В 1862 году в той части Италии, что навсегда связана с самой романтичной и «печальной повестью на свете», в городе Вероне родился один из популярнейших романистов XIX века, чья жизнь закончилась не менее трагично, чем у героев знаменитой пьесы Шекспира.

Эмилио Карло Джузеппе Мария Сальгари — таково полное имя будущего «итальянскою Жюля Верна» — с детства отличался непокорным нравом и любознательностью, грезил о вольной жизни, полной странствий и приключений, мечтая стать капитаном дальнею плавания. Эмилио поступил в венецианское навигационное училище, но так и не смог его закончить.

Начав писательскую карьеру в качестве журналиста, Сальгари быстро отошел от бытовой газетной хроники, переключившись на литературу, полную экзотики и стремительно развивающихся событий. Свою первую историю с продолжением («Дикари Папуасии») он опубликовал в 1883 году в четырех номерах миланского еженедельника «Ла Валиджа».

Несостоявшийся моряк вовсе не собирался отказываться от своей мечты, а потому подписывал ранние сочинения просто — «капитан Сальгари». Одного рьяного журналиста, который засомневался было в праве писателя на это звание, Эмилио недолго думая вызвал на дуэль и победил.

У «капитана из Вероны» был несомненный дар убеждать. Многие читатели Сальгари были уверены, что он лично встречался с легендарными покорителями Дикого Запада, плавал с пиратами в южных морях, побывал в Австралии, Африке и на Дальнем Востоке. «Тигры Момпрачема», «Пираты Малайзии», «Черный корсар», историко-приключенческие «Капитан Темпеста», «Дамасский лев», «Гибель Карфагена» — эти и многие другие романы принесли Сальгари славу национального писателя. Его талант и мастерство рассказчика итальянцы с гордостью сравнивали с лучшими книгами Жюля Верна и Райдера Хаггарда, Гюстава Эмара и Александра Дюма.

В 1892 году писатель женился на театральной актрисе Иде Перуцци и переехал в Пьемонт. Чтобы содержать дом и обожаемую семью, Сальгари трудился не покладая рук, выдавая в год от трех до семи романов, а между делом сочинял свои бесконечные повести и рассказы.

3 апреля 1897 года за заслуги перед отечеством писатель был удостоен звания рыцаря Ордена итальянской короны. Сама королева Италии Маргарита Савойская являлась поклонницей его творчества.

Но высокая правительственная награда, читательская популярность и большие тиражи не смогли уберечь писателя от нужды. Напрямую завися от издателей, этот неутомимый каторжник пера зачастую испытывал очень серьезные финансовые затруднения. Совершенно неожиданно ситуацию усугубила еще и тяжелая болезнь жены. Когда дело дошло до того, что супругу пришлось поместить в клинику для душевнобольных, нервная система самого писателя тоже не выдержала. Без любимой женщины жизнь потеряла для него всякий смысл.

В 1911 году на фоне мучительной депрессии писатель покинул дом и, по обычаю японских самураев, сделал себе харакири.

Он прожил всего 48 лет, успев за четверть века творческой деятельности создать две сотни произведений (более восьмидесяти из них — романы). В истории литературы XIX столетия Сальгари был одним из первых, кто громко заговорил о судьбах народов, чуждых европейской культуре, открыто осуждая захватнические и колониальные войны. На сегодняшний день Сальгари входит в когорту самых переводимых итальянских авторов. Кинематографистами разных стран создано более 50 фильмов по его книгам. Самым известным персонажем Сальгари является принц Сандокан — бесстрашный борец за свободу Индии и герой большого цикла из 11 романов.

В 1998 году именем Сальгари был назван один из астероидов, а совсем недавно, к столетию со дня смерти писателя, в Италии выпущена марка с его портретом, двумя чайками, парящими над морем, и кораблем, плывущим на всех парусах. То, чем жил, о чем мечтал и к чему стремился писатель — свобода, любовь и романтика дальних странствий, — эти три основных компонента его творчества по-прежнему заставляют трепетать страницы, которые листают все новые и новые поколения читателей книг отважного «капитана из Вероны».

В. Матющенко

— Ко ко… ко… Клянусь всеми бурями Бискайского залива, что, черт возьми, это означает?! Ко… ко… Так попугаев зовут: Коко… Но письмо-то мне написали не эти разряженные пернатые!.. Позову-ка я лучше жену. Кто знает, не удастся ли ей расшифровать эти каракули. Панчита!

Из-за длинного краснодеревого прилавка, за которым она протирала бокалы, вышла женщина крепкого телосложения; выглядевшая лет на тридцать пять: смуглянка, с миндалевидным разрезом глаз, который обычен для жителей Андалусии, изящно одетая, но с подвернутыми рукавами, открывавшими хорошо сформированные мускулистые руки.

— Чего тебе, Пепито? — спросила она.

— К черту Пепито!.. Меня зовут дон Баррехо, а не какой-то там Пепито. Сколько раз тебе, женщина, напоминать, что я гасконский дворянин?

— Пепито, муженек, нежнее.

— Оставь это имя для Севильи.

Человек, так говоривший, был худющим верзилой. Энергичное лицо его украшали свисающие усы с проседью, что плохо соответствовало традиционному облику трактирщика. Он стоял на своих длинных ногах прямо перед столом, за которым сидели полдюжины метисов, присосавшихся к большим бокалам мецкаля.[1] Сероватые, со стальным блеском глаза трактирщика смотрели в клочок бумаги.

— Прочти-ка это, Панчита, — он протянул жене листок. — В Гаскони так не пишут, гром и молнии Бискайского залива!..

Трактирщица взяла письмо и окинула его взглядом.

— Карамба![2] — сказала она. — Я ничего не понимаю.

— Боже, как глупы эти кастильцы!.. — потянулся на своих ходулях трактирщик. — А ведь здесь говорят на чистейшем языке Великой Испании!

— А в Гаскони? — рассмеявшись, спросила прекрасная брюнетка. — Разве в твоей стране, Пепито, нет дураков?

— Оставь в покое Гасконь, страну особую, где взрастают только забияки.

— Как скажешь, муженек, только я не могу понять, что здесь написано.

— Разве ты не видишь? Или ты ослепла? Ко… ко…

— А после? Может быть, ты, дон Баррехо, что-нибудь понимаешь?

— Tonnerre!..[3] И я ничего не понимаю!

— Кто тебе принес это письмо?

— Мальчишка-индеец, и, по-моему, он не служит на почте.

— Эх, дон Баррехо!.. — перешла на крик Карменсита, подбоченившись и гневно посмотрев на мужа. — Верно какая-нибудь иностранка назначает тебе свидание? Не забудь, что кастильские женщины всегда носят на груди кинжал!..

— Что-то я никогда его у тебя не видел, — улыбнулся трактирщик.

— Значит, я хорошо его прячу.

— Тогда у меня еще есть время, и мы можем спокойно заняться расшифровкой этих каракулей. Tonnerre!.. Ко… ко… Черт побери всех этих американских попугаев!..

В этот момент дверь отворилась, и в трактир вошел человек, плотно закутанный в просторный плащ, с которого ручьями стекала вода, потому что как раз в это время на Панаму обрушился страшнейший ливень, сопровождаемый ударами грома и блеском молний.

Вошедший представлял собой типичного искателя приключений. Он был уже не молод, потому что его борода и усы почти совсем поседели, а высокий лоб избороздили глубокие морщины, которые плохо скрывала широкая фетровая шляпа с перьями. Очень высокие сапоги из желтой кожи были странным образом подрезаны у верхнего края, а на боку авантюриста висела шпага.

Он направился к маленькому столику, распахнул плащ, под которым открылся богатый камзол из тончайшей ткани, украшенный золотыми петлицами, скинул шляпу, грохнул могучим кулаком по крышке стола и закричал:

— Эй, мошенник, что же ты не спешишь предложить напиток кабальеро?[4]

Трактирщик, погруженный в расшифровку таинственного письма, даже не заметил появления гостя. Однако услышав, как загудел стол под ударом страшной силы, он обратил внимание на оскорбительные слова, потом передал листок бумаги жене и, зло посмотрев на кабальеро, с негодованием отозвался:

— Как вы меня назвали?..

— Мошенником, — спокойно ответил пришелец. — Когда кабальеро входит в таверну, хозяин должен немедленно подскочить к нему и спросить, что пожелает благородный посетитель. По крайней мере, так поставлено дело в Европе, да, пожалуй, и в Америке.

— Эх, мой сеньор, — ответил трактирщик, принимая трагическую позу. — Мне показалось, что вы слегка повысили голос в моем доме.

— В вашем доме!..

— Tonnerre!.. Может быть, это вы за него платите, сударь?

— Таверна считается общественным зданием.

— Черт побери! — заревел трактирщик.

— Ого, красавчик! Кажется, это вы теперь повышаете голос!

— О, бискайские бури!.. Это я хозяин таверны, понимаете, я!

— Очень хорошо.

— А к тому же я гасконец!..

— А я родом с низовьев Луары.

Трактирщик сделал полный оборот вокруг собственной оси и, кажется, мигом успокоился, потому что заговорил уже более миролюбиво:

— Французский дворянин!.. Почему же вы сразу мне не сказали?

— Да потому что вы не даете людям рта раскрыть!..

— Вы же знаете, что у гасконцев…

— Длинный язык и проворные руки. Об этом я знаю.

— Вот теперь я вижу, что вы и впрямь с низовьев Луары. Так чего вы желаете, сеньор мой?

— Бутылку самого лучшего вина. Херес, аликанте и порто меня не интересуют. Я выпью любого выдержанного вина, взращенного на любой географической широте, лишь бы оно было хорошим.

Трактирщик повернулся к жене, с улыбкой следившей за этой комичной сценой, и сказал с большой важностью:

— Ты поняла, как умеют пить граждане великой Франции? А ты меня все время упрекаешь, если я чуть-чуть переберу и наделаю шума в погребке. Мы ведь не испанцы. Принеси-ка сеньору бутылочку из самых старых. Кажется, там еще осталось бордо. Оно доставит удовольствие моему соотечественнику.

— Да, Пепито.

— Эй, оставь своего Пепито. Я ведь гасконец, а не какой-нибудь севильский тореадор. Запомни это хорошенько, женщина!..

Он взял письмо из рук жены и снова попытался прочесть его, постоянно бормоча: «Ко… ко… ме… ме… си… си…» Возможно, ему бы и удалось распознать какое-нибудь новое слово, но тут дверь таверны растворилась и впустила еще одного гостя. Как и на французе, на нем были широкий плащ, весь намокший, высокие сапоги из желтой кожи, на боку болталась шпага, а на голове красовалась шляпа с перьями, украшенная несколькими серебряными пуговицами.

Новому гостю могло быть под сорок. Во всяком случае в его усах виднелись в немалом количестве серебряные нити, а лицо покрылось плотным загаром. Гость был среднего роста, крепкого телосложения; казалось, он обладал недюжинной силой.

Как и французский кабальеро, он сел за отдельный столик и ударил по крышке с такой силой, что чуть не развалил его.

Услышав этот грохот, напоминавший разрыв бомбы, трактирщик подскочил и наградил свирепым взглядом наглеца, вознамерившегося ломать мебель, не спросив даже разрешения хозяина.

— Tonnerre! — крикнул он, пошевелив свисающими усами. Может быть, нынче у нас нашествие бешеных псов? Соотечественника я еще стерплю, но вот с этим мне придется посчитаться!..

Он приблизился к новому гостю и, окинув пришельца взглядом, спросил:

— Кто вы?

— Жаждущий, — ответил неизвестный.

— Вы понимаете, где находитесь?

— В таверне, как мне кажется, черт возьми!

— Но это не ваш дом, как мне кажется.

— Хватит болтать, трактирщик мессере[5] Вельзевула. Неси-ка мне лучше выпить, а то я умираю от жажды, да к тому же очень спешу.

— А я нет.

— Эй, чертов трактирщик! — закричал неизвестный, обрушив на стол еще один удар. — Закончил? Принесешь ты мне бутылку или нет?

— Нет, — ответил хозяин.

— Хочешь, чтобы обрезали уши?

— Кому?

— Тебе, черт побери!

— A-а!.. Шутка!..

Пивший вино французский дворянин расхохотался, что еще больше возбудило разъяренного трактирщика.

— Tonnerre! — завопил он. — За кого вы меня принимаете? Вам известно, что я гасконец?

Второй авантюрист пошевелил усами, оперся локтем о столик, расшатавшийся от двух могучих ударов, и поглядел на трактирщика, иронично усмехнувшись.

— Как смешны эти гасконцы! — проговорил он.

Дон Баррехо, владелец таверны «Эль Моро», мелкий гасконский дворянин, взорвался как бомба.

— О, громы Пиренеев и молнии Бискайского залива!.. Дайте мне этого шута!.. А, ты захотел моего вина!.. Я волью его тебе в глотку из твоего собственного сапога!.. Карменсита!.. Шпагу мне…

Второй гость разразился хохотом еще более громким, чем первый кабальеро, что привело в ярость рассерженного трактирщика, ибо он как истинный гасконец не мог стерпеть, чтобы над ним смеялись.

— Значит, вы хотите, чтобы я вас прикончил? — вскипел он.

— Чем? Твоей шпажонкой? — спросил с издевкой веселый незнакомец, скидывая с себя плащ. — Дорогой мой, да на ней наросло с полдюйма[6] ржавчины.

— И я оставлю ее в твоих потрохах, негодяй!..

— С годами ты становишься все смешнее, приятель.

— Да бросьте вы, черт побери! Убирайтесь или я убью вас как бешеную собаку!.. Панчита!.. Неси мою драгинассу![7]

— Мне кажется, твоя жена не слишком торопится увидеть мою кровь, — сказал неизвестный, опираясь о стол и пристально вглядываясь в трактирщика.

Потом он обернулся к первому кабальеро, присутствовавшему при этой забавной сцене, которая тем не менее могла закончиться трагически, и спросил:

— А не кажется ли вам, сеньор, что это все тот же одержимый гасконец? Супружество его нисколько не успокоило.

Слова эти были произнесены тоном, несколько отличавшимся от первоначального. Дон Баррехо, поразившись интонации, которую он, казалось, уже когда-то слышал, недолго сомневался, а потом бросился к незнакомцу и сжал его в объятиях, приговаривая:

— Tonnerre!.. Баск Мендоса!.. Крепкая рука сына Красного корсара!..

— Так-то ты хотел узнать меня? — сказал бискаец, обнимая трактирщика с куда меньшим энтузиазмом.

— Да ведь шесть лет прошло, дорогой мой.

— Но ты все тот же. Еще немного, и ты вскрыл бы мне живот своей знаменитой драгинассой, а потом выцедил бы по капле мою кровь.

— Tonnerre!.. Ты вывел меня из терпения!..

— Я это проделал, чтобы убедиться, осталось ли в моем гасконце хоть что-то гасконское.

— Мошенник!.. Ты в этом сомневался? — вскрикнул дон Баррехо, возобновляя объятия. — А что ты здесь делаешь? Откуда прибыл? Каким добрым ветром занесло тебя в таверну «Эль Моро»?

— Не торопись, милый мой гасконец, — сказал баск.

Потом, указывая на французского кабальеро с низовьев Луары, который, улыбаясь в усы, наслаждался разыгрывавшейся перед ним сценой, баск спросил:

— А сеньора, что сидит вон за тем столом и пьет твое скверное вино, узнаешь?

— Скверное, ты сказал?

— Ладно, после разберемся.

Дон Баррехо, уставившись на кабальеро, то и дело тер лоб, словно хотел таким образом вызвать воспоминания о далеких днях. Внезапно он бросился с протянутыми руками к столику:

— Tonnerre!.. Сеньор Буттафуоко!

Знаменитый буканьер[8] маркизы де Монтелимар, улыбаясь, поднялся и с жаром потряс протянутые руки:

— Постарел ты, что ли, дон Баррехо, старых друзей не узнаешь?

— Последствия женитьбы, — сказал Мендоса, трясясь от смеха.

Бравый гасконец даже не обратил внимания на эти слова. Он бросился к длиннющей стойке из красного дерева, крича во все горло:

— Панчита!.. Панчита!.. Выноси из погреба самые лучшие бутылки и оставь в покое шпагу. Она мне больше не нужна!..

Потом он в три прыжка вернулся к столику, за которым сидели буканьер и бискаец, и спросил, опершись о стол обеими руками:

— Так зачем же вы приехали сюда после стольких лет разлуки? Как идут дела у графа ди Вентимилья? А что с маркизой де Монтелимар? Откуда вы появились? Сан-Доминго так далек от Панамы.

— Тише, — сказал Мендоса, показывая пальцем на пивших мецкаль метисов.

— Что такое? — спросил гасконец.

— Ты можешь попросить их уйти?

— Если они не уйдут по-хорошему, я вытолкаю их, — ответил грозный трактирщик. — За таверну плачу я, а не они, разрази их гром!..

Он подошел к столу, за которым мирно сидели выпивохи, и сказал, указывая трагическим жестом на дверь:

— Моей жене стало плохо, ей надо отдохнуть. Можете не платить, но уходите сейчас же. Выпитый мецкаль я вам дарю.

Метисы переглянулись, несколько удивившись, потому что именно в этот момент грациозная кастильянка, вместо того чтобы лежать в постели, вышла из погреба, с трудом удерживая в своих крепких руках большущую корзину, полную запыленных бутылок.

Однако обрадовавшись, что не заплатят за выпивку ни пиастра,[9] они поднялись, взяли свои старые, поношенные сомбреро[10] и ушли без каких-либо возражений, хотя снаружи не прекращался жуткий ливень.

— Женушка, — сказал дон Баррехо, — мне выпала высочайшая честь представить тебе сеньора Буттафуоко, настоящего французского дворянина, и вот эту старую шкуру, Мендосу, которого ты уже знаешь. Обними их покрепче, к ним я ревновать не буду.

Прекрасная трактирщица поставила корзину и поцеловала в обе щеки каждого их друзей мужа, что тех отнюдь не удивило.

— А теперь, женушка, закрой дверь и задвинь засов, — сказал трактирщик. — Сегодня мы больше никого не обслуживаем, потому что у нас семейный праздник.

— Хорошо, Пепито.

— Пепито!.. — воскликнул Мендоса. — Да ты стал петушком, попугаем, курочкой, бычком…

— Видишь ли, у моей жены есть одна странность, — ответил гасконец. — Когда она в хорошем настроении, то упорно зовет меня Пепито.

— Пи… пи… пи… — засмеялся Мендоса.

— То… то… то… — прибавил гасконец, вынимая из корзинки покрытую паутиной бутылку. — Теперь давайте выпьем, и вы мне расскажете, какой странный ветер занес вас в Панаму. Уж тут, конечно, не обошлось без графа ди Вентимилья.

— Разумеется, и даже…

Мендоса внезапно прервался; он встал и посмотрел в сторону двери.

— Пиявка, — обратился он к Буттафуоко. — Панчита, не закрывайте дверь. Мы ждем еще одного друга.

— Кого это? — спросил дон Баррехо.

— Мы и сами не знаем, но, судя по выговору, он или голландец, или фламандец.

— И что же он от вас хочет?

— С тех пор как мы прибыли в Панаму, этот таинственный человек прямо-таки прилип к нам. Куда бы мы ни пошли, он следует за нами; он платит даже за хорошее вино, и притом любезен, как никто в мире.

— Это еще ничего, не всегда ведь находятся любезные люди, — сказал трактирщик, наполняя бокалы. — Но только я хотел бы знать, почему он вас так упорно преследует.

— Мне не верится, что он шпион, — сказал Буттафуоко.

— И вы не нашли случая избавиться от этого сеньора? Ты же, Мендоса, всегда был скор на руку.

— Мне не удавалось встретить его одного вечером.

— Думаешь, он в конце концов явится?

— Конечно, приятель.

— Тогда посмотрим, сумеет ли он отсюда выбраться. Сегодня утром я получил бочку аликанте вместимостью десять гектолитров;[11] она может вместить любого человека, даже самого большого.

— Что ты задумал? — спросил Мендоса.

— Утоплю его в бочке. Тогда и аликанте станет вкуснее.

Мендоса как раз в этот момент наслаждался великолепным хересом трактирщика. Он выплюнул все вино, находившееся у него во рту; лицо его перекосилось.

— Ах, сучий трактирщик!.. — закричал он, притворяясь, что его тошнит. — Он поит нас вином, настоянном на мертвецах!..

Дон Баррехо быстро скрылся, держась за живот, а бравый бискаец, воспользовавшись моментом, схватил бутылку и осушил ее в три глотка.

В это время перед дверью таверны снова появился таинственный незнакомец и остановился, чтобы заглянуть внутрь.

— Вот он, — сказал Буттафуоко. — Готовься к схватке, Мендоса.

— Что ж! Бочка-то полная, — рассмеялся в ответ бискаец. — Он великолепно сохранится в ней, но я больше ни ногой в «Эль Моро»: боюсь, что дон Баррехо напоит меня этим аликанте. Вешать надо таких хозяев.

Прекрасная кастильянка, заметив, что неизвестный схватился за ручку входной двери, поспешила с любезным приглашением открыть ее:

— Входите, сеньор. В таверне «Эль Моро» подают отличное вино.

Незнакомец, с которого стекали струйки воды, вошел внутрь и приподнял фетровую шляпу с потрепанным пером:

— Тобрый фечер, госпота; я фсё утро искал фас.

Незнакомцу перевалило за тридцать; он был тощ, подобно гасконцу, отличался крайне бледным цветом лица, голубыми глазами и очень светлыми, почти белыми волосами. Всем своим существом он вызывал неприязнь, хотя, возможно, был любезным человеком.

Мендоса и Буттафуоко ответили на приветствие, потом бискаец поспешил объясниться:

— Извините нас, сеньор. Вы не нашли нас в привычной гостинице, потому что дождь застал нас на улице, и мы укрылись здесь, у любезнейшей хозяйки и почтеннейшего хозяина. К тому же и вино у них преотличное.

— Фы мне позфолите состафить фам кампанию?

— С величайшим удовольствием, — согласился Буттафуоко.

Гость снял шляпу и плащ, вымокшие буквально до нитки, и взглядам присутствующих открылись длинная шпага и один из тех кинжалов, которые называются мизерикордиями.[12]

Дон Баррехо принялся вышагивать возле стола туда-сюда, не сводя глаз с этой подозрительной личности. Очевидно, такое любопытство пришлось не по вкусу фламандцу, потому что он резко повернулся к гасконцу и слегка рассерженно спросил:

— Фам что-то от меня нужно?

— Ничего, сеньор, — с готовностью ответил дон Баррехо. — Покорно жду ваших распоряжений.

— У меня нет никаких распоряжений, поняли? Я буду пить с трузьями.

— Пейте на здоровье, кабальеро, — ответил гасконец и ушел за длиннющую стойку, где примостился возле Панчиты.

— Присаживайтесь, — пригласил незнакомца Мендоса и протянул ему наполненный до краев бокал. — Такого вина не выпьешь даже в Испании.

Таинственный незнакомец залпом осушил бокал и поцокал языком:

— Пфиффер! Никокта еще не пил такого прекрасного фина. Ах!..

— Ох!.. — вырвалось у Мендосы, когда снова наполнил бокал. — Пейте, пожалуйста, мастро[13] Пфиффер.

— Что такое Пфиффер? — спросил фламандец.

— А разве это не ваше имя?

— Я никокта не был Пфиффер.

— Полагаю, у вас есть какое-то имя, — сказал Мендоса, наполняя третий бокал. — Меня, например, зовут Родриго де Пелотас, а моего друга — Родриго де Пелотон.

Фламандец добродушно, но несколько мрачновато посмотрел на бискайца, а потом объяснил:

— Пфиффер есть тобафка.

— Вы хотели сказать: вставка, то есть слово, не имеющее своего значения. Мы поняли, но вот как вас зовут, нам до сих пор неизвестно.

— Арнольто Фиффероффих.

— A-а!.. Значит, «фи-фи» таки есть в вашей фамилии. Тогда вас можно запросто звать мастер Пфиффер.

— Если фы хотеть, зофите меня так.

— Ну, как жизнь, мастер Фиффер… фи… фер…?

— Хорошо!.. Хорошо! — ответил фламандец. — Ф Панаме фсё очень хорошо. Фы знаете горот?

— Пока еще не весь.

— Фы приехали исталека?

— Да что вы!.. Из Новой Гранады.

— По телам?

— Нам надо купить полсотни мулов за счет одного богатого асьендеро,[14] который надеется перепродать их флибустьерам.[15]

— О!..

— Да вы пейте, пейте, мастер Фифф… фифф… Отличное же вино.

— О, очень хорошее!.. Хозяйка красифая, а фот хозяин урот, но очень тобрый.

— Нам очень повезло с этой таверной. И до нее так близко: рукой подать, — сказал Мендоса, не перестававший за болтовней наполнять бокалы.

Казалось бы, фламандец больше привык поглощать пиво, но он упорно противостоял Мендосе, хотя, конечно, не мог долго бороться с таким знатным выпивохой. Он уже адски коверкал слова, заставляя улыбаться молчавшего Буттафуоко, который, хотя и был скуп на слова, не пропускал ни одного бокала.

Тем временем опускалась ночь, а дождь все не переставал лить под аккомпанемент грома и молний. Казалось, что на Панаму, которую в те годы называли королевой Тихого океана, обрушился настоящий ураган.

Дон Баррехо принес новые бутылки, зажег чадящую масляную лампу, а потом, по знаку Мендосы, закрыл двери таверны, просунув для прочности в дверные скобы железный брус.

— Что фы телаете, трактирщик? — спросил заметивший этот маневр фламандец.

— Уже поздно, таверна закрывается, — сухо ответил гасконец.

— Но мы собирались скоро уйти.

— В такой ливень?

— У меня очень тяжелая голофа, и я хотеть пойти спать.

— Да разве здесь мало доброго вина? — спросил Мендоса. — Хозяин таверны «Эль Моро» — человек добрый, он останется на ногах до завтрашнего утра и постоянно будет готов услужить нам.

— Я хотеть уходить, — повторил фламандец. — Пфиффер! Слишком много я фыпил.

— Да что вы!.. Мы только начали!.. Не так ли, дон Родриго де Пелотон?

Буттафуоко утвердительно кивнул головой.

— Тофольно, — не уступал упрямый фламандец, хватаясь за плащ и шляпу. — Тобрый фечер фсем! Трактирщик, откройте.

Мендоса оттолкнул табурет, то же самое сделал Буттафуоко, и две шпаги сверкнули в руках авантюристов.

Дон Баррехо уже держал свою поржавевшую драгинассу, которую ему незаметно принесла жена. Он прикрывал дверь.

— Пфиффер! — воскликнул фламандец и растерянно оглянулся.

— Что фы хотите, госпота? Заколоть меня?

— Нет, утопить в бочке хереса, — любезно разоткровенничался дон Баррехо. — Мой дорогой Пфиффер!

— Садитесь, — с угрозой в голосе сказал Мендоса, кладя шпагу на стол. — Нам надо опустошить еще несколько бутылок и об очень многом поговорить.

Фламандец едва держался на ногах; у него не было выдержки Мендосы и Буттафуоко, привыкших v к разнузданным оргиям флибустьеров и буканьеров; он повалился на стул и не отводил испуганных глаз от трех шпаг, казалось, нацеленных ему прямо в грудь.

— Пфиффер! — выдавил он из себя и глубоко вздохнул. — Это плохая шутка.

— Ошибаетесь, мастер Арнольдо, — ответил Мендоса. — Это отнюдь не шутка, а наши шпаги сделаны не из масла, а из лучшей толедской стали,[16] закаленной в водах Гвадалквивира.[17]

Фламандец разразился смехом:

— Тайте мне фыпить, торогой труг.

— Сколько захотите, мастер Арнольдо. Весь винный погреб таверны отдан в наше распоряжение, так что готовьте ответы на вопросы, которые я вам задам.

— Хорошо!.. Хорошо!.. Гофорите… гофорите… — ответил фламандец, немного приободрившись.

— Итак, — сказал Мендоса, — объясните нам, по какой такой причине вы упорно следите за нами трое суток, постоянно появляясь как вестник беды в тех местах, которые мы посещаем.

— Фы и фаш труг мне очень симпатичны.

— Но кто вы такой?

— Я уже сказал фам.

— Что вы делаете в Панаме?

— Ничего, я живу на ренту.

— Э, мессер Арнольдо, не пытайтесь обмануть нас, иначе вы плохо кончите.

Фламандец смертельно побледнел, но ответ его звучал достаточно твердо:

— Я очень богат.

— А поэтому вы развлекаетесь, оплачивая выпивку очень симпатичным вам людям, — иронично бросил Мендоса. — Дружище Арнольдо, нас не накормишь такими выдумками. Знаете, как называют в моей стране людей, которые цепляются к другим словно пиявки и никогда не выпускают их из виду?

— Благородные люди.

— Нет, дружище Арнольдо, их зовут шпионами.

Фламандец взял полный бокал и медленно выпил его, словно скрывая эмоции.

— Шпионами, — процедил он потом. — Никокта не занимался этим грязным ремеслом.

— И все-таки повторяю вам: вы шпионите в пользу какой-то панамской шишки, маркиза де Монтелимара, например.

Фламандец выпустил из рук бокал, и тот со звоном разлетелся на мелкие осколки.

— Эге, мессер Арнольдо, вам плохо? — спросил дон Баррехо. — Вы стали желтее лимона. Хотите, моя жена приготовит вам настой ромашки?

Фламандец взорвался:

— Чертоф трактирщик, занимайся сфоим фином!.. — закричал он.

— В эти минуты моим бочкам совершенно не нужен присмотр, так что я могу позволить себе немного поболтать.

— Итак, мастер Арнольдо, — продолжал непреклонный Мендоса. — Почему, когда я назвал имя маркиза де Монтелимара, ваши руки задрожали? Вы сами видите, что бокал разлетелся вдребезги.

— Я заплачу.

— Хозяин «Эль Моро» великодушен и не потребует с вас денег. Только не пытайтесь, разбив бокал, сменить тему разговора. Скажите-ка лучше, где и когда меня мог увидеть маркиз де Монтелимар? И как ему удалось узнать меня после шести лет моего отсутствия в Панаме?

— Не знаю никакого маркиза те Монтелимара, — сказал фламандец и вытер рукой покрывшийся большими каплями пота лоб.

— Ага!.. Не хотите говорить?.. — повысил голос Мендоса. — Хочу сообщить вам, что вот этот молчаливый сеньор — один из самых известных буканьеров на Сан-Доминго, а сам я вовсе не торговец мулами, а флибустьер, участвовавший во всех походах Дэвида и Равено де Люсана.[18]

— Человеку плохо! — вдруг вскрикнул дон Баррехо. — Панчита, скорее приготовь чашку ромашкового чая для сеньора. Ему сразу станет лучше.

И в самом деле казалось, что фламандец вот-вот лишится чувств, настолько он выглядел бледным и измученным.

— Разве вы не понимаете, что выдали себя? — крикнул Мендоса. — Или вы решитесь заговорить, или я вгоню вам в глотку всю вашу мизерикордию.

— Подожди, пусть он хоть ромашки попьет, — сказал с улыбкой дон Баррехо. — Сознайтесь: вы знаете маркиза де Монтелимара? Да или нет? Запираться и все отрицать бесполезно.

Арнольдо наконец кивком головы подал утвердительный знак.

— Ну, наконец-то! — обрадовался бискаец, тогда как Буттафуоко, показывая свое удовлетворение, выпил один за другим два бокала вина.

— Мессер Арнольдо, выпейте и вы глоток этого старого хереса, который, говорят, залил в бутылки сам папаша Ной,[19] — сказал гасконец, протягивая бокал. — Этот напиток немного взбодрит вас и поставит на ноги, как уверяет старый трактирщик.

Мессер Арнольдо, хотя и был уже пьян в стельку, последовал совету. Ему очень надо было собраться после такого возбуждения и стольких тревог.

— Когда он меня видел? — возобновил допрос Мендоса.

— Три дня назад, — ответил фламандец.

— Ты, стало быть, один из его шпионов по этой части.

Фламандец, не говоря ни слова, кивнул головой.

— Где? — спросил Мендоса с угрозой в голосе.

— На торговой пристани.

— О, дьявольская аркебуза! — выругался бискаец, ударив пару раз себя кулаком по лбу. — А я даже не заметил его присутствия!..

— Я же просил тебя не показываться в людных местах, — сказал Буттафуоко.

— Да ведь прошло шесть лет.

— Очевидно, ты не очень изменился, приятель, и остался молодым, — сказал дон Баррехо. — Какой счастливый человек!

Мендоса собрался продолжить допрос, но тут заметил, что фламандец откинулся на спинку стула, так что его длиннющие руки почти касались пола.

— Уж не загнулся ли он? — Мендоса задумался.

— Да он мертвецки пьян, — сказал подошедший гасконец. — О!.. Пойду-ка и я напьюсь!.. Этот человек, дорогуша, не сможет развязать язык раньше, чем через сутки.

— Тогда оставим его переваривать выпитое вино, а сами побеседуем вчетвером. Мы должны дать тебе, дон Баррехо, кое-какие объяснения.

— Жду их уже три часа, — ответил трактирщик.

— Мы бы давно все тебе рассказали, если бы не появилась эта пиявка.

— Позволь прежде мне сказать пару слов, Мендоса, — сказал Буттафуоко. — Как ты догадался, что этот фламандец был шпионом маркиза де Монтелимара?

— Я не знал его, как и вы, сеньор Буттафуоко. Просто у меня было смутное подозрение, а имя маркиза я произнес случайно.

— И сразу же угадал! — воскликнул дон Баррехо. — Я всегда говорил, что ты необычайный человек. Ну а теперь давайте обещанные разъяснения. Хочу поскорее узнать, почему вы приехали разыскать меня и вообще вспомнили, что где-то в Америке живет храбрый гасконец и верный друг. В это дело определенно вмешался сын Красного корсара.

— Скорее его сестра, — сказал Мендоса.

— Кто? Дочь великого касика[20] Дарьена!..

— Мы сопровождали ее сюда.

— Сеньорита здесь!.. Какая неосторожность! Если маркиз де Монтелимар обнаружит ее, он больше не оставит девушку в покое.

— О! Мы приняли меры предосторожности, дружище, и спрятали ее на посаде,[21] которую содержит один из друзей сеньора Буттафуоко, тоже старый буканьер. Ему теперь больше нравится содержать постоялый двор, чем убивать диких быков на Кубе или Сан-Доминго.

— А зачем она приехала сюда, когда должна была находиться рядом с графом ди Вентимилья, своим братом, и маркизой де Монтелимар, своей невесткой?

— Значит, в Панаме ничего не знают о смерти старого касика? Он умер четыре или пять месяцев назад и оставил свои сказочные богатства дочери Красного корсара.

— Великий касик умер!.. — удивился дон Баррехо и с силой стукнул кулаком по столу. — Тогда маркиз де Монтелимар, всегда стремившийся завладеть этими богатствами, должно быть, уже отправился в поход.

— Похоже, что нет, — ответил Мендоса. — Три дня назад он был еще здесь.

— Да, ведь Пфеффер об этом говорил. Но как же о смерти касика узнал граф ди Вентимилья? Он ведь, кажется, постоянно живет в Италии.

— От одного старого буканьера, нашедшего приют у великого касика. Он специально приехал в графский замок, чтобы объявить сеньорите о том, что племя ждет ее приезда. Индейцы собираются провозгласить ее своей королевой, поскольку других наследников у касика нет.

— И этот буканьер сопровождал сюда сеньориту?

— Да, — ответил Мендоса.

— И где же этот человек?

— Он присматривает за сеньоритой на постоялом дворе у друга сеньора Буттафуоко.

— Ну а от меня что вы хотите? — спросил дон Баррехо.

— Ты все еще связан с тихоокеанскими флибустьерами?

— Да, они частенько ко мне заходят.

— Их база по-прежнему находится на острове Тарога?

— Да, хотя испанцы много раз пытались их оттуда выбить.

— Кто командует флибустьерами?

— По-прежнему Равено де Люсан.

— А Дэвид?

— Он отправился к мысу Горн, и с тех пор о нем ничего не слышно.

— А много флибустьеров на Тароге?

— Да сотни три, говорят.

— Тогда, сеньор Буттафуоко, нам необходимо повидаться с Равено де Люсаном. Без поддержки его людей невозможно справиться с таким серьезным предприятием. Если не сегодня завтра испанцы узнают, что великий касик умер, они поспешат захватить земли этого богатейшего человека.

— В этом можно быть уверенным, — согласился Буттафуоко. — Маркиз де Монтелимар много лет ждал этого момента, когда он сможет протянуть руки к сокровищам касика, тем более что испанский король уже согласился на завоевание этих земель.

И как раз в этот момент, перекрывая шум дождя и удары грома, послышались сильные удары в дверь.

Дон Баррехо, некоторое время назад присевший, быстро вскочил на ноги и сказал Панчите, которая что-то вязала за огромной стойкой:

— Прикрути-ка фитиль, подружка.

— Кто бы это мог быть? — спросил Буттафуоко. — Уже скоро десять часов, а погода жуткая.

— Может быть, это ночной дозор? — предположил гасконец.

— А что, дозорные к вам заходят?

— Да, сеньор Буттафуоко.

— Дело осложняется.

— Вовсе нет, — возразил Мендоса, который как настоящий баск всегда мог найти выход из любого положения. — Давайте возьмем нашего приятеля Пфеффера за руки, за ноги и отнесем его в погреб.

— А в случае опасности утопим его в бочке хереса, — добавил жестокосердый гасконец.

Второй удар, еще сильнее первого, чуть не разнес вдребезги дверное стекло.

— Быстрей, уходите и погасите свет в погребе, — сказал дон Баррехо, а потом, обернувшись к жене, добавил: — Скорее поставь корзинку с самыми старыми бутылками, какие у нас только есть.

Мендоса и Буттафуоко подняли фламандца, закутали его во все еще мокрый плащ и торопливо спустились в погреб вслед за прекрасной кастильянкой, тогда как дон Баррехо приблизился к двери и спросил злющим голосом:

— Кто там еще? Уже поздно, черт вас дери, а таверна «Эль Моро» не ночной притон.

— Дозор, — ответил повелительный голос.

— Что вам здесь надо в этот час? Я ведь закрыл вовремя.

— Откройте.

— Подождите, дайте мне хоть штаны надеть, а жене — юбку. Черт бы вас побрал! Уже в Панаме и поспать нельзя.

Панчита вернулась, неся другую корзину, полную бутылок, покрытых благородной паутиной, и поставила ее на стойку.

Гасконец подождал еще немного, доставляя себе удовольствие при мысли о том, как сейчас достается мокнущим дозорным; потом, наконец, он решился открыть дверь, спрятав предварительно свою огромную драгинассу. Едва дверь отворилась, показались трое мужчин. Это были полицейский офицер и двое алебардщиков из ночной стражи.

— Buena noche, caballeros,[22] — сказал гасконец, принимая удар судьбы. — Я как раз собирался лечь в постель. Жуткая ночь, не правда ли?

— Вы один? — спросил офицер изумленно.

— Нет, господин офицер, я шептал всякие нежные словечки своей женушке. Она, знаете ли, кастильянка.

— А вы? — спросил офицер.

— Я-то с Пиренеев.

— Край контрабандистов.

— Сеньор, я всегда был честным человеком, а мой почтенный род уже триста лет продает вино в Испании и Америке, — обиделся гасконец.

Офицер повернулся к нему спиной и обменялся вполголоса несколькими словами с алебардщиками, потом снова оборотился к дону Баррехо, начинавшему выказывать недовольство этим неожиданным визитом, и сказал:

— Сегодня в эту таверну вошел один сеньор, но отсюда он не выходил.

— Из моей таверны!.. — выкрикнул гасконец, делая вид, что упал с неба. — Может быть, он закатился под какой-нибудь стол и мирно спит?.. Панчита, погляди-ка хорошенько, нет ли в углах пьяных.

— Я никого не видела, — ответила прекрасная кастильянка.

— И тем не менее этот сеньор отсюда не выходил, — настаивал офицер.

— Боже милосердный! — воскликнул дон Баррехо. — Да уж не убили ли его в комнатах наверху?

— Нет, муженек! Я только что спустилась сверху, после того как приготовила нам постель.

— Carrai![23] — взорвался офицер. — Хорошенькое дельце!

— Да, хорошенькое дельце! — повторил дон Баррехо.

Офицер обменялся парой слов с алебардщиками, сопровождая разговор широкими жестами, потом уселся за стол и приказал:

— А ну-ка, трактирщик, принеси чего-нибудь выпить. Мы промокли до нитки, и было бы неплохо закончить вечер у хорошего очага. Потом мы продолжим разговор, потому что мне обязательно надо узнать, куда делся тот сеньор.

— Я уверен, что вы его где-нибудь найдете, сеньор офицер, если только он не был духом. Не спрятался же он, без моего ведома, внутри какой-нибудь бочки или бутылки… Ах, Панчиточка, мы хотим отведать бутылки из того ящика, что мой дядя прислал из Аликанте.[24] Принеси-ка нам одну, я разопью ее вместе с дозором.

— Да вот же их полная корзинка, — сказала кастильянка.

— Откупори одну, подружка моя: я предложу ее сеньору офицеру и его бравым дозорным.

Не каждый день случается выпить, не заплатив ни гроша, — особенно солдату, поэтому ночной дозор с большим удовольствием принял предложение хитрого гасконца.

Панчита принесла пять или шесть бутылок различного качества; кружки наполнялись и осушались несколько раз подряд, далекого дядю все громче хвалили, не забывая и его племянника-трактирщика.

— Великолепный подарок от бедного дяди! — сказал гасконец. — Шестьдесят бутылок, одна лучше другой, составили этот дар — так дядя любит своего племянника. Пейте вволю, сеньоры, это вино мне ничего не стоило.

— Да мы и пьем, трактирщик, однако не забываем при этом того сеньора, что не вышел из вашей таверны.

— Вы полагаете, что я способен убивать людей, приходящих в мою таверну выпить вина? — с оттенком горечи спросил дон Баррехо.

— Я не считаю вас способным совершать столь ужасные преступления, — ответил офицер. — Однако я должен найти этого кабальеро.

— А!.. Это был дворянин?

— Я так думаю. Давайте теперь выслушаем трактирщика: кто сегодня приходил сюда выпить?

— Человек пятнадцать — двадцать, как европейцев, так и метисов. Для последних я держу превосходный мецкаль, который дам вам попробовать, если пожелаете.

— Оставим на время мецкаль. А не заметили ли вы среди посетителей высокого мужчину, одетого во все черное, с очень бледной кожей и белейшими, почти полностью белыми волосами?

Дон Баррехо принялся гладить свой лоб, закатил глаза к потолку, словно искал на почернелых балках какое-то вдохновение.

— Высокий… худой… с почти белыми волосами… весь в черном… конечно… должен существовать этот высокий сеньор… Он пил с двумя неизвестными.

— Значит, вы его видели? — спросил офицер.

— Я очень хорошо его помню, потому что обслуживал его я. Он сидел в кампании двух мужчин, пришедших чуть раньше него. До сегодняшнего дня я никогда не видел этих людей.

— Один из них средних лет, другой чуть постарше, с седеющей бородой?

— Точно, — ответил дон Баррехо. — Эта кампания осушила немалое количество бутылок вот за тем столиком. Там и сейчас полно посуды. Потом, воспользовавшись моментом, когда ливень начал стихать, они ушли.

— Все вместе?

— Они держались друг за друга, потому что не очень прочно стояли на ногах. Черт возьми!.. В моей таверне пьют изысканные вина.

Офицер повернулся к одному из двух алебардщиков и сказал:

— Ты слышал, Хосе?

— Да, сеньор.

— Значит, в тот момент тебя не было на посту.

— И все же, сеньор, клянусь вам, что я не удалялся от той подворотни, которая плохо ли хорошо, но спасала меня от дождя.

— А может быть, твое внимание что-то отвлекло?

— Я это полностью исключаю, — решительно ответил алебардщик.

— Эх!.. Порой встретишься взглядом с какой-нибудь юной красавицей, и больше уже ничего не видишь, — предположил трактирщик.

— Я ничего не видел, кроме потоков воды.

— Что ты на это скажешь, трактирщик? — спросил офицер.

— Панчита, — позвал дон Баррехо.

Прекрасная трактирщица с готовностью подошла.

— Ты же ведь тоже видела этих сеньоров, которые опустошили не то семь, не то восемь бутылок?

— Да, мой Пепито.

— Они ушли от нас или нет?

— Если их больше нет за столиком, значит, ушли.

— Вы поняли, сеньор офицер? — спросил гасконец. — Их было трое, а я не в состоянии убить словно собак троих христиан, а потом бросить их трупы… Куда? В нашем домишке нет даже колодца. Мне кажется невероятным, чтобы трое мужчин из мяса и костей исчезли, не оставив следа. Ну, если только это были дьяволята… Говорят, таковые встречаются среди этих псов-флибустьеров… По крайней мере, так говорят монахи в кафедральном соборе.

— Блондинистый мужчина, конечно, не может быть дьяволом, потому что он был слишком хорошим католиком, — ответил офицер, казавшийся озабоченным.

— Давайте осушим еще несколько бокалов, а потом приступим к тщательному осмотру моего дома. О!.. Подождите!.. У меня в погребке есть бутылка двадцатипятилетней выдержки. Да еще четырнадцать дней. Я даю такую точную дату, потому что сегодня держал эту бутылку в руках. Хотите попробовать это вино, сеньор офицер?

— Подавайте эту старую бутылку, — ответил командир дозора. — У нас еще будет время осмотреть ваш дом.

— Панчита, лампу! — крикнул гасконец. — И подай мою драгинассу, потому как вся эта история с пропадающими людьми немножко попортила мне кровь.

Он взял и лампу, и шпагу, тогда как офицер, воспользовавшись его отсутствием, принялся строить глазки прекрасной трактирщице. Дон Баррехо спустился по лестнице в глубокий и очень просторный погреб, занятый разными бочками и бочонками. Но, проходя за стойкой, хитрец прихватил с собой кучку скатертей. Едва он добрался до последней ступеньки, как к нему подошли Буттафуоко и Мендоса.

— Что там?.. — в один голос спросили оба авантюриста.

— Плохо, друзья. За этим Пфиффером наблюдали, и дозорные пришли узнать у меня, что с ним произошло.

— Надо, чтобы он исчез, — сказал Мендоса.

— Утопить его в бочке с хересом?

— Там, по меньшей мере, его не станут искать.

— Я придумал кое-что получше, — сказал гасконец.

— Что же?

— Хочу предложить вам нарядиться привидениями.

— Ты спятил, дон Баррехо?

— Говорю вам: если нам не удастся запугать этих полицейских, дела наши будут очень плохими, потому как они намерены провести тщательный обыск всего дома, включая погреб, чтобы отыскать этого проклятого Пфиффера.

— Что мы должны делать? — спросил Мендоса, которому понравилась идея стать пугалом.

— Я принес вам скатерти. Вы их накинете, когда офицер с алебардщиками спустятся сюда. В дальнем углу погреба валяется всякое старье; найдутся там и цепи. Изобразите призраков или чертей — увидите, что будет с дозором!

— Идешь наверх? — спросил Мендоса.

— Мне надо принести еще пару бутылок; они совсем закружат головы этим храбрецам. Через четверть часа начинайте шуметь. Я отвечаю за все.

— А если эти полицейские вовсе не верят в привидения? — спросил Буттафуоко.

— Tonnerre!.. Тогда нам придется сразиться с ними, и ни один из них не выберется из погреба живым, — ответил гасконец. — Свет я вам оставлю, но рекомендую погасить лампу, как только вы хорошо спрячете за бочками этого пьяного Пфиффера.

После своей короткой речи храбрый трактирщик занялся осмотром своей библиотеки, состоявшей из первоклассных бутылок (по крайней мере, он так утверждал), выбрал из них две штуки, показавшиеся ему наиболее почтенными, и поднялся по лестнице, забрав с собой шпагу.

Офицер в это время гладил подбородок прекрасной кастильянки. Дон Баррехо притворился, что ничего не видит, и направился к столу, пыхтя как тюлень.

— Пепито! — вскрикнула Панчита, притворившись испуганной. — Что с тобой?

— Не знаю, — ответил гасконец, ставя на стол две бутылки, — но после появления этого белобрысого человека в черном и после его таинственного исчезновения здесь кое-что произошло, и это меня глубоко взволновало, женушка.

Солдаты слегка побледнели, что, впрочем, никого бы не удивило в те времена, когда все верили в явления чертей, духов, ведьм и привидений.

— Что такое вы видели? — спросил офицер.

— Возможно, я обманываюсь, но могу поклясться, что заметил в дальнем углу погреба белую фигуру, которая танцевала возле моих бочек.

— Хотите напугать нас, трактирщик?

— Ни в коем случае, сеньор офицер. Разве вы не заметили, какой я бледный?

— А по-моему, вы такой же, как и прежде.

— Нет, просто у меня кожа на лице забронзовела от солнца, не так ли, Панчита?

— Совершенная правда, — ответила кастильянка, которая научилась во всем поддерживать мужа, не вникая в суть дела.

— У меня родилось подозрение, сеньор офицер, — продолжал гасконец, откупоривая бутылки.

— Какое?

— Человек в черном не был добрым христианином и вместо того, чтобы уйти через дверь, он обратился духом и захотел высосать все вино в моем погребе.

— Что за сказки вы нам рассказываете? — возмутился офицер. — Я знал этого сеньора и могу гарантировать, что он — настоящий католик, потому что маркиз де Монтелимар не берет к себе на службу еретиков.

— Маркиз де Монтелимар! — удивился дон Баррехо. — А кто это?

— Да бросьте, трактирщик, — ответил офицер. — У вас нет права знать секреты панамской полиции.

— Ну, тогда выпьем.

Гасконец начал было наполнять бокалы, как вдруг в подземелье послышались неясные шумы, отчего впечатление от них было не меньшим. Казалось, что кто-то колотит молотком по железным полосам, тогда как кто-то другой волочит цепи и еще какой-то хлам.

Офицер, два алебардщика и Панчита вскочили на ноги, а дон Баррехо грохнулся на стул, испустив такой глубокий вздох, что расчувствовались бы даже камни.

— Кто поднял этот шум? — спросил офицер, выдергивая из ножен шпагу.

— Душа человека, которого вы ищете. Уверяю вас, — сказал дон Баррехо. — Я видел ее в погребе.

— Хотите посмеяться над нами, трактирщик?

— Посмеяться!.. А пойдемте посмотрим!.. Нас четверо, все хорошо вооружены, а если понадобится, то и моя жена сможет неплохо поорудовать вертелом.

Гасконец произнес эти слова так серьезно, что произвел немалое впечатление на стражников. Эта история с чертями в погребе и с таинственным исчезновением, совершенно необъяснимым для тех, кто не знал истинный ход событий, начинала им страшно надоедать. Офицер осушил полный бокал старой малаги, немного вскруживший ему голову, потом разгладил усы тыльной стороной руки и с важностью в голосе обратился к алебардщикам:

— Мы должны выполнить свой долг, собратья и вручить сеньору маркизу тело или душу того человека, который зашел в таверну выпить. Опорожните и вы по стакану, чтобы взбодриться, и пойдем узнаем, что же произошло в винном погребе этой таверны. Черт возьми!.. Мы же вооружены!..

— Панчита! — крикнул дон Баррехо. — Бери вертел да принеси нам вторую лампу.

— У тебя же была лампа, когда ты спускался в погреб, — ответила кастильянка.

— Я ее выронил, когда мне показалось, что я увидел призрак того белобрысого.

— Кончится тем, что ты станешь доном Разрушителем, муженек.

— Ты же знаешь, дорогая, что за мой ущерб заплатят метисы, которые придут сюда пить свой мецкаль. Готовы? Дайте мне лампу, и — ядро вам в корму!.. — я буду сражаться со всеми призраками, если только они укрылись в моем винном погребе. Сеньор офицер, прошу вас, держитесь ко мне поближе… Знаете ли… Я же человек не военный и не привык орудовать чем-то иным, кроме бутылок.

— Зато мы привыкли, — ответил командир, на которого, кажется, подействовала старая малага. — Готовы, алебардщики?

— Да, сеньор, — ответили солдаты, находившиеся не в лучшем положении.

— Пошли, и мы не дадим спуску ни дьяволу, ни чертенятам, ни привидениям. Карамба!.. Мы перевернем вверх дном весь погреб таверны «Эль Моро».

И трое полицейских, которых выпитое вино наполнило храбростью, отправились в поход под предводительством дона Баррехо, который держал масляную лампу и гордо размахивал своей верной драгинассой. За ними шла прекрасная кастильянка, вооруженная вертелом чудовищных размеров.

Четверо мужчин, полных решимости освободить винный погреб таверны «Эль Моро» от духа бледного блондина, потому что в душах стражников уже крепло убеждение, что это был какой-нибудь демон, спускались по длиннющей лестнице, которая насчитывала не меньше пятидесяти ступеней. Однако спустившись всего на десяток ступеней, дон Баррехо решил сделать короткую передышку и быстрыми широкими движениями начертал в воздухе своей драгинассой знак креста.

Призраки, кажется, быстро привыкли к этому христианскому знаку и продолжили удары молотком и волочение цепей, ударяя ими по бочкам и производя поистине адский грохот. Офицер и двое алебардщиков поспешно поднялись на несколько ступенек, толкнув прекрасную кастильянку, очень высоко поднявшую свой вертел.

— Сеньор офицер, — сказал гасконец, притворившись очень испуганным. — Вы хотите оставить меня наедине с духом этого таинственного человека?

— Нет, нет, я только переведу дыхание, — ответил сильно побледневший офицер.

— Придется глотнуть еще несколько капелек, прежде чем углубиться в эти катакомбы.

— А погреб ваш большой?

— Мне никогда не удавалось весь его обойти. Говорят, он заканчивается в оссуарии[25] городского кладбища.

— Брр!.. — поморщился офицер. — Худшего помещения не найдешь.

— Так говорят, но я не смог это проверить.

— Не хотел бы я владеть подобным погребом, дражайший трактирщик, — ответил офицер.

Стражники, на которых произвели глубокое впечатление слова трактирщика, поколебались немного, прежде чем продолжить спуск.

Если бы предстояло помериться силами с разбойниками-индейцами или с флибустьерами, они без малейшего колебания храбро выполнили бы свой долг, не заставляя просить себя, но история о призраках, которую они слышали, да еще упоминание об оссуарии, вселили в их души ужас, впрочем, вполне извинительный в те времена.

— Ну, так идем? — спросил дон Баррехо, слегка покачивавший лампой, чтобы показать, как он дрожит от нарастающего страха. — Карамба! Нам придется обеими руками вцепиться в наши души.

— Прибавьте света, — отозвался офицер. — Кажется, ваши руки излишне дрожат.

— Еще бы!.. Я иду впереди всех, а стало быть, меня первого поймают и утащат в ад или в оссуарий. Подумайте о том, что у меня есть жена, да и красотка к тому же.

— Значит, вам надо показать при ней свою храбрость.

— Раз для Панчиты, то я быстренько спущусь и перебью всех призраков, которые проникли в мой погреб, — ответил гасконец, с трудом удерживаясь от смеха.

Он высоко поднял лампу, еще раз начертал в воздухе знак креста и отважно продолжил спуск, хотя внизу все время слышались удары цепей о бочки, а время от времени — и улюлюканья, напоминавшие вой бешеных волков. Гасконец на всякий случай забормотал молитвы. Добравшись до двадцать пятой ступеньки, то есть до половины лестницы, он снова остановился.

— Сеньор офицер, — сказал он взволнованно. — Ноги мне больше не подчиняются.

— Не показывайте свою трусость перед женой, — ответил командир. — Кому-то же надо идти первым, а вы как-никак привыкли к своему погребу. И потом: разве мы здесь не для того, чтобы поддержать вас?

— Но разве вы не слышите эти шумы?

— Я не глухой.

— Как вы думаете, отчего они возникают?

— Узнаем, когда доберемся донизу. Не робей, трактирщик! Будь посмелее и покрепче держи в руке шпагу!

— А если это и в самом деле привидения? — спросил с дрожью в голосе один из стражников. — Вы же знаете, начальник, что их не убьешь.

— И что алебарды пройдут сквозь их тела, как сквозь облачко дыма, — добавил другой.

— Мы их еще не видели, — отрезал офицер. — Если они и в самом деле появятся… Ну что же! Тогда мы поймем, что надо делать.

— Удирать во всю мочь, — сказал дон Баррехо.

Офицер не ответил. Он был слишком растерян, чтобы возразить.

Глубоко вздохнув, гасконец наконец-то решился спуститься еще на двадцать или двадцать пять ступенек и добраться до пола.

Перед спускавшимися открылся обширный и очень высокий погреб, весь заставленный, как мы уже сказали, более или менее полными бочками. Трем полицейским и трактирщику явился ужасающий спектакль, от которого могла бы застыть кровь даже у флибустьера.

Стоны, завывания, грохотание железа прекратились, но вместо этого неожиданно появились два привидения, соскочивших с верхних бочек последнего ряда; они принялись с бешеной скоростью крутиться, вздымая свои белые одеяния.

Дон Баррехо испуганно заорал и тут же выпустил из рук лампу.

— Бежим!.. Быстрее!.. — взревел он душераздирающим голосом.

Стражники мигом развернулись и, тяжело дыша, стали карабкаться вверх, подталкивая вперед Панчиту, испускавшую такие дикие вопли, словно с нее сдирали кожу. В одну минуту все трое выбрались в таверну. Стражники мертвенно побледнели и тяжело дышали; казалось, они лишились дара речи.

К счастью, на столе еще оставалось вино, и несколько бокалов старого хереса, выпитых один за другим, немного приободрили несчастных.

— Твой погребок проклят, — проговорил офицер, едва успел перевести дух. — А это действительно были призраки?

— А то?.. — возмутился дон Баррехо. — Спросите у своих стражников или у моей жены.

— Да, да, командир, — поспешили в один голос подтвердить алебардщики. — Это были настоящие призраки.

— Тогда, мой дорогой, закопайте этот погреб, как сможете, — предложил офицер. — Я такими вещами не занимаюсь. Откройте дверь.

— Как!.. Вы уже уходите, сеньор офицер? — вскрикнула Панчита, упавшая на стул, изображая неописуемый испуг.

— Солдаты никогда не бьются с тенями, милая моя, — ответил командир дозора, который никак не мог дождаться того мгновения, когда он окажется на улице. — Наши шпаги и алебарды здесь будут совершенно бесполезны.

— А куда же нам, с вашего позволения, отправиться спать? Под ливень? — спросил дон Баррехо, притворяясь, что рвет на своей голове волосы.

— Попроситесь переночевать к кому-нибудь из соседей.

— Тогда мне придется рассказать, почему мы с женой убежали, и наутро весь квартал узнает, что в мой винный погреб наведываются духи из оссуария.

— И тогда мы будем совершенно разорены, — вздохнула прекрасная кастильянка.

— Не знаю, что вам делать, дорогие, — ответил офицер, который как зачарованный смотрел на оставшуюся открытой дверь в погреб, словно боялся, будто с минуты на минуту появится один из этих гигантских призраков. — Могу вам только дать совет.

— Дайте, сеньор офицер, — плаксиво произнес дон Баррехо.

— Завтра утром обратитесь к аббату ближайшего монастыря и попросите прислать полдюжины братьев, чтобы они отслужили обедню с крестами и большим количеством святой воды.

— А вы останетесь здесь до завтра?

— Нет, дорогой мой трактирщик, хватит с нас таинственных событий, случившихся здесь. Завтра, при свете дня, мы, может быть, вернемся сюда, чтобы кое-что узнать. Отоприте немедленно дверь и позвольте нам уйти.

— Но на улице еще идет дождь.

— Предпочитаю вымокнуть, чем еще один раз спуститься в твой погреб. Пошли, друзья.

Дон Баррехо, изображая отчаяние, открыл дверь таверны, и все, включая Панчиту, вышли на улицу. Мимо прошли несколько полуночников, не боявшихся дождя, лившего как из ведра. Увидев, что двери таверны открылись и из нее вышли люди, которых сразу даже различить было невозможно, потому что стражники закутались в свои широкие плащи, ночные прохожие подошли к таверне, и один из этой группы, казавшийся сильно подвыпившим, спросил:

— А можно ли выпить бутылочку?

— Вот вам и компания, — сказал офицер дону Баррехо. — Эти храбрецы не уйдут, пока вы не дадите им выпить.

— Но кто же пойдет за вином в погреб, если в нем веселятся привидения?

— Как? В вашем доме поселились привидения? — спросил другой пьянчуга из той же компании, набожно перекрестившись.

— Да, кабальеро, и такие страшные, что заставили удрать даже ночную стражу.

Полуночники ни о чем больше не хотели слышать и поспешно удалились, тогда как дозор ушел в другую строну, прижимаясь к стенам домов.

Дон Баррехо дождался, пока совсем затихнет шум шагов, а потом вернулся в таверну и, пока его жена торопливо закрывала дверь, опустился на стул и довольно расхохотался, да так громко, что привлек внимание двух призраков, которые не замедлили появиться на пороге погреба в своем белом одеянии.

— Изыди, Сатана!.. — крикнул гасконец, хватая бутылку. — Ты слишком пропах серой.

— Боже правый! — воскликнул баск, в свою очередь хватая еще не до дна опустошенную бутылку. — Объявляю тебя, дон Баррехо, самым великим и самым хитрым гасконцем, какого только вскормила земля дуэлянтов и искателей приключений.

— Да, он храбрец, — согласился Буттафуоко, искавший, чем бы можно было ополоснуть горло.

— Они удрали, как зайцы, — ответил дон Баррехо. — Эх, ну и комедия, друзья!.. Уж и не знаю, как мне удалось удержаться от смеха. Я едва вытерпел.

— А если они вернутся? — спросил Мендоса.

— Вот этого я и боюсь. Они могут вернуться сюда, прихватив с собой дюжину монахов. Вот чего я боюсь, друзья. Дело на этом наверняка не закончится, потому что маркиз де Монтелимар пожелает узнать, что произошло с телом и душой нашего приятеля Пфиффера. Этот фламандец начинает становиться опасным, даже когда он мертвецки пьян. Как вы полагаете, сеньор Буттафуоко?

— К сожалению, у нас могут быть большие неприятности, потому что маркиз де Монтелимар подозревает нас и пошлет по нашим следам своих людей, — поделился своими сомнениями буканьер.

— Тогда я возвращаюсь к своей первоначальной идее, — сказал гасконец. — Пойду в погреб, вскрою одну из бочек и брошу туда фламандца. Для пьяницы это будет сладкая смерть: утонуть в десяти гектолитрах хереса.

— А потом его можно вытащить, — добавил Мендоса.

— Разумеется!.. Завтра же я его выловлю, выкопаю яму и похороню его в одном из углов погреба. Что же касается вина, я сумею продать его, даже если мертвец пролежит в бочке двенадцать часов.

— Ах, каналья!..

— О, у индейцев и метисов не такой рафинированный вкус.

— Нет, — еще раз повторил Буттафуоко. — Я думаю, что этот человек может быть нам очень полезен. Если он — доверенное лицо маркиза, то мы можем узнать от него немало ценного.

— А если завтра маркиз пошлет новых людей искать его? Как только фламандца найдут, меня повесят, сеньор Буттафуоко.

— Нет ли какого укрытия в твоем погребе? — спросил Мендоса. — Может быть, у вас есть зерновой склад?

Дон Баррехо задумался, потом жахнул кулаком по столу и воскликнул:

— Нашел!.. И я открыл Америку!..

— Эй, гасконец, ты что, рехнулся? — спросил Мендоса. — Может быть, привидения и на тебя повлияли?

— Мозги гасконцев накрепко закрыты в черепной коробке вместе с двумя виноградными гроздьями; их не так просто попортить. Говорю тебе, что нашел великолепное укрытие.

— Мы тебя слушаем, — сказал Буттафуоко.

— Несколько дней назад я приобрел новую бочку, да такую обширную, что мы все сможем там поместиться. Я хотел использовать ее под мецкаль. Теперь я возьму нашего приятеля Пфиффера и затолкаю его в пустую бочку, так он, по крайней мере, не захлебнется хересом.

— Да ты находчив со своими бочками! — восхитился Мендоса.

— А разве я не стал трактирщиком?

— А если стражники вернутся и наш приятель Пфиффер, как ты его называешь, примется кричать внутри пустой бочки и предаст тебя?

— Никогда!..

— Это почему же?

— Да потому, что если он проснется, я вместо подслащенной воды волью ему в горло целую бутылку агуардьенте;[26] он снова запьянеет.

— Да ты после женитьбы стал кровожаднее каймана, — сказал Мендоса.

— Ну уж нет, сеньор мой, — запротестовала прекрасная кастильянка, — он стал после женитьбы смиреннее ангела, мой Пепито.

— Оставим в покое Пепито, речь совсем не о нем. Давайте лучше займемся Пфиффером. Вам нравится моя идея?

— Если уж нет ничего лучшего, затолкаем его на время в бочку, — высказался Буттафуоко. — Он там пробудет как можно меньше, потому что мы наняли шлюпку и отправимся искать Равено де Люсана.

— Надо не перепоить его, этого бедного дьявола, — сказал Мендоса. — Мы не хотим его смерти.

— За кого ты меня принимаешь? — возразил гасконец. — За последнего из трактирщиков, которые только существуют в обеих Америках? Я дам ему выпить самой лучшей агуардьенте, которая обходится мне в четыре пиастра за бутылку.

— Давайте покончим с этим и пойдем, — сказал Буттафуоко. — Сеньорита Инес ди Вентимилья будет беспокоиться. Она наверняка еще не ложилась.

— Как!.. Она вас примет ночью? — удился дон Баррехо.

— Мы не можем видеться днем. Предосторожности никогда не повредят, когда мы играем партию с Монтелимаром.

Они взяли лампы и спустились в погреб, быстро добравшись до конца двух рядов бочек. Там находился огромный чан, похожий на маленькую башню, из-под малаги; в нем без труда могло уместиться четыре человека.

— Как видите, бочка и в самом деле новая, — сказал дон Баррехо. — Пфифферу не грозит опасность задохнуться.

Он взял молоток и сбил верхние обручи, чтобы сбить клепки и поднять крышку. Мендоса и Буттафуоко помогали ему как могли, хотя и были неопытными в этом ремесле, тогда как гасконец уже познал его основы, и даже, может быть, лучше бочара.

— Гнездо готово и может принять дрозденка, — сказал дон Баррехо через несколько минут. — Разыщите Пфиффера, пока я снимаю крышку.

Несчастный фламандец блаженно храпел под бочками, словно в своей постели.

Буттафуоко и Мендоса взяли это неподвижное тело и передали его гасконцу, который опустил фламандца в чан, даже не посмотрев на дно монументального резервуара; после этого он быстро поставил на место крышку, но не стал как следует подгонять ее, так что воздух мог свободно циркулировать туда и обратно.

— Я не боюсь, что кто-нибудь его найдет, — сказал дон Баррехо, справившись с этой работой.

— Однако можно же услышать, что внутри кто-то сопит или храпит, — усомнился Мендоса, приложив ухо к бочке.

— Ошибаешься, дружище, — ответил гасконец. — Хорошее вино всегда бурлит. Разве оно не булькает, когда начинает ферментироваться?

— Ты бесподобен, дон Баррехо, — сказал Буттафуоко. — Уверен, что с вашей помощью можно без труда увезти сеньориту ди Вентимилья к месту рождения ее матери и получить наследство, оставленное великим касиком.

— Вы хотите сказать, сеньор Буттафуоко, что все еще рассчитываете на мою драгинассу, — сказал дон Баррехо.

— Мы приехали сюда, чтобы забрать вас с собой. Хватит, побыли в трактирщиках. Вы же дворянин, и со шпагой управляетесь куда лучше, чем с бутылками.

— Я и в самом деле начал смертельно скучать и оплакивать былые времена, когда под командой сына Красного корсара шел на приступ какого-нибудь судна или какого-то дома не реже одного раза в неделю. А моя жена?

— Оставь ее здесь, хозяйничать в таверне, — сказал Мендоса. — Когда мы вернемся, тебе не надо будет торговать вином, и Панчита сможет хвастаться драгоценностями и богатыми одеждами, сколько захочет. Пошли, сеньор Буттафуоко.

Они поспешно поднялись по лестнице, накинули плащи, проверили шпаги и кинжалы, а потом, потрепав по щеке прекрасную кастильянку, так что дону Баррехо нечего было и сказать, флибустьер и буканьер осторожно выглянули на улицу.

По-прежнему шел проливной дождь, а штормовой, холоднющий ветрило хлопал ставнями домов и монументальными вывесками магазинов. Издалека доносился мрачный рев Тихого океана, волны которого разбивались об откосы порта.

— Когда мы увидимся? — спросил дон Баррехо.

— Если ты нам будешь нужен завтра, то наше письмо принесет индейский мальчишка, — ответил Буттафуоко. — Тем временем надо постараться побыстрее избавиться от фламандца, чтобы не скомпрометировать себя и…

Буканьер резко прервался и положил руку на рукоять шпаги.

— Кто это сюда идет? — тревожно спросил он.

Пять или шесть человек, одетых в серые плащи и державших в руках фонари, приближались к таверне, бормоча молитвы.

— Похороны в такой час? — удивился Мендоса.

Однако почти сразу же он, поняв, что происходит, разразился хохотом.

— Полиция предупредила отца-настоятеля соседнего монастыря, что твой винный погреб наводнен духами, и вот братья проворно собрались благословлять твои бочки святой водой. Прими их хорошенько и тяни время, как можешь. Сеньор Буттафуоко, смываемся!..

Авантюристы мигом удалились, а шестеро монахов, с хромым пономарем впереди, который нес большой сосуд со святой водой, остановились перед таверной.

Они едва обогнули угол улицы, когда мужчина, до того прятавшийся в густой тени, которую отбрасывал старинный портик,[27] бросился по их следам.

Буканьер и флибустьер, оба в хорошем настроении от выпитого в таверне «Эль Моро» вина, спокойно шли своей дорогой, философски воспринимая ливень, который никак не ослабевал. Ни один, ни другой не заметили мужчину, пустившегося по их следам; пройдя одному ему известными переулками, он пытался опередить их.

Сильный ветер обрушивался на крыши домов, то тут, то там скидывая черепицы, а то и срывая флюгера с дымовых труб. Раскаты грома смешивались с грохотом, который Тихий океан, ставший в одночасье бешеным, насылал с невероятной жестокостью на заснувший город.

Они прошли уже с десяток улиц, грязных и разбитых, потому что в те времена испанцы не очень-то заботились о поддержании улиц в порядке; гораздо важнее для них была защита от непрекращающихся атак флибустьеров, наносивших ущерб их процветающей торговле. И вот Мендоса с Буттафуоко оказались перед добротно выглядевшим трехэтажным домом; на входной двери можно было прочесть на монументальной вывеске:

— Вот мы и пришли, — сказал Мендоса. — Ждет ли нас еще сеньорита Инес ди Вентимилья?

— В венах у нее течет индейская кровь, — ответил Буттафуоко.

— Мы, однако, припозднились.

— Я вижу свет сквозь ставни одного окна. Либо сеньорита, либо мой преданный друг Вандо бодрствуют.

Они уже приближались к двери особняка, когда человек, закутанный в широкий короткий плащ, выскочил из боковой улочки и грубо толкнул Мендосу.

— Ты что, дружок, перепился? — закричал баск. — Держи курс мористее, потому как у меня привычка: не позволять толкать себя дважды первому встречному негодяю.

Незнакомец отступил на три-четыре шага и произнес:

— Мне кажется, кабальеро, вы назвали меня негодяем, если только я не оглох.

— Чего я вам желаю от всего сердца, — с иронией в голосе отозвался баск.

— Значит, еще не оглох, — ответил незнакомец. — Могу считать это оскорблением.

— И что?

— Хотел бы знать, с кем мне придется скрестить шпаги, чтобы узнать, достойна ли ваша шпага моей.

— А кто вы такой?

— Дон Рамон де лос Монтес, сын испанского гранда.

— A-а!.. Папенькин сынок!..

— Бросьте шутить и скажите мне свое имя.

— Я достоин вас, дон Рамон де лос Монтес. Меня зовут граф дон Дьего де Алькала-и-Верагруа, герцог де Сабальос.

— А… другой? — спросил сын испанского гранда, или тот, кто выдавал себя за знатного отпрыска.

— Я не называл вас негодяем, сеньор де лос Монтес, поэтому предпочту пока что сохранить инкогнито. Хотел бы только попросить вас перенести решение вашей ссоры на завтра, так как я сомневаюсь, что вы являетесь сыном испанского гранда. На это у вас не больше прав, чем у меня на роль сына Монтесумы,[28] несчастного императора Мексики.

— Как!.. — закричал неизвестный, скинув на землю плащ и быстро обнажив шпагу. — Сначала меня называют негодяем, а потом сомневаются в моих титулах?.. Карамба!.. Это уже слишком!..

— Можно сказать, что вы ищете ссоры, — сказал Буттафуоко, у которого зародилось смутное подозрение.

— Канальи!.. Да я самый спокойный человек в мире, но когда меня заденут, становлюсь одним из самых буйных. Здесь оскорблен сын испанского гранда, а стало быть, сеньоры, должна пролиться кровь, потому как я полон решимости не дать вам уйти безнаказанно. Если вы не хотите драться, следуйте за мной, в ближайший полицейский участок.

— Ты никто другой, как жалкий авантюрист, который жаждет получить от противника очередную рану, ты худший из негодяев, — сказал Мендоса, в свою очередь обнажая шпагу.

— Или наемник, кем-то выбранный, чтобы помешать нам, — добавил Буттафуоко. — Ну-ка скажи, сколько пиастров тебе обещали за жизнь любого из нас?

— Канальи!.. Это уже слишком!.. — закричал незнакомец и отскочил к стене посады, защищая спину.

— Покончим с ним побыстрее, — сказал Мендоса. — Вы пока посмотрите, а если он убьет меня, будете мстить.

— Я размажу его по стене, как ящерицу, — ответил Буттафуоко и положил руку на рукоять шпаги.

Мендоса, как мы уже знаем, был первоклассным дуэлянтом, который уступал лишь страшному гасконцу дону Баррехо. Желая побыстрее закончить дело, пока не нагрянула ночная стража, он решительно атаковал противника, нанеся ему один за другим три или четыре молниеносных укола, которые тот с трудом парировал.

— Фу ты черт! — выругался неизвестный в некотором недоумении. — Кто был вашим учителем?

— На что это вам? — ответил Мендоса, не оставляя сопернику времени поставить защиту. — Когда я всажу в вашу грудь укол Трех корсаров, вы будете пришпилены к стене, и вместо адреса моего учителя вам будет нужен паспорт на тот свет.

— Ого! Не слишком ли вы торопитесь, сеньор?

— Подождите еще немного, и вы увидите великолепный укол — увы! — последний для вас.

Оба дуэлянта, не обращая никакого внимания на непрекращавшийся дождь, с большим ожесточением обменивались ударами. Лязг оружия был неслышен за раскатами грома, да и ветер волком выл в дымовых трубах. Неизвестный через несколько минут был почти прижат к стене. Казалось, его удивление мастерством соперника постоянно росло, тогда как прежде он надеялся закончить поединок несколькими движениями шпаги.

— Сеньор сын испанского гранда, — сказал Мендоса в тот миг, когда молния сверкнула над местом сражения, а за ней последовал страшный раскат грома, — приготовьтесь к путешествию, из которого нет возврата.

Он готовился к решающей атаке, когда одно из окон посады распахнулось и послышался мужской голос:

— Кто это устроил дуэль перед моим домом?

— Да это друг наш Мендоса решил немного развлечься, — Буттафуоко вскинул голову кверху. — Оставь его, Вандо, скоро уже все кончится. Вынеси лучше факел и аркебузу.[29]

— Ах, канальи!.. — закричал незнакомец и сделал скачок в сторону, надеясь удрать. — У вас здесь друзья, и теперь вы хотите прикончить меня из ружья. Кабальеро так не поступают.

— Хватит и укола Трех корсаров, — ответил Мендоса, закрывая незнакомцу путь к бегству и вынуждая прижаться к стене. — А теперь, бандит, получай!..

— И ты тоже, — выдохнул незнакомец, отчаянно защищаясь и призывая себе на помощь все известные ему средства жестокого искусства фехтования.

Мендоса отразил выпад противника, а потом внезапно наклонился к самой земле, опираясь о нее левой рукой. Незнакомец вскрикнул, потом выпустил шпагу из рук и прислонился к стене. Он пропустил молниеносный укол снизу вверх, в левое предплечье.

Мендоса медленно вытащил шпагу, кончик которой окрасился кровью, и недовольно махнул рукой.

— Слишком высоко, — сказал он. — Я должен был пронзить ему сердце.

В этот момент предполагаемый сын испанского гранда, побежденный нестерпимой болью, которую причиняла ему ужасная рана, рухнул наземь и застыл без движения.

— Мертв? — спросил Буттафуоко.

— Да нет, — ответил Мендоса, — но рана должна быть очень болезненной.

При этих словах дверь посады отворилась, и на пороге появился человек высокого роста, до странности напоминавший Буттафуоко: такой же бородатый и до черноты загорелый; в одной руке он держал лампу, в другой — длинную аркебузу.

— Что здесь случилось, друзья? — спросил он, торопливо приближаясь к буканьеру и флибустьеру, спокойно вытиравшему кончик своего клинка.

— Мы знаем не больше тебя, Вандо, — ответил Буттафуоко. — Этот негодяй спровоцировал нас, и Мендоса, воспользовавшись случаем, дал ему хороший урок фехтования.

— Не могу сказать, что для меня это дело ясное, — поделился своими сомнениями владелец посады. — Похоже, что маркиз нанял этого мерзавца, чтобы он убил вас. Давайте-ка посмотрим; я знаю многих из этих наемных убийц.

Он приблизился к раненому, находившемуся вроде бы без сознания, и посветил ему фонарем в лицо. И почти в ту же секунду вскрикнул, а потом, отступив на два-три шага, продолжал:

— Ах, несчастный!.. Несчастный!.. Я это подозревал.

— В чем дело? — в один голос спросили Мендоса и Буттафуоко.

— Помогите мне отнести этого человека под крышу, — ответил Вандо. — Не следует оставлять его умирать.

— У этих плутов прочная шкура; к тому же его рана скорее болезненная, чем опасная. Ах!.. Если бы я попал чуть пониже, тогда бы о нем уже можно бы было не беспокоиться.

Трое мужчин подняли раненого и внесли его в посаду; они остановились в просторной комнате нижнего этажа, пока еще освещенной; вся ее обстановка состояла из шести гамаков, которые в данный момент оказались пустыми. Раненого с величайшими предосторожностями уложили на одну из этих удобных проветриваемых коек.

Сразу же после этого Мендоса полученной от Вандо навахой[30] разрезал раненому куртку, камзол и рубашку, обнажив рану.

— Ничего серьезного, — сказал он, останавливая платком обильно сочившуюся кровь.

Мендоса хорошо перевязал рану и добавил:

— Потом мы еще займемся этим человеком. А сейчас, Вандо, объясни-ка нам свое смятение; оно нам непонятно. Ты когда-нибудь видел этого человека?

Вандо был буквально потрясен; он посмотрел на буканьера и флибустьера почти с ужасом, а потом спросил сдавленным голосом:

— Разве вам ее не привезли?

— Кого? — спросили одновременно Буттафуоко и Мендоса.

— Сеньориту.

— Сеньориту Инес ди Вентимилья?..

— Да!.. Да!.. — пробормотал Вандо.

— Рехнулся, что ли? — вскрикнул Буттафуоко. — Что ты этим хочешь сказать?

— Никак не наберусь смелости рассказать вам. Теперь-то я понимаю, что нас переиграли.

— Ну же, смелей! — буканьер начал терять терпение. — Объясни понятнее.

— Я уже спрашивал, не привозили ли ее к вам.

— Кого?

— Сеньориту ди Вентимилья, — повторил Вандо с тревогой в голосе. — Вчера, после полудня к ней пришел неизвестный. Он протянул ей клочок бумаги, подписанный «Буттафуоко». В записке говорилось, что место, где скрывается сеньорита, раскрыто маркизом, и ей предлагалось немедленно покинуть посаду.

Услышав эти слова, Буттафуоко и Мендоса замерли, как громом пораженные.

— Сеньорита исчезла!.. — наконец выдавил Буттафуоко, в то время как Мендоса молча рванул себя за волосы. — Ты видел это письмо?

— Сеньорита прочла мне его, прежде чем решиться оставить посаду.

— Сукин сын этот маркиз!.. — заорал разгневанный Мендоса. — Это сделал он!..

— Скажи, Вандо, — спросил Буттафуоко, к которому снова вернулось хладнокровие, — разве не было у сеньориты каких-либо сомнений?.. Подозрений?

— Никаких, потому что записка была подписана тобой, а опасность витала в воздухе. Ты сам ей говорил, что маркиз идет по вашим следам.

— Когда она покинула посаду?

— Часа в три пополудни.

— И она уехала с пришедшим мужчиной?

— Да.

— Ты в этом уверен?

— Обмануться я не мог, потому что хорошо рассмотрел глубокий шрам у него на лице — очевидно, от удара шпаги.

— Меня удивляет, как сеньорита не догадалась, что тут пахнет изменой.

— Но никто в Панаме не мог знать, что Буттафуоко приехал в город, — ответил Вандо.

— Да, это верно. Но какая великолепная полиция у этого маркиза! Он нанес нам смертельный удар, только мы не те люди, что опускают руки при неудачах. Займись раненым и подлечи его, как сможешь. От него мы узнаем, куда увезли графиню ди Вентимилья. У тебя в кабинете горит свет?

— Да, дружище.

— Пошли, Мендоса.

Они открыли дверь и оказались в соседней комнате, служившей канцелярией посады; как и в первой комнате, здесь горел свет.

Буттафуоко раздраженно сбросил шляпу и плащ, уселся у стола и положил голову на руки. Мендоса нашел в кабинете бутылку и поспешил ею завладеть, чтобы поскорее освободиться от груза эмоций.

— Прошу, сеньор Буттафуоко, — флибустьер наполнил два бокала. — Проясним мозги глотком порто. Разумеется, Вандо припас его для нас. Наши мысли сразу всплывут на поверхность, как сардины в Голландском море.[31]

— Думаю, дорогой мой, — ответил буканьер, — что мы встретили достойного соперника. В свое время с ним много пришлось повозиться сыну Красного корсара. Если нам не удастся вернуть сеньориту, то можно отказаться от всяких надежд на наследство великого касика Дарьена, потому что присутствие дочери корсара здесь совершенно необходимо.

— Знаю, — ответил Мендоса. — Вожди племени не отдадут сокровищ первым пришедшим. А еще раз вырвать девушку из лап маркиза де Монтелимара будет очень трудно. Разумеется, он годами терпеливо ждал ее возвращения в Панаму, чтобы снова захватить ее в свои лапы.

— Значит, нас заметили, когда мы пересекали перешеек? Я сотни раз задавал себе этот вопрос.

— Но кто? Кто мог узнать нас после шестилетнего отсутствия?

— И тем не менее, как видишь, лишь только мы оказались в Панаме, как нас окружили шпионы. Мне никак не верится, что маркиз узнал тебя, когда мы прогуливались по портовой набережной.

— Должно быть, за вами наблюдали тайно, сеньор Буттафуоко. Прежде всего я хотел бы знать, почему тот буканьер, присланный к графу Вентимилья великим касиком, прежде чем тот испустил дух, бросил нас после высадки на континенте, сославшись на необходимость сообщить дарьенским племенам о скором прибытии принцессы. Вы не заметили ничего странного в этом человеке, что могло бы дать повод усомниться в честности его поступков?

— Больше, чем ты думаешь, — ответил Буттафуоко.

— Не мог ли он предать тебя, чтобы в одиночку завладеть сокровищами?

— Вполне возможно, Мендоса, только я знаю индейцев, знаю их упрямство. Они никогда не отдали бы наследство великого касика в чужие руки.

— А как они узнают сеньориту?

— По тайному знаку, вытатуированному у нее на плече. Это — как королевская печать.

— Тогда мы можем быть уверенными, что никакая мистификация не пройдет.

— О, это уж точно, — согласился буканьер. — Теперь нам не остается ничего другого, кроме как скрыть свои следы от шпионов маркиза и от наемных убийц, а потом постараться побыстрее связаться с Равено де Люсаном, потому что без помощи флибустьеров мы не сможем достигнуть девственных лесов Дарьена.

В этот момент вошел Вандо с новой бутылкой вина и бокалами.

— Как дела у раненого? — спросил Буттафуоко.

— Он — крепкий человек; ни одного жизненно важного органа клинок не задел. Через десять — двенадцать дней он полностью поправится.

— Укол пришелся слишком высоко, — слегка огорченно вздохнул Мендоса.

— Не терзайся, — утешил его Буттафуоко. — Этот человек будет гораздо полезнее живой, чем мертвый.

Потом он обратился к владельцу посады:

— У тебя есть друзья в порту?

— Флибустьеров, отказавшихся от своего опасного ремесла, хватает.

— Нам нужен уединенный домик, не вызывающий никаких подозрений, чтобы можно было там спокойно заниматься делами. Ни здесь, ни в таверне дона Баррехо мы уже не сможем остановиться.

— Я займусь твоим заказом, — немного подумав, ответил Вандо. — Еще до обеда у тебя будут небольшой домик и, если захочешь, хорошая рыбачья лодка. Тем и другим владеет бывший флибустьер Дэвида, помилованный испанцами. Теперь он ловит рыбу, но по сути своей остался сыном Тортуги.[32]

— Больше я ничего и не прошу. Сегодня вечером мы переберемся в этот дом и перевезем туда обоих пленников.

— Каким образом? — спросил Мендоса.

— Позволь действовать мне, мой дорогой баск, и ты увидишь, как мы разделаемся со шпионами маркиза де Монтелимара. У Вандо все еще есть тот резвый индейский мальчишка?

— Да, дружище.

— Дай-ка мне перо и чернильницу. Я напишу дону Баррехо. Ручаюсь, когда этот помешанный гасконец получит мое письмо, он будет ржать так, что челюсти с места сойдут.

Как только Буттафуоко и Мендоса удалились, гасконец остался стоять один посреди улицы, под непрекращающимся ливнем, с некоторой тревогой провожая взглядом шестерых братьев, накинувших на себя серые плащи с капюшонами; в руках они держали дымящие свечи, которые отчаянно сопротивлялись потокам лившейся с неба воды.

Почтенную команду, сформированную седобородыми монахами, как мы уже сказали, возглавлял хромой пономарь, продвигавшийся какими-то лягушачьими скачками; в руках у него болталось ведро, полное святой воды.

Бедный гасконец с большим удовольствием закрыл бы дверь перед братьями, хотя и был добропорядочным верующим, и пошел бы спать, но в те времена со святой братией лучше было не шутить; за любую обиду они могли с лихвой отомстить. И вот дон Баррехо, вынужденный вопреки своему желанию радушно принять монахов, любезно распахнул обе створки двери и каждому из седобородых поцеловал шнурок на поясе. Так он продемонстрировал свои христианские чувства.

— Кого я должен благодарить за честь, оказанную мне в столь поздний час? — спросил гасконец. — Здесь нет мертвецов, которых надо было бы препроводить на кладбище.

— Зато здесь есть привидения, — ответил румяный толстяк в рясе.

— Да, когда-то были.

— Как это когда-то!.. — удивился монах, вскинув брови. — Всего полчаса назад к нам пришел офицер городской стражи и объявил, что ваш винный погреб полон дьяволов.

— Но теперь, повторяю, их там нет; я только что спускался туда и не слышал никаких шумов, не видел ни одного сатаненка, ни одного сатанищи.

— Мы сами хотим убедиться в этом, — ответил монах. — Терпеть вражью силу недопустимо.

— Ну, если святые отцы захотят следовать за мной, пойдемте поохотимся на призраков, — сказал гасконец.

Потом он взял лампу и зашагал впереди хромого вождя, ставшего белее свежевыстиранного белья. Шестеро монахов спустились по просторной лестнице, очень напоминавшей дворцовую, и вскоре оказались в погребе, где быстро забормотали молитвы, то и дело осеняя себя крестным знамением.

Гасконец тоже забормотал что-то нечленораздельное и время от времени хватался за хромого — будто бы в приступе необоримого страха.

Когда с молитвами было покончено, самый старый из братьев начал благословлять бочки и стены, дабы прогнать в ад призраков и дьяволят. Подойдя к большой бочке, в которую был запрятан несчастный Пфиффер, он нерешительно остановился.

— А что это за звук слышится там, внутри бочки? — спросил он, поворачиваясь к гасконцу.

— Так бурлит молодое вино, святой отец, — невозмутимо ответил дон Баррехо.

— Вы в этом уверены?

— Господи, мой Боже!.. Я же сам заливал его в бочку три дня назад.

— Как-то странно оно булькает.

— Погреб, хоть и глубок, но не слишком прохладен.

— Где появлялись призраки?

— Как раз на этом месте.

— И сколько их было?

— Двое, святой отец.

— А что это за проход, ведущий в оссуарий?

— Какой проход?

— Офицер сказал нам, что здесь есть целая подземная галерея.

— Да, когда-то такая галерея была, но потом случилось землетрясение, и свод обрушился.

Седобородые монахи обошли вокруг погреба, не переставая благословлять его, а дон Баррехо принялся отыскивать в своем хозяйстве бочонок, от которого пришла бы в восторг даже святая братия.

— Отцы мои, — сказал он, когда монахи уже подошли к лестнице в полной уверенности, что прогнали в ад всех злых духов, — я не могу пожертвовать вам масло для ваших лампад, потому как чертовски беден. Примите же в награду за беспокойство этот бочонок старого аликанте.

— Спасибо, сын мой, ты очень добр. Этот бочонок послужит раненым, обращающимся в наш монастырь.

Дон Баррехо взвалил бочонок на плечи хромого монаха, после чего вся компания вернулась в таверну, а оттуда вышла на улицу.

— Еще десяток таких деньков, — сказал гасконец, когда монахи отошли подальше, а дверь таверны он закрыл на ночь, — и придется тебе, бедный мой дон Баррехо, закрывать кабачок, потому как вина у тебя больше не останется. Сколько убытка причинили мне сегодня Мендоса, Буттафуоко, Пфиффер, ночной дозор и, наконец, святые отцы. К черту всех этих призраков! Панчита!..

— Иди спать, Пепито, — донесся голос сверху.

— Дай мне хотя бы подсчитать дневной баланс, — ответил гасконец. — Сегодня мы много поработали. Надеюсь, наследство великого касика Дарьена с лихвой возместит мои потери, — последнюю фразу он добавил вполголоса.

Он только что собрался открыть старую, перепачканную чернилами конторскую книгу, в которой никто не смог бы разобраться, кроме владельца таверны «Эль Моро» и его жены, как послышались удары в дверь.

— Tonnerre!.. — в сердцах вскрикнул гасконец, начиная выходить из себя. — Неужели мне этой ночью не суждено ни подбить баланс, ни выспаться? Черт побери все ночные дозоры Панамы!

Он поднялся, отшвырнул в сторону табурет, на котором сидел, прихватил с собой из осторожности драгинассу и открыл дверь. Перед ним предстали двое подозрительных на вид мужчин в широких коротких плащах и огромных шляпах. Они попытались войти, но прежде один из них спросил:

— Это правда, что ваша таверна полна призраков? Мы не боимся самого дьявола и готовы предложить вам до утра свою компанию.

— Кто вам такое сказал? — заорал дон Баррехо, выставляя шпагу.

— Мы видели, как только что из вашей таверны выходили монахи.

— Ну что ж! Если вы не боитесь самого дьявола, то идите и составляйте ему компанию. Я в компаньонах не нуждаюсь.

И гасконец захлопнул дверь перед их носом, сопроводив свое действие таким ужасающим «Tonnerre», какое, кажется, еще никогда не слетало с его губ.

— Проклятая ночь! — пробормотал наш храбрец. — О, эти призраки либо сделают мою таверну процветающей, либо полностью опустошат мои карманы и унесут с собой даже длинную золотую цепь Панчиты. Ох, этот плут Мендоса!.. Как только он появляется, начинается революция. Правда, и дон Баррехо, тот самый человек, который сейчас меня слушает, добавляет свое.

Едва гасконец закончил подведение итогов дня, констатировав безвозмездную потерю тридцати бутылок, не считая подаренного монахам бочонка, в дверь снова постучали.

— Чертова лампа! — возмутился взбешенный гасконец. — Это она меня выдает.

Он опять схватил драгинассу и во второй раз открыл дверь.

Теперь перед ним стояли трое или четверо сомнительных личностей, которые тут же, перебивая друг друга, громко спросили:

— Это здесь водятся привидения? Мы пришли прогнать их.

— Пошли вон!.. — закричал дон Баррехо. — Tonnerre!.. Позвольте наконец добропорядочным людям, которые работают по пятнадцать часов в сутки, хоть немного отдохнуть. Проваливайте!..

Увидев, что гасконец угрожающе выставил шпагу, эти последние полуночники почли за благо удалиться, хотя проливной дождь не прекращался.

— Смеются они надо мной, что ли? — задумался дон Баррехо, потерявший всякое терпение. — Честное гасконское, первого, кто осмелится меня побеспокоить, я схвачу за горло и отправлю в общество нашего дружка Пфиффера. Ночь окончательно потеряна, и теперь нет смысла нарушать сон моей сладчайшей половины.

Он встряхнул три-четыре бутылки, нашел одну полупустую и осушил ее в два глотка. Потом составил два кресла и растянулся на них, опираясь спиной о стол. Но сон его оказался недолгим, потому что начали перезвон две сотни колоколов, а именно столько их в то время было в Панаме, и шум этот разбудил бы мертвого. Однако даже короткого отдыха гасконцу было достаточно, поскольку он еще не забыл прежних привычек авантюриста.

Едва он позвал уже вставшую Панчиту, как услышал осторожный стук в дверь.

— Еще кто-нибудь пришел посмотреть на привидения? — вслух размышлял гасконец. — Tonnerre!.. Я разобью ему голову бутылкой.

Ворча и чертыхаясь, гасконец пошел открывать дверь. Он увидел перед собой индейского мальчишку двенадцати — четырнадцати лет, плутовского вида, смышленого, с горящими глазами и кожей медного цвета.

— Чего тебе надо, мошенник? — спросил его дон Баррехо.

— Возьмите, это от Буттафуоко, — ответил паренек, протягивая хозяину таверны вчетверо сложенный листок бумаги.

Отдав записку, парнишка исчез с быстротой оленя, прежде чем гасконец успел даже подумать задержать его, — исчез за плотной завесой дождя, поскольку ненастье еще продолжалось.

— В этой записке должно быть что-то важное, — пробормотал гасконец, вертя в руках бумажку. — Смогу ли я разобрать эти каракули? Мой дорогой Буттафуоко очень любит писать. Ба!.. Да это настоящая мания!..

Он по привычке вытянул свои длинные худющие ноги, похожие на огромный циркуль, уперся правой рукой в бок, а левой поднес к глазам бумагу, покрытую большими, с наперсток величиной, буквами: ведь в те времена дворяне с бóльшей охотой посещали фехтовальные залы, чем обычные школы.

Гасконец не мог сравниться с французским дворянином, хотя и он в детстве прошел обучение у священника родного прихода; однако после доброй полудюжины «Tonnerre», произнесенных на самые различные лады, он вынужден был сдаться, назвав себя трижды ослом. По счастью, прекрасная трактирщица уже спустилась сверху, и хотя в искусстве чтения она немногим превосходила мужа, ей было совсем нетрудно разобрать буканьерские каракули.

Какие ужасные новости принесла эта записка!.. Графиня ди Вентимилья исчезла; вероятно, она стала пленницей маркиза ди Монтелимара; на Буттафуоко и Мендосу напали; они хотят присоединить своего пленника к Пфифферу; стало быть, надо поместить обоих пленников в бочку и куда-нибудь увезти, чтобы избежать неожиданного вмешательства полиции.

— Ну и чего же хочет Буттафуоко? — спросил дон Баррехо, неистово расчесывая затылок.

— Сегодня вечером ты должен привезти к нему в посаду фламандца, не вытаскивая его из бочки.

— Они что, посходили с ума, эти взбесившиеся авантюристы? Похищение графини, должно быть, совсем лишило их мозгов.

— Мне кажется, Пепито, совсем наоборот, — сказала Панчита. — Они хотят избавить тебя от очень опасного для нас человека. Как ты думаешь, что бы произошло, если бы ночная стража обнаружила его в бочке?

— Ты рассуждаешь получше священника в моей деревне, который упорно вбивал в мою голову, словно гвозди, все эти «а» и «б». Только вот вывезти эту бочку будет нелегко. Хотя… не так уж и глупо поехать днем. Тра-ля-ля, приехали!

— Куда?

— Проблема решена, — сказал гасконец, хватаясь за бутылку агуардьенте и наливая себе рюмку. — На каждом шагу я снова и снова открываю Америку.

— И за всеми этими открытиями я только и вижу, как ты тянешься к бутылке агуардьенте, — насупилась прекрасная кастильянка.

— Сегодня вечером, на закате, позови своего братца. Силы у него как у быка, и мы вдвоем сумеем вынести бочку из подвала. Накажи ему нанять тележку, чтобы отвезти Пфиффера и того, другого, который находится в посаде. Как видишь, не надо много ломать голову, чтобы решить этот вопрос. А вот над другой проблемой придется попотеть. Я говорю об исчезновении графини ди Вентимилья.

— Ты и этим хочешь заняться? — обеспокоилась кастильянка.

— А когда это гасконцы забывали своих друзей? — сердито спросил дон Баррехо, упершись кулаками в бока и вытянув как только мог свои ноги. — Ох, Панчита, вы позволяете себе неуместные замечания.

— Я же о тебе думаю, Пепито, как бы ты не подвергся какой-нибудь серьезной опасности.

— Гасконцы, будь у них только при себе шпага, сумеют отбиться ото всех забияк этого и того света. Запомни это, Панчита.

Он проглотил еще рюмку агуардьенте и уселся у двери, наблюдая за уличными прохожими. История с призраками и последующим визитом монахов, должно быть, распространилась среди жителей квартала, потому как перед домами сбирались старые кумушки, которые, осенив себя крестным знамением, показывали пальцами на таверну «Эль Моро».

Дон Баррехо притворялся, что ничего не замечает, а потом обратил внимание на странных типов, которых никогда прежде не видел в своей харчевне. Эти типы в нахально надвинутых на ухо фетровых шляпах прохаживались туда-сюда, не пряча от посторонних глаз свои шпаги.

— Если эти вóроны хотят испугать меня, они ошибаются, — пробормотал гасконец. — Должно быть, это всё шпионы маркиза де Монтелимара, а поэтому вина для них у меня не будет.

И он сдержал свое слово. Не раз некоторые из этих подозрительных типов заходили в таверну и просили выпить, но дон Баррехо, извиняясь, что бочки были благословлены совсем недавно, а призраки могут вернуться, полушутливо-полугрубовато поскорее выталкивал их. В этот день в таверне «Эль Моро» не было продано ни одного бокала вина: угрюмое выражение лица владельца отпугивало любого.

К вечеру ураган возобновился с прежней силой, ибо Панама, город частых засух, оказался податливым и на длительные наводнения. В этот час Панчита покинула таверну, а ее муж с грохотом закрыл дверь; пусть соседи поймут: он не желает, чтобы его беспокоили.

Трактирщик вытащил из шкафа поржавевшую кирасу и шлем и принялся яростно начищать то одно, то другое, как обычно что-то бормоча себе под нос. Потом, посчитав, что они достаточно блестят, он взял лампу и початую бутылку агуардьенте и спустился в погреб, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится Пфиффер. Он забрался на большую бочку, приподнял крышку и спрыгнул в обширный резервуар, стараясь не задеть бедного фламандца, свернувшегося клубочком на дне.

— Э-эй! Мастер Арнольдо, — окликнул гасконец, сильно встряхнув спящего. — Долго вы еще будете переваривать вчерашний ужин?

Сначала ответом ему было только хриплое рокотание, потом губы несчастного шевельнулись, словно силясь произнести какие-то слова.

— Говорите, говорите, мастер Арнольдо, — сказал гасконец и поднес лампу к самому лицу пленника. — Хотите пить?

— Та… пить…

— Всегда к вашим услугам, мастер Арнольд.

Трактирщик протолкнул пленнику в рот горлышко бутылки и удерживал его, пока фламандец не сделал несколько глотков. Тогда дон Баррехо посмотрел бутылку на свет: она была наполовину пустой.

— Превосходно, мастер Арнольд, не так ли? Ручаюсь, вы с момента своего рождения не пили ничего подобного.

Фламандец ничего не ответил. Повторно опьянев, он снова свернулся клубком и захрапел.

— Оставим его в покое, — пробормотал дон Баррехо. — Пусть отдохнет. Не стоит выливать в него всю бутылку. Это было бы крайне непредусмотрительно.

Трактирщик взобрался на бочку, поставил на место крышку и вернулся в таверну, чтобы облачиться в кирасу и шлем.

— Вот я и вернулся в воинскую братию, — вздохнул он. — Эх!.. Ведь были же славные времена!.. Драгинассе некогда было ржаветь. Кто знает. Может, эти времена вернутся.

Четверть часа спустя насквозь промокшая Панчита вернулась в сопровождении красавца лет тридцати, с бронзовым, как у индейца, цветом лица и с черными усами, придававшими ему воинственный вид. Дон Баррехо не слишком преувеличивал, когда говорил Панчите о бычьей силе ее брата, потому что вновь пришедший и в самом деле был сложен из кучи мускулов и мог перешибить кулаком даже бычьи ребра.

— Ты нанял тележку, Риос? — спросил дон Баррехо.

— Да, шурин, — ответил красавчик.

— Ты знаешь, чтó нам предстоит сделать?

— Сестра мне все объяснила.

— Шпагу-то ты хоть прихватил? Дело может плохо кончиться.

— Ты же знаешь, что я больше привык орудовать дубиной. Вот ее я взял с собой.

— Тогда за дело. Панчита, посвети.

Мужчины спустились в погреб, не без труда подняли большую бочку и, изрядно помучившись, водрузили ее на тележку, стоявшую у дверей таверны. Бочку установили в вертикальном положении, чтобы не нарушить сон фламандца.

— Запри дверь и никому не открывай, — предупредил дон Баррехо Панчиту.

— Когда ты вернешься? В какое еще приключение ты вляпался, милый? Мы так спокойно жили!..

— Когда речь заходит о сокровищах великого касика Дарьена, нельзя колебаться и поднимать руки, женушка, — ответил гасконец. — Да и потом в моих венах течет кровь ста тысяч авантюристов, и я уже начал быстро стареть в этой своей таверне. Риоса я отошлю назад. Он составит тебе компанию до моего возвращения.

Гасконец обнял жену и пристроился позади тележки, тогда как могучий кастилец тянул повозку лучше всякого мула.

Эта ночь была не лучше предыдущей. Ветер несся над темными улицами с тысячей завываний, ломая длинные листья роскошных пальм и опустошая сады; дождь ни на мгновение не прекращался.

Брат Панчиты и дон Баррехо, — один из них тянул тележку, другой — толкал, — уже добрались до конца улицы, когда навстречу им вышли трое мужчин, находивших наслаждение в водной купели и мирно беседовавших между собой.

— Ого! Куда это вы тащите в столь поздний час такую малюсенькую емкость? — спросил один из них, приближаясь к тележке.

— В порт, — сухо ответил дон Баррехо.

— А не стоит ли попробовать это вино, прежде чем его вылакают перуанцы или чилийцы?

— Товар опечатан, — ответил гасконец, не переставая толкать тележку.

— Черт побери!.. — возмутился другой встречный. — Можно проткнуть брюхо этой бочки и высосать немножко жидкости. Или ты думаешь, что у нас не хватит пиастров, чтобы заплатить?

— Это не мое вино.

— Ты зря пытаешься надуть нас. Мы узнали тебя. Ты ведь — хозяин таверны с призраками.

— Короче, что вы хотите? — спросил гасконец, у которого кровь побежала быстрее.

— Выпить, черт тебя подери!.. — в один голос ответили трое незнакомцев, преграждая дорогу Риосу.

— Что выпить?

— То, что залито внутри, карамба, — пояснил один из троицы.

— Что ж! Если хочешь, подними крышку, и я брошу тебя к ногам зверя, сидящего там, внутри. Ну, храбрец, хочешь взглянуть? Ты ведь не знаешь, что там спрятан ягуар?

— Шутишь! — дружно вскрикнули трое.

— Ну-ка приложите к бочке свои ослиные уши и послушайте, — сказал дон Баррехо.

Как раз в этот момент фламандец всхрапнул, да так сильно, что даже бочарные клепки задрожали. Незнакомцы, нисколько не убежденные словами владельца таверны «Эль Моро», обступили тележку и вытянули головы в направлении бочки. Услышав хриплый рык, они в испуге отскочили.

— Carrai! — закричал один из них. — Хозяин вывозит привидения, поселившиеся в его погребе!.. Ходу, друзья!..

— И побыстрее, а то выпущу ягуара, — подстегнул их дон Баррехо. — Это пострашнее всяческих привидений.

Трое незнакомцев во всю прыть помчались прочь и быстро растворились во мраке.

— Пьяницы иногда тоже могут принести пользу, не так ли, Риос? — прокомментировал их исчезновение дон Баррехо.

— Если бы они не отстали, мне пришлось бы хорошенько поработать дубинкой, — ответил кастилец и продолжил свой путь.

— Ты знаешь, где находится посада «Рио-Верде»?

— Да, шурин.

— Там мы на время остановимся.

Дождь все не прекращался, и оба путника промокли до костей. Через двадцать минут они подошли к посаде «Рио-Верде». Как и предполагал дон Баррехо, их уже ждали в маленьком патио[33] Мендоса, Буттафуоко и Вандо. Обменявшись с пришедшими парой слов, буканьер и флибустьер вынесли из дома человека, не подававшего признаков жизни.

— Это он должен составлять компанию Пфифферу? — спросил гасконец, поторопившийся снять крышку с бочки.

— Да, — ответил баск.

— По-моему, он мертв.

— Мы его напоили, чтобы он не кричал.

— Это — опасная процедура, и ее нельзя применять к раненым.

— Ну, даже если он умрет, дружище Арнольдо останется.

Они подняли мнимого сына испанского гранда и с всевозможными предосторожностями опустили в бочку, положив рядом с фламандцем.

— А теперь поскорее в порт, — сказал Буттафуоко. — Мы будем охранять тележку, а Вандо покажет дорогу.

— Хорошая ночка для путешествия в бочке, — рассмеялся дон Баррехо. — Я предпочел бы оказаться рядом с Пфиффером; по крайней мере был бы под крышей.

Под непрекращающимся ливнем тележка почти мчалась по темным и пустынным улицам, потому что теперь и Мендоса подталкивал ее; Вандо указывал дорогу, а Буттафуоко находился в арьергарде.

Ночная стража, верно, попряталась в какое-нибудь укрытие, чтобы хоть немного отдохнуть от бешенства природы.

Тихий океан по-прежнему яростно ревел, и этот гул временами пугающе усиливался.

Уже показались фонари заякоренных в порту судов, то и дело подбрасываемых гребнями волн, уже Вандо объявил, что караван приближается к нанятому домику, когда послышались шаги бегущих людей, стремившихся в отчаянном порыве настигнуть наших героев.

— Стой, Риос!.. — крикнул дон Баррехо, поднимая свою драгинассу.

Могучий кастилец остановился и схватил в руки одну из тех сучковатых дубин, которыми ловко пользуются крестьяне Ла-Манчи;[34] порой эти дубинки оказываются лучше любой шпаги.

— Далеко еще до дома? — спросил Буттафуоко у Вандо.

— Шагов двести, но лучше будет, если те, кто за нами охотятся, не увидят, как мы туда входим. Возможно, это агенты маркиза, и они следят за нами.

— Tonnerre!.. Тогда драка будет серьезной, — сказал дон Баррехо. — У меня появилось дикое желание напасть на этих негодяев.

— И у меня, дружище, — поддержал его Мендоса. — Эта бочка просто не могла добраться до места без какой-нибудь нежеланной встречи. Черт побери!.. Это же ясно, как в свете маяка!..

Восемь или десять человек в широких плащах и не менее широких шляпах приблизились после долгой и мучительной погони к тележке, остановившейся посреди улицы, которую заливал настоящий потоп.

— Кто вы и чего хотите? — спросил Мендоса, приближаясь к ним со шпагой в руке.

— Хотим узнать, у кого вы сперли такую великолепную бочку, — ответил один из незнакомцев.

— Наглец!.. Он принимает нас за воров!..

— Честные люди не возят вино в такое время да еще под таким ливнем.

— Так что же вы решили?

— Нас терзает жажда и мы хотели бы отведать вашего вина.

— Да, мы хотим пить! — закричали другие преследователи, распахивая плащи и показывая тем самым, что они вооружены.

— Эй ты, падкий до вин, — обратился гасконец к вожаку, — иди-ка послушай, как оно бурлит, а потом скажешь мне, пригодно ли оно для питья.

— Если оно булькает, значит, это молодое вино, а такой напиток нам очень нравится, потому как он слаще, — ответил незнакомец, приблизившись к тележке и приложив ухо к бочке, тогда как его сотоварищи буквально лопались от смеха.

— Слышишь? — спросил гасконец.

— Carrai!.. Да ты надо мной смеешься!.. Я сказал бы, что в бочке спрятаны дикие звери. Я слышу рычание.

— Ошибаешься, приятель; там заперты призраки, которых мы поймали в погребе одной таверны, а теперь хотим сбросить их в море.

Взрыв жуткого хохота прервал эти слова.

— Друзья!.. — закричал вожак. — Разве вы боитесь злых духов?

— Нет!.. Нет!.. — в один голос ответили преследователи.

— Шпаги к бою! Сейчас мы сразимся с этими детьми Сатаны и посмотрим, как они устроены. Скидывайте бочку!..

— Какую? — спросил Мендоса, также подходя к тележке; за ним подошли Буттафуоко и Вандо.

— Ту, что стоит на тележке.

— Шутки в сторону, мой милый, теперь придется поработать шпагами, если вы еще намерены нам надоедать.

— Ах ты, шут…

Сильный удар плашмя оборвал его фразу и выбил несколько передних зубов.

— Вот тебе, каналья! — крикнул Мендоса.

Спутники раненого, казалось, только развеселились; они выхватили шпаги из ножен и беспорядочно бросились на четверых мужчин, ожидавших этого натиска возле тележки. Риос выбирал момент, когда ему можно будет пройтись своей дубиной по спинам нападавших, а те хором орали:

— Мы возьмем эту бочку приступом!..

Однако нападавшие привыкли скорее осушать бокалы, чем владеть шпагой, а потому уже после первой атаки оказались в отчаянном положении. Совсем непросто было противостоять гасконцу, Мендосе и французскому дворянину, ставшему буканьером. Сквозь град ударов послышались два-три крика, потом двое нападавших поспешно покинули поле сражения, оставив на земле плащи и шляпы — верный признак того, что они были ранены.

Но остальные, обозленные тем, что им угрожает четверка мужчин, которых они приняли за простых трактирщиков, продолжили атаковать, и тут в бой вступил могучий кастилец. Поработать ему пришлось недолго. Несколько гулких ударов дубиной, и забияки после короткого сопротивления удрали, оставив на поле сражения даже поломанные шпаги.

Кастильский геркулес и Буттафуоко преследовали их, чтобы отбить у беглецов даже мысль о возвращении, а в это время дон Баррехо, Мендоса и Вандо что было духу катили тележку к порту, остановив ее под темной галереей, укрывавшей скромный рыбацкий домик, расположенный прямо напротив одного из причалов.

Дом, нанятый Вандо для того, чтобы его друзья могли в случае опасности наверняка сесть на корабль, был — как мы уже сказали — скромным рыбацким жилищем, одноэтажным, трехкомнатным, с галереей, на которой сушили сети. Внутри горел свет, дверь была открыта, так что Вандо, гасконцу и баску не надо было ждать.

Угловатый рыбак, достаточно пожилой, поджидал их в комнате, которая, должно быть, служила одновременно и кухней, и столовой. Увидев входящих, он вынул изо рта трубку, снял берет и сказал:

— Buena noche, caballeros; вы у себя дома.

Он пожал руку Вандо и ушел, больше ничего не сказав, словно желая дать поскорее понять другим, что они и в самом деле попали домой.

Мендоса огляделся, потом навестил две другие комнаты, занятые четырьмя гамаками и множеством рыбацких принадлежностей. Потом он вернулся к своим товарищам и сказал:

— Здесь нам будет очень хорошо, покуда про этот домик не пронюхают шпионы маркиза. Этот кабальеро держит при себе людей с исключительным чутьем. Скорее, друзья, занесем внутрь раненого и фламандца. Бочку мы позднее выкинем в море, чтобы она не навела на след.

Они вернулись с лампой в галерею, сняли крышку и осторожно вытащили из бочки Пфиффера и мнимого сына испанского гранда. Потом отнесли их на гамаки в соседней комнате. В этот момент вошли Риос и Буттафуоко; один из них был вооружен своей превосходной дубиной, у другого в руках все еще оставалась шпага.

— Удрали? — спросил Мендоса.

— Думаю, что они все еще удирают, — ответил Буттафуоко. — Урок они получили хороший, но они сами на него напросились. Дорогой мой дон Баррехо, ваши бочки очень опасны: они либо наполнены добрым вином, либо пусты.

— Они заколдованы, сеньор Буттафуоко, — улыбнулся гасконец, — и таковыми остаются даже после всех монашеских благословений.

— Как там с нашими пленниками?

— Рокочут, как органные трубы, — ответил баск.

— Лучше отложить допрос на завтра. Пусть они отдохнут, да и нам не грех хорошенько соснуть. Мы все в этом нуждаемся.

Они заперли дверь на засов, потом Буттафуоко и Вандо заняли два оставшихся гамака, тогда как Мендоса, гасконец и Риос улеглись на кучу старых сетей.

Между тем снаружи продолжал буйствовать ураган; Тихий океан посылал в Панамский порт огромные валы, подвергая тяжелому испытанию якоря и цепи многочисленных парусников, укрывшихся в гавани.

Для Буттафуоко и баска это была, пожалуй, первая спокойная ночь, с тех пор как они прибыли в этот огромный испанский город, который тогда пользовался такой же славой, какая в наши дни выпала на долю калифорнийского Сан-Франциско: Панаму по праву называли королевой Тихого океана.

Гасконец, став трактирщиком, привык пробуждаться рано; он и здесь первым открыл глаза. Первой его заботой был визит к пленникам. Мнимый сын испанского гранда еще похрапывал, тогда как фламандец барахтался как безумный в гамаке, потому что он был крепко привязан веревками, чтобы не сбежал. Он что-то бормотал и делал такие смешные гримасы, что суровый гасконец чуть не лопнул от хохота.

— Ах, приятель Арнольдо, вы напоминаете мне рыбу, попавшую в сети, — сказал дон Баррехо, ослабляя веревки. — Как здоровье после столь долгого сна? На войне вы были бы очень плохим солдатом!..

— Пить, — попросил несчастный, облизывая губы языком, иссушенным обильными возлияниями водки.

— Выпивки у нас здесь нет, приятель, но немного жидкости найдется.

Он взял глиняную чашку вместимостью в литр, наполнил ее из большого пористого горшка, стоявшего в углу, и подал бедняге, который жадно, не отрываясь ни на секунду, опорожнил ее.

— Ну, теперь вам немного лучше, приятель? — иронично спросил жестокий гасконец.

— Болит голофа, — ответил фламандец.

— Вы, дорогой, слишком много пьете и спите. У вас очень плохие привычки, и будь я маркизом де Монтелимаром, никогда бы вас не простил.

— Монтелимар… — пробормотал фламандец и провел рукой по лбу.

В это время в комнату вошли Мендоса, Буттафуоко, Вандо и Риос, разбуженные разговором.

— Отправили опьянение в Перу, сеньор Арнольдо Пфиффер? — спросил Мендоса. — Я очень счастлив видеть вас в полном здравии.

Фламандец, увидев вошедших, нахмурился и побледнел.

— Будите другого, дон Баррехо, — сказал Буттафуоко.

— Зачем? — вполголоса спросил Мендоса.

— Хочу убедиться, знают ли они друг друга.

— Вы их подозреваете?

— Ставлю свою старую верную аркебузу, сотни раз спасавшую мне жизнь, против двухпиастровой навахи.

— Тогда, сеньор Буттафуоко, разрешите этим заняться мне.

Он приблизился к раненому и стал щекотать его под подбородком, вызвав приступ икоты. Мнимого сына испанского гранда, чтобы он в бочке вел себя спокойно, немножко подпоили, но не до стадии опьянения фламандца, и вот после трех-четырех зевков и нескольких иканий раненый решился открыть глаза.

Мендоса, внимательно наблюдавший за ним, приподнял раненого, чтобы его мог видеть сидевший в своем гамаке фламандец. Оба шпиона маркиза де Монтелимара одновременно посмотрели друг на друга и, кажется, очень удивились тому, что оказались рядом. Они не смогли удержаться от двух неосторожных выкриков:

— Арамехо!..

— Стиффель!..

— Да вы хоть поздоровайтесь, — сказал Буттафуоко. — Мне кажется, вы давние знакомые.

Фламандец и самозваный сын испанского гранда что-то процедили сквозь зубы. Разумеется, они были не в восторге от того, что попали в ловушку, которую хитро расставил Буттафуоко.

— Так кого же зовут Арамехо? — рассмеялся буканьер.

Раненый предпочел не отвечать и уставился в потолок, вероятно, разглядывая скопившуюся там паутину.

— Ну, смелее! — с иронией подстегнул его Буттафуоко. — Я же вижу, что вы знакомы. Теперь уже поздно отрицать это. Мастер Арнольдо, протяните же руку сыну испанского гранда. Я просто счастлив, что у вас такие связи в высшем обществе Панамы.

Фламандец вытаращил глаза, пару раз посмотрел на своего товарища по несчастью, а потом разразился громким смехом:

— Испанский кранд!..

— Ох, мастер Пфиффер, как вы сегодня веселы, — сказал гасконец. — И я предпочитаю видеть вас таким. Моя старая агуардьенте порой делает чудеса.

Раненый, раздраженный тем, что его так быстро выдали, свирепо посмотрел на фламандца, но не сказал ни слова.

— Сеньоры, — обратился Буттафуоко к обоим пленникам, — предупреждаю вас, что Совет уже собирается, и для вас это будет ужасный Военный совет, потому что мы решили утопить вас в море с камнем на шее, если вы продолжите молчать. Прежде всего мы хотим услышать от вас, дон Арамехо, действительно ли вы являетесь сыном испанского кранда, как выразился мастер Арнольдо. Не забывайте, что речь идет о вашей шкуре. Что вы сделали с сеньоритой, которую захватили в посаде «Рио-Верде», предъявив записку за моей подписью?

— Сеньор… — пробормотал раненый, — что вы говорите? Я не понимаю, о какой сеньорите вы говорите.

— Ах ты, негодяй, — сказал Вандо, выступая вперед. — Ты будешь отрицать, что знаешь меня? Посмотри-ка на меня хорошенько!

— Мой бетный испанский кранд, мы в плену, — сказал мастер Арнольдо, обращаясь к раненому. — Фыклатывайте фсё, приятель, иначе мы пропали.

Раненый пробормотал вполголоса какое-то проклятие, а потом решительно повернулся к Буттафуоко и спросил его:

— Что вы хотите узнать?

— Я желаю знать, дорогой мой похититель девушек, куда вы отвезли сеньориту, которую забрали от моего имени, как вы это хорошо помните, в посаде «Рио-Верде», — ответил буканьер, задетый наглостью пленника.

— А если я сообщу вам, что отвез ее к маркизу де Монтелимару, который как воспитатель девушки выдвигает свои права на нее, что вы на это скажете?

— Что ты — самый отъявленный негодяй среди тех, кого я встречал до сих пор, но тебе не удастся запугать меня, наглая морда.

— Хотите убить меня? Сделайте это поскорее!

— Смерть для тебя будет слишком мягким наказанием, — ответил угрожающим тоном Буттафуоко. — Мы тут отделены от мира, и я могу устроить для тебя такие пытки, что ты будешь оплакивать день, когда появился на свет. Ты же знаешь, на что способны буканьеры и флибустьеры, а мы все как раз принадлежим к тому ужасному Береговому братству, которое причинило столько зла твоим соотечественникам по обе стороны перешейка. Хочешь проверить нашу жестокость — мы готовы.

Услышав такие слова, раненый вздрогнул и смертельно побледнел. Одно упоминание о флибустьерах вызывало у испанцев упадок духа, сколь отважны бы они не были.

— Ты меня понял? — спросил Буттафуоко после непродолжительного молчания.

— Да, сеньор, — ответил пленник уже безо всякого высокомерия.

— Тогда отвечай на мои вопросы. Кто тебе сказал мое имя?

— Маркиз де Монтелимар.

— От кого он узнал, что я прибыл в Панаму вместе с графиней ди Вентимилья?

— Об этом вы можете спросить у Стиффеля.

— Но я же ничего об этом не знаю, — поспешил вмешаться в разговор фламандец.

— Молчание — золото, — сухо заметил Мендоса.

— Наш приятель Пфифферо осторожничает, — добавил дон Баррехо.

Фламандец сопроводил его слова грациозной улыбкой, содержавшей немало иронии.

— Вы, мошенники, никогда ничего не говорите или, по крайней мере, говорите только то, что мы сумеем у вас вырвать, — сказал Буттафуоко. — Нечего валить вину один на другого, потому как терпение никогда не было сильной стороной буканьеров.

— Это мы знаем, — согласился фламандец.

— А тогда говорите, пока мы не выбросили вас в море с поджаренными ступнями.

— Арамехо, нас взяли в плен, — повторил Пфифферо. — Колись!.. Колись!..

Назвавшийся сыном испанского гранда принял воинственный вид, несмотря на рану, которая, должно быть, причиняла ему немалую боль, потом подкрутил усы и сказал:

— Ну, ладно. Что вы еще хотели узнать от меня? Разве я не сказал вам, что отвез сеньориту к маркизу де Монтелимару? Кажется, этого достаточно.

— Но куда? — спросил Буттафуоко.

— Черт возьми!.. Да в его дворец!..

— С какой целью?

— А!.. Не могу знать тайны моего хозяина, — ответил Арамехо. — Мне приказали, и я безоговорочно подчинился. Может быть, мой компаньон больше знает.

— Придет и его черед. А теперь дай мне еще одно разъяснение.

— Других разъяснений у меня не будет.

— Почему ты нас провоцировал и напал на нас возле посады «Рио-Верде»?

— Потому что получил приказ попытаться заколоть вас.

— Значит, ты нас знал?

— Мы шли по вашим следам сразу же после вашего ухода из таверны «Эль Моро», — ответил дуэлянт.

— И ты считал себя достаточно сильным, чтобы отправить нас на тот свет, даже не оставив времени на получение паспорта у нашего дружка Вельзевула?[35] — спросил Мендоса.

— Я надеялся и, как вы видели, обманулся, потому что пропустил очень хитрый укол, который всего на волосок отделил меня от потустороннего мира.

— Перейдем к допросу мессера Пфиффера, — сказал гасконец. — Он должен знать побольше этого дерзкого забияки.

Фламандец иронично усмехнулся, даже не дав себе труда опровергнуть эти слова. Страшный гасконец, не спускавший с него глаз, взорвался словно граната:

— Эгей, приятель! — крикнул он. — Не смейтесь в усы в нашем присутствии, все бури Франции и Испании вам в глотку!.. Если вы намерены отделаться от нас шуточками, то предупреждаю вас, что это может закончиться плачевно. Риос, зажги-ка огонь и согрей воду в большой кастрюле. Дождись, чтобы она вскипела. И так как этот самый Пфиффер пил у меня херес, аликанте и агуардьенте, ничего не заплатив, то, если он не будет отвечать на вопросы, мы заставим его проглотить полную бутылку кипятка и сварим его кишки.

— Будь милосердным!.. — выдавил из себя Мендоса, с трудом удерживаясь от смеха. — Этот дон Баррехо стал кровожаднее людоеда!..

— За дело, Риос! — скомандовал гасконец. — Ну а теперь, сеньор Буттафуоко, задавайте свои вопросы. Я буду наблюдать за этим Пфиффером, и горе ему, если он обманет.

Лицо фламандца потемнело. Он бросил на Буттафуоко беспокойный взгляд и спросил дрожащим голосом:

— Так что фы теперь хотели знать от меня? Я никоим образом не сфязан с похищением сеньориты.

— Ты должен знать больше своего товарища, — сказал Буттафуоко, — и я надеюсь вытянуть из тебя ценные для нас информации. Маркиза де Монтелимара предупредили о нашем прибытии в Панаму?

— Та, — ответил фламандец, терроризованный пронизывающим взглядом гасконца.

— Откуда?

— У фас был еще отин спутник?

— Да, этот человек долгие годы служил великому касику Дарьена; он оставил нас, прежде чем мы высадились на континент.

— И кута он толжен был поехать? — с небольшой иронией спросил фламандец.

— Он отправился на Дарьен, чтобы сообщить тамошним племенам о скором прибытии сеньориты.

— Или же тайком приехать ф Панаму и фытать фас?

— Что ты сказал? — в один голос удивились Буттафуоко и Мендоса, пораженные в самое сердце таким неожиданным открытием.

— Прафту, — серьезно сказал мастер Арнольдо. — Этот челофек толжен был знать, что маркиз те Монтелимар тафно поставил себе цель: зафлатеть сокрофищами феликого касика; он претал фас за третью толю богатстфа.

— Ах, проклятый пес!.. — взорвался Мендоса. — А я-то считал его почтенным буканьером!.. Теперь мне все ясно.

— И мне ясно, что наследство касика в опасности, — вторил ему дон Баррехо. — Эх, этот Монтелимар умеет отлично вести свои дела!

— Не ожидал я такого удара, — сказал Буттафуоко, казавшийся потрясенным. — Я бы никогда не предположил, что старый буканьер способен на подобную измену. Правда, негодяи всегда были в наших рядах!..

— Что же мы теперь будем делать, сеньор Буттафуоко? — спросил баск.

— Не стоит терять голову из-за такой малости, — ответил буканьер. — Этот человек может быть очень опасен, но я полагаю, что он еще не добрался до Дарьена. И потом, без присутствия графини ди Вентимилья никто ничего не сможет сделать.

— Но она же в руках маркиза, сеньор Буттафуоко, — напомнил гасконец.

— Однако они еще не выступили.

— Кто про это знает?

— О!.. Сеньор Арнольдо, — нахмурился Буттафуоко, — вы можете рассказать нам много других очень интересных вещей. Дон Баррехо, приготовьте несколько бутылок кипятка.

— Я их уже залил целый десяток, — ответил гасконец. — Риос напрасно времени не терял.

— Тогда приступим, мессер Арнольдо.

Лицо у несчастного фламандца приобрело землистый цвет, тогда как его сотоварищ ухмылялся в усы.

— Чем я еще могу быть фам полезен? — пробормотал фламандец.

— Когда маркиз отправится на Дарьен? Вы должны это знать.

— Как только на перешейке соберется тостаточное количестфо испанских фойск, — ответил фламандец. — С незафисимостью Тарьена бутет покончено.

— А графиня?

— Я знаю только, что сеньор маркиз оттаст распоряжения ф сфое фремя, потому что ее перефезут на галеоне[36] через несколько нетель в бухту Тэфита, чтобы уберечь ее от толгого и трутного путешестфия по суше.

— Как называется галеон? Ты это должен знать, потому что ты в курсе всех дел твоего хозяина.

— «Сан-Хуан».

— Он уже прибыл в порт?

— Еще нет; его штут из Перу с грузом золотых слиткоф.

— Очень хорошая весть для флибустьеров Равено, — пробормотал Мендоса. — Ах!.. Если бы можно было приложить туда руки, вот это было бы дельце! Возьмем его на заметку.

— Дон Баррехо, — сказал Буттафуоко, — запомните название этого галеона.

— Оно вошло мне в мозг железным гвоздем длиной с мою драгинассу, — ответил гасконец.

— Ну а сейчас на время оставим в покое этих людей, — продолжил буканьер. — Мы узнали у них больше, чем надеялись. Пойдемте, друзья.

Они расположились на кухне, где бравый Риос, нисколько не сомневаясь в том, что его жестокий шурин намерен сварить кишки двух пленников, старался поддерживать огонь под полной воды монументальной кастрюлей.

— Заседание Военного совета открывается, — сказал дон Баррехо своим обычным полушутливым-полусерьезным тоном. — Слово имеет сеньор Буттафуоко, единогласно избранный председателем.

— Буду краток, — начал буканьер. — Нельзя терять времени; необходимо добраться до Тароги, где находятся Равено де Люсан и его флибустьеры, чтобы задержать корабль, на котором графиню ди Вентимилья повезут в бухту Дэвида. Без сеньориты мы абсолютно ничего не сможем сделать и нам просто-напросто придется отказаться от экспедиции.

— Мы все готовы отправиться в путь, — сказал Мендоса. — Ты ведь тоже будешь с нами, не так ли, дон Баррехо?

— Там, где нужно наносить удары драгинассой, я всегда приму участие, — ответил страшный гасконец.

— А Панчита?

— Она будет ждать меня под наблюдением моего шурина Риоса. В конце концов я ведь сам распоряжаюсь своей свободой, tonnerre!..

— Однако нам надо найти способ связаться с сеньоритой, — сказал Буттафуоко.

— Беру это на себя, — сказал дон Баррехо.

— Так быстро? — спросил Мендоса.

— Ты же знаешь, баск, какая пылкая у меня фантазия.

— Смотри, как бы тебя не схватили.

— Это с моими-то ногами!.. Да я не боюсь всех оруженосцев маркиза. Доверьте это дело мне, и я гарантирую, что еще до вечера графиня получит весточку от нас, а мы получим ее сообщение. Сеньор Буттафуоко, не подготовите ли пару записок? Могу вам одолжить свой карандаш.

— А у меня есть бумага, — ответил буканьер. — Но я жду от вас чего-нибудь необыкновенного, что было бы достойно ума гасконца.

— Когда задета честь Великой Гаскони, можно побороть тысячу опасностей и совершить тысячу чудес.

— А мы тем временем попытаемся зафрахтовать какую-либо каравеллу, чтобы добраться до флибустьерской Тароги. Ты, Вандо, знаком со многими моряками.

— Нанять судно будет нетрудно, — ответил владелец посады. — Не знаю только, как вы покинете порт. Испанцы стали удивительно любопытны, после того как Равено де Люсан подстерегает их в Тихом океане, и ни один парусник не может выйти в океан без специального разрешения или рекомендации высокого лица.

— Tonnerre!.. — воскликнул гасконец. — Да разве у нас нет Пфиффера и сына испанского гранда? Думаю, у них найдутся подходящие бумаги, подтверждающие свободу действий от имени маркиза де Монтелимара. Мы завербуем этих двух мошенников, пообещав им долю в наследстве великого касика Дарьена. Ну а потом мы подумаем о том, как скормить их тихоокеанским акулам.

— Этот гасконец окончательно стал людоедом, — отозвался Мендоса. — А я-то думал, что после свадьбы он станет нежным, как сахарный леденец!

— Вам нравится моя идея? — спросил дон Баррехо, не обратив никакого внимания на слова баска.

— Конечно, — ответил Буттафуоко, в то время как он что-то быстро писал на листке бумаги, вырванном из записной книжки. — Мы рассчитываем покинуть Панаму сегодня вечером, подумайте о том, как освободить графиню.

— Обещаю вам показать, как поступают гасконцы, когда они этого хотят. Риос, запрягайся в тележку, мы отвезем бочку назад в таверну. Днем нам не придется иметь дело с нахальными пьяницами. Друзья, до вечера. Мы встретимся перед закатом.

Он набросил на кирасу плащ из темной ткани, укрепил на поясе драгинассу и оставил рыбачий домик вместе с могучим кастильцем, который не позабыл свою чудовищную дубину. Великолепный панамский порт, самый красивый и самый обширный из тех, которыми испанцы владели в Центральной Америке, главный пункт оживленной торговли с Мексикой, Перу и Чили, присылавшими председателю Королевского суда свои галеоны с золотыми слитками, находился в постоянном оживлении.

Многочисленные парусники, которых не пугало близкое соседство флибустьеров, распускали широкие паруса, чтобы высушить их на солнце или уйти в море, в то время как на удобных причалах толпы метисов и индейцев суетились вокруг настоящих гор товаров, которые требовалось доставить в перуанские порты.

На рейде лавировали два крупных фрегата,[37] каждый из которых был вооружен сорока пушками; время от времени они выходили в открытый океан, чтобы своевременно предупредить возможную вылазку флибустьеров, солидно обосновавшихся на острове Тарога, но всегда готовых к внезапному нападению на одинокий парусник, проявив при этом свою обычную храбрость.

Пиратство, принесшее столько зла испанцам, постепенно угасало, но его последние вожаки пользовались не меньшей известностью, чем Монбар, печально прославленный Пьер лʼОлонэ, Ван Хорн, Лоран и Морган,[38] которые почти целое столетие заставляли дрожать и плакать гордую Испанию.

Риос и гасконец проделали проход в толпе наводнивших порт торговцев и судовладельцев и поднялись к центру города, где высились самые грандиозные дворцы панамской знати, в том числе и дворец маркиза де Монтелимара, слишком хорошо известный дону Баррехо. Добравшись до дворца, они расстались.

— Скажи своей сестре, что пусть она этим вечером приготовится к короткой встрече со мной, а потом мы долго не увидимся, — сказал гасконец. — Нужно позаботится о своих делах, tonnerre!..

— Хорошо, — просто ответил могучий кастилец и ушел со своей тележкой и монументальной бочкой, размер которой привлекал взгляды всех прохожих.

Дон Баррехо пересек несколько улиц, пока не вышел на обширную площадь, обрамленную красивейшими дворцами. Изо всех дверей выходили, чтобы сделать утренние покупки, повара, домашние слуги, подмастерья и прекрасные метиски.

Дон Баррехо расправил слегка седеющие усы, надвинул на лоб фетровую шляпу с пером, распахнул плащ, чтобы были видны его поблескивающая кираса и рукоятка огромной драгинассы, и принялся важно прогуливаться перед зданием, на фронтоне которого красовался герб маркизов де Монтелимаров: на золотом фоне — зеленая, словно спина ящерицы, гора, вырастающая из голубого моря.

— Подождем какую-нибудь курочку, — сказал сам себе гасконец. — Tonnerre!.. Да я еще красавчик!.. Если я завоевал сердце самой прекрасной трактирщицы Панамы, то могу еще произвести впечатление на какую-нибудь кухарку или служаночку.

Он прогуливался перед дворцом уже с четверть часа, нагловато поглядывая на алебардщиков, стоявших по бокам великолепной мраморной лестницы, когда из дома вышла очень красивая мулатка с горящими глазами и курчавыми черными волосами, легкая как птичка; через обнаженную пухлую ручку у нее была перекинута большая корзинка.

— Дождался я своего, — сказал гасконец. — Теперь попробую выловить рыбку.

В свое время дон Баррехо, несмотря на свои длиннющие ноги, был благодаря своей воинской профессии большим сердцеедом, поэтому он ничуть не сомневался в том, что доведет до нужной гавани свои планы. Увидев прекрасную мулатку, он ускорил шаг и, оказавшись за ее спиной, позвал:

— Эй!.. Эй!.. Куда так спешите, красотка?

Мулатка обернулась, посмотрела на гасконца, потом, словно зачарованная его военным видом или блеском его кирасы, ответила:

— На рынок, кабальеро.

— Зовите меня графом, потому что отец мой — испанский гранд.

— Хорошо, сеньор граф.

— Ты служишь у маркиза де Монтелимара? — спросил дон Баррехо, пристраиваясь сбоку от нее.

— Да, сеньор граф.

— Могу я тебе кое-что предложить? Утро сегодня свежее, и стаканчик мецкаля не будет лишним ни для меня, ни для тебя.

— О!.. Сеньор граф!.. — обрадовалась мулатка.

— А вдобавок ты получишь горсть блестящих пиастров, — продолжал соблазнять служанку хитрый гасконец.

— И что вам от меня надо, сеньор граф? — спросила мулатка, ошеломленная близким соседством столь важного господина.

Немного погодя она прибавила:

— Сеньор граф, я ведь только бедная служанка и никогда еще не была так близко с такими важными персонами.

— Ну, ведь это я приблизил тебя к себе, — ответил дон Баррехо, гордо положив руку на эфес своей шпаги, потому что ему показалось, что некий прохожий насмешливо взглянул на него. — Для меня всё одно: белая кожа при голубой крови или золотистая кожа от крови многоцветной, — и это потому, что в моих венах нет ни капли кастильской крови. Как тебя зовут?

— Карменсита.

— Прекрасное имя, tonnerre!..

В это время они проходили мимо заведения, занимавшего промежуточное место между гостиницей и винным погребком. Гасконец взял прекрасную мулатку за плечо и без дальнейших разговоров втолкнул ее внутрь, тут же заказал кувшин[39] мецкаля и сладкие пшеничные лепешки.

— Сеньор граф, — попыталась что-то сказать кухарка маркиза.

— Называй меня здесь по-простому: Диего, — прервал ее дон Баррехо. — Детям испанских грандов порой необходимо сохранять инкогнито.

Он взял кувшин, наполненный сладковатым терпким вином, полученным из спирта, налил вино в чашки и галантно предложил мулатке сладости.

— Слушай меня, милочка, — начал он, понизив голос. — Хочешь получить десять пиастров?

— Столько я не зарабатываю и за месяц, сеньор…

— Я же тебе сказал: Диего. Тогда добавим еще десять. Получится двадцать. Надеюсь, ты умеешь считать.

— Вы бросаете деньги на ветер, сеньор… Диего.

— Что такое двадцать пиастров для сына испанского гранда? У моего папаши немыслимое количество таких кругляшков, и однажды они все перейдут в мои руки.

— И что же я должна сделать, чтобы получить ту сумму, что вы мне обещаете, мой кабальеро? — спросила мулатка, которая, несмотря на болтовню, успевала разгрызать своими чудесными зубками засахаренные лепешки, запивая их солидными рюмками мецкаля.

— Просто ответить на мои вопросы, — ответил гасконец.

— Тогда вы можете спрашивать меня хоть до вечера.

— Я вовсе не хочу лишать маркиза его прекрасных кухарок. Слушай меня внимательно, Карменсита.

— Говорите, сеньор Диего.

— Известно ли тебе, что во дворец всего два дня назад привезли прекрасную сеньориту с чуть-чуть бронзовой кожей?

— Да, сеньор Диего, я как раз приношу ей еду.

— Tonnerre!.. Вот это удача!.. Ее хорошо охраняют?

— Перед дверью комнаты всегда стоят два алебардщика.

— Но ты-то можешь свободно заходить туда, когда захочешь?

— Да, сеньор Диего.

— Видишь ли, дорогая моя Карменсита, я страстно влюблен в эту сеньориту, и она тоже меня очень полюбила, но вмешался мой отец и заставил маркиза де Монтелимара увезти ее от меня.

— О!..

— Разве ты не видела, как она оплакивает свою потерянную любовь?

— Правду сказать, нет, — ответила мулатка.

— Сеньорита очень горда, она не желает показывать свои чувства перед посторонними людьми.

— Да, она именно такая, как говорите вы, сеньор Диего.

— Я дам тебе записку, которая мне обойдется в двадцать пиастров, а тебе не причинит никакого зла, — сказал гасконец, вынимая из кармана записку Буттафуоко. — Тебе не надо делать ничего другого; только передашь записку незаметно, чтобы никто этого не увидел.

— Нет ничего проще.

— Сеньорита даст тебе другую записку, и ты принесешь ее мне до захода солнца. Вот тебе десять пиастров, остальное — после завершения дела. Ты довольна, моя прекрасная Карменсита?

— Вы очень щедры, сеньор.

— Э-э-э… Как настоящий граф, — улыбнулся гасконец. — Ну а теперь вонзи последний раз свои зубки в сладость, которая больше подходит тебе, чем мне, а потом быстрее возвращайся домой, чтобы у маркиза не возникло подозрений.

— Он не обращает внимания на слуг.

— Никогда ничего нельзя знать с абсолютной точностью.

Прекрасная мулатка доела до конца сладкое, запив его несколькими рюмками мецкаля, потом, пообещав явиться на встречу, ушла со своей большой корзинкой в руках.

— Tonnerre!.. — прошептал гасконец, оставшись один и довольно потирая руки. — И среди служанок встречаются порядочные люди. Ну а теперь поспешим провести последний денек с Панчитой, потому что завтра нас уже наверняка не будет в Панаме. Tonnerre!.. Пришло время дону Баррехо пробудиться от долгого супружеского сна и вернуться к жизни, полной приключений. Я все-таки не рожден быть трактирщиком.

Он бросил на стол пиастр и ушел, не требуя сдачи, сопровождаемый поклонами слуг, удивленных такой щедростью. Разумеется, им ничего не было известно о наследстве великого касика Дарьена, на солидную долю которого рассчитывал гасконец.

Только к полудню дон Баррехо вошел в свою таверну, и как раз в тот момент, когда Панчита и Риос накрывали на стол.

— Привет и приятного аппетита честной компании, — сказал он, сбрасывая широкий короткий плащ. — Что-то я не вижу наплыва посетителей, женушка?

— А!.. Наконец-то явился!..

— А разве могло быть по-другому? Смотрю, плохо идут дела? Таверна превратилась в пустыню.

— Эта проклятая бочка всех отпугнула, — пожаловалась Панчита. — Люди видели, что вечером ее увезли, а наутро она вернулась; пошли разговоры, что ты утопил призраков, которых поймал в ловушку.

Гасконец расхохотался:

— Никогда бы не поверил, что я способен на такое. Дать тебе хороший совет, Риос? Выкинь в море эту чертову бочку, иначе она разорит наше заведение. Когда люди больше не будут ее видеть, они поверят, что все чертенята, дьяволята и привидения исчезли, а тогда станут приходить выпить доброго хереса «Эль Моро». Ну, давайте в последний раз отобедаем в компании жены.

— Как? Ты куда-то уезжаешь?

— Я уже три дня твержу тебе об этом. Вы, кастильцы, верно, туги на ухо?

— И куда ты уезжаешь?

— К индейцам, чтобы забрать наследство великого касика Дарьена. Дорогая, я вернусь с целой горой золота, и мы откроем превосходную гостиницу, какой еще никогда не было в Панаме.

— А если тебя убьют?

— Кто? Кто может убить дона Баррехо? Гасконцы не позволяют прирезать себя как курицу, запомни это, моя милая. А потом, ты можешь успокоиться, потому что со мной будут Мендоса и Буттафуоко. Добавлю, что я охотно взял бы с собой и Риоса.

— Конечно, если речь идет только о драках с индейцами, — ответил кастильский Геркулес.

— Ну, про это я ничего определенного сказать не могу, а поэтому оставляю тебя охранять мою жену. Пей, ешь и трать деньги, сколько захочешь, не считая: за все рассчитаемся наследством касика. Садитесь за стол, довольно разговоров, а то у меня все горло пересохло.

Обедал он весело, больше не упоминая про будущие подвиги, а все послеобеденное время вместе с Риосом приводил в порядок таверну; ближе к закату взял пистолеты и сказал удивленной Панчите:

— Прощай, женушка; я стал прежним гасконцем.

— И сколько же времени тебя не будет?

— Кто это может сказать? Пожалуй, только дух великого касика Дарьена.

— А если ты вообще не вернешься?

— Тогда ты снова выйдешь замуж, — не задумываясь ответил дон Баррехо.

Он жарко обнял жену, пожал руку шурину и спокойно ушел, напевая сквозь зубы:

Гасконец ускорил шаг и вскоре добрался до посады, где его ожидала мулатка. Девушка уже сидела за столиком и лакомилась засахаренным печеньем, запивая сладость мецкалем и нимало не сомневаясь, что ее щедрого друга не надо будет просить об оплате счета.

— Итак, Карменсита? — спросил гасконец, обнимая ее.

— Я все сделала, сеньор граф.

— Ох, Юпитер Громовержец!.. Да ты настоящее сокровище!.. Записка?

— Я передала ее сеньорите.

— И она не дала тебе ничего для меня?

— Свой ответ, — и мулатка достала из-под пестрого корсета крохотное письмецо.

Гасконец схватил его, открыл, пробежал глазами, процедил что-то непонятное, чтобы не показывать свое невежество, потом опустил руку в карман, бормоча при этом:

— Эх, были бы здесь глаза Буттафуоко или священника из моей родной деревни, если они еще глядят на белый свет, в чем я очень сомневаюсь, потому что святой человек еще в дни моей юности был стариком, а в Гаскони, к сожалению, тоже выдают паспорта на тот свет.

Потом он отдал мулатке десять пиастров, опорожнил пару стаканчиков мецкаля, расплатился по счету и встал со словами:

— Мы больше не увидимся, красотка. Скажи сеньорите, что все чудесно. Прощай и не делай глупостей.

После чего гасконец оставил мулатку и удалился напевая:

Когда он пришел в порт, уже опустилась темнота и раздался выстрел из пушки, возвещающий о запрете выходить в море. Он застал Буттафуоко и Мендосу в хлопотах. Они закупили аркебузы, пистолеты, порох и пули, а теперь паковали все это.

— Вот ответ сеньориты, сеньор Буттафуоко, — сказал гасконец, как бомба врываясь в дом. — Как видите, я сдержал свое обещание.

— Я начинаю подозревать, что вы находитесь в родстве с дьяволом, — ответил буканьер.

— Гасконцы — кто чуть больше, кто чуть меньше, — все состоят в родстве с чертом, — не стал отнекиваться дон Баррехо. — Об этом ведь и в Бискайе знают, не так ли, Мендоса?

Буттафуоко быстро раскрыл записку графини ди Вентимилья и в один миг прочитал ее содержимое.

— Наши пленники сказали правду, — проговорил буканьер. — Через восемь — десять дней маркиз перевезет графиню на «Сан-Хуан», чтобы доставить ее в бухту Дэвида вместе с авангардом экспедиции.

— О, молнии Бискайского залива!.. — закричал Мендоса. — Нам едва хватит времени собрать флибустьеров Равено де Люсана.

— Нам надо только попасть на борт, потому что все уже готово, — спокойно ответил Буттафуоко. — Завтра утром мы будем далеко от Панамы.

— Мы уже отправляемся? — удивился гасконец.

— Вандо и фламандец наняли сегодня маленькую каравеллу[40] под предлогом перевозки груза в Калифорнию, ну а когда выйдем в море, мы укажем любой курс, если только команда не захочет отправиться на завтрак акулам.

— Сколько человек на борту?

— Шестеро, включая капитана.

— Если четыре раза пустить в дело шпагу, мы сравняемся в числе, — предположил гасконец. — Кто пойдет с нами?

— Твой дружок Пфиффер и сын испанского гранда, — ответил Мендоса. — Они уже решили покинуть маркиза де Монтелимара и присоединиться к нам. Один из них — фламандец, другой — португалец; если представится возможность, они могут заколоть любого испанца, и совесть их не будет испытывать никаких угрызений.

— Они уже на борту?

— Да.

— С Вандо?

— А у Вандо теперь есть своя собственная посада, и ни о каких приключениях он больше не хочет слышать.

— Так ведь он не баск и не гасконец, — презрительно сказал трактирщик. — Я ведь оставил жену ради странствий по свету в поисках славы и денег.

— Возможно, ты просто устал от кастильянки, — улыбнулся баск.

— Ну нет, — запротестовал гасконец. — Я люблю свою жену, но предпочтение отдаю приключениям.

— Выходим, — прервал их разговор Буттафуоко, закончивший паковать вещи.

— Ах, сеньор мой, вы же не подумали еще об одном.

— О чем же, дон Баррехо?

— Пушка уже выстрелила, и выход из порта всем парусникам запрещен.

— Только не тем, на борту у которых находится секретный агент маркиза де Монтелимара, — ответил Буттафуоко. — Все продумано, и этой ночью мы покинем Панаму.

— Ну если так, то можем начинать нашу бродячую жизнь, — сказал дон Баррехо. — Шесть лет я не общался с флибустьерами и не выходил в море.

— Тогда, дружок, бери с собой апельсины, — посоветовал Мендоса. — Ты же знаешь, что качка порой играет скверные шутки с желудком.

— Ну мой-то желудок железный, — похвастался дон Баррехо.

Они взяли тюки с оружием и боеприпасами, заперли дверь и направились к молу, возле которого слегка покачивалась маленькая каравелла в восемьдесят или сто тонн водоизмещением; два латинских паруса[41] и прямоугольный фок[42] были уже отвязаны.

Начинался дождь, океан больше не грозил своим ревом, с берега подул свежий ветер. Мастер Арнольдо первым встретит троих знаменитых авантюристов сладчайшим приветствием. За ним стоял бородатый мужчина с бронзовым от загара лицом: это был капитан.

— Все готово, приятель? — спросил Буттафуоко у фламандца.

— Торога фам открыта, — ответил тот. — Зеленый сфет означает разрешение.

— Где твой товарищ?

— Ф каюте; Арамехо очень болен.

— Если он не выздоровеет, мы предложим хороший завтрак тихоокеанским акулам, — вступил в разговор дон Баррехо. — У твоего друга, Пфиффер, нет ни капли крови испанских грандов.

— Ао! — выдавил из себя фламандец, посчитавший за благо не добавлять ни одного слова.

Пятеро матросов, метисов с Тихоокеанского побережья, которое и в те времена славилось бравыми моряками, выбрали якорь, а в это время капитан поднял на верхушку фок-мачты зеленый фонарь, означавший, что парусник имеет право свободного выхода из порта на свой собственный риск.

Каравелла легко отошла от причала и заскользила среди многочисленных кораблей, разбросанных по акватории порта, гордо направляясь к выходу; крепчающий ветер с суши подгонял судно.

После короткого визита в трюм, забитый бочками, видимо, пустыми, а потому в них авантюристам вполне можно было укрыться от маркиза, Буттафуоко, Мендоса и гасконец поднялись на палубу и направились на нос.

— Вы не заметили ничего подозрительного, сеньор Буттафуоко? — спросил вполголоса гасконец. — Я, знаете ли, не слишком-то доверяю этому Пфифферу.

— Абсолютно ничего, — ответил буканьер.

— Тогда мы здесь — хозяева.

— Точнее: наши шпаги.

— Которые в нужный момент сумеют выполнить свой долг.

— Но будем осторожны. Пусть один из нас остается на посту и внимательно несет свою вахту. Определенно, мы попали не к лучшим друзьям.

— А ты, Мендоса, как моряк, — сказал гасконец, — следи за курсом этой посудины. Эти люди вместо Калифорнии способны увезти нас в Перу или Чили.

— Я держу буссоль[43] под контролем, дружище, — ответил баск. — В первую же вахту я подойду к рулевому и выброшу его в море.

— Вместе с Пфиффером.

— Если будет нужно, я и его пошлю напиться морской водички, но это только в том случае, если он нарушит свою клятву.

— Он очень боится нас, поэтому вряд ли что будет затевать, хотя я нисколько не верю его голубым глазам.

— Да всех надо бы перерезать, — заключил Буттафуоко, раскуривая свою трубку.

Сделав несколько галсов, каравелла достигла выхода из порта, перед которым несли сторожевую службу два больших фрегата; на них была возложена задача воспрепятствовать какому-либо сюрпризу со стороны флибустьеров, которые все еще орудовали в этих водах Тихого океана.

За молом волна была чуть сильнее, тем не менее маленький парусник, отслуживший, должно быть, немало лет и имевший поистертый киль, держался относительно хорошо.

Капитан, посоветовавшись со своими пятью матросами и понаблюдав за горизонтом в подзорную трубу, взял курс на северо-запад, стараясь избежать многочисленных подводных камней, которыми были усеяны подходы к берегу.

— Пока все идет хорошо, — сказал Мендоса, успевший прогуляться на корму, чтобы взглянуть на показания буссоли. — Завтра мы заставим этих морячков повернуть на Тарогу, а если они воспротивятся, отделаемся от них.

— Я хочу лично обрезать бороду капитану, — заявил дон Баррехо.

— Если хотите отдохнуть, ступайте, я останусь на вахте.

— Нет, Мендоса, — возразил Буттафуоко. — Наши вахты начнутся завтра, когда мы убедимся, что команда уважает пожелания мирных пассажиров. Наш приятель Арнольдо должен был что-то нашептать на ухо капитану: он ни за что не поступит так неблагоразумно, чтобы оставить мостик.

Его друзья согласились с этими словами кивком головы и, в свою очередь, закурили трубки, удобно устроившись на носу.

В открытом океане шла сильная волна, и она сбивала маленькое суденышко с курса, а ночь была необыкновенно звездной и четвертушка бледной луны купалась на горизонте в океанских водах. Пятеро матросов вместе со своим капитаном, возможно, возбужденные близостью опасных тихоокеанских бродяг, ни на минуту не оставляли палубы, а общий приятель Арнольдо составлял им компанию.

Когда занялась заря, американских берегов было не видно даже на горизонте. Каравеллу за ночь сильно отнесло течением в океан.

— Мы отошли уже довольно далеко, — сказал Мендоса. — Если так будем идти, то за пару дней можем попасть на Тарогу. Только мне кажется, что наш бородач вовсе не намерен доставить нам удовольствие дружески обняться с флибустьерами.

И в самом деле, по свистку капитана матросы развернули судно, намереваясь оказаться хотя бы в видимости берега, чтобы в случае появления флибустьеров можно было найти укрытие. Только трое авантюристов вовсе не к этому стремились, о чем они незамедлительно объявили капитану, предварительно спрятав в карман свои трубки.

— Что вы делаете? — насупившись спросил Буттафуоко, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Меняем курс, — ответил бородатый капитан. — Мы слишком далеко ушли в море, а у меня нет никакого желания встретиться здесь с каким-либо пиратским кораблем.

— Приказываю вам идти прежним курсом, а о флибустьерах можете вообще не беспокоиться.

— Вы… приказываете? — изумился капитан.

— Да, — спокойно ответил Буттафуоко.

— И куда же мы должны идти?

— Нам надо убедиться, есть ли еще на Тароге те бравые парни.

— Я взял вас на борт, чтобы доставить в Калифорнию.

— Теперь мы передумали.

— Может быть, вы считаете себя собственниками каравеллы?

— Мы наняли ее за свой счет и хотим сами определять свой путь.

— Э!.. Э!.. Не рано ли вы раскомандовались в моем доме? — вышел из себя капитан. — Если вам нравится быть убитыми флибустьерами, садитесь в шлюпку, которую мы тащим на буксире, и убирайтесь ко всем чертям! Что же касается меня, то я как можно быстрее вернусь к берегу.

— У нас вовсе нет желания кормить акул, да и фрахтовали мы каравеллу, а не шлюпку, поэтому я во второй раз приказываю вам вернуться на прежний курс: прямо на запад, ибо именно туда ведет нас путеводная звезда. В Калифорнию мы заглянем попозже.

— Хватить болтать, хозяин, — вмешался гасконец, положив руку на рукоять своей шпаги. — Либо ты выполнишь наш приказ, либо мы пустим в дело свои игрушки, а они, как ты знаешь, колючие.

Капитан сильно побледнел.

— Кто же вы такие на самом-то деле? — с трудом выдавил он свой вопрос.

— Не пытайтесь узнать, кто мы такие и что намерены совершить, — ответил Буттафуоко. — Одно скажу: флибустьеров вам нечего бояться, пока мы остаемся на борту каравеллы.

Капитан собирался жестко ответить, но тут вмешался мастер Арнольдо, который до этого безучастно наблюдал за спором, грозившим перейти в нечто более серьезное, потому что метисы, казалось, не собирались оставлять своего капитана в одиночку противостоять пассажирам.

— Пофинуйтесь этим сеньорам, — сказал он. — Так приказал маркиз те Монтелимар. Я отфечаю за фсё.

— Ну, если так, то пусть они катятся хоть в ад. Посмотрим, поможет ли им сеньор маркиз, когда флибустьеры пойдут на абордаж.

— Хфатит об этом, — оборвал Арнольдо.

— Эх, дружище Пфиффер, вы ведь могли вмешаться чуточку пораньше, — обратился к нему гасконец. — Это позволило бы сэкономить целый мешок пустых слов.

Фламандец, не отвечая, пожал плечами и занял свое место на корме позади судового компаса. Капитан посовещался со своими матросами, зло посматривавшими на авантюристов, однако не осмеливавшимися открыто выражать свое недовольство, и приказал повернуть на запад.

Казалось, каравелле ниоткуда ничто не угрожало, потому что океан выглядел абсолютно пустынным. Конечно, если не считать морских птиц и стаек летучих рыб, но ни те, ни другие не могли причинить неприятностей мореплавателям.

Между тем солнце поднялось выше над горизонтом, а ветер настолько ослабел, что каравелла делала не более двух узлов.[44] Моряков тоже охватила апатия, потому что они слишком ослабили шкоты.[45]

В полдень трое авантюристов, почувствовавших себя хозяевами каравеллы, приказали принести себе обед, и очень обильный, объявив матросам, что они голодны, как акулы. Капитан и его команда, начинавшие бояться трех наглецов, которых они считали флибустьерами, поостереглись отказать.

В течение дня каравелла продолжала свое медленное плавание к западу, пройдя всего двадцать миль, но едва солнце закатилось, потянул более свежий ветерок, ускоривший ход судна. Трое авантюристов спокойно поужинали, после чего Буттафуоко и гасконец отправились в выделенную им каюту, а баск заступил на вахту, вооружившись двумя пистолетами и верной шпагой, совершившей столько чудес под командованием сына Красного корсара.

Ночь не обещала быть такой ясной и такой спокойной, как предыдущая. На океан опустились довольно плотные облака, которые вскоре после захода солнца расползлись по всему небу, закрыв звезды и лунный серп. Но пока никаких признаков надвигающейся бури не наблюдалось.

Мендоса раскурил трубку, потом сел позади нактоуза,[46] там, где днем сидел фламандец; отсюда он мог свободно наблюдать за буссолью. Мендоса опасался, что моряки, воспользовавшись темнотой, лягут на другой курс и вернутся к побережью материка; возможно, его опасения были справедливы, потому что он заметил, что двое матросов, оставшихся следить за парусами, уже пытались раньше неожиданно перенести их. Прошло несколько часов, а удвоивший свою бдительность баск не замечал ничего подозрительного, как вдруг ему показалось, что фламандец о чем-то шепчется с только что вышедшим на бак[47] капитаном.

Подозрительный по характеру, баск интуитивно заподозрил, что эти двое что-то замышляют. Его подозрения усилились, когда он увидел, что парочка исчезла в носовом люке.

— Ну, дружок Мендоса, смотри теперь в четыре глаза, — пробурчал он себе под нос. — За этим что-то кроется.

Он поднялся, выбил трубку, еще раз окинул взглядом океан и громко сказал:

— Спокойной ночи, рулевой; пойду-ка и я вытяну ноги.

Потом он исчез в кормовом люке, но вместо того чтобы войти в каюту, где похрапывали гасконец, Буттафуоко и мнимый сын испанского гранда, он тихонечко открыл дверь в трюм, до отказа забитый, как мы уже сказали, пустыми бочками. Его поразил свет, исходивший от фонаря, с которым кто-то осторожно шел вдоль левого борта.

— Кто бы это мог быть? — тревожно подумал Мендоса. — Что он здесь делает в такой час?

Он бросился к противоположному борту и спрятался среди бочек. Вскоре в тусклом свете фонаря он заметил две человеческие фигуры: это были капитан и фламандец.

— Может быть, они спрятали здесь какой-нибудь заветный бочонок и хотят распить без нас свое чудесное вино? — пробормотал баск. — Мы осуждаем подобные выпивки: если уж пить, то со всей компанией.

Он забился в темный уголок и продолжил свои наблюдения.

Подозрительная парочка остановилась почти в середине трюма; потом они подняли две большие бочки, отшвырнули их в стороны и забрались в освободившееся пространство.

— Это здесь, — сказал капитан, и его голос отчетливо разнесся по всему трюму.

— Много пороха? — спросил мастер Арнольдо.

— Пятьдесят фунтов.[48]

— Этого хфатит?

— Не останется целой ни одной доски.

— И ни одного из этих плутоф?

— Надеюсь, что нет.

— У фас есть фитиль?

— Он уже на месте.

— Сколько фремени он горит?

— Минут десять.

— Этого хфатит, чтобы усесться ф шлюпке?

— Нам надо только перерубить канат, потому что шлюпка идет за нами на буксире. Я уже приказал положить в нее весла и продукты.

— Потшигайте.

Ничего больше Мендосе знать не требовалось. Испуганный, весь в холодном поту, он пробрался в кормовую надстройку и ворвался в каюту, где находились гасконец и Буттафуоко.

— Вставайте, быстрее, вставайте! Нельзя терять ни секунды, — говорил баск, отчаянно тормоша друзей.

— Нас берут на абордаж? — спросил гасконец, с трудом поднимаясь с койки.

— Следуйте за мной, только без шума, и ни о чем не спрашивайте, — ответил Мендоса. — Идемте, сеньор Буттафуоко, если вам дорога жизнь.

На корме у всех каравелл и галеонов устраивали орудийные порты,[49] служившие амбразурами для мелкой судовой артиллерии. Мендоса подвел друзей к этим портам и сказал:

— Ныряйте в море, не раздумывая.

Буттафуоко и гасконец настолько были поражены возбужденным голосом баска, что им и не требовалось никаких объяснений. Они укрепили шпаги, высунулись в люки и скользнули в пенистую кильватерную струю.[50] Секундой позже за ними последовал и Мендоса.

Как раз в этот момент к ним подошла шлюпка, следовавшая за каравеллой на тридцатиметровом буксире. Мендоса и дон Баррехо схватились за один ее борт, а более высокий и тяжелый Буттафуоко — за другой; без каких-либо особых усилий они забрались в шлюпку.

— Руби канат!.. — скомандовал баск, повернувшись к дону Баррехо.

Гасконец, уразумевший, что должно произойти нечто ужасное, беспрекословно повиновался.

— А теперь — весла на воду!.. И гребите изо всех сил, если хотите спастись!..

Шлюпка устремилась в направлении, обратном ходу каравеллы. Она прошла всего пятьдесят или шестьдесят метров, когда с маленького парусника раздался крик:

— Проклятие!.. Шлюпка исчезла!.. Мы погибли!..

Послышались крики, проклятия, потом темноту озарила яркая вспышка, за которой последовал оглушительный грохот, сопровождаемый целой бурей осколков. Каравелла взлетела в воздух вместе со своим несчастным экипажем, дружком Пфиффером и мнимым сыном испанского гранда.

Несколько секунд над водоворотом, поглотившим исковерканное взрывом судно, висело облачко красноватого дыма, пока его не рассеял ночной бриз.

— Друзья, — сказал потрясенный Мендоса, вытирая рукой пот, обильно, несмотря на купание, выступивший на лбу, — возблагодарите Бога, если вы еще чувствуете себя христианами, потому что своим спасением мы обязаны только Ему.

— Мне всё еще неясно, — признался казавшийся совершенно обалдевшим дон Баррехо, — что там взорвалось?

— Каравелла, а задержись мы на две-три минуты, то тоже бы взлетели в воздух.

— Судно загорелось? — спросил буканьер, который все никак не мог разобраться в ситуации.

— Они подожгли бочонок с пятьюдесятью фунтами пороха, чтобы взорвать нас, — ответил баск. — По счастливой случайности я успел вовремя, и шлюпка, которой они хотели воспользоваться, попала в наши руки.

— Кто покушался на нашу жизнь?

— Капитан и наш дружок Пфиффер, вероятно, с согласия всей команды, — ответил Мендоса.

— Друзья, — сказал Буттафуоко, — надо вернуться к месту катастрофы. Может быть, подберем кого-нибудь.

— Пусть их сожрут акулы, — отрезал жестокий гасконец.

— Нет, — возразил Буттафуоко, табаня[51] веслом, — я ни за что не допущу такой бесчеловечности. Они и так уже достаточно наказаны за измену.

Друзья налегли на весла, направляясь к тому месту, где затонула каравелла, с трудом борясь с волной, вызванной катастрофой.

Развороченный корпус судна затонул, но на поверхности океана плавали многочисленные обломки: куски мачт, реи с оставшимися на них латинскими парусами, распростершимися по воде, ящики, бочки, куски фальшборта,[52] остатки носовой надстройки. Сила взрыва была, должно быть, чудовищной, потому что остатков внутреннего оснащения судна нигде не было видно.

Шлюпка покрутилась посреди обломков, задерживаясь то тут, то там, чтобы подобрать выживших, если таковые окажутся. Но никто не плавал на поверхности океана. Наткнулись только на безголовое туловище, принадлежавшее, видимо, метису; руки трупа конвульсивно сжимали в объятиях рей. Несчастный был разорван напополам, и теперь державшаяся за рей половинка ожидала первой акулы, после чего от матроса уже ничего не осталось бы.

— Все погибли, — сказал гасконец. — Даже наш дружок Пфиффер отошел в лучший мир, хотя я в глубине души считал его дальним родственником мессера дьявола. Но ведь на нем и лежит главная вина в подготовке этой страшной измены, которая должна была отправить нас искать богатство великого касика в царстве теней.

— Больше здесь нечего делать, — решил Буттафуоко. — Нам остается взять курс на Тарогу, если только мы сможем туда добраться.

— А почему бы и нет, сеньор? — спросил баск. — Шлюпка наша крепка, продуктов у нас вдоволь, а друзей-флибустьеров нам нечего бояться.

— И далеко мы от острова? — поинтересовался гасконец.

— Добраться до него мы сможем в лучшем случае через сутки, — ответил Мендоса. — Рассчитывать мы можем только на весла, и придется слегка попотеть, пока мы не завершим переход. К счастью, погода нам благоприятствует.

— Посмотрите, что там положили в шлюпку матросы каравеллы, — распорядился Буттафуоко.

— Вижу какие-то свертки и бочонок.

Мендоса и гасконец быстро разобрались в содержимом и установили, что бородатый капитан хорошо знал свое дело: бочонок был доверху заполнен водой, в ящике находились сухари, а в свертках — сыры и солонина. Особого обилия продуктов не обнаружилось, но их запас не давал умереть от голода, потому что он был рассчитан на семерых, а расходовать его предстоит троим.

— Ну, жаловаться-то нам грех, — сказал Мендоса. — Эти бедные чертенята рассчитывали добраться до американского берега дня за два. Значит, нам этого запаса хватит на неделю, даже если мы не будем экономить… В путь?

— В путь, — согласился Буттафуоко, усаживаясь на корме.

Гасконец уселся в средней части шлюпки, тогда как баск отправился на носовую банку.[53] Шлюпка медленно покинула это место, усеянное обломками, и направилась на запад.

Среди продуктов баск нашел буссоль, тщательно завернутую в чистую тряпку, и принялся определять курс, хотя бы приблизительно. Три или четыре часа шлюпка продвигалась вперед от мощных гребков гасконца и баска, легко справляясь с накатывавшимися время от времени океанскими волнами, но потом гребцы сдались.

— Я предпочел бы наносить уколы своей драгинассой, — признался гасконец, скидывая куртку и камзол.

— А я — шпагой, — вторил ему баск. — Что-то стал я плохим моряком.

— Ошибаешься, дружище: ты просто постарел.

— Хотел бы я посмотреть, как ты будешь танцевать перед моей шпагой.

— Tonnerre!.. Драгинасса гасконца никогда не пересечет Бискайский залив из опасения поранить более или менее близких братьев, — серьезно сказал дон Баррехо.

— Или из опасения дать стрекача? — пошутил баск.

— Гасконцы погибают на поле брани, но никогда не спасаются бегством.

— Даже когда они получают смертельный удар в голову, гасконцы продолжают держаться, — вступил в разговор Буттафуоко.

— Нет, сеньор, потому что если человек мертв, он никогда не признается, что был убит более искусным соперником, чем он сам. По крайней мере, так считают в великой Гаскони.

— В стране, которая ни в чем не сравнится с Бискайей и представляет собой всего лишь маленький французский департамент!

— Какое значение имеет размер страны, если мы великий народ? А потом, видишь ли, мой дорогой баск…

Сильнейший толчок потряс шлюпку и прервал его слова, лодка качнулась и даже зачерпнула воды.

— Мы на что-то наткнулись? — вскочил на ноги Буттафуоко.

— Или на кого-то, сеньор? — спросил баск. — Но с этой стороны нет скелетов.

— На какой-нибудь обломок каравеллы, дружище Мендоса.

— Но ведь мы уже далеко от места взрыва.

И в этот момент они почувствовали новый толчок. Он был таким неожиданным, что подбросил на ноги гасконца.

— Tonnerre!.. — закричал он, хватаясь за банку, чтобы не упасть в воду. — Не океанский ли дьявол играет с нами?

Мендоса перевесился через борт и внимательно всмотрелся в воду. Сначала он ничего не видел, потом стал различать крупные фосфоресцирующие полосы, зигзагами расходившиеся во всех направлениях.

— Черт возьми!.. — воскликнул он. — Теперь я знаю, кто нас беспокоит.

Потом он повернулся к гасконцу, уже успевшему восстановить равновесие, и сказал:

— Вот превосходный случай испытать, остра ли твоя драгинасса и крепка ли твоя рука.

— Надо нанести удар? — крикнул дон Баррехо, хватаясь за шпагу.

— Нет, мне кажется, надо сделать кое-что другое.

— Против кого? — спросил Буттафуоко.

— Мы оказались посреди стаи акул-молотов, сеньор, — ответил баск.

— И они пытаются перевернуть шлюпку?

— Они не столь велики, как charcharias,[54] но все же достигают четырех-пяти метров в длину, а пасти у них такие, что от одного взгляда на них бросает в дрожь.

— Стало быть, положение становится серьезным, — сказал дон Баррехо.

— Может быть, даже более серьезным, чем ты думаешь, потому что шлюпка наша отнюдь не тяжелая, а обшивка ее такая старая, что просто не выдержит мощного удара хвостом.

— Я бы сказал, что душа нашего приятеля Пфиффера наслала сюда акул, чтобы отомстить нам.

Несмотря на всю серьезность положения, Буттафуоко и Мендоса не смогли сдержать улыбки.

— Нечего смеяться, — сказал шутник. — Я ведь всегда говорил, что этот Пфиффер каким-то образом породнился с дьяволом. Ой!.. Вы хотите подбросить нас в воздух? Подумайте о том, что у меня слишком длинные ноги, чтобы удержать равновесие на этой посудине, и о том, что я никогда не был моряком.

Третий толчок подбросил один борт шлюпки, и она наклонилась чуть ли не до самой воды. А что бы было, если бы в этот момент пришла длинная океанская волна? Но, к счастью, Тихий океан рождает такие волны с достаточно большими интервалами.

— К оружию, друзья! Нам придется дать настоящее сражение, если мы не хотим пойти на ужин этим чертовым акулам, — сказал Мендоса.

— Сейчас я накажу этих нахалов! — раззадоривал себя гасконец.

— Смотри, не свались в воду — тогда уж никто тебя не спасет, даже драгинасса не поможет. Вокруг нас кружится, наверно, с десяток этих тварей.

— Десять уколов шпаги, и все будет кончено, — ответил гасконец.

Они расселись по банкам, стараясь как можно лучше уравновесить шлюпку, и принялись беспорядочно тыкать шпагами с обоих бортов. Однако акулы, казалось, не имели никакой охоты сразу же испробовать остроту клинков, потому как упорно держались на глубине. Только время от времени одна из них быстро приближалась к шлюпке, оставляя за собой фосфоресцирующий след, толкала ее большой, мощной головой в форме молота и быстро перемещалась по другую сторону киля, чтобы трое дуэлянтов не успели ее поразить.

— Да разве это сражение? — спросил дон Баррехо, нанеся безо всякой пользы десятка три уколов: он лишь обрызгал своих друзей. — В Гаскони так не бьются.

— Пошли им письмо с вызовом на дуэль и предложи являться по одной, — сказал Мендоса.

— Никак не могу увидеть ни одну из этих тварей.

— Рассвет близок, тогда ты сможешь на них полюбоваться.

— Правда, что они уродливы?

— Ну нет, я бы даже назвал их симпатичными: с этим своим молоточком, по краям которого расположены глазки, от одного взгляда которых тебе становится плохо…

— И ты называешь их симпатичными, плут!.. А!.. Вот одна приближается!.. Попадешься ты мне — разрублю на двое!..

Фосфоресцирующая полоска, нацеленная прямо на шлюпку, приближалась с молниеносной быстротой. Дон Баррехо обхватил драгинассу обеими руками и нанес по воде удар такой силы, что мог бы разрубить даже твердую скалу. И в этот раз широкий клинок не прошел мимо цели, а пришелся по спине акулы, обрубив ей спинные плавники. Акула тут же перевернулась на спину и бросилась на шлюпку, стараясь вцепиться в нее зубами.

— Tonnerre!.. Какая она гадкая!.. — закричал дон Баррехо. — А Мендоса назвал этих чудищ симпатичными!..

Драгинасса вошла прямо в морду ужасной акуле и разрубила ее, а в это время Мендоса и Буттафуоко вонзили свои шпаги в бока чудовищу:

— Получи, негодяйка!..

— Попробуй вот этого, мерзавка!..

Акула инстинктивно подпрыгнула, выскочив из воды почти на половину своей длины, а потом исчезла в океанских глубинах.

— Она пойдет теперь в рыбью больницу, если таковая имеется в море, — сказал дон Баррехо.

— Ну, наконец-то мы им показали, — добавил Мендоса. — А то я уже устал без толку дырявить воду.

— Вот это называется сражаться, не так ли, баск? Какие удары наносят гасконцы, а?

— А как попадают в цель баски? — ответил Мендоса. — Мой укол, должно быть, проткнул ей сердце.

— Тогда ей бесполезно искать больницу.

— Слишком вы много болтаете, — прервал их Буттафуоко. — Разве вы не видите, что подружки раненой готовятся к атаке?

— А мы готовы принять их, не так ли, Мендоса? — крикнул гасконец.

— В любой момент, — ответил баск.

Вокруг шлюпки пересекались и скрещивались фосфоресцирующие линии, и этот круг постепенно сужался. Акулы спешили отмстить за подружку.

— Будьте внимательны!.. Откройте глаза!.. — крикнул Мендоса. — И крепче держитесь на ногах!..

Шлюпку толкали со всех сторон, она беспорядочно подскакивала, словно над океаном внезапно разразилась буря. Чудовища яростно налетали на нее и наносили такие сильные удары своими хвостами, что старая обшивка могла вывалить кишки, как сказал баск; потом акулы подныривали под киль и пытались подбросить его в воздух. К счастью, общий вес троих авантюристов, заполненного водой анкерка[55] и провизии был достаточно значительным, а поэтому попытки чудовищных рыб имели мало шансов на успех.

Все же постоянные атаки акул произвели впечатление на Буттафуоко, Мендосу и гасконца; они учетверили свое боевое усердие, и их шпаги порой попадали в цель. Особенно выделялась драгинасса гасконца, от которой крепко доставалась уродливым молотобойцам.

Акулья атака длилась минут десять, потом хищницы, похоже, устали от града шпажных уколов, оставлявших широкие раны на спинах рыб; они внезапно отступили, но все время держали шлюпку в пределах видимости.

— Ну разве это не сражение, гасконец? — спросил баск, вытирая какой-то тряпкой кровь с клинка шпаги.

— Не буду отрицать, — ответил дон Баррехо, отирая пот со лба. — Только я предпочитаю сражаться на твердой земле. По крайней мере, можно смотреть противнику в глаза, да и ноги держат уверенней. Думаешь, они убедились, что, имея дело с гасконцем и баском, нечего помышлять об ужине?

— Говорят, что эти чудища очень упрямы, и я не удивлюсь, если при первом свете дня они снова пойдут в атаку.

— А если нам попробовать уйти от них? — спросил Буттафуоко.

— Именно это я и хотел предложить, сеньор. Пусть дон Баррехо немного отдохнет, а мы поработаем веслами.

— А я на вас посмотрю, черт возьми, — вставил свое слово гасконец. — Мне начинают нравиться и морские поединки.

Буттафуоко и баск взялись за весла и принялись грести изо всех сил, все время держа курс на запад и пытаясь ускользнуть от голодной стаи. Поначалу это вроде бы удавалось, но потом авантюристы, к своему разочарованию, удостоверились, что акулы организовали настоящую охоту, решившись, видимо, хорошенько позавтракать, раз уж поужинать не пришлось.

Заря задержалась на небе недолго, и вскоре над океаном поднялось сияющее солнце, а водная поверхность заблестела мириадами лучезарных золотых блесток. Акулы, ночью только сопровождавшие шлюпку, держась на некотором расстоянии, проявили крайне воинственные намерения, что очень не понравилось даже такому воину, как дон Баррехо.

Мендоса не ошибся в численности акул. Их, действительно, было около десятка. Эти четырех-пятиметровые существа приближались какими-то смешными движениями, колотили воду то слева, то справа, поднимая фонтанчики белоснежной пены; в другой обстановке это вызывало бы взрывы смеха.

Время от времени они останавливались, словно хотели перевести дыхание, выскакивали из воды на треть своей длины, показывая огромные полукруглые пасти, усеянные острыми зубами и расположенные там, где должно бы находиться горло, отчего этим чудовищам, видимо, было нелегко заглатывать добычу.

— Эта маленькая армия храбро готовится к новой атаке, — сказал дон Баррехо, наблюдавший за акулами скорее с интересом, чем с настоящим страхом. — Я, как истинный гасконец, даже восхищаюсь ими.

— И почему они хотят сожрать твои тощие ноги? Хороший завтрак ты им предлагаешь! — не удержался вставить шпильку Мендоса. — Может быть, им лучше заняться сеньором Буттафуоко?!

— Надеюсь, их желание застрянет у хищниц в горле, — ответил ему дон Баррехо. — Tonnerre!.. Моя драгинасса всегда готова к работе, а потом, знаешь, что говорят?

— Если не объяснишь, не догадаюсь.

— Мясо гасконцев очень горькое по сравнению с плотью других людей.

— Это потому что они слишком желчны, черт побери!

— И вот акулы отдадут предпочтение бифштексам из мяса твоего и сеньора Буттафуоко, а мои ноги они пощадят. На них ведь акулы найдут весьма тощие икры. А!.. Вот и они!.. Хватайте шпаги, сеньоры, и попытаемся прославить Гасконь, Нижнюю Луару и Бискайю.

— Войной с рыбами!.. — усмехнулся Буттафуоко.

— Сеньор, они не менее опасны, чем люди.

— Верно, только они не слишком-то оценили нашу доблесть.

В это время разъяренная стая бросилась в атаку плотной шеренгой, вынырнув почти на поверхность. Акулы настойчиво требовали завтрак, издавая какие-то хриплые булькающие звуки, напоминающие отдаленные раскаты грома.

Трое авантюристов быстро перенесли на нос бочонок с водой и ящик с продуктами; они считали, что так шлюпка должна стать остойчивее;[56] а сами они собрались на корме и начали отчаянное сражение, подбадривая себя громкими криками.

— Вперед, Гасконь!..

— Бей, Нижняя Луара!..

— Коли, Бискайя!..

Первой акуле, подошедшей к самой корме и попытавшейся схватиться острыми как сталь зубами за борт, не повезло, потому что буканьер был готов воткнуть свою шпагу в широко раскрытую пасть и пригвоздил акулий язык к нёбу. Несчастная рыба перекувыркнулась и отплыла, оставляя за собой кровавый след. Не лучше пошли дела и у второго хищника, в яростном порыве атаковавшего шлюпку, пытаясь боднуть ее своей головой. Она попала под руку гасконцу, и можно себе представить, насколько основательно нанес свой удар отчаянный забияка.

Вжиг!.. Вжиг!.. Два точно нанесенных укола драгинассы, — и оба окончания молота оказались полностью отрезанными.

Бедная акула, получившая такое ужасное ранение, остановилась на какой-то миг; два ручья крови хлынули из ран, и акула скрылась в глубине.

Но сражение только начиналось. Других акул только разъярили потеря товарок и упорное сопротивление; они окружили шлюпку и сильно встряхивали ее, пытаясь перевернуть. Шпаги работали без отдыха: град ударов сыпался на чудовищ, их колола и кромсала сталь, поверхность океана окрасилась кровью, но морские монстры не отступали.

Трое авантюристов были вынуждены переходить с носа на корму, смотря по тому, с какой стороны грозила опасность. Глубокий страх начинал понемногу овладевать даже такими закаленными сердцами, которые не один раз встречались со смертью в бою. Одна мысль о том, что с минуты на минуту они могут оказаться в пасти чудовища, в немалой степени отнимала силы. Авантюристы яростно сражались уже с четверть часа, постоянно рискуя оказаться в воде, когда внезапно раздался ружейный выстрел, и одна из акул, пораженная меткой пулей невидимого стрелка, выскочила на полкорпуса из кровавой пены и рухнула опять в воду. Почти сразу же послышались еще два выстрела, и две другие акулы встретили ту же судьбу.

Буттафуоко бросил быстрый взгляд вокруг.

Большая пирога внезапно, как показалось, вынырнула из воды; в ней сидела дюжина человек в огромных шляпах из переплетенных пальмовых листьев; изо всех сил налегая на весла, эти люди спешили на помощь. Четверо из этих неведомых спасателей, должно быть, великолепных стрелков, вели огонь по акулам и никогда не промахивались.

— Флибустьеры!.. — громко крикнул Буттафуоко.

— Tonnerre!.. И как раз вовремя, — сказал гасконец и нанес последний укол.

Пять минут спустя трое авантюристов, чудесным образом избежав ужасной смерти, причем дважды, поднялись на борт флибустьерской пироги и попали в объятия Равено де Люсана.

Флибустерия, удивительная республика бандитов, не знавших ни любви к родине, ни жажды славы, ни карьерных амбиций, которая обрушилась на Центральную Америку, вдохновляемая единственной целью: грабить и наслаждаться, в то самое время, когда начинается наш рассказ, уже не была такой страшной и подвижной, как морские волны (как некогда ее называли).

В Мексиканском заливе[57] флибустерия умерла вместе с последними грабежами Монтобана и другого французского дворянина Сардо, бискайца, известного под именем Баск, а также Жонке.

Раз уж мы поставили себе целью рассказать о подвигах этих последних корсаров, которые своими удивительными деяниями в последний раз дают нам возможность бросить взгляд на их сообщество, то и займемся прежде всего этими морскими бродягами, а потом уже отправимся на Тихий океан, где Береговое братство еще внушало немалый страх.

Подвиги названной четверки можно считать последними, потому что после них флибустьерство исчезло из Мексиканского залива и с Тортуги; сам остров после ухода флибустьеров опустел и поджидал первых попавшихся новых поселенцев.

Монтобан широкую известность получил безумно дерзкими набегами. Про ведомых им флибустьеров говорили, что невозможно даже себе и вообразить людей, которые бы с большим энтузиазмом шли на открытый грабеж.

Однажды орава флибустьеров предложила за определенную плату обеспечить полную безопасность какому-нибудь испанскому кораблю с богатым грузом. Но едва берег скрылся из поля зрения, как один из этих пиратов стал уговаривать сотоварищей неожиданно приблизиться к охраняемому судну и взять его на абордаж.

Услышав такие речи, Монтобан, командовавший в тот раз авантюристами, приказал спустить шлюпку, посадить туда всех желающих нарушить договор и бросить их на волю волн. Флибустьеры принялись энергично отнекиваться, говоря, что никто из них и не думал воспользоваться коварным предложением, — так испугал их приказ командира. Злоумышленника же оставили на первом встреченном необитаемом островке; причем все флибустьеры поклялись, что подобный бесчестный и бессовестный моряк никогда больше не может стать членом Берегового братства.

Испанский корабль был в целости и сохранности отконвоирован в порт назначения, тогда как Монтобан принялся спокойно корсарствовать в Заливе, причиняя немало неприятностей испанцам и захватывая богатую добычу.

Но времена изменились, и жизнь флибустьеров становилась день ото дня тяжелее: Тортуга почти обезлюдела и не могла больше быть надежной опорой пиратам. Больше того, европейские нации, проявлявшие к Америке немалый интерес, особенно Франция, Англия, Испания и Голландия, покончили с длительными войнами и заключили мир, а поэтому флибустьеры уже не могли получать каперские[58] патенты, при помощи которых пираты приобретали статус воюющей стороны. А после этого грозные морские бродяги были предоставлены самим себе; к ним стали относиться как к шайкам пиратов, достойных лишь того, чтобы вздернуть их на верхней рее фрегата.

Монтобан понял, что отныне в Вест-Индии у флибустьеров нет ни поддержки, ни независимости. Он первым пересек Атлантику и принялся крейсировать у африканских берегов в ожидании какого-либо судна знаменитой Ост-Индской компании.[59]

После нескольких удач он встретился с хорошо вооруженным английским кораблем. Флибустьеры, привыкшие к легким победам, с готовностью ввязались в сражение, но очень скоро поняли, что имеют дело с людьми одинаковой с ними закалки.

Однако Монтобан вдохнул в свою заколебавшуюся команду такую отвагу, что в конце концов флибустьеры решились пойти на абордаж, хотя уступали числом экипажу вражеского парусника, и ворвались на палубу ост-индца. Английский капитан убедился, что сражение проиграно, но он не мог вынести такого унижения, а потому приказал взорвать пороховой погреб, и все взлетели на воздух. Только флибустьерам, как оказалось, покровительствовало небо: тогда как все англичане погибли, пятнадцати морским бродягам, во главе с Монтобаном, удалось спастись.

Правда, судьба не была к ним такой уж милостивой, потому что вместе с англичанином взорвался и пиратский корабль. Но грозные корсары, побарахтавшись среди обломков обоих судов, обнаружили-таки сносно державшуюся на плаву шлюпку и направились к берегам Африки.

Несколько недель их носили в разных направлениях волны Атлантики, подвергая разного рода испытаниям; время от времени флибустьерам приходилось питаться мясом своих умерших от голода и лишений товарищей, прежде чем шлюпка коснулась земли. По странному стечению обстоятельств скитальцы попали к чернокожему царьку, давнему знакомому Монтобана, который их любезно принял.

Этот царек был широко известен на Гвинейском побережье своими дерзкими набегами; в эти времена он специализировался в нападениях на английские форты. Монтобан соединил свои скромные силы с царским воинством и захватил форт, который был защищен двадцатью четырьмя орудиями, но потом, устав от множества подвигов, удалился на покой; он прихватил на родину скромное состояние и провел остаток своих дней за сочинением мемуаров.

Другим французским флибустьером, пользовавшимся в те времена большой известностью, был Сардо. Мы сообщим только об одной его операции. Этот храбрый моряк, после множества отнюдь не рядовых побед, решил высадиться с целью грабежа на Ямайку во главе двухсот девяноста головорезов. Но так случилось, что сто тридцать пять его людей оказались отрезанными от своего судна, которое неожиданно налетевший вихрь погнал вдоль берега. А на Ямайке тогда уже построили первоклассное укрепление с многочисленным гарнизоном.

Оказавшиеся в трудном положении флибустьеры день и ночь мужественно сражались на острове как с английскими солдатами, так и с местным населением как могли долго. Конечно, они не могли бы долго выдерживать такое давление с разных сторон, да и многие из флибустьеров уже пали в сражениях, но спасение им принесла одна из самых серьезных катастроф, которые когда-либо зафиксировала история.

Ужасное землетрясение основательно опустошило этот плодороднейший остров, и флибустьерам, более привычным ко всякого рода невзгодам, удалось посреди всеобщего замешательства захватить несколько кораблей и воссоединиться с крейсировавшими вдоль берега сотоварищами.

Баск и Жонке также не раз отличились в чрезвычайно дерзких атаках.

Однажды они на трех небольших посудинах наблюдали за Картахеной[60] в ожидании подходящей добычи. Но тут из порта вышли два военных корабля, капитаны которых получили приказ покончить с этой пиратской бандой и доставить это ворьё в город живыми или мертвыми. Флибустьеры Баска и Жонке не пали духом и атаковали оба фрегата, хотя заметно уступали военным морякам в числе, а главным образом — в количестве орудийных жерл. И случилось невероятное: после нескольких часов морского сражения оба фрегата оказались в руках флибустьеров.

А после пираты выбрали несколько уцелевших испанцев и высадили их на берег с письмом, в котором благодарили власти Картахены за посылку двух великолепных кораблей, в чем флибустьеры очень нуждались, и сообщали, что будут ждать еще пару недель, не соизволят ли горожане добавить еще какое-нибудь судно. Еще пираты потребовали кругленькую сумму денег. Если же таковую они не получат, то не пощадят плененные экипажи. И слово свое флибустьеры сдержали, однако ни один корабль больше не вышел помериться силами с морскими бродягами.

Искорками последнего блеска почтили Береговое братство капитаны Мишель и Бруаж. Рассказывают, что однажды они крейсировали перед Картахеной и ввязались в бой с двумя голландскими парусниками, вышедшими из порта, где они хорошо загрузились. Мишель и Бруаж тоже располагали двумя кораблями, но в вооружении пиратские суда уступали голландцам. Тем не менее оба капитана отважно атаковали противника и очень скоро стали хозяевами положения. Голландцам стало стыдно, что над ними одержал верх настолько уступающий им в силе соперник, и они осмелились сказать Мишелю, что тот никогда бы не начал атаку, если бы был один.

— Хорошо, — гордо ответил храбрый корсар, — давайте начнем сначала, причем мой товарищ останется наблюдателем. Если победа будет за мной, я не потребую ни одного пиастра, но стану хозяином обоих парусников.

Голландцы, однако, испугались принять это предложение…

Дальнейшая история уже не помнит ни одного знаменитого флибустьера, который бороздил бы воды Мексиканского залива, хотя еще и много лет спустя шайки отчаявшихся бродяг появлялись в разных концах огромной акватории, но эти пираты уже не могли вершить такие большие дела, как лʼОлонэ, Монбар, Ван Хорн, Мишель, Баск, Морган и многие-многие другие.

Как только прекратилось флибустьерство в Мексиканском заливе, как оно возродилось на Тихом океане и сразу стало достаточно мощным. Тихий океан лучше подходил для долгих рейсов и привлекал богатой добычей, которая доставалась почти неизвестным, но отчаянно храбрым пиратам.

В 1684 году первая партия флибустьеров под руководством английского капитана Дэвида совершила безумно смелый переход вокруг Южной Америки. Флибустьеры удачно прошли Магеллановым проливом и неожиданно появились на Тихом океане. Их было восемь сотен решительных людей, готовых предать огню и мечу богатейшие города Чили, Перу и Центральной Америки. Другой отряд из двух сотен французов последовал по следам первого и присоединился к нему.

Когда мы читаем реляции мореплавателей Нового времени, — Кука,[61] Бугенвиля,[62] Лаперуза,[63] Крузенштерна[64] и многих других, — о серьезных трудностях, которые они встретили в Тихом океане, хотя им помогала солидная географическая, астрономическая и навигационная подготовка, нельзя не удивиться невероятной смелости полуграмотных авантюристов, совершавших отважные деяния на своих хлипких суденышках. И тем не менее, хотя они совершенно не знали южной оконечности Америки, флибустьерам удалось ее удачно обогнуть, преодолев бури и рифы; и вот они внезапно появились в Великом океане, где испанцы меньше всего их ожидали.

Еще один отряд флибустьеров, полностью английский, состоявший всего из ста двадцати человек, принял отчаянно смелое решение добраться до Тихого океана по суше, пройдя по перешейку от залива Ураба до реки Чика, а вслед за ними четыреста французов решились взглянуть, хотя бы издалека, на зубчатые башни богатой Панамы.

Другие, куда менее крупные отряды решились проделать то же самое, но мы, экономя время, не будем рассказывать об их отважных экспедициях, о бедах, которые выпали на долю большинства из них, потому что испанцы повсюду преграждали им путь.

Мы ограничимся упоминанием о большей части флибустьеров, прошедших Магеллановым проливом в составе флотилии из десяти кораблей: двух фрегатов, одного тридцатитрехпушечного и одного шестнадцатипушечного, пяти парусников меньшего тоннажа, не имевших крупнокалиберной артиллерии, и трех барказов,[65] едва державшихся на плаву. Среди флибустьеров были англичане, французы и голландцы; их общее число доходило до тысячи ста человек; позже к ним присоединились мелкие группы, пересекшие Центральную Америку по суше.

Главарем этой крупной экспедиции был англичанин по имени Дэвид. Флотилия беспечно шла на север, и первой ее жертвой стал испанский парусник, захваченный почти без сопротивления. Флибустьеры узнали от пленников, что все торговые суда получили приказ вице-короля Перу не покидать порты до тех пор, пока сильная эскадра не очистит тихоокеанские воды от морских грабителей. Дэвид со своими людьми пошел дальше, намереваясь устроить охоту за знаменитыми галеонами, которые исчезнувшая империя инков посылала в Панаму, и во все большем количестве.

Неожиданное появление флибустьеров у берегов Тихоокеанской королевы очень встревожило испанцев, хорошо помнивших о страданиях, которые им принесло это жестокое бандитское племя.

Если бы Дэвид осмелился, Панама во второй раз подверглась бы опустошительному грабежу, но решительности ему не хватило, и он, покрейсировав с месяц в виду города, увел свой флот к почти пустынному в те времена острову Тарога. Но тут внезапно появились семь военных кораблей, два из которых были вооружены по крайней мере семьюдесятью пушками каждый. Океан штормил, а силы флибустьеров были несравнимы с испанскими. К тому же пираты не имели представления о мелях, окружавших остров, и у них не было достаточно пушек для защиты от неприятеля.

Но, как обычно, флибустьеры не пали духом и с отчаянием обреченных ввязались в схватку, почти уверенные в печальном конце; они избавились от двух своих фрегатов, чтобы те не стали добычей врага, и через пару часов одержали неожиданную победу. К несчастью, тут сыграл свою роль океан, раскидавший победоносные суденышки; многие из них оказались у незнакомых берегов и потерпели крушения.

Так исчезла флотилия, которая могла бы постоянно наводить страх на Панаму. Французы под предводительством некоего Гронье обосновались на островке Сан-Хуан-де-Пуэбло, тогда как Дэвид продолжал заниматься морским разбоем, и ему все чаще везло.

Деяния этих двух флибустьерских шаек просто невероятны.

Они взяли приступом Леон и Эспарсо, сожгли Ралехо, предварительно разграбив его, овладели городом Пуэбло-Вьехо, крупным и богатым городом Гранадой и отстоявшим в тридцати лигах[66] от Панамы городом Вильиа, а потом и Гуаякилем, богатейшим городом в Никарагуа.

Несмотря на такие значительные успехи, многие жаждали вернуться в Мексиканский залив, в колыбель флибустьерства. Дэвид, в распоряжении которого всегда находился собственный фрегат, был первым, кто решился на возвращение, чем значительно ослабил всех, кто еще оставался в тихоокеанских водах. По пути он ограбил несколько испанских судов и организовал вооруженные вылазки в Писко, Арике, Сагре и в других портах, собрав таким образом достаточно богатства, чтобы оставить свое опасное ремесло, после чего решительно взял курс на юг, к Магелланову проливу.

Он уже подходил к проливу, когда его люди вынудили главаря вернуться. Во время длительного плавания на борту процветали азартные игры, хотя такое было строго запрещено законами Берегового братства; проигравшие не хотели возвращаться на родину нищими. Но на обратном пути им попался парусник, которым командовал некий Уилнет, и все, кто хотел наживы, перебрались к нему на борт. У Дэвида осталось всего семьдесят англичан и человек двадцать французов. Тем не менее Дэвид вернулся в панамские воды, и его с радостью встретили остававшиеся на Тихоокеанском побережье береговые братья.

Тем временем другая группа флибустьеров, в составе пятидесяти пяти человек, тоже попыталась вернуться в Мексиканский залив. Их невероятные приключения стали постоянной темой матросских рассказов. Их маленькое суденышко, к тому же довольно потрепанное, направилось к берегам Калифорнии, откуда пираты намеревались пройти по землям Мексиканской империи. Ураганный ветер выбросил их судно на скалы в группе необитаемых островков Тре-Марие, вблизи от побережья Калифорнии. У этих несчастных ничего не осталось, а голые скалы не могли их прокормить, и тем не менее они продержались четыре года, познав немыслимые лишения.

Наконец, отчаяние вынудило их покинуть то жалкое прибежище, где единственной их пищей были скудные коренья и моллюски. Несчастные кое-как починили свое суденышко, но из пищи у них оставался только своеобразный заменитель хлеба, где остатки муки приходилось смешивать с толчеными раковинами!

Но флибустьеры верили в свою судьбу, они отправились на юг и добрались до Гуаякильского побережья, где надеялись встретить своих старых товарищей, но те уже разбрелись в разных направлениях. Несчастным со всех сторон грозили опасности: их преследовали испанцы, а индейцы не давали высадиться на сушу, чтобы запастись продовольствием; и тогда в головах флибустьеров родился невероятный план: они решили достигнуть пролива.

Две тысячи миль они вели свое жалкое суденышко, борясь с противными ветрами, испытывая такие муки голода и жажды, каких и представить-то сложно. Однако невыносимее всего была терзавшая их мысль, что после стольких перенесенных мук, после избавления от стольких опасностей они возвращаются без единого серебряного слитка, потому что все когда-то награбленное они утратили.

С большим трудом флибустьеры достигли пролива, но вдруг решились вернуться к Перуанскому побережью, надеясь на богатую добычу. Им повезло, так как случайно они узнали, что в Арике стоит корабль, груженный серебряными слитками из Потоси. Флибустьеры ворвались в порт и на глазах у всего испуганного города захватили парусник, а потом ушли на нем.

Груз оценивался в два миллиона пиастров.

Внезапно разбогатев, флибустьеры посчитали себя с лихвой вознагражденными за перенесенные лишения и продолжили свой путь к проливу на новом судне, но опять потерпели кораблекрушение, успев, однако, спасти весь груз. Неутомимые флибустьеры снова занялись починкой судна и в конце концов прошли Магеллановым проливом, а потом после долгого и мучительного плавания увидели великолепные острова Мексиканского залива. На них флибустьеры и поселились: кто на Ямайке, кто на Сан-Доминго.

На побережье Тихого океана осталось двести восемьдесят пять флибустьеров; часть из них осела на Тароге, часть — близ Гуаякиля; они только и мечтали о том, как бы оттуда, в свою очередь, убраться подобру-поздорову и затеряться где-нибудь на берегу, потому что крейсирование в океане стало почти невозможным из-за находившихся в постоянной боевой готовности многочисленных испанских эскадр.

Вот этим последним корсарским ядром мы и займемся в дальнейшем, потому что после них ни на Тихоокеанском побережье, ни в водах Мексиканского залива настоящих флибустьеров больше не было.

Равено де Люсан, несмотря на шесть лет, проведенных на островах в постоянных сражениях, в бесконечных тревогах и вечной нужде, сохранил неизменным присутствие духа, свойственное французскому дворянину, а потому принял с особой сердечностью Буттафуоко, Мендосу и гасконца.

— Сердце мне подсказывало, — говорил он, после того как вся троица перешла в его пирогу и он смог дружески обнять каждого, — что однажды я вновь увижусь с вами в каком-нибудь уголке земли. Жаль, что среди вас нет храброго графа ди Вентимилья. Ах!.. С какой радостью я бы повидал его!..

— Дорогой мой, — ответил Буттафуоко, — он очень счастлив с маркизой де Монтелимар и, конечно, не покинет своего великолепного родового замка. Но, раз уж он не смог приехать, мы привезли сюда его сестру.

— Кого? — удивился Равено. — Внучку великого касика Дарьена?

— Да, дружище.

— И где же она? Что-то ее не видно среди вас.

— Если бы она была с нами, то мы, может быть, и не встретились так скоро.

— Объясните подробнее, Буттафуоко.

— Мы приехали сюда просить помощи у тихоокеанских флибустьеров, потому что хотим освободить еще раз сеньориту Инесс ди Вентимилья.

— Хорошо сказано, — кивнул головой гасконец.

— Черт возьми!.. У вас ее похитили?

— У нас ее опять отнял маркиз де Монтелимар.

— Он так безумно влюблен в эту девушку?

— В ее огромные богатства, дорогой мой Равено. Разве ты не слышал, что великий касик Дарьена умер?

— Ты думаешь, что до нас, живущих так изолированно на этом свете, доходят вести о событиях, которые происходят на другой стороне перешейка? Значит, сеньорита высадилась в Америке, чтобы получить сказочные богатства своего деда?

— И, как видишь, ей не повезло; едва она появилась в Панаме, как попала в лапы своего врага, который ждал с невероятным упорством долгие годы того момента, когда сможет заграбастать эти сокровища. У него был хороший повод для этого: ведь он воспитывал графиню и содержал ее в своем доме в течение шестнадцати лет.

— Она сейчас в Панаме?

— Да, дружище.

— Не вовремя ты приехал, дорогой мой Буттафуоко. Все отряды флибустьеров, владевшие хоть какими-либо кораблями, отправились на юг. Нас осталось всего двести восемьдесят пять человек; среди них немало больных — их можно не считать. А хуже всего то, что кроме старых пирог у нас нет никаких кораблей. И как я смогу повести эту толпу отчаявшихся людей на штурм Панамы? Это ведь совершенно безнадежное дело. Времена Моргана[67] давно прошли.

— Да мы и не требуем столь много, дорогой Равено. Ты сказал, что кораблей у вас нет, зато много ялов[68] и пирог. Разве последние флибустьеры не могут с их помощью захватить галеон?

— О чем говорить, Буттафуоко? Именно потому, что мы последние, мы самые грозные; нас нисколько не пугает размер судна, если надо пойти на абордаж. Только объясните мне всё хорошенько, потому что пока что я понял только одну вещь: надо освободить сеньориту ди Вентимилья.

— Вот потому мы и пришли за помощью к береговым братьям, которые многим обязаны итальянским корсарам. Через пять-шесть дней, если не ошибаюсь, из Панамы выйдет корабль, который должен доставить сеньориту в бухту Дэвида.

— Ну и?.. — спросил Равено.

— Надо напасть на это судно и вырвать девушку из рук испанцев.

— И всё?

— Нет, — ответил Буттафуоко. — Что вы тут делаете, на Тихом океане, в то время когда все ваши сотоварищи покинули эти края? Чего вы ждете? Может быть, какой-нибудь испанской эскадры, которая вышвырнет вас отсюда и прогонит в океан?

Равено де Люсан долго смотрел на французского дворянина, то и дело прищуривая глаза, а потом сказал:

— А ты знаешь место, до которого мы можем дойти на нашей пироге?

— Сказать правду: нет.

— Мы можем добраться до побережья и собрать там необходимую информацию относительно окончательного переселения на континент. Мы уже шесть лет живем на островах, постоянно боремся с голодом, воюем с испанцами и уже твердо решили навсегда расстаться с Тихим океаном.

— И какой путь вы выбрали?

— Вероятно, через Дарьен, — ответил Равено.

— А если предложить твоим людям несколько миллионов пиастров из наследства великого касика с условием, что вы поможете выполнению наших планов?

— Думаю, что в таком случае они готовы захватить даже Панамский порт!

— Значит, мы можем полностью рассчитывать на вас?

— Не только. Я отблагодарю тебя за то, что ты собрался вытурить меня из этой норы. Мои люди, едва услышат о богатствах великого касика, мигом переберутся на континент. Ты сказал, что галеон отдаст якорь в бухте Дэвида?

— Да, дружище, — ответил Буттафуоко.

— Итак, завтра мы покидаем этот проклятый остров и отправляемся следить за портом.

Он повернулся к своим людям:

— Чаще гребите, парни. Хочется поскорее увидеть наш остров.

Пирога, довольно убогая посудина, хотя и находящаяся в отличном состоянии, вооруженная маленькой пушечкой, установленной на носу, летела по воде океана, который в этот день был действительно тихим.

Гасконец и Мендоса тоже взялись за весла, чтобы помочь гребцам и ускорить возвращение.

Через два часа показалась Тарога. Этот почти пустынный остров выступал из воды, словно спина огромного кита: очень длинная и очень узкая. Шесть лет назад здесь утвердились последние флибустьеры, заняв место на морских дорогах, связывавших Калифорнию и Мексику с Панамой, куда сворачивали галеоны с грузом золота и серебра, награбленных у бедных индейцев.

Возвращение пироги с Буттафуоко, Мендосой и доном Баррехо радостно приветствовали грозные авантюристы, потому что эти три имени были хорошо известны всем флибустьерам.

Не терпевший проволочек Равено де Люсан повел друзей в свою лачугу, сооруженную из старых парусов и корабельных обломков; там уже ждала скромная закуска из мяса черепах, которые часто посещали остров. Потом он дал гостям отдохнуть, а сам пошел проинформировать наиболее влиятельных вожаков этой толпы отчаявшихся бродяг о предложении Буттафуоко.

Как и следовало ожидать, никто не возражал. Все устали от нищеты, от жгучего солнца, заживо сжигавшего их; все тосковали по обширным благоухающим лесам на континенте.

В океане им было нечего делать. Испанские торговые суда обходили остров стороной, а побережье хорошо стерегли воинские отряды и толпы индейцев, всегда готовые сбросить в море кучку опасных пришельцев.

А кроме того, тоска по прекрасному Мексиканскому заливу, колыбели их славы, уже давно терзала их, изнуряя души желаниями.

И вот сразу же было решено эвакуировать остров и отправиться на континент. В течение дня были сделаны приготовления к большой экспедиции, которая могла продлиться не один месяц в высоких горах и бескрайних лесах перешейка.

В среде флибустьеров уже некоторое время вызревала желание покинуть остров, прежде чем у его берегов неожиданно появится сильная испанская эскадра и уничтожит всех, как это произошло много лет назад в Сан-Кристофоро, и корсары уже запаслись кое-какой ценной информацией, вырванной у напуганных рыбаков, но этих сведений было недостаточно.

Самой привлекательной казался путь в зависящий от никарагуанского правительства городок Нуэва-Сеговия, расположенный севернее озера Никарагуа, в сорока лигах от Тихого океана и в двадцати лигах от большой реки,[69] которая, как они знали, впадает в Мексиканский залив у мыса Грасьяс-а-Дьос.

Конечно, сведений было немного, но такие решительные люди, как флибустьеры, могли в известной степени на них опираться.

Вечером Равено де Люсан, осмотрев все пироги, которые еще могли держаться на плаву, приказал выбросить в море все пушки, признанные негодными к транспортировке, чтобы они не достались испанцам. Он собрал своих людей, чтобы разделить добычу. С тех пор каждый флибустьер должен был сам заботиться о своей доле и самостоятельно защищать ее.

В своих мемуарах Равено де Люсан рассказывает, что в общей кассе оставалось свыше полумиллиона пиастров. Серебро поделили по весу, но вот оценка и раздел золотых слитков, жемчуга, изумрудов и других драгоценных камней вызвал затруднения. Однако вскоре решение было найдено. Все драгоценности выставили на аукцион, так как среди береговых братьев были и такие, у кого было достаточно денег, чтобы заплатить за унцию и по сотне пиастров! То же самое проделали и с драгоценными камнями, представлявшими особый интерес, потому что их небольшой объем весьма способствовал перевозке.

На следующий день, с первыми проблесками зари, двести восемьдесят пять флибустьеров покинули Тарогу на восьми пирогах; каждая из них была вооружена пушкой.

Они решительно двинулись по направлению к континенту с намерением достичь прежде всего бухты Дэвида, где можно было ожидать прибытия галеона, на борту которого должна была находиться графиня ди Вентимилья.

Казалось, что океан, словно живое существо, хотел хоть раз проявить милость к несчастным морякам, уже не однажды испытывавшим его ужасный гнев; сегодня поверхность его была спокойной и зеркально чистой. Только на западе легкий ветерок рябил воду, отчего на ее поверхности появлялись странные отблески, и время от времени солнечные лучи окрашивали эти блики пурпуром.

Ни одного паруса не видно было на горизонте. Зато в вышине галдели стаи крупных морских птиц, особенно костедробителей[70] и ревущих по-ослиному альбатросов.

— Послушай, Мендоса, — сказал гасконец, очень немного работавший языком за последние тридцать шесть часов, — не находишь ли ты, что этот штиль предсказывает удачу нашей экспедиции?

— Эх, дорогой мой, мы еще не добрались до дома, а ты пока не пробуешь вместе с женой вина в погребе таверны «Эль Моро».

— Жена!.. Клянусь, она меня позабыла.

— Уже?

— Дон Баррехо рожден для приключений, а не для мирной домашней жизни и не для хозяйствования в таверне, tonnerre!.. — ответил гасконец, работавший веслом непосредственно за спиной баска. — Возможно, я был счастливее, когда жил в своей каморке под крышей, куда граф ди Вентимилья пришел вместе с тобой и разбудил меня.

— Но ведь тогда ты был всего лишь наемником у испанцев, а теперь ты — хозяин таверны, и главное — превосходно заполненной.

— Только бы деверь не опустошил ее за время моего отсутствия, — рассмеялся гасконец.

— Да пускай хоть всё выпьет, дружище. Для чего мы отправились на Дарьен? Грести лопатой золото! Разве ты не слышал, что там местные детишки играют в шары слитками, которые принесли бы тысячи пиастров ловкому жулику?

— Кто тебе сказал такое?

— Да ведь все об этом знают, — ответил Мендоса.

— Стало быть, вся домашняя утварь у них из золота?

— Конечно, дружище. Они варят жаб, змей, картошку и рыб в золотых горшках.

— Это страна изобилия, что ли?

— Об этом прекрасно знает маркиз Монтелимар. Иначе он не ждал бы столько лет, чтобы осуществить свою мечту.

— Красный корсар очень разумно поступил, женившись на единственной дочке великого касика Дарьена. Слово гасконца, и я бы на ней женился вместо Панчиты.

— Не знаю только, была ли там любовь, хотя говорят, что эта девушка считалась самой красивой индианкой в Центральной Америке, — продолжал Мендоса.

— Может быть, его заставили?

— Дорогой мой, в те времена на Дарьене привыкли насаживать на вертел пленников, которых подарил океан. Разве Пьер лʼОлонэ, один из самых знаменитых флибустьеров среди когда-либо живших, не был съеден, после того как его сварили в массивном золотом котле? То же самое произошло бы и с Красным корсаром, если бы дочь великого касика не нашла его красивым.

— Может, нам повезет и мы найдем котел, в котором сварили Голландца?[71] Это была бы по-настоящему чудесная памятная вещь, — сказал дон Баррехо.

— Возможно, — усмехнулся баск. — И что бы ты с ней сделал?

— Tonnerre!.. Да ты совсем ничего не понимаешь в делах, дорогой. Я выставил бы этот котел в своей таверне или в будущей гостинице ради привлечения гостей. Слушай, как бы это звучало: «Гостиница золотого котла, в котором сварили Педро Голландца».

— Такая длинная вывеска заняла бы весь фасад твоего дома.

— Если бы понадобилось, я бы и второй дом прикупил, дорогой мой. Для золотого-то котла! Это ведь действительно золотое дело, не так ли?

— В этом у меня нет никаких сомнений, но мне кажется, дружище, что ты слишком широко шагаешь.

— Что ты хочешь сказать?

— Что Дарьен очень далеко, и, прежде чем добраться туда, нам придется выдержать ожесточенную борьбу с испанцами, которых маркиз де Монтелимар поставит на нашем пути.

— Гасконцы умирают седобородыми, а в моей бороде едва проседь появилась. Панчита всегда говорила мне, что моя щетина удивительно стойко сопротивляется американскому климату.

Тем временем пироги, шедшие под предводительством суденышка, которым командовали Равено де Люсан и Буттафуоко (на нем же находились два неразлучных дружка), продолжали свой путь на восток, отклоняясь немного к северу. Флибустьеры, счастливые, оттого что наконец-то покинули остров, откуда и не рассчитывали уже выбраться живыми, молодцевато работали веслами и даже что-то напевали.

Время от времени эхом разносился пушечный выстрел, и после этого какой-нибудь альбатрос или костедробитель, поступивший крайне неосторожно и слишком близко подлетевший к непогрешимым стрелкам, стрелой падал вниз и пополнял скудные продовольственные запасы экспедиции.

Ночь застала флибустьеров в океане. Они были уверены в том, что никто не нарушит их сон, потому что испанцы перестали заглядывать в эти широты, и с удобством расположились на банках или под ними; они быстро заснули, убаюканные неутихающей тихоокеанской волной, которая время от времени, с определенной регулярностью, приходила с глухим шумом, но никакой опасности не представляла.

Наутро, после спокойной ночи, пироги возобновили гонку к Американскому побережью.

В отдалении уже начали вырисовываться голубые вершины великой цепи Кордильер, образующих вместе со Скалистыми горами опорный скелет обоих континентов.

— Нынче вечером мы поставим лагерь на суше, если только дьявол не закрутит своим хвостом, — сказал Равено де Люсан.

Так и произошло. Солнце уже заходило, когда пироги буквально влетели в бухту Дэвида; флибустьеры, даже не применяя оружия, овладели рыбацкой деревушкой индейцев и метисов, которых немедленно заперли в надежном месте, чтобы они не разбежались и не рассказали испанским полусотням.[72]

Теперь флибустьеры могли спокойно ждать галеон и овладеть им обычной для них безумно смелой атакой.

Но прошло уже три дня, а ожидаемое судно все не показывалось. Буттафуоко уже начал бояться, не обманули ли его, когда на закате четвертого дня был замечен парусник, державший курс прямо в бухту Дэвида.

Весть об этом быстро облетела флибустьеров, и они высыпали на берег, готовые занять места в своих пирогах.

— Друзья, — сказал им Равено де Люсан. — Готовьтесь к последнему сражению на Тихом океане. Больше эти воды мы не увидим, что бы ни случилось.

В восемь часов вечера преисполненные энтузиазма флибустьеры расселись по пирогам; они уже удостоверились, что к бухте быстро приближается крупный корабль: фрегат или галеон. Сумерки благоприятствовали атаке. Прежде чем исчезло солнце, плотные облака потянулись по небу, полностью скрыв тусклый блеск звезд.

Поверхность океана приобрела чернильный цвет.

Равено де Люсан стоял — вместе с Буттафуоко — на носу своей пироги и пытался различить очертания растворившегося во мраке судна.

— Мы сможем найти его, — сказал он буканьеру, глядевшему на него с немым вопросом. — Нам известен его курс, и мы скоро встретимся с ним.

— Это был галеон? — спросил Буттафуоко.

— Во всяком случае крупное судно, — ответил Равено.

— Мы захватим его?

— Не сомневайтесь в моих людях. И потом, я отдал командирам пирог некий приказ; он побудит людей пойти на абордаж даже вопреки своему желанию.

— Поясните.

— Когда мы подойдем к самому борту галеона, командиры должны пробить топорами борта пирог, поэтому не останется другого пути к спасению, кроме палубы неприятельского корабля. Говорят, что такое однажды проделал Пьер лʼОлонэ.

— Да, это поистине героическое средство.

— Однако оно приведет к победе, — заметил Равено. — Я слишком хорошо знаю этих отчаявшихся людей… О! Вот он.

— Где?

— Идет прямо на нас.

— Пока ничего не вижу.

— Морского глаза у тебя нет, но через несколько минут и ты заметишь.

Его люди тоже должны были заметить приближающийся галеон, потому что они, словно получив приказ, растянулись в линию, которая должна была снова сжаться при первом выстреле.

Вскоре из сумрака выступила темная масса, которую медленно подгонял вперед ослабевший бриз. Это и был испанский галеон, шедший в бухту Дэвида.

Ни звука не доносилось с верхней палубы; тишину ночи нарушал только, шум разрезаемой высоким форштевнем[73] воды.

Восемь пирог сомкнули строй, расположившись прямо по ходу судна. Отданную Равено команду передали всем экипажам:

— Не стрелять! Приготовить абордажные крючья.

Галеон теперь был не дальше чем в двухстах шагах; он спокойно продолжал свой путь, и люди, на нем находившиеся, ни в малейшей степени не подозревали быстрой перемены в своей судьбе. Это было отличное судно: с высокими бортами, с большой носовой надстройкой и, вероятно, неплохо вооруженное.

Восемь пирог, маневрировавших совершенно бесшумно, моментально окружили корабль; с них сразу же полетели абордажные крючья, но вахтенные, слишком уверенные в отсутствии любого неприятеля в непосредственной близости от побережья, ничего не заметили.

Равено де Люсан сухо отдал короткую команду:

— Пробить борта!

Послышались глухие удары. В соответствии с полученным приказом командиры пирог пустили в ход топоры.

На корабле раздались крики:

— Тревога!.. К оружию!..

— Батарея! Огонь!..

— Все наверх!..

Но отразить атаку было уже нельзя. Флибустьеры, теряя опору под ногами, принялись — с ружьями за плечами и короткими саблями в руках — карабкаться на галеон. Цепляясь за орудийные порты, за якорные цепи, за снасти, двести восемьдесят пять флибустьеров и трое авантюристов в мгновение ока забрались на палубу неприятельского парусника, в то время как их продырявленные шлюпки исчезли в океанских водах.

И сейчас же послышались выстрелы. Вахтенные галеона наконец-то поняли, что их атакуют — к сожалению, слишком поздно. Однако они мужественно вступили в сражение, отступив к носовой надстройке, на которой находились две пушки.

Равено де Люсан быстро оценил, откуда грозит опасность, и послал своих людей к этому месту. В то же время Буттафуоко во главе тридцати флибустьеров очистил плотным огнем кормовую надстройку, также оснащенную крупнокалиберными пушками.

Не стоит и говорить, что гасконец и баск были в первых рядах сражающихся, всегда готовые пустить в ход свои страшные клинки.

Тем временем батарейцы, полагая, что оказались перед несколькими кораблями, разрядили разом тридцать шесть пушек галеона, но не достигли иного результата, кроме ужасного грохота, от которого в клочья разлетелись все стекла в кормовых иллюминаторах.

Однако испанцы быстро организовались для обороны. Из носового люка группами выскакивали люди: полуголые, но хорошо вооруженные и полные решимости не сдаваться без боя. Из кормового люка тоже выбегали люди; они собирались возле двух кулеврин,[74] установленных на надстройке. Однако флибустьеры уже чувствовали себя как дома, они с молниеносной быстротой, пригибаясь, сновали от одной мачты к другой, и вели ураганный огонь по мостикам. Этот огонь вселял ужас в испанцев, потому что каждая пуля так или иначе попадала в цель; защитники галеона группами валились на палубу, даже не успевая выстрелить в атакующих, мчавшихся вперед с саблями в руках.

— За тобой ют!..[75] — крикнул Равено де Люсан, перекрывая своим звучным голосом грохот перестрелки. — Давай, Буттафуоко!.. За мной бак!..

Два людских ручейка потекли по верхней палубе, производя ужасный шум. Остановить их было нельзя, потому что потоки эти образовали привыкшие к сражениям люди. На двух концах судна разгорелось ожесточенное сражение. Все батарейцы и свободные от вахты матросы галеона были на палубе и соперничали друг с другом, стараясь дорого продать свои жизни отважному врагу.

Огонь четырех носовых и кормовых орудий перекрещивался, и немало флибустьеров Равено де Люсана и Буттафуоко, однако другие, нисколько не испугавшись, торопились увернуться от новых залпов и в безумно храбром порыве бросились в атаку. В одно мгновение они промчались по трапам и оказались на верхушках надстроек.

Драгинасса гасконца и шпага Мендосы работали во всю мочь. Лязг железа, крики сражающихся, стоны раненых, звуки пистолетных и ружейных выстрелов время от времени перекрывали голоса двух буянов:

— Вперед, Бискайя!..

— Давай, Гасконь!..

Никакое мужество не могло устоять против бешеного натиска флибустьеров, не привыкших останавливать начатую атаку.

Оба мостика были захвачены после короткого, но яростного противостояния, испанский штандарт спустили, и люди, так гордо сопротивлявшиеся, хотя их застали врасплох и оказались они в явном меньшинстве, сложили оружие, чтобы остановить это бессмысленное уничтожение.

Старый капитан галеона, сломавший в коротком бою шпагу, приблизился к Равено де Люсану:

— Мы проиграли; если хотите, бросьте нас в воду.

— Сеньор, — достойно ответил француз, — не каждый день случается побеждать. Я восторгаюсь вашим мужеством. К тому же флибустьеры вовсе не такие жестокие, как об этом рассказывают. Хотите проверить? Я оставлю вам оружие и ваше судно, потому что мы пока не знаем, что с ним делать.

— Тогда зачем же вы на нас напали? — удивился капитан.

— У вас на борту находится сеньорита, не так ли?

— Кто вам это сказал?

— Мы об этом знаем, и вам ее доверил маркиз де Монтелимар.

— Да уж не демоны ли вы? Неужели правы были наши монахи, которые видели в вас исчадий ада?

— Мой отец был добропорядочным французским дворянином с берегов Жиронды;[76] полагаю, что он не имел никакого родства с мессером Вельзевулом, — рассмеялся в ответ Равено. — Возможно, дед был связан с дьяволом.

— Итак, чего же вы хотите?

— Я уже сказал: немедленной выдачи сеньориты, которую доверил вам маркиз де Монтелимар.

— А если я откажусь?

— Черт побери!.. Да мы же полностью владеем судном и можем без вашего согласия поздороваться с графиней ди Вентимилья, дочерью знаменитого Красного корсара. А кроме того, не больно-то рассчитывайте на великодушие флибустьеров, ибо вы можете обмануться. Итак, сударь, дайте нам сеньориту!..

Последние слова Равено де Люсан произнес с угрозой в голосе, так что капитан галеона решил больше не упорствовать. По его знаку один из офицеров спустился в каюту и через некоторое время вернулся, ведя за собой прекрасную девушку, высокую и стройную, с волосами цвета вороного крыла, огромными черными глазами и бронзоватой кожей с легким золотистым оттенком. Девушка спокойно прошла сквозь строй испанцев, нисколько не пугаясь крови, заливавшей палубу, и подошла прямо к Буттафуоко, сказав ему просто:

— Я ждала вас.

— Но, может быть, не так скоро, — ответил буканьер и галантно поцеловал ей руку.

— Вы, корсары, соперничаете в быстроте с молниями. А где Мендоса?

— Я здесь, сеньорита! — воскликнул баск.

— И я тоже здесь, графиня, клянусь сотней тысяч пушек!.. — крикнул дон Баррехо. — Разве вы не узнаете старых друзей?

— А!.. Знаменитый гасконец!.. — обрадовалась дочь Красного корсара, показав свой прекрасные, сверкающие, как жемчуг, зубы.

— Сеньорита, я всегда готов умереть за тех, кто носит имя Вентимилья.

— К парусам, друзья, — распорядился в этот момент Равено де Люсан. — Четверо к рулю, а сотня пусть идет на батарейную палубу — охранять пленных. Если кто только попытается сопротивляться, кидайте его в воду, не раздумывая.

Через несколько минут на галеоне поставили паруса, и корабль медленно вошел в бухту Дэвида.

Достижение материка и захват галеона должны были ободрить флибустьеров и побудить их к скорейшему выступлению. Однако еще оставались сомнения, поэтому, прежде чем отправиться в дальний путь, флибустьеры послали семьдесят человек обследовать окрестности и собрать сведения о дороге, совершенно неизвестной береговым братьям. Оставшиеся укреплялись в деревне и свезли с галеона на берег все пушки. Тем временем разведывательный отряд выступил в поход, поставив себе задачей захватить несколько пленников, которые могли сообщить ценную информацию.

Они шли, пока хватало сил, взбираясь на горы и пересекая леса; случайно до них дошла весть, что шесть тысяч испанцев готовятся преградить флибустьерам путь внутрь перешейка; разведчики решили не вступать с ними в контакт, тем более что сведений они собрали предостаточно, и уйти назад, к побережью. Однако восемнадцать человек все-таки остались в арьергарде; в их задачу входило пополнение продовольственных запасов. Но вместо того чтобы узнавать о засеянных полях или о деревнях, которые можно ограбить, они напали на двух испанских всадников и захватили их в плен. От этих несчастных они узнали, что недалеко находится городок Чилотека, населенный четырьмя сотнями испанцев, кроме многочисленных негров, мулатов и индейцев.

Элементарное благоразумие подсказывало этому отряду отчаявшихся бродяг осторожно отступить и направиться на воссоединение с сотоварищами. Однако благоразумие было побеждено желанием запустить руки в кошельки жителей этого, возможно, богатого городка. У ворот они не встретили никакой стражи, потому как никто в городке не думал об осторожности, и — невероятное дело! — восемнадцать флибустьеров решились напасть на мирное селение.

Они подошли к городку в базарный день, и все жители, до той поры не слыхавшие о флибустьерах, собрались на площади. Восемнадцать пиратов пронеслись по улицам городка, отчаянно горланя и беспорядочно паля в воздух, чтобы страх заставил горожан поверить в значительность сил нападавших. Однако неожиданное вторжение загорелых до черноты одетых в лохмотья бородачей вызвало всеобщую панику. Негры, мулаты, индейцы и испанцы устремились куда глаза глядят, опрокидывая при этом скамьи с товаром, чем тут же воспользовались флибустьеры. Они немедленно захватили несколько нагруженных съестным лошадей, а потом, отмечая свой уход, схватили попавшихся им в руки горожан и исчезли под градом пуль.[77]

Испанцы, убедившись, что имеют дело с кучкой грабителей, выскочили на улицы, решившись дать бой и освободить своего губернатора, случайно попавшего в плен, но помощь явно запоздала. Флибустьеры пустили лошадей вскачь и вскоре догнали своих товарищей, уже приблизившихся к побережью.

Пленение губернатора Чилотеки принесло большую пользу флибустьерам. Под страхом смерти его вынудили дать сведения о пути, которого следовало придерживаться, а также о расположении возможных испанских засад. Они также узнали, что в Кальдейре бросила якорь галеа[78] из Панамы, которой дали задание следить за перемещениями флибустьеров, а в порту Ралехо стоит другой корабль, вооруженный тридцатью пушками. Флибустьеры, опасаясь удара в спину, решили как можно быстрее покинуть побережье.

Пушки с галеона они потопили, пленникам дали свободу, чтобы не обременять себя их охраной, и пять дней спустя решительно повернулись спиной к одному океану, чтобы попытаться добраться до другого.

Им предстояло пересечь часть материка, которая называлась провинцией Гватемала; с севера ее ограничивало побережье Гондураса, с востока — мыс Грасьас-а-Дьос. Страна эта была густо населена, тут и там поднимались многочисленные хорошо укрепленные города.

Об уходе флибустьеров тут же сообщили многочисленные шпионы, которых испанцы понасажали на побережье; значит, морским бродягам надо было в ближайшем будущем рассчитывать на постоянные стычки.

Равено де Люсан и Буттафуоко разделили своих людей на четыре роты, доверив самой сильной из них охрану графини ди Вентимилья, после чего выступили в поход через обширные леса, столь же древние, как и сам мир.

Первый день прошел хорошо, так что гасконцу даже не на что было пожаловаться, хотя у него и не было случая размять свои мышцы и свою драгинассу. Но на второй день начались трудности. Жители разбили дороги и увезли подальше свои пожитки.

Индейские деревни, которые могли бы послужить убежищем для флибустьеров, пылали. Вокруг моряков расстилалась пустыня, потому что власти приказали поджечь посевы, чтобы вынудить этих отчаявшихся людей вернуться туда, откуда они пришли. Столбы дыма время от времени окутывали этих несчастных, угрожая задушить их, а из гущи сельвы вылетали убийственные индейские стрелы, и нельзя даже было определить направление, откуда их посылали.

Дон Баррехо начинал осознавать, что дела идут не очень хорошо и добраться до границ Дарьена будет не так-то легко, как он ожидал.

— Приятель, — обратился он к Мендосе, шедшему в авангарде вместе с двадцатью всадниками. — Хотелось бы знать, когда закончится это дельце. Испанцы, можно сказать, появляются перед нами как грибы после дождя.

— А ты надеялся на триумфальное шествие? — ответил Мендоса. — Ясное дело, с прекрасной кастильянкой в таверне «Эль Моро» было бы куда лучше.

— Ты надо мной смеешься.

— Вовсе нет, дон Баррехо.

— Я ведь не называл ни своей таверны, ни имени жены тем более, tonnerre!..

— Тогда топай вперед, пока мы не дойдем до границы Дарьена.

— А до них, полагаю, не близко.

— Кто знает? Даже Равено де Люсан не смог бы сказать этого. И тем не менее я уверен, что мы доберемся до них раньше маркиза де Монтелимара.

— А, кстати, что случилось с этим милым господином?

— Говорят, что он покинул Панаму и тоже устремился к Дарьену. Не знаю только, как он воспримет известие о том, что сеньорита снова оказалась в наших руках.

— Я бы на его месте поскорее вернулся в Панаму и оставил бы в покое сокровища великого касика и даже котел, в котором сварили Голландца.

— Я же, наоборот, говорю, что нам еще придется с ним немало повозиться и что мы еще немало чего увидим, прежде чем доберемся до Дарьена.

— Ну, пока что я видел только испорченные дороги да много дыма, от которого я все время кашляю, — ответил гасконец.

— Будет еще и свинец, приятель, и тогда ты будешь жаловаться на его обилие.

— Шутишь!.. Все от нас удирают, словно все испанцы стали мгновенно кроликами. Увидишь, мы придем в Дарьен покрытые славой, не сделав ни единого движения шпагой.

И целых восемь дней слова гасконца сбывались, потому что испанцы — то ли потому что не имели еще достаточно сил для противостояния этим ужасным флибустьерам, которых боялись как существ, одержимых дьяволом, то ли в ожидании какого-нибудь удобного случая, — не проявляли признаков жизни, а поэтому пиратская колонна могла продвигаться довольно спокойно, хотя ей и угрожала постоянная опасность оказаться в окружении огня, потому что плантации, деревни и даже леса пылали перед флибустьерами не переставая.

На восьмой день колонна вошла в густой девственный лес, которым поросло ущелье между двумя высокими горами, и сразу же оказалась под убийственными ружейными выстрелами, раздававшимися со всех сторон. Десятая часть авангарда полегла. Как стало известно позже, три сотни испанцев, вооруженных превосходными аркебузами, залегли под густым кустарником, устроив засаду в окрестностях Тусиньялы.

Флибустьеры не знали, какие силы преградили им путь, и вынуждены были остаться под пологом леса, в котором продолжали греметь смертельные выстрелы. Наконец, поняв, что дальнейшая остановка может сгубить их, и желая познакомить нового врага со своей исключительной доблестью, они бросились вперед. Рота, руководимая Буттафуоко, билась особенно отчаянно.

Сражение продолжалось всего лишь несколько минут, потому что испанцы хорошо были знакомы с молвой об этих грозных морских воителях. Когда испанцы увидели, что их обнаружили, они поспешно отступили на склоны гор, откуда продолжили наносить урон четырем ротам Равено, которые старались быстро покинуть теснину, чуть не ставшую для них роковой. Только к ночи ружейный огонь прекратился. В низину спустился плотный и довольно холодный туман, словно накрывший лес траурным покрывалом, плотно окутавшим высокие деревья.

Флибустьеры, потерявшие немало людей, устроились на ночлег кое-как, опасаясь жечь костры, чтобы не привлекать внимания врагов, возможно, еще бодрствующих.

Гасконец и Мендоса скорчились под каким-то кустом, с веток которого то и дело падали крупные капли, особенно докучавшие гасконцу. Они с трудом грызли кусок тасахо, вяленного на солнце мяса, но голод это нисколько не утоляло.

— Слушай, приятель, — сказал баск, набивая трубку последней щепоткой табака, — ты что-то нынче вечером в плохом настроении. Ведь мы были в бою, и нас не задело пулей. Мне кажется, что ты все время думаешь о своей таверне и о прекрасной кастильянке. В ней свинец не продырявит ни бочки, ни голов наших друзей.

— Я уже сто тысяч раз говорил тебе, что рожден быть авантюристом, а не трактирщиком, — ответил дон Баррехо. — А в плохом настроении я оттого, что сегодня моя драгинасса осталась без дела.

— Но ты на своих длиннющих ногах должен был броситься впереди всех и заставить испанцев бежать.

— Под деревьями сделалось очень жарко, а я никогда не был большим любителем свинца. Гасконцы почитают только сталь, да и то хорошо закаленную. И потом, эти засады что-то не очень мне по душе.

— И тем не менее ты должен привыкнуть к ним. Раз уж испанцы начали войну, они не оставят нас в покое вплоть до самого Дарьена, — сказал Мендоса. — Завтра, возможно, нам представят второе издание.

— Если бы нам навязали борьбу холодным оружием, я был бы к этому готов, но, как уже сказал тебе, я не питаю никакого пристрастия к свинцу. Для гасконцев существует только сталь, одна лишь сталь. Разве ты не знаешь, что мы вдвоем сумеем справиться с целым полком неприятелей?

— Какой же ты грозный!..

— Ну я же не баск!..

— Ого, дон Баррехо, ты ставишь под сомнение мою храбрость? Берегись, я ведь могу потребовать доказательства.

— Какие еще доказательства? — спросил гасконец.

— Показать двух человек, атакующих со шпагами в руках полк солдат, — сказал Мендоса.

— Повторяю: если бы это были два гасконца, я бы не испугался.

— Ну а если одного гасконца заменить баском?

— Ого, приятель, да у тебя появились воинственные мысли?

— Хотел бы увидеть тебя в деле, дон Баррехо, — ответил баск. — И вот, кажется, представляется случай.

— Пора размять руки?

— И, возможно, спасти нашу экспедицию.

— О чем ты говоришь?

— Держу пари, дон Баррехо, что даже в тысяче шагов отсюда затаились испанцы, готовые изрешетить нас, едва мы снимем лагерь.

— После встряски, заданной им сегодня?

— Им или нам?

— Всем понемногу, — рассмеялся гасконец. — Они нам задали, но и получили немало. Еще десять таких побед, и графине ди Вентимилья придется одной продолжать путь в Дарьен.

— Ну, так хочешь испытать свою драгинассу?

— От такого гасконец никогда не откажется.

— Они там, внизу, в засаде.

— Кто?

— Испанцы.

— Ты бредишь, приятель. Да все эти люди ничего не стоят.

— Конечно, ведь среди них нет ни одного баска.

— Ты на что намекаешь?

— У басков тончайшее обоняние, как у овчарок. Ты когда-нибудь слышал об этом?

— Черт побери!.. — удивился дон Баррехо. — Вот этого нет у гасконцев, и мы всегда вам завидовали. И ты в самом деле чувствуешь этих испанцев?

— Я тебе говорил серьезно. Если мы прогуляемся на тысячу — полторы шагов, то окажемся как раз посреди испанцев. Не хочешь ли убедиться в этом, дружище?

— Если речь заходит о том, чтобы размять руки, гасконец никогда не откажется. Я говорил тебе это сотни раз. А вдруг их там не окажется?

— Тогда мы удовлетворимся приятной прогулкой на свежем воздухе, — ответил с легкой иронией Мендоса.

Дон Баррехо вынул изо рта трубку, выбил ее о свою мозолистую руку, давно потерявшую чувствительность к табачной золе, потом взял аркебузу и сказал:

— Пошли. В конце концов, дело ведь идет об общем спасении.

Мендоса обменялся несколькими словами с часовыми, чтобы избежать опасности обстрела при возвращении, и ушел в лес. Дон Баррехо шел за ним по пятам, то вынимая из ножен, то снова убирая свою страшную драгинассу. Ночь была не только темной и туманной, но также — холодной, потому что флибустьеры уже добрались до первых отрогов Кордильер.

Мелкий дождь просачивался сквозь густые кроны высоких деревьев и монотонно стучал по широким, как зонтики, листьям. Шум дождя благоприятствовал затее двух авантюристов, решивших застать врасплох сидевших в засаде испанцев. Услышать в его шуме осторожные шаги можно было только с большим трудом. Внезапно гасконец, который шел пригнувшись к земле, услышал голоса, доносившиеся из-за стены зелени.

— Tonnerre!.. — удивился Мендоса и остановился. — У вас, басков, и в самом деле исключительное чутье. И вот мы натолкнулись на поджидающих нас испанцев.

— Я же тебе говорил, — ответил флибустьер. — Будем атаковать?

— Стой, дружище! Здесь дело нешуточное. Гасконцы дерутся великолепно, потому что, нравится тебе или нет, они делят с итальянцами славу самых грозных фехтовальщиков в Европе, однако они вовсе не желают подставляются под пули, чтобы быть подстреленными, как дрозды. Мы здесь — и преотлично. Давай спровоцируем их, и может быть, мы откроем засаду еще более худшую. Ложись и предоставь мне свободу действий.

Гасконец сорвал лист, быстро скрутил его в форме рожка, потом извлек, неизвестно как, несколько высоких нот. Вскоре невдалеке от музыканта послышался ружейный выстрел, за которым последовали еще два, четыре выстрела — да целая яростная канонада. Дон Баррехо и Мендоса буквально вросли в землю посреди высокой травы, полностью их прикрывшей, а над ними проносился, как они чувствовали, настоящий ураган зарядов.

Флибустьеры в лагере вскочили на ноги и открыли ответный огонь, а затем с привычной для себя безумной смелостью бросились вперед, не обращая внимания на бушевавшую впереди бурю.

Испанцы догадались, что загодя подготовленная засада раскрыта, а поскольку они никоим образом не испытывали желания сойтись в рукопашную с этими ужасными людьми, которых считали, как мы уже сказали, детьми Вельзевула, им не оставалось ничего другого, кроме как искать спасения, рассеявшись по склонам лощины.

— Стойте, друзья!.. — закричал дон Баррехо, увидев приближавшихся скорым шагом флибустьеров. — У нас же не испанские шкуры, поэтому будьте осторожны.

Буттафуоко, возглавлявший первую роту, увидел перед собой двоих авантюристов.

— О, мои буяны! — обрадовался он. — Я предполагал, что вы попытаетесь выкинуть какую-нибудь штучку.

— Которая вас спасла от засады, — ответил Мендоса. — Если бы не мы, вы бы попали в смертельную ловушку.

— А знаете, что произошло, сеньор Буттафуоко? — спросил гасконец.

— Вы мне объясните как-нибудь в другой раз. Идемте, друзья; мы должны выбраться из этой западни до рассвета.

Флибустьеры, ободренные Равено де Люсаном, шли вперед в полном молчании, остерегаясь выдать каким-либо случайным выстрелом направление своего марша. Испанцы, которые укрывались по склонам долины, продолжали беспорядочно стрелять, но их пули терялись в зарослях, не причиняя уходящим пиратам никакого вреда.

Наконец, опасный переход закончился у подножия сьерры.[79] У флибустьеров не было ни проводников, ни карт; они знали одно: по ту сторону гор, в глубокой долине, напоминающей по форме раскрытую раковину, находится город Сеговия-Нуэва.

Будучи уверены в непременной удаче своих начинаний, они пошли на штурм Кордильеры, хотя были истощены голодом и усталостью; они решили неожиданно напасть на город и овладеть им. Они взбирались на невероятно высокие скалы, шли по самому краю головокружительных обрывов, карабкались на качающиеся валуны, спускались в пропасти, пересекали леса, в которые, возможно, еще не ступала нога европейца; их пронизывал до костей предутренний холод, окутывал до десяти часов утра такой плотный туман, что ничего нельзя было различить на расстоянии десяти шагов, продували студеные ветры, время от времени нагонявшие на них дождевые тучи.

Но никакое препятствие не могло остановить этих людей, решившихся добраться до Мексиканского залива или полечь всем в этом тяжком походе.

Графиня ди Вентимилья, в жилах которой бежала индейская кровь, всегда готова была служить примером мужества; ее порыв, ее выносливость вызывали восхищение у этих неотесанных искателей приключений, навечно сохранивших в своих сердцах настоящий культ поклонения потомкам трех великих корсаров: Черного, Красного и Зеленого.

К исходу третьего дня непередаваемых мучений колонна достигла вершины какой-то горы, заметив издалека, к своему большому изумлению, скопление животных в расположенной прямо под ними долине. Сначала флибустьеры приняли этих животных за пасущихся быков, и они уже радовались возможности подкрепиться, когда посланные разведчики вернулись с сообщением, что встреченное скопление состоит из уже оседланных и стреноженных лошадей, а число четвероногих скакунов доходит до полутора тысяч!

И это еще не все. Те же разведчики открыли три линии траншей, расположенных поблизости одна от другой; эти траншеи полностью перекрывали ущелье, по которому предстояло спускаться на следующее утро, поскольку других проходов не было видно. Всю окружающую местность покрывали непроходимые леса, отвесные скалы, глубочайшие пропасти или болота, скрывавшие, возможно, зыбучие пески.

Озабоченные флибустьеры собрали совет, на котором решили неожиданно ударить испанцам в тыл, но для этого надо было оставить на время свой багаж, дабы не подвергаться риску потери своих последних богатств, от которых только и могло зависеть спасение их жизней. Они начали подготовку к отчаянной атаке, когда от беглого негра, захваченного разведчиками, флибустьеры узнали, что в тылу у них находится отряд из трехсот испанцев, шедших за ними по пятам в течение нескольких дней, выжидая удобный момент, когда можно будет отнять у морских бродяг багаж.

Перед такими трудностями иные люди, без сомнения, потеряли бы голову, но нервы флибустьеров не раз прошли испытание огнем. Они возвели валы вдоль траншей и укрепили как можно лучше свой лагерь, доверив его защиту восьми десяткам своих сотоварищей; они же должны были оберегать графиню ди Вентимилья. А чтобы поосновательней запутать испанцев, Равено де Люсан и Буттафуоко приказали арьергарду поддерживать костры и непрерывно бить в барабаны, ценнейшие для флибустьеров музыкальные инструменты, с которыми они не расставались даже в самых опасных экспедициях, окликать часовых при каждой смене караула, а время от времени еще и палить из ружей.

А тем временем основной отряд в составе чуть более двухсот человек, приняв необходимые меры предосторожности, глубокой ночью покинул лагерь. Флибустьеры были полны решимости прорваться через долину и обрушиться на Сеговию-Нуэву.

Эти неутомимые люди, привыкшие ко всякого рода испытаниям и трудностям, спустились по одному из склонов горы и с неимоверными усилиями начали подниматься по противоположному склону, оставляя позади леса и страшные на вид скалы, пересекая глубокие овраги, по которым неслись бурные потоки с ледяной водой.

На рассвете две сотни морских бродяг собрались на вершине горы, на склоне которой находились испанские позиции; укрепления были построены так искусно, что всякая возможность фронтальной атаки исключалась.

Густой туман стал союзником флибустьеров; по крайней мере они смогли незамеченными спуститься, но в то же время туман скрывал из видимости траншеи. Флибустьерам повезло: всего в нескольких шагах от себя они услышали тяжелую поступь неприятельского патруля. Были слышны даже голоса испанцев, бормотавших утренние молитвы, а поэтому оказалось несложно установить, в какой стороне и на каком удалении находится неприятель.

Испанцев было человек пятьсот. Командовал ими опытный пожилой валлонец.[80] Этих двух обстоятельств было вполне достаточно, чтобы горстке флибустьеров пришлось бы долго сражаться за победу. Но увидев противника, спускавшегося сверху, тогда как его ждали из горловины ущелья, испанцы перепугались и побежали, будучи в полной уверенности, что им противостоит крупный отряд. Солдаты, находившиеся в траншеях, разом ставших бесполезными, некоторое время отчаянно сопротивлялись, а потом тоже побежали вниз, надеясь спастись в Сеговии-Нуэве, но наткнулись на ловушки, приготовленные для флибустьеров.

На склонах горы завязалась отчаянная схватка, которая очень быстро перешла в побоище, потому что испанцы просто перестали защищать свои жизни от посягательств существ, которых они считали дьявольскими созданиями, и позволяли себя убивать без какого-либо сопротивления, хотя некоторым все же удалось скрыться в чаще леса.

Среди погибших оказался и тот опытнейший в военном деле валлонский офицер, который командовал экспедицией. Губернатор Коста-Рики, по договоренности с маркизом де Монтелимаром, хотел предоставить в его распоряжение восемь тысяч солдат, расквартированных в Сеговии-Нуэве, но валлонец взял с собой только полторы тысячи, полагая, что этого вполне достаточно для того, чтобы справиться с кучкой авантюристов и прикончить их, не выпустив из долины. В кармане офицера нашли письмо, в котором он утверждал, что если флибустьеров относить к людям, то для преодоления скал и пропастей им потребуется не менее восьми дней; ну а если они демоны, то любые меры против них будут бесполезными. Теперь испанцы получили возможность убедиться, что флибустьеров следует считать не людьми, а злыми духами, изверженными адом на муки человечеству.

И — невероятное дело! — в этом бою, продолжавшемся несколько часов, флибустьеры не потеряли ни одного человека, и только двое из них получили ранения! Но описываемое сражение — исторический факт.

В то время как испанцы из укреплений позволили уничтожить себя фактически без сопротивления, те три сотни солдат, которых отправил губернатор Тусиньялы для преследования арьергарда флибустьеров, отважно поспешили к месту сражения, пытаясь неожиданным появлением изменить ход противостояния.

Убедившись, что большая часть неприятелей покинула вершину горы, испанцы смело бросились вперед, но в последний момент вдруг решили вступить в переговоры, хотя легко могли справиться с теми восемьюдесятью флибустьерами, которые защищали лагерь. Испанцы послали одного солдата, чтобы он рассказал флибустьерам о неудаче атаки, предпринятой отрядом из двухсот человек, и убедил защитников лагеря сдаться, потому что вся округа находится под контролем правительственных войск.

Для защитников лагеря наступил трудный момент. Они слышали перестрелку в долине, но радостные крики их товарищей до них не доносились, потому что место сражения находилось слишком далеко. Они тревожно переглядывались, спрашивая себя, в самом ли деле погибли их друзья или же им все-таки удалось прорваться.

Равено де Люсан и Буттафуоко, перед тем как покинуть лагерь, предупредили восемьдесят остающихся сотоварищей, что им самим придется заботиться о своем спасении, если они подвергнутся нападению. Флибустьеры из арьергарда, решив, что они уже предоставлены самим себе, не колебались. Они отвергли предложение сдаться и гордо ответили посланцу испанцев:

— Ваши товарищи уничтожили две трети наших сил, но у последней трети осталось достаточно мужества, чтобы противостоять вам.

Флибустьеры раздумывали, как им спуститься в долину, когда до них наконец-то донеслись победные крики их товарищей, принесенные слабым дуновением ветерка от залитых кровью траншей.

И пока испанский посланец возвращался к своим, чтобы передать полученный ответ, флибустьеры быстро организовались в походный порядок, поместив в самую середину графиню, и стремглав бросились в долину, беспорядочно паля из ружей, чем надеялись испугать те три сотни испанцев, которые собирались разрушить лагерь.

К полудню оба маленьких отряда объединились, расположившись в укрепленных траншеях, построенных для того, чтобы преградить путь флибустьерам; теперь же эти укрепления стали неприступными для самих испанцев.

Энтузиазм флибустьеров, вызванный такой крупной и неожиданной победой, был недолгим, потому что им удалось только завладеть траншеями и выходом из долины, но проделать проход они не сумели. Содержавшееся в письме старого валлонского офицера известие о том, что в городе Сеговия-Нуэва находятся шесть тысяч солдат под командованием маркиза де Монтелимара, заметно отрезвило победителей. Новое сражение могло превратиться в ужасное побоище, потому что флибустьеры в конце концов были только людьми, ничем не отличавшимися от испанцев, и никакой талисман не защитил бы их от пуль.

Равено де Люсан и Буттафуоко, дойдя до последних траншей, быстро осознали серьезность положения. Город находился всего в нескольких километрах от них, втиснутый в похожую на раскрытую раковину впадину, и закрывал все проходы. Больше того, на склонах гор испанцы воздвигли форты, вооруженные пушками, которые готовы были поразить любого противника, если бы тот решился спуститься в долину.

— Дорогой, — обратился Равено к Буттафуоко, — мы одержали почти без потерь блестящую победу, но она нам принесла лишь массу трупов и погнутого железа. Что нам теперь делать? Вернуться назад? Никто из моих людей не примет подобного предложения, даже если они будут уверены в том, что лишатся здесь жизни и своих богатств.

— Если бы в Сеговии-Нуэве не было маркиза де Монтелимара, я бы решительно настаивал на штурме города, пользуясь страхом, охватившим врагов после нашей громкой победы.

И в этот самый момент кто-то оказавшийся позади командиров отряда спросил:

— Вас беспокоит маркиз?

Буттафуоко и Равено обернулись и увидели перед собой гасконца и баска, внимательно разглядывавших кирасы с великолепной чеканкой, которые флибустьеры сняли с мертвецов.

— Что вы хотите сказать, дон Баррехо? — спросил Равено, удивленный словами гасконца.

— Что вы, дорогой мой сеньор, слишком часто забываете о том, что в вашем отряде есть некий гасконец и некий баск, — ответил бывший трактирщик.

— Прошу вас объясниться попроще.

— Я сказал, что когда человек доставляет беспокойство, его необходимо отыскать и поставить на место. Вам мешает маркиз де Монтелимар. Так почему же вы не скажете нам: «Сеньоры, пойдите схватите его и доставьте ко мне»? Заложник подобного ранга сразу же откроет нам путь, куда угодно. Одновременно мы избавимся от опасного конкурента в погоне за сокровищами великого касика Дарьена.

— Вы с ума сошли!..

— Ничуть, сеньор Равено. Черт побери!.. Мозги гасконцев с рождения хорошо закручены на все гайки.

— Ладно. Так что же вы хотите сделать? — спросил немного нетерпеливо француз.

— Спросите об этом у моего дружка. Говори, Мендоса.

Баск опустил на землю кирасу, которую он держал в руках, и, посмотрев на командиров, сказал с ошеломляющим спокойствием:

— Что мы хотим сделать? Да черт возьми!.. Мы пойдем в город, схватим маркиза и доставим его сюда.

— И дадим себя повесить, — заметил Буттафуоко.

— Ба!.. Басков и гасконцев не так легко повесить. Я с доном Баррехо в один миг выполним наш план. Маркиз украл у нас графиню ди Вентимилья, как говорится, из-под носа, теперь мы хотим в свое удовольствие похитить его самого, раз уж этот господин стал душой обороны города. Сколько дней вы нам даете?

— Вы сошли с ума, — повторил Равено де Люсан, который не мог не восхититься смелостью двух грозных забияк.

— Дайте нам десять дней, — сказал дон Баррехо. — Мы не просим ни людей, ни ружей, хотя и того, и другого у вас здесь в достатке. Нам достаточно двух испанских костюмов и двух кирас с касками, не так ли, дружище?

— Хорошо сказано, дон Баррехо.

— Мы не оставим этих укреплений, пока не появится какой-либо возможности атаковать Сеговию-Нуэву, — сказал Равено де Люсан.

— Тогда мы сможем взять несколько дней отпуска, чтобы развлечься в городе. Разве можно не посидеть хоть немного в таверне, не так ли, дон Баррехо?

— На мой взгляд, этого не сделает только тот, кто никогда не был трактирщиком, — ответил гасконец.

Равено де Люсан вопросительно посмотрел на Буттафуоко.

— Пусть делают, что хотят, — ответил ему буканьер. — Я знаю, на что способны эти двое.

— А если испанцы их повесят? Мне было бы жалко потерять таких храбрых бойцов.

— Ну, эти-то умрут на своей постели, говорю я тебе: они ведь всегда сумеют выкарабкаться из любых затруднений.

— Если ты так считаешь, пусть поступают как хотят. И потом: мы ведь всегда сможем за них отомстить.

Пока шел этот разговор, баск и гасконец раздели двух испанских офицеров и облачились в их одежды, довольно удачно подошедшие к их фигурам.

— В этих кирасах мы будем иметь большой успех в Сеговии, — сказал гасконец. — Правда, было время одеться чуть-чуть поприличнее. Мой наряд изодран в клочья, да и твой, дражайший Мендоса, выглядит не лучше. Есть даже дыра, показывающая всему миру округлости, которые всегда должны быть прикрыты.

— Держу пари, ты, дон Баррехо, готовишься к новым победам в Сеговии.

— Только на этот раз это будет не кастильянка. Ты закончил?

— Да.

— Поищи парочку пистолетов.

— Я уже отложил в сторонку четыре.

— Тогда можем отправляться.

Двое авантюристов и в самом деле очень неплохо выглядели в ярких офицерских одеяниях, в украшенных гравировкой кирасах и касках, несмотря на длинные, неухоженные бороды, которые неделями не знали ни бритвы, ни ножниц.

— Сеньор Равено, — сказал гасконец, — надеюсь в скором времени снова увидеть вас и познакомить с маркизом де Монтелимаром. Это — видный мужчина, и на него стоит посмотреть, уверяю вас. Если решитесь атаковать город до того, как мы его поймаем, пройдитесь по тавернам, и в какой-нибудь из них вы нас найдете.

— Не делайте глупостей, — напутствовал их Буттафуоко.

— Нет у нас подобных намерений.

Двое авантюристов пожали руки обоим главарям отряда и покинули укрепления, к великому изумлению остальных флибустьеров, не посвященных в смелый замысел.

Пройдя мимо нескольких скоплений трупов, гасконец и Мендоса углубились в лес, занимавший весь склон обрывистой горы. Внизу, на самом дне раковинообразной впадины, шевелились чудом спасшиеся от гибели испанцы; они собирались в мелкие группы, а над их головами разносился по окрестностям гул набата, призывавшего жителей города к оружию.

Известие о разгроме военного отряда уже достигло ушей губернатора, и хотя эта весть наверняка показалась ему неправдоподобной, он все же отдал распоряжения о подготовке к отражению атаки. А чтобы дать понять флибустьерам, не имевшим никакого желания покидать отвоеванные позиции, что он все еще располагает значительными силами и даже артиллерией, установленной на склонах гор, губернатор приказал сделать несколько выстрелов из пушек, и эта канонада адским эхом прокатилась по межгорной впадине.

Дон Баррехо и Мендоса, нисколько не обеспокоенные этим грохотом, мирно продолжали свой путь, постепенно спускаясь в долину и намереваясь войти в город, по возможности, с последними группами беглецов.

— Ба!.. Не будем принимать это близко к сердцу, — сказал дон Баррехо, который уже засомневался, успеют ли они подойти к городской стене до поднятия мостов, поскольку склон был изрезан мелкими ложбинами и усеян обломками скал. — Они увидят издалека наши кирасы и не станут стрелять в нас.

— У тебя уже готов план? — спросил Мендоса.

— Да. Запомни только, что нас послал губернатор Тусиньялы. Если хитрость удастся, то маркиз попадет в нашу сеть и можно дальше оставаться в тени. Маркиз де Монтелимар сумеет узнать тебя даже в обличье испанского офицера, хотя я лично сомневаюсь, что после шести лет он вообще помнит про тебя. Прежде всего тебе надо изменить голос.

— Я буду гнусавить.

— Отлично, Мендоса. Вижу, что и баски стали большими хитрецами.

— Да они всегда были такими!..

— Мне что-то послышалось, — с комичной серьезностью произнес баск.

— Вот теперь я больше не признаю братьев с другого берега Бискайского залива. Ах, эти гасконцы просто невыносимы!..

Дон Баррехо только усмехнулся и ускорил шаг. Тем временем последние группы беглецов поспешно входили в город, и за ними тотчас поднимали мосты.

— Давай-ка и мы пробежимся, — предложил Мендоса. — Сделаем вид, что нас преследуют флибустьеры.

— Я только что хотел предложить тебе то же самое, — ответил дон Баррехо и начал резче отталкиваться своими длиннющими ходулями.

Они уже спустились в долину и выбежали на дорогу, ведущую в Сеговию-Нуэву. Заметив их, испанцы, высыпавшие на бастионы, сделали несколько выстрелов из аркебуз, но быстро осознали ошибку и снова опустили один из крепостных мостов, чтобы впустить двоих последних беглецов, посчитав за таковых наших авантюристов.

Дон Баррехо и Мендоса, не слыша больше свиста пуль, побежали быстрее и вскоре, запыхавшиеся, выбившиеся из сил, добрались до моста, где их уже поджидали несколько гарнизонных офицеров и пожилой майор. Бравые люди немало удивились, потому что никогда не видели в своих рядах этих офицеров.

— Откуда вы, кабальерос? — спросил их майор, в то время как мост быстро поднимался. — Среди подчиненных маркиза де Монтелимара вас не было.

— Да, сеньор, — с готовностью ответил гасконец. — Мы служим губернатору Тусиньялы.

— Значит, это он вас послал?

— Да, кабальеро.

— В хорошенькое время вы прибыли.

— Скажите лучше: в самое неудачное, потому что мы видели разгром наших соотечественников, едва перевалили за гребень последней горы. Чудом нам удалось избежать пуль этих разбойников.

— У вас есть какие-то поручения от губернатора?

— Да, и очень срочные. Для маркиза де Монтелимара.

Пожилой майор обернулся к одному из стоявших с ним рядом офицеров и сказал:

— Сеньор Рамирес, немедленно отведите этих храбрых кабальерос к его превосходительству.

«Гасконцы и баски, без сомнения, хитрее испанцев», — подумал дон Баррехо.

Оба авантюриста заняли места позади офицера, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид.

Весь город, казалось, перевернулся вверх дном. Жители, испуганные жестоким поражением, которое потерпели находившиеся в траншеях войска, готовились к бегству и навьючивали на мулов и лошадей самое ценное. Изо всех домов доносились пронзительные крики детей, громкие голоса женщин и мужчин, проклинавших негодяев, которых принесло ветром с берегов Тихого океана.

— Самый подходящий момент, для того чтобы Равено и Буттафуоко привели своих все еще опьяненных победой людей к стенам города, — пробормотал гасконец. — Даже маркиз де Монтелимар не сумел бы удержать этих охваченных ужасом людей.

Пройдя несколько грязных улочек, запруженных сгибавшимися под тяжестью грузов животными, двое авантюристов подошли к небольшой площади, которую защищал редут с несколькими пушками. Именно там находился маркиз де Монтелимар в окружении своих офицеров. Это был все еще красивый мужчина, хотя и заметно постаревший, но тем не менее сохранивший вид и осанку настоящего полководца. Он казался разгневанным, потому что в этот момент он нервно прохаживался взад и вперед по площади, то и дело отпуская отнюдь не христианские выражения.

Увидев Мендосу и дона Баррехо, маркиз резко остановился, положил жестом трагического актера левую руку на рукоять шпаги и грубо спросил:

— Кто такие?

— Посланцы губернатора Тусиньялы, — ответил гасконец, после того как отвесил глубокий поклон.

Маркиз вздрогнул.

— Вы прибыли из Тусиньялы? — изумленно и несколько вежливее спросил он.

— Да, ваше превосходительство.

— Одни?

— Наш эскорт изрублен тихоокеанскими бандитами, одновременно напавшими и на ваших солдат.

— А вам удалось спастись?

— Мы прорвались через бандитский заслон, сражаясь как сорвавшиеся с цепи дьяволы, ваше превосходительство, — ответил гасконец.

— А кто командует этими безумцами, вы можете сказать?

— Мы слышали это имя во время сражения.

— Так назовите его.

— Равено, если я не ошибаюсь.

— Вожак тихоокеанских корсаров, окопавшихся на Тароге? — спросил маркиз. — Я так и думал. У него много людей?

— Ваше превосходительство, их численность я определить не смог, но людей у него много, потому что за каждым кустом скрывалась шайка бандитов.

Маркиз подал знак своим офицерам, и они отошли в сторону. Тогда маркиз взволнованно спросил гасконца, потому что Мендоса, казалось, внезапно онемел:

— А видели ли вы среди флибустьеров девушку?

— Вы хотели сказать: индианку или, по крайней мере, метиску? — после некоторого раздумья вопросом на вопрос ответил дон Баррехо.

— Да, молодую и очень красивую.

— Именно так, ваше превосходительство. Она мужественно сражалась в рядах флибустьеров.

Ногти маркиза так впились в кожу, что под ними выступила кровь.

— Так я и предполагал, — едва выдавил он из себя.

Маркиз заложил руки за спину, склонил голову и сделал с десяток шагов, потом повернулся к гасконцу, старавшемуся насколько возможно прикрыть собой баска, и резко спросил:

— Так что же нужно от меня губернатору Тусиньялы? Вместо того чтобы посылать ко мне нескольких человек, он сделал бы лучше, направив ко мне тот кавалерийский отряд, что уже две недели находится в ожидании.

— Ваше превосходительство, губернатор, напротив, послал нас за помощью.

— Кто же ему угрожает?

— Взбунтовались индейские племена и сожгли плантации сахарного тростника, а также фактории; бунтари не щадили и владельцев, если только их удавалось поймать.

Маркиз пожал плечами.

— И губернатор Тусиньялы беспокоится из-за такой мелочи? Пусть он пошлет мне этих индейцев, а взамен заберет противостоящих мне демонов, которых никакая человеческая сила не сможет остановить. Вы же видели, как бьются эти флибустьеры?

— Великолепно, ваше превосходительство. Один вид их внушает страх.

— Да, знаю, — сказал маркиз. — И все же их не должно быть много.

— Я видел, как сражались четыре роты, ваше превосходительство, и в каждой было очень много флибустьеров, — сказал гасконец.

Маркиз ничего не ответил. Он нахмурился и опять зашагал туда-сюда, что-то бормоча под нос и время от времени притопывая ногой. Через некоторое время он снова остановился перед авантюристами:

— Пока что я не могу принять никакого решения. Сегодня вечером жду вас у себя в доме. Там вы сможете поужинать и переночевать. До вечера, храбрецы.

Гасконец и баск, довольные тем, что не вызвали подозрений, отвесили глубокий поклон и стали спускаться в город.

Когда прошел первый приступ страха, горожане начали успокаиваться, осознав, что в городе собралось достаточно войск, чтобы справиться даже с непобедимыми флибустьерами. Однако на всех лицах дон Баррехо и Мендоса читали глубокую озабоченность, овладевшую жителями.

— Дружище, — сказал гасконец, — я нахожу, что мы тоже немножечко взволнованы; пора утешиться какой-нибудь бутылкой. Известно ли тебе, что у меня в желудке уже семь суток и пять часов не было ни капли вина?

— Даже часы посчитал! — расхохотался Мендоса, и его смех вызвал удивление испуганных горожан, заполнявших улочку.

— Став собственником, я научился считать, чтобы не входить в дом дьявола без пиастров.

— И кто же это тебя научил?

— Жена.

— Да эта кастильянка стоит целого Перу.

— Так что теперь в этом деле я чувствую себя неплохо. Я был сыт по горло тем низким ремеслом, которое состояло лишь в том, чтобы приносить стаканы с вином.

— А также осушать их.

— Хорошеньких дыр наделал я в своем погребке, несмотря на протесты жены, которая боялась, что я пущу ее по миру… О!.. Посмотри-ка, какая любопытная комбинация!.. Да уж не сплю ли я?

Дон Баррехо остановился посреди улицы, задрав голову вверх и уставившись на старую деревянную вывеску, изображавшую быка.

— Мендоса, читай!.. — сказал он, потрясенный.

— Таверна «Эль Моро».[81]

— Tonnerre!.. Кто этот негодяй, который похитил название моей таверны? Я оборву ему уши!

— И что это испанцев вечно приводят в ярость быки!.. Что удивительного, если и здесь нашлась вывеска, похожая на твою?

— И правда, животные ведь так похожи, — сказал гасконец. — Будет лучше, если мы пойдем и свернем шею паре бутылок. Попортим себе немножко кровь.

Он пихнул ногой дверь и вошел в низкое помещение с почерневшими стенами и шатающимися столиками. Резкий запах горелого масла, забродившего мецкаля и caña[82] ударил в нос, сдавливая дыхание. Услышав стук двери, хозяин таверны выскочил из-за стойки с ругательствами, потому что после пинка гасконца дверное стекло разлетелось вдребезги.

Хозяину было под сорок; нос у него загнулся дугой, словно клюв попугая; густые усы украшали лицо; он был худ и высок, словно дон Баррехо, и весь состоял из нервов и мускулов.

— Канальи! — заорал он. — Моя таверна не собачья конура, чтобы входить таким образом, порази вас сто тысяч молний!.. Я не потерплю здесь насилия даже со стороны офицеров.

Дон Баррехо застыл на месте, ошеломленно разглядывая трактирщика, потом хлопнул себя здоровенным кулаком по каске и закричал:

— Де Гюсак!..

— Баррехо!..

— Tonnerre!..

— Сто тысяч дьявольских молний!.. Что ты здесь делаешь? Я же всего три года назад видел тебя хозяином таверны в Панаме.

— Ах ты, каналья! Ты украл мою прославленную вывеску «Эль Моро».

Трактирщик рассмеялся и пожал гасконцу руку.

— Я надеялся, что она принесет мне удачу, — промолвил он.

— Что-то у тебя чересчур пусто.

— А что ты хочешь, приятель? Солдаты уже три месяца не получали жалованья, и я посчитал, что лучше уж мне самому опустошать мой винный погребок.

Дон Баррехо повернулся к Мендосе, с интересом глядевшему на эту поразительную встречу, и сказал взволнованно:

— Видишь, друг, что уготовила печальная судьба великим гасконцам, уехавшим искать счастья в Америку? Вот маленький благородный человек нашей благородной земли, тысячелетиями кормившей гасконцев, тоже вынужден носить бокалы с мецкалем, подавая напитки даже грязным индейцам. Полагаю, что в Центральной Америке больше не найдется гасконцев, да и те опустились до такой степени, что стали трактирщиками!..

— Ужас!.. — сказал баск. — Для забияк, превосходно владеющих шпагой, такое занятие не назовешь удачным.

— Погибла Гасконь!.. — воскликнул дон Баррехо, и глаза его увлажнились. — Земля храбрецов вымирает.

— Да брось ты, дружище, — сказал трактирщик. — Гасконь никогда не умрет, хотя ее сыновья вынуждены торговать вином и повесили свои ржавеющие шпаги на прокопченные стены или над камином. Но наши руки сохраняют способность наносить быстрые уколы.

— Ты прав, друг, — согласился дон Баррехо, с готовностью расставаясь с внезапно нахлынувшей тоской. — Мы навсегда останемся самыми грозными дуэлянтами Франции. Эй, Мендоса, протяни свою пятерню моему соотечественнику, и ты, Де Гюсак, сделай то же. Пожми руку одного из самых знаменитых флибустьеров, которые только жили под американским небом.

— Флибустьер, ты сказал?

— Тс-с! Помолчи пока. Принеси лучше нам выпить, если у тебя в погребке еще остались бутылки.

— Для друзей всегда найдется, — ответил трактирщик, исчезая в соседнем помещении.

— Где ты с ним познакомился? — спросил Мендоса у дона Баррехо.

— В Панаме, где он, по-моему, продавал бананы. А что ты хочешь? Америка не создана для гасконцев.

— На что ты жалуешься, плут? У тебя восхитительная жена и погребок с прекрасным ассортиментом, который приносит тебе много пиастров. Чего тебе больше желать?

— Чтобы больше ни один сын земли забияк не торговал вином, — ответил дон Баррехо трагическим голосом.

— Но ты же всегда готов пить его.

— Tonnerre!.. Задира, живущий только приключениями, всегда пьет как губка.

— Тогда оставь на время в покое свою великую Гасконь, которая никогда не была больше любой испанской провинции, и займемся маркизом. Мы пришли сюда не затем, чтобы спорить о твоих соотечественниках.

— Я часто становлюсь тупым, дружище, — сказал дон Баррехо. — Я совсем забыл, что мы пришли в Сеговию-Нуэву ради похищения маркиза де Монтелимара. Этот вельможа нам нужен, и повалим его, как свалили перед этим Пфиффера.

— К несчастью, маркиз не ходит пить в таверны, и хватать его придется не здесь.

— Положись на меня, — ответил дон Баррехо. — Пока что мы проникнем в его дом, и это уже много. Tonnerre!.. Гости маркиза де Монтелимара!.. Этот проклятый маркиз, в сущности, умеет ценить храбрость. Он — настоящий кабальеро.

В этот самый момент появился Де Гюсак с корзиной, полной бутылок довольно почтенного вида.

— Последние, — с грустной улыбкой сказал он. — Надеюсь, они из лучших. Можете спокойно осушить их; я берег их для друзей, а друзья сюда так и не пришли. Франция очень далека, да и у буканьеров Мексиканского залива, а они почти все мои соотечественники, есть достаточно оснований не появляться здесь. Даже в Сеговии-Нуэве веревок предостаточно.

Он открыл пару бутылок и наполнил кружки:

— Итак, за Гасконь!

— Раз уж нет трактирщицы, — ответил дон Баррехо, осушая одну за другой три или четыре кружки.

Он отер усы, прищелкнул языком, а потом уставился прямо в глаза своему соотечественнику и внезапно спросил:

— У тебя есть пустая большая бочка?

— Да они все пусты, и нет надежды на то, что когда-нибудь наполнятся! — рассмеялся в ответ Де Гюсак.

— Нам хватит одной, лишь бы она смогла вместить человека.

— Человека!..

— Мы затолкнем туда маркиза де Монтелимара.

— Разрази вас тысяча дьявольских молний!.. — испугался Де Гюсак. — Что вы готовите в нашем городе?

— Хотим похитить человека, которого зовут маркиз де Монтелимар, — ответил спокойным голосом дон Баррехо. — Ты считаешь, что мы не способны выполнить эту задачу? Я и мой друг, сидящий здесь, рядом со мной, делали еще и не то, когда были на службе у господина графа Энрико ди Вентимилья, сына одного из трех знаменитых корсаров.

— Значит, ты вступил в братство флибустьеров?

— Я устал торговать вином и смотреть, как моя драгинасса каждый день покрывается все большим слоем ржавчины, а потому оставил бочки и кружки, решив немного поразмяться. Ты же знаешь, что в наших гасконских телах сидит по тридцать дьяволов.

— Добавь к ним еще тридцать, — вмешался Мендоса, — и все равно не хватит.

— В таком случае и я дам пинок своим бочкам, которые все равно пустые, и уйду к флибустьерам.

— Не все выбрасывай: я же сказал, что одна мне нужна.

— Чтобы запихнуть туда маркиза?

— У нас такая привычка: перевозить наших пленников в бочках. Не так ли, Мендоса?

Баск, осушавший уже десятую кружку, утвердительно махнул левой рукой.

— Баррехо, — сказал Де Гюсак, открывая оставшиеся бутылки. — Я тебе нужен? Ты же знаешь гасконцев? Мы всегда идем до конца или умираем на поле боя. А поле сражения лучше винного погреба. Если захочешь, моя драгинасса будет в твоем распоряжении.

— Пока пусть повисит над камином, а ты оставайся трактирщиком без клиентов, — ответил муж прекрасной кастильянки. — Иногда таверны оказываются полезнее шпаг. Я это знаю по опыту. Давай выпьем, и с этого момента можешь считать себя принятым в братство флибустьеров Равено и Буттафуоко.

Вечером двое авантюристов, вчерне составивших за распитием бутылок план своего дерзкого похищения, подошли к алебардщикам, охранявшим вход в массивный губернаторский дворец, и приказали доложить о себе как о прибывших утром офицерах из Тусиньялы.

Маркиз де Монтелимар, видимо, распорядился относительно гостей, потому что обоих авантюристов немедленно провели на верхний этаж, где их уже ждал офицер, тот самый, что провожал их утром от подъемного моста до площади.

— Это вас я провел утром к маркизу? — спросил офицер.

— Да, дружище, — фамильярно ответил дон Баррехо.

— Его превосходительство ждет вас в кабинете.

— Он один?

— С ним его секретарь. Следуйте за мной, сеньоры.

Они миновали несколько коридоров, скудно освещенных дымными масляными лампадами, и вошли в обширный зал, занятый почти целиком огромным столом, покрытым богатой скатертью зеленого цвета. В дальнем углу комнаты, за освещенным двумя свечами письменным столиком сидели двое: маркиз де Монтелимар и его секретарь, который странным образом был похож на бедного Пфиффера — то ли бледностью кожи, то ли голубоватыми глазами, то ли волосами цвета выгоревшего тростника.

Увидев входящих, маркиз встал; в тот же момент сопровождающий офицер поспешно удалился.

— Ну, вот вы наконец и пришли, — сказал маркиз. — У вас есть какие-либо документы, подтверждающие, что вас действительно послал губернатор Тусиньялы?

Дон Баррехо и Мендоса тревожно переглянулись, но гасконец не задержался с ответом:

— Никаких, ваше превосходительство, потому что мы их уничтожили, когда на нас напали флибустьеры. Как и было приказано. Губернатор не хотел, чтобы стало известно о бунте индейцев, ибо тихоокеанские негодяи могли этим воспользоваться.

— Вы правильно поступили, — сказал маркиз. — Вы, стало быть, утверждаете, что дела в Тусиньяле идут скверно?

— Вся провинция в огне, и мы не раз подвергались опасности задохнуться в дыму от горящих плантаций.

— Сколько человек просит губернатор?

— Тысячу, ваше превосходительство.

— Он сошел с ума. В данный момент я не могу отправить столь значительные силы. Что вы на это скажете, дон Перего?

— Вы совершенно правы, — ответил секретарь, не перестававший водить гусиным пером по толстым листам бумаги.

— И потом: эта тысяча солдат, едва выйдет из города, окажется под обстрелом флибустьеров. В итоге у меня окажется меньше сил, а губернатор Тусиньялы не получит ни одного солдата. Не так ли, дон Перего?

— Вы, как всегда, правы, — ответил секретарь.

— Вы хотя бы иногда отвечали по-другому, — рассердился маркиз. — С этой всегдашней правотой я не могу понять вашей настоящей оценки.

— Вы совершенно…

— Я все понял: еще раз совершенно прав. Продолжайте составлять отчет о сражении, который мы передадим двум этим храбрецам.

— Простите, ваше превосходительство, — сказал гасконец. — Почему вы хотите доверить его нам?

— Вы доставите его губернатору Тусиньялы, дабы он лучше понял, почему я никоим образом не могу поддержать его.

— И мы сможем доставить отчет?

— А почему бы нет? Если вы пришли из Тусиньялы, то сможете туда и вернуться.

— С флибустьерами?

— Два человека сумеют скрыться от флибустьеров — не то что тысяча.

— Это будет трудная задача, ваше превосходительство.

— Но я вас щедро вознагражу.

— А если нас схватят флибустьеры?

— Один раз вы от них убежали, сможете освободиться и в другой раз.

Внезапно маркиз нервно обошел вокруг стола и остановился перед Мендосой, благоразумно державшимся позади своего товарища. Маркиз испытующе поглядел на авантюриста.

— А вы почему постоянно молчите? — спросил он Мендосу, не отрывая взгляда.

Хотя оба авантюриста и были отчаянно смелыми, но в этот момент они почувствовали холодок в груди. Правда, гасконец, никогда не терявший хладнокровия, попытался спасти положение:

— Простите, ваше превосходительство, мой товарищ не может говорить, потому что ему прострелили язык не помню уж в каком сражении в Андалусии. С тех пор он предпочитает молчать, чтобы звуки его голоса не вызывали отвращение.

— Он испанец?

— Да, ваше превосходительство.

Маркиз кивнул головой и, повнимательнее приглядевшись к бледнеющему на глазах Мендосе, задумчиво произнес:

— Но я уже где-то видел это лицо.

— Это невозможно, ваше превосходительство, потому что мой товарищ всего месяц назад прибыл из Европы, — сказал дон Баррехо.

— Вы останавливались в Панаме?

Мендоса утвердительно кивнул головой.

— Возможно ли такое странное сходство? — задал себе самому вопрос маркиз.

— Почему вы это говорите, ваше превосходительство? — спросил гасконец, который уже прекрасно понимал, что их положение неожиданно осложнилось.

— Потому что на набережной Панамы я узнал одного человека, которого не видел шесть лет. Этот человек похож на вашего товарища, как две капли воды.

— Нет, это был другой человек.

— Постойте, кабальеро. По натуре своей я любопытен и хотел бы выяснить этот вопрос. У вас нет никакой бумаги от губернатора Тусиньялы?

— Но я же сказал вам, что мы всё уничтожили!.. Таков был приказ, и мы ему повиновались.

— Дорогой мой, мы живем в военное время, и я привык не верить никому и ничему.

— Вы нам не доверяете? — спросил дон Баррехо, почувствовавший, что почва уходит у него из-под ног.

— По меньшей мере — вашему товарищу.

— Да уж не дьявол ли вы? — неосторожно возмутился гасконец.

Маркиз скрестил руки на груди и, резко подойдя к гасконцу, спросил:

— Что вы этим хотели сказать?

— Что если бы в Испании был хотя бы десяток людей, подобных вам, то больше не осталось бы ни одного флибустьера ни в Мексиканском заливе, ни на Тихом океане, — спокойно ответил дон Баррехо.

— Прошу вас объясниться яснее, кабальеро.

— Скорее мне придется спросить, что вы намерены сделать с нами. Черт побери!.. Мы шли через леса, перебирались через реки, мы избежали тысячи опасностей; мы чудом спасли свои жизни — и все это только для того, чтобы выполнить свой долг, а вы встречаете нас какими-то подозрениями.

— Скажу больше: я немедленно прикажу вас арестовать, — резко бросил маркиз.

— О ля-ля, сеньор де Монтелимар, — ответил дон Баррехо, обнажая драгинассу, в то время как баск отскочил к двери со шпагой в руках. — Мы еще не проиграли партию, и вам не удастся нас арестовать.

Маркиз отступил на два шага, в то время как его секретарь застыл с пером в руках, испуганно разглядывая фальшивых офицеров.

— Кто вы такие? — спросил маркиз, справившись с недолгим невольным оцепенением.

— Поскольку вы нам не поверили и собираетесь даже арестовать нас, скажу вам, что мы вовсе не испанские офицеры, сеньор маркиз. У вас хороший нюх, и вы сразу почувствовали флибустьеров.

— Флибустьеров, вы сказали!.. — воскликнул крайне изумленный маркиз.

— Да, сеньор маркиз. Мы имеем честь принадлежать к этой разбойничьей ассоциации, — подтвердил дон Баррехо.

— И вы осмелились войти в город?

— Вы говорите это в своем кабинете.

— Из которого вы выйдете только с петлей на шее!.. — выкрикнул разгневанный губернатор.

— Не распаляйтесь так, сеньор. Мы проиграли партию, но сумеем заставить вас дорого заплатить за реванш. Такие уж мы люди.

— Ничтожества!..

Маркиз попытался рукой нащупать свою шпагу, но ее на боку не оказалось.

— Дон Перего, — сказал он секретарю, — вызовите алебардщиков, и пусть они арестуют этих каналий.

— Сеньор маркиз, — сказал гасконец, — советую вам отменить этот приказ, потому что мой товарищ стережет дверь, и хотя он не говорит, голова у него работает хорошо, уверяю вас.

— Вы осмелитесь сопротивляться?..

— Черт побери!.. У нас нет никакого желания познакомиться с пеньковой веревкой, сплетенной испанцами. Говорят, что она слишком грубая и перетирает горло повешенных.

— И вы еще имеете наглость шутить?

— А почему бы и нет, сеньор маркиз? У флибустьеров всегда хорошее настроение, даже если дела идут скверно; вот поэтому мы всегда побеждаем.

— Что вы намеревались делать в городе, мерзавцы?

— Мы умирали от жажды, сеньор маркиз, а потому нанесли визит в одну таверну, чтобы убедиться, найдут ли наши товарищи в Сеговии хорошее вино.

— Вы просто поразительный человек!.. — удивился маркиз.

— Мне всегда это говорил отец, — усмехнулся дон Баррехо.

— Довольно, черт возьми!.. Дон Перего, позовите алебардщиков!..

Секретарь, хотя и был очень испуган и в течение всей своей жизни воевал только пером, поднялся и попытался приблизиться к двери.

Гасконец не спускал с него глаз и был готов преградить ему проход; он приставил шпагу к груди секретаря, проговорив:

— Сеньор секретарь, займитесь своими чернильницами и кляксами. А в наши дела не суйтесь.

— Тогда пойду я, — сказал маркиз, тщетно пытавшийся отыскать шпагу. — Увидим, кто сможет остановить Монтелимара.

— Кончик моей драгинассы, сеньор, — ответил дон Баррехо.

— Вы осмелитесь?

— Хватит, сеньор маркиз. Tonnerre!.. Речь идет о спасении моем и моего товарища. Клянусь вам, что я колебаться не буду. Не забывайте, сеньор маркиз, что имеете дело с флибустьерами, то есть особами, способными на все, даже на то, чтобы отнять жизнь испанского губернатора на глазах его алебардщиков.

— Может быть, вы хотите похитить меня? — спросил маркиз с иронией в голосе.

— Мы и в самом деле спустились в город с такой мыслью, но надежды нас обманули, и, так как судьба нам не благоприятствовала, не остается ничего другого, кроме как удирать и как можно быстрее возвращаться к сеньору Равено де Люсану, доблестному французскому дворянину, смею вас уверить как настоящий гасконец.

Наступило короткое молчание. Маркиз, казалось, окаменел и с большим беспокойством смотрел на кончик драгинассы дона Баррехо, без перерыва описывавший опасные круги.

— Можно подумать, я сплю, — вдруг проговорил он, проведя рукой по лбу. — Слыхал я про смелость флибустьеров, но никогда бы не подумал, что они отважны до такой степени. Кто же вы, люди или черти?

— Полагаю, сеньор маркиз, что в наших жилах течет отчасти человеческая, отчасти адская кровь. А теперь время заканчивать разговор, сеньор мой. Мы болтали достаточно долго, и кто-нибудь может войти и нарушить нашу беседу, а это вынудит моего товарища сделать большую глупость.

— Так что же вам нужно, негодяи?

— Пока мы не требуем ничего другого, кроме свободного выхода из города, раз уж нас раскрыли.

— И вы надеетесь…

— Надеемся?.. Сеньор маркиз, те, кто поставил на карту жизнь, старые друзья графа Энрико ди Вентимилья и маркизы де Монтелимар, вашей невестки, колебаться не будут.

— Моей невестки!.. — вскрикнул разъяренный маркиз, заметно побледнев. — Значит, это она послала вас убить меня?

— Что вы, сеньор! Мы просто сопровождаем графиню Инесс ди Вентимилья в Дарьен.

— И вы надеетесь добраться туда?

— И забрать наследство, которое ждет девушку.

— Она всегда находит меня на любой дороге. Ах, эти Вентимилья! С ними Испании пришлось повозиться больше, чем с любыми другими флибустьерами Атлантики и Тихого океана. Ладно, пора заканчивать. Что вы от меня хотите?

— Позволить нам заниматься своими делами, и — ничего больше.

— Попробуйте уйти.

— Мы уйдем с другой стороны, сеньор маркиз. Я так никогда не любил алебардщиков. Здесь есть окна, из них мы и выберемся. Только прежде мы вас обезвредим.

Неожиданным рывком гасконец вырвал один из длинных шелковых шнуров, удерживающих портьеру, потом он приблизился к маркизу, ошеломленно на него смотревшему, и сказал:

— Позвольте связать вас, ваше превосходительство. Уверяю вас, что если окажете сопротивление, то через полминуты маркиза де Монтелимара и его секретаря не будет в живых.

Гасконец приставил клинок к груди губернатора, где-то возле сердца. Мендоса закрыл дверь на ключ, оставил свой пост и, размахивая шпагой, поспешил на помощь товарищу.

Маркиз понял, что проиграл, имея дело с решившимися на все флибустьерами.

— Вяжите, — сказал он, смахивая капли пота. — Надеюсь, что мы скоро увидимся, и тогда я возьму реванш. Флибустьеры еще не дошли до Дарьена, а жизнь — довольно долгая штука.

Сказав это, маркиз позволили себя связать, не оказав ни малейшего сопротивления. Мендоса занялся секретарем; ему не пришлось много трудиться, потому что бедный писака от ужаса был скорее мертв, чем жив.

— Позвольте ваш платок, сеньор маркиз, — сказал гасконец, закончив связывать пленнику ноги.

— Вы хотите всунуть кляп? — спросил свистящим голосом сеньор де Монтелимар.

— Приходится принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить себя, сеньор мой.

Двое неудачников позволили заткнуть себе рот, потом их посадили в два просторных кресла, дополнительно привязав к ручкам.

— Сеньор маркиз, мое почтение, — сказал гасконец. — Я хотел доставить вас к графине ди Вентимилья, но придется пока только передать привет от вас.

Тем временем Мендоса открыл окно и взглядом измерил высоту.

— Куда выходит окно? — спросил дон Баррехо.

— В сад.

— Там есть часовые?

— Глаза у меня не кошачьи, — ответил баск.

— И мы можем спрыгнуть, не рискуя сломать шеи?

— Мы же находимся на втором этаже, а значит, не рискуем даже ногу вывихнуть.

— Тогда — вниз.

Мендоса шагнул в окно и мигом оказался посреди цветочной клумбы. Дон Баррехо незамедлительно последовал за ним. Они быстро огляделись вокруг и, никого не заметив, заспешили по широким аллеям, обсаженным великолепными пальмами. Они бежали наобум, в надежде побыстрее добраться до какой-нибудь калитки, потому что не знали, с какой стороны дворца находятся.

Была еще одна опасность: вместо того чтобы обогнуть дворец с тыльной стороны, они выйдут к фасаду и попадут в руки алебардщиков. Гонимые страхом, который начинал овладевать авантюристами, и в немалой степени, они продолжали свой отчаянный бег в течение пяти-шести минут и наконец остановились перед оградой. Флибустьерам понадобилось всего несколько секунд, чтобы перемахнуть через нее.

— Дай передохнуть, Мендоса, — взмолился гасконец. — Пока мы были в саду, я почти не осмеливался сделать хороший глоток воздуха. Зато теперь надышусь полной грудью!..

— Да, мы отлично воспользуемся этой возможностью, — согласился баск. — Нас, дружище, хранит какая-то добрая звезда.

— Пусть так, но я хотел бы оказаться в безопасности в таверне моего друга Де Гюсака.

— А мы сможем найти ее?

— А как же!.. Разве баскам вдруг отказало обоняние? Так же, как ты чувствуешь на расстоянии врагов, ты сможешь отыскать и друзей.

— Что же! Поищем. Ходу, дон Баррехо.

Они оказались на довольно широкой улице, по обеим сторонам которой стояли высокие дома; освещали ее редкие светильники, дававшие больше дыма, чем огня. Казалось, что добропорядочные жители Сеговии, несмотря на страх, объяты глубоким сном, потому что окна и двери были закрыты, ни одного луча света не проникало наружу.

Только стаи бродячих собак носились по улицам, которые одну за другой оставляли позади авантюристы, пытаясь хоть как-то сориентироваться.

Они чувствовали себя в относительной безопасности. Даже если маркиз де Монтелимар уже отправил по их следу алебардщиков, все равно их отделяет от преследователей очень значительное расстояние. Нечего им было бояться и ночного дозора, потому что они были одеты в форму испанских офицеров, однако губернатор, видимо, послал куда-то в другое место эту бесполезную в столь тихом городе стражу.

Они прошли уже семь или восемь улиц, пересекавшихся в самых разных направлениях, они проходили то мимо домов, то мимо садов, когда вдруг оказались перед площадью, на которой утром они встретили маркиза.

— Пришли! — вскрикнул дон Баррехо.

— К таверне? — спросил Мендоса. — Но я вижу только две пушки.

— Дружище, сейчас я тебе покажу, что носы у гасконцев превосходные, особенно когда надо найти по запаху таверну. Отсчитай двести шагов.

— Предпочел бы найти их.

— Тогда пойдем.

— Ты вынюхал вывеску «Эль Моро»?

— Я безошибочно приведу тебя прямо к таверне моего друга детства.

Перед ними были две улочки, кривые и пыльные. Дон Баррехо секунду поколебался, а потом пошел по правой из них, внюхиваясь в воздух, как настоящая ищейка.

Мы должны сказать, что он сделал правильный выбор, потому что и гасконцы наделены превосходными носами; пять минут спустя они стояли перед таверной. Из щелей в довольно растрескавшейся двери просачивался свет. Стало быть, Де Гюсак, как хороший товарищ, ждал их.

И в самом деле, стоило только легонько постучать, как все трое оказались внутри неприглядной таверны.

— Я уж думал, что вас повесили, — сказал Де Гюсак.

— Брось шутить и принеси-ка лучше несколько бутылок, если они у тебя еще остались, — отозвался дон Баррехо, дышавший во всю мочь своих легких. — До сих пор я не знал, что такое страх, а Монтелимар заставил меня испытать это чувство.

— Значит, вы его не вынесли?

— Попробовал бы ты это сделать посреди его алебардщиков.

— А я-то уже приготовил бочку.

— Ну, она еще послужит.

— И кого мы туда посадим?

— Сначала дай нам выпить, — сказал дон Баррехо. — Разве не видишь, что мы еле переводим дух?

— И чем-нибудь наполнить живот, который урчит уже несколько часов, — добавил Мендоса.

Де Гюсак спустился в подвал и вернулся с бутылками, половиной копченого окорока и кукурузными лепешками тортильяс.

— Мои последние богатства, — вздохнул он. — У меня осталась только агуардьенте.

— Отлично, дружище! — воскликнул дон Баррехо. — Это как раз подойдет к моим мрачным проектам.

— Ты еще что-то задумал? — недовольно спросил Мендоса. — С меня уже хватит… Пусть похищение не удалось, я хочу только одного: переменить одежду и убраться отсюда как можно быстрее. Мне кажется, я уже несколько часов чувствую узел на горле.

— Это плохой знак, — серьезно сказал дон Баррехо. — Ты чувствуешь веревку повешенных.

— Утешает меня только то, что если уж меня и поймают, то только вместе с тобой, и мы составим дружную пару в последнем танце в нашей жизни.

Вместо ответа дон Баррехо отрезал большой кусок окорока, положил его на лепешку и принялся за трапезу. Мендоса посчитал нужным подражать товарищу, а Де Гюсак в это время открывал свои последние бутылки.

Довольно скромный ужин был съеден за несколько минут, и при этом обильно полит; потом дон Баррехо, который вопреки своей привычке сохранял полную немоту, откинулся на спинку стула и обратился к Мендосе:

— У тебя есть силы остаться в городе еще ненадолго?

Баск ответил:

— У меня — нет. Монтелимар нагнал на меня страху.

— А поэтому лучше вернуться к своим.

— Не люблю я шуток с испанскими веревками. Мне кажется, что и так судьба нам слишком благоволит. Однако сейчас, когда повсюду кружат ночные дозоры и подняты мосты, нам будет нелегко покинуть город.

— Де Гюсак, ты можешь одолжить нам одежду?

— Мой гардероб в твоем распоряжении.

— Скажи мне, сколько стоит твоя таверна.

— Сколько стоит!.. Так ведь здесь внутри ничего нет!.. Да и все бутылки опустошены.

— Тобой?

— Думаю, да, потому что Мавр не принес мне счастья.

— Ты хорошо сделал, дружище, — сказал дон Баррехо.

— Когда трактирщик не находит выпивох, он сам должен начать пить, а после перестать платить поставщикам.

— Хватит болтать, дон Баррехо, — прервал их Мендоса. — Хватит с меня Новой Сеговии, и я хотел бы побыстрее отсюда убраться.

— Подожди немного, дружище, — ответил гасконец. — Если мы не смогли захватить маркиза де Монтелимара, давай хотя бы попытаемся открыть проход нашим товарищам. До тех пор пока Сеговия сопротивляется, никто не сможет добраться до побережья.

— И что же ты хочешь сделать? Взять город штурмом? Если хочешь, попробуй, а я посмотрю.

— Позволь мне сказать пару слов моему дорогому Де Гюсаку, и ты убедишься, что гасконцы всегда находят великолепные решения.

Дон Баррехо опрокинул вторую кружку, последнюю из остававшихся на столе; он выхватил ее чуть ли не из рук баска, а потом обратился к своему соотечественнику:

— Значит, у тебя здесь больше ничего нет?

— Все принадлежит моим кредиторам.

— Тогда мы можем спалить эту рухлядь и взорвать весь город. Дом этот старый, деревянный, да еще тут наберется всякого хлама. Какой хорошенький костер мы разведем! А бочка из-под агуардьенте достаточно велика?

— Она довольно пузатая.

— Ее подхватят эти столики и шатающиеся стулья… Быстрее, дружище, неси нам одежду и парочку ножниц, чтобы немного подрезать бороды, а мы тем временем подготовим праздничный костер. Если Сеговия не сгорит сегодня ночью, ее не сожгут никогда. Мендоса, пошли в подвал и принесем сюда бочку.

— Пожар!.. Пожар!..

Этот крик, раздавшийся в глухую ночь, с быстротой молнии перелетал от дома к дому в городе, противостоявшем грозному врагу, способному на все. Граждане, охваченные неописуемым страхом, выскакивали на улицы, толкали кричащих женщин и детей и в панике устремлялись кто куда, даже не задумываясь о спасении своих богатств.

Впереди это толпы неслись трое мужчин, не перестававших орать во все горло:

— Пожар!.. Пожар!.. Флибустьеры!..

Это были два гасконца и баск, старавшиеся первыми добежать до какого-нибудь подъемного моста и уйти в горы.

Таверна «Эль Моро» пылала подобно факелу, а рядом с ней полыхали и соседние дома, построенные, все как один, из сосновых досок. Огненная стихия бушевала, вздымая на той стороне улицы вихри пылающих головешек и тучи искр, вызывающих новые пожары. Звучали трубы, со всех сторон бежали солдаты, а в это время артиллеристы на горных склонах, подумав, что флибустьеры штурмуют город, привели в действие свои пушки.

Всякая попытка спасти город, почти полностью деревянный, за исключением губернаторского дворца, была сразу же признана тщетной первыми поспешившими на помощь, которые вынуждены были отступать перед этим страшным, с минуты на минуту усиливающимся пламенем. Раздавались взрывы, поднимавшие в воздух целые дома, и это только усиливало общий ужас: это огонь добирался до пороховых запасов. И тогда всех охватила паника, особенно солдат, испугавшихся взрыва порохового склада.

Дон Баррехо и оба его товарища неизменно возглавляли бегущую толпу и не переставали кричать. Гасконцы со своими длинными ногами изо всех сил старались подбежать к городским воротам первыми, чтобы не подвергаться опасности встретить маркиза де Монтелимара или его секретаря; баск нисколько не отставал от них. В последнем усилии они достигли подъемного моста как раз в тот момент, когда его опускали стражники, и быстро пробежали по нему, оставив далеко позади горожан. Минут десять они продолжали бежать по долине, мрачно освещаемой языками пламени, потом — стали подниматься по горному склону на юг, пока не достигли высоты в несколько сот метров.

— Хватит, — сказал отчаянно пыхтевший дон Баррехо. — У гасконцев никогда не было ни лошадиных легких, ни конских ног.

Он рухнул на землю под гигантской сосной, и его не менее выдохшиеся товарищи последовали примеру гасконца. С высоты они могли, не подвергаясь никакой опасности, следить за разрушением несчастного города. Сеговия-Нуэва представляла собой одно огненное море, на которое страшно было смотреть. Гигантские дымные вихри, окрашенные в сернистый цвет, восходили к небу, словно подталкиваемые неукротимым ветром, а мириады и мириады искр разлетались во всех направлениях, достигая древесных вершин в долине. Время от времени огненный столб устремлялся за пределы этого круга ада, извиваясь змеящимися языками, и возвращался обратно.

Жители толпой валили в долину, подгоняя перед собой — под вой испуганных женщин и объятых ужасом детей — то больше, то меньше навьюченных мулов, лошадей и волов. Солдаты тем временем обеспечивали безопасность отхода, заняв оба горных склона, чтобы воспрепятствовать неожиданной атаке флибустьеров.

— Черт возьми!.. — сказал дон Баррехо, вставая. — Новую Сеговию теперь следовало бы называть Новой Топкой. Никогда бы не поверил, что жалкий бочонок агуардьенте может вызвать подобный пожар. Да, флибустьерам не следует на нас жаловаться. Хотя мы и не смогли захватить маркиза де Монтелимара, зато мы открыли проход к морю. Что ты на это скажешь, Мендоса?

— Что неплохо бы вздремнуть, — ответил баск, отчаянно зевая.

— Ну нет. Ветер начинает поворачивать и гонит дым на нас. И потом здесь могут появиться флибустьеры и, не узнав нас, отправить в лучший мир. К счастью, я сказал Буттафуоко перед уходом, что мы сообщим о возвращении.

— Раскуренной трубкой?

— Нет, огнями, расположенными в форме креста.

— Которых не будет видно за гигантскими растениями. Послушайте меня, друзья, ложитесь рядом и будем ждать, пока огонь не пожрет город. Утром мы найдем дорогу через лес, а флибустьеры не так глупы, чтобы расстрелять нас, не окликнув: «Эй, кто идет?.. Берегись!..» Буттафуоко пошлет людей разыскивать нас.

— Слишком много света, чтобы заснуть.

— Закрой глаза руками, — сказал Де Гюсак. — Лично я принимаю совет твоего друга и не сдвинусь с места, пока не взойдет солнце.

— Тогда я буду на часах.

— Как хочешь, друг. Спокойной ночи, и следи, чтобы пламя до нас не дошло, — сказал Мендоса.

— Можете спать спокойно, когда сторожит Баррехо.

В ответ ему послышались похрюкиванья. Гасконец номер два и баск уже храпели, а в это время долина все сильнее занималась огнем. Зарево освещало даже самые высокие горные хребты. Всю ночь огонь бушевал с невероятной силой, пожирая дома, казармы, церкви, колокольни, склады; к рассвету пламя постепенно стихло, поскольку весь горючий материал был уничтожен, и распространяться пожару было уже некуда. Сеговия-Нуэва больше не существовала.

Гениальная, хотя и очень жестокая находка гасконца в течение нескольких часов открыла дорогу флибустьерам Равено де Люсана и рассеяла крупные военные отряды испанцев, которые маркиз де Монтелимар мог бы противопоставить пиратам и с большой вероятностью одержать верх над кучкой морских бродяг.

Когда под солнцем снова осветились вершины сьерры, простиравшейся с востока на запад, и вершины расположенной перед ней меньшей горной цепи, трое авантюристов продолжили свой путь к лагерю Буттафуоко и Равено де Люсана.

Флибустьеры, увидев, что дорога свободна, могли оставить свои позиции, не дожидаясь ушедших товарищей.

А наша троица снова укрылась под пологом густых лесов, покрывавших склоны сьерры, и с воодушевлением отправилась в путь. Впереди шел Де Гюсак, успевший перед уходом из своей таверны прихватить мушкет.

Долина была достаточно удалена от укреплений, захваченных флибустьерами, а следовательно, троице авантюристов предстоял тяжелый шестичасовой подъем, во время которого прокладывать дорогу предстояло с помощью шпаг.

— Они уже виднеются, — внезапно сказал дон Баррехо.

— Что виднеется? — спросил Мендоса.

— Траншеи.

— А флибустьеры?

— Они либо спят, как сурки, либо ушли, — ответил гасконец. — Я не вижу часовых на аванпостах.

— Неужели посты покинуты?

— Дорогой мой, они посчитали, что лучше спасти триста человек, чем двоих.

— Неблагодарные!.. — не сдержался Мендоса.

— Мы еще не зашли за частокол, — попытался успокоить его Де Гюсак. — Возможно, они отдыхают в тени ограды.

Дон Баррехо качнул головой.

— Хм! — ухмыльнулся он. — Мы работали на других, а те послали нас к чертям. Впрочем, они могли подумать, что испанцы нас повесили, раз уж мы не поспешили вернуться.

Но тут до нашей троицы донесся от одной из траншей непереносимый запах; над этим местом кружились урубу, ястребы Центральной Америки. В эту траншею были свалены трупы погибших испанцев, и они уже начали разлагаться.

— Tonnerre!.. — вырвалось у дона Баррехо, решившего было осторожно приблизиться к этой траншее. — Нелегко будет ступить в эту братскую могилу. Может быть, наши товарищи потому и бежали, что боялись заразиться чумой?

— Внизу нет ни одного живого существа, — сказал Де Гюсак, который тоже подошел к краю первой траншеи. — Мне очень жаль, но вас бросили!

— Придется добираться до Дарьена самим, — ответил дон Баррехо, которого ничто не могло испугать. — Теперь-то мы отделались от сопровождения испанцев.

— Постой, я вижу какой-то знак посреди траншеи.

— Пошли посмотрим, — предложил баск. — Разумеется, его поставили для нас.

Они перебрались через траншею, зажав носы, чтобы не дышать этими чумными испарениями, которые выделяла огромная масса людских тел, находившихся в стадии полного разложения, и направились к древку копья, на верхушке которого развевался кусок красной материи, проткнутый чем-то белым; и это белое не могло быть ничем иным, кроме как осколком клинка.

Мендоса не ошибся.

К шесту была приколота записка от Буттафуоко, в которой тот назначал встречу на берегах реки Маддалены, если только друзьям удастся вырваться от испанцев.

— Наши товарищи воспользовались пожаром, чтобы уйти, прикрываясь дымовой завесой от испанских батарей, — догадался дон Баррехо.

— А мы? — спросил Де Гюсак.

— Пойдем за ними по той же дороге.

— Но ведь Маддалена далеко: она течет вдоль границ Дарьена. Мы сможем дойти до нее только дней за десять.

— Давайте слегка смажем пальмовым маслом подошвы и не будем останавливаться до тех пор, пока не догоним наших товарищей.

— Хотелось бы только знать, насколько они опережают нас.

— Видимо, очень значительно, но мы попытаемся сократить отставание. Только прежде чем отправиться в погоню, попробуем поискать огнестрельное оружие и припасы к нему, — сказал дон Баррехо. — Среди мертвецов я вижу несколько ружей.

— Ну, я-то не полезу в эту могилу, — сказал Мендоса, сопровождая свои слова жестом отвращения.

— И я тоже, — добавил Де Гюсак.

Гасконец посмотрел на них почти с состраданием, а потом сказал:

— Вы что-то становитесь привередливыми, друзья. Дон Баррехо никогда не был таким.

Он перевалился через бруствер и упал в трупное месиво, над которым яростно гоняли друг друга урубу. Прикрыв нос какой-то тряпкой, он осторожно, боясь упасть, приблизился к куче трупов, где находилось много аркебуз и боеприпасов. Он уже собирался выхватить пару стволов, когда на него из-за спины спикировала целая стая птиц.

Стервятники, потревоженные за своей тошнотворной трапезой, теперь обрушились на живого человека, стараясь прежде всего выклевать глаза.

— Ах, мерзавцы!.. — взревел разъяренный гасконец и мигом обнажил шпагу. — Вы заключили союз с испанцами? Сейчас я с вами разделаюсь.

Он кричал и сражался в одно и то же время, отсекая крылья и головы; тучи перьев окутывали гасконца. Мендоса и Де Гюсак хохотали до упаду, но на помощь не спешили. Однако урубу очень скоро убедились, что их клювы в силе уступают драгинассе гасконца, и с недовольным клекотом удалились. Дон Баррехо забрал две аркебузы, боеприпасы к ним, прошел по уже кишащим червями трупам к брустверу и перелез через него.

— Посмотрите-ка, — сказал он, — здесь даже птицы противостоят людям. Это воистину проклятая земля…

Раздавшийся невдалеке ружейный выстрел оборвал его слова. На соседней вершине неожиданно появились люди в кирасах и касках; они готовы были застрелить трех авантюристов, даже не предупредив их выкриком: «Эй, берегитесь!»

— Адское пламя!.. — выругался Мендоса, быстро скрываясь во второй траншее. — Испанцы!

— Tonnerre!.. Откуда их принесло? — спросил сам себя дон Баррехо, также поспешив в укрытие.

— Должно быть, это те три сотни, что преследовали нас по пятам, чтобы отнять наше имущество, — предположил Мендоса. — Ходу, друзья, и скорее в лес.

А тем временем пули засвистели вокруг частокола, однако испанцы, побоявшись, может быть, превосходства сил встреченного противника, не осмелились спуститься с высоты.

Трое авантюристов, пригнувшись и укрываясь за средним поясом укреплений, мигом добрались до склона сьерры, поросшего огромными деревьями и густым кустарником, и быстро укрылись в густом лесу, переплетенном гирляндами лиан, а вслед им раздавалась все учащавшаяся ружейная пальба.

— Если они не догадались, что нас всего трое, то, может быть, оставят нас в покое, — сказал дон Баррехо, яростно рубивший кусты, чтобы проделать проход.

— Ошибаешься, дружище, — сказал Мендоса. — Я слышал лай собак; они их пустят по нашим следам. Ты помнишь гонку по лесам Сан-Доминго?[83]

— Надо бежать; это — лучшее, что мы можем сделать.

Они добрались до лесного прохода, возможно, проделанного тапирами, у которых есть такая привычка прокладывать настоящие дороги, и побежали, задыхаясь, преследуемые ружейными выстрелами, отражавшимися от противоположного склона оглушительным грохотом.

Эта тяжелая гонка по склону сьерры продолжалась с добрый час, потом трое авантюристов, не слыша больше выстрелов, остановились, немного пораженные чудесным спасением от засады.

— Ну что ты на это скажешь, Мендоса?

— Что если бы перед нами был хороший завтрак, я съел бы его в полминуты, — ответил баск.

— Я же полагаю, что мы плывем в море неприятностей.

— Но это же пустяки… для гасконцев.

— Черт побери!.. Да у нас же за спиной три сотни испанцев, и в конце концов они нас схватят.

— И у нас есть ноги.

— А у них собаки. Сам же ты слышал лай.

— Да, у испанцев лаял какой-то мастиф.[84]

— Я всегда дико боялся этих тварей, потому что они никогда не отступятся, если только возьмут след. Как хорошо мы поработали в Сеговии! Но мы оказались отрезанными от нашего отряда, да еще и арьергард из трехсот испанцев идет по нашему следу. Де Гюсак, ты, как и я, гасконец; может быть, у тебя появилась какая-то необычайная идея?

— Эх, будь здесь бутылка, возможно, я и отыскал бы на дне ее что-нибудь дельное, — ответил гасконец номер два. — Но, к сожалению, вино в лесах не встречается.

— Тогда нам ничего не остается, кроме как отправиться в путь.

— Пока язык наш не станет сухим, а ноги не откажутся идти, — добавил Мендоса. — Не стоит верить этой тишине. Если испанцы прекратили стрельбу, значит, они уже вышли на наш след. Ходу, друзья!..

Они углубились в великолепный лес с цепляющимися колючими пассифлорами,[85] которые в этих широтах быстро достигают гигантских размеров и легко обвивают стволы пальм и сосен, образуя гирлянды невероятной красоты. Почти целый год они покрыты пурпурными цветками с белыми пестиками и тычинками, воспроизводящими с чудесным подобием молотки, гвозди, железные острия, миниатюрные терновые венцы и прочие орудия пыток.

Трое авантюристов, которые уже начинали испытывать первые позывы голода, накинулись на плоды этих душистых растений величиной с маленькую дыню, с желтоватой кожицей; они великолепны, если их смешать с вином и сахаром. Собрав обильный урожай этих плодов, флибустьеры отправились в дальнейший путь, придерживаясь обрывистого склона сьерры.

Время от времени, буквально под ногами, поднимались выпи, птицы почти двухфутовой высоты, с бурыми перьями, сероватой грудкой и очень острым клювом, или курламы, болотные птицы, принадлежащие к семейству фазановых, пурпурно-коричневого цвета, с белыми пятнами на голове; этой болотной дичи вроде бы не место в таких лесах. Заметив проходящую троицу, которая не решалась стрелять из опасения привлечь внимание испанцев, пернатые вспархивали с криками: «Карó… карó…»

— Эй, дон Баррехо, — сказал Мендоса, с горящими глазами следивший за стайками юрких пернатых, из которых мог бы получиться вкуснейший завтрак. — Эти фазанчики поют для тебя.

— Для меня! — удивился гасконец, не перестававший вместе с Де Гюсаком сражаться с пассифлорами. — Это приятные посланцы твоей жены: карокаро.[86]

— Да за такие слова пусть тебя черт унесет!.. Ты глух, как церковный звонарь!.. Карó… карó… Кастильянка никогда меня не называет карó. Оставь в покое женщин и постарайся лучше поймать для меня парочку этих летучих белок. Или ты думаешь, что я могу насытиться только дыньками пассифлор?

— Стреляй, если хочешь!

— Ну нет! — возразил дон Баррехо. — Испанцы сидят у нас на пятках. Слышишь этого проклятого пса?

— Да, кажется, время от времени я его слышу.

— Вот!.. Теперь баски еще и глохнут.

Перекидываясь отрывочными фразами, они шли без остановки. Шпаги и драгинасса прокладывали им путь в пассифлорах, которые склоняли над авантюристами все более плотные гирлянды. Около полудня беглецы сделали короткую остановку под высоким деревом, одиноко возвышавшимся среди хаотического переплетения трав.

— Un palo de vaca![87] — вскрикнул дон Баррехо. — У нас будет завтрак. Иногда и лес может чем-то пригодиться, хотя чаще он приводит в отчаяние несчастных, вынужденных идти по нему. Эй, Мендоса, ты хвастался отличным обонянием. И что? Унюхал испанцев?.. Мои уши, хотя они и величиной с зонтик, больше не слышат собак.

— Думаю, они тоже остановились перекусить, — ответил баск. — Их ведь не сравнить с пиренейскими мулами, готовыми топать без передышки.

— Де Гюсак, одолжи мне твою каску. В ней нет живности?

— Нет, друг, уверяю тебя.

— Ну а если все-таки найдется кто-то там и окажется, тем хуже для него.

Гасконец схватил драгинассу и каску и приблизился к дереву с кроной из широких листьев, уходившему прямо вверх, крепко цепляясь за утес. Он сильно ударил шпагой по дереву, и по стволу сейчас же потекла струйка белой жидкости, цвету которой позавидовало бы молоко.

— Это получше дынек, — сказал он, поднося Мендосе полную до краев каску. — Как жалко, что я не стал плантатором коровьих деревьев!.. Это могло бы уберечь меня от ухода за коровами.

— Еще можешь успеть, — отозвался Мендоса, отпивая большими глотками вкуснейшую и плотную жидкость.

Бивак под деревом продолжался не более десяти минут. Отдаленный собачий лай напомнил беглецам о необходимости продолжить путь.

— Как быстро испанцы поели, — сказал дон Баррехо. — Должно быть, наши шкуры стоят дороже золота… Скоты!.. Это же гаcконские и баскские шкуры!.. Ну еще бы! Они готовы содрать их с наших спин!

Авантюристы возобновили бегство, но теперь уже не через лес с пассифлорами. Перед ними высились группы великолепных пальм, стройные и гибкие стволы которых уходили в высоту на полсотни метров. С их верхушек элегантно свисали громадные зубчатые листья, державшие на себе шпоры красивейшего переливчатого фиолетового цвета, окаймленные пурпуром, и гроздья напоминающих зеленые яблоки фруктов. У подножия этих пальм росли в большом количестве тигридии, которые раскрывали под солнцем похожие на чаши цветы, крапчатые и очкастые, словно шерсть ягуара или оперение павлина.

Это второе бегство от погони, еще более мучительное, чем первое, продолжалось до захода солнца.

Весь день беглецы слышали лай проклятого пса, правда, весьма отдаленный, но дававший понять, что собака не теряет след.

— Поищем убежища, — предложил Де Гюсак. — Если мы не пропустим мимо себя испанцев, они заставят нас бежать до самых порогов Маддалены.

— Попробуй его поискать, — сказал дон Баррехо. — Тебе очень повезет, если удастся обмануть этого треклятого пса.

— Если вскарабкаться…

— Молчи, Мендоса, — прервал его гасконец, который внимательно прислушивался уже в течение нескольких секунд. — Кажется, мы приближаемся к источнику. Послушай и ты, Де Гюсак.

— Да, и я слышу, как журчит вода, — ответил гасконец номер два.

— Тогда она поможет сбить со следу собаку наших преследователей.

— Пойдем-ка посмотрим, можно ли использовать эту воду в наших целях, — сказал Мендоса. — Если это маленький ручеек, то прости-прощай все наши надежды.

В неверном сумеречном свете трое авантюристов пробились через густые заросли кустарника, срубив при этом десятка два гигантских кактусов, и неожиданно оказались перед маленьким водоемом, приютившимся возле скальной стенки. Из довольно широкой расщелины, которая, возможно, вела в какую-то пещеру, в этот бассейн попадала вода, вытекавшая с другого края водоема по лесистому склону сьерры.

Дон Баррехо тотчас же принялся разглядывать скалу.

— Источник там, внутри, в пещере, — сказал он. — Не можем ли мы там спрятаться? Собаке придется хорошенько поискать наши следы.

— А ты не думаешь, что эта пещера может быть заполнена водой? — спросил Мендоса.

— Наверняка она наполовину сухая.

— И ты согласишься провести там ночь, стоя в холодной воде?

— Можешь оставаться снаружи и в одиночку управляться с испанцами.

— Никогда не любил темных пещер; там ведь могут встретиться змеи.

— Разве наши шпаги не закалены в водах реки Гвадалквивир?[88] Дружище, ты что-то с некоторых пор стал занудлив. Стареешь, что ли?

— Возможно, — улыбнулся баск.

— Нашел! — сказал в этот момент Де Гюсак, настойчиво обшаривавший в течение нескольких минут свои карманы.

— Что? — в один голос спросили двое друзей.

— Огарок свечи, который послужил мне при поджоге бочки с агуардьенте.

— Тогда скидываем сапоги и отправляемся исследовать ручей, — сказал дон Баррехо. — Лай слышен все отчетливей; я бы сказал, что испанцы находятся от нас не дальше, чем в тысяче шагов.

Трое авантюристов были до крайности удивлены настойчивостью испанцев, которые, казалось, решили не давать ни минуты передышки беглецам; друзья сняли сапоги из желтой кожи, перекинули их через дула аркебуз и вошли в водоем с поросшим травами дном.

Де Гюсак, как только исчез последний проблеск естественного света, зажег свечу и двинулся впереди товарищей, не снимая руки с рукояти шпаги. Привычный к внутренним районам Центральной Америки, он боялся, что в этих спокойных водах, среди придонных трав, подремывает какая-нибудь гигантская водная змея, которых особенно боялись индейцы, потому что змеи эти обладали не меньшей силой, чем питоны Индии и Малезии.^{1}

К счастью, пересечение не слишком обширного водоема прошло без приключений, и наша троица вскоре оказалась перед расщелиной, из которой вытекала с тихим побулькиванием вода.

— Мы можем идти, Де Гюсак? — спросил дон Баррехо, шедший замыкающим.

— Никаких препятствий на нашем пути нет, — ответил гасконец номер два.

— Тогда ныряй внутрь. Этот проклятый пес все приближается.

Де Гюсак поднял свечу и шагнул в расселину.

Перед ним, как он и предполагал, открылся изумительной красоты природный водоем, почти круглой формы, достаточно обширный, чтобы вместить дюжины две людей. По своду и по стенам пещеры обильно струилась вода, питавшая ручей.

Де Гюсак сделал несколько шагов, тщательно ощупывая дно, и вдруг резко остановился, как это заметили Мендоса и дон Баррехо.

— Ты увидел какую-нибудь новую чертовщину? — спросил грозный гасконец. — Свою-то я оставил в подвале под наблюдением Риоса.

— Не шути так, дружище, — ответил Де Гюсак, и в его голосе послышалось волнение.

— Думаю, хоть кайманов-то там нет.

— Я слышу плеск воды в конце водоема.

— А ведь ветра там нет.

Де Гюсак вместо ответа поднял как можно выше свечу и принялся внимательно разглядывать пещеру, только свет не достигал до ее дальнего конца.

— И тем не менее, — сказал он, — я уверен, что не ошибся. Как раз в таких тихих убежищах любят укрываться крупные пресноводные змеи… Друзья, шпаги наголо!

Едва он произнес эти слова, как вода в озерке, глубина которого не превышала пятидесяти сантиметров, внезапно вздулась, образую самую настоящую волну, и огромная водяная змея, напоминающая одну из ужасных бразильских sucuriu,[89] с совершенно черной чешуей, яростно шипя, восстала из воды. Толщиной она превосходила бедро взрослого мужчины, а длина от головы до кончика хвоста достигала добрых восьми метров.

Трое авантюристов, испуганные этим неожиданным явлением, прислонились к стенке, чтобы не дать окрутить себя могучими кольцами пресмыкающемуся-душителю.

— Хватайте аркебузы!.. — крикнул Де Гюсак, прилаживая свечу в расселину, чтобы освободить руки и не подвергнуться опасности остаться в темноте.

— Будьте благоразумны!.. — предупредил его дон Баррехо. — Хотите привлечь сюда испанцев? У нас есть шпаги, и мы можем дать бой этому пещерному жителю.

Потревоженная во сне змея проявляла все признаки недовольства, но — ослепленная светом свечи — пока еще не осмеливалась атаковать. Она яростно свистела, то поднимая, то опуская, то свертывая кольцами свой хвост, пыталась дотянуться до людей и обвиться вокруг их ног.

Положение становилось очень опасным. Снаружи доносился с неравными интервалами лай проклятого пса, который вел за собой испанцев, а рептилия готовилась к броску.

— Надо опередить змею! — крикнул дон Баррехо, поднимая свою страшную драгинассу. — Минут через пять испанцы будут здесь. Смелее, друзья! Проверим силу своих клинков на чешуе этого чудовища.

Трое авантюристов были полны решимости каким-либо образом выбраться из этой ситуации, которая с минуты на минуту все осложнялась; они кинулись очертя голову на обитателя пещеры: посыпались отчаянные удары.

Слишком легкая шпага Мендосы отскакивала от чешуи чудовищной змеи, не причиняя ей никакого существенного вреда; зато более прочные и тяжелые драгинассы гасконцев вовсю кромсали змеиное тело. Рептилия, испачканная кровью с головы до середины туловища, удвоила свои попытки атаковать, стараясь охватить одним броском всю троицу нападавших. Ее могучий хвост двигался во всех направлениях, обдавая авантюристов фонтанами брызг, что ничуть не смущало нападавших.

— Коли сильнее, Де Гюсак!.. — крикнул дон Баррехо, прыгая то вправо, то влево, чтобы не дать змее обкрутить себя. — Воткни змее шпагу в пасть, Мендоса, только не дай ей застрять в чешуе чудовища.

— И ты коли, не ленись, — отвечали его товарищи, направляя острия своих шпаг в туловище монстра.

Силы рептилии, раненной уже раз десять, заметно истощались, а ей никак не удавалось избавиться от своих противников, которые непрерывно вонзали в нее острия шпаг, словно это кусали и рвали яростные мастифы. В конце концов длинное змеиное тело закрутилось вокруг самого себя, забилось в сильнейших конвульсиях и медленно распрямилось вдоль края озерка; именно в этот момент дон Баррехо прикончил чудовище сильнейшим ударом драгинассы в голову.

Вода вокруг сражающихся окрасилась розовым, но поскольку выход из пещеры был довольно широким, то этот цвет быстро исчез.

— Tonnerre!.. — выкрикнул дон Баррехо, отирая рукой капавший со лба пот. — Чувствую себя так, будто сражался с каким-нибудь чудовищным драконом. А что, Де Гюсак, эти рептилии в самом деле опасны?

— Они не ядовиты, но могут удавить своими кольцами даже ягуара. Им не может противостоять ни одно животное.

— Даже медведь?

— Нет, разве что тапир, да и тот выживает только благодаря большой емкости и сопротивляемости легких. Как только он почувствует, что вокруг его тела обвивается змея, а такое часто случается в местах, где обитают эти рептилии, тапир полностью выдыхает воздух. Когда змея сожмет кольца, тапир начинает жадно заглатывать большие порции воздуха; он становится на треть толще и ломает позвонки своего противника…

— Тише! — прервал его дон Баррехо, подойдя к выходу из пещеры. — Испанцы рядом.

Звонкий лай слышался теперь совсем близко от озерка. Видимо, собака нашла след беглецов и с яростной настойчивостью шла по нему.

— Я считаю, что испанские мастифы страшнее ягуаров, — сказал дон Баррехо. — Удастся ли этому псу найти нас здесь, Мендоса?

— Это невозможно, — ответил баск. — Если мы будем сидеть спокойно и молчать, то еще раз уйдем от наших преследователей.

— Посмотрим, можно ли здесь найти местечко для сидения. Не очень-то приятно простоять всю ночь на ногах, да еще в воде, которую теплой не назовешь.

— Давайте поищем такое местечко, — согласился Мендоса, — которое позволит нам хоть немного отдохнуть после долгого пути.

Он взял свечу и обошел вокруг источника. На глаза ему попалась выбитая водой небольшая ниша; в ней вполне могли уместиться три человека. Сухой эту нишу назвать было нельзя, так как из пор в породе с веселым журчанием сбегали струйки воды, сливавшиеся чуть ниже в одну.

— Здесь мы сможем хотя бы постоять, — посмотрел на своих товарищей Мендоса. — Правда, придется до завтрашнего утра принимать душ. Более удобного места не найти.

— А ты хорошенько убедился, что там не спряталась еще одна змея? Эти гадкие рептилии обычно живут парами.

— Я видел только сочащиеся струйки воды.

— Tonnerre!.. Гаси свечу!

Пес, который вел испанцев, мастиф, способный справиться даже с двумя взрослыми мужчинами, трижды громко пролаял, и этот лай отразился мрачным эхом в пещере.

Свечу немедленно погасили, и трое авантюристов укрылись в нише, направив свои аркебузы в сторону входа в пещеру, хотя у них были серьезные сомнения относительно того, не отсырел ли порох.

Перед входом, на краю озерка, послышались громкие голоса.

— Собака встала, — сказал один из преследователей, наделенный бычьим голосом. — А если Лопес остановился, значит, и эти канальи расположились там на отдых.

— Хорошенькое открытие!.. — ответил другой солдат, обладатель звонкого голоса, напоминающего серебряный колокольчик. — Я, хоть и не собака, тоже предположил, что они остановились здесь. Карамба!.. Не часто встретишь такую свежую и прозрачную воду.

— Где же могли спрятаться эти черти? — снова вступил в разговор первый солдат. — У них, верно, стальные мускулы. Мы с утра гонимся за ними, словно голодные волки, и ни разу не отдыхали.

— Ищи, Лопес!.. Ищи!.. — закричали несколько человек сразу.

Пес продолжал лаять, прыгая на берегу озерка и не решаясь продолжить преследование. След, по которому он упорно шел в течение двенадцати часов, вдруг оборвался.

— Эй, Мендоса, — сказал дон Баррехо, толкая стоявшего рядом баска. — Ну, что тебе подсказывает сердечко, старик?

— Кажется, и в этот раз пронесло, — ответил флибустьер. — Настала ночь, и они не могут видеть дыру, сквозь которую мы забрались в пещеру!

— Я кое-что придумал!.. — вскрикнул дон Баррехо, стукнув себя по лбу. — Порой находишься в руках судьбы и не замечаешь этого.

— Сейчас этот человек перевернет водоем, — предположил Мендоса.

— Нам надо всего лишь взять ту змеюгу и положить ее у входа в пещеру, — объяснил грозный гасконец. — Гадина так велика, что полностью закроет отверстие. И тогда увидим, отважатся ли испанцы атаковать ее.

— После того как мы убили ее, — сказал Де Гюсак, — она, мертвая, будет защищать нас.

— У этого гасконца фантазия неисчерпаемая, — восхитился Мендоса. — Но, должен признаться, его находки всегда к месту.

— Тогда пойдем и выловим змею? — предложил Де Гюсак.

— Пошли, — согласился Мендоса.

Они отставили аркебузы, взялись за руки, двигаясь теперь, после того как погасили огарок свечи, в полной темноте, и принялись шарить по дну озерка в поисках утонувшей рептилии. Найти ее оказалось нетрудным делом, поскольку змеиное туловище занимало почти всю пещеру, развернувшись после смерти на всю длину.

— Взяли! — скомандовал Мендоса, первым натолкнувшийся на змею. — Ого! Да она тяжела, словно десяток кабельтовых[90] от якорей спасения[91] какого-нибудь трехпалубника.

— Взяли! — отозвались оба гасконца.

Дело оказалось не таким легким, как можно было подумать, потому что обитательница пещеры весила так много, словно была набита внутри свинцом.

Руководствуясь слабым светом, проникавшим через входное отверстие, они толкали и тянули змею, пока не дотащили ее до входа в пещеру.

— Прежде чем мы закроем проход, надо бы взглянуть, что там делают испанцы и много ли их осталось.

С другой стороны водоема, озаряемого розоватыми отблесками огней, долетал говор множества голосов. Гасконец осторожно высунулся из расселины и огляделся.

— Черт возьми!.. — присвистнул он. — Они расположились как раз возле водоема и разожгли несколько костров. Ночь они проведут здесь, надеясь, что собака найдет наши следы.

— Много их? — спросил стоявший позади Мендоса.

— Не могу различить всех, — ответил дон Баррехо. — Мне кажется, что компания собралась большая. Должно быть, это как раз те три сотни, которые преследовали флибустьеров Равено. Дай-ка мне голову мертвой зверюги. Попробую положить ее получше: так, чтобы она, даже изрубленная, производила впечатление. Раз-два, взяли!..

Змею снова приподняли и пристроили возле источника так, что она казалась спящей. Дон Баррехо позаботился о том, чтобы хорошенько отмытая от спекшейся крови голова была хорошо видна.

— С помощью вот этого чучела мы проведем спокойную ночь, — сказал он. — А теперь, друзья, марш в нашу дыру, и попытаемся уснуть.

Они молча обошли озерцо и добрались до своего убежища со струящейся холоднющей водой, где попытались устроиться поудобнее и хоть немножко отдохнуть. Снаружи больше не доходило никаких шумов. Должно быть, уставшие от долгой дороги испанцы заснули у своих костров. Даже собака больше не лаяла; только вода в озерке продолжала тихо журчать, словно приглашая ко сну.

Испанцы могли спокойно отдыхать на подстилке из мягкой душистой травы, но трем несчастным авантюристам, чувствовавшим струящуюся над головой и под ногами воду и даже тяжелые капли, падавшие с потолка, в особенности — почему-то на дона Баррехо, было не до приятного отдыха. Всю ночь они то и дело меняли позы, надеясь отыскать сухое местечко, однако после всякой перемены им начинало казаться, что под скалой существует другой, более обширный водоем, словно стремящийся освободиться от запасов влаги в предвидении новых дождей.

В конце концов эта беспокойная ночь прошла, как и всякая другая, и первые лучи рассвета проникли сквозь змеиные кольца к поверхности озерка.

Испанцы на свежем воздухе читали утренние молитвы, как это было у них принято; слышались стук и бряцание оружия. Дон Баррехо, не сомкнувший ни на мгновение глаз, хотел уже выбраться из своего убежища, чтобы размять ноги, когда разнеслись эхом крики испуганных людей:

— Змея!.. Змея!.. — вопили испанцы, и крикам солдат вторил отчаянный собачий лай.

Мгновение спустя послышались семь или восемь ружейных выстрелов, и несколько пуль, пролетев над озерком, вонзились в крошащуюся породу.

— Испанцы пошли на приступ? — спросили разом проснувшиеся Мендоса и Де Гюсак.

— Да, они атакуют рептилию, — смеясь, ответил грозный гасконец. — Смотрите, чтобы вас не задело отскочившей пулей.

Гасконец номер два и баск, не дожидаясь этого распоряжения, уже поспешили укрыться в расщелину, чтобы их не задели шальные пули, разлетавшиеся по всей пещере. Испанцы тем временем настойчиво обстреливали огромную змею таким количеством пуль, что та то и дело подскакивала, словно живая.

Ураган огня длился несколько минут почти без перерыва; потом наступила глубокая тишина. Должно быть, испанцы убедились, что рептилия мертва.

— Мендоса, — спросил скорчившийся за изгибом стены дон Баррехо, — ты еще жив?

— Да, дружище, — ответил баск.

— А ты, Де Гюсак?

— Живее прежнего.

— Поблагодарите гигантскую змею, — сказал дон Баррехо, потом картинно снял шляпу и глубоко поклонился. — Эта бедная зверюга спасла нам жизнь, дети мои. Но без моей превосходной идеи вы бы, к сожалению, сейчас были бы мертвы.

— А для чего же тогда нужны шпаги, закаленные в водах Гвадалквивира? — с иронией спросил баск. — Если они рубят толстую грубую кожу змеи, то легко могут рассечь и человеческую голову.

— Иногда даже десяток голов, если человек, владеющей такой шпагой, храбр и у него крепкая рука, — согласился грозный гасконец.

— А то и сотню, жестокий ты человек, — добавил Мендоса. — Я много лет провел среди самых ужасных флибустьеров, но никогда не встречал подобного тебе авантюриста. Воистину, дружище, твой калибр — тридцать шестой.

— Что это означает?

— Когда знаменитый флибустьер Ван Хорн встречал среди своих людей такую сухую жердь, как ты, он присваивал ему прозвище «тридцать шестой калибр». Таковы были самые дальнобойные судовые кулеврины.

Дон Баррехо снова обнажил голову и низко поклонился.

— Но ты-то не Ван Хорн и не граф ди Вентимилья, — сказал он со своей обычной серьезностью. — Хотя всегда был славным флибустьером из тех, что бьются в последних рядах. Однако я тебе очень признателен за размер, какой ты мне присвоил. Ах, чертовы кулеврины!.. Если нам удастся запустить руки в сокровища великого касика Дарьена, придется изготовить для моей жены слиток размером с крупную картофелину и высечь на нем число 36. Это будет новая рыцарская ступень его высочества Мендосы 54-го.

— Почему пятьдесят четвертого?

— Предположу, что у тебя, как у всякого смертного, были предки, что ты родился не из морской пены. Значит, ты — пятьдесят четвертый наследник своего самого первого предка.

— Чтоб тебя черт побрал! — ответил Мендоса, разражаясь смехом.

— Это невозможно, дружище, — сказал дон Баррехо, — потому что дьяволов и чертей я оставил в своем погребе под охраной Риоса. А теперь помогите мне разрубить змеюгу, так как испанцы уже ушли.

— Ты в этом уверен? — спросил Де Гюсак.

— Разве не слышишь, что собачий лай доносится теперь издалека? Пес либо безнадежно ищет наш след, либо нашел другой.

— Да, они ушли, — подтвердил Мендоса.

Они схватили рептилию, изрубленную до жалкого состояния, и бросили ее в озерко; потом, взяв оружие и боеприпасы, оставили свое убежище, чтобы после долгого пребывания в воде искупаться в солнечном свете.

Вокруг водоема еще дымились головешки, на которых испанцы обжаривали кукурузные початки, судя по множеству рассыпанных по земле зерен. Значит, провизией они были снабжены в достатке.

День обещал быть чудесным. Дневное светило уже сверкало над вершинами восточной сьерры, заливая долину золотыми лучами, а легчайший ветерок веял над лесами, шевеля гигантские листья пальм и волнуя высокие кроны сосен.

Перепрыгивая с ветки на ветку в кустах крупноцветной анноны,[92] красивая птица размером около двух футов, с бурыми полосатыми перьями на спине и сероватыми на груди, с клювом длинным и острым, расширенными желтыми глазами, казалось, приветствует солнце, беспрерывно издавая из горла забавные звуки: дун ка-ду… дун ка-ду…

— Какой великолепный мог бы быть завтрак, — заметил дон Баррехо.

— У ботоко[93] очень нежное мясо, но мы вынуждены наблюдать за ними издалека. Наши ружья не могут стрелять. Как жаль!..

— А кроме того, мы должны быть очень осторожными, потому что испанцы не успели уйти далеко, — вставил свое слово Мендоса.

— Между тем урчание в животах становится угрожающим. Мы ведь разом отменяем завтрак, обед и ужин.

— Когда мы перевалим через гребень этой горки, можно отважиться на выстрел, дон Баррехо. А животы пусть пока поурчат.

Грозный гасконец глубоко вздохнул.

— К этому часу, будь я у себя в таверне, успел бы проглотить уже два завтрака.

— И отнес бы чашечку кофе своей сеньоре жене, — улыбнулся Мендоса.

— А вот теперь сам ступай к черту!..

— Предпочитаю подняться на гору. Ну, Де Гюсак, в атаку.

Они бросили последний взгляд на долину, извивавшуюся между склонами двух сьерр, казавшуюся теперь совершенно пустынной, а потом в полном молчании начали подъем через лес, надеясь оставить испанцев далеко позади и добраться раньше их к водопадам Маддалены.

Под пологом величественных стволов, достигавших сорока, пятидесяти и даже шестидесяти метров высоты, было настоящее изобилие дичи. Семейства длиннохвостых кроликов с нежно-розовой шерстью сновали в кустах; воротничковые рябчики, в те времена еще многочисленные в горах Центральной Америки, а ныне совсем исчезнувшие, на несколько мгновений появлялись среди свисавших фестонами лиан, показывая свои четыре крыла, потому что два крылышка располагались почти под самым горлом; рябчики раздували свои морщинистые зобы оранжевой окраски и приветствовали один другого пронзительными криками, а потом исчезали в зарослях; на стволах сосен хохлатые дятлы[94] величиной с сороку, с хохолками на головах, яростно долбили кору своими острыми и твердыми, как сталь, клювами, выискивая в ней личинки насекомых.

Сверху и почти до самой земли описывали занимательные зигзаги тучи белок-летяг размером не больше мышки, у которых шерсть на спине была перламутрово-серой окраски, а брюшко — белое, мордочка — розовая, маленькие черные ушки — совершенно черные; в прыжке они растягивали боковые перепонки, заменявшие им парашюты.

Дон Баррехо, которому никак не удавалось утихомирить свои кишки, повелительно требовавшие завтрака, меланхолично поглядывал на эту дичь, казалось издевавшуюся над ним.

— Tonnerre!.. — пробормотал он. — Нам дано изысканнейшее жаркое, а я вынужден только смотреть на нее. Такое не может долго продолжаться. Я и так уже достаточно тощ, чтобы худеть еще больше.

В полдень, пройдя несколько каньонов, трое авантюристов, проголодавшихся как никогда в жизни, достигли вершины сьерры. Перед ними открылись другие вершины, которые надо было преодолеть, если беглецы не хотели попасть в руки испанцев.

Они разрядили аркебузы, опасаясь, что порох все еще не высох, и бросились в чащу кустарника: посмотреть, будет ли у них, наконец, долгожданный завтрак.

Очень скоро слева и справа зазвучали выстрелы, гулко отражаясь от склонов глубокого ущелья. Кролики, султанки, воротничковые рябчики в большом числе падали под выстрелами охотников, которые не только безукоризненно владели холодным оружием, но и были столь же замечательными стрелками, в особенности Мендоса.

Они уже разожгли огонь под укрытием скалы, защищавшей от довольно сильного ветра, гулявшего по сьерре, и начали ощипывать пернатых, как вдруг дон Баррехо подкинул в воздух только что начатую тушку рябчика, сопроводив этот жест своим обычным «tonnerre!».

— Уж не спятил ли ты? — спросил ошеломленный Мендоса. — Видимо, правду говорят, что пуна[95] нередко поражает мозг.

— Но не уши, дружище, — ответил грозный гасконец. — Разве ты ничего не слышишь?

— Слышу, как бурлят горные потоки.

— А ты, Де Гюсак? Ведь ты же гасконец, как и я, а значит, наделен более тонким слухом.

— Опять собаки?

— Да, она лает на склоне сьерры. Эта проклятая бестия унюхала нас даже на большом расстоянии и теперь пытается добраться до нас.

— Но она должна находиться еще очень далеко.

Дон Баррехо стукнул себя кулаками по голове.

— Клянусь всеми чертями, запертыми в моем подвале!.. — выкрикнул он в бешенстве. — Неужели мы так и не сможем ни поспать, ни поесть?

— Дружище, — попытался успокоить его Мендоса, — знаешь, что делают испанцы, уходя на войну? На завтрак они затягиваются сигаретой, обедают луковицей, а ужинают серенадой, спетой луне.

— А если луны на небе нет?

— Все равно бренчат на гитаре, — ответил Мендоса.

— Я и в самом деле слышал об умеренности и выносливости испанских солдат, — сказал дон Баррехо. — И что же?

— Продолжим драпать.

— Даже не отведав вот этих двух рябчиков? Ну нет, ни за что!.. У нас тоже есть право на перекус, и мы воспользуемся им, клянусь всеми дьяволами Нового Света!.. Та собака еще очень далеко, да и идет она, может быть, совсем по другому следу. К тому же мы находимся на гребне сьерры, наши аркебузы хорошо просохли, и мы сумеем защититься. Де Гюсак, раздувай огонь.

Дон Баррехо, как настоящий гасконец, был человеком слова, а так как аппетит у его товарищей разыгрался, то все согласились, что пора приготовить завтрак и съесть его, а не рваться в бой, как это вошло у них в привычку.

На склонах сьерры продолжала лаять собака, которую, должно быть, природа наделила исключительным нюхом, раз уж она уловила запах врага на столь огромном расстоянии. Вероятно, она шла напрямик по какому-то каньону, ведя за собой солдат, горящих желанием покончить, после стольких утомительных маршей, с неуловимыми авантюристами.

А те готовились к завтраку. Меню составили два рябчика, насаженных на ружейный шомпол и искусно подрумяненных Де Гюсаком. Он-то ведь тоже был трактирщиком. Мендоса добавил к этому блюду жирненького кролика, который при поджаривании распространял вокруг изысканный запах, что могло быть опасным, если иметь в виду собаку, идущую по следу.

Беглецы торопливо позавтракали, несмотря на бахвальство гасконцев, уверявших, что не сдвинутся с места, пока не покончат с едой.

Лай проклятой собаки все время раздавался на склоне сьерры и с минуты на минуту становился все отчетливее, и это несколько обеспокоило обоих хвастунов.

— Пора смываться, — сказал Мендоса, нетерпеливо ожидавший встречи с отрядом флибустьеров. — Кто хочет драться, пусть остается. Что касается меня, я поберегу брюхо для другого случая.

— Потому что оно уже полно нежным мясом рябчиков, — хмыкнул дон Баррехо. — Если бы ты был голоден, то противостоял бы тем чертям, что нас преследуют. Однако признаюсь, что я согласен с тобой: пора выступать. Ты знаешь дорогу, Де Гюсак?

— Когда мы пересекали сьерру, я показал вам водопады Маддалены. Дорога будет долгой и трудной, но уверяю вас, что доберемся до них раньше ваших товарищей, если им придется идти по долине Сеговии.

— Ну, возьмем ноги в руки, — сказал дон Баррехо, — и заставим испанцев поторопиться. Кто сказал, что они никогда не устают? Увидим, выносливее ли у них ноги, чем у гасконцев и басков?.. Ах, что за собака!.. Если б я мог наградить ее хорошей пулей!

— Возможно, позже такая возможность представится, — успокоил его Де Гюсак. — Пока же нам надо бежать.

— Разотри-ка свои мышцы маслом, Мендоса.

— Мышцы басков смачивает только вино, — ответил флибустьер.

Перед ними высилась другая вершина, высоченная, покрытая густым лесом.

Трое авантюристов, хорошенько удостоверившись, что собака еще далеко, отважно пошли в подъем с твердым намерением заставить испанцев совершить длинный и тяжелый марш, потому что упорство преследователей начинало волновать беглецов. Испанцы наверняка были убеждены, что перед ними находятся не главные силы, которыми командовали Равено де Люсан и Буттафуоко, а отставшие флибустьеры; иначе они не гнались бы так настойчиво.

Однако некоторое сомнение тревожило умы гасконца номер один и гасконца номер два: а что, если маркиз де Монтелимар, оставив все свое войско, присоединился к тремстам солдатам, дабы скорее прибыть к границам Дарьена? Одна мысль о том, что их преследует жестокий маркиз, бросала обоих авантюристов в дрожь.

Шли они часа четыре, тяжело дыша и делая остановки только для того, чтобы прислушаться, не приближается ли собачий лай, когда шедший впереди Де Гюсак внезапно остановился и с досадой махнул рукой.

— Эй, дружище, кажется, ты чем-то недоволен. Может быть, ты увидел рога или хвост нашего приятеля Вельзевула?

— Боюсь, что скоро мы как раз столкнемся с рогами и хвостами, — ответил трактирщик из Сеговии. — Прислушайтесь.

— Вот те на!.. Я бы сказал, что там, впереди, коровы, — пробормотал дон Баррехо. — Прекрасный случай выпить чашку молока!

— Да, поди-ка подои их, — сказал Де Гюсак, проявлявший признаки беспокойства.

— Для меня достаточно, что там нет испанцев, — сказал дон Баррехо.

— Там есть кое-кто опаснее. Ты когда-нибудь слышал о быках пуны?

— Думаю, что это животные с рогами, копытами и хвостами, как и все прочие.

— Не будь таким легкомысленным, — вмешался в разговор Мендоса, уже взявший в руки аркебузу. — Я слышал, как говорили о быках высокогорий, и говорили всегда со страхом.

— Так что же это за звери? — спросил дон Баррехо.

— Это — быки, бежавшие из поместий вследствие жестокого обращения с ними vaqueros[96] и настолько одичавшие, что бросаются на людей, едва завидят их, и вспарывают беднягам брюхо.

— Да, не хотел бы я оставить на их рогах мой изысканный завтрак, — сказал дон Баррехо.

— Так что же делать?

— Ждать, — ответил Де Гюсак.

— Но ведь испанцы идут по пятам!..

— Что до меня, то я скорее предпочел бы встретиться с ними, чем с горным быком.

— Ты, как и я, гасконец; значит, я должен тебе верить. Придется, видно, посмотреть на рога этих высокогорных сеньоров.

Они кинулись к стволу высоченной сосны, ветви которой спускались почти до земли, а потому на нее легко было взобраться, после чего прислушались. Из лесу доносилось глухое мычание; в нем слышалась какая-то неясная угроза. Сквозь листву виднелись огромные темные массы, перемещающиеся в разных направлениях. Небольшая группа огромных животных, славящихся неслыханной жестокостью и неудержимой атакой, паслась в этом месте и преграждала путь авантюристам, которые подвергались опасности оказаться между пулями из испанских аркебуз и не менее страшными рогами быков.

— Этого только не хватало, — вполголоса процедил дон Баррехо, с любопытством следивший за крупными темными массами. — Никогда не имел дел с этими животными. Нам очень бы пригодился сеньор Буттафуоко с полудюжиной буканьеров.

— Он уже, верно, ловит рыбку в Маддалене, — сказал Мендоса.

— Но и без него мы должны что-то сделать. Ты предпочитаешь пули или рога?

— Я предпочитаю подождать, пока быки уйдут, — ответил Мендоса.

— И тогда испанцы сядут нам на пятки. Собака наверняка уже нашла наш след. Слышишь, как она весело лает? Эх, если бы можно было всадить в нее пулю!..

— Не связывайся с мастифами. У них ужасные зубы, и эти чудовища атакуют врагов, не раздумывая.

— Помню по Сан-Доминго.

— Так оставь этого пса в покое, а если хочешь избавиться от него, то попробуй убить его хорошим залпом; только — на расстоянии, потому как не всегда одной пулей мастифа уложишь наземь.

— Я его дико ненавижу.

— Я — не меньше и только жду случая, когда мастифф подойдет на расстояние выстрела. Если он умрет, испанцы потеряют ориентацию.

— Tonnerre!

В этот самый момент на склоне сьерры раздался ружейный выстрел.

Быки, услышав этот звук, бросились через кусты, издавая угрожающее мычание.

— Вверх! — скомандовал Де Гюсак.

И вся троица вскарабкалась по толстым ветвям древесного гиганта, поднявшего свою вершину метров на шестьдесят над землей. Едва они забрались наверх, как десять или двенадцать быков, абсолютно черных, с налитыми кровью глазами, с длинными острыми рогами, пронеслись ураганом в зарослях.

— Минута промедления, и они бы сделали из нас яичницу, — заметил дон Баррехо.

— Я же говорил тебе, что они опаснее испанцев, — напомнил ему Де Гюсак. — Когда они бросаются в атаку, их не остановит даже артиллерия.

— Будем надеяться, что они встретят наших врагов и разорвут этого несносного пса.

Авантюристы, опасаясь неприятного момента, когда они будут обнаружены, поспешно поднялись еще выше, перебираясь с ветки на ветку.

Под ними быки продолжали вслепую утюжить кусты, то яростно топча заросли, то останавливаясь на несколько мгновений, словно пытаясь разобраться в доносившихся издалека шумах. Возможно, они услышали собачий лай и догадались о приближении испанцев.

— Что за гадкие животные! — не удержался вечный болтун, продолжая лезть вверх. — Вы правильно сказали, Де Гюсак, что они хуже испанцев, хотя мы этого еще не попробовали.

— И не советую тебе пробовать, — отозвался гасконец номер два. — К счастью, они не могут лазать по деревьям, и мы найдем удобное гнездышко на вершине этой сосны.

— Гнездышко, вы говорите? — спросил Мендоса, забравшийся выше всех. — Думаю, такое есть наверху, и достаточно большое, чтобы вместить нас всех. Только нам придется иметь дело с его владельцами.

— Что ты там открыл? — поинтересовался дон Баррехо.

— А ты разве не видишь большое черное пятно?

— И чье это гнездо?

— Кондора!

— Пустое оно или нет, мы его займем, — ответил грозный гасконец.

— Береги свои глаза, приятель. С кондорами не шутят.

— Может, оно пустое.

— Это мы узнаем через пять минут.

— Мне кажется, дьявол сунул свой хвост в наши дела. Быки как раз под нами, огромные птицы — сверху, а испанцы готовы расстрелять нас!

— Молчи и лезь вверх, — посоветовал Мендоса.

Этот подъем, казалось, не кончится никогда: таким высоким было дерево. Наконец, Мендоса, лезший первым, добрался до своеобразной платформы с поднятыми краями, образованной пересекающимися толстыми суками. Платформа могла выдержать не только троих, но даже шестерых, так что в ее прочности сомневаться не приходилось.

— Это именно гнездо кондора, — сказал Мендоса. — Если оно пустое, мы можем спокойно отдыхать в нем и даже пропустить испанцев. Здесь они нас, конечно, не заметят.

— А если оно занято, мы выставим жильцов за дверь, — добавил дон Баррехо. — У нас есть ружья и шпаги; мы сможем внушить почтение этим воздушным гигантам. Лезь выше, Мендоса, но сначала убедись, прочна ли эта большущая корзина.

— В этом я убежден без всякой пробы.

Баск ухватился за край гнезда и в два приема оказался внутри, уткнувшись лицом в птичьи перья и ужасно вонючие объедки.

— Плохо дело! — крикнул он, вставая на колени. — Гнездо занято.

— Кем? — спросил дон Баррехо, который с помощью Де Гюсака забрался с другой стороны.

— Здесь два кондоренка. Они сладко спят посреди всего этого свинства.

— Выкинь их.

— А если вернутся родители? Нельзя шутить с кондорами, приятель.

— Тогда задуши их. Потом они пойдут нам на ужин.

— Фу!.. Пернатые, вскормленные падалью!..

Дон Баррехо поднял перья и сухие травы, раскрыв двух еще не оперившихся птенцов величиной с индюка.

— Было бы лучше, если бы мы их не нашли, — сказал он. — Выброси их, пока родители не вернулись, а потом немного почистим гнездо. Здесь полно дерьма.

Баск сначала посмотрел на небо, потом, ничего не заметив, взял двух малышей и бросил их в лес, а в это время Де Гюсак и дон Баррехо выкидывали перья, остатки пищи и большие охапки сухой травы.

— Панчита управилась бы с метлой куда лучше, — вздохнул грозный гасконец. — Нам же привычнее действовать шпагой или драгинассой.

— Или иметь дело с бокалом мецкаля и хереса, — лукаво добавил Мендоса.

— Дорогой мой, надо уметь зарабатывать на жизнь… Тю! А где же испанцы? Что-то я не слышу собачьего лая.

Какое-то время вся троица напрягала слух, но так и не услышала низкого голоса грозного животного.

— Может быть, они уже внизу? — задал самому себе вопрос дон Баррехо и скорчил гримасу. — Мне что-то не очень по нраву начинать сражение в шестидесяти метрах над землей.

— Прежде всего посмотрим, что делают быки, — сказал Мендоса. — Если они все еще пасутся в лесу, значит, испанцы пока не подошли.

Он встал на четвереньки и пробрался до края обширного гнезда. С такой высоты был виден большой кусок леса; к тому же растительность здесь была не такая густая, как на склоне сьерры.

— Ну, что видно? — спросил дон Баррехо, стоявший позади Мендосы.

— Быки пасутся как раз под нашим деревом, — ответил Мендоса.

— И тем не менее несколько минут назад испанцы были совсем недалеко. Из аркебузы выстрелили самое большее в тысяче шагов.

— Знаете, друзья, эта тишина меня беспокоит.

— Может быть, они прекратили охоту? — спросил Де Гюсак.

— Когда испанская полудюжина, которую ведет мастиф, нападает на след, она идет по нему с чисто индейским упорством, — заметил Мендоса. — Я знаю это слишком хорошо.

— А быки ведут себя спокойно? — спросил трактирщик из Сеговии.

— Некоторое беспокойство в стаде заметно, но быки не уходят.

— Знаешь, что мы должны делать, дружище? — сказал дон Баррехо. — Воздух здесь чистейший, солнце светит ярко, гнездо слегка покачивается, словно приглашая нас уснуть. Так давайте закроем глаза и дадим испанцам возможность покружить по лесу.

Он сбросил пинком остатки сухой травы и, потянувшись три-четыре раза, улегся в прочной корзинке, скрестив руки на животе.

— Как счастливы эти пернатые, — сказал он. — На таком воздухе у них должен быть восхитительный аппетит.

— Такой, что даже ты вытаращишь глаза.

— Если они будут надоедать, то я снесу двумя ударами драгинассы их головы и отправлю составить компанию их птенцам, которые, надеюсь, разбились, упав с такой высоты. Эх, если бы было табака хоть на одну набивку, я считал бы себя счастливейшим человеком в мире.

— Весь запас исчерпан, — ответил ему Мендоса.

— Я пополню его у водопадов Маддалены.

Два его товарища, убедившись, что быки у подножия дерева ведут себя спокойно, а собачьего лая больше не слышно, решили улечься рядом, хотя все ветки были буквально пропитаны почти невыносимым запахом гниющего мяса. Довольно сильный ветер покачивал крону высоченного дерева; гнездо тоже испытывало, говоря морским языком, бортовую качку.

У троицы авантюристов не было другого желания, кроме как закрыть глаза, потому что они очень мало отдыхали после бегства из Сеговии. Они позабыли и испанцев, и кондора; о быках и вовсе не надо было беспокоиться, а поэтому можно было спать хоть целую неделю.

Внезапно над ними пронесся воздушный вихрь, потом что-то обрушилось на гнездо, раздались резкие крики. Де Гюсак, получивший страшный удар клювом по шлему, открыл глаза и закричал:

— Берегись!.. Кондоры!..

Громадная птица, помесь орла и индейского марабу, с лишенной перьев шелудивой шеей, на которой виднелись большие наросты, спикировала на них. Как известно, кондоры являются самыми крупными среди живущих на Земле птиц.[97] Крылья кондоров могут достигать суммарной длины аж до пяти метров. Эти птицы очень сильны: они без труда могут поднять в воздух барана или гуанако[98] с такой же легкостью, как обычного зайца. Да, с таким противником нельзя шутить.

Увидев поднявшихся на ноги и вооруженных шпагами троих авантюристов, птица отступила к краю гнезда, яростно взмахивая своими огромными крыльями и широко раскрыв готовый к нападению клюв. Она так сотрясала гнездо, что приходилось опасаться, как бы вся конструкция не развалилась.

Троица авантюристов, полных решимости уберечь глаза и не свалиться с высоты то ли пятьдесят, то ли шестьдесят метров, готовилась наступать, когда их накрыла огромная тень.

— Самец!.. — закричал Де Гюсак, который лучше своих товарищей знал этих страшных птиц.

Другой кондор, побольше первого, опустился на дерево, издавая резкие крики и неистово хлопая крыльями.

— Придется дать бой!.. — решительно сказал дон Баррехо. — Беру на себя самца, вы займетесь самкой.

— Смотри не свались, — предупредил его Де Гюсак.

Вторая птица также перебралась на край гнезда и вытянула свою шелудивую шею, пытаясь нанести удар то в одном, то в другом направлении.

Наземное сражение, даже против более многочисленного врага, не испугало бы гасконцев и баска, привычных к подобным стычкам. Но схватка наверху, в гнезде, прилепившемся на вершине дерева, в шестидесяти метрах над землей, против птиц, способных одним взмахом крыла сбросить противника вниз, лишила хладнокровия даже дона Баррехо.

— Встать на колени!.. — скомандовал Де Гюсак.

Только такая предосторожность могла предотвратить катастрофическое падение.

Мендоса и бывший трактирщик из Сеговии обратили свое оружие против самки, которая выглядела более разгневанной, тогда как дон Баррехо противостоял самцу, угрожавшему раскроить череп одним ударом страшного клюва. Борьба был нелегкой, потому что гнездо сильно раскачивалось от толчков четырех огромных крыльев.

Удары сыпались градом, удары шпаг и драгинассы, но они не приносили иного результата, кроме облака перьев, закружившихся в воздухе. Кондоры держались стойко и, казалось, намеревались отомстить захватчикам гнезда. Они нападали, вызывая сильные потоки воздуха, неистово кричали, ловко парировали удары шпаг крыльями и даже клювом. Конечно, аркебузы легко управились с птицами, но авантюристы резонно опасались привлечь внимание испанцев, возможно, находившихся рядом.

Сражение длилось уже пять минут, с одинаковым исступлением с обеих сторон и очень незначительным успехом, когда вдруг самец, получавший уколы со всех сторон, оторвался от гнезда и, взлетев на несколько метров, обрушился всей своей массой на грозного гасконца, надеясь либо протаранить его, либо обнять своими могучими крыльями. Дон Баррехо, приведенный в замешательство этой молниеносной атакой, которую он совсем не ожидал, увидел над собой когти, готовые вцепиться в его голову, выронил драгинассу и в отчаянии вцепился в лапы птицы, надеясь на свои силу и вес. Однако кондор отчаянным усилием поднялся в воздух и полетел над лесом, постепенно снижаясь.

Неудачливый гасконец, не имевший никакого желания ломать себе кости, не выпускал птичьих лап.

— Помоги, Мендоса! — только и успел он крикнуть.

К несчастью, ни баск, ни бывший трактирщик из Сеговии не смогли ему помочь; они даже не смогли проследить за полетом кондора-самца. С неслыханной яростью их теснила самка, которой удавалось держаться вне зоны досягаемости шпаг.

Тем временем самец не мог справиться с тяжестью, сковавшей его лапы, и медленно опускался, почти касаясь вершин деревьев, о которые время от времени больно ударялись ноги гасконца. Кондор раскрыл свои огромные крылья и, пользуясь ими словно парашютом, планировал к поляне, на которой паслось несколько быков из пуны. Напрасно испуганный дон Баррехо отчаянно кричал и изо всех сил дергал птицу за лапы; огромная птица, быть может, испугалась не меньше его; она продолжала спуск, прилагая отчаянные усилия, чтобы удержаться в воздухе.

Но несчастья панамского трактирщика на этом не кончились.

Гигантскую птицу, видимо, истощили предпринятые усилия, и она быстро падала — и как раз на стадо быков, щипавших свежую, душистую траву высокогорья. Животные, увидев пикировавшую на них чудовищную птицу, пустились было наутек, когда гасконец, увидев, что он находится всего в нескольких метрах от земли, отпустил птичьи лапы. Падение было неожиданным, и вместо того, чтобы встать на ноги, несчастный грохнулся, задрав ноги, в густую траву и оказался, сам не ведая как, на спине одного из бегущих быков!..

«Вот и конец, — подумал он. — Прощай, прекрасная кастильянка!..»

Однако он решился бороться, пока есть силы, и в отчаянии ухватился за бычьи рога, тогда как кондор пустился в обратный путь к гнезду, на помощь своей подружке. Огромный, совершенно черный бык, почувствовав тяжесть на своей спине, припустил сломя голову, быстро оставив позади других быков, не поспевавших за его стремительным галопом.

В несколько минут он пересек поляну и как безумный бросился в гущу леса, отчаянно заревев и мотая могучей головой. Вероятно, ему показалось, что на спину вспрыгнули ягуар или пума, потому что бык устремился в густой кустарник, надеясь, что страшный зверь его оставит.

Дон Баррехо, испуганный как никогда, вытянулся во весь рост на бычьей спине, опасаясь, как бы какой-нибудь толстый сук не раскроил ему голову.

На спину ему в большом количестве сыпались листья и мелкие ветки, колючки кустарников больно царапали лицо, но он не выпускал из рук бычьих рогов и сжимал ногами бока животного, чтобы не слететь на землю, а такое падение повлекло бы за собой смертельный исход.

Бык же, то ли озлобленный, то ли испуганный, все ускорял гонку. Напрягши шею, он все стремительней несся вперед, с глазами, налитыми кровью, и пульсирующими боками. В иные мгновения гасконцу приходило на ум, что его уносит какой-то жуткий ураган.

Внезапно это бешеное галопирование разом оборвалось. Дон Баррехо был скинут неудержимой силой инерции и грохнулся на землю; по счастью, он упал в густые и высокие заросли, а обезумевшее животное с жалобным мычанием исчезло в какой-то лощинке.

Как ни были гибки ветки остроконечной магнолии, как назывался этот высокий кустарник, но и они прогнулись под весом упавшего человека. Прошло несколько минут, прежде чем панамский трактирщик смог кое-как встать на ноги. Сначала полет, а потом бешеная скачка настолько ошеломили его, что он начал спрашивать себя, не во сне ли все это привиделось.

Но он, как настоящий гасконец, обладал стальными нервами, а потому не замедлил соскользнуть с кустарника, сбив при спуске немало плодов, похожих по форме на огурцы ярко-красной окраски и используемых как лекарство от перемежающейся лихорадки.

— Что же произошло? — спросил он себя. — Жив я или уже мертвец? Но ведь совсем недавно я спокойно спал в гнезде кондора… Tonnerre!.. Минут за двадцать или тридцать я дважды ставил на карту свою жизнь… Теперь я начинаю вспоминать… А бык? Куда он исчез? Хорошо помню, что птица опять взлетела, а бык? Я что-то не видел, чтобы он продолжил свою безумную гонку после того, как зашвырнул меня в этот кустарник, куда я вылетел словно пушечное ядро.

Дон Баррехо, с вытянутыми ногами и скрещенными на лбу руками, все еще обалдевший, лежал на земле и дышал полной грудью, чтобы хоть немного прийти в себя.

— Tonnerre!.. — повторил он через некоторое время, нащупывая аркебузу, которую носил через плечо, на перевязи; о ружье он, по своей привычке, не вспоминал, пока не приходило время им воспользоваться. — Я тут болтаю, как попугай, а Мендоса и Де Гюсак отбиваются от кондоров. Вставай, дон Баррехо, и пойдем искать находящихся в опасности друзей.

Он поднялся и, сделав несколько шагов, остановился перед глубокой ямой, на дне которой лежал бык, тело которого пронзал острый сук, вероятно, обломившийся от железного дерева.

— Мне тебя жалко, дружок, но у дона Баррехо превосходная таверна и красавица жена, а у тебя — разве что какая-нибудь чернушка вроде тебя, и такая же злая, как ты. В любом случае ты спас мне жизнь, и я тебе очень признателен. Почивай в мире.

И он ушел от этой западни, вырытой скорее всего индейцами, чтобы поймать безо всякого риска какое-либо крупное животное со вкусным мясом. Но вскоре ему пришлось снова остановиться.

Он оказался в густом лесу и не слышал больше ни ружейных выстрелов, ни криков кондоров, ни каких-то иных шумов. Тишину время от времени нарушало только сдавленное дыхание агонизирующего быка. Гасконец почесал затылок, словно приглашая мозги поторопиться с дельным советом, а потом проговорил:

— Это, что называется, по-настоящему скверное дело. Куда меня занесло проклятое животное во время этой безумной гонки? Где мои товарищи? Удалось ли им отсечь голову той чертовой птице или их сбросили в лес?.. Ох!.. Я уже начинаю скучать по своей спокойной таверне «Эль Моро»!

Он огляделся, пытаясь сориентироваться, и быстро убедился в невозможности выбрать правильное направление: над ним перекрещивались гигантские листья пальм, образуя почти непроницаемый для солнечных лучей свод.

И тут дон Баррехо изо всей силы шлепнул себя по черепу.

— У, чертова тыква, — сказал он. — Ты же должна была раньше прийти мне на помощь… Да, порой и я становлюсь неразумной скотиной. Есть только одно средство, чтобы выбраться из этой чащи: вернуться по бычьим следам. Опять я открыл Америку.

В самом деле, бык во время бешеной гонки должен был проложить настоящую колею в зарослях кустарника; вдобавок путь быка отмечали вырванные лианы. Дон Баррехо убедился, что ружье заряжено, а ведь перед ним с минуты на минуту могла оказаться пума или, хуже того, — ягуар, а потом вернулся к западне.

Бык испустил дух и покоился в луже крови. Дон Баррехо не удостоил его даже взглядом и сразу же принялся искать след. Он сделал всего несколько шагов и оказался перед скоплением лиан, вероятно, вырванных со страшной силой.

— Вот и обратный путь, — сказал он. — Ну а теперь надо поскорее найти поляну, на которой паслись быки. Гнездо от нее находится всего в нескольких сотнях шагов, потому как мой полет продолжался всего пару минут. Сгораю от нетерпения найти моих храбрых товарищей, без которых я не сумею ничего сделать.

Он пересек скопление лиан и шагов через двадцать нашел куст, который мог быть вырван живым тараном. Значит, бык пронесся и здесь, и путь верен. Так дон Баррехо шел с час, постоянно придерживаясь следов; он удивился, что бык забрался так далеко, потом остановился, с беспокойством оглядываясь вокруг.

— А если тут есть другие быки? — спросил он себя. — Что за чудесная была бы встреча!.. Дон Баррехо, будь настороже и помни, что с тобой больше нет твоей верной драгинассы.

Он прислушался, держа палец на спусковом крючке. Перед ним, на расстоянии всего нескольких шагов происходило какое-то движение. Несколько животных, должно быть, забрели в густые заросли, образовавшие настоящую зеленую стену — так они были высоки.

Прошло несколько минут томительного ожидания. Бедный гасконец все еще не знал, с кем ему предстоит встретиться; потом длинное тело с щетиной черного с голубым отливом цвета, с великолепным, покрытым обильными волосами хвостом открыло себе проход в зарослях, удивленно остановившись перед доном Баррехо.

Оно было величиной с крупную собаку, подобную ньюфаундленду, с маленькими лапами; вместо обычной пасти у животного торчала какая-то труба, из которой время от времени высовывался уродливый липкий язык.

— Что это такое? — спросил себя немного успокоенный гасконец, потому что странное животное было лишено зубов, хотя и обладало крепкими когтями.

Если бы дон Баррехо был пообразованнее, он бы смог сразу же узнать в новом знакомце муравьеда, но поскольку он был озабочен только тем, чтобы колоть драгинассой даже тех, кто этого не заслуживал, то ничего не понял.

Муравьед, животное нисколько не опасное, однако мужественно отбивающееся с помощью своих когтей даже от пум, лакомых до его мяса, сидел на задних лапах, распушив перед собой, словно щит, свой великолепный хвост, который доставал ему до головы. Он так комично раскачивался, продолжая выбрасывать перед собой, словно поршень, язык, пропитанный клейким веществом, с помощью которого муравьед ловил свою единственную пищу, муравьев, что дон Баррехо не мог удержаться от веселого смеха.

— Микó!.. Микó!.. Дружище Микó!..[99] — восклицал он. — Ты очень любезен, устроив для меня такой спектакль…

Но внезапно дон Баррехо прервался. Муравьед больше не смотрел на него; свои черными глазками он уставился на дерево, под которым высилась остролистная магнолия. Гасконец, заметив что-то неладное, поднял глаза и быстро отскочил на четыре шага.

— Tonnerre!.. — закричал он. — Ты вовсе не друг, Микó!

Улегшись на почти горизонтальную ветку, всего в нескольких метрах от земли, являл себя другой обитатель тропического леса, совсем не такой кроткий, как муравьед.

На этот раз дон Баррехо сразу же узнал его, а поэтому поспешил оказаться вне его досягаемости. На ветке расположился ягуар, самый опасный хищник в Центральной и Южной Америке. Силой, решительностью и жестокостью он сравним с индийским тигром, хотя гораздо меньше его.

Казалось, что он спит, но время от времени он приоткрывал то один, то другой глаз, то оба вместе, поглядывая то на человека, то на муравьеда.

— Сеньор американский тигр, — сказал дон Баррехо, вытягивая прицепленное к руке ружье, — если вы желаете отведать котлетки из дружка Микó, делайте это при условии, что вы позволите мне уйти по делам.

В ответ послышалось глухое мяуканье, которое можно было принять за сдавленное рычанье.

Гасконец предусмотрительно отступил еще на четыре-пять шагов и оперся на ствол сосны, выставив вперед аркебузу.

Бедный муравьед не изменил своей позы и угрожающе выставил из-за своего большого оперенного хвоста передние лапы, снабженные длинными когтями.

— Здесь случится трагедия, — сказал гасконец. — Для меня было бы лучше бросить этих лесных жителей и не влезать в их дела.

Он уже собирался повернуться и возобновить свой путь, когда ягуар прыгнул в середину маленькой полянки, сверкнув великолепной пятнистой шкурой. Его мощные когти, такие прочные, что могут пронзить даже черепаший панцирь, рвали траву вместе с большими кусками коры, поскольку он приземлился между двумя огромными корнями.

— Ходу, дон Баррехо! — крикнул гасконец и пустился прочь во весь дух. Он вовсе не хотел быть зрителем этой драмы, потому что после муравьеда ягуар мог напасть на человека.

В течение нескольких мгновений беглец слышал сдавленные хрюканья и мяуканья, потом в лесу опять воцарилось молчание. Американский тигр получил свой ужин.

Минут десять — пятнадцать гасконец, наделенный двумя отличными ногами, продолжил бегство, следя за метками, оставленными быком, как вдруг что-то свалилось ему на спину и веревка сдавила его тело, да так сильно, что перехватило дыхание. Несколько испанских солдат вышли из ближних кустов и окружили его, угрожающе потрясая шпагами, пиками и аркебузами.

Лассо, ловко брошенное одним из солдат, было тут же ослаблено, чтобы не дать бедному гасконцу умереть от удушья.

— Кайманью кровь вам в глотку!.. — выругался гасконец, тщетно пытаясь отыскать свою драгинассу. — Все несчастья посыпались на меня. Кто вы такие и чего хотите от меня? Я же — не бык, чтобы ловить меня при помощи лассо.

Солдаты, а их было человек десять — двенадцать, рассмеялись, наслаждаясь бессильной яростью гасконца.

Аркебузу из предосторожности у него сразу же отняли, лишив возможности совершить безумный поступок.

— Может быть, вы из какого-то собачьего племени? — кричал гасконец, все больше и больше разъяряясь. — О, если бы при мне была драгинасса, я бы заморозил эти усмешки на ваших губах. Tonnerre!..

Командир отряда, старый седоусый сержант с таким же кривым носом, как и у дона Баррехо, услышав это восклицание, вздрогнул.

— На земле есть только один Люсак, и тот находится в Гаскони, — пробормотал он.

Потом сержант приблизился к пленнику, не перестававшему изрыгать проклятия и угрозы, хотя при нем теперь не было даже обычного ножа, фамильярно положил ему руку на плечо и сказал:

— Вы сделали свой гасконский выговор, а теперь кончайте. Ваша честь спасена.

— Да кто вам сказал, что я гасконец? — закричал дон Баррехо.

— Полагаю, что это был сам маркиз де Монтелимар. Хватит ругаться. Следуйте за нами.

— Одну минуту, сержант. Вы упомянули про маркиза де Монтелимара, не так ли?

— И что?

— Где находится этот сеньор?

— В нескольких шагах от нас.

Дон Баррехо прикусил до крови губу, его бил озноб. Этот кабальеро, который не отразил бы и трех ударов его драгинассы, внушал гасконцу настоящий страх.

«Полная катастрофа, — подумал он. — Попробуем половчее выбраться из этой ямы».

Старый сержант, не сводивший с пленника глаз, взял его за руку и грубо сказал:

— Идем. Мы и так много болтали.

В стене зелени был небольшой проход, что-то вроде галереи, проделанной, вероятно, ударами шпаги. Солдаты вошли туда и через полсотни шагов оказались на маленькой полянке, окруженной высокими деревьями, почти полностью задерживавшими солнечный свет.

Двое солдат хлопотали над большим горшком, прилаженным к суку дерева, и время от времени раздували огонь.

Но на полянке был еще один человек, который сейчас сидел на стволе дерева и внимательно изучал географическую карту. Это был маркиз де Монтелимар. Увидев подходящих солдат, он оторвался от карты, и довольная улыбка появилась на его губах.

— Кажется, можно вас поздравить с хорошей добычей, — сказал он. — Я уже не раз встречал этого человека. Он должен принадлежать к той троице, которую мы уже несколько дней преследуем.

Дон Баррехо отвесил глубокий поклон и сказал:

— Полагаю, вы ошибаетесь, потому что в таверне «Эль Моро», которую я содержу в Панаме уже шесть лет, кабальеро не появляются, хотя мой винный погреб ничуть не хуже прочих.

— Так ты трактирщик!.. — воскликнул маркиз.

— Всегда к услугам вашего превосходительства.

— Таверна «Эль Моро»!.. Тю-тю-тю! Слышал я об ее знаменитом погребе, — с иронией произнес маркиз. — Именно там исчез один из моих секретарей. Больше от него нет никаких известий.

Эти слова вызвали у дона Баррехо взрыв возмущения:

— Сеньор мой, я известен как честный трактирщик и никогда не убивал людей, приходивших ко мне выпить.

— Прошу вас называть меня «ваше превосходительство».

— А вы в таком случае обращайтесь ко мне «дон», потому что если в ваших венах течет голубая кровь, то и в моих ее цвет не меняется.

— Красная?

— Голубая, с долей дворянской крови Рибераков, бывших одно время сеньорами де Люсак.

— И вы стали трактирщиком?

— Точно, стал.

— Чтобы связаться с канальями, которые блуждают вдоль побережий Тихого и Атлантического океанов. Знатное дворянство!

— Tonnerre!.. — взревел дон Баррехо. — Я — гасконец, а гасконцы никогда не были богачами.

Старый сержант, присутствовавший при допросе, утвердительно качнул головой.

— Не злитесь, — сказал маркиз со своим обычным ироническим спокойствием. — В ваших венах и вправду течет французская кровь, но и в моих тоже, потому что Монтелимар — известное имя в анналах великой нации.

— И вы пошли на службу к испанцам, извечным врагам французов? Ваше превосходительство, я уважал вас, но теперь — нет. От родины не отрекаются.

Маркиз побледнел и в приступе гнева потряс кулаком. Но буря была недолгой: всего на несколько секунд. Почти сразу же к маркизу вернулось самообладание и спокойствие; с презрением глядя на гасконца, он сказал:

— Какое вам дело до того, кем я был: французом, голландцем или англичанином? Теперь я — испанец и служу моей новой родине, дорогой мой дон…

— Баррехо де Люсак, — с готовностью подсказал гасконец.

— Принесите этому господину седло, — приказал маркиз, взглянув на солнце, проглянувшее сквозь просвет в листве. — Осталось еще часа два светлого времени, и кто знает, не отыщут ли солдаты из моего арьергарда двух дружков этого господина, потому как вас ведь было трое, сеньор дон… де Люсак.

— Где?

— Вы поднимались в гору, и мы вас видели.

— Да, когда-то у испанцев были зоркие глаза, поэтому они и открыли Америку, но теперь они ничего не видят. Видно, экваториальное солнце вредно для зрения.

— Вы обнаруживаете присутствие юмора, как мне кажется, сеньор гасконец.

— Зовите меня соотечественником, это будет легче.

— Нет, — крайне резко ответил маркиз, — Монтелимары уже несколько столетий назад вышли из повиновения французской короне.

Солдат принес барабан и знаком указал на него дону Баррехо. Гасконец, которого не покидало хорошее настроение, проверил костяшками пальцев крепость ослиной кожи, потом спокойно уселся, расставив худые ноги и глядя прямо в глаза маркизу.

— Ваше превосходительство, — сказал он, — мое сидение удобнее вашего, и я, чтобы доставить вам удовольствие, готов уступить его вам.

— Мои предки судили своих вассалов, сидя на стволах деревьев, — ответил сеньор де Монтелимар.

— А мои — на верхушке скалы, высившейся на берегу Бискайского залива. Странные нравы были у наших предков. Я бы, например, предпочел удобное кресло с мягкими подлокотниками.

— Вы закончили?

— А в чем дело?

— Закончили болтать глупости?

— Когда ваше превосходительство заговорили о своих предках, я вспомнил моих, — ответил дон Баррехо. — Я ведь тоже дворянин, да и язык у меня есть.

— Вот его мы сейчас и проверим, — сказал маркиз. — Прежде всего скажите, где вы оставили своих товарищей?

— Полагаю, сеньор маркиз, что от этой пары несчастных людей остались только кости. В последний раз я видел моих друзей, когда их окружило стадо разъяренных быков пуны.

— Вы вешаете мне на уши лапшу, сеньор гасконец.

— Лапша у меня на родине не растет, поэтому я не могу ее на вас вешать даже за слиток золота.

— Вы — удивительный человек.

— Почему, сеньор маркиз?

— Я подыскиваю дерево, на котором завтра утром вас повешу, а вы продолжаете шутить! Правда, вы — гасконец, и меня ваша дерзость не удивляет.

Дон Баррехо заерзал на барабане, да так, что заскрипела ослиная кожа, потом сказал с угрозой:

— Учтите, сеньор маркиз, что перед вами крупный отряд флибустьеров.

— Я это знаю.

— И не забудьте, что эти непобедимые воины имеют привычку мстить за своих товарищей.

— Пусть приходят.

— Они уже разгромили позиции, защищавшие холмы. И вы по-прежнему не боитесь этих грозных морских бродяг?

— Члены рода Монтелимар никогда не знали, что такое страх.

— А я хотел бы вас увидеть с толстой веревкой на горле на том самом дереве, что вы ищете, — сказал дон Баррехо.

— Вы слишком нагло себя ведете.

— Ну, я ведь, в сущности, всегда был отчаянным дуэлянтом.

— Однако мне кажется, что ваш язык в ловкости не уступит рукам.

— Этого вы во мне не подозревали.

— Сейчас вы должны кое-что проделать.

— Что именно, сеньор маркиз?

— Отправиться спать, чтобы лучше подготовиться к большому путешествию, которое предстоит вам совершить завтра, на восходе солнца. Сколько бы негодяев, поклялся я, не попало мне в руки, им не уйти от заслуженного наказания. И я сдержу свое слово.

Дон Баррехо слегка побледнел, но все еще не признал себя побежденным.

— Французский дворянин убивает другого французского дворянина! Уж не ягуар ли вы?

— Я вам уже говорил, что стал испанцем и перед своей старой родиной никаких обязательств не имею. Идите помолиться за свою душу, потому что, повторяю, завтра вас уже не будет в живых.

— Спокойной ночи, ваше превосходительство, — сказал гасконец, нервным движением кисти стирая несколько капелек холодного пота со лба.

— Привяжите пленника к дереву, возле костра, и поставьте палатку для меня, — распорядился маркиз. — Пусть ничто не нарушает мой сон до того самого момента, когда мы будем вешать этого негодяя.

— Tonnerre!.. — прорычал гасконец, вскакивая на ноги и хватаясь за барабан. — Назвать меня негодяем?

Стоявшие вокруг него испанцы были готовы напасть сзади и воспрепятствовать любому движению.

В мгновение ока несчастного посадили на землю, около корней одной из пальм, и крепко-накрепко обмотали веревкой. А перед ним разгорелся костер, на котором варилось в кастрюле что-то очень запашистое. Должно быть, настоящая олья подрида,[100] в которую положили Бог знает какие растения или корни, собранные в лесу, потому что после длившегося несколько недель преследования продукты у испанцев также были на исходе.

Тем временем сержант с помощью пары солдат поставил предназначенную для маркиза палатку.

Дон Баррехо, немного расстроенный скверным оборотом, который приняли его дела, вытянулся вдоль ствола пальмы, притворяясь заснувшим. Однако хитрец и не думал в этот момент засыпать, учитывая невеселую перспективу быть повешенным на рассвете завтрашнего дня подобно обычному мошеннику. Полуприкрытыми глазами он следил за всеми движениями старого сержанта, настойчиво и мучительно спрашивая себя, — между одним зевком и другим, — не найдется ли случайно, в последний момент спаситель.

Сержант тоже не терял его из вида. Когда его товарищи переставали обращать на пленника внимание, он тайком подавал гасконцу знаки, и явно не враждебные.

— А вдруг он тоже гасконец? — задал себе вопрос дон Баррехо, и в нем начала возрождаться надежда. — У него ведь тоже характерный для наших краев нос.

Варево было наконец готово; его сняли с огня, и черноватое месиво, основой которого являлись грибы и лук, разлили по грязным котелкам, несколько дней, должно быть, не знавшим воды.

Дон Баррехо, никогда не страдавший отсутствием аппетита, скромно оказал честь этой бурде. Одновременно он ощутил острую зависть к маркизу, которому подали дикого кролика, обильно умащенного соусом, и де Монтелимар вкушал его перед своей палаткой. Его превосходительство, разумеется, не желал делить общую пищу с солдатами и, кажется, лучшие кусочки приберегал для себя.

Когда ужин закончился, испанцы, не слыша в лесу никаких звуков и будучи уверены, что никто их не потревожит, хотя флибустьеры и находились недалеко от них, собрались около дымящих костров, которые разожгли, чтобы держать на расстоянии диких зверей, из охапок свежих листьев, и расположились ко сну.

Маркиз еще раньше удалился в свою палатку и спокойно переваривал кролика.

Дон Баррехо, от которого ничто не ускользало, с некоторым удивлением увидел, что первым на стражу заступает старый сержант.

Солдат сначала накрыл товарищей охапками листьев, чтобы уберечь их от ночной сырости, а может быть, и с какой-то иной, тайной целью, уселся возле костра, горевшего подле гасконца, и принялся раскуривать трубку, держа аркебузу на коленях.

Казалось, он ждет случая обменяться парой слов с пленником, потому что время от времени он внимательно поглядывал на своих товарищей, растянувшихся на листве, и каждый раз, когда кто-нибудь из них шевелился, дон Баррехо слышал произносимые вполголоса проклятия и видел, как сержант затягивается порывистей.

В сумерках трещали крупные лесные сверчки, мрачно выли койоты, помесь волка и лисы, волны сверкающих светлячков сталкивались со стволами деревьев, создавая восхитительное зрелище. Издалека временами доносилось чье-то рычание, и невозможно было определить, какому животному оно принадлежит. Этот рык заглушал все прочие лесные звуки.

На маленькой полянке уже похрапывали. Солдаты из немногочисленного эскорта маркиза де Монтелимара, устав после долгого марша, спали как сурки, выставив к небу животы и вытянув ноги к огню.

Старый сержант поднялся, не выпуская аркебузы из рук. Он обошел вокруг палатки маркиза, тщательно прислушался, поглядел на своих товарищей, побежденных непреодолимым сном, и подошел к дону Баррехо, который, естественно, не имел никакого желания засыпать или бормотать молитвы. Присев на траву, сержант спросил вполголоса:

— Де Люсак, вы сказали?

Гасконец, притворявшийся спящим, открыл глаза.

— Да, де Люсак, — ответил он.

— Я считал, что в мире есть только один Люсак, но тот находится в Гаскони, — сказал глубоко взволнованный сержант. — Оттуда вышли лучшие клинки Франции; они привели в изумление Испанию и Германию.

— Так что же вы хотели сказать, добрый человек? — спросил дон Баррехо, у которого чаще забилось сердце.

— Что я тоже родился в Люсаке, — ответил сержант. — Ваши предки владели замком, не так ли?

— К сожалению, замок был в плохом состоянии, — вздохнул гасконец. — В семье никогда не было денег на реставрацию. Гасконь ведь никогда не была богатой землей.

— Это я знаю лучше вас, сеньор.

— Так что же вы хотите?

— И вы меня об этом спрашиваете? — удивился старый сержант. — Когда встречаются два гасконца и видят, что им угрожает опасность, они по-братски объединяют свои драгинассы и помогают один другому.

— Тю!.. Еще один гасконец!.. — вырвалось у дона Баррехо, задышавшего полной грудью. — Во второй раз встречаю гасконца в Америке.

— И вы когда-нибудь обижались на первого?

— Никогда!..

— Владельцу замка Люсак не придется обижаться на одного из своих старых вассалов. Случится желаемое: вас завтра утром не повесят.

— И я считал, что меня не удавят на каком-нибудь толстом суку.

Сержант, казалось, охваченный сильнейшим волнением, поднялся, еще раз обошел вокруг палатки маркиза, посмотрел на своих товарищей и молча развязал связку аркебуз, положив их перед доном Баррехо.

— Не знаю, что будет, — сказал он пленнику, разрезая ножом путы, привязывавшие того к дереву. — В любом случае, не думайте обо мне. Гасконцы всегда сумеют выпутаться из самых опасных ситуаций, даже при самых сложных обстоятельствах.

— Что я должен делать?

— Бегите в лес, сеньор мой, и разрядите все эти аркебузы в воздух. Пока я подниму тревогу, вы будете далеко. Скажу вам, что в окрестностях находится около трехсот испанцев; их ведет за собой хорошо натасканный мастиф. А теперь приведите себя в порядок и помните, что даже гасконцам в подобных случаях судьба дважды не улыбается.

Дон Баррехо поднялся.

— Вот моя рука, дружище, — сказал он. — Никогда не забуду, что тебе я обязан жизнью. Если ты в один прекрасный день вернешься в Люсак, поклонись от меня башне, которая все еще должна возвышаться над замком моих предков, если только не рухнула.

Он взял шесть ружей, которые его соотечественник сложил у его ног, кивнул на прощание головой и спокойно (по крайней мере, на вид) ушел.

Старый сержант тем временем бросился на землю, притворяясь спящим.

Через несколько минут в лесу один за другим прозвучали пять ружейных выстрелов. Дон Баррехо изображал атаку на маленькую полянку, стреляя между тем в воздух, чтобы не поранить своего соотечественника.

Эхо первого выстрела еще не улеглось, когда раздались крики старого сержанта:

— К оружию!.. Флибустьеры!.. Спасайтесь!..

Дон Баррехо услышал эти крики, ругательства, потом — суматоху и поспешные команды; наконец, раздался выстрел из пистолета, как это показалось гасконцу.

— Ну а теперь, дружище, ходу! — сказал он себе.

И он побежал изо всех сил, отчаянно, наобум, отыскивая тут и там проходы и не всегда находя их.

Внезапно впереди замаячила бледная тень, за которой виднелась человеческая фигура. Дон Баррехо прямо-таки зарычал и прицелился из последней неистраченной аркебузы.

— Проклятый мастиф!.. — закричал он. — Умри же!..

Вспышка разорвала потемки. За нею послышался жалобный скулеж. Славная собака, которая вела за собой испанский арьергард, упала и больше не поднялась. Гасконец, воспользовавшись страхом, на мгновение охватившим поводыря, сделал четыре или пять прыжков и исчез в лесных зарослях.

В то время как дону Баррехо, которому фортуна покровительствовала сверх всяких ожиданий, удалось убежать от маркиза де Монтелимара, тогда как он уже видел себя повешенным на толстом суку, остававшиеся в гнезде Мендоса и Де Гюсак опрометчиво атаковали самку. После жестокой схватки авантюристам удалось обезглавить ее и сбросить в лесные заросли труп, занимавший с раскрытыми крыльями почти все воздушное убежище.

Их сердца сжались от неописуемой тревоги, когда они увидели полет гасконца, но авантюристы тут же успокоились, как только увидели, что птица с гасконцем медленно опускается на землю. Они даже представить не могли, что проклятая птица окажется над быками пуны, дабы превратить своего соперника в кровавое месиво.

Избавившись от самки, они были заняты только одной мыслью: отправиться на поиски мужественного трактирщика.

— Надо найти его, — сказал Мендоса, полюбивший дона Баррехо так, словно трактирщик был его братом.

— И поскорее, — согласился Де Гюсак.

Уже не думая о том, что их самих могут найти быки пуны или испанцы, они готовились покинуть гнездо, когда увидели кондора, который похитил их товарища, если можно так сказать; чудовищная птица появилась над необозримым лесом и направилась к ним.

— Эти птицы будут прилетать до бесконечности! — воскликнул побледневший от приступа гнева Мендоса. — Теперь вот самец снова решил атаковать нас.

— Давай побыстрее спускаться, — сказал Де Гюсак.

— С ума сошел?! Если он нападет на нас, прежде чем нам удастся достичь земли, мы полетим вверх тормашками.

— Давай пошлем ему пару пуль.

— Даже не думай об этом, дружище. Некоторое время назад я слышал собачий лай, а это означает, что испанцы где-то недалеко.

— А как же дон Баррехо?

— Подождет, пока мы отделаемся от этих ужасных птиц. У него с собой была аркебуза, значит, непосредственной опасности он не подвергается.

— А если он сломал ноги?

— Он не так глуп, чтобы отпустить лапы кондора на большой высоте. Уверен, что мы отыщем его на каком-нибудь другом дереве. А пока приготовимся к новому сражению; думаю, оно будет не менее упорным.

— Возьмите драгинассу дона Баррехо; она послужит вам лучше вашей шпаги, — предложил бывший трактирщик из Сеговии.

— Это верно, — согласился Мендоса. — Попытаюсь ее не испортить: этот кусок стали нам еще не раз послужит.

А кондор, вместо того чтобы сразу ринуться в атаку на гнездо, взлетел на четыре-пять сотен метров и на этой высоте начал описывать постепенно сужающиеся круги. Стало ясно, что он хочет камнем упасть в гнездо и разбить голову пришельцам.

Мендоса и Де Гюсак, встав на колени, выставили свои драгинассы вверх и отважно дожидались яростной атаки. Минут пять-шесть огромная птица удерживалась на набранной высоте, потом немного свела крылья и молниеносно устремилась вниз. Кондор уже приближался к гнезду, когда неожиданно из гущи леса раздалось пять или шесть ружейных выстрелов. Пораженный несколькими пулями, кондор попытался подняться, издавая отчаянные крики, но силы внезапно оставили его. Он сложил крылья и камнем рухнул в гущу леса, где его наверняка уже ждали охотники.

Мендоса и Де Гюсак, услышав выстрелы, мгновенно спрятались в глубине гнезда.

— Испанцы? — тревожно спросил бывший трактирщик.

— Это могут быть только они, — ответил баск, который тоже заметно встревожился.

— Они нас заметили?

— Скорее всего они стреляли в нас, а вовсе не в кондора.

— Теперь они схватят дона Баррехо.

— Он — сущий дьявол, и я о нем совершенно не беспокоюсь, — успокоил его Мендоса. — Я видел, как он выбирался из куда более сложных положений.

— А вот нас, напротив, поджидает реальная опасность: нас могут продырявить вражеские пули.

— Если испанцы догадаются, что мы здесь, они нас не пощадят.

— Вы слышите собачий лай?

— Нет, больше не слышу.

— Если ее поставили во главе какой-нибудь полусотни, — сказал Мендоса, — мы сможем считать себя счастливыми, потому что иначе она прошла бы по нашему следу до самого дерева. В любом случае положение наше не слишком веселое. Только вот если с доном Баррехо произошло нечто серьезное, мы не сможем ему помочь.

— Ну и что же теперь делать?

— Сидеть спокойно и ждать, пока испанцы не уйдут. Дон Баррехо, будь он здесь, уже давно бы предложил опять улечься спать.

— Я не настолько смел, — ответил бывший трактирщик.

— Признаюсь, что и у меня не хватает смелости, а поэтому я буду бодрствовать, чтобы защитить свою жизнь, которая мне все еще дорога.

— А можно посмотреть?

— Доверьтесь мне, — сказал Мендоса. — Ваш шлем слишком сверкает и может сразу же привлечь внимание наших недругов.

Он упал ничком и медленно пополз к краю обширного гнезда, откуда наверняка можно было увидеть испанцев, если они действительно вошли в лес, о чем следовало предположить по убийству кондора. Он как раз собирался высунуть голову, когда в этот момент услышал голоса.

— Эй, Алонсо!.. Поищи-ка гнездо кондора… Видишь его?

— Да, Педро.

— Там, наверно, можно найти знатную яичницу.

— Если хочешь сломать себе шею, попробуй. Я вполне удовлетворюсь бульоном из двух птиц.

— Да, из двух. Только погляди-ка на самку: мы ведь нашли ее без головы. Что ты об этом думаешь?

— Она просто устала жить и покончила с собой.

Взрыв смеха приветствовал этот остроумный ответ.

— Подождите-ка, друзья, — сказал тот, кого назвали Педро. — Насколько мне известно, у кондоров никогда не было бритв, они не могли так жестоко перерезать горло.

— Ну, дружок, я тебе объясню, как развивались здесь печальные события. Самка приглядела себе ухажера, и тогда самец, как я догадываюсь, оторвал ей голову или, точнее, перерубил ее страшным ударом своего клюва. Неужели ты не веришь, что животные тоже ревнуют?

— Болтай, что хочешь, но сегодня вечером, после ужина, я попробую взобраться на это дерево, — придерживался своей линии Педро. — Хочу проверить, есть ли в гнезде птенцы.

— Но ведь мы уже подобрали двоих, — напомнил еще один солдат.

— Там могут остаться другие.

— Ты, Педро, осёл и совершенно не знаешь привычек кондоров. Но если тебе хочется испытать свои мускулы, мы, разумеется, не собираемся тебе мешать.

Мендоса услышал новый взрыв смеха, а потом все смолкло.

— Положение осложняется, — пробормотал он. — Если этому человеку взбредет в голову забраться в гнездо, мы пропали.

Мендоса прислушивался еще несколько минут, потом, не уловив никаких звуков, он осмелился высунуть голову. Впрочем, он находился на такой большой высоте, что заметить его было бы нелегко, особенно между длинными, почти горизонтальными суками дерева.

Невдалеке поднимались в воздух облачка дыма. Там, к великому неудовольствию Мендосы, испанцы, должно быть, разбили лагерь. Баск с величайшей осторожностью раздвинул ветки и увидел полторы дюжины солдат, занятых ощипыванием кондоров и их птенцов.

Испанцы развели костер и подвесили над огнем котел необычных размеров, готовый заполучить в свое нутро большущие куски пернатой дичи, превосходной для варки бульона, но жилистой, словно мясо старого мула.

— Если бы с нами был дон Баррехо, можно было бы попробовать устроить им вечером сюрприз, — пробормотал баск, — но двое против восемнадцати — это слишком… Тю!.. Как разбежались эти полусотни!.. Видно, что эти господа торопятся поймать нас, тогда как мы стремимся не даться им в руки.

Он осторожно вернулся на прежнее место и вытянулся рядом с Де Гюсаком, рассказав ему обо всем, что он увидел и услышал.

— Если этот любопытный доберется до гнезда, мы пропали, — слегка побледнел бывший трактирщик.

— О!.. Он пока еще не добрался, дорогой мой Де Гюсак, а когда полезешь на дерево ночью, может всякое случиться: например, ветка обломится, если ее умело подрезать. Я этим и займусь, пока не взойдет луна. А после такой подготовки не хотел бы я оказаться в шкуре этого посетителя гнезд.

— И все-таки что-то мне неспокойно, Мендоса.

— Да и мне тоже! — признался баск. — Полагаю, что и бедному дону Баррехо тоже было бы не по себе. Надеюсь, однако, что, если ему удалось укрыться на каком-нибудь дереве, он заметит лагерные костры и поостережется идти к нам, пока испанцы не уберутся отсюда.

— Значит, по-вашему выходит, что мой соотечественник еще живой?

— А почему бы и нет? Кондор, схвативший слишком большой вес, спускался достаточно плавно, — ответил баск. — Эти птицы наделены необычайной силой, но не такой уж большой, чтобы длительное время нести человека, даже такого худого, как дон Баррехо.

— Вы правы, и он, возможно, оказался в лучшем положении, чем мы, потому как не подвергается с минуты на минуту опасности быть изрешеченным пулями.

— Выше нос, приятель! Это гнездо представляет собой крошечную крепость, хотя на первый взгляд так не кажется, и пули не пробьют его с расстояния шестьдесят или семьдесят метров. Я больше боюсь планомерной осады, когда у нас не будет продовольствия, а мой ненасытный живот и так уже начинает бунтовать.

— Стяните потуже пояс.

— Да я давно уже это сделал, — признался баск. — Ох, чертов нос!.. Какой запах доносится снизу! Разве вы не чувствуете?

— Это запах отличного бульона, — ответил бывший трактирщик из Сеговии. — Я понимаю толк в запахах.

— Понятно. Испанцы бросили в котел несколько крыльев кондоров и готовят суп. Как жаль, что мы не можем принять участие в их трапезе!

— Вы уже затянули пояс, теперь заткните нос.

— Если бы он был таким длинным, как у гасконцев, можно было бы попробовать; только вот носы басков, не знаю уж почему, будто бы имеют желание исчезнуть.

Бывший трактирщик из Сеговии не мог удержаться от смеха, и он не боялся, что этот негромкий смешок достигнет с такой высоты испанских ушей.

Между тем голод начинал мучить двоих осажденных, а поднимавшийся вверх запах бульона вызывал тошноту; они же вытянулись в гнезде один подле другого, предварительно подготовив к стрельбе ружья.

До авантюристов доносились болтовня и смех испанцев. Должно быть, суп из кондоров привел их, испытавших немало лишений, в веселое настроение. Вслед за запахом бульона до верхушки дерева донесся запах табака, что привело Мендосу в совершеннейшее отчаяние, потому что табак у него был, только он не осмеливался закурить.

Шло время, а для двоих обездоленных продолжалась пытка; к тому же они ежеминутно боялись, как бы какой солдат не полез на высоченное дерево.

Едва зашло солнце и на лес опустились сумерки, Мендоса, как и обещал, взял острую драгинассу дона Баррехо и сделал глубокий надрез на двух суках, торчавших под гнездом: один — слева, другой — справа. Если бы какой ловкач и добрался до этих веток, то, схватившись рукой за один либо за другой сук, он бы не удержался от стремительного падения.

Тем временем испанцы, видимо, получившие приказ устроиться в этом месте на ночлег, чтобы дать полусотне возможность собраться, разожгли другие костры и положили в угольки огромные куски мяса кондоров. В испанском лагере царило веселье, тогда как гнездо кондора погрузилось в глубокую печаль.

Бедным авантюристам во второй раз пришлось привыкать к раздражающим запахам, поднимавшимся от подножия дерева. Голодный, как волк, Мендоса стянул свой кожаный пояс еще на одну дырку.

Внезапно послышалось несколько голосов и взрывы смеха:

— Педро!.. Педро!.. Луна восходит над сьеррой.

— Поди поищи кондорскую яичницу.

— Покажи-ка силу твоих мускулов, карай!

— Давай-ка лезь! А мы посмотрим.

Мендоса не мог сдержать крепкого словца.

— Вы слышали, Де Гюсак? — спросил он.

— Кажется, пробил наш последний час, — ответил гасконец. — Вот что я понял.

Мендоса встал на колени, крепко сжимая драгинассу дона Баррехо.

В этот момент из-за самой высокой вершины сьерры показалась луна, заливая лес своим мягким голубоватым светом.

— Эх, если б я мог утопить тебя в море, — сказал баск.

А под деревом испанцы продолжали кричать хором:

— Лезь, Педро!.. Луна вышла специально, чтобы осветить тебе яичницу!..

Наконец, весь этот гул перекрыл один голос:

— Ладно!.. Если вы так хотите яичницу, вы ее получите. Педро своего слова не меняет.

Носивший это имя солдат, крепкий малый, которому не исполнилось и тридцати, встал на ноги, перевесил мизерикордию с правого бока на левый, чтобы не стеснять движений, приблизился к сосне и вспрыгнул на один из нижних суков.

— Я покажу вам, — крикнул он, — как марсовые[101] взбираются на рангоут.[102] Замолчите и следите за мной.

Мендоса и Де Гюсак все это видели и слышали. Если солдату удастся миновать подрезанные ветви, авантюристы будут раскрыты.

— Что вы теперь скажете, Мендоса? — спросил бывший трактирщик из Сеговии, мучивший спусковой крючок своей аркебузы. — А если его пристрелить, прежде чем он доберется до нас? В своей меткости я уверен.

— Как и я — в своей, — ответил баск, — но прошу вас отказаться, по крайней мере на время, от огнестрельного оружия. Пока еще рано отчаиваться. Думаю, что их пули не пробьют эти толстые ветки, к тому же так плотно переплетенные.

— А если он заберется?

— Мы захватим его в плен и будем держать как заложника. Нас ведь двое, мы оба крепыши, так что легко одержим верх над этим бедовым марсовым. На всякий случай приготовим наши драгинассы, и, если понадобится, ими воспользуемся.

— А потом?

— Осада по всем правилам.

— И нечем будет подкрепиться. Ах, если бы дон Баррехо оставил нам хотя бы птенцов.

— Запоздалые жалобы, — сказал баск.

— А парень лезет очень ловко. Будьте внимательны, Де Гюсак!..

Марсовой, привыкший взбираться по вантам галеонов и благоприятствуемый луной, великолепно освещавшей лес, быстро поднимался, хватаясь то за одну ветку, то за другую. Внизу его товарищи, обступив дерево, молча наблюдали за ним.

Мендоса и Де Гюсак, с тревожно бьющимися сердцами, смотрели, как ловкач приближается к ним. Мендоса сжимал в руке драгинассу дона Баррехо, а Де Гюсак снова взялся за аркебузу, решив воспользоваться ею, что бы впоследствии ни произошло.

Еще несколько минут, и марсовой доберется до тех суков, на которых держалось гнездо. Он уже собирался уцепиться за край конструкции, когда послышался зловещий треск. Одна из ветвей, на которой он стоял, обломилась и несчастный, издав душераздирающий крик, разбился у одного из лагерных костров, что привело в ужас его товарищей.

Шум от падения с большой высоты этого бедняги был таким сильным, что его можно было бы сравнить с выстрелом стенобитного орудия или фальконета.[103]

Когда прошел первый испуг, испанцы собрались вокруг несчастного марсового и быстро убедились, что жертве предательской ветви ничего не надо, кроме могилы в лесной глуши.

— А мне жалко, что я убил его таким вот образом, не встретившись с ним в личном поединке, — сказал Мендоса Де Гюсаку. — К сожалению, на войне, особенно такой, как здесь, законов нет, и мы имеем полное право защищать свою жизнь любым способом.

— Только поверят ли его товарищи в несчастье?

— A-а… Этого я не знаю.

Сомнения гасконца были обоснованными, потому что испанцы, набросив на марсового покрывало, принялись кружить вокруг дерева, подозрительно поглядывая на огромное гнездо. Внезапно один из них поднял аркебузу и выстрелил. Осажденные услышали, как пуля попала в толстую ветку, но не пробила ее, как и предполагал баск.

В те времена ружья имели весьма ограниченную дальность боя; пробойная сила пуль была ничтожной, так что толстого сука было достаточно, чтобы легко отклонить пулю.

Прозвучали еще пять-шесть выстрелов в направлении гнезда. Результат был тот же.

Мендоса и Де Гюсак, хотя и боялись, что с минуты на минуту шальная пуля сможет пробить защиту из сучьев, благоразумно удержались от ответа.

Внезапно крики ужаса раздались в испанском лагере:

— Быки!.. Быки!.. Бежим!.. Бежим!..

Стадо этих опаснейших животных, возможно, привлеченных выстрелами, которые нарушили их сон, понеслась напрямик через заросли, держа путь прямо на блеск костров.

Испанцы, зная, с каким противником им предстоит встретиться, стреляли наугад, а когда заряды иссякли, рассеялись по лесу; разъяренные быки преследовали их.

Мендоса резко поднялся на ноги и крикнул:

— На таких союзников я не рассчитывал. Если мы торопимся спасти свои шкуры, Де Гюсак, то надо побыстрее оставить гнездо и спуститься вниз. Держитесь левее, если не хотите повторить судьбу несчастного марсового.

В мгновение ока они покинули огромную корзину, забрав предварительно знаменитую драгинассу дона Баррехо, которую они ни в коем случае не хотели терять, и начали спуск, перебираясь с ветки на ветку.

Вдалеке слышались крики испанцев, сопровождавшиеся время от времени редкими выстрелами из аркебуз. Значит, преследование еще не окончилось.

Пять минут спустя Мендоса и бывший трактирщик из Сеговии были на земле.

Костры еще горели, котел остывал дном вверх, тут и там валялось забытое оружие.

Баск подобрал две шпаги, потом приблизился к трупу бедного марсового, который каким-то чудом избежал бешенства быков. Мендоса скрестил эти шпаги в форме креста и положил их на покрывало, сказав при этом растроганно:

— Я предпочел бы встретиться с тобой со шпагой в руках и получить укол. Упокойся в мире, бедняга.

После этого он перепрыгнул через три или четыре костра и пустился наутек в направлении, обратном тому, в каком побежали испанцы. Де Гюсак последовал за ним.

Теперь, когда он освободился, у Мендосы была только одна мысль: найти грозного гасконца, без которого он чувствовал себя потерянным, хотя и обрел второго забияку, принадлежавшего к той же породе.

Что же случилось с весельчаком доном Баррехо? Может быть, он блуждает по лесу, пытаясь угадать верное направление? Или его захватили испанцы? Сотню раз Мендоса возвращался к этим вопросом, но так и не смог прояснить для себя таинственное исчезновение гасконца.

Но Мендоса не отчаивался. Он видел, как кондор плавно опускался к границе леса, и полагал, что дон Баррехо не упал с большой высоты, а значит, не сломал ногу.

Двое авантюристов, подгоняемые желанием избавиться от преследований испанцев и найти товарища, продолжали бежать во весь дух, хотя голод и давал себя знать. Примерно через полчаса они достигли лесной опушки. Перед ними простирался большой луг, по счастью не занятый в это время страшными быками из пуны.

— Дон Баррехо должен был спуститься здесь, — с облегчением вздохнул Мендоса.

— Тем не менее его не видно, — возразил Де Гюсак. — А не выстрелить ли нам из ружья?

— Ни за что!.. Мы еще не отошли от испанцев на достаточное расстояние.

— Так где же его искать?

— Я уже начинаю приходить в отчаяние, Де Гюсак. Флибустьеры далеко, мы почти потерялись на вершине сьерры, дон Баррехо исчез. Что с нами будет? Куда идти?

— Может быть, зацепиться за какой-нибудь сук с веревкой на шее? — хмыкнул гасконец.

— Возможно, дон Баррехо нас опередил? Прочешем этот луг и пойдем обыскивать лес на той стороне. Может быть, там мы осмелимся выстрелить.

Внимательно оглядевшись, нет ли где спящих в этих высоких пахучих травах быков, двое авантюристов возобновили поиски, без приключений достигнув опушки другого леса, вытянувшегося вдоль взгорбленной сьерры. Они углубились в лес метров на двести — триста, когда неожиданно услышали невдалеке несколько выстрелов.

Почти сразу же перед ними, в лунном свете, появилась человеческая фигура. Незнакомец несся со скоростью оленя. Мендоса и Де Гюсак разом вскрикнули:

— Дон Баррехо!..

Беглец остановился, вскинув руку с аркебузой, потом опустил ружье и направился к своим товарищам, удивленным не меньше его. При этом дон Баррехо приговаривал:

— Панчита, прекрасная кастильянка, должно быть, молилась за мое спасение, друзья. Если бы какой-то добрый ангел не покровительствовал мне, дон Баррехо закончил бы свою карьеру с веревкой на шее. Мендоса!.. Де Гюсак!.. Здесь, в моих объятиях!..

— А я уже считал тебя мертвым, — сказал баск, — но не мог примириться с мыслью о необходимости продолжать путь без тебя. Кто там стрелял?

— Я.

— Шесть или семь выстрелов?

— У меня была целая охапка аркебуз. Но сейчас не время болтать. Если мы хотим захватить маркиза де Монтелимара, следуйте за мной. Испанцы на малой полянке почти беззащитны.

— Маркиза де Монтелимара!.. — удивился Мендоса.

— Бегом, и без разговоров!..

Ведомые доном Баррехо, баск и бывший трактирщик из Сеговии следовали по широким проходам, которые наверняка проложили быки пуны. Сквозь просветы в листве уже виднелись лагерные огни.

Трое авантюристов бегом преодолели отделявшее их от лагеря расстояние и открыли огонь из своих аркебуз. Хотя даже в этот момент не было необходимости тратить порох, потому что испанцы, полагая, что их окружили главные силы флибустьеров, в лагерь не вернулись.

Маркиз тоже исчез.

Мендоса и Де Гюсак, едва завидев котел, склонились над ним, чтобы соскрести остатки пищи, пока дон Баррехо быстро обыскивал полянку.

Крик ужаса прервал их скромную трапезу.

Грозный гасконец остановился перед трупом какого-то солдата и в отчаянии вцепился в собственную прическу.

— Старый сержант!.. Еще один гасконец!.. Он позволил мне убежать, и маркиз его расстрелял! — закричал он.

Подошли Мендоса и гасконец номер два.

Человек с длинными седыми усами и галунами на рукавах разноцветного мундира лежал во весь рост в траве; голова его была пробита пулей, а может, и двумя.

— Кто это? — спросил Мендоса.

— Человек, который дал мне возможность бежать, прежде чем маркиз успел меня повесить; и знаешь, Де Гюсак, это один из наших. Он — тоже гасконец, — ответил дон Баррехо, и на глаза его навернулись слезы.

— Кто его убил?

— Эта сука де Монтелимар, в этом я нисколько не сомневаюсь. Только у маркиза на поясе был пистолет, а пули, похоже, не ружейные.

— Нет, — согласился баск, казавшийся глубоко тронутым, потому что в этот момент он думал о бедном марсовом. — Любой военный это сразу же поймет.

Дон Баррехо до крови закусил себе палец, а потом сказал:

— Этот Монтелимар больше никогда не увидит башен своих замков во Франции и Испании, потому что я его убью.

Он склонился над телом сержанта, закрыл ему глаза, после чего еще раз обратился к своим товарищам:

— Следуйте за мной!.. У маркиза всего несколько солдат и почти нет огнестрельного оружия. Я хочу получить его шкуру!..

Луна продолжала подниматься над вершинами сьерры, когда трое авантюристов продолжили путь в надежде застать врасплох маркиза и его небольшой отряд, если только те не присоединились к одной из полусотен арьергарда, и навсегда покончить с этим страшным и неуловимым противником.

Они вошли в рощицу черного ореха с частыми гигантскими густолиственными деревьями, плодоносящими в невероятных количествах; корка у этих плодов очень твердая, а ядрышко, наоборот, очень маленькое и неважного качества. Однако древесина черного ореха очень ценится и выдерживает конкуренцию со знаменитым африканским эбеновым деревом.

Могильная тишина царила под этими величественными деревьями. Ночная охота должна была уже закончиться, так как рассвет был недалек и хищники уже удалились в свои логова, принеся в жертву множество бессильных трусов.

Время от времени неожиданные вспышки разрывали глубокую тьму. Это светились массы фосфоресцирующих грибов, достигавших гигантских размеров и теснившихся к огромным стволам ореховых деревьев.

Но бешеная погоня, возглавляемая доном Баррехо, которого, казалось, подталкивало непреодолимое желание отомстить за бедного сержанта, не увенчалась успехом. При первых проблесках зари трое авантюристов, потные, со сбитыми ногами, достигли вершины сьерры. Никаких следов испанцев отважная троица не нашла.

— Эй, дон Баррехо, — открыл рот баск, — надеюсь, ты не считаешь меня пиренейским мулом… Гром и молния!.. Де Гюсак и я умираем от голода.

— Теперь мы можем охотиться, не подвергаясь какой-либо опасности, — парировал его жалобу гасконец.

— Как это?

— Я убил собаку, которая вела испанцев.

— Ты это сделал?

— Я не терял времени даром, дружище. Я ведь поклялся уничтожить эту зверюгу, постоянно представлявшую для нас опасность. Даже если испанцы услышат ружейные выстрелы, они едва ли смогут определить верное направление в этих лесах.

— По мне, так предпочтительнее было бы выспаться, после того как мы провели рекогносцировку, — сказал Де Гюсак. — Я больше не могу. А о еде можно подумать позже.

— Не все трактирщики родились искателями приключений, — пошутил дон Баррехо. — Впрочем, и я не спал ни минуты: меня постоянно терзали мысли о неизбежной петле. Пасть на поле битвы — это подойдет, но окончить свою жизнь на виселице, как бандит!.. О!.. Это меня ужасно огорчало. Что ты скажешь, Мендоса?

Баск ничего не ответил. Он улегся на плотный, свежайший моховой ковер и уже засыпал, хотя глаза его еще были открыты.

— Тогда воспользуемся моментом, — продолжал дон Баррехо. — Пока что нас никто не побеспокоит. Между нами и испанцами — шесть часов ходьбы, по меньшей мере, если, конечно, предположить, что они вышли в путь с восходом луны.

— Спи, неуемный болтун, — зевнул пробудившийся Мендоса. — Твой бы язык да вложить в рот прекрасной кастильянки.

— У нее свой достаточно длинный; от моего языка ей не надо ни сантиметра. Ты никогда не слышал, как она орет, когда я поднимаюсь из подвала нетвердой походкой! Эта плутовка никак не хочет понять, что хороший трактирщик должен постоянно пробовать свои вина. А вам как кажется?

В ответ ему послышался храп: Мендоса и бывший трактирщик из Сеговии спали, как сурки, утонув в мягком мху.

— У них нет моей энергии, — и гасконец важно подкрутил усы. — А так как здесь я не могу поговорить даже с попугаями, поскольку таковых в этих местах просто-напросто нет, то лучше и я воспользуюсь удачными обстоятельствами. Кто знает!.. Может быть, мне приснятся приятные вечера в моем подвальчике в окружении полных бочек.

Он зевнул раза три-четыре, потянулся, а потом, в свою очередь, погрузился в мягкий мох и с облегчением вздохнул. Спал он, наверно, с четверть часа и был разбужен легчайшим потоком воздуха, который исходил, казалось, от движения веера над его головой. Он еще не полностью проснулся, вытянул руку и ощутил странный холодок, отчего сразу же открыл глаза.

Над ним взлетела птица, напоминающая крупную летучую мышь; она кружилась мелкими зигзагами, издавая слабые крики. Солнце уде взошло, и гасконец смог разглядеть ее. У птицы была крупная голова с двумя зубами и своеобразной присоской; волосатые крылья в размахе раскинулись почти на метр, тогда как тело не достигало в длину и двадцати сантиметров.

— Вампир!.. — закричал дон Баррехо. — Берегитесь, друзья!.. Он хочет напиться нашей крови!..

Ни Мендоса, ни бывший трактирщик из Сеговии не ответили на этот тревожный призыв.

— Tonnerre!.. У них уже вся кровь выпита!.. — вскрикнул он.

Дон Баррехо поспешно вскочил; он был заметно возбужден; в руках у него оказалась аркебуза, и он решил уничтожить проклятого кровососа. Но внезапно нахлынувший ужас остановил его; он выпустил ружье, которое ничем не могло помочь ему, и обнажил драгинассу.

Жуткое зрелище открылось его глазам; от такой картины могла бы застыть кровь в жилах самого храброго человека Старого и Нового Света. На груди каждого из двух его товарищей расположились два страшных, мохнатых гигантских паука. Эти черные чудовища были размером с бутылку; пару ножек венчали ужасные крюки длиной не меньше восьми дюймов; эти крюки уже вонзились в человеческую плоть, проткнув изодранные в лохмотья рубашки.

Дон Баррехо был достаточно знаком с этим регионом, а потому сразу же признал в этих гадких монстрах, жадно сосавших кровь, двух гигантских птицеядов; эти пауки, живущие в лесах Центральной Америки, не боятся, будучи голодными, нападать даже на спящих людей.

Острейшие когти этих гадких чудовищ уже проткнули плоть Мендосы и бывшего трактирщика из Сеговии, и пауки жадно высасывали кровь.

Дон Баррехо подскочил к ближайшему пауку, пинком скинул его с груди Де Гюсака и резким тычком драгинассы прикончил страшное насекомое. Другой паук, увидев печальный конец своего компаньона, попытался спастись на соседнем дереве, но он не успел убежать слишком высоко и был настигнут уколом драгинассы, рассекшей птицеяда надвое.

— Друзья!.. Друзья!.. — закричал грозный гасконец, тряся своих спутников. — Разве вы не заметили, что у вас высасывают кровь?

Мендоса первым открыл глаза и не мог удержать крика отвращения, увидев свою залитую кровью грудь.

— Меня убили!.. — закричал он.

— Да что ты! — успокоил его дон Баррехо. — Речь идет всего лишь об обычном кровопускании, сделанном пауками. Правда, если бы я запоздал с помощью, эти чудища высосали бы из тебя по меньшей мере пару фунтов.

— Я тоже весь в крови, — вскочил на ноги испуганный Де Гюсак.

— И я едва избежал подобной судьбы, потому что крупный вампир пытался застать меня врасплох во сне, — сказал дон Баррехо. — С этого момента мы больше не будем столь легкомысленны и не станем засыпать все вместе.

— Ты по меньшей мере убил этих чудищ? — спросил Мендоса.

— Я отомстил за твою кровь. Там, внизу, журчит ручеек; идите обмойтесь и приложите хлопок к ранам. Вот это дерево даст его вам в любом количестве.

— Было бы лучше, если бы этот торговец хлопком продавал фрукты, — сказал Де Гюсак. — Мы ведь умираем с голода.

— Вот так так!.. Я и забыл, что у вас вечно пустое брюхо, а мое пузо любезно заполнило не знаю уж какое гнусное месиво, слитое из настоящей олья подриды. Пока вы приводите себя в порядок, попробую поискать что-нибудь в лесу.

— Смотри не потеряйся! — пошутил Де Гюсак.

— Я пойду недалеко, друг. Мне очень хорошо известно, как легко заблудиться в этих девственных лесах.

Он насыпал немного пороха в ружье, опустил курок и отправился в лес, внимательно поглядывая то налево, то направо. Не прошел он и двухсот шагов, как услышал в гуще листвы скорбный меланхолический крик:

— Ай!..

Дон Баррехо остановился и огляделся.

— Кто это так жалуется? — удивился он. — Может быть, там лежит подранок? Он не сгодится на завтрак, клянусь тысячью чертовых хвостов!..

Крик повторился, он звучал дольше и стал душераздирающим. Похоже было, что кто-то жалуется.

Немного взволнованный гасконец хотел уже вернуться назад, но поднял глаза вверх, на ореховое дерево, и заметил зацепившуюся за ветку, спиной к земле, маленькую обезьянку с очень густой шерстью и головой, напоминающей скорее кошачью, чем голову четверорукого животного.

— Вот и завтрак!.. — обрадовался гасконец. — Не знаю, кто это, но убежден, что под такой шкуркой скрывается мясо, которое можно поджарить.

Он уже поднял аркебузу, потом отвернулся и, опустив ружье, забормотал:

— Но ведь оно не движется! Попробуем сэкономить заряд.

В самом деле, это странное четверорукое, хотя уже и встретило охотника, не покидало ветки и не прекращало издавать неприятные жалобные вопли.

— Надо спуститься сюда, дорогой мой, — пробовал уговорить зверька гасконец. — Если у него сломаны ноги, я не знаю, что делать. Все равно оно сгодится нам на завтрак.

Он подошел к довольно низкой ветке, совершенно лишенной к тому же листьев, и схватил животное за хвост, а потом дернул изо всех сил.

От такого мощного толчка ветка нагнулась, но животное не покинуло своего места.

— Нет, ноги у него не сломаны!.. — отметил дон Баррехо. — Они поистине железные. Сеньора обезьянка, вы хотите сдаться или нет?

Четверорукое животное медленно притянуло к себе свой хвост и больше не двигалось.

— А ведь оно не привязано, — сказал гасконец. — Что же это за зверь? Ну ладно, Мендоса определит, он лучше меня знает лесных тварей. А теперь заколем его.

Дон Баррехо обнажил шпагу и одним ударом обезглавил бедное животное; потом снова ухватил его за хвост и после шести-семи конвульсий, одна яростнее другой, гасконцу удалось овладеть тушей. Только тогда он увидел, что у странного животного вместо пальцев выросли крепкие когти длиной в целый дюйм.

— Может, оно принадлежит к семейству царапающих обезьян, если только такое существует в мире? Лично я о таком никогда не слышал. Ладно, царапающее оно или нет. Пойдем обдерем с него шкуру и подвесим над огнем.

Охотник снова ухватил добычу за хвост, чтобы из тела полностью вытекла кровь, и без какого-либо труда вернулся в лагерь.

Мендоса и бывший трактирщик из Сеговии как раз закончили свой туалет и прикрыли две маленькие ранки, полученные от ужасных паучьих когтей, тампонами из дикого хлопка. Потеря крови была, возможно, слегка обильной, но сами ранки походили на простые порезы.

— Эй, Мендоса, — сказал гасконец, бросив к ногам баска странное четверорукое животное. — Вот я принес тебе завтрак и хотел бы, прежде чем бросить добычу на угли, узнать, что за зверька мы будем есть. Ручаюсь, это не змея, и я никогда не слышал о ядовитых обезьянах.

— Хоть ты и отрубил ему голову, я сразу скажу тебе, что это ай.[104]

— Ай?.. Что это такое?

— Самое ленивое животное в мире, которому требуется не менее двух суток, чтобы передвинуться на несколько метров и дотянуться до листьев, служащих ему питанием. Представь себе, дружище: вместо того, чтобы осторожно спускаться с деревьев, он просто падает на землю, не прилагая лишних усилий.

— Значит, у него есть ноги?

— И очень крепкие, к тому же хорошо вооруженные.

— Про ноги я знаю, потому что не мог скинуть на землю эту макаку. Оно съедобно, по крайней мере?

— Индейцы не отказываются от его мяса, хотя оно жилистое, словно мясо тапира.

— Ба!.. Но у нас-то желудки крепкие и все перемелют, — сказал бывший трактирщик из Сеговии, который уже взял в руки наваху, чтобы заняться приготовлением жаркого.

— От испанцев нет новостей? — спросил Мендоса.

— Я видел только деревья, — ответил дон Баррехо. — После нашего форсированного марша они, должно быть, остались очень далеко. Сеньор трактирщик из Сеговии, как можно сварить это животное?

— Индейцы очень любят обезьян; они их варят в печках. Доверьтесь мне. Принесите дров, и я приготовлю отличный завтрак.

Баск хмыкнул и недоверчиво покачал головой.

Даже дона Баррехо слова Де Гюсака, казалось, не убедили; во всяком случае, он сделал недовольную гримасу.

А бывший трактирщик закончил снимать шкуру с ай и завернул тушку в пальмовые листья, выложив брюшную полость, предварительно освобожденную от внутренностей, ароматными травами, которых было достаточно прямо под ногами.

Орудуя драгинассой и руками, он вырыл довольно глубокую ямку и бросил туда, сколько смог, горящих дров.

— Вот очень экономичный и очень быстрый очаг, — сказал дон Баррехо. — Вы случайно не кухарничали у индейцев?

— Больше, чем ты себе представляешь, — рассмеялся в ответ Де Гюсак. — Могу добавить, что я остался в живых только благодаря своим кулинарным способностям.

— Так что же с тобой случилось?

— Я шел через перешеек в компании полудюжины авантюристов, решивших добраться до Тихого океана и присоединиться к флибустьерам Дэвида, как вдруг в один неудачный день на нас посреди леса обрушился настоящий дождь из стрел. Мы даже не успели заметить, с какой стороны летели стрелы. Мы ответили залпом из аркебуз, но свист стрел убедил нас, что ружейный огонь ничуть не испугал гордых испанцев; они продолжали забрасывать нас своими стрелами, да так метко, что через четверть часа все мои спутники лишились жизни.

— А тебя уберег какой-то драгоценный амулет? — спросил дон Баррехо, наблюдавший за огнем.

— Разумеется, — серьезно ответил бывший трактирщик из Сеговии. — В нашем роду хранился освященный медальон, который обычно носили на сердце. Он был величиной с пиастр.

— Продолжай, — улыбнулся дон Баррехо, — а ты, Мендоса, убери головешки и брось в очаг нашу обезьянку. Мне кажется, ее надо забросать землей; не так ли, Де Гюсак?

— А сверху снова разжечь огонь.

— Так продолжай же.

— Когда умер мой отец, медальон забрал я, потому что это была единственная вещь, имевшая хоть какую-то ценность: ведь она была из чистого золота.

— Твои родители, Де Гюсак, столь же богаты, как и мои, — прервал его грозный гасконец. — Продолжай.

— Ты не поверишь, но стрелы по крайней мере трижды летели прямо в мое сердце; все они натыкались на амулет.

— Черт возьми!.. Продай мне его.

— Но у меня его больше нет!

— Куда же он делся?

— Он до сих пор висит на шее вождя племени.

— Значит, ты сделал этого плута неуязвимым!.. Будем надеяться, что мы не встретим его на своем пути, — сказал дон Баррехо с легкой иронией. — И как же закончилась эта история?

— Меня окружили не знаю уж сколько дюжин индейцев, вооруженных луками и палицами; я вынужден был сдаться. К счастью, эти индейцы были людоедами.

— К счастью!.. — в один голос вскрикнули Мендоса и дон Баррехо.

— Если бы не это обстоятельство, я бы не рассказывал вам здесь об этом страшном приключении.

— Растолкуй получше, приятель, — сказал грозный гасконец. — Есть тут одно темное место, надо бы его прояснить.

— Сейчас я тебе его разъясню, — согласился бывший трактирщик из Сеговии. — Меня отвели в деревню и, перед тем как отправить в свои желудки, привязали к столбу. Но в тот день им хватало человечины, потому что, как я уже сказал, все мои товарищи полегли на поле боя. Меня оставили для ужина, который касик хотел устроить для другого вождя. У меня на глазах на некоем подобии вертелов, сделанных из древесины железного дерева, поджарили пятерых моих товарищей. Один индеец, обнаружив мое присутствие на этой мясной оргии, оказался настолько любезен, что протянул мне полуобгоревшую руку и предложил обглодать ее.

— И ты ее сожрал! — закричал дон Баррехо, сморщившись раза три-четыре кряду. — Фи!..

— Я притворился, что хочу попробовать ее, а потом громко выругал поваров, назвав их не ведающими самых элементарных основ кулинарии. Касик, бывший большим гурманом, как я потом узнал, сразу предложил мне пост главного придворного повара. И вот на следующий день я стал готовить в котлах трупы с картофельным гарниром и с ароматными травами.

— И кого же вы варили? — спросил Мендоса.

— Оставшихся пятерых из моих товарищей.

— Гром и молнии!.. Какая смелость!..

— Дорогой мой, речь шла о спасении собственной шкуры. А если бы я не сварил их, трупы поджарили бы другие. Успех был грандиозный, просто необыкновенный, и если касик не умер в тот вечер от несварения желудка, это было настоящее чудо.

— Жуткая история про каннибалов!.. — воскликнул дон Баррехо. — Продолжай, Де Гюсак; твой рассказ меня очень заинтересовал.

— Ограниченный интерес, — отозвался бывший трактирщик из Сеговии. — В течение пяти месяцев я не делал ничего другого, кроме приготовления жаркого из индейцев, павших в сражениях: некоторых под зеленым соусом, других под красным. Но в один прекрасный день я устал от своей должности и ушел.

— Без медальона?

— Он остался в руках касика.

— И как же все закончилось?

— Я шел через леса, горы и реки, постоянно подгоняемый страхом попасть в плен к индейцам и быть съеденным в свою очередь, пока в один прекрасный день не добрался до Сеговии, которая в то время была простой деревушкой. Там я и остался жить.

— Вот это и называется приключениями. Не так ли, Мендоса? — сказал дон Баррехо.

— Только от одного рассказа о них тело покрывается мурашками, — ответил баск.

— А скажи-ка мне, Де Гюсак, ты и испанцам в Сеговии готовил мертвецов?

— Да меня тогда бы давно повесили. Эй, Мендоса, а жаркое? Я не делал такого, когда жил среди дарьенских людоедов. Обезьянка должна быть готова тютелька в тютельку.

Они погасили огонь, драгинассами очистили ямку и принялись за поиски ай, который распространял аппетитный запах, хотя и был четвероруким животным. Бывший трактирщик из Сеговии снял пальмовые листья, и столь желанный завтрак наконец-то явился.

Однако трое изголодавшихся людей нерешительно переглядывались, не решаясь коснуться жаркого.

— Де Гюсак, — спросил дон Баррехо, — что тебе напоминает это жаркое?

— Ребенка, которого я готовил для касика по большим праздникам.

— А еще — дьявола, но я от него не отступлюсь, — отозвался Мендоса.

Он схватил наваху и рассек жаркое, казавшееся скорее человеческим телом, чем тушей животного.

Троица флибустьеров, победив отвращение, привлекаемая запахом ароматных трав, наконец-то накинулась на жаркое с таким натиском, что вскоре от тушки остались одни кости.

— Мясо мне показалось слишком жестким, — сказал после еды дон Баррехо.

— Ну, я не согласен, — возразил Мендоса. — Знаю только, что оно спокойно ведет себя в моем брюхе, которое уже не такое пустое, как прежде.

Де Гюсак одобрил эти слова кивком головы.

— Теперь мы можем идти? — спросил дон Баррехо. — Не будем забывать, что по пятам за нами следует маркиз де Монтелимар, а наши товарищи, возможно, уже дошли до Маддалены.

— В путь, — односложно отозвались баск и бывший трактирщик из Сеговии.

От южной оконечности Америки протянулась гигантская горная цепь, образующая становой хребет двух континентов, хотя севернее Панамского перешейка она называется уже не Кордильерами, а Скалистыми горами. Прорезанная гигантскими реками двух континентов, вздымается эта грандиозная цепь до высоты нашего Монблана и даже много выше.

Особенно трудно пересекать эти горы в Центральной Америке, хотя там они намного ниже. И в наши дни подъем на Кордильеры, как с тихоокеанской, так с атлантической стороны, ставит перед восходителями немало проблем, потому что склоны гор покрыты необозримыми лесами, где путешественники подвергаются опасности заблудиться и умереть от голода. Ну а во времена, когда разворачивается действие нашего романа, сьерры на перешейке были во много раз опаснее, потому что испанцы, занятые только разработкой богатейших месторождений золота и серебра, погубили многие тысячи индейцев, но не построили ни одной дороги.

Страх перед флибустьерами, повсеместно внушающими ужас морскими бродягами, которые разрушили Панаму, убедил испанцев не трогать леса, столь же старые, как мир. Испанцы полагали, что естественных барьеров будет вполне достаточно, чтобы задержать их извечных врагов.

Как легко догадаться, дон Баррехо, Мендоса и Де Гюсак, хотя у последнего была маленькая буссоль и он знал приблизительно, где находится Маддалена, быстро потерялись в этих обширных девственных лесах, покрывавших последние вершины сьерры.

Если великие пустыни, непрерывно палимые солнцем, вызывают чувство испуга у путешественников, впервые их пересекающих, если высокие вершины с их сверкающими ледниками, которых окрашивают розовым первые проблески зари или пламя последних лучей заходящего солнца, вызывают чувство восхищения, то девственный лес, наоборот, прямо-таки устрашает и превращает человека в вечно растерянное существо, находящееся во власти постоянной тревоги.

Бесконечный высочайший свод, образованный листьями, по большей части чудовищными, пересекающимися между собой и с многочисленными свисающими фестончатыми лианами, простирается на многие мили над головами путешественников, почти полностью закрывая солнечный свет.

Пугающая полутьма царит в этом огромном зеленом океане; она редеет только к полудню и всего на несколько часов. Лунные лучи тоже редко проникают под полог зелени; в девственных лесах практически нет разрывов, образующих полянки.

Под зелеными великанами господствует удушливая духота, затрудняющая дыхание, а то и просто не позволяющая дышать. Порой становится так жарко, словно сквозь свод просачивается палящий зной; но по большей части под лесным пологом царит влажная, обессиливающая, расслабляющая духота.

Почти полная тишина, сравнимая разве что с той, которая охватывает человека в пустынях, господствует под пологом леса днем, однако ночью начинается ужасный концерт, прекращающийся только с первыми проблесками зари.

Гигантские жабы, свистящие как паровозы насекомые, орущие кугуары, фыркающие и рычащие ягуары, гривистые волки, мрачно улюлюкающие во все горло, — все их голоса сливаются в один отвратительный гул.

У человека, который с трудом продвигается по этому бесконечному лесу, почти задыхаясь в тяжелом воздухе, нет уверенности, что он сделает хотя бы десяток шагов, не подвергаясь смертельной опасности.

И больше всего пугают ядовитые змеи, нападающие неожиданно из-под сухого дерева или из кучи опавших листьев на бедного прохожего, которому ничего не остается, кроме как лечь под деревом и ожидать смерти, впрочем, не медлящей с приходом. Позднее приходят термиты, объедают плоть, оставляя чистый скелет, который великолепно подошел бы музею или анатомической школе.

И это еще не все. Под пологом девственного леса караулит еще немало опасностей. Там обитают вампиры, разновидность летучих мышей, величиной с кота; они поджидают путников, смертельно уставших от долгой дороги; как только те заснут, вампиры присасываются к спящим и пьют их кровь. Кроме того, в лесу водятся ужасные пауки-птицеяды, не меньше вампиров охочие до крови; они постоянно сидят в засаде на стволах деревьев. И наконец, во влажных и болотистых лесах многие тысячи пиявок выползают из укрытий и жалят немилосердно.

Таковы удовольствия, которые доставляют девственные леса, будь то в Америке, Африке или Азии.

И даже зная о том, каким опасностям они могут подвергнуться, трое авантюристов, побуждаемые страхом с минуты на минуту встретиться с жестоким маркизом, торопливо шли в постоянном окружении сумеречной полутьмы, не позволявшей им заметить вовремя хоронящихся в засаде хищников.

Первый переход привел их на вершину сельвы, но там они остановились, признавшись, что не смогут дальше ступить ни шагу.

— Сотня штормов Бискайского залива вам в глотку!.. — воскликнул дон Баррехо, всегда сохранявший чудесное настроение. — Кажется, мы немного постарели, дорогой мой Мендоса. Где те переходы, которые мы совершали вместе с графом ди Вентимилья по лесам Сан-Доминго? Их-то действительно можно было назвать маршами, и мы их выдерживали!

— Боясь подставить ноги зубам мастифов, — умерил его пыл баск. — Ты помнишь, как на нас натравливали собак?

— А здесь, дружище баск, тебя с минуты на минуту могут ошарашить пули. Что же до ран, то пулевые ранения бывают куда серьезнее.

— Пока не услышу свиста пуль, я никуда не двинусь, — сказал в ответ Мендоса.

— И я тоже, — добавил де Гюсак. — Мы добрались до вершины сьерры и теперь, думаю, можем немного передохнуть и даже приготовить ужин.

— Ох, обжоры!.. — не удержался дон Баррехо. — А обезьяна?

— Я уж о ней и не помню, — рассмеялся Мендоса.

— Да и мне она пришла на ум только сейчас. Черт возьми!.. Но что же вам предложить?

— Я займусь кухней, — сказал бывший трактирщик из Сеговии.

— Хитрец!.. — оценил его выбор дон Баррехо. — Ну раз уж вы назначили меня главным снабженцем своих желудков, придется мне наполнять ваши пузяки. Кто знает!.. Может, я встречу еще одну обезьяну. Хочешь пойти со мной, Де Гюсак, если у тебя осталось хоть немного сил? А Мендоса тем временем разведет костер.

— Шагов на тысячу меня хватит, — ответил бывший трактирщик, снимая с плеча аркебузу.

— Работа снабженца становится все труднее. Боюсь, что не смогу предложить вам ничего другого, кроме стервятников.

— А где они? — спросил Де Гюсак.

— Совсем недавно, когда мы продирались через кусты, я видел несколько вспорхнувших птиц.

— Это хороший признак.

— Почему?

— Значит, там должен находиться чей-то труп.

— Сеньор повар, надеюсь, вы не будете варить нам падаль. Мы ведь не дарьенские людоеды, — сказал дон Баррехо.

— Животное могло умереть и недавно, — невозмутимо ответил бывший трактирщик. — Пойдем посмотрим, чем там закусывали стервятники. Позаботься о костре, Мендоса: мы вернемся не с пустыми руками.

Они взглянули на буссоль и снова зашагали под бесконечными лесными аркадами, не забывая об осторожности. Слышались нетерпеливые крики стервятников, готовых приступить к разделу добычи. Пройдя шагов двести — триста, авантюристы заметили плотную группу индюковых грифов, безобразных птиц величиной с индюка, с темно-серыми перьями, красными глазками и белым клювом.

— Видишь их? — спросил дон Баррехо у Де Гюсака.

— Да, и уверяю тебя, что они нас тоже разглядывают, — ответил бывший трактирщик из Сеговии.

— Боишься, что они на нас нападут? Но это же не кондоры.

— Не осмелятся; однако у этих птиц есть очень дурная привычка: когда их потревожат, они изрыгают съеденное прямо на охотников. Уверяю тебя, что их блевотина пахнет совсем не духами.

— У, грязные свиньи!.. Стрельну-ка я по ним издали.

Однако и на этот раз дон Баррехо зря потратил заряд, потому что грифы, заметив охотников, предпочли взлететь и скрыться в лесных зарослях.

Уверенные в том, что найдут какое-нибудь мертвое или умирающее животное (потому что жестокие и жадные грифы набрасываются даже на живых животных, которые не могут защищаться), двое авантюристов кинулись вперед и очень скоро заметили возле корней огромной пальмы распростертое тело, формой напоминающее кабана, и также покрытое щетиной, только боле толстой.

— Тапир! — закричал Де Гюсак. — Сколько я их убил, когда жил среди индейцев!..

— Странный зверь: живет в одиночестве, в лесных чащах; вместо носа у него — своеобразный хобот, которым он пользуется, чтобы выкапывать корни.

— Давно ли он погиб?

— Я не чувствую никакого неприятного запаха. Попробую пощупать его мясо. Кожа-то у него еще не обмякла.

Дон Баррехо погрузил руки в тело животного и упал ничком под хруст костей. И в то самое время, как тело подавалось, словно оно было пустым внутри, три или четыре странных существа выскочили наружу и попытались удрать.

— Хватай!.. Хватай!.. — закричал бывший трактирщик из Сеговии.

Быстро вскочивший на ноги дон Баррехо устремился с поднятой аркебузой за четырьмя мелкими зверьками величиной с кролика, у которых вместо шерсти виднелись какие-то гибкие чешуйки желтоватого цвета, казалось, накладывавшиеся одна на другую.

Грозный гасконец уже готовился перебить их прикладом аркебузы, как вдруг зверюшки остановились, перевернулись и превратились в четыре костистых шарика.

— Эгей, зверюшки!.. — закричал он. — В какую игру вы со мной играете?

Он попытался ударить животных и быстро убедился, что это ни к чему не приведет. Чешуйки оказывали такое сопротивление, что приходилось опасаться за целость приклада.

— Эй, Де Гюсак, — крикнул дон Баррехо. — Не хватит ли? Эти чудища не хотят раскрываться.

Бывший трактирщик хохотал до упаду, но с места не сдвинулся.

— Плут!.. Ты смеешься над моими стараниями?

— Оставь их, дон Баррехо. У тату,[105] мой милый, костные пластинки выдержат даже пулю.

— И ты хочешь их отпустить?

— Ни в коем случае, потому что они так же вкусны, как сухопутные черепахи.

— Тату!..

— Называй их лучше броненосцами, если тебе понравится.

— Теперь я вспомнил. Несколько таких зверьков я видел в Панаме. А как мы их унесем?

— Прямо в руках, а потом бросим в костер — пусть жарятся на собственном жире.

— Но я бы хотел все-таки узнать у тебя, потому как ты мне кажешься более образованным, что эти зверки делали рядом с тапиром?

— Видишь ли, тату питаются падалью, как и грифы, как и кондоры. Когда они находят мертвое животное, то забираются внутрь трупа и мало-помалу его пожирают, оставляя только шкуру да кости.

— Стало быть, у того длинноносого животного и мяса-то не осталось?

— Ни кусочка, — подтвердил Де Гюсак.

Дон Баррехо пригладил усы и посмотрел на бывшего трактирщика, не спускавшего глаз с четырех броненосцев.

— Ну и что ты в конце концов хочешь на ужин?

— И кто бы отказался от четырех тату, зажаренных на собственном жире?

— Но они же питаются тухлым мясом. Значит, у них отвратительный вкус.

— Попробую доказать тебе обратное.

— С твоим варевом мы кончим тем, что будем есть змей, — сказал дон Баррехо.

— О!.. Сколько змей я скормил касику и ни разу не слышал от него жалоб.

— Tonnerre!.. Это какой же желудок был у этого индейца? Он глотал гремучих змей, словно макароны.

— Но без головы. Хватай тату, прежде чем они раскроют свои пластины, и пойдем в лагерь. Мендоса уже, наверно, беспокоится.

Они забрали четырех тату, упрямо державшихся на одном месте, и пустились в обратный путь, внимательно наблюдая за метками, которые они делали на стволах деревьев, и оставляя их с правой стороны. Так они легко отыскали костер, зажженный баском, а сам Мендоса поднял ружье и в кого-то целился.

— Стреляешь в попугаев? — пошутил дон Баррехо.

— Тот, кто рыкнул мне прямо в лицо, когда я нагнулся, чтобы набрать сухих веток, был таким попугаищем, который может испугать даже гасконца.

— Ты должен был убить его, ощипать и испечь на углях. Какой бы это был сюрприз для проголодавшихся товарищей!..

— Поди-ка поймай его за хвост.

— Попробуем, — сказал Де Гюсак. — Какого он роста?

— Да с мастифа.

— А какой масти?

— Рыжей.

— Понял. Речь идет об американском льве. Ну, это так говорят: с африканскими львами он не имеет ничего общего; ни ростом, ни силой, ни гривой он с африканцами не сравнится.

— Он опасен? — спросил грозный гасконец, в котором жил дух воина.

— Хотя масса у него невелика, но порой он может напасть даже на человека, да с такой отвагой, какой не встретишь у ягуара.

— Он ушел?

— Он услышал, что вы идете, и исчез в лесу, — ответил Мендоса.

— Доброго пути, — сказал дон Баррехо. — Если он попробует нарушить наш ужин, то получит свое, клянусь крепостной пушкой!.. А теперь, старший повар индейцев-людоедов, займись-ка этими животинками, которые так не хотят раскрывать свои чешуи.

— Будет исполнено, — ответил бывший трактирщик, бросая в пламя четверых тату. — Они прекрасно сварятся в своей скорлупе и при этом не потеряют много жира. Если бы ты побыл хоть месяц под моим началом, тоже бы выбился в старшие повара.

— Да, по части приготовления обезьян и стервятников, — не смутился грозный гасконец. — Я, кстати, хотел бы поучиться этому ремеслу.

— А пока понюхай изысканный запах, который исходит от этих пожирателей мертвечины.

— Слышу только, как подгорают кости.

— Подожди еще чуть-чуть, торопыга.

Де Гюсак собрался палкой переворачивать тату, когда Мендоса сказал:

— Есть еще одна персона, рассчитывающая на свою долю.

— Кто? — спросил дон Баррехо.

— Животное, которое совсем недавно меня посетило.

— Где же этот незваный гость?

— Посмотри вон туда: он расположился на ветке. Запах жареных броненосцев заставил его вернуться.

— Наши пули успокоят его голод, — решительно сказал грозный гасконец. — Сеньор лакомка, не бойтесь, подходите, если хотите; мы готовы познакомиться.

Кугуар,[106] великолепное животное, размером побольше обычного, притаился на ветке орехового дерева, свесив хвост. На предложение гасконца он разинул пасть, показав свои превосходные зубы, но не сдвинулся с места.

— Он что, оглох? — поинтересовался Де Гюсак.

— На одно ухо — это точно, — ответил дон Баррехо. — Надо бы это проверить, выстрелив из аркебузы.

Словно почувствовав опасность, кугуар в этот момент спрыгнул с ветки и исчез в лесной чаще.

— Испугался, — сказал дон Баррехо. — Ну, пусть уходит, а мы займемся ужином. Если он решится помешать нам и вернется, мы дадим ему понять, что мы из тех людей, которые смеются над самыми свирепыми хищниками мира.

Они раскололи драгинассами пластины четырех тату и принялись работать зубами, не занимаясь больше кугуаром.

Едва они покончили с трапезой, как послышались шелест листьев и какие-то ускоренные шаги. Казалось, что кто-то в безумной спешке спускается со сьерры.

— Внимание! — предупредил дон Баррехо.

Вся троица вскочила на ноги, с ружьями на изготовку, опасаясь сюрприза со стороны испанцев. Шум не прекращался. Какой-то человек продирался сквозь густые заросли. Вдруг чья-то рука раздвинула кустарники, и к костру вышел индеец высокого роста, с выдающимися скулами и густой шевелюрой; он уставился на троих авантюристов своими черными глазами, в которых читалось сильное беспокойство.

— Приятель, — сказал ему дон Баррехо, — если вы друг, вам нечего нас бояться. Пожалуйста, подходите.

Индеец, увидев, что дула аркебуз опускаются, сделал несколько шагов вперед, потом опустился одним коленом на землю, протягивая свои изящно татуированные руки, украшенные золотыми браслетами.

— Амиго,[107] — сказал он.

— Тогда подходи ближе. Откуда ты пришел? Может, тебя кто-то преследует?

— Дать вам совет? — сказал индеец. — Не теряйте времени, бегите, иначе тасарио свалятся вам на спину, возьмут вас в плен и съедят.

Индеец был красивым молодым человеком лет тридцати, он великолепно говорил по-испански. Впрочем, этот язык уже усвоили многие племена.

— Кто такие эти тасарио? — спросил Мендоса.

— Пожиратели человеческого мяса. Я чисто случайно вырвался от них, однако они за мной гонятся.

— Этого нам только не хватало, — сказал дон Баррехо. — Вот еще одна неприятная неожиданность, идущая по нашим следам. К какому же племени ты принадлежишь?

— К племени великого касика Дарьена, — ответил индеец.

Трое авантюристов вскрикнули от неожиданности, но в крике этом слышались и радостные нотки.

— Идем с нами, друг, — сказал дон Баррехо. — Мы тебе все объясним позже. Ты знаешь эти леса?

— Как свои родные, потому что много лет я хожу по ним.

— Разве в этих краях нет надежных убежищ?

Индеец немного подумал, потом энергично взмахнул рукой и ответил:

— Я отведу вас в такое место, где нас не смогут достать тасарио. Они приближаются. Я это чувствую.

Трое авантюристов пока не хотели ничего больше знать; они пристроились за индейцем, спускавшимся быстрым шагом по склону сьерры; он безо всяких сомнений шел напрямик через лесную чащу.

Полчаса спустя беглецы подошли ко входу в глубокий каньон, то есть в узкую долину, также густо поросшую лесом.

— Спускаемся в преисподнюю, что ли? — спросил самого себя дон Баррехо.

— Тише, — сказал индеец. — Говорить опасно.

— Боишься какого-нибудь дикого зверя?

Краснокожий кивнул головой и приложил палец к губам; таким жестом он призывал не открывать рот.

Каньон представлял из себя бесконечную малую галерею, потому что на его склонах росли огромные деревья, скрещивающие в вышине свои ветки и объединяя кроны. Тягостная тишина царила в этой темноте.

Краснокожий шел дальше, останавливаясь только для того, чтобы прислушаться.

Авантюристы, однако, не возражали против скорой ходьбы и беспокойно посматривали то налево, то направо, словно боялись неожиданной атаки индейцев тасарио или нападения хищных животных.

— Тише, тише, — повторял индеец, — не шумите, если вам дорога жизнь.

— Где это краснокожее животное видит опасности? — бормотал еле слышно дон Баррехо. — Здесь не слышно даже москитов, а он полагает, что тут собрались все хищные звери Центральной Америки.

Однако Мендоса и Де Гюсак, лучше знавшие индейцев, не выражали недовольства и старались как можно меньше шуметь. Если привыкший к местным лесам человек так ведет себя, считали они, значит, у него должны быть на это свои причины.

Прошел еще час; индеец остановился под густой симарубой, деревом гигантских размеров, цветы которого очень любят черепахи. Достаточно копнуть землю возле корней дерева, и почти всегда наткнешься на черепашку.

— Дай-ка мне на минутку твою наваху, — обратился индеец к дону Баррехо.

— Кого ты хочешь выпотрошить? — спросил гасконец.

— Пока что никого. Мне надо сделать флейту.

— Хочешь устроить нам концерт?

Индеец посмотрел на него с недоумением, потом, тряхнув густыми и длинными волосами с вплетенными в них тончайшими лианами, он сказал:

— Тасарио идут.

— Ты говорил это уже с полдюжины раз, а мы пока не слышали свиста стрел.

— Я их слышу.

— Tonnerre!.. Я тоже не глухой, но слышу только шелест листьев.

— Лезьте на это дерево, белые люди, — повелительно произнес индеец. — Вокруг вас витает смерть.

— Ты понял, Мендоса? — спросил дон Баррехо.

— Надо выполнять приказ. Этот краснокожий лучше знает, почему нужно взбираться на дерево.

— Но я пока абсолютно ничего не понимаю. Что же! Попробуем, раз уж мышцы наши в отличном состоянии.

И пока трое авантюристов взбирались по лианам, свисавшим с огромных ветвей, индеец одним ударом навахи перерубил бамбук средней толщины, а затем, в свою очередь, полез на симарубу, выказывая определенный страх.

— Ого!.. — сказал неисправимый шутник. — Со мной он говорил с совершенно спокойным лицом, а тебе он словно посылает сигнал тревоги!.. Как, однако, любопытны эти индейцы!..

— Это будет получше твоей огненной трубки, — ответил дикарь, продолжая свою работу. — Скоро ты сам увидишь.

— Ладно! Подождем, — сказал грозный гасконец.

Когда изготовление маленького музыкального инструмента закончилось, индеец приставил его к губам и взял несколько нот. Мгновение спустя в зарослях, под кучей сухих листьев среди огромных корней дерева, послышался будто бы звон бубенцов.

— Гром и молния!.. — вскрикнул дон Баррехо. — Да это же гремучие змеи.

— Долина полна ими, — объяснил индеец. — И эти опасные бестии остановят тасарио. Надо всего лишь вывести их из летаргии и привести в движение.

— Хорошо, если нам удастся пройти по этому каньону. Не так ли, Де Гюсак?

— Благодари этого молодца. Все мы ему обязаны жизнью, — ответил бывший трактирщик из Сеговии.

— Я снимаю перед ним свою шляпу.

— А я так даже куртку, — добавил Мендоса.

— Такое приветствие индейцу понравится больше моего.

— Клянусь всеми бурями Бискайского залива!.. Неужели, отправившись из Панамы, ты взял с собой язык твоей жены? Ты постоянно болтаешь, словно стая обезьян.

— Видимо, она мне его одолжила без моего ведома, — рассмеялся грозный гасконец.

— Смеешься!.. Хотел бы я увидеть, как ты там, внизу, будешь строить гримасы. Змеи приближаются к нам толпами.

Ядовитейшие гремучие змеи, внезапно наэлектризованные странными звуками, которые индеец извлекал из примитивной флейты, казалось, соединились на дне каньона в походную колонну и пришли в движение.

— При одном этом зрелище прошибает холодный пот, — сказал дон Баррехо.

Индеец на несколько мгновений отнял флейту от губ и сказал авантюристам:

— Не беспокойтесь обо мне. Я должен отвести это войско, так как от его движения зависит ваше спасение.

— Куда ты? — спросил Мендоса.

— Навстречу тасарио.

— А они придут? — с прежней иронией спросил дон Баррехо.

— Они уже близко.

— Тогда удачной прогулки в змеином обществе.

Дон Баррехо ошибался. Индеец, хотя и стал заклинателем змей, не имел никакого желания подставлять их укусам свои ноги. Он оттолкнулся от ветки и прыгнул на пучок пассифлор, свисавших с пальмы. Так он и передвигался по воздуху. Время от времени слышались звуки его флейты, вызывая некоторое беспокойство у троицы авантюристов; потом флейта умолкала на несколько минут и снова звучала уже на большем отдалении.

Кроталы,[108] привлеченные, зачарованные этими звуками, продолжали движение, заполнив все дно каньона. Они сыпались даже из трещин в старых деревьях, падая на своих сотоварищей.

Трое авантюристов, охваченные диким страхом, следили за этим чудовищным перемещением. Как могло скопиться в этой сумеречной долине столько змей? Разве что индеец сможет дать ответ.

А змеиные батальоны продолжали свой поход, заполняя долину странным и впечатляющим шумом своих гремушек.[109] Казалось, что их охватил настоящий зуд перемещения, потому что змеи вскакивали одна на другую, чтобы пробраться вперед и не пропустить ни одной ноты индейца.

Внезапно музыка смолкла.

Кроталы, больше ничем не подгоняемые, подняли волнообразными движениями головы и нетерпеливо трясли своими звучными хвостами, а потом попадали на дно каньона.

— Жуткое зрелище, — сказал дон Баррехо. — Предпочел бы встретиться с сотней испанцев… А индеец-то почему замолчал?

— Он уже должен был увидеть тасарио, — ответил Мендоса.

— Увидел или услышал, потому что несколько часов непрерывно твердил мне, что их слышит. У меня ведь» тоже есть пара ушей, черт возьми!..

— И что же теперь будет?

— Простейшая вещь. Кроталы остановят марш людоедов.

— Хм!.. — хмыкнул дон Баррехо. — Почему же эти негодяи не едят ядовитых змей!..

К сожалению, тончайший слух дикаря, привыкшего различать тончайшие лесные шумы, не ошибся. Пожиратели человеческого мяса спускались толпой по каньону, яростно перестукиваясь звонкими деревянными палицами. Казалось, им очень хочется опять схватить своего пленника, которому было предназначено почетное место на каком-то большом банкете, — возможно, с банановым гарниром.

Однако их неистовство должно было разбиться о змеиные полчища, занявшие все дно долины в ожидании потенциальных жертв.

Воин великого касика Дарьена, который вел змей шагов двести — триста, перепрыгивая с ветки на ветку, вернулся к авантюристам, проявлявшим все признаки беспокойства. Стук палиц, сопровождаемый время от времени дикими выкриками, подействовал на них угнетающе. Даже у дона Баррехо испортилось благодушное настроение.

— Теперь вы убедились, что они за мной охотились? — спросил гасконца индеец. — Слушайте!.. Слушайте!..

— Это скорее похоже на диких зверей, а вовсе не на людей, — ответил дон Баррехо. — Откуда явились эти канальи?

— На высокогорье живет несколько племен, и все они едят пленников.

— Вот удачный случай для тебя, Де Гюсак. Раз уж ты своим кулинарным искусством спас однажды себе жизнь, попытайся теперь спасти жизнь твоих товарищей. Иди, преподай им урок, как нужно варить в белом или зеленом соусе человечину.

Бывший трактирщик из Сеговии поморщился.

— Дважды одна и та же удача не приходит, поэтому я предпочитаю остаться здесь, с вами, позади гремучих змей, — сказал он немного погодя. — Так я чувствую себя в бóльшей безопасности.

— Ты думаешь только о своем брюхе, плут.

— Тише, — оборвал их индеец.

Дикая какофония, которая только что сотрясала ущелье, внезапно стихла. Дубинки не отбивали больше призыв к атаке, а все дюжие глотки онемели.

— Они схватились с кроталами, — решил Мендоса, который, опираясь на руку, пытался что-то различить в густой полутьме.

— Будем надеяться, что эти проклятые рептилии хорошо кусаются, — сказал дон Баррехо.

Индеец опять знаком призвал к молчанию, приставил флейту к губам и решительно засвистел, отбивая темп ногами и браслетами. Услышав эту музыку, кроталы, казалось, уже опять уснувшие, подняли головы и вновь подались вперед, неистово посвистывая.

Сколько их было? Наверняка сотни и сотни, потому что они составили настоящую колонну, и колонну грозную, потому что она была начинена самым страшным ядом.

— Мне становится зябко, — промолвил дон Баррехо. — Ну же, вперед, чудища, сметите все перед собой.

Индейцы-тасарио, очнувшись от неожиданного явления змей, снова закричали и застучали палицами. Вот-вот должна была начаться битва между страшными кусающимися рептилиями и пожирателями человечьего мяса. Время от времени между деревьями слышался свист стрел. Глухие удары наполняли каньон странными звуками: это звучащие палицы ударяли по камням, чтобы заставить гремучих змей отступить.

Трое авантюристов и индеец, укрывшиеся в густой листве симарубы, скрывшей их от глаз индейцев, с нарастающей тревогой прислушивались к шуму битвы. Приведенные в ярость этой атакой, все фаланги рептилий ринулись вперед с неукротимой жаждой кусать своих врагов. Более сильные переваливались через слабых и отважно спешили на помощь товарищам, которых крушили дубинки людоедов.

Битва длилась всего несколько минут, а победа, как и предсказал индеец, досталась змеям, колонны которых не могла остановить никакая сила.

Авантюристы услышали крики тасарио, удалявшихся в верховья каньона, но один голос, похожий на бычий рев, выкрикнул угрозу на языке, который мог понять только индеец:

— Тебя все равно съедят.

— Наверно, у твоего мяса особый вкус, — сказал дон Баррехо, когда индеец перевел ему угрозу. — Не стоило труда вести в поход целое племя ради простого жаркого. Они выполнят угрозу?

— Тасарио не оставят нас в покое, — ответил казавшийся весьма озабоченным индеец. — Попытаемся как можно скорее добраться до Маддалены и спуститься по реке до водопадов.

— Нам по дороге, — сказал Мендоса. — Там, внизу, нас встретит много друзей; мы должны провести внучку великого касика Дарьена к племени, которое ее ожидает. Ты что-нибудь слышал об этой девушке, рожденной от белого человека и дочери вождя?

Индеец ошеломленно посмотрел на троих авантюристов.

— Так это вы, — спросил он, — те люди, что должны прийти из краев, где садится солнце, и сопровождать внучку великого касика?

— Да, это мы, — ответил Мендоса. — Испанцы разлучили нас с товарищами, но мы встретим на берегах Маддалены, возле водопадов, девушку, которой принадлежит наследство умершего вождя.

— Говорят, оно огромное? — не сдержался дон Баррехо.

— Оно хранится в трех пещерах, заполненных золотом.

— И одного тамошнего самородка хватит, чтобы открыть настоящую гостиницу, черт побери!..

— Дай мне сказать, дружище, — вмешался Мендоса. — Мне хочется прежде всего выяснить одно темное обстоятельство. Прежде чем умереть, касик посылал какого-нибудь белого человека в заморские края, чтобы «привезти внучку?

— Да, — ответил индеец.

— Он вернулся?

— И был съеден, — ответил дикарь. — Этот человек пользовался полным доверием касика, но он решил завладеть сокровищами, угрожая привести испанцев в случае отказа. Он стал невыносим, тогда мы его схватили и нанизали на вертел по приказанию тускана.

— А это что за господин? — спросил дон Баррехо.

— Маг или колдун племени, — объяснил Мендоса.

— Черт возьми!.. Важная персона!..

— А потом что произошло? — спросил баск.

— Тускан увидел, что белый человек хочет завладеть богатством, как я уже говорил; тогда он приказал схватить его и насадить на вертел.

— Превосходно!.. — воскликнул дон Баррехо. — Это — достойное наказание для предателей.

— А потом? — продолжал Мендоса.

— Смутные слухи доходили до нашего племени; говорили, что высадился большой отряд белых людей, объявивших себя нашими друзьями. Тускан, который имел все основания бояться испанцев, разослал гонцов во всех направлениях, чтобы они приблизились к отряду и убедились, что внучка великого касика на самом деле находится при этих людях.

— И они что-нибудь узнали? — продолжал расспросы баск.

— Что отряд белых людей, долго сражавшихся с испанцами возле города Сеговия-Нуэва, приближается к Маддалене.

— А далеко до этой реки?

— День хода, — ответил индеец.

— А ты видел этих людей?

— Нет, потому что меня взяли в плен тасарио. Только благодаря силе своих ног я сумел избежать смерти.

— Эй, Мендоса, мы и так уже знаем достаточно, — сказал дон Баррехо. — Нельзя ли нам уйти раньше, чем проснутся кроталы?

— Индеец сумеет снова усыпить их, если надо, — ответил Мендоса.

— Теперь нам нечего бояться, потому что змеи образуют непроходимый барьер между нами и пожирателями человеческого мяса.

— Мы задержим также маркиза де Монтелимара?

— Тю!.. — воскликнул дон Баррехо. — Я уже и забыл об этом ужасном человеке. Где мы его оставили?

— Мы поступаем по-глупому, — сказал Де Гюсак. — Сидим здесь, болтаем, а может, как раз в этот момент испанцы сговариваются с людоедами о совместной атаке? Две различные расы часто хорошо договариваются.

— Это точно, — подтвердил Мендоса. — Потомки конкистадоров настолько застращали индейцев, что тем порой достаточно увидеть испанский шлем, чтобы признать себя рабами. В сущности, флибустьерам совсем не следовало предпринимать свои блистательные походы ради отмщения за страдания этих отупевших созданий.

Индеец поднялся, держа в руках флейту.

— Время летит, — сказал он, — и тасарио могут пройти выше каньона.

— Ах, я уже и забыл, что мои сухие конечности подвергаются опасности быть насаженными на вертел, — словно опомнился дон Баррехо. — Жизнь авантюриста в наши дни становится слишком трудной.

— И ты все время оплакиваешь таверну «Эль Моро» и свою прекрасную трактирщицу, — сказал Мендоса.

— Может быть, но, будучи истинным гасконцем, дон Баррехо никогда в этом не признается.

Индеец нервно огляделся.

— Идемте, белые люди, — сказал он своим обычным повелительным тоном. — Смерть может быть ближе, чем вы думаете.

— Ты прав, приятель, — ответил ему дон Баррехо. — Мы ведь, в сущности, такие болтуны. А как же гремучие змеи?

— Они не проснутся, пока я не захочу, а поскольку в данный момент я этого не желаю, их можно оставить в покое.

Они уцепились за лианы и спустились на землю.

Змеи спали одна на другой, не шевелясь и не шипя. Закончив атаку, они безмятежно отдыхали в ожидании нового пробуждения, возможно, еще более страшного.

Едва достигнув земли, индеец лег ничком и приложил ухо к поверхностному слою почвы. Он прислушивался очень внимательно.

— Ты всегда слушаешь? — насмешливо спросил дон Баррехо.

— Всегда.

— Tonnerre!.. У тебя, должно быть, уши Вечного Отца!.. Как ты считаешь, пожиратели человеческого мяса уже далеко ушли?

— Подозреваю, что они выбрали другую дорогу, чтобы устроить засаду у выхода из каньона.

— Они пользуются отравленными стрелами? — спросил Мендоса.

— Нет.

— Тогда мы можем начать сражение. Аркебузы сильнее стрел.

Так с разговорами они быстро спускались по каньону, дно которого становилось все круче. Порой деревья преграждали путь, но трое авантюристов вместе с индейцем продолжали свое быстрое отступление, страшась с минуты на минуту столкнуться с пожирателями человеческого мяса.

Постепенно каньон расширялся. Вдоль его склонов шумели многочисленные ручьи, совершенно скрытые буйной и высокой растительностью. В каньон начал проникать свет, так как высокие деревья, росшие по берегам ущелья, уже не могли сомкнуть свои ветви и кроны.

Быстрая ходьба, темп которой все ускорял шедший впереди индеец, продолжалась уже несколько часов, как вдруг четверо мужчин остановились, как по уговору. В густых лесах, росших справа и слева от каньона, послышались звуки труб.

— Испанцы? — дон Баррехо взглянул на индейца.

— Нет, — покачал тот головой и помрачнел. — Такие трубы я слышал у пожирателей человеческого мяса.

— Погоня становится интереснее.

— Да и опаснее, как мне кажется, — добавил Де Гюсак.

— Значит, прошли те времена, когда индейцы обращались в бегство перед белыми людьми и оставили горстке авантюристов две империи: перуанскую и мексиканскую?

— К сожалению, и они стали воинственными, — ответил Мендоса.

— Могли бы с этим подождать еще пару веков!

В этот момент индеец снова остановился и опять приложил ухо к земле: сначала на левом склоне каньона, потом на правом.

— Вот прорицатель, все слышащий и все чувствующий, — не унимался неутомимый болтун. — Сейчас он придет и расскажет нам, что людоеды уже рядом.

Индеец вернулся к авантюристам и произнес одно только слово:

— Бегите!..

— Тогда давай Бог ноги! — сказал дон Баррехо.

И они изо всех сил побежали по дну каньона, шлепая по воде и обрызгивая скалы и кусты, пытаясь оторваться как можно дальше от опаснейших пожирателей человеческого мяса. Но не прошли они пятисот или шестисот метров, как над их головами со зловещим свистом пролетела стрела.

— Вот они!.. — крикнул Де Гюсак.

Дон Баррехо обернулся и нацелил аркебузу на огромное скопление пассифлоры. Он поискал глазами цель, потом нажал на спуск. Грохоту выстрела вторил чей-то крик. Дикарь, все еще сжимавший в руках лук, скатился на дно каньона и разбил голову о камни.

— Ну же!.. Ну!.. — чертыхался дон Баррехо, пытаясь перезарядить ружье. — Если мы не выберемся из этой чертовой долины, то возможно, окончим свои жизни на вертеле. А до выхода далеко?

Индеец, к которому был обращен вопрос, отрицательно покачал головой.

— Какие же мы глупые, — сказал баск. — Дикари спускаются по западному склону долины. Давайте поднимемся по восточному и займем оборонительную позицию. Если они собьются в кучу, мы забросаем их камнями.

— Именно это я и хотел предложить вам, — вступил в разговор индеец. — Уверен, что пожиратели человеческого мяса захватили только один склон каньона.

— Тогда пошли, — сказал Де Гюсак. — А там увидим.

Они пошли ускоренным шагом сквозь заросли, покрывавшие склон каньона, и через несколько минут добрались до леса.

Едва они поднялись, как настоящий каменный поток с дьявольским грохотом пронесся по дну каньона. И почти одновременно с ним стрелы полетели над долиной в направлении беглецов, но не доставали их, так как стрелам дикарей не хватало дальности полета.

Десятка два или три индейцев сейчас же показались на противоположном склоне каньона. Они потрясали кулаками и издавали угрожающие крики. Все индейцы были высокого роста, хотя и очень худые; головы их украшали разноцветные перья, а руки и ноги украшены браслетами, вероятно, из чистого золота. Странные многоцветные татуировки, поднимавшиеся от груди на лицо, придавали этим мужчинам неприятный вид. Некоторые из них были вооружены луками, другие яростно колотили своими деревянными палицами и пели на своем варварском наречии:

— Мы съедим вас! Мы съедим вас!

— Ты понял, Мендоса, что говорят эти краснокожие обезьяны? — спросил у баска дон Баррехо, после того как индеец из дарьенского племени перевел ему эти малоутешительные восклицания.

— Не глухой, — ответил флибустьер. — Кажется, они всерьез считают, что у них будут бифштексы из мяса белых людей. Похоже, они его никогда не пробовали.

— Не стоит бездействовать, друзья. Эти дикари так великолепно подставились под наши выстрелы. Попробуем испугать их. В своем ружье я уверен.

— Мы тоже, — в один голос ответили баск и Де Гюсак. — Если мы их не напугаем, они будут идти за нами по пятам до самой Маддалены.

И в этот момент жуткий порыв ветра пронесся над тропическим лесом. Ничто не предвещало такого шквала. Ветер раскачивал толстые ветки деревьев и зловеще завывал в листве.

— Что случилось? — спросил неисправимый шутник.

— Погода меняется, — объяснил индеец. — Идет торнадо.

— Поспешим, друзья. Момент подходящий.

Индейцы продолжали орать на противоположном склоне каньона, но спускаться не решались. Возможно, они уже познакомились с огнедышащими палками белых людей и теперь держались настороженно.

Трое авантюристов прижались для упора к стволу сосны и выстрелили — один за другим. Эхо этого залпа долго еще разносилось по долине, вызывая в памяти шум горного обвала.

Трое индейцев упали наземь, вытянувшись вдоль склона; другие, испугавшись, поспешили ретироваться в лес.

— Будем надеяться, что они дадут нам небольшую передышку, — сказал дон Баррехо. — Думаю, что пока достаточно.

— А мы тем временем спустимся к Маддалене, — вставил свое слово Мендоса. — Я уже слышу, как бьются ее быстрые воды.

Они немного подождали, чтобы проверить, не покажутся ли индейцы опять, и тогда были готовы дать второй залп, а потом устремились в лес и стали спускаться к равнине, омываемой большой рекой. Но чтобы показать пожирателям человеческого мяса обилие боевых зарядов, они время от времени постреливали в направлении каньона.

А пока они спешили спуститься к реке, к ним с поразительной скоростью приближался ураган. Небо, совсем недавно ясное, покрылось такой массой облаков, что стало почти темно.

Тысячи разнообразных шумов неистовствовали вверху. То казалось, что куда-то стремительно летят сотни повозок, загруженных до краев железными пластинами и влекомых горячими жеребцами, то чудилось, что грохочут пушки, и эху их выстрелов вторят завывания ветра.

Порывы ветра, обрушиваясь на лес, несли с собой разрушения. Ветки, гигантские листья, плоды летали в воздухе, как соломинки.

Ветер на несколько мгновений затихал, как бы собираясь с силами, а потом с еще большим бешенством злобствовал под огромным зеленым сводом, срывая одним порывом большие фестоны лиан и пригибая к земле роскошные кусты пассифлоры.

Индеец и трое авантюристов, оглушенные всеми этими шумами и испуганные бешенством торнадо, ускорили шаг, одновременно опасливо оглядываясь: как бы не получить от какой-нибудь сломанной ветки удар по голове.

Об индейцах они теперь почти и не думали.

Внезапно, когда они уже собирались повернуть в долину Маддалены, они услышали сквозь грохотание грома и вой ветра звуки ружейных выстрелов.

Авантюристы остановились и переглянулись.

— А не выстрелы ли это? — спросил Де Гюсак.

— Стреляют как будто в миле[110] отсюда, — ответил баск. — Ружейный выстрел никогда не спутаешь с громом.

Дон Баррехо расхохотался.

— Разве вы не понимаете, что это сеньор маркиз де Монтелимар решил взять на себя наши заботы? Его отряд встретился с людоедами и вступил в бой.

— В ожидании сражения с нами, — добавил Мендоса.

— Хотелось бы отметить один факт, дружище Мендоса.

— Какой, дон Баррехо?

— Наши ноги крепче испанских.

— Теперь немного отдохнем, а потом увидим Маддалену, — сказал Де Гюсак. — Чего ты хочешь?

Индеец поглядел на небо, которое то продолжало темнеть, то ярко освещалось ярчайшим светом многочисленных молний, а потом непререкаемо сказал:

— Еще вперед.

— Он все чувствует и все слышит, — сказал дон Баррехо. — Подмаслим ноги, друзья, если не хотим оказаться на вертеле или с петлей на шее.

Выстрелы слышались один за другим, смешиваясь с небесной канонадой. Видно, между испанцами маркиза де Монтелимара и пожирателями человеческого мяса шло настоящее сражение.

Авантюристы воспользовались этой неожиданной поддержкой и ускорили шаг.

Река была уже близко: слышался ее глухой рев в широкой долине.

Однако ураган сильно затруднял движение. Гигантские деревья, выдержавшие схватки с Бог знает сколькими торнадо, падали на землю под яростным напором ветра, увлекая с собой целые лесные участки. Беглецы чудом избегали этих колоссов; попади они под падающие деревья, так и остались бы под ними навсегда.

К счастью, лес становился все реже. Кончалась сьерра, начиналась узкая равнинная полоска, покрытая песком, редким кустарником и огромными кучами высохшей грязи.

Из последних сил индеец и трое флибустьеров добрались до этой равнины и бегом направились к реке, хотя нисколько не надеялись найти возле берега какую-нибудь шлюпку.

Изъеденная временем скала высотой в полдюжины метров, с большой выемкой с одного бока, приютила беглецов, и это было все, что они смогли получить, потому что поблизости не видно было ни одной, самой утлой лодчонки. И только они забрались в свой маленький грот, как полились небесные водопады: настоящий потоп, сопровождаемый раскатами грома, ярким блеском молний и завываниями ветра, с невероятной силой обрушился на Маддалену.

— Сочувствую испанцам, если они не нашли себе убежища, — сказал дон Баррехо, прижимаясь к товарищам, чтобы избежать неистовых потоков дождя. — Но это торнадо может оказаться полезным.

— Каким это образом? — спросил Де Гюсак.

— Обрушить какое-нибудь крупное дерево на голову маркиза, — ответил гасконец.

— Хм!.. Этому человеку везет, дорогой мой, — сказал Мендоса. — До сих пор он избежал стольких опасностей, увильнет еще не от одной.

И в этот момент выше по реке послышался грохот, разбившийся на тысячи мелких шумов. Индеец вскочил на ноги, проявляя все признаки беспокойства.

— Что там еще? — спросил дон Баррехо. — Ты что-то серьезное услышал и почувствовал; но ведь и я услышал это грохотание.

— Наводнение, — ответил дикарь. — Маддалена выходит из берегов.

К счастью, ураганы редко налетают на Центральную Америку, но когда уж Юпитер[111] галопирует на облаке в компании верного Эола,[112] они достигают такой силы, какой мы, жители умеренных широт, не можем себе и представить. Они длятся недолго, но даже этих немногих часов достаточно, чтобы перевернуть вверх дном целые провинции, опустошить огромные плантации и — что самое худшее — выплеснуть реки из берегов.

Торнадо, сначала безумствовавший в высокогорьях, обусловил резкий подъем воды в Маддалене, и теперь гигантская река, к большому неудовольствию беглецов, которые уже были по горло сыты приключениями, включая дона Баррехо, могла вот-вот выйти из своего русла и залить небольшую песчаную равнину.

Хотя ливень продолжался с прежней силой, индеец и трое флибустьеров, обеспокоенных донесшимися до них шумами, мрачно разносившимися по долине, оставили на время свое убежище, желая убедиться в состоянии реки и в серьезности новой опасности, угрожавшей им.

Маддалена вздымалась на глазах. Огромные волны желтоватого цвета катились по реке одна за другой, увлекая за собой в своем головокружительном беге огромные деревья, снесенные со склонов сьерры.

— Tonnerre!.. — воскликнул дон Баррехо. — Нам предстоит еще одно малоприятное приключение.

— А разве ты не отправился из Панамы за приключениями? — спросил его Мендоса. — Ты оставил ради странствий по свету прекрасную кастильянку и великолепно снабжаемый винный погреб. Кстати, верно ли, что в бочках у тебя завелись духи?

— Нет, там был только бедный Пфиффер, — ответил грозный гасконец. — А что касается моей жены, то оставь ее в покое.

— Давайте лучше подумаем о нас, вместо того чтобы заботиться об отсутствующих персонах, — предложил Де Гюсак. — Что нам делать? Вода в реке поднимается с минуты на минуту; в конце концов, вся равнина будет залита.

— Спросите об этом у индейца, который все чувствует и слышит, — ответил дон Баррехо.

Индеец же оставался немым, как египетский сфинкс. Не говоря ни слова и скрестив руки на груди, он смотрел своими черными, постоянно беспокойными глазами на реку как человек, ожидающий с минуты на минуту неприятный сюрприз.

— Смотри-ка!.. — крикнул дон Баррехо. — Теперь он ничего не чует и не слышит, тогда как я, напротив, слышу пугающий шум, который постоянно нарастает.

— Итак? — Де Гюсак вопросительно посмотрел на индейца.

— Наводнение, — ответил тот.

— Вижу, — сказал дон Баррехо. — Пара глаз уставилась на мою физию. Мы спрашиваем тебя: «Что надо делать?»

— Ничего, — монотонно ответил индеец.

— Tonnerre!.. И мы стоим здесь и ждем, когда нас унесет потоп?

— Скала, — ответил индеец.

— Да он похож на пиренейского мула, — взорвался дон Баррехо. — Я и сам вижу скалу. Мендоса, ты можешь сказать пару ласковых этому человеку или лучше вырвать их у него? Мое терпение кончилось, и если бы это был другой индеец, я давно проткнул бы его своей драгинассой.

— Эй ты, людоед!.. — прервал его излияния Мендоса. — Ты что, стал маньяком-убийцей? Избыток приключений явно повредил тебе мозги. Не так ли, мой бедный дон Баррехо?

В ответ он услышал взрыв смеха. И громче всех хохотал весельчак с берегов Бискайского залива.

— Ах, эти гасконцы!.. — едва выговорил Мендоса.

— Они стоят басков. Не так ли? — спросил дон Баррехо.

— Придется признать.

— Наконец-то!.. Ну, так порасспроси этого краснокожего соню, который все слышит и чувствует, но не может принять решение.

— Друг, — обратился Мендоса к индейцу, продолжавшему с беспокойством следить за рекой, — что же нам теперь делать? Отступать к сьерре?

— Слишком поздно, — ответил краснокожий.

— Ну, ноги нас еще слушаются.

— Слишком поздно, — повторил индеец.

— Эй, Мендоса, не теряй времени, — сказал дон Баррехо. — От этого человека ты ничего не добьешься, кроме как «чувствую» и «слышу». Давай-ка лучше сами подумаем, как нам выбраться из беды. Если индейцы предпочитают тонуть, то я не разделяю их выбора. Еще бы ничего, если бы речь шла о том, чтобы пойти на дно в речке хереса, только папаша Ной не подумал о подобных реках.

— Мы можем сделать одну-единственную вещь, — сказал Де Гюсак. — Скала, под которой мы прячемся, достаточно высока, и я не думаю, что река ее затопит.

— А ты знаком с бешенством этой реки?

— Нет.

— Тогда твоим словам нельзя верить. Но поскольку другого убежища я не вижу, могу предложить вам превосходное купание. Только постарайтесь не замочить боеприпасы.

— Весь порох в пороховницах, — ответил Мендоса. — Он всегда готов подать голос: то ли против испанцев, то ли против пожирателей человеческого мяса. А теперь — пошли! Вода поднимается с устрашающей быстротой.

И в самом деле: Маддалена вздувалась на глазах. Ее обычно прозрачные воды стали грязными; по поверхности с диким бешенством проносились волны, заливая равнину как с правой, так и с левой стороны.

Оглушающий рокот заполнял долину, эхом отражаясь в горных лесах.

— Хорошенько держите свои шляпы, — сказал дон Баррехо, — и попытайтесь использовать их как зонты.

Между тем быстрые воды Маддалены заплескивали на прибрежный песок и быстро разливались среди редких кустов.

Индеец и троица авантюристов, немало обескураженные неблагоприятным оборотом, который принимали «дела», как выражался дон Баррехо, покинули свое убежище и вскарабкались на скалу, подставив себя бешенству торнадо.

По-прежнему сверкали молнии и пугающе грохотал гром; на четверых людей обрушивались такие сильные порывы злого ветра, что они вынуждены были схватиться за руки, чтобы кого-то не унесло. Дождь продолжал лить, и порой с неба падали капли величиной с кулак: они не приносили вреда, но одежда совсем вымокла.

— Это называется гнев Божий, — сказал дон Баррехо, которому смертельно наскучило молчать. — Эй, дарьенский друг, долго это еще будет продолжаться? С меня уже хватит.

Сын лесов посмотрел на небо, непрерывно озаряемое молниями, потом пожал плечами и ничего не ответил.

— Как они скупы на слова, — прокомментировал его жест дон Баррехо, философски воспринимавший эту купель. — Можно подумать, что у индейцев вечно болят языки.

— Зато твой болтается без перерыва, — сказал Мендоса.

— Дорогой мой, ты выбери себе жену, тогда увидишь, что и твой язык развяжется.

— Пока что мне этого не нужно.

— Ну да, ты ведь слишком затасканный авантюрист.

— Да и ты вернешься в Панаму не таким жирным.

— Зато с полными карманами, — возразил гасконец. — Мы уже подошли к границам Дарьена, и я надеюсь, что местные дикари не окажут плохого приема внучке великого касика и позволят нам опустошить пещеры, полные золота.

— А если они, наоборот, съедят нас? Еще несколько лет назад они были людоедами, и надо тебе напомнить про Пьера лʼОлонэ, самого знаменитого флибустьера в Береговом братстве, который закончил свою славную карьеру то ли на вертеле, то ли в котле.

— Ты что-то сегодня все видишь в черном цвете, дружище. Может, это от погоды?

— Возможно, — ответил баск.

— А вода поднимается все быстрее, — вступил в разговор Де Гюсак. — Равнину уже полностью залило.

Маддалена и в самом деле покинула свое ложе и с неслыханной быстротой разливалась по равнине. В ее грязных волнах белесого цвета неслись огромные деревья, сплетения корней и земли, плывшие по поверхности подобно знаменитым chimponas[113] озера Мехико.[114] Эти плывущие предметы не всегда пустовали: то на них нашла пристанище стайка белок, то — кугуар, то — ягуар. Хищники были настолько испуганы, что свернулись в клубок, шерсть у них стояла дыбом, и никакого охотничьего запала они не проявляли.

Спустилась ночь, когда речные воды с мрачным шумом стали разбиваться о скалу. Дон Баррехо посмотрел на индейца.

— Ну же, — сказал он, — развяжи-ка свой язычок. Ты все еще веришь, что вода до нас не достанет?

— Наводнение сильное: настоящий потоп, — ответил дикий сын лесов.

— Ну и что мы можем сделать?

Индеец указал на травяные островки, которые продолжала приносить река, складывая их по краю равнины.

— Они похожи на каноэ, — сказал он.

— А если они натолкнутся на какую-нибудь скалу?

— Не будьте слишком требовательным, дон Баррехо, — сказал Мендоса. — Последуем совету этого человека и займем место на палубе. Вот как раз один такой кораблик направляется в нашу сторону.

Плавучий островок, на который указал баск, состоял из плотной массы корней, тесно переплетенных между собой, и прикрыт кустами, которые раз за разом ворошили сильные порывы ветра.

Трое авантюристов вместе с индейцем встали и приготовились прыгнуть.

— Старайтесь не промахнуться, — предупредил Мендоса. — Такому сильному течению невозможно сопротивляться. Кто упадет в воду, погибнет.

Островок приближался, тяжело покачиваясь. Наткнувшись в своем странствовании на скалу, островок перевернулся вокруг самого себя, но не развалился и продолжал плавание. Короткой задержки было достаточно для авантюристов и индейца.

Они приземлились в самую гущу кустов и быстро соскользнули на противоположную сторону плавучего островка, обнаружив острейшее беспокойство.

— Видел? — спросил дон Баррехо у Мендосы.

— Да, он спрятался в листве.

— И он не один, — сказал Де Гюсак. — Я видел другого ягуара, спрятавшегося чуть подальше.

— Tonnerre!.. — выкрикнул грозный гасконец. — Хорошенький экипаж! Только я предпочел бы его сбросить в воду.

— Да и аркебузы тоже, — добавил баск. — Они ведь сейчас совершенно бесполезны. Мы должны от них освободиться.

— Они объединены какой-то стихийной силой. Может, им захотелось испробовать прелести водного путешествия?

— Вероятно, их унесло вместе с кусочком берега. Предложи им мостик, дон Баррехо, и увидишь, как они выскочат, не обращая на нас внимания.

— Подставь лучше свою спину, — обиделся гасконец. — Я слишком дорожу своим позвоночником и, что бы ты ни говорил, никогда не оставлю его в пределах досягаемости звериной пасти.

— Я-то предпочитаю оставить зверей в их убежищах. Они, кажется, настолько испуганы, что не имеют никакого желания атаковать нас.

— Если ты меня убедишь, что страх сделал их кроткими, как ангелы, я готов стерпеть их присутствие.

— И я тоже, — сказал Де Гюсак. — И потом: жаркое из ягуара ведь может понравиться, не так ли, дон Баррехо?

— Жаркое на реке?.. Ах… Де Гюсак, жизнь авантюриста явно не для тебя, и я считаю, что лучше бы…

Он не смог закончить фразу. В это самое мгновение плот попал в серию водоворотов, он стремительно завертелся, потом почти полностью ушел под воду и сразу же толчком вылетел на поверхность, словно его подтолкнула какая-то неведомая сила.

Это вращательное движение было таким быстрым, что четверо мужчин, включая индейца, почувствовали головокружение. Ягуары, тоже перепугавшись, запыхтели и зафыркали под служившими им убежищем кустами.

— Это что за сарабанда?[115] — спросил дон Баррехо у баска, который не смог удержаться на ногах. — Быть может, мы приближаемся к водопадам? Ты этого не знаешь, наш дарьенский друг?

— Нет еще, — ответил индеец, пытавшийся выдернуть большой сук и воспользоваться им как веслом. — До водопадов еще много времени, и я не желаю вам, белые люди, подплыть к ним слишком быстро.

— Представляю, какой там будет скачок.

— А я слышал, как об этих водопадах всегда говорили с ужасом, — сказал Де Гюсак. — Говорят, что даже индейцы, которые слывут лучшими гребцами, не осмеливаются пройти через них.

— Ну, раз они еще очень далеко, мы можем заняться ягуарами. Лично я не засну рядом с ними.

— Честно сказать, я тоже, — согласился бывший трактирщик из Сеговии. — Я с радостью сбросил бы их в речку еще до наступления ночи.

— А ты, Мендоса? — спросил дон Баррехо. — Солнце уже садится, через полчаса наступит полная темнота. Ты готов заснуть в таком неприятном соседстве?

— Дело не из легких, — ответил баск, покачав головой. — Вы, возможно, не представляете, насколько кровожадны ягуары. Правда, индейцы порой решаются противостоять им с одним копьем, пользуясь вместо щита звериной шкурой.

— Ну, мы-то поступим лучше, — возразил дон Баррехо. — Мы своими драгинассами обрубим им когти, а наш краснокожий друг вскочит им на спину с тем самым суком, который он пытается вырвать. Жалко, что наши аркебузы еще полны воды. Давайте, друзья, пока не приключилось еще какое-нибудь несчастье.

Одержимый авантюрист смело направился к двум хищникам, решив дать им бой по всем правилам, как вдруг земля ушла у него из-под ног, как будто открылась западня. И почти в то же самое время он почувствовал, как пара челюстей вцепилась в его ногу и сжимает высокий кожаный сапог.

— На помощь!.. — закричал он.

Мендоса и Де Гюсак, стоявшие за ним, с готовностью подхватили его за руки и потянули вверх.

— Мускус!.. — крикнул Мендоса. — Там, среди корней, прячется кайман. Ты чувствуешь этот запах, такой сладкий для негритянских носов?

— Tonnerre!.. — закричал дон Баррехо и громко чихнул. — Да это не плот, а настоящий зверинец. Может, этот дружок хочет подобраться к нам?

— Возможно, он ведь откусывает корни сверху. Определенно он стремится к нам.

— Тогда придется заняться этим господином, прежде чем он откусит нам ноги. Ягуарами мы займемся позже.

Все собрались возле дыры, которая за небольшое время стала гораздо шире.

Аллигатор длиной не менее четырех метров, или лучше сказать жакаре,[116] как еще зовут этих свирепейших пресмыкающихся, оказался плененным густым слоем корней и делал отчаянные усилия, чтобы освободиться и нырнуть в реку.

Его мощнейшие челюсти, вооруженные чудовищнейшими зубами, яростно смыкались и размыкались, а лапищи понемногу расширяли его тюрьму. Да, хищник оказался взаперти, и в этом не было ничего необычного. Летом, когда высыхают граничащие с реками озерца, жакаре не находят ничего лучшего, кроме как зарыться в грязь и оставаться там в состоянии летаргического сна несколько месяцев. Пышная растительность этих краев захватывает эти водоемы и образует своими корнями сплошные сети, в которых и остаются плененными на большую часть сухого сезона рептилии. Когда же наступает время наводнений, почти всегда очень бурных, воды отрывают такие заросшие участки и уносят их в реки. Так образуются плавучие острова, и они несут с собой много сюрпризов тем, кто осмелится на них забраться.

Дон Баррехо, после того как прошел первый страх, взял в руки драгинассу и обратился к жакаре, который не переставал барахтаться с нарастающим неистовством:

— Сеньор парфюмер, мы совершенно не нуждаемся ни в вашем мускусе, ни в вашем хвосте, потому как у нас нет ничего общего с грязными неграми. Не изволите ли сказать мне, куда вас следует уколоть?

— Не паясничай, дон Баррехо, — сказал ему Де Гюсак. — Или ты хочешь дождаться, когда он подскочит и набросится на нас?

— Позволь мне сначала насладиться агонией этого зверя.

— А о ягуарах ты уже забыл? — спросил Мендоса. — Смотри: их глаза начинают поблескивать. Давай быстрей покончим с кайманом.

Но тут вперед выступил индеец, вооруженный большим обломком корня, который в какой-то степени напоминал палицу.

— Жакаре мой! — сказал он. — Ваше оружие против таких животных бессильно.

Он поднял дубину, махнул ею вперед, потом назад, словно проверяя, с какой стороны лучше нанести удар, а после резко ткнул обломком в дыру и столь же проворно вытащил свою дубинку. Кайман широко разинул пасть, а потом быстро сомкнул челюсти. Но дубинка уже проломила ему череп; кайман сначала раздулся, вобрав в себя последний глоток воздуха, и почти сразу же, после выдоха, обмяк, вытянулся и замер в неподвижности. А корни кустов снова склонились над ним, как бы прикрывая могилу животного.

— Tonnerre!.. Ну и удар! — подивился дон Баррехо. — И кто бы мог подумать, что индейцы наделены такой силой. Он убил каймана молниеносно!..

— Так всегда бывает, когда индейцам удается застать кайманов в грязевом плену, в озерцах, — сказал Мендоса, не перестававший оглядываться, потому что очень боялся стремительной атаки ягуаров. — Ты все еще намерен избавить наш плот от докучливой живности?

— Ты еще спрашиваешь? Попробуй-ка закрыть глаза рядом с этими господами, которые, вероятно, уже порядком изголодались.

— И пока хоть что-то видно, надо атаковать их, — вставил свое слово Де Гюсак.

Небо тем временем прояснялось, потому что, как мы уже сказали, здешние бури отличаются необычайной силой, но продолжаются они очень недолго. Плотные облака, разражавшиеся громом, ушли на восток, то есть в направлении Мексиканского залива, и солнце закатывалось за верхушки сьерры в море радужного света. С противоположной стороны над лесом быстро поднималась луна.

Под зарослями странно поблескивали сильно прищуренные фосфоресцирующие глаза ягуаров. Однако казалось, что парочка хищников, устрашенная стремительным течением, уносившим плот, не имела никакого желания атаковать людей, по крайней мере пока…

Но ягуары оставались чрезвычайно опасными для четырех друзей; этого нельзя было отрицать, потому как голод мог подвигнуть их на неожиданный прыжок.

Индеец и троица авантюристов были полны решимости стать единственными хозяевами своего плота. С этой целью они разделились на две группы: Де Гюсак получил в пару Мендосу, а дон Баррехо — краснокожего, вооруженного своей палицей, которая так хорошо послужила ему в стычке с кайманом.

Ягуары, увидев приближающихся людей, устрашающе заворчали, но своего убежища не покинули.

— Запели свой траурный марш, — сказал дон Баррехо. — Они уже знают, что закончат свою жизнь в реке.

— Не шути, дружище, — остановил его Мендоса. — Они опаснее, чем ты думаешь.

— Что ж, проверим силу гасконских драгинасс и баскской шпаги на шкуре этих зверей, — не унимался грозный гасконец. — У меня такое чувство, что я иду охотиться на котов.

— Своего рода!..

— Не буду отрицать, что это очень большие коты, но ведь наши клинки высшей закалки. Хочу посмотреть, какой эффект произведет укол драгинассы, нанесенный в кончик лапы. Бедные когти!.. Посмотрим, смогут ли они сопротивляться!..

— Спокойнее, дон Баррехо!.. Ты что-то расшутился!.. — сказал Мендоса.

— После всего происшедшего эти зверюшки не страшнее котят, которым не сравниться с котами нашей Гаскони, не так ли, Де Гюсак?

Бывший трактирщик из Сеговии не собирался возражать на подобное хвастовство, достойное истинного гасконца.

Мендоса, однако, процедил сквозь зубы:

— Наш дьявол в облике человечьего хочет, чтобы его съели эти котики. К счастью, я здесь и удержу его в последний момент.

Пока они приближались, спокойно переговариваясь между собой, словно шли на охоту за кроликами, оба ягуара не переставали рычать. Притаившись в десяти шагах друг от друга, они продолжали напряженно следить за охотниками, беспрестанно зевая и в то же время пугая своими раскрытыми пастями.

— Эй, Мендоса, — снова заговорил грозный гасконец, когда они были уже в полутора десятках шагов от зверей. — Как ты думаешь, это самцы или самки?

— Это уже слишком, дон Баррехо, — ответил баск. — Ты слишком много шутишь, а при такой беспечности в один прекрасный день ты можешь оказаться в брюхе какого-нибудь…

— Тигра, — смеясь, прервал его гасконец.

— Если уж не азиатского, то американского.

— Ба!.. Шкура гасконцев слишком тверда, чтобы проглотить ее, если гасконец вооружен драгинассой. Какую грубую работу пришлось бы проделать желудкам этих зверюг.

— Замолчи!.. Мы совсем близко от хищников!

Четверо грозных мужчин находились всего в нескольких шагах от ягуаров, все еще хоронившихся в зарослях.

Немалый страх охватил на время как ту, так и другую сторону, потому что «котишки» гасконца относились к числу опаснейших противников.

Дон Баррехо, постоянно пренебрегающий опасностью, шел первым, выставив драгинассу, словно собирался проткнуть соперника.

— Сеньор мой, — сказал он правому ягуару, упрямо державшемуся своего пристанища. — Не соблаговолите ли выйти на поединок чести между превосходно закаленной сталью и не менее прочными когтями?

В ответ прозвучал раскатистый рык, закончившийся звуками, похожими на мяуканье.

— А что я говорил? — торжествовал гасконец. — Это всего лишь коты. Эй, краснокожий, пока я раздражаю их колкостями, ты тресни им покрепче и рассеки котишкам черепа. Я видел тебя в деле и знаю, чего стоит хорошая дубина в умелых руках.

Он опустился на колено перед убежищем зверя, уменьшая тем самым площадь поражения при неизбежной атаке.

Но ягуар, которому дон Баррехо предполагал распороть живот хорошим ударом драгинассы, изменил своим агрессивным и кровавым привычкам и, вместо того чтобы рвануться вперед, попятился, пробираясь между кустами и корнями.

— Tonnerre!.. — крикнул грозный гасконец, описывая своей драгинассой мулине.[117] — Неужели американские коты трусливее европейских? Эй, дружище, рискни-ка своей шкурой!.. Или попробуй острие моей драгинассы, или ныряй в реку. Выбора у тебя нет.

Ягуар ответил диким рычанием и на этот раз подался вперед, потянувшись и оскалив зубы.

Дон Баррехо взглянул на индейца, державшего наготове поднятую палицу.

— Берегись, приятель, — сказал ему гасконец. — Он нас атакует!..

С безрассудной отвагой гасконец двинулся вперед, заняв боевую позицию.

— Ну же!.. Прыгай!.. — закричал он.

Ягуар, увидев человека всего в нескольких шагах от себя, собрался и сделал гигантский прыжок, пролетев над головой гасконца и приземлившись почти у ног индейца. А тот, зная, с каким хищником приходится иметь дело, обрушил свою дубину и одним ударом сбил и оглушил зверя.

Дон Баррехо мигом повернулся. Молниеносно он налетел на ягуара, уже неспособного подняться, и нанес великолепный удар, пробив драгинассой шею и почти отрубив зверю голову.

Первый ягуар пал, даже не пустив в ход когти, но другой, вместо того чтобы отступить, решительно бросился на Мендосу и Де Гюсака. Он издал устрашающий рык и, как и его товарищ, сгруппировался, готовясь прыгнуть.

— Берегитесь, Де Гюсак!.. — сказал баск.

— Совсем скоро моя драгинасса выпьет кровь американского тигра, — ответил бесстрашный трактирщик из Сеговии, защищаясь серией молниеносных мулине. — Держись, Мендоса!.. Мне кажется, что наши товарищи уже освободились.

— Тогда — к бою!..

И два храбреца, не желая уступать первому гасконцу и индейцу, решительно атаковали зверя, нанося удары во всех направлениях. Энергично преследуемый ягуар сначала отступил, потом, в свою очередь, бросился в одну из тех молниеносных атак, на которые способны эти грозные животные.

Этот вечер явно был неблагоприятным для ягуара, оказавшегося между шпагой баска и драгинассой гасконца. Баск задержал зверя между корнями, в то время как гасконец раздробил ягуару ребра и отрубил лапы, быстро лишив зверя возможности сопротивляться.

— Эй, друзья, вам нужна помощь? — крикнул в этот момент дон Баррехо, подбегая с окровавленной драгинассой.

— Мы уже справились, — ответил баск.

— Тогда давайте ложиться спать, и пусть этот плот плывет хоть в ад вместе с нами и ягуарами.

Предоставленный сам себе плавучий остров продолжал свой стремительный путь по волнам бурного потока. Появившаяся на небе луна освещала долину Маддалены, в которой все еще не смолкал грохот, и порой это становилось по-настоящему опасно. Казалось, что ночное светило прогуливается по верхним точкам сьерры, изливая свой голубоватый свет, отражавшийся в водах.

Трое авантюристов вместе с индейцем, истощенные бесконечными испытаниями и постоянным голодом, спали один подле другого, положив головы на трупы убитых ими ягуаров.

Плот плыл уже несколько часов, то вращаясь в ту или иную стороны, то испытывая легкую качку, как вдруг он испытал пугающий толчок.

Дон Баррехо, имевший привычку спать очень чутко, «одним глазом», как утверждал он, первым вскочил на ноги и закричал громовым голосом:

— Эгей, друзья, мы опять во что-то вляпались!..

Речные воды бешеным натиском обрушились на плот, снося все на своем пути. Мендоса, Де Гюсак и индеец, пробужденные этим душем, грозившим потопить их, тоже вскочили на ноги.

Луна зашла, и густая тьма окутала реку.

— Дон Баррехо!.. — крикнул баск. — Что случилось?

— А разве я знаю?

— Мы потерпели кораблекрушение?

— Похоже на то, потому что плот больше не движется.

— Черт побери!.. — крикнул Де Гюсак. — Тут бы очень пригодился маяк!..

— Да, сейчас пойду поищу его, — ответил дон Баррехо.

— А что за темная масса виднеется перед нами?

Ответ дал индеец:

— Черепаший остров.

— Какая прекрасная новость; она заставила плясать от радости мои внутренности, — сказал дон Баррехо. — Я так долго не ел этих вкусных животных. Мы найдем там много черепах, краснокожий?

— Мои сородичи приезжают сюда каждый год и всегда собирают отличный урожай, а время сейчас подходящее.

— Значит, можно высаживаться?

— Вы не подвергнетесь никакой опасности, потому что остров намного возвышается над водами реки.

— А плот?

— Оставим его здесь, — предложил Де Гюсак.

— А как мы потом продолжим плаванье?

— Попытаемся снова столкнуть его в воду, дон Баррехо.

— Раскройте глаза пошире и следуйте за мной. Будьте осторожны, потому что плоты могли принести сюда еще каких-нибудь зверей.

Четверка мужчин пересекла плавучий остров, который сильно пострадал при столкновении, но ничего не потерял в массе; они высадились посреди группы деревьев, дававших густую тень.

— Грунт здесь сухой, песчаный, — удостоверился дон Баррехо, первым спрыгнувший на Черепаший остров. — Мы спокойно можем продолжить свой сон, не опасаясь, что остров ускользнет из-под нас.

— А дикие звери? — спросил Мендоса. — Остров мне показался достаточно обширным, и здесь вполне могут обитать опасные хищники.

— Что касается меня, я предпочел бы большой костер, — сказал Де Гюсак. — Мой трут хранится в стальной коробочке; он абсолютно сух и спит возле огнива.

— Хорошая мысль!.. — хлопнул себя по лбу Мендоса… — А давайте пошлем индейца за топливом. Может быть, ему удастся собрать немножко хвороста.

— Человек, который все слышит и чувствует, способен на все, — рассмеялся дон Баррехо.

Индеец, уже привыкший к шуткам гасконца, взял у Де Гюсака наваху и отправился в лес. Тем временем трое авантюристов разрыли песок, чтобы устроить очаг. При этом они натолкнулись на обильно смазанный грязью конус с остатками растений.

— Там, внутри, должно быть сокровище!.. — воскликнул дон Баррехо.

— Его наверняка спрятали там флибустьеры! — добавил Де Гюсак.

Мендоса оставался молчаливым и, казалось, нисколько не разделял надежд своих товарищей.

— Давай копать дальше, Де Гюсак, — завелся грозный гасконец. — Увидишь, что вскоре у нас в руках окажется клад из множества дублонов и пиастров.

Они сняли слой грязи, покрывавший вершину усеченного конуса, и… их глазам открылась кладка яиц; величиной они были с гусиные, но чуть подлиннее и с сильно морщинистой шелухой, изборожденной странными иероглифами. Это открытие сделал Де Гюсак, даже зажегший фитиль в надежде увидеть, как отражается его слабый огонек в благородном металле.

— Хвост сдохшей собаки вам в глотку!.. — изумился дон Баррехо. — Что бы это была за чудная курица, подумавшая о нас? Вот тебе и на!.. Яйца, сеньоры, и притом большие. Жаль, что у нас нет сковородки и немножечко масла. Тогда бы мы могли поджарить яичницу.

Мендоса загадочно хмыкнул.

— Что ты там брюзжишь? — спросил дон Баррехо, который заботливо отложил яйца в сторонку.

— Значит, ты считаешь, что их снесла курица? Что-то я никогда не видал, чтобы куры рыли норы.

— Но это же дикие куры, еще не известные людям. Тю!.. Еще один слой грязи. Под ним тоже должно быть что-то.

Он осторожно снял верхнюю коросту, чтобы предполагавшаяся яичница не оказалась сразу несъедобной, и открыл второй, а за ним и третий слой яиц, в точности похожих на яйца из первого слоя.

— Да там закопаны сокровища Перу!.. — крикнул он.

И как раз в этот момент появился индеец, несший охапку относительно сухого хвороста.

— Эй, дружище, — позвал его дон Баррехо, в то время как Де Гюсак пытался зажечь костер. — Это же настоящие яйца, не так ли?

— Да, — ответил краснокожий.

— Черепашьи?

Индеец с отвращением поморщился, а потом сказал:

— Яйца жакаре.

— Кайманьи!..

— Это гнездо рептилий, почти засыпанное песком, который поднял торнадо.

— Tonnerre!.. Я никогда бы не решился их попробовать. А ты, Мендоса?

— Предпочел бы затянуть пояс, — ответил баск.

— Тогда бы ты в конце концов сдох, приятель. А между тем негры едят эти яйца.

— Как и хвосты кайманов, — сказал Мендоса.

— Мы найдем что-нибудь получше, — пообещал индеец. — Подождите до рассвета. Этой ночью самки черепах отложат яйца. Их у вас будет, сколько хотите.

— Еще одно затягивание ремня за последние сутки, Мендоса, — прокомментировал предложение индейца грозный гасконец.

Между тем Де Гюсак развел огонь, и ровное пламя озарило маленький лагерь, распространяя вокруг себя приятную теплоту.

Трое авантюристов в насквозь промокшей одежде дрожали от холода, потому что ночи в некоторых районах Центральной Америки нельзя назвать теплыми; они сгрудились вокруг веселого пламени, а индеец опять пошел за дровами.

Всю ночь вода в Маддалене держалась на необычно высоком уровне, что навевало авантюристам самые мрачные мысли.

— Если этот остров зальет вода, то тогда всем доброй ночи, — повторяли они, прислушиваясь к шуму течения.

Однако спокойствие индейца немного успокаивало их.

Этот человек, который слышал и чувствовал все, должен был бы побеспокоиться хотя бы за свою судьбу, но он по-прежнему сохранял превосходное настроение.

— Ты должен что-либо услышать или почувствовать, — сказал ему дон Баррехо незадолго до того, как появилось солнце.

— Да, на остров прибывают черепахи, — ответил сын лесов.

— Время собирать урожай.

— Черепах или яйца?

— И то и другое.

— Ты — наше Провидение. Друзья, мы уже достаточно поджарились у костра, так и не наполнив желудки, а этот индеец обещает нам необыкновенный завтрак. Вставайте, лентяи.

Авантюристы разрядили и снова зарядили аркебузы, опасаясь какой-либо неприятной встречи, и отправились за индейцем. А тем временем утренняя заря окрашивала в розовый цвет освободившееся от облаков небо. Представлялось, что остров протянулся на несколько миль в длину; его берега были образованы мощными слоями песка, тогда как центральную часть покрывали красивейшие пальмы, шевелившие своими огромными изрезанными листьями под первыми дуновениями утреннего ветерка.

Индеец сначала шел вдоль перелесков, где обитали парранека, отвратительные на вид черные лягушки, у которых задние ноги гораздо длиннее передних, что позволяет им совершать такие громадные прыжки, что они без труда могут попадать в дома через окна. Потом сын лесов вдруг заосторожничал, остановился и показал авантюристам на берег.

Необыкновенный спектакль открывался перед их глазами. Все песчаные дюны были покрыты черепахами, которые выходили из реки батальонами и быстро расползались по острову. Черепахи были представлены двумя видами: testudos midas,[118] с зеленоватым панцирем, на котором виднелся мраморный рисунок; их длина достигает двух метров, а ширина — одного; testudos careta,[119] с бурым панцирем, беспорядочно усеянным рыжеватыми пятнами, который сложен тринадцатью пластинами на спине и двенадцатью — на брюшной стороне. Если первых ловят из-за их вкусного мяса, то вторые привлекают охотников своими панцирями, которые используются в самых различных целях.

— Каких из них брать? — спросил дон Баррехо, который больше не мог молчать.

— Подождем, — ответил индеец.

— Хотите оставить им время на возвращение в реку?

— Подождем, пока они отложат яйца.

— Но нам хватит всего парочки этих тварей, — сказал Мендоса. — С яйцами-то нам зачем возиться? Хватай их, дон Баррехо!..

Трое авантюристов бросились в гущу черепашьих батальонов, чем произвели в их рядах настоящий переполох и вынудили рептилий к отступлению. Две больших зеленых черепахи остались, однако, в руках охотников, а большего те и не желали, по крайней мере, пока.

Довольные, они вернулись в лагерь, подбросили дров в костер и бросили в горячие уголья одну из черепах. Другую рептилию перевернули на спину, чтобы она не могла уползти.

— Ну вот, все собрались в харчевне «У черепахи», — сказал дон Баррехо, бесстрастно наблюдавший за отчаянными подскоками рептилии, которую жарили заживо в собственном панцире. — Даже в этих треклятых краях, где испытываешь муки голода, порой предлагают изысканную компенсацию. Понюхай-ка, Мендоса, да и ты, Де Гюсак. Как весело жарится зверюшка в собственном жиру!

— После долгого голодания она будет так желанна, — ответил баск. — Пожалуй, теперь я смогу расстегнуть свой пояс.

— Это и в самом деле чудесный остров, — сказал Де Гюсак. — Я бы здесь остался навсегда, если бы только кто-нибудь не забывал мне посылать время от времени бочонок хереса или аликанте.

— А я предпочитаю отправиться за сокровищем великого касика, — высказал свое мнение дон Баррехо. — Тебе нужны черепахи, а мне — золото. Tonnerre!.. Мы болтаем, как краснокожие обезьяны, и совсем не думаем о том, чтобы приготовить завтрак или обед, да и о друзьях позабыли. А разве флибустьеры все еще сидят у водопадов?

— Буттафуоко и Равено не из тех людей, которые могут бросить нас. Если они решат, что мы слишком долго задержались, они пошлют людей на поиски.

— А маркиз?

— Вот это как раз то черное пятно, которое меня беспокоит.

— Но возможно ли, чтобы этот кабальеро нагнал страху на два лучших клинка Гаскони вкупе со знаменитой шпагой? Однако должен сознаться, что я никогда о нем не забываю. Готов держать пари, что вскоре мы с ним встретимся.

— Если только наводнение не утопило его вместе со всеми подчиненными, — сказал Де Гюсак.

— И такое могло случиться, но я, друзья, скажу вам, что, набив живот, следовало бы столкнуть плот в воду. Я не почувствую себя в безопасности до той поры, пока не окажусь среди флибустьеров.

Индеец, вооружившись большим колом, вытащил черепаху из костра, стряхнул пепел и ударом драгинассы дона Баррехо вскрыл с помощью своих спутников черепаший панцирь.

Запах, который издавало бедное создание, изжаренное в собственном жиру, был таким сильным, что дон Баррехо от восторга несколько раз подскочил.

— Понюхай, понюхай, Мендоса! — кричал он. — И ты понюхай, Де Гюсак!..

— Предпочту попробовать, — ответил баск, расстегивая ремень.

Завтрак можно было бы назвать отличным, если бы только был кусок хлеба, чтобы обмакнуть его в ароматный жир, в котором жарилось мясо рептилии.

Трое авантюристов, и прежде всего индеец, восстановили силы, наполнив желудки изысканнейшим кушаньем, потому что черепашье мясо могло бы украсить лучшие столы, несмотря на инстинктивное отвращение, которое внушает несчастная рептилия, осужденная на пожизненную каторгу плоть до последнего дня своей жизни.

Хорошо наевшись, наши путешественники вытянулись в траве, пододвинув ноги к огню и надеясь спокойно переварить жаркое, как вдруг выше по реке послышались какие-то крики.

Дон Баррехо, самый худой из всех, а следовательно, самый подвижный, первым вскочил на ноги, обрушив град проклятий на нарушителей общественного спокойствия.

— Кто эти сеньоры, что появляются здесь и мешают нам переваривать обед? — закричал он, опустив свое обычное «Tonnerre!». — Выходит, я не могу пропустить куска мяса после двухсуточного голодания, чтобы кто-то не пришел помешать мне? Мендоса, мы выставим за дверь этих незваных гостей!..

— То есть сбросим их в реку, — ответил поднявшийся в плохом настроении баск.

В несколько прыжков вся четверка миновала кустарник, отделявший их от плота, и сразу же с явным неудовольствием увидела большое индейское каноэ, в котором сидели человек семь-восемь; течение несло челнок к острову.

— Tonnerre!.. — со злой гримасой выкрикнул дон Баррехо. — Испанцы!..

— Может, это люди маркиза де Монтелимара? — спросил Де Гюсак.

— А что бы стали делать в этой гнусной стране другие? Дорогой мой, они бы предпочли наслаждаться спокойной городской жизнью.

— Восемь человек, — сказал в этот момент баск. — Это немного, но и немало.

— Решайся, Мендоса, — сказал дон Баррехо. — Через двадцать минут эти люди будут здесь. Надо ли нам при помощи аркебуз воспрепятствовать их высадке на остров?

— Нет, дон Баррехо. Я предпочел бы позволить им ступить на землю, а ночью захватить их каноэ. Индеец, иди и сейчас же погаси костер, а еще переверни живую черепаху. Пусть ее съедят где-то в другом месте, а мы смываемся на другой конец острова.

— А если они нас найдут? — спросил Де Гюсак.

— Тогда мы дадим им бой и вне штаб-квартиры, — ответил баск. — Ну же, ходу!

Нельзя было терять ни секунды. Маддалена, все еще вздувшаяся, быстро несла тяжелое каноэ, которое испанцы пытались направить к острову.

— Скорее! — вздохнул дон Баррехо. — Придется переваривать жаркое на бегу, вместо того чтобы делать это лежа и задрав ноги вверх. Ну, они мне заплатят за эту гонку, клянусь рогами дьявола!

И они пустились наутек под предводительством индейца, который, как оказалось, был хорошо знаком с островом и знал, где можно найти убежище. Пересечение этого кусочка суши, затерявшегося посреди реки, потребовало больше времени, чем они думали. Землю эту никак нельзя было назвать островком.

Пыхтя словно тюлени, потому что они хорошо отыгрались за несъеденные завтраки, нажравшись как урубу, четверо мужчин наконец-то оказались в урочище, где стена зелени, образованная исключительно пассифлорами, казалось, закрывала проход. По знаку индейца все остановились на небольшом холмике, откуда удобно было вести наблюдение за обоими рукавами реки.

— Ну ты, который все слышит и чувствует, мы закончили свой галоп? — спросил дон Баррехо.

— Посреди этих густых пассифлор никто не будет искать нас, если только вы сделаете проход.

— Бедная моя драгинасса!.. В конце концов ее лезвие испортится, и что тогда станет со славным оружием моих предков? Ты что-нибудь чувствуешь?

Индеец улыбнулся и покачал головой.

— Они уже высадились?

— Думаю, что да, белый человек. Иначе при таком течении они бы давно уже проплыли мимо.

— Де Гюсак, — обратился к соотечественнику дон Баррехо после недолгого молчания, — твое оружие не столь славно, как мое, а поэтому испытай его против этих растений и вырви им сердце, словно бы оно принадлежало самому маркизу де Монтелимару.

Бывшему трактирщику из Сеговии, хотя тот тоже дорожил клинком своей драгинассы, не надо было повторять дважды, и он принялся рубить пассифлоры, осыпавшие его настоящим дождем красивых цветков.

Хватило нескольких минут, чтобы открыть проход в этой массе зелени, причем индеец, вооружившись дубинкой, по мере сил помогал ему. Соорудив нечто вроде гнезда, устеленного свежайшими травами, они позволили себе передохнуть.

— Собачий край, где невозможно даже спокойно переварить черепаший деликатес, — сказал дон Баррехо, падая на травяную подстилку. — Дело кончится тем, что в Панаму я вернусь тоньше гвоздя…

— Но с грузом золота, — усмехнулся Де Гюсак.

— Дружище, да у меня еще нет в кармане ни одной крупицы золота. А у нас на горбу висит серьезное дело, с которым надо бы поскорее разделаться, и об этом я постоянно думаю.

— Восемь высадившихся испанцев? — спросил Мендоса.

— Если они тоже вооружены аркебузами, то нам придется невесело, дружок.

— Собачьего лая не слышно, — сообщил индеец, не пропускавший ни звука.

— A-а… Ты уже подглядел… — удивился дон Баррехо. — Поразительный человек!..

— Не слышно собачьего лая, — повторил сын лесов.

— Тогда они будут иметь дело с нами. Если они задержатся здесь, то вечером у нас может быть их шлюпка. Но я хотел бы точно знать, высадились они или потерпели крушение.

— Это я беру на себя, — вызвался индеец. — Мне нечего бояться этих людей; мои племена не воюют с белыми людьми.

— Иди, мастер Провидение, — сказал грозный гасконец. — Ты становишься час от часу все более ценным человеком.

Индеец бросился через пальмовые заросли и бесшумно исчез, а трое авантюристов осторожно пробирались то к одному рукаву Маддалены, то к другому. Испанцы, должно быть, пристали к берегу, потому что на реке никаких обломков лодки не было видно; течение уносило вдаль только стволы деревьев да огромные сплетения корней, образовывавших своеобразные плоты.

— А если среди них маркиз де Монтелимар? — задал себе вопрос дон Баррехо, покусывая седые усы. — В таком случае дело о сокровищах было бы закрыто.

Индеец отсутствовал не больше часа; к лагерю он прибежал, словно его преследовали. Трое авантюристов сразу же схватились за свои аркебузы, опасаясь атаки.

— Что там? — спросили они в один голос.

— Испанцы высадились, — ответил краснокожий.

— Совсем не обязательно было бежать, — сказал дон Баррехо.

— Меня преследовали.

— Кто-то из этих людей?

— Да, белый человек.

— Значит, тебя раскрыли? — спросил Мендоса.

— Нет, сеньор. Возможно, у человека, приближавшегося ко мне, было намерение обследовать остров или просто пострелять.

— Далеко он находится? — спросил Де Гюсак.

— Скоро он будет здесь.

— А другие? — спросил дон Баррехо.

— Они расположились на противоположном конце острова и вытащили на берег свое каноэ.

— У них есть стреляющие трубки?

— Только одна; она у того человека, который шел за мной.

Трое авантюристов переглянулись, после чего одно решение сорвалось с их губ:

— Мы возьмем его в плен!..

Засаду и готовить не надо было, потому что разведчик или охотник, кто бы он там ни был, должен был непременно наткнуться на заросли пассифлоры. А в них существовал только один проход, проложенный драгинассой. Следовательно, ему некуда будет деться, если он захочет идти вперед. Троица авантюристов отступила в свое укрытие и там нетерпеливо ожидала добычу.

Сначала послышался выстрел из аркебузы, за ним раздался крик, какой всегда издают охотники, когда им удастся подстрелить птицу или наземную дичь.

— Он всего в нескольких шагах от нас, — сказал дон Баррехо. — Нельзя давать ему время на выстрел.

Прошло еще несколько минут. Видимо, за это время охотник подобрал подстреленную им дичь и перезарядил аркебузу; потом послышался треск приминаемых ногами сухих листьев, покрывавших землю в пальмовых зарослях. Шедший там человек вовсе не подозревал, что идет навстречу поджидающей его опасности. Вот он остановился перед массивом пассифлоры и, поколебавшись мгновение, углубился в проход, прорубленный драгинассами, хотя его должны бы были насторожить свежие ветки, разбросанные по земле.

— Внимание!.. — прошептал Мендоса.

Двое мужчин расположились с одной стороны своего убежища, двое — с противоположной. Индеец поднял свою грозную палицу.

Наконец, появился испанец.

Это был молодой солдат с густым загаром на лице, как это свойственно андалусийцам. Весь он был — нервы и мускулы, а жгучие глаза беспокойно бегали. Он едва ступил ногой в убежище, как три ружья были одновременно наставлены на него, а дон Баррехо прорычал угрожающе:

— Сдавайся или погибнешь!..

Хотя и застигнутый врасплох, солдат попытался сделать несколько шагов назад, чтобы также воспользоваться своей аркебузой, но Де Гюсак в один миг прыгнул на него и разоружил. Дон Баррехо столь же угрожающе повторил:

— Сдавайся или погибнешь!..

— Вы хотите убить меня? — вырвалось у побледневшего солдата. — Но кто вы? Что вы здесь делаете?

— Кто мы такие, нам трудновато объяснить тебе, юноша, — рассмеявшись, ответил дон Баррехо. — Мы из тех людей, которых больше не числят в живых, и у каждого из нас на совести немало погубленных шпагой или аркебузой. Хотите знать, что мы делаем? А ничего не делаем, сеньор мой; ждем, чтобы кто-нибудь принес нам щепотку табака и прогнал нашу скуку. Если у вас есть табак, я его отберу!

И пока Мендоса и Де Гюсак крепко держали пленника, дон Баррехо обыскал его и вытащил солидных размеров кисет, набитый табаком.

— Вот спасибо, — просиял он.

— Вы — вор, — аж задрожал испанец.

— Нисколько не обижаюсь, хотя я такой человек, что при других обстоятельствах одним ударом драгинассы распорол бы брюхо такому, как вы, нахалу. Но сейчас я думаю только о славной затяжке из своей трубки, потому что я целую неделю, если не больше, был лишен этого удовольствия, а это стоит оскорбления, юноша. А теперь держите себя в руках, потому что мы — те самые грозные флибустьеры, которые заставляют дрожать в страхе и рыдать жителей всех испанских заокеанских колоний.

Солдат снова побледнел. Одного упоминания флибустьеров, чье имя было слишком хорошо известно, было достаточно, чтобы привести в ужас любого человека испанской нации.

— Мендоса, — продолжал неумолимый дон Баррехо, — разоружи этого человека и свяжи его. Надо, чтобы он развязал язык, если хочет жить.

Индеец отрубил от одного дерева несколько лиан и протянул их Де Гюсаку, который поторопился обкрутить ими пленника.

— А теперь, дружок, развязывай язык и как следует открывай уши. И прежде всего запомни, что река глубокая, а течение, захватив добычу, уже ее не выпустит.

— Что вам от меня надо? — спросил молодой человек, всерьез воспринявший угрозу.

— Сначала скажи, не находится ли среди вас маркиз де Монтелимар?

— Нет, уверяю вас; его каноэ плывет очень далеко от нас.

— А!.. Значит, он спускается по реке на лодках? Где же он достал эти лодки?

— Он взял каноэ у индейцев маленького племени, живущего рыболовством.

— Которых перед этим, надо полагать, убили.

Испанец не ответил.

— Впрочем, до этих несчастных мне нет дела, — продолжал грозный гасконец, окидывая молодого солдата полным ненависти взглядом. — Мы очень хорошо знакомы с вашей системой, и дьявол не напрасно произвел на свет флибустьеров. Слезы за слезы, укол шпагой за укол, резня за резню; и мы, дорогуша, еще не поквитались за ваши преступления. А теперь скажи-ка мне, как удалось маркизу увернуться от пожирателей человеческого мяса, которые его атаковали?

— Победив их.

— А как он спасся от потопа?

— Беда…

— Продолжай, — сказал дон Баррехо. — Здесь надо говорить, или ты закончишь свои дни на дне реки.

— Наводнение погубило почти всех, — ответил пленник. — За нами следует только одно каноэ, в котором находится и сеньор маркиз.

— Сколько с ним человек?

— Ox… He знаю!..

— Эй, приятель, развяжи-ка язык, — и дон Баррехо обнажил драгинассу.

— Мало.

— Сколько?

— Можете утопить меня, если вам нравится, но я не знаю.

— Ну, мы же не людоеды какие-нибудь, чтобы с ходу посылать на тот свет такого полного жизненных сил юношу, как вы. В вашем возрасте у меня не было такой смелости, как ее не было и у Энрико Четвертого.[120]

— Сеньор, я не знаю, кто это такой.

— Он был самым великим королем из тех, что имела Франция, но это не должно вас интересовать. В данный момент мы должны заниматься только маркизом де Монтелимаром. Вы сказали, что он сплавляется по реке в каноэ, а его эскорт погиб?

— Его унесло наводнение, заставшее нас на берегу реки еще до того, как прибыли все каноэ.

— Вот это — очень важная новость, — сказал дон Баррехо, проявив обычное ироническое спокойствие. — Жалко, что река не унесла и его превосходительство светлейшего маркиза, но этим займусь я. Куда вы направляетесь?

— В Дарьен.

— Чтобы забрать наследство великого касика, не так ли?

— Думаю, что у господина маркиза было такое намерение.

— А он знает, что перед ним находится отряд флибустьеров, который способен преградить ему путь и заставить бежать до самой Сеговии, если только там остался хоть один дом?

— Об этом я ничего не знаю. Речь шла только о нескольких морских разбойниках, пробирающихся с побережья Тихого океана к берегам Атлантики. Большего я не могу вам сказать.

— Тогда позвольте взять вашу трубку и набить ее. Если мы закурим, то и вы тоже будете курить.

Гасконец, у которого дела не отставали от слов, взял у пленника трубку, набил ее, раскурил и снизошел даже до того, что вставил ее солдату в рот, приговаривая при этом:

— Не бойтесь, курите: испанский табак всегда славился своим качеством… Да, так против кого вы вели недавно огонь? Любопытно узнать.

— Я стрелял в какую-то крупную птицу, но она улетела, хотя я подбил ей крыло.

— Такого не могло бы произойти с флибустьером, — сказал дон Баррехо. — Ну, вы курите, а мы, друзья, разожжем свой очаг и положим туда жаркое из черепахи.

Трое авантюристов развалились на земле и в веселом настроении закурили в ожидании прихода ночи, когда можно будет попытаться выполнить задуманный дерзкий план.

День прошел спокойно. Индеец отправился на разведку; он снова увидел семерых испанцев, расположившихся возле костра и жаривших плененную авантюристами черепаху, которая так и не сумела добраться до реки.

На закате дон Баррехо крепко привязал несчастного пленника к стволу пальмы и сказал:

— Время настало; пошли.

В небе уже начинали расцветать звезды, когда четверо наших героев направились через пальмовую рощу с твердым намерением украсть у испанцев каноэ. Впереди, придерживаясь густой тени, отбрасываемой густыми кронами высоких деревьев, шел индеец, который все слышал и все чувствовал. На пески, окаймлявшие кустарник, стали возвращаться черепахи; они поспешно выкапывали мощными передними ногами широкие ямы, чтобы отложить в них яйца.

Черепахи прибывали все такими же плотными рядами; их длинные шеренги время от времени разрывались, пересекались, налезали одна на другую в тех местах, где песчаные дюны были повыше.

На небе тем временем появилась луна, бросавшая на воды Маддалены блестящие серебряные блики, когда индеец и его спутники, шедшие через лесок с большими предосторожностями, держа аркебузы наготове, заметили костры маленького лагеря испанцев.

— Ты видел, где находится лодка? — спросил дон Баррехо у индейца.

— Видел.

— Ах, я и забыл, что ты, необыкновенное создание, все видишь, чувствуешь и слышишь. Как нам подойти к ней незамеченными?

— Надо пойти вдоль дюн. Они достаточно высоки, чтобы скрыть нас, если пойдем пригнувшись.

— Наверняка они оставили часового, — заметил Мендоса.

— Один укол драгинассой, и все будет покончено. Спускаемся к дюнам.

Они оставили пальмовую рощу, которая заметно поредела, и спустились на берег, оказавшись посреди песчаных бугров, намытых потопом.

Они хорошо видели испанцев, сидевших с трубками во рту вокруг двух костров. Воздух был наполнен тяжелым зловонием: вероятно, от жира черепахи, оставленной авантюристами в живых. Эта несчастная рептилия пошла и на завтрак, и на обед. Однако давно известно, что испанцы воздержаны в еде еще больше, чем турки. Когда они находятся в походе, то могут удовлетвориться одной лишь крохотной сигарой в полдень, луковицей на закате и серенадой, если взяли с собой гитары.

Дон Баррехо внимательно пересчитал их.

— Шестеро, — сказал он. — Добавим сюда пленника, а куда же ушел еще один? Этот седьмой испанец беспокоит меня.

— Почему, дон Баррехо? — спросил Де Гюсак.

— Потому что я уверен, что этот седьмой сторожит каноэ.

— Мы унесем лодку у него из-под носа, — сказал Мендоса. — Вперед, и держите палец на спусковом крючке. Я уверен, что дело пахнет порохом.

Низко пригнувшись к земле, все еще ведомые индейцем, они пошли через дюны, пока не оставили за собой костры испанцев. Перед ними на песке стояло каноэ. Одного толчка хватило бы, чтобы оно оказалось в воде.

— Кого-нибудь видишь? — спросил дон Баррехо у индейца, не перестававшего оглядываться по сторонам.

— Да, чья-то тень.

— Человек?

— Наверняка.

— Тот, который сторожит каноэ?

— Я так думаю.

— Мендоса, ты ведь всегда хвалишься меткостью своих выстрелов, не так ли?

— Иначе мне не было бы места среди флибустьеров, — ответил баск.

— Убери-ка этого человека, а мы тем временем столкнем в реку каноэ.

— Мне хватит одной пули.

Он уперся ногой в твердый песок дюны, поднял аркебузу и с большим тщанием прицелился в тень, видневшуюся возле каноэ. Дон Баррехо и другие готовы были броситься вперед, чтобы ввязаться в ожесточенное сражение ради захвата судна, куда более управляемого, чем плот.

Тишину ночи разорвал звук выстрела. Послышался крик:

— К оружию!..

Но часовой упал, сраженный меткой рулей баска.

В лагере испанцев послышались крики.

— К оружию!.. К оружию!..

Двое авантюристов и индеец, проворные, как белки, столкнули в воду каноэ, а баск побежал к ним.

— Стой!.. — завыли пять-шесть голосов. — Стой!..

— Сейчас!.. Поймайте-ка нас! — крикнул в ответ дон Баррехо, отталкиваясь от берега веслом.

Раздалось несколько выстрелов из пистолета, но расстояние, к счастью для авантюристов, уже было слишком большим.

— Правьте на середину!.. — крикнул Мендоса, схватив аркебузу Де Гюсака и выстрелив во второй раз.

Стремительное течение подхватило каноэ, а волны вытолкнули его в правый рукав Маддалены. Не прошло оно и сотни метров, как вдалеке, вверх по течению, послышались выстрелы.

Еще одно каноэ неслось по серебрящимся водам Маддалены. В нем находились три человека.

— Там ли маркиз? — спросил дон Баррехо с некоторой тревогой. — Мендоса, ты все еще уверен в своей меткости?

— Да, если мессер Вельзевул не махнет хвостом, — ответил баск.

— У меня слишком много счетов с его превосходительством сеньором маркизом, моим соотечественником.

— Попробуем преградить им дорогу тремя выстрелами, — предложил баск, перезаряжая аркебузу. — Они еще далеко, но хороший стрелок вроде меня может достать их с двух тысяч шагов. Пусть подойдут поближе.

А со второго каноэ, несшегося с огромной скоростью по реке, беспрестанно палили. Трое находившихся в лодке людей, встревоженных криками их товарищей, стреляли наугад, в надежде на случайное попадание. Но — увы! — они не были ни флибустьерами, ни буканьерами, и пули пролетали слишком высоко.

— Теперь твой черед, Мендоса, — грубо сказал дон Баррехо. — Сердце мне подсказывает, что в той лодке сидит маркиз, тот самый маркиз, который убил моего соотечественника.

— Лодку сильно качает.

— Соверши чудо, дружище. Корабли флибустьеров тоже испытывают бортовую и килевую качку, тем не менее пули всегда находят цель на мостиках галеонов.

Баск взглядом оценил расстояние.

— По меньшей мере полторы тысячи шагов, — сообщил он. — Тут бы нужен был Буттафуоко. Во всяком случае, я попробую, чтобы успокоить тебя.

Он вытянулся на кормовой банке; упором аркебузе служил борт. А тем временем каноэ все яснее обрисовывалось на серебрящейся под луной поверхности реки.

— Готов? — спросил дон Баррехо, которого, казалось, охватило странное возбуждение.

— Молчи!.. — отрывисто сказал Мендоса. — Не приставай в такой важный момент. Не знаю, там ли маркиз, но дуло моего ружья его ищет. Я тоже ненавижу этого человека, приказавшего повесить знаменитого Красного корсара. Замолчите все!..

Дон Баррехо, Де Гюсак и даже индеец словно онемели и больше не заботились о своем суденышке, которое неслось по крутым волнам. Они повернулись к великолепному стрелку, следя за каждым его движением.

А бурный поток по-прежнему зловеще шумел.

Мендоса дважды поднимал аркебузу, чертыхаясь на бешенство волн, потом выстрелил.

— Промазал, — сказал он. — Дай-ка мне твою аркебузу, дон Баррехо, а ты, Де Гюсак, приготовь свою. Так я проверю все ружья… Не разговаривать.

Он взял ружье, протянутое ему грозным гасконцем, и снова начал целиться, тогда как каноэ испанцев продолжало подскакивать на волнах.

Раздался второй выстрел, а за ним — крик. На каноэ осталось лишь двое испанцев.

— А что, если маркиз убит? — спросил дон Баррехо.

— Луна светит ярко, но мои глаза не могут различить людей в каноэ.

Гасконец повернулся к индейцу:

— Ты, который все знает, чувствует и слышит, можешь ли ты сказать мне, кто убит? Молодой или старый?

Краснокожий поглядел на него, как смотрят на безумца, потом пожал плечами и сказал с легкой иронией:

— Я больше ничего не чувствую и не вижу.

— Стреляй, Мендоса!..

— Неужели на тебя нашло кровавое бешенство? — спросил баск.

— Там, в лодке, маркиз.

— Кто тебе это сказал?

— Никто, но я порой что-то могу предчувствовать, словно этот индеец.

И в этот момент на носу каноэ сверкнули две вспышки. Так ответили испанцы на выстрел баска, но, как уже было сказано, метко стрелять на таком расстоянии могли бы только флибустьеры и буканьеры.

Целились испанцы, однако, достаточно хорошо, потому что авантюристы услышали свист крупных пуль, использовавшихся в те времена.

— Так отвечай же, — сказал дон Баррехо.

— Спокойно, дружище, — сказал Мендоса. — Хочешь попробовать, я уступлю свое место.

— В данный момент я не смогу сделать абсолютно ничего.

— Тогда будь здоров! Этот маркиз вывернул тебя наизнанку, мой бедный друг.

— Согласен. Доверимся твоему ружью.

— Так-то будет лучше, — ответил Мендоса.

Он снова расположился на банке и долго целился в парочку, находившуюся во вражеском каноэ. Испанцы уже не отвечали огнем, словно они истратили все свои боеприпасы. Эхо выстрела долго гуляло в темных лесах, обрамлявших реку, заставив выскочить из воды нескольких кайманов. Мендоса обтер рукой вспотевший лоб.

— И все же, — сказал он, — я остаюсь одним из лучших аркебузиров среди флибустьеров и почти никогда не промахиваюсь, стреляя в человека.

— Значит, в этой лодке сидит сам дьявол!.. — воскликнул подавленный дон Баррехо.

— Да, кажется, именно там находится этот демон маркиз, — ответил баск изменившимся голосом. — Де Гюсак, дайте мне вашу аркебузу.

Минуту спустя прозвучал еще один выстрел, после которого трое авантюристов вместе с индейцем радостно закричали. Еще один испанец упал на дно лодки. Видимо, ему не суждено уже когда-нибудь подняться. Оставшийся в каноэ испанец застыл на носу, словно хотел бросить вызов стрелку. Его абсолютно черная одежда мрачно контрастировала в светлом потоке лунного дождя.

— Еще один выстрел, Мендоса, — сказал дон Баррехо.

Баск внимательно наблюдал за испанцем, который, казалось, принимал временами гигантские размеры, по крайней мере — в глазах авантюристов.

— Этот не упадет, — сказал он. — Дьявол его убережет.

Он три раза выстрелил, испробовав все три аркебузы, но черный человек по-прежнему неподвижно стоял на носу лодки. Ни одна пуля, похоже, его не задела. Мендоса выпустил из рук последнюю аркебузу и сказал:

— Только железо может убить этого человека. Я больше не решусь в него стрелять.

И в этот момент лодка на что-то наткнулась; от неожиданного толчка авантюристы попадали один на другого.

— Что случилось? — спросил дон Баррехо индейца, который первым поднялся на ноги.

— Мы сели на мель у другого речного островка, — ответил краснокожий, — и мне показалось, что нос лодки пробит, потому что вода начала прибывать.

— Это роковая ночь для последних флибустьеров!.. — воскликнул баск.

Предположение индейца оправдалось.

Каноэ было старым, источенным червями, и еще одного столкновения с мелью оно не выдержало; нос лодки наткнулся на какую-то массу, выступающую из речного песка.

— Придется высаживаться, — сказал дон Баррехо. — Позже мы попробуем исправить повреждение, если только это удастся.

Они оттащили суденышко подальше от воды, чтобы течение не унесло его, и растянулись на песке. Островок был невелик размерами: сотня метров в длину и полсотни в длину; песчанистая почва поросла редкими травами. Трое авантюристов тесно прижались друг к дружке и следили за лодкой, в которой стоял черный человек. А лодка эта, предоставленная сама себе, направлялась прямо к островку. Она должна была непременно выскочить на мель.

Прошло минут десять — пятнадцать, потом столкновение произошло. Человек в лодке даже не препятствовал этой посадке. Он медленно, не торопясь, вышел из лодки и направился к трем авантюристам, смотревшим на него с нарастающим страхом. Приблизившись, он сказал с нескрываемой иронией:

— Вот и пришло время встретиться.

— Маркиз де Монтелимар!.. — вскрикнули все трое, отступая назад.

— Да, именно я, — ответил старый кабальеро, скрестив руки на груди и пристально вглядываясь в пиратскую троицу. — Вы осмелитесь убить меня?

— Сеньор маркиз, — сказал дон Баррехо, — вы также собирались повесить меня, и короткое время спустя я бы отправился на тот свет, если бы мне не помог соотечественник.

— Которого я убил, — холодно сказал кабальеро. — Изменник должен заплатить.

— Однако над телом этого несчастного сержанта я дал клятву.

— Какую? — спросил маркиз, все еще иронически улыбаясь.

— Отомстить за его смерть в один прекрасный день.

— Никто вам не мешает, дорогой мой. У меня тоже есть шпага, а мужчины из рода Монтелимар всегда отличались во владении холодным оружием.

— Но не в такой степени, как бедные гасконские дворяне, — гордо произнес дон Баррехо, к которому вернулась его обычная смелость. — И сейчас я вас это докажу. Сеньор маркиз, перед вами трое превосходных дуэлянтов; мы будем по очереди сражаться с вами. Беда — тому, кто падет.

— Рыцарский поединок вы мне предлагаете. Что и говорить! Но я не верю в ваше благородство.

— По крайней мере, вы лучше узнаете гасконцев, если это будет не слишком поздно для вас, сеньор де Монтелимар. Мне хотелось бы попробовать французскую сталь на отступнике, противопоставляющем мне толедский клинок.

— Он очень острый, друг мой.

— Тем лучше.

— И колет очень опасно.

— Ба!.. Ну это мы еще посмотрим, сеньор маркиз, — сказал дон Баррехо, а потом, слегка поклонившись, добавил: — Повторяю. Я хочу испытать свою драгинассу в схватке с вашим толедским клинком.

Маркиз выхватил шпагу из ножен, так что в лунном свете ослепительно сверкнул клинок.

— Вы первым совершите длительное путешествие, — сказал он.

— Хватит болтать, сеньор маркиз: мы будем биться насмерть. Освободите-ка место, друзья, а если я паду, попытайтесь отомстить за меня.

Противники замерли в защитной стойке в пяти шагах друг от друга.

Вдоль берегов островка шумела река; ночные птицы меланхолично и пугающе кричали в лесах; полная луна сияла во всем своем блеске, медленно кочуя по небу к вершинам сьерры.

Де Гюсак и Мендоса отошли в сторонку, держа шпаги наготове, чтобы предупредить какой-нибудь неожиданный ход маркиза. Индеец, опиравшийся на свою дубину, с живейшим любопытством поглядывал на дуэлянтов.

Маркиз первым сделал резкий выпад, крикнув гасконцу:

— Отведай-ка этого!.. Фирменное блюдо Монтелимаров!..

Дон Баррехо, который, как мы уже говорили, призывал все свое хладнокровие перед поединком, был готов защититься и в ответ нанес молниеносный укол из второй позиции,[121] крикнув:

— А это — гасконское!..

Кружева, окаймлявшие шелковый камзол маркиза, разлетелись в клочья на уровне пояса.

Кабальеро ответил своей обычной раздражающей саркастической усмешкой:

— Вот уж не думал, что гасконцы такие крепкие парни.

— О!.. От них вы получите не один укол, сеньор маркиз, — парировал этот словесный выпад дон Баррехо, одновременно становясь в оборонительную позицию. — Во всем мире есть только две страны, где воспитывают настоящих мастеров поединка: Италия и Гасконь. Я имею честь быть сыном одного из этих краев… Если вам угодно, я подожду вас.

Монтелимар, вместо того чтобы атаковать, наставил свой великолепный толедский клинок на дона Баррехо и два раза топнул ногой, приглашая его нападать.

— Вы можете ждать меня хоть год, сеньор маркиз, — сказал гасконец, — потому что я во время поединка руководствуюсь хорошей привычкой: всегда дождаться атаки противника. И я еще ни разу не пожалел об этом, клянусь вам. Ваша позиция великолепна, но вы не сможете держать стойку до восхода солнца.

— Упрямец!.. — крикнул маркиз.

— Сеньор мой, я защищаю свою шкуру.

Маркиз выпрямился и нанес дону Баррехо такой укол из третьей позиции, который наверняка отправил бы гасконца прогуливаться по небесным обиталищам предков, если бы владелец таверны «Эль Моро» не отскочил назад.

— Удираешь? — прорычал маркиз.

— Никак нет, сеньор де Монтелимар, — отозвался дон Баррехо. — Просто я хочу сохранить свою шкуру, чтобы увидеть, как там обстоят дела с башенкой моего скромного замка: гордо ли, как и прежде, вздымается она к небу, или уже давно развалилась. Ну а про вас я не знаю, увидите ли вы когда-нибудь высокие башни замка Монтелимар.

— Таким сильным вы себя мните?

— Да, черт побери!.. За мною же стоят еще двое, с которыми вам также предстоит свести счеты, если я, к несчастью, погибну. Только я в это не верю, по крайней мере, пока, потому что штучки Монтелимаров мне хорошо известны.

— Вы так думаете? Ну что же! Тогда ждите!..

Маркиз внезапно наклонился к земле, словно для того, чтобы набрать горсть песка и швырнуть его в лицо противнику. Но Мендоса, предвидевший этот прием, вовремя бросился вперед с вытянутой шпагой, выкрикнув:

— Встаньте, сеньор маркиз!.. Здесь на карту поставлены жизни, но убивать подло не пристало. Если вы только притронетесь к песку, клянусь вам, моя шпага проткнет ваше тело по самую рукоятку.

— Вас же четверо, — прохрипел маркиз.

— Один сражается, а трое только смотрят.

Маркиз прикусил до крови губу и принял оборонительную позицию. Дон Баррехо не шевельнулся; он ждал атаки во второй позиции.

— Ну же, смелей, сеньор маркиз, — призывал он. — Возобновим наше развлечение?

— Когда захотите, если только вы сдвинетесь с места.

— Я же вам сказал, что нет у меня привычки бросаться в атаку. Нападайте — я буду защищаться. В свое время вы собирались нанизать меня на вертел как пташку.

— Ах, так вы не хотите нападать? — закричал разгневанный маркиз.

— Нет!.. — ответствовал дон Баррехо.

Шпага маркиза раза три-четыре сверкнула в воздухе, словно ее хозяин искал место, куда он может беспрепятственно вонзить клинок.

Дон Баррехо, закрывшись, ждал.

Мендоса и Де Гюсак приблизились, чтобы ничего не упустить из этого страшного поединка, который должен был закончиться смертью одного из противников. Но увидев, что гасконец абсолютно спокоен и владеет ситуацией, они начали верить в его победу.

Маркиз же, кончив размахивать шпагой, очертя голову бросился в решительную атаку, отважно раскрывшись перед угрожавшей ему драгинассой. Несколько секунд проходил двусторонний обмен ловкими ударами и защитами, потом маркиз, которому так и не удалось пробить защиту гасконца, отскочил назад и произнес слегка озлобленным голосом:

— А вы действительно очень сильны.

— Таковы все гасконцы, — ответил дон Баррехо.

— О, рано еще петь гимн победы. У меня в запасе немало ударов, которые вас измотают.

— Изволите обманываться, сеньор маркиз. У гасконцев тоже есть свои секретные штучки, хотя я до сих пор ни одной из них не применял.

— Чего же вы ждете?

— Удобного момента.

— Посмотрим, дам ли я вам возможность выбирать.

Во второй раз маркиз пошел в атаку, на этот раз — с таким пылом, что ему мог бы позавидовать юноша, и снова попытался прорваться своей шпагой через заслон драгинассы. Но это были бесполезные усилия: сталь маркиза все время натыкалась на оружие противника, которое держала и в самом деле могучая рука.

— Вперед, гасконские выпады, — раздраженно закричал он. — Посмотрим, чего они стоят!..

Он атаковал с непроходящей яростью, решившись, насколько казалось со стороны, погибнуть самому или убить противника.

Клинки опять скрестились, сверкнув в лунных лучах, а потом гасконец, который до этого момента ограничивался только отражением ударов, чтобы лучше проникнуть в тактику противника, пошел, в свою очередь, в атаку и, внезапно остановившись, нанес маркизу укол из примы, достав его кончиком клинка.

Монтелимар подался назад, прижав руку к груди.

— Сеньор маркиз, — сказал дон Баррехо, — вы ранены, как мне кажется.

— Ба!.. Простая царапина, за которую вы мне дорого заплатите.

— Хотите передохнуть?

— Человек из рода Монтелимар не может принять подобного великодушия с вашей стороны.

— Сеньор!.. У меня тоже есть родовой герб.

— Который вы замарали грязью, спутавшись с флибустьерами. Если таковы дворянчики из Гаскони, примите мои комплименты.

Дон Баррехо сильно побледнел; его глаза встретились с глазами маркиза.

Мендоса и Де Гюсак не произнесли ни слова, ожидая со страхом решающей стычки. Индеец, как обычно, был невозмутим.

На этот раз гасконец, вопреки своей привычке, яростно атаковал маркиза, нанеся три или четыре укола, один за другим, и вынудил противника отступить.

— Пора кончать!.. — дико закричал дон Баррехо.

Не в силах справиться с бешенством этих атак, маркиз продолжал отступать, хотя всего в нескольких шагах позади него шумела река. Казалось, он не осознает, что за плечами у него появился другой противник.

Дон Баррехо продолжал наседать. Время от времени от двух сшибающихся с огромной силой клинков летели искры. Гасконец был знаменитым фехтовальщиком, но и маркиз мог нагнать страху клинком. Он отступал, но успевал парировать с молниеносной быстротой выпады своего соперника.

И вдруг он исступленно закричал. Его левая нога оказалась в воде. В каком-то яростном усилии маркиз попытался вернуться на оставленное место, когда страшной силы укол пронзил ему сердце.

Гасконец сделал свое дело.

Маркиз пару секунд стоял неподвижно с вытаращенными глазами и побагровевшим лицом, а потом исчез под водой.

— Убит!.. — закричали Мендоса и Де Гюсак, подбегая к своему товарищу.

— Мы больше никогда не увидим этого Монтелимара, — взволнованно ответил дон Баррехо.

Трупом овладело течение. Оно его перевернуло раза два-три, потом водоворот поглотил несчастного кабальеро. И в этот самый момент луна пригасила свой блеск, словно она надела траур по страшному старику.

Трое авантюристов долго оставались на берегу реки, надеясь, что труп вынесет на поверхность и выбросит на песчаный берег, где его можно будет похоронить и тем самым спасти от обжор-кайманов, весьма многочисленных на Маддалене.

— Дьявол исчез, — сказал Де Гюсак.

Ни дон Баррехо, ни Мендоса не ответили. Эти двое сильных мужчин, не знавших страха в огне десятков сражений, казались подавленными.

Тем временем индеец столкнул в воду лодку маркиза и сказал авантюристам:

— Белые люди, поехали. Я слышу шум водопадов. Завтра утром, а может быть, и раньше, мы до них доберемся.

Трое авантюристов, не сказав ни слова, заняли свои места в каноэ. Индеец взял весла и уверенно правил лодкой; ведь почти все краснокожие заслуженно слывут непревзойденными гребцами.

Лодка не прошла и двухсот метров, следуя фарватеру все еще вздувшейся реки, как находящиеся в ней люди заметили над ее вновь ставшей светлой поверхностью стаю черных птиц.

— Урубу, — сказал Де Гюсак. — Они унюхали запах тела маркиза.

И почти в тот же момент, в нескольких шагах от них, водоворот вынес на поверхность труп кабальеро, быстро крутившегося в водяной воронке.

— Ну, не демоном ли был этот человек!.. — крикнул дон Баррехо, вытаскивая драгинассу из ножен. — Надо отрубить ему голову!..

Труп снова исчез, а урубу, обманувшиеся в своих надеждах, с шумом поднялись в чистейший воздух.

На следующий день, еще до восхода солнца, лодка остановилась у берега, на котором горели многочисленные костры. Водопады Маддалены были всего в нескольких сотнях шагов; столбы воды, на которые и смотреть-то было страшно, низвергались с таким шумом, что он мог испугать даже очень смелого человека.

Там, на берегу, собрались флибустьеры, среди которых были Буттафуоко, Равено де Люсан и графиня ди Вентимилья; все были заняты сооружением из веток и тростника больших корзин.

Напрасно флибустьеры пытались обойти водопады берегом. Страшные скалы и бездонные пропасти остановили их буквально в нескольких шагах от Дарьена.

Можно представить, что трех храбрецов, отсутствовавших так долго, ждал очень горячий прием. И самой большой наградой для них было пожатие руки графини.

— Теперь мы свободны, — рассказывал дон Баррехо Равено и Буттафуоко, — так как маркиз погиб, а мы привели с собой подданного покойного касика. Теперь, когда никто не сможет задержать нас в пути, не следует медлить с вступлением в Дарьен.

— Как только нам удастся преодолеть водопад, мы не будем терять ни одного дня, ни единой минуты, — ответил вождь флибустьеров. — Но я не думал, что перед нами окажется такое трудное препятствие.

— Надеетесь одолеть его?

— Да, надеемся справиться с ним при помощи изобретенных мною корзин. Спуск, однако, будет ужасным, и я могу предвидеть, что многие из моих людей предпочли бы скорее умереть, чем подвергать себя такому кошмарному испытанию.

— Если хотите, первыми пройдем испытание я и Мендоса. Мы отлично плаваем, а кроме того, умеем с честью выходить из любых, даже самых гибельных ситуаций.

— Видел я, как вы добрались сюда после стольких приключений, — ответил Равено. — Мы уже считали вас погибшими.

— Нас!..

— Повешенными маркизом де Монтелимаром.

— Между тем, сеньор Равено, маркизу пришлось сводить счеты с моей драгинассой на рыцарской дуэли, как это принято у меня на родине. Если судьба была против него, мне нечего сказать.

— Гасконцы всегда верны себе, в каком бы уголке света планеты не находились, — сказал присутствовавший при беседе Буттафуоко. — Впрочем, этот Монтелимар доставил нам слишком много беспокойства. Мир его душе.

Тем временем изготовление корзин шло быстро. Сначала делали каркас, потом скрепляли его лианами. Каждая корзинка была высотой в полтора метра, а в окружности достигала метра. В каждую корзинку должны были сесть два человека.

Но прежде чем попробовать преодолеть в этих конструкциях водопад, флибустьеры, которые, в сущности, очень дорожили своей жизнью, особенно теперь, когда в их руках вот-вот должны были оказаться сказочные богатства великого касика, проделали серию экспериментов, которые должны были показать, можно ли вообще довериться новому типу суденышек.

Флибустьеры спустили на воду штук пять-шесть корзинок, загрузив их крупными камнями, так что вес корзинки примерно соответствовал весу двух крупных мужчин. Все эти «лодчонки» успешно преодолели водопад, перевернувшись только у его подножия. Ну а поскольку все флибустьеры были превосходными пловцами, купание в реке их не беспокоило.

Но перед главной проверкой страх охватил даже тех из флибустьеров, кто не раз смотрел в глаза смерти. Этот скачок с высоты более двадцати метров в быструю стремнину пугал всех. Но больше всего страшил ужасающий рев, поднимавшийся из бездны.

И вот корзины были готовы; их хорошо промазали хвойной смолой, но никто из этих смелых мужчин не решался войти внутрь.

На счастье, среди флибустьеров оказались два бесстрашных гасконца и Мендоса.

— Раз другие не решаются, попробуем мы, — сказал дон Баррехо. — В конце концов речь ведь идет всего лишь о неприятном купании. Не так ли, Мендоса?

Баск поморщился.

— А если эти корзинки стукнутся о скалы, разлетятся и нас, беззащитных, выбросит в водопад?

— У тебя, приятель, тысяча своих резонов, у меня — тысяча своих. Ты хочешь вернуться теперь, когда Дарьен у нас перед носом? Мое мнение, что это предприятие закончится, как обычно, прекрасно. Де Гюсак отправится с индейцем, а ты — со мной.

— Хотите показать пример? — спросил Равено, которого, похоже, также охватил немалый страх.

— Ну, разумеется, сеньор мой, ведь гасконцы и баски всегда идут впереди всех.

— Если вам повезет, следите за корзинкой, куда сядут графиня ди Вентимилья и Буттафуоко.

— Мы их поймаем на лету, уверяю вас, — бойко ответил дон Баррехо.

Потом, возвысив голос, он закричал:

— Занять места!..

На воду спустили две корзины, снабженные шестами. Гасконец номер один и Мендоса вошли в первую, погрузив ее своим весом в воду до половины; Де Гюсак и индеец заняли места во второй.

Воодушевленные такой смелостью флибустьеры трижды прокричали «Ура!» в честь Гаскони и Бискайи.

Графиня ди Вентимилья, сильно растроганная, махнула своим платком, приветствуя четырех смельчаков.

— Пошли!.. — крикнул дон Баррехо, схватив один из шестов. — Посмотрим, что там находится ниже водопада.

Корзины подхватило течение и быстро понесло к водопаду, который чудовищно грохотал, поднимая вверх целую завесу из водяной пыли.

Четверка прежде всего попыталась не потерять равновесие, поскольку корзинки были сделаны из коры легкого дерева. Внезапно, когда они меньше всего этого ожидали, смельчаки оказались над водопадом. Никто из стоявших на берегу не смог удержать крика ужаса при виде этого пугающего спектакля.

Воды реки низвергались с ужасным шумом несколькими потоками, словно река стремилась поскорее вырваться из этой западни и восстановить свой спокойный бег. Две корзинки покрутились немного, оказавшись в противостоянии противотечений, а потом их швырнуло мощным толчком вниз.

Гасконцам и баску чрезвычайно повезло, потому что они, сами не зная как, оказались под уступом водопада, среди корзин, каким-то чудесным образом уцелевших при испытаниях. Они правили к берегу, отчаянно отталкиваясь шестами, а достигнув его, подали знак флибустьерам, смотревшим на них сверху, приглашая тех, в свою очередь, пройти испытание.

Этот знак послужил сигналом к общему отправлению.

По команде Буттафуоко, сформировалось несколько маленьких флотилий, в которых корзины были связаны между собой крепкими лианами, чтобы люди могли попеременно оказывать друг дружке помощь.

Водопад заглатывал корзины ежесекундно, потому что теперь все флибустьеры стремились как можно быстрее оказаться у его подножия. Не всем, однако, это удалось, и некоторые корзины разбились при падении вместе с людьми, находившимися в них. Еще несколько корзин перевернулось, но таким опытным пловцам, как флибустьеры, удалось спастись, однако при этом они потеряли все плоды своей разбойной деятельности, которые бережно несли с собой от самого тихоокеанского побережья.

Равено де Люсан в своих записках дает весьма эмоциональное описание этого приключения; мурашки бегают по спине, когда читаешь эти строки.

Он писал, что самые отчаянные храбрецы в отряде, привыкшие бросать вызов любой опасности, дрожали как мальчишки, бросая взгляд на неудержимо низвергающиеся в бездну струи. Флибустьерам приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы остаться в наиболее благоприятном, самом близком к берегу потоке.

Если это удавалось, флибустьеры брали более или менее попорченные корзины и складывали в них то небольшое количество провизии и оружия, которое они смогли уберечь. Когда корзины уносило течением, их ранее спустившиеся товарищи бросались за кладью вплавь.

Через два часа отряд собрался на опушке леса, у больших костров, которые разожгли для того, чтобы высушить прежде всего порох, а также вяленое мясо, единственный съедобный продукт, который у них был, хотя вообще-то они ели всё.

В лагере находилась и графиня ди Вентимилья, отважно выдержавшая удачное испытание в компании Буттафуоко.

Самые именитые флибустьеры, как это было принято в их обществе, собрались на совет, чтобы обсудить план действий. Почти все приняли предложение послать индейца в сопровождении двенадцати вооруженных флибустьеров по крупным деревням племени великого касика; посланец должен был сообщить своим соплеменникам, что наследница вождя наконец-то объявилась и ожидает приветствия своих подданных на границе владений касика.

Видимо, это было единственно правильное решение, потому что гордые индейские воины, встревоженные приближением такого количества белых людей, могли устроить в лесу гибельные засады. Индейцу сообщили о принятом решении, и он отправился в путь без промедления, гордый уже тем, что его сопровождает отряд из двенадцати белых людей, вооруженных «громыхающими трубками».

В течение трех дней в лагерь не приходило никаких известий о маленькой экспедиции; Равено и Буттафуоко уже начали беспокоиться, когда к полудню третьего дня индеец и флибустьеры вернулись вместе с шестьюдесятью индейских воинов, вооруженных луками и палицами и ведомых юнко, самым старым и почитаемым во всех племенах колдуном.

Испанский язык был привычен даже для дикарей, которые не могли из-за наводнений и лесных пожаров общаться с какими-нибудь чужими людьми, поэтому Равено и Буттафуоко быстро договорились с могущественным персонажем, который после смерти великого касика руководил племенем.

Графиню ди Вентимилья отвели в шалаш из свежесорванных веток и показали всем воинам татуировку, которую она носила на правом плече: треугольник из семи звезд, окружающих красную змейку.

Эта проверка была очевидной для всех, потому что о таинственной татуировке знали только колдуны племени да самые знаменитые воины; ее нельзя было сфальсифицировать, в особенности — женщине, прибывшей из-за моря, из стран, где восходит солнце.

— Ты именно та женщина, которую мы столь долго ждем, — сказал графине юнко. — Впрочем, и без этого знака ты так похожа чертами лица и горящими глазами на покойного касика. Все мы готовы повиноваться тебе.

— Сбор золотых яиц обеспечен, — прошептал дон Баррехо, присутствовавший на испытании вместе с Буттафуоко и Равено. — Значит, и благосостояние моей таверны обеспечено.

Воины соорудили из веток и лиан носилки, набросили сверху шкуры ягуара и кугуара, которыми они прикрывали плечи, и подняли королеву под громкий воинский призыв.

Их сопровождали все флибустьеры, сгоравшие от нетерпения увидеть сказочные богатства великого касика.

Переход через лес закончился успешно; в каждой деревушке, куда прибывала графиня, ей тут же устраивали церемонию встречи с принесением клятвы покорности; а флибустьерам несли обильные угощения.

— Похоже на настоящий триумфальный поход, — сказал Мендосе и Де Гюсаку дон Баррехо. — Я бы хотел, чтобы он продолжался месяцев шесть. Не думал, что эти дикари, которые совсем недавно ели человеческое мясо, могут быть такими любезными. Эх!.. Уж этим Вентимилья всегда чертовски везло.

— Ты, однако, не захотел бы стать ни Красным корсаром, ни Зеленым, — возразил ему баск, — а потому не забивай мне уши своей вечной болтовней.

— Но этой своей болтовней я завел тебя слишком далеко. Гасконцы много говорят, но и делают тоже много.

— А баски разве ничего не делают?

Дон Баррехо хмыкнул пару раз и рассмеялся.

— Ах ты мошенник!.. Когда я открою новую гостиницу, найду тебя и сделаю все возможное, чтобы отрезать тебе ухо.

— Ты стал людоедом, приятель? А что ж тут удивительного? Мы же находимся в краю бывших пожирателей человеческого мяса.

Добрый баск вместо ответа весело рассмеялся. Де Гюсак последовал его примеру.

На следующий день отряд прибыл в большой племенной корбет, то есть большую деревню, железной рукой властвовавшую над прочими, меньшими, селениями огромной страны. Прием, что легко себе представить, был восторженным.

Тысячи и тысячи воинов сопровождали до большой королевской хижины внучку усопшего великого касика, выказывая признаки самой безумной радости.

Флибустьеров разместили в других жилищах, предоставив им право пользоваться любой едой, которую они там найдут.

На третий день после прибытия отряда, согласно обычаю, в присутствии всех вождей деревни графиню и флибустьеров привели в обширную пещеру, где находились кучи золота. Великий касик оставил внучке миллионы пиастров в золотом песке и самородках.

По чистой случайности дон Баррехо при виде таких богатств не сошел с ума.

Теперь надо было доставить эти сокровища до побережья, но здесь хватало людей, чтобы соорудить ящики или выдолбить стволы деревьев, а после превратиться в носильщиков.

Впрочем, Мексиканский залив был близок, и флибустьеры могли воспользоваться реками, тем более что индейцы предоставили в их распоряжение достаточно лодок, чтобы на них могли разместиться все пришельцы вместе с сокровищами.

Еще через три дня графиня, уже достаточно цивилизованная, чтобы жить среди дикарей, назначила своего наследника; им стал знаменитый воин, близкий друг великого касика.

Наконец, пробил час отправления. Наследство, аккуратно закрытое в полых стволах деревьев, положили на большие пироги; за весла сели могучие туземцы, не боявшиеся быстрин и порогов.

Тысячи растроганных индейцев пронесли к реке свою королеву, которую им наверняка не суждено будет больше увидеть.

Расставание было печальным. Даже неотесанные флибустьеры, привыкшие относиться к индейцам как к диким зверям, и те выглядели растроганными не меньше дикарей.

Пять дней спустя лодки наконец-то достигли вод Большого Мексиканского залива.[122]

Великое пересечение перешейка, такое опасное в те времена, было осуществлено с наименьшей потерей в людях, погибших по большей части в ужасном водопаде.

Флибустьеры разослали разведчиков по разным бухтам побережья, и фортуна, до тех пор благоприятствовавшая морским бродягам, не оставила их и в последний момент, потому что удалось захватить голландское судно, которое шторм заставил искать убежища от бешенства ветра и волн.

Его быстро зафрахтовали и отправились на нем в Ямайку, в порт, открытый в то время для мореплавателей любой нации; там было проще найти судно, идущее в Европу, потому что плодородный остров поддерживал оживленные отношения с метрополией.[123]

В распоряжение флибустьеров графиня предоставила миллион пиастров; в ее руках осталось еще несколько миллионов.

И дону Баррехо, и Мендосе денег вполне хватало для открытия гостиницы, о которой они давно мечтали, а поэтому гасконец и баск решили распроститься с опасными приключениями; в компанию с собой они взяли Де Гюсака.

Наша история закончилась.

Графиня ди Вентимилья через несколько дней высадилась в Европе в сопровождении тех флибустьеров, которые нетерпеливо ждали возможности вернуться в свои родные страны.

Тем временем оба гасконца и баск поднялись на борт каравеллы, направлявшейся в один из портов перешейка, откуда бы нетрудно было вернуться в края более населенные и более им знакомые.

С отбытием Буттафуоко и Равено иссякла раса таких своеобразных и таких страшных людей; не стало сообщества Береговых братьев ни в водах Мексиканского залива, ни на Тихом океане; не стало вообще флибустьеров, хотя еще многие годы спустя на побережьях центральноамериканских морей ходили рассказы о пиратах, которые в прежние времена своей отвагой заслужили славу грозных воинов, немало зла причинивших Испании.

Одна из пиратских групп устроила убежище на острове Провидения в Бермудском архипелаге;[124] две женщины, оказавшиеся в этой группе, стали особенно известны, поскольку всегда мужественно делили со своими товарищами все трудности и опасности, включая жажду добычи. Обе они были англичанками.

Они одевались в обычные женские наряды, добавляя к ним только длинные морские штаны; они носили распущенные длинные волосы, на боку цепляли саблю, на грудь вешали два пистолета, а при абордажных схватках пользовались секирами, похожими на боевое оружие средневековых англичан. История запомнила их имена: Мария Рид и Анна Боней, однако летописцы ничего не говорят про их конец.

Возможно, их повесили вместе с другими морскими разбойниками, их товарищами.

Мецкаль (мескаль) — мексиканская водка из сока алоэ. — Здесь и далее примечания переводчика.

Карамба (исп.) — обычно объясняется как выражение удивления или неудовольствия; иногда служит заменой некоторых нецензурных слов. Буквальный смысл можно объяснить при помощи таких выражений, как «Черт побери!», «Ах, чтоб тебя!» и пр.

Tonnerre (фр.) — «гром и молния!»; «черт возьми!»

Кабальеро (исп.) — кавалер; дворянин.

Мессер(е) (итал.) — господин (в обращении).

Дюйм — старинная мера длины, равная 2,54 см.

Драгинасса — шутливое название длинной шпаги или большой сабли, первоначально — собственное имя одной из шпаг времен Возрождения. Заимствовано у Данте: похоже звали одного из дьяволов в «Божественной комедии» (Драгинаццо).

Буканьер — это французское слово произведено от индейского «букан», бытовавшего в Вест-Индии и обозначавшего человека, вялившего и коптившего мясо убитых на охоте животных, а также занимавшегося грубой выделкой шкур. Белые буканьеры обычно были связаны с морскими разбойниками (флибустьерами), которым они продавали мясо, и нередко сами происходили из пиратов.

Пиастр — популярное название песо, испанской серебряной монеты, но часто это название использовалось и для общего названия золотых монет.

Сомбреро — широкополая шляпа жителей Латинской Америки.

Гектолитр — сто литров.

Мизерикордия — кинжал с узким ромбовидным сечением клинка, который мог пройти сквозь сочленения рыцарских доспехов. Его применяли для добивания поверженного противника; иногда использовали, чтобы прикончить смертельно раненного соперника, сократив ему предсмертные муки (откуда и название, переводящееся с латинского языка как «милосердие»). Строго говоря, это оружие использовалось только в XII–XIV вв., а далее постепенно вышло из употребления. У Сальгари это — просто синонимичное название обычного кинжала.

Мастро (итал.) — мастер.

Асьендеро (исп.) — помещик.

Флибустьеры — название морских разбойников, распространенное на островах Вест-Индии, побережьях Центральной к Южной Америки во второй половине XVII — начале XVIII в. От обычных пиратов отличались тем, что объединялись в своеобразное братство, центром которого был островок Тортуга (см. примечание к главе IV). Соединенными силами флибустьеры могли проводить крупные военные операции, смело вступая в сражения с испанскими кораблями и атакуя испанские прибрежные города и крепости. Слово возникло из голландского «vrijbueter», буквально означающего «мастер добычи».

«…толедской стали». — Толедо, старинная столица Кастилии, а потом и всей Испании, славилась своими крепкими клинками. Оружейные мастерские и в наши дни показывают туристам, хотя теперешние оружейники перешли в основном на изготовление мелких сувениров.

Неточность автора: река Гвадалквивир протекает через города Кордобу и Севилью (в Андалусии), тогда как Толедо построен на реке Тахо.

«…во всех походах Дэвида и Равено де Люсана». — Дэвид был историческим персонажем; о нем рассказывается в IX главе романа. Равено де Люсан — один из героев романа «Сын Красного корсара»; в дальнейшем он появляется на страницах и этого романа.

Ной — библейский персонаж, которого Бог уберег от Всемирного потопа. Для спасения своей семьи, а также всякой сухопутной живности («всякой твари по паре») построил огромный ковчег, на котором и спасся вместе со всеми взятыми на ковчег живыми существами.

Касик — индейский вождь в Мексике. Центральной Америке. Вест-Индии.

Посада (исп.) — постоялый двор, деревенская гостиница.

Доброй ночи, кабальеро (исп.).

Carrai! (исп.) — крепкое словцо, передающее состояние неудовольствия, изумления и т. д. По значению примерно совпадает с русским выражением «Черт возьми!».

Аликанте — в данном случае: испанская провинция, в которой производится одноименное виноградное вино.

Оссуарий — в латинском языке это слово обозначало погребальную урну; в новых языках используется для обозначения места, где хранятся человеческие кости (не обязательно кладбища).

Агуардьенте (исп.) — водка.

Портик — выступающая перед фасадом здания открытая галерея, которую образуют несущие перекрытие колонны или столбы.

Монтесума (Моктесума; около 1466–1520) — верховный вождь ацтеков и глава союза индейских племен на территории Мексики; убит испанскими конкистадорами.

Аркебуза — гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружье; появилось в первой трети XV в. В XVI в. аркебузами назывались легкие ружья малого калибра. К концу XVII в., когда происходит действие романа, аркебузы были вытеснены более совершенными ружьями — мушкетами, хотя само название «аркебуза» еще употреблялось для обозначения ружей вообще. Судя по всему, в данном романе речь идет именно о мушкетах.

Наваха — длинный складной нож; национальное оружие испанцев и басков.

Голландское море — вероятно, Северное море.

Тортуга — небольшой остров у северо-западного побережья острова Гаити; в наши дни известен под французским названием Тортю.

Патио (исп.) — внутренний двор.

Ла-Манча — провинция Новой Кастилии (Испания).

«…нашего дружка Вельзевула». — Испанцы называли флибустьеров слугами Сатаны; Вельзевул — одно из прозвищ Дьявола в простонародной христианской традиции.

Галеон — многопалубное парусное судно с сильным артиллерийским вооружением; использовался в XVI–XVIII вв. и как военное, и как торговое судно. Испанские галеоны, на которых перевозили золото и прочие драгоценности из Америки в Европу, были двухпалубными, имели высокую кормовую надстройку и характерный широкий корпус, что позволяло брать на борт больше груза, повышало остойчивость корабля, но заметно снижало скорость хода.

Фрегат — тип военного корабля различной конструкции и назначения; наиболее известны трехмачтовые суда с полным парусным вооружением и расположенной на двух палубах артиллерией. Однако подобные корабли появились гораздо позже времени действия романа. Фигурирующие у Сальгари фрегаты были также трехпалубными, но значительно менее крупными и несли меньше пушек.

Монбар, Пьер лʼОлонэ, Ван Хорн, Лоран, Морган — знаменитые пираты XVII в., отличившиеся нападениями на испанские корабли в Карибском море, а порой и смелыми приступами испанских портов, как это сделал, например, Морган, взявший и разграбивший Панаму.

Кувшин — в оригинале: boccale — мера жидкости, соответствующая примерно двум литрам.

Каравелла — легкое парусное судно, использовавшееся обычно для прибрежных плаваний.

Латинские паруса — косые паруса треугольной формы.

Фок — здесь: нижний парус на фок-мачте, передней мачте судна.

Буссоль — угломерный прибор для определения магнитного азимута; разновидность компаса.

Узел морской — единица скорости морских судов: одна морская миля (1852 м) в час.

Шкоты — снасти, служащие для управления парусами.

Нактоуз — плотно прикрепленный к палубе деревянный шкафчик, в котором помещается судовой компас.

Бак — носовая часть верхней палубы судна.

Фунт — старинная мера веса; испанский фунт равнялся 460 граммам.

Порты орудийные — отверстия в борту парусного корабля для производства артиллерийской стрельбы с нижних палуб; когда не находились в боевом положении, прикрывались откидывающимися люками.

Кильватерная струя — след, остающийся на поверхности моря за кормой идущего корабля.

Табанить — грести в обратную сторону, чтобы сделать разворот или дать шлюпке задний ход.

Фальшборт — продолжение борта над верхней палубой судна, служащее ограждением палубы.

Банка — здесь: сиденье в шлюпке.

Charcharias — несколько ошибочное латинское видовое название большой белой акулы (правильно: Carcharodon carcharias).

Анкерок — деревянный бочонок, служащий для хранения питьевой воды на шлюпках.

Остойчивость — способность судна плавать в нормальном вертикальном положении и возвращаться в него, после того как оно было выведено из этого положения.

Под Мексиканским заливом автор понимает не только названный морской водоем, но и Карибское море, часто объединяя оба бассейна термином «Залив».

Капер — частное лицо, которому военно-морское ведомство воюющей страны разрешило безнаказанно нападать на торговые суда враждебного государства, а часто — и на суда нейтральных стран.

Ост-Индская компания. — В конце XVII в. существовали две Ост-Индские компании: голландская и английская.

Картахена — важнейший опорный пункт испанцев на южноамериканском побережье Карибского моря; крупный торговый порт. В настоящее время находится на территории Колумбии.

Кук Джеймс (1728–1779) — великий английский мореплаватель, совершивший три кругосветных плавания, во время которых на карту было нанесено множество океанических островов; погиб во время своей третьей кругосветки.

Бугенвиль Луи Антуан (1729–1811) — французский мореплаватель, совершивший в 1766–1769 гг. кругосветное плавание.

Лаперуз Жан Франсуа (1741–1788) — французский мореплаватель; в 1785 г. ушел в кругосветное плавание, во время которого погиб вместе с кораблем; его дневники, высланные с тихоокеанского побережья в Париж, изданы посмертно.

Крузенштерн Иван Федорович (1770–1846) — русский мореплаватель, адмирал; руководил первым кругосветным плаванием российских моряков (1803–1806).

Барказ — двухмачтовое самоходное судно небольших размеров, предназначенное для различных перевозок в гаванях и на рейдах.

Лига — старинная испанская мера длины; сухопутная лига эквивалентна 5572 м; кроме того, существовала почтовая лига, равная 4 км.

Времена Моргана. — Знаменитый пират Генри Морган жил в 1635(?)—1688 гг.; в конце жизни перешел на королевскую службу; в 1674–1682 гг. трижды был вице-губернатором Ямайки.

Ял — короткая и широкая шлюпка с плоско срезанной («транцевой») кормой, снабженная одной, двумя, тремя или четырьмя парами весел.

Эта река теперь называется Коко, но еще лет шестьдесят назад она была известна как Сеговия.

Костедробители — так автор называет гигантских буревестников. В другом романе, «Владыка морей», Э. Сальгари дает более развернутое описание этих птиц: «Это были крупные птицы, …которых моряки называют костедробителями, …замечательные рыболовы, снабженные острым и мощным клювом…»

Прозвище флибустьера лʼОлонэ (Олонез) переводится с французского языка как «голландец».

Полусотни — так назывались испанские территориальные отряды самообороны.

Форштевень — вертикальная или наклонная балка набора судна, замыкающая его носовую оконечность; является продолжением киля, связывая последний с набором палуб.

Кулеврина — морское судовое орудие, характеризовавшееся длинным стволом (в целях увеличения дальности полета ядра); калибр кулеврин в конце XVII в. доходил до 154 мм при весе ядра до 9 кг.

Ют — надстройка в кормовой части судна, занимающая пространство от одного борта до другого; в ней располагаются жилые и судебные помещения.

Жиронда — так называется общий эстуарий Гаронны и Дордони, впадающих в Бискайский залив Атлантического океана (юго-запад Франции).

Исторический факт (примечание автора).

Галеа — двухмачтовая галера.

Сьерра (исп.) — горная цепь.

Валлонец — житель Валлонии (южной области современной Бельгии). Во времена действия романа Валлония была частью Испанских Нидерландов.

Слово moro означает в испанском языке не только мавра (или мусульманина вообще), но и крупного животного черной масти — в данном случае черного быка. Одновременно этим же словом называют неразбавленное вино.

Caña (исп.) — сахарный тростник.

Эти события описаны в первой части романа Э. Сальгари «Сын Красного корсара».

Мастиф — порода сторожевых собак. Э. Сальгари постоянно пользуется этим термином, хотя на самом деле речь идет о кубинских догах (потомках канарских догов), специально выведенных для охоты за беглыми рабами.

Пассифлоры — род тропических лиан семейства страстоцветных.

Мендоса сравнивает птичье гоготанье с испанским словом caro (милый, дорогой, любимый).

Un palo de vaca (исп.) — «коровье дерево». Речь идет о дереве вида Brosimum utile, которое распространено в Южной Америке, от Венесуэлы до Коста-Рики. Александр фон Гумбольдт называл его «молочным деревом», а более поздний исследователь Поль Фонтейн находил сок брозимума обладающим всеми свойствами самого лучшего коровьего молока.

«…в водах реки Гвадалквивир». — Раньше автор говорил о толедских клинках. В таком случае речь должна идти о реке Тахо, на которой стоит город Толедо.

Sucuriu — правильно: сукури (sucuri), бразильское название удавов.

Кабельтов — термин имеет два значения: 1) мера расстояния на море (около 185 м); 2) трос или канат толщиной 15–30 см. Здесь по смыслу больше подходит второе значение.

Якорь спасения (или, как его называет автор, якорь надежды) — большой судовой якорь, который используется только в чрезвычайных ситуациях.

Аннона — род цветковых растений со съедобными плодами; некоторые части этих растений используются в народной медицине.

Ботоко — вероятно, имеется в виду один из подвидов туканов.

Хохлатые дятлы — имеется в виду хохлатая желна.

Пуна (исп. puna) — вообще-то так называют пустынные горные местности, в частности, в предгорьях Анд, но здесь этот термин употреблен в ином значении: «горная болезнь».

Vaqueros (исп.) — пастухи.

Это утверждение относится к андскому кондору (Vultur gryphus), у которого размах крыльев достигает 3 м, а вес — 12 кг, но этот вид распространен только в перуанских и чилийских Андах; в Центральной Америке мог встретиться менее крупный вид — калифорнийский кондор (Gymnogyps californianus).

Гуанако — самый крупный представитель семейства южноамериканских мозоленогих, древних предков верблюдов; часто этих животных, самым известным видом которых является лама, неправильно называют безгорбыми верблюдами.

Микó — возможно, от испанского mico, что значит «сластолюбец».

Олья подрида — национальное испанское горячее блюдо из мяса с овощами.

Марсовые — на парусных судах: матросы, работавшие на мачтах.

Рангоут — совокупность надпалубных конструкций и деталей судового оборудования, предназначенных для постановки, раскрепления и несения парусов.

Фальконет — маленькая пушка, стрелявшая как каменными, так и железными ядрами; ее устанавливали на поворотных вилках или на фальшборте; во время боя переносили на нос или на марсовые площадки на мачтах.

Ай (в орфографии Сальгари: a-j) — трехпалый ленивец (Bradypus tridactylus), неполнозубое млекопитающее семейства ленивцев, уроженец бразильских лесов. Родственных связей с приматами, вопреки утверждениям героев романа, не имеет.

Тату (исп. el tatu) — южноамериканское название одной из разновидностей броненосца.

Кугуар — подвид пумы, распространенный прежде на юго-востоке Канады и северо-востоке США, полностью истребленный к началу XX столетия.

Амиго (исп. el amigo) — друг.

Кротал (исп. el crotalo) — ядовитая американская гремучая змея (Crotalus durissimus).

Гремушки — роговые кольца, представляющие остатки кожи, которые сидят одно за другим на конце змеиного хвоста.

Скорее всего, Мендоса, старый моряк, имеет в виду морскую милю (1852 м).

Юпитер — верховное божество в древнеримской мифологии; одновременно считался Громовержцем, божеством, которое распоряжается громами и молниями, а также насылает бури.

Эол — бог ветров в античной (греко-римской) мифологии.

Chimponas — вероятно, автор имел в виду chinampas, как жители Мезоамерики называли живые изгороди. Этим традиционным способом выращивания цветов и зелени жители Центральной Мексики, в том числе и долины Мехико, пользовались задолго до прихода европейцев. Впоследствии толтеки и другие мексиканские народности стали развивать овощеводство по берегам болот и временных водоемов на вручную насыпанных почвах. К 1519 г. такая техника (она тоже называлась чинампа) охватила почти всю поверхность озера Ксошимилко, южнее современного Мехико-Сити. Площади под чинампами занимали большое место и на озере Текскоко (см. следующее примечание). Стоит также напомнить, что испанское champa означает «спутанные корни растений» (в Южной Америке) или «навес; шалаш» (Мексика, Центральная Америка); общее для Испанской Америки значение этого слова — «корневище; дерн».

Озеро Мехико. — В долине Мехико когда-то располагалась водная система, образованная пятью озерами. Самое крупное из них, озеро Текскоко, располагалось к востоку от Мехико-Сити, современной столицы страны. Система эта усыхающая; одно из озер в наши дни прекратило свое существование, другие сильно уменьшились в размерах.

Сарабанда — старинный испанский танец живого характера.

Жакаре — португальское название каймана.

Мулине — круговое вращательное движение клинком.

Testudos midas — зеленая морская черепаха из рода Chelonia (Chelonia mydas).

Testudos careta — карета, или бисса из рода Caretta, которая тоже относится к морским черепахам; ее еще называют головастой морской черепахой (Caretta caretta), или логгерхедом.

Энрико Четвертый — речь идет о Генрихе IV (1553–1610), короле Франции (с 1594) и Наварры.

Вторая позиция, третья позиция, прима — фехтовальные термины, обозначающие движения вооруженной руки и положение холодного оружия в ней.

Как уже говорилось ранее, автор объединяет в своих романах акватории Мексиканского залива и Карибского моря. Здесь речь идет о северо-западном побережье Карибского моря.

Ямайка в те времена была английской колонией.

Бермудский архипелаг состоит из полутора сотен островков и рифов, но относительно крупных островов не наберется и десятка. С 1684 г. Бермуды были объявлены коронным владением Англии. Вряд ли на такой небольшой площади англичане позволили бы долго существовать пиратскому сообществу. В современном списке островов архипелага нет острова с названием Провидение. Видимо, автор все же имеет в виду Нью-Провиденс, главный остров Багамского архипелага, кстати, куда более близкого к торговым океанским путям того времени.

Малезия включает острова Малайского архипелага и частично территорию полуострова Малакки.