финальному таймеру, но лично я ненавижу коммунальные тряпки — лучше под конец рабочего времени просто оказаться в дом-сне, раздеться и отрубиться сразу же, раньше них всех. Наверное, поэтому я всегда и просыпаюсь так рано.
Перед тем как выйти из дому, ликвидирую чьи-то вонючие носки, комья волос, плевки и грязные следы на полу — такова инструкция, ликвидатор не вправе оставить после себя срач по периметру дом-сна. Противно, однако никто и не обещал, что моя работа будет сплошным удовольствием. На момент, когда меня уже почти нет, блондинка вдруг отрывает голову от матраса, медленно садится со слепленными глазами, разевая рот в бесконечном зевке, повисают в воздухе патлы, приподнимаются вверх, как воздушные шары, огромные сиськи. Как они планируют назад к ее животу, похожему на морду шарпея, я уже не застаю.
Лечу по улице, рассекая острый утренний воздух. Утро — самая классная часть моего времени, утро принадлежит только нам. Коммуналы будут дрыхнуть еще не меньше двух-трех часов — их часов, о которых сейчас даже смешно думать. По ходу ликвидирую следы вчерашней ночной жизни, все эти жестянки, бутылки, упаковки от жратвы, шприцы, использованные презики и шмотки. Последние, согласно инструкции, нужно снова сдавать в дом-одежду, но это при условии отсутствия повреждений, смотри пункт восемь дробь четырнадцать, а какая-нибудь дыра отыщется всегда; ну и мне просто нравится смотреть, как цветные коммунальные тряпки корчатся, съеживаясь в радиусе ликвида. Это быстро, я не трачу лишнего времени.
Улица дает крен на повороте; поднимаю руку, приветствуя издали другого, такого же, как я. Счастье — знать, что ты не один. Просто знать, не заморачиваясь деталями, не пытаясь даже приблизиться, я вообще презираю многоразовые контакты по типу дружбы, пускай этим балуются коммуналы. Фигура в сером машет в ответ, делает стремительный вираж и скрывается за углом. Того парня, может быть, тоже зовут Молния.
А вот, пожалуйста, и первый труп.
Определяю мгновенно, на глаз, я профессионал — но все же выполняю все предписания инструкции: индикатор дыхания, сетчатка, пульс, выдерживаю контрольный период замера. Эта лабуда разработана для новичков, и правда, ненаметанным взглядом трудно отличить труп от, допустим, тела в алкогольной либо наркотической отключке — из ритма своего времени. У трупа раскроен череп, волосы запеклись кровищей, выглядывает зубчатый край желтой кости. Наличие физических повреждений не всегда является прямым показанием к ликвидации, лично я этого не понимаю и вообще стараюсь держаться подальше от дом-больничек, они меня напрягают, особенно госпитальные девки, работающие вдвое быстрее нас. Но в данном случае речь о доставке точно не идет. Настраиваю поле, в радиус попадают заодно несколько смятых пивных банок, и это здорово, люблю рационализировать свою работу.
Заворачиваю за угол. Здесь начинается самый главный участок моей работы — гостевая зона. Внешне она ничем не отличается от остальных, мир-коммуна честен и прозрачен для каждого, мы никому не пускаем пыль в глаза; повышается лишь уровень ответственности, и я ощущаю это физически, тонким щекотным звоном, который поднимается снизу живота и распирает грудь.
Здесь уже чисто, кто-то успел пройти до меня, и это хорошо: по инструкции гостевую зону ежедневно должны отрабатывать как минимум трое ликвидаторов, и с каждым новым проходом ответственность растет, а я люблю это звенящее чувство. Поворот за поворотом, птичье пятнышко на стене, игла от шприца, не попавшая в чей-то радиус, зеленые разводы засохшей органики светятся в спектралке; чисто не там, где не свинячат коммуналы, чисто там, где прошел ликвидатор. Гости офигевают от нашей нереальной утренней чистоты, хотя они и днем офигевают, и по вечерам, на гостей вообще очень смешно смотреть, смешнее, чем на любого из местных. Резко разворачиваюсь и прохожу участок еще раз — возможно, другого ликвидатора сегодня уже не будет, а значит, за гостей отвечаю я, Молния. Гость должен захотеть остаться в первые восемь часов пребывания в мире-коммуне (понятно, коммунальных часов): это предел. Если нет, отвечают все службы, и в первую очередь мы. Наша задача — сломать гостевой шаблон.
На нашей стороне время. Мое рабочее время.
Оно летит вперед, отдаваясь в ушах веселым свистом, я много успел, сорок восемь ликвидных эпизодов по типу два дробь четыре, одних трупов девять штук, я всегда многое успеваю еще до того, как они начинают выползать на улицы — первые коммуналы, ранние пташки, мы их так называем между собой, когда вообще замечаем, когда хотим поржать. Они ковыляют враскорячку, покачиваясь на каждой ноге, совершая массу лишних, ненужных движений, растянутых временем. Как-то я в рабочем режиме встретил на улице Нато, одну свою бывшую, а тогда еще не бывшую и даже многоразовую, короче, просвистели, с тех пор на коммуналок у меня не стоит, сорри, девчонки. Она еще любила повторять, что я постарел. Каждую, ёпстец, ночь.
Таймер на завтрак, всегда неожиданный и как будто раньше, чем надо; я люблю свою работу, меня ломает ее прерывать. Заруливаю в ближайший дом-стол. Тут еще нет никого из коммуналов, не то что во время обеда и ужина, когда приходится сковыривать их со стульев, расчищая место: реально обхохочешься. Только свои ребята. Серые комбинезоны. Молнии.
Слаженный лязг вилок звучит, будто тяжелый металл, и так же слаженно двигаются челюсти. Ликвидатор ест аккуратно, свинячат одни коммуналы. Калорийная здоровая еда. Передо мной появляется кусок соевого мяса, весь в остро пахнущих потеках соуса, его края свисают с тарелки, а откуда он взялся, я, как всегда, не заметил, столовские девки тоже работают быстрее нас — но не настолько, нет.
Выбрасываю руку и хватаю ее за подол, или за что там получилось схватить. Она не сопротивляется, хохочет и слегка замедляется, выходя на синхрон. Парень напротив понимающе подмигивает; столовка ерзает у меня на коленях, она смешливая и с большими сиськами, одна из них как раз помещается в руку, спокойно, крошка, сначала жратва, ненавижу умельцев, которые ухитряются совмещать.
Что-то она такое делает, они могут, эти опытные сучки, расширяет границы своего времени и впускает меня внутрь: это строго запрещено инструкцией, смотри пункт одиннадцать дробь девять — но чуть-чуть не считается, и свои ребята не сдадут. Ускорение бросает в дрожь, мясная прожилка застревает в зубах, девчонка соскальзывает под стол, и пока она там возится умело и быстро, я ковыряюсь во рту сначала языком, а потом и пальцем, и пофиг жрущих и ржущих парней напротив, своих, но сейчас заторможенных, словно последние коммуналы, я тоже поржал бы, если бы мне было до того. Вытащил, кончил, успел; спасибо, детка. Рассинхронизация, режим рабочего времени, таймер.
Мы выходим одновременно, и первые коммуналы, подтянувшиеся к дом-столу, все-таки могут заметить нас — плотное серое поле расходится конусом, похожим на луч ликвида, которого никто из них, конечно, никогда не видал. Всё, просвистели, нас уже нет, каждый ушел по своему маршруту стремительной поступью ликвидатора.
Я люблю мою работу. Но мою дневную работу — больше, чем утреннюю. В разы.
Коммуналы ползут по улице, парами и большими компаниями, редко поодиночке, их голоса сливаются в жужжание на низких частотах, они копошатся настолько тягуче, что это даже перестает смешить. Уроды. Цветные тряпки, дурацкие прически и побрякушки, коммуналам ничего не надо, кроме как выпендриться друг перед другом. Коммуналы просты, как инструкция в два пункта, предсказуемы в каждом движении. С ними легко работать. Легко и приятно.
Вот стая подростков с разноцветными патлами и железками, понатыканными во всех местах, вконец затормаживается посреди улицы и начинает растекаться на две кучки, чуть-чуть резвее шевеля вялыми конечностями. Почти не меняя траектории, на вираже проношусь между идиотами, разбросав их по сторонам, впечатав в стены. Конфликт ликвидирован в зародыше, чистая работа. Меня зовут Молния.
Лечу дальше, разнимая их походя, не давая пробивать черепушки и кромсать артерии, без меня коммуналы только тем бы и занимались, мало им ночи, когда мир-коммуна переходит в режим энергофинансовой экономии, когда я ложусь спать; ночью можно сколько угодно разводить мочилово, утренний ликвидатор разберется! — но им мало, да. Они лезут, прут, наезжают друг на друга в перерывах между трахом и жратвой, макияжем и выбором тряпок, ползучим шатанием от дома к дому и чем там еще?.. да понятия не имею. Я совсем забыл коммунальную жизнь, там нечего было помнить. Запоминается только свое время.
Я стремителен, я не могу не успеть или, смешно представить, не отследить заранее конфликтный эпизод — но иногда вмешиваюсь чуть позже; все ликвидаторы так делают, а некоторые чуть ли не каждый второй раз. В этом самый кайф. Единственное, если уж прикалываться, то до конца, до ликвида, иначе инструкция обязывает осуществлять доставку, а дом-больничек я не переношу, я уже, кажется, говорил. Но до конца — это тягуче, невыносимо долго, и пока ждешь, всякий кайф пропадает. Особенно если дерутся девки.
Одна черная и худая, в чем-то золотом, другая красно-рыжая, почти голая, чего они там не поделили, я бы давно ликвидировал конфликт, но очень уж ржачно смотреть, как медленно выписывают круги и восьмерки парящие сиськи, поднимаются косолапые ноги, скрюченные когти плавно планируют в патлы…
И тут — внезапный гром на моей хроночастоте — сигналит мобила.
Я забываю про девок, про конфликтный эпизод, про инструкцию, даже про свое время. Мобила — главное в снаряжении ликвидатора, важнее рабочей формы и даже ликвида. За все мое время она звонила только один раз.
Сейчас второй.
— Молния. Слушаю.
— Расскажите о вашем режиме дня. В какое время вам лучше пишется?
— Я рано встаю. Тут без вариантов — у меня дети. А дальше уже трудно планировать что-то режимное, слишком много новых пунктов появляется каждый день, и это здорово. А пишется мне всегда.
— Андрей Маркович… А фамилия? — строго вопросила тетенька, сделав соответствующее ударение.
Дети оглушительно грохнули, толкаясь, подпрыгивая, а кое-кто (Мария) и раскачиваясь на кольцах в дверном проеме прихожей — как будто в первый раз слышали, честное слово. Жена попыталась их отозвать из глубины квартиры, ее голос поблуждал где-то там смутным эхом, и никто, разумеется, не отреагировал. Профессионально сохраняя серьезный вид, Андрей разъяснил даме недоразумение, откупился требуемой сотней, расписался, закрыл дверь и грозно развернулся:
— Ну? Очень смешно?
Никто не испугался:
— Андрей М
Надюшка, младшая, недавно победившая «р», старалась больше всех. Раскатисто и звонко, очень похоже на зверррский будильник, с которым у Андрея была война в детстве — уже тогда он не понимал и не принимал посягательств на свое и только свое время. Тот будильник и сейчас еще живой, тикает где-то на чердаке в загородном доме.
— На что собирали, опять на похороны? — Инна появилась в дверях, нагнулась и обняла дочку за плечи. — Не понимаю, они читать не умеют?
— Они?.. смеешься, откуда? Нет, вроде бы на какой-то асфальт. Ты готова?
— Ничего-ничего, тебе полезно напомнить.
— Напомнить что?
— Границы твоей всемирной писательской славы. Да, я уже.
Она была в белом костюме и с босыми ногами; то есть нет, не босыми, в телесных колготках, но на вид почти то же самое. Узкие ступни несуществующего в природе, если не считать детских магазинов — Андрей был в курсе, поскольку это уже тринадцать лет как стало его проблемой, — тридцать четвертого или даже тридцать третьего с половиной размера. Такая смешная, когда без туфель. Девчонка.
— Пап, а можно я тоже с тобой?
— И я!
— И я!!!
Жена обернулась от зеркала и пошла на переговоры, что было с ее стороны ошибкой:
— Что вы будете делать в аэропорту?
— Хорошо себя вести!
— Слушаться!
— Смотреть на самолеты!
Пришлось вмешаться:
— А тебе, Фил, вообще на английский, и, по-моему, ты уже опаздываешь. Бегом!
— А нам с Надей не надо на английский!
— Мария!..
Андрей сделал грозный вид, дочурка в ответ сделала вид, будто впечатлилась. Потупила громаднейшие, каких больше не было ни у кого (считая и фамильные портреты по обеим линиям, и все остальное человечество), глазищи — и круто сменила вектор:
— А что ты нам привезешь?
— Надо подумать. Во-первых, новых книжек…
— А еще?
— Нет, Инка, ты слышала? Книги как таковые их уже не устраивают. Хорошо, сейчас подумаем, чего оттуда привозят… Леденцов в виде мишек и печенья из «Склянки», миндального с безе, как в прошлый раз, идет?
— Уррра-а-а!!!
— А ты скоро вернешься?
— Через три дня. Филипп, я серьезно, давай быстрее. Это твое время!
— Ага. Пока, пап.
Они с сыном синхронно подняли ладони, и тот улетучился за дверь мгновенно, оставив за собой движение воздуха, изображаемое цветными завитками в старых американских мультфильмах. Он не опоздает, с чувством спокойной уверенности отметил Андрей. Мой сын давно уже никуда не опаздывает.
— Могли бы подвезти, — Инна озабоченно свела брови, прислушиваясь к удаляющимся гулким шагам вприпрыжку. — Там две дороги переходить.
— Ему одиннадцать лет. Поехали. Девчонки, хорошо себя вести, слушаться маму и Елену Ивановну и…
— Не разбрасывать время!
— Правильно.
Няня проявилась в прихожей незаметно, в нужный момент — когда он уже отпустил расцелованную Марию и чмокнул Надюшку в трогательный кнопочный носик, а Инна обула туфли и завязала шарф, — только такие люди, ненавязчивые и точные, и работали в его доме. В доме, где все всегда происходило вовремя и без напряжения, а внешний веселый сумбур, сбивавший с толку посторонних, только подчеркивал внутренний порядок, рассчитанный по мгновениям.
Андрей передал маленькую ей на руки, подхватил на плечо рюкзак (никогда он не брал с собой много вещей, даже на зарубежные ярмарки, шокируя от-кутюрных издательских дам своими регланами и джинсами), и они с Инной вышли на лестничную площадку, всю в гигантских лианах, агавах и фикусах. Далеко не вся растительность, разводимая женой, помещалась в их шести комнатах, и личные Инкины джунгли, как и в природе, понемногу захватывали сопредельные территории.
— Опять, — присела на корточки, просунула руку под кожистые листья и вытащила окурок в брезгливой щепотке. — Ну как им не стыдно?
— Им стыдно. Иначе валялся бы на полу.
— Андрей… ну вот зачем нам?..
— Давай это обсудим, когда будет время.
Инна что-то хотела ответить, и он даже знал, что именно, не в первый раз она заводила и не в последний, — однако не озвучила, только недовольно шевельнула надутыми губками и, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице: маленькие ноги, звонкие каблучки, гулкое эхо. Когда я спущусь, она будет ждать у машины, вытирая салфеткой пальцы после аккуратно выброшенного в контейнер окурка, улыбаться и не заводить разговоров в неположенное время.
Ладно, сейчас догоню. Я тоже умею и люблю нестись вниз сломя голову, прыгая через несколько ступенек и хватаясь за перила, чтобы не заносило на поворотах.
Подошел лифт и бесшумно раздвинул зеркальные двери.
*
Самолет взлетел.
С опозданием на пятнадцать минут, на те самые, что они проторчали в пробке — пятница, выехать из города невозможно, почему он, Андрей, не сделал поправку на это? — и которые Инна все-таки употребила на очередной разговор про пустующий девять месяцев в году загородный дом, где они давно могли бы жить безо всяких лестничных площадок, теток со сбором денег и соседей с их окурками в цветах. И дышать чистым воздухом. И возить детей в школу и на занятия, а потом забирать их оттуда, не дергаясь по поводу. И самим — последний аргумент он слышал впервые и навел резкость, восхитившись, как чудесно она, его умная женушка, использует против него его же собственный любимый арсенал, словно подвернувшийся под руку старинный клинок с ковра на стене, — планировать свою жизнь и свое время!
Если б она могла, то жила бы не просто за городом — а в своем собственном, отдельном и герметичном пространстве, в задраенном отсеке, в личном мире-капсуле. Где ничего бы не происходило, не менялось и не двигалось. Где я каждый раз, возвращаясь из литературных поездок, заставал бы ее точно такой же — молодой и стройной, неправдоподобно окруженной нашими детьми, смеющейся, с маленькими руками по локоть в земле, понятия не имеющей о том, что делается там, во внешнем и общем для остальных людей мире, — и так всю жизнь. Инка была бы счастлива.
Он тоже был бы счастлив и знал об этом. На женщине, которая при каких-либо обстоятельствах (он и гораздо менее значимые вещи всегда в деталях просчитывал наперед) могла бы перестать быть интересной и желанной, попросту не стоило бы жениться.
Все, понятно, упиралось в детей.
В точке их главного и глобального разногласия, беспрецедентно затяжных переговоров и невозможного, на посторонний взгляд, компромисса пробка наконец сдвинулась с места, и жена сосредоточилась на дороге. К счастью, она принадлежала к уникальному, вымирающему под гнетом естественного отбора подвиду женщин, способных заниматься в конкретный промежуток времени только чем-то одним.
Они успели, как успевали всегда, и теперь самолет набирал высоту, а внизу раскинулся город, красивый, как и любой — честное слово, я достаточно их повидал — любой город в мире, если смотреть на него отсюда, в иллюминатор, по-мальчишески ткнувшись носом в стекло. Город необходим и потому совершенен. Город — наше общее пространство, единый организм с общей циркуляцией крови и нервных импульсов, а также всего прочего, нужного для нормальной жизнедеятельности: и его собственной, и каждого конкретного человека. Город задает свои правила, свой ритм и свое время.
Попробуй встроиться, вжиться, врасти, говорил Андрей сыну, и девчонкам тоже собирался сказать, старшей уже вот-вот. И лишь когда ты овладеешь всеобщим временем — то сможешь развернуть его на себя и сделать по-настоящему своим.
Я знаю точно. У меня оно давно уже есть.
Свое время.
*
Встречу с читателями и обе автограф-сессии поставили на субботу (на ресепшне выдали конверт с личным графиком — организация на фестивале всегда была вменяемая, на вполне европейском уровне), а на сегодняшний вечер был запланирован банкет — отдельный квадратик розовой бумаги, без него, надо полагать, не пустят.
Банкеты и фуршеты в литературных кругах было принято презирать с особенной страстью, сравнимой лишь с тщательно скрываемой любовью к халяве; а ему, Андрею, нравилось. Разве оно не замечательно — вкусно поесть и пообщаться с коллегами одновременно, не тратя ни на то, ни на другое излишних ресурсов? К тому же приглашение на банкет, как ни смешно, не переставало быть наглядным способом конвертации статуса — начиная с перспективной литературной юности и по сей день. Статус в нашей возвышенной сфере вообще штука весьма и весьма относительная, доказательства чему Андрей получал каждый раз, когда кто-нибудь снова путал его фамилию с отчеством.
Хорошие отели за счет организаторов он, кстати, тоже ценил.
Войдя и осмотревшись, Андрей бросил рюкзак на дальний край широченной — что они обо мне, интересно, думают? — кровати и растянулся наискосок поверх покрывала. До банкета оставалось часа полтора пустого времени (эпитет «свободное» смешил: его время было свободно по определению), и он давал этой пустоте шанс заполниться естественным образом, как оно всегда и бывает в фестивальной жизни с ее тахикардично пульсирующим ритмом. Если нет, что маловероятно, но к лучшему, пойду погуляю, выпью кофе. У него было в этом городе, как и во всех остальных, свое любимое кафе.
Одновременно зазвонили мобилка в кармане куртки и телефон на тумбочке. До тумбочки получилось дотянуться, не вставая.
— Андрей Игоревич?
— Я слушаю.
— Это администратор. Вы хорошо устроились?
Не угадал, надо было брать мобилу.
— Да, спасибо.
— Вас тут спрашивают. Интересуются, можно ли подняться к вам в номер. Полтороцкий Сергей Владимирович.
Донесся приглушенный бас: Полт
— Сергея Владимировича можете пропускать ко мне в любое время, — отчеканил он с той же профессиональной серьезностью. — Но лучше передайте, что я сейчас спущусь.
Полтороцкий сидел на пуфиках в холле, сразу на двух, и вообще его было много, очень много! — как всегда. При виде Андрея он резво вскочил и расставил руки, словно рыбак за разговором с коллегой, из-за чего дорогой пиджак жемчужного цвета перекосился на его мощном теле, а дизайнерский галстук выскользнул наружу:
— Андрюха!!!
От полтороцких объятий он предусмотрительно уклонился, но по плечу его все же похлопали, и Андрей, как обычно, почувствовал себя мужчиной чересчур уж хрупкого сложения, чуть ли не в весе пера — что плохо ложилось в картину мира и самоощущения в нем, но Полтороцкому традиционно прощалось, потому что он был чудесный дядька и замечательный типаж. И если в окололитературных или в менее знакомых Андрею артистических кругах разнообразные уникумы попадались россыпью, то во власти, по крайней мере отечественной, он был такой один. К сожалению для страны.
— Где б еще встретились, — жизнерадостно басил он. — В столице тебя так просто не отловишь.
— Тебя тоже.
— Нет, ну врать не надо, а? У меня по два спектакля в месяц, мог бы и зайти.
— Так билетов же не достать.
— А ты пробовал? Могу, кстати, устроить пригласительный вам с женой на премьеру двадцать восьмого…
— Двадцать восьмого я в Барселоне на ярмарке.
— Отож бо.
Юноша-администратор наблюдал из-за стойки с восхищением. А может, и узнал — в свое время Полтороцкий помелькал в кино, и картины с ним регулярно крутили по центральным каналам к военным и патриотическим годовщинам, а также, на радость дамам, к Восьмому марта, — но необязательно. Андрей давно заметил, что этот человек вызывает всеобщее восхищение независимо от своей узнаваемости, сам по себе, заполняя собою любое пространство и становясь его центром. Это я могу появиться где угодно инкогнито и остаться незамеченным; и еще неизвестно, кто кому должен завидовать.
— Маячим, — перехватив его мысль, подтвердил Полтороцкий. — Пошли отсюда. Надо отметить.
— Идем. Но насчет отметить не знаю, мне еще сегодня на банкет.
— Ты пойдешь на это сборище? — силу своего пренебрежения он вложил во вращающуюся дверь, и Андрей запросто просочился наружу на следующем витке, не касаясь створки. — Ну ладно, я тогда тоже пойду. Хотел сачкануть, а с другой стороны, зачем Ольгу обижать, хорошая баба… Но отметить надо. Сейчас подъедем тут в одно местечко… ч-черт, Володьку я отпустил. Ты представляешь, теперь даже здесь после шести жуткие пробки! Скоро вообще не будет смысла держать машину, если хочешь хоть как-то рассчитывать время.
— Так давай прогуляемся.
— Давай. Не опоздаем? — Полтороцкий глянул было на часы, избыточно дорогие, как и все у него, трогательного в своей любви к орущей благим матом роскоши; но тут же перевел взгляд на Андрея и ухмыльнулся. — Забыл. Ты же у нас никогда и никуда не опаздываешь.
*
До «Склянки» они не дошли: пришлось бы сделать чересчур большой крюк и потом торопиться, чего Андрей не допускал по определению, исключив из своей жизни давно и навсегда. Остановились в симпатичной кондитерской — в этом городе они попадались на каждом углу, практически как в Европе, что ему, сладкоежке, весьма импонировало. Полтороцкий, правда, страдал, поскольку здесь не наливали спиртного, если не считать ликера в кофе, — страдал физически, зримо; кажется, он все-таки уже алкоголик, хоть и отрицает это категорически, подумал Андрей далеко не впервые.
— Потому что такая жизнь, Андрюха. Вчера голосовали поправку к авторскому праву в интернете, тебе оно должно быть интересно, да?.. Так я, чтоб ты знал, передал карточку Боброву, просто потому что не мог уже видеть эти рожи. Плюнул и поехал в Пущу порыбачить. Меня по ходу можно мандата лишить только так. Она, кстати, у Боброва до сих пор, еще наголосует чего, пока я тут в командировке…
— Ну и как поправка? Прошла?
— А мне ли не один ли пень?
— А зачем вообще баллотировался?
— По дружбе, Мишка просил. Ему надо было публичное лицо в списки. Что мне, жалко для Мишки?
— Врешь, — сказал Андрей, размешивая длинной ложечкой сахар в латте. — Ты хотел во власть. Все хотят. И мне правда интересно — зачем?
Полтороцкий рассмеялся и все-таки хлопнул его по плечу, перегнувшись через столик — бокал с латте удалось спасти — и в этом его движении, и в бархатном актерском смехе на басах сквозила такая отточенная техника, что ею можно было искренне восхищаться, но ни в коем случае не верить. Перехватил взгляд Андрея и умолк одномоментно, словно выключил звук.
— Честно? Да так. Понимаешь, этого, — точечный акцент и пауза, — я раньше не пробовал. А хотелось.
— Ну и как?
Полтороцкий пожал плечами:
— Тоска. Вроде кино, только еще мутнее.
Андрей понимающе кивнул: в активной нелюбви к кино, вернее к миру кинопроизводства, который их, кстати, в свое время и свел — то был единственный в его жизни случай, когда молодой еще писатель Маркович соблазнился приглашением написать сценарий для крупной студии, — они были полностью солидарны. В более бестолковую среду, где все постоянно торопятся, зависая при этом на целые часы в бездействии, бестолково толпятся, невольно и целенаправленно мешая друг другу, с особым рвением блокируя и сводя на нет чужую работу, где каждый постоянно в чем-то виноват, а все вместе лишь бездарно уничтожают время, — он не попадал никогда, ни до, ни тем более, увольте, после. Полтороцкий был куда привычнее и сносил киношный абсурд с великолепным презрением звезды; он и сейчас, насколько Андрей знал, не отказывался мелькнуть в сериале с хорошим бюджетом. Но они понимали друг друга.
— Эти бессмысленные заседалова, голосовалки, болтовня для прессы… Брифинги, шмифинги, тьфу. А потом еще поздно ночью реальные терки по саунам… страшная муть. Время между пальцами. Я в прошлую субботу чуть на спектакль не опоздал. Думал, через неделю.
— Но в целом тебе нравится.
— С чего ты взял?!
Андрей улыбнулся:
— Потому что ты до сих пор там. А ты у нас человек не подневольный. Ты б не стал, если б нет.
Полтороцкий повел бровями, пошевелил всем своим подвижным, каучуковым лицом, обдумывая эту мысль, и утвердительно кивнул:
— Не стал бы.
Торжественно потянулся к столику заготовленным захватом из двух пальцев и поморщился, наткнувшись на кофейную чашку. С отвращением выпил до дна, как микстуру.
— Андрюх, мы на банкет не опаздываем?
— Нет пока, сиди.
Он отпил еще немного латте, растягивая удовольствие, смакуя медовый привкус со дна и прохладноватую, но все равно великолепную пенку с корицей. В этот город стоило приезжать уже только ради кофе. Напротив неторопливо крутилась на стойке разнообразная выпечка, уникальная в каждом здешнем заведении: черт бы побрал, в самом деле, этот банкет…
— Понимаешь, в чем дело, — заговорил Полтороцкий. — Ты молодой. Сороковника еще нет, а всё уже при тебе: и признание, и бабки, ну ты понял… вовремя всё. И, главное, есть запас. Какие твои годы, наверняка же надеешься когда-нибудь свой самый великий роман написать, га? Во-во. Не думай, что ты один тут инженер человеческих душ.
Андрей кивнул:
— Конечно надеюсь, иначе смысл?
— А я — уже нет.
Он снова неправильно взялся за чашку, заглянул внутрь, брезгливо отставил ее в сторону, пожевал губами. Продолжил:
— Ну допустим, у меня сейчас идут Тевье и Лир, и там и там я гениален, это кроме шуток, ты меня знаешь. Двадцать восьмого будет премьера, кстати, могу тебе с женой… а, предлагал уже, забыл. И нафиг, пьеса хреновая, если честно. На мне одном и вытягивают, плюс Наташка, она хорошо работает, умница девка. Ну и?.. Выше себя я больше не прыгну, Андрей. В театре, про кино вообще молчу. Кстати, «Оскара» мне хрен дадут, а все остальное дали уже. Значит, надо пробовать что-то еще. Хотя бы политику, для начала. А может, я пользу принесу народу и отечеству, га? — он хитро подмигнул. — Время же, время уходит…
— Полтороцкий, — снова улыбнулся Андрей, — я тебя люблю.
— Маркович, не смущай!
Он подхватил со стола узорную салфетку и, сгребя ее в щепоть, уморительно изобразил смущенную барышню с веером; Андрей хохотал до слез, чем сфокусировал всеобщее и лишнее, пожалуй, внимание. Впрочем, он давно заметил, что две дамочки постбальзаковского возраста в дальнем углу шушукались, поглядывая в их сторону. Переглянулись, после чего одна из них решительно встала и залавировала между столиками, на ходу копаясь в сумочке:
— Сергей Владимирович… если можно… знаете, я еще студенткой… Пожалуйста, дайте автограф!
Полтороцкий посерьезнел. Не глядя на нее, аккуратно сложил вчетверо салфетку, накрыл ею пустую чашку — и только тогда соизволил чуть-чуть повернуть голову, скосил надменный взгляд и с неизмеримым достоинством уронил:
— Нет.
Тетенька вспыхнула и ретировалась, натыкаясь на стулья. Темное окно отражало в подробностях, как они с подружкой судорожно подкрашивают губки, зовут официантку, на месте расплачиваются, натягивают перчатки. На незадачливую поклонницу Полтороцкого даже в отражении жалко было смотреть.
— Зря ты так, — сказал Андрей. — Я бы дал.
— А у тебя, заметь, никто и не просил.
Он разразился совершенно мефистофельским хохотом, под который оскорбленные дамы сбежали из кафе. Андрей для проформы глянул на часы на стене: вообще-то ему давно этого не требовалось, встроенный таймер тикал у него где-то внутри, удачно маскируясь под сердце, постоянный и бесперебойный, не подводивший никогда:
— Пошли.
*
При входе в ресторан клубилась обычная толкотня. Приглашенные литераторы, предъявляя розовые бумажки, проходили внутрь, не приглашенные зорко высматривали знакомых и просачивались следом за ними: охрана и фейс-контроль на фестивальных банкетах никогда не отличались особой бдительностью. С Андреем за полминуты успели поздороваться человек пятнадцать, троих он даже и опознал, а еще с полдюжины припомнил в лицо, без имен и обстоятельств знакомства. Две хорошенькие барышни, блондинка и брюнетка, задержались рядом в недвусмысленной надежде. Андрей пошарил по карманам: розовый листок, естественно, обнаружен не был — скорее всего, вообще забыл его в отеле. Придется воспользоваться знакомством с Полтороцким.
Впрочем, на фейс-контроле стоял Паша из дружественного издательства, широко улыбнувшийся навстречу:
— Андрей, Сергей Владимирович, наконец-то, Ольга Петровна спрашивала уже…
— Мы вовремя, — пробасил Полтороцкий. — Минута в минуту. Где Оленька? Жажду припасть к царственной ручке.
— Проходите, пожалуйста.
Девчонки в последний момент засбоили, и Андрею пришлось подхватить обеих под руки, протаскивая внутрь. В конце концов, его железобетонную репутацию примерного семьянина давно пора было хоть как-то если не испортить, то поставить под сомнение. И, разумеется, сразу напоролся на Ольгу, лично встречавшую гостей возле входа в зал.
— Андрюша? — в некотором замешательстве произнесла она.
К счастью, между ними выросла широченная спина Полтороцкого. Зарокотал его поставленный баритон:
— Оленька, рад видеть. Приветствую хозяйку нашего фееричного праздника, вдохновительницу литературной жизни страны! Ты сегодня хороша, как никогда, моя дорогая.
Девчонки пролепетали бессвязное, брызнули в стороны и, смешавшись с толпой, двумя тоненькими струйками протекли в зал. За причудливо изломанной линией длинных столов, пестревших яствами, кажется, уже не осталось живого места — а литераторы с голодными глазами все прибывали и прибывали. Полтороцкий, с профессиональной сноровкой облобызав Ольгину руку, тоже прошел внутрь, не дожидаясь Андрея; вся его спина выражала озабоченность и жажду.
Ольга улыбнулась навстречу. Она сверкала россыпью стразов по черному бархату, похожая на невысокий, крепко сбитый и очаровательный Млечный путь. Андрей знал ее лет сто. Из них пятнадцать как минимум она делала этот фестиваль, работала весь год, как лошадь и каскадер в одном лице — и могла себе позволить немного поблистать, во всех смыслах.
— Здравствуй, Оля.
— Умница, что приехал, — она поискала глазами где-то вокруг него. — Ты сегодня, кажется, не один?
Андрей засмеялся:
— Молодые писательницы, — пояснил он. — Моя мастерская.
— Так это же прекрасно!
Сзади уже напирали.
— Еще увидимся, я думаю, — сказал Андрей.
— Непременно. Не забудь, завтра у тебя встреча с читателями! «Прихожая», четырнадцать ноль-ноль.
Непостижимо, но она всегда помнила программу наизусть. Всю.
Андрей прошел в зал. Вокруг уже гудел деловой, приглушенный звуковой фон, сотканный из обрывков разговоров, звона бокалов, стука ложек и вилок и стереочавканья: народ банкетился вовсю, не дожидаясь официальной команды. Мест, как и следовало ожидать, не было. С ним снова отовсюду здоровались, вскидывали ладони в приветственных жестах, потом разводили руками и делали сокрушенные лица. Он поискал взглядом Полтороцкого — и нашел, что особенно прелестно, в окружении давешних брюнетки с блондинкой: с одной он чокался, другую отечески приобнимал за талию. Интересно, они и вправду что-то пишут? Андрей был почти уверен, что да — но не на все сто, а ведь с Ольги станется проверить.
Он переминался с ноги на ногу посреди зала, и положение становилось довольно-таки идиотским. Привычка всюду приходить вовремя в наших реалиях не оправдывала себя совершенно, и он уже который год не мог заставить себя делать абсурдную априори поправку на страну.
— Жрут, — с тихой ненавистью сказал кто-то над ухом. — Сам Андрей Маркович стоит и не может найти себе места, а они жрут.
Интонация, с которой это было сказано, настораживала; он скосил глаза и убедился в своей правоте. Мужичок неопределенных лет в растянутом свитере и с хемингуэевской бородкой явно был не кем иным, как местным графоманом, профессиональным литтусовщиком с попранными амбициями и стаями ручных тараканов под лысиной. Отвязаться от такого было нелегко и в куда более благоприятных обстоятельствах.
К счастью, тут, в который раз, снова раздалось жизнерадостное:
— Андрей!
Обернулся: от входа спешил Виктор Стеценко, доцент и прозаик — они как-то раз выступали вместе перед студентами и с тех пор здоровались, мимолетно пересекаясь на различных литмероприятиях. Андрей шагнул к нему поспешно, словно к чудесным образом встреченному лучшему другу:
— Виктор! Смотрю, здесь буквально все.
— Ну так фестиваль же!
Они отошли чуть в сторону, уже не маяча прямо посреди зала. Местный хемингуэй, впрочем, не отставал.
— А я в этом году не просто, — похвастался Стеценко. — У меня новая книга вышла! Сборник малой прозы. Жаль, нету при себе, подарил бы…
— Но на ярмарке есть? Я куплю.
Виктор просиял: ничто так не осчастливливает малотиражных писателей второго-третьего ряда, как обещание купить их книги. Теперь придется, сделал мысленную зарубку Андрей, иначе все равно что обмануть ребенка.
— А вы тоже писатель? — вклинился хемингуэй. — Будем знакомы…
Пока они знакомились — у Виктора было маловато опыта в таких делах и явный перебор институтской деликатности — Андрей снова обвел зал бреющим взглядом. Сесть было реально негде, и это удивляло: Ольга организовала в своей жизни сотню-другую банкетов и никак не могла не заложить в смету поправку на шаровиков. Другое дело, их вал растет с каждым годом… Он уже чувствовал себя виноватым, что провел с собой тех девчонок.
— Андрюша, Витя, мальчики, ну что ж вы? Проходите, сейчас начинаем. Арночка, идем, дорогая.
Невесть откуда возникшая Ольга подхватила их со Стеценко под локоть и повлекла впереди себя, словно горный поток. На другом конце зала обнаружился невидимый, как тайный ход за картиной в старинном замке, дверной проем в соседнее помещение, более компактное, с банкетными столами буквой «п», узнаваемыми литературными лицами вокруг — и, действительно, некоторым количеством свободных мест. Андрей сел, здороваясь с окружающими короткими очередями, Виктор и примкнувший к нему хемингуэй хлопнулись напротив. Ольга усадила рядом с Андреем девчонку-пигалицу с огромными кольцами в ушах и тут же испарилась — раньше, чем он успел обернуться и поблагодарить.
— Ну что ж. Для начала, — у хемингуэя уже было налито. — Все мы здесь в некотором роде писатели. Предлагаю выпить за наш ежедневный…
— Дорогие друзья! — разнесся по обоим залам хрустальный голос Ольги.
— Тссс! — одернул самозванного хэма Виктор.
Тот заткнулся и употребил без тоста.
С противоположного отростка буквы «п» Андрею помахал Нечипорук; супер. С Нечипоруком они вели общий проект по представлению молодых писателей в Восточной Европе, там назрел разговор, и Андрей даже собирался позвонить ему завтра-послезавтра, чтобы специально пересечься. Замечательная вещь банкеты. Кстати: он дегустационно положил на тарелку по ложечке всех салатов, по блинчику с грибами и с чем-то еще, розетку с паштетом, по бутерброду с красной и белой рыбой… тааак. Тарталетки с икрой, все до единой, уже теснились на тарелке хэма, и тот пожирал их с такой скоростью, будто неподалеку стоял представитель гиннессовского комитета с секундомером. Понимающий Стеценко дотянулся до соседнего блюда и протянул Андрею. Он взял парочку, предложил соседке, но та не отреагировала вообще никак. Андрей только сейчас заметил, что у нее совершенно голая, выбритая голова с замысловатой татуировкой над ухом.
Ольгин голос плыл над головами ненавязчивым фоном; такой знакомый, привычный, он самим своим звучанием поворачивал время на год назад, и еще на год, и еще… Как всегда: благодарности городским властям, перечисление спонсоров, поименные спасибы гостям фестиваля — его имя прозвучало не то третьим, не то четвертым, а кто был раньше, Андрей, к сожалению, прослушал, — и затем до боли же знакомое о катастрофической культурной ситуации в стране, о том, что лишь совместными усилиями… Судя по тому, что катастрофическая ситуация стабильно держалась который год, усилия не пропадали даром.
— А сейчас приветственное слово фестивалю скажет почетный гость, народный артист и народный депутат, любимый наш Сергей Владимирович Полтороцкий!
— У всех есть? — обеспокоенно спросил хэм. — Девушка, вам налить?
Пигалица подняла бритую голову и сказала раздельно:
— Пошел на.
Зарокотал полтороцкий баритон. Привет из властных сфер, наш Президент, мол, мечтал лично присутствовать, но обстоятельства… надеюсь, что и мое скромное общество… посильную пользу…
— Старый пердун, — пробормотала пигалица.
— Это вы зря, — отозвался Андрей. — Сергей Владимирович, во-первых, замечательный актер, во-вторых, мой друг, а в-третьих…
— Вы Андрей Маркович?
— …жанр приветственного слова — в принципе не самый выигрышный даже для самого умного человека, — закончил он; высказывать мысль до конца, независимо от того, пытались ли ее перебить или куда-нибудь завернуть, было его давним принципом.
Хотел добавить что-нибудь насчет ее юного возраста, но не стал.
— А я Арна, — сказала она. — Правда, не ждать же, как дуракам, пока нас представят.
Она говорила тоном человека, убежденного в своей повсеместной известности — не звездные понты, подкрепленные комплексами, а нормальная деловая уверенность, так не сомневаются насчет цвета снега и травы. После мгновенной паузы Андрей вспомнил: действительно, Арна. Как-то так получилось, что он ни разу ее не видел, не пересекался живьем — хотя в отечественном литпроцессе знал, кажется, всех. На свои глянцевые и контркультурные фото она была совсем не похожа.
Улыбнулась:
— В общем, вам я верю. Наверное, правда клевый дядька, зря я про него.
— Совершенно зря. Я вас познакомлю, если хотите.
— Да, неплохо бы. Он же по культурке? У меня в октябре турне с «Кадаврами», вот если бы пробить патронат… Как вы думаете?
На вид ей было лет семнадцать. Она ему определенно нравилась.
— …за нашу невероятную, обворожительную, фантастическую хозяйку! — пророкотал Полтороцкий. — За тебя, Оленька!
Стеценко потянулся через стол с бокалом, чокнулся с Андреем и вопросительно глянул на Арну; та мило улыбнулась ему и подняла бокал, но Виктора опередил хэм со своей энной по счету рюмкой, удачно ткнувшись стеклом в стекло; хотя, возможно, попал и по пальцам, Андрей не видел.
Арна поставила бокал на стол.
Нависла над разоренными блюдами, опершись на столешницу расставленными маленькими руками.
— Я тебе, кажется, сказала, — внятно выговорила она. — Пошел на.
И добавила еще довольно много слов, слушая которые, Стеценко несколько раз судорожно вздохнул, а потом, похоже, решил делать вид, что не слышит. Когда она закончила, никакого хэма в обозримом радиусе больше не наблюдалось.
Арна удовлетворенно выпила.
— А я вас, кажется, знаю. Вы поэтесса? — робко спросил Стеценко.
— Виктор Стеценко, мой друг, — на опережение представил его Андрей. — Хороший писатель, на ярмарке есть его новинка.
— Ух ты! Я куплю.
В том, что она далеко пойдет, не оставалось ни малейших сомнений.
Тем временем первая волна всеобщей жратвы схлынула, началась движуха. Краем глаза Андрей заметил, что Нечипорук поднялся из-за стола и, подхватив бокал, отправился тусоваться; надо было выцепить его, пока не сбежал, причем относительно трезвого.
…Когда (обсудив восточноевропейский проект и по ходу несколько других, получив с полсотни приглашений и предложений, из них пару-тройку стоящих внимания, назначив на фестивальные дни с полдюжины встреч и перецеловав в щечку пару десятков знакомых писательниц, а также, изловленный Ольгой, произнеся в микрофон приветственную речь и тост), он вернулся к столу, Арна и Стеценко уже общались негромко и задушевно, удивительным образом преодолев барьеры возраста и разности культурного бэкграунда. Андрей даже залюбовался. И прислушался, не подходя слишком близко: не мог он преодолеть в себе эту хулиганскую привычку, жгучее любопытство сродни соглядатайскому зуду. Да особенно и не стремился, чего уж там.
— Время, — жаловался Стеценко. — Сейчас настолько ускорилась жизнь… Я ведь преподаю, у меня одиннадцать часов в неделю, одиннадцать, представляете? А ведь еще методические планы, проверки студенческих работ, статьи и так далее. А кроме того, я вынужден, да-да, именно вынужден, мы платим ипотеку… заниматься репетиторством, готовить абитуриентов. Когда мне писать?!
— По вечерам?
— Ну что вы… По вечерам они все дома — жена, теща. И Виталика забирают из садика, я вам не сказал? — у нас маленький сын.
— Ух ты, здорово!
— Да, но я отвык, дети от первой жены взрослые уже… Мы ютимся в трех комнатах, у меня даже отдельного кабинета нет! Я не могу так работать. Мне нужна тишина, сосредоточенность… время…
— Со временем засада, — пожаловалась и Арна. — Который там час? Я сюда сразу с эротических чтений, и сегодня еще запись, «Кадавры», сволочи, экономят на студии. Это часов до двух минимум, а в пять эфир на «Подъем, страна!», сама идиотка, надо было послать, а в двенадцать, блин, опять фест, встреча с читателями… Короче, пойду я, наверное. Рада была познакомиться. Вы клевый, правда.
Она развернулась навстречу Андрею. И, припомнив, застопорилась:
— О, кстати. Где там наш Полтороцкий?
*
На этаже света почему-то не было.
Войдя наощупь в номер, Андрей ошибся выключателем, и лампочка зажглась не в прихожей, а в ванной: яркая полоска из-за двери отразилась в зеркале, едва-едва подсветив комнату. Хорошо; он так и оставил. В полумраке разулся, повесил куртку, включил на тумбочке чайник и, присев на корточки перед рюкзаком, зашуршал пакетами. Никогда не знаешь, в какие условия тебя поселят, будет ли в отеле круглосуточный ресторан и возможность заказа в номер — а чай он пил по вечерам всегда, любимый, с мятой. До звездных понтов с райдерами Андрей надеялся не докатиться; проще было запасаться с собой.
Когда чайник забурлил и клацнул, отключаясь, пирамидка уже лежала в походной кружке. Мятный аромат в полумраке. И в тишине — никто из соседей еще не вернулся с банкета, и слава богу.
С кружкой в руках Андрей вышел на балкон. На холодном воздухе чай концентрировался в чистое наслаждение, вот только остывал до обидного быстро. Отель возвышался над городом свечкой: местная интеллигенция это здание истово ненавидела и звала не иначе как обидными малопристойными прозвищами, — а ему, Андрею, нравилось. Полетный обзор, неограниченное пространство, целый город внизу. Тонкие силуэты башен и крыш, причудливая подсветка исторических зданий, а если прищуриться — просто россыпь разноцветных огней. Все ночные города с высоты легко свести к то ли новогодней, то ли космической иллюминации, и это прекрасно. В противофазе ко всеобщему, зыбкому, лишенному индивидуальных черт — особенно четко и точно очерчивается и пульсирует свое, единственное, личное пространство. И время.
Он допил чай и вернулся в номер. За окном поверх письменного стола виднелись ночные огни, полустертые кисейной занавеской, а когда Андрей сел, опустив за собой линию горизонта, осталась только темнота и почти невидимые, скорее дорисованные воображением звезды. Включать свет он так и не стал. Раскрыл крышку ноутбука.
Да, каждый день. Где бы я ни находился, сколько бы событий и дел, пересечений и встреч, друзей и чужаков, информации и белого шума ни вместили в себя пресловутые двадцать четыре часа. Мимолетность и самовластие которых кого угодно способны обескуражить и сбить с ног — но я давно знаю, каким образом возможно и должно их победить. Очень просто: всегда, при любых обстоятельствах, исходить из обратного.
Время — совсем не то, что думает о нем абсолютное большинство людей. Не данность и не диктат — а ресурс, резерв, сокровище. И распорядиться им на самом деле можно как угодно. Замедлить или ускорить, пришпорить или остановить совсем, решить по ходу, чем его наполнить и каким образом распределить. Я сам управляю своим временем, а не наоборот, как оно, увы, происходит у большинства, и это вовсе не метафора — это действительно так. Плохо одно: постоянно приходится делать поправку на них, других, на то самое большинство, с которым я по чистому несовершенству мироздания вынужден его делить, свое время.
Но, к счастью, не всегда. Не сейчас, например.
А получается любопытно.
Нет, правда. Мне самому интересно, что будет дальше.
Никогда больше. Никогда!
Потому что мне не нужно. Я, Ирма Онтари, гармоничная самодостаточная личность, коэффициент по тесту Бритлинга один и восемь, по Ксавьеру сто двадцать шесть. Может, пройти прямо сейчас сведенный индивидоадаптер? — да ну, он совсем уж попсовый. Ксавьера и Бритлинга хватит, у них профессиональный инструментарий и достоверная шкала.
Я самодостаточна. Гармонична. Мне хорошо здесь, в моем личном пространстве и хроносе по внутренним границам. Я не нуждаюсь в ментальных, энергетических или информационных подпорках извне. А тем более — в каком-либо конкретном человеке как субъекте оных.
Ничего подобного, я вовсе не мечтала его встретить, когда сдуру сунулась туда. И тем более не хочу — теперь. Никогда. Вообще.
Откуда он там взялся?! Маргарита — она знала?.. Говорят, это популярное развлечение тусовщиков: устраивать якобы случайные встречи нормальным людям, которые не всегда могут адекватно владеть собой в подобных ситуациях. Наверное, очень смешно, когда наблюдаешь со стороны. Технически запросто — отследить связи по сетям, промониторить хронорежимы, выходы, коммуникации… Некоторым больше нечем заняться, на то они и тусовщики, убогие, неполноценные, счастливые только в обществе себе подобных. Допустим, хроноконфликт Маргарита специально не провоцировала, никто не виноват, что ты такая…
Я. Гармоничная. Самодостаточная. Многогранная. Личность!
Центр психоподдержки подбрасывает еще горсть свеженьких тестов, методик и рекомендаций, и, сконцентрировавшись, собравшись с духом — у них висит немыслимое количество программных примочек, призванных не выпустить пользователя живым, но ничего, — я закрываю окно. У меня сила воли пятьдесят по Ксавьеру. Я вообще могу в любой момент встать из-за панели и отправиться в сад, к цветам. Только, пожалуй, еще чуть-чуть замедлюсь, самую малость, вот так. Я никуда не спешу. И мне никогда не бывает скучно или дискомфортно в собственной жизни, наедине с самой собой.
Игар.
Ну и что. Я и не ставила себе целью забыть его имя.
Конечно, с его стороны было благородно проплатить хроноконфликт. А с моей будет нелепо выходить на коммуникацию и предлагать возместить половину, тем более что мне сейчас и нечем… А он еще воспримет как лишний повод пообщаться или, еще хуже, как глупую хитрость с моей стороны. Нет. Он точно так же не нужен мне, как и кто угодно другой.
Все это давно не имеет значения. Целых полтора года прошло, а у него, наверное, уже лет пять, он еще тогда жил намного быстрее меня — вообще непонятно, как Маргарита нас отследила, ведь близких друг другу людей отлавливают в сети в первую очередь по синхрону… Или это не она? Или в самом деле — вот так, просто случайная встреча?
По факту — совершенно все равно. И он мне правда совершенно чужой.
Панель успевает мигнуть свежей волной и тут же гаснет, и я не активирую ее снова: потому что пятьдесят единиц силы воли, самодостаточная личность и, главное, цветы. А коммуникаций с меня хватит.
В моем саду тихо и влажно, и пахнет пряной пыльцой, и уровень углекислоты, ощущаю, не глядя на датчики, немного превышен, пора добавить растениям света — а жаль, так хорошо, когда в саду полумрак. Регулирую настройки. Посветлевший сад сразу теряет иллюзорный простор, сквозь разлапистые листья гигантской монстеры просвечивают неубедительные обои-джунгли на расстоянии вытянутой руки, фикус клонит набок верхушку, упираясь в потолок, агавы расталкивают друг друга неестественно изогнутыми лентами листьев. Лиловая традесканция совсем высохла, несмотря на подпитку, придется все-таки обрезать, так жалко… А розовая герань зацвела!
Присаживаюсь на корточки и наклоняюсь, близко-близко рассматривая чуть сморщенные новорожденные лепестки. Два крайних цветка в соцветии раскрылись не полностью, бледные, асимметричные, больные. А я только что замедлилась, безо всякой на то причины, ну зачем?.. Растения намного травматичнее реагируют на хроноизменения, чем люди. Мне кажется, они вообще устроены гораздо сложнее и тоньше нас.
Встаю. Чуть-чуть поворачиваю направление луча, и в оросительном облаке вспыхивает маленькая радуга, это не нужно ни для чего, но очень красиво. Мой собственный прекрасный сад живой площадью шесть с половиной квадратных метров — лучшее место на Земле. И мне совсем не нужны какие-то другие, всеобщие, обезличенные чужим присутствием места.
Так хорошо, так спокойно. Хронозамедление приглаживает эмоции и мысли, словно проводит мягкой массажной щеткой по волнам волос. Запускаю в них пальцы, в мои тяжелые пушистые волосы, такие живые и свободные, когда их не стискивает облегающий хронос. И еще запах герани. И тишина, шелестящая микроскопическими капельками на листьях.
Тишину пронзает резкий звук, и я вздрагиваю. Коммуникация, экстренный вызов. С чего это вдруг, кому я нужна?.. И потом, кажется, уходя в сад, я отключала панель вообще…
Бросаюсь в комнату. Скорость, резкие движения, адреналиновый всплеск — тело ощущается как чужое, а умиротворенное сознание чуть-чуть отстает, запаздывает, из-за чего реальность кажется совсем иллюзорной.
Сверхэкстренный вызов. С функцией аварийной активации канала. Панель мигает лихорадочно, будто на пожар, землетрясение или хроноконфликт.
Касаюсь экрана вытянутой рукой, не успев остановиться, на инерции едва не впечатываюсь в панель. И только потом, затормозив и проморгавшись, могу прочитать:
«Здравствуй».
Я знала. Я точно знала, что это он. Потому и летела как сумасшедшая.
Какого черта?!
«Что тебе, Игар?»
«Нам надо поговорить».
«Пока не о чем, извини. Я тебе маякну, когда соберу эквы».
«Какие эквы?» — синеватый фильтр непонимания.
«Ну, мою долю. Спасибо, что заплатил сразу. Всего доброго, Игар».
«Ирма!!!»
Ослепительная вспышка — режим сверхэкстренности заставляет зажмуриться и отпрянуть от панели. Ненормальный. Что с ним?
С ним что-нибудь случилось?!
«Игар, я слушаю. Что ты хотел? Давай поговорим».
«Впусти меня».
«Что?»
Забываю выставить фильтр удивления. От настоящего удивления не могу даже вспомнить, какого он цвета.
«Я в твоем квартале, Ирма. В пятнадцатой секции…»
И после паузы:
«Я тут, у тебя за дверью».
Не отвечаю. Только сейчас до меня доходит, что он не предлагал синхронизироваться, а значит, по умолчанию использовал в качестве контрапункта мои настройки. Замедленный Игар, даже смешно.
У меня за дверью.
Паника. Мгновенная и обвальная, и близко не сравнимая с той, что накрывала меня тогда во всеобщем пространстве. Он за дверью, за дверью; его сообщение до сих пор мерцает на волне, и я мысленно проговариваю его снова и снова, прокручиваю по кругу, стремясь не то опровергнуть, не то по-настоящему поверить.
«Впусти меня».
Охристо-желтый фильтр просьбы, почти мольбы.
«Зачем?»
«Пожалуйста. Это важно. Перерасход энергии по входу я оплачу, не бойся».
«Я не…»
…не боюсь: неправда.
…не хочу тебя видеть: тоже неправда.
…не понимаю, в чем смысл: да, это уже ближе и убедительнее, но может быть — и будет! — понято как приглашение к дальнейшему диалогу, просьба разъяснения, аргументов, доводов; какого черта?! Почему я не могу просто взять — и впустить?!
Почему?
Потому что я никого не впускала в свое личное пространство — уже и не вспомнить, сколько внутренних лет; да с тех самых пор, как оно у меня появилось, как только мама смогла себе позволить, и ее я не впустила сюда первой. Категорически пресекала все намеки знакомых и друзей по работе или из сетевых сообществ, начиная с моего милого шефа Ормоса и заканчивая тусовщицей Маргаритой. Игара в том числе — имею в виду, тогда, полтора года назад. Мы всегда встречались только у него, и еще пару раз у его друга, который оставлял нам код. Но не у меня.
Потому что здесь мое личное пространство. Я и цветы.
Потому что я только так могу остаться собой. Многогранной-гармоничной-самодостаточной личностью, похожей на недораспустившийся бутон герани.
«Ирма…»
Нет!!!
«Мне плохо, Ирма. И я не уйду».
«Что с тобой?»
«Впусти».
«Что с тобой?!»
Надо поставить какой-нибудь фильтр. Чтоб он понял, что я задаю конкретный вопрос и требую конкретного ответа. Но я не помню. Я применяю коммуникацию в основном по делу и почти не пользуюсь всеми этими избыточными, необязательными штучками… Как у меня открывается внешний шлюз в хроносе, я тоже не помню. И даже не уверена, что когда-нибудь знала об этом.
«Игар».
Отстукиваю быстро-быстро, пока не забыла и не передумала; это выход, все равно он ответит «нет», потому что система хронобезопасности в принципе этого не позволяет, и бессмысленный инцидент будет наконец исчерпан:
«Если я сейчас дам тебе код доступа к настройкам, ты сможешь снаружи открыть хроношлюз?»
Алый фильтр радости:
«Разумеется. Давай!»
…Отправляю волну и, погасив панель, встаю, оглядываюсь по сторонам. Моя жилая комната, она такая компактная и просторная, не слишком большая, но и не тесная, по площади чуть больше сада, точно такая, как мне нужна. Никаких виртуальных обоев, призванных ложно расширить ее границы, декоративных полочек со статуэтками и подсвечниками для создания дополнительного уюта. Только несколько коллекционных перламутровых дисков, развешанных по стенам на разной высоте, и тихое мерцание хроноса, обтекающего выходы в кухню, ванную и в сад. Плавно обволакивающего мой личный мир, созданный в деталях по моим представлениям о нем, заточенный и пригнанный точно по мне, единственно правильный и прекрасный. Где по определению нет и не должно быть чужих.
Он врывается.
Он врывается, и я не успеваю рассмотреть его, даже как следует увидеть, сообразить, сколько же ему примерно теперь лет. Его горячие пальцы на моих, и ослепительная вспышка, точь-в-точь как тогда, искры и перевернутое пространство, и его губы, и его тяжесть, его сила, его напор, с которым я ничего не смогла бы поделать, даже если бы… Я не знаю, чего хочу. Я больше ничего не знаю и ничего не вижу, кроме пляшущего диска над головой, кроме сумасшедших Игаровых глаз.
И время останавливается.
Наше время.
В черной Вселенной крутятся огни и неподвижно висят над бесчисленными человеческими мирами Абсолютные Часы. Никакого времени нет и никогда не было, и тем более смешны и нелепы наши попытки управлять им по собственному желанию. И меня, отдельной, самодостаточной, какой там еще?.. не помню, неважно, — меня, Ирмы, тоже не было и нет. Нет и его, Игара, только прерывистое дыхание, и ореховый запах, и жесткие волосы под ладонью, а все остальное — концентрированное, напряженное, запредельное ожидание, невыносимое в безвременье…
— Какая ты красивая, — говорит он потом. — Юная-юная… совсем.
— Ты меня обманул.
— Я?
— Ты сказал, что тебе плохо.
— Мне и было плохо. А теперь хорошооо…
— Прекрати!
Со злостью отталкиваю его, и он подается под моими ладонями, как если б почти ничего не весил, откатывается на край спальной платы, я совсем не помню, когда мы ее разложили, и не представляла раньше, что она такая неприлично широкая — для меня одной, ну да, я же люблю спать по диагонали, звездочкой разбросав руки-ноги… Приподнимается на локте, и я наконец смотрю на него.
Игар как Игар. Точно такой же, только стрижка другая — так меняли возраст артистам в доцифровом кино, когда существовала такая отдельная профессия и ни у кого не было своего времени… Лезет же в голову всякая чепуха. Игар Сун. Его большая родинка во впадине за ключицей. Его длинные, вечно прищуренные глаза. Что я о нем еще знаю? — да почти ничего. Умеренный, без фанатизма, тусовщик, программер с дурацкой кличкой Чипастый, мелкий сетевой мошенник. Хитрец, комбинатор, враль.
В моем — моем!!! — личном пространстве!..
Он смотрит:
— Хочешь, чтоб я ушел?
— Да!
— Ты хорошо подумала?
Он протягивает руку и подгребает меня к себе, так, будто я тоже сделана из какого-то очень легкого материала — хотя я сопротивляюсь, упираюсь пятками, пытаюсь уцепиться пальцами за скользкий край платы. И в конце концов оказываюсь в теплой выемке, в причудливом углублении, устроенном из его ключицы, подмышки, локтя — специально для меня одной. Щекой к той самой родинке, макушкой к щекотному шепоту:
— Точно-точно? Прямо сейчас?
Прямо сейчас я больше не хочу ничего, только никогда не вставать, не отлепляться, и очень обидно, что он прекрасно знает об этом. В знак протеста пытаюсь все-таки подняться, но он легонько придерживает меня за плечо, и я сдаюсь. Прижимаюсь крепче — коленкой, бедром, грудью, всею собой.
— На самом деле это важно, — негромко говорит Игар. — Прогонишь ты меня или нет. Такой, можно сказать, эксперимент. По-честному, в открытую.
— Эксперимент?
— Обиделась? Не обижайся. Почему я, по-твоему, должен уйти?
— Потому что это мое личное пространство.
— И всё?
Хочу увидеть его глаза. Настолько, что все-таки приподнимаюсь на локте; мои волосы падают ему на лицо, а когда я подбираю прядь, то вижу, что он лежит с опущенными веками. Как будто спит.
— У меня тоже есть личное пространство, Ирма, — говорит безмятежно, словно сквозь сон. — Я в нем живу, как все, и, как все, мало думаю о других людях… о тебе, например. Правда, совсем не думал. Но когда увидел там, во всеобщем, мне очень, очень захотелось взять тебя за руку. Дотронуться, понимаешь?
На последних словах он вдруг вскидывается и опрокидывает меня на спину раньше, чем я успеваю выдохнуть, перед тем задохнувшись от возмущения:
— Так ты… специально?!
Щурится, ухмыляясь:
— Я заплатил. Семь тысяч экво за удовольствие, ничего так, скажи?
Вот теперь я вырываюсь по-настоящему, со всей зашкалившей обидой и злостью. Лягаюсь, брыкаюсь, царапаюсь ногтями и в конце концов выворачиваюсь, выскальзываю из-под него, вскакиваю, по остаточной инерции отпрянув к противоположной стене, едва не опрокидываю спящую панель. Игар смотрит сквозь иронично присомкнутые ресницы. А моя одежда по ту сторону платы, и нечем прикрыться, кроме как разметать волосы по возможно большей поверхности, пряча грудь и плечи, и обхватить себя руками…
— Красиво. Так и стой.
— Ты… — на язык никак не подворачиваются достаточно сильные слова, — это же хроноконфликт!..
— Личное пространство. Хроноконфликт. Это, безусловно, очень важные понятия. Что у нас еще важно? Гармоничная самодостаточная личность, ага?
Краснею. Краснею я очень легко, и, как у всех рыжих, это всегда хорошо видно. Только обычно некому смотреть.
— Я хочу быть с тобой, Ирма, — говорит он. — Вместе. В одном пространстве, в одном времени. Так бывает, просто тебе забыли рассказать. Не стой босиком, простудишься. Иди ко мне.
Писательский марафон нон-стоп в кафе-читальне «Прихожая»:
11.00 — 12.00 Юрий Нечипорук
12.00 — 13.00 Арна
13.00 — 14.00 Сибил Скотт-Майер
14.00 — 15.00 Андрей Маркович
15.00 — 16.00 Илья Берштейн
16.00 — 17.00 Амитабх Брахматашапутри
17.00 — 18.00 Гиви Чханидзе
— А я тебя знаю, — сказала девчонка. — Слушай, пошли отсюда, а? Задолбала.
— Задолбала, — согласился Богдан.
Квадратная тетенька в ярко-голубом костюме, со всех сторон окруженная сменяющимся караулом переводчиков, пресс-секретарями и еще черт знает кем, изрекла, сверкая двойным рядом кафельных зубов, что самое главное в жизни — любовь. Ее перевели, и публика в кафешке вежливо поаплодировала.
Богдан так не думал.
И вообще недопонимал, какого черта сюда приперся и кого рассчитывал встретить. На самом деле он просто забыл, что сегодня выходной. Такого с ним не случалось почти никогда: убийство времени на выходных Богдан планировал накануне тщательно, словно преступник в английском детективе. Но вчера, бездарно пропустив последнюю маршрутку, добрел домой во втором часу и сразу вырубился, не успев составить плана.
Выходной. День, когда все дома, когда с утра просыпаешься от того, что мама с отцом выясняют на кухне отношения, и орет телевизор, и гремит посуда в мойке. Лучше всего, конечно, с вечера накрутить будильник, как в универ, встать раньше всех и смыться из дому, пока они еще спят — но про будильник Богдан тем более забыл, продрых до половины десятого. И мама, конечно, первым делом спросила, где он шлялся ночью. И пришлось ее выслушивать, давясь вчерашней тушеной капустой на завтрак, и кивать, и напоминать себе, что она всегда права, и молчать в свое жалкое оправдание. Потом закончилось шоу по первому каналу, и подключился батя. А ближе к одиннадцати еще и выползла из своей комнаты опухшая Ганька…
Самое обидное, что он ко всему не поставил с вечера на зарядку ноут.
Конечно, первым и беспроигрышным вариантом оставалась библиотека. Родителям Богдан так и сказал, это было одно из немногих слов, действовавших магически, как охранное заклинание. Всю дорогу в маршрутке он верил, что действительно засядет там писать реферат (элементарная физичка, старая дура, недавно приобщенная к тайне интернета, требовала их не просто от руки, но и не ленилась гуглить по опорным фразам), и это будет как минимум до обеда при хорошем раскладе. А можно и дольше, потому что никакого обеда ему все равно не светило — отступать пришлось в спешке, без бутербродов и яблок, студенческая столовка закрыта, а лимит на кормежку в городе он выбрал начисто еще на той неделе.
— Пошли жрать, — предложила девчонка; голос был слегка хрипловатый, хотелось откашляться за нее. — Ты как вообще здесь оказался? Я же так поняла, ты не по этим делам вообще.
— Вроде того.
…Но выпрыгнув из маршрутки в центре, Богдан понял, что библиотека — это невозможно, от слова совсем. День был солнечный и яркий, какими осень в этом городе бросалась редко, даже и не каждый год. В высокое небо вонзались башенки и шпили, деревья стояли оранжево-золотые, листья расцвечивали сизую брусчатку под ногами, и почти у каждой встречной девчонки было в руках по желтому букету, а у одной даже и разлапистый венок на голове. Город бурлил и кружился одним сплошным праздником — как всегда, по определению чужим, но прятаться от него в библиотечную нору было и глупо, и выше сил.
Он решил прогуляться, просто так, без направления и цели. А почему нет? Я могу свободно распоряжаться собой и своим временем, я сегодня один, хотя почему только сегодня, я один уже окончательно — а одному хорошо. Единственное человеческое состояние, совместимое со счастьем.
Я один хотя бы потому, что понять неспособен никто. Поступив в универ — вопреки всему: и маме с ее железным блатом в торговом техникуме, и бате с его громадным, но бессильным кулаком по столу, и назойливо называемым в интернете заоблачным суммам (хотя, если разобраться, кто сейчас рвется на физику?) — Богдан был уверен, что уж теперь-то у него появятся друзья, люди, которые понимают. Нифига. Очень скоро выяснилось, что курс на три четверти состоит из тупых обалдуев, косящих от армии, а на оставшуюся четверть — из еще более тупых девок: этим кто-то рассказал, что на физическом одни пацаны и, следовательно, запросто выскочить замуж. Когда он пытался поговорить с кем-то из однокурсников о настоящем, о своей теме, которую разрабатывал уже второй год на допотопном ноуте, они смотрели, как на психа. Вообще не въезжали в упор, о чем это он. Заседая по кафешкам, они болтали о футболе и бабах, иногда о преподах и засадах на сессии. Но никогда — о физике как таковой.
Самое обидное, что так было не везде! Вон, филологи действительно фанатели от каких-то стихов, рассуждали о дискурсах и парадигмах и были всерьез увлечены всей этой звонкой дребеденью, и понимали друг друга. В Леськиной компании Богдан с самого начала чувствовал себя полным идиотом — любой филолог, забредший на их курс, наоборот, ощутил бы себя интеллектуалом среди гопников, порадовавшись, что выбрал гуманитарную профессию.
Это все город. Гуманитарный насквозь, вросший традициями в брусчатку, прихотливо исчерченный чугунными решетками и готическими буквами, древний и душный, чуждый по всем параметрам, абсолютно, вообще. Ганьке было три года, когда батю перевели сюда служить, за пару лет до того, как он окончательно демобилизовался. Сам Богдан родился уже здесь, но толку? Никогда он не чувствовал себя местным. Всю жизнь дышал совершенно другим воздухом и думал о других вещах, непостижимых ни для кого.
Но сегодня мысли разлетались, не желали концентрироваться, кружились, как осенние листья. Богдан шел по извилистой улочке, она как бы раздалась вширь, наполненная солнцем, а со всех сторон неслись обрывки чужих разговоров и смеха, и звучало лейтмотивом то тут, то там: фест, фестиваль… Город определенно сошел с ума, подвинулся на этом своем фесте, что происходило каждый год и было, в общем, забавно. Где-то здесь фестивалила вместе со своей продвинутой компанией и Леся, и пускай; его, Богдана, это уж точно теперь навсегда не касается. Он припомнил смешное название: «Прихожая». И раз шесть-семь порасспрашивав людей по дороге, зачем-то приперся, как последний дурак.
— Я все понимаю, — сказала девчонка, когда он придерживал перед ней дверь с готической, разумеется, надписью на просвет; народу было не слишком много, и к выходу они протолкались легко. — Но она же дура набитая. Откуда у нее такие тиражи?
Богдан пожал плечами, только после этого сообразив, что речь о тетке в голубом — кто она такая, он понятия не имел. Сощурился на ярком солнце, бритвенном после концептуального полумрака «Прихожей».
— Пипл хавает, — философски ответила девчонка сама себе.
Проморгавшись, Богдан ее наконец рассмотрел. Она была маленькая и субтильная, в узких джинсах, светлой ветровке с каким-то индейским, что ли, орнаментом, такого же цвета косынке, по-пиратски повязанной на голове, и в агромадных, на две трети лица, темных очках. В каждом стекле отражалось по удивленному Богдану, который точно никогда раньше ее не видел и мучительно пытался придумать, откуда она может его знать.
Самой вероятной была версия о ее ошибке. Ну и пускай.
— Пошли в «Хату», — предложила она. — Попсово, конечно, зато близко. Потом вернусь на Марковича. Прикольный дядька, хочу понять про него.
Прозвучало знакомо, и Богдан кивнул:
— Я тоже на встречу с Марковичем собирался.
— Клево. Пожрем, и назад.
Она мимолетно глянула на часы, и Богдан посмотрел тоже: уже без четверти два. Первая половина дня, почти не сопротивляясь, позволила себя убить. Девчонка шла легко и летяще, он едва поспевал за ней.
«Хата» оказалась, к счастью, фаст-фудом, и Богдан незаметно выдохнул. Многочисленные ресторанчики в центре города — сплошь концептуальные, рассчитанные на туристов и потому пребывающие где-то в параллельном мире, за орбитой, на слепом пятне — он как-то раз промониторил на предмет завести туда Леську. И даже выбрал один, путем сложных расчетов урезав месячный бюджет вдвое, но тогда не срослось и не срастется уже никогда, что в материальном смысле, конечно, к лучшему.
Остальные смыслы Богдан честно постарался выкинуть из головы, подсчитывая у длинной стойки с ценниками, воткнутыми в контейнеры блюд, примерное меню на двоих, уложимое во вчерашнюю сдачу с сотни. Которая вообще-то оставалась до конца месяца, что он выбросил из головы тоже.
— Вареники будешь? — небрежно спросил Богдан у девчонки; страшно напрягало, что он не знал ее имени.
— Смеешься? Я голодная с утра, я буду мясо!
Она решительно двинула вперед поднос и вдруг глянула через плечо, во всяком случае обернулась — очки она не сняла и тут, в помещении, полутемном после яркого дня:
— Расслабься, я сама за себя плачу. Тоже чего-нибудь нормального возьми.
Но Богдан все-таки взял вареников с капустой за десятку с копейками. Нормальная еда — вареники с капустой, а что?
Они с девчонкой устроились друг напротив друга на высоких табуретках за столиком у окна. Тут она сняла, наконец, очки, оказавшись симпатичной, большеглазой и все равно незнакомой. И спросила:
— А тебе, значит, мои тексты совсем никак?
— Тексты?
Он чувствовал себя полным идиотом. Вареник шлепнулся с вилки — к счастью, назад в тарелку, а не на штаны.
— Я тебя заметила, — сказала она. — Ты смыться хотел, не люблю. И дальше я уже работала тебя. Чтоб ты, конкретно ты остался и словил кайф.
Рассказывая, она со зверским аппетитом уплетала свою отбивную, запихивалась салатом, прихлебывала компот — и вместе с тем говорила внятно, словно и не с набитым ртом:
— Но нифига, не пробила. Раньше со мной такого не было. Если я уже работаю конкретного зрителя, он мой. Слушай, как ты там взялся вообще? Случайно забрел, за компанию?
— Ага.
Наконец-то до него дошло. И одновременно накатило — все то, что он вчера ночью, шагая через весь город с ноутом наперевес, между битыми фонарями и под свист компаний из подворотен, волевым решением объявил незначительным и ненужным, никогда не существовавшим вообще. То, что с утра, на мутную квадратную голову, потеряло всякое отношение к реальности, а со временем должно было совсем-совсем пройти. Накатило, болезненное и живое. Дернуло, как нерв в рассверленном зубе. Пронзило насквозь.
Богдан сглотнул. Ну, по крайней мере, он знает теперь ее имя.
— Арна…
Удивительно, но ему стало реально интересно рассмотреть ее вблизи. Девчонка как девчонка, невыспавшаяся, круги под глазами. Косынка съехала выше маленького уха, пробитого в нескольких местах разнообразными серьгами, и вместо волос из-под нее выглядывал край замысловатой татуировки.
— Тебе надо послушать «Кадавров», — сказала она. — Группа такая, мы делаем вместе программу, я читаю под музыку. Совсем другое звучание. Если прешься от техно, конечно. Тебя как зовут?
— Богдан.
— Учишься в универе?
— На физическом.
— Ух ты! Класс, а то все вокруг вшивые гуманитарии. То есть ты вообще не по стихам?
— Типа того.
— А скажи, у вас там…
Ее интересовало буквально все. Битый час она по капле вытягивала из Богдана в подробностях всю его жизнь, от поездки на море в четытрехлетнем возрасте и до эпопеи с поступлением, цепляя по касательной биографии однокурсников и преподов, а также краткие курсы специальных дисциплин. Она честно призналась, что в школе сдавала физику исключительно по шпорам, причем по чужим, она не помнила не то что закона Ома, но и как время соотносится со скоростью и расстоянием! — зато ее любопытство было живым и честным, как солнце за стеклом. Она вникала в суть всего, жадно выпытывала подробности, переспрашивала. Конечно, о том, чтобы заговорить о серьезном и настоящем, не было и мысли, но…
Вареники безнадежно остыли и слиплись, в то время как Арна, почти не умолкая, умудрилась давно смолотить все свое мясо и подчищала с тарелки последние обрезки овощей. Косынку она в какой-то момент сдернула — жарко — и сверкала бритой головой, на которой яркий свет из окна обозначал еле видимый светлый ворс.
Совершенно ни на кого не похожая, странная, но с ней вдруг, он не отследил, когда именно, стало легко, как ни с кем другим. Богдан уже смеялся ее шуткам, на вопросы отвечал вполне развернуто и почти решился сам о чем-нибудь у нее спросить. Но вопрос не придумывался: она была — словно одним куском, вся и сразу, никакие частности про нее не имели значения. А просто сидеть и болтать с ней было здорово. Без разницы, о чем. Сколько угодно, хоть до вечера, хоть целую вечность.
В этот момент Арна и спрыгнула с табурета — ноги у нее далеко не доставали до пола, и приземлилась она на полусогнутые, как кошка. Посмотрела требовательно:
— Дожевывай, и пойдем на Марковича.
Богдан тоже встал, отодвинув тарелку:
— Пойдем.
— Еще чего, жри давай. Мужчина должен жрать, иначе проблемы.
— Какие? — спросил Богдан, и покраснел, и срочно добавил: — Да ну, опоздаем.
Арна засмеялась:
— А ты жри побыстрее. Тебе вообще надо гораздо быстрее жить.
— Как это? — вышло невнятно, холодное тесто склеивало зубы, но он действительно проголодался, и было даже вкусно, только напрягало, что Арна стоит и ждет.
— Очень просто. Стоп-стоп, не торопись, подавишься еще. Ты клевый, Богдан, но страшно медленный. Как ты живешь? Тоска же.
Он усиленно жевал и решил, что можно не отвечать.
Арна повязала косынку и стала немного похожа на обычную девчонку. Потом надела очки; к этому времени Богдан героически справился с варениками и глянул на часы. Было без пяти два, вернее без семи — он даже проверочно поднес запястье к уху, услышал быстрое цикадное тиканье и побежал за Арной, которая уже подходила к дверям. Обернулась:
— Но Марковича ты хоть читал?
— Не-а, — признался Богдан, распахивая перед ней стеклянную створку.
— Обалдеть. Ладно, я тебе принесу книжку.
Сказала просто, как будто они знакомы сто лет, учатся на одном потоке или вроде того, регулярно видятся и не нуждаются в дополнительном подтверждении данного факта. Никаких намеков или скрытых вопросов; Богдан даже не сразу догадался удивиться. И тут заметил, что они идут, держась за руки: как это произошло, он в упор не помнил.
— Маркович клевый, — сказала Арна. — Я думала, он гораздо больше на понтах. А на вид обычный, нормальный дядька. Вот, ты знаешь, я не верю. Такой весь простой, а тиражи у него покруче даже, чем у той мымры. Хочу посмотреть, как он работает с публикой. Интересно. Потом завалимся к Надьке на днюху, а с шести мы с када… Блин!!!
Она резко затормозила, и Богдан по инерции сильно дернул ее за руку — прежде чем догадался выпустить.
Арна стояла посреди улицы и негромко, но эмоционально материлась.
— Проблемы? — по-дурацки спросил он.
— Я кретинка, — сообщила она. — Забыла отдать диск. Теперь они хрен сведут дорожки, и наша репетиция сегодня накрывается нафиг. А с первого уже в турне. И не звонят же, сволочи, как будто так и надо!!!
В ее руке, которую Богдан только-только отпустил и еще помнил наощупь, ладонью, кожей, уже сверкала мобилка с пляшущими подвесками, Арна раз за разом пыталась кому-то дозвониться, не дозванивалась, материлась все заковыристей и громче, а потом телефон оказался уже у ее виска — и вот тут поперло по-настоящему: половины слов он, Богдан, выросший в самом гопническом районе своего аристократичного города, и не слышал никогда.
Отматерившись, Арна опустила трубу и посмотрела на него. Очень грустно посмотрела, это просвечивало даже сквозь ее очки.
— Придется им завезти. Блин, переться аж на Пысхов… И Маркович пролетает, жалко.
— Давай я съезжу.
Не мог же он, в самом деле, не предложить.
— А давай, — легко согласилась она и полезла в полотняную сумку на боку. — Продиктуй мне свой номер.
Он продиктовал.
В ладони сама собой обнаружилась плоская коробка диска без опознавательных знаков. Пока Богдан ее рассматривал, в кармане куртки пискнула мобила.
— Там в эсэмэске адрес и телефоны этих козлов, — сказала Арна. — Отдай в руки Владу, он у нас по звуку. Если его не будет, тогда Костику, но скажи, что если не передаст в течение часа, я лично его убью. Они классные музыканты на самом деле, но такие гении, блин. Объясни им там внятно, что ничего не отменяется, ага?
Богдан кивнул. Она не оставляла ему вариантов.
Арна улыбнулась. Зубы сверкнули на солнце ослепительно, как в рекламе, а один клык у нее оказался маленький, как если б остался с детства молочный, и это было настолько трогательно, что Богдан шмыгнул носом — и тогда они оба расхохотались вместе.
Они смеялись — просто так, по-дурацки, без всякой причины, синхронно взрываясь новыми волнами немотивированного смеха, — но что-то буравило, мешало, словно камешек под стелькой. Богдан поднапрягся и вытряхнул, вспомнил: вечер, Леськина компания, малопонятный гуманитарный галдеж… Они говорили, будто Арна вышла замуж. Вот эта маленькая Арна в пиратской косыночке и с бахромистой сумкой наперевес — и замуж, да нет, фигня какая-то. Он скосил глаза: никаких колец на ее детских пальчиках с голубыми лунками коротких ненаманикюренных ногтей не было. Спросить, правда ли, по-приколу, чтобы убедиться; черт, раньше, в «Хате», среди общего трепа за жизнь оно было бы в тему, а теперь что?.. И в любом случае, его, Богдана, эта информация не касалась. Никак. Совсем.
Но смех кончился. Не оборвался, а просто иссяк сам собой, словно просочившись в щели между камнями брусчатки.
— Отдашь, и подходи на Марковича, — сказала Арна. — А потом я тебя с Надькой познакомлю, она клевая. И, кстати, совершеннолетняя с сегодняшнего дня!
— Подожди, — Богдан открыл и как раз читал ее эсемеску. — Это же в Северном Пысхове, туда ехать часа полтора в один конец!
Она посмотрела так, что очки показались ему большими удивленными глазами:
— Ну и что?
И добавила:
— Попробуй поскорее, всего-то.
— Марковича? Ну да, читал. Нам его давали в списке на лето. Ничё так.
«Он пропал!!!»
Она поставила малиновый фильтр тревоги и, кажется, забыла убрать палец с опции увеличения насыщенности: все ярче и ярче, уже запредельно кислотный цвет. Перевожу в черно-белый режим: в моем возрасте не стоит так напрягать глаза. Любопытства ради считываю профиль: Элизабет Сун, относительный возраст — 32 года, род занятий — дизайнер интерьеров, и так далее. Ее сообщение мерцает, вибрирует мелкой дрожью и даже черно-белое режет глаза: ни на полстолько вкуса, гнать бы таких дизайнеров. Тридцать два, надо же. Скоро она сравняется в возрасте со своим сыном. Хотя, говорят, нынешние женщины готовы платить немалые средства за маскировочный возрастной фильтр.
На ее истерику я предпочитаю не реагировать.
Коммуникация вспыхивает вновь:
«Он твой родной внук!»
«Правнук, если не ошибаюсь».
Поправляю ее машинально, исключительно из неискоренимой привычки к точности во всем. Лизка смешная: подобный поколенческий скачок отнюдь не делает ее моложе, но женщины традиционно не в ладах с теорией хроноотносительности. Внук, правнук, да какая разница. Ни Элиза, ни он сам и не вспомнили бы обо мне, если б я не был всесильным эквокоординатором по имени Эбенизер Сун. Никто не откажется от богатого и влиятельного дедушки — не ежедневно, разумеется, со стариками слишком много хлопот, а так, про запас. На крайний, экстренный случай.
«Ты поможешь его найти?»
Наверняка она сменила фильтр, но я не расположен разбираться в оттенках серого.
«Элиза, я занятой человек. У меня нет времени на розыски парня, который, клянусь тебе, меньше всего хочет, чтобы его нашли».
Слишком длинное сообщение. Лизка наверняка не дочитала до конца.
«У тебя нет времени?! Твое время вообще стоит!»
Ну да, ей пришлось прилично замедлиться, общаясь со мной. Ничего страшного, так она сумеет подольше сохранить свои прекрасные тридцать два.
«Прости, Элиза. У меня дела».
Тяну руку, чтобы отключиться с волны; но внучка все-таки не довела синхронизацию до конца, оставшись чуть быстрее меня, и ответное сообщение активируется раньше, чем я успеваю завершить движение.
«Он мог уйти в плебс-квартал!»
«Почему ты так решила?»
«Он сам говорил. Когда мы с ним последний раз…»
«Когда он просил у тебя пару тысяч экво, а ты не дала? Забудь, маленькая. Они все, чуть что, угрожают плебс-кварталом».
«Игар не такой!»
«Ты, безусловно, лучше его знаешь».
Выставляю зеленый фильтр иронии, хотя вообще-то не увлекаюсь этими игрушками. Но пускай задумается. О том, что она вообще может знать про своего давно уже взрослого сына. Ответное сообщение не появляется, и я с легким сердцем выхожу из коммуникации. Чешу загривок полусонной Паютке: все нормально, зверюга. Пора заняться настоящим делом.
Перед тем иду на кухню сварить кофе. Элиза при всем ее почтительном хронозамедлении все же забрала у меня малую толику личного времени, потому баловаться ретро-технологиями мне сегодня некогда. Нажимаю кнопку, и хроноадаптированная кофеварка мгновенно выдвигает на подносе чашку темного напитка с пузырчатой пенкой. Синтетический запах, синтетический вкус и явственное, ощутимое всеми органами чувств, отсутствие кофеина. Никакого удовольствия. Я просто хотел — смешно — протянуть время.
Возвращаюсь к панели.
Вот она, моя эквосхема. Она пульсирует и дышит, как живая, и я чувствую укол невольной вины, когда в ее безупречном организме, в ее прекрасном теле моею волей заводится юркая газово-синяя искорка — паразит, жучок. Направляю его в нужную ветвь — перед тем как провести социальный платеж по линии плебс-квартала. Готово. Теперь только смотреть.
Эквосхема синхронизирована по Абсолютным Часам, что очень удобно. Другие эквокоординаторы имеют с ней дело в реальном времени, а наиболее ушлые ее даже и обгоняют; можно лишь посочувствовать монотонности их работы и позавидовать терпению. Отслеживать эквопоток в хронореале — все равно что в древние времена наблюдать солнечный закат в высоких широтах. Красиво, но почти ничего не происходит.
Я вижу свою эквосхему быстрой, шевелящейся, живой. Щедрый поток моих благотворительных экво — минимальная сумма оговорена налоговым законодательством (и назвать ее минимальной без иронии не поворачивается язык даже у меня), однако правила хорошего тона предписывают эквокоординатору с репутацией не мелочиться на соцвыплаты, а репутация — мое всё; так вот, щедрый благотворительный поток устремляется в нужный отросток, и он растет, крепчает на глазах, вызывая физиологические ассоциации из тех лет, которые у меня тогда, увы, не было возможности удержать при себе. Увлекаемая этим потоком, движется синяя искорка. Я слежу.
Что я, собственно, знаю о плебс-квартале?
Не так уж много, но, во всяком случае, больше, чем поколение моего неизвестно где обретающегося сына, не говоря уже о биологических сверстниках Элизы. Для них плебс-квартал — данность, наделенная изначальными характеристиками жупела, архетип максимального падения и экзистенциального ужаса. Не будешь есть кашу — отдам в плебс-квартал. Не начнешь учиться как следует — ничего, кроме плебс-квартала, тебе не светит. Все это, конечно не более чем ритуальные поговорки: уже черт-те сколько абсолютных десятилетий население плебс-квартала рождается и умирает там, в своем едином на всех пространстве и времени. Никакого сообщения между миром обычных людей, живущих — по мере возможностей, счастливо — внутри своих индивидуальных хроносов, и плебс-кварталом давно нет.
Но я-то застал самое начало. Момент расслоения. Те былинные времена, когда на наших глазах и нашими же руками решалось всё.
Женька Крамер. Он был тогда моложе меня лет на двадцать, но, черт возьми, ни с кем у меня не получалось спорить так яростно и живо, на равных и всерьез, как с этим мальчишкой. Я и сейчас иногда с ним мысленно спорю; мелкая причуда старика, вроде Паютки на тактильном экране. Женька, разумеется, давно уже умер, будем надеяться, что своей смертью. В Абсолютном времени столько не живут, а тем более в плебс-квартале.
Крамер был идеологом примата Абсолютного времени, последовательным, харизматичным. По его мнению, которое он так здорово умел доказывать кому угодно (с понятными оговорками), хроноатомизация человечества могла привести оное только в пропасть: разрыв социальных связей, по Крамеру, неминуемо вел к упадку цивилизации, а перманентное состояние одиночества — к духовной деградации, — у него все всегда выходило складно, почти стихами. То, что предлагалось его последователям взамен, все эти «в единстве наша сила» и «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», звучало, на мой взгляд, недостаточно свежо, однако его харизма делала свое дело. Их собралось довольно много — сторонников хроноединства, добровольно выбравших плебс-квартал. Тогда, впрочем, такого понятия (и теперь, думаю, сугубо внешнего, сами себя они вряд ли так называют) еще не было.
И все-таки они остались в меньшинстве, а потому в резервации. Остальной мир предсказуемо выбрал хроносвободу, и я был одним из первых. Всегда важно быть одним из первых, застолбить территорию, взять в руки ключевые точки и захватить сферы влияния — а дальше можно не торопиться.
Крамер тоже был одним из первых; вернее, первым вообще. Но он ошибался в корне, с самого начала. Кстати, я честно старался открыть ему на это глаза. Я был бы рад иметь возможность и теперь иногда с ним спорить — в хронореале.
Они трепыхались довольно долго; черт, опять — но пусть будет, тогда никто еще не успел отвыкнуть от прежних понятий, так что в данном контексте он вполне уместен, один из невытравимых моих анахронизмов. Обобществив все, что только могли, от жилья до средств производства (не знаю, как насчет женщин, Женька в этом смысле был невероятно скромный, краснел и съезжал с темы), пытались что-то креативить, штурмовать объединенными мозгами, запускать масштабные проекты в самых разных и безумных сферах. Чем кончилось, все мы знаем. Кончилось, в частности, моими ежемесячными соцвыплатами под чутким надзором коллег и эквоконтрольных органов. Плебс-квартал дотируется полностью. Производят ли они хоть что-нибудь — сухую лапшу, презервативы, туалетную бумагу? — для своих скромных внутренних нужд, неизвестно, да и никого особо не интересует.
Гораздо интереснее, почему все кончилось именно так.
Крамер говорил: человек всегда был общественным существом. Главные наши ценности: семья, дружба, товарищество, корпоративная сплоченность, нация, народ. Важно чувствовать локоть, обороняться спина к спине, быть встроенным в цепочку, в общность таких же, как ты. «Счастье — это когда тебя понимают». «Пошли мне, Господь, второго…»
Может сложиться впечатление, будто он был неисправимым романтиком, Эжен Крамер, позабытый лидер пионеров хроноабсолюта, сгинувших в омуте плебс-квартала. Ничего подобного. Мне лично он излагал свои теории несколько иначе, с самых что ни на есть прагматичных позиций, и опорными понятиями его теории были «система», «валовое производство», «перераспределение», «человеческая масса», «человеческая единица» и тому подобные вещи, циничные и скучные. Женька все прекрасно понимал, кроме одного: что это не будет работать.
Как он удивился, наверное, признав наконец, что я был прав. К сожалению, никто из нас, нормальных людей, этого не увидел.
А мог бы послушать меня. Я говорил: совместные усилия были необходимы нашим далеким предкам, чтобы перетащить с места на место каменную глыбу для постройки пирамиды. Чтобы выкопать ров вокруг города и навалить лесу для крепостной стены. Чтобы перегородить дамбой гигантскую реку или вспахать целинную степь… Но с тех пор, Женька, говорил ему я, прошло время. Их общее, бесхозное и бестолковое время.
А современному человеку для продуктивной, творческой, да попросту нормальной работы нужно только одно: чтобы ему не мешали. И Лизка с ее дизайнерскими цветочками-бабочками, и я с моими миллиардами и глобальной эквосхемой, да и кто угодно в нынешнем мире информации и высоких технологий, все мы хотим, по сути, того же самого — чтобы нам дали спокойно работать. Не лезли с советами, помощью и навязчивым контролем, не нависали над душой.
Свое, индивидуальное дело делается хорошо. В меру возможностей, конечно; однако подобрать каждому занятие по его способностям — работа образовательных служб, и ее тоже индивидуально выполняют люди, которые умеют это делать, если им не мешать. Человек новой эпохи — всесторонне развитая, гармоничная, самодостаточная личность. Самореализация и свобода — вот наши главные ценности, Женька, пускай тоже помпезные и пустозвонные, как и любые идеологические мемы; однако они, в отличие от твоих, работают. Работают в любой сфере, по всей линейке (предвижу твой ехидный вопрос: ну да, выстраивать линейки от рядового исполнителя до главного босса — тоже обязанность конкретно взятых свободных людей), работают на все сто. Отказ от социального мусора: всех этих интриг, подхалимства, имитации бурной деятельности, корпоративов, служебных романчиков, сплетен, — увеличивает человеческую продуктивность даже не в разы. На порядки.
Теперь уже ты говоришь, что я романтик. Будто в упор не вижу сетевой коммуникации, куда успешно переползло все, что было худшего в человеке социальном — и при этом пропали по дороге прекрасные качества воспетого тобою человека коллективного. Вижу, дорогой, прекрасно вижу. Но это игрушки по сравнению с тем, что, я уверен, пышным цветом расцвело у тебя в плебс-квартале, перед тем как окончательно рухнуть вместе с твоими идеалами. Синхронизация утомительна не только для меня, она вообще довольно громоздкий и не самый комфортный процесс. Тусовщики, и реальные, и сетевые, постепенно маргинализируются в протестную субкультуру, где им и место. Основная же масса нормальных людей, прости за оксюморон, ценит свою индивидуальность. Надежную капсулу своего хроноса. Свое время.
Ага. Вот ты и задаешь свой самый ядовитый и, как тебе кажется, убийственный вопрос: что же вы тогда нас так боитесь?
Стоп-стоп-стоп. Его, Крамера, уж точно никто не боится, никто, кроме меня, даже и не помнит. И вообще, в моем возрасте надо бы поосторожнее общаться и тем более спорить с призраками. По окончании работы пройду парочку психотестов: ясность рассудка должна всегда находиться под контролем. Равно как и моя эквосхема.
Синяя искорка уверенно движется в потоке отборных, здоровых экво. Я знаю, звучит забавно, но мне нравится визуализировать чистую абстракцию единицы нашей энергофинансовой системы в виде живых упитанных кругляшей: нечто среднее между древними монетами, кровяными тельцами и, пожалуй, слегка сперматозоидами. Старик Эбенизер Сун большой шутник. Но вставать у него на пути, покушаться на его живую активную собственность, честное слово, не стоило бы никому.
А вот и эквонакопитель плебс-квартала. Заштрихованный квадрат, безликий и серый, где-то на периферии эквосхемы, я никогда не вывожу его на экран, потому что мне это неприятно, да что там — физически больно. Видеть, как они исчезают в нем, в бездонном и ненасытном колодце, мои маленькие, крутобокие, живые.
Старческая сентиментальность. Это просто соцвыплата, благотворительный эквопоток. Чтоб они не передохли там с голоду, потомки тех идиотов, что пошли за тобой, Женька Крамер.
Внимание!
Я готов даже ускориться, чтобы рассмотреть получше, но, черт бы побрал возрастную инерцию и хронозамедленные настройки техники, не успеваю. Зато успеваю увидеть, что за миг перед тем, как исчезнуть в серой дыре накопителя, синяя искорка вдруг резво виляет куда-то вбок.
Дальше можно не смотреть. Сонный режим и Паютку на экран.
Значит, они были правы. Так оно и есть: на входе в плебс-квартал кто-то расщепляет эквопоток. И что самое неприятное, не уводит ручейком назад в систему (подобных мелких жуликов мне не единожды доводилось хватать за руку), а уже расщепленным ведет в эквонакопитель. Из чего следует, что серый квадрат уже не представляет собой монолитный отстойник энергетических средств, каковым мы, эквокоординаторы, привыкли его считать.
А черт знает что собой представляет.
На чем мы остановились, Женька?.. Почему мы, почему лично я боюсь плебс-квартала?
Потому что ничего толком о нем не знаю. Но, исходя из имеющейся информации, могу кое-что реконструировать и предположить. И полученная в результате картина не располагает к мало-мальски положительным эмоциям.
Они существуют на наши дотации, не пытаясь ничего предложить взамен, то есть с высокой вероятностью вообще ничего не производят. Они не заняты никаким полезным трудом: необходимости в этом нет, а реальными сверхценностями любого коллективного сообщества, о чем ты деликатно умалчивал, Крамер, являются безделье и лень. Но чем-то же они, плебс, должны заниматься! Индустрии развлечений у них, скорее всего, тоже нет — для этого необходим некий творческий потенциал, и взяться ему неоткуда. Что остается? Правильно. Секс.
В общем времени, в общем пространстве осуществить данный приятный процесс гораздо легче, нежели нам с необходимостью синхронизации, выхода в особые отсеки Всеобщего и прочих ритуальных танцев. (Спрашиваешь, откуда я, в моем возрасте, в курсе дела?.. врешь, настоящий Женька, скромник и, по-моему, девственник, ни за что такого бы не спросил.) И что из этого следует?
Что их уже много.
Те, кто уходили за Крамером, были жалкой горсткой, каплей в море, статистической погрешностью. Но с тех пор (а как прикажете обойтись без абсолютных хронокатегорий?) они размножались как кролики. А мы — наоборот.
Проследить хотя бы на примере моей, гм, если можно так выразиться, семьи. Мой сын родился еще… в общем, тогда все было совсем по-другому, и он не показатель, да и не хочется мне об этом сейчас говорить. Элизу они с тогдашней женой завели только потому, что я уже координировал миллионы и мог заложить резервное эквонакопление на ее будущий хронос; многие ли могли себе такое позволить? Игар же появился на свет в сытые, зажиточные времена, когда на фоне общей эквостабильности прокатилась сетевой волной мода на детей, на младенческие мордашки в окне коммуникации. Насколько мне известно, с тех пор эта мода больше не возвращалась. И никто не ностальгирует по ней.
Новые люди почти не рождаются, зато старые, хе-хе, почти не умирают. Это замечательно — равновесие, баланс. Если не сравнивать с плебс-кварталом, население которого растет в геометрической прогрессии. К их услугам огромные пространства, в сущности, все, что осталось за пределами хронопокрытия, наращивать площади которого дорого и нерентабельно. И насколько широко так называемый плебс там освоился и расселился, не знает никто.
Плебс-квартал — чистая условность. Его нет в сети — и потому как бы нет вообще. В самом начале, еще при Крамере, их, конечно, пытались отслеживать. По всей тогдашней периферии были понатыканы камеры, и специальный сетевой канал транслировал в реальном режиме экзотическую жизнь коллективных людей. Первое время это вызывало любопытство, все более сдержанное — ничего там, по большому счету, не происходило такого, ради чего стоило бы лишний раз синхронизироваться по Абсолютным часам, — и вскоре не интересовало уже никого. Канал прикрыли за отсутствием трафика… Или по другим причинам?
Нужно выяснить, работают ли еще эти камеры — и куда транслируют. В конце концов, службы хронобезопасности должны тщательно контролировать плебс-квартал. Скорее всего, это секретная информация — но она должна стать моей, поскольку речь идет о моих экво. Это раз. Во-вторых, насколько известно даже мне, эстетикой плебс-квартала увлекается одна из маргинальных молодежных субкультур, вполне вероятно, что они даже совершают туда реальные вылазки; да-да, мой непутевый правнук Игар был бы сейчас как нельзя кстати. Надо узнать у Лизки, дал ли он уже о себе знать: от нервов женщины обычно ускоряются сверх всякой меры, и пока я пил кофе, она вполне могла прожить недели две, если не больше.
Ага. У меня как раз коммуникация. Элиза?
Черный неопределяемый квадрат.
«Это Аластер Морли. Вы отследили эквопоток, господин Сун?»
«Доброе утро».
Хамов надо ставить на место. Жаль, что я не успел собрать нужную информацию до того, как нарисовался этот тип. Впрочем, неплохо уже то, что он, похоже, синхронизировал свои настройки по моим. В этот раз я не ускорюсь ни на секунду.
«Надеюсь, что доброе. Расщепление было? На каком этапе?»
Снисхожу:
«На входе в эквонакопитель».
«А дальше?»
«Что дальше? Территория плебс-квартала не отображена в сети, и вы об этом прекрасно знаете».
Кажется, я излишне брюзглив: маскировочный образ старика-ворчуна или, как ни грустно признавать, вторая, а может, уже и единственная натура? В любом случае необходимо держать себя в руках. Не отчитываться перед ним, а брать по максимуму все, что он может предложить мне.
«Что ж вы сразу не сказали, что не владеете кодом доступа?»
В этот раз он не балуется фильтрами, но пренебрежение сквозит в каждом слове, в каждом символе его сообщения. Огрызаюсь:
«Я законопослушный гражданин».
Отправив сообщение, понимаю, что без интонационного фильтра оно выглядит жалкой попыткой оправдаться. Неважно. Пускай понимает как хочет.
«Мы предоставим вам код».
«И что потом?»
Он мог подумать, будто я прошу дальнейших указаний. Однако считывает мой резкий и непродуманный мессидж еще превратнее — ему кажется, что я пытаюсь торговаться. Меня дергает нервным смешком, когда приходит его ответ:
«А чего бы вы хотели, господин Сун?»
Вариантов ровно два. Либо потребовать, чтобы он убирался… либо чего-нибудь еще. Пару миллиардов экво? Вечной молодости и власти над миром?
Никак не могу заставить себя воспринимать наш диалог всерьез. Думать об угрозе нового плебс-квартала, явно не похожего больше на наше представление о нем как об однородном инертном болоте. О плебс-квартале со структурой и амбициями, наверняка экспансионистскими и агрессивными — и с неведомым пока нам арсеналом возможностей. Все это действительно серьезно, опасность, судя по всему, реальна; однако этот Морли до сих пор играет со мной в шпионов, в дурацкую детскую игру, и я не удерживаюсь, не отказываю себе в удовольствии его подначить:
«А что вы, собственно, можете?» — ярко-зеленый иронический фильтр.
И быстрее, чем он успевает ответить — естественно, для него хронозамедление по моим настройкам некомфортно, а я-то всегда так живу — сообщение вдогонку:
«У меня правнук где-то шляется, нервирует маму. Дайте-ка сюда его координаты».
Дописываю было имя, но в последний момент стираю, отправляю так. Тестовое задание для разведчиков, для всемогущей шпионской сети, или за кого они там себя выдают. И Лизка будет довольна — если, конечно, справятся.
«Ваш правнук Игар Сун в данный момент по Абсолютным часам находится в плебс-квартале».
«Где?!»
Вместо фильтров изумления, возмущения, недоверия — представляю себе этот неопределенно-бурый микс — старые добрые восклицательные знаки. Не знаю, сумеет ли мой собеседник их адекватно считать.
Конечно же, он просто отвечает на вопрос:
«Координаты пересечения: 45.11.с.ш. 23.16.в.д. 10.35.а.в. Дальше мы его не вели. Вы сами сможете это сделать, как только получите от нас коды доступа».
Игар. Что он там забыл, дурачок?!
Я так и не увидел его взрослым и потому вызываю в памяти ребенком, худеньким и большеглазым, умничкой, запомнившим с детства приват-коды эквопотоков. Золотой мальчик, потенциальный энергофинансовый гений, мой родной правнук!!! — в конечном итоге тоже пошел за тобой, Женька Крамер. Что, черт возьми, ты показал ему такого, что его пленило и притянуло, призвало под твои знамена, да просто привлекло его любопытство?! Нет ничего банальнее и скучнее плебс-квартала, им всем внушают это с детства, — но ты победил, Крамер, ты оказался убедительнее, ты увел его у меня, моего единственного родного мальчика, надежду и утешение моей старости. Да как ты посмел?!
Так, спокойно. Кажется, моя старческая сентиментальность перехлестнула все возможные границы, дальше только старческий же маразм. Поехали: число пи до двадцать второго знака. Последовательность Фибоначчи. Карл у Клары украл кораллы…
«Господин Сун?»
А этот Морли, оказывается, до сих пор висит на коммуникации. Чего ему от меня надо вообще?
«Что вам нужно?»
Он считывает мою реплику как прямой вопрос, и он прав.
«Мы даем вам коды плебс-квартала до пятнадцатой степени доступа. Вы отслеживаете расщепленный эквопоток; надеюсь, вы понимаете, господин Сун, что время упущено и вам придется несколько ускориться? Это первое. Далее…»
Включаю опцию записи. Потом, позже, на свежую голову, разберусь подробнее, в деталях. Может быть, и соглашусь… Да куда я денусь?
Перед тем как встать из-за панели, выпускаю Паютку на экран. Она резвится, перебирая тонкими зелеными лапками по бегущим строкам коммуникации, словно по живой, клонящейся на ветру траве.
Андрей Маркович предпочитает подчеркнуто демократичный стиль. По признанию писателя, одежду он чаще покупает в Европе: «Потому что у меня там бывает на это время». Однако, по его словам, названия мировых брендов ни о чем ему не говорят: «Если понадобится для книги, для характеристики персонажа, которому это важно, понимаете? — изучу». Автор бестселлеров с мировым именем признался нашему изданию, что его редко узнают на улицах, и ему это нравится: легко затеряться в толпе. На наш традиционный вопрос о марке его часов Андрей Маркович ответил, что часов не носит вообще.
— За нашу встречу — это будет попсово, — сказал, поднимая рюмку, Скуркис. — За судьбы литературы, по-моему, излишне претенциозно. За любовь пока рано…
— Так за что же мы выпьем? — засмеялась Машенька.
— Подожди, дорогая. Не может быть, чтобы мы нашли повод не выпить.
Пошляк, поморщилась Вера. Зачем я вообще здесь?
Она посмотрела на раскрытую программку, лежащую на коленях, которую за утренним чаем аккуратно, как в детстве телепрограмму, пометила шариковой ручкой, обведя овалами время и подчеркнув места интересных событий. Их было много, они наползали друг на друга по времени и разбегались в пространстве, причем по незнакомому городу: соотнести его с условной картой на обложке программы у Веры не получалось категорически. Она собиралась предложить компанию кому-нибудь из девочек, но все они успели уйти из хостела раньше, чем Вера проснулась; возможно, обиделись за вчера, и эта непроясненность до сих пор сидела в ней невидимой волосяной занозой. А потом в номер заглянули Машенька с Красоткиным и Берштейном, и конечно, Вера согласилась пойти с ними. Скуркис привязался к компании позже. Держался он так, будто ничего не случилось, постоянно хохмил и острил, хотя лично Вере не адресовал ни реплики, ни слова.
— За Андрюху, — пророкотал артист и депутат Полтороцкий. — Возражения не принимаются. За тебя, дорогой!
Маркович сдержанно улыбнулся, но отнекиваться не стал. Машенька, Красоткин и Скуркис с готовностью вскинули бокалы. Нереально юный мальчик и его барышня, чье маленькое ушко было варварски пробито полудюжиной серег, переглянулись поверх коснувшихся стаканов, словно передали друг другу закодированную информацию на чужом языке. Вера пригубила тоже.
Это было уже третье за сегодняшний день кафе, где они, по выражению Машеньки, «падали»; на сей раз в произвольном месте неподалеку, чтобы подождать Берштейна. Робкое предложение Веры остаться там, в «Прихожей», и послушать его — самого Берштейна! — беззвучно кануло в пространство. Конечно, ни успешного писателя Марковича, давним знакомством с которым безмерно гордился Скуркис, ни Полтороцкого, самонадеянного стареющего актера с депутатским значком, ни тем более этих детей стихи не могли интересовать по определению. Но Машенька, Миша?.. но она сама?
Отмеченные события в программке напоминали четки фасолевидной формы. Многие из них уже ускользнули по ниточке в прошлое, другие в это самое врямя неумолимо теряли актуальность. Вера не была пока нигде.
— За что я люблю всяческие культурные мероприятия, фестивали, — между тем вещал Полтороцкий, сам себя назначивший тамадой за столом, и за отсутствием Берштейна соперничать с ним было некому. — Я люблю их за локальную остановку времени. Нет, остановка — это, пожалуй, сказано слишком, однако, согласитесь, оно здесь начинает течь совершенно по-иному. Взрослые, занятые, задерганные в жизни люди наконец-то могут позволить себе, как сказал поэт, роскошь человеческого общения…
— Прозаик, — пробормотала девочка в серьгах. Возможно, рассчитывая, что Полтороцкий не услышит — но он был из тех пронырливых, не переносимых ею, Верой, по определению типов, которые чувствуют спиной и слышат все.
— Арночка, вы солнце, — восхитился он, сгребая ее в охапку; мальчик напрягся, и стало его жаль, болезненно, пронзительно. — Такая умненькая, такая юная и так много уже успели в жизни. Но вам, конечно, кажется, что мало. Вам хочется ускорять и ускорять свое время… Это когда-нибудь пройдет. И вы вспомните, что говорил старик Полтороцкий…
Андрей Маркович еле заметно усмехнулся. Он Вере нравился: немногословный, ироничный молодой человек. Они застали самый конец его встречи с читателями, когда знаменитого писателя уже не было видно в плотном кольце охотников за автографами. Однако Скуркис решительно ввинтился в толпу и вернулся с живым трофеем; его яркую до неприличия радость добытчика несколько омрачало присутствие незапланированных довесков — Полтороцкого и юной поэтессы (Вера тщетно пыталась представить, какие эта девочка может писать стихи) с ее мальчиком-студентом.
— С вами реально клево, — сказала Арна, вставая и поправляя косынку, съехавшую от депутатских объятий; Вера с легким шоком заметила отсутствие под ней волос, хотя, может, и показалось. — Только нас с Богданом сегодня еще ждут в нескольких местах.
Мальчик с готовностью подскочил тоже.
Полтороцкий широко ухмыльнулся и развел руками:
— Вот. Я же говорил. Удачи вам, Арночка. Все наши договоренности в силе, если что, звоните мне на мобильный.
Вера сморгнула — и в следующий момент увидела юную парочку уже далеко за широким окном, таким же прозрачным, как воздух под ярким солнцем. Они шли, держась за руки, и незаметный дефект стекла преломил их фигурки, подсветил мимолетной радугой.
Все взгляды проводили их до угла. Машенька прильнула щекой к массивному красоткинскому плечу.
— Какая чудесная сегодня погода, — сказала она. — Невероятно для этого города, особенно осенью.
— Ни разу такого не было, — поддержал Скуркис. — Все годы, насколько я помню, неумолимо лил дождь. Правда, Андрей?
Маркович подтвердил односложно: похоже, он вообще собирался отмалчиваться, не реагируя на попытки вовлечь его в разговор. И его можно понять, подумала Вера, человек только со встречи с читателями, а ведь прозаикам гораздо труднее, чем поэтам — приходится все время говорить, отвечать на вопросы, импровизировать в случае вынужденных пауз и провисов, когда поэту достаточно почитать стихи… Она ободряюще ему улыбнулась. Приняла ответную улыбку, полную концентрированной вежливости, и опустила глаза. Ну зачем Скуркис его к нам сюда затащил?..
— Люблю разговоры о погоде, а вы?
Заговорщический шепот прозвучал прямо над ухом, и Вера вздрогнула, одновременно услышав — оказывается, она опять выпала из общего разговора, соскользнула со звуковой дорожки, как с ней бывало часто, — как Миша Красоткин и вправду гулким басом развивает тему прошлогоднего дождя и сопутствовавших ему событий. Обернулась и увидела слишком близко и низко нависающую физиономию Полтороцкого; разглядела ниточки тонального крема в морщинистых мешках под глазами и вдохнула тяжелый запах парфюма. Инстинктивно отодвинулась, возвращая себе личное пространство. И ответила, осознав задним числом, что безотчетно копирует исчерпывающую краткость Марковича:
— Я — нет.
— Напрасно, — приглушенный голос совершенно не мешал дуэту Машеньки и Миши с вкраплениями реплик Скуркиса. — Когда люди говорят о погоде, это замечательно. Это значит, что им все равно, о чем говорить, зато доставляет наслаждение сам процесс.
— Наслаждение?
Она не собиралась иронизировать, поощряя его на дальнейший разговор. Вырвалось; Вера прикусила изнутри губу. Полтороцкий представлял собою ненавистную ей с юности породу самовлюбленных самцов, обласканных во всех сферах жизни и тем парадоксальнее зависимых от необходимости ежечасно распускать перед кем-то перья. Девочка ушла, и поскольку к Машеньке при живом Мише не подступиться, он пытается теперь обаять меня. Еще пару минут, и полезет с объятиями, подумала она с тоской. Долго ли еще ждать Берштейна?
Взглянула на часы, попутно скользнув взглядом по программке: чтобы увидеть в ней что-то актуальное, уже надо переворачивать страницу. Берштейн, впрочем, должен подойти совсем скоро…
— Конечно. Посмотрите на них.
Она посмотрела. Только посмотрела, позабыв подключить звук.
Скуркис бурно жестикулировал, рассказывая что-то специфически, интимно, не для всех смешное, и Машенька смеялась, по-девичьи запрокинув подбородок, и Красоткин хохотал тоже, громадной ладонью охватывая ее маленькое плечо, и все вместе они составляли идеальный треугольник, жесткую фигуру, самодостаточную и нерушимую, сыгранный и слаженный ансамбль. Прорезался звук: скрипка, ударные, контрабас — и никаких осмысленных слов. Маркович сидел рядом посторонним и не слишком-то нужным наблюдателем, к которому уже не оборачивались, не обращались. Не говоря о Полтороцком и о ней самой.
— Они остановили время, — заговорщически прошептал актер. — Вы же слышали, Вера, сто раз слышали эту расхожую, пошлую поговорку, которая когда-то была гениальной поэтической строкой: остановись, мгновенье, ты прекрасно?.. А теперь посмотрите, полюбуйтесь, как это делается. Наше с вами время идет, вы вон нервничаете, я же вижу, — а у них стоит. У них получилось, поскольку они счастливы. И соответственно наоборот.
— Наоборот?
— Ну да. Счастливые часов не наблюдают. Тоже заезжено будь здоров, но ведь правда.
Он расправил плечи, довольный собой; скользкий дизайнерский галстук заерзал, как рыба, между перекосившимися лацканами пиджака. Актер Актерыч, возведенный в квадрат депутатским мандатом. Вера никак не могла припомнить его известного всей стране отчества.
Тем временем Миша Красоткин, отпустив Машеньку, говорил по телефону, кажется, объяснял кому-то, где именно они сидят и как сюда дойти, — Берштейну? Вера прислушалась, усилием воли заставляя себя подключиться к бесконечно далекой звуковой дорожке, и, кажется, уловила в трубке совсем уже космически отдаленное берштейновское стаккато.
— Если мы с вами сейчас убежим, они даже не заметят, — прозвучал, по контрасту, мягко и совсем близко Полтороцкий. — Спорим, га?
Все в нем было рассчитано, отрепетировано тысячу раз, включая это якобы простонародное гортанное «га», сто тысяч раз он уводил вот так из-за стола понравившуюся женщину, а за отсутствием выбора — любую, просто по привычке, чтобы не терять формы; с тем же фатальным автоматизмом он, наверное, бегает или распевается по утрам. Вера едва удержала на подходе к лицу брезгливую гримасу. Заговорить с Машенькой, или, может, спросить Красоткина, Берштейн ли это звонит и скоро ли он подойдет… Она вдруг напоролась на отсутствующий взгляд Скуркиса и опустила глаза.
— Решайтесь, Вера. Смотрите, Андрюха уже проделал этот фокус.
— Где?
Она изумленно обернулась, досадуя на себя за вырвавшийся дурацкий вопрос — и действительно увидела пустой стул там, где только что сидел, молча наблюдая за остальными, знаменитый писатель Андрей Маркович.
— У него автограф-сессия, — пояснил Полтороцкий. — То есть, кажется, две. У Андрея здесь работа, он не может позволить себе остановиться… и даже замедлиться слегка. Не то что мы с тобой.
— Не помню, чтоб мы с вами переходили на ты.
Сказала — и поморщилась внутренне от собственного тона, от манерной фальши, не то чиновной, не то учительской: я же поэт, я живу в мире творческих людей, где на «ты» друг с другом все, где не имеют значения глупые формальности и какие-либо табели о рангах, за исключением поэтического мастерства. Но он был — чужой, случайный, пришлый, и он снова нависал чересчур близко, щекоча театральным шепотом ухо и шею. Захотелось пересесть на один из освободившихся стульев; Вера чуть было так и не сделала и содрогнулась, представив себе со стороны эту пошло-водевильную мизансцену.
— И я не помню. Но успеем еще, куда нам спешить?
— Сейчас придет, — сказал Красоткин, опуская трубу.
Вера не сразу поняла, что он о Берштейне — и, главное, что лишь теперь закончил разговор.
— Посмотрим-посмотрим, — сказал Скуркис. — Знаете историю, как Берштейн заблудился в аббатстве?
— В аббатстве?
— Берштейн? — точно в терцию удивились Маша с Красоткиным, и рассмеялись, переглянувшись.
— В Эдинбурге, на фестивале. Андрей там тоже был, не даст совра… — он заметил отсутствие Марковича, и подавился окончанием, и мгновенно сделал вид, будто ничего не произошло, и было в этом что-то невыразимо пошлое и стыдное. — Так вот. С утра чтения с шотландцами, а после обеда экскурсионная программа, имели мы ее в виду, и вот тогда Берштейн…
— Ты видишь? — сказал, поднимаясь, Полтороцкий; теперь уже в полный голос, но все равно никто, кроме Веры, его не услышал, не обернулся. — Идем отсюда.
…Солнце ударило ей в глаза. Сегодня с утра Вера уже успела пожалеть о том, что не взяла с собой темные очки, и жалела регулярно каждый раз, когда оказывалась на улице кратким пробегом между кафе, где солнечный свет становился комфортно-мягким или вовсе сменялся на подвальный сумрак. Ничего, героически прищурилась она, это ненадолго. Сейчас он снова заведет меня куда-нибудь, возможно, в ресторан повыше рангом. Боже мой, а я наивно думала, что еду на литературный фестиваль, буду ходить на встречи с писателями, слушать стихи… Программку Вера, кажется, забыла в кафе, и было не с руки останавливаться посреди улицы и проверять.
Полтороцкий шел быстро, даже чересчур резво для своей комплекции, она едва поспевала за ним.
Они вышли на квадратную площадь, где среди серых с прозеленью статуй стояли в тех же позах живые люди, крытые серебрянкой, мимо сувенирных лотков расхаживали ряженые девушки в разноцветных длинных платьях и с корзинками фиалок, сидели на бровке юные музыканты в бахроме и драных джинсах, с раскрашенными гитарами и с колонками возле шляпы для денег, бегала рыжая остроносая собака, принюхиваясь ко всем подряд ногам, торчали по углам похожие на розы ветров англоязычные указатели для туристов. Одна цветочница адресно улыбнулась Полтороцкому, и Вера на мгновение испугалась, что он сейчас в своем дурацком гусарстве купит ей букетик фиалок, а то и всю корзину… и тут же, пройдя мимо, пожалела, что не купил.
Что-то оглушительно бамкнуло, и запело-зазвенело колокольчиками, и так четыре раза подряд, и люди на площади поостанавливались, синхронно повернув и подняв головы. Она посмотрела тоже — это били часы на башне, тяжелые, старинные, их минутная стрелка, уходя в перспективу, казалась короткой и острой, как дротик, а часовая, наоборот, нависала каплевидной тяжестью над римской четверкой, будто готовая сорваться. Вера машинально сверила по своим часам: у нее отставали, или, наоборот, городские спешат, хотя власти, наверное, должны следить, все-таки достопримечательность, а с другой стороны, Берштейн звонил, а значит, уже закончил свою читательскую встречу… Неуверенно взялась за колесико — подвести?
— Не обращай внимания, — притормозив, бросил через плечо Полтороцкий, — оно так всегда. Время, я имею в виду. Очень смешно, когда люди пытаются устаканить его буквально до секунды.
— Почему смешно?
Ей пришлось сделать небольшую перебежку, догоняя его.
— Потому что погрешности все равно неизбежны. На самом-то деле у каждого свое время.
— Как это?
Полтороцкий не ответил. Странно, Вера была уверена, что он будет всю дорогу непрерывно ее убалтывать, включив в автоматический режим свой поставленный рокочущий баритон, давным-давно начиненный множеством, на выбор, комплектов ни к чему не обязывающих слов. Но он молча и размашисто шагал, обрушивая на брусчатку подошвы ботинок огромного размера, и эхо от его шагов отдавалось в стенах с обеих сторон; Вера только сейчас заметила, что они уже свернули с площади в какой-то незаметный извилистый отросток, похожий на каменную траншею. Над головой синело яркое небо, но солнце уже опустилось ниже крыш, весь узкий промежуток от стены до стены забрала себе тень, и стало легче глазам.
Чем дальше от центра, тем город стремительнее ветшал, стены домов шли трещинами, роняли целыми пластами штукатурку тусклых розоватых и охристых оттенков. Маленькие балкончики нависали опасно, едва цепляясь за обнаженную кирпичную кладку. На одном из них цвела живая герань, и люди здесь, наверное, жили живые, тьфу ты, какой махровейший плеоназм… Все равно. Я бы тоже хотела жить здесь. Поливать через окно герань на аварийном балкончике, пока он не посыплется под моими руками от старости. Хотя еще неизвестно, кто кого переживет, мне уже, не будем забывать, пятьдесят семь, можно смело округлять, и получится шестьдесят… Мерзко закололо в боку, а дыхание сбилось и свистело давно, тем более что дорога явно шла в гору.
— Устала? — бросил Полтороцкий. — Ничего, поднатужься. Там отдохнем.
— Где?
— Увидишь.
Он тоже паровозно свистел и сопел, гулко топая вперед и вверх по улочке, которая, кажется, продолжала сужаться, куда ей еще? Впрочем, одна из стен, распростившись с последним домом, превратилась просто в кирпичную кладку, неровную, как щербатые зубы, и сквозь выбоины и щели прорывалось лучами ослепительное солнце.
Стена с другой стороны кончилась внезапно и тихо, упершись в щетинистый кустарник, наполовину облетевший, наполовину золотой. А дорога, постепенно лишившись брусчатки, все поднималась и поднималась вверх, похожая теперь на серпантин в горном парке, по такому Вера с мамой ходили в столовую с пляжа в незапамятные времена их ежегодных поездок в санаторий. Идти вниз от корпуса было легко и приятно, но вверх в самую жару — тяжело даже Вере, не говоря уже о маме, которой было тогда… сейчас попробую подсчитать…
— Если очень устала, давай передохнем.
— Нет, — отозвалась она сквозь зубы.
Полтороцкий точно был не моложе нее. Кажется, он в свое время нравился маме в ролях несгибаемых комиссаров, этнических парубков в вышиванках и поющих опереточных юношей… Или то все-таки был другой актер с похожей фамилией и статью? Надо бы вспомнить название хотя б одного фильма и спросить.
Они действительно шли теперь по парку, густому, такому неожиданному в городе сплошного камня. Осенние деревья и кусты сплетали ветви, калейдоскопно меняясь листьями — вся палитра теплых цветов, от пурпурного до золотого. По дороге встретилась полуразрушенная беседка, вход в нее охранял каменный лев, серый и без одной лапы, его отдельные когтистые пальцы возлежали на шершавом шаре. Львы в городе были повсюду, в преувеличенных, избыточных количествах, а этот казался сбежавшим ото всех, точь-в-точь как мы… Полтороцкий перехватил ее взгляд и мысль — и подмигнул, и заговорщически улыбнулся.
— Уже вот-вот.
Они прошли, кажется, еще один серпантинный виток — и внезапно оказались на открытом месте. Вера зажмурилась.
Темные очки, ну почему я не взяла очки?!
Осторожно, словно пробуя ступней холодную морскую воду (мама, юг, санаторий, такое давнее и совершенно вчерашнее время), она чуть-чуть разлепила мокрые ресницы. Сощурилась, сморгнула несколько раз, догадалась поднести к глазам ладонь козырьком. И только теперь огляделась как следует.
— Красиво? — преждевременно, фальстартом спросил Полтороцкий.
Вера смотрела.
Город лежал внизу, — даже удивительно, как это мы успели взобраться так высоко. Лоскутное одеяло разноцветных крыш, все оттенки приглушенно-благородные и потому безупречно идут друг другу. Крупные — буквально под ногами, остальные, постепенно измельчаясь, уходили в перспективу по кругу. Стройные силуэты готических башенок и двойные верхушки церквей прорастали сквозь город в неуловимом ритме, совершенном и ненарушимом, словно сонет или соната. И яркими, ослепительными акцентами горели, отражая солнце, золотые шпили, гербы, окантовки некоторых крыш, тоже рассыпанные по городскому полотну в нечеловеческой равномерности, будто финальные аккорды ударных или мазки чьей-то колоссальной кисти, обмокнутой в золото.
Вера поискала глазами какое-нибудь конкретное, известное из путеводителей туристическое строение — храм Девы Марии, костел Всех Святых, ратуша? — но ничего не могла найти, город был цельным и прекрасным сразу весь, в единстве и торжественной гармонии. Вот только это длинное пятно на границе обзора… Чуть развернувшись, она рассмотрела его — высотное здание, громадное и чужеродное, оно торчало из города, как если б его карандашная крыша прорвала изнутри ветхую старинную ткань. Наверное, какой-нибудь отель, сейчас много такого строят, не обращая внимания ни на что. В его сплошных окнах тоже горело солнце, и это было похоже на реальный пожар. Вера отвернулась, оставив его догорать за спиной. Как будто и не было.
— Красиво, — наконец ответила она.
— Хорошо, что я тебя сюда привел?
Баритон неуверенно дрогнул, и она улыбнулась:
— Хорошо.
— Здесь еще есть замок, — сказал Полтороцкий, и Вера невольно обернулась, увидев за спиной только деревья и кустарник. — Высокий замок на холме. Правда, мы с ним разминулись во времени, но это ничего. Почитай стихи.
Она вздрогнула и посмотрела прямо на него, впервые за всю их прогулку. Он стоял, прищурившись, развернутый прямо к свету, и на его лице почти не было теней, неровностей, морщин — только четкие, грустные линии основных черт, полустертый отпечаток молодости. Разминулись во времени, но это неважно. Стихи?..
— Твои стихи, — уточнил он. — Я же их до сих пор не слышал. Почитай.
Вера сглотнула и прикрыла глаза. Отнекиваться, кокетничать, набиваться на уговоры — недостойно поэта. Если кому-то нужно, чтобы прозвучали стихи — все равно для какой цели, пускай тайной, скрываемой и не самой достойной, хотя что это я, разве у меня есть основания так думать?.. — в любом случае они должны прозвучать. Звуча, стихи напрямую питают красоту и гармонию мира. Меня попросили. Я должна.
Начала с «Облака» — от неуверенности, от легкой дрожи в неокрепшем голосе: с «Облаком» ей было проще всего, оно входило в ее программу публичных чтений уже несколько лет подряд, потому что именно на этом странном, пульсирующем стихотворении легко ловились ритм и общая тональность для дальнейших стихов. И они цеплялись друг за друга серебряными крючочками, вились волосяной нитью, лились все свободнее, звучали все ярче. Ничего случайного не было в их последовательности, каждый раз новой, ничего напрямую зависимого от ее собственной воли: этот ряд выстраивался по каким-то своим внутренним законам — как музыка. И повторить, как потом ни старайся, не получится никогда.
Его руки давно лежали на ее плечах, и это было тоже гармонично и правильно, она даже не напряглась под его пальцами, продолжая читать, читать… И «Безумную Маргариту». И «Аленушку». И «Ветер». И теперь то совсем короткое, без названия: «Я пришла — смотри…» А сразу же за ним, практически без паузы, длинную, монотонную поэму-заклинание о черной птице и серебряном зерне, о белом волке и ускользающей жизни, магическую, страшную, где под конец в голос проникают нездешние вибрации, и слушателям становится не по себе, а она сама не может избавиться от холода в позвоночнике. После нее необходимо прочесть что-нибудь радостное — что?!
Замялась, запнулась, потеряла нить и струну.
— Какая ты, — почти без звука прошептал Полтороцкий. — Ты сама хоть знаешь, какая ты?..
Вера перевела дыхание, прикусила губу и открыла глаза.
На самом высоком шпиле далекой готической башни догорало солнце. Последняя искорка — и тут же потухла, и остались только зубчатые силуэты крыш на пока еще розовом, но стремительно лиловеющем закатном небе. Даже фаллическая махина отеля стояла слепая, не отражая ни лучика ни единым окном.
— Как время пролетело…
— Ты не понимаешь, — отозвался он. — Вспомни Эйнштейна, теорию относительности… вспомни хотя бы, как поезд отходит от перрона. С их временем, — он размашистым жестом очертил горизонт, — ничего не произошло. Это наше остановилось. И знаешь почему?
— Почему?
— Потому что мы счастливы.
Он по-прежнему держал руки на ее плечах. И так естественно и просто, словно они сотни раз в жизни повторяли это слаженное общее движение, развернул ее к себе. Вера запрокинула голову ему навстречу, а глаза не опустила, смотрела. Сколько ему, правда, лет?.. И сколько лет мне…
— Оно меня не интересует, — сказал он, — чье-то чужое время. Я хочу видеть только тебя одну. Идем.
Спускаться вниз по серпантинной тропе было легко и жутко — будто лететь.
— Дело в том, что у меня здесь очень много друзей. Я ведь, как любой нормальный человек, варюсь в основном в профессиональной среде, а моя профессия — литература. Приехав в самый литературоцентричный город в нашей стране, да и, пожалуй, один из самых литературоцентричных в Европе, я буквально на каждом шагу встречаю знакомых. Так что пока я понятия не имею, где и в чьей компании проведу вечер.
Нет, если специально постараться, я, конечно, помню. И само тоже иногда накатывает по вечерам, если не можешь заснуть. Это все коммунальное время, оно течет неспешно, в монотонном ритме, словно покачивает на мертвой зыби. В коммунальное время хорошо вспоминать. Ненавижу!.. и все-таки вынужден признать, что хорошо. Особый, не без мазохизма, кайф.
Я был такой, как все. Даже когда подрос, в старшей группе дом-сада (никогда не понимал, откуда это название), когда все вокруг начали выпендриваться шмотьем, причесонами и тату, развивая свободную волю индивида, я ничего не делал, потому что понимал, какая это фигня. Потому что если ты сидишь за колючкой дом-сада — теперь я как ликвидатор это одобряю, не пускать же, правда, недоростков на улицы, — а вокруг синими тенями шныряют в своем времени садовые бабы, контролируя каждый твой шаг, то какая тут, нахрен, свобода? Я не рыпался. Был таким, как все, и сам не заметил, как остался такой один.
А что я любил, так это лазать на стену. Она, была, наверное, в четыре моих роста, а может быть и в пять, я никогда не представлял себе четко ее высоты, хотя знал каждую трещину, куда можно было воткнуть линейку, каждую щербинку, пригодную, чтобы упереться носком кроссовка. Конечно, долезал только до колючки, дальше не пробовал, идиотом я не был и тогда — просто долезал и смотрел. Сквозь петли и извивы металла, — они слепили на солнце, так что приходилось все время щуриться и плечом вытирать слезы. Но я не терял равновесия, я умел закрепиться так, что меня не сорвало бы даже нападение хищных птиц. Птицы, кстати, летали совсем близко. И мухи с осами. А я смотрел сквозь колючку на Крамербург, на клеточки крыш, лучи улиц, бескрайний пустырь по Окружности и нечто зыбкое на горизонте, пропадающее в плохую погоду, — и все это было охренительно красиво.
Я думал тогда, что свобода — там. Что она вообще отвечает на вопрос «где?».
Потом они, конечно, меня выследили. Плевое дело — выследить кого-то, живущего по коммунальному времени, если ты сам хоть немного ускорен. Кто? Да садовые бабы, кто ж еще, мы никогда не знали их имен и не могли отличить одну от другой, настолько быстро они шныряли вокруг. Теперь-то я знаю: персонал дом-садов энергофинансируется по остаточному принципу, на самом деле их рабочее время всего лишь процентов на десять отличается от коммунального, а с ликвидаторским и вовсе смешно сравнивать. Короче, выследили. Но не смогли снять со стены.
И тогда в моей жизни появился Гром.
Я висел там до вечера. Давно уже не чувствуя ни рук, ни ног, ни любимой щербатой выемки за метр от края, ни линейки, вросшей в пальцы. Я висел, потому что они не имели права требовать, чтоб я слез, и я готов был это доказать, и провисеть всю ночь, и еще один день, и свалиться только трупом с отпечатком свободы в мертвых глазах; я был еще тот выдумщик, мальчишка. На самом деле глаза давно полуослепли от рези и слёз. Зато оставалось совсем немного коммунального времени до того, чтоб узнать, как я ошибался насчет свободы.
Я не видел, как он подошел, Гром; думаю, садовые бабы тоже не видели. Он замедлился чуть ли не до коммунального синхрона, чтобы я смог его заметить, и все равно серый силуэт плыл и колебался по краям — мне казалось, это из-за слёз, и хотелось протереть глаза, но склонить голову к плечу и отвести локоть не получалось, так задубели руки и шея. Зыбкое серое пятно внизу и негромкий, слишком высокий для мужчины голос, который скороговоркой попросил слезть. Понятия не имею, почему я тогда — еще ничего не зная о нем — согласился.
Конечно, на самом деле его звали не Гром, и он даже назвал мне свое настоящее имя, но я запомнил это. И запомнил — на всю оставшуюся жизнь! — как тогда, протянув руки, чтобы снять меня, вконец обмякшего на последнем метре пути, со стены, он вдруг расширил границы своего рабочего времени — и впустил меня внутрь.
Я запомнил.
В воздухе висит муха, большая зеленая муха висит, перебирая лапками и лениво помахивая крыльями. На нее планирует сверху, бриллиантово блестя и постепенно вытягиваясь вдоль, большая — я не сразу догадался, что это — дождевая капля. Разбивается на зеленой спинке пылью брызг, муха дает крен, потом выправляется, чуть активнее машет крыльями. Другие капли спокойно, как воздушные шарики, планируют вокруг. Я поднимаю глаза и вижу садовых теток, я впервые их как следует вижу, совсем нестрашных и безумно ржачных, они медленно и бестолково копошатся под дождем. Ближайшая к нам задирает руки домиком над головой с вислыми кудряшками, и что-то кричит тягучим басом, слишком низким, чтобы разобрать слова; Гром жестом отпускает ее, и через длинный-длинный промежуток времени — нашего рабочего времени! — до нее, наконец, доходит. Они разбегаются поступью двуногих улиток, раскачиваясь на каждом бесконечном шагу, смешно вжав головы в плечи. А мы с Громом остаемся вдвоем, и в нашем времени нас не достигает ни единая капля.
— Нравится? — спрашивает он совсем другим, мужественным, не ускоренным хроноразницей голосом.
Я отвечаю:
— Да.
Это и был мой выбор.
Потом, когда мы тренировались в горах — тросы, крючья, шипастые ботинки, перчатки без пальцев и никакой страховки! — я спрашивал Грома, почему он тогда просто не залез и не снял меня со стены. Гром, он умел ходить по вертикальным поверхностям, со сверхрабочим, понятно, хроноускорением, все равно, мало кто умел так во всем отряде… Гром сказал, что его, собственно, для того и вызвали (могу себе представить, сколько это стоило нашему задрипанному дом-саду — и насколько же они перешугались, раз пошли на такую энерготрату). Но он увидел меня там, наверху — и захотел, чтобы я спустился сам. Потому что иначе никто не стал бы и разговаривать со мной здесь, на Базе.
Конечно, я хотел быть как он. Хотел стать спецохранцем Окружности. Для этого нас и тренировали: общая физическая подготовка, стрельба, четыре вида рукопашного боя, ориентация на местности, альпинизм для южных границ. И все это в спецохранном времени, которое и сейчас мне снится; хотя я доволен своей работой, быть недовольным работой нельзя, счастье, что она у меня есть, моя работа, нельзя желать ничего иного, смотри общий кодекс рабочего класса Мира-коммуны, пункт один-дробь-один. А после тренировок, уже в коммунальном времени — оно не казалось настолько унизительным, потому что никаких коммуналов на Базе не было, только свои ребята, — мы трепались перед сном. И кто-то из наших, потом я понял, что это была проверка, но поздно, слишком поздно! — сказал:
— А знаешь, как там у них, на задворках, называют Мир-коммуну?
— Как? — спросил не я, кто-то другой.
— Плебс-квартал!
И мы заржали, все, я ржал не тише и не громче других, я всегда был такой, как все. До сих пор не понимаю, что меня дернуло за язык на следующий день, за обедом, эдак ненавязчиво и, как мне показалось, красиво и к месту, ввернуть это словечко: «плебс-квартал».
Слышали все. И Гром.
Он даже не пытался за меня заступиться. Он сказал потом: ты сам понимаешь. Мне жаль. Ему правда было жаль, а мне жаль до сих пор, что мы больше не увиделись и не встретимся, наверное, уже никогда. Он был замечательный, Гром. Без него я был бы сейчас жалким коммуналом, медленно-медленно жрущим и трахающимся существом, увешанным цацками. И даже не понимал бы, что в моей жизни не так.
А тогда — я понимал! Я все осознавал, и с меня словно заживо содрали кожу вместе с моим временем, рабочим временем спецохранца. И вытолкали с содранной кожей туда, к ним, в мир-коммуну. В рутину их невыносимого коммунального времени.
И я шатался по улицам Крамербурга, выписывая сложные и бессмысленные траектории по тем самым лучам и окружностям, на которые когда-то любовался со стены, заворачивая в дом-столы, если хотел жрать, и в дом-сны, когда совсем выбивался из сил. Каждый час, каждая минута тянулись бесконечно, пустопорожние, неубиваемые, общие для всех вокруг, точно так же, как шмотки, жилье и жратва. И я был такой, как все — тупое коммунальное стадо, они жили так всегда и, что самое отвратное, ловили кайф от такой жизни. Особенно противно было смотреть на недоростков, вчерашних дом-садовцев, только-только из-за колючки: эти прям-таки визжали от восторга, думая, что вот это вот и есть свобода.
Первые несколько дней на меня даже не наезжали. Понятия не имею почему: возможно, у меня было что-то такое в глазах, мрачное предупреждение не лезть, пожизненный отпечаток Базы спецохраны, моего настоящего и потерянного времени. Но в конце концов идиоты нашлись. Из тех, дом-садовских, раскрашенных и обвешанных цацками, ошалевших от их так называемой свободы.
Я помню.
Они окружают, сходятся со всех сторон, я понимаю умом, насколько медленно, ржачно медленно они двигаются — но я и сам такой же, я не успеваю, не могу уйти. Не чувствую ни страха, ни даже ненависти и отвращения к ним — только стыд, невыносимо-жгучий стыд за собственное бессилие. Делаю обманное движение, ухожу в сторону, успев чуть раньше, чем они бросаются на меня всем скопом, и промахиваются, мешая друг другу, и у меня почти получается ускользнуть. Но один из них быстрее других, он вцепляется сзади в одежду, повисает на шее, пережимая горло и артерию, мне нужно время — время! — чтобы его стряхнуть, и поспевают остальные, наваливаются кучей, весело вопя и улюлюкая, и начинают бить. Это я тоже понимаю умом. Ни боли, ни чего-то еще я так и не чувствую — ничего, кроме стыда за то, что я такой же, как они.
Нет. Я не такой. Меня все-таки не зря тренировали на Базе, там тоже не было изначального преимущества, мы же все жили в одном рабочем времени, соперничая в намертво повязанной с ним, но все-таки другой величине: скорости. Я был быстрее многих. И даже один раз — конечно, мне просто повезло тогда, он отвлекся на мгновение, а может быть, и самую малость поддался — быстрее самого Грома.
Подныриваю под чью-то руку, выхожу из-под удара, выпрямляюсь и тут же бью сам, бью коротко и жестко: одного, другого, третьего — они валятся с первого же удара. Ни черта они не умеют, сопливые недоростки, в дом-саду не научишься драться, бабы растаскивают в первые же секунды, за колючкой все только и мечтают о том, как будут бить кому-нибудь морды там, в мире-коммуне… и ни одна малолетняя сволочь не догадывается подумать заранее о том, как будут бить морду ей. Они визжат, расползаются, размазывая кровянку под сплющенными носами и зажимая переломанные ребра, кто-то самый трусливый и потому пока целый подначивает из-за угла наброситься еще, и получает от своих же, и, всхлипнув, затыкается в тряпочку. Вот и все.
Я делаю несколько победных шагов и втыкаюсь в неожиданно близкую стену, и вдруг меня выворачивает под ноги, а перед глазами прыгают лиловые и желтые круги. Болит голова. Очень болит голова, горячая и мокрая на макушке. Своих окрашенных кровью пальцев я уже не вижу. Успеваю заметить — перед шуршащей тьмой — серую тень, отделившуюся от стены.
С тех пор я ненавижу дом-больнички. Всякий, кто там побывал (я не имею в виду коммунальное быдло, им-то, конечно, пофиг) возненавидит такое: когда всё вокруг тебя движется настолько быстро, что ты не улавливаешь даже теней. Госпитальные девки — нет, я их, понятно, не видел, их не видел никто, но все знают, что это работа именно для девок — не замедляются никогда, ни за что, ни на мгновение. Их, госпитальных, энергофинансируют по высшему разряду. И я представляю, легко представить, каково это! — потерять такую работу. Но все равно ненавижу.
Мы лежали в ряд, штабелями, справа и слева от меня помещались мною же покалеченные недоростки, и я был теперь уже точно такой же, как и они, в одном на всех коммунальном времени. Я проваливался в забытье, просыпался, обнаруживал капельницу в вене и свежие бинты на обритом черепе (с тех пор я и брею голову, не для того чтобы выпендриться шрамами, а так, удобно, привык), у меня появлялась жратва, когда я хотел есть, и судно, когда припекало.
Иногда я думаю, что у госпитальных девок было бы гораздо меньше работы, если бы живее шевелились мы, ликвидаторы. Но Мир-коммуна устроен так, как надо; это настолько очевидно, что даже не прописано в кодексе.
Они еще валялись там, те недоростки, когда меня вызвали в дом-управление. В Управление ликвидации.
Мне сказали, что я находился под наблюдением все это время. Что видео со всех камер по пути моего следования поступало прямо к ним. Что поначалу моя психоадекватность и барьер сопротивляемости вызывали сомнения, стоял вопрос о снятии наблюдения навсегда, но мне дали шанс. Что Мир-коммуна дорожит каждым своим гражданином; в которого уже вложила кучу энергофинансов, подумал я тогда — на одну длинную коммунальную секунду. И сразу же убедил себя: за меня, наверное, попросил Гром.
Про энергофинансирование разных профессий мне рассказывали как-то на Базе после отбоя, уже не помню кто — не Гром, нет. Иногда мне кажется, это была тоже подстава, проверка, только она оказалась слишком сложной, чтобы я сумел запомнить, повторить при всех и засыпаться. А может быть, и правда. Возможно, правдой было и то самое, про плебс-квартал.
Но я отвлекся.
Они сказали, что о возвращении в спецохрану, конечно, не может быть и речи. Но если я хорошо проявлю себя и в дальнейшем, то… Я стоял и уже ни думал ни об энергофинансах, ни о Громе, ни о чем. Только о том, что у меня, наверное, будет работа. Свое рабочее время.
Тому ликвидатору, серой тени у стены, оказывается, позвонили и приказали не вмешиваться. Но я теперь думаю, он и сам не особенно торопился ликвидировать конфликт. Я потом как-то встретил его в дом-столе, он сам меня узнал и сказал, что для коммунала я прилично дрался. Я и ему врезал, не сильно, просто так — чтоб забыл, как ухохатывался с меня тогда.
Время ликвидатора медленнее, чем время спецохранца или госпитальной девки, но быстрее любого другого, и я, каждую ночь проваливаясь в липкую трясину коммунального времени, которое могло стать единственно и навсегда моим, как никто способен это оценить. Я люблю мою работу, мой серый комбинезон, мой ликвид, мое имя. Я люблю Мир-коммуну, доверивший мне пускай не охранять свои границы, но зато ликвидировать все грязное и лишнее с его лица. В мое рабочее время.
А пока до него нужно как-нибудь дожить. Выдержать еще почти семь с половиной коммунальных часов.
Спать.
Наш специальный корреспондент из южного региона пообщался с учителями школы, где учился Андрей Маркович.
«Андрюша был очень живой мальчик. Иногда, можно сказать, чересчур живой. Всегда помогал своим товарищам: на переменах, у доски, на контрольных… Оценки? Хорошие оценки. Удовлетворительные, можно сказать…»
«Тонкая натура, всегда такие смелые суждения, такая глубина восприятия, такие сочинения! Нет, сама я пришла в школу позже, но старшие коллеги…»
«А-а, этот… Который селитру подорвал в зале? И еще вечно форму забывал, ага. Что делает, говорите? Книжки сочиняет? Ну-ну»
На воздухе, на солнце, на яркой пронзительной прохладе стало хорошо. Особенно после того, как он надел темные очки. Темные очки — вообще замечательное изобретение человечества, явный прогресс относительно средневековых масок. Если разобраться, сам факт наличия последней эпатировал, кричал в полный голос: этому человеку есть что скрывать, он желает остаться неузнанным! — форменная провокация, тянувшая за собою прямо противоположный задуманному результат. А очки что? Очки просто предохраняют глаза от солнца.
Не говоря уже о том, что глаза куда более индивидуальная часть лица, нежели щеки. О чем они думали вообще в своем средневековье?
Андрей улыбнулся. К подобным мыслям располагал сам город, тщательно консервируемый в средневековой эстетике, город, населенный отнюдь не потомками тех, кто его строил, а пришельцами, болезненно неуверенными в собственной способности привнести в него что-то свое, новое и лучшее. Самое грустное, что они были правы. Действительно не могли, а когда пытались, перед тем побившись в кровь с ревнителями традиции, облеченными властью, то непременно лажали, не попадали в ноты, доказывали со всей очевидностью, что самое лучшее — ничего не трогать, сохранить как было. Тот же отель-свечка: в любом европейском городе ему нашли бы единственное и точное место, вписали бы в вековой рисунок, сделав новой достопримечательностью, потому что время нигде не стоит на месте, — но наши, как всегда, промахнулись, немного улицей, чуть-чуть дизайном, в результате подтвердив репутацию варваров и нуворишей без капли святого, что неудивительно в наше время. Кстати, что у нас со временем?
Одну автограф-сессию, на ярмарке, поставили уже под вечер, вторую, в книжном магазине — на четыре тридцать, а значит, озаботиться обедом следовало прямо сейчас. По-хорошему, надо было перекусить в том кафе, куда затащил его после встречи с читателями Скуркис (в походных условиях Андрей не был таким уж гурманом, а кроме того, в этом городе даже в самых заштатных забегаловках умудрялись прилично готовить), но…
Он затруднялся сформулировать, в чем дело. Компания подобралась не такая уж плохая. В конце концов, он, Андрей, легко, с выработанной годами сноровкой отвязался бы от Скуркиса, если б не вся компания целиком: безусловно, она представляла интерес.
Внезапно заявившийся на встречу Полтороцкий: а что, Андрюха, ты думал, я чужд литературе?.. ну-ну, теперь ты мне должен спектакль. Арна, скромно сидевшая со своим мальчиком в зале у самого входа, после встречи оказалась рядом и куда естественнее Скуркиса, в чьем панибратстве все же чувствовалось напряжение, боязнь неузнавания и ненужности. И мальчик у этой девочки непростой, хоть и не подпустил к себе ни взглядом, ни междометием. Колоритная пожилая пара, безгранично счастливая вместе, так что поневоле начинаешь сомневаться, неужели такое правда бывает — или обманка, вывеска для посторонних, за которую лучше не заглядывать? Илья Берштейн, не человек, а знаковая фигура; впрочем, он остался в «Прихожей» на свою читательскую встречу, следующую в марафоне, жаль, надо было его дождаться… Но тогда я бы точно никуда не ушел. И еще та поэтесса, женщина в возрасте с нечеловеческим одиночеством в глазах.
Да, хорошая компания. Я мог бы познакомиться с ними поближе, преломить хлеб, разговорить, набрать фактуры, — а там и придумать им судьбы, раньше я регулярно подобным баловался, и всегда сбывалось, насколько я знаю. Девочка с мальчиком у меня бросили бы вызов всему и всем, заставили бы мир сделать сальто и замереть у их ног, а потом по-глупому спустили бы все, кроме своей любви, чересчур молодые еще, чтобы понять, насколько это много. Пожилые, как их, Маша и Миша, наоборот, обнаружили бы невероятного ужаса скелет в шкафу, и пришлось бы им еще кого-нибудь убить, например, Скуркиса… Да-да, мелочь, а приятно: скелет Скуркиса в шкафу. Ладно, кончай хулиганить. Остается устроить судьбу поэтессы Веры, никогда у нее не было счастья, ничего у нее никогда не было — и вдруг, по мановению моей писательской руки… Черт, жалко, что Полтороцкий женат.
Перестань. У каждого из них своя жизнь и свое время.
Собственно, потому я и ушел.
Моему времени, как ни странно звучит, там не было места. Я был бы вынужден встроиться, синхронизироваться, выбрав кого-нибудь из них за камертон, и как бы не Скуркиса, который при всей своей случайности все же замыкал на себе эту разнообразную компанию, включая меня — а я ненавижу быть включенным в чье-либо поле или орбиту (особенно если это орбита Скуркиса, черт, ну что ты к нему привязался, что он тебе сделал?).
Оставаться там просто не было ни одной причины. Не было нужно совсем: ни для работы, ни для отдыха, ни даже для шального, случайного творчества, ни для чего. А значит, пошли они все лесом. Пообедать — и вперед, подписывать книжки, это хотя бы часть моей работы, хоть и не самая вменяемая и любимая.
Кстати, припомнил Андрей, в фестивальный пакет участника входили талончики на обед, привязанные к нескольким наиболее концептуальным заведениям города, он даже отметил себе, что неплохо бы зайти. Притормозил: нужный конверт обнаружился в кармане куртки, а сегодняшнее обеденное кафе с милым названием «Маркиз де Сад» располагалось как раз поблизости — для верности он заглянул в условную карту на обороте программы. Удовлетворенно улыбнулся: разумеется, пообедать можно было где угодно и на свои, но Андрей любил, когда самые незначительные мелочи сходились, складывались удачным паззлом, словно гарантируя, что и в крупном, важном, настоящем все будет хорошо.
Мимо пробежали — одна цокая каблучками, другая мягко, в кроссовках, — две девушки, брюнетка и блондинка, как бы не те же самые, вчерашние; если они тоже в «Де Сада», то, скорее всего, так и есть. Андрея они не узнали. Великое дело — темные очки.
Девушки нырнули под арку. Сам Андрей пошел бы в обход по двум широким углом сообщавшимся улицам, но тут наверняка имелся более короткий путь. Двинулся следом, ориентируясь на эхо каблучков и девичьего смеха; присваивая себе эти радостные звуки, город тут же примешивал к ним что-то потустороннее, странное, жутковатое. Солнце осталось снаружи, и темные очки из улучшенного аналога средневековой маски мгновенно превратились в повязку на глазах узника, который не должен знать, куда его ведут.
Андрей уже взялся за дужку очков…
Внезапно.
Все плохое происходит внезапно, вдруг, так что не успеваешь ничего. Только что, буквально в это же самое мгновение, ты весело шагал по одному из любимых городов, точно зная, чем займешь остаток дня, полновластный хозяин себе и своему времени. И вот уже сидишь на земле, в нелепой винтообразной позе, выронив конверт и впечатавшись ладонью в холодный камень, и непонятно, что с ногой — перелом, вывих?.. ч-черт, неужели вывих тоже болит так сильно?.. и надо, наверное, попробовать встать, придерживаясь за стену…
Сначала он, конечно, все-таки снял очки.
*
Автограф-сессия в книжном магазине, недостижимом, как Австралия пешком, началась по программе давным-давно. Возможно, уже и закончилась. Как ни странно, Андрей не был уверен, он, всегда чувствовавший время с точностью до минуты, — а мобилка, что с ним тоже случалось редко, разрядилась, издав напоследок невыразимо печальный звук.
Повязка на щиколотке сидела хорошо. Не зря же он когда-то, в далекие прежние времена, заканчивал медучилище.
И очень кстати, что аптеки в этом городе (готические вывески, сосуды толстого стекла на витрине и агрегаты странного вида вдоль дальней стены) попадались не реже, чем концептуально-дизайнерские кафе. После первого, довольно малодушного порыва позвать на помощь — во время которого и сел аккумулятор, раньше, чем Андрей определился, кого именно, — он припомнил одну такую прямо возле злополучного поворота в арку и, стиснув зубы, таки добрался до нее на своих двоих. Никто его не узнал, несмотря на отсутствие темных очков, никто не засуетился и не предложил немедленной госпитализации; милая девушка продала обезболивающий гель и эластичный бинт с милой же, ни к чему не обязывающей улыбкой. Делать перевязку у нее на глазах было немыслимо, и пришлось снова героически стискивать зубы, отступая назад в арочный проем. Впрочем, если я в принципе могу вставать на ногу, никакого перелома нет: это Андрей тоже помнил с тех, прежних времен, помнил твердо.
Теперь не мешало бы найти что-то похожее на костыль. Осмотрелся по сторонам: оказывается, тут был не просто коридор из одной улицы в другую, а проходной двор, какие прошивали город во всех направлениях — скрытый от посторонних лабиринт, наземные катакомбы, ошеломляющие своим контрастом с внешней, витринной его стороной. Здесь не было ни капли солнца, ни травинки, ни следа той причудливо-богемной, но все же упорядоченности, в которую город рядился для туристов, для чужих. Под стеной, дважды опоясанной галереями явно аварийных балконов, откуда свисали простыни и пестрая ковровая дорожка, и особенно под чуть крученой деревянной лестницей с подгнившими ступеньками и обломанными перилами, громоздился всяческий хлам, и палок там было полно, любого размера; в общем, мне опять повезло. Только немного доползти.
Утвердившись на ногах, он снова почувствовал себя человеком. Теперь было вполне реально — пускай и очень медленно — дойти до отеля, а там уже сдаться на милость организаторов и страховой медицины. Или, если не станет хуже (вероятнее всего, это банальное растяжение связок, и зря я паниковал), просто поваляться до отъезда на широченной кровати с кружкой мятного чаю и ноутбуком, употребляя с пользой оставшееся фестивальное время. Обидно, но что поделаешь, с каждым может случиться.
И в этом даже что-то есть.
Действительно, размышлял Андрей, со сдержанной бодростью ковыляя через дворик в ту сторону, куда, вероятно, удалились девушки: возвращаться, в третий раз проходя через ту же арку, претило эстетическому чувству и здравому смыслу, — не так часто я могу позволить себе это. Остановку, передышку, завис во времени, когда автоматически обнулилось все, что я был кому-либо должен, а новые обязательства не наросли, и номер в отеле зарезервирован до утра понедельника, и все это время единолично принадлежит мне. Жене и детям, разумеется, ничего не говорить. Перед организаторами извиниться, максимально ограничив их дальнейшее вмешательство в свою жизнь; а впрочем, они на фестивале настолько задерганы, что вряд ли проявят навязчивость. Отменить все назначенные встречи… С некоторых фигурантов, правда, станется явиться в отель с бутылкой и дружеским участием.
И даже со стопроцентной вероятностью.
Он поморщился и зашипел, споткнувшись травмированной ногой о камень, или что тут у них валяется посреди двора?.. сам виноват, смотри под ноги. Разумеется, к тебе придут. Более того, потянутся косяком, как только слух о том, что Андрей Маркович повредил ногу и лежит в номере (кстати, еще не факт, что перестраховщица Оля не настоит, усугубляя положение, на больнице), разнесется стихийными инфопотоками фестивальной тусовки. На хлипкий заслон отельного или больничного персонала надеяться нечего. Нас ожидает непрерывная поляна и пьянка, сплошной поток якобы сочувстующих, а на самом деле слетевшихся на запах крови. Жаждущих внимания или чего-нибудь более материального — не секрет, что в этом городе в эти дни рекордно высока концентрация тех, кому чего-то от меня надо, — вот что мы имеем в ближайшем будущем вместо покоя и свободы. Их же ничем не остановить. Они раздерут в клочья мое время.
Андрей достиг противоположной арки, темного и тревожного выхода со двора — если там действительно выход, а не тупик, никогда же не знаешь наверняка. Поднял голову: синева многоугольного обрезка неба далеко вверху была неправдоподобной, вклеенной не отсюда, и совсем уж странно висел на ней белый полумесяц луны. Из колодца, говорят, даже днем видно звезды. Интересно было бы спуститься и посмотреть. Очень многие парадоксальные явления жизни живут в нашем сознании и больше нигде — только потому, что никто никак не удосужится проверить.
А если не идти сейчас в отель? Если вообще туда не идти?
Арка, наверное, не была прямой — иначе отсюда виднелся бы свет в конце тоннеля или его глухое, абсолютное отсутствие. Никто не знает, где я, мобильный разряжен, а чтобы проковылять мимо «Де Сада», где с большой вероятностью толчется фестивальная публика, у меня при себе незаменимые черные очки. Андрей надел их, окрасив небо в более гармоничный тепловатый оттенок, и снова снял — не повторять же недавней фатальной ошибки. Если то была ошибка, а не что-то совсем другое, чему он пока не мог нащупать названия — но общее ощущение, пока одна лишь тонкая, вибрирующая, как волос, эмоция, уже зародилась и росла, подчиняя себе рассудок.
Так я и сделаю. А там посмотрим.
Под арочным сводом палка начала издавать звучный стук, сообщая походке что-то пиратское, зловещее, и прекрасно, пускай все разбегаются при моем приближении. Это время, это сокровище, неожиданно попавшее мне в руки, я не отдам, не упущу просто так. Я что-нибудь придумаю. И это будет совсем не то, что сумеет предположить кто угодно из вас.
Впереди забрезжил свет, далекий, как берег.
*
Это было как сбежать с собственной свадьбы или явиться на собственные же похороны. Очень весело — по крайней мере, поначалу.
Андрей бодро стучал костылем по брусчатке, улыбаясь встречным старушкам и подмигивая девушкам, к счастью, сплошь незнакомым. В темных очках оказалось почему-то некомфортно: то ли осенний день, перевалив через полдень, потерял свою яркость, то ли боязнь падения угнездилась после травмы глубоко в подсознании, борясь за право на полный обзор. Ну и ладно. К счастью, я не из тех людей, которые, как Полтороцкий, появившись где-то, неизбежно привлекают всеобщее внимание. Я — другой породы, из тех, кто часами может стоять незамеченным с краю толпы, наблюдая ни о чем не подозревающую жизнь. Для писателя это хорошо. Особенно если он решил сбежать с уготованного ему праздника литературной славы, бессчетного в очереди, плотно расписанной на месяцы вперед. Сколько можно, в конце концов?..
Даже Полтороцкий — и тот взял да и позволил себе слинять из зала заседаний на рыбалку; если не врет, конечно, с него тоже станется. Но я-то широко известен в узких, герметичных в мировом масштабе литературных кругах своей ответственностью и пунктуальностью, да-да, Андрей Маркович никогда не опаздывает, ни на минуту, он умеет ценить свое и чужое время.
Пока человек окружен себе подобными, опутан паутиной личных и социальных связей, своего времени у него нет. Делаем поправку: себе подобными — почти никогда, это редкая удача в пределах статистической погрешности, а как правило мы окружены разительно другими, существами иной и почти никогда не высшей цивилизации, и с ними еще надо отдельно устанавливать контакт, запараллеливаться, синхронизироваться, мимикрировать — зачем? А в результате от сокровища своего времени остается компромисс, кое-как действующая модель, масштаб и размер которой зависит от искусства прикладной дипломатии и нечеловеческих усилий, вложенных в изначально самоубийственный процесс.
По-другому, к сожалению, нельзя. Но в том-то и состоит парадокс постоянно наблюдаемой мною со стороны жизни, что все невозможное и запретное в какой-то момент вдруг становится — можно!.. и ты до глубины души изумлен кристальной, сверкающей прозрачностью и ширью, внезапно открывшимися отовсюду и навсегда.
Какой-то человек в живописных лохмотьях попался ему навстречу, слишком близко, чуть ли не до столкновения, отпрянув лишь в последний момент, и что-то в нем было очень странное, но Андрей, при всей своей зрительной цепкости, не успел заметить, что именно: одежда, походка, выражение глаз? …Так вот. Все становится можно, открывается ширь, падает горизонт, концентрируется свет и множатся тени — а что происходит тогда со временем?
Не такой уж простой на самом деле вопрос. С точки зрения теории хроноотносительности (так я это, кажется, не мудрствуя, назвал?), свое время можно замедлить вплоть до почти полной остановки — и тогда вовне будут проноситься недели и месяцы, пока ты блаженно зависнешь в своей личной временной, ударение на последний слог, капсуле (хронос — не лучший термин, но пускай будет, пока я не придумал, чем его заменить). А можно ускорить, пришпорить, запустить жизнь в стремительном темпе, оставляя внешний мир далеко позади, расплачиваясь юностью, в которой никогда не бывает недостатка, но выигрывая взамен полноту и яркость жизненных красок, творческую производительность, результат, успех. Между нами, я давно уже так умею. И все-таки это теория, глянцево стройная, словно фотомодель с обложки журнала: реальность, как всегда, гораздо более сложна и непредсказуема.
Отделиться от остальных, противопоставить свое время их, чужому, — не такой уж заковыристый фокус. Такое получится, я уверен, даже у Полтороцкого, даже у чудесной Арны с татуировкой на умненькой бритой голове. Самое интересное начинается тогда, когда твое время перестает зависеть от чьего бы то ни было вообще.
Независимость тем и отличается от зависимости, прямой и обратной, тем, что она амбивалентна, работает в обе стороны (почему в обе? — во всех бесчисленных направлениях) одновременно. Что создает совсем уж невообразимую фигуру речи и умолчания, когда ее предметом, полем и целью является время.
Он подмигнул странной девушке с огромными глазами из-под вуалетки на шляпке, девушке с тонкими лайковыми пальцами на изогнутой ручке зонтика, девушке, отбрасывающей, словно лепестки, полсотни прозрачных теней.
И у нас получается… Черт, я даже не знаю, что именно из этого получится.
Но мы увидим.
Я уже привыкла держать его за руку.
И ничего особенного. Сначала тепло и шершаво, и легкий дискомфорт тесноты в ладони, потом становится немного скользко, а в какой-то момент все это нивелируется, выравнивается температура тел, сухость и влажность, кожа врастает в кожу. Чем-то похоже на синхронизацию. Первый страх касания остается позади, а в следующий раз его, может быть, и вовсе не будет.
Но привыкнуть к одному хроносу на двоих совершенно невозможно.
Игар сказал: так надо. Необходимая полумера, подготовительный этап, перед тем как отказаться от хроноса вообще. Я с самого начала решила, что этого никогда не будет. Но Игар почему-то думает, будто он меня уговорил.
Здесь такой странный свет, что мерцания внешней оболочки почти не видно, но я все равно ощущаю контуры этой зыбкой восьмерки, недоразделившейся амебы, пульсирующего знака бесконечности, внутри которого мы держимся за руки, потому что иначе нельзя. Хронос на двоих — абсурд, и абсурд рискованный: никто из нас не может быть уверен, что контролирует нашу общую оболочку и сумеет в случае чего избежать хроноконфликта. Игар смеется каждый раз, когда слышит от меня это слово. Он ничего не понимает, ему смешно.
Зачем я пошла с ним?..
Я думала, это будет похоже на Всеобщее пространство. На все эти натур-варианты для эквомиллионеров: море, горы, водопады, острова, ультратонкий хронос пропускает запахи и тактильные ощущения, полная иллюзия слияния с биосферой и так далее; подобные рассылки с промороликами регулярно падают в коммуникацию. Я хотела удостовериться, что все это ерунда, рекламные выдумки, и что лучшего места, чем мой личный маленький сад, им все равно не придумать. Просто глянуть из любопытства: незаконно, зато бесплатно — раз уж он свалился на мою голову, безбашенный авантюрист Игар Сун по кличке Чипастый, почему бы не воспользоваться раз в жизни такой сверкающей возможностью, махнув на все рукой?.. Я и сама не чужда нотки авантюризма, шесть с половиной процентов по Бритлингу, яркий компонент самодостаточной личности…
Но тут все совсем по-другому.
Крепче вцепляюсь в его руку. Мы так уязвимы вдвоем, а значит, надо, чтобы руководил, в прямом смысле древнего слова, кто-нибудь один. Разумеется, Игар — он хотя бы понимает, где мы находимся, и знает, куда идти. А мне ничего не остается, как двигаться за ним следом, тенью, хвостом, в крайней, нерассуждающей степени доверия. Трезвое, взвешенное решение с моей стороны, а вовсе не проявление женской слабости, как он наверняка самодовольно думает. Слабость я проявила еще тогда, впустив его. И когда согласилась на эту авантюру, не имея о ней ни малейшего представления.
Наверное, надо смотреть по сторонам. Но получается — только под ноги, туда, куда приходится их ставить, свободной рукой приподнимая подол длинной юбки и тщательно выбирая место среди острых камней, спутанной жухлой травы и неутилизированных отходов разной степени разложения и коррозии. Наслоения упаковки ломко шуршат под каблучками, полузабытые бренды наползают друг на друга, даже здесь борясь за лидерство и новизну. Сухие стебли с зонтиками на концах прорастают сквозь вечную зелень устаревших плат и битые кольца полупрозрачных дисков, — этого добра, угловатого и смертельного для туфель — зачем я их надела? — тут больше всего.
— Кладбище чьей-то цифровой жизни, — кивает Игар. — Мы думаем, от нее что-то останется. А вот.
Возражаю:
— Это же только железо. Цифровая жизнь в сети.
— А если сеть накроется? Совсем?
Он поддевает носком какую-то плату — у него-то обувь удобная, ботинки на невообразимо толстой подошве, заметно прибавляющей росту, — и хронос на мгновение вспыхивает на ней гроздью искр, будто на разрыв, и я вздрагиваю.
— С этой штуки я бы считал инфу, если что. Носители памяти остаются носителями, одни хуже сохранились, другие лучше. Вопрос удачи и профессионализма. Но дело в том, что это больше никому не нужно. История, память — они интересны кому-то при условии общего времени. Как у нас с тобой!
Он ржет. С Игаром невозможно понять, говорит ли он серьезно.
— Мы скоро придем?
— Вот! Мне нравится твой понятийный аппарат. Определенный прогресс, Ирма. Скоро, скоро.
Цифровому кладбищу на видно конца. По краю подола прицепились травинки и мелкий мусор, туфли безнадежно ободраны, шатается левый каблук. Нет, я полезла сюда не из любопытства или авантюризма. А потому что он, Игар, позвал. Еще и вырядилась, как дура.
— Ты, кстати, как себя чувствуешь? Воздух не напрягает?
— Что?
— У тебя с тех пор, как мы не виделись, развилась конкретная агорафобия. Как у всех индивидуалов. Я в тот раз во Всеобщем заметил, и Андрэ тоже… помнишь Андрэ? Ты ему понравилась, кстати, я ревновал. А тут ведь еще хуже. Тут совсем открытое место.
— Нет, я ничего.
Воздух меня не напрягает, с чего бы. Я боюсь только людей.
Все-таки поднимаю глаза и смотрю вдаль. Вижу бесконечную равнину, присыпанную мусором и хламом, кое-где концентрированным в кучи, особенно вокруг чахлых деревьев и редкого кустарника. На ровном месте, это из географии, горизонт просматривается на пять километров вперед. То есть на пяти километрах в радиусе точно нет никакого человеческого жилья. Куда мы идем? Когда мы дойдем куда-нибудь?
Понятия «куда» и «когда», оказывается, сцеплены между собой в неразрывную восьмерку, словно мы с Игаром в общий хронос. Просто я давно не пользовалась ни тем, ни другим.
Спотыкаюсь обо что-то большое и зазубренное — и окончательно ломаю каблук. Игар не видит, шагает дальше, и наши соединенные намертво руки натягиваются в воздухе.
— Ирма, ты чего?
— Подожди.
Невозможно пояснить Игару, что случилось, что это серьезно, что я правда не смогу так дальше идти — ему, насмешливому, знающему все, в том числе и то, о чем мне забыли рассказать. Наверное, соображаю лихорадочно, надо отломать второй каблук. Только сначала отпустить руку — что еще более невозможно.
— Ирма? Вставай, мы уже почти пришли.
Принимаю решение и выпрямляюсь легко, словно примятый стебелек в цифровом проморолике. Игар, конечно, и не замечает, что я уже босиком. Теперь надо еще внимательнее смотреть, куда ступаешь, чтобы не пораниться в кровь. Сквозь пружинистое поле хроноса твердое и острое под ногами кажется ненастоящим, как в невесомости — но это всего лишь тактильная иллюзия.
И вдруг она пропадает — не успеваю я ступить двух шагов. Вскрикиваю от неожиданности и боли.
— Фигассе чувствительность, — Игар присвистывает. — Слушай, да ты настоящая принцесса. Стоп, а ну приподними подол!.. Бегом обуваться, ты что?!
Слушаюсь раньше, чем успеваю понять и обдумать. За те два шага, что отделяют меня от сброшенных туфель, похожих на больных зверьков, успеваю порезать ногу и несколько раз наколоть другую, и правда, как я надеялась пройти по этому минному полю еще самое малое пять километров?.. Присаживаюсь на корточки и после нескольких минут отчаянных усилий все же отрываю с мясом и высокотехнологичным клеем второй каблук. Кажется, ничего, можно идти.
И только тут замечаю, что Игар остался на месте, искоса глядит на меня с любопытством и ухмылкой. Настолько расширил границы хроноса? — но это же опасно, мало ли что или кто, пускай и в таком пустынном месте, нельзя же, слишком рискованно…
Никакого хроноса вокруг нас больше нет.
Я давно поняла, но отчаянно скрываю это от себя самой.
— Еще бы юбку укоротить, и было бы совсем хорошо, — говорит Игар. — Идем. Видишь, ничего страшного. Я специально не стал тебя предупреждать.
— Ты…
Не нахожу слов достаточной экспрессии. Но вместе с тем ловлю себя на ощущении настолько неожиданно-парадоксальном, что забываю обо всем остальном.
Мне хорошо.
Нет, не так: мгновенный восторг освобождения, ненадобности чужой руки в ладони, разрыва противоестественной связки-восьмерки накрывает с головой, и огромный воздух обрушивается пьянящим водопадом, и это чувство не сравнимо ни с чем — разве что с моментом вылета во Всеобщее пространство, полное человеческих миров-огней. Только здесь еще прекраснее, потому что никого нет, и все небо, все пространство вокруг принадлежит мне одной.
Подбираю юбку обеими руками и в эйфории скачу на цыпочках по мертвым платам, стараясь ступать только по ним, щедро набросанным вокруг, без особой цели — просто такая игра. А Игар пускай смотрит и удивляется.
— Ирма? — он таки удивлен, и мне смешно. — Ты далеко собралась?
— А разве нам не туда?
— Подожди. Надо сначала связаться, сообщить, что мы вышли в общее время.
— Кому?
— Одному человеку. Должны же нас встретить.
— Я думала, ты сам!..
Подкалываю его легко, из чистого озорства. Обескураженный Игар глядит во все глаза, и лицо у него такое, что хочется подбежать, встать на цыпочки и громко чмокнуть, например, в нос. Я уже почти это делаю, когда он вынимает какую-то прямоугольную штуку и прижимает к виску. Становится сосредоточенным и немножко чужим.
— Что это у тебя?
Он машет указательным пальцем, прося тишины, если я правильно расшифровала жест. Ждет несколько секунд, затем, опустив предмет на уровень груди, тычет тем же пальцем в миниатюрный экран.
— Мобила. Такой старый гаджет, чтобы… В плебс-квартале нет коммуникативной сети, только мобильная связь. Черт, что ж он не отвечает?!
— В плебс-квартале?!
Так вот куда мы шли.
Замираю на месте, и немотивированная эйфория опадает клочьями, ложась невидимым слоем на мусор под ногами. Нет, не может быть. Повторяю про себя, беззвучно шевеля губами, и набор звуков, составляющих эту сросшуюся словесную пару, с каждым разом становится все более бессмысленным. Наверное, потому никак не приходит страх — только досада и злость.
А так загадочно, так таинственно, столько возвышенных слов, всех этих вместе, вдвоем, навсегда! — и все ради того, чтобы затащить меня, влюбленную дуру, в банальный плебс-квартал, отстойник человечества, помойную яму, куда некоторых тянет, как зеленых мух, — говорила моя мама до того, как собрала нужную эквосумму на мой отдельный хронос и мы перестали отравлять друг другу жизнь, и она была, конечно же, права…
Хронос!!!
Внезапно ощущаю себя голой на площади, во Всеобщем пространстве, в ледяной пустоте под Абсолютными Часами. Обхватываю руками плечи, будто тщетно пытаясь согреться или что-то там скрыть.
— Игар, пошли обратно.
Он не слышит, нервно тарабаня пальцем по экрану. Снова подносит к виску свой антикварный гаджет.
— Я хочу домой!
Ругается беззвучно, одними губами.
— Игар!..
Вдруг он вскидывает палец, как будто хочет указать на что-то интересное там, в небе. И начинает говорить — не со мной.
— Да, мы уже здесь… Как договаривались. …Нет, никакого следа. …Гарантирую. Ирма Онтари, пробейте по базе. …Да, жду.
Он диктует по буквам мое имя, а я в наконец накатившей панике оглядываюсь по сторонам. Вокруг одна огромная свалка; теперь, когда нет защиты хроноса, я обоняю многослойную, слежавшуюся вонь ядовитой химии распада полимеров и гниения органики. Как могло это жуткое место казаться романтичным и странным?! — преддверие плебс-квартала, кто бы сомневался, что оно выглядит именно так. И надо бежать отсюда, немедленно, максимально ускорившись; и осознание непоправимой беззащитной наготы обжигает и пришпиливает к месту. Время и пространство неразрывны, и потеряв — добровольно, бездумно покинув! — свое, личное, единственное, я теперь обречена оставаться здесь и сейчас, с этим чужим и враждебным человеком, авантюристом, мерзавцем, обманщиком, сволочью!
— Ирма?.. Ирма, ты чего?!
С наслаждением. Левой рукой вцепившись намертво в его волосы, тоже голые без хроноса, молотить, молотить кулаком правой по наглой морде, оскальзываясь и не попадая, но все равно — вот так, вот так, вот так!!! Как удачно, что он нагнулся за чем-то, а теперь уже не выпрямится, сволочь, мерзавец, и сколько ему платят в плебс-квартале за таких фантастических дур, готовых куда угодно, хоть за край цивилизованного мира, хоть за границу собственного времени?!
— Ирма, хватит, а? Больно все-таки.
— Зачем? Ты? Меня? Сюда? Привел?!
— Перестань, говорю!..
Что-то режуще-твердое с размаху вонзается в спину, и локоть ободран, и юбка, когда я пытаюсь приподняться, с треском рвется мимо шва.
— Что я тебе сделал?! — орет откуда-то сверху Игар. — Ты же сама хотела! Мы же договорились, нет?
Левая рука до сих пор стиснута в кулак, и между костяшками пальцев торчат, словно кошачьи усы, концы его вырванных волос. Злорадно улыбаюсь.
Игар протягивает руку:
— Вставай.
— Ты не говорил о плебс-квартале!
— Конечно не говорил! Они же отслеживают любое упоминание! Любое, понимаешь? Не только в коммуникации, но и в личном, у них неограниченный уровень доступа! Один раз произносишь в разговоре это слово — и все, ты маркирован, твои перемещения отслеживают от и до. Ты не знала?
— А здесь, получается, уже можно?
Он трогает глаз, уже чуть более узкий, чем второй, с заметным кровоподтеком чуть ниже брови. У меня кольцо на среднем пальце, древнее-древнее фамильное кольцо с камнем по имени александрит. Обращаю внимание, что он впервые на моей памяти не фиолетового, а ярко-голубого цвета.
— Здесь — да.
— Ну так рассказывай.
Встаю, игнорируя его протянутую руку, приподнимаю подол, чтобы отцепить приставшие колючки и микросхемы. Вырванный кусок ткани отгибается прямым углом, надо бы и вправду укоротить юбку, только вот нечем обрезать… Игар тяжело дышит, насупленный и злой.
— А я тебе все рассказал. Всю правду, единственно, не называя страшного слова. Могу исправиться: плебс-квартал, плебс-квартал, плебс-квартал!.. Страшно?
Его глаз пухнет на глазах; от невольного каламбура становится смешно.
— Потому что ты привыкла оперировать стереотипами. Набором понятий, каждое из которых уже тянет за собой полный комплект характеристик, сразу весь, целиком! Плебс-квартал — отстойник человечества, правильно? И тут же свалка по имиджу. А знаешь, зачем она, эта свалка?
— Затем, что…
— Не угадала! Свалка — чтобы к ним никто не совался. Ты заметила, что бытовых отходов здесь практически нет? — иначе вонь бы стояла немножко другая, то есть в разы. Здесь именно цифровое кладбище, потому что цифру они похоронили. У них настоящая жизнь!
— Могу себе представить.
— Надеюсь, что можешь. Ты и представила, когда я тебе рассказывал. Чистую правду! Помнишь? — о том, как можно быть вместе, не прячась в личном пространстве, смеяться вдвоем, не синхронизируясь, любить, не боясь дотронуться, радоваться жизни, не считая эквы… И ты сама увидишь!
— Нет!
Вдруг Игар издает резкий стрекочущий звук. И тут же еще один. На середине третьего вынимает откуда-то свою прямоугольную штуку, как он ее назвал… мобила? Закрывает ею ухо, но ничего не говорит. Опускает.
— Ирма, они уже здесь. Я прошу тебя.
— Ты меня что?..
Хохочу во весь голос, ничего не могу с собой поделать, он невероятно смешной, с подбитым глазом, с всклокоченными волосами — затащил меня неизвестно куда и теперь меня же просит об одолжении, потому что никто не собирается с ним считаться здесь, в его чудесном, прекрасном, замечательном плебс-квартале! А нечего было соваться. В чужую, непонятную и в любом случае враждебную жизнь.
Они приближаются. Взявшиеся неизвестно откуда, уж точно не пришедшие пешком от самого горизонта; нуль-транспортировка, портал, какой-нибудь люк в земле? Темные фигуры против света, всего лишь двое — мы с Игаром, наверное, еще могли бы сопротивляться, бежать. Или хотя бы…
Оборачиваюсь к нему:
— Игар… Активируй хронос! Пожалуйста!!!
Он натянуто улыбается:
— Опять? Не надо так бояться людей.
И прибавляет совсем уж умоляюще:
— Идем с ними. Там правда хорошо. Я был, я видел сам.
Финальным событием и кульминацией Литературного фестиваля станет многочасовой гала-марафон «Стихи и проза нон-стоп», который состоится на площади Свободы и будет транслироваться на сайте фестиваля в онлайн-режиме. В марафоне примут участие как вип-гости фестиваля (Сибил Скотт-Майер, Амитабх Брахматашапутри, Андрей Маркович, Юрий Нечипорук, Арна и др.), так и молодые поэты и прозаики.
Утро оказалось неожиданно холодным, с сахарной пленкой инея на карнизе, и мама крикнула Богдану, чтоб он взял шарф, и конечно, он взял, чтобы не спорить и не нарываться на расспросы, куда это он в воскресенье, а уже по дороге к остановке припекло солнце и сделалось совсем горячим через пыльное окно маршрутки. Шарф Богдан положил на колени и забыл о нем, глядя на проплывающие мимо дома — сначала панельки, а скоро, очень скоро, уже и разноцветные здания исторического центра — и думая, конечно, об Арне. Она просила побыстрее. Он честно старался. Вчера же получилось! — и оказалось не так уж трудно…
На самом деле он отчаянно боялся, что не получится. И что вообще весь вчерашний день был случайностью, какой-то неучтенной жизненной аберрацией, а сегодня окажется, что ничего не было и быть не могло. Вчера вечером, когда они с Арной наконец разбежались после ее репетиции с «Кадаврами», потому что вот так сразу вести его к родителям она не была готова и честно об этом сообщила, раскрыв на прощание маленькую ладонь, как будто выпускала птицу, — так вот, Богдан, совершенно не в силах бродить по городу один, вернулся домой и, закрывшись от мамы с Ганькой, затеявших в отсутствие бати долгую субботнюю свару, засел к зарядившемуся ноуту и подвис намертво, гугля в сети Арну.
Сотни тысяч страниц, а он и не знал. Тысячи фотографий, и везде она была настолько разной, что он не раз и не два усомнился: может, выскочило чье-то левое фото? Она была рыжей и брюнеткой, с длинной пушистой косой, перекинутой на грудь, и с зеленым ирокезом, смешно похожая на подарок Ганьке от ее хахаля, сувенир в виде человечка с прорастающей из головы травой. Она была в камуфляже и в чем-то коротком с голубыми перьями, в драных джинсах и в длинном красном платье, в купальнике и без него… Богдан сразу же закрыл то окно. Потом нагуглил опять. Потом поискал в большем разрешении — огромные кричащие глаза и маленькая грудь — и снова закрыл, злясь на себя. Прочитал ее интервью и ничего не запомнил. Прочитал еще одно. Наконец, попробовал стихи…
Чуть не проехал остановку — правда, не ожидал так быстро. Дорога из дому до центра всегда занимала изрядный кусок времени, достаточный, к примеру, чтобы подготовиться к паре (Богдан, правда, старался на это не рассчитывать: даже если он специально садился не напротив дома, а чуть дальше, на конечной, его все равно поднимали крикливые необъятные тетки, но в выходной их, к счастью, было меньше, чем свободных мест), а сегодня вот уже — вышло?! Но, может, просто не заметил за мыслями об Арне? Засечь время Богдан не догадался, да и суеверно не хотел. Усмехнулся и, спрыгнув в такой же яркий, как вчера, но заметно более холодный солнечный день, в несколько размашистых шагов достиг поворота.
И тут обнаружил, что обронил шарф. Естественно, еще в маршрутке.
Он как раз пересекал границу света и тени, резкую, охристо-фиолетовую, солнечно-ледяную. Развернулся, и свет резанул по глазам, выступили слезы, и мир поплыл, на мгновение теряя очертания. Богдан вернулся к остановке, вскочил назад в маршрутку, пропустив выходящего военного парня, тот, кажется, ехал спереди, — и нагнулся за шарфом одновременно с девушкой, соседкой по сиденью, и она, улыбнувшись, спросила прямо в его симметрично склоненное лицо:
— Ваш?..
Богдан вышел с шарфом наперевес, и маршрутка неторопливо отъехала. Никогда она не стояла на этой остановке дольше, чем полминуты.
Получилось!..
Он несся вперед, как на всех парусах, на жгучем желании поскорее рассказать Арне. Прибежал запыхавшийся, размахивая шарфом, и с порога полуподвальной студии, на поиски которой, правда, потратил несколько лишних глупых минут, выкрикнул:
— Получилось!
Ответом был негромкий, но очень искренний мужской мат. Худой парень в наушниках и с рыжим хвостом обернулся от широченного, на целый стол, пульта:
— Табличку видел, нет? Повесил для таких, как ты. Думал, если студент, умеешь читать. Руки!
Табличку Богдан видел и даже прочитал — «Тихо, идет запись!» — но ее смысл почему-то дошел до него только сейчас. Наверное, побочный эффект ускорения, не привык. Отпрянул от пульта, куда еще и влетел по инерции растопыренными ладонями.
— Извини, Влад. Я не хотел.
— И я не хотел все переписывать нафиг. А придется. Тут звукоизоляция, блин, такая, что каждый чих в студию слышно, а ты орешь как резаный.
Для убедительности он постучал перед носом смертельно виноватого Богдана по стеклу, обсиженному, как мухами, золотыми пылинками на просвет. А за стеклом была Арна.
Маленькая Арна с голой птичьей головой и опущенными ресницами, в джинсах и очень легкой, не по сезону, маечке, она держала микрофон обеими руками, бережно, как будто грела птенца, и что-то неслышно шептала, а может, и говорила вслух — все-таки звукоизоляция, какая-никакая. Наверное, она читала стихи, возможно даже те самые, которые Богдан вчера честно крутил вверх-вниз по экрану, пытаясь хоть что-то понять.
Влад поднял над головой скрещенные руки и помотал головой; его хвост смешно вильнул туда-сюда, как у собаки. Арна увидела не сразу, только когда умолкла и вскинула глаза. И тут же заметила Богдана, и подпрыгнула, и вся превратилась в одну сплошную улыбку, и помахала рукой. Сунула куда-то микрофон и мгновенно очутилась по эту сторону стекла:
— Богданчик, ты тормоз. Ну сколько можно?
— Он тормоз, — подтвердил Влад. — Последняя запись псу под хвост.
— Перепишем, — беспечно отозвалась Арна. — Завтра.
— Завтра же на гастроли! — возмутился Влад.
— Значит, сегодня вечером, — она уже смотрела только на него, Богдана. — Где ты болтался?
— Я ускорился! — нелепо, совсем по-детски возмутился он. — И по дороге в маршрутке, кажется… и потом когда выходил, это уже совсем точно! Я там посеял шарф, и вернулся, и…
— Фигассе ускорение!
Арна смеялась, и рыжехвостый Влад ржал, как конь, и это было сначала обидно, а потом как-то сразу уже и не очень, а правда смешно. Они хохотали все трое, и одновременно Влад снимал наушники, щелкал тумблерами, гасил лампочки и возвращал в исходное положение какие-то рычажки на своем звуковом пульте дизайна конца прошлого века, Арна, повязав косынку, застегивала молнию зеленой курточки, и только Богдан ничего не делал, висел во времени столбом, как в морской воде, бултыхая ногами. Раньше он и не замечал таких вот подвешенных мгновений — а сейчас они были кричаще неправильны, почти невыносимы. Хорошо хоть, что еще не закончился всеобщий смех.
— Чтоб до вечера мне свел! — неожиданно грозно скомандовала Арна Владу.
— Что?
— Все, что написали.
— Смысл? Запишем до конца, тогда и засяду сводить. У меня такой метод.
— Метод!.. Рене Декарт, блин. Богдан, рявкни на него!
Она изо всех сил пыталась казаться серьезной, а сама вся так и искрилась смехом, яркими лучиками из-под салатовой косынки, и Богдан затоптался на месте, совершенно не представляя, чего она от него хочет, и опять-таки теряя, теряя время… Встретился глазами с Владом, и тот с готовностью кивнул:
— Понял.
— Пока, гений!
Арна взяла Богдана за руку, и они очутились на улице, моментально, не проходя нелогично длинного полуподвального коридора и даже, кажется, не касаясь двери с надписью «Тихо, идет запись».
— Ты суетишься, — сказала она ему уже на улице, облившись солнцем и спрятавшись в темные очки. — Торопишься, спешишь, прибегаешь, запыхавшись. А этого не надо. Просто разгоняйся и всё.
— Как это?
— До сих пор не понял? Ну да ладно, поймешь. Держи, кстати.
Она покопалась в сумке, другой, сплетенной из толстых веревок коричневого и оливкового цвета, и вытащила книгу. Толстую, чуть разбухшую, не раз читанную книгу — и тоже, как специально, в зеленой обложке. Богдан взял. Под белой надписью «Андрей Маркович» вилась многослойная горизонтальная восьмерка, знак бесконечности, сквозь нее проступали размытые нечитаемые буквы.
— Самый клевый у него роман, — сказала Арна. — К тому же остальное у меня в электронке. Но «Восемь» правда вещь. О времени и о свободе. Маркович, между нами, только об этом и пишет, две главные его темы. Я хотела спросить вчера, почему так, но постремалась при тех дядьках и тетеньках.
Богдан покрутил и полистал книгу — он вышел сегодня с пустыми руками, и деть ее было категорически некуда — и глупо сказал:
— Почитаю, спасибо.
Они завернули за угол и оказались в тени, ледяной густой тени панельной высотки. Богдан бывал в этом районе, спальных джунглях города, раза три-четыре в жизни, из них два — вчера и вот сейчас.
— На маршрутку? — спросил он, честно стараясь не суетиться.
— Брррр! Слушай, сентябрь же вроде, почему так холодно?
— Потому что надо было свитер надеть.
Сказанул — и тут же залился горячей краской до самых ушей, глядя на съежившуюся Арну, в одной маечке под тоненькой ветровкой, а под маечкой вообще… черт, и надо же было смотреть те фотки в гугле… Может, отдать ей свою куртку? Она будет смеяться, сто процентов, звонко хохотать на всю улицу, до верхних этажей серых панелек, но все-таки согреется. Уже взялся свободной рукой за молнию, как вдруг Арна затормозила и спросила требовательно:
— У тебя загранпаспорт с собой?
Все-таки она была не более понятная, чем ее стихи. Богдан растерялся:
— У меня его вообще нет.
— Блин.
Только тут он увидел то, на что смотрела она: яркую вывеску над входом в полуподвал, оранжево-синюю табличку с накладной зеленой пальмой и надписью «Поехали!». Наверное, офис какого-то турагентства.
— А просто?
— Что?
— Ну что ж ты так тормозишь… Паспорт есть, обычный?
— Обычный да.
Богдан всегда носил документы с собой, во внутреннем кармане куртки, с того самого случая, когда его по ошибке задержали менты. Они охотились на компанию обкуренных малолеток, разбивших что-то около десятка витрин. Предъявленного паспорта, как ни странно, хватило, а ведь уже совсем собирались бить. Опять же данные с кодом регулярно пригождались в универе для заполнения всяких ведомственных бумажек.
— Тогда поехали.
— Куда?
— Вы не скажете, где здесь останавливается маршрутка в аэропорт? — это Арна спросила уже, конечно, не у него.
— Вон, — сказал тоже с некоторым изумлением первый встречный. — Пятьдесят вторая, видите, как раз отъезжает.
— Ничего, мы успеем.
Они, конечно, успели и резво катили мимо рыжей лесополосы, которой как-то внезапно кончился город, когда Богдан передал за проезд на двоих и, одержав победу в жестокой внутренней борьбе, с вызовом сообщил Арне, что у него нет денег.
— У меня тоже нет, — легко отозвалась она.
— Нет — это для тебя сколько? — съязвил он, сам себя пугаясь, но все-таки это было лучше, чем мямлить.
— Это я кошелек дома забыла, — сказала Арна. В ее темных очках прыгали деревья и квадраты полей.
— А зачем тогда мы едем в аэропорт?
— Кошелек, а не паспорт.
Расспрашивать ее не имело смысла. Богдан отвернулся в твердом решении не произносить больше ни слова, и тогда она пояснила сама:
— Билеты нам финансирует государство. Не могут же мне позволить простудиться и заболеть накануне турне, правда? В общем, есть такой Сергей Владимирович Полтороцкий, он по культурке. Я ему из аэропорта позвоню. О, приехали, чччерт, какой тут ветер, только чуть-чуть согрелась…
Богдан все-таки отдал ей свою куртку. И действительно не спрашивал больше ни о чем.
Арна кому-то звонила, отойдя на конспиративные три метра, и вольный загородный ветер уносил ее слова и длинные концы салатовой косынки, а его, Богдана, без куртки реально пробирал до костей. Еще держа мобилку возле маленького ушка, пробитого сегодня только еле заметными гвоздиками, Арна мотнула головой, призывая следовать за ней и одновременно указывая направление, и они двинулись в сторону низкого приземистого здания, из-за которого важно выезжал, покачиваясь, здоровенный самолет. Если честно, Богдан вообще впервые в жизни попал в аэропорт. Ганька хвасталась, будто раньше, при отцовской службе, они все время летали туда-сюда, но что она могла запомнить в свои три года?
Арна сунула в окошко свой и Богдана раскрытые паспорта — мелькнули его позорная фотка с оттопыренными ушами и ее неузнаваемая, с нормальной девчоночьей прической до плеч, — и в следующий миг уже держала в руках две длинные толстенькие книжки, оказавшиеся самолетными билетами. Богдан взял свой и тщетно попробовал разобраться, хотя бы отыскать место назначения, куда они, собственно, летят.
Арна заметила его потуги и озвучила сама. Скучное название города проездом на пути к морю (Богдан помнил, ну да, все-таки помнил с того же трехлетнего возраста красивую башенку вокзала и его же невозможный запах, суррогат воздуха, непригодный для дыхания) прозвенело-прошелестело, словно стихи под музыку.
— Зачем? — изумленно спросил он.
— У тебя на сегодня другие планы? — очень вовремя поинтересовалась Арна. — Еще пофестивалить собирался?
— Н-нет.
— И я нет. Не люблю последний день, все уже с бодуна, устали смертельно и при этом топчутся, тянут время, пытаются отхватить от праздника жизни на излете. Ну его, проехали. Хочу на море.
— На море, — пробормотал Богдан.
— Надеюсь, там тепло, — сказала Арна. — Лучше бы в Турцию, но у нас некоторые без загранпаспорта. Как ты живешь вообще? Ладно, пошли на посадку.
— Уже?
Разумеется, все было уже, сразу, без перерывов и провисов, их с Арной время победно летело вперед, а другие люди, медленные, чего-то ожидающие, какие-то полустертые, безнадежно отставали, оставались позади и не имели значения. Самолет открыл овальную дверцу, похожую на вход в хоббичью нору, — черт, ну как я мог дожить до восемнадцати лет и ни разу не летать на самолете? — и улыбнулась стюардесса в синей пилотке, и за окном оказались все те же поля и лесополосы, расчерченные, оказывается, такими ровными-ровными квадратами, черепицей, шахматной доской, концептуальным орнаментом, подернутым голубоватой дымкой, классно, что сегодня на небе ни облачка… Арна снисходительно — чего я там не видела? — пустила Богдана к окну, и стекло иллюминатора холодило его расплющенный нос, наверняка жутко смешной с той стороны, откуда некому было смотреть и хихикать.
Стюардесса что-то говорила на нескольких языках, и Богдан подумал: самолеты ведь летают строго по времени, управляемые кучей диспетчеров — что там начнется, когда они заметят? И заметят ли?
Самый простой эксперимент: скорость-время-расстояние, расстояние известно и неизменно — а что будет с двумя остальными величинами, если одну из них мы разгоняем по собственному усмотрению? Черт возьми, я опять забыл засечь время, как собирался, на взлете. А может быть, оно так и работает: по-настоящему ускориться получается только тогда, когда забываешь о времени? Правильно, уже предлагают пристегнуться, наш самолет заходит на посадку, и Арна тоже, несмотря на все свои снисходительные понты, трогательно вытягивает шею, голую из-под курточки, стараясь выглянуть в иллюминатор.
— Дальше как? — спросил он, когда выпрыгнули из аэропортовского автобуса и отделились от толпы, потянувшейся за багажом.
Он смутно помнил про какие-то автобусы, троллейбусы — теперь, наверное, маршрутки? — сколько это может стоить?.. Почему-то получалось думать только о деньгах, которые вообще-то еще оставались, последняя лиловая пятидесятка и чуть-чуть мелочи.
— Автостопом, конечно, — сказала Арна. — Ты стопил когда-нибудь?
Богдан покачал головой, и она, конечно, заливисто рассмеялась:
— С ума сойти, как ты живешь?!
Он и сам не понимал.
И они очутились на трассе, где тоже дул ветер, но гораздо теплее, чем там, в далеком теперь родном городе, и концы Арниной косынки летели ей в лицо, и трепетал, как зеленое крыло, рукав ветровки на вскинутой руке. А потом уже сидели в кабине с чертиком на стекле, и Арна трепалась с немолодым дальнобойщиком, смысл их разговора от Богдана ускользал, скорее всего, там и не было никакого смысла, просто наполнение общего пространства легкими веселыми словами, что-то вроде озонирования воздуха. Участвовать в этом у Богдана не получалось, и он раскрыл книжку Марковича, полистал машинально, а потом незаметно вчитался — и тут они приехали. Дальнобойщик и Арна пожелали друг другу счастливого пути, и она спрыгнула с подножки первая, раньше, чем вылез Богдан.
— Красотища, скажи?
— Красотища, — сказал он.
На пологой вершине горы, похожей на мохнатого спящего зверя, лежала шапка облаков, тяжелых и сизых, а морда его была погружена в море, гладкое и серебряное, с сизоватыми разводами под цвет облаков. Оно стояло неподвижно почти идеальным полукругом бухты, с ее противоположного края поднимались из расплавленного серебра две скалы. Богдан помнил с детства совсем другое, синее море. Но тогда было лето, а не осень.
Из-за облака вынырнуло солнце, и море в один миг стало синим.
— Пошли, — сказала Арна. — Окунемся.
— Разве сейчас вода не холодная?
— Смеешься? Здесь купаются в ноябре!
Она уверенно зашагала по узкой асфальтовой дорожке, пунктирно обозначенной по краю темнозелеными деревьями, похожими на заточенные карандаши. И сразу же вывела Богдана к ограде, высокой и тоже остроконечной, у маленькой полуоткрытой калитки дежурил охранник в камуфляже, и Арна прошла мимо с широкой улыбкой, а потом он вдруг оказался, кричащий и размахивающий руками, далеко и безнадежно — для него — позади. Богдан хотел спросить, почему тут закрытая территория и что им теоретически за это будет, но передумал. Просто не хотелось ничего говорить. Здесь было тихо и хорошо.
Дорожка вела вниз, то виляя серпантином, то превращаясь в тропинку, то в кусочки лестницы по три-четыре щербатые ступеньки, шелестели и пахли сосны, просвечивало море между ветками зеленых и золотых кустов. Огромная шишка попалась под ноги, и Богдан с Арной попеременно футболили ее, перехватывая друг у друга, почти до самого моря.
Оно открылось внезапно: последняя лесенка, набережная, мощеная красной и белой плиткой, длинные зубцы волнорезов и отсеки серых галечных пляжей между ними. Совершенно пустынных в обе нескончаемые стороны, отчего казалось, что во всем мире больше нет никаких людей.
Солнце пригревало так, что стало по-настоящему жарко.
— Ты идешь? — крикнула снизу Арна.
Она уже стояла там, на гальке — а Богдан снова замедлился, протормозил, отстал; черт, ну когда я научусь держать ее темп?! Спрыгнул, спружинив на полусогнутых, выпрямился и увидел, что Арнины джинсы, ветровка, косынка и веревочная сумка разбросаны по гальке. А сама она, стоя у самого края воды в одной зеленой маечке, трогала море кончиком босой ноги. Море, такое неподвижное издали, у берега все-таки еле заметно шевелилось, то накатывая на ее тонкие щиколотки, то тихонько отплескивая назад.
— Вода теплая! Пошли купаться.
— У меня плавок нет, — сказал Богдан.
И прикусил язык, сообразив, что у Арны ведь тоже нет никакого купальника, и что сейчас она снимет свою маечку, сто процентов, снимет, раз она даже фотографировалась прямо так… Сглотнул, чувствуя, что краснеет.
— А плавать ты хоть умеешь?
Она засмеялась, нагнулась, показав узкие черные трусики, и брызнула в его сторону морем, и брызги, не долетев, упали на гальку — а хохочущая Арна, вовсе не думая догола раздеваться, прямо как была вбежала в море и нырнула, мелькнув над водой розовыми пятками.
Богдан наконец-то догадался бросить на камешки куртку, он давно уже нес ее на согнутой руке, снять джинсы и свитер. Сложил аккуратной стопкой, прижал сверху книгой. Увидел, как далеко в море появилась над поверхностью круглая, против света не разобрать, бритая или нет, голова.
Плавать он, конечно, умел. Все-таки ходил в бассейн четыре года.
А вода оказалась жутко холодная — до ледяного ожога, до перехвата дыхания. Богдан отчаянно заколотил руками и ногами, и пришло иррациональное тепло, и драйв во всем теле, и острое, невозможное счастье. И поймав этот кайф, пульс и нерв живого и вечного моря — правда, оно же было и будет всегда, а значит, сильнее чьего бы то ни было времени! — он поплыл спокойно и сильно, широко загребая и не совершая лишних движений. Лицо то погружалось в воду, и тогда он видел сквозь изумрудно-зеленую толщу темные камни на дне, то оказывалось над ее поверхностью, где ничего не получалось разглядеть в слепящем мельтешении солнца в каплях на ресницах. И не надо. Он просто плыл, наслаждался и не собирался скоро возвращаться.
Конечно, он опять подвис и отстал, выпал из стремительного потока ее, Арниного, времени — но не особенно жалел об этом.
Когда Богдан вышел на берег, чуть пошатываясь от блаженного жара и правильной слабости в коленях, Арны не было видно. Ни ее самой, ни вещей; Богдан в панике огляделся — горизонт с обеих сторон конкретно обрубали волнорезы — и вдруг услышал:
Если тебе показать чего,
Если не струсишь и не…
Подхватив с гальки свою одежду и в последний момент книгу Марковича, ринулся на голос.
На соседнем пляже сидели кружком дети, вернее, подростки лет тринадцати-четырнадцати, все в одинаковых зеленых курточках, очень похожих на Арнину, только немного другого оттенка. Все равно, она, сидящая по-турецки в общем кругу, почти не выделялась среди них. Разве что тем, что была центром, магнитной точкой притяжения всех взглядов, внимательных, внимающих, восхищенных.
Он и сам заслушался.
— А вы тоже поэт?
Богдан не понял, что это к нему, потому что в тот самый миг увидел чуть поодаль разложенную сушиться на гальке зеленую маечку, а значит, у Арны под ветровкой… Только тут сообразил, что отзвучавшие только что стихи — те же самые, что и тогда, и мимолетно вспомнил Леську (ну и Леська, ну и что), и удивился: эти строчки воспринялись теперь совершенно иначе, без тени той прежней непристойности, а скорее озорным и азартным вызовом, и вообще они, кажется, совсем про другое… И покраснел, и разозлился на себя, и резко, враждебно повернулся к девушке, шепотом повторившей вопрос.
На девушке была такая же, только желтая куртка, джинсы, разноцветный галстук и бейджик, из которого следовало, что ее зовут Оля.
— Дети обожают Арну, — сказала Оля смущенно, и стало понятно, что она сама ее обожает.
Богдан хмыкнул.
— Идемте с нами, — предложила она. — А то прогулка, по идее, кончилась, у нас обед уже… И другие отряды, думаю, тоже захотят послушать.
И тут же они сели обедать в лагерной столовой, среди массы разновозрастных детей в зеленой и синей форме. Кормили вкусно: макаронами с кетчупом и огромной, прямоугольной, нарезаемой ломтями пиццей — у нас день итальянской кухни! — и Арна, уплетая за обе щеки, подмигивала Богдану через стол (насчет обеда он действительно беспокоился всю дорогу), а затем, когда все еще ели, вскочила на стул и начала читать незнакомые стихи, через слово по-итальянски. Возможно, поэтому он опять ничего не понял.
Оля познакомила их с мрачным бородатым дядькой, и услышав имя Арны, он тут же перестал быть мрачным и прокатил их по громадному парку на своей, наверное, единственной здесь машине — до амфитеатра под открытым небом, уже битком набитого детьми в курточках разных цветов. Арна по-деловому болтала со звукооператором, пощелкивала ногтем по микрофону, а затем оказалась на полукруглой сцене, Богдан снова не отследил, как именно. Дети скандировали ее имя и после каждого стиха взрывались воплями и аплодисментами. И дело не в том, вдруг дошло до Богдана, что они, в отличие от него, понимали. Просто она такая… такая…
— Приедем с «Кадаврами», не вопрос, — говорила Арна, когда они с бородатым и еще несколькими дядьками сидели в номере гостиницы, фантастическим образом прилепившейся к отвесной скале. — У нас с первого турне, я вас попробую втулить в маршрут. Под патронатом Минкульта, они будут только счастливы, я думаю. У вас тут здорово!
— Не то слово, Арночка! Это лучшее место на земле. Жаль, что вы сегодня улетаете, если б у вас было время, я бы вам показал…
— Время у меня есть всегда!
Она сидела между двумя здоровенными мужиками, постепенно сползавшимися, как геологические плиты, и смеялась, и болтала, и ей было хорошо. А он, Богдан, просто случайно оказался рядом, пассажиром на чужой запредельной скорости, и было бы смешно предъявлять какие-то права и пытаться на что-либо повлиять. Он отставил рюмку — наливали тут мутную гадость, несмотря на живописность бутыли, оплетенной лозой, — и вышел на балкон.
Впереди было только море, сверкающее нестерпимо, и пришлось довольно сильно перегнуться через парапет, чтобы увидеть далеко-далеко внизу изумрудную с белым кайму, обнимающую остроконечные камни. С такого балкона хорошо кончать с собой… Или все-таки по параболе попадешь на глубокое?
Его шлепнули пониже спины, и Богдан чуть было не полетел вниз головой, проверяя гипотезу. Взвился и возмущенно обернулся Арне навстречу.
— Нам предлагают экскурсию, — сказала она. — По территории, по всем лагерям!
Как будто ей было нужно его одобрение. Богдан хотел огрызнуться, но не успел придумать ничего достаточно язвительного, как вдруг она подмигнула и добавила звонким шепотом:
— Но у меня есть предложение получше. Смоемся от них?
Богдан оглянулся к пропасти, но Арна засмеялась, взяла его за руку и потащила в номер, мимо бухающих за журнальным столиком мужиков — бородатый как раз наливал, неторопливо, как в замедленной съемке, мутноватым столбиком дрожала в воздухе струйка из оплетенной бутыли, — подхватила с тумбочки в прихожей свою сумку, Богданову куртку, книгу и выскользнула вместе с ним в коридор. Они побежали вниз по нескончаемой винтовой лестнице, и Богдан чувствовал себя точь-в-точь как в детстве, когда по примеру одной дурацкой телерекламы прицепился на роликах сзади к трамваю.
Они пробирались вверх по тропке, почти незаметной на сплошной скале, и вышли в тупик, потом снова куда-то лезли, спускались вниз к морю и пролезали сквозь дыру в проржавевшей сетке-рабице, блуждали по необъятному дикому парку и в конце концов вышли к другому КПП, где их, правда, никто уже и не думал задерживать. А сразу за проходной началась цивилизация, город, вернее маленький курортный поселок, многолюдный, пестреющий витринами и лотками, но уже облетающий обрывками афиш конца бархатного сезона.
— Полазаем? — предложила Арна.
Они бродили по узким, почти вертикальным улочкам, где каждый ветшающий домик с террасой в листьях винограда и каждая новонадстройка из ракушечника с видовой площадкой над гаражом предлагали себя картонками «сдается жилье» и «недорого», и Богдану остро захотелось прямо сейчас постучаться в какой-нибудь из них, договориться с бабушкой-хозяйкой подешевле на одну ночь (за пятьдесят?.. а почему бы и нет, уже ведь не сезон), поселиться вдвоем, а что? Никто не удивится, тут, наверное, все так делают. А потом взять да и остановить время… Это же, наверное, еще легче, чем наоборот.
Но Арна крепко держала за руку, и шла на полшага впереди, и не замедлялась ни на секунду. Сонные люди, бредущие по улочкам и выглядывающие из окон, казалось, вообще их не замечали. Так, цветное движение воздуха, два мимолетных силуэта, померещилось.
Они взбежали на самый верх, где синий забор отсекал от старых хрущевок необитаемый коттеджный городок для миллионеров — Богдан хулигански предложил проникнуть туда мимо охраны с боевыми автоматами и сторожевой собакой, но Арна махнула рукой: чего, мол, я там не видела? — и полюбовались с высоты на бухту, замкнутую далеким мирным зверем. Потом спустились другой дорогой, отыскивая самые тайные проходы и лесенки между домами, то и дело утыкаясь в тупики, что Арну очень веселило и подвигало ускоряться все больше, так что хозяева этих затерянных трущоб без вида на море, их собаки и кошки становились совсем уж неподвижными истуканами. Перелезли, срезая путь, через решетку в парк помпезного санатория — и цивилизованно, через калитку, вышли на набережную.
Здесь было много, очень много, несмотря на, казалось бы, осень, людей: медленная цветная река текла параллельно морю, сине-лиловатому, вневременному. Вдоль всей береговой линии шла торговля чем попало, особенно едой; Богдан почувствовал, что со времени далекого обеда в детском лагере успел как следует проголодаться. Густо лепились друг к другу всевозможные кафе, столики стояли даже прямо на пляже, и особенно экстремально, крепясь на ржавых столбах, нависали кафешки, построенные поверх бун, прямо над морем. Вокруг закусывающей публики парили чайки.
— Блин, — сказала Арна, — здесь такое классное вино, а нас поили какой-то гадостью.
— Хочешь вина?
И теперь уже он взял ее за руку, и властно повел за собой по скрипучим ступенькам и шатким подмосткам над морем, и усадил за самый крайний свободный столик, и подозвал замедленную официантку. Разумеется, тут все было дико дорого — но на два бокала вина ему хватало, и даже, если добавить мелочь, на одну нарезку сыра на двоих. Но Арна заявила, что закуски не надо, и когда официантка отплыла, вынула из сумки и показала под столиком толстую сырную косичку:
— Угостили.
И они пили действительно потрясающее вино, и раздергивали косичку на соленые сырные пряди, и бесстрашная чайка ходила прямо по столику, высматривая, чем бы поживиться, а на море появились розовые отблески — солнцу наконец-то удалось за ними угнаться и приготовиться к закату. Арна мечтательно улыбалась. Если я сейчас обниму ее и поцелую в губы, это будет правильно. Встанет в текущую картину мира безошибочно и точно, словно единственно верное значение переменной. Ожидаемо. Попсово.
Потому он и не стал этого делать. О чем, конечно, жалел, как дурак, всю обратную дорогу.
И снова был дальнобойщик, на этот раз молодой и сосредоточенный, и книжку не получалось читать в сгустившихся сумерках, и опять аэропорт, и краткий полет, и россыпь огней родного города, впервые увиденного поздно вечером с такой высоты, только теперь Арна плющила носик о стекло, а Богдан смотрел поверх ее головы, все время отвлекаясь на хитросплетения татуировки над маленьким ушком. И вместе с посадкой накатило невыносимо-болезненное чувство: сейчас, несмотря ни на что, этот чудесный огромный день все-таки кончится, уже вот-вот, последние секунды до касания шасси к взлетной полосе, потом маршрутка — и всё. Но ведь нельзя!.. Так не может, не должно быть…
Стюардесса разрешила включить мобильные телефоны, и Арнина мобилка тут же взорвалась шквалом эсэмэсок. Богдан с удивлением сообразил, что до сих пор никто Арне не звонил, а значит, ее мобильный с самого утра, похоже, был выключен.
— Ну да, — сказала Арна. — Не хотела, чтоб доставали всякие. Ага, Нечипорук, кто б сомневался. Ладно, сейчас перезвоню, старый хрен. Алло, Юра?.. Конечно, помню, уже иду…
Маршрутки в любой конец города стояли стадом, светя оранжевыми и красными цифрами номеров. На маршрутку у Богдана как раз оставалось, но какой номер едет отсюда в их район, он никак не мог сообразить.
Арна обернулась к нему:
— Я сейчас читаю в Опере. Гала-марафон-нон-стоп, блин. Но вообще оно прикольно. Ты идешь?
И что-то прыгнуло в груди, и стало жарко и легко, и развернулась во все ночное небо громадная спираль яркого, бесконечного, подвластного, своего времени.
Богдан сглотнул и улыбнулся:
— Конечно, иду.
В нынешнем году организация фестиваля никуда не годится. Гигантомания превысила все возможные пределы, программа не состыкована, многим участникам, если бы они ей в точности следовали, пришлось бы находиться в двух-трех местах одновременно. Например, поклонники Андрея Марковича, кстати, моего любимого автора, сегодня так и не дождались писателя на его назначенную по программе автограф-сессию. Организаторам надо что-то решать! Я говорю об этом каждый год, я, Юрий Нечипорук, говорю лично Ольге Петровне, а толку…
Я еще застал времена социальных страхов. Когда все боялись чего-то одного, загнанные в оградку единого на всех пространства и времени. И потом, уже приобретя самодостаточность и свободу, никак не могли привыкнуть и перестать бояться все вместе. Последняя на моей памяти социальная фобия — страх обвала сети. Единственного, что нас связывало и связывает до сих пор, только все более тонкими, ненадежными, да и ненужными уже нитями. Но мысль о том, насколько сеть непрочна и как легко может поломаться и пропасть, исчезнуть совсем, пугает некоторых до сих пор. А когда-то, я помню, панически пугала всех.
Мне, эквокоординатору, сеть жизненно необходима. Но я почему-то не боюсь ее внезапного обвала. У меня достаточно собственных, личных, ни с кем не разделенных страхов, чтобы еще и прислоняться локтем к пульсирующей массе социальной фобии, к тому же давно неактуальной и умирающей. Нет, я не боюсь.
Но мне всегда было интересно, как можно жить без сети. Пожалуй, только это и привлекало меня лично — не в смысле одобрения, а исключительно праздного любопытства — в Крамеровой еще модели того, что мы позже назвали плебс-кварталом. Они там с самого начала искореняли сеть как класс, как средоточение и корень социального зла — уже повод насторожиться, ни один мыслящий человек не станет доверять схемам, для реализации которых необходимо что-нибудь до основания разрушать. Как там у них было? — мы выбираем дружбу, а не френдование, чувство реального локтя взамен виртуальных сообществ, живое общение в противовес сетевому суррогату и т. д. и т. п. Хотел бы я посмотреть.
Сейчас и посмотрим. Вот он, код вплоть до пятнадцатой степени доступа. Что предполагает наличие как минимум пятнадцати степеней — там, где не признается существование вообще никакой сети. Вполне естественно и предсказуемо: если ты гордо отказываешься от собственной сети, рано или поздно начнешь кормить собой чужую, наброшенную на тебя сверху со вполне очевидной целью. Интересно, знают ли они об этой внешней сети, замечают ли ее хотя бы. И как давно (применительно к плебс-кварталу — вполне корректное словоупотребление) они так живут.
Можно загрузить автоматический ввод. А можно — руками, постепенно, то есть по-степенно, от первой и до пятнадцатой, добавляя по одной щадящей цифре в хронопрофиль и в код. Есть вероятность, что так будет легче.
Хватит. Честнее будет признаться хотя бы себе самому. Я боюсь.
Мой личный, ни с кем не разделенный страх. Впрочем, не исключаю, что нас много, и при желании из таких, как я, можно набрать статистику для сравнительного анализа и, даже, пожалуй, вывести новую социальную фобию, атомизированную по хроносам и личным пространствам, как и сам бывший наш социум. Ничего оригинального: страх всегда завязан на потерю. Потерю самого дорогого и невосполнимого.
Времени. В моем случае — жизни.
Когда они изложили свои условия, написали, насколько — насколько!!! — я должен ускориться, первым побуждением было послать, и послать подальше. Синхронизироваться по Абсолютным Часам, как они предлагают, для меня абсолютно невозможно, и это не беспомощная тавтология, а констатация факта. Вам, молодым, окуклившимся в хроносы на стадии радостной безмозглой личинки, никогда этого не понять: я старый человек!.. У времени нет для меня кредита. Каждый лишний шаг через две ступеньки, пропущенная мимо со свистом секунда — это приближающаяся смерть, реальная, неотвратимая. Вы привыкли, что она далеко, нескоро, никогда. Вам можно. А я — боюсь.
Я готов рассуждать о чем угодно, безостановочно забалтывая свой страх, пытаясь его банализировать и примириться, потому что обходных путей у меня все равно не осталось. Пока я демонстративно, на невидимую публику, размышлял о социальных фобиях и об идеологических гримасах плебс-квартала, мои старческие пальцы, похожие на когти усталой птицы, уже ввели наощупь, слепым методом, верным, как их собственная автономная память, добрую половину тех самых цифр.
Почему, зачем?..
Шелестит в висках, постепенно разгоняясь, загустевшая кровь. Учащается, сбиваясь в поисках нового ритма, незаметное дыхание. Бегают под кожей мурашки-импульсы пробудившихся нервных окончаний. Встревоженный организм, словно муравейник, залитый прибывающей водой, пытается приспособиться к меняющимся условиям, понять, чего от него хотят, и, конечно, представления не имеет о том, что это лишь начало. Ритмично перемигиваются зеленые лампочки медицинских сенсоров. Я пока в норме. Я могу тобой гордиться, мой любовно законсервированный, заботливо ухоженный и потому неплохо сохранившийся организм.
Ну?..
Запугать меня они не могли, равно как и купить: в их арсенале, каким бы впечатляющим он ни был, все равно не найдется ничего страшнее смерти и драгоценнее времени. Я самодостаточен и свободен, а выражаясь архаично, одинок, пускай, — и потому неуязвим. Мой правнук Игар, которым они так удачно козырнули, оставшись, воображаю, до неприличия довольны собой, ничего для меня не значит; хотя, конечно, между делом, в качестве бонуса, я попробую его найти. И даже мой бизнес, моя совершенная и прекрасная эквосхема: я неравнодушен к ней, она моя главная слабость, но я же прекрасно понимаю, что в конечном итоге не заберу ее с собой. Что там еще? — мой мир, социум, от которого я, как и любой другой современный цивилизованный человек, отделился и абстрагировался настолько, что апеллировать к этой фигуре умолчания, оставшейся далеко за бортом, попросту смешно?
Смешные на первый взгляд вещи срабатывают вернее прочих. К тому же смех — единственное, что сильнее любого страха.
Да, это очень смешно. Однако остается фактом: достигнув по-настоящему многого для себя лично (а кто и что еще имеет значение?), человек подвергается последнему и почти непреодолимому искушению — перевернуть мир. Некоторые, правда, с этого и начинали, и конец их, как мы знаем — догадываемся? — был скор и печален. Тогда я сам смеялся над великими планами переустройства мира, воплотившимися в результате в пшик, позорище, плебс-квартал. Но теперь…
Теперь, как ни забавно и парадоксально, мне важно знать, как это было сделано и что в итоге получилось. Мне интересно — потому что я хочу сделать лучше. И сделаю, если мне, конечно, хватит времени.
И мне ведь совершенно нечего терять.
Напоследок вызываю на экран Паютку. Зверюга двигается медленно, зависая всеми шестью коленчатыми ножками — какой-то хроносбой, не должно этого быть, мы же с ней в одном пространстве и прочно синхронизированы в сети. Шевелю сенсоры, и она разгоняется, пляшет и резвится, как всегда. Мой талисман, позволяющий примириться с чем угодно и безболезненно гармонизировать картину мира, добавляя в нее любые новые элементы. Ну что, зеленая, я уже почти готов скакать с такой же скоростью, как и ты, а пока отдыхай, брысь. Тааак, сахар чуть выше нормы. Ничего, старик Эбенизер Сун не позволит себе расклеиться. Не сейчас. Не раньше, чем я тоже переверну мир.
Последние пять цифр.
На мгновение темнеет в глазах, накатывает паника, черт, не надо было так быстро, рисуясь, пробегом пальцев, словно в хроматической гамме, — зачем, какого дьявола, что за щенячье мальчишество?! — и оглушительный шелест в ушах, похожий на внезапный шквал в кронах ив над рекой, когда я последний раз видел живые деревья, хоть что-то живое вообще?.. И красная мигающая лампочка где-то на краю пульсирующего обзора, доигрался, ненавижу, убью. Здоровая злость, безадресная ненависть встряхивает и приводит в себя. Плотнее прижимаю ладонь к медицинской панели, вдавливая линию жизни прямо в пружинистый колкий фонтанчик микроинъекций. Тревожный сенсор перестает мигать. Давление нормализуется, пульс ровный, сахар почти в норме.
Теперь я живу по Абсолютным Часам. Странноватое ощущение.
Сеть загружается медленно. Так медленно, что меня охватывает раздражение, непобедимая стариковская брюзгливость: и ради этого вот тормознутого сервера я, Эбенизер Сун! — ускорялся, рискуя здоровьем и продолжая по запущенному галопом счетчику расплачиваться жизнью?! Впрочем, я должен был предвидеть: эту сугубо внешнюю, контрольно-шпионско-вуайеристскую сеть не могли сделать хорошо. Хорошо делаются лишь вещи, предназначенные для себя, отражающие собственное тщеславие и потакающие своим же слабостям и удовольствиям. Разумеется, эта сеть и рядом не стояла с той, что мы любовно и тщательно плетем для себя сами.
Я даже не сразу могу сориентироваться в ней. На первый взгляд примитивная, монохромная и двухмерная, только текст сплошным скучным шрифтом и минимум веб-видео отвратительного качества, она подчинена какой-то другой, извращенной логике. Меня интересует прежде всего энергофинансовая система, все остальное — потом. Где она здесь? Где хоть намек на какую-либо структуру, веб-гид, поисковик?!
Дрожащие пальцы, странно чужие, похожие на растопыренные Паюткины ножки, слепо шарят по экрану. Тикает мое время, уходит моя ускоренная — попросту не замедленная больше? — жизнь.
Составить себе представление о плебс-квартале по этой сети невозможно. Она — словно комментарий к неотображаемому основному контенту, и комментарий предельно краткий и неопределенный. Мерцают баннеры, похожие на круглые пуговицы, невыразительные, никакие; но с чего-то же надо начать. Готические, с трудом читаемые буквы по кругу: «Крамербург», ну-ну, как интересно. Предположим, что это у них такой город.
Вы знаете, что такое город? Ну разумеется. Город — это бренд, монетизированный смысл, сетевой миф, эксплуатирующий давно отмершие в реале клише. Разумеется, офф-лайн никаких городов давным-давно нет: есть общее пространство, дозированно распределенное по местам нашего компактного расселения — и есть законсервированная многомерная картинка в сфере вип-туризма, для богатеньких охотников, коллекционирующих города, словно рога подстреленных зверей. Как структурная единица человеческого общества, атомизированного по хроносам, город отжил свое, потерял всякий смысл. У нас — но не в плебс-квартале.
Правильно, здесь все наоборот. Никаких виртуальных прогулок, запахов и вкусов, могучей сувенирной индустрии и местной кухни. Голая схема. Правительство, департаменты — ух ты, какое красивое архаично-стильное слово!.. и как их много, бесконечный список, уходящий хвостом за пределы экрана. Энергетика и финансы разведены по разным ведомствам; довольно мило, учитывая, что у них нет и в помине ни того ни другого. Так или иначе, следы моего расщепленного эквопотока нужно искать именно там. Начнем с энергетики: если что-то похожее на финансовую систему для внутреннего пользования они могли — за столько абсолютных лет! — сочинить сами, с нуля, от фонаря, как афористично говорилось в моем детстве, то энергетика — вещь реальная. Каких либо иных ее источников, кроме нашей эквоблаготворительности, я себе представить не могу, при всем богатстве моего стариковского воображения.
Время, время. Что ж она так виснет, их недо-сеть, не реагирует ни на постукивание пальцами по экрану, ни на бесконтактное управление этим, как оно называлось?.. курсором. Синяя стрелка с желтой окантовкой, она то неподвижна, то прыгает рывками и не туда. В углу экрана запускается веб-видео, совершенно мне не нужное, нечеткое, кислотных цветов. Понятия не имею, как его теперь закрыть.
А вообще любопытно.
Я, эквокоординатор, человек аналитического склада, привык оперировать схемами, расчетами, графиками и прочими абстрактными категориями. Обычно мне достаточно формализированных выкладок, чтобы понять что угодно. Однако здесь — слишком мало вводных. Возможно, есть смысл подключить иррациональный компонент, чисто зрительные впечатления. Увидеть. Пока загружается, тьфу, энергетический департамент.
Разглядеть что-либо в мелком красочном мельтешении невозможно. Разворачиваю на весь экран.
Какие-то люди идут, взявшись за руки. Много, человек шесть или семь, а может, и не все поместились в угол объектива. Уверен, что большинство обывателей такое зрелище бы шокировало, но я могу себе представить жизнь вне хроноса и сопутствующих ему мелких неудобств. Улыбаются, болтают; звука, разумеется, нет, если не считать таковым какофонию шумового фона, сразу убранного мною до нуля. Скалятся неправдоподобно белые зубы: а ведь это плебс-квартал — медицина, не ориентированная на индивид, с самого начала была наиболее уязвимым их местом; что ж, молодцы, если преодолели. Прически у всех разные, от золотистого ежика ближайшего и до длинных черных волос третьего с краю (девушки?), что опять же противоречит стереотипу коллективной уравниловки, но ни о чем особенно не говорит. Одежда; вот тут просто обязаны присутствовать убожество и стандарт, однако цветные кислотные пятна сбивают с толку, не давая вникнуть в детали, а группа уже и проходит мимо камеры, неподвижно воткнутой где-то чуть выше их голов. Я и так довольно много успел увидеть в реальном времени, я, привыкший жить гораздо медленнее всех, кого доводится наблюдать.
Пусто. В куцем обзоре камеры — гладкая темно-желтая стена, фрагмент прямоугольного отверстия в ней, видимо, сквозного. Во времена моей молодости такие называли высокотехнологическим термином «окна», и служили они для освещения, вентиляции и обзора, заменяя три автономные системы, — но теперь трудно и представить, насколько, извините, хреново.
Окно энергодепартамента до сих пор мерцает, пересыпается столбиками бесконечного песка, и никаких гарантий, что это действительно идет процесс, а не подвисла намертво система, склепанная чьими-то кривыми и равнодушными руками. Возвращаюсь к видео: половина экрана темная, граница шевелится и пульсирует — какой-то сбой изображения, а может, на объектив село насекомое, и не одно, это плебс-квартал, да. Постепенно закрывает полностью. Убрать черный прямоугольник с панели по-прежнему не получается. Хочу вернуться в головное меню города — и не могу. Сеть висит, теперь уже точно и вся.
Меня бросает в озноб и в липкий пот, негодование зашкаливает и становится материальным; я, привыкший железно владеть своими эмоциями, на самом деле, получается, просто глушил их, словно антидепрессантами, экстразамедлением — а в нормальном хронорежиме они сильнее меня. Вернее, это я не заметил, как стал слабее себя самого. На пределе сил подавляю острое желание направить кляузу Морли, клиническому идиоту с его пятнадцатым допуском: вы не могли склепать нормальную сеть?.. Чем же вы лучше этих, из плебс-квартала?!
Ничто не способно вывести из себя так, как бесцельная потеря времени. Моего драгоценного времени!!!
Мелькает паническая, но здравая мысль: оно того не стоит. Глупое соперничество с мертвым Женькой Крамером, постижение вариативности мира, шанс перекроить его по своему вкусу, — все обнуляется и опадает с шипением, если речь идет о моем времени и моей жизни. Прямо сейчас — сбросить их проклятые уровни, перегрузиться, вернуться в родной, оптимальный для меня хронорежим, а когда Аластер Морли, или кого они там еще ко мне направят, появится в коммуникации — послать. Без экивоков, эффектов и фильтров, используя только вербальный (и, я не сомневаюсь, безотказный) инструментарий.
Я уже готов. Я ничего не боюсь.
Напоследок провожу по тактильному экрану всей пятерней, словно смахиваю пыль. Просто чтоб убедиться.
С черного прямоугольника крапчатой россыпью срывается рой то ли насекомых, то ли цифровых глюков, и моя рука удаляется в зеркальном отображении; чуть позже, через несколько непривычно длинных заэкранных секунд, осознаю, что не моя. Рука молодого парня, жилистые пальцы, короткая линия жизни, железное кольцо.
Молодой, нахальный и перепуганный; я, Эбенизер Сун, живу достаточно давно, чтобы отследить на любом расстоянии чей угодно страх. Тоненькая девушка рядом с парнем боится еще больше, судорожными взмахами рук отгоняя кружащихся насекомых. Парень указывает пальцем на камеру, что-то говорит. Подносит к уху прямоугольный гаджет, как же, помню, единственное благо цифровой цивилизации, которое признавал Крамер — мобильные телефоны, точнее, только одна функция, связь.
Попробовать вытянуть звук?..
И тут видео наконец пропадает; вернее, прячется за развернувшейся во всю ширь панорамой чего-то помпезно-многоступенчатого, с разноцветными столбиками, голубыми вспышками в посредственной флэш-графике и сочленениями труб. «Департамент энергетической безопасности. Добро пожаловать!» Еще и безопасности, ну-ну.
Что-то здесь не так. Эту сеть, как мы уже знаем, делали извне для соглядатайства, для контроля сверху и никак не своими силами для саморекламы — зачем тогда эта красочная помпезность? Кто и кого тут собирается обмануть?
Ищу дальнейшую навигацию, точку входа. Не вижу.
И вдруг внизу панели активизируется коммуникация. Аластер Морли, давно — в новых хронокоординатах для меня все «давно» — его не было.
«Видели?»
Старик Эбенизер Сун — само спокойствие:
«Ничего достойного внимания я пока не видел».
«То есть вы его не узнали? Действительно, в вашем хронорежиме… — бледно-лиловый фильтр вежливого сожаления. — Я не подумал об этом».
«Выражайтесь яснее, у меня не так много времени».
«Ваш правнук, Игар Сун. Как вы могли убедиться, мы выполнили вашу просьбу. Даже в более полном объеме, нежели у нас была договоренность».
Игар.
Ну разумеется. Когда я видел его в последний раз, ему было — семь, восемь лет?.. мальчик подрос и несколько изменился. Все равно, я должен был его узнать. Родная кровь, фамильные, черт бы их побрал, черты. Или сейчас фенотип генерируют в клинике по желанию заказчика? — надо бы спросить у Лизки…
«Вы хорошо себя чувствуете, господин Сун?» — светло-коричневый фильтр заботы. Ненавижу!!!
«Я пытался войти в энергодепартамент. Пока безуспешно».
Строка плавно перетекает в желтый фильтр удивления:
«Вы серьезно? Бросьте. Это плебс-квартал. Никаких департаментов у них нет».
Так. Спокойствие. Рафинированное, без фильтров:
«Вы, кажется, принимаете меня за хакера. Остроумно, однако нецелесообразно. Если вам нужен конкретный результат от меня лично, прекращайте эти сетевые игры. В противном случае проще нанять специалиста».
«Проверьте ваш уровень доступа, господин Сун».
Затекла рука. Элементарное движение дается с трудом, получается натужным и неточным, окно выскакивает на панель внезапно, перекрыв пол-экрана и, кажется, опять подвесив систему. Да. Четырнадцатый уровень.
Активирую коммуникативные настройки и ставлю жемчужный мерцающий фильтр безукоризненной вежливости:
«Спасибо, что указали мне на ошибку, Морли».
Ввожу последнюю цифру.
Меняется все.
Пропадает бестолковый примитив и помпезная обманка. Все, что я вижу на панели сейчас — лаконично и четко, целесообразно, заточено под быструю и продуктивную работу. Эта структура таки знает свое дело; впервые за все время — мое стремительное время! — я чувствую некое подобие уважения к ним. Смешанное с гневом, с непродуктивной и ненужной, но непобедимой злостью.
Значит, они подсунули его мне. Показали издали, как заложника — незнакомого перепуганного мальчишку, чья судьба мне все же небезразлична. Намекнув таким образом, что могут сделать с ним всё, в диапазоне от убить и до спасти — зависит, разумеется, от меня. Возмущает не столько циничная расчетливость, сколько идиотизм: с какой это стати я должен брать на себя ответственность за взрослого, половозрелого, черт возьми, парня?! А в нагрузку еще и за девочку, дурочку с огромными глазами, которая неизвестно как и почему доверилась ему, моему оболтусу и раздолбаю…
В данный, текущий между пальцев момент они раздражают меня все, оптом, сразу. И одновременно — эти же пальцы точными, четко выверенными движениями идут по навигации вдаль и в глубину, лавируя между необязательными информационными ответвлениями, отбрасывая шелуху, держась магистральной линии. Подтвердить. Еще раз подтвердить. Открыть в новом окне. Подписаться на уведомления. Поднять архив. Дальше. Пропустить ступень. Дальше. Дальше…
Эквосхема, конечно, не визуализируется. Но и так, в виде бесконечных столбцов постоянно меняющихся цифр, она способна обескуражить любого, кто понимает. Вместо простого радиального распределения, какого ожидал бы каждый, кто хоть раз слышал о плебс-квартале, — сложный, трудноуловимый, но все же четкий ритм, перетекание, баланс настолько многоступенчатый и четкий, что я как профессионал не могу не восхищаться им. А Морли и его контора, конечно, только изумленно пялятся на причудливое построение непоседливых циферок, не в силах разобраться, что именно здесь не так.
Мне и самому непросто это сделать. Главное сейчас — отследить меченый атом, синюю искорку в моем эквопотоке, незаметное изменение на уровне седьмого знака после запятой. Поиск по странице, найти и выделить цветом; из чистого эстетства задаю синий. Подождите, идет поиск. Поиск завершен. Ничего?! Не может быть!.. А, вот.
Юркая цифра скачет челноком, описывая в потоке петли и восьмерки. В этом есть своя логика, и кажется, я вот-вот ее отслежу и постигну, только вот замедлить бы немного это хаотичное на первый взгляд движение… То есть ускориться самому?! Еще ускориться?!!
Самое забавное и непостижимое, что уже готов это сделать. Разгадка совсем близко, но она мерцает, мельтешит, не дается в руки. А я обязан — при том, что плевал на любой шантаж и чьи бы то ни было запреты! — мне жизненно важно понять. Сейчас, когда перед моими глазами плывет и перетекает куда более совершенная эквосхема, чем я когда-либо выстраивал сам.
Нет. Дело не в скорости. Дело в том, что эту сеть — ну да, в целом неплохую, функциональную, как я уже успел признать, сеть все же мастерили извне, равнодушные люди, меньше всего понимавшие в происходящем. В ней просто не хватает инструментария, чтобы уловить смысл, хотя ее достаточно, чтобы оценить красоту. Так я в любом случае не продвинусь дальше. Это все равно что слушать стихи на чужом языке.
Вхожу в коммуникацию. Личный код Аластера Морли мне по-прежнему неизвестен, но его последняя волна еще висит на панели, и ничего не стоит продолжить цепочку, ответить:
«У меня к вам встречное предложение, Морли. От этого зависит успех нашего дальнейшего сотрудничества».
Отвечает мгновенно, даже чуть раньше, чем я ставлю последнюю точку, из чего следует, что он успел ускориться после нашего последнего разговора — и на лихорадочных радостях забыл синхронизироваться снова:
«Я слушаю, господин Сун».
«Я должен попасть туда. Физически. В плебс-квартал».
— Андрея я знал совсем молодым, когда его никто еще не знал, простите мне этот невольный каламбур. Разумеется, было приятно встретиться снова, во всяком случае мне, но, смею надеяться, он тоже не особенно страдал в моем обществе. Фестивальная атмосфера литературного братства уравнивает статусы и стирает сословные границы, если мне будет позволено так выразиться. Я ведь, как вы, наверное, знаете, в некотором роде поэт, меня постоянно тянет на метафоры… Мы сидели в приятной компании, вели окололитературные беседы, вспоминали молодость. Я ненамного старше Андрея, но, знаете, то время, когда уже есть, что вспомнить, подкрадывается незаметно… Шучу, шучу, простите, если не совсем уместно, я ведь и вправду взволнован. Ничто не предвещало, да, ничто, как говорится, не предвещало…
— Расскажи, какая ты была маленькая. Нет, подожди, дай угадаю… Такая серьезная худенькая девочка, без подружек и все время с книжкой. Правильно?
— Не совсем. Я всю жизнь была толстая, и в детстве тоже, другие дети дразнились… А сейчас вообще. Не смотри.
— Не дождешься, Веруська. Хочу и буду.
Красноватый свет от лампы с полупрозрачным абажуром в японских иероглифах, лампу Сережа не позволил потушить, хорошо, что она такая тусклая, смягчающая очертания и скрадывающая неприятные детали вроде морщин и пигментных пятен… Вера попыталась прикрыться простыней, натянуть защитный батист до самого подбородка, а лучше и вовсе спрятаться с головой. Но Сережа не дал, перехватил запястье и прижал к подушке, сам перекатившись набок и нависнув сверху, и конечно, сразу же опять щекотнул усами ее щеку и уголок губ, смешной неповоротливый мальчишка…
— Перестань, отпусти!
— Не отпущу. Никогда я тебя не отпущу.
— Расскажи теперь ты, Сереж. Пятерки по всем предметам, драмкружок, все девочки в классе были в тебя влюблены, да?
— Во всей школе! Школа, кстати, одна на четыре села. И ходили мы туда только зимой, когда сельхозработы кончались. В посевную какая школа?.. про осень я вообще молчу. А драмкружок… ууу, помню, чтоб Настюху уломать, ну я тогда и развел драмкружок… на сеновале…
— Я не знала, что ты из села.
— Ничего ты про меня не знала. Про народного артиста, между прочим. А еще культурная женщина, поэтесса!
— Сереж, ну я…
— Ничего. Я тебе все расскажу. И ты мне все о себе расскажешь, все-все. Времени у нас с тобой…
Часов у них в номере не было. Нигде не было, Вера обратила на это внимание сразу, когда еще только вошла и осматривалась внутри этой японской шкатулки, такой уютной и внутренней, отдельной от всего, что осталось там, снаружи. Тут вообще помещалось очень мало: бамбуковая ширма с танцующей птицей, морские раковины на полочках, светильник в абажуре из рисовой бумаги и огромная, на все оставшееся пространство, круглая кровать, застеленная иероглифическим покрывалом. Увидев эту кровать, похожую на блюдо, Вера почему-то рассмеялась, хотя ожидала этого от себя меньше всего. А потом Сережа опустил жалюзи на темном окне, подошел сзади и обнял.
И время остановилось совсем.
— …В Японии? Был, конечно. И то первый раз лет тридцать пять назад, тогда еще никто так просто не ездил, а нас послали на фестиваль в Киото с «Окровавленной птахой», смотрела же? Да ну, не может быть, Веруська, ты просто забыла. Вся страна смотрела эту «Птаху» и рыдала. Там семья живет в горах, гуцулы, а я сосед, куркуль, нехороший человек… Единственный раз гада сыграл, так хоть, слышишь, в Японию свозили! Как нас инструктировали тогда, это надо было записывать и делать потом спектакль в перестройку, только кто ж знал. Из гостиницы не выходить, сакэ не пробовать, японкам не улыбаться… Они совсем некрасивые вблизи, эти японки. Потому, наверное, гейши и мажутся так. Малюют на себе хоть что-то вместо красоты… А я молодой был, хотелось приключений. И говорю нашему кагебисту, без этого тогда, ты ж понимаешь, никак, но мужик попался нормальный, так вот, говорю ему: чего сидеть, пошли прогуляемся вдвоем по городу, ты типа при исполнении, пасешь меня, га? Он и согласился. А по-японски оба нулевые совсем… Веруська? Ты чего это?..
— Рассказывай. Очень интересно. Я просто… Я же нигде не была. Нигде.
Пожилая женщина лежит в объятиях немолодого мужчины и шмыгает носом, как девчонка…. Смешно. Правда, смеяться некому, кроме нас самих, мы здесь одни. Одни: удивительная грамматическая форма, оксюморонная по своей сути, так тонко и точно выражающей сущность любви. Единственное число, спрятанное во множественном. Одни — значит только вдвоем, и больше никого: нигде, вообще, никакого внешнего мира нет по определению за этими стенами и тонкими полосками бамбуковых жалюзи на окне. Ничего, никого и никогда, и не нужно.
— …Хотели поехать с мамой. Отдали в турфирму сумасшедшие деньги, двести, кажется, долларов, не помню… в общем, по тем временам очень много. Такая симпатичная девушка там сидела, улыбчивая, сказала через неделю приходить. Мы пришли — а там все закрыто, ремонт и никто ничего не знает. Так я и не увидела Прагу…
— Увидишь. Я сам тебя свожу.
— Сережа… пожалуйста. Не надо мне ничего обещать, хорошо?
— Смешная ты. Ладно, договорились.
У него на груди вилась дремучая масса волос, пружинистых и мягких, цвета соли с перцем, и Верина рука тонула в них, где-то там в теплой глубине ложась на дно, и отнимать ее не хотелось, как зябким утром не хочется вылезать из-под одеяла. Только шевелить пальцами, легонько водить туда-сюда, путаясь в непроходимых завитках, словно в водорослях Саргассова моря. Под ладонью совсем близко стучало его сердце, теперь уже размеренно и спокойно, а ведь был момент, когда Вера по-настоящему испугалась… Момент? — неточное, неправильное слово…
— …Пили по-черному, да, весь театр. Такое время было. Понимаешь, тогда казалось, что вот это беспросветное болото, оно навсегда. На самом-то деле, наоборот, еще чуть-чуть — и все обрушилось, и неизвестно, что лучше. Но именно в те годы великие артисты спивались один за другим, безвыходно, беспощадно. Меня что спасло? Могучий молодой организм, ага. Запасище здоровья о-го-го какой! Ну и вовремя сумел остановиться. Я же пробовался в одну картину с Олежкой, когда он… Вот тогда и сказал себе: стоп. Теперь не пью, уже лет тридцать как.
— Совсем-совсем?
— Нет, ну если в хорошей компании, под разговор… А у вас, у поэтов, разве не так? А, Верусь?
— У нас, у поэтов… наверное, так. Но я никогда не понимала. Стихи, они же требуют абсолютной ясности сознания, такой, знаешь, звенящей прозрачности, как воздух на рассвете в лесу. Иначе невозможно… Хотя не знаю, может, у кого-то оно по-другому совсем. У мужчин…
— Не по-другому. Но как раз это и страшно. Вот та самая прозрачность, о которой ты говоришь… Давай вина закажем в номер?
— Японского? Сакэ?
— Сакэ — гадость, а не вино. Хотя вообще идея, суши закажем тоже. Ты не проголодалась? А мне бы неплохо, для подкрепления, гм, мужских сил…
Он стоял в узкой прихожей у телефона, не прикрывшись даже полотенцем или простыней: в его возрасте редкий мужчина может похвастаться такой фигурой, без дряблости, почти без лишнего жира — просто большой, монументальный, рубленых прямоугольных очертаний… и при этом трогательно-беззащитный, каким по определению делается немолодой человек без одежды. Мужчина. Женщина — та просто становится оплывшей, старой и смешной. Женщина вообще в тысячу раз уязвимее перед временем и возрастом. Но об этом лучше не думать, тем более что вот она, простыня с иероглифом…
— …Морепродукты и рис. Самая здоровая пища. Суши — они у нас только теперь появились, наши девочки готовят сами, но я так и не пробовала ни разу. А вот плов с морепродуктами делаю давно, это мое фирменное блюдо. Очень вкусно. Тут самое главное — не передержать, особенно если осьминоги, кальмары: чуть-чуть дольше на огне, и уже резина, невозможно есть. Поэтому я рис отвариваю отдельно, лучше на грибном бульоне, а морепродукты припускаю на сковородке с овощами и пряностями, масло лучше брать оливковое, хотя простое рафинированное тоже пойдет. И чуть-чуть лимонной кислоты, или цедру настоящего лимона потереть на мелкой терке. А потом смешать с рисом — и в разогретую духовку, буквально на пять минут…
— Так, я не понял, где наши суши? А то коварная женщина Веруська решила свести меня в могилу своими смелыми фантазиями… Попробуй только не приготовить, когда я к тебе в гости приду.
— Сережа…
— Ну хоть что-то я могу тебе обещать?
— Нет.
— Почему? Ты мне настолько не веришь?
— Верю.
Потому что обещания — залог будущего времени. Будущее предполагает движение. А движение в нашем невероятном случае и в нашем безнадежном возрасте не может привести ни к чему хорошему. Пускай оно лучше стоит, наше время. Стоит неопределенно долго, ну вот, опять я угодила в словесные парадоксы, что-то тут глубоко не так, какая-то червоточина в основании и нарастающая по кругу погрешность; но ведь мы счастливы?..
— Лежи-лежи, я сам открою. Тут где-то халат был, не помнишь?
— В ванной, наверное.
— Догадливая женщина Веруська. Сейчас, сейчас! Уже, вот он я.
Где-то за горизонтом открылась дверь, что-то зашелестело и задвигалось, прогудел неразборчиво Сережин баритон, пискнул девичий голос: так странно, будто контакт с иной цивилизацией, с другим, внешним миром, живущим по своим, когда-то незыблемым физическим законам. Интересно, что у них там теперь: утро, вечер, ночь?.. То есть нет, совсем неинтересно. А если эта девочка, наверняка хорошенькая и юная, узнает Сережу, попросит у него автограф и вот так, постепенно, меленькими, ничего не значащими шажками, проникнет в наш отдельный мир, в наше, только наше время?!
Он вошел — один, прежний, в смешном, едва сошедшемся на груди махровом халате, толкая перед собой тележку с рубиновой бутылкой и сверкающим куполом, похожим на небольшую летающую тарелку:
— Вуаля!.. не знаю, как это будет по-японски.
— Ух ты! Красиво.
— Умеешь палочками есть?
— Не знаю…
— Не получится — зови на помощь.
Узкая плетеная посудина, похожая на корабль. И словно тюки с драгоценным грузом — разноцветные катушки из риса и красной рыбы, и чего-то зеленого разных оттенков, и кунжутных зерен, и полосатые спины креветок разбросаны тут и там, словно свернутые ковры, и розовые лепестки маринованного имбиря на квадратном блюдце… Никогда она даже не видела этих суши вживую, только на вывесках или в телерекламе, и еще как-то раз бросили флаер в почтовый ящик, но они с мамой так и не рискнули заказать, да и цены… Нет, правда, как это есть?
А Сережа, вооруженный двумя остроконечными палочками, будто экзотическим оружием, фехтовальными движениями выхватывал с подноса одну суши за другой и поглощал с молодым азартом, со зримым чувством здорового жадного насыщения. Подмигнул, пережевывая, подцепил громадную креветку на рисовом колобке и протянул Вере, словно в кузнечных щипцах; невольно отшатнулась, замотала головой и, поудобнее взявшись за палочки, попробовала сама. И получилось, только раскрошилось наполовину в чашечке с соевым соусом, утонувшие рисинки сплошь усеяли дно…
— …Конечно, она была очень красивая. Как ты… Вру, конечно, совсем другая, тут даже сравнить не получится толком, если б я и хотел. Вот ты еще под стол пешком ходила, но помнишь ведь, тогда прическа даже была такая модная — «Галя»?
— Так уж и под стол… «Галя с начесом»?
— Во-во! Все носили. И платья шили такого же фасона, и туфли доставали, как у нее в «Обещании», смотрела? Словом, идешь по улице, и постоянно тебе чудится твоя жена, буквально на каждом углу. По всей стране бабы из кожи вон лезли, чтоб стать похожими на мою Галку, а мужики — все до единого! — ее хотели. Никто бы не выдержал! А я ничего, терпел. Это сейчас наших звездей скрещивают, как кроликов, для пиара, а я ее правда очень любил. Мы, кстати, еще до «Комсомольца» поженились, меня тогда никто и не знал. Мальчишка сопливый, третьекурсник, село неасфальтированное, — а Галка съездила в Париж. И спуталась там на фестивале с одним, француз, о-ля-ля. Разумеется, с ней провели беседу, из гостиницы больше не выпускали, а затем и из страны. И со мной, Веруська, побеседовали тоже… бррр. До сих пор — как наждаком по стеклу. Слушай, а почему мы не пьем, кому вино вообще? Дай налью… В общем, разводиться нам запретили. Советские артисты, пример для молодежи. Если разобраться, тот же пиар, только ради идеологии, а не бабла. Жили в одной квартире еще десять лет, в разных, правда, комнатах — уж этого-то они проконтролировать не могли. А потом она все-таки уехала к нему, этому… Виноградник, божоле, замок на Луаре, тьфу.
— Через десять лет? Она его, наверное, любила.
— Все, все, хватит. Расскажи, кого ты любила, га?
— Нет. Не расскажу.
Потому что нечего рассказывать. И это самое страшное: понимать, что ничего не было, ничего вообще. Ты годами помнишь один взгляд, полуразговор, вежливую улыбку — и живешь в оглушительном залпе эмоций и слов, на пике неимоверной тонкости и жгучей остроты бытия, — и не сомневаешься, что это любовь, ведь только от любви могут рождаться такие стихи. Сотни и тысячи строк, водопад и кружево, паутинки и протуберанцы, целый огромный мир, наполненный им одним. И новая встреча — неужели прошло уже?.. да разве это имеет значение, — и он опять улыбается, а ты по-девчоночьи краснеешь и проваливаешься в бесконечную бездну, и волны немыслимого счастья плещутся высоко над головой…
За это время он успел полюбить и жениться, у него маленькая дочка, и рассказать об этом тебе для него так же естественно и приятно, как и любому другому дальнему знакомому, окажись тот на твоем месте. Это жизнь, это любовь, это настоящее; а то, что переживала ты, снова и снова прокручивая по кругу и выливая в бесчисленные строки — смешная выдумка, самообман, не основанный, по сути, ни на чем. Ничего не было. Ничего — даже тогда.
И что в таком случае остается? Другое? То глупое и стыдное барахтанье на панцирной кровати в общежитии, с чьим-то гоготом за стеной, когда боишься одновременно и боли, и быть застуканной, и беременности, и посмотреть потом ему в глаза, и вдруг понимаешь, что с этим случайным парнем с параллельного потока у тебя нет и не будет ничего общего? И не было. Этого — не было точно.
Прошлое — тоже время. А времени у нас больше нет… И снова парадоксальная игра слов, между зеркалами-обманками проскальзывает смысл, оборачиваясь своей противоположностью. Время — есть, и теперь, остановившись, оно у нас и с нами навсегда. Но из этого со всей неизбежностью следует и то, что с нами остается и прошлое, разлитое в воздухе, озвученное в каждой второй фразе. Непременно что-то вспоминать — зачем?.. Особенно если и нечего вспомнить…
— Веруська…
Сережины ладони легли на плечи: шершавая жесткая кожа, как если б он много лет пахал землю или стоял у станка, удивительно, артисты ведь следят за собой, словно женщины, почему у него такие руки? Поскользили вниз, спустились на грудь, одним прикосновением бросив в жаркую дрожь, боже мой, я прожила всю жизнь, не зная, что это бывает вот так, что меня когда-то обвально обманули… А если бы знала, что бы тогда изменилось? Все равно же мы встретились только сейчас. Пускай меня обманули, и переиграть уже ничего нельзя, нельзя даже и сравнивать, сопоставлять, ставить на одну доску… бррр.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Напряглась, как будто… ну хорошо, хорошо, не буду.
— Просто не сейчас. Потом.
— Глупости ты говоришь. Никакого потом не бывает.
— Я знаю… просто…
— Понял, не дурак. Расскажи что-нибудь. Какой твой любимый цвет? Еда, напиток, город, фильм, цветок, актриса, книжка, зверь? Я все хочу о тебе знать. Ты кошек больше любишь или собак?
— Чай, собака, Пастернак.
— Не-не-не. Давай поподробнее!
Не уловил, ну конечно, он рос и жил на совсем других цитатах, но это как раз неважно, у нас есть целая вечность на взаимное прорастание, на обогащение и обмен и подлинными сокровищами, и просто ярким цветным бисером родом из необязательного, но самоценного жизненного калейдоскопа. Он прав, нужно просто говорить, говорить о чем угодно, не боясь ни бессмысленности, ни пустоты. О кино, о музыке, о книгах…
— …латиноамериканский автор. Правда не слышал? — обязательно почитай. Там человек попадает на необитаемый остров и начинает выстраивать там разные модели собственной жизни. В хижине, во дворце, с первой любовью, с гаремом, в монашестве, вождем дикарей, мировым диктатором… все это мысленно, конечно. Но сразу непонятно. Ему вообще очень хорошо даются эти тонкие переходы от реальности к воображению, без отточий, без швов. А в финале приплывает корабль, его спасают, и оказывается… Нет, не расскажу. А то все удовольствие пропадет, когда будешь читать.
— Веруська, ты меня сейчас запрезираешь, но я вообще не понимаю книг. То есть выступить на фестивале или на сессии о проблемах книгоиздания могу, встретиться с писателями могу, надувая щеки с умным видом. Но не понимаю. Книги — это вроде ксилита для диабетиков, заменитель жизни. Если жизнь чем-то как следует наполнена, на книги просто не остается времени. Стоп-стоп-стоп, только носом не шмыгай, га? Извини…
— Нет, я ничего. Ты говоришь — не остается времени. А теперь?
— Теперь — другое дело. Как только ты мне осточертеешь, я непременно отвернусь к стенке читать!
— Сережа!.. Ну а в кино ты хоть ходишь?
— Сравнила. Это совсем другое дело. Зовут же! То там премьера, то здесь, то дружба, то служба… О, ты на меня благотворно влияешь, уже и стихами заговорил!
— И смотришь? От начала и до конца?
— Не-а. Не смотрю. Нет, правда, если б даже и не тусовка в буфете, и не выпить с каждым, и не перетереть по делу с нужными людьми… все равно не смотрел бы. Не могу. Понимаешь, ты вот, к примеру, глядишь на экран и видишь там любовь, предательство, страх, ненависть, борьбу, благородство, хеппи-энд с катарсисом и так далее. А я, Веруська, вижу работу. Поверь мне, достаточно тяжелую, собачью работу моих друзей или просто коллег. И смотреть, как они вкалывают, неважно, за бабло или ради искусства, не такое уж большое удовольствие. На любителя, я бы сказал… И уж точно несовместимое с каким-то там катарсисом.
Мы разные. Полярно, космически разные люди из разных миров, которые по всем законам мироздания не должны были пересечься никогда. Невероятная случайность, результат сложнейшего кружевного плетения причин и следствий, и миллион раз мог произойти сбой, могла вильнуть в противоположную сторону, а то и вовсе порваться тончайшая нить — и ничего бы не было. Я могла бы сейчас сидеть в двадцать пятом по счету кафе с Берштейном, Машенькой, Красоткиным и Скуркисом, или бродить в одиночестве по улицам, или вообще никуда не поехать, а пойти, как собиралась до того, на очередной вечер никому не известного поэта в библиотеке за углом… или не пойти. Пить жасминовый чай и смотреть в окно, в дождь, и каплями по стеклу ползло бы нескончаемое, но неумолимо уходящее время…
Как хочется жасминового чаю. У них наверняка есть, у этих япономанов, и даже, возможно, предусмотрена чайная церемония… Или она в Китае? Мы, европейцы, и особенно славяне, с трудом различаем китайцев и японцев — а они сами считают глобально непреодолимой разницу между ними. Может быть, так оно всегда?.. И для того, чтобы нивелировались любые различия, достаточно иного угла зрения, другого пространства… времени?
— Веруська, вина?
Не угадал. Ничего. Когда-нибудь — ну вот опять сбой, ошибка, запретное слово, но ничего, пускай, — когда-нибудь научится угадывать. Пригубила вина, слишком густого и сладкого, но и это не столь важно, можно полюбить какое угодно вино. На тонком стекле — вишневые капли, совсем не похожие ни на рубины, ни на кровь. Вязкие, неподвижные, как и наше время.
— …А вот стихи — да. Стихи меня пробирают, прямо до живого. Может, как раз потому, что я не понимаю, как это сделано. Поэты обычно совсем не умеют читать, не смейся, я имею в виду, актерской техники никакой. Если он к тому же и бездарь, это дико раздражает… Веруська, ты не представляешь, сколько мне приходится выслушивать рифмованной графомани, особенно по регионам. Но если настоящее — то через две минуты уже не имеет никакого значения, что у него зажим и дыхалка не стоит, вообще все перестает быть важным, все пропадает, кроме стихов. Вот как вы это делаете, правда? Я человек в этом смысле темный, ни одного поэта запомнить не могу, кроме Пушкина, но всегда чую настоящее, меня переворачивает просто. Та девочка, например, помнишь, с нами тогда сидела? — вся такая умненькая, быстрая, хваткая, кто б мог подумать — но у нее хорошие стихи, я слушал, меня приглашали на эту их эротическую ночь… Но, но, Веруська, ты чего? Нет, оно понятно, поэты друг друга ревнуют, как женщины, а если они еще и женщины к тому же…
— Я ничего. Я…
— Ты у меня лучше всех.
Прильнуть к пружинистой груди — и так и замереть, надолго, навсегда. Не нужно никаких движений, потому что любое из них, пускай на мельчайший шажок, но все же подвигает наше время вперед. Пускай замедлится дыхание, станут редкими и равномерными удары сердца, медленно-медленно, как равнинная река, потечет в сосудах кровь. И слов не нужно, и даже стихов: Сережа не попросил почитать, а значит, он тоже все понимает.
На тележке разоренный натюрморт с опрокинутой набок блестящей инопланетной крышкой, темной бутылкой и бокалами с остатками вина, двумя одинокими суши и рассыпанными зернышками риса на узкой плетенке, и в этом разорении проглядывает что-то от пышности классических голландцев, если б они имели представление о японской кухне и остановленном времени. Пускай так и будет, ничего не нужно убирать и трогать, да это и невозможно. Точка невозврата пройдена, мы отделились, отпочковались от остального мира настолько, что ему уже не присоединить нас, не поглотить, не присвоить — для этого ему пришлось бы тоже замедлиться, синхронизируясь с нами, а мир, чрезмерно дорожа своими запредельными скоростями, на такое не пойдет никогда.
Мы счастливы. Мы останемся вместе в этом чудном мгновении, не отпустим его, не упустим, не потеряем. Мы победили и приручили наше время, а значит — никогда не расстанемся, никогда не состаримся и никогда не умрем.
— …Ты знаешь, Веруська, а я ведь однажды умер. Не так давно, после премьеры «Тевье-молочника» в десятом году. Отыграл, вышел на поклон, еще какая-то девочка молоденькая тюльпаны подарила, — а потом упал за кулисами и умер. По-настоящему, на пять с половиной минут. Это мне потом сказали, и я поверил, врать же не будут, аппаратура, таймеры. А на самом деле оно было… как бы тебе объяснить… не долго, не мгновенно — никак. Нет, ни темного коридора тебе, ни нарезки семейных фотографий, ни толпы мертвецов, ни всей этой прочей лабуды. Я просто выпал из времени. Вообще, совсем, и рассказать невозможно, тут другая грамматика нужна, другие глаголы…
— Сережа? Ты болен, сердце?..
— Я здоров как бык! Откачали же, больного бы не откачали. «Тевье», кстати, восстановили, играем до сих пор… Но я теперь все знаю про время. Оно ведь совсем не то, что кажется. Я потому и в политику пошел, все еще спрашивали: неужели времени не жалко? А нечего его жалеть. Ему наша жалость до… Ладно, ладно, Веруська, гусары молчат. Время — с ним нетрудно на самом деле. Я и тебя научу.
— Зачем?
— Чтобы и ты могла, глупенькая. Для этого не обязательно умирать.
— Но я же с тобой. И уже всегда.
— Моя хорошая… смешная… Конечно же всегда…
Еще одно неточное, чуть-чуть, на волос, неправильное слово. Но других все равно не придумали в нашем несовершенном, заточенном под зыбкие временные категории языке.
Их вовсе не нужно, никаких слов.
Завершился международный литературный фестиваль, одно из самых громких и масштабных событий культурной жизни страны. В этом году в фестивале приняли участие поэты и прозаики из семнадцати стран, на разных площадках города прошло более трех сотен различных мероприятий. Совместно с фестивалем традиционно состоялась книжная ярмарка, участниками которой стали многие отечественные и зарубежные ведущие и малые издательства.
Вип-гость фестиваля Андрей Маркович, об исчезновении которого мы информировали вас в предыдущих выпусках, объявлен в международный розыск.
— Слушаю. Молния.
Приказы по мобиле всегда отдают очень коротко, ставят задачу самыми простыми и однозначными словами; но я напряжен до судорог в пальцах, до рези в паху и двойных контуров перед глазами. Не упустить, запомнить четко, ничего не исказив, не переиначив на старте: любая погрешность дальше пойдет нарастать, набирать обороты, заведет хрен знает куда, и тогда — всё. Не оправдать оказанного мне доверия я не имею права ни в коем случае.
Почему — именно мне? Только потому, что я оказался ближе всех, на краю гостевой зоны, остановился поржать с дерущихся девок? А если б не остановился, ликвидировал конфликт на опережение, то есть в точности исполнил свой долг и помчался дальше — они позвонили бы другому?
Мне хочется верить, что это не так. Они выбрали меня, потому что я лучший. Потому что меня продолжали отслеживать, простого ликвидатора, изначально предназначив для важной спецоперации. Потому что за меня поручился Гром.
Осталось четыре секунды, мои, ликвидаторские. Три. Две…
Разница оглушительна, я и не думал. По сравнению с коммунальным временем любое рабочее летит вперед, оставляя весь мир копошиться и ползать — но спецохранное время!.. Вскипает кровь, выстреливают залпом нервные импульсы, гормоны взрываются вспышкой эйфории; я знаю, что это всего лишь побочный эффект ускорения, я должен сохранять трезвость разума, держать себя в руках — но не могу. Лыблюсь, как идиот. Тянусь вверх, расправляю плечи, дышу быстро-быстро и неглубоко, как нас учили, чтобы насытить кислородом ускоряющийся организм, — и ловлю кайф. Если они сейчас видят меня, то, наверное, уже успели сто раз пожалеть о том, что дали спецзадание такому кретину.
Заново проговорить про себя. Значит, гость. Вип-гость, как они это называют. Его надо встретить и вести. Вроде бы обычная задача, вип-гостей всегда ведут ликвидаторы, да и за внестатусными гостями мы обязаны присматривать: один коммунальный наезд, не ликвидированный вовремя конфликт — и гость уже не захочет остаться, а это позор для Мира-коммуны и личная вина прикрепленного ликвидатора, смотри пункт восемнадцать дробь шесть.
Если честно, я не понимаю, почему они остаются. Что же такое должно быть у них там, на задворках, какая жуть, тоска и безнадега, чтобы захотеть остаться… не в мире-коммуне, конечно же, нет! Само собой, все задворки стремятся сюда, вот только не каждому выпадает счастье стать гостем, даже внестатусным. Я вообще не говорю про «здесь», не думаю сейчас о пространстве. Только о времени.
Они же остаются — в коммунальном. Никакого другого никто им не предлагает и не предложит никогда. В этом смысле гости мало чем отличаются от коммуналов, уверенных, что время по существу едино для всех. Ни один вип-гость ни разу не заподозрил, что его ведет ликвидатор. Что мы вообще существуем: ликвидаторы и спецохранцы, строители и штамповщики, столовые и больничные девки, инфохранцы и даже садовые бабы — рабочий класс. Мышцы и кровь Мира-коммуны. Мы, у которых есть самое главное: наше рабочее время.
Вип-гость. Сверхстатусный вип — раз к нему не приставляют обычного ликвидатора; усилием воли сдираю с лица наползающую улыбку. Но и не спецохранца, а меня, ликвидатора, которому предписано ради выполнения этой задачи перейти в режим спецохранного времени. Значит, так надо, и я выполню все, что от меня требуется.
Я проведу его, этого чертова випа, сквозь Мир-коммуну так, что он влюбится в нее с первого же взгляда, втрескается, словно в многоразовую девку, и уже никогда не вспомнит о своих вонючих задворках. Я разбросаю по сторонам, расплющу об стены и накрою радиусом ликвида всех драчливых недоростков на его пути, построю всех столовых девок в округе, чтоб они накрывали ему поляну, забросаю его шмотьем, подсуну в дом-трах лучших коммунальных шлюх. А если будет нужно, лично раскатаю его тонким слоем по мостовой. И если прикажут — лягу трупом сам.
Ради одного.
Чтобы мне вернули его навсегда — мое спецохранное время.
Я лечу. Слипаются в общую массу улицы и повороты, дом-столы и дом-сны, птицы, насекомые и коммуналы. Они больше не смешны — они статичны, как здания и камни, как неживая природа; чтобы уловить что-то похожее на движение, я должен остановиться, вглядеться, заняться только этим, а у меня нет времени. Пока он, будущий вип, еще только раскачивается на своих задворках, размышляет и колеблется, называя, наверное, Мир-коммуну «плебс-кварталом», я успею всё.
Первым делом мне надо в инфохран. Запросить досье.
В разгаре коммунальное утро, гостевая зона сверкает, отполированная несколькими проходами, но я все же ликвидирую походя две кучки свежего дерьма и пару десятков окурков; честное слово, я с удовольствием накрыл бы радиусом и самих курильщиков, вот кого ненавижу! — организму в рабочем времени необходимо насыщение кислородом, но коммуналам плевать. Какие-то недоростки и сейчас кучкуются, дымя, у стены, и мне пришлось бы задержаться, чтобы отследить признаки конфликта или хотя бы движение пальцев среди стоячих клубов дыма. Некогда. Ради чистого релакса, пролетая мимо, скручиваю на ходу пепельные головы сигарет.
Уже при входе в инфохран соображаю, что могу и не пройти внутрь: форма и все знаки отличия у меня ликвидаторские, спецохранное — только время. Однако бесконечные двери открываются передо мной автоматически — видимо, приказ пошел и сюда. Классная все-таки штука — мобила, передающая на какие угодно расстояния человеческий голос, экономя время. Жаль, что нельзя точно так же передавать большие массивы информации. За досье надо приходить в инфохран. Где тебя замедляют при входе, потому что инфохранцы работают в совершенно другом времени.
Включается таймер.
Он ждет, пока я войду в синхрон — тщедушный человечек за громадным компом, похожим на чью-то квадратную голову. По мере того, как я замедляюсь, у него начинают резвее шевелиться пальцы, а так — не меняется ничего. Если, конечно, не считать накатившей внезапно тоски, духоты и серости, словно мир присыпали пылью, вонючим пеплом от сигарет. Стискиваю зубы: ничего, это временно. Только переговорить с инфохранным придурком, забрать распечатки — и тогда…
— Виснет, — жалуется человечек.
— Подожду.
— Вы присаживайтесь. Я кофе могу сварить.
Мое молчание он принимает за согласие и встает из-за компа. Что-то в его движениях не так, я долго не могу понять (он успевает насыпать порошка и ввести программу: противно — словно наблюдаешь за работой столовой девки), что именно — и лишь со щелчком кофемашины до меня доходит. Он не замедлен и не ускорен, он такой же, как я. Он, мелкий инфохранец, приставка к компу! Ничего общего между нами быть не может; эти два тезиса толкаются, наезжают друг на друга, прут на конфликт, не желая укладываться в сознании. Еще и не брезгует сам варить кофе, прямо на рабочем месте.
Правда, у меня его никогда и не было. Только рабочее время.
— Технику не обновляют годами, — жалуется он, вынимая кружку, всю в коричневых потеках. Имеет в виду, кажется, все-таки комп. — На задворках постоянно выпускают новые версии, мы физически не успеваем. Несмотря на тамошнюю тотальную хронозамедленность. В среднем, я имею в виду.
Почти все его слова звучат понятно. Почему я не улавливаю смысл? Говорят, при внезапном замедлении что-то такое происходит с мозгами; наверное, оно. Я не обязан с ним трепаться. Забрать досье и уходить.
— Можно было бы грамотнее распоряжаться экводотациями. Вот ваш кофе. Сахар тут, если хотите.
Он тычет мне в руки стаканчик, дымящийся и вонючий, будто внутрь сунули сигарету. В последний момент разжимаю пальцы; коричневая бомбочка летит вниз, я слишком замедлен, чтобы ее подхватить, да и, если честно, не хочу. Жижа расплескивается на пол звездой, забрызгивая ботинки инфохранца.
Пожимаю плечами.
— Рассинхронизация, — кивает он. — Бывает. Я сварю еще.
— Не надо. Извините.
Мне и вправду неудобно перед ним. Достаю ликвид, накрываю лужу радиусом, стараясь не зацепить заодно его шнурки, а то и сами ботинки. Ничего, в своем деле я профи, даже в чужом времени.
Он смотрит как-то странно. Зрачки неподвижны, взгляд тупой, словно у коммунала.
— Вы… действительно ликвидатор?
Вообще-то на мне серый комбинезон со знаками отличия. Кем я должен быть — госпитальной девкой?
— Ликвидатор.
— Да-да, конечно… Ничего. Я просто…
Жалеет, что наговорил лишнего, наконец доходит до меня. Признаваться, что я ни черта не понял?.. не знаю, какой идиот на моем месте признался бы.
— О, кажется, заработало. Сейчас будет досье. А как?..
Осекается, недоспрашивает. Ясен пень, хотел бы знать, каким образом простому ликвидатору (а поначалу принял меня за переодетого спецохранца?) досталось такое задание. Значит, в этом випе и в самом деле есть что-то особенное. Значит, я должен подохнуть, но выполнить то, чего от меня хотят. И для начала правильно уяснить. Гром учил, что при серьезных спецзаданиях далеко не все самое важное проговаривается вслух. Тем более по мобиле.
Маленький инфохранец, съежившись, протягивает пачку листков, теплых после принтера. Молчит.
Спрашиваю я:
— Вы знаете, кто он, этот вип?
— Нет, — отвечает он. Быстрее, чем успел бы обдумать вопрос.
Я улыбаюсь. Лыблюсь во весь рот, мне говорили девки, что у меня хорошая улыбка. Располагающая к себе. Улыбка простодушного идиота:
— Ничего, если я здесь почитаю? А вы мне объясните, если чего-то не пойму.
— Сожалею, — его голос едва слышен, но тверд. — Это инфохран. Вы не можете тут находиться после таймера. Проверьте, сколько вам осталось.
Проверяю. Две минуты.
Еще две инфохранные минуты — и я снова начну ускоряться, разгоняться до спецохранного режима! Предвкушение захлестывает с головой, смывая к черту все расклады и стратегические планы. Червя-инфохранца в его чистых ботинках с чистыми шнурками я готов прямо-таки расцеловать, а не допрашивать с пристрастием.
— Прочтите внимательно, — добавляет он сам; и поясняет без моих стараний и расспросов: — Этот гость очень важен для Мира-коммуны. На него во многом завязана вся система экводотаций… Вам необязательно понимать, но отнеситесь со всей ответственностью. Он должен остаться.
— Он останется, — обещаю я.
— Пожалуйста, покиньте помещение инфохрана.
Да запросто, за милую душу!
Врубается внутренний таймер, идет ускорение, и мне реально рвет крышу. С поцелуями я к инфохранцу, понятно, не лезу — но дружески хлопаю по плечу. Успеваю заметить, как человечек валится в кресло; сначала будто бы падает, а за полметра до сиденья подвисает и начинает планировать вниз все медленнее, покручивая тощим задом, так опускается, кружась, на землю сухой листок или перо.
Меня уже нет. Я лечу!!!
Лечу по инфохранным коридорам, заносясь на поворотах, и двери распахиваются передо мной, словно весь мир, мой прекрасный Мир-коммуна, лучше которого нет и не может быть. Звучит остаточный таймер: хроноскачок завершен, стабилизирован режим спецохранного времени. Эйфория ускорения спадает, мозги становятся на место, я собран и трезв, но все равно счастлив. И эрекция что-то держится дольше обычного, вот поржал бы кто-нибудь встречный — встреченный в моем времени, что очень вряд ли.
А впереди по коридору маячит девка. Вся в красном, узкая спина и внезапно обалденная задница; она покачивается и удаляется, удаляется несмотря на то, что я ускорен до предела, быстрее спецохранного только время… правильно, госпитальных девок.
Ненамного быстрее.
Между нами два стеклянных проема; я делаю рывок, и вот остается уже один; вряд ли в дом-больничках тренируют на скорость, это же девки, им достаточно для работы неслабой форы госпитального времени. Она не спешит, и я почти догоняю ее, но тут она выходит из инфохрана, и схлопываются за красной задницей непрозрачные створки — а меня начинают мурыжить на выходе, включается сигналка на несоответствие знаков отличия и хронорежима, придурки, куда вы смотрели, где была ваша чертова сигналка, когда я входил?! Приползшие на аларм инфохранные моллюски пытаются что-то втолковать своими скрежещущими на низкой частоте голосами-жестянками; в конце концов, чтобы разобраться со мной, вызывают спецохранца. Этот тоже косится на мою ликвидаторскую форму, но не возбухает, нормальный мужик.
Не хочу показаться идиотом, но в последний момент решаю: пофиг. Спрашиваю, кто она такая. Мужик не ржет, а просто называет по списку ее имя. И даже дом-больничку, место ее работы.
Запоминаю, хоть и, конечно, не собираюсь туда идти. Я ненавижу дом-больнички, вы помните.
И у меня задание.
Сейчас я должен прочесть его досье. Долгое, тягомотное занятие; хорошо, что я в спецохранном времени. Торчать на улице глупо, захожу в ближайший дом-стол, хотя жрать пока не хочется. В дом-саду нам рассказывали, будто бывают дом-читалки; не знаю, никогда не видел. Садовую бабу, которая показывала нам буквы, мы ненавидели сильнее, чем ту приходящую госпитальную девку с уколами в задницу и в руку — потому что против мгновенных, та-та-та-та, уколов ничего нельзя было предпринять, а с буквами получалось как-то бороться: переворачивать распечатки вверх ногами, или водить пальцем по строчкам, не всматриваясь, или рисовать на них члены с крылышками, или делать самолетики. Нет, я умею читать. Просто с детства ненавижу.
Дом-стол набит коммуналами, негде присесть, они жрут круглосуточно, что им еще делать, когда они не дрыхнут, как не трахаться или жрать? Расчищаю место и сразу понимаю, что пожрать — самое время. Сдвигаю распечатки в сторону, половина соскальзывает со стола и планирует вниз широким веером, я едва успеваю собрать их все на лету. Непременно понаделаю из них потом самолетиков, из этих кретинских бумажек. Штук пять или шесть, а остальными подотрусь.
Запихиваю в рот кусок батона с химическим паштетом. Вкусно.
И вдруг звонит мобила.
— Молния, — нажимая на кнопку ответа, успеваю все прожевать и проглотить. — Слушаю.
— Вы ознакомились с досье?
Я в спецохранном времени, я успею.
— Да.
— Гостя ведут. Вам сообщат, когда он пересечет окружность.
— Я готов.
Мобила отключается, а я смотрю обалдело на густые стаи букв — и не могу ничего понять, даже когда пробую вести пальцем по строчке, как в дом-саду. Уже ведут. Но ведут в коммунальном времени, у меня огромная фора, я смогу. Аппетит разыгрывается зверски, надо поддержать ускоренный организм — и я напихиваюсь всем, что вижу, чавкаю, жую с хрустом, глотаю большими кусками, не успевая почувствовать вкус, и стол вокруг меня стремительно пустеет, словно в радиусе ликвида, и столовые девки не успевают восполнять недостачу, и расползаются по сторонам, как тараканы, что-то заподозрившие или просто окосевшие коммуналы. Досье випа валяется передо мной, и вдруг у меня получается прочитать верхнее слово, наверняка его имя, оно безумно ржачное, из трех букв: Сун.
А меня зовут Молния.
Одним движением выливаю в глотку бутыль шипучки, пузырьки лопаются в горле, щекоча и распирая изнутри, будто бегущие микросекунды. Бросаю взгляд на досье — и мгновенным охватом понимаю о нем все, вижу насквозь, что он из себя представляет, этот вип-Сун, вынь-сунь, обхохочешься. Давай, выбирайся со своих задворок, ползи сюда, пересекай Окружность — мне сообщат, и тогда я начну действовать. А пока у меня еще есть время.
Лечу, притормаживая на поворотах, сверяясь по карте с номерами улиц. В этом районе Крамербурга я не был никогда, вот и хорошо, я боялся, это окажется именно та дом-больничка, что было бы совсем не в тему: могу себе представить, какими слизняками, растениями кажутся коммуналы госпитальным девкам — особенно коммуналы с раскроенным черепом. Нет, совсем другое место. Ее рабочее место, надо же. Интересно, она здесь же и варит себе кофе, и жрет, и спит? И даже трахается?..
Оказывается, внутрь так просто не попадешь, надо вводить код. Жду, пока створки раздвигаются, выпуская, к счастью, не госпитальную девку — я бы не успел, и осознание этого факта царапает гортань, почти ломая кайф — а снабженческую телегу, они ездят в коммунальном времени, и я сам не раз отгонял банды недоростков от госпитальных телег, где, как все знают, можно спереть наркоты. Вспрыгнуть на тележный бампер — баловство, мне даже не приходится как следует разбегаться. Пока она проползает сквозь проем, я, распластавшись, пролезаю ее всю по верху и спрыгиваю с заднего бампера задолго до закрытия створок. А вот теперь не задерживаться.
Лечу.
Успеваю подумать, что на работе она, скорее всего, не носит красное. И как я ее узнаю? Чисто по заднице?
— Что вы здесь делаете?
Спрашивает, стрекоча на высоких частотах, встречная девка, худенькая, как щепка, не та; присмотревшись, я понимаю, что она вообще старуха, ну да, они же быстро стареют, быстрее, чем на медбазах успевают обучить новых.
— У меня здесь девушка, — почти не вру. — Многоразовая.
— Это дом-больница. Здесь нельзя находиться.
У нее получается складно и ржачно, и движения ее, ускоренные, суетливые, смешили бы — если б я не видел себя ее глазами, замедленного, тягучего. Почему мне нельзя ускориться еще хотя бы чуть-чуть?! Почему госпитальная девка, да где там, госпитальная старуха! — нужнее миру-коммуне, чем спецохранец?
Спокойнее. Я ликвидатор.
Ее пальцы сплетаются и расплетаются, перебирают в воздухе быстро-быстро, словно лапки насекомого — и плавно съезжают в нормальные, хоть и все равно нервозные движения. Замедлилась. Ради меня.
— Здесь нельзя, — повторяет другим, мягким и глуховатым голосом. И вдруг улыбается. — Как ее зовут?
Какой простой вопрос. Говорю имя.
— Она отпросилась сегодня с дежурства, — старуха смотрит на часы, госпитальные часы с двойной шкалой времени. — Но уже должна была вернуться. Я скажу, что вы…
Смотрит вопросительно, и я называюсь:
— Молния.
В конце концов, не одного же меня так зовут. Она не вспомнит, но удивится, что-то ведь знакомое, ей станет любопытно, она выглянет посмотреть. А если ее окликнут изнутри, обернется и покажет мне свою задницу, должна показать — чтобы я был уверен.
Старухи уже нет. Я не уследил, когда она ушла, не успел.
На лавочках перед входом в дом-больничку сидят, как грибы, или, что еще хуже, едва заметно копошатся коммуналы, больные и стукнутые коммуналы замедлены вдвойне, на них невыносимо смотреть — как на мерцающий экран старой инфохранной машины, от них начинают болеть глаза.
Гром однажды сказал, будто Мир-коммуна был придуман для коммуналов. Что?! — возмутились мы, и он пояснил: ну, не совсем так. Мир-коммуну создали для того, чтобы все были равны, жили в едином рабочем времени, свободные и счастливые, — и в этом его главное отличие от задворок, где каждый стремится отгородиться от других, окуклиться, забиться в щель и копошиться там как можно медленнее, экономя время и никого не подпуская близко. Хуже коммуналов, сказал Гром. И мы все с ним согласились. Но все-таки коммуналы — это коммуналы, сказал Гром, и мы опять согласились, коммуналы не умеют и не хотят работать, они желают только жрать и трахаться, раскрашивать сиськи и выбирать шмотки, а когда им становится скучно, дубасят друг друга. И Мир-коммуна давно бы кончился, вымер, если б не мы — рабочий класс. Люди своего, рабочего времени.
А она уже здесь. И я снова не успел, не пресек, не догнал. Стремительная тень в зеленом прикиде госпитальных девок, бесформенном сверху донизу, как бревно.
Она замедляется и спрашивает:
— Это вы — Молния?
Смотрит.
У нее красивые глаза.
— Интересный какой вопрос. Мало кто рискует так спрашивать.
Нет, я не думаю о смерти. То есть о смерти вообще — конечно, это одна из главных литературных тем, но в свою собственную смерть я категорически не верю. Понимаете, мне нельзя умирать. У меня дети.
Город терял очертания.
Точнее, не так. Его линии двоились, троились, множились, будто их раз за разом наводил художник-график, набивая руку или расписывая перо. В любом другом месте форма давно бы сдалась перед силой и властью безвременья, — но этот город уже сколько столетий подряд стоял, укорененный в традицию, и ничто не предвещало его капитуляции перед ней в ближайшем и даже самом отдаленном будущем. А если б я находился, например, на морском берегу, то ничего бы и вовсе не было заметно. Бывают пейзажи, невозмутимо устойчивые к течению времени. Разве что отступит на метр-другой береговая линия да обрушится раз в несколько веков верхушка особенно непрочной скалы.
Стояли зыбкие сумерки, розово-серая смесь утра, вечера, дня и ночи, и промозглая влажная прохлада, суммирующая все времена года в городе, в чей образ в любом описании непременно входил дождь. Стало гораздо труднее смотреть, куда идешь, ступая пробно, будто в холодную воду, травмированной ногой; впрочем, она все меньше давала о себе знать. И вообще, гораздо увлекательнее было осматриваться по сторонам.
Забавляли вывески. Коммерция куда эфемернее архитектуры: они мерцали, накладываясь друг на друга, нечитаемые, но дающие о себе представление фрагментом декора, виньеткой, двумя-тремя буквами. В основном, конечно, псевдоготика, что слегка смешило, поскольку настоящей готики город и не знал — эта узнаваемая эстетика на уровне шрифта была скорее общим кодом, паролем, о котором поколения договорились между собой. По-польски, по-немецки, по-украински, и совсем уже странные готически-еврейские буквы. Поверх наползали скудно-плакатные шрифты времени, не признававшего иных стилей, и сверкали исподволь неоном те краткие времена, когда новые хозяева жизни вообще не понимали ничего, кроме сверкания. Андрей поискал вывеску «Маркиза де Сада» — где-то же здесь, я не ушел далеко? — но было нереально найти что-либо конкретное в этом мерцании.
К тому же вокруг беспорядочно и густо, словно бабочки у плафона, мельтешили еще и люди.
Люди. Самое бренное, самое непрочное в многослойном рисунке времени, особенно если речь идет о городе с такой болезненной историей и столь неопределенной перспективой. Узкие старухи в черных вуалях и статные военные с вензелями на погонах, чумазые дети и окладистобородые священники, фрачные господа с моноклями и румяные девушки в косынках, рыцари и рабочие, панночки и шинкари, жандармы и торговки, студенты и офис-менеджеры, — они толпились в узких берегах почти неизменной древней улицы, и не могли разойтись, и проходили друг сквозь друга, каждый в своем, уже неотменимом времени. Призраки? — да нет, я бы не сказал, хоть у них и странные взаимоотношения с материей, светом и тенью. Их разговоры (на разных, наверное, языках) сливались в ровное гудение, да и то, чтобы его услышать, приходилось прилагать отдельные усилия, настраиваться, словно на тиканье часов или шум водопада.
Заговорить с кем-нибудь из них, коснуться, вступить в контакт было невозможно. Андрей попробовал — просто так, заранее зная результат, но пользуясь преимуществом своей объективной свободы, хулигански и отнюдь не им первым понимаемой как вседозволенность. Девушка с невероятной талией протекла между ладонями, будто струйка воды, рыцарский доспех насквозь пронзился пальцем, не встречая сопротивления, необъятный живот монаха обтек, словно амеба, не отдернутую героическим усилием воли руку, неохотно выпустив ее с обратной стороны. При этом все они были настоящие, все находились здесь — только не сейчас, потому что никакого «сейчас» не осталось вообще.
Как я попал сюда?.. Нет, «сюда» — неточное слово, оно все-таки обозначает место, точку в пространстве, а с ней все более-менее ясно: приковылял на своих полутора сквозь проходной двор, потеряв по пути одно-единственное измерение. После всех тех вольностей, что я позволял себе последнее время со временем (люблю махровые тавтологии и плеоназмы бескорыстной писательской любовью), рано или поздно нечто подобное должно было произойти.
В этом городе, с его стойкой репутацией мистического — я не верю ни в какую мистику, но ведь те, кто верит, списывают на ее счет физические процессы, которых не могут иначе пояснить: в частности, все то, что каким-то боком касается времени, величины непостижимой для большинства… В городе, где тонкие связи еще тоньше, вибрации сложнее, причудливее изгибы полей, не столь однозначны древние взаимоотношения между «здесь» и «сейчас».
К тому же я, чего теперь скрывать и удивляться, сам этого хотел.
Очутиться вне времени. Снаружи — и посмотреть.
Я привык находиться вне. Сторонний наблюдатель жизни, объективный и безжалостный именно в силу своей невключенности ни во что: от литературной тусовки с ее сложными внутренними течениями и запутанными перекрестными связями — и до общественно-политической жизни страны. Не выше этого, а просто вне, снаружи, на определенном расстоянии, потому что так лучше видно и легче понять. Единственное свое, родное и внутреннее, я создал сам — это моя семья, и не будем сейчас о ней.
И еще мое время. С ним я давно договорился, выработал свои правила, нарастил себе капсулу-хронос, невидимую снаружи, но действующую безотказно в обе стороны; на ускорение, конечно, чаще, таков основной закон жизни: сначала стремиться успеть и только потом — продлить, тут я особенно не отличаюсь от своих героев и окружавших меня прежде обычных людей. Но мне хотелось большего. Хотелось понять и препарировать его целиком — самое неуловимое и неподвластное… стоп-стоп-стоп, о власти речь не шла! — только понять, а для этого увидеть со стороны привычно настроенным объективным и безжалостным глазом. Извне. Вот так.
Я всегда получаю то, чего хочу. Не столь уж важно, каким именно образом это происходит, но происходит всегда, я давно заметил.
Только эти слова перешли в разряд контрафактных — «всегда» и «давно».
*
Самым странным оказалось ошеломляющее отсутствие внутреннего хронометра. Бессмысленность вопроса о прошедшем времени не желала укладываться в сознание — а ответа не было, не было вообще.
Человеческая мозаика перетекала вокруг, словно в калейдоскопе, наслаивались отпечатки времен, зыбко подрагивали условно-вечные декорации, и понять хоть что-то было категорически невозможно. Угол зрения, точка опоры и отсчета — все это исчезло вместе со временем. Андрей будто очутился в безвоздушном пространстве, в невесомости, беспомощно двигая руками и ногами и бесцельно озираясь вокруг. Тотальная неопределенность, густая и текучая, словно коллоидная взвесь, давила на мозг, и глухо заныл затылок, и то и дело приходилось смаргивать, наводя резкость. В тупом болезненном тумане растворялись интерес и новизна; произошла ошибка, что-то гранично важное не было учтено, и надо бы аккуратнее формулировать желания с их тенденцией сбываться в буквальном виде. Вне времени — и что?
Для постижения чего-либо, для самого беспристрастного стороннего наблюдения все же необходимы какая-то включенность, сцепление, общая система координат — безвременье отменило ее одним щелчком, так обесточивают на подстанции целый жилой массив, не заботясь о том, что какой-то отдельно взятый человек в квартире на шестнадцатом этаже останется в темноте и не допишет начатую фразу. Кто любил порассуждать о вневременной сущности настоящей литературы? — вот и смотри, как оно выглядит на самом деле. Смотри, потому что больше ты, писатель, не способен (опускаем неверное слово «теперь») ни на что.
Оказывается, он оставил в номере на подзарядку рабочий нетбук, чего вообще-то старался не делать — Андрей привык везде иметь возможность поработать, если вдруг образуется удачное время, в противном случае испытывая легкий, но лишний дискомфорт. Вернуться за нетбуком, наверное, можно: отель стоит на том же месте, здания и предметы остались строго материальными, и электроника, по идее, должна действовать… Вот только для подзарядки необходимо, как мы помним, время. Ясности не хватало, гарантий не имелось, но попробовать, во всяком случае, он мог. Дело было в другом, несравненно более значимом.
Литература невозможна без времени. Против этого восстает сам основной ее инструмент — язык, прочно завязанный на глаголы и их временные формы. Глагол — это движение, без времени движения нет, а значит, нет и литературы как таковой. Я сам себя загнал в ловушку, в которой теряю главное свое оружие, саму свою суть, несущую ось. Что я могу? Продолжать озираться по сторонам, фиксировать статичные картинки, поначалу небезынтересные в их причудливости и странности, множить бесконечные наслоения описаний — зачем?
Прошлое — мертвая категория, и если я вижу эти вывески и этих людей, то лишь потому, что извне, со стороны видно вообще все. Но в этом больше нет никакого смысла.
Андрей продолжал идти, просто так, без направления и цели, хромая на каждом шагу и не замечая своей хромоты. Шагал, постукивая пиратским костылем, уже практически ненужным, но исполнявшим некую сигнальную функцию, во всяком случае, так хотелось и казалось, — на самом деле все-таки приходилось идти сквозь людей. Им было все равно, они, разумеется, его и не замечали, существуя каждый в своем времени, но абстрагироваться и спокойно двигаться напролом все равно не получалось: субъективная информация, передаваемая нервным импульсом от глаз к мозгу, перевешивала объективное знание. Особенно когда под ноги попался труп, мужчина в окровавленной шинели, с кричащим запрокинутым лицом. Трупов здесь тоже было много, и казалось, что они материальнее живых людей — намертво, как древние насекомые в янтаре, запечатленные в моменте, когда оборвалось их время.
Движение обрело самоценность, стало кристаллизованным вызовом, неповиновением, попыткой к бегству. Я должен как-то вырваться отсюда, опять неточное и неправильное слово, непростительное для писателя, при чем тут место?.. Но от безвременья наш язык не образует наречий. Найти мое время, вернуть, вжиться назад.
На перекрестке мерцала и трансформировалась на постаменте некая статуя, памятник стоял на этом месте от начала человеческих времен — меняясь при каждой смене идеологии и власти. Повозка, пролетка и несколько автомобилей составляли единого пульсирующего монстра о множестве колес и конских ног. Все они не двигались никуда и не мешали друг другу. В витрине вечного магазина на углу, наслаиваясь друг на друга, танцевали рождественские куколки, громоздилась бутафорская колбаса и зияло выбитое стекло.
Прекрасная женщина в черном бархате в охват узкого изгиба спины, с тонким хлыстом в белых пальцах и тяжелыми завитками страусовых перьев на невидимой шляпке беззвучно смеялась, запрокидывая голову, и билась голубая нить на шее, и ярко искрились вишневые глаза, и все это было мертво уже много-много лет, мертво необратимо, поскольку время не меняет направления, не имеет обратного хода. Но я-то жив!.. И я, конечно, вернусь.
Больше мне, как ни парадоксально, ничего не нужно.
И стоит осознать это, как появляется смысл, истинный смысл в его литературном понимании. Из двух древних и главных эпических тем — война и возвращение домой — я никогда не выбирал войну.
*
Прежде всего попробовать навести фокус. Сосредоточиться и вычленить настоящее: классная, хоть и простенькая, игра слов. Здесь, в историческом центре города, это было нереально, однако Андрей знал место, где задача облегчалась в разы. К тому же ему действительно было туда надо — попытаться забрать нетбук.
Он прикинул направление; ориентироваться Андрей мог и в абсолютно незнакомом городе, и даже если тот представлял собою лабиринт непостижимой логики иного времени. Пространство осталось прежним — и он пошел в отель, постепенно привыкая — и все равно каждый раз невольно напрягаясь и чуть отшатываясь, как перед террариумом с нападающей змеей за толстым стеклом — проходить сквозь людей, вполне материальных и на первый взгляд живых.
Вышел на ту самую улицу, по которой вчера (?!) они прогуливались вдвоем с Полтороцким в поисках кафе. С этой точки уже, по идее, можно было разглядеть отель: в другом городе такая свечка просматривалась бы откуда угодно, но здесь узкие улочки и высокие стены исключали какой бы то ни было обзор. Влажная брусчатка скользила под ногами, но даже споткнувшись и едва не потеряв равновесие, Андрей совсем не почувствовал отдачи в ноге. Вне времени боль теряет точку опоры, спасибо и на том.
Отель он едва не пропустил. Все-таки взгляд идущего человека редко поднимается выше линии его личного горизонта — а на уровне глаз огромные двери коричневатого стекла совершенно терялись в куда более основательной мозаике древней стены, сложенной из мшистого серого камня, яркого кирпича, легкомысленных виньеток, сплошной скучной штукатурки, руин и кучи строительного мусора… Андрей уже почти прошел — и чисто случайно, уловив в наслоениях веков это стеклянное мерцание, запрокинул голову.
Отеля почти не было.
То есть он, конечно, стоял на своем месте и на самом деле не был призрачным и прозрачным — но в контраст к мерцающей и многоуровневой окружающей архитектуре казался сиротливым и голым, мимолетным, одноразовым. Андрей впервые задумался о будущем: в том смысле, представлено ли в калейдоскопной мозаике времен и оно. Огляделся в поисках людей, одетых… как? В серебристые скафандры или, как я, помнится, придумал, в облегающие хроносы с бегущими искрами? Снова перевел взгляд на верхушку отеля, ровно, без малейшего мерцания воткнутую в мутные облака: получается, его так ни разу и не перестроили… То есть не перестроят за все время?
Впрочем, это было отнюдь не главное, что его интересовало. Андрей не без опаски взошел по ступенькам и аккуратно подтолкнул вращающуюся дверь, ту самую, которую мощным жестом проворачивал на двоих Полтороцкий. Эта дверь едва угадывалась в сплошной стене, и пройти сквозь нее было то же самое, что проникнуть на железнодорожную платформу в любимой Филовой, а теперь и Марииной книжке, супербестселлере всех времен и народов, никогда тебе не достичь подобного успеха, сколько ни тщись и ни завидуй. Усмехнувшись, Андрей слегка отклонился назад — и бросился в стену с разбега, ударив в движении по створке.
Показалось, будто его измолотили в сельскохозяйственной машине или устроили армейскую «темную». Шипя от боли — к счастью, стремительно уходящей — Андрей остановился посреди отельного холла. Что это было — древние стены снесенных построек?.. но если так, я бы вообще сюда не попал. Возможно, дело в том, что адская машина вращающейся двери в принципе не имеет строгого места в пространстве — если вычесть время.
В холле тоже толпились люди, в этой толпе, кроме ее густоты, почти не было ничего странного: люди как люди, статусные командировочные, вип-гости, туристы. Проходить сквозь них Андрей не решался, пробираться не получалось — слишком плотно они клубились, преграждая не то что путь, а даже и обзор на ресепшн. Впрочем, штурмовать стойку было необязательно, у него имелась при себе магнитная карточка-ключ; сработает ли она в безвременье?.. Андрей попытался заговорить, ни с кем конкретно, просто вежливая фраза, пущенная, будто пробный мяч, в пространство — во время? — но никто ему не ответил, не обернулся на голос, никак не отреагировал. Ни один.
Куда теперь?.. Лестница, лифт? Что безопаснее, что меньше зависит от времени?
Конечно, он выбрал лестницу.
Бесконечные пролеты ложились под ноги ровно, без неожиданностей — достаточно было уловить ритм, встроиться и не смотреть вниз. Людей здесь, по сравнению с холлом, почти не было, так, редкие встречные, выловленные из всего спектра времени, эта лестница и не предназначалась для людей, дань требованиям безопасности, не больше. Здесь даже не были обозначены этажи, и Андрей не сразу спохватился, что не помешало бы их считать. Начал с приблизительной цифры, шестой-седьмой, а может быть и пятый, а у меня двадцать третий, не такая уж страшная погрешность. Когда поднимусь, будет видно по номерам номеров, то есть, конечно, комнат, смешная тавтология, да.
Отвлекся — и вдруг опять врезался в толпу.
Толпа началась на уровне десятого этажа, она роилась, толкалась, отчаянно стремилась — и не попадала — вниз. Андрей притормозил было, понимая, что это не имеет смысла, встречные люди в любом случае пребывали в своем времени, не замечая его движения против общего вектора. Идти сквозь них оказалось нетрудно, особенно если прищуриться, нарочно смазывая фокус. Но если навести, если присмотреться… Я писатель, я присматриваюсь ко всему, не упуская ни одной возможности наблюдения, особенно с гарантией остаться незамеченным.
Эта внезапная толпа не походила на ту, что заполоняла город и даже холл внизу. Не было броуновской хаотичности — была одна общая цель. И, кажется (Андрей невольно прислонился к стене, будто бы пропуская бегущих, хотя это не имело ни малейшего смысла), многие из них пребывали в одном, общем времени. Они жестко работали локтями, отпихивали друг друга, кого-то сбили с ног, какая-то женщина беззвучно кричала, прижатая к перилам. Этим людям очень нужно было попасть вниз.
Здесь что-то когда-то случилось. Андрей напрягся, припоминая: он уже успел выслушать немало баек из истории отеля, у которого было в городе столько недоброжелателей, что любая безобразная пьянка в номерах, не говоря уже об экстраординарном случае вроде самоубийства (о самоубийстве — кто-то прыгнул с верхней обзорной площадки — ему рассказывали точно), мгновенно становилась то ли преданием, то ли уликой, подшитой к делу. И было что-то такое еще, с общей эвакуацией гостей… пожар?.. химическая угроза?..
Он старался рассуждать отвлеченно: удобно и вроде бы легко для человека, по определению пребывающего вовне. Он шел сквозь людей, охваченных диким, материальным ужасом, и постепенно их страх проникал, словно едкая щелочь, через прозрачную пленку времени — и разъедал пространство, и становился невыносимым. Скорее бы все это кончилось. Двадцатый, двадцать первый, двадцать второй этаж. Или уже двадцать третий? — надо заглянуть в коридор и проверить. Да, слава богу, двадцать третий.
В коридоре оказалось не то чтобы посвободнее, но здесь люди мельтешили хаотично, в разных направлениях, как он уже привык. Андрей, не останавливаясь, прошел к своему номеру, на ходу шаря в кармане в поисках карточки-ключа, почему-то казалось важным проделать опыт сразу, без паузы, с разгону, как он проходил сквозь вращающуюся дверь — словно только так и можно было обмануть безвременье. Карточка скользнула в щель легко и точно; ничего тут никогда, с момента постройки, не менялось и не передвигалось в пространстве. На замке вспыхнула зеленая лампочка. С веселым недоверием Андрей распахнул дверь.
*
В номере все оставалось по-прежнему; а он уже был готов к тому, чтобы встретить здесь всех — за всю недлинную, но все-таки историю отеля — бывших и, возможно, будущих его постояльцев, не говоря уже об их многочисленных пожитках и чемоданах. Нет, просто мой номер, убранный с утра, с профессионально застеленной конвертом кроватью, моим рюкзаком на полу, моей кружкой на тумбочке и моим нетбуком, стоящим рядом на подзарядке.
Странно; хотя, кажется, я понял.
Здесь — мое пускай мимолетное (что, впрочем, потеряло релевантность), но все-таки личное пространство, оно сохранило отпечаток моего времени, очертило своими стенами границы моего хроноса. Безвременье не добралось сюда, не преодолело преграды из крапчатых обоев и тяжелых портьер с кистями, символизирующих роскошь вне рамок какого-либо вменяемого стиля; но так даже и лучше. Не зря я всю жизнь любил отели и умел обживаться в них в считанные минуты, уже через час ощущая себя по-настоящему дома. Да, тут мое личное пространство, мой хронос, мое время. Осталось только закрепиться в нем, встроиться, вжиться назад — и спокойно, без проблем выйти наружу, передвигаясь синхронно во времени и пространстве, как все нормальные люди.
Первым делом Андрей, конечно, раскрыл нетбук.
Он не выключил его, ставя на подзарядку, и потому обнаружил сразу в рабочем состоянии, на открытом файле той самой новой вещи, о которой знал теперь гораздо больше, чем когда-либо, это знание было увлекательным и точным, и закололо меленькими иголками кончики пальцев: работать, работать!.. Да ладно, не так уж трудно сделать, чтобы это несвойственное человеку желание проскочило мимо, прошло. Сейчас гораздо нужнее и важнее другое.
С нетерпением, азартом и даже некоторой опаской Андрей вошел в интернет.
В моем придуманном — вернее, придумываемом, создаваемом в процессе — мире именно сеть служит некой территорией, единой для всех, стабилизирует его, не дает рассыпаться, сводит к общему знаменателю. В сети можно синхронизироваться, вступить в коммуникацию, договориться, там происходит практически все взаимодействие, необходимое человеку, у которого есть свое время. Вдоль и поперек пронизанная таймерами и утыканная цифровыми циферблатами, сеть и в нашей реальности подчиняет себе время — настолько, насколько это возможно вообще. Сеть должна стать моим союзником, вытащить меня отсюда… Черт, вместо неточного «отсюда» надо придумать какое-нибудь новое слово…
Стартовой страницей у него уже много лет была почта, средоточение практически всей деловой и личной жизни, Андрей постоянно забывал ее запаролить и каждый раз утешался прозрачным самоощущением человека, которому нечего скрывать — ни от жены, ни от друзей и врагов, ни от партнеров. Ага, с утра только четыре новых письма, внешний мир по-прежнему живет чуть медленнее меня-прежнего, не выпавшего в безвременье. Два деловых, издательских, одно — явный спам (а провайдер клялся, что поставил хорошую и умную спаморезку) и последнее из дому, от Инны.
Открыл.
«Муж, привет, как ты там?»
Инна писала, как всегда, спокойно и скупо, всего три-четыре строчки с ритуальным вопросом в начале и тоже ритуальным, почти магическим тайным словом в конце: «возвращайся». Андрей улыбнулся: если это заклинание неспособно вытащить меня из безвременья, то я даже и не знаю. В маленькой, как ее ладони, горсти не таких уж значительных фактов — опунция зацвела, Надюшка нашла большого жука, Мария хочет постричься, Филу задали прочесть хорошую английскую сказку, что посоветуешь? — шелестела и пересыпалась вся его домашняя жизнь, все то, к чему он не мог не вернуться. В этой жизни почти не было примет времени, возможных зацепок, разве что косвенные (в какой день у Филиппа ближайший английский? — был в пятницу, как раз когда я улетал, а следующий во вторник, до вторника что-нибудь придумаем), и Андрей глянул в шапку письма, на сетевую метку, четкий и однозначный временной якорь: отправлено в субботу, 08.59, правильно, я на тот момент уже минут двадцать как, позавтракав, вышел из отеля.
А теперь я отвечу, и мое письмо тоже обретет свою метку: отправлено тогда-то, с точностью до минуты, и ускользнувшее время окончательно станет снова моим.
«Привет, жена».
…Он поставил точку, еще улыбаясь от мимолетного, но живого и настоящего ощущения встречи, прикосновения, разговора; каждый раз, отписываясь домой даже парой строк, я чувствую на себе это тепло, и оно меня, кроме шуток, и греет, и хранит, — и нажал на клавишу send. Окошко с письмом пропало — ушло! — закрутилось мерцающее колесико…
Андрей смотрел, с нетерпением ожидая цифры.
Оно крутилось, и крутилось, и крутилось. Долго, безнадежно, бесконечно.
*
Он перепробовал все.
Пытался отвечать на другие письма, даже отправил мейл самому себе — ради тех самых циферок в шапке; письма не уходили, подвисали в бесконечности безвременья. Вышел на фейсбук: в свое время, когда эта штука была на пике, Андрей завел себе аккаунт и развлекал публику фотографиями с многочисленных географических точек, где бывал в литературных поездках; а потом надоело. Фейсбук шевелился и сейчас, хоть уже и не с прежней силой — теснили конкуренты, в сети каждый год появляется что-то радикально новое, к чему с восторгом устремляется публика, нацеленная на одно: оставаться в тренде, не проиграть никому в новизне. Статусы, лайки, комментарии, с последними негусто, но Андрея интересовало другое — пометки-крючки времени под каждой записью: сутки назад, два часа назад, минуту назад… Самые свежие, как и положено, периодически меняли значение: две минуты назад… три минуты… В сети было свое время, четкое, структурировавшее всё и всех, диктующее свои правила. Но когда Андрей попытался написать контрольный статус, прокомментировать кого-то, просто поставить очередной лайк — ничего у него не вышло.
Он ходил по самым разным сайтам — новостным, рекламным, фанатским, порнушным, пытался где-то регистрироваться, хоть как-то встроиться в виртуальный мир, в отличие от реального казавшийся таким прочным, привычным, прежним. Но сеть отторгала его, как чужеродный элемент, не желала иметь с ним дело, не видела в упор. В нашем несовершенном мире вне времени автоматически означает вне сети. И не придумано специальных настроек, чтобы синхронизироваться по Абсолютным Часам.
Таймеры на местных сайтах, кстати, показывали вечер субботы — 21.00 — но в это столь простое и точное время нельзя было верить, оно всего лишь мимикрировало под настройки моего хроноса, притворилось настоящим и ничего не означало. В этом фальшивом времени меня еще не искали: на фестивале постоянно случаются недоразумения и накладки, мало ли кто и почему не явился на свою автограф-сессию, у многих в неподходящий момент разряжается мобильный, и никому пока не пришло в голову поднимать тревогу, милицию и прессу.
Кстати, о мобильном; наверное, имело смысл поставить его на подзарядку и попробовать воспользоваться — а вдруг? Предмет излишества, которым Андрей стойко не обзаводился много лет, отставая от моды, а под конец уже и от здравого смысла, считая, что наличие постоянной связи только мешает по-настоящему ответственно планировать свое и чужое время; он мог оказаться союзником — в силу своих сложных и неразрывных взаимоотношений со временем. Кроме того, только в мобильном у Андрея были часы.
Он воткнул зарядку в розетку (как легко и беспроблемно получается все с электричеством — даже подозрительно), тут же включил трубу, глянул на таймер — ну конечно, 21.07, все та же фальшивка для внутреннего пользования, интересно будет вынести телефон за пределы номера и посмотреть, что получится — и просмотрел непринятые звонки: Ольга, Нечипорук, несколько раз незнакомый номер, наверное кто-то из организаторов фестиваля, Скуркис, испанцы, Марина из литагентства, два раза мама, вот кто всегда начинает волноваться первой, даже в этом, чудом сохраненном локальном времени. Инна звонила только по крайней необходимости; для того чтобы просто держать на расстоянии связь, ей, человеку визуальному и вербальному, как и он сам, вполне хватало переписки.
Перезванивая маме, Андрей уже знал, как оно будет. То же вращающееся колечко, только в аудиоформате. Бесконечные длинные гудки.
Он проверил последнюю возможность: попытался расширить границы хроноса, позвонив по внутреннему телефону на ресепшн. И что-то клацнуло, и отозвался милый девичий голос с певучим местным выговором, Андрей был готов ее расцеловать, живую, замечательную, отозвавшуюся сквозь безвременье!.. И тут она повторила ту же фразу по-английски, потом по-французски все тем же говором, превратившимся в акцент… автоответчик. Пискнул сигнал, и наступила знакомая бесконечность.
Выхода не было.
Было несколько возможностей — а по большому счету только две, самая простая вариативная развилка.
Я могу остаться здесь, в уютном хроносе, во внутреннем мирке, так похожем на настоящий, с выходом в сеть, которая прекрасно заменяет реальность всякому человеку, выпавшему из времени. Остаться и беспристрастно наблюдать со стороны все то, что многие на полном серьезе считают жизнью. Что-то в этом есть: по крайней мере, здесь мое внутреннее время идет, и вскоре (как, оказывается, приятно употреблять с полным правом подобные слова!) я узнаю новости о себе. Побываю, черт возьми, на собственных похоронах… Если все это, конечно, будет: тревога, розыски, комментарии, версии, похороны. Не знаю. Возможно, безвременье выкрутится как-то иначе, в любом случае интересно, с какой стороны ни посмотреть.
Посмотреть можно. Но повлиять, как мы уже выяснили — никак. Просто смотреть и знать, что те же самые новости в той же сети, в новостях, на фейсбуке — но в своем времени — лихорадочно отслеживает и листает Инка, и старается держаться, и до последнего скрывает от свекрови и детей…
Вторая возможность.
Вторая — это выйти отсюда. Выйти назад в призрачный, но все-таки парадоксально реальный мир с несметными толпами людей, проходящих друг сквозь друга, с трупами и живыми, руинами и парадными фасадами в одном и том же срезе пространства. Выйти и наблюдать со стороны, потому что выбора у меня все равно нет. И попытаться все же понять, как он устроен — мир, из которого вычли время.
*
Он принял душ, переоделся и сменил повязку на щиколотке, собрался, взяв с собой и нетбук, и мобильный, и теплую куртку, и кружку с кипятильником, и даже зачем-то початую пачку сухого печенья, обнаруженную в рюкзаке; сидя в номере, Андрей успел проголодаться и выпил мятного чаю, но предполагал, что снаружи, в безвременье, голод исчезнет, как и боль.
Больше всего смущала лестница. Эта жутковатая толпа, резко редеющая ниже десятого этажа — почему? Ближайшая, чисто географически, загадка безвременья, по идее, она первой требовала к себе внимания и поисков решения — но именно эту загадку Андрей предпочел бы не трогать, оставить в покое, забыть; он сам не понимал почему, отторжение было иррациональным, словно нежелание прикоснуться к непонятного происхождения слизи. Потом. Когда появится время.
Можно попытаться вызвать лифт. Электроника пока хорошо себя проявляла; правда, внутри моего личного пространства — но вне я просто еще не пробовал. Андрей завернул к лифтовой шахте, нажал на кнопку, она послушно засветилась… Нет.
Лифты в отеле были помпезно-прозрачные, и сквозь стеклянные стенки шахты хорошо просматривалось, что человеческий аквариум набит под завязку по всей длине: безвременье честно отображало кабинку в каждый момент ее непрерывного движения вверх-вниз, и не дай бог угодить в эту колбу, откуда может и не оказаться выхода. И вообще стоило бы, вспомним вращающуюся дверь (как бы, кстати, ее обойти?) держаться подальше от вещей, пребывающих в постоянном движении.
Развернулся и двинулся к лестнице; так первопроходцы входят в холодную мутную воду реки с илистым дном, решительно и сурово, придерживая над головой рюкзак и палатку со спальником — если очень нужно на тот берег.
…Спустился.
В поисках другого выхода из вестибюля — кажется, был такой сбоку, и с обычной дверью я как-нибудь справлюсь, должно быть проще, — Андрей немного побродил по периметру, стараясь держаться поближе к мягким пуфикам у стены, сквозь которые проступали руины выше человеческого роста; интересно, на месте чего возвели это здание, что разрушили? — да ладно, никуда ведь он не делся, дом-предшественник, по которому наверняка плачут культурные активисты, вот сейчас выйду и рассмотрю как следует снаружи. Искомая дверь обнаружилась и выпустила почти без сопротивления; еще немного, и я научусь проходить сквозь стены. Если принять во внимание, что любой стены в каком-нибудь времени еще или уже не существует…
Отошел к противоположной стороне улицы, многослойной, мерцающей, но все же куда более цельной, и всмотрелся в развалины на месте поблескивающей стены. И сглотнул, и передернул плечами, прогоняя озноб, и малодушно — беспристрастный наблюдатель! — подумал, что лучше б он этого не делал, не останавливался, не наводил резкость, не смотрел.
Горы битого стекла, перекрученные кабели, женская голова в разбитых очках, расплавленная панель какой-то электроники, трубы, обрывки ткани, яркая игрушка в детской ручке… расколотая ванна, крошка из кафельной плитки, спекшийся пластик, сажа, пепел, раздавленные и обугленные трупы… Когда?!
— А хрен разберешь. Потому и нету смысла.
Андрей вздрогнул, взвился, обернулся.
Человек смотрел на него. Улыбнулся щербатой улыбкой. Небритый, с синеватым опухшим лицом и неопрятным седым хвостиком из-под растянутого берета, в заскорузлом бомжовом одеянии, подвязанном зеленым женским пояском. В сумеречном полумраке этот человек все же отбрасывал неясную длинную тень через всю улицу.
Только одну тень.
— Я хочу есть.
Говорю — и тут же понимаю, что это неправда, я не хочу есть, я не смогу проглотить ни крошки, даже если мне сейчас предложат. Хочу пить. Жгуче, настолько, что перехватывает горло сухим обручем, а язык становится пупырчатым, как поверхность сенсорной панели для незрячих.
— Есть?! — с возбужденной, болезненной радостью переспрашивает Игар. — Так пошли!
Тянет меня куда-то вбок. Молча отбиваюсь, выдергиваю руку.
— Ирма! Ну сколько можно?.. Я сам уже голодный, как… Пойми, это пле… Мир-коммуна, здесь так надо, все так делают!
— Нет.
— Ну чего, чего ты боишься?!
Он боится и сам. Боится дико и непобедимо, иногда становится заметно, как подрагивают у него коленки, и свой мобильный в трясущихся пальцах Игар перестал крутить после того, как три раза подряд упустил на землю. Боится того же, что и я. И зря надеется это скрыть.
А ведь сначала я боялась прямо противоположного. Я думала, они меня схватят, пленят, сделают со мной что-нибудь ужасное — эти, появившиеся из-под земли, которым Игар привел меня и сдал, гармоничную самодостаточную… идиотку, лишенную начисто не только интеллекта — банального инстинкта самосохранения.
Но они лишь провели нас внутрь. Через целую анфиладу порталов, лазерных и силовых заграждений, систему паролей и кодов, и с каждым из них становилось все тоскливее и безнадежнее. Я пыталась сопротивляться, да! Жмурилась, не давая датчику считать рисунок сетчатки, вырывалась, изворачивалась и закрывала голову руками, до последнего защищая свой генетический материал, в конце концов все-таки доставшийся им длинный рыжий волос… А Игар монотонно уговаривал успокоиться, не вести себя, как дура, — очень вовремя вспомнил!!! И я орала на него, потому что эти были просто безликой сумеречной силой, а он — человеком, которому я доверилась, мерзавцем, предателем, сволочью!.. Ни одно из известных мне слов не было достаточно сильным для него.
Он молчал. Только иногда поглядывал на них, виновато пожимая плечами.
А потом они навесили нам на одежду кусочки пластика с именами и сказали: «Добро пожаловать в Мир-коммуну!». Затем развернулись и ушли. Совсем.
И я поняла, что по-настоящему страшно — другое.
— Ирма, ну подожди. Хочешь, я зайду сам, первый?.. Вынесу тебе какой-нибудь еды. Пить хочешь?
— Нет!!!
Я не хочу пить. Я хочу в туалет — позорно, нестерпимо. Мгновение назад — внешнее, абсолютное, независимое мгновение! — не хотела, даже не думала об этом, а теперь… Сжимаю ноги под юбкой, неуместно длинной, обтрепанной и порванной у края подола. Не знаю, что страшнее. Я ничего уже не знаю.
В стене, напротив которой мы остановились, чернеет полуоткрытой щелью прямоугольный люк; то есть дверь, Игар говорил, а я все время упускаю из виду, что у них нет ни люков, ни шлюзов, есть вот эти двери — а сразу же за ними…
Чужое. Личное. Пространство.
Я не могу туда войти. Ни за что. Пускай буду сколько угодно твердить себе вслед за Игаром, что в плебс-квартале (или как они его сами называют? — опять забыла, Игар постоянно забывает тоже) не бывает хроноконфликтов, и личного пространства, как и хроноса, нет ни у кого, вообще, по определению, и каждый человек может войти в любой дом (ага, это называется «дом» — не дом в нашем, настоящем понимании, а просто здание) и взять все, что ему нужно, так принято, они всегда так живут. Но я не могу. Чужое личное пространство — табу, я знала это всю жизнь, это глубокое, на подкорке, знание сильнее меня… и потом, там же могут быть люди!!!
Игар смотрит, прищурившись. И вдруг берет меня за руку:
— Пойдем.
Он уже привык, освоил беззастенчивое и беспроигрышное «пойдем» — без нужды в согласии, да и вовсе в ответе, в комплекте с резким властным движением, тянущим за собой. Сопротивляться бессмысленно, да мне и не хватает ни решимости, ни силы. Не успеваю подхватить юбку, спотыкаюсь на каменных выступах, ведущих вверх.
— Ступеньки, — говорит Игар. — Под ноги смотри.
Я смотрю под ноги. Вижу полустертый узор коврового покрытия, поворот, голый порог. Только туда, вниз, потому что если поднять глаза — напорешься, как на множество заостренных игл или лазерных лучей, на чужие взгляды. Их много, они со всех сторон, я ощущаю их болезненно, словно исколотой кожей, и это моя последняя хрупкая защита: не смотреть.
— Всем привет, — говорит Игар, и в голосе его дрожь, неумело маскируемая звонким вызовом.
Ему не отвечают, и от этого становится еще страшнее.
— А где у вас тут можно?..
Не надо. В туалет я уже не хочу. Я хочу только бежать отсюда, но Игар держит крепко, его пальцы впиваются в запястье все сильнее, до боли, до онемения; он сам не ощущает отчаянной силы своего пожатия, он боится, боится еще сильнее меня.
— Садись, — бросает чей-то равнодушный голос. — И ты, дочка, садись.
Игар не трогается с места. Последнюю свою решимость, отпущенный ему на сегодня запас он истратил на то, чтобы втащить меня по ступенькам в дом, преодолевая пассивное, но все же сопротивление, справиться силой с моим страхом, временно выпустив из под контроля свой. Надеяться на Игара, как я продолжала, не отдавая себе в этом отчет, до сих пор — до сих пор! — больше нельзя.
Я поднимаю голову и смотрю.
Они сидят за овальной обеденной платой, гротескно огромной, забросанной как попало чем-то неопрятным, остро пахнущим, съедобным. Я голодна, боже мой, как я хочу есть; внезапным спазмом перехватывает живот, я блокирую боль, прижав ее ладонью, вырванной из Игаровой руки. Все эти люди — сколько их: десяток, полтора, два?! не знаю, они сидят вплотную, соприкасаются, сливаясь в одно, безличностное, безликое — зачерпывают, откусывают, жуют, запивают, прямо вот так, друг у друга и у нас на глазах!
Еда — самый интимный из физиологических процессов человека. В любви участвуют двое, но пищу-то ты поглощаешь один, и делать это на глазах у всех — все равно что… Все-таки очень хочу в туалет.
— Я сейчас, — шепчу Игару.
Убегаю в боковую дверь раньше, чем он успевает что-то сказать.
Нужный мне узел я нахожу за первым же поворотом, по наитию, сразу; туалеты здесь нормальные, на одного, и закрываются изнутри, и это помогает справиться с паникой. Выхожу. На стене напротив большое зеркало, я в нем перепуганная и очень красивая, даже смешно. На пластиковом прямоугольнике у пояса, как они его назвали? бейджик? — написано: Ирма Онтари. Ирма Онтари — это я. А тут всего лишь Всеобщее пространство, не больше, не страшнее. Вообразить, что на мне по-прежнему хронос, непроницаемый, невидимый, полностью прозрачный. Взбиваю изнутри волосы, свободные, пушистые. Я уже почти не боюсь, Игар, а ты?..
Поворачиваюсь перед зеркалом, пытаясь рассмотреть свою узкую спину, затем прикусываю губу — и возвращаюсь.
Не вижу Игара — и снова чуть было не проваливаюсь в панику; но успеваю увидеть. Он сидит среди них, за общей платой-переростком, в кольце людей и еды. Улыбается и делает мне призывный, будто подгребающий знак рукой. У него каменная улыбка на лице.
Я улыбаюсь тоже. Подхожу ближе. Игар сидит по ту сторону платы, недостижимый, как соседние миры во Всеобщем пространстве. Он стиснут с обеих сторон так плотно, что, кажется, не только поминутно соприкасается с соседями руками, но и врастает в них всем телом по линиям бедер и плеч.
— Садись за стол, сестренка, — говорит кто-то. Не Игар.
Игар жует. Потом запивает из длинной высокой кружки. Это выглядит не так омерзительно, как, по идее, должно было быть.
А люди за столом (запоминаю слово), оказывается, сидят неравномерно, где-то гуще, а кое-где и посвободнее, я замечаю слева участок, где пустуют сразу три места и, решившись, направляюсь туда. Занимаю то, что посередине и, счастливая удачным маневром, осматриваюсь по сторонам.
Так странно. Эти люди, показавшиеся мне однородной массой, на самом деле все разные, причем разные демонстративно, вопиюще. Напротив меня сидит парень огромного роста, лохматый и рыжий — гораздо рыжее меня! — с яркими зелеными глазами, толстой шеей, широченными плечами и причудливыми рисунками на руках, до самых кончиков пальцев. Рядом с ним юноша вдвое тоньше, но не хлипкий, а изысканно-гибкий, как домашний цветок, у него тонкие усы над губой и длинные серебряные ресницы. Между ним и Игаром — девушка с ниспадающими волосами лилового цвета, пухлыми губами и полностью обнаженной грудью. Мне не нравится, что она рядом с Игаром; отворачиваюсь, прикусив губу.
По эту сторону стола, слева от меня через пустующее место сидит, не могу понять, мужчина или женщина: четкий профиль, очень коротко стриженые волосы и маленькое ухо, блестящее от множества украшений, покрывающих его почти сплошь. А справа — старик с белой-белой, спускающейся на грудь бородой, в которой запутался синий цветок…
Он оборачивается на мой взгляд:
— Ешь, Ирма.
Откуда-то он знает мое имя. А, ну да.
Переспрашиваю:
— Можно?
Старик улыбается с безмерным удивлением, приподняв белые брови и щуря васильковые глаза. Откусывает от ломтя, намазанного чем-то желтым, на бороде повисают крошки. Почему-то я могу на это смотреть.
Перевожу взгляд на то, что лежит на столе. Оказывается, я ошиблась и здесь: съестное вовсе не разбросано как попало, а распределено по столу равномерно, даже красиво, просто я не привыкла видеть сразу столько еды. Вижу знакомые упаковки сэндвичей и печенья — целыми кучами на блюдах, горы нарезанного хлеба, множество открытых банок с дешевыми паштетами и плавлеными сырами, а посреди этого титанические миски салатов, дымящихся супов… Ну, этого я точно не буду есть. Беру печенье с ближайшего блюда. Нормальное печенье, у нас тоже можно заказать такое по линии снабжения в личное пространство. И пускай они смотрят; разрываю упаковку, она скользит под пальцами, но все-таки поддается. Ну?..
Кто-то обнимает меня сзади за плечи; взвиваюсь, печенье трескается в моих пальцах, не донесенное до рта, крошки сыплются на стол. Оборачиваюсь:
— Игар?!
Он смеется. Он садится на соседний стул, продолжая обнимать меня, склонившись голова к голове — а они смотрят нас нас, и белобородый старик, и рыжий верзила, и эта голая, с лиловыми волосами… пусть.
Кладу в рот последний кусочек печенья, оставшийся в руках. Жевать при всех немыслимо, но печенье мягкое и само тает на языке.
— Возьми еще, — предлагает Игар. — Тут все общее. Есть дома, куда люди приходят поесть. В другие — поспать… ага? — шею обдает его горячим смеющимся жаром.
Я помню. В один из таких, как ему показалось, домов он пытался затащить меня сразу, как только мы очутились… в Мире-коммуне, я запомнила, да. Но от этого не становится понятнее и легче. Взять с блюда еще одно печенье — под их взглядами, прикованными к нам, они все на нас смотрят, все, все! — я категорически не могу.
Игар подцепляет с соседнего блюда длинный ломоть хлеба, намазывает его чем-то желтым, наверное, сыром, получается точь-в-точь как у того старика с крошками в бороде. Руки Игара все еще подрагивают: не знаю, все ли это видят или только я одна. Встречаюсь глазами с гологрудой девушкой, она улыбается, мелькает что-то недожеванное у нее во рту… и тут Игар с размаху запечатывает меня своим бутербродом. Машинально откусываю, давлюсь, сгибаюсь пополам от кашля, неостановимого, со слезами. Судорожно отпиваю из кружки, поданной Игаром, и снова кашляю, и пью, и становится все равно.
— Зато смотри, насколько они все разные, — шепчет в шею Игар, пока я уже почти равнодушно доедаю хлеб и, наконец ощутив голод, тянусь за печеньем. — Ты удивлена? Ведь про плебс-квартал рассказывают, что у них тут сплошная уравниловка. А?
Я не удивлена, я вообще об этом не думала, то есть думала, но не так, мне совершенно все равно сейчас, что рассказывают где-то о плебс-квартале. Но киваю с непонятным мне самой, но, наверное, выражающим согласие звуком.
— А знаешь почему? Потому что истинная индивидуальность человека не в том, чем он владеет и распоряжается, а в том, какой он сам. Мы в наших норах, в хроносах и личных пространствах, давно перестали обращать на себя внимание и сами не заметили, как потеряли что-то похожее на лицо. Нет, как раз ты у меня лучше всех…
Почему-то вспоминаю Маргариту. Даже она, с ее золотыми искрами, бегущими по хроносу, бледновато выглядела бы здесь. Но вообще, по большому счету, они те же тусовщики — понятно, что Игару это близко, он и сам такой. Никакой разницы, ни малейшей.
Пытаюсь себя в этом убедить.
Игар говорит что-то еще. Говорит и говорит, плавно поднимаясь с жаркого полушепота на сбивчивый полуголос, а я уже потеряла нить, если она там вообще была, если он не просто сотрясает воздух, забалтывая свой страх, создавая вокруг нас двоих автономное поле нашего отдельного разговора, жалкую подмену хроноса в чужом Всеобщем пространстве.
— …никому ничего. Они берут все, что им надо или чего хочется на данный момент, а потом оставляют и идут дальше. Люди не ассоциируют себя с вещами, понимаешь? Ирма, ведь еще немного, и ты срослась бы со своими цветами, они заняли бы в тебе больше места, чем ты сама…
— Цветы — не вещи.
— Да какая разница? Цветы — пример, первое, что мне пришло в голову…
Он уже говорит так громко, что все его слышат. Но никто, кажется, не слушает. Их пристальные взгляды, обращенные на нас со всех сторон я, оказывается, тоже себе придумала, как и неотличимость друг от друга и хаос на столе. Нет, они все заняты чем-то своим: большинство самозабвенно жует, и смотреть на это все-таки противно, кто-то негромко неразборчиво болтает, а юноша с серебряными ресницами и гологрудая девушка, синхронно повернувшись друг к другу, начинают целоваться… Как будто для этого нет специальных мест.
Тусовщики гораздо более любопытны. Но тусовщики затем и выходят во Всеобщее пространство, чтобы показывать себя и разглядывать друг друга, а эти, в плебс-квартале, то есть Мире-коммуне — кстати, звучит не лучше, — они всегда так живут.
— Ты пойми самое главное, Ирма. Когда тебе ничего не принадлежит, ты тоже не принадлежишь никому.
— Я и так никому не принадлежу.
Его смешок щекочет шею:
— Рассказывай. Ты просто никогда не задумывалась об этом. Ты, моя маленькая, принадлежишь нашей любимой энергофинансовой системе, эквокоординаторам, сетевым провайдерам, программистам, например, мне, что само по себе неплохо, и я уже молчу про твоего шефа, как его…
— Ормос.
— Плевать. И своим любимым цветам, и шмоткам, и дискам, что там у тебя еще?.. Подожди, забыл основное. Ты вся, целиком и полностью, от макушки до пят, вкалывая на него всю жизнь и не мысля себя иначе, принадлежишь своему хроносу. Принадлежала. Раньше.
— А…
— А они, — он делает широкий жест, и никто не обращает внимания, — свободны. У них нет ничего своего, только они сами. Понимаешь? Сами. Принадлежат. Себе.
И пускай. Теперь, стряхнув насколько возможно страх, я не понимаю одного: зачем здесь я?.. И зря Игар напомнил про цветы.
Пара напротив целуется все жарче, рука парня с серебряными же ногтями бродит по смуглому плечу среди прядей лиловых волос, падающих занавесом, свозь который видно пунктиром, как его другая рука нашла и мнет голую грудь. Смотреть на это нельзя, но я не могу заставить себя отвернуться, не могу даже опустить глаз. И очень отвлеченно, одним обнаженным, прозрачным разумом понимаю, что рука Игара вот точно так же, зеркально и чуть-чуть пародийно поглаживает сейчас мое плечо.
Звонкий, такой ожидаемый шепот:
— Пойдем?
В этот самый миг парень с девушкой встают из-за стола. Перед тем, как уйти, девушка наклоняется над рыжим верзилой и, потершись о его затылок голой грудью, перегибается и звонко чмокает его в нос. Рыжий смеется, и я все могу понять, кроме его смеха.
Ничего я не могу понять.
— Пойдем, — настойчиво и чуть капризно повторяет Игар.
Старик напротив лукаво подмигивает васильковым глазом:
— Иди, дочка.
Взвиваюсь, взлетаю, мечусь куда-то в сторону, как спугнутая птица, скорее к выходу!.. Только я не знаю, где здесь выход, куда бежать. Это страшнее, чем вторжение в личное пространство, это все равно что с размаху по плечу без кожи, как раскаленным в открытую рану, больно, невыносимо. Игар не заметил. Он просто рад, что я иду.
Выходим наружу. Становится немного легче.
Лилововолосая и тонкий юноша идут перед нами, их еще видно, они обвились друг вокруг друга, как две лианы в моем саду — зачем он вспомнил про цветы?! — так, что едва держатся на ногах, их мотает из стороны в сторону, от дома к дому. Из-за угла выходит нам навстречу, перекрывая парочку, целая стайка молодежи, они все яркие, разные, от них рябит в глазах. Проходят мимо; парня с девушкой еще видно далеко впереди.
— Сейчас глянем, куда они войдут, — шепчет Игар.
— Зачем?
— Потому что я не знаю точно куда. О, смотри, тут камера!
Игар останавливается и смотрит вверх. Я поднимаю глаза и вижу на уровне чуть выше наших голов черный шевелящийся клубок, из-под него проглядывает что-то металлическое, поблескивающее, деталей не разобрать.
— Что это?
— Веб-камера, говорю. Хотел бы я знать, зачем ее тут воткнули, сети же у них нет. И кто.
— Что это шевелится?
— А-а. Не знаю, наверное, мошки какие-то.
Он поднимает руку, и черный рой взмывает со стеклянного глаза, рассыпается в пыль и бросается мне в лицо; в панике машу руками, мошки исчезают мгновенно, будто растворяются в воздухе. Действительно, веб-камера. Под ее взглядом становится страшнее, чем под всеми человеческими вместе взятыми, и я тяну Игара за руку:
— Пойдем.
Игар понимает превратно, и улыбается, и начинает смешно сопеть на быстром ходу, едва не срываясь на бег.
Ту парочку мы уже упустили, так кажется мне — но Игар, дойдя до углового дома, уверенно взбегает по ступенькам и открывает дверь. Тут ни одна дверь не поставлена на шлюзовой код, не заперта вообще.
Внутри полумрак и странный запах, я не могу его не только определить, но даже и понять, отвратителен он мне или наоборот, притягивает, дурманит; и еще полустертые неясные звуки; я замираю, прислушиваясь, но Игар тянет меня дальше, один производя больше шума, чем всё вокруг, его сиплое дыхание накладывается на его же гулкие шаги, и неловкие движения, от которых что-то падает с грохотом, и неразборчивое бормотание, сплошная длинная цепочка бессвязных слов, я разбираю лишь выдохи меж ними: Ирма, Ирма, Ирма…
Кричит женщина. Кричит чуть хрипло, долго и певуче, с повторяющимися модуляциями, никогда я не слышала подобного крика — чтобы вот так близко, в нескольких шагах, за условной завесой темноты. И никогда-никогда не кричала так сама… То есть нет. Кричала — в ослепительный момент выхода во Всеобщее пространство, полное звезд.
Но то совсем другое. Никто не слышал.
— Ирма… Ч-черт, — шипит, ударившись обо что-то головой. — Куда тут дальше? Ирма, сейчас, Ирма, Ирма…
Я не могу. Так нельзя, никогда, вообще, почему он не понимает?! Выдергиваю руку, отшатываюсь, хочу уйти, тоже ударяюсь обо что-то острое, оно опрокидывается, катится с дребезжанием по полу, — а Игар хватает меня уже не за руку, а всю, в одно горячее объятие-захват, из которого не освободиться, не вырваться. Мы делаем несколько неверных шагов, словно в общем мини-хроносе, и неразборчивый шепот обжигает мне лицо, а потом все опрокидывается и рушится в темноту, в неизвестность. И очень-очень больно, электрическим разрядом пробивает ушибленный локоть.
Этого нельзя, нельзя никогда и нигде во Вселенной, нельзя! — потому что мы не одни. Но это уже происходит — нельзя!.. нельзя!!! — и в абсолютной, несовместимой с сознанием и миром недозволенности вдруг вспыхивает ослепительная дуга, зашкаливает, оглушает и ослепляет, присваивая и распыляя мое тело, мою личность, меня всю. Я кричу — да, правда, я кричу, или нет, это не я, или одновременно, в унисон со мной кричит какая-то другая женщина, и еще, и еще, не имеет значения, потому что я, Ирма, Ирма, Ирма, чье имя мечется горячим шепотом вокруг, — не одинока и не единственна, нас таких миллионы и миллиарды, распыленных, словно рой мошек, в пространстве, но при этом неразделимых, подключенных к общей сети, настоящей, куда более могущественной, чем та, другая, наивная и поддельная сеть. Так было, есть и будет, от этого не спрячешься в личное пространство, в трусливую условность хроноса, в себя или в кого-нибудь еще.
У меня больше никогда не будет своего времени.
— Да нет, никаких суеверий. Есть замыслы, рассказывать о которых — одно удовольствие, потому что они интересны уже на уровне темы и сюжетной задумки. Но бывают же и такие, что рассказать невозможно в принципе, поскольку важное начинается на уровне отдельных фраз, междометий, запятых. А хуже всего — когда, пытаясь кратенько изложить кому-нибудь идею, ты сам убеждаешься в ее непоправимой банальности. Ну допустим, я скажу вам, что пишу новый роман о времени, ну и что? Кто еще не писал о времени?
— Успеем, — шепнула она. — Ну что ты такой смешной, конечно успеем.
И ее губы оказались на его губах, почему-то совсем не такие на вкус, как тогда, в поезде, и Богдан в панике вспомнил, как она вот буквально только что, прямо при нем, шнуровала какой-то невообразимый корсет на тысячу завязок, и просила придержать пальцем узел, и потом изогнулась перед зеркалом так, что у него перехватило дыхание, — но Арна уже была безо всякого корсета, совсем-совсем без всего, и ряд ее позвонков, круглых и хрупких, словно кладка певчей птицы, вибрировал и ускользал из-под пальцев, и щекотал щеку птенцовый пух на ее голове, и вся она, летящее чудо, открывалась и стремилась навстречу к нему, и в это невозможно было поверить.
Он еще не верил, полулежа поперек скользкой кушетки и разглядывая себя в огромном, на всю стену, зеркале напротив: приспущенные джинсы, мягкая, но заметная курчавость на груди, обалделая улыбка. А со сцены уже неслась саксофонно-барабанная какофония в исполнении «Кадавров», и вот ее перекрыл восторженный рев публики, а затем нежный и сокрушительный, чуть хрипловатый и невероятный голос:
— Если тебе…
Дверь хлопнула, Богдан едва успел натянуть джинсы, а ремень пришлось затягивать прямо при Костике, под его откровенно насмешливым взглядом. Покосился на зеркало, убеждаясь, что хотя бы не покраснел.
— Хорош валяться, — бросил Костик, хотя никто давно не валялся, — там два ящика пива от спонсора, пошли, поможешь дотащить.
— Куда? — глупо спросил Богдан.
— Серому в багажник. У него тут дача, зовет отметить.
Он понятия не имел, кто такой Серый, что они собираются отмечать — наверное, удачный концерт? — он хотел только одного: успеть вернуться, быть в гримерке, когда Арна закончит читать и вернется со сцены, а потому постарался ускориться еще. У него уже несколько раз получалось самостоятельно, надо было только сосредоточиться, напрячься, представить себе время в виде плавно крутящейся шестерни, которая, стоит повернуть ключ, тут же набирает дополнительные обороты. И тогда что-то взвивалось и раскручивалось в груди, кровь несколько секунд бухала в виски, а затем будто бы успокаивалась, на самом деле продолжая пульсировать в другом, но уже привычном для организма ритме, оставалось только покалывание в подушечках пальцев и до смешного замедленные, словно под водой, движения людей вокруг. И даже Костик; странно, он же администратор «Кадавров», он, по идее, всегда так живет — в ее, Арнином, звонком и стремительном ритме.
Они погрузили ящики в светло-асфальтовый джип, припаркованный под ДК и наводивший размерами на мысли о сексуальных комплексах хозяина, которого Богдан толком и не рассмотрел. Взлетел обратно по мраморным ступенькам с бронзовыми арматуринами под ковровую дорожку, а на этаже завертелся, запутался между одинаковыми дверьми и, конечно, первым делом ломанулся не в ту. Пробормотал извинения здоровенным, как гренадеры, голым теткам, хоть они его, кажется, и не сумели заметить — так, сквозняком приоткрыло и тут же захлопнуло дверь.
Арна уже успела отчитать, уже сбросила корсет, на помощь которого Богдан втайне рассчитывал, в том смысле, что ей, конечно, понадобится помощь… Но она сидела перед зеркалом в синей футболке с котом, просторной на несколько размеров, в джинсах и кроссовках, жадно прихлебывая из банки то самое пиво, только что погруженное в джип. Может, ей занесли гостинец от спонсора прямо сюда, и даже скорее всего; но в глубине души Богдан не сомневался, что пока он заглядывал в чужую гримерку, Арна по-быстрому смоталась за пивом вниз.
— Где ты лазаешь? — победно и звонко выкрикнула она. — Давай, поехали!
— К Серому на дачу? — со знанием дела отозвался Богдан.
— К Серому еще успеем. У меня тут подружка живет, Лялька, что я, была на гастролях и к Ляльке не заехала?.. Богданчик, ну что ты такой заторможенный? Быстрее!
Он подхватил с пола свой рюкзак — и оказался внизу, где Арна раздавала автографы малолеткам, обнималась на прощание с потными серокостюмными дяденьками из местной власти и благодарила квадратных тетенек из ДК. Богдан подошел, Арна взяла его за руку, улыбнулась напоследок веерной, всем предназначенной улыбкой — и тронулась машина, джип Серого, куда поместились они все, включая гениев-кадавров и их инструменты, любовно сложенные в багажник за сиденьями поверх ящиков с пивом: Богдана все время кололо чем-то в шею, острым и музыкальным. Но у него на коленях сидела Арна, нет, ну надо же, такой громадный автомобиль, а она не нашла себе лучшего места, чем у меня на коленях…
— Тут церковь, мне сказали, — сообщила Арна. — Шестнадцатого века, с фресками. Поехали посмотреть!
Джип развернулся посреди улицы, прямо через сплошную, словно занесенный на льду, и поехал в противоположную сторону. Все всегда и везде ехали и шли туда, куда она говорила.
— А твоя подружка? — хулигански шепнул Богдан.
— Лялька? К Ляльке успеем.
Он и не сомневался.
Церковь оказалась маленькая и облупленная, совсем темная внутри, в еле заметных росписях стен Богдан мог различить только смутные фигуры, похожие на стога сена или привидений, и призраками же бродили вокруг неприкаянные кадавры, — а ей, Арне, было интересно, она то и дело останавливалась возле какого-нибудь неясного святого, и весело восхищалась, вся превратившись в одно сплошное «ух ты!», и тут же оказывалась возле совершенно другого, у противоположной стены.
— Богдан, ты посмотри, какие у нее глаза! У Богоматери, видишь?! Сто процентов, она писала стихи!.. И колыбельные, наверное, пела этому, маленькому своему…
— Наверное.
Он привык соглашаться с ней сразу, мгновенно, без зазора, что бы она ни говорила — потому что произнесенное Арной по определению становилось правдой, звенящей и абсолютной. И еще потому, что панически боялся опоздать, не поспеть за ней, выпасть из ее времени.
К Ляльке заявились с огромным тортом, придирчиво выбранным в мегамаркете на окраине города, потому что кондитерский ассортимент в магазине по дороге Арну не устроил. Лялька оказалась толстушкой с многочисленными, Богдан так и не сумел их пересчитать, кошками и котами, она повисла с визгом на маленькой Арне, а когда отпустила, две кошки, дымчатая и рыжая, как по команде, прыгнули на тонкие Арнины плечи к великому восторгу кадавров. От тортика остались одни развалины, Лялька кричала, что с такими друзьями фиг похудеешь, Арна увлеченно заглатывала кусок за куском, ей не приходилось переживать за какое-то там девчоночье похудение — на такой скорости, в таком ритме. Замедленный, осоловевший от горячего чая Серега периодически вспоминал про пиво, шашлыки и свою дачу.
И вот они, совершенно без перерыва — по крайней мере, Богдан его не отследил, не запомнил — сидели в кружок на берегу неопределимого водоема, пахло тиной и дымом, звенели комары, от которых Арна пряталась, затянув по самый нос капюшон ветровки, и ко всем по очереди приставала огромная любознательная собака, и везде валялись банки из-под пива, и шипел железный ящик мангала, а первая партия шашлыков оказалась недожаренной — потому что спешили, чуть было не влез с поучениями Богдан: ну какой, какой смысл торопиться, если можно просто делать все быстро?!
Откуда-то взялась гитара, и кадавр Мишка, тронув струны, постучав по обечайке и покривившись, двумя движениями ее подстроил и профессионально залабал Цоя, и Арна запела, и это было так невероятно и потрясающе, что Богдан изумился, почему она не поет со сцены, а только читает стихи. И боялся подпеть, но все подпевали, тем самым автоматически, без усилий, ускоряясь до ее ритма, и он присоединился тоже, потому что куда страшнее было отстать. Песня кончилась, Мишка, привстав, замахнулся на Арну гитарой: мол, не умеешь петь — не пой, чем пищать мимо мимо нот!.. И Богдан напрягся, готовый на все, и Серый бросился на выручку гитаре, а Костик напомнил про поезд. Но Арна сказала — успеем, и все поверили, не было случая, чтобы она не успела. И под аккомпанемент смеющегося, — ну конечно же, он прикалывался, — Мишки спела еще, на английском, кажется, из Оззи Осборна, свою, как она сказала, любимую…
И снова они — тук-тук, тук-тук, тук-тук — ехали в поезде, в одном купе с кадавровыми инструментами на верхних полках, а сами кадавры, и даже Костик с рыжехвостым Владом (который раньше норовил навестить в самую неподходящую минуту свой синтезатор), смирно курили в тамбуре или пьянствовали в соседнем купе. Арна сидела, повернувшись к темному окну, и ее отражение двоилось на вздрагивающем стекле, и даже в неподвижности в ней было столько скорости и ритма, что Богдан не решался протянуть руку к ее плечу, боясь промахнуться, разминуться во времени.
Какой это по счету наш поезд? Прикусил губу, добывая из памяти ответ на такой, казалось бы, элементарный вопрос. Первого начались гастроли… Сколько дней мы уже в пути? Он никак не мог вспомнить, и это напрягало, так бывает всегда, если вдруг самая простая и ненужная мелочь выпадает из памяти, издевательски крутится где-то вокруг и не дает себя поймать.
— Арна?
— А?
— Какое сегодня число?
— Не знаю, это к Костику, он следит за маршрутом. Тебе надо в институт?
— Нет! — он аж вздрогнул, а может, это поезд тряхнуло. — Я так спросил.
Конечно, ему надо было в институт. На восьмое, это Богдан помнил точно, поставили первый модуль, на который он, в отличие от заранее дрожащих девчонок, возлагал определенные надежды: что серьезное, без дураков, испытание покажет всем, и преподавателям, и самим первокурсникам, кто есть кто, расставит по ранжиру, и неслучайные люди — если они среди нас есть — проявятся на общем пестро-сером фоне, и свои узнают своих. Кроме того, куратор Григорий Вениаминович обещал, что завалившие модуль будут автоматически отчислены на первой же сессии, но в это Богдан как раз не верил, как и вообще в силу взысканий и запретов. С физикой подобные вещи не проходят, да и просто не имеют смысла: либо ты понимаешь и/или хочешь понять — либо…
Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Неясные огоньки за окном, незнакомые, взаимозаменяемые, переменные. Впрочем, определить координаты в пространстве было легко: выйти в коридор, где между тамбуром и купе проводника подрагивает на стенке вагона расписание, табличка с конкретными географическими названиями в левом столбце — и условно-бессмысленными цифрами в правом. Время.
Со временем было непонятно все. Все вообще.
Кажется, позавчера вечером — или два дня назад? — Богдан, зарядив, наконец, мобилу в комнате общежития, где они сбросили инструменты и куда точно — он несколько раз переспросил и Арну, и Костика — точно-точно собирались еще вернуться, дозвонился матери и выдохнул свое «со-мной-все-в-порядке-не-волнуйся», в ответ вместо ожидаемой ругани, спасение от которой было лишь в отключении с линии, а лучше и телефона вообще, донеслось озадаченное молчание. Конечно, потом мать все же заорала практически по тексту, но эта пауза, момент непонимания сигнализировал однозначно: волноваться она еще не начинала. Но я же к тому времени не ночевал дома?.. сколько ночей?!
Потом он позвонил Вероничке, единственной из девчонок на курсе, кто не только прицельно стрелял глазками по сторонам, но и прилежно конспектировал все лекции и записывал задания вплоть до номеров страниц — по неискоренимой привычке отличницы, ничего общего не имеющей с интеллектом. На вопрос о степени ее готовности к модулю Вероничка выдохнула восхищенно: ну ты и отве-е-етственный, Богданчик! Она еще не начинала нервничать и паниковать тоже.
На гастроли они выехали первого. Это было последнее о времени, что Богдан помнил точно.
— Ложись спать, — посоветовала Арна. — Завтра въежаем в дивный шахтерский край, там могут начаться манцы.
Манцы начались еще до Богданова пробуждения. Как он восстановил потом задним числом, на какой-то промежуточной станции от поезда отцепляли пару-тройку вагонов, а в одном из них ехали звуковая установка и Влад, ехали нелегально, по договоренности с проводником — как, как ты договаривался, сволочь?! — орала Арна на Костика, когда Богдан разлепил глаза, — и надо было за неполных семь минут стоянки перезагрузиться (такое легонькое компьютерное слово, ага) в правильный вагон, где не было свободного места даже в тамбуре, а проводник ничего не желал знать. Но к тому времени, как разлепивший глаза Богдан предложил свои услуги в качестве одной человеческой силы, все уже вроде бы уладили. Во всяком случае, они опять куда-то ехали, и громыхали инструменты на верхних полках, и ящики с техникой загромождали все пространство, при малейшей попытке пошевелиться впиваясь в бок и подсекая под колено, и тянулась за окном бесконечная степь с вкраплениями терриконов, похожих на пирамиды для фараонских чиновников средней руки. Но судя по тому, как отчаянно Костик ругался с кем-то по мобиле, продолжая материться безадресно, когда пропадала связь, проблемы не кончились. Арны в купе не было, и Богдан ничего не понимал. Обращаться к Костику, изрыгающему многоэтажное, не представлялось разумным, а вот у Влада, чья мрачная рыжая физиономия торчала из-за ящика напротив, он рискнул спросить:
— Что-то не по плану?
— Руки!!! — заорал Влад, хотя Богдан ничего и не думал трогать.
И тут купе тряхнуло, ящики поехали прямо на Богдана, так что и правда пришлось выставить руки, подхватывая сооружение; прибыли. Хотелось бы знать, что теперь.
— Что ж вы тормозите так?! — заорала, возникнув, Арна. — Выгружайтесь!!!
Их никто не встретил, и кадавры волокли инструменты на себе к концу перрона, куда Костик подогнал что-то похожее на милицейский бобик, а Богдану удалось прицепиться на время к установке Влада, поминутно вопившего: «Руки!», и смыслов в его любимом слове звучало много. А потом вся команда с вещами толпилась сиротливым табором под черным ходом очередного ДК (Богдан уже навострился распознавать такие здания в любом ракурсе), на крыльце курили какие-то мужики в спецовках, свысока бросая любопытные взгляды, а маленький нервный дядечка в сером костюме выговаривал Арне, что он, конечно, помнит, и все в силе, и он сам только рад бы, но время, время…
Арна ему сказала. Вроде бы цензурно, однако воспроизвести Богдан бы не смог — а дядечку затрясло мелкой дрожью. Спустив голос, как сморщенный шарик, до дрожащего шепота, он признался:
— И наверху кое-кто против. Лично я только за, но там…
Она больше ничего ему не сказала. Просто двинулась вперед, и человечек с монашески возведенными глазами остался позади, в неактуальном прошлом, а он, Богдан — за очередными кулисами, под какофонию настраивающихся инструментов и Владово «Руки!» монтируя установку, а потом Арна уже стояла на сцене, и он ничего не успел — ни понять, что же все-таки происходит, ни даже заглянуть к ней в гримерку.
— Тьфу ты, — протянул сиплый мужской голос совсем близко. — И кто ее, шлюху, на сцену выпустил?
Богдан обернулся молниеносно, готовый дать в морду, прибить, изничтожить!.. и сглотнул, глупо стискивая кулаки.
Рядом с ним за кулисами стоял один из давешних работяг, прокуренный, небритый, словно припорошенный пылью серой щетины — и медленный, страшно медленный. Он, Богдан, успел бы не то что надавать по морде, а и даже измолотить этого дядьку в котлету, прежде чем тот пошевелился бы в ответ. Его оскорбление не могло достичь Арны в принципе, безнадежно отстав от ее времени. Богдан и сам тоже начал отставать, каждая секунда, потраченная на рассматривание этого типа, была словно крюк, прицепленный к буксующему грузовику. Арна уже, кажется, закончила читать.
— Фигасе, а как мы выйдем? — спросил, зачехляясь, кто-то из кадавров. — Видали, что там делается?
Влад выглянул и присвистнул.
— В курсе, — злобно бросил Костик. — Это Присяжного люди. Местный авторитет типа от профсоюзов. Нас предупреждали.
— И что теперь?
— Как что? — прозвенела Арна. — Пойдем!
Богдан едва лишь выглянул за окно и увидел толпу, заполонившую площадь перед ДК, некоторые были с транспарантами — а прочитать их получилось уже внизу, на ходу, стараясь не отстать от Арны, шагавшей словно сквозь строй, и строй не расступался, а вязко расползался перед ней, словно студень или желе. «Проституткам не место на сцене!», «Шлюха, вон из нашего города!», «Порнография — не стихи» и совсем уж непонятное: «Полтороцкий — сутенер!»; фамилию Богдан вроде бы знал, но не помнил откуда.
У людей, которые это держали, были застывшие, а вернее, очень-очень медленные лица. Кажется, они и вовсе не замечали ни стремительную Арну, ни следующих за ней кадавров с инструментами, ни Влада, самолично транспортирующего на тележке железнодорожного вида свою бесценную установку. Впрочем, бобик ждал за первым же углом.
— Присяжный платит десятку за митинг, — по-деловому пояснил Костик. — Если с транспарантом — двадцать. Тут депрессивный регион, половина шахт закрыта, для людей это деньги.
— Все равно козлы, — пробормотал Влад.
— Ага, проживи с семьей на пенсию бабушки, тогда поговорим.
— Но слушали же, — сказала Арна. — И люди в зале, и эти, на улице — все слушали! Такую аудиторию прикольно работать, чтобы до каждого дошло. Самый кайф.
Про замедленного, но очень искреннего работягу за кулисами Богдан не стал ей говорить. И спрашивать тоже никого ни о чем не стал, хотя в который раз ни черта не понял в случившемся. Чужая жизнь неслась вперед на огромной скорости, и все его силы целиком уходили на то, чтобы не отстать — разобраться же в этой жизни, не говоря уже о том, чтобы сделать ее хоть частично своей, казалось абсолютно нереальным.
Они снова ехали в поезде. А только что ведь погрузились, спрессовавшись, в бобик с правильной надписью на кузове — «Люди». Богдан до сих пор не привык, ускоренное время выпадало из его восприятия целыми блоками, окончательно сбивая ко всем чертям внутренние часы и календарь. И как назло, на глаза никак не попадались настоящие, бог с ними, с часами, хотя бы календари.
Он проснулся раньше Арны, раньше всех, за окном брезжил рассвет, превращая скучные коробки большого индустриального города в нечто розовато-фантастическое. Рассветы стали очень длинными, и закаты тоже, только по ним, мимолетным промежуточным состояниям, и было заметно, как далеко мы оторвались от всеобщего, астрономического времени, завязанного на вращение Земли. «Мы» — очень удачное слово. Позволяющее искусно вылавировать в сторону от вопроса, который все чаще настойчиво перегораживал путь: а что здесь и сейчас делаю лично я?
Арна. Только ведь, если честно, то девяносто процентов своего пришпоренного времени о нем, Богдане, она не помнила в принципе. Арна работала концерты, разруливала проблемы в диапазоне от взаимодействия с местными до фальшивящих инструментов, она вникала во все, начиная с обязанностей Костика и заканчивая жизнью и творчеством каждого из кадавров. И в то же время она азартно путешествовала, не пропуская ни одной встречной достопримечательности и везде выискивая новые, неохваченные туристами, и в каждом городе непременно навещала старых и заводила новых друзей и знакомцев, и ни с кем не отказывалась выпить в гримерке, поесть шашлыков на природе или закатиться в самый шикарный ресторан местного значения, и при любой возможности слушала аборигенских поэтов и музыкантов, необидно критикуя, а чаще искренне восхищаясь без грамма лести… А я делаю вид, что все это зашибись как интересует и меня. Просто чтобы оставаться рядом. Чтобы не отстать.
А еще я с ней… Когда и где, кстати, это было в последний раз? Гримерку Богдан помнил, и тот корсет с бесчисленными веревочками, и кушетку, и громадное зеркало — но в каком городе и, главное, сколько дней назад?
Может, она в каждую поездку берет с собой такого вот мальчика. Ей так удобнее. Не надо тратить лишнего времени.
Арна спала, с головой накрывшись полосатой простыней с логотипом железной дороги, только из-под синей кромки выглядывал краешек ее головы: шелковистая шерстка, светлый пух, она уже начала понемногу зарастать и несколько — сколько? — дней назад спрашивала Богдана, не отпустить ли ей волосы. Он сказал — отпустить, и был уверен, что она в тот же день побреется наново, до сверкающего бильярдного шарика с татуировкой над ухом, смешная, непостижимая, что ей какое-то мое мнение? Но пока не побрилась и золотилась в лучах пролонгированного рассвета, и Богдан привстал, наклонился и поцеловал — легонько, чтобы не разбудить.
Она не проснулась. Сползла простыня, открывая лицо с безмятежно сомкнутыми ресницами и тоненькую шею, а потом сами собой шевельнулись, выпрастываясь, руки, потянулись в безошибочном направлении, обняли его за шею и притянули к себе. При этом не оставалось ни малейших сомнений, что Арна спит, и даже наверняка видит хороший сон, и ей не нужно просыпаться — чтобы все успеть.
Но я так не хочу.
Богдан резко выпрямился, сбрасывая ее такие теплые и непривычно безвольные ладони, тут же рухнул от внезапного толчка на свою полку и отодвинулся подальше, подкрепляя случайность осознанным действием. А еще я прямо сейчас и здесь, на вокзале, пойду в кассу и возьму себе обратный билет. Я ни с кем не ссорился, ничего не изменилось, но вечно же так продолжаться не может, правда? Это не мои гастроли, не моя жизнь, не мое время.
Чужой город за окном впустил в себя, под квадратный мост-недотоннель, и мимо потянулись низкие строения, параллельные рельсы и гусеницы грузовых поездов: приехали, вокзал. По вагону бегала проспавшая проводница, хлопала дверьми купе и заполошно выкрикивала имя города в связке с «кому?», словно предлагала его купить. Ну да ладно, мы-то успеем. Не было прецедента, чтобы мы куда-нибудь не успевали.
Он обернулся и увидел, что Арна уже сидит на полке, обхватив руками колени, полностью одетая, умытая и с рюкзачком в ногах, она даже успела куда-то деть вагонную постель с синей каймой, чему, конечно, было глупо удивляться. Богдан кивнул ей и начал сгребать в ком свои простыни — медленно, как уж умел. Потом как-нибудь ускорюсь. Может быть.
— Концерт в семь, — негромко сказала Арна. — Я вот думаю…
Пауза предполагала его реплику, и Богдан молча зыркнул через плечо.
— Пускай себе Костик с кадаврами селятся и занимаются сценой. А мы с тобой погуляем. Просто полазаем по городу с утра до вечера. Вдвоем. Я тут была пару лет назад, но совсем уж пролетом… Ага?
— Предложение, от которого он не сможет отказаться, — пробормотал Богдан.
— Чего?
Она улыбнулась — и всю его тщательно взращенную иронию в один миг вынесло сквозняком в полуоткрытую наискось верхнюю четвертушку окна. Вставало солнце, сверкали вагоны-цистерны на соседнем пути, за ними вырастало помпезное здание вокзала, а в перспективе расстилался ослепительный, нескончаемый, невероятный день впереди. Вдвоем.
— Ага, — сказал Богдан.
И они уже завтракали в придорожной кафешке, сами, безо всяких кадавров с их инструментами, ужужжавших куда-то на железнодорожной тележке, как будто так и надо — Арна, если хотела, могла ничего никому не объяснять. На зеленом пластиковом столике стоял букетик, а кормили очень вкусно и очень дешево — Богдан заплатил, не сморгнув, и Арна не сказала ни слова, хотя с самого начала поездки объявила во всеуслышание, что за все платит государство в лице Сергея Владимировича Полтороцкого, поскольку удалось пробить не только патронат, но и нехилые такие суточные; кадавры отреагировали слаженным «ура». Но сегодня мы вдвоем, решил Богдан, и никакого Полтороцкого нам не нужно.
— Что у вас тут есть интересного? — спросил он у кассирши, типичной привокзальной блондинки лет тридцати-шестидесяти. — Ну, в городе? Что посмотреть?
— А чего тут смотреть, — медленно, словно растягивая каждый звук, включительно с согласными, теперь большинство людей вокруг разговаривали так, ответила она. — Город как город. Заводы, промзона…
И тут ее осенило внезапной улыбкой:
— А вы на колесе покатайтесь. У нас в парке колесо обозрения, — и добавила газетной цитатой: — Самое высокое в Европе!
— Ух ты! — сказала Арна.
— Спасибо, — улыбнулся Богдан.
Но до колеса, начинавшего работу, как предположила кассирша, с десяти, еще оставалась масса времени, и сначала они просто лазали, начиная от вокзала, без направления и цели, выбирая себе то одну, то другую улицу — то широкую, утыканную витринами закрытых бутиков и салонов мобильной связи, то узкую, тянущуюся вдоль бесконечного заводского забора и вдруг выруливающую на проспект, гигантский, двойной, с рядом тополей посередине и офисными высотками по краям; все это было запружено толпами утреннего народа, бестолкового, спешащего и очень-очень медленного. Казалось, нереально пройти между ними так, чтобы ни на кого не натолкнуться, вызвав, мягко говоря, удивление — но Арна быстро наловчилась лавировать, и Богдан шел в ее фарватере, за руку и на шаг позади, как ходил с ней всегда. Ну и что? Мы вместе, вдвоем, и какая, к черту, разница, кто кого ведет. Никто их, конечно, не замечал, это было привычно, но все равно прикольно до жути.
А потом уже сразу оказалось колесо, куда они пришли первыми и единственными — будний день, а декретные мамочки и няньки с детьми еще не продрали глаза, — и всю здоровенную махину, чей механизм был древним и простым, но конструкция реально циклопической и впечатляющей, запустили только для них одних. Желтая четырехместная гондола покачивалась, поднимаясь над ветвями золотых и светло-коричневых деревьев в лазурное, без единого облачка, небо. А внизу постепенно, словно раскрывалась диафрагма, разворачивался город: в сердце его был огромный парк в роскоши осенних красок, синели удивленные глаза двух озер со смешными лодочками, из аллей по краям прорастали улицы с оживленным движением разноцветных машинок, а коробки домов делались все более плоскими, прячась в мозаику крыш, разбегавшихся по кругу в бесконечность, и ослепительно сверкала, извиваясь, большая река, и белые кораблики толпились на речвокзале, а заводы и фабрики по берегам дымили празднично, будто гигантские корабли, и золотились кое-где церковные купола, и все было щедро сбрызнуто желтым, багряным и охристым — а что, зеленый город, сказала Арна, и получилось очень смешно.
В самом верху, прямо посередине огромного неба, она вскинула над головой кулачки с выставленными указательными пальцами, и звонко выкрикнула «бдыщ!», и Богдан тоже выстрелил пальцами в небо, и тут надо было остановить время — вот просто так, с размаху, рванув на полной скорости стоп-кран! — но, конечно, у него не получилось, даже не успелось как следует подумать об этом, как в высшей точке уже оказалась соседняя, красная гондола, а они спускались вниз, навстречу растущим кронам осенних деревьев и лоткам с пирожками и мороженым.
Богдан купил Арне арбузное, похожее на мусульманский полумесяц на палочке, а себе эскимо, и они пошли дальше, облизывая мороженое и строя планы; вернее, планировала Арна, успевшая увидеть сверху массу всего интересного и требующего немедленного рассмотрения вблизи, а его, Богдана, идея прокатиться по реке на кораблике была отброшена как попсовая, ну его, кораблики и речки есть во всех областных центрах, ну кроме нашего, конечно, ты не знал? Город окончательно проснулся и забурлил, как муравейник, суетясь торопливо и бестолково, опаздывая, не поспевая за собственным временем.
— Ну тогда я не знаю, — сдался Богдан. — Это же не туристический город.
— А мы, по-твоему, туристы?
И понеслось. Они потолкались во дворе местного универа, среди посеребренных статуй мускулистых интеллектуалов и живых студентов, спешащих на занятия, и Арна что-то такое выяснила, выцепила тайное знание, недоступное чужим. И они уже лазали над рекой, разыскивая в красных колючих кустах культовое место силы, магии и шары, оказавшееся бетонным кольцом, расписанным граффити, где Арна тут же устроила фотосессию, и Богдан старательно щелкал камерой ее серебристой мобилки и вдруг обнаружил, что они просочились за проходную какого-то завода вслед за работягой с повадками диверсанта, обещавшим провести даже в сам цех первичной сборки! — совершенно секретно?.. ух ты! В цех, правда, их так и не пустили, но ничего, они уже единственные брали билеты в кассе пустого и гулкого местного художественного музея, Богданчик, ты не понимаешь, у них тут настоящий Тинторетто!.. А затем он томился в каком-то тесном магазинчике, где Арна посекундно показывалась из примерочной: как тебе? — уникальные совершенно шмотки, я беру, и это тоже, и зеленые штаны! В этих штанах, державшихся непонятно на чем, открывая нежную пупырчатую полосу кожи там, где кончалась ветровка, Арна затусовалась с целой стаей здоровенных белозубых парней, оказавшихся юниорами местного футбольного клуба, того самого, ты хотя бы футбол смотришь?! — и увлеченно вела переговоры о проникновении на их тренировочную базу в пригороде; еще и это, нет, представь себе, не смотрю, никогда я не любил футбол, тебя бы с батей моим познакомить, вот он да, тоже фанатеет не по-детски… Смешной ты, ладно, не пойдем. Тут еще бассейн есть! Против бассейна ты, надеюсь, ничего не имеешь?
Больше Богдан не огрызался: не было ни смысла, ни сил. Плавал в бассейне под открытым небом в семейных трусах, втискивая потом мокрый зад сразу в джинсы, влезал на верхушку террикона, оплавляющего жаром подошвы кроссовок, обедал в шахтерской столовой под развесистый мат в адрес местной власти и облеченную в предвыборные лозунги любовь к центральной, потом разглядывал слайды на дырчатом куполе планетария и чучело огромной степной птицы в краеведческом музее, и пил баночное пиво на кромке фонтана, обсиженного, словно воробьями, местными неформалами…
Он уже не въезжал ни во что вокруг и почти ни на что не реагировал. Не хватало оперативной памяти, как жаловался регулярно его старенький ноут. Внутренние файлы сыпались из перегруженных ячеек, теряясь по пути, и не было надежды когда-нибудь вернуть эту информацию, сброшенную на полном ходу бешено несущегося времени. Получается, в тот прошлый раз, когда они полетели на море вдвоем, Арна его жалела, не разгонялась на полную катушку, и по жизни ей, наверное, тоже приходится притормаживать, считаясь с чужим временем, с ее непутевой командой, устроителями концертов, зрителями… Да, сегодня же еще вечером концерт. И потом пьянки-посиделки-шашлыки с кадаврами у каких-нибудь старых и новых друзей, и к полуночи на вокзал, и снова поезд, куда мы дальше? — да пофиг.
Я так не могу.
Он не просил пощады уже не из гордости или стыда, а только потому, что не мог поймать подходящего, да нет, любого, хоть какого-то, самого кратчайшего момента.
Когда Арнин голос зазвучал со сцены, перекрывая жарким шепотом инструментальную какофонию, Богдан упал ничком на неизменную кушетку в гримерке, к липкому целлофану щекой — и рухнул в убийственный сон, словно покатился с железнодорожной насыпи, на полной скорости рванув стоп-кран.
Наверное, они о нем забыли. Проснулся он от лязга ключей и негромкой старушечьей ругани, на которую где-то за дверью уверенно и наповал ответила звонким шепотом невидимая Арна. Сел, промаргиваясь; в чернильной тьме полуоткрылся бледно-светлый прямоугольник и скользнула внутрь тоненькая фигурка.
— Ну вот, — сказала Арна. — Я им с самого начала говорила, что ты здесь. Идиоты.
— Почему? — сонно и глупо спросил Богдан.
— Думали, ты смылся.
Она уже была тут, с ним, на нем, везде; она разгонялась, увлекая его за собой, и ничего не оставалось, кроме как стиснуть ее птичьи плечи, обнять, прижаться, ввинтиться — и двигаться вместе с ней, набирая обороты сумасшедшей, нормальной нашей скорости, вдвоем, синхронно, в унисон… и немножко цепляясь, держась за нее, как всегда.
И потряхивало узкую полку в купе, еще более неудобную, чем кушетка, но какая нам разница?.. И летело вперед — тук-тук, тук-тук, тук-тук — наше время.
А потом Арна спала, она всегда отключалась мгновенно и безмятежно, заряжая во сне свои внутренние аккумуляторы безразмерной емкости, а он, Богдан, выспавшийся за вечер, переполз к себе и валялся, глядя на бегущие по потолку полосы от фонарей: мы едем по цивилизованным местам, наверняка скоро станция, забыл спросить, в каком городе мы завтра выступаем — хотя зачем это мне?..
Он вдруг подумал, что ни разу с начала гастролей, за все так и не подсчитанное время с первого числа, не открыл честно взятый с собой ноутбук, да что там, даже и не подумал, не вспомнил — ни разу! — о том, что волновало его на самом деле. Моя физика, моя тема, то, о чем мне всю жизнь было не с кем поговорить, но всегда опережавшее на мысленный порядок всех окружающих и все вокруг — застопорилось, засбоило, отстало, поплелось, ненужное, в хвосте, я и забыл. У меня просто не было времени.
Ноут лежал черт-те где, кажется под Арниной полкой, не достать; но можно хотя бы в голове смоделировать, прокачать с того места, где я остановился тогда, обозначить проблемные узлы, присмотреться пристальнее, подумать. Вот только сначала замедлиться, чуть-чуть, и еще немного, потому что мысль не выносит таких безумных скоростей…
…Он разлепил глаза и снова зажмурился от яркого солнца, и увидел Арну, сидевшую на соседней полке, словно птичка на жердочке, подобрав под себя колени. Арна щебетала по мобильному, как Богдану показалось сначала, очень быстро и потому непонятно, а потом, прислушавшись, он сообразил, что еще и на чужом языке.
Кажется, по-французски.
— Нет, героев я люблю сочинять сам. Выдумывать, делать новых людей. Разумеется, в жизни попадаются такие колоритные персонажи, что велико искушение вот так взять да и пересадить как есть на страницы романа. Но я стараюсь с ним бороться. Во-первых, не каждый характер выдержит без фатальных искажений и потерь пересадку из жизненной реальности в литературную, а во-вторых, в современной прозе и без того неоправданно зашкаливает доля документалистики. Для автора художественных текстов все же честнее выдумывать самому, а не поглядывать по сторонам, что плохо лежит, умножая энтропию. Так что, если вы встретили в моей книге кого-то из своих знакомых, тут одно из двух: либо я все же где-то слукавил с читателем и с самим собой, либо — у меня получилось убедительно выдумать.
— Это мобильный телефон. Возьмите, пожалуйста, он нужен для…
— Спасибо. Я помню, для чего нужны мобильные телефоны.
Юноша смотрит с невольным уважением — не ко мне лично, а к моему возрасту, абсолютной и независимой величине в условиях всеобщего времени. Я уже и забыл, что оно бывает, уважение к старости. Пустячок, а приятно. Добро пожаловать в плебс-квартал.
— В частности, мобильный нужен, чтобы вы могли отслеживать мои перемещения. Правильно?
Проницательный старик Эбенизер Сун довольно щурится. Юноша несколько обескуражен:
— Вы наш гость, господин Сун, — наконец-то, я уже устал ждать, выдавливает он. — Мы обязаны обеспечить вашу безопасность и… и… не допустить вашего одиночества. Это ваш бейджик. Мир-коммуна ждет вас!
Выдыхает, произнеся напутственную формулу, а пальцы у него заметно дрожат, цепляя мне к поясу бейджик с гордой надписью «Эбенизер Сун»; трудно со мной. Видимо, другие гости (а поскольку ритуал разработан до мелочей, от съемки рисунка сетчатки и взятия образца генетического материала — и до финальной мантры, можно сделать вывод, что гости здесь появляются достаточно часто) ведут себя все-таки иначе. Они ничего не знают о плебс-квартале, и потому боятся, и смотрят в рот, и завороженно кивают, и безропотно берут мобилки. А тут я, Эбенизер Сун, вздорный старик, пришел наводить ревизию и устанавливать свои правила. «Мир-коммуна», м-да, я ожидал от Женьки большего креатива.
Не ухожу, и это неправильно тоже. Мальчик мучительно хлопает ресницами:
— Если вам понадобится помощь, ее окажут, — внепланово, от себя, говорит он. — Везде есть дома, куда каждый может зайти и поесть. Или отдохнуть. Или…
Так и тянет ему подсказать; едва удерживаю хулиганство на кончике языка. Размечтался. Радуйся, что после стольких лет — да, и личных лет тоже! — неподвижности достаточно резво двигаешься и прочно стоишь на ногах.
— Видите ли, я ищу человека. Конкретного человека, гостя. Нам необходимо встретиться.
— Позвоните ему!
Делаю скорбную физиономию:
— Увы, я не знаю номера его мобильного. Гляньте у себя в базе!
Юноша сияет. Наконец-то — шанс поскорее, тут это слово имеет абсолютный смысл, избавиться от меня.
— Назовите имя.
— Игар Сун.
Сети у них нет. Но есть примитивные таблички, расчерченные в самой элементарной писчей программе. Мальчик мотает ее туда-сюда, ищет по алфавиту. Находит — йес! — поднимает глаза:
— К сожалению, Игар Сун не уполномочивал нашу службу выдавать по запросу его мобильный.
— Запретил?
Делаю шаг, с тем, чтобы оказаться за его спиной. Ушлый старик Эбенизер Сун, я себе нравлюсь, честное слово.
— Нет… Но не давал полномочий, а мы ценим волю индивида. Мир-коммуна — мир свободных людей! У нас нет собственности, но есть воля, и никто не смеет посягнуть на…
Пошел говорить лозунгами. Интересно, крамеровскими или более позднего происхождения?
— Может быть, он просто забыл? Вы задавали ему наводящий вопрос?
— Вопрос?
— Вы, или кто тут у вас с ним работал, должны были спросить, не желает ли он, в том случае, если кто-то из друзей или родственников станет его искать… Неужели этого нет у вас в инструкции?
Это было лишнее: вконец уболтанный парень переключает картинку на мониторе, лезет в свою инструкцию о тысяче пунктов. Несчастные бюрократы; о скором и критическом нарастании массы всяческой документации в результате отказа от сети я Женьку тоже предупреждал. Ну и ладно. Я уже успел. Всего восемь цифр и очень простая последовательность для человека, чья память натренирована десятками знаков после запятой и стремительным полетом чужого времени.
Ухожу, не попрощавшись. В конце концов, напутственную мантру я уже слышал. А бейджик, разумеется, снимаю еще в коридоре и выбрасываю вон.
…Улица залита солнечным светом. Я думал, будто помню, как это, я, привыкший к оптимально-щадящему фоторежиму, совершенно не учел, насколько естественное освещение пагубно для глаз. Слезы выстреливают фонтаном, со стороны, наверное, выглядит комично, какая-то девушка улыбается, расплываясь в щели, наполненной едкой влагой. Успеваю уловить движение в мою сторону, прежде чем окончательно ослепнуть.
— Вот, примерьте. Такие вам подойдут? Это самые простые, без диоптрий. Но если…
— Спасибо. У меня приличное зрение. Ноль-восемь — ноль-девять.
Чуть было не добавляю с гордостью: в моем возрасте!
Проморгавшись, вижу целый стенд, утыканный темными очками самой разной конфигурации, от квадратных зеркальных забрал до крыльев бабочки, переливающихся радугой. На девушке — перламутровые, узкие и длинные, как стрелы, и она все еще улыбается:
— Сегодня солнечный день, у нас в Крамербурге они часто бывают. Наши гости не всегда к этому готовы.
Вылавливаю в ее речи слова-маркеры: сегодня, часто, всегда. Жизнь, детерминированная общим временем. Общей погодой. Солнцем.
В зеркале маячит моя физиономия, черное стекло закрывает добрую половину морщин и придает ей нечто джеймсбондовское. Я себе нравлюсь. Крепкий старик Эбенизер Сун.
— Сколько я вам должен?
Это не ошибка. Сознательная провокация — мне любопытно, какова будет реакция на столь дикий с их точки зрения вопрос. Теперь я могу рассмотреть все эти легионы очков как следует: дешевый пластик, кичевый дизайн, барахло… и ни пары одинаковых.
Она улыбается еще ослепительнее:
— Когда они больше не будут вам нужны, оставьте в ближайшем дом-одежде или отдайте кому-нибудь. Добро пожаловать в Мир-коммуну!
Так я и думал. Витрина. Подстава при входе.
Топтаться и дальше у стенда было бы странно. Устремляюсь прогулочным шагом по улице — в произвольном направлении. На ходу вынимаю мобильный. Просто посмотреть. Давно не держал в руках настолько примитивной электроники: кроме собственно звонков и списка контактов — никаких функций; и маячок, естественно. Забиваю в память номер Игара и отключаю трубу. Звонить ему прямо сейчас в мои планы не входит. Любопытно для начала осмотреться.
Кажется, я начинаю транжирить время. И нахожу в этом вкус!.. Даже смешно.
Иду по улице с видом ревизора, или нет, лучше помещика, вернувшегося из дальних странствий в свои владения: ну-с, как вы тут хозяйствовали без меня? Наградить, наказать, выгнать, вычесть из жалования?.. Нет, я не настолько стар, чтобы всерьез оперировать подобными категориями; так, рисовка, игра на единственную публику, представляющую для меня интерес — на самого себя. И немного на воображаемого Женьку Крамера, как всегда.
Первое, что бросается в глаза: а у него тут чистенько. Всегда он был педантом и чистюлей, наш Эжен, вечно начищенные до блеска ботинки, вечно освежители воздуха и стерильные руки, регулярно протираемые салфетками. Я тоже поклонник чистоты, но у меня, как и у любого другого, есть для этого личное пространство. Ему же пришлось решать задачу на уровне пространства априори всеобщего, хаотичного, неструктурированного, создавать с нуля аналог наших внешних эквокоммунальных служб; ну что ж, респект. Хотя на самом деле ничего особенного, эффект достигается на контрасте с нашим же стереотипом: плебс-квартал — мрачное, запущенное и грязное место. Стереотипы пора отбросить. Это Мир-коммуна. Кажется, мне начинает даже нравиться название.
Любопытно, как оно у него устроено с уборкой. А заодно и прочие социальные службы: медицина, образование, например?.. или охрана правопорядка? Перестань, какое там «у него». Эжен Крамер давно мертв. Против него сыграло то, от чего он отказался добровольно и фатально, — время.
На углу пасется стайка подростков, все они кислотно-яркие и ни на кого, в том числе и друг на друга, не похожие — как и те, которых я видел в сети: несходство настолько явственно, что парадоксальным образом позволяет проводить параллели. Болтают, жестикулируют; замечают меня и двигаются навстречу, похожие на стайку разноцветных рыбок с кораллового рифа, по мере приближения рассыпаются, словно собираясь окружить. Наблюдаю за ними с любопытством исследователя, примечая то оранжево-синий рисунок поперек брови, то серебристое кольцо в нижней губе, то сверкающие камешки по краю ногтей. Внешние, декоративные проявления индивидуальности, которую тут, опять же вопреки нашим стереотипам, культивируют изо всех сил — видимо, в компенсацию отказа от частной собственности. Любопытно было бы пообщаться с этими ребятками, перекинуться хотя бы парой слов, оценить лексику и фразеологию; но, не дойдя до точки нашего пересечения буквально нескольких метров, вся стайка вдруг сворачивает в сторону, скрываясь в одном из домов.
Заворачиваю тоже. Поднимаюсь по ступенькам (ступеньки!.. давно позабытое ощущение периодического усилия в мышцах ног: ничего, еще могу, еще побеждаю, моложавый старик Эбенизер Сун), с усилием же толкаю механическую, без намека на электронику, дверь и вхожу. Ага.
Здесь они принимают пищу. Вернее, эвфемизмы тут неуместны, попросту едят. А еще точнее, было в дни моей и Женькиной молодости такое словцо на грани приличия — жрут.
За длинным столом, заставленным самой дешевой и химической — чесночная эссенция и глутамат натрия так и бьют в нос, вызывая мощное слюноотделение, — да-да, весьма аппетитной жратвой сидит масса народу, самого пестрого, разительно несхожего между собой и одинаково голодного. Честное слово, пробирает ностальгия: культура застолья утрачена у нас безвозвратно, и не сказать, чтобы за всю свою жизнь в личном пространстве и хроносе я хоть раз пожалел о ней — но что-то же в этом было, в длинных ломящихся столах, в шумной компании, в общности удовлетворения самого древнего из инстинктов — здорового насыщения. Сглатываю. Ищу, где бы присесть.
— Тут свободно, — подмигивает белобородый старик, мой ровесник, если можно так условно выразиться. Похлопывает ладонью по сидению рядом с собой, как будто проверяет, не устроился ли там случайно кто-нибудь невидимый. Киваю, благодаря за приглашение, сажусь.
У старика василек в бороде, синее на снежно-белом, были когда-то и у нас такие цветы — а в плебс-квартале могли и сохраниться, почему бы и нет? Присмотревшись, понимаю, что цветок искусственный, дешевая поделка из полиэтилена с каплями застывшего клея. Пасторальная близость пле… то есть Мира-коммуны к природе — тоже наш ни на чем не основанный стереотип. Старик жует, осыпая бороду крошками.
— Кушайте, — предлагает мне.
Намазываю кусок хлеба чем-то бледно-желтым — и кушаю, чего уж там, рисковый старик Эбенизер Сун. Вкусно.
— Вы наш гость?
Невнятно — желтая паста липнет к зубам — изображаю удивление:
— Как вы догадались?
Машет руками:
— Это сразу видно. Ничего, обживетесь, станете своим, а пока оно даже неплохо — выделяться. Мир-коммуна дружелюбен к гостям.
— А к своим — не особенно?
— У вас иначе?
Напрасно он думает, что имеет дело с ровесником. Я гораздо больше повидал в жизни, я, древний старик Эбенизер Сун, и никому не делегирую свое право отвечать вопросом на вопрос:
— У нас — это где?
Несколько мгновений, длинных мгновений всеобщего абсолютного времени, он думает, не продолжать ли обмен вопросами. И все-таки выбирает другое. Старательно прожевав последний кусок и стряхнув с усов крошки, произносит с бесконечной любезностью:
— На задворках.
Мы встречаемся глазами — и начинаем хохотать. Беззвучно, по-стариковски, одинаково и всепонимающе. На задворках. В плебс-квартале. Мы стоим друг друга, и это естественно — так устроены люди, так устроена жизнь, в которой мы, как ни крути, оба успели кое-что повидать и понять.
Вокруг жрут. В основном молодые, патлатые и бритые, красные и черные, вызолоченные и утыканные невесть чем, голые и замотанные в несусветное тряпье, совершенно одинаковые. Уверен, мой правнук Игар смотрится тут органично, наверняка его на голубом глазу принимают за своего. Жрут и пьют, ни на секунду — общую для всех — не задумываясь о том, кто их тут, собственно, поит и кормит. Общество потребления в чистом виде, вот кого ты вырастил тут, Женька Крамер, подбросив своему народу кость в виде культа индивидуальности, чисто внешней и бесконечно дешевой, закупленной оптом на базах третьего мира — на мои, что характерно, экво.
Мир-коммуна. Окруженный, разумеется, задворками — а как же иначе?
Одного не понимаю: как они до сих пор не перемерли все от какой-нибудь кори или ветрянки? И не поубивали друг друга?
— В конце концов вам здесь понравится, — говорит, отсмеявшись, старик с васильком.
— В конце концов? Боюсь, у меня не так много времени.
Он поводит белоснежными бровями, похожими на маленькие облака. Понимаю, что седина у него, скорее всего, искусственно выбелена. Да и синева глаз подозрительна, чересчур в тон цветку.
— Вы привыкли к своему собственному времени, — что-то такое проскальзывает в его голосе, на грани пренебрежения и зависти. — Отвыкайте. Гражданину Мира-коммуны не принадлежит ничего, включая и время. С другой стороны, он и сам никому и ничему не принадлежит.
— Прекрасно. Только я, как вы правильно заметили, не гражданин Мира-коммуны. Я гость.
— Это ненадолго.
Опять слово-маркер из понятийного аппарата мира — да, все-таки мира, не будем уподобляться тем, кто считает все вокруг задворками, — живущего по иным принципам и законам. Киваю, принимая предложенные правила:
— Да я и не собираюсь задерживаться надолго.
Он сдержанно улыбается и тянется к столу, заставленному дешевыми деликатесами. Кажется, еще более плотно, чем было пару минут назад — глюк, аберрация восприятия? Обертки от псевдосырной массы, которую я сам же сорвал и скомкал в пальцах компактным шариком, на столе больше нет. Заглядываю под стол: нет ее и там; сам же отфутболил, не заметив? Вообще странно, он должен бы выглядеть в разы более разоренным и свинским, стол, за которым непрерывно жрут. Я определенно что-то пропустил, а любопытно.
— Вообще странно, — говорит собеседник, словно считывая мои мысли, и становится не по себе, хоть речь и идет о незначащих вводных словах. — Обычно гости Мира-коммуны — молодые люди. Те, кто ценит человеческую общность больше, чем свое время. Они остаются здесь навсегда, это естественно. А насчет вас я даже не знаю, что и думать. Вы-то зачем?
Не вижу, почему бы не ответить правду, пускай и не всю:
— За молодым человеком. Он мой правнук, и я не уверен, что ему следует здесь оставаться.
— На задвор… простите, у вас до сих пор принято, чтобы старшее поколение решало за младших?
Пожимаю плечами:
— У нас давно смазалась грань между поколениями, не говоря уже о связи. Но он хороший мальчик. Я чувствую ответственность за него, если вам это понятно.
— Ну что вы. Ответственность проистекает из собственности. Гражданин мира-коммуны ничем и никем не обладает и таким образом не отвечает ни за кого и ни за что, кроме себя самого… Да и за себя не вполне. Воля индивида священна, как у нас говорят, вы наверняка уже слышали.
— Тогда, боюсь, я не смогу вам объяснить.
— Нет, почему, — он подмигивает хитрым синим глазом. — Я живу достаточно давно, чтобы понимать. У вас ведь по большому счету все точно так же. Каждый сам по себе. Еще и в своем времени, в этом… как вы его, забыл, называете?..
— Хроносе.
Его осведомленность меня не удивляет. Возраст — это основание для чего угодно. Абсолютная величина, особенно в общем времени.
— Когда встретите своего мальчика, имейте в виду, — он понижает голос почти до шепота, который почти пропадает в окружающем жрущем гуле, — он не захочет возвращаться. Они ведь очень наивные, молодые, они думают, что здесь все по-другому. Что в общем для всех времени, вне границ этого вашего хроноса, не существует одиночества. Вот увидите, он не поверит, услышав от вас, что это не так. Но вы ему все-таки скажите.
Он ухмыляется и, запечатав рот огромным сэндвичем, начинает жевать. Крошки сыплются ему под ноги, там, по идее, должен быть ковер из бумажек, огрызков и крошек, но его почему-то нет — чистое, хоть и вытертое до проплешин, ковровое покрытие. Поднимаю глаза. Старик жует, пластиковый василек подпрыгивает в его бороде.
— Зачем вы носите эту штуку?
Конечно же, никакого ответа.
Передо мной лежит на тарелке надкушенный бутерброд, в желтой клейкой массе еще можно различить отпечатки моих зубов. Становится противно до тошноты, я отодвигаю тарелку и встаю; застолье — это замечательно, однако я, щедрый старик Эбенизер Сун, вроде бы плачу достаточно, чтобы кормить людей не настолько фантастической гадостью. Мой относительный сверстник остается за столом, не бросив на прощание ни слова, ни даже взгляда — как будто мы только что не рассуждали тут с ним о вечном.
Оглянувшись через плечо, замечаю, как моя тарелка с недоеденным бутербродом исчезает со стола, словно сметенная небольшим смазанным вихрем, на долю секунды он принимает форму человеческой фигуры. Ну-ну, я догадывался о чем-то подобном. Белобородый старик продолжает жевать, и пусть его.
Посетив на прощание уборную, выхожу на улицу. Солнце уже светит не так ярко, мне, пожалуй, не нужны больше темные очки. А значит — усилием воли воскрешаю в себе древний навык ориентироваться по движению светил — прошло уже довольно много времени.
Моего времени.
Хватит валять дурака. У меня есть конкретная цель. Игар.
Включая мобильный, думаю о старике с васильком: любопытно, успел ли он направить сигнал куда следует, подробно изложив наш странный разговор?.. Да ладно тебе, старый параноик Эбенизер Сун. Сейчас ты обозначишься яркой точечкой на чьей-то допотопной машине, в специализированной, не для всех, внутренней сети. И какая тебе, собственно, разница? — пускай следят.
Мобила — смешная штука. Наивная, ненадежная, донельзя зависимая от синхронизации действий, планов и желаний разных людей, объединенных только общим временем. Забавно, я их еще застал, мобилки, у меня была даже похожая по дизайну. Давно.
Загорается экран. И тут же, едва загружаются основные параметры, милый древний гаджет начинает жужжать и вибрировать в моих руках, словно звереныш. Ого. Эсэмэски падают одна за другой: вы пропустили звонок с номера… вы пропустили звонок… вы пропустили…
Я пропустил. Но зачем же так нервничать, господа?
Несколько длинных мгновений — кстати, пора бы перестать их транжирить — решаю: перезвонить или сначала, как и планировал, набрать Игара? Выбор не так прост, как может показаться на первый взгляд. Сейчас, когда их внимание приковано ко мне, появившемся в мобильной сети, они непременно отследят звонок по номеру, который мне, по идее, не должен быть известен. Не хотелось бы сразу раскрывать все карты. Поговорив со мной, убедившись, что я вполне под контролем, они наверняка утратят бдительность, отправятся на перекур, подарив мне фору в нашем общем времени. Кроме того, я, возможно, успею получить от них информацию, большей или меньшей степени полезности.
Я уже почти решил, но они успевают первыми. Звонок, и надо ответить.
— Я вас слушаю.
— Ну наконец-то, я боялся, что… Ой, вы же меня, конечно, не узнаете, господин Сун. Это Морли, Аластер Морли, помните?
Голос визгливый и усталый, от неуловимого Морли я ждал большей харизматичности. Мелькает хулиганская мысль: а не послать ли его подальше, не навсегда, никуда он от меня не денется, а вот прямо сейчас, в моменте, чтобы помучился?
— Не уверен, что могу сейчас говорить, Морли.
Забыл. Тогда, раньше, в мое молодое время, по мобиле посылали куда короче, односложно, без политесов. Слишком длинная фраза дает ему возможность вклиниться с беспроигрышным:
— Это касается Игара. Это важно, господин Сун.
Теперь я краток, но вкладываю в реплику все возможное раздражение:
— Да?
— И не только его, — визгливый голос Морли приободряется и заметно наглеет. — С вами хотят встретиться. Вы будете удивлены.
— Да нет, я не предсказываю будущее, с чего вы взяли? Я предсказываю настоящее.
Звучала музыка. «Лебединое озеро», первые несколько тактов танца маленьких лебедей, и еще раз, и опять и опять, так и должно быть в мире, где стоит время, поняла сквозь сон Вера. Улыбнулась, не открывая глаз, неторопливо перекатилась на бок, привычно протянула руку… и не нащупала, и села, не ориентируясь в пространстве, покачиваясь и удивленно, пока еще не испуганно, смаргивая и протирая уголки век.
Музыка оборвалась на середине такта бархатным «слушаю». Сережин голос. Точно, ну до чего же медленно я соображаю: Сережин мобильный.
— Да, конечно. …В силе, как договаривались… Как там твои оболтусы? Старший уже небось девок водит, га? …Счастливо, привет супруге.
Вера наконец проморгалась, навела резкость. Сережа стоял у японской ширмы, большой, голый, и от этого мобилка у его виска выглядела смешной, похожей на серебристую машинку в руках гигантского младенца. Поймав Верин взгляд, он улыбнулся и подмигнул заговорщически, как если б они были тут не одни.
— Проснулась, Верусик? Сейчас звякну, завтрак закажу.
Его слова доносились будто откуда-то издалека, а смысл догонял их чуть позже, словно эхо, покачивался в стоячем воздухе, постепенно впитываясь в восприятие — и, наконец, образовался ответ:
— Я не хочу есть.
— Ничего, зато я хочу. А ты будешь смотреть и завидовать, пока не надумаешь присоединиться, — Сережа подмигнул еще раз. — Если успеешь, конечно!
Он захохотал над своей чудовищной шуткой, настолько абсурдной, что Вера тоже шевельнула уголками губ, предположив еще одну смысловую надстройку, уровень юмора, неочевидный для непосвященных, для каких-то воображаемых чужих; бррр, не надо, мы же здесь одни… Улыбки не получилось. Я, наверное, еще не проснулась, я не понимаю, не поспеваю за ним… Куда? Разве наше время больше не стоит?
Сережа положил мобилку на стол и поднял на ее место трубку внутреннего телефона, — так в гангстерском кино меняют машины, уходя от погони. Какая погоня, господи, о чем это я?..
— И кофе, разумеется. …Верусь, тебе черный или с молоком?
Она вздрогнула:
— Что?
— Какой ты кофе пьешь, спрашиваю?
— Чай. Если можно, жасминовый чай…
— Для тебя все можно.
Он додиктовал заказ и повернулся к ней. В его прищуренных глазах прыгали солнечные искры — солнце?.. какое солнце? — да, Вера только сейчас заметила его зримые, материальные лучи, они стрелами из-под жалюзи пронизывали внутренность японской шкатулки, и золотились в воздухе микроскопические пылинки, и Сережино лицо пересекала яркая полоса, будто шрам через щеку и губы. Он шагнул вперед, и полоса исчезла. И снова сделал шаг, и в голосе появились те самые вибрации, хрипловатые, волнующие:
— Веруська…
Вздрогнула, машинально прикрываясь краем простыни под самый подбородок, будто захлестнутая пологой, тепловатой волной паники: нет-нет, я же только проснулась, мне надо в душ, и у меня, наверное, запах изо рта, есть ли здесь чем почистить зубы?.. и в туалет, боже мой, так глупо хотеть в туалет в самое неподходящее время… Время?!
— Сереж, я сейчас.
Вот и сама произнесла запретное, на глазах обретающее смысл слово.
Одну за другой спустила ноги с кровати, так нащупывают дно в мутной воде. Сережа смешно расставил руки, но она вильнула мимо, неповоротливая и сонная, но скользкая рыба. Не надо, отойди, отвернись, пожалуйста. Я сейчас, да.
В зеркало Вера старалась не смотреть. Но не получалось, зеркала были со всех сторон: и туалет, и ванная представляли собой две зеркальные изнутри шкатулки, это безжалостно, кто это придумал? — уж точно не японцы, фальшь, неверная нота. В ванной висел еще один халат стандартного размера, маленький Сереже и длинный, чуть не до пят, ей, а в ширину в самый раз, и запахнуться, и завязать пояс. Стало чуть легче. Выдавила на белую гостиничную щетку пасты из микроскопического, на один день, тюбика — даже такими будничными вещами, как зубная паста, можно измерять время. На вкус она оказалась чем-то убийственно мятным, вроде «Жемчуга» из детства.
Зубы чистить три минуты, не меньше, учила мама, и максима застряла в голове навечно, хоть и ни разу не оправдала себя, не так уж много у меня осталось своих зубов, и ни единого без пломбы. И умыться, хоть как-то освежить лицо в отсутствии моего неизменного, советского, а теперь иностранного крема «Дзинтарс», давно уже для увядающей кожи. Обманчивое ощущение свежести, на самом деле вода только сушит, да и вообще смешно надеяться как-то остановить его — естественное, как осень, увядание. А теперь в душ. Только здесь не душ, а большая квадратная ванна, может быть, даже и джакузи, с вечера я не принимала ванну, а с утра вроде бы и нет смысла… Наполняется до краев, щекочутся пузырьки, я сижу здесь целую вечность, Сережа, конечно, не станет ждать. Он занятой человек, у него не так много времени, его времени.
Выходя из ванной, Вера была почти уверена, что его уже не будет. И почти примирила себя с этим — как с осенью, старостью, любой неизбежностью. В крайнем случае он мог сидеть в кресле над разоренным завтраком, допивая кофе, в костюме, при депутатском значке — чужой человек, случайный в ее жизни, что было бы еще страшнее, но Вера и с этим заранее примирилась, она умела, научилась давным-давно.
…Сережа лежал на кровати, наискосок, раскинув голые ноги и руки гигантской морской звездой и прикрывшись простыней, посередине она вздымалась, словно там была спрятана бутылка: так оно и оказалось, когда он с торжественным хохотом сдернул простыню, словно открывал памятник, — а фривольный смысл эскапады дошел до Веры чуть позже, задним числом. На столике стояло давешнее серебристое НЛО, под ним обнаружились уже не суши, а вполне себе европейский завтрак: тосты, сосиски, омлеты, аккуратно завернутые двумя конвертиками. Сережа водрузил посередине бутылку синего стекла и расставил бокалы. Рислинг, прочла Вера на этикетке, никогда я не пробовала рислинг, кажется, что-то крепкое, не рановато ли с утра?..
— За нас с тобой, Веруська.
За нас. Она не смогла повторить: простейшая комбинация коротеньких слов дрожала, ускользала, не ложилась на язык. Пригубила вина, и правда крепкого, вкусного. Сережа сидел напротив в таком же, как у нее, халате, не сходившемся в поясе, привычный и домашний, как если б они завтракали вот так вдвоем каждое утро, изо дня в день, всегда. В нашем общем, счастливом, остановленном времени.
Так не бывает, очнись. Обманка, мираж, твоя собственная выдумка, и она вот-вот развеется от неосторожного слова или телефонного звонка.
Оказывается, Вера уже проглотила завтрак, машинально, не почувствовав вкуса. Подобрала с тарелки декоративный листок салата, откусила: ни малейшей свежести, безжизненная клетчатка, трава.
— Пей свой чай, — сказал невнятно, что-то жуя, Сережа. — Они говорили, нет жасминового. А я спросил, сколько у них звезд и не пора ли какой-нибудь упасть с небосклона. Скажи, я поэт?
— Ты шантажист, — она заставила себя улыбнуться. — А чай давно остыл. Сколько я в ванной сидела, полчаса, больше?
— Не знаю, не знаю. Пей давай.
Он придвинул к ней чашку с птицей, почти такую же, как у нее дома, хотя, наверное, на порядок дороже, и подцепил своей ручищей смешной плоский чайничек, и полился чай в душистом облачке пара. Сережа улыбнулся и подмигнул:
— Не обожгись, га?
Вера отпила глоток, медленно, сквозь полусомкнутые губы; после вина горячий чай поднимался в голову клубами тумана и растворялся там полупрозрачной дымкой, в которой мысли расплывались капельками акварели, а все вокруг становилось полупрозрачным, нереальным. Нет, но ведь правда. Наше время действительно стоит, иначе как бы он остался горячим, мой жасминовый чай?!
Утро ничего не изменило, чудо осталось всесильным, потому что мы счастливы. Сережа, боже мой, Сережа, как ты это сделал?.. Неважно, не хочу знать. Ослабить и ненавязчиво развязать вовсе махровый пояс халата. Иди ко мне. Хорошо, что хотя бы здесь нет никаких зеркал — только золотые пылинки в стоячем, как вечность, солнечном луче.
Физическая любовь двух немолодых людей — это в первую очередь страх: не выйдет, не получится, прошлый раз был последним, и на позор надо героически закрыть глаза, отшутиться, ничего, мол, бывает, понимая, что по большому счету уже ничего и никогда не будет… Я не задумывалась об этом раньше, но у него, у Сережи, оно ведь наверняка именно так, и все его мысли сейчас не обо мне, а в первую очередь об этом, о своей возможной предательской слабости, — а значит, не имеет ни малейшего смысла. И все равно — ничего более уместного и прекрасного, желанного и правильного не бывает. Люди устроены не самым логичным образом, и как ни парадоксально, только из набора примитивных движений, обессмысленных тем возрастом, когда от них уже не могут родиться дети, зато отягощенных целым букетом комплексов и страхов, — только из них прорастает истинное, перехлестывающее через край, совершенное, словно стихотворение, счастье.
Не бойся. В остановленном времени не может произойти неудачи, поскольку она в любом случае обусловлена сиюминутным, не совместившимся, засбоившим — а мы с тобой вне и выше этого. И мы могли бы пребывать на вершине, на пике, на высшем небе разделенного наслаждения — сколько угодно, без вороватого счета мгновений и страха преждевременно обрушиться вниз. Я знаю. Я все знаю теперь, любимый мой.
— Веруська… С ума сойти, какая ты у меня…
— Я люблю тебя, Сережа.
— Ты чудо. Знаешь что, — потянулся огромным телом, отлепился, сел. — Тут нарисовалась одна встреча, вот черт, нельзя отменить. Но я только туда-назад. А ты меня дождись…
Все это прозвучало так забавно и нелепо, что Вера улыбнулась. Он ходил большими шагами по номеру, собирая детали одежды, его лиловатые семейные трусы в мелкий цветочек, оказывается, висели, как флаг, на углу японской ширмы, а я и не видела, смешно. Кряхтел и что-то приборматывал, одеваясь, и правда, на самом деле очень-очень не хотел никуда идти. Ничего, я дождусь, мне все равно: если время стоит, то в нем и не бывает никаких сроков. Сережа нашел свой дизайнерский галстук, похожий теперь на выброшенную на берег и безнадежно дохлую рыбу, повертел беспомощно в руках и сунул в карман. Ничем не могу помочь, дорогой, никогда я не училась завязывать мужские галстуки. Но зато для меня вся эта ерунда совсем не имеет значения. Возвращайся скорее, сказала бы я, если бы в подобной фразе был хоть какой-то смысл.
— Не скучай тут, Верусик. Я быстро.
Он просто не желал уходить, отсюда вопиющая небрежность со словами, контрафактная неточность. Вера улыбнулась снова.
Закрылась дверь, простучали, стихая, шаги. Наверное, можно было еще увидеть его из окна — пересекающим узкую улочку, утреннюю, забитую людьми; нет. Со временем надо осторожнее, это я уже поняла. Да, оно стоит; но стоит, словно породистый конь в стойле, перебирая копытами, готовое в любой момент порвать привязь и понести, воспользовавшись любой лазейкой или оплошностью. Но их не будет. Я сохраню свое время неизменным, пускай в тесных границах гостиничного номера: свое, локальное время приходится ограничивать небольшим пространством, потому что в мире слишком много людей, готовых посягнуть на него, внести собственные, катастрофические для нас коррективы. Не позволю. Сохраню. Дождусь.
Она собрала на тележку остатки разоренного завтрака и выставила ее в коридор, приоткрыв дверь экономным движением, боясь случайной встречи, контакта, утечки. Потом вспомнила — откуда-то из кино, никогда раньше я не жила в отелях с гордым количеством звезд, — что номера каждый день убирают горничные, нужно как-то предотвратить возможное вторжение… Снова аккуратно выглянула наружу и повесила на ручку двери опереточную картонку с надписью «не беспокоить» на английском языке, странно, что не по-японски. Плотно и тихо, стараясь не хлопать, прикрыла дверь. Теперь я забаррикадирована, запечатана изнутри. Я и мое время.
Присела на край кресла, осматриваясь по сторонам, озирая свои владения, свое личное пространство. Круглая кровать — как остров, необитаемый, только наш, невозможно поверить, что до нас на ней спали и любили друг друга другие люди… И не нужно, прошлого больше нет, оно отменено, как и любое другое время. А кровать надо застелить, смешно, никогда я не имела дела с круглыми простынями и покрывалами — или они, наоборот, квадратные?.. в общем, надо. И застелить кровать, и поправить ширму и занавески, и протереть невидимую пыль с морских раковин, и вообще.
Никогда она, Вера, не придавала значения чистоте в прикладном, вульгарном смысле, попросту не замечала неуловимого и непрерывного процесса разрушения миропорядка в его домашней ипостаси, этой неотвратимой ежедневной катастрофы, так удручавшей маму. Да, мама пыталась приучить и приобщить ее к своей войне — в детстве; но уже к юношеским годам бросила, махнула рукой, осознав, насколько ее дочка далека от всего этого. Когда приходят стихи, ты в упор не видишь ни разобранной кровати, ни пыли на книгах: просто наведена другая оптика, работают другие механизмы мироздания, болезненно тонкие, способные остановиться от неверного слова за окном, но совсем нечувствительные к беспорядку и немытой посуде.
Когда мамы не стало, Вера первые недели прожила по инерции среди рушащегося мира, откидывая скомканное одеяло, чтобы снова лечь в постель, и ополаскивая чашку с птицей, перед тем как опять налить себе жасминового чаю. Потом заглянула Машенька, ужаснулась, бросилась на помощь. И стало стыдно, и понемногу, сгибая себя почти до излома, Вера приучилась к нелепой ежедневной войне, навела резкость на несколько болевых боевых точек: постель, кухонная раковина, спинка стула, куда не стоит вешать всю одежду, мгновенно захламляемый непонятно чем письменный стол, пирамида из книг возле кровати, коврик под дверью, мусорное ведро. По-прежнему не видя в этом ни малейшего смысла.
Но здесь, в личном пространстве гостиничного номера, смысл появился и проявился исподволь, сам собой, подчиняясь новым физическим законам. Саморазрушение фанатично наводимой кем-то чистоты — проявление времени, демонстративное, словно бряцание оружием. Если времени больше нет, то порядку (во всем спектре смыслов этого емкого слова) не угрожает ничего. И я, конечно, застелю кровать, сдвину на место ширму и пальцами подниму с пола несколько упавших зернышек риса: чтобы утвердить, упрочить, констатировать нашу победу над ним.
И Сереже будет приятно, когда он придет.
В безупречной чистоте, в абсолютном порядке — ни прибавить, ни шевельнуть, ни передвинуть — Вера остановилась посреди номера, в геометрическом центре личного пространства, доведенного до совершенства. Оставалось только ждать.
Ожидание. Сколько я себя помню, это всегда было вынужденное, промежуточное состояние, выхваченное из жизни какими-то внешними причинами — и эту лакуну было необходимо чем-то прикрыть, залатать, не допуская болезненного разрыва своего времени. Как правило, ожидая кого-то или чего-то — автобуса, начала поэтического вечера, зубного врача, — я читала книгу. Чтение — уникальное занятие, оно, как жидкость, заполняет собой любую форму, провал, разрыв: до миллиметра, до полусекунды. Ожидание заканчивается, и ты закрываешь книгу, оставив между страницами ситуативную закладку: листок направления, конфетную обертку или билет, слегка досадуя, что не получилось дочитать до главы. Но это ничего, я всегда могла войти в книжную реальность с любого места и момента, без малейшего дискомфорта, благодарно погружаясь опять в родную среду, возвращаясь домой.
На полке, поддерживаемые с обеих сторон витыми ракушками, стояли две толстые книги небольшого формата, с общей картинкой — веточка сакуры и птица — на двух корешках. Буквы, стилизованные под иероглифы. Хокку и танка.
Японскую поэзию можно читать бесконечно. Поворачивая, словно кристалл, любуясь все новыми гранями со вспышками света, проявляя все более глубинные смыслы. Вера всегда любила хокку, любила по-настоящему, при этом болезненно сомневаясь: а вдруг — неправда, самообман, притворство ради модного тренда, как, например, у Скуркиса, как у очень и очень многих?! Но мода на хокку сошла на нет, выродившись напоследок в абсурдистские компьютерные компиляции, а любовь осталась. И можно было спокойно выдохнуть и продолжать открывать наугад любимый томик, отпивая жасминовый чай из чашки с птицей…
Не получалось. Наверное, дело было в переводе — на местный, вроде бы и понятный, но все-таки чужой язык, — Вера улавливала смысл, но не могла оценить, хороший перевод или нет, и эта беспомощность обескураживала, заставляя перебирать ногами в невесомости, без точки опоры и четкой организации пространства, необходимой вне времени. Три строчки, правильное количество слогов, обыденные слова и одноплановые метафоры — и никакого волшебства. Я не вижу, не считываю, не могу уловить?.. Или?..
Закрыла книгу. Сережа прав — литература заменяет жизнь, заполняет собой пустоту, а если пустоты нет, она просто обессмысливается, вытесняется из пространства чем-то более материальным и настоящим. И поэзия по большому счету тоже. Ведь правда же, было бы совсем смешно и нелепо в ожидании, когда он вернется, сидеть и сочинять тут стихи.
Из-за окна, по-прежнему закрытого жалюзи, больше не пробивались лучи, а доносился мерный стук, уже давно, а вернее всегда, то есть не начинался ни в какой конкретный миг, а просто был, как будто только так и надо. Вера подошла, постояла перед глухим окном и рискнула отогнуть одну гибкую горизонтальную пластинку. Увидела стайку прозрачных капель, обсевших стекло, одна из них медленно ползла вниз. Дождь. Вечная, вневременная категория для этого города, а значит, все правильно. Город встроился в мое время, принял заданные мною правила. Теперь я могу просто стоять и смотреть на дождь. Бесконечно. Безвременно.
Она видела напротив треугольную развязку, невозможную в обычном, квадратно-гнездовом городе, и поблескивала под дождем зеленая башенка с маленьким, словно потерянным во времени колоколом, и поджимал ножки и крылья силуэт ангелочка под карнизом, еле видимый за сплошной занавесью капель. А внизу лаково пузырилась брусчатка и проплывали редкие купола зонтов, совсем непохожие на людей.
И тут зазвенел ее телефон.
Вере звонили очень редко, и потому каждый звонок был событием — подарком или испытанием, неважно, — и если вдруг не успевалось взять трубку или приходилось по объективным причинам сбросить звонок, она непременно перезванивала: сама мысль о том, чтобы проигнорировать его вовсе, казалась кощунственной. Отпустила полоску жалюзи, обернулась.
Телефон звонил из прихожей, от самой границы личного пространства и времени, куда не хотелось лишний раз подходить — чтобы не всосало, не выбросило наружу центробежной силой. Но трели надрывались, и Вера поспешно пересекла номер, врезавшись коленом в мягкий, по счастью, край круглой кровати, сорвала с вешалки сумочку, запустила руку внутрь, нащупала… успела.
— Алло?
— Слава богу, Верочка, — пискнул вдали Машенькин голосок. — А то мы уже начинали волноваться. Как доехала?
Неправильный вопрос; но Машенька не стала ждать ответа, защебетала дальше:
— Я звоню со шкурным интересом. Мы с Красоткиным, как всегда, с корабля на бал. Четвертого читаем в «Арт-борделе», ну ты знаешь. И я серьезно боюсь, что никто не придет, у народа отходняк-с. Наш общий друг Скуркис, например, после фестивалей по две недели не просыхает… Но ты совсем другое дело, Верунчик, ты же пьешь только чай. Придешь?
— Четвертого? — переспросила Вера.
Спросить бы у нее, какой сегодня день. Там, у них, в чужом, текущем ровно и без остановок времени. Вот так просто, не вызывая подозрений, взять да и спросить: а что у нас сегодня, первое или второе, понедельник или вторник? — бывает же, люди часто путают дни…
— Мы тебя ждем, — сказала Машенька. — Начало в девятнадцать тридцать. Должен получиться очень милый камерный вечер, в «Борделе» умеют. Красоткин передает тебе привет и всякие нежности, даже повторять не буду. …Сам скажешь Верочке при встрече! — это уже мимо трубки, мужу; если, конечно, не маневр, не военная хитрость, на какие Машенька всегда была безотчетно способна — в отличие от нее, Веры, испытывавшей такую неловкость при самом невинном вранье, что куда проще было промолчать.
Как они попрощались, завершили разговор, не заметилось, улетучилось, ускользнуло из восприятия и времени. Она так и стояла посреди номера с мобилкой в руках. Положить на место, а лучше спрятать подальше, отключить… Но если вдруг позвонит Сережа?..
С мобильными телефонами у Веры были сложные отношения. Сначала, лишь появившись, они казались отличительным признаком совершенно иной породы людей, враждебной и чуждой, с которой приходилось как-то уживаться в одном пространстве и времени. Потом стали просто очень дорогой, недоступной и ненужной игрушкой. Но постепенно подешевели, заполонили все вокруг и стали необходимы — как будто люди вдруг разучились заранее и четко планировать встречи, договариваться о чем-либо твердо, без надобности в уточнениях, откладывать на будущее сообщение не самых важных новостей… Берштейн, биолог по образованию, развил целую теорию о том, что мобильная связь — способ организации человеческой стаи, знаковая система внутри локального биосоциума, что-то вроде особых частот собачьего лая, предназначенных для своих. Наверное, все дело в том, что своих у меня никогда не было. Только мама; мы с ней и подключились тогда вдвоем к одному оператору, уболтанные симпатичной девушкой, раздававшей по акции стартовые пакеты в метро. И мама потом звонила каждые полчаса: ты скоро? — Да, конечно, уже подъезжаю к такой-то станции, не волнуйся, еще минут пятнадцать-двадцать…
На мобилке, кстати, есть часы. И выставлена дата — можно посмотреть.
В окошке маленького монитора светились фантастические цифры, 54:91. Опять сбились настройки. Вера ни разу не меняла трубку с тех пор, как у нее украли предыдущую, самую первую и такую удобную, что и ею пользовалась бы до сих пор… В каком это было году?
За окном стоял жемчужно-серый полумрак и двигались зонты, словно фишки в непонятной игре, они перемещались непонятными рывками, как если бы кто-то и вправду делал ими ход: кажется, синий купол только что был на углу — и вот он уже пересек обе улочки и скрывается в арке напротив. Чужой мир, чужое время, я не имею к нему ни малейшего отношения. Но Сережа ведь имеет?.. Он же сейчас где-то там, под дождем или, скорее, в одном из бесчисленных кафе, с кем-то договаривается, встречается, перезванивает кому-то, встраиваясь в чью-то стаю с ее сигнальной системой, подключаясь к волне всеобщего, компромиссного времени…
Он не вернется.
Вера поняла это внезапно и сразу, как будто вдруг открыла доступ к информации, предназначенной для нее изначально, которую никто и не думал скрывать, какой смысл, это же так просто, открыто лежит на поверхности, посмеиваясь над моей слепотой. Он не сможет вернуться сюда, если бы даже и хотел — потому что время не имеет обратного хода. Едва лишь выйдя отсюда, заново отпустив замерший таймер, постепенно разгоняясь до привычного, единого для всех темпа, он отрезал себе все пути к возвращению. Мы можем взять и остановить время, если мы счастливы. Но отмотать назад, вернуться в то время, где осталось его счастье, не может никто.
Она стояла, оглушенная этим внезапным знанием, и уже ничего нельзя было поделать, поздно пытаться изменить.
Я не должна была его отпускать. Вцепиться обеими руками, повиснуть на шее: не уходи!!! Я не могу здесь одна, я боюсь без тебя, это неправильно, невозможно, нельзя, там же дождь, а у тебя нет зонтика!.. Уговаривать, плакать, кричать — но не дать ему уйти. Или, наоборот, увязаться за ним, следовать всюду, куда б он ни направился, постепенно превращаясь из любимой женщины в обузу, недоразумение, хвост, который он в конце концов сбросил бы, как ящерица, пускай с кровью и болью, но навсегда — и получил бы облегчение.
Этого, слава богу, не будет.
Не будет больше ничего.
Только тесный гостиничный номер в японском стиле, куда не сунется никакая горничная, даже если убрать картонку с двери. И вообще никто не заглянет, не постучит, не доставит обед и не поинтересуется оплатой — потому что все это может произойти в будущем, а мое время стоит, и никакого будущего не будет, прошу прощения за тавтологию. Время стоит уже не потому, что я счастлива в бессмысленном ожидании — а просто поскольку не в моих силах сдвинуть с мертвой точки целый мир, пускай и мой собственный, внутренний, отдельный. Потому что он совершенен в своей несправедливости, логичной, как и вся моя жизнь.
Барабанил дождь за окном, очерчивая герметичность пространства, неподвижность времени — которые все-таки обманули меня, закономерно, неизбежно.
Иначе и не могло случиться, меня всегда бросали — или нет, это слишком сильное слово, предполагающее экспрессию и накал страстей; а меня просто оставляли в стороне, даже и не заметив толком, не приняв в расчет. Так было и так будет, если снова двинуться на пределе сил по течению времени, — так не проще ли так и остаться в этом состоянии, столь привычном и естественном, сроднившимся со мной, как маленькое, не видимое никому — и Сережа его не заметил — пятнышко под грудью… или мои никому по большому счету не нужные стихи?
Тут по крайней мере красиво. Японская ширма, жалюзи с иероглифами и круглая кровать. И бесконечный дождь за окном.
В остановленном времени, правда, ничего не происходит, но я и к этому привыкла. Какие-то события так или иначе прорвутся извне: например, позвонит Машенька, интересуясь, почему я не пришла на вечер, и пригласит куда-нибудь еще. Могут нарисоваться девочки с идеями насчет спонсора для сборника, посоветуются и в конце концов как-нибудь справятся сами. Или Берштейн позовет в антологию, и я дам, конечно, согласие, а больше ничего и не нужно. Никто и не заметит моего отсутствия во всеобщем пространстве, в русле единого для всех времени.
А вот новых стихов больше не будет. Они могли бы прорасти потом, исподволь, сквозь тонкую пленку затягивающейся раны, уходящей боли. Из грустной благодарности за несбывшееся и отчаянной надежды на возвращение. Но для этого нужно время, то самое, врачующее, милосердное. Время.
Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и ползущие по ту сторону капли казались ее собственными слезами; и тут обман, потому что на самом деле никаких слез не было, только усталость и мутный шум в голове, не стоило все-таки пить рислинг с утра… Отлепилась от окна и, сделав несколько маленьких шагов, присела на край кровати. Но и сидеть было тяжело, почти невыносимо, и Вера легла ничком, сминая тщательно выровненное по окружности покрывало. Вот так, и закрыть глаза — в остановленном времени, уже не поддержанном, не распираемом изнутри счастьем, становятся тяжкими до полной невозможности любые движения. Еще бы накрыться с головой, но для этого надо сначала встать, откинуть край покрывала… Нет. Не сейчас. Никогда, раз уж я заговорила одними запрещенными словами.
Кровать хранила Сережин запах. Ничего. Уже почти все равно.
Он вошел, и замер у дверей, заметив, что она спит, и повесил на ширму мокрый пиджак, и разделся, трогательно стараясь производить как можно меньше шума. И было так весело наблюдать за ним сквозь полусомкнутые ресницы — как он стоит, как смотрит, как осторожно, медленно сгибая колени, садится рядом, чтобы не сотрясти всю кровать своим огромным телом. Сережа, счастье мое, ну конечно же, ты вернулся. А я еще сомневалась, глупая, смешная. Где бы ты ни был, у нас с тобой — единое, общее время…
Она вздрогнула всем телом, как часто бывает в неглубоком сне, и широко раскрыла глаза, проснувшись от собственного движения. Или от чего-то другого? — например, внезапного резкого звука?..
Двойное электронное скрежетание повторилось снова. Эсэмэска.
Вера не помнила, где оставила мобильный, и пришлось вставать, двигаясь будто в мутной воде, превозмогая слабость, тяжесть и головную боль, никогда я не могла безнаказанно заснуть днем, не угробив окончательно всю его оставшуюся часть; ну да теперь хоть это не имеет значения, и слава богу. Ага, вон. На полочке рядом с раковинами и японской поэзией.
«Задерживаюсь. Не сиди в гостинице, погуляй. СП».
Союз писателей — первая ассоциация, пришедшая в голову.
Смешные инициалы.
— В этом нельзя признаваться, но я-то привык жить так, будто мне все можно. О читателе я не думаю. Совсем. Я знаю, что такое голливудская трехактная структура и как нагнетать напряжение, держать интригу, в общем, пудрить читателю мозги, прочно усаживать его на крючок. Но если мне нужно, чтобы на двадцати страницах текста ничего не происходило, то я так и сделаю. Допустим, вам не удастся их преодолеть, — пускай. Я никогда не боялся, что меня не поймут. Я привык жить так, будто вообще ничего не боюсь.
Она смотрит. Не закрывает глаз.
Вхожу в нее с размаху, на выдохе, ввинчиваюсь, закрепляюсь, успеваю! — и только тут понимаю, как боялся не успеть. Теперь уже неважно; но «теперь» ускользает, мгновенно превращается в «давно», и я долблю, как поршень, как машина, молочу со страшной скоростью; догнать, застолбить, не дать уйти! — а она смотрит, смотрит своими глазищами и улыбается, и раскрывается вся, приглашает, берет с собой. Что-то глухо стучит в голове, и взрывается в груди, и щемит в яйцах, я уже не знаю сам, ее ли это время или моя скорость, я должен быть быстрее, должен вести ее за собой, я — ее, а не… Она вся мягкая, податливая, она словно и не двигается вообще. И смотрит.
Вспыхиваю, опустошаюсь, падаю, валюсь на нее, не пытаясь придержать свои сто десять на локтях, мне все равно, пускай ее раздавит, расплющит, пусть! — вместе с ее красивыми глазищами, полными высокомерия. Слушаю шелест песка в ушах. Откатываюсь в сторону.
Всю жизнь мечтал поиметь госпитальную девку.
Она лежит голая и мокрая, раскинув руки, ноги и сиськи — и наконец-то полузакрыв глаза. Улыбается блаженно. Я так и не перевернул ее вверх той самой знаменитой задницей; досадно, черт. В следующий раз?..
— Мне на дежурство, — говорит она, не открывая глаз.
Спохватившись, беру в замок ее запястье. Сдавливаю не слишком сильно:
— Пофиг. Лежи.
Она лениво потягивается. Я никак не могу понять, в каком она сейчас времени. И в каком времени я сам. Приходит в голову, что разница между спецохранцем и госпитальной девкой немногим больше, чем у ликвидатора и столовской, а может, и аналогична вообще. И непонятно, чего я дергался. Не впервой.
Она протягивает крест-накрест свободную руку и поглаживает:
— Большой.
Девки думают, что ни один мужчина не может это слышать равнодушно. Дуры. Нато у меня однажды за такое получила; как будто я сам не знаю, что большой.
— Ты ликвидатор, Молния, — говорит она без вопроса, и лучше бы не говорила.
— Я спецохранец.
— В сером?
Она приподнимается на локте, подцепляет в щепотку за ворот мой сброшенный комбинезон — со стуком откатывается куда-то ликвид — и окончательно открывает глаза.
Сажусь и забираю у нее свою форму. Отвернувшись, начинаю одеваться. Я люблю свою работу, а знаки отличия мне скоро выдадут другие. Не ее собачье дело.
— Я заметила, что ты в спецохранном времени, — говорит у меня за спиной. — Иначе мы бы и не встретились, разве что…
Короткий смешок, за который я готов ее убить. Не встаю и не припечатываю только потому, что заедает молния. От совпадения слов самому становится смешно.
— Ненавижу дом-больнички.
— Все ненавидят.
— Как ты попала в госпитальные девки?
Задав вопрос, вспоминаю, что забыл спросить ее имя. Но это не так интересно.
— В дом-саду подбирала больных котят.
— Зачем?
— Нравилось, как они мурчат под рукой.
— Что тебе еще нравится?
Она тоже встает, потягивается и наклоняется за своим зеленым шмотьем, выставив задницу; а меня хватает только на то, чтобы шлепнуть по ней с размаху, и то получается смазанно и косо, потому что я боюсь не успеть.
— Спать с коммуналами?
— Почему с коммуналами? — отзывается невнятно, шаря где-то внизу.
— Ты же любишь быть быстрее.
— И сверху люблю.
Хмыкаю:
— В следующий раз.
Она уже одета, а я и не заметил, не отследил; но голос звучит обычно, на человеческой частоте, как если б она соизволила ненадолго замедлиться для меня, чисто для коротенького ответа — и это еще обиднее.
— Непременно.
Никакого следующего раза не будет, мы оба это знаем, хоть что-то происходит у нас одновременно, в одном ритме, в унисон. Трахай столовских девок, Молния. А еще лучше — коммуналок. По ночам.
Она присаживается на край койки. Скользкой и зеленой дом-больничной койки, где мы непонятно как помещались вдвоем; а было бы ржачно загреметь отсюда в самый момент. Ну что ж, это тебе не дом-трах. Это предназначенное совсем для другого ее рабочее место.
— Ты знаешь, Молния, на задворках у каждого человека свое время, — вдруг задумчиво говорит она. — У каждого. И можно им управлять. Ускоряться, замедляться, синхронизироваться… если хочешь. А если нет — так и оставаться самому в своем. И это нормально. Никто не лезет в чужое время.
Больше всего это похоже на провокацию, подставу. Напрягаюсь, готовый услышать от нее: «плебс-квартал».
Она оборачивается через плечо и смотрит. И ничего особенного в ее глазищах. Просто большие, светлые, выпученные, как у рыбы.
— Про задворки рассказывают много фигни, — огрызаюсь я.
— А ты бы хотел?
— Что?
— Свое время.
Это уже явная подстава, и надо просто вставать и уходить. Но я все-таки отвечаю:
— У меня есть. Мое. Рабочее. Время.
И добавляю совсем уже лишнее:
— То-то они все лезут к нам сюда, со своих задворок.
Подбираю ликвид. Пристраивая на поясе, натыкаюсь пальцами на прямоугольный бугорок мобилы. Интересно, выдают ли мобилы госпитальным девкам; наверное, да, у них же бывают срочные вызовы… Достаю не для того, чтобы покрасоваться перед ней или что-то доказать. Просто достаю.
И вижу непринятый звонок.
Все пропадает, все теряет смысл. Госпитальная девка, имени которой я так и не узнал, а задницу как следует не пощупал, улетучивается, словно ее и не было никогда. Они звонили, а я не ответил. Не оказался на посту, на своем месте, в своем времени. А может, уже и провалил задание. И неизвестно, оставят ли меня теперь хотя бы ликвидатором.
Я смотрю в экран, он все светится и никак не гаснет, словно зависнув во времени вместе со мной, уже не спецохранцем, не ликвидатором, никем. Кажется, я слышал когда-то (от Грома?), что у мобилы есть функция ответного вызова, что можно перезвонить. Самому. Им. И что сказать — что я трахался в дом-больничке и потому забил на них, на спецзадание, на вип-гостя, положил с прибором?!
Мое время стоит. Никогда раньше со мной такого не было, даже в те дни, когда меня разжаловали в коммуналы, даже если вдруг проснуться перед рассветом и потом никак не уснуть… Я вспомнил, я откуда-то всегда знал, на какую кнопку надо нажать. Торчу посреди помещения и тупо пялюсь на светящуюся мобилу в руке.
Она звонит сама.
Я не знаю, что означает для меня этот звонок, счастье и страх замыкают друг друга, словно оголенные провода в ладони, и после мгновенной вспышки наступает пустота. Мне уже все равно, и я отвечаю, как всегда:
— Молния. Слушаю.
— По нашим данным, вы отстаете от объекта, Молния. Ускорить?
— Что?
Звучит тупо. Что поделать, если я и правда совершенно туп.
— Ваше рабочее время.
— Ускорить.
На самом деле я переспросил, потому что опять не понял. Но язык не воспроизводит ничего похожего на вопрос. Он и шевелится-то с трудом, а губы не размыкаются вовсе.
— Ускоряем. Быстрее, Молния! Координаты…
Координат я уже не слышу. Они записываются прямо в мозг, причем в спинной, сразу двигательной, мышечной программой — и я лечу. Лечу, сорвавшись с мертвой точки, ускоряясь на ходу, и это не сравнить ни с чем; когда я пробую подставить рядом недавнее копошение на кушетке с госпитальной девкой, меня пробивает на ржаку в голос, и какие-то сонные зеленые гусеницы расползаются в стороны, заслышав этот, могу себе представить с поправкой на частоту, звук. А были быстрее меня, госпитальные шлюхи.
Ворота дом-больнички разъезжаются в стороны, медленно, медленно! — наподдаю ногой в ликвидаторском кованом башмаке, и их сминает, словно бумагу, плющит, корежит, пофиг, я уже далеко. Я лечу. Меня простили, мне дали шанс. Я не подведу.
Вдруг вспоминаю, что так и не прочел как следует его досье. И хуже: кажется, так и забыл там, под зеленой кушеткой, помеченной моей спермой. Да нет, конечно же, они здесь, в чехле от ликвида; но пофиг эти драные листки. Я узнаю его, стану его тенью, он ни шагу не совершит без меня — и втрескается в Мир-коммуну, и останется навсегда, потому что они остаются все. А что там делать, как там жить вообще, на их задворках, где у каждого — как она сказала? — свое, отдельное время?.. Да ну, так не бывает. Тут какая-то подстава, подвох. Иначе они б и не лезли.
Она еще говорила, что на задворках каждый ускоряется и замедляется по собственному желанию. Ну да, хотел бы я посмотреть на того психа, который добровольно замедлится; желающая трахнуться столовая или госпитальная девка не в счет. Собственно, замедлиться и нетрудно. А ускориться… ускориться еще?!
Успеваю подумать, как это было бы круто. И вижу его.
Определить гостя легче легкого. У кого еще в коммунальном времени может быть мобила? Останавливаюсь прочесть его бейджик; не знаю, что говорят гостям, когда навешивают на них бейджи, наверняка плетут что-то про интеграцию и роскошь человеческого общения, — но делается это, конечно, для нас, ликвидаторов. Сун, точно, фигасе, как мне повезло. Игар Сун.
Он держит мобилу у виска, чуть выше, чем надо, потому что на задворках никаких мобил, разумеется, нет. Пытаюсь понять, говорит ли он: губы полуткрыты, но вроде бы не шевелятся, мне приходится черт-те сколько пялиться на него, чтобы убедиться в этом. Впервые мое время начинает раздражать; вернее, раздражает коммунальное, в котором живет он, замедленный настолько, что это уже и не смешно, а почти никак. Примерно так же мы в дом-саду наблюдали закат солнца, оно двоилось перед глазами и, ясен пень, двигалось — но как-то мимо наших глаз, просто в какой-то момент оказывалось наполовину за горизонтом, затем оставалась узкая малиново-рыжая шапка, а потом пряталось совсем. Невозможно работать в таком хроноразбросе, надо замедлиться, раз уж я его нашел и догнал, — но сама мысль об этом невыносима.
Он закрывает рот. Мобила еще у виска, но, наверное, все-таки молчит, это он, вип, сам пытается кому-то дозвониться, и безуспешно. У него обалделые, слегка закатившиеся глаза.
Я смаргиваю, осматриваюсь вокруг и вижу висячий, замедленный донельзя коммунальный мир, тьфу ты, Мир-коммуну, лучший, прекраснейший из миров, я не должен забыть. Из-за угла выходит и никак не может выйти стая недоростков, если они вдруг вздумают к нему пристать, мне достаточно будет одного небрежного движения в их сторону. Поднимаю глаза — и вдруг соображаю, блин, соображать-то надо побыстрее! — откуда он вышел. Там как раз медленно-медленно приоткрывается дверь, выпуская… ну да, будем надеяться, что все-таки девку. Это же дом-трах.
У нее тоненькие белые пальцы, вцепившиеся в ручку двери, и длинная юбка с дырой на подоле, и спутанные рыжие волосы, девки почему-то никогда не причесываются после дом-траха, наверное, чтобы каждому было понятно, откуда это они. Точно-точно, вспомнил, мне рассказывали там, на Базе, во время общего трепа после отбоя: гости всегда первым делом прутся в дом-трах. Потому что там, у них, на задворках, дом-трахов нет вообще. Ржу беззвучно, чтоб не пугать випа и подползающих недоростков. Наконец-то до меня доходит, щелкает, встает по местам кусочками паззла: там у каждого свое время, а дом-трахов нет. Вот оно в чем дело. Грандиозная подстава и подвох.
Как они, спрашивается, выходят из положения? Где и, главное, когда трахаются?!
Снова гляжу на своего випа. Значит, Сун, да? Поздравляю, Сун.
Она уже выползла вся, незаметно, словно солнце из-за горизонта, она правда похожа на солнышко, рыжая, смешная, с большущими глазами и вся в размазанной помаде. Чувствую, как у меня встает; вот черт, она же едва шевелится в своем коммунальном времени, да никогда в жизни у меня, Молнии, не встал бы на коммунальную девку — но она не отсюда, она вся какая-то другая. Гостья, хоть и, наверное, без вип-статуса, раз мне не дали отдельных инструкций, она просто при нем, при моем випе. Пытаюсь прочесть ее бейдж, но там слишком много букв, смазанных во временном зависе. Перевожу взгляд на Суна, уже опустившего мобилу примерно на уровень груди по пути к оттопыренному карману. Штаны у него, конечно, уже не топорщатся, нечему там — не меньше, чем на пару бесконечных коммунальных часов, тьфу, слизняк. Я его презираю. Жаль, что моими же усилиями он останется здесь, непременно останется.
Если постоянно торчать на одном месте, он может меня заметить — так, неясную тень, но все-таки. Начинаю двигаться туда-сюда, заодно разминая ноги, и камешек, подвернувшийся под каблук, отскакивает к стене и пробивает в ней дыру навылет; а может, все-таки замедлиться до спецохранного? Но ведь они наблюдают за мной, они замедлят сами, если сочтут нужным, а пока — у меня есть мое и только мое время. Самое быстрое во всем Мире-коммуне; мне реально рвет крышу каждый раз, когда я вспоминаю об этом.
Тем временем они начинают говорить. Частота настолько низкая, что я не слышу ни звука, равно как и не отслеживаю шевеления губ; угадываю по туповатой, будто резиновой гримасе на ее лице, красивая девка лишь во время разговора может выглядеть вот так. Вип, наверное, жестикулирует, двигая руками, словно плывет в плотном киселе на неслабой такой глубине. Решают, куда им теперь?.. Мне говорили, у гостей после дом-траха всегда возникает именно эта проблема.
Пока они закончат разговор, я успею смотаться в дом-больничку и поиметь госпитальную задницу во всех позах, никуда она теперь не денется, не усвистит в своем рабочем времени с рабочей же кушетки. Успею ликвидировать все до единого конфликты в гостевой зоне и окрестностях, а лучше бы профилактически скрутить и распихать по дом-больничкам всех до единого встречных недоростков и взрослых идиотов. Успею нагнуть каждую столовую девку в зоне, чтоб до них лучше дошло, как работать с гостями. Что у нас еще, дома-шмотки?.. Ну да, девку випа определенно надо переодеть, лазает в своем драном задворочном шмотье, а ведь классная девка. У нее уже другое выражение лица, сморщенный носик и поднятые брови, смешнючая, и еще она так повернулась, что между пуговицами на кофточке проглядывает сиська, почти вся.
Представляю ее, рыжую, безо всего. На бреющем полете моего времени я мог бы раздеть ее догола так, что она и не поймет, как это произошло.
Но я ничего такого не делаю. Просто жду, профилактически переминаясь на месте и между делом размазывая двумя пальцами пролетающую муху или шмеля, пока они закончат и чего-нибудь решат. Вот тогда, через целую вечность пяти, или сколько им там надо, коммунальных минут, что-то решу для себя и я.
Одно знаю точно: я не замедлюсь. Ни на миг — пока это зависит от меня самого. Во всем Мире-коммуне просто не существует ничего, что могло бы сподвигнуть меня, перевесить, показаться — хоть на секунду, на мою секунду! — важнее и круче. Говоришь, на задворках оно типа есть у каждого, и будто они сами, добровольно замедляются по самое не могу?.. Нефиг свистеть, слышишь, да пошла ты со своей задницей. Даже на задворках не может быть таких идиотов, чтоб не понимали — как это.
Свое время.
— Трэш — это всегда игра. Не знаю, может быть, юные фикрайтеры ваяют такое на полном серьезе, а профессионалы всегда именно что играют в трэш. Игра на деньги или ради самой игры, по-разному. Хуже всего, когда вы встречаете трэш там, где совершенно на это не рассчитывали: у меня, например. Ясно же, что я не стану играть просто так, что тут какой-то подвох, фига в кармане. Очень может быть. Все равно не скажу.
— Всегда, — сказал Бомж, и в его ответе сквозило легкое отвращение к неправильному слову, вынужденному, спровоцированному неадекватным вопросом, за который Андрею тут же стало стыдно. И это внутреннее «тут же» снова резануло, заставило прикусить язык. Все равно не сформулировать ни одного вопроса. Сопротивлялась сама грамматика, язык с его глаголами и наречиями. Может быть, я привыкну… когда-нибудь. Черт!..
— А вы недавно, я вижу, — Бомж кривился, словно у него болели зубы. — Вы еще помните, как оно… раньше.
— Помню, — неуверенно сказал Андрей.
Они шли по улице, под завязку запруженной временами. Его спутник шагал уверенно и ровно, размахивал руками, не заботясь о том, через сколько предметов и тел пролегает их траектория, а он, Андрей, то и дело приостанавливался, отставал на пару шагов и спешил догнать, ориентируясь на сивый хвост, ритмично вздрагивающий поверх шарфа, на еле заметную, но все-таки единственно настоящую тень. Хорошо, что мы уходим оттуда. От перевитой петлями арматуры, переплавленного стекла, разорванных и обугленных тел. Ничего не поделаешь и даже не поймешь, и потому нет смысла.
Вот только никак не получалось сбить фокус. Со всех сторон, и под ногами тоже, он видел трупы, трупы: зарубленных и застреленных, опухших от голода и разбившихся о брусчатку, в катафалках и посреди улицы, одетые и голые, окровавленные и полуразложившиеся, детские и женские, — повсюду. Трупов было гораздо больше, чем живых людей. И развалин, осколков, громоздящихся камней — больше, чем аккуратных строений, раз за разом поднимавшихся из руин, бережно реставрированных, но все же измененных, и потому двоящихся, троящихся, мерцающих, плывущих…
Зацепился взглядом, словно за спасительный обломок в воронке кораблекрушения, за фигуру Бомжа: с ним хотя бы можно говорить, он настоящий, он реальнее их всех. На вопрос об имени сморщился настолько брезгливо, что Андрей не решился его повторить, приходилось так и называть мысленно Бомжем, кличкой, ненастоящим словом, произошедшим из аббревиатуры; в безвременье у меня и без того сплошной конфликт с главным моим инструментом, с языком, со словами. Коричневая кофта, зеленый пояс, берет — одежда изношена настолько, что уже почти не маркирует время; но все-таки не средневековье и даже не позапрошлый век, прошлый максимум; или современник? Это было важно, иррационально важно.
— А вы не разве помните? В каком времени… до того, как?..
— На хрена мне?
— Ну, у людей обычно бывают воспоминания. Даже если это и не нужно.
— Воспоминания — прошлое. Время, — Бомж притормозил и развернулся, неожиданно оказавшись слишком близко, лицом к лицу, дыша навстречу щербатым ртом. — А у вас просто фантомные явления, иллюзия привязки. Пройдет.
Вытер губы, сплюнув глагол будущего времени. Развернулся, зашагал. Андрей повел бровями: неожиданная лексика. С ним определенно есть о чем поговорить. Он должен знать, должен помочь.
— Куда мы идем?
— Никуда. Это я для вас, вам же легче.
— Легче что?
— Привыкнуть. К безвременью.
— Думаете, я хочу привыкать?
Бомж остановился резко, так что Андрей чуть не въехал в его внезапную спину. Не оборачиваясь, пожал плечами:
— Не настаиваю.
И сел. Прямо на мертвого солдата в расстегнутой шинели, на голову убитой лошади, на спину дохлой собаки, на обломок раскуроченной машины, на бесформенный камень с виньеткой чьего-то герба… на изящную лавочку за столиком уличного кафе. Андрей сморгнул, пытаясь тоже настроиться, вычленить из калейдоскопа времен приемлемое, правильное, такое, чтобы спокойно присесть. Наслоения замерцали перед глазами, словно пиксели на плохом мониторе, брызнули слезы, закружилась голова.
— Зажмурьтесь, — посоветовал Бомж.
Андрей зажмурился.
— Вот видите. Нетрудно. Только привыкнуть. Если, конечно, передумаете и захотите.
Призрачная столешница не скрывала ни его собственных коленей, ни разбросанной брусчатки, ни осколков стекла, ни бурых пятен на камнях, ни скрюченных пальцев мертвой руки. Андрей пробно положил сверху ладонь, почувствовал гладкость полировки и фактуру маленькой скатерти, оперся локтями, налег всем телом… Столик постепенно терял прозрачность, становясь все более реальным, превалируя над вариантами других времен.
Бомж наблюдал за экспериментами с явным одобрением; под его взглядом Андрей почувствовал себя учеником на каком-то странном мастер-классе и нервно ерзанул на стуле… Хотелось бы думать, что на стуле… Вообще не хотелось об этом думать.
— Как вы здесь живете, — без вопроса и даже без лишних сомнений по поводу неправомерного «здесь» бросил он.
— Привык.
— И не пытались выбраться?
— Я? На хрена?..
Андрей искоса рассматривал его, сфокусировав внимание в один скользящий пучок, отдельный от всего остального мира. Сизый подбородок, лиловые капилляры на щеках, бородавка в ложбине у мясистой ноздри, морщин почти нет, вместо них нездоровая припухлость, пигментные пятна, мешки под глазами. Безвременье не изнашивает человека, он спился и поистаскался еще там — тогда?.. нет, наверное, все же правильнее «там», выше степень условности и потому ближе к правде — в прошлой жизни, в которую ему незачем возвращаться. Правда не помнит или не хочет говорить? — неважно, я в любом случае могу придумать ему какой угодно бэкграунд; красивый, кстати, эвфемизм слову «прошлое».
И желтые, совершенно совиные глаза. Наверняка задуманы большими и пронзительными, но много теряют за счет опухших век…
— Первое побуждение — сопротивляться, я понимаю, — сказал Бомж. — Но, поверьте, из времени не выпадают просто так. Раз оно случилось, значит, вы на самом деле нуждались в этом, даже если не отдавали себе отчет. Насколько я могу реконструировать, глядя на вас…
Андрей усмехнулся: ну-ну, кто за кем наблюдал, кто сделал более правильные выводы?
— …вы установили весьма своеобразные отношения со временем, правда? Со своим, я имею в виду, временем?
Пожал плечами:
— Наверное да.
— Я тоже.
Захотелось поймать на слове: значит, все-таки помните, все-таки прошлое, все-таки есть?.. Андрей промолчал. Налег на столешницу, двигая и сминая в ладони грубое кружево скатерти — плотное, почти настоящее.
— А теперь подумайте сами: если у человека есть свое время, зачем ему постоянно пребывать встроенным в чье-то еще? В чужое и, согласитесь, непременно до абсурда бестолковое?
— Есть объективные обстоятельства. Социальные связи, например, — он сглотнул, надеясь, что незаметно, — семья.
Фил, Мария, Надя… Инка. Вспыхнули перед глазами так ярко, что, казалось, собеседник сможет запросто увидеть их силуэты на сетчатке. В порядке скорой самопомощи прибегнул к древнему писательскому трюку: переключился на другую реальность, на придумывание чьей-то чужой судьбы.
У него, седого и желтоглазого, конечно же, не было никакой семьи. Были женщины, сначала юные, глупенькие и слишком медленные, каждая так и норовила остановить время, общее на двоих, он не мог с ними. Потом взрослые, самодостаточные, быстрые, их уносило от него неизвестно куда. И наконец, последние, тоже истасканные и опухшие, хаотичные, абсолютно несовместимые и невыносимые…
— Если б эти обстоятельства и вправду имели значение, вы не превысили бы амплитуду.
— Какую амплитуду? — самое острое и болезненное Андрей намеренно отодвинул, оставил неуслышанным.
— Временную, — Бомж акцентировал ударение на предпоследний слог. — Амплитуду допустимой рассинхронизации, как я это называю. В ее пределах еще можно маневрировать туда-сюда, оставаясь привязанным к общему времени вашего социума. А если превысить — уже нет.
— Интересно, — Андрею и вправду стало интересно, это он умел: в любой ситуации выхватывать новое и привлекательное, настраивать себя на любопытство, на готовность вникать и переосмысливать. — Амплитуда допустимой рассинхронизации, тяжеловато звучит, но ничего, пусть будет. Как только мы ее нарушаем, выходим за предел, происходит энергетический скачок, дисбаланс, хроноконфликт, все взрывается и летит к чертям…
Никогда он не позволял себе продумывать идеи новой вещи вслух, тем более перед собеседником, тем более практически незнакомым. «Никогда», на редкость дурацкое слово. Да и что может быть нового в безвременье?
Бомж усмехнулся:
— Взрывается, как же. Вам, писателям, лишь бы взрывать.
— Откуда вы…
— Превысив амплитуду, человек попросту выпадает из так называемого социума, — Бомж улыбнулся широко и щербато. — Остается сам наедине со своим временем. Тоже мне, катастрофа.
— Ну… — Андрей припомнил обособленный хронос гостиничного номера с односторонним выходом в сеть, вроде бы да, сходится, но почему тогда? — Почему тогда… вот это все?
Он сделал кругообразный жест, очерчивая стены и камни, живых и мертвецов, мерцающую коллоидную взвесь, мельтешение бесчисленных времен. Если, конечно — вынырнуло сомнение — Бомж видит все то же самое, что и я. Если мы с ним в одном безвременье, а не каждый в своем невидимом хроносе, в разных плоскостях с иллюзией взаимодействия.
— Потому что другие времена никуда не деваются. Ваше прежнее, так сказать, тоже где-то здесь, — Бомж даже не поморщился, а хихикнул от лексической несообразности, — только на равных с прочими, а потому не особенно выделяется и сверкает. Но главное, к чему я советую вам привыкнуть и чем пользоваться: ваше время может взаимодействовать с любым другим. Вы можете…
— Синхронизироваться, — негромко подсказал Андрей. — Как?
— Удалось же вам сесть за столик в этом кафе.
— Но я не…
— Я вас научу, — заверил Бомж. — Все получится.
*
— Первое: не надо себе льстить. Вы не видите всех времен. Человек слаб, ресурсы ограничены. В вашем мозгу, на вашей сетчатке никак не поместится отображение прямо-таки всех до единого мгновений, пережитых здесь человечеством. Так или иначе происходит отбор. Подсознание само решает, на чем ему сфокусироваться, что акцентировать… Вы заметили, я думаю.
Андрей кивнул:
— Да.
Они с Бомжем снова шли, лавируя по узким извилистым улицам, то и дело какая-то из них схлопывалась впереди или за спиной, набрасывала поперек дороги обвалившийся балкон или баррикаду из вывернутой брусчатки, и Андрей непроизвольно жмурился, проходя сквозь завалы и стены. Избавиться от зрелища многовековых наслоений разрухи и трупов получалось не лучше, чем не думать о белой обезьяне. Подсознание, я и сам догадался. И что?
Дорога поднималась вверх. Постоянно вверх — это единственное было однозначно, неоспоримо.
— Наша с вами задача — установить примат сознания над временем. На самом деле вы прекрасно умеете это делать, иначе с вами не произошло бы то, что произошло. Вы просто деморализованы… Попробуем?
Он был учителем, то есть нет, скорее университетским преподавателем какого-нибудь научного коммунизма, — продолжил Андрей спасительную гимнастику, абстрагируясь от этого «что произошло». И по совместительству, конечно, диссидентом: самиздатовская машинопись на ночь, вражеские голоса в радиоприемнике, интеллектуальный треп на кухне. Потом работа отмерла, отвалилась, словно старый кусок коры, диссидентство обнулилось в силу своей легализации, поотпадали, как сухие листья, старые дружбы, и остался голый ствол в потеках смолы… неудачная метафора, придется же что-то делать с корнями. Кстати, вырисовывается и время действия, интересно, точно ли я угадал. Но он не скажет, да и мне оно, по большому счету, ни к чему.
— Давайте, — сказал Андрей.
— Я передумал, лучше не здесь. Дойдем до места.
Что это за место, Андрей, кажется, уже догадался. Выпав из времени, начинаешь ценить пространство, географию, ландшафт, рельеф местности — такие безотносительные, стабильные, если, конечно, не брать масштаб геологических эпох: вообще-то я могу, но не надо, обуздаем подсознание, подавим нездоровую идею в зародыше. Мы идем вверх, поднимаемся на холм, а холм в этой относительно ровной местности один, тот самый, вечная гордость города и не лишенный доли садизма аттракцион для туристов, принимающих за чистую монету его название. Кажется, я догадался и о сути нашего будущего эксперимента. «Будущего», черт, вот же привязались, контрафактные, нерелевантные слова, крутятся на языке, цепляются к понятийному аппарату, словно последние листья к ветви, дрожащей на ветру…
Кстати, вот: деревья, кустарник, лопочущие листья, они меняли цвет, словно на переливчатой картинке: зелень, золото, умбра, опять нежная, новая зелень… Сквозь листву проглядывала каменная кладка, бойницы, статуи, обломки этих самых статуй и руины стен… Ну да, правильно, я так и думал.
— Вы же не боитесь высоты?
— Что? — Андрей прибавил шагу; отстал, оказывается, и в безвременье можно отстать. — Нет, я люблю высоту.
— Правильно. Иначе у вас не получилось бы выпасть из времени. Для этого надо сначала над ним подняться. Немного мании величия — необходимое условие обладания своим временем, хоть и недостаточное. Говорят, и книги без этого не пишутся. Правда?
— Не знаю, не замечал за собой. Ни короны, ни тем более нимба. И окружающие, насколько я знаю, за мной не замечали.
— Перестаньте, на окружающих вам наплевать. Но я не об этом. Мы почти пришли, это высшая географическая точка… Нет, немного левее. Вот. Разворачивайтесь и смотрите.
Андрей развернулся и посмотрел. И снова изумился вечности этого города, его неуязвимости перед калейдскопом времен. Отсюда, сверху, он выглядел точно таким же, как я увидел его впервые, ну да, в тот самый первый раз, когда мы лезли сюда, нетрезвые и усталые после нескольких дней книжной ярмарки, черт возьми, я был совсем еще мальчишка, здоровый, полный сил — но впечатления зашкаливали, захлестывали с головой, я правда устал. И мне, конечно, не сказали. Они никому не говорят, что его здесь нет, позволяя неофитам и чужакам обмануться таким однозначным названием…
Мерцающее в вечном жемчужном тумане лоскутное одеяло, сдержанная мозаика крыш, сложный и четкий ритм башен и стен; город был сложен раз и навсегда, будто огромный паззл, и если смотреть отсюда, сверху, вариативность времен не имела для него ровно никакого значения. Не большее, чем смена дня и ночи, зимы и лета, войны и мира, подвижных ватно-акварельных наслоений облаков. Разве что постараться и прицельно навести фокус, выхватить фрагмент, насильно ограничить себе обзор — но не для всей панорамы сразу, нет. Город оставался сильнее времени. А я — просто выше. И никакой мании величия, я люблю высоту, только и всего.
Вспомнилось, как — недавно?.. давно?.. когда-то?.. а, к черту, — вспомнилось, как я стоял на балконе двадцать третьего этажа, глядя на абстрактную россыпь звездных огней там, внизу. Однозначной елочной иллюминации больше не было, был пульсирующий неверный свет, перетекающий из дня в ночь и из столетия в столетие. А кстати, интересно, как там мой отель? — Андрей вдруг почувствовал к нему жалость, к высоченному и нелепому, всеми ненавидимому, отверженному строению, где, однако, осталось что-то похожее на его время.
Отеля не было. Даже намека, даже призрачного абриса. Андрей прищурился, вгляделся: может быть, игра света, может, облака?.. Наверное, если сосредоточиться, сузить угол зрения, я сумел бы его увидеть, но я понятия не имею, где именно, куда, в какую точку смотреть. Все дело в том, что в этом городе у него нет и не было своего места. А всего лишь немного — я даже боюсь предположить, насколько мало — мимолетного времени.
— Поняли? — негромко сказал Бомж. — А теперь обернитесь.
Обернулся.
На расстоянии всего нескольких шагов от них с вершины холма поднималась стена. Темная, плотная, однозначная. Зубчатая линия на фоне сизого неба, квадратный рубленый силуэт, высокая башня на востоке. Громадный, тяжелый, не позволяющий усомниться в своем присутствии, навсегда вписанный в город, в его топонимику и память, он был сильнее любого времени.
Замок.
*
— Любое время — возможность, не больше. Если возможностей слишком много, выбор становится чересчур громоздким, это напрягает. И потом, встраиваться в какое бы то ни было, но одно, голое, время скучно. Не говоря уже о том, что оно по определению будет чужим.
— Но вы пробовали? У вас получалось?
— И у вас получится. Я просто предупреждаю, что это не так увлекательно, как может показаться. С путешествиями во времени, как вы это себе представляете — ничего общего. Просто чужая жизнь. Чужое время.
Андрей усмехнулся:
— Ну, мои представления могут и отличаться от общепринятых. И меня всегда интересовала чужая жизнь.
— Вы, писатели, высокого мнения о своей фантазии, — Бомж ухмыльнулся тоже. — Но тут вопрос родового свойства. Чужая жизнь может интересовать лишь постольку, поскольку влияет на вашу — или наоборот. А ничего такого нет. Вообще никакой связи.
— Я не…
— И книгу вы об этом не напишете. Какие вне времени книги?
Ничего он особенного не сказал — но все-таки задел, оцарапал, туше, попал в болевую точку. Андрей прикусил раздражение на кончике языка:
— Откуда вы знаете… что я писатель?
— А кем бы вам еще оказаться?
— Поясните, — бросил он, уже не особенно сдерживаясь.
— Очень просто. Человек выпадает из времени в том случае, если у него нет никого и ничего, с кем и ради чего стоило бы его делить, свое время. Тогда он свободен, спокоен и не рвется назад. Но у вас, я вижу, все по-другому. У вас социальные связи, — он прищурился, акцентируя цитату, — семья. И тем не менее вам удалось. Значит, вы привыкли творить со временем все, что угодно. Угодно вам, а не кому-то еще, и вам, пока не заигрались, сходило с рук. На такое способны только писатели, философы и музыканты. Но какой из вас музыкант?.. Вы даже мелодию правильно не насвистите.
— Не помню, чтобы я при вас насвистывал.
— Помню, не помню… Отучайтесь от таких слов.
— Ладно, — Андрей отвел взгляд от насмешливых глаз Бомжа, посмотрел поверх его головы на все-таки колеблющийся, зыбкий контур замковых ворот. — Давайте я все-таки попробую.
— Пробуйте.
*
Он шел вперед, и стена древнего укрепления росла навстречу, слоясь и мерцая: дерево, камень, капельки смолы, черные бревна, свежая кладка, мох в трещинах, виноградные плети на руинах… У меня получится. Я пройду, потому что этих ворот здесь нет; то есть не так, стоп, ворота есть, иначе меня отбросит слишком далеко по амплитуде, но их же периодически поднимали, правильно?.. Вот и сейчас, в моменте, в избранном мною времени они подняты, впуская меня.
Двое всадников едут по мосту через ров. Не кавалькада, не армия, не орда штурмует замок вихрем и роем калейдоскопных силуэтов, многажды усеивая землю телами, а только эти двое, спокойные, медленные… Я тоже никуда не тороплюсь. Меня устраивает их время.
Конский хвост мерно мотается из-под попоны, вот точно так же служил мне путеводным ориентиром и метрономом хвост Бомжа, смешно: иду за хвостом, иду хвостом, иду.
Поскрипывают доски под ногами, я не смотрю, я просто знаю, знаю изо всех сил, что там именно доски, крепкие, а не гнилые, доски, а не трупы, доски, а не пустота. Время срыло замок до основания, укрыло зеленью его следы, оставив только имя холму посреди города, звонкое, неубиваемое имя. Ты и сам всегда надеялся, что твое имя переживет время, да-да, надеялся где-то в глубине души, хоть и достаточно ироничен, чтобы задумываться об этом всерьез. Но при этом признавал: время сильнее тебя. Ты сам слабее времени.
Пока я не заигрался, мне сходило с рук. Но я заигрался, я поверил в свое время, превысил допустимую амплитуду. Возможности для отступления нет, остается только сделать следующий шаг: доказать свою правоту и силу.
Для начала синхронизироваться.
Всадники въезжают под арку, опускается решетка с остроконечными зубьями, опускается — это движение, процесс, и все его стадии доступны мне одинаково по всему спектру мгновений: слишком широкий выбор, говорит мой приятель Бомж, напрягает, но ничего, я смогу. Бурые пятна на остриях, наверняка чья-то кровь, этот замок помнит немало крови, а я помню, как в отеле пытался пройти сквозь обычную вращающуюся дверь… Помню, не помню; нерелевантные, отмененные безвременьем слова. Щурюсь на решетку так, что она отпечатывается в глазах лиловым контуром, множественным, как ее времена… единственным, четким. Я знаю, когда и как мне пройти, и я пройду.
Всадники спешиваются посреди двора, мощеного брусчаткой, я выбрал неплохой временной срез, по крайней мере никакой грязи под ногами. Освободившись от ноши, конь поднимает хвост и роняет гроздь курящихся яблок, и я слежу, как они планируют на брусчастку, слишком медленно, двоясь и подвисая в мгновениях, надо чуть-чуть замедлиться до полного синхрона. Мальчик, взявший коня под уздцы, похож на Фила, этот мальчик умрет за несколько веков до его рождения, а правда ведь похож, особенно в профиль, тонкий и чуть курносенький, Инкин… И свежая ссадина на щеке: после драки, но маме, конечно, скажет, что поранился и не помнит где. Где она, какая она, его мама — в этом времени?..
Выхожу из тени входного проема, впечатывая шаг в брусчатку, мокрую и скользкую, почти реальную и однозначную. Вокруг непривычно пусто, если не считать полустертых теней, набирающих зримость и плоть, стоит лишь обратить внимание на какую-либо из них. Смаргиваю, концентрируюсь на все том же конском хвосте, на стремени, на кайме рыцарского плаща, на ссадине у мальчика на щеке, и тени, помельтешив, исчезают.
Синхрон. Мое новое время.
Я подхожу к ним почти вплотную, к спешенному всаднику в длинном плаще и мальчику, похожему на Фила, он держит двух коней под уздцы, а второго всадника нет, успел куда-то уйти, пока я решал вопросы взаимодействия со временем. Стоит подумать о нем, вспомнить, как призрачная фигура возникает перед глазами, противоестественно впечатанная в коня, впрочем, и кони тоже двоятся и множатся, как и первый мужчина, и мальчик, и возвращаются бесчисленные тени, и высокая трава прорастает сквозь брусчатку… стоп. Зажмуриваюсь, как учил Бомж. У меня под ногами только мокрые камни, отполированные конскими копытами. Я выбрал время с дождем, что, впрочем, неудивительно для этого города.
Слышу голос, наверное, мальчика, сипловатый, совсем не такой, как у моего сына — если ничтожная, но все-таки разница во времени не искажает частоту. Он что-то спрашивает на почти знакомом, почти понятном, но все-таки слишком чужом языке. Мужчина отвечает коротко, низко, его голос похож на лай, тут уж точно не разобрать слов. Приоткрываю щель-бойницу между веками, вижу их обоих. А они меня, конечно же, не видят. Никакой связи. Чужое время, чужая жизнь.
Открываю глаза: женщина. Она бежит через двор под дождем, светлые волосы слипаются в сосульки, платье облепляет фигуру, подол и длинные рукава подметают брусчатку. Мужчина прогоняет мальчика прочь, это понятно вне зависимости от языка, и тот уходит, уводя коня — мальчик, похожий на Фила, вряд ли я еще увижу его в этом случайном, выбранном наобум, экспериментальном времени. Женщина совсем близко, но я отвлекся, и она теряет реальность, размазывается по времени летящим силуэтом, пока я не собираю, не концентрирую ее снова. Она не особенно красива: белесые ресницы, широкий нос, оспины в пол-щеки.
Она улыбается и делается прекрасна. Что-то говорит — звонко, высоко-высоко, словно птица; я, наверное, замедлился чуть сильнее, чем надо, сбил частоту.
Мужчина делает шаг ей навстречу и бьет ее по лицу. Внезапно и сильно, кулаком в рыцарской перчатке из грубой кожи. Так, что женщина падает навзничь на мокрую брусчатку, и приподнимается, и размазывает под широким носом кровь.
А я не успеваю и не понимаю ничего.
Потому и нет смысла, — всплывают, кажется, все-таки чужие слова.
Брусчатка расползается под ногами, сквозь камни проступают грязь и палая листва, и снова трупы, неисчислимые тела жертв проходивших здесь битв, и кажется, я вижу ту женщину, мертвую, и колеблется оперение стрелы в ее окровавленном горле, нет, не она, другая, с острым профилем, да какая разница, этот замок брали множество раз, и многих женщин их мужчины не смогли, не успели спасти, и все это не имеет ко мне никакого отношения — я даже не напишу об этом книгу, потому что в безвременье нет никаких книг. А вокруг клубится хаос времен; бежать, бежать подальше отсюда, нечеловеческим усилием воли перебросив себя туда, где нет решетки замковых ворот, где обмелел и сровнялся с землей древний ров, а плети дикого винограда похоронили то, что осталось от крепостной стены.
Бегу во времени и пространстве. Не знаю, по какой оси быстрее. Но бегу, и это самое простое и сильное на свете движение мне удается.
— Для первого раза неплохо, — похвалил Бомж.
*
— А будущее? — спросил Андрей.
— Смеетесь? У времени нет обратного хода.
Они спускались, идти было легко: Бомж предложил ему дорожку во времени: безлюдную, нейтральную, сухую, и чтобы не рассинхронизироваться, Андрей старался не смотреть ни под ноги, ни по сторонам, привычно сосредоточившись на седом хвосте из-под берета.
— Подождите, — это было важно, и он невольно ускорил шаги. — А что я видел тогда в отеле? Помните… — осекся, скомкав окончание неправильного слова, — мы с вами там встретились… Эта новостройка, отель в тридцать с чем-то этажей в историческом центре…
— Понятия не имею, о чем вы.
Прозвучало стерто, без вызова, без откровенного нежелания говорить; так, утомленно отмахнулся, отбросил, словно камешек с тропы, априори бессмысленную тему. Он правда ничего не видел? Время не имеет обратного хода — из какого он времени? Если я правильно ему придумал, если действительно тот век, который люди моего окружения постепенно привыкают называть прошлым — то, конечно, откуда ему знать об отеле. Для него, Бомжа, этот маркер нового века — и даже, как модно выражаться с глобально-купеческим размахом, тысячелетия — попросту не существует в спектре доступных времен. Его слова, настолько точно отразившие ситуацию, на самом деле относились к чему-то другому — и уже не узнать, да и незачем, к чему именно.
А я вижу. И сам отель, и ужасы катастрофы там, в его приподнятой над уровнем города плоскости: это удобно, тут не ошибишься, не спутаешь ни с какими другими временами и трагедиями. Но ведь никакой катастрофы там не было, когда я… Или?..
С какого момента начинается будущее?
Там, где кончается настоящее. В тот миг, когда я выпал из времени, и ни мгновением позже.
Андрей напрягся, прикусил губу, припоминая (помню, не помню — противоестественный в безвременье процесс давался с болью, с непосильным трудом), что же именно он видел. Толпа на лестнице, разорванные и обугленные тела, битое стекло, перекрученная арматура… Взрыв. В тот самый миг, когда писатель Андрей Маркович вышел, прихрамывая, из-под древней арки в незнакомый, двоящийся и мерцающий город — где-то, не так уж и далеко в пространстве, гигантский и всеми ненавидимый монстр из стекла и металла вдруг вздрогнул и рванул с апокалиптической силой, сжигая, изрешечивая, разрывая на части, давя и погребая под руинами всех, кто пытался, но не успел спастись. Как, почему, что там произошло?!
— Привыкнете, и у вас получится лучше, — сказал Бомж. — Тренируйтесь, если интересно. Впрочем, вряд ли вы сочините себе какое-нибудь другое занятие. Большинство человеческих действий возможны только в русле времени. Как только это понимаешь, становится скучно жить, ну да вы наверняка в курсе.
— Я потренируюсь, — пообещал Андрей. — А вы уверены… что невозможно повлиять?
Бомж пожал плечами:
— Попробуйте. Мое дело предупредить, чтоб вы не особенно разочаровывались. Я пробовал.
Они уже спустились с холма, и Андрей пожалел об этом: надо было определить направление, пока мы были наверху, хотя бы приблизительно; не так просто сориентироваться в пространстве среди мельтешащих, но неизменно высоких довлеющих стен. Впрочем, отеля я не видел и сверху, а Бомж, разумеется, не видит его вообще. Он больше ничем не поможет мне, Бомж, случайный попутчик, ситуативный учитель, философ и мизантроп какого-то века, некогда — в свое время — превысивший амплитуду. Нас ничего не связывает, кроме безвременья, и даже в нем мы не совпадаем в самом главном, а значит, дальше мне придется идти одному.
— Не стесняйтесь, — сказал Бомж. — В безвременье глупо сбиваться в кучу. Просто перестаньте пялиться мне в затылок, и все.
— Читаете мысли? — усмехнулся Андрей.
— Знаю людей. Или вы надеялись, что у вас получится меня удивить?
— Я вообще об этом не думал.
— Разумеется. Все писатели думают только о себе.
— Я не…
Бомжа не было. Не было нигде — его, такого реального, однозначного, человека с единственной тенью; ушел, растворился в одном из произвольно выбранных времен бесконечного спектра. Недоговорили. Всегда обидно чего-то недоделывать, недозавершать — но в безвременье и эти глаголы с их внутренней сутью теряют смысл.
Значит, отель. У меня достаточно времени, вернее, времен на выбор; я найду. Я должен попробовать встроиться, вникнуть — как там, на Высоком замке, — и если получится, понять.
*
Он нашел.
Начал с того, что попытался синхронизироваться максимально близко, вычленив из всевременной толпы обычного человека, офисного клерка в сером костюме и с ноутбучной сумкой, выползающего из иномарки цвета мокрого асфальта: современник, сколь ни смешно звучит. Проводив его до дверей офиса и запомнив адрес — ага, кажется, знаю, где я, — Андрей аккуратно двинулся вдоль улицы, хватаясь взглядом за вывески и витрины, битком набитые брендами и скидками, черт, кажется, все-таки ошибся годом, но это поправимо, главное — держаться, дойти.
Отеля еще не было. Был гигантский котлован, окруженный строительной техникой, груды выкорчеванной брусчатки, похожие на баррикады, а чуть в стороне — палаточный городок, ощетинившийся транспарантами протеста. Вокруг тусовалась толпа, негустая и определенно интеллигентская: студенты и их преподаватели, учителя и научные сотрудники, писатели с издателями (он заметил несколько смутно знакомых — ярмарка — лиц), киношники, журналисты. Кто-то говорил на камеру, кто-то фотографировал, а смешная девчонка с косичками варила всем на спиртовке кофе, к ней тянулись кружки и пластиковые стаканчики, и счастливцы отходили в сторонку, прихлебывая и, каждый второй, закуривая. Тщетность их протеста равнялась самодостаточности времяпровождения, им просто нравилось вот так потусить, все равно что на литературном фестивале или на шашлыках в лесу. За их спинами экскаваторы копались в котловане, и разворачивались с грузом стрелы подъемных кранов, похожие на гигантские колодезные журавли.
Мне нужно немного другое время.
Андрей направил взгляд поверх всех голов и транспарантов, и еще выше — туда, где двигались краны пока еще на фоне серого, готового, как всегда, протечь дождем неба. Прищурился, сбивая фокус, меняя оптику, сосредоточился — и разглядел абрис махины из стекла и металла, постепенно темнеющий силуэт нарастал и довлел, набирая материальности в отпущенном ему времени. Андрей скользил по оси, готовой прерваться в любой момент, тот самый, с которого начинается будущее, недоступное мне, поскольку у времени нет обратного хода. Не пропустить. Синхронизироваться именно тогда… Но как?!
Кажется, придумал. Сквозь толстое стекло по всей высоте отеля просвечивали зигзагом лестничные пролеты, то явственные в ярком освещении темного время суток, то скрадываемые сумерками, то невидимые в сверкании отраженного солнца на рассвете, то смутные обычным сероватым днем… Состояния мерцали, накладываясь друг на друга, он снова потерял нить времени — но уже знал, что конкретно должен увидеть.
Толпа. Испуганные люди, сорванные с места тревогой (значит, все-таки не внезапно, каким-то образом в отеле засекли опасность, предупредили), те люди, заполонившие коридоры и лестницу… успевшие добежать до десятого этажа. Их должно быть видно снаружи. И я синхронизируюсь с ними — именно в этот предпоследний момент.
Он смотрел, и щурился, и смаргивал слезы, глаза невыносимо резало и засыпало песком, а может быть, ничего такого и не было, я плохо помню; помню — не помню, нонсенс в безвременье, зачем мне это нужно, что я хочу увидеть, в чем разбраться, кого спасти? Все это не имеет смысла, потому что я — вне, отдельный, отрешенный, не включенный ни в одно из бесчисленных времен, как бы ни пытался обмануть себя самого, даже и обманывать мне больше некого, выброшенному в безвременье, зачеркнутому, несуществующему. Зачем? — из чистого любопытства, писательского зуда, более долговечного, чем профессия как таковая? Ради сомнительного желания посмотреть, как лопнет по всей высоте стекло, искорежится арматура, исполнится мечта тех, кто пил кофе возле опереточных палаток с воззваниями, — и кончатся жизни всех, кто в момент икс оказался в шикарном номере с видом на город — особенно с десятого этажа или выше?!
С точки зрения безвременья их не так уж много. Каждое из неисчислимых времен оставляет свою гору трупов, я видел, насмотрелся, убедился, это нормально, так устроен мир. Почему эти меня волнуют больше? — из-за чисто ситуативного соседства, из-за того, что я мог стать одним их них?
Или я все-таки надеюсь вмешаться и что-либо изменить?
Не верю, что невозможно. Я — автор. Это мое время.
Вот. Уже сейчас.
Синхрон.
— Дед звонил, — говорит Игар.
Я удивляюсь, полуобернувшись ему навстречу — без слов, он понимает и так.
— Представляешь, он тоже здесь! Хотя нет, ты не представляешь, ты же не знаешь моего деда…
Я не знаю его деда, я ничего не представляю. Я просто держу Игара за руку, и это главное, это самодостаточно и совершенно, словно полет сквозь звездное пространство. Мы вместе: оказывается, оно так просто. И целый мир вокруг, Мир-коммуна, какое хорошее название, он тоже вместе с нами, мы влились в него, словно ручеек в море на обучающем симуляторе — только здесь все настоящее, искреннее, общее.
Вспоминаю, как улыбалась мне та девушка с лиловыми волосами, выйдя из соседней комнаты, совсем безо всего, только фантастического цвета пряди по плечам: как своей, как лучшей подруге, как сестре. В одном пространстве, в одном времени, в ситуативном, но от этого не менее гармоничном объединении даже не общей тайной — общностью в целом, по умолчанию, по определению. И дед Игара тоже здесь: правильно, ожидаемо, так и должно быть.
Люди не должны существовать по одному, распыленными, расфасованными, космически одинокими единицами в герметичных клетках хроносов. А я не знала, дурочка, прожила двадцать пять внутренних лет и еще невесть сколько могла бы прожить, протянуть как можно дольше в хронозамедлении, не подозревая, что бывает иначе.
— Куда пойдем? — спрашивает Игар.
Мне все равно. Мы уже здесь, мы вместе, можно вообще никуда не идти. Благодарно улыбаюсь ему навстречу, легонько пожимаю руку.
— Придумай что-нибудь, — улыбается и он. — Это Мир-коммуна, здесь можно все. Хочешь есть? Нет?.. я тоже не голодный пока. О! Давай тебя переоденем, Ирма. Новое платье хочешь?
Смеюсь, беспомощно приподнимая надорванный подол юбки, я ее когда-то заказывала за двести с чем-то экво, а потом жалела, под облегающим хроносом она сразу собиралась складками, словно пластиковая обертка, облепляя ноги, ну куда в ней?..
Кружусь на месте, юбка взлетает колоколом, задевает Игара, и он тоже смеется, и протягивает руку, и мы идем. Идем все равно куда и зачем, и наше общее время существует помимо нас, и не надо раздумывать, замедлиться или ускорить, не надо распределять, подсчитывать мгновения, словно эквогроши — даже удивительно, что где-то там, раньше, не получалось думать ни о чем другом. А здесь все иначе, наконец-то по-настоящему. Здесь важно, что мы вдвоем. И уже навсегда.
Мы идем, а навстречу нам движутся красивые люди, парами и троицами, маленькими и большими компаниями, и никто не по одному, потому что человек не должен быть один никогда. И каждый из них прекрасен по-своему, у нас ни один сетевой каталог не предлагал такого спектра ярчайших красок, такого полета фантазии и творчества. Потому что мы заняты другими вещами — мы бережем свое время, делая вид, что охраняем собственную самодостаточность, уникальную личность. Чистый обман: все мы давно одинаковы внутри наших хроносов, мы слишком редко встречаемся, чтобы сравнивать. Даже тусовщики, как моя подруга Маргарита… бедная. Урывает, крадет, пытается унести с собой жалкие крохи всеобщего пространства и времени, не зная, что можно просто быть вместе.
— Дом-одежда, смотри. Зайдем?
Конечно, зайдем. Непременно зайдем, это же так интересно, так здорово!
Миниатюрная девушка с малиновым ежиком волос из-под плетеной повязочки на лбу смотрит на нас, улыбаясь, и в ее улыбке отражаемся мы: я, растерянная и смеющаяся, без юбки — в зеркале напротив одни мои ноги, белые, с длинной ссадиной на колене, — и лихой, веселый, хулиганский Игар. Он мечется туда-сюда на бреющем полете, от одной стойки к другой, и заваливает меня ворохом одежды, мягкой и скользкой, воздушной и пушистой, всех невообразимых цветов самой богатой раскладки колористической панели: примерь это! И это! И вот это тоже, тебе пойдет!.. И я примеряю: серебристо-лиловая шкурка в обтяжку с золотыми искрами, похожая на хронос; ниспадающее складками алое платье взметается от любого движения, как пламя; черно-белое, в шахматную клетку, с квадратными плечами; полупрозрачное облако цвета морской волны, желтый костюмчик в черный горох, кольчуга из металлических нитей… Нет… Не могу выбрать, Игар, я взяла бы их все. Не напоминай, я знаю, что мы в Мире-коммуне, что вещи не принадлежат человеку точно так же, как человек не принадлежит вещам, но ты посмотри, как красиво!.. Выбор совершенно невозможен, я хохочу в полный голос и вдруг замечаю, что горы одежды уже рассеялись сами собой, непостижимым образом заняли свои места на стойках, вот и замечательно, Игар, что сейчас на мне — то и мое… извини, снова как-то не так сказала, просто — что на мне, то и… Жмурюсь, отворачиваясь от зеркала: так интереснее. Встречаюсь взглядом с малиновой девушкой, и мы с ней слаженно смеемся в терцию, словно заговорщицы и подружки.
— Приходите потом еще, — отсмеявшись говорит она.
— Придем! — откликается Игар. — Потом, попозже — обязательно придем!
Мне очень нравятся эти слова. Слова общего времени, щедрым веером брызг рассыпанного на всех.
Вижу свое отражение в Игаровых глазах. Смеющихся, узких — конечно же, не разберешь, что там на мне надето.
— Куда теперь?
— Не знаю… Куда теперь?
— А вы уже были в дом-беседе?
Спрашивает малиновая девушка-ежик, и мы синхронно оборачиваемся к ней — с одинаковым жадным любопытством. Некстати вспоминаю, что когда-то — удивительно быстро привыкла к новым словам — я возмущалась любым поползновениям на мою частную коммуникацию со стороны кого-то третьего, даже самым невинным советам или предложениям, если специально не запрашивала их сама. Но сейчас я искренне рада, что она с нами говорит, что хочет нам помочь. Игар тоже рад, я вижу. Широкая, с готовностью, улыбка:
— Где?
— В дом-беседе. Туда многие ходят по вечерам.
— Для чего?
— Поговорить.
Игар воспросительно смотрит на меня, и я киваю: да, конечно же, это именно то, что нам нужно — поговорить, позадавать вопросы, хотя последнее и необязательно. Влиться в Мир-коммуну, понять его, стать своими возможно только так — через личный вербальный контакт, иначе говоря беседу, разговор, общение. Мы с Игаром обмениваемся емкими, словно заполненные до килобайта носители, обоюдно понимающими взглядами.
— Где это?
Она рассказывает.
Но мы все-таки находим нужное место не сразу, заблудившись, сбившись с дороги. Игар даже начинает волноваться, смешной, — а для меня это само по себе приключение, яркое, пьянящее! Удивительно, что можно вот так идти, просто идти ногами по дороге среди вздымающихся стен с окнами и дверьми! — и все время поворачивать, и забрести неизвестно куда, и чтобы впереди лежала россыпь вариантов, куда повернуть еще… Смеюсь, вспоминая квесты Всеобщего пространства, жалкую имитацию, игру в поддавки с навигатором, встроенным в капсулу. Я готова сколько угодно блуждать вот так; но Игар нервничает, а навстречу идут какие-то люди, незнакомые, дружелюбные, родные, они могут знать.
Подбегаю вприпрыжку:
— Вы не скажете, как пройти в дом-беседу?
Трое парней смеются, как будто я спросила невесть о чем. Пьянея от собственной смелости, от азарта поиска, от Мира-коммуны! — я хохочу вместе с ними, и пропускаю ответ, вернее, встречный вопрос, ловлю его на излете, отзвуком последней фразы:
— …трах?
Повторяю, кивнув:
— В дом-беседу!
И вдруг они пропадают, внезапно перестают быть напротив, совсем рядом, сближаясь треугольным кольцом, смеяться, тянуть руки; просто исчезают — и все. Кажется, я успеваю заметить одного из них, далеко, скрывающегося за углом, почему-то полусогнутого, переломленного в поясе, или показалось?.. И вроде бы мелькает какая-то серая тень, мимолетная, молниеносная…
— Ирма?
Оборачиваюсь к Игару:
— Я хотела спросить… а они…
— Очень удивились, наверное, — он указывает, смеясь, куда-то поверх моей головы. — Вот.
Над высокой дверью, точно такой же, как и множество остальных, встреченных на нашем пути — ряд непонятных символов, я ни за что не догадалась бы по ним, но Игар же программер, он всю жизнь имеет дело с пиктограммами и кодами. Да, наверное, пришли. Становится чуточку жаль, я поблуждала бы еще, поискала, порасспрашивала бы прохожих.
Входим внутрь. Дом-беседа впускает нас прохладным движением воздуха, похожим на чье-то легкое, очень-очень быстрое прикосновение.
Они оборачиваются нам навстречу, некоторые, не все. Они сидят в кружок на полу, близко-близко, кто-то обнимая друг друга за плечи, кто-то держась за руки, и эта зримая общность — самое прекрасное, что я успела здесь увидеть. Смотрю на Игара: он понимает? Не знаю. Смотрит увлеченно, с азартным интересом. Слушает.
Они говорят. Говорят все сразу, и в первый миг мне кажется, что невозможно разобрать ничьих отдельных слов — только общий поток, неровный, вибрирующий, словно магическая музыка. Вслушиваюсь, не могу, и понимаю почему: я — отдельна от них, посторонняя, пытаюсь приникнуть извне, в то время как надо… Синхронно с моим пониманием Игар тянет меня за руку вниз, и мы садимся. К ним, в круг.
Чья-то рука на плече. Теплая, живая, близкая, не Игарова. Его пальцы — чуть напряженные, нервные, побарабанивающие по моей коже не в такт — с другой стороны. Их почему-то хочется стряхнуть, как насекомых, вроде черных мушек, что завелись однажды на моих цветах… Передергиваю плечом, и он правда убирает руку: что ты, не надо! Поворачиваю голову и вижу: Игар вообще не смотрит на меня.
— Не знаю, — говорит он не мне. — Меня как-то не вставляет, если честно.
— Ты просто не видел, как оно бывает! — горячо отвечает ему веснушчатый парень, сидящий рядом. — У одной моей бывшей торчало во всех четырех…
— Как вы относитесь к философии Крамера?
Вздрагиваю, разворачиваюсь. На меня пытливо смотрит юноша в круглых очках, с чистым, почти девичьим лицом; хотя кто знает, может быть, и девушка…
— Если честно, я только в пупке видал, — признается за спиной голос Игара. — У нескольких телок. Слушай, но ведь если там — это же, наверное, пораниться можно?..
— Что?
Не знаю, кого я спрашиваю. И о чем. Голос Игарова собеседника уплывает, растворяется в общем ритме, а я остаюсь один на один со своим, или своей, неважно. Важно, до внутренней дрожи, другое: мы на единой коммуникативной волне, и не на сенсорной панели, а в реале, без необходимости синхронизироваться, словно в общем иллюзорном хроносе, он дает ощущение единства, но не ограничивает ничьей свободы… Мне задали вопрос, и это важно тоже. Что?..
— По-моему, философия Крамера двинула человеческую мысль сразу на несколько столетий вперед, — слышу не то ответ, не то более расширенную версию вопроса. — Он опередил свое время, понимаете? Прыгнул сразу через несколько поколений, и те из наших предков, кто пошел за ним, на самом деле…
Стараюсь слушать внимательно, сосредоточиться, вникнуть. Уже не улавливаю, о чем и с кем беседует сейчас Игар. Но он тоже здесь. Со мною — здесь и сейчас. Чувствую бедром его колено, этого достаточно.
— Вы не согласны со мной?
— Нет, почему… Я просто…
— Я спрашиваю вас как гостью, — требовательные нотки в голосе. — На задворках Эжена Крамера либо поносят, либо замалчивают. Хотелось бы услышать, что вы…
— Я ничего, — улыбаюсь женственному юноше, или наоборот, не знаю; возможно из-за этого незнания улыбка получается жалкой. — Замалчивали, наверное. Ничего не могу сказать.
— И вам даже неинтересно! — обвиняет она, и тут я уверяюсь, что все-таки беседую с девушкой. — Вы не хотите об этом поговорить? Ради роскоши человеческого общения?!
Какие красивые, правильные слова. Но в интонациях сквозит какое-то недоразумение, зародыш беспричинного конфликта, и надо его сгладить прямо сейчас.
— Нет, почему… Конечно, хочу! Мне очень интересно. Расскажите, пожалуйста.
Она улыбается; мельком замечаю, что у нее странные зубы, остренькие клычки сразу после пары резцов. И начинает широко, словно забрасывает крупноячеистую веерную сеть:
— Эжен Вульфович Крамер родился в минус тридцать третьем году Мира-коммуны…
Невольно перебиваю:
— У вас тут свое летоисчисление?
— Ну разумеется. Должен же он был как-то обозначить наше время. А вы считаете, не стоило этого делать? Может быть, вам кажется претенциозным брать в качестве точки отсчета собственный день рождения? Ваша пропаганда…
В чистом голосе растет обвинение, и я спешу оправдаться, хоть и сама не понимаю пока в чем:
— Нет, я даже не зна…
— А основные положения назвать можете? — экзаменующе спрашивает она. — Прежде чем осмеивать и опровергать?!
— Я не…
— Хроноатомизация человечества — путь в никуда, — чеканит девушка. — Разрыв социальных связей ведет к упадку цивилизации. Перманентное состояние одиночества — к духовной деградации. В единстве наша сила. Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке!
Ее лицо светлеет, и даже на круглых стеклах очков вспыхивают блики. Она улыбается своей странной улыбкой:
— Разве не прекрасно?
Я соглашаюсь:
— Прекрасно.
И вдруг рот собеседницы искажается в гримасе возмущения и гнева:
— Кто вас учил бездумно поддакивать?! Там, на ваших драных задворках?!
Ее пальцы когтями впиваются в мое плечо; рванувшись, я высвобождаюсь, понимая, что это не больше чем на мгновение, и в панике оборачиваюсь, ища поддержки, союза, хоть какой-то зацепки в непостижимом происходящем: Игар?!
— А что я такого сказал?! — кричит он.
Кричит не мне, он вообще уже не со мной, он вскочил, выставив перед собой стиснутые, какие-то судорожные, жалкие кулаки; а веснушчатый парень, оказавшийся выше него на полторы головы, нависает над ним:
— Повтори! Повтори, что ты сказал!..
— Что меня не вставляет от пирсинга и прочих подобных шняг, — запальчиво, но все-таки мямлит Игар. — Ну не знаю… Кого-то, может быть, и вставляет, я что, против? Я кому-то запрещаю?
— Да кто ты такой, чтобы мне запрещать?!
— Дай вам волю, вы бы распяли Эжена Крамера! — кричит девушка в очках, и голос у нее делается хриплым, как лай. — Потому что он увел за собой всех настоящих людей! В прекрасный новый Мир-коммуну! А у вас на задворках осталась всякая шваль и гниль!.. И еще хватает наглости приползать к нам и чего-то доказывать!!!
— Я не доказывала, — возражаю неслышно, сама не разбирая своих слов. — Я думала… дом-беседа…
— Ты сказал, что мне той штукой член натерло! — орет веснушчатый Игару. — Ты! Мне! Это! Сказал! А ну повтори!
— С ваших задворок!!!
Она истошно вопит, перекрикивая всех вокруг, брызги слюны достигают моего лица, я вскакиваю, отшатываюсь, ищу глазами внезапно потерянного Игара, среди тотального абсурда понимая единственно, что ничего тут уже не доказать, не объяснить, что надо бежать, бежать отсюда немедленно, взявшись за руки… Нет, уже нет — только отбиваться спина к спине, драться отчаянно, до последнего…
Но я не вижу его.
Я нигде его не вижу! — я тут совершенно одна, среди злобных, безумных, орущих, потрясающих кулаками, тянущих скрюченные пальцы-когти; ощущаю всей кожей, всей собой зазор последнего мгновения, перед тем как они набросятся все разом, бить, топтать и рвать в клочья. В этот миг могло бы вклиниться чье-то вмешательство, молниеносно-быстрое, наше единственное подобие шанса на спасение… нет. Это же мир-коммуна, тут у всех одно общее время.
Последнее, что успеваю себе придумать: хронос. Случайные вспышки звездной пыли по неплотно установленным границам, а внутри тишина, одиночество и цветы. Мой плотный непроницаемый хронос, моя оболочка, моя кожа, мое личное пространство и время, и там, внутри, только и возможно выжить и жить.
— Да нет, я, в общем, спокойно убиваю героев. Это ведь не авторский произвол, но и тем более не какая-то кокетливая неожиданность. Это логика текста, это жизнь.
Арна стояла у ресепшна, договаривалась насчет номера. Облокотившись о стойку и чуть-чуть изогнувшись, так что джинсовые шорты обрисовывали ее сзади и все пялились, — а ведь она совсем маленького роста, ей вовсе не нужно изгибаться, подумал Богдан… Она специально так стояла, дразнила, и вовсе не факт, что меня. Ее фигурка многократно отражалась в несметных зеркалах вокруг.
И почему это мы вдруг останавливаемся в таком понтовом отеле?
— Ваш тридцать пятый, мальчики, — сказала она, внезапно оказавшись рядом. — Блин, забыла у них узнать, дабл или твин.
Богдан хотел ее спросить, не об этой ерунде, конечно, о чем-то другом, важном; но пока вспоминал, пока разгонял застоявшиеся, словно воздух в жару, мозги, он то и дело тормозил последнее время, — ее, конечно, уже не было ни рядом, ни в холле, нигде.
— Пошли, — сказал ему Влад, жестом игрока подбросив в воздух пластиковую карту.
…Посреди номера, бьющего наповал бронзово-бархатной роскошью, стояла, занимая его почти весь, громадная двуспальная (Богдан усомнился бы насчет «дву», если б удосужился об этом подумать) темно-шоколадная кровать. Влад заковыристо выразился.
— Она забыла, — машинально, на автомате, вступился за Арну Богдан.
— Ага. В своих апартаментах чего-то бы забыла, — проворчал Влад, швыряя поперек кровати рюкзак. — Руки!
Богдан переложил на тумбочку сумку с ноутбуком. Распаковываться не было смысла, все равно мы тут максимум на одну ночь. Надо будет предложить Владу провести демаркационную линию из свернутого покрывала, придумал он, усмехнулся этой пустяковой, но зато быстрой мыслишке и на автомате же переспросил:
— В каких апартаментах?
Влад, расшнуровывая кроссовки, глянул из-под низу через плечо, мотнув рыжим хвостом:
— И не мечтай. К ней Тьери приезжает сегодня.
— Тьери? — не понял Богдан.
— Муж.
Богдан кивнул. Информация шла к нему медленно-медленно, словно дополнительный поезд, петляющий через всю страну, однажды их угораздило взять билеты на такой, за что Костику влетело не по-детски, и тогда они, конечно, все равно успели… Неспешный поезд с остановками посреди желтых полей и на заброшенных полустанках, тут мы отцепляем лишние вагоны, здесь пропускаем нескончаемый товарняк, а теперь стоим просто так, возможно, пересменка у проводников… Разветвленная железнодорожная сеть центральной нервной системы, мысленный импульс катится, постукивая, от органов слуха к большим полушариям, транзитом через спинной мозг, я никуда не спешу и не боюсь опоздать. Ну муж. Я всегда знал, что у нее муж.
— Он француз?
Надо же было как-то отреагировать.
— Нормальный парень, — Влад выпрыгнул наконец из кроссовок и завалился наискось на кровать. — Буржуй, конечно, семейный бизнес, то-се, но продвинутый. У него в юности своя рок-группа была. Так что финансирует с пониманием, а не просто Арночке на булавки.
— Финансирует?
— Ну да. А ты думал, на какие шиши мы вот это все?
Указательный палец Влада ткнул в направлении развесистой люстры на потолке; Богдан кивнул:
— Отель?
Ничего. Переночую где-нибудь в другом месте. Что-нибудь придумаю.
— Ну да, отель. И альбом, и студию, и залы, и гастроли эти долбаные…
Медленный поезд никуда не спешит. Все равно ведь рано или поздно доедет. Рано или поздно до кого угодно дойдет.
— А я думал, у нас государственный патронат, — сказал Богдан; неизвестно откуда всплыло имя, и он его озвучил: — Сергей Владимирович Полтороцкий.
— А вот этого я вообще не догоняю, — отозвался, потягиваясь, Влад. — Зачем ей всякая политическая шушера. Толку ноль, бабла тоже, просто пиарятся за наш счет.
И море, подумал Богдан.
— Ясно.
Все и вправду было ясно, по большому счету. А детали не имели значения.
— Пойду пройдусь, — сказал Богдан.
Косясь на валяющегося Влада, осторожно подхватил рюкзак и сумку с ноутом; его маневр остался совершенно без внимания, и хорошо.
Конечно, он рассчитывал еще ее увидеть. Где-нибудь в холле или возле отельной парковки: спортивный автомобиль, букет на капоте, маленькая Арна приподнялась на цыпочки, обнимая огромного пожилого француза, похожего на Депардье… Фигня какая. Он может быть какой угодно, этот ее Тьери. Совсем неважно, какой он, и даже не любопытно ничуть.
Богдан вышел на улицу, в пыльное солнце и жару; осень, и какое у нас, интересно, число?.. со счета дней он сбился давно, и за все это время в поле зрения так и не появился ни один календарь. Более того: с коротким смешком Богдан констатировал, что понятия не имеет, и какой это город.
Но с планом действий все было более-менее четко. Найти вокзал, взять билет и уехать домой. Он начал претворять план в жизнь тут же, немедленно, без зазора, как успел привыкнуть, путешествуя с Арной и ее кадаврами. Спросил дорогу у проплывающей мимо тетки, рыхлой, замедленной; тетка промолчала, и, пару раз тщетно повторив вопрос, Богдан двинулся дальше, отметив боковым зрением, что она только теперь наконец-то начала изумленно таращить глаза. Тот же фокус произошел и со следующими прохожими, молодой парой: эти раскачались переглядываться только после того, как Богдан отчаялся добиться от них хоть какой-то реакции и прошел мимо — не возвращаться же.
Надо замедлиться, понял он, всего-то, и запросто, ломать — не строить, тормозить — не разгоняться, немного инерции — и стану, как все нормальные люди… А пока вокзал возник на пути сам собой: точно, Костик же рассказывал, что этот город, по сути, одна длинная улица от вокзала до завода, на которой сосредоточена вся цивилизация… Он оказался местным уроженцем, Костик, так что же это все-таки за город, говорил же он?.. Так и не вспомнив, Богдан склонился к окошку кассы. Медленно, еще медленнее, так медленно, как только мог, назвал конечный пункт.
— Отходит через минуту, — тягуче, на басах, пропела кассовая блондинка. — Я могу пробить, но вы же не успеете…
Богдану стало смешно.
На верхней плацкартной полке пришло почти счастье. Я свободен, словно птица в небесах. Я был свободен всегда, я в любое мгновение мог вот так уйти, уехать, сбросить груз, оставить все безумие последних дней — месяцев, лет? — за кадром жизни, потому что не очень-то и хотелось. И вот пожалуйста, взял и сделал, как хотел. И никто не смог меня удержать…
Да кому ты нужен.
Последняя мысль была лишняя, подлая, слишком быстрая, чтоб он успел прищемить ей хвост. На нижней полке сидела девчонка, просто какая-то девчонка, просто коротко стриженая, и ложное узнавание тоже проскочило быстрее, чем получилось его разоблачить, осмеять, обесценить. Девчонка вынула айфон, воткнула наушники. Тормознутая и перед тем, она погрузилась в совсем уже стоячую, как желе, трясину мертвого времени, противно смотреть, особенно сверху, в искаженной приплюснутой перспективе.
Ладно; Богдан достал ноутбук.
Повозился на полке, устраиваясь если не поудобнее, то хотя бы приемлемо, чтобы не больно упирались локти и не ломило поясницу. По идее, пролежав черт-те сколько без работы, старый аккумулятор должен был разрядиться в хлам; но, к удивлению Богдана, ничего, пошло загружаться. Конечно, не стоило надеяться больше чем на пятнадцать минут работы — но эти самые пятнадцать минут, теперь-то он знал, были вечностью, морем, колоссальным ресурсом, в который очень многое можно успеть.
Но успевать оказалось нечего.
Поезд стучал, покачивал и потряхивал, убедительно задавая свой универсальный, стандартный для всех ритм, а Богдан пялился в монитор — и тщетно пытался синхронизироваться с самим собой, прежним, совсем недавним. Чужим, слегка удивленным взглядом сканировал он записи, те самые, с которыми рассчитывал, ну допустим, не сразу на нобелевку, но уж точно отправить их на международный конкурс по йельской программе (распечатка в вестибюле на доске объявлений), и чтобы все впечатлились, и сразу началось прекрасное будущее — в виде ли стажировки на тамошней кафедре, или именной стипендии, или какая разница чего; главное — чтобы поняли. Наконец-то попасть в закрытый, как тайная ложа, круг единомышленников, существующий неизвестно где, но ведь должен он существовать!..
Должен, кто бы спорил. Но ты-то тут при чем?
Он читал по диагонали, на несколько положений вперед, и бросались в глаза грубейшие ошибки, зародыши ложных цепочек умозаключений, у которых не было продолжения. Какой же я все-таки был тормоз. Как медленно, тяжеловесно, а значит, и бесплодно соображал; единственное, что работало быстрее, чем надо, летело впереди паровоза — так это непомерно раздутое самомнение, ЧСВ, величина не строго физическая, но заполняющая собой любые пространства и объемы. Теперь-то я обогнал эту ленивую субстанцию, теперь-то вижу, как оно на самом деле… Но толку?
Это уж точно не обо мне: он опередил свое время. Даже теперь, когда я действительно, без дураков, его опередил — но не по своей же воле, а так, прицепом, пятым колесом, ведерком, громыхающим на бампере. Но больше меня уже некому тащить за собой, и пора сбавить обороты, стать как все. Тем более — вот тебе доказательство на старом моргающем мониторе — ты такой и есть. Полезно вовремя узнать.
Ноутбук выкинул последнее китайское предупреждение о гибернации, мигнул и тут же погас, хороня амбиции молодого талантливого физика, непризнанного гения, блин. Богдан бы выразился и жестче; последнее, что теперь оставалось — не жалеть себя, припечатать уничижительнее и больнее, зато по крайней мере честно. Пока я не окончательно сдулся, пока еще держу время.
А что, до некоторых, говорят, и к сорока не особенно доходит; а там уже профессура, академия, лауреатство, и ни одна собака не гавкнет. Время — это ресурс, даже если оно вложено в такую пустую и никчемную материю, как возраст. Но у тебя нет и этого. Только постепенное, незаметное под стук колес — тук-тук, тук-тук, тик-так, — снижение темпа, чуждого, не нужного никому, и в первую очередь самому тебе.
Девчонка на нижней полке так и висела в айфоне, похожая на аквариумную лягушку. Напротив нее внизу кто-то дрых, и не хотелось туда спускаться — словно в затхлую воду стоячего водоема, полную взвеси донного ила и всплывающих пузырьков. Я тоже раньше так жил. И буду жить — как только вернусь в исходное положение, в естественное свое время — именно так. И, может быть, когда-нибудь — время же лечит — снова поверю в свою непризнанную гениальность. Записать, что ли, пока не забыл?.. так ведь уже разрядился ноутбук.
А спуститься все-таки надо, не терпеть же. Богдан оперся ладонями на края верхних полок, подвис, чуть раскачиваясь, спрыгнул и вышел из условного плацкартного купе. Показалось задним ощущением, будто что-то твердое ударило в тыльную сторону ладони, не иначе как задел и сдвинул в прыжке ноутбук, но возвращаться из-за такой фигни Богдан не стал.
В проходе торчали чьи-то ноги и сумки и висел тяжелый гул голосов на низких частотах в табачно-пивном перегаре, тяжелеющем в сторону туалета. Здесь Богдану попалась проводница, она вроде бы начала что-то говорить — Богдан уловил оттенок торжества в хриплом басовитом голосе — но замедляться и слушать не стал.
Прошел в туалет, облегчился, посмотрел в дрожащее зеркало с облупленной амальгамой — голова, два уха, ни малейшего проблеска индивидуальности, не говоря уже о чем-то осмысленном в глазах, жалко все-таки, что я так и не увидел этого ее Тьери, хотя пофиг, проехали, забыли, — затем вышел назад во вздрагивающий тамбур и снова уткнулся в форменную жилетку проводницы. Она все еще что-то гудела с торжеством, и если прислушаться, можно было разобрать слова:
— …зона. Закрыто! Теперь через сорок минут…
На ее пальце качался условный ключ, толстая металлическая трубочка; в детстве Богдан мечтал завести себе такую же, после того как подобная тетка не пустила его в туалет… куда это мы тогда ездили? — недалеко, к прабабке в соседний областной центр… Путешествовать далеко, кроме того единственного раза к морю, у родителей вечно не хватало ни времени, ни денег.
Он перепутал место, сунулся в чужое купе, точно такое же, где в мутной стоячей толще тоже колыхалась в айфоне девчонка, только не стриженая, а с косичками, а за столиком двое квадратных мужиков нудно и нескончаемо пожирали курицу. Извинился — никто, естественно, даже не шевельнулся в ответ — направился в свое, примерился, как бы подтянуться на ладонях между полками, чтобы не становиться на нижнюю, к девчонке или дрыхнущему дядьке, глянул вверх…
Край задетого им на выходе ноутбука сползал все ниже, перевешивая, скатываясь, и оставалась еще масса времени, чтобы перехватить, затормозить его падение; Богдан смотрел и ждал. Кратко протянул руку, поймал в полете.
Что же такое происходит с моим временем?..
С Арной все было не так; он вытянулся на полке, подсунув ноут за подушку и закинув руки за голову. При ней время неслось вперед единой массой, похожей на прибойную волну, подхватывая за собой все вокруг: летели поезда, мелькали города и залы, вскидывались руки во всеобщем фанатском жесте, — она словно создавала вокруг себя особое ускоренное поле, втягивая в него каждого, кто оказывался на ее пути, на орбите. И я, разумеется, летел за нею, такой же, как все. Разве что несся побыстрее прочих, имея наиболее близкий доступ к телу… Богдан вздрогнул, заворочался, скрутился на боку, справляясь с дурацким организмом, ударившимся, блин, в воспоминания. О чем я?.. Да. Но внешне мир казался вполне себе прежним, только более динамичным, карнавально-ярким, настоящим, подчиненный ее ритму, ее харизме, ее времени. А теперь…
Мир, по-видимому, остался таким, как и был раньше. Только я теперь один. И никак не попущусь, не войду в нормальный темп — а увлечь за собой кого-нибудь еще, да хотя бы девчонку с нижней полки, мне, конечно же, слабо.
Девчонка вроде бы отвлеклась от айфона и, жестом медитирующего йога медленно запрокинув голову, посмотрела вверх. Богдан ей отважно подмигнул; конечно, не было ни единого шанса, что она заметит это мимолетное мимическое движение. Но эксперимент есть эксперимент, и он пошел дальше: растянул губы в улыбке и, намертво зафиксировав ее края у скул, сказал, артикулируя как можно четче:
— Привет. Красивая у тебя игрушка. Что за модель?
— Мне мой парень подарил, — неторопливо, а главное, логично прогудела девчонка.
— Завидую, — четко выговорил Богдан.
Девчонка хихикнула; он видел сверху, как вздернулась ее коротенькая верхняя губа, показалась уздечка над крупными зубами, а звук донесся чуть позже, словно гром после молнии. Богдан наблюдал за ней с любопытством и оттенком брезгливости, будто за лабораторной лягушкой. Она придумывала ответ. Долго-долго сочиняла нужную реплику в жанре ни к чему не обязывающего флирта:
— Мне? — пауза, явно задуманная незаметной. — Или ему?
— Куда едем? — спросил Богдан. Спрыгнул, устроился напротив нее, присев на краешек полки в ногах дрыхнущего тела.
Слишком быстро. Не успела сориентироваться, поймать перекид темы и уровня разговора, повестись, ускориться хотя бы чуть-чуть. Или даже вообще не расслышала вопрос.
Он помог ей, озвучив короткое имя своего города; девчонка ошеломленно кивнула.
— Живешь там? Или учишься?
Пауза:
— Учусь.
— Где?
Уже получалось подобие осмысленной беседы, замедленный донельзя пинг-понг, допустим, где-нибудь на Луне, при низкой гравитации. Но вопрос, где она учится, снова поставил девчонку в тупик, подвесил, будто матрицу глючного айфона. Девчонка смотрела и медленно хлопала ресницами, накрашенными той тушью, которая в рекламе делает их густыми и длинными, а в жизни склеивает в толстые растрепанные палочки: нет, раньше Богдан не обратил бы внимания, но сейчас у него было слишком много времени. Шевельнулась коротенькая губа, но никаких слов не вылетело; затем снова, и, наконец, с третьей попытки девчонка сипло выговорила:
— В уни-вере. На фииизике.
Богдан успел подумать, что на самом деле у нее, наверное, очень тоненький, писклявый, почти детский голосок.
— На каком курсе?
Поразмыслила. Дошло:
— На пе-рвом.
— Фигасе.
Он был уверен, что никогда раньше ее не видел. Засунули по блату на факультет, первое занятие проспала, потом соседки в общаге рассказали, что можно пока и не ходить, потом поехала домой на выходные... ну или заболела, а может, и просто завеялась погулять напоследок с непоступившими подружками или с этим ее гипотетическим парнем, дарителем айфона. Было бы смешно спросить у такой, как там обстоят дела с модулем. Даже если б мы с ней пребывали в одном времени.
По сути, время имеет не такое уж решающее значение. Существует масса других параметров и величин, которые точно так же исключают взаимопонимание и гарантируют человеческое одиночество.
На лягушачьем личике случайной однокашницы наконец-то зависло выражение интереса и готовности продолжать флирт, а ему, Богдану, в одночасье стало смертельно скучно, накатила непобедимая, мутная тоска. Эксперимент дал слишком ожидаемые результаты, да и не было никакого эксперимента, а так, попытка отвлечься, забыть.
Хрипловатый голос Арны, ее калейдоскопное время — и собственную незавидную роль мальчика под рукой, оплаченного, как и все остальное, ее французским мужем, тьфу.
Амбициозные глупости в окошке файла на сдохшем мониторе; кстати, ноут наверняка можно воткнуть где-то здесь на подзарядку, есть же розетки в поездах — но толку? — желторотые надежды и нелепые мечты, прибитые реальностью с особым цинизмом.
И полное отсутствие смысла.
Поезд едва тащился, Богдан наверняка пешком дошел бы по шпалам в два раз быстрее — а ведь поезда Арны летали вместе с ней, хотя какое это имеет значение? Не надейся что-нибудь понять о времени, лузер и тупица. Клей вон, если хочешь, замедленных дур, единственный способ убить время. Древний конструктивный подход: убивать все, что ты не в силах понять.
Девчонка смотрела. Только-только начинала ждать, что же он скажет еще. Пройдет еще немало времени, прежде чем она почешется заволноваться, почему же он молчит.
Богдан исчез. Да, именно так это наверняка и выглядело с ее точки зрения: только что сидел тут, напротив — и внезапно пропал, выветрился, как не бывало. То ли она сморгнула, то ли на полсекунды отвела глаза к окну, то ли отвлеклась почесать прыщик на ноге, а ему хватило этого раскидистого отрезка времени, чтобы встать, не прощаясь, опереться ладонями на верхние полки, подтянуться, зависнуть, подобрать под себя ноги и вытянуться у себя на матрасе, к ноуту головой. Вот сейчас, наверное, ее глупые глазищи постепенно круглеют, а извилины начинают чуть-чуть шевелиться, соображая, куда он делся и как такое может быть. А мне пофиг. Я хочу спать.
Но спать он на самом деле не хотел и провалялся черт-те сколько, ворочаясь, как перевернутый на спину жук, пытаясь выбраться куда-нибудь в параллельное измерение из вязкой, засасывающей тоски. И медленно, будто надоедливые насекомые, роились вокруг формулы, издевательски простые и безумно красивые, и надо было поймать, записать, сделать великое открытие, да ладно, хоть какое-нибудь, на что я там в принципе способен, если, конечно… Скорость, время, расстояние. Такая стройная и непреложная взаимная зависимость между ними, которая вдруг — какое там вдруг, я понятия не имею, когда и как это произошло — взяла да и перестала быть…
Тетка-проводница выкрикивала противным голосом название его города, этот город Богдан, оказывается, всю жизнь ненавидел, а теперь еще и в ее заунывном исполнении, похожем на вой… Резко сел на полке, ударившись головой — плацкарта — похоже, приехали, а он проспал, и тетка орала что-то обидное лично ему, и до чего же противно, если с утра не успеваешь умыться и почистить зубы…
Не успеваю?.. Протормозил? Замедлился, как все?
Он шел по крытому перрону: нигде больше не видел, чтобы поезда останавливались под крышей, идиотская придумка; за спиной был тщательно уложенный рюкзак, а во рту — привкус зубной пасты и металлической поездной воды неизвестного состава, пить ее точно было нельзя и поэтому теперь хотелось пить. На столике в купе оставалась бутылка то ли девчонки, то ли мужика с другой полки, оба они проспали и лихорадочно собирали белье под вопли проводницы… А он, Богдан, конечно же, все успел. Единственное, не стал, хотя такая мысль мелькнула, глотать из чужой бутылки.
В утреннем городе было закрыто все. На вокзале тут не имелось ни кафе, ни какого-либо магазинчика, а соседние улицы, традиционно перерытые, с вывороченными баррикадами брусчатки, мирно дрыхли как минимум до девяти. Город стоял ирреальный, словно жилище привидений. Над крышами поднималось, зависая, солнце, в стоячем мареве обозначались стылые фиолетовые тени, перекрывая узкий проем улицы и полстены напротив, проявлялись стрельчатые силуэты башенок и шпилей… Как-то раз Ганькин хахаль-ботаник, то бишь архитектор, он не продержался при ней долго, рассказал, что во всем городе, наперекор имиджу, нет ни единого готического здания. Совсем другой стиль, и называется он каким-то насквозь искусственным свистящим словом, Богдан забыл.
Почему-то не было дождя.
Маршрутки уже ходили, вернее ползали, словно гигантские жуки с поврежденными лапками, легкая добыча людишек-муравьев, которые брали их штурмом, налезая копошащейся массой на конечной привокзальной остановке. Сонные, гудящие, замедленные; их ничего не стоило опередить, обойти, лавируя между телами, вскочить в салон, занять любое, лучшее место у окна, только было очень уж противно, и Богдан ждал, стоя в стороне, пока отойдет одна маршрутка, другая, третья… Потом решил пройтись пешком. У меня до начала занятий — кстати, как бы уточнить, будний ли сегодня день? — чертова прорва времени.
Город, когда-то казавшийся ему большим, сдулся бесславно, расстояние спасовало перед временем, и Богдан шел сквозь исторический центр, рассекая его, словно конек фигуриста — лед, и узкая оболочка своего времени, как желобок воды под лезвием конька, обособляла его ото всех и всего вокруг, задавая нужную скорость. Впрочем, не такую уж нужную, если разобраться. Он понятия не имел, куда все это девать, в чем смысл.
Даже его нескончаемая окраинная улица оказалась издевательски короткой. Богдан вошел в заплеванный подъезд своего дома — вонь от мусоропровода стояла сдержанная, терпимая — взбежал по лестнице, поискал по карманам ключ, обнаружившийся на самом дне рюкзака, помучился с замком, его уже лет пять как клинило, и надо было то налегать на дверь, то тянуть ее на себя, ловя единственное рабочее положение; клацнул, вошел. Все это время, он знал, за ним наблюдала в глазок сумасшедшая старуха из квартиры напротив, она почти никогда не покидала свой пост, и было смешно представить, что же она успела увидеть.
В квартире было сонно, мертво, тихо. Богдан бросил рюкзак на кровать, поставил заряжаться ноутбук. На столе стоял календарь-ежедневник, подарок школьных еще девчонок на прошлое двадцать третье февраля, Богдан ничего туда не записывал, но страницы переворачивал, просто ради того, чтобы упорядочить время… но в его отсутствие этого, разумеется, никто не делал, толку с того календаря. Телевизор стоял в родительской спальне, а врубать радио Богдан побоялся: ну его нафиг, всех перебудить.
Пошел на кухню и в коридоре столкнулся с Ганькой, разумеется, еще спящей, выползшей на автопилоте в туалет. Ганька посмотрела мутно, припоминая, кто он вообще такой; хотя с нее станется спозаранку закатить скандал на тему, где я шлялся, обреченно подумал Богдан. Где он шлялся, ей всегда было глубоко фиолетево — видимо, таким образом сестра выпускала наружу какие-то свои задавленные комплексы, вроде материнства, отложенного в долгий ящик: все подружки давно повыскакивали замуж и дефилировали с колясками, а Ганькины хахали, меняясь калейдскопно, не питали ничего похожего на серьезные намерения.
Заорет, разбудит мать и, главное, батю. И вот тогда начнется.
— Ты че? — спросила Ганька тягуче и сипло; впрочем, спросонья она разговаривала так всегда.
— Потом расскажу, Гань, — шепнул Богдан. — Где я был — ты обалдеешь просто…
Он играл на опережение, надеясь вызвать у нее любопытство вместо гнева. И, наверное, слишком разогнался: сестра хлопнула сонными ресницами в кругах вчерашней туши, наверняка вовсе не уловив его фразы — так, просвистевший мимо ультразвук. Она стояла посреди коридора, не просыпаясь, и Богдан совсем уже решил аккуратно и очень быстро проскользнуть мимо…
— Че ты подскочил? — наконец протяжно просипела Ганька. — Воскресенье же.
— Воскресенье? — переспросил Богдан.
Попытался припомнить, подсчитать дни; само по себе это было, конечно, невыполнимо, но одно он почему-то помнил четко: воскресенье было вчера. Странное, ничем не подкрепленное знание все-таки держало его, как якорь, в зыбкости остального мира, пространства и времени. В воскресенье к Арне приехал муж. В воскресенье я брал билет на поезд. И девчонка-однокашница, тут он уже подключил логику, конечно же, возвращалась из дому в воскресенье, они все так приезжают, чтобы в понедельник с утра, заскочив после поезда в общагу, потом сразу на пары…
— А не понедельник?
Сказал раздумчиво и потому достаточно медленно, чтобы Ганька услышала. Увидел, как она замирает, начиная думать: зрелище было настолько редким, что Богдан задержался посмотреть. Ганькины губы скривились, брови поползли вверх, пальцы плавным движением достигли подбородка и задержались там, прикрыв полуоткрытый рот; наконец, она неторопливо выдохнула:
— Понедельник. Точно.
И вдруг стала шевелиться почти в человеческом темпе, только очень уж нелепо и бестолково. Метнулась туда-сюда, врезалась в дверной косяк, выругалась, побежала на кухню, оттуда сразу же опять к себе, путаясь в собственных конечностях и взаимоисключающих мозговых импульсах. Ганька всегда была такая, когда опаздывала, только раньше это не проявлялось так наглядно. Дура, спешить — это не значит ускориться… Но пояснять ей было бесполезно, и Богдан молчал.
Понедельник, определились. Вопрос только в том, какой именно понедельник. Сколько меня не было дома — неделю, две? Почему сестра никак не прокомментировала мое отсутствие — просто протормозила?..
— Какое у нас число? — спросил в пространство, четко артикулируя, пускай и без надежды быть услышанным.
В Ганькиной комнате что-то обвалилось с грохотом, долгим, как отдаленный гром. Сестра экспрессивно прокомментировала. После чего ответила на вопрос — понятно, с опозданием, но ответила, и Богдан изумился сначала самому факту, а потом уже сути ответа.
— Первое!.. Я же с первого референтом у Владимыча!!!
Она так нервничала, что почти перестала растягивать слова, и голос взвился вверх почти до визга.
Ганька сновала туда-сюда, полуодетая, полупричесанная, хаотичная и все равно страшно замедленная; а Богдан так и стоял посреди прихожей, словно подвиснув во времени — работала в прежнем темпе только память, только мысль.
Первое. В полшестого утра, то есть пару часов назад, я вышел из квартиры, аккуратно клацнув замком, чтобы никого не разбудить. Без двадцати шесть — я был тогда дико тормознутый, знал об этом и считал каждый поворот минутной стрелки — встретился с Арной и кадаврами на вокзале. И понеслось.
Никуда я, если разобраться, не уезжал.
А значит, и спешить мне особенно некуда.
Ганька металась и суетилась, она, получается, нашла наконец работу, надо поздравить, что ли. Будет меньше подвисать в жежешечке и шататься заспанная по дому, это плюс; да и мать станет меньше ее пилить с плавным расширением радиуса в мою сторону… Жизнь, безусловно, налаживалась. Жизнь совершенно не изменилась, у меня сегодня общая биология первой парой. Половина курса проспит, справедливо рассудив, что физикам нафиг сдалась общая биология, и еще где-то треть не явится просто, без идейной платформы. Но я-то приду. Сейчас придумаю себе какой-нибудь завтрак, заправлюсь и потопаю на пары, и, разумеется, успею, торопиться мне точно некуда.
С кухни предсказуемо запахло сбежавшим на плиту Ганькиным кофе.
…Маршрутка стояла. Что само по себе было нормально: конечная остановка, никогда они не отъезжали сразу, пускай даже и в понедельничье утро, набитые под завязку бестолковым и злым торопящимся народом. Богдан пристроился на нижней ступеньке, с недавних пор, после того как он вытянулся в одно лето, это стало единственным местом, где получалось стоять прямо. Но сзади навалились, выдавили на ступеньку вверх, пришлось согнуться, подпирая маршруточный потолок тем местом, где шея соединялась с затылком. Вспомнился упавший когда-то — вчера?! — на пол маршрутки шарф, и как я успел вернуться за ним, ускорившись по собственной воле впервые в жизни… Шарфа Богдан сегодня, конечно же, не надел. А шею уже начинало сводить, и вокруг вяло переругивались тормознутые пассажиры, а водила возле маршрутки все смолил и никак не мог домучить нескончаемую сигарету…
Если б тут была Арна, мы давно бы уже ехали. Давно бы добрались, куда надо, и все эти люди вокруг даже и не заметили бы, как оказались втянуты в орбиту чужого, звонкого, как летящая стрела, времени.
Прекрати. Никакой Арны нет. Нет вообще и не было никогда.
Осталась только моя нелепая ускоренность, невозможность синхронизироваться с нормальными людьми, жить как все.
Маршрутка тронулась.
Она ползла по утреннему городу, словно отравленный таракан по линолеуму, скользя и переваливаясь, тыкаясь тупой мордой в остановки и готовясь издохнуть, потому что жить вот так нельзя, а придется. Собственная ускоренность порождает лишь тотальную замедленность всего и всех вокруг, не давая при этом ни малейших преференций — попробуй-ка пошевели зажатой в потный человеческий капкан рукой или ногой, попробуй-ка разогни шею. Их больше, они сильнее, и они всегда так живут. А тебе остается только научиться не слишком психовать по этому поводу. Рано или поздно все равно ведь доедем. Я успеваю, я никуда особенно не спешу.
Будем считать, что она мне приснилась — бешеная гонка по городам и весям, калейдоскопная, нечеловечески стремительная и, почему бы не признаться хотя бы себе самому, абсолютно бессмысленная. Вполне сопоставимая как по самоценности, так и по ощущениям с нынешним стоянием в ползучей маршрутке; если, конечно, вынести за скобки некоторые детали, да они уже и устранены без твоей посильной помощи. Что у нас образовалось в итоге? Жизненный опыт? — перестань, где он тебе может понадобиться, этот опыт. Нет, единственное, что пришло и осталось — осознание своего времени.
Мое время идет, пока улиточно тащится через город маршрутка. Движется, пока все вокруг предпочитают подвиснуть, словно древние программы на старом железе. Мое время априори быстрее, и если так будет всегда — а в моих силах постараться, чтоб было, — я могу…
Думать. Просто мыслить, а значит, существовать. Начать прямо сейчас: пройтись еще раз по основным проблемным точкам, понять, где именно я протормозил, слажал, допустил растущую погрешность на будущее. И каким образом все это можно исправить. Даже если оно окажется непросто и небыстро, я все равно рано или поздно добьюсь, решу. У меня теперь много времени.
Рядом с Богданом освободилось место, а он и не обратил внимания, когда, кто встал, каким образом протиснулся мимо. Сейчас две тетки с кошелками и юноша с планшетом совершали одновременную атаку на квадратный кусочек места под солнцем, за ними было забавно наблюдать и ничто не мешало опередить всех, устроившись с комфортом — но сколько мне еще ехать?.. Изогнулся, стараясь выглянуть в окно, ничего не увидел, а самая ушлая из теток уже напирала, оттесняя, и водитель что-то неразборчиво гудел о непереданных деньгах на проезд, и натужно закрывалась дверца на длинной палке… Богдан подвинулся, мимоходом давая шанс второй, не такой наглой тетке, ввинтился в прущую навстречу толпу и выбрался наружу.
Конечно, он еще не доехал — но уже находился в историческом центре, и пройтись по утреннему городу было в любом случае приятнее, чем тащиться в маршрутке; она, кстати, так и стояла, наверняка там до сих пор выясняли, кто чего не передал. Богдан пошел прочь, слегка оскальзываясь на влажной брусчатке; ночью все-таки был дождь, как же без дождя в этом городе? Сейчас вроде бы не капало, но в воздухе висела плотная сырость, и солнца, нашего единственного абсолютного (?) временного ориентира, на небе не виднелось и близко.
Зато, посмотрев с синоптической целью вверх, Богдан углядел часы. В историческом центре вообще было много часовых циферблатов, встроенных в купола и башни, старинных, основательных, с коваными римскими цифрами. Эти, прямо над головой, показывали около восьми, с поправкой на перспективу. И не так уже и рано. Пора бы прибавить шагу, первая пара начинается в полдевятого, а универ еще, кажется, далековато… Богдан приостановился, стараясь точнее сориентироваться на местности: до чего же позорно плохо он знал город. Собор с часами не годился в качестве отправной точки, в центре чертова прорва таких соборов… Другое дело — отель. Хорошо, что его видно отсюда.
Отель ему нравился, и то был отдельный позор, по крайней мере для продвинутой Леськиной компании, где это здание ненавидели истово, с оттяжкой, со вкусом; физикам на курсе было, ясное дело, все равно. А ему, Богдану, отель казался союзником, точно таким же чужаком в древнем претенциозном городе, как и он сам. И к тому же служил хорошим ориентиром.
Чтобы попасть в универ, отель оставляем по левую руку; только надо подойти поближе, на примыкающую к нему улицу — в этом городе не было ничего параллельно-перпендикулярного, и любая соседняя запросто могла увести по кривой едва ли не в противоположную сторону. Богдан двинулся вперед, не спуская глаз со стеклянно-металлической высотки, чьи восточные окна по всей высоте блестели, все-таки отражая невидимое в плотных тучах солнце. На верхушке отеля, кстати, тоже имелись часы, электронные, самые точные в городе, настроенные по эталонному мировому времени — но сейчас они, несмотря на погоду, отсвечивали так, что различить цифры было невозможно.
— Вы не скажете, который час?
Спросила девчонка. Черненькая невысокая девчонка в легкой курточке с поднятым воротом, сквозь который была зачем-то продета трепещущая бело-зеленая ленточка. Почему бы девчонке не оглядеться по сторонам в поисках часов, было непонятно; наверное, это Богдана и удивило — или все-таки ленточка, то ли политического, то ли корпоративного вида, или что-то другое?..
Да. Она двигалась совершенно нормально, в его времени. И разговаривала быстро, тонким полудетским голоском.
Богдан поднял голову, ища циферблат, но собор уже остался позади, и часы слиплись в перспективе в нечитаемый эллипс. Зато электронный прямоугольник на верхушке отеля, прикрытый от солнца особенно плотной тучей, высветил зеленые цифры, и Богдан озвучил:
— Семь часов пятьдесят девять…
Цифры мигнули.
Богдан опустил голову и увидел девчонкину улыбку. Неуместную, несвоевременную.
А потом его толкнуло в грудь, и небольно и нестрашно, но быстро, очень быстро, так, что он ничего не успел понять и предпринять, а только удивился из необозримой глубины своего времени: ну ничего себе.
Ударился затылком о камни брусчатки.
Во внезапном небе кружились хороводом узкие стены, башенки и купола, в них, как в раме, клубились сизые облака, похожие на дым, и медленно, постепенно подсвечивая и окрашивая все пространство, расплывались разводами ярко-оранжевые прожилки огня.
Это было даже красиво.
— Иногда сбывается. А страшно ли… знаете, меня очень часто об этом спрашивают, устал каждый раз придумывать новый ответ.
Успеваю позвонить Игару, и это мое достижение, которым можно гордиться отдельно. Они действуют быстро и достаточно слаженно, как и любые спецслужбы, — но, как это обычно бывает, наверняка вклинивается какое-то маленькое недоразумение, недосогласованность между разными подразделениями, накладка, за которую, возможно, полетит чья-нибудь голова. Между звонком Аластера Морли и появлением сопровождающего мелькает зазор, и я набираю номер моего мальчика. Просто чтобы услышать голос. Удостовериться, что он жив и пока на свободе — а то, знаете ли…
У Игара довольный кошачий голос юного самца, только-только вылезшего из постели; ну-ну, оказывается, я еще помню. Конечно, кто бы сомневался, мальчик мой. Понимая, что они скорее всего слушают и отслеживают, ни о чем его не спрашиваю. Рад был услышать, Игар, созвонимся позже. Он, кажется, тоже рад — что я так быстро отстал.
Все-таки чертовски удобно жить в одном времени.
А потом меня ведут. Недалеко; Крамербург, как я успел заметить — компактный город. Скорее радиальный, чем квадратно-гнездовой, и так даже легче ориентироваться. А вот и самый центр, точка схождения улиц-лучей. Площадь и кирпично-красное помпезное здание, еще и с буквами на фасаде, они металлически блестят, и приходится щуриться, чтобы прочесть. Разглядев, даже приостанавливаюсь от удивления.
ЭЖЕН КРАМЕР.
Н-да. Хотя Женька посмеялся бы от души. У него всегда было чувство юмора.
Входим внутрь. Это похоже на давешний проход в Мир-коммуну — правда уже без отпечатков пальцев и снимков сетчатки, но стиль тот же, не так просто поменять стиль. Коридоры, инстанции, люди, низведенные до функции не пропустить того, кого не следует: очень нервная работа, надо полагать, и совершенно неблагодарная, на таких постах должны пышным цветом расцветать всяческие комплексы и неврозы. Проверочные процедуры занимают кучу лишнего времени, и я разглядываю этих людей с искренним интересом, окончательно сбивая им шаблон, и они начинают сбоить, ронять предметы, отводить глаза. Отмечаю, что проверка ведется все-таки по сети, без груды бумажек — но для них сеть не обыденность, а высокая технология, они с ней на вы, и это нагнетает напряжение. Иногда хочется посоветовать очередному обезличенному юноше, как ему грамотнее настроить панель и подсветить монитор, но такого хулиганства я себе все-таки не позволяю.
За четвертой-пятой дверью на элементах обнаруживается встречающий, мелкий мятый человечек, и я мгновенно опознаю Аластера Морли, которого никогда раньше не видел.
— Наконец-то, — вживую у него еще более визгливый голос, чем по мобилке. — Почему так долго? Вас ждут.
Пожимаю плечами:
— Это ваше время.
Он смотрит на меня ошеломленно, потом вдруг спохватывается:
— Вы еще не замедлились, господин Сун?
Приходит моя очередь удивляться.
— Сейчас, — говорит Морли. — Вам самому станет комфортнее. Как вы себя чувствуете?
Это не ритуальный реверанс, ему действительно требуется ответ. Как я себя чувствую?.. Хороший вопрос. Я чувствую себя… Так, должно быть, в дни моей молодости совершали марш-бросок солдаты на войне или первопроходцы шли сквозь дикие джунгли: на скорости и кураже, в легкости и всесилии, мобилизировав все ресурсы организма в один непобедимый пучок, подчинив всего себя наитию и цели. Я прекрасно себя чувствую. Но если я остановлюсь, то, очень может быть, упаду.
Всего этого Аластеру Морли знать необязательно. Киваю:
— Нормально.
Он, кажется, не верит. Смотрит озабоченно с высоты своих — сорока, пятидесяти?.. у людей его профессии и сорта никогда не поймешь — абсолютных лет на дряхлого старика Эбенизера Суна. Пропускает меня в следующую комнату и проходит следом:
— Будем замедляться поэтапно.
— Зачем?
Игнорирует вопрос. Я, конечно, настоял бы, добился ответа, как добиваюсь его всегда и от всех, — но внезапно обваливается свинцовая слабость, начинают дрожать пальцы и колени, на глазах выступают мутные слезы, а в висках оглушительно пересыпается песок, и становится все равно. В ладонь тыкается панель медсенсора, вяло всплескивает изумление: а они тут вовсю пользуют наши технологии, в плебс-квартале, в Мире-коммуне. Не повсеместно, понятное дело, не повсеместно.
Лицо Морли выступает из мути, хмурится, шевелит губами. Усилием воли выпрямляюсь, навожу резкость.
— Не учел, — бормочет он. — Слишком длинный скачок по амплитуде. Извините, господин Сун.
— Я в порядке.
Не уверен, что получилось бросить небрежно; возможно, вышел жалкий лепет, старческое бормотание. Спрашиваю без паузы:
— Здесь у вас хронос? По периметру?
— Это шлюзовая, — признается Морли. — Дом-правительство оборудован, во избежание. Сколько вам абсолютных лет?
Хамский вопрос, и я его игнорирую. Прислушиваюсь к своему организму, он прекрасно мне служит, несмотря на количество прожитых лет, в хроносе и вне. Теперь мне действительно лучше. Кровь неспешно течет по сосудам, питая кислородом мозг — Карл у Клары, числа Фибоначчи, надо бы, но не сейчас, — ритмично наполняются легкие, двигается в такт диафрагма. Потираю ладонью живот, и в прежние далекие времена первый предатель немолодых людей. Ничего, все более-менее даже здесь. Взглядываю на панель: ну конечно, давление прыгнуло, но уже стабилизируется, слава богу. Сахар относительно в норме. Не дождетесь, это говорю вам я, вечный старик Эбенизер Сун.
— Мы можем идти?
Морли тяжко вздыхает:
— Пока нет. Еще как минимум два скачка, иначе вы будете не в синхроне. Я постараюсь помягче, господин Сун.
— Приступайте.
Ощущение, будто я командую собственным расстрелом. Он ведь и правда может сейчас меня убить, этот скользкий Аластер Морли, преследующий какие-то свои цели, и у меня уже нет времени понять, какие именно. Мерзкое чувство зависимости и беспомощности. Впрочем, я им зачем-то нужен, а значит, пока меня оставят в живых. По крайней мере, очень постараются — а дальше насколько им позволит мой организм, моя старость, мое оставшееся время.
— Дышите поверхностнее. Не снимайте руку с медсенсора.
Бритвенный сарказм повисает на кончике языка. Не успел. Медленно, слишком медленно… Текут, пропуская друг друга, кровяные тельца по неторопливой густой реке, входят в широкие ворота сердечных клапанов, обогащаются кислородом и еще медленнее направляются дальше, к мозгу, обдумывающему безо всякой спешки каждый импульс, безукоризненно точный, если никто не требует излишей скорости. Экстрахронозамедление. Как хорошо… Я привык, я всегда так живу.
Удивленная физиономия чересчур суетливого, гротескного Морли. Не суетись, дурачок, не понадобились твои два скачка, я в принципе против излишеств. Не хлопай глазами и синхронизируйся сам.
Жду, пока он станет похож на человека, из чего, кстати, следует, что мы отнюдь не в общем шлюзе — у него, Морли, отдельный хронос, свое время. Чисто технически ничего сложного, но зачем?.. И ведь мы к тому же в плебс-квартале. Странно.
Он поясняет раньше, чем я задаю вопрос, и голос его звучит немного выше обычного, стрекотливее, словно передо мною гибрид человека с насекомым. Не завершил синхронизацию. Почему?
— Потому что дальше вы пойдете один, господин Сун. Мне туда нельзя, да и не получится. Это правительственное время.
— То есть?
— Приготовьтесь ко второму скачку. Вы хорошо переносите, я за вас спокоен.
— Стойте, Морли!
У меня к нему масса вопросов, они возникают одномоментно, теснясь и прорывая ткань времени, моего привычного замедленного времени, и я не успеваю задать ни одного: слишком быстрый смешной человечек разворачивается и уходит, я остаюсь один.
И замедляюсь, замедляюсь еще. В мои абсолютные годы я не знал, что так бывает. Все процессы в организме, такие знакомые, подконтрольные в каждом своем неспешном движении, кажется, останавливаются вообще; разница неуловима, словно шажки черепахи, ускользающей от Ахилла. Ровная, стоячая поверхность пруда почти без ряби и пузырьков воздуха, поднимающихся со дна. Знойный воздух в полдень над асфальтом… Зыбкие, ирреальные воспоминания из жизни настолько прошлой, что я не уверен, была ли она когда-нибудь.
Не исключено, что я попросту умер.
Ладонь по-прежнему на медсенсоре, только его уже не отслеживает никакой Морли, и я смотрю сам: показатели фантастичны, я даже не знаю, с чем их сравнить, такого не бывает у живых людей. Но все-таки числа меняются, пускай на уровне седьмой-восьмой цифры после запятой, но ритмично, красиво, практически без сбоев. Синхронизация завершена, сообщает прибор; осталось привыкнуть. К моему новому, почти неощутимому времени.
— Войдите, господин Сун.
Оптимистичным фильтром переливается коммуникативная строка над проходом, озвученная мелодичным женским голосом, и я не вижу, почему бы не воспользоваться предложением и не войти, и створки шлюзового хроноса радостно пускают меня внутрь. Осматриваюсь по сторонам, стараясь держаться не растерянным гостем-пленником, а хотя бы инспектором со внезапной ревизией, если не полноправным хозяином этих мест. Не уверен, что у меня получается, но все же пытаюсь держать лицо, главное, что у меня есть.
— Как ты? — спрашивает Женька Крамер.
Я настолько привык все время общаться с ним, что даже не особенно удивляюсь.
— Немного странно, — отзываюсь, как ни в чем не бывало. — Медленно.
Эжен сидит напротив, за панелью, протянув наискосок свои безразмерные ноги. Улыбается. Указывает гостеприимно, где мне сесть.
— На задворках ты жил быстрее? — язвит он. — Впрочем, да. Вижу.
Мысль работает плавно и неторопливо, словно качается гигантский маятник, но мой визави ни на секунду не быстрее, а потому, пока он щурится, разглядывая в упор мои морщины, я успеваю прокачать все возможные варианты: сын, или внук, или правнук, или генетическая копия, или робот, или голограмма, или самое простое — моя же галлюцинация, побочный эффект немыслимого по амплитуде экстрахронозамедления?..
Каждая из версий имеет право на существование. И все же это правда он — Эжен Крамер, мой вечный соперник и собеседник, альтер-эго, сотворенное мною от одиночества. Мальчишка. Он молод настолько, что даже смешно.
— И я вижу. Правительственное время?
Он машет рукой; знакомый мальчишеский жест:
— Это они так говорят. Из Периферийного ведомства.
— Откуда?
— То есть они тебе даже не представились? Во дают. А как же они тебя сюда притащили?
— В плебс-квартал?
Мой ответ на его «задворки» банален и запоздал, но лучше уж так, чем проглотить, признать априори его превосходство. Эжен усмехается, но я чувствую, что он все-таки уязвлен, по каковому поводу испытываю краткое удовлетворение; а краткое в моем новом времени — это долго, успеваешь проникнуться и прочувствовать.
— Мерзопакостное словечко. Эб, сознайся: это ты придумал?
Ни одна живая душа в мире не называет меня «Эб». А ему я когда-то разрешил сам. Не то что разрешил — заставил, загоняя пинками вглубь юношеского подсознания его вечное выканье и опускание глаз. Какой стеснительный, чистый, хороший был мальчик. Что делает с людьми власть. Правительственное время, тьфу.
— Нет, разумеется. Народное.
— У вас там еще остался народ?
— На уровне информационной структуры — еще как. Причем стуктуры довольно сложной, самоорганизующейся. Народ — это же необязательно толпа. А у тебя? Как оно поживает, твое «возьмемся за руки, друзья»? «Когда мы едины, мы непобедимы»? Работает?
— Еще как. Которое поколение подряд.
— Тебе, наверное, неплохо видно. Как они сменяют друг друга.
Он пожимает плечами; я снова царапнул его, попал в чувствительное место.
— Естественно. На кого я мог все это оставить? Мой Мир-коммуну? У тебя, Эб, никогда не было даже своей конторы из пяти человек, не то что своего мира. Привык работать со схемами, а не с людьми, вот и строишь из себя голос совести… Хватит уже, надоело.
У него по-прежнему прозрачные, чистые серые глаза, сейчас прищуренные, злые. Я вдруг понимаю, что все эти годы — сколько-то же и для него прошло абсолютных лет?.. или все-таки месяцев? — он мысленно дискутировал со мной, точь-в-точь как я с ним. Это я, Эбенизер Сун, был его внутренним голосом, его червоточиной, сомнением в собственной правоте. При этом он, в отличие от меня, наверняка знал, что мы оба живы и еще можем встретиться — рано или поздно.
— Хорошо, не буду. Расскажи мне про Периферийное ведомство.
Машет рукой:
— Неинтересно. Обычная спецслужба, побочный эффект вашего страха. Бдят. Берегут. Засекречены будь здоров, если даже ты о них не знаешь. Немного мешают жить, но не смертельно, я привык.
— Этот Морли — разве не ты его подослал?
Эженовы брови поднимаются домиком:
— Еще чего. Просто когда они притащили тебя сюда, уж не знаю зачем, то мне захотелось тебя увидеть. Их, периферийных, легко использовать для мелких услуг.
— А тебе зачем?
Я, конечно, и сам знаю ответ. Он, мальчишка, сумевший сохранить главный свой козырь — молодость, всего лишь хотел на меня посмотреть. Убедиться, что я стар, что сдал еще больше со времени нашей последней встречи. А значит, проиграл, не сумел отстоять самое главное — свое время. Ему зачем-то позарез нужно, моему Женьке, подтверждение его и так безусловной правоты.
— Да так… Мне ничего от тебя не надо, Эб.
— Правда? А мои экво?
Все-таки я очень хорошо его знаю, а он прожил не так много абсолютного времени, чтобы по-настоящему измениться. Мне прекрасно известны все его болевые точки, и не вредно зацепить лишний раз, щелкнуть по носу зарвавшегося юнца:
— Ты же собирался жить коллективным созидательным трудом, забыл? Ну, твои люди уж точно забыли, это же сколько поколений ты их водишь по пустыне, а?.. За счет моих экводотаций.
Изображает улыбку:
— Спасибо, Эб.
— А если мы перестанем вас содержать, Женя? Поверь, нам есть куда девать энергофинансы… на наших задворках. Ты об этом подумал?
— Не перестанете.
Вот теперь он улыбается искренне, от души, щурится, как довольный кот. И не спешит пояснять.
Ничего, мне не жалко спросить:
— Почему ты так решил?
— Периферийные тебе не разъяснили?
Мелкая шпилька, меня она не задевает. Он должен ответить: наверняка же придумал что-то действенное и остроумное, и не перед кем похвастаться, некому оценить, не с кем поделиться — для этой цели существую только я. Самовлюбленный, жадный и безнаказанный юнец: один его хронос, внутри которого мы сейчас находимся, его сумасшедше замедленное правительственное время сжигает чертову прорву экво, уж я-то знаю. Эженова молодость стоит мне едва ли не дороже, чем весь плебс-квартал с его жратвой и одноразовыми шмотками вместе взятый. А я бился над загадкой расщепления эквопотока: да он попросту уводит его часть себе лично, точь-в-точь как Игар, взломавший код, чтобы украсть несчастных семь тысяч. Мальчишки есть мальчишки.
Впервые за все мое новое стоячее время вспоминаю Игара. Естественно, тот мальчишка мне почти чужой, даром что правнук, тогда как с этим я практически не расставался всю жизнь, спорил с ним, проверял на нем любую мысль, несмотря на то что давно и прочно его похоронил. Беспросветные идиоты работают все-таки в этом Периферийном ведомстве: выманивали меня сюда, как на блесну, на бедного Игара, хотя им всего-то и стоило намекнуть, что Женька Крамер жив. И неплохо сохранился.
Хотя, с другой стороны, они могли просчитать. Не исключено, что все это им зачем-то нужно — эффект внезапности, мое скрываемое даже от себя самого беззащитное изумление.
— Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Эб? — вдруг негромко спрашивает Эжен.
— Недооценил тебя?
Он пропускает иронию мимо:
— Ты встроился в систему. В ту, которую создали без тебя. Принял чужие правила, существуешь в чужих рамках. Понятное дело, тебе тесно. Внутри твоего дурацкого хроноса.
— Ничуть не более дурацкого, чем твой.
— А вот не сравнивай, — в его голосе прорезается запальчивость. — Я-то не встраивался. Я создал свою систему, сам ею распоряжаюсь, сам варьирую. Вы привыкли думать, что Мир-коммуна — это серая толпа, однородная масса…
Порываюсь ввинтить издевательскую поправку — «плебс-квартал», — но Женька говорит слишком быстро и горячо для нашего с ним времени, и я отстаю, не успеваю.
— …тогда как это структура, сложная, многоуровневая, гораздо стройнее и красивее, чем ваши атомизированные хроносоты! А придумал ее я. И лично держу под контролем. Понимаешь разницу? — между встроиться и создать самому?
— О структуре, пожалуйста, поподробнее. Любопытно.
У него загораются глаза. Награда всей его кратко-длинной, подвешенной во времени мальчишеской жизни — мое любопытство.
— Все очень просто на самом деле. У вас там, — он не говорит «на задворках», и на том спасибо, — время не имеет никакой ценности. Ну, кроме чисто материальной, в этих ваших экво, но я не о том, у нас же нет никаких денег и собственности, нет вообще, — мою ироническую усмешку Эжен игнорирует. — Я об истинных ценностях, о тех, что существуют на уровне общественного сознания, на которых стоит мир. Для вас время — пшик, не больше чем оболочка, ячейка сот, то ли жилплощадь, то ли шмотка по вкусу. Жить быстрее или медленнее — личное дело каждого, а личные дела ничего по большому счету не значат, и каждому это очевидно.
Кажется, я уже потерял нить его рассуждений, все-таки это надо привыкнуть — жить и думать настолько медленно. Ничего, потом пойму, задним числом. Мне нравится смотреть, как он говорит.
— А в Мире-коммуне время — реальная ценность. По большому счету единственная. Свое время надо заработать, заслужить, и это главное, к чему стоит стремиться. Не шмотки, не жилплощадь, не хронос — а свое рабочее время. Свое. Рабочее. Время!
Лозунги в Женькином исполнении всегда получались лучше всего.
— То есть оно у вас отнюдь не одно на всех? Прекрасная идея Абсолютного времени тоже развалилась в хлам?
Обижается:
— Не припомню, чтобы ты понял хоть одну мою идею, Эб.
— Разумеется. Я для этого слишком стар.
Но кое-что пока соображаю. Могу суммировать впечатления и анализировать информацию, даже если последней мне перепали крохи, разрозненные фрагменты. Провозглашенное единство выродилось в классовое расслоение, ничего нового. Нетрудно догадаться, кому в мире Эжена Крамера, как его ни называй, этот мир, больше всего повезло. Привилегированный, чтоб не рассмеяться в полный голос, рабочий класс.
— То есть в твоем обществе тунеядцев и потребителей работают исключительно за время, правильно? Как за еду; то есть нет, скорее как за наркотики. Свое рабочее время — главная ценность, и чем быстрее, тем бесценнее. Не производится у вас тут ничего, работы не так уж много, хватает не всем. Сфера обслуживания, это раз. Потом уборка, утилизация отходов. Что еще, медицина? — хвалю, мог бы и спустить на тормозах, в твоем возрасте простительно. Органы правопорядка, наверное…
— И спецохрана, — подсказывает Эжен.
— Твоя?
— Окружности.
Снова довольно улыбается: козырь в рукаве, и он уверен, что противнику нечем крыть. Окружность? — можно не переспрашивать, очевидно, та же периферия, вид с другой стороны.
— Хочешь сказать, что я кормлю твою армию, Эжен?
— Именно. И если вдруг перестанешь, моим спецохранцам это очень не понравится, Эб. А они быстро живут, гораздо быстрее ваших периферийных. В случае вооруженного конфликта… короче, ты меня понял. Не советую. Легче продолжать платить.
У него мечтательное, легкое, словно облачко, выражение лица. С точно таким же он когда-то — не будем акцентировать контрафактных слов — излагал свои высокие идеи. Я им любуюсь.
— Я вырастил новых людей, Эб. Принципиально новых. Спецохрана — это не просто армия, это квинтэссенция самой идеи Мира-коммуны. Они удивительные ребята, мои спецохранцы. Живут на запредельной скорости и, главное, осознают, насколько это прекрасно. Горят, как факелы, по всей окружности — и сгорают во имя нашего мира, потому что это есть высшая ценность и высшее счастье. Вам нечего этому противопоставить, и дело вовсе не в энергофинансах. Даже если ваши периферийные начнут гнать, как сумасшедшие, свое время, это не поможет. Такую самоотверженность, такие скорости невозможно купить. Для этого нужно, чтобы выросло несколько поколений с принципиально иной системой ценностей…
— И очень, очень неторопливый селекционер.
Женька досадливо морщится:
— Перестань. Я просто должен был это видеть. Убедиться, что у меня получилось.
— Сколько тебе лет, Женя? Абсолютных лет?
Почему-то кажется, что он должен задуматься, припоминая. Но нет, отвечает сразу:
— Тридцать три. Уже почти тридцать четыре.
Ему и тогда было тридцать три. Пацаненок. Наши споры, наши жаркие дискуссии о миропорядке и его справедливости — для меня это было недавно, а для него вообще вчера, и года не прошло, если считать в абсолютных единицах. Успеть за это краткое время полностью сменить платформу, несущую ось, базовые представления о добре и зле — и при этом не разочароваться в прах, а убедить себя в том, что так и надо, что все изменения гибки, несущественны и необходимы… Молодец, хороший мальчик. Любопытно было бы узнать, насколько в этой метаморфозе помог ему я. Воображаемый оппонент, старый брюзга Эбенизер Сун.
Впрочем, когда наши пути разошлись, я был не очень-то и стар.
Значит, у него есть еще и армия. Как у любого приличного диктатора, ну-ну. Армия фанатиков, прожигающих жизнь на самых высоких скоростях — мои несчастные экво! — и готовых на все ради постоянной дозы драйва, своего рабочего времени. И я не удивлюсь, если эти его спецохранцы уже бьют копытом, застоявшись в обороне своей Окружности. И поглядывают в направлении наших задворок.
— Периферийное ведомство знает о твоей спецохране?
Эжен выписывает в воздухе кистью руки неопределенную восьмерку:
— Видимо, да. У них свои сложные профессиональные отношения, не вижу смысла вникать.
А меня привлекли, вероятно, для того, чтоб я вник. И каким-то образом повлиял на расстановку сил… Действительно, если наша с Крамером встреча запланирована, то уж точно не ради стариковской и тем более юношеской ностальгии. Черт, могли бы меня получше информировать, вместо того чтобы играть в свои многоступенчатые манипуляции. Что-то здесь все равно не сходится, что-то не так; получается, Аластер Морли со товарищи были прекрасно осведомлены и о расслоении плебс-квартала, и о расщеплении эквопотока на нужды классового общества… стоп-стоп-стоп.
— А почему ты расщепляешь эквопоток перед входом в накопитель? Разве на выходе не удобнее?
Смотрит удивленно:
— Конечно на выходе.
Значит, и это была подстава, сетевая инсценировка для тебя лично, влиятельный старик Эбенизер Сун. Которого они сочли за лучшее считать за идиота.
Плевать. Я пришел сюда, чтобы забрать Игара. И мне глубоко начхать на то, что планировали на этот счет Морли с его Периферийным ведомством, чего хотел от меня диктатор-мальчишка Эжен Крамер и смогут ли они когда-нибудь договориться. На финансируемых мною спецохранцев и растущую реальную опасность плебс-квартала тоже пока плевать, у меня еще будет время все это обдумать.
Но с Игаром я должен решить вопрос прямо сейчас.
На глазах у Эжена достаю мобилку и набираю номер. Гудки накатываются друг на друга плавно, как волны, мерно отсчитывая правительственное, можешь гордиться, старый сноб Эбенизер Сун, время. Успеваю сообразить, что рассинхронизация не даст нам нормально пообщаться, вот черт; ладно, сейчас мне важно, чтобы он просто отреагировал, нажал клавишу ответа. И мелодичное динь-дилень, абонент не отвечает, повторите попытку позже. Но я повторяю сразу же, и мерзопакостная дрожь-предчувствие ползет между лопатками; абонент не отвечает… Конечно, он может попросту не слышать. Или не считает нужным искать телефон, занимаясь чем-нибудь поинтереснее в каком-нибудь, как они тут называются?.. дом-сексе, что ли?..
Эжен смотрит с любопытством.
— Говорят, в твой мир то и дело перебегают из нашего, — элегантно меняя тему, продолжаю светский разговор. — Гости. Вы их тепло встречаете, и они, как правило, остаются. Неужели правда?
— Почему «как правило»? Всегда.
— И каким образом ты их, гм, убеждаешь?
— Я? Это совершенно естественный процесс. Когда человек из вашего мира, из своей замкнутой соты-хроноса попадает в наше общее время, единое время мира-коммуны, он вдруг осознает, что не одинок. А это важно, Эб. Важнее нет вообще ничего. Это самоощущение на уровне биологии, человеческого устройства. Человек — стадное животное, коллективное существо, он не может один. То есть приспособиться-то можно ко всему, вы всегда так живете, я знаю. Но стоит сорвать эту вашу чертову оболочку, хронос, уничтожить одиночество — и по контрасту обрушивается такое счастье… Разумеется, они остаются. Никого не приходится принуждать.
— Ты лично контролируешь каждый случай?
Пожимает плечами:
— Зачем?
А он и не может ничего контролировать. Из его правительственного времени легко наблюдать за сменой поколений и формированием социальных парадигм, удобно выращивать пачками новых людей; но один конкретный человек в коммунальном времени — для Эжена это быстро, слишком быстро. Да и неинтересно, по сравнению с глобальными категориями.
— Вип-гостей, конечно, ведут спецохранцы, — признается он. — Чтобы ничего не случилось.
Получается, меня всю дорогу сопровождали и те и другие; становится смешно. А Игара?!
Перезваниваю. Не отвечает.
Чтобы ничего не случилось. Что с ним могло тут произойти, пока мы треплемся неспешно в правительственном времени, болтаем ни о чем, так, из чистой ностальгии, в поддержание беседы, ради роскоши, я бы выразился, человеческого общения?!
Смахнув Женьку на слепое пятно, на периферию сознания, набираю второй номер, каковым располагает память моей мобилки: недолго искать.
— Слушаю, — стрекочет на ультразвуке человек-насекомое. Еще не слишком ускорился, слава богу. Еще можно с ним говорить.
Выдаю визгливой скороговоркой:
— Где Игар? В данный момент? Вы же его ведете, Морли? Что с ним?
И тут же вспоминаю: он сам говорил мне, что не ведут. Конечно, Игар же не вип-гость, как я, он просто мальчишка, и, сыграв свою роль приманки для меня, перестал быть им интересен. Но это могло быть вранье, спецслужбы всегда врут, не могли они вот так просто выпустить его из-под контроля…
Аластер Морли чирикает недовольное; наверное, в синхронном режиме это были бы убедительные пояснения для старого паникера Эбенизера Суна, а возможно, и ценные указания заняться настоящим, предписанным мне делом. Но он для меня слишком быстр, и я понимаю только одно: нет. Он правда ничего не знает об Игаре.
Остается только Эжен. Он смотрит с любопытством, Женька Крамер, которого меньше всего волнует судьба отдельно взятой человеческой песчинки. Ему просто интересно, откуда у меня такое странное выражение лица. Но, в конце концов, может же он хоть что-то — в его вотчине, в собственном своем мире!..
— Распорядись, чтобы они его нашли. Твои спецохранцы.
Женька делает круглые глаза:
— Кого?
— Моего правнука, Игара Суна, — чеканю, чтобы он проникся, юный диктатор, с которым нам еще обсуждать судьбы мира; но потом, сильно потом. — Он здесь. Я должен знать, что с ним. Это важно.
Ни черта он не понимает, и я повторяю:
— Мой правнук. Игар Сун.
Назвав его имя, вдруг осознаю всю безосновательность и нелепость моих страхов. Почему ты решил, что с ним должно было что-то случиться? С мальчишкой, который проникается сейчас, тьфу, своей биологической сущностью стадного животного. Не сомневайся, ему гораздо лучше, чем тебе, обманувший биологию и потому навсегда одинокий старик Эбенизер Сун.
Женька достает мобилу. Она у него тонкая, серебристая, красивая игрушка немыслимо давних времен. Интересно, ведь для того, чтобы отдавать по ней приказы, необходимо синхронизироваться: выходит, его непосредственным подчиненным тоже доступно — иногда — правительственное время?..
Глядя на меня, уточняет:
— У вас с ним одна фамилия?
— Обычно я отвечаю, что ничего не боюсь; это не бравада и не страх открыть слабое место, это правда. Я сам — ничего. Я боюсь только за детей.
Когда она прикрывала дверь, фигурная картонка «Не беспокоить» качнулась, словно часовой маятник, и еще раз, и чуть-чуть еще, постепенно затухая, увязая в стоячем времени. Но Вера все-таки коснулась картонки пальцем, останавливая малейший намек на движение, на шорох, на все, что могло выдать ее уход. Как будто бегство. Как если бы я скрывалась от кого-то или не расплатилась по счету.
Я и правда не расплатилась. Но Сережа, наверное, заплатил.
Коридор был полутемный и неожиданно длинный, на несколько дверей, а ей казалось, что вся гостиница — маленькая, компактная изнутри, как японская шкатулка. Противоположная стена была оклеена обоями с иероглифами и танцующими журавлями, одному из них отрезали голову и крыло, прерываясь на входной проем. Над проемом светилась маленькая лампочка.
Вера сделала шаг — и отпрянула от прошуршавшей мимо тени, отступила на шаг, почувствовав отведенным локтем гладкость двери; тихо, не надо резких движений, шагов, стуков. Разумеется, не было никакой тени, так, мой собственный блуждающий страх. Это всегда очень страшно: выйти из неподвижной вечности наружу, за дверь.
Первая ступенька негромко скрипнула под ногой. Вторая мягко спружинила под ковровым покрытием. На третью почему-то страшно было перенести всю свою тяжесть, и Вера щупала ее носком ноги, словно поверхность слишком холодной воды, в которую зачем-то надо войти.
Нужно. Необходимо. Граничное условие продолжения жизни.
Сережа все-таки позвал ее за собой. Поняв, что не сможет вернуться в остановленное время их счастья, придумал единственный выход: она должна его догнать. Сделать над собой нечеловеческое усилие — и сдвинуть свое время с мертвой точки, раскачать, словно маятник мертвых часов, заставив его снова отсчитывать секунды. Запустить пускай не вечный, но все же двигатель обычной человеческой жизни, сцепленный со временем.
И тогда, может быть, мы еще встретимся.
Вера сбежала по оставшимся шести ступенькам, будто и вправду нырнула в обжигающе-холодную воду, — такое случилось однажды на море: пришло течение, вода за одну ночь остыла почти на десять градусов, все в санатории об этом знали и никто не лез купаться, и мама запретила ей тоже, но она не поверила в такую невероятную несправедливость, — и перехватило дыхание, пронзило ледяным и острым, и оставалось только биться, колотить по воде руками и ногами, отчаянно пытаясь выплыть. Зацепила плечом дверной проем, запнувшись взглядом о тоже искалеченного, одноногого и однокрылого журавля. Вырвалась в холл и остановилась, хватая ртом воздух.
Здесь никого не было: только сдвинутые к стене ширмы, круглые пуфики, морские раковины на стойке ресепшна, за которым колебался воздух, как будто старался и все никак не мог оформиться в полноценного призрака, тень. В гостиничных холлах должны висеть часы, подумала Вера, непременно должны, ведь нужно отмечать поселение и отъезд постояльцев… В хостеле точно были часы, аутентичные, с танцующей фигуркой… И в административном корпусе нашего с мамой единственного на все времена санатория…
Никаких часов. Нигде.
Она пересекла холл, ступая неслышно, словно мимо кровати спящего. Возле выхода глянула через плечо: девичья тень за стойкой качнулась, полупрозрачная, почудившаяся, и в движении снова исчезла. Пискнул неуловимый для уха, запредельно-высокий ультразвук.
Вера вышла из гостиницы.
Город встретил пронизывающим холодом и плотной, материальной сыростью — дождь не шел, он был растворен в воздухе, нависал, как предупреждение, как дамоклов меч. Возможно, в остановленном времени оно иначе и не бывает; но я же вырвалась наружу? Или мое неподвижное время последовало за мной, словно шлейф, оболочка, сроднившаяся с кожей, герметичная, непроницаемая?..
И людей никаких не было, по крайней мере на первый взгляд; но что-то определенно шныряло вокруг, слишком быстрое, чтобы отследить и тем более разглядеть. Вера отважно шагнула из-под арки — и, конечно же, столкнулась, налетела на невидимую живую преграду, по этому случаю очертившую ненадолго зыбкие человеческие контуры и взорвавшуюся ультразвуковым стрекотом. Ничего. Такое со мной случается часто, они вечно подворачиваются под ноги — гораздо более быстрые, но слишком наглые и потому не маневренные люди, и потом самое вежливое, что можно от них услышать: «Бабка, не тормози!»… Лучше уж, неразборчиво, как если бы крутили на другой скорости диктофонную запись…
Не лучше.
Где-то по этим улицам ходит Сережа. Идет уверенно и быстро, у него масса дел, целей и встреч, его время бодро летит вперед; возможно, и даже скорее всего, он уже довершил и разрулил все, что хотел, и возвращается в гостиницу, не догадываясь, что ему туда больше нет хода… Впрочем, теперь, когда я ушла, все там стало как раньше, в обычном времени, общем для всех. Конечно, сначала мы разминемся, он увидит, что меня нет, и все поймет, и позвонит, и сам меня найдет. Главное — выйти из ступора, вернуться в одно с ним время.
Она пошла быстрее. Скорость-время-расстояние, они же взаимосвязаны, формула со школы, простенькая даже для меня, гуманитарной девочки, которая так и не выросла, так и не поняла ничего ни в физике, ни в жизни. За скорость зацепится время, и сдвинется, застучит шестеренками, пойдет вперед. Только бы не налететь ни на кого из идущих навстречу, вернее, только б они не налетели на меня, ползущую, наверное, еле-еле, почти неподвижную, — но они-то хотя бы меня видят. Я могу еще быстрее, вот так; бедная черепаха, задыхаясь, превозмогая колотье в боку, догоняет своего Ахилла.
Ничего не получалось. Фантомные тени по-прежнему сновали вокруг, не желая проявляться плотью, превращаясь в живых людей. Вера отступила к стене — материальными оставались только стены и камни, этот город прочно врос в свое и любое время, ничего ему не делалось, — и перевела прерывистое дыхание. Огляделась по сторонам и в двух шагах увидела арку, ту самую, из-под которой вышла, хотя кто ее знает, в этом городе арочные проемы гнездились целыми ожерельями и были похожи, как бусины-близнецы. Там, над аркой, наверное, была японская вывеска отеля?.. Вера не помнила: по логике вещей, должна была быть, но, кажется, нет, никакой вывески, никаких пошлых иероглифов, этот город многие свои сокровища прятал от случайных туристов, как, например, ту же «Склянку», ориентируясь на ценителей, на тех, кто знает. Стоячее время нивелировало скорость, обнулило расстояние. Бессмысленный забег на месте.
Захотелось вернуться туда, под арку, в отель. Там, по крайней мере, спокойно и тихо. И ширма, и раковины, и круглая кровать…
Вера прикусила губу. Так нельзя. Раскачать, запустить, вернуться в настоящее, в жизнь. Если пока не получается, то, наверное, потому, что я пытаюсь двигаться безо всякой цели, а потому и смысла. Значит, я должна придумать что-то похожее на цель.
Прежде всего, понять, какой сегодня день. Когда мы остановили время, была суббота, я помню, я так и осталась в той субботе, и Сережа вышел из нее, как из комнаты… Или для него уже настало после ночи воскресенье?.. А Машенька звонила мне, вернувшись домой. То есть для них для всех, живущих в общем времени, наступил как минимум понедельник, фестиваль закончился, все разъехались отсюда… И Сережа?!
Вера беспомощно крутнулась на месте. Как узнать, у кого спросить? О том, чтобы заговорить с кем-нибудь из этих людей, стремительно проносящихся мимо, почти невидимых, не могло быть и речи. Где, находясь в городе, можно увидеть дату?.. Дома она, если вдруг забывала число, а оно зачем-то было нужно, просто включала телевизор и клацала каналы вплоть до каких-нибудь новостей; по другим причинам она его, собственно, и не включала вовсе… Но я не дома. Где можно еще?.. В газете, наверное. Тут же выходят ежедневные газеты.
Если бы только суметь добраться до киоска. Скорость-время-расстояние. Если одна из величин равна нулю, я, конечно, никуда не дойду.
Но ведь выйти из отеля у меня получилось?..
Она сделала шаг, второй, третий, мучительно отслеживая брусчатку под ногами, скользкую, лаково блестящую: ступила на заметный, надщербленный камень, перешагнула, обернулась, удостоверяясь, что он остался позади. Теперь еще стенная кладка с древней надписью, выступающей из-под штукатурки: так в этом городе консервировали время, выставляя древность на всеобщее обозрение, словно заспиртованный экспонат в пробирке… Мимо надписи тоже удалось пройти, а значит, время все-таки двигалось, не было совсем уж безнадежно мертво. Пока Вера смотрела в стену, не решаясь выпустить ее из поля зрения — мигнет, пропадет, снова издевательски окажется рядом? — кто-то чувствительно толкнул ее под локоть, и отпрянул, и на птичьем языке пробормотал «извините». Когда она обернулась, он, конечно, был далеко: размытая, но все-таки доступная взгляду квадратная фигура в синем плаще.
Вера пошла смелее; киоск должен быть на углу, она придумала себе это настолько убедительно, как будто вспомнила. Там, где узкая улочка втекала по дуге в центральный проспект, единственную в городе прямую и широкую дорогу, вдоль которой даже росли большие деревья, должен стоять забавный теремок, выложенный по всем граням глянцевыми лицами политиков и звезд. Надо спросить сегодняшнюю местную газету, как она называется? — Скуркис говорил, а я забыла, — все равно, просто спросить сегодняшнюю газету. Там, наверное, есть про фестиваль, интересно будет почитать. Могли написать про Берштейна, и про ту девочку-поэтессу, Арну, и уж точно про Андрея Марковича…
Улица кончилась, образовав с проспектом острый неправильный угол. Никакого киоска здесь не было.
Вера остановилась. Мимо по проспекту летел сплошной горизонтальный вихрь, скрежеща на высокой ноте; впереди зажегся в сыром воздухе красный глаз, и вихрь встал, превратившись в обтекаемые бока наползающих друг на друга машин. Странно, ведь мы гуляли здесь пешком, с девочками, потом с Красоткиными и Скуркисом… и с Сережей. И все тогда гуляли, наверное, этот проспект перекрывают на время фестиваля или по выходным. Светофор мигнул желтым, и улица снова тронулась, слившись единым потоком; кажется, в Японии есть скоростной поезд, почти невидимый в движении. Сережа был в Японии, а я не была и уже никогда не буду… Прошедшее время, будущее время. Время.
Что-то ткнулось ей в руки, и пискнул чей-то — детский или просто ускоренный? — голос, и Вера успела разглядеть худенькую фигурку, мгновенно очутившуюся вдали, да, это ребенок, не взрослый; и посмотрела, что же такое ей дали.
Газету. Наверное, бесплатную, полную городской рекламы. И все равно — чудо, самое настоящее чудо.
Первое, что она прочла, был колонтитул с числом по верху полосы. Газета была старая, за субботу. Чудо оказалось недотянутым, недовершенным, как оно обычно и бывает с чудесами, низводя их до банальных случайностей и совпадений.
Вера перевернула газету — и увидела его лицо.
Сережа.
«Сергей Полтороцкий: уходя — уходи».
…Она читала. Интервью было развернутым, вопросы бессистемно шарахались из политики в кино и обратно, то и дело сворачивая в личную жизнь, которая, конечно, интересовала журналистку больше всего; и тебя тоже, не надо лукавить, иначе ты давно выбросила бы этот листок, а не читала взахлеб.
Он дал за свою жизнь сто тысяч таких вот интервью девчонкам из провинциальных газет, он умел обаятельно и ловко уходить от ответа, дурачить, морочить, играя в откровенность. У него было в запасе сто тысяч накатанных историй: про сельскую школу и юношескую любовь, про поступление в театральный и начало съемок в кино, про фестивальную поездку в Японию — «из гостиницы не выходить, сакэ не пробовать, японкам не улыбаться!»… И про первую жену: Галина Титаренко, точно, а я никак не могла вспомнить фамилии и стеснялась у него спросить… «По всей стране бабы из кожи вон лезли, чтоб стать похожими на мою Галку, а мужики — все, до единого! — ее хотели… Француз, о-ля-ля… виноградники, замки на Луаре, тьфу…»
Конечно, он врал. Почти обо всем, примешивая в развесистое вранье, словно пряности, чуть-чуть правдивых фактов. На газетной полосе это было заметно и очевидно — а журналисточка все принимала за чистую монету и старательно расшифровывала потом с диктофона, гордая разговором с самим Сергеем Полтороцким. Разумеется, он кого угодно может убедить, и обаять, и заставить поверить чему угодно…
А разворот занимали фотографии. Плохого газетного качества, мозаика из разноцветных точечек, если поднести близко к глазам, но на расстоянии — узнаваемых, живых. Сережа в костюме с депутатским значком что-то говорит в микрофон. Сережа на сцене, в ниспадающей хламиде, и рука вывернута в трагическом театральном жесте. Совсем молодой Сережа, улыбающийся и усатый, в вышитой рубашке. Старое, черно-белое, семейное: Сережа и его Галя с начесом, и посередине белоголовый ребенок, непонятно, мальчик или девочка, ангел с прозрачными глазами. И рядом цветное, яркое, многолюдное: Сережа, его взрослые дети, у дочки (или невестки?) младенец-внук на руках, и новые, маленькие дети, и теперешняя жена… Совсем молодая, ну, может быть, лет сорок, она же актриса, следит за собой. Красавица, это профессиональное. Перестань, вот только не надо зависти, пошлой, стыдной…
«Конечно, она знала, за кого вышла замуж. Я человек увлекающийся, легко теряю голову! — но у меня есть жесткое правило: никого не мучить, не изводить, не тянуть время. Уходя — уходи. И я всегда возвращаюсь домой».
Думал ли он обо мне, когда говорил это, набалтывал провинциальной дурочке псевдооткровенности на ее любопытный диктофон? Конечно же, нет: газета вышла в субботу, интервью записывалось, ну допустим, в пятницу, мы еще не были знакомы… Просто он знал. Он с самого начала, заранее, задолго до нашей встречи, знал, что так будет. Ему далеко не в первый раз.
Теперь вот я тоже знаю. И мне придется как-то с этим жить.
Вера так и стояла на углу с газетой в руках, и ее время стояло вместе с ней — в глухом, безнадежном ступоре, и больше не было причины и стимула сдвинуть его с места. Я могу простоять так всю жизнь, длиною в вечность; а что ее теперь ограничит — желание умереть?.. Но у меня нет даже этого, ничего у меня не осталось, кроме желтого газетного листка. Банальнее не придумаешь — в наполнение вечной жизни. Сбросить под ноги: хотя бы на это у меня пока достаточно сил и времени.
Отсыревшие листы спланировали на брусчатку, облепив квадратные камни Сережиным лицом… Его руками, обнимающими другую женщину… Да нет, просто бумагой плохого качества, мусором под ногами. И правда стало легче. Настолько, что Вера даже смогла нагнуться, поднять газету и, скомкав, бросить в ближайшую урну. В двух шагах; и эти два шага у нее вышло преодолеть.
Останавливаться было нельзя — она это чувствовала, осязала всей кожей, понимала на уровне глубинного, нечеловеческого инстинкта. Двигаться дальше, идти, все равно куда, неважно, медленно или чуть быстрее, как получится — но идти. Вокруг шумел, жужжал на грани ультразвука слишком быстрый город, полный ускоренных людей и совсем уж непостижимо-стремительных машин; да ладно, мне ли привыкать, я всегда жила замедленно, всегда отставала от жизни, а разница темпов не имеет такого уж решающего значения.
Над проспектом мигал светофор, словно гирлянда новогодней елки: красный-желтый-зеленый-красный, без малейшего зазора — но улицу надо было перейти, и Вера ступила на широкую белую полосу, прерывистую на брусчатке, и пошла, и вокруг завизжали на разные голоса автомобильные сигналы и водители; ничего, переживете, бывает, все старухи не торопятся, пересекая дорогу. Она смотрела только вниз, на белые полосы зебры, и все равно едва не споткнулась о внезапную бровку.
Не останавливаться. Пускай движение не имеет смысла — только в нем жизнь, ее собственная, отдельная от того фарса, в который она оказалась втянута помимо воли и в котором рисковала остаться навсегда. Нет, ничего этого не было. Никогда он не имел отношения ко мне, Сергей Владимирович Полтороцкий, актер и депутат, публичный человек, живущий на газетных полосах, раздаваемых бесплатно на углу. Пустопорожний циник, чьи расхожие байки я принимала за откровения. Нет, у меня ничего с ним не было. Его не было вообще, нет и не будет — ни в одном из существующих времен. «Уходя — уходи». Какая невероятная, обнаженная пошлость… Не было!!!
У меня своя жизнь и свое время. Пускай замедленное, еле тянущееся, какое уж есть. Все равно я как-нибудь распоряжусь им — сама. У моего времени нет причин стоять на месте, я же никогда не была счастлива…
Его большие руки, его прищуренные глаза, его улыбка. Веруська... Лежать рядом с ним, прижавшись, слепившись в одно: общая линия бедер, переплетенные пальцы, голова и шея в специальной, фантастически точной выемке у его плеча… Не было.
Потому что если бы правда, если б настоящее, если бы счастье — оно не кончилось бы, не вырвалось за пределы нашего остановленного времени, я должна была догадаться и сразу понять. А раз так — то и не о чем жалеть. И постепенно забудется, и пройдет.
А город жил на своих скоростях, но, удивляясь, все же давал ей дорогу — старухе, неспособной двигаться быстрее, старость надо уважать, этот город так демонстративно гордился своей культурностью, пронесенной сквозь века, что никак не мог упустить возможности лишний раз бряцнуть этим бутафорским оружием. Перед Верой притормаживали машины и трамваи, ее объезжали велосипедисты и обходили пешеходы, на нее заглядывались дети — и она иногда тоже видела их, остановившихся посреди улицы, удивленных, и тут же они смазывались, пропадали, уводимые за руку родителями. Несколько раз к ней подбегали собаки, обнюхивали мокрыми носами, а одна кудлатая дворняжка, похоже, решила пометить как свою собственность, придорожный столб — и Вера, встрепенувшись, попыталась прибавить шагу, и собачка сгинула, растворилась в скоростном окружающем мире.
Некоторых людей, никуда не спешащих, неподвижных, Вера даже видела. Бабку-попрошайку, согнутую в три погибели на выгодной точке по дороге к собору. Бабкиного конкурента, неизвестно кем эксплуатируемого маленького мальчика-музыканта, чья правая рука оставалась невидимой, непрерывно пиликая на скрипке. Другого музыканта, парня в смешных косичках, расслабленного, свободного, его гитара мирно лежала рядом с ним, словно спящая кошка. Девушку, зачарованно замершую перед витриной с дорогим бельем. Продавца сувениров, отвернувшегося от стойки со своим никчемным туристическим товаром. Цветочницу, переодетую в длинное псевдоисторическое платье, которая, отдыхая, поставила на парапет корзину фиалок. И совсем четко — человека-статую, выкрашенного серебряной краской, еще более застывшего и неживого, чем настоящие статуи с медной прозеленью…
Она прошла квадратную площадь, средоточение жизни города, внешней и суетливой, выставленной напоказ. Узкие улочки разбегались от площади в разных, чуть ли не стереометрических направлениях, тут невозможно было сориентироваться — если хотеть куда-нибудь попасть; но мне ведь не нужно ни в какое конкретное место, мне все равно, куда идти. Вера выбрала улицу наугад, сырую и полутемную, а еще, кажется, безлюдную — никто не спешил, не летел навстречу, грозя не заметить и сбить с ног, и ее время, избавленное от унизительной конкуренции, стало казаться вполне нормальным, пригодным для жизни. Справа и слева уходили вверх потрескавшиеся стены, и с обеих сторон обрезали небо черепичные и металлические карнизы, и нависали над серединой улицы аварийные балкончики с геранью.
Я, кажется, уже была здесь. Хотя в этом городе ничего нельзя сказать точно, невозможно с уверенностью узнать места, не отмеченные достопримечательностями с туристической карты, здесь все так похоже и зыбко, эти улочки и здания наверняка по ночам меняются местами… Нет, не была. Никогда. Совершенно нечего вспомнить.
Дорога пошла вверх, Вера заметила это по собственному сбившемуся дыханию, по удвоению усилий, необходимых для движения поперек сопротивляющегося времени. Но останавливаться было по-прежнему нельзя, остановка со всей неизбежностью означала бы неуправляемую волну ассоциаций и воспоминаний, привязанных к месту и пути, слияние прошлого с настоящим и будущим — и тогда всё. И она продолжала идти, все так же никого не встречая: будничному, нефестивальному городу нечего было делать утром рабочего дня — да? — там, наверху, под несуществующими давно стенами высокого замка на холме…
Стена сначала знакомо кончилась с одной стороны, затем улица окончательно переродилась в парковую аллею. Бронзово-лимонные кустарники стояли тяжелые от сырости, сизая туча нависала непролитым дождем, спускался по склону туман, и страшно было коснуться ветки, зацепить край облака рукавом. Встретился давешний лев без лапы, мокрый, темно-серый, с пальчатым желтым листом, прилепившимся к морде, и льва Вера тоже постаралась не заметить, не узнать, мало ли их в этом городе, бродячих каменных львов…
Мало ли их в этом городе,
Бродячих каменных львов…
Она приостановилась, беззвучно обкатывая на губах слова, случайно попавшие в ритм, несовершенные, качающиеся, оглушенные придыханием окончаний; но еще немного — и стихи, они всегда получаются вот так, спонтанно, из ничего, и тянут за собой нить, и сами собой плетутся в узор, а потом подхватываешь, пробуешь на вкус и на слух, подбираешь точное звучание, досочиняешь и шлифуешь, мучительно стараясь не потерять за давно отточенной техникой первоначальный импульс, живое, возникшее само по себе, чуть большее, чем внешний набор тех или иных ритмичных слов…
Мало ли их в этом городе…
Что происходит со временем, когда рождаются стихи? Я никогда не пыталась узнать, не замечала, не отслеживала; но несомненно, что время не остается прежним, выходит из русла обычного своего течения, с ним может произойти все, что угодно, потому что рождение стихов сообщает реальности свои законы. Измерить, исследовать, посчитать — значит потерять самое главное, то, без чего нельзя… Я и не буду. Бережно-бережно — не упустить, не отпустить, но и не придавить, не примять, словно крылья бабочки или росток первоцвета, — постараюсь приручить, вырастить и, пока не получится записать, запомнить наизусть.
Она пошла дальше, тихонько шепча, проговаривая про себя нарождающиеся строки, и время потеряло значение, отползло, пристыженное, нивелированное, куда-то в сторонку; не мешай, не бери на себя слишком многое, в конце концов, ты всего лишь время, и не больше. Мало ли их в этом городе… мало ли в этом городе… мало ли вас… нет, все-таки их…
— Вы не скажете, который час?
Вера вздрогнула.
Произошло самое страшное; то, что случалось с ней часто, но менее страшным от этого не становилось. Потом, когда стихотворение уже станет живым — пускай только одна строфа, пускай далеко не все рифмы подобраны, а строчки подхвачены, далеко не все аллитерации на своих местах, тонкая ткань еще вариабельна и гибка, большая часть слов будут изменены и подобраны точнее, но жизнь успела зародиться и немножко окрепнуть — потом можно. Но вломиться извне сейчас, в моменте рождения, таком еще нежном и зыбком — значило убить, прихлопнуть не глядя бабочку, наступить каблуком на росток.
Все решают мельчайшие доли секунды. Время.
— Вы не скажете, который час?! — повторила она требовательнее: приземистая рыжая девчонка, вся в веснушках, Веру всегда по-детски умиляли такие вот рыжие, солнечные люди. Увидела себя ее глазами — сумасшедшую старуху, бормочущую что-то себе под нос в одиночестве на вершине холма…
И внезапно, точь-в-точь как тогда — «красиво?» — раскрылся перед глазами немыслимо широкий горизонт, и город внизу, и лоскутная мозаика крыш, и башенки, и купола, и грандиозная высотка отеля; и закружилась голова, и с запозданием пришла мысль, что вот же, я слышу слова этой девочки, ее хрипловато-звонкий голосок, я вижу ее всю вполне четко, с этими ее веснушками, с кучеряшками над ушами, с бело-зеленой ленточкой, продетой в петельку на вороте… получилось?! Я сама не заметила как — но все-таки ускорилась, разогналась, сумела догнать общее время?..
Вот только стихи. Но стихи придут еще. Наверное.
Она, рыженькая, спросила, который час. А у меня нет часов… И сбились настройки на мобильном.
— Восемь, — странно ответила девочка сама себе. — Восемь ровно.
За ее спиной, далеко внизу, там, где совершенную ткань города грубо проткнул высотный карандаш, ближе к его остроконечной верхушке раскрылся яркий оранжево-сизый цветок. Беззвучный, нереальный и потому невероятно, нездешне красивый.
Вера завороженно смотрела, как он распускается все ослепительнее и шире.
Грохот и гул, и сотрясение земли, и отголосок далекого всеобщего крика донеслись до нее уже потом.
— Финальная катастрофа — беспроигрышно сильный ход. Лучше им не злоупотреблять, и я стараюсь… Но не всегда получается.
Все дело в том, что у коммуналов чересчур дофига времени. Я помню, я сам был таким. А когда чего-то дофига, то оно и нафиг не надо. Все мысли о том, как бы от этого избавиться. Как бы вернее убить.
Не могут же они все время жрать. И трахаться тем более не могут, хотя хотелось бы, кто ж спорит. Еще они любят постоянно менять шмотки, особенно бабы, колоть татушки и черт-те что творить на башке с помощью парикмахерских девок. Но времени, пустого, вязкого коммунального времени у них все равно больше, чем надо.
И тогда они идут, обхохочешься, в дом-беседу. То есть, по-нормальному, в дом-базар.
Роскошь человеческого общения, ага, она самая. Когда все равно о чем базарить, просто так, низачем, чисто чтоб убить время, коммунальное, не убиваемое так просто: надо еще постараться, заболтать, завалить, замочить, затоптать ногами. Я и сам был как-то раз. Не помню, о чем там тогда базарили, кажется про девок, да какая разница. Конечно, я дал этой коммунальной сволочи в морду, как не дать? — в наглую красную морду, которая не знает, куда девать время. И про девок он, ясен пень, тоже нес какую-то пургу.
В дом-базаре неважно, кто, с кем и о чем. Важно доказать, что ты прав.
С тех пор, как я стал ликвидатором, я туда, конечно, не совался, зачем? Конфликт — именно то, за чем все туда прут, и сам дом-базар потеряет смысл, если в нем зачем-то окажется ликвидатор. В конфликте, в рубке и мочилове безо всякой цели оно и убивается вернее всего — время.
А трупы, если что, они потом выкидывают на улицу.
Когда я понимаю, куда его несет, моего Сун-випа, меня пробивает на ржаку, смешанную с недоумением. Нафига?.. Ну пожрал, потрахался, приодел свою рыжую девку — это ничего, они все так делают. Но какого — в дом-базар? Нахрена?..
А я, конечно, должен его вести. Слабо представляю себе как. Ликвидировать на опережение конфликт в дом-базаре — дичайшая хрень. Как при этом не попалиться?! — а это последнее западло даже для ликвидатора, не то что для спецохранца.
Никто не обещал, что будет легко. Что-нибудь придумаешь, Молния.
Медленно, очень медленно закрывается за ними дверь; я уже почти привык, почти не достает. Чтоб не врезаться ему в затылок, выжидаю — шагнуть вперед можно лишь в самую последнюю спецохранную секунду, тенью в щель.
Мобила.
— Молния, слушаю.
Отступаю в сторону поговорить — чертова дверь все равно не успеет закрыться полностью.
— Объект прошел?
— Да, — смотрю на щель, она сужается неуловимо, но верно. — Следую за ним.
— Не надо.
Чуть было не спрашиваю почему. Оно и вправду дико: в дом-базаре с випом может случиться что угодно, гости очень редко первыми дают в морду — а побеждает, даже в коммунальном времени, почти всегда тот, кто первый. Спохватываюсь, оставляю при себе.
— Что же мне делать?
Это уже нормальный вопрос, в голосе ни капли слабости. Если я выпускаю випа из-под присмотра — базовые инструкции летят к черту, и я должен получить новые. Что мне делать.
— Ждите, пока он выйдет, Молния. Это может быть долго.
А то. В коммунальном времени долго все, а отсюда тем более быстро не выходят… если выходят вообще.
— Вас замедлить?
Перехватывает дыхание, и я отвечаю хрипло:
— Не надо.
— Тогда ждите.
Мобила выключается, и я остаюсь перед дверью, которая все закрывается и никак не может схлопнуться совсем.
Я ни хрена не понимаю.
Это мой вип, я отвечаю за его безопасность. И я знаю, что такое дом-базар — а он, скорее всего, не знает, гость по имени Игар Сун, и судя по его самодовольной туповатой физиономии, он попрет на конфликт с первой же подначки, только вот в морду вовремя не даст. Если рядом буду я, с ним ничего не случится, и с его девкой тоже… Но меня рядом не будет. Это приказ. Какого?..
Обсуждать приказы нельзя. Но никто не говорил, что их нельзя обдумывать, особенно если есть время. Чертова прорва времени.
Дверь наконец закрылась, мне теперь не попасть внутрь, не смяв этой двери и заодно, если кому-то не повезет, пары коммунальных черепушек. Разминая ноги, делаю несколько шагов туда-сюда: бессмысленная движуха. Нет, не догоняю. Какого — я должен тупо ждать под дверью?!
Неизвестно сколько.
Время, драгоценное время, которое не заполнишь ничем, кроме дурацких мыслей. Первая: смыться куда-нибудь, пожрать, трахнуть госпитальную девку, ты успеешь, Молния, тут же все равно не будет быстро. И вторая: не сметь, ты уже раз чуть не попалился, едва не спустил все к такой-то матери. Нет, рисковать нельзя, а можно только торчать тут и ждать, ждать, ждать…
В воздухе висит, черт знает откуда она взялась — с карниза? — одна-единственная капля, я хватаю ее в кулак, недосомкнув пальцы, потом разжимаю руку, а капля так и висит, медленно, очень медленно падая вниз. Подставляю ладонь и убираю в последний момент: балуюсь, как дом-садовский мальчишка. Жду.
Вспоминается наша База. Как нас там гоняли, не давая ни секунды свободного времени: скалолазанье и кроссы, единоборства и стрельбы, и короткий перерыв на пожрать, и снова бег по пересеченной местности в полной экипировке… Вспоминается Гром.
Как мы стояли тогда с ним в дом-саду под дождем, первый мой раз в спецохранном времени. Какое это было дикое, ни с чем не сравнимое счастье. И я думал, что так теперь будет всегда. А потом — он ведь предал меня, мой учитель Гром, отвернулся, забыл. А я так ждал, расползаясь, как сопля, в коммунальном времени, что именно он придет за мной, вытащит, как тогда со стены, спасет. Но пришли другие, и потребовали от меня такого, чего я раньше и представить себе не мог.
Мне казалось, что самое страшное — гнить с коммуналами в их времени. Но, оказывается, пребывать в спецохранном, в полном вооружении своей великолепной молниеносности, и не иметь возможности даже двинуться с места — гораздо страшнее. Наверное, надо было согласиться, когда они предлагали меня замедлить; эта мысль самая идиотская и жуткая из всех, что ко мне приходили. От одного факта — я, Молния, мог такое подумать?! — меня бросает в дрожь.
Если б он хотя бы поговорил со мной сейчас, Гром. Но он, конечно, вообще позабыл, что я существую.
Проходит время, и коммунальное, и спецохранное тоже, и хочется жрать, и не только; справить нужду я отступаю к стене, и струя пробивает в ней лунку, словно в снегу или песке, ничего, ликвидаторы приберут, что я тут насвинячил, — но сбегать в дом-стол все-таки не рискую, и жрать хочется все сильнее, совсем уж невыносимо. Проходят, кажется, часы, а может быть, и дни, я ничего уже не знаю, настолько быстро и пусто мельтешит мое время… Проходит жизнь.
И вдруг меня прошибает догадкой.
Они и не рассчитывают, что он выйдет оттуда, мой вип. Не такие они идиоты, те, кто отдает приказы, чтобы оставить без охраны гостя в дом-базаре и ждать, что он справится сам. Тебе все равно что дали приказ ликвидировать его, Молния, мог бы и раньше догнать.
Черт, никогда раньше не ликвидировал живых людей.
А его девка? Рыжая девчонка с перепуганными глазищами? — насчет нее я не получал никакого приказа, никаких инструкций… и не допер вовремя спросить, мое ли это дело.
Мобила молчит, а значит, так и надо. Я должен действовать и решать сам.
И я решаю. Если он никогда — а скорее всего никогда, у этого сопляка нет ни единого шанса — не выйдет оттуда, то какой мне смысл ждать? Маяться бессмысленно, растрачивая на ветер свое рабочее время?
Логично будет войти и проверить.
Хочется открыть ее с ноги, жалкую дверь дом-базара, смяв ко всем чертям и расколов в щепки, но я жду, пока ее кто-нибудь откроет, жду отдельную вечность и дожидаюсь. Пропускаю компанию коммуналов, пока не скрывается складка на последнем жирном затылке — и проскальзываю внутрь.
Я никогда тут раньше не был — в рабочем времени, ликвидатору нечего здесь делать, я говорил. И от увиденного накатывает дикий хохот; несмотря на жуткие пустые часы на страже, несмотря ни на что. Никогда, за всю мою жизнь, я не видел ничего ржачнее коммуналов в дом-базаре.
Как они орут, перекашивая из края в край физиономии и медленно разевая рты, как между зубов высовываются языки и зависает фонтанчиками слюна. Как постепенно сжимаются их пальцы сначала в крючья, потом в колечко и, наконец, в кулак. Как, надумав встать с места, они долго покачиваются на полусогнутых. Как смешно приподнимаются в воздух на одной ноге, примериваясь впечатать каблук в чью-то запрокинутую морду на полу…
Обхохочешься. Но я не вижу его, моего випа. И ее тоже.
Прошерстить дом-базар еще раз — все его смежные помещения, все закоулки. Я делаю это быстрее, чем они переходят с одного матерного слова к следующему, быстрее, чем вообще раскрывают рот.
Вижу.
Это на его морду, оказывается, планирует сверху каблук, покачиваясь кокетливо, словно у заложившей ногу на ногу столовской девки. Узнаю по родинке на ключице, возле длинных царапин от чьих-то когтей и ворота драной футболки, с которой сорвали бейджик. А морды как таковой у него уже, в общем, нет. И он уже почти, насколько я могу понять по еле слышному коммунальному скрежету, перестал орать и даже хрипеть.
Как ты и предполагал, Молния. Ликвидируешь потом труп.
Я могу уходить. Но осматриваюсь еще раз.
Ищу ее.
…Ее волосы намотаны на чей-то мужской кулак, и какая-то коммунальная девка неторопливыми кошачьими движениями царапает ей лицо, — а она кричит, наискось разевая рот, и медленно пытается заслониться локтями, и в зажмуренных глазищах торчат на ресницах слезы, — это не смешно, я сам не понимаю почему. Подхожу, отодвигаю царапающуюся девку, она валится куда-то вбок, а я спокойно распутываю клубок тонких рыжих волос, кажется, ломая этому козлу пальцы. Никто из них все равно не поймет, что происходит. Я для этого слишком быстр, а главное — это дом-базар, тут никто не смотрит друг на друга.
Мобила.
Отвлекаюсь, напоследок легонько двинув козла в грудь; под ладонью трещат ребра. Принимаю звонок и не успеваю — не успеваю?! — ничего сказать.
— Где он, Молния?!
— Здесь, — голос почему-то садится. — Он, считайте, уже мертв… Или нужно его спасти?!
Оглядываюсь через плечо; я успею. Госпитальные девки и не таких поднимают на ноги. Пускай только мне отдадут приказ.
— Где вы находитесь?!
— В дом-баз… в дом-беседе.
Хочу назвать координаты, но мобила взрывается руганью, диким матом, многоэтажным, неостановимым, сквозь который наконец-то прорастают слова:
— Кого ты вообще вел?!
И вдруг в мобиле щелкает. Ко мне обращается другой, жутко знакомый голос:
— Молния, ты чего? Он вышел из дом-правительства, Эбенизер Сун, и он заметно жив. Я вижу, его, черт возьми, по веб-камере!.. Где ты, Молния?! Какой, нахрен, дом-базар?!!
И я узнаю его, этот голос:
— Гром…
Мое время головокружительно несется вперед, уносит в водовороте обрывки бессвязных мыслей. Гром, ну наконец-то, мне было так тяжело без тебя, я не знал, что делать и как жить, я, в общем, только тем и занимался, что ждал тебя, а теперь все будет понятно и хорошо… Я подвел, я подставил тебя, Гром. Я слажал, я сделал что-то не так, вот-вот догоню, что именно, и попробую исправить!.. Только не бросай меня больше.
— Ты идиот, Молния, — говорит Гром, и мобила отчетливо передает, как он старается не кричать. — Перепутал объект, это еще надо было суметь… А я выбрал тебя… своего человека… Не хотел привлекать внимание и направлять кого-то с Окружности… Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!
Оправдываться. Просить прощения. Объяснить, насколько он нужен мне, его голос, его руководство, его доверие и присутствие… Всего этого нельзя.
— Эбенизер Сун, — говорю я. — Дом-правительство. Сейчас. Я успею.
— Бегом! — рявкает Гром.
Я лечу.
Мгновения улиц, внезапность поворотов, расплывчатые запятые встречных коммуналов; я бы посшибал их всех нахрен, расчвякал в желе и раскатал по асфальту, но обхожу на виражах ради бритвенной точности маневра, молниеносной слаженности движений. Меня зовут Молния, и я успею. А его зовут Сун, Эбенизер Сун, какая дикая лажа, чудовищная ошибка, — но нет такой ошибки и лажи, которую нельзя было бы исправить, если есть время. Мое. Рабочее. Время!
Дом-правительство. Красный фасад, ступенчатая крыша, невидимая броня входной двери — и буквы, впечатанные в камень и металл, я видел их впервые еще в дом-саду, их показывали нам каждое утро, заставляя вставать под звуки гимна, нас учили по ним читать, и я запомнил, на всю жизнь запомнил:
ЭЖЕН КРАМЕР.
Останавливаюсь. Навожу резкость. Эжен Крамер, да.
Эжен Крамер — слабак. Никчемный, замедленный, хуже последнего коммунала. Если б не он, мы давно прижали бы их, эти задворки, заставили б уважать Мир-коммуну. Только из-за его трусости… тьфу.
Так сказал Гром.
Еще тогда, на Базе. У меня хватило ума не повторять это никому.
Но я должен найти его, вип-гостя по имени Эбенизер Сун. Он не мог далеко уйти, он вообще не мог уйти — максимум сделать полшага с тех пор, как я помчался сюда. Но створка входной двери дом-правительства еще продолжает закрываться — а его нет, нет нигде!..
Замечаю в последнее мгновение — перед тем, как он стремительно скрывается за дальним поворотом.
Это снова может быть ошибка, я теперь всю жизнь буду по сто раз перепроверять всё, а тем более сейчас, когда все происходит совсем не так, как я успел себе представить. Он удаляется прочь, плюгавый седой старикашка, двигаясь смешно и суетливо, но ни разу не замедленно. Он — в спецохранном времени!..
И он не один. С ним два спецохранца в черном, у них оружие на поясе и знаки отличия на рукавах: личное подразделение охраны Эжена Крамера, отборная сволочь. Я впервые вижу их вот так, в затылок, и расстояние между нами увеличивается; не тормози, не стой на месте, идиот, прибавь скорости!
Мобила.
— Я веду его, Гром. Старик со спецохраной. Но они…
— Я знаю. Молния, ты должен его ликвидировать.
— Что?
Приказы не переспрашивают, не уточняют и тем более не ставят под сомнение. Но Гром не приказывает. У него такой голос, как будто он… не знаю, извиняется передо мной?..
— Убить его. Надо было сделать это сразу, как только он вышел из дом-правительства. Но давай сейчас. Он не должен вернуться на задворки.
Получается, я угадал. Ошибся объектом, но догадался о главном.
А спецохрана? — мог бы спросить я. Их же двое, а я один, и я в сером, не вооруженный ничем, кроме ликвида. Хорошо, Гром, — мог бы сказать я, ни о чем не спрашивая, и выполнить приказ, и наконец-то подняться в его глазах. Но я не делаю ни того ни другого. Не обнаруживаю слабости — но и не молчу.
— Почему?
И Гром поясняет. Потому что я не чужой ему, потому что он выбрал меня, потому что я имею право знать:
— Иначе — всё. Он перекроет эквопоток, и нам придется терпеть Крамера до скончания века… его века, — сквозь зубы Грома проскальзывает страшное ругательство, и мягкий голос становится жутким. — Я надеюсь на тебя, Молния. Я высылаю еще людей с Окружности, но… они не успеют.
Я сам это понимаю.
— Я справлюсь, Гром.
Весь наш разговор происходит на бегу, на скорости, призванной сократить расстояние; время не на моей стороне, оно вообще устранилось, стало холодным и чужим, наше рабочее время. При этом я вынужден держать дистанцию, чтобы не обнаружить себя перед спецохраной раньше, чем сумею нанести удар. О том, что будет со мной потом, я не думаю. Оно не имеет значения — никакое потом.
Старикашка почти бежит, нелепый ходячий труп; спецохранцы трусят следом, расчетливо попадая в его ритм. Если б у меня было оружие. Но радиус ликвида в данной ситуации попросту смешон, проще будет, наверное, убить его голыми руками… Вот только сначала понять, как нейтрализовать этих двоих… Я придумаю, Гром, я смогу.
А я ведь никогда раньше не ликвидировал живых людей. Кажется, я уже говорил; тьфу, да какое это имеет значение.
И вдруг я понимаю, куда они идут.
Они же повторяют мой недавний путь, поворот в поворот, шаг в шаг… здесь могли бы срезать угол, но не доперли, впрочем, неважно. Они идут в дом-базар.
Где убивают сейчас другого гостя по имени Сун. Интересно, на задворках это что-нибудь значит — когда у двоих одно и то же имя?..
Додумывать эту мысль некогда. Они пришли.
Они вламываются в дом-базар, не думая о том, чтобы остаться незамеченными, щепы от бывшей двери разлетаются веером, и спецохранцы пропускают випа в оскаленный обломками проем, прикрывая с двух сторон, не давая мне ни единого шанса: это профессиональное, вряд ли они подозревают о моем приказе, хотя исключать такую возможность нельзя. Выжидаю секунду и ломлюсь следом, сшибая с ног каких-то коммуналов. Ничего, для дом-базара нормально, что кого-то там сшибли с ног.
Вхожу.
Остаюсь в прихожей и, распластавшись по стене, заглядываю внутрь.
Это выглядит дико. Среди замедленной коммунальной толпы, погруженной в нескончаемую ругань и нелепую драку, двигаются в нормальном темпе три человека. Двое — грамотно прочесывают помещение, не выпуская своего подопечного из-под контроля и защиты. А третий, старикашка, беспорядочно мечется, заглядывает во все углы и коммунальи морды, все время натыкается на кого-то и кричит надтреснутым голосом:
— Игар! Игар!!!
Я так и знал.
Он уже несколько раз пробежал мимо того, другого Суна, распростертого на полу. Даже отсюда, на расстоянии, могу определить со стопроцентной точностью: труп. Такой даже не надо проверять на реакции, прежде чем накрыть радиусом ликвида.
Его находит спецохранец. Подзывает старика, видимо, для опознания. Тот наклоняется, смотрит. Опускается на колени. Отводит рваный воротник бывшей футболки… Замирает, согнувшись почти пополам. Плечи старика ритмично вздрагивают, это было бы ржачно, если б хотя бы чуть-чуть замедлить. Но он в спецохранном времени, и мне совсем не смешно.
Он быстро берет себя в руки, старикашка с задворок, которого я презирал заранее и потому недооценивал всю дорогу, а зря. Отдает распоряжения спецохранцам, как если бы командовал ими всю жизнь: кажется, да, точно, приказывает им забрать труп. Это хорошо. Труп свяжет им руки, замедлит реакцию, позволит мне выиграть время. Когда они будут выходить отсюда — мимо меня — я выполню приказ. Они не успеют. Меня зовут Молния.
И тут я вижу ее.
Она еще жива — потому ли, что я вмешался тогда, или просто потому что красивая девка, красивые, да и вообще девки всегда живут немного дольше по всем понятной причине. Она валяется на спине, голая ниже пояса, и стискивает ободранные коленки, и зачем-то закрывает исцарапанными предплечьями лицо — только пряди рыжих волос во все стороны, и скрежет, который на самом деле крик. И волосатый коммуналий зад медленно валится сверху, и меня таки пробивает на ржаку, потому что нет ничего смешнее, чем… Ненавижу!!!
Ничего личного. Я, Молния, ликвидатор, спецохранец, человек рабочего времени! — всю жизнь ненавижу, когда сбрасывают все в одну кучу. Например, дом-базар и дом-трах.
Я в сером: даже увидев меня, они не догадаются, не поймут, не успеют, эти двое тупых спецохранцев из крамеровского подразделения, взявшихся за голову и ноги гостевого трупа. Я ни на мгновение не выпускаю их из-под контроля, вижу их изумление: ликвидатор в дом-базаре? — оно мне только на пользу, еще один шанс выиграть время… А сдернуть с нее ничего не соображающего коммунала, и отшвырнуть, и размазать об стенку — это я делаю одной левой, на автомате, не отвлекаясь и не прилагая усилий.
Тем временем ее руки уже незаметно, как облака в штиль, соскользнули чуть ниже, приоткрыв пол-лица.
Она очень-очень медленно раскрывает глаза.
Смотрит беспомощно и неподвижно. Она, конечно, не видит меня, она ничего не понимает. И ее нельзя оставить вот так, одну в коммунальном времени, среди тупых рыл дом-базара. Ей тут не выжить, я знаю.
Если б не мой приказ, вот что бы я сделал. Я раздвинул бы границы моего спецохранного времени! — и впустил бы ее внутрь. И она ожила бы в моих руках: вздрогнула бы, забилась, начала б, наверное, вырываться, превращаясь в обыкновенную рыжую девку…
Медленно-медленно опускаются ее ресницы.
Спецохранцы выносят труп. Старикашка семенит за ними, и никто не прикрывает ему спину.
Смотрю на нее в последний раз — на девушку из другого времени и пространства, гостью, чужую, не отсюда. На ее груди еще болтается бейджик, но мне сейчас некогда читать ее имя. Я должен выполнить приказ, а потом, после, может быть… Я вернусь, я успею, меня зовут Молния.
Движение за спиной, быстрое, опасное; оборачиваюсь молниеносно, успевая подумать: все-таки слажал, дал себя заподозрить, а хуже всего — подпустил их слишком близко. Но это не спецохранец. Это он сам, вип-гость, старик по имени, которое я не забуду уже никогда — Эбенизер Сун.
Он в радиусе ликвида. Ближе — на расстоянии протянутой руки.
Мне достаточно одного, даже не слишком быстрого движения. Почему я не делаю его? — потому что никогда раньше не ликвидировал живых людей?..
Нет. Потому что он смотрит — на нее.
— Та девочка, — бормочет чуть слышно, себе под нос.
И только тут замечает меня:
— Помогите. Надо забрать ее отсюда.
Это приказ. Я привык исполнять приказы, и я склоняюсь над ней раньше, чем успеваю подумать, кто он, собственно, такой и откуда у него право… Неважно. Он прав. Надо забрать ее отсюда, а остальное подождет.
Ее тоненькая шея на моей ладони. Волосы падают вниз, они наверняка щекотные и пушистые на ощупь — но она не в моем времени, вне моей рабочей оболочки, и я не могу этого почувствовать. Подхватываю ее другой рукой под колени и иду. Вслед за ним, человеком, которого я должен убить.
Но он знает, куда идти.
Мобила.
Несколько нескончаемо длинных звонков — за это время мы проходим коридор и выбираемся из дом-базара; только здесь я позволяю себе остановиться, перебросить бессильное тело девушки головой себе на плечо, так, что могу придерживать ее одной рукой, и нашариваю мобилу, разрывающуюся от гнева. Конечно, это Гром. Он почти кричит:
— Что случилось, Молния?!
— Все в порядке, — понижаю голос, хотя старик, понятно, все равно услышит, если захочет прислушаться. — Веду.
— Он еще жив?!
Что я могу ему ответить?
Гром, конечно, берет себя в руки. Чеканит вполголоса, и в каждом его слове — то великое доверие, что он оказал мне, только мне одному… и которое я не сумел оправдать:
— Я уже отдал приказ по Окружности. Сигнал к восстанию. Оно захлебнется, Молния, если он уйдет и перекроет эквопоток.
— Гром, я…
— Быстрее! — кричит старик Эбенизер Сун, и в его надтреснутом крике больше силы и энергии, чем в таком знакомом голосе Грома в динамике мобилы. — Сюда!..
И тут я чувствую, как медленно-медленно уменьшается тяжесть на моем плече. Испуганная девушка, запертая в коммунальном времени, начинает приходить в себя. Надо перехватить ее поудобнее, так, чтобы не смять кожу, не порвать волосы, не повредить хрупких костей…
Мобила.
Не моя. Моя по-прежнему в руке, и это низачем не нужно.
— Да, Морли, — бросает нетерпеливо Эбенизер Сун.
Останавливается. Слушает.
— То есть?.. А какого черта вы молчали?! Я мог хотя бы предупредить Эжена…
И после паузы, устало:
— Я не желаю больше иметь с вами дело, Морли. Игар мертв.
И после еще одной:
— Хорошо. Только ради девочки. Мне самому уже все равно.
Отключает мобилу и повышает голос, обращаясь одновременно — я бы помер со смеху, но не сейчас — и к спецохранцам, и ко мне:
— Быстрее! На Окружности бунт. Мы должны успеть прорваться.
Я вижу, как двое в черном переглядываются, и что-то нехорошее мелькает в их перекрестных взглядах. Старик не замечает, ему не до того. Срывается вперед, хренов полководец, которому дикий кураж заменяет и силу, и мозги. Встречные коммуналы, неспособные разглядеть никого из нас, все же брызжут в стороны с его пути. Но движется он, теперь я отслеживаю и могу оценить траекторию — в правильном направлении, через два квартала будет дом-вход.
Ни разу, кстати, не слыхал, чтобы его называли «дом-выход».
Старик несется впереди всех и не видит. Вижу я — как, переглянувшись еще раз, двое в черном одновременно отпускают, а может, и швыряют осточертевший им труп. Он шмякается на землю, с ореховым стуком раскалывается череп, трещат недоломанные при жизни кости. А спецохранцы неторопливо, и чему их только учили на Базе?! — расчехляют оружие.
Эбенизер Сун оборачивается на звук. Но не понимает.
Понимаю я.
Не все сразу. Не успеваю — подумать о том, что я один против двоих, безоружный, с девушкой на руках. И тем более о том, что они, спецохранцы, тоже, наверное, подчиняются Грому, а значит, мы союзники, и ничто не мешает нам прихлопнуть наконец этого давно обреченного старика, а потом ждать приказа, что же делать дальше. И в ожидании, раз уж тут оказалась эта рыжая девка, заглянуть всем вместе в ближайший дом-трах.
Думать я не успеваю вообще. Но хватаю на лету главное, то, что не замечалось раньше, в дом-базаре, где счет не шел на доли секунды.
Мое время — быстрее стандартного спецохранного. Тогда, на выходе с инфохрана, меня ускорили еще!.. И это никуда не делось. Я быстрее них!!! — а потому могу всё.
Я спускаю ее с рук, осторожно, словно она вся из стекла, и придерживаю долю мгновения, давая утвердиться на ногах, и все-таки не рассчитываю движения — будто получив удар в спину, она летит вперед, согнувшись и взмахнув волосами, прямо на изумленного старика. Но это уже неважно, я успел обернуться раньше, чем они что-то сообразили, и в прыжке я выбиваю у ближайшего из них оружие, а со вторым вхожу в клинч. Каждый мой удар — на опережение, точно в цель, а они еще и ни черта не понимают, они успели ко мне привыкнуть, к приблудному ликвидатору, зачем-то увязавшемуся следом… Вы не профессионалы, ребята. Сразу видно, что он никогда не работал с вами лично, мой учитель Гром. Который больше не имеет надо мной никакой власти.
Не помню, куда я задевал мобилу. Кажется, так и сунул куда-то, не закончив разговор.
Девушка. На мгновение позволяю себе обернуться, взглянуть на нее. Вижу, как старик Сун хватает ее за руку; кретин, так нельзя, ты же в спецохранном времени, сейчас под твоими старческими крючьями хрустнет и сломается тоненькое запястье…
Он догадался.
Он сделал то, о чем я мимолетно мечтал там, в дом-базаре. Раздвинул границы своего времени, впустил ее внутрь.
И я вижу ее-настоящую, стремительную и легкую, как рыжий ветер. Она бежит, и натянута струной ее тонкая рука, и развевается пушистая грива, и мелькают белые-белые ноги, обнаженные до самых кончиков волос, хоть бы он догадался прикрыть ее чем-нибудь, старый дурак Эбенизер Сун…
Они скрываются за углом. А я что? — я дерусь, весело и азартно, как на Базе, мне все равно, с кем драться и ради чего, я уже совершил что-то важное и главное, такое, что оправдывает всё наперед, всему придает смысл.
И оно летит со свистом, мчится безбашенно и свободно — мое время. Быстро-быстро отсчитывая обратным таймером, обнуляя ко всем чертям мою короткую жизнь.
— Я уйду, когда устану. Когда все это перестанет доставлять мне удовольствие, а станет рутинной работой, за которую платят много или уже не очень много денег, в зависимости от ситуации на рынке. А чем заняться, я придумаю. Моя жена выращивает цветы, а я могу, например, сажать деревья, вырастить сад, а еще лучше — лес. И наслаждаться свободным временем.
— Вы не скажете, который час?
Девчонка смотрела на Андрея, задрав курносенький носик, миниатюрная блондиночка, словно с полки любимого Надюшкой и Марией магазина барби, и зелено-белая ленточка, трепыхавшаяся на ее воротнике, казалась остатком небрежно сдернутой обертки.
Он был сосредоточен, напряжен до предела, натянут звонко, как струна или кожа на барабане, готов к чему угодно — только не к этому кукольному личику, хрустальному голоску, наивному вопросу. И зачем-то сделал вещь, не имеющую ни малейшего смысла — глянул на запястье, туда, где уже лет двадцать, никак не меньше, не носил часов.
Он отвлекся.
И в этот миг сместились на последний крохотный отрезок все часовые стрелки, обнулились доли секунд на циферблатах, совпали, собрались и встали наизготовку рассыпанные частицы времени. И он понял — уже ослепленный вспышкой, оглушенный грохотом, опаленный жаром пламени и отброшенный взрывной волной, — что это был единственный способ. Только так и никак иначе — с кровью, ужасом и криком, с болью и смертью, с огнем и руинами, со всеобщим мгновенным концентрированным шоком, — и можно было призвать его к порядку, выстроить, вернуть.
Мое потерянное время.
*
— Фамилия, имя, отчество?
— Маркович Андрей Игоревич.
— Род занятий?
— Писатель.
— Пиши: не работает. Семейное положение?
— Женат. Трое детей.
— Фигасе гаденыш. Трое детей у него! А рассказать тебе, сука, сколько там было детей?!
Он откуда-то знал: когда бьют, по-настоящему, сбивая с ног, надо сгруппироваться, защищая голову и живот, надо крутиться на полу, принимая удары по касательной и по возможности не давая попасть по почкам… Чертову прорву вещей он знал вот так, чисто теоретически, для литературы, а не для жизни. Знал, например, что можно все подписать, а потом отказаться от своих показаний, — когда пройдет информация о том, что он, Андрей Маркович, арестован, когда здесь будут пресса, и правозащитники, и адвокат…
Они не требовали ничего подписывать, два снулых кирпичномордых дядьки в форме, отличной от простой милицейской, но он не определил точно чьей, и ему ничего не сказали — вопросы тут задаем мы — на этот счет. Вопросов они, впрочем, больше не задавали тоже. Они просто били его ногами со скучной, дозированной злобой, все время попадая по остро болезненным точкам, по жизненно важным органам, и с каждым ударом все его книжное знание нивелировалось, выносилось прочь из кабинета промозглым грибным сквозняком.
А со временем ничего не происходило. Оно не подвисало и не растягивалось в ниточку бесконечности, как можно было бы предположить, следуя Эйнштейновой логике, но и не металось, не прыгало, не поддавалось ускорению, а размеренно тикало себе вместе с ужасающими китайскими часами с кукушкой на стене. Наверняка подарок на какой-нибудь ментовский корпоратив, — подумал Андрей, когда еще только сюда вошел и позволял себе бряцать наблюдательностью и вниманием к деталям, бутафорским и бесполезным писательским оружием.
Кукушка проорала очередной час, сдетонировав со страшным ударом под ребро. И тут они слаженно, будто и впрямь по времени, перестали бить.
Андрей еще откатился по инерции на полметра вбок, перед глазами замаячила ободранная ножка милицейского стола, паутина, отставший шпон. Осторожно, стараясь не въехать в стол головой — пространство, в отличие от времени, перестало быть однозначным, дрожало и норовило изогнуться в неожиданную сторону, — он приподнялся, сел и сразу согнулся, подавляя подкатившую к горлу тошноту. Никогда раньше меня не избивали по-настоящему, и теперь я понятия не имею, насколько остался цел, и даже давнее медицинское образование ни к черту…
— Поднимайся, падаль, — запоздало, вдогонку, приказал один из квадратномордых. Капитан, вспомнил Андрей, снова — он, конечно, первым делом определил это еще тогда, сразу как вошел, — искоса глянув на погоны. И понял, что уже стоит, пошатываясь, придерживаясь за край стола.
— Семеро детей, — медленно, с отвращением отчеканил капитан. — И сорок восемь взрослых. И еще двести с чем-то разной степени тяжести. Подумай об этом, сволочь. Посиди в камере и подумай. У тебя будет время.
Второй — полковник; или подполковник, Андрей не был уверен. Этот ничего не сказал, сосредоточенно вытирая влажной салфеткой кончик ботинка. Салфетка становилась бурой. Андрей провел тыльной стороной ладони под носом, размазывая кровь.
Еще в кабинете присутствовал мальчишка, бандитски стриженый, опер или стажер: этот сидел за столом и прилежно писал, не участвуя в избиении, хотя скорее всего был не прочь, просто не дорос еще по званию. Встретился с Андреем взглядом и очень быстро, словно пойманный на списывании или подглядывании в женский туалет, опустил глаза.
— Увести, — брезгливо скомандовал ему капитан.
*
У него было время.
Чего не было — так это часов и прежнего внутреннего таймера. И мобильный отобрали еще при задержании, так и не позволив сделать ни одного звонка.
В камере, кроме Андрея, сидел помятый мужичок, гротескно похожий на Бомжа, даже с таким же, только не седым, а рыжеватым, хвостом. Он тоже не знал, который час, зато, ухватившись за вопрос, тут же подсел, назвался Володей, попытался пристать с разговором, явно ненастоящим, подсадным; Андрей цыкнул, отодвинулся в угол, отвернулся. При других обстоятельствах понаблюдал бы, добирая типаж в коллецию, но сейчас жалко было времени.
Действительно, надо подумать. Восстановить все в деталях. Понять, что, собственно, и как произошло.
Я вошел в синхрон. Я знал, что будет взрыв, но надеялся… на что? Предотвратить, отменить авторской волей? Просто так, писательским клавишным произволом, — когда уже тикало, уже бежали назад цифры на таймере, и все это происходило в реальном времени, тогда как ты сам оставался вне? Бесконечное самомнение. Если б ты меньше воображал себя творцом и больше рассуждал логически, то лучше попытался бы отследить момент, когда в отеле устанавливали бомбу, кто-то же это сделал, профессионально, тщательно разработав план и реализовав его без сучка и задоринки… Кому-то пришла в голову идея, кто-то ее финансировал, кто-то осуществил…
По мнению правоохранительных органов — это сделал я. Андрей Маркович, тридцать семь лет, не работает. И не имеет никакого алиби с субботы — в котором часу я ушел из кафе, где меня видели Полтороцкий, Скуркис и другие? — и вплоть до утра понедельника, когда был задержан в непосредственной близости от взорванного объекта… редкая удача, что я вообще остался жив.
Он помнил очень смутно, как его шваркнуло о камни, как на сетчатке отпечатался негатив — лиловая вспышка, лимонно-желтые рушащиеся стены, — а в следующее мгновение он и вовсе ослеп, и ужас этой слепоты, мой главный, физиологический, тщательно скрываемый страх, заслонил собою всё, заполнил все лакуны, избавил от рефлексии прочих ощущений и тем более от осмысления происходящего. Андрей даже не мог сказать точно, терял ли сознание, это, в сущности, и не играло роли. А потом зрение начало возвращаться пульсирующими болезненными пятнами, и одновременно вернулась прочая боль: прежде всего, смешно, в вывихнутой невесть когда щиколотке, и уже потом во всем теле. Терпимая, далеко не такая, как сейчас, боль.
Пришло в голову, что неплохо бы лечь, вытянуться на нарах; Андрей пошевелился и отказался от этой мысли. Не менять положения, ничего не трогать. Вспоминай, думай.
И тогда, за пару секунд до того, как меня грубо сдернули с земли, встряхнули и повели, заламывая за спину руки и матерясь отчаянно, с подвыванием и визгом, я попытался понять, есть ли оно у меня — свое время.
Стоп.
Время. Оно ведь возникло не в момент взрыва, а на долю секунды раньше, когда девушка-барби задала свой вопрос. Иначе она не видела бы меня, а я не услышал бы ее, не смог бы — а я же собирался ответить? — с ней говорить. Зачем ей надо было знать, который час? Кто она такая? Как вообще появилась в безвременье?
В тот миг мы с ней находились рядом, друг напротив друга, между нами было не больше полутора метров, я стоял лицом к отелю, а она, соответственно, спиной… Ее должно было швырнуть взрывной волной прямо на меня, и тоже, разумеется, оглушить, такую кукольную и хрупкую… Почему тогда ее тоже не арестовали? Тогда, на недлинном пути к зарешеченной машине, я был один. Или ее увели раньше, в другом направлении? Надо у них спросить… да, и нарваться снова на ритуальное: «Вопросы тут задаем мы».
А у него было много вопросов. И прежде всего они касались времени: жизненно важным казалось немедленно узнать, который час, какое сегодня число и какого месяца, какой год и день недели? Разумеется, ничего такого, чреватого диагнозом, он прямо не спрашивал, но кое-какую информацию успел считать с перекидного календаря на столе, с корявых загогулин шапки протокола, из обрывков разговоров снулых ментов между собой: вот же ж, сука, понедельник, день тяжелый, фигасе начинается неделька…
Понедельник, первое октября. Получается, я провел вне времени около полутора суток: дикая, алогичная конструкция, было бы куда более ожидаемо вернуться в тот самый момент, из которого я выпал тогда… Смешно, можно подумать, время хоть сколько-нибудь подчиняется нашей логике. С ровно той же вероятностью я мог быть выброшен в любое из тех времен, что рассыпались веером и мерцали передо мной там, в безвременье… Или нет? Я ничего не знаю об этом, и перебирать, будто цветные стеклышки, бесчисленные варианты, имитируя здравое размышление, попросту бессмысленно.
Беспокоило другое. Не укладывалось в систему, хотя относилось к той сфере, где она, система, была, где априори действовала пускай преступная, но все же человеческая логика.
Понедельник.
Семеро детей, сорок восемь взрослых… Жертв могло быть и намного больше. Если бы — и это очень просто, оно лежит на поверхности, плавает, приплясывая, словно поплавок, — если б не понедельник, а воскресенье. В воскресенье отель был набит до отказа участниками и гостями фестиваля, апогея культурной, да и вообще всей жизни этого города, литературоцентричного донельзя, до сумасшествия. Попробуй мыслить как террорист, отрешившись от личных рефлексий, от обычной человеческой морали, у тебя это всегда получалось более чем неплохо, так вот: если бы взрыв прогремел в воскресенье, он прозвучал бы на порядок мощнее и громче во всех смыслах. В воскресенье в это же время, пока они еще не разъехались по своим городам и странам… резонанс мог быть и международным. Почему же?..
А если не террористы — они, кстати, всегда публично берут на себя ответственность за произошедшее, и в твоих кровных интересах, чтобы так оно и случилось, — но если не профи, а какой-нибудь безумец-одиночка, вроде безработного Андрея Марковича, искренний ненавистник отеля, позорящего город, и этому человеку, наоборот, хотелось избежать по возможности лишних жертв… Так дождался бы, урод, окончания завтрака, чтобы они все порасходились по своим командировочным делам, ушли гулять, показывать город своим детям!.. Какого — прямо с утра, ровно в восемь?
Ну да у него — у тебя? — могли просто сбиться настройки часового механизма. И от подобного не застрахован никто, слишком это зыбкая и своевольная субстанция — время.
— Курить будешь? — участливо осведомился псевдобомж-Володя.
Захотелось все-таки лечь и повернуться лицом к стене, но это оказалось больно, очень больно. Сто процентов, сломали ребро.
*
— Это наша работа, Андрей Игоревич. Вы должны понимать. Погибли люди.
У доброго следователя в штатском вместо квадратной морды были ямочки на щеках, наверняка они у него с юности, вот тогда его и начали готовить в добрые, в их профессиональном хозяйстве ничего не пропадает зря. Только вот и ничего нового не появляется черт-те сколько десятилетий.
Допустим, но я ведь тоже знаю правила:
— Я буду говорить в присутствии моего адвоката. Гримальская Анна Сергеевна, разрешите ей позвонить.
Красавица и умница Анька специализировалась по авторскому праву и тысячу раз говорила, что не желает иметь ничего общего ни с каким криминалом, но ради меня-то можно, наверное, поступиться принципами. Еще, ему рассказывали, она блестяще вела бракоразводные процессы, но этого Андрей уж точно не мог проверить.
— И я должен позвонить жене.
Если, следуя их опереточным правилам, позволят только один звонок, лучше Аньке, решил Андрей. Она сможет запустить медийную машину, дать толчок информационной волне — то, что мне сейчас нужно больше всего. Инне и детям она тоже сумеет сказать правильно, смягчив и сгладив все, что в этой ситуации возможно сгладить и смягчить.
— Адвокату мы сообщим, — пообещал, улыбаясь, добрый. — А ваша жена, Маркович Инна Валерьевна, уже здесь.
Не сумел сдержаться, вздрогнул, вскинул голову. Когда они успели? — какой-нибудь, наверное, специальный самолет. И что им от нее нужно?!
— Госпожа Маркович здесь со вчерашнего дня, — пояснил следователь. — Прилетела, как только стало известно о вашем исчезновении. Вы же знаете, информация прошла по всем новостям…
Андрей не знал. Кивнул машинально, уже начиная соглашаться со всем, что ему скажут; я читал, такое рано или поздно происходит с каждым, кто попадает… Инка. Ее не должно здесь быть.
— Возможно, вам будет интересно, — следователь интимно понизил голос. — По нашим данным, ваша супруга пыталась остановиться в том самом отеле… но в воскресенье с утра там не было свободных мест.
*
Она сидела за стеклом — женщина-птичка, острый подбородок на тонких переплетенных пальцах, огромные бессонные глаза, очень гладко зачесанные и, кажется, мокрые волосы. Подалась вперед, как будто собираясь взлететь. Каким она сейчас видит меня, лучше не думать.
— Андрей?!
Селектор почти ничего не оставлял от ее голоса, звонкого, девичьего. Приглушенный бесцветный скрип.
— Со мной все в порядке, — ври поменьше, хорошо?.. хотя по сравнению со всем тем, что она успела себе напридумывать за эти сутки — да, пожалуй, все более-менее. — Тут серьезное недоразумение, Инка. Позвони Ане… и Сереже Полтороцкому.
Последнее имя вынырнуло спонтанно, мгновением раньше Андрей совершенно о нем не думал, а ведь правда: если кто-то и может быстро и качественно вытащить меня отсюда, так это он, представитель власти и человек с мировым именем, несокрушимый бульдозер и настоящий друг.
Губы Инны шевельнулись, а звук долетел чуть позже, не попадая в синхрон:
— Хорошо… Только у меня отобрали мобильный, сказали, вернут после экспертизы, это недели через две… Но я найду их номера где-нибудь… Кто может знать?
Какие же мы идиоты, подумал Андрей, нашли что обсуждать в боксе для свиданий, при записи и прослушке, ну ладно еще Инка, она никогда не имела дел с этими службами, даже, наверное, никогда не задумывалась об их существовании в мире, она вообще мало что знает о жизни, кроме своих цветов… Но ты-то мог подумать головой, прежде чем давать ей поручения. А если ее вообще не выпустят отсюда?!
— Как дети?
— С Еленой Ивановной… Она к нам переехала пока на полный день, говорит, на сколько будет нужно.
— Отправим ее потом отдохнуть на острова… Дети знают?
— Что ты пропал?.. Фил прочитал в интернете. Я ему уже позвонила, что ты нашелся. А девочкам мы не сказали.
— Хорошо.
В ее застекольной фигурке было не больше реальности, чем если б я просто нафантазировал ее от одиночества; это же Инна, Андрей всю жизнь мог поверить в то, что она живая и настоящая, только после того, как сжимал в объятиях, целовал в теплый кончик носа. О чем еще с ней говорить? Спросить, правда ли — что и она могла оказаться там? Убедить, что я не совершал того, в чем меня обвиняют? И ты способен предположить как вариант, как вероятность и возможность, будто Инка не знает, сомневается, верит?..
Снова движение ненакрашенных девчоночьих губ:
— Андрей…
Она уже молчала, сжала губы в невидимую ниточку, когда он услышал наконец вопрос:
— Где ты был?
*
— Вы же сами видите, Андрей Игоревич, насколько все грустно. У вас не только нет алиби — вы даже отказываетесь сообщить, где провели это время. Около сорока часов: с вашего исчезновения и вплоть до задержания в непосредственной близости…
— Я не отказываюсь. Но я буду говорить в присутствии адвоката.
— Вы понимаете, что начиная с воскресного утра вас разыскивали все соответствующие службы города? И мы вас разыскивали, я лично вышел на работу в воскресенье. С вашей стороны было бы логично и по-человечески сказать, хотя бы в общих чертах, где вы были. Дальше моего кабинета эта информация иначе как под грифом «секретно» не пойдет, обещаю… Если вдруг вы не хотите публичности, боитесь, как бы не узнала жена…
Вот сволочь. Андрей стиснул под столом кулаки, потом медленно разжал; только спокойно, не надо эмоций, ни в коем случае не отступать от избранной тактики:
— Госпоже Гримальской уже сообщили?
Следователь поморщился. Он вообще давно перестал улыбаться, и ямочки бесследно пропали с его щек.
— Ваша Гримальская Анна Сергеевна вне зоны. Пытаемся связаться. Поймите, Андрей Игоревич, человек, которому нечего скрывать, ничего и не скрывает. Вы сейчас откровенно играете против себя, и я вам настоятельно не рекомендую затягивать эту игру.
— Неужели для вас трудно — найти человека? Даже если у него мобильный не на связи?
— И еще одна рекомендация: не пытайтесь нас переиграть, взять на слабо и так далее. Очень уж у вас получается наивно… инженер человеческих душ. Будет вам адвокат. Государственного защитника мы готовы предоставить хоть в течение часа. Только вам все равно будет нечего сказать — кроме правды. Вы же отмалчиваетесь от отчаяния, Андрей Игоревич… Где вы хранили взрывчатку?
Последний вопрос прозвучал внезапно резко, обещанием удара, и Андрей вздрогнул, и возненавидел себя за это. Не начинать оправдываться. Молчать. Вызывать сюда Аньку они, конечно, не собираются, но, может быть, Инна… Если они ее отпустили, а не заперли в соседней камере, мне ведь об этом сразу не скажут, придержат, как последний козырь в рукаве…
— С детства увлекаетесь? — поинтересовался следователь. — Мальчишкам нравится: селитра, перекись ацетона… На поверхности чисто научный интерес, эксперимент, похвальное стремление к познанию, взрослые даже порой одобряют… А в глубине — желание разрушать, сносить до основания. Темный древний инстинкт. Или так, хулиганство?
Андрей усмехнулся:
— Откуда вы знаете… про селитру?
— Да все об этом знают. Вы же известный человек. Вон, даже в газетах пишут…
Покосился краем глаза: надо же, и правда. За что Андрей всегда любил провинциальную прессу — в ее недрах то и дело попадались самородки, которые не ленились прилагать непомерные усилия к тому, что искренне считали настоящей журналистикой. Вот, какая-то девочка съездила в школу, разыскала моих учителей, и даже физкультурника. Это сколько ж ему сейчас лет… и как его звали?.. не помню. А он, оказывается, помнит.
Но это же смешно.
— То есть вы строите обвинение на моей давней школьной шалости?
— И на этом тоже. Но не только.
— И?..
Следователь подпер голову руками, и от этого на его щеках пролегли борозды, истинная модификация обаятельных ямочек. Он был старше, чем Андрею показалось сначала — не ровесник, а как минимум пятидесятилетний дядька, матерый, умный.
— Хорошо, — раздумчиво сказал он. — Раз вы отказываетесь говорить, Андрей Игоревич, скажу я. Правду слушать неприятно, сорри, но вы уж сделайте над собой усилие. Ваша последняя книга, господин Маркович, провалилась в продаже. Как вам объяснял издатель, из-за того, что пиратская копия появилась в сети уже на второй день… Но мы-то с вами знаем, что это просто слабая книга. Не ваш уровень. Самые верные ваши читатели не захотели поставить ее на полку. И права на перевод до сих пор не проданы ни в одну страну, разве что полякам, которые гребут все без разбору. А роман, который вы сейчас пишете…
— Вы и его читали? — усмешка получилась нервной и, наверное, жалкой; Андрей прикусил изнутри губу. — И как вам?
— Не читал, — без улыбки отрезал следователь. — Но вы его пишете уже третий год. Никак не можете домучить… Только не говорите, что вам не хватает времени.
Андрей пожал плечами:
— По-вашему, если у человека профессиональные трудности, этого достаточно, чтобы в одиночку устроить масштабный теракт?
— Не знаю насчет «в одиночку», об этом мы с вами будем разговаривать отдельно. А так называемые профессиональные трудности… Андрей Игоревич, вы же больше ничего не умеете делать. В своем же деле вы привыкли быть лучшим, оно вас давно и неплохо кормит, вы всю свою жизнь выстроили, можно сказать, на фундаменте из корешков книг. И вдруг все это рушится. Не только у вас; я мониторил рыночную ситуацию, книжному бизнесу вообще осталось недолго. И так совпало, что вы еще и вдрызг исписались; ничего, что я называю вещи своими именами? А у вас дети.
— Будущее своих детей я обеспечил. И свою спокойную старость тоже, — он чувствовал, что ведется, начинает оправдываться, болтать, и из этой болтовни потом можно будет грамотно выудить любой компромат и самооговор; но, черт, кто ожидал здесь разговора о судьбах литературы?! — Так что мотивацию вы мне сочинили явно недостаточную. Мониторьте и думайте дальше, если вы в этом видите свою работу.
— Вам тридцать семь лет.
Отслеживать его логику было решительно невозможно:
— Ну и?..
— Знаковый возраст. В тридцать семь лет писатели и поэты непременно пересматривают свою жизнь, подводят итоги и по результатам нередко впадают в панику. Род профессиональной деформации… Это гораздо более серьезно, чем может показаться, особенно если внешне человек выглядит успешным и счастливым.
— Мы уже договорились, что я лузер. По-вашему, я еще и несчастен?
— Психика творческого человека — тонкая материя. Иногда может быть достаточно соломинки, песчинки… Например, трещины в семейных отношениях…
Инна; Андрей напрягся, стараясь не показать, что среди всего этого абсурда и сюра его все-таки сумели задеть, туше!.. Черт, можно безукоризненно владеть собой, но зрачки ведь все равно сужаются от боли. А если Инку допрашивают сейчас в другом кабинете? А если — квадратномордый злой следователь?!
Позволил себе повысить голос, маскируя страх под раздражение, прорвавшееся наконец наружу:
— А вы не хотите, для разнообразия, действительно попытаться расследовать дело? Допросить меня как свидетеля, например?..
— Вы же грозились молчать до прихода адвоката.
Плевать; он пропустил мимо ушей убийственную иронию, равно как и позорное крушение собственной тактики. Отмалчиваться бессмысленно, они сами скажут все, что им нужно, и вынудят подтвердить. Но они реально могут сделать и что-то еще, а ты в данной ситуации не можешь ничего, кроме как направить их на гипотетически правильный путь. Пойти на сотрудничество, вот как это называется. Ну да, а что еще мне остается?..
Все потому, что этот дядька читает книги.
Даже не столь важно, что мои, и его мнение я, пускай не вполне равнодушно, но все-таки могу пропустить мимо сознания, мне ли привыкать: о том, что Маркович исписался, в интернете начали кричать на разные голоса лет десять назад, и ничего. Важно, что он читает книги вообще. Андрей давно делил человечество на тех, кто читает, и всех остальных. И с первыми никогда не терял надежды договориться.
— Я видел девушку, — сказал он. — За секунду до взрыва. Блондинку, хрупкую, маленького роста… Она спросила, который час.
*
Заснуть он, конечно, не мог.
На соседних нарах роскошно, с модуляциями, храпел Володя, извне прорывалось бормотание телевизора, скрашивающего ночь дежурному менту, который под сериальные перипетии лениво убивал свого пожизненного врага — время. А Инна сейчас не спит. Андрею так и не удалось — впрочем, он боялся спрашивать в открытую, так, прощупывал намеками, уходившими в пустоту, — выяснить, где она, что с ней. Но она не спит, он знал точно. И это было единственное, что он вообще теперь знал.
Следователь снял с него показания грамотно и равнодушно, как шкурку с яблока, и невозможно было понять, услышал ли он что-то новое и потенциально полезное. Знают ли они, кто была та девушка? Если нет, будут ли ее искать? Надо ли им это?..
Если есть я. Идеальный подозреваемый. Главная улика — тридцать семь лет.
А если б я еще и рассказал ему о том, как выпал из времени? Вот это была бы нужная информация, она бы наилучшим образом дополнила их версию и к тому же позволила бы сбыть меня с рук — иному учреждению.
Что, в свою очередь, по-настоящему опасно.
Осознание этой конкретной опасности внезапно свалилось на него сразу всей тяжестью, и Андрей заворочался на нарах, выискивая приемлемое положение для сломанных ребер, а потом плюнул и сел, превозмогая боль. Да, это серьезно, и даже более чем. Именно к этому они и ведут, прекрасно понимая растановку сил. Пока я здесь, можно рассчитывать на внимание правозащитных организаций, на огласку в СМИ, на поддержку мирового литературного сообщества… Но версия о безумии беспроигрышна, потому что в нее поверят все.
От любого заметного писателя все вокруг подспудно ждут, что он рано или поздно сойдет с ума. Чего, как правило, не происходит: в нашей профессии гораздо больше рацио, самодисциплины и трезвого рассудка, чем принято думать. Но когда ты и в самом деле работаешь на грани, выстраиваешь свою литературную реальность из своего и чужого опыта, из наблюдений, пропущенных сквозь причудливую авторскую призму и, на равных правах, из фантазий и снов, — то с точки зрения обывателя, да и не только, до сумасшествия тебе соблазнительно близко, рукой подать, незаметно шагнуть чуть-чуть в сторону.
Никто не удивится. Особенно если тебе тридцать семь.
В окне, обычном окне безо всяких решеток, наверняка пуленепробиваемое стекло, брезжило серым; один-единственный раз в жизни я дотянул без сна до рассвета, и было это тринадцать лет назад, когда Инка просто улыбнулась в ответ и не сказала ничего, но, боже мой, как она тогда улыбнулась… Если они ей что-нибудь сделают, я ведь и вправду сойду с ума. И окажись в моей власти возможность, взорву, испепелю, сровняю с землей это здание со всеми, кто здесь закономерно или по случайности очутится. Я действительно способен на такое, с несильным предрассветным изумлением констатировал Андрей, они не так уж много обо мне выдумали.
Серый квадрат светлел; очень хотелось подойти к окну, прислониться лбом к стеклу — пока не смотрят менты, пока храпит подсадной Володя… просто постоять у окна. Пока есть время — успокоиться, взять себя в руки и продумать, как вести себя дальше, чтобы не дать им шанса. Андрей уже начал совершать необходимую для этого длинную цепочку движений: спустил здоровую ногу с нар, утвердился на полу…
И услышал, как плавно, почти без лязга, поворачивается в замке ключ.
*
Почувствовав сквозь плотную ткань вкус влажного речного воздуха, он попытался бежать, потому что терять все равно было уже нечего. Воспользовался тем, что его конвоиры явно расслабились, позабыли о подобной возможности — внезапно рванулся с треском и болью, засадил ближайшему под дых скованными руками, а от второго, кажется, ускользнул, и помчался куда-то, на бегу срывая мешок с головы и избавляясь от кляпа. Увидел цепочку дрожащих огней впереди и успел закричать, заорать в полный голос, прорезая воплем предрассветный сумрак.
Я ушел бы. Я сумел бы оторваться — если б у меня было, как всегда, сколько я себя помню, всю мою сознательную, насквозь литературную жизнь — свое время.
Но время было одно на всех. И они, здоровые тренированные парни, которых никто накануне не избивал до полусмерти, в два счета его догнали, повалили на землю, пиная и матерясь, скрутили руки уже за спиной, запечатали рот кляпом, проталкивая внутрь до рвотного позыва и разрывая губы, и затянули мешок на голове, передавив шею так, что он почти не мог дышать.
В этом городе нет реки, неизвестно к чему подумал Андрей. Когда-то была, но ее давным-давно упрятали под землю.
Его снова затолкали в машину и опять куда-то везли, и не было ни малейшей возможности отследить направление или хотя бы расстояние — не зная скорости и совсем не чувствуя времени. Потеря этого имманентного, такого необходимого для жизни свойства была самым обидным, хоть и далеко не самым страшным из того, что с ним произошло.
Ему ничего не сказали, даже не скомандовали собираться или хотя бы встать. Просто сдернули с нар, профессионально обеззвучив и обездвижив, мгновенно и слаженно, не разбудив, кажется, сокамерника Володю. И поначалу Андрей даже не сопротивлялся — с одной стороны, усыпляя бдительность, чем и попытался потом отчаянно воспользоваться, а с другой — ему вдруг стало интересно. Куда, зачем, почему вот так? Этот ночной визит выпадал из системы, из стилистики, из их же тактики, которую он успел для себя простроить и продумать, с тем, чтобы разработать встречную свою. Они же собирались планомерно и дозированно проводить в жизнь версию о моем сумасшествии, беспроигрышную, красивую… И я пока не придумал, как реально могу ей противостоять. Что изменилось? Что и в какой момент пошло не так?
А испугался он позже — когда, выводя из помещения, ему набросили на голову что-то вроде мешка, и сначала показалось — полиэтиленового, не пропускающего воздух. Хотя нет, нельзя сказать, что испугался. Просто вдруг понял со всей звенящей очевидностью: меня везут убивать. И убьют.
Он и теперь почти не сомневался в этом. Мало ли почему им проще и выгоднее вывезти живого человека, чем труп.
Навалилась дикая усталость, и, скрутившись на дрожащем, теплом от мотора металле, Андрей заснул.
*
— Смешной, — сказала Инна. — В ссадинах весь, как мальчишка подрался.
— Ну допустим, в этой драке у меня шансов было мало, — откликнулся Андрей несколько уязвленно.
Любая на ее месте изменилась бы в лице, всплеснула руками и бросилась омывать раны, причитая и плача. Но ты женился на вот этой вот, которой, видите ли, смешно.
— Как ты нашла Сережу?
— Ты удивишься. Просто позвонила ему в приемную, по номеру горячей линии. И, представляешь, он сам взял трубку! А я думала, народные депутаты страшно далеки от народа.
— Я на твоем месте искал бы через театр.
— Думаешь, они дали бы номер неизвестно кому? А вдруг я какая-нибудь сумасшедшая девчонка-поклонница?
— Ты сумасшедшая девчонка, Инка. Как дети?
— Все хорошо. Ждут тебя. Ну ладно, садись и подставляйся, обработаю зеленкой.
— С ума сошла? Мне же лететь в Барселону. Имей совесть, перекисью давай…
Маленькие и нежные Инкины пальцы, невесомые прикосновения… Что ж так больно, черт? Нет, ну больно же!..
Андрей вздрогнул и дернулся, неловким судорожным движением, как оно часто бывает, выпадая назад в явь, в неприглядную реальность. Сморгнул, соображая, гася разочарование, точь-точь такое, как бывало в детстве: вот она, новая банка сгущенки, сине-белыми треугольниками по кругу, и вонзается с размаху консервный нож, и выступает первая капелька… Снилось. Обычное дело, но до чего же обидно и жаль.
Постепенно наводилась резкость, собирались в некое подобие системы рассыпанные мысли. Усыпили меня явно искусственно, наверное, какой-то газ, отсюда и яркий, реалистичный сон, потому я и не проснулся, когда мы приехали — неизвестно куда. Пробуждение не из приятных, но сам его факт по крайней мере доказывает, что я зачем-то до сих пор жив.
Он лежал уже на чем-то неподвижном и твердом — нары, кровать? — а вокруг по-прежнему стоял полумрак непристойно затянувшегося (или уже следующего?) рассвета. Приподнявшись на локтях, Андрей понял, что здесь просто не было окна; вернее, под самым потолком виднелись нижний край оконной рамы и узкая полоска стекла, оправдывающая, надо полагать, отсутствие искусственного света. Не подвал, а полуподвал, маленькая радость. Где? Зачем?..
Он сел и осмотрелся по сторонам, ища приметы казенщины: тюремной камеры или, может быть, больничной палаты, — ничего подобного, помещение выглядело скорее заброшенной сторожкой или, точнее, подсобным помещением какого-нибудь давно и навсегда закрытого магазина. Кушетка с ободранным дерматином, пустая тумбочка без дверцы, груда сплющенных картонных коробок, в углу треснутое ведро, плесневелая тряпка и веник, возле выхода чья-то бурая роба на гвозде.
Зато дверь — хорошая и новая, железная, без признаков замка изнутри.
А теперь рассуждаем логически. Зачем им могло понадобиться привезти меня сюда? Выбивать признание, заставить что-то подписать — перед смертью при попытке к бегству? Какой-то трэш, мало того что дешевый, еще и абсолютно бессмысленный. Трэш — это всегда игра; способны ли они на игру такого пошиба, на столь убедительную инсценировку?.. Вряд ли. В их системе все чересчур всерьез.
А ведь похоже на то, что меня похитили, с изумлением подумал Андрей. Эдак нагло выкрали прямо из-под носа у доблестных органов. Ну и кто? Кому еще я аж настолько нужен — человек, подозреваемый в организации масштабного теракта? Настоящим террористам? Родственникам погибших?.. Или, может быть, у меня обнаружились читатели в неких структурах, обладающих и соответствующими возможностями, и необходимой долей авантюризма?
Стало смешно; попытка смеха отдалась кашлем и резкой болью в груди. Потому и шаги за дверью, наверняка же были шаги, и щелканье замка он пропустил. Сквозь пелену выступивших слез различил в полумраке массивную фигуру входящего, вытер глаза и выпрямился навстречу.
— Живой? — осведомился актерский баритон Сергея Владимировича Полтороцкого.
*
— Твоя Инка нашла куда звонить. Я в приемной и бываю-то раз в пятилетку, а трубку вообще никогда не беру… А тут Сонька отпросилась, оно трезвонит, и стрельнуло вдруг узнать, чего народу-то от меня надо, га? А там твоя жена.
— Как ты меня нашел?
— Да чего там тебя искать…
Полтороцкий огляделся вокруг, прикидывая, куда бы присесть, нацелился было на тумбочку, но забраковал, наверное, по причине хлипкости, и рухнул на кушетку рядом с Андреем. Вернулась опасность — в первое мгновение пересилившая и радость, и удивление, — что он по своему обыкновению полезет-таки обниматься и окончательно доломает ребра. Андрей предусмотрительно поднялся на ноги.
Сергей Полтороцкий смотрел на него непривычно снизу, и в этом ракурсе его лицо казалось еще массивнее, напоминая каменного истукана с островов. Странно тяжелый взгляд.
— Садись, Андрюша. Надо поговорить.
— Может, не здесь?
— Можно-то оно можно… Только лучше здесь.
Андрей мимолетно глянул в сторону выхода: дверь была по-прежнему закрыта, вороненая и гладкая, без признаков ручки или замочной скважины. Как Полтороцкий вообще сюда вошел? Кто его впустил?
Его фигура на кушетке занимала слишком много места — как всегда. Андрей присел на край тумбочки; она скрипнула и пошатнулась, но выдержала его вес.
— О чем поговорить, Сережа?
— Да мало ли о чем… Время у нас есть.
Он повернул голову, ища пересечения взглядов, и повторил:
— Слава богу, теперь у всех у нас есть время.
А может быть, это длится все тот же химический сон, подумал Андрей, бывают же такие вот серийные, внутренне логичные, с многократными пробуждениями… Ничего будто бы не происходило, но атмосфера электрически сгущалась, становясь все более сюрреалистичной, и в фигуре Полтороцкого с каждым его молчаливым мгновением оставалось все меньше человеческого.
— Сереж, а ты Инке отзвонился, что нашел меня? Нервничает же. И дети…
— Сильно ты думал о детях. Когда вот это самое.
— Что?
Полтороцкий молчал. И начинал потихоньку сопеть, словно крупный обиженный карапуз, эту его привычку Андрей отследил давно — тайную, тщательно скрываемую на публике, подавляемую безупречной актерской техникой, им же там первым делом ставят дыхание. Но сейчас, видимо, терял контроль над собой, ну да, мы здесь только вдвоем, недостаточно зрителей.
— Сергей, я не устраивал никакой теракт. Ты хоть это понимаешь?
Полтороцкий поднял глаза, глянул исподлобья:
— А толку?
— Тогда объясни мне, пожалуйста, что происходит, — Андрей чувствовал, что и сам начинает симметрично заводиться, терять самообладание; правильно, на пике раздражения я и проснусь. — Где мы сейчас находимся? Это… — догадка вспыхнула и заискрила, как бенгальский огонь, — ты меня сюда привез?..
Молчание. Актерская, профессиональная, блин, пауза.
— Ты думал, тебе все можно, Андрей, — наконец медленно произнес Полтороцкий. — Ты уже очень давно думал, будто тебе все можно.
*
— А это время, Андрюша. Объективная физическая величина. Измерение. С ним так нельзя. Ты вообще представлял себе, что получится, если у каждого будет свое время?.. Представлял, я знаю. Воображал. Выдумывал. И само собой, у тебя получилось — в твоей литературке.
На времени держится мир — в самом прямом смысле, как на оси, главной, несущей. А ты взялся ее потихоньку расшатывать. Конечно, не ты один, вон, я тоже баловался… иногда. И много кто пробовал, пошаливали понемногу, раскачивали лодку туда-сюда, раздергивали ткань по ниточке. Ускорялись, замедлялись, оно же удобно — для дела, для успеха, для личной, тьфу, жизни. Только все это можно до определенного предела, не превышая амплитуды. А энтропию, когда она нарастает, уже не остановить.
Вы, писатели, всегда так. Не чувствуете грани, в упор не видите допустимых рамок, потому что творческая ведь личность, закон не писан, полет фантазии и мысли, а главное — свобода!.. За свободу не жалко и жизнь отдать, правда? Особенно если чужую. Можно и не одну.
— Стоп-стоп-стоп. Допустим, я превысил амплитуду. Я сам выпал из времени. Но я никого не убивал.
— Конечно. Ты просто расшатал и выдернул несущую ось, так, из чистого любопытства, посмотреть, что будет. Обрушится оно сразу, погребая нас всех под обломками, или немножко постоит еще на остаточном сцеплении? Или в воздухе зависнет, га?!
— Сережа, я не понимаю, о чем ты.
— А вот нечего лезть туда, в чем ты ни черта не понимаешь. Литератор, гуманитарий, тьфу. Хронос, хроноатомизация, экстрахронозамедление… Наплодил словесных уродцев, их надо студентам на актерском давать вместо скороговорок. Дивный новый мир от Андрея Марковича! Новинка месяца!.. Никому она нафиг не нужна, твоя очередная новинка, не эта, так следующая выйдет на пшик, потому что кончается вся ваша литературка, и ты об этом прекрасно знаешь, Андрюша. Решил порезвиться напоследок? Порушить такие связи, запустить такие процессы, чтобы мало никому не показалось, чтобы уважали, чтобы помнили, га?! Счастье еще, что мы вовремя отследили.
— Мы — это кто? На кого ты работаешь, Сережа… что даже читаешь меня в рукописях?
— Читаю, а толку? Ты все равно успел. Ты всегда успевал, у тебя же было, чтоб его, свое время. И выдернулось, и порвалось, и начало расползаться. Счастье, что удалось все-таки стянуть. Буквально на живую нитку уже.
— Как… удалось?
Полтороцкий не ответил. Чуть-чуть скривил угол рта, недостаточно, чтобы считать эту мимику саркастической улыбкой, потому что улыбаться тут нечему, а пояснять тем более не имело смысла. Я и сам знаю как.
Девочка с зеленой ленточкой на воротнике. «Вы не скажете, который час?» И еще одна, и еще; к каждому, кто раскачал свыше амплитуды свое время, там, в древнем городе, где треснула и поползла единая ткань времени, подошла такая вот девочка — и где они их набрали, как убедили в этом участвовать?! «Который час?» — и неосознанный взгляд на часы, зазубрина, мгновенная привязка к абстрактной, уже почти потерявшей значение цифре… И тут же, в синхроне — всеобщая, убедительная, окончательная, слепящая и оглушительная точка.
Это сработало.
Оно не могло не сработать. Я — автор. Я сам это выдумал.
*
— Тебя будут судить, Андрюша. Что справедливо, сам понимаешь. Рукопись послужит доказательством в суде.
И после паузы:
— Тьфу. Ты сам хоть видишь? Мужик тот ни капли на меня не похож.
Похож, устало подумал Андрей. Еще как похож, потому ты и злишься. Действительно, что значат десятки человеческих жертв по сравнению с тем, как выглядит Сергей Полтороцкий — на сцене, на трибуне, в романе? Я всегда считал неспортивным писать персонажей с натуры, потому и постоянно этим грешил, самозапреты еще больше склоняют к их нарушению, чем запреты извне, тем более что последних я и вовсе не видел в упор. А они были, они существовали всегда, только мне позабыли об этом рассказать. Вернее, я сам отменил их в своей личной реальности, отверг на уровне самой такой возможности… да, мне можно было все. И я никогда не боялся, что написанное мною сбудется, потому что сам всегда четко видел грань между жизнью и литературой, как бы виртуозно ни маскировал ее для других. Но вот, нашлись же, воплотили, претворили в жизнь. То, чего ни за что не сумели бы выдумать сами.
— Я просто мало о тебе знаю, Сережа.
— Вот именно.
— Хотя нет, кое-что могу себе представить… Этого — ты еще не пробовал, да? Отыгрывать в реальности литературные сценарии, вершить судьбы мира — гораздо круче сцены и политики, я понимаю. Будоражит, наверное. Последняя возможность прыгнуть выше головы.
Засопел, глянул исподлобья:
— Ни черта ты не знаешь и представить себе не можешь. А туда же.
— Расскажешь?
Не расскажет, подумал Андрей, вряд ли ему разрешили разглашать, самое большее — напустит намеков и туману, да и надо ли оно мне? Реально использовать эту информацию для борьбы за свою жизнь и свободу мне все равно не дадут, а так, чтобы ополовинить моральный груз, разделить с кем-то ответственность… Да, именно разделить.
Никогда я не смогу честно думать, что виноваты только они одни, а обманывать себя было бы слишком пошло. Мы в одной лодке, в одном общем времени.
Полтороцкий предсказуемо пожал плечами:
— Зачем? Ты у нас мастер слова, сам, если надо, придумаешь. Разоблачишь мировой заговор, взорвешь еще чего-нибудь к финалу… Оно же тебе запросто, пару абзацев. Вам, писателям, лишь бы взрывать.
— Выучил наизусть?
— У меня память хорошая. Профессия такая.
Со значением, с акцентом, с недомолвкой; ну и ладно, никогда он не был хорошим актером, при всем своем обаянии и харизме; старая пафосная школа, где даже комические фиги в кармане были нарочиты, как бутафория на каркасе, а трагедия в принципе не знала полутонов. Мне плевать, какая у него на самом деле профессия и какие тайные силы стоят за ним… Нет, правда, серьезно, плевать.
Я побывал вне времени, и теперь я знаю цену — жизни, смерти, всему. Время намного сильнее нас, и оно запросто истончает в пыль, стирает и нивелирует любые человеческие усилия, сколько бы важности и тумана они на себя ни напускали.
Андрей закрыл лицо ладонями, помассировал виски; давила усталость, остаточная тяжесть неестественного сна, сейчас бы кофе, свежего воздуха, ледяной воды в лицо — хотя не факт, что помогло бы. Что-то сломалось внутри, съехало с оси, рассыпалось, и мне все равно. Я, который всегда живо интересовался всем вокруг, впитывал впечатления всеми органами чувств, постоянно, привычным эмоциональным фоном испытывал жгучее любопытство — на чем и работал, и жил, и был кому-то интересен — вдруг разом кончился, сдулся, сделался равнодушен даже к собственной судьбе.
Равнодушные люди не пишут книг. Не о чем, незачем, нет времени. Пускай даже я по чьему-то недосмотру — или по плану — все-таки останусь жив.
Ему ни капли не было интересно, однако он спросил:
— И что теперь?.. Привезешь меня назад? Вернешь, откуда взял?
Полтороцкий развел руками; снова жест, театральный пережим:
— Как скажешь. Могу отпустить. На тебя ориентировки по всей стране, далеко не уйдешь. Так, побегаешь немного… Оно тебе надо?
Не надо, согласился Андрей. Категорически не надо, потому что есть Инна и дети, и в первую очередь возьмутся за них. А если еще осталось что-то имеющее смысл, такое, что я должен успеть проконтролировать, обеспечить и сохранить, так это их жизнь и безопасность.
— Про Инку и малых не беспокойся, помогу, — сказал Полтороцкий, читая его мысли так же запросто, как и неоконченные рукописи. — И адвокатшу твою сам вызвоню, баба грамотная, глядишь, придумает чего…
Он поднялся на ноги, выпрямился, привычно довлея массивной фигурой, глядя сверху вниз:
— Главное, Андрюша, чтобы ты понимал одну простую вещь. Тот взрыв действительно на твоей совести. Это сделал ты.
Андрей тоже встал:
— Допустим. Это сделал я. А…
Хотел спросить, зачем понадобилось привозить меня сюда, неужели тем людям, которые без труда вытащили в реальность заведомую литературу, не удалось обойтись без всего этого трэша с похищением и мешком на голове?.. Не сумел внятно сформулировать и передумал, зависнув в режиме ожидания, тусклом и равнодушном.
Полтороцкий не смотрел на него, копаясь в своем чиновничьем портфеле. Андрей наблюдал отстраненно, как из мягких складок портфеля вылупляется наружу серебристый корпус нетбука. Надо же, точно такой же, как у меня… и даже царапина наискосок… Мой.
— Держи, — сказал Полтороцкий, бросая нетбук на кушетку. — Дописывай, пока дают.
Чуть-чуть расширяю границы хроноса. Так, чтобы поместилась боковая панель с чашкой кофе. Не больше; больше — только если надо выйти в гигиенический блок или к доставке, и каждый раз приходится делать над собой неподъемное усилие, потому что — страшно, очень страшно.
Мне говорили, этот страх постепенно уйдет. Надо регулярно скачивать реабилитационные психокурсы, но я опять забыла. И потом, для этого нужно входить в сеть, подключать коммуникацию и синхронизироваться… Не хочу. Никого не хочу впускать в мою жизнь и в мое время.
Сенсорная панель прорастает цветами, лиловыми и желтыми, белыми и голубыми, в бесконечном многообразии комбинаций, это даже не программа-симулякр, а просто заставка, я ее закачала давным-давно, задолго до того, как… стоп. Это я решила для себя твердо — не вспоминать. И помогает, правда. Я уже по-честному, да, безо всякого самообмана, забыла его имя.
Перепланировать личное пространство, собрать все необходимое для жизни в определенный радиус, обозримый, контролируемый простым глазом. И цветы, хотя бы немного цветов. Мой сад, наверное, погиб, высох до основания… Не знаю. Не могу заставить себя встать, расширить хронос и пойти посмотреть.
Перепланировку можно поискать в сети, но ведь это опять-таки активировать панель, персонализироваться и все прочее, чего я не делала уже не помню сколько внутренних часов и дней. Я не общаюсь ни с кем, не читаю новостей, понятия не имею, что происходит там, во Всеобщем пространстве, в чужом мире за пределами моего хроноса… И не хочу ничего такого знать. Я просто смотрю на цветы. И пью кофе… Кофе у меня пока еще есть, он не запрограммирован в стандартный набор доставки, но можно замедлиться еще, и хватит надолго, почти навсегда.
В коммуникацию придется все-таки выйти. Я же так и не сказала ему… старику, который спас меня, вытащил оттуда… Его имя, конечно, тоже пришлось забыть — но он есть у меня в контактах, и я должна, непременно должна подключиться на связь и сказать ему спасибо.
Потом.
Оболочка хроноса вспыхивает на золотом ободке чашки алмазной пылью. Мне жизненно необходимо ее видеть, эту границу, каждое мое внутреннее мгновение убеждаясь в ее существовании, в реальной, зримой незыблемости и непроницаемости. Я — внутри. Только я одна и больше никого. Навсегда.
Это мое время.
Замысел возник года три назад. Когда началась конкретная работа, можете сами посмотреть, у вас есть файл. Да, она затянулась, поскольку у меня последние годы был очень плотный график: постоянные поездки, ярмарки, фестивали, встречи с читателями… И еще семья, дети. Не так просто распределять время…
— Привет, — сказала Леська.
И остановилась — прямо в проходе. Там, где нормальный коридор сворачивал в аппендикс с закрученной лесенкой наверх, к лабораториям и кафедре элементарной физики. Пришлось тоже притормозить:
— Привет.
— Как жизнь? — она улыбнулась, немного вымученно, а может и показалось в полумраке. — Давно тебя не видела.
— Болел.
Она так и топталась в проходе, и, наверное, надо было сразу спросить прямо, что ей понадобилсь на физфаке, в другом корпусе: действительно, не ко мне же она сюда пришла. Но вопрос не складывался — так, чтобы и в упор, и не совсем уж по-хамски, — и Богдан молчал.
— Ты же в самый эпицентр попал, да? — почти прошептала Леська.
— Нет, — резануло неточное слово, но он прикусил язык. — Кто был в эпицентре — все погибли. А меня контузило только.
— Но сейчас уже ничего?
— Более-менее.
Не рассказывать же ей о том, как болит голова каждый раз, когда садишься за настоящую работу. И что сроки подачи статьи на международный конкурс уже вот-вот, а получается какая-то лажа, и никак не выловить системной ошибки. И уже совсем нет времени.
— Богданчик, мы тут решили организовать фест, — ну наконец-то она перешла к делу, и зависшая на лице улыбка уступила место нормальной человеческой мимике. — Небольшой, на два дня. Будет сам Нечипорук!.. И молодые почитают, у нас на курсе многие пишут обалденные тексты, и с культурологии девчонки тоже хотят… Придешь?
Богдан пожал плечами:
— Не знаю.
Мимо промчались пацаны с параллельного потока, человек шесть, Леське пришлось посторониться, пропуская их, буквально вжаться в стену, и Богдан машинально подступил к ней: заслонить, загородить собой, а то ведь эти кони запросто собьют с ног. Вдохнул ее духи, знакомый травяной запах.
— Приходи, — сказала она. Совсем близко.
Он отступил на шаг назад, запоздало подумав, что надо было пройти на кафедру вслед за теми парнями, попрощавшись на ходу. Он теперь все время опаздывал, не успевал, тормозил. И затягивалась пауза, и надо было что-то ответить — что?..
— Кстати, — сказала Леська, — мы хотели еще Арну пригласить… Если она сможет, конечно. Спроси, а?
И стало все понятно, неинтересно, скучно, как всегда.
— Она во Франции сейчас, — ответил Богдан. — Кажется. …Лесь, я побежал, прости. Нет времени.
— Да, много отвлекался. Конечно, это нервирует. Я ведь исходил из предпосылки, что оно есть у каждого, в той или иной степени — свое время.
Они мельтешат, и суетятся, и торопятся, и мешают друг другу; я не успеваю не только считывать ленты, но и отслеживать пульсацию эквосхемы, конвульсивной, агонизирующей. От картинки на панели рябит в глазах, и медицинская программа отключает изображение. Теперь я еще и слеп; наивная превентивная мера, призванная отсрочить настоящую слепоту. Хотя какое это, по большому счету, имеет значение.
Нащупываю сенсор под ладонью, пытаюсь задать команду. Двумя пальцами практически невозможно набрать нужную комбинацию; а еще накануне у меня работала вся кисть. Я теперь живу настолько медленно, что меня обгоняет даже моя собственная смерть.
А от жизни, от всего, что происходит там, вовне, за пределами моего хроноса, напичканного высокотехнологичным медоборудованием (на это у меня, слава богу, хватает экво, и потому можно позволить себе роскошь умереть дома), я отстаю, безнадежно отстаю, и уже никак не могу ни на что повлиять. А они мечутся, спешат, гонят сломя голову свое время, ни черта не понимают и не могут договориться. Кажется, они там даже не пришли к единому решению прекратить энергофинансирование плебс-квартала. Еще надеются, что обойдется. Малой кровью, подачкой, прибавкой экводотаций, как-нибудь… Тьфу.
Они не были там, не видели и не могут себе представить. Неправда, что наши страхи опережают объективную реальность. Страх завязан на воображение, а в этой сфере все мы склонны себе льстить. Не говоря уже о социальных страхах, которые столь же убоги, как и усредненная фантазия. В глубине нашей коллективной, сведенной к общему знаменателю души мы презираем плебс-квартал, а потому наша привычная фобия не отражает и сотой доли реального положения дел.
Я видел моего мертвого мальчика, и я знаю. А больше не знает никто. И что самое страшное, не хочет знать.
Я, парализованный старик во власти медицинских программ, ничего не могу. Но и все они тоже не могут — засевшие по сотам своих хроносов, неспособные хоть как-то скоординироваться и хоть что-то совместно решить, я уже молчу о предпринять. Или даже по-настоящему испугаться, сообразив наконец, как легко перебить нас поодиночке.
Немеющий палец все-таки попадает на нужный сенсор, и панель постепенно светлеет, и Паютка смотрит с самого краю преданными круглыми глазами. Она единственная никуда не спешит.
А я обязан вникнуть, отследить, понять, все ли уже потеряно или еще можно попытаться что-нибудь спасти. Существует ли он еще, мой бестолковый, мечущийся в панике, беспомощный и бесконечно наивный мир-задворки, — или вот уже сейчас высадят с ноги шлюз за моей спиной, разорвав ко всем чертям слишком тонкую материю хроноса вместе с хлипкой иллюзией безопасности и химерой своего времени?..
Но по-настоящему я боюсь не этого.
Я, чей изношенный организм сдал и сдался, не выдержав дикого перепада хроноускорений и хронозамедлений, начал отказывать система за системой, функция за функцией, — прекрасно понимаю, несмотря на все уверения рекламных проспектов конкурирующих клиник, что никаких энергофинансов мира не хватит, чтобы все это вернуть; максимум поддерживать искусственно, и то до определенного предела. И боюсь, панически боюсь (Карл у Клары, числа Фибоначчи, десять заповедей, шесть инертных газов, закон Ома!..), что вслед за пищеварением и сердечной деятельностью, осязанием и слухом, остротой зрения и прохождением нервных импульсов через спинной мозг — посыплется, деградирует и перестанет существовать самое главное: память, интеллект, личность.
Слишком поздно. А время не имеет обратного хода.
Оно уже почти кончилось, мое время.
— Что вы, никаких сообщников. Писатель — одинокий волк. Других людей с их возможностями я привык просто использовать. Не спрашивая согласия. Естественно, такая стратегия неизбежно приводит к тому, что точно так же, не спрашивая, используют и тебя самого. Но об этом мне нечего вам сказать.
— Почитаешь? — спросил полушепотом Скуркис, присаживаясь в соседнее кресло, крайнее в ряду.
Вера молча помотала головой. Скуркис показал скрещенные руки, и Миша Красоткин, стоявший сбоку возле сцены, встречно кивнул.
Читала Машенька. Что-то новое, по крайней мере Вера этого раньше не слышала, и хорошее, сильное, как и все у нее. И Миша, обменявшись организационными знаками со Скуркисом, снова повернулся к сцене и слушал, чуть запрокинув голову.
— Как ты вообще? — прошептал над ухом Скуркис.
Надо было шикнуть: Машенька читала, и хотелось слушать ее, и всего лишь второй ряд, любые разговоры доносятся до сцены… Но Вере, как всегда, не хватило решимости, или помешала деликатность — да какая разница, как ни назови… Ответила одними губами:
— Все хорошо, Жора.
У меня все хорошо. Жизнь продолжается, вот, выбралась же я сегодня на поэтические чтения, слушаю хорошие стихи, а после буду общаться с давным-давно знакомыми, но от этого не менее интересными, близкими и родными людьми… Вон, меня даже попросили почитать. Только смысл?.. мои старые стихи все знают, а многие, Миша Красоткин точно, и помнят наизусть. Читать нужно из нового… Ничего, как-нибудь потом.
— Ты веришь, что это он?
Скуркис был настроен поговорить; ну да, мы с ним давно не виделись, с самого фестиваля, и если я не отвечу, может показаться, будто я до сих пор обижаюсь, боже мой, если б он только знал, насколько это неважно, какая несусветная ерунда… И не вставать же посреди Машиного выступления, не выходить же в холл.
— Кто?
— Андрей. Подготовил тот взрыв, — Скуркис покосился на сцену и придвинулся ближе, голова к голове. — Ты же там еще оставалась, это мы сорвались в воскресенье… И даже видела, мне рассказывали… правда?
— Издалека. Не знаю…
Его дыхание щекотнуло шею; Вера отодвинулась непроизвольно, чуть-чуть, на пару сантиметров. Машенька сделала паузу между стихами, и мелькнула абсолютная тишина, тут же все свои, а своим известно, что аплодировать поэту можно, только провожая его со сцены. И полубеззвучное «не знаю» как раз попало в эту тишину, как неудобно, особенно перед Мишей, вот он выразительно глянул в нашу сторону, ну нельзя же так…
Машенька начала читать следующее стихотворение, Красоткин отвернулся, а Скуркис снова зашептал:
— Никогда не знаешь. Молодой, успешный, семья, дети, книги… Но это же все внешнее. А под спудом скрывается такое… не дай бог выпустить наружу. И ведь с каждым из нас, творческих людей, может случиться — в любой момент. Никто не застрахован, никто…
Он еще что-то говорил, втолковывал страстным полушепотом, и ему уже не нужна была реакция и обратная связь, самодостаточному в своем монологе, и Вера отключилась с его звуковой дорожки, как всегда умела делать, сосредоточилась на сцене. Вслушивалась в чеканные музыкальные строчки, и это было так хорошо, так созвучно и близко, что казалось, вот-вот — и пробьются, прорастут, наконец, и мои новые стихи.
Берштейн предлагал авторский вечер в один из своих четвергов после Нового года, и надо согласиться, пересилив страх и желание спрятаться ото всех, недостойное, неумолимое. Вот прямо сейчас, после всего — подойти и сказать, что я согласна… До Нового года осталось не так много времени.
Скуркис снова о чем-то спросил, она не услышала — только уловила восходящую интонацию. Кивнула:
— Да, Жора.
— Буду рад видеть.
Машенька закончила читать, и все зааплодировали вслед за Мишей, первым приложившим ладонь к ладони. Скуркис встал, не переставая аплодировать, сделал Вере и всем остальным прощальный жест ладонью и вильнул в боковую дверь. А я, кажется, что-то ему пообещала, наверное, прийти куда-нибудь, где он будет читать. Уточню у того же Красоткина, он знает все обо всех, и приду, конечно же, приду. Если ходить везде, куда зовут, на все четверги и субботы, презентации и вечера, перфомансы и фестивали, то время улетает легко и незаметно, словно нанизанные друг на друга знакомые стихотворные строчки, не успеваешь оглянуться…
Как быстро уходит время.
О последствиях я вообще не думал… Не рассматривал такую возможность. Это была моя ошибка. Непростительная ошибка…
Меня зовут Гром.
Я — спецохранец, как и вы. Я провел двадцать лет на Окружности, и это были быстрые, стремительные годы. Мы вместе охраняли Мир-коммуну, не зная, что нас обманывают, что наши жизни бросают в огонь ради того, чтобы кто-то мог сидеть в безопасности внутри своего хроноса, бесконечно продлевая свое никчемное время и выбрасывая наружу лживые лозунги. Вы знаете, о ком я говорю, все мы с детства повторяли его имя… Правильно, Эжен Крамер. Он мог бы и дальше обманывать коммуналов, уверенных, будто живут в общности и счастье, а на самом деле обреченных на медленное праздное прозябание. Но не нас. Не бойцов спецохраны, элиту рабочего времени.
Мир-коммуна обязан нам всем. Этот мир принадлежит нам по праву — и не только он. Вы знаете, что я имею в виду. Я говорю о задворках.
Все вы, наверное, слышали: там, на задворках, у каждого — свое время. Но вы не знаете, что это значит. А это означает только одно: трусость. Там каждый боится жизни, забивается в скорлупу хроноса и замедляется, замедляется донельзя, надеясь обмануть смерть. Так делал Крамер, и ему это не помогло. Не поможет и им. Никому.
Мы придем, как друзья. Мы расколем их скорлупу, разорвем хроносы, мы предложим им самое ценное, что у нас есть — наше единство, наше рабочее время. Те, кому хватит смелости, несомненно, вольются в наши ряды. А остальным достанется по заслугам, и это справедливо.
Меня зовут Гром, и вы должны мне верить. Я никогда не предам вас, не замедлюсь, не спрячусь в хроноскорлупу. Я — в одном времени с вами. В нашем рабочем времени!
Мы с вами построим новый мир. Мир, где наше время будет лететь свободно и быстро, и жизнь каждого, кто силен и смел, кто не боится времени, станет прекрасной и наполненной смыслом, мгновенной и яркой, словно факел на ветру. Так будет! — это обещаю вам я. Меня зовут Гром.
А теперь — вперед!
У нас мало времени.
Я выдумал их всех.
Девушку Ирму и старика Эбенизера Суна, студента Богдана и поэтессу Веру, Арну и Полтороцкого, Игара, Грома и Молнию. Я придумал каждому из них его время, а себе сочинил свое. Выстроил будущее, позабавился с настоящим, попытался даже взглянуть на время извне. Мои чисто литературные игры не имеют никакого отношения к реальности: ну разумеется, взрыв отеля я выдумал тоже, равно как и сам отель.
Хотя не удивлюсь, если примерно там его и построят.
А потом и взорвут.
Писатель Андрей Маркович, конечно, тоже не больше чем воображаемый персонаж. Если где-то и списанный с себя, то в крайне лестной модификации. И все комплексы автора явственно просвечивают наружу, я отдаю себе в этом отчет. Но в литературе я требую от себя только одного — честности. Которая не имеет ничего общего с документализмом.
Потом я придумаю что-нибудь еще.
У меня есть время.