Утренний свет сочился сквозь массивные гардины, увлекая за собой частички пыли, Грегерс восседал в кресле, наблюдая перемещение пылинок по гостиной. На пробуждение уходило невероятно много времени, так что вставать едва ли имело смысл. Его руки покоились на отполированных подлокотниках, голова откинулась назад, нижняя челюсть безвольно упала на грудь, глаза были прикрыты от мерцающего света; вдруг с кухни послышалось ворчание кофеварки.

После краткого обратного отсчета он приподнялся с кресла, нащупал тапочки и мелкими шажками направился к кухне, пол которой был устлан линолеумом. Маршрут был неизменен: вдоль буфета красного дерева, мимо зеленого кресла, к стене с проклятым поручнем, установленным в прошлом году социальным работником. «Спасибо, я отлично обойдусь без него», – тщетно настаивал тогда Грегерс.

Вынув из резервуара использованный фильтр, он бросил его в мусорку под раковиной. Снова переполнена. Грегерс снял мешок с пластиковой рамы и остановился у стола лицом к двери. Уж по крайней мере свой собственный мусор он еще в состоянии выносить. Он покосился на коллекцию бутылок, выстроенных на лестничной клетке этажом выше. Проклятые пьянчуги. Слава богу, давненько не устраивала она этих истерических вечеринок, плавно перетекающих в следующий день. Что это за люди, черт их возьми, которые могут позволить себе пить ночь напролет? Причем в разгар рабочей недели!

Ступеньки проседали под ногами, он как можно крепче держался за перила. Конечно, разумнее было бы переехать в более современное и безопасное место, но Грегерс всю жизнь прожил в центре Копенгагена и предпочитал подвергаться риску растянуться на кривых ступеньках, нежели доживать свои дни в какой-нибудь богадельне на северо-западе города. Добравшись наконец до второго этажа, он поставил мешок с мусором на пол и прислонился к дверному косяку. Две молоденькие студентки, обитающие за этой дверью, служили источником постоянного раздражения и в то же время незаметно пробуждали в Грегерсе какую-то неуклюжую тоску. Их вспархивание вверх по лестнице, ароматные волосы и беззаботные улыбки – все это пробуждало воспоминания о летних ночах и романтических поцелуях. О некогда пережитых чувствах; обо всем, что так и осталось в мечтах, ибо в юности он возлагал все надежды на завтрашний день и слишком поздно осознал, что жизнь уже на исходе.

Немного отдышавшись, он поднял глаза и обнаружил, что дверь к юным прелестницам приоткрыта. Яркий свет струился из образовавшейся щели. Девушки были молоды и легкомысленны, но не настолько глупы, чтобы спать с незапертым запасным выходом! На часах была половина восьмого утра, они могли, конечно, только что вернуться, но все же… И почему у них горит свет?

– Привет? Есть тут кто-нибудь?

Он осторожно толкнул дверь носком тапка, она легко отворилась. Грегерс невольно отпрянул. Не хотелось бы прослыть старым развратником, шпионящим за юными дамами. Возможно, будет лучше прикрыть дверь и вынести мусор, пока кофе не выкипел окончательно.

Крепко вцепившись в косяк, Грегерс потянулся к дверной ручке, однако недооценил расстояние. В это жуткое мгновение, растянувшееся на целую вечность, он осознал, что ему не хватает сил удержать свой вес. Тапки заскользили по гладкому деревянному паркету, и он потерял равновесие. Грегерс сопротивлялся из последних сил, которых уже и так почти не осталось, но все-таки беспомощно ввалился в квартиру девушек, жестко приземлившись на пол. Причем не с грохотом, а с глухим стуком – так точнее было бы охарактеризовать жалкий звук, произведенный падением иссохшего стариковского тела в бархатном халате.

Для начала Грегерс попытался сделать вдох. Перелом бедра? Что скажут о нем люди? Впервые за много лет ему хотелось расплакаться. Он закрыл глаза и стал ждать, когда его обнаружат.

На черной лестнице вновь воцарилась тишина. Он ожидал услышать крики и звук спешно приближающихся шагов, но ничего не происходило. Спустя несколько минут он открыл глаза и попытался сориентироваться. Его слепила свешивающаяся с потолка шестидесятиваттная лампочка, и все же он различил белые стены с абстрактным узором, шкаф с кастрюлями и специями, а также кучу сапог и ботинок, наваленных у стены; часть обуви, видимо, находилась под ним. Он осторожно покрутил головой, чтобы понять, нет ли повреждений. Нет, с головой все в норме. Уже неплохо.

Тогда он сжал кулаки. И здесь адекватная реакция. Проклятые ботинки! Он попытался сдвинуть их, чтобы оказаться непосредственно на полу, но ничего не получилось. Он посмотрел в направлении нижней части своего туловища, стараясь сфокусировать взгляд на неподатливых туфлях. Неприятное ощущение в желудке вдруг выросло в огромный удушающий ком, распиравший все тело. Кроме ботинка, из-под его старческих ноющих бедер торчала чья-то голая нога, а чуть дальше виднелось и искривленное тело, откуда нога брала начало. Она напоминала конечность манекена, но Грегерс ощутил мягкую кожу, касавшуюся его руки, а потому сразу все понял. Он приподнял руку и увидел кровь – на своей коже, на полу, на стенах. Кровь была повсюду.

Сердце Грегерса затрепетало, как волнистый попугайчик, стремящийся вырваться из клетки. Он был обездвижен, и его бессильное тело охватила паника. Вот я и умираю, подумал он. Он хотел закричать, но голос, способный издать крик о помощи, покинул его много лет назад. Из глаз покатились слезы.

Эстер долбила по будильнику, пытаясь положить конец адскому трезвону, грозившему расколоть ей голову. Переход от сна к реальности был тяжким и неотчетливым, и лишь на третий раз она поняла, что звук исходит от входной двери. Причем весьма и весьма настойчивый. Два мопса, Эпистема и Докса, истерично лаяли в ревностном стремлении защитить свою территорию. Она заснула прямо на покрывале, и на лице образовались такие глубокие отпечатки, что их можно было почувствовать на ощупь. Дьявол. Выйдя на пенсию около года назад, она позволила себе окончательно превратиться в «сову» и редко вставала с постели раньше десяти часов. Старинные латунные часы с двумя пастушками, доставшиеся ей от матери, показывали 8.35. Она не знала никого, кто мог бы заявиться в такую рань. Если это окажется проклятый почтальон, придется запустить в него чем-нибудь тяжелым. Да хоть теми же пастушками.

Замотавшись в лиловое шелковое покрывало, она поковыляла к двери, голова раскалывалась. Неужели накануне она почти прикончила коробку красного вина? Наверняка она выпила больше пары стаканов, которые обычно позволяла себе в процессе творчества.

Тело ныло и сопротивлялось утренней рутине: растяжка, дыхательные упражнения, овсянка с изюмом. Возможно, придется даже прибегать к болеутоляющим, раз уж сегодня все так неудачно складывается. Эстер встряхнулась и глянула в глазок.

На лестнице стояли мужчина и женщина, Эстер их не узнала. Но она была без очков, к тому же вряд ли могла запомнить каждого из многих сотен студентов, за долгие годы прошедших через учебную аудиторию на Ньяльсгеде. Кроме того, она почти с уверенностью могла сказать, что эти двое не принадлежали к числу бывших студентов-литературоведов. Они выглядели чересчур решительно для выпускников университета. Женщина была высокого роста, широкоплечая, в тесноватом синтетическом пиджаке, с узкими губами, накрашенными розовой помадой. Ее светлые волосы были собраны в конский хвост, кожа казалась поврежденной многолетним злоупотреблением солярием. Мужчина был худощав, с волосами редкого желтоватого оттенка, его можно было бы, пожалуй, даже назвать привлекательным, если бы не мертвенная бледность. Кто они, мормоны? Свидетели Иеговы?

Она открыла дверь. Эпистема и Докса загавкали за ее спиной, приготовившись к войне.

– Надеюсь, у вас была по-настоящему важная причина, чтобы меня разбудить!

Если они и удивились ее облачению, то по крайней мере никак своего удивления не выдали. Мужчина серьезно посмотрел на нее грустными глазами.

– Эстер ди Лауренти? Мы из полиции Копенгагена. Я Йеппе Кернер, а это моя коллега, следователь Анетте Вернер. Боюсь, у нас плохая новость.

Плохая новость. Желудок Эстер скрутило. Она отступила в гостиную, чтобы дать полицейским войти. Собаки вмиг почувствовали смену настроения и, разочарованно поскуливая, потрусили вслед за хозяйкой.

– Проходите, – произнесла она хриплым голосом, садясь на диван.

– Спасибо, – ответил мужчина, Керлер, кажется, его зовут? Он с опаской обошел малорослых псин и пристроился на краешке кресла. Женщина осталась в коридоре и с любопытством осматривала комнату.

– Примерно час назад владелец кафе-бара с первого этажа обнаружил вашего соседа снизу, Грегерса Германсена, в разгаре сердечного приступа. Его отвезли в больницу и приводят в порядок. Ему повезло, что его быстро нашли, сейчас, насколько нам известно, его состояние стабильное. Он растянулся прямо на пороге квартиры на втором этаже.

Эстер взяла френч-пресс со вчерашним кофе, но поставила его обратно, так им и не воспользовавшись.

– Это должно было рано или поздно случиться. Грегерс уже давно был совсем плох. А что он делал на втором этаже?

– Вы знаете, мы как раз надеялись, что вы поможете нам пролить свет на этот факт.

Полицейский скрестил руки на груди и спокойно посмотрел на нее.

Эстер отложила тяжелое покрывало на диван честерфилд, уже занятый какими-то бумагами, смятыми одноразовыми платочками и несколькими небрежно брошенными кардиганами. Молодые люди, вероятно, переживут вид пожилой дамы в ночной сорочке.

– Скажите мне наконец, что вы здесь делаете? С каких это пор полиция вторгается в дом, где старик упал от сердечного приступа?

Сотрудники полиции обменялись взглядами, которые сложно было расшифровать. Вероятно, сами они прекрасно друг друга поняли, так как женщина кивнула с порога и слегка отклонилась назад. Керлер осторожно отодвинул стопку книг и чуть глубже устроился в кресле.

– Фру Лауренти, вы слышали что-нибудь необычное накануне вечером или ночью?

Во-первых, Эстер передернуло от того, что ее назвали «фру», а во-вторых, она не слышала ничего, кроме релаксационной композиции с песнями китов, в настоящий период времени она прослушивала эти звуки в качестве снотворного, когда красное вино не справлялось с этой ролью.

– Во сколько вы вчера легли спать?

Он и не думал останавливаться.

– За последние несколько дней в вашем доме происходило что-нибудь необычное? Говорите все, что придет на ум.

Взгляд полицейского был спокойным и открытым. Он снова скрестил руки на груди.

– Вы вытаскиваете меня из постели ни свет ни заря, я сижу перед вами в ночной рубашке, не успев даже выпить кофе, и я хочу знать, в чем дело, прежде чем отвечать на какие бы то ни было вопросы! – Эстер поджала губы.

– Ранним утром Грегерс Германсен обнаружил в кухне на втором этаже труп молодой женщины. – Полицейский говорил медленно, не сводя с нее глаз. – Мы находимся в процессе установления личности жертвы и выяснения причины смерти, однако уже знаем, что речь идет о преступлении. Господин Германсен испытал колоссальное потрясение и пока что не в состоянии общаться с нами. Необходимо, чтобы вы рассказали все, что вам известно о жильцах дома, а также о том, что происходило в подъезде в течение нескольких последних дней.

Эстер почувствовала, как волна шока охватывает ее тело, распространяясь от щиколоток к бедрам и парализует грудную клетку, и засомневалась, что может дышать. Кожа у нее на голове съежилась, коротко подстриженные волосы, подкрашенные хной, от долгой дрожи встали на затылке дыбом.

– Кто? Это кто-то из девочек? Неправда. В моем доме никто не может умереть.

Она сама поняла, как нелепо это прозвучало, как-то бездумно и наивно. Почувствовав, что пол уходит у нее из-под ног, она схватилась за подлокотник, боясь упасть.

Полицейский протянул руку, чтобы поддержать ее.

– Так что там насчет кофе, фру Лауренти?

Йеппе смотрел на узкую ручку, которую сжимал кончиками пальцев. Эстер ди Лауренти облачилась в банный халат и сварила кофе, теперь они сидели в мягких креслах и ждали, пока она соберется с мыслями. Гостиная изобиловала цветами, безделушками и всяким хламом, Йеппе чувствовал себя неуютно в этом женском бардаке. Стены от пола до потолка были скрыты за стеллажами с книгами всех сортов. Тома с выгоревшими кожаными корешками, книги в мягких обложках, красочные брошюры о еде и растениях. Деревянные фигурки и пыльные безделушки со всех концов мира заполняли пространство на полках и стенах, на каждой горизонтальной поверхности лежали кипы мелко исписанных рукописей с красными подчеркиваниями.

Внизу перед выкрашенным охрой фасадом уже собирались первые журналисты. Представители прессы не удовлетворились прослушиванием полицейского радио, а предпочли своими ушами внимать неумолкающим сиренам и самостоятельно контролировать обновление информации в социальных медиа. Стоило появиться какому-нибудь сообщению о присутствии где-либо полиции, и журналисты прибывали на место какими-то минутами позже первых машин скорой помощи. И вот уже с утра пораньше новостники вещают прямо в камеры, мечущимися между их лицами и толпой криминалистов в белом.

– Я являюсь собственником дома и сдаю второй и третий этажи. Грегерс живет подо мной уже двадцать лет, с тех пор как развелся. Помещение на первом этаже обновляется раз в несколько лет, сейчас там кафе-бар. Его открыли двое молодых людей…

Речь Эстер ди Лауренти лилась неспешным потоком, но ее беспокойный взгляд выдавал человека в состоянии шока. Спину Йеппе пронзил спазм боли, и он уперся ступнями в пол, чтобы боль утихла и он снова смог сосредоточиться на рассказе.

– Каролина живет на втором этаже полтора года. В прежние времена я была знакома по копенгагенскому университету с ее родителями, потом они переехали западнее. У нас с ними был своего рода творческий клуб. Сначала с ней жил парень, но зимой и он свалил. А весной его место заняла Юлия.

Четкая дикция Эстер ди Лауренти контрастировала с грубыми словечками, регулярно проскакивавшими в изящных фразах. Сценическая речь – но скорее в духе Сисе Бабетты, чем Гиты Нёрбю.

– Они давние подруги, знают друг друга со школы. Прекрасные квартирантки, – продолжала Эстер, вдруг остановив взгляд на вазочке из рифленого фарфора. – Кто? Неужели это ее убили?

– Еще не произведено окончательное опознание. – Йеппе пытался говорить утешительным тоном. – Я прекрасно понимаю, что вам тяжело, но еще рано говорить что-либо о причине смерти.

В душной комнате повисла тишина. Эстер ди Лауренти была не при макияже, и множество тонких морщинок на светлой коже вокруг глаз и на шее усиливали отчаяние в ее взгляде. Анетте присела на корточки у входа в гостиную и чесала золотистый живот мопса. Собака довольно похрюкивала.

– В вашем доме в последнее время происходило что-нибудь необычное? Что угодно. Незнакомые люди, посещавшие девушек, беспорядки вблизи здания, ругань? – спросил Йеппе.

– Подумать только, эти фразы звучат на самом деле! – Эстер по-прежнему сидела, повернувшись лицом к вазе. – Я словно попала в какое-то кино!

Милый мопсик устал от внимания Анетте и мелкими шажками перебрался в свою корзинку.

– Мы ведь тут не лезем друг другу за пазуху, – объяснила наконец Эстер свою реакцию. – Юлия и Каролина – молодые девушки, живущие насыщенной жизнью, с парнями или без парней, почем мне знать. У них часто громко играет музыка, и ночные тусовки случаются, но у меня самой то и дело такое бывает. Бедняга Грегерс, как он только нас выносит. Хорошо, что он туговат на ухо.

Эстер потеряла ход мысли. Йеппе терпеливо выжидал, взглядом попросив Анетте прекратить постукивать по дверному косяку.

– У Каролины новый парень, Даниэль. Симпатичный юноша, тоже родом откуда-то из Гернинга. Но я уже давно его не видела. Юлия, судя по всему, одинока. – Она произнесла это слово, словно оно было шероховатым и вызывало какие-то непривычные ощущения во рту.

Йеппе зафиксировал ее слова в своем блокнотике, и в гостиной вновь воцарилось молчание. Потрескивала собачья корзинка, Эстер расправляла на коленях складки халата. С улицы послышался звук автосигнализации.

Ожидание стало Анетте в тягость, и она громко вздохнула, стоя в дверях. Дипломатичность никак не входила в список ее достоинств, и когда им с Йеппе доводилось работать вместе, свидетельские показания обычно брал он.

За восемь лет совместной работы они притерлись друг к другу и часто оказывались в одной команде, когда руководители формировали группы, расследующие текущие дела. Этот день не стал исключением. Когда комиссар полиции ранним утром прибыла на место преступления, она тут же вызвала, помимо главного следователя, судмедэксперта, представителя Центра криминалистической экспертизы и следователей полиции Кернера и Вернер. Очевидно, вдвоем они могли обнаружить что-то такое, на что никто, кроме них, не обратил бы внимания. Само созвучие их фамилий бесконечно раздражало Кернера, когда он представлялся свидетелям и родственникам.

Он считал, что в ней есть что-то от бульдозера, она называла его впечатлительным лицемером. В хорошие дни они единодушно пилили друг друга, как давние супруги, в плохие дни он был готов просто-напросто столкнуть ее в Эресунн.

Этот день был из плохих.

Вернувшись в офис, Йеппе и Анетте уселись за свои регулируемые по высоте столы и принялись вырабатывать план действий. Йеппе принес из кухни две чашки кофе, себе – с двойной порцией сливок, Анетте – черный с сахаром. Они были в одном звании, но, когда работали в команде, он всегда отвечал за кофе, она – за вождение. Это было чуть ли не единственное, что не вызывало никаких споров, этакий островок спасения в бурном водовороте их взаимодействия.

Полицейская префектура Копенгагена – это довольно красивое в своей внушительности здание, прелесть которого в значительной степени была нарушена целым рядом модернизаций, прошедших в последние годы. Однако перемены не коснулись Отдела расследований преступлений против личности, также именуемого Отделом убийств, которому позволили сохранить свой первоначальный зловещий облик со сводчатыми потолками и темно-красными стенами с лампами. Здесь дизайнерам разрешили лишь поменять мебель, не трогая облупившуюся краску и атмосферу катакомб. Результатом оказалась причудливая комбинация запущенности и неестественности.

– Мы уверены в точности опознания? – выдала Анетте. Теперь, когда они сидели друг напротив друга, он, к своему неудовольствию, видел, какой бодрой она выглядела по сравнению с ним. На веки аккуратно наложены голубоватые тени, за истекшие сутки ей, казалось, удалось заполучить и секс, и здоровое питание, и восемь часов беспробудного сна. Ему захотелось обойти стол и спихнуть ее со стула.

Он понимал, что вопрос ее – риторический. Они сопоставили общий вид тела и, с особой тщательностью, две татуировки – одну, в виде пера, на лопатке, вторую, в виде двух звезд с короткой надписью, на правом запястье – с многочисленными фотографиями, обнаруженными в ноутбуке. Жертвой оказалась Юлия Стендер, одна из двух юных квартиранток Эстер ди Лауренти. Если бы им пришлось опознавать жертву исключительно по изуродованному лицу, то определенности быть не могло бы.

– Это Юлия. Несомненно, она. Кто оповестит семью?

Йеппе пролистал свою записную книжку.

– Родители живут в маленьком городке под названием Сёрвад, где-то неподалеку от Гернинга. Займешься?

Анетте напечатала что-то на клавиатуре, после чего набрала номер управления полиции по Средней и Западной Ютландии, чтобы запустить процесс. Ее звонок станет неприятностью для коллег на другом конце провода. Йеппе открыл в блокноте чистый лист и составил список вопросов. В юности он записывал все подряд – идеи, мысли, планы на будущее. Даже путевые заметки. Теперь он целиком и полностью сосредоточился на работе.

ЗНАКОМЫЕ МУЖЧИНЫ, – аккуратно написал он заглавными буквами.

НАЙДЕННЫЙ НОЖ?

КАРОЛИНА, – добавил он и поставил восклицательный знак.

ОРУДИЕ УБИЙСТВА (НЮБО/КЛАУСЕН)

КОМПЬЮТЕР И ТЕЛЕФОН ЮЛИИ, – продолжил он и добавил:

ЖИТЕЛИ ДОМА в конец перечня.

Он услышал, как Анетте лающим голосом дает распоряжения в телефонную трубку:

– Я же говорю – Стендер! С-Т-Е-Н-Д-Е-Р, поняли наконец? Кристиан и Улла Стендер. Они проживают в Сёрваде на ферме рядом с полями. Улица Лесная. Только проинформировать, не расспрашивать ни о чем, ясно? Мы сами приедем. Перезвоните, когда вернетесь.

Кроткое «до свидания» на другом конце провода было прервано стуком трубки, брошенной Анетте на телефон.

– Можешь вычеркнуть этот пункт из списка, Йеппесен! – сухо усмехнулась она и вскочила со своего места; на брюках не успели расправиться неряшливые складки на широких ляжках. – Ну что же, перейдем к брифингу? Нам нужно распределить кое-какие задания.

Она направилась к двери, не дожидаясь ответа. Йеппе еще немного задержался за столом, проверяя свой список. Йеппесен! Он ненавидел, когда она так его называла.

Сердце Йеппе сжалось при мысли о предстоящих днях. Это дело взбудоражит весь Копенгаген, едва только пресса возьмется за дело. Он уже представил себе заголовки. «Молодая женщина подвергнута издевательствам, изуродована и убита». «Преступник разгуливает на свободе». Это дело было одним из тех, которые полиция обычно считает излишне раздутыми. В среде полицейских подобные случаи называются «женщина в подлеске», то есть преступник успевает удрать задолго до появления полиции. Они чрезвычайно редки. Но время от времени происходят.

Ему нужно было поговорить с комиссаром полиции о том, чтобы во избежание паники как можно дольше не обнародовать подробностей об изуродованном лице. Все подробности, свидетельствующие о психических проблемах преступника, необходимо до поры до времени держать в тайне. Сколько времени они таким образом выгадают? Сутки, максимум двое, и все же это лучше, чем ничего.

Когда Йеппе вошел в столовую, там было на редкость тихо. Обычно в столовой велись разговоры и звучал громкий смех, но по-настоящему серьезные дела всегда подавляли непринужденную атмосферу. Шутки об отрубленных головах, которыми играют в футбол, были частью повседневного грубоватого общения в этой среде. Но на некоторых темах лежал негласный запрет. Дела, связанные с детьми. Дела, в ходе которых явный преступник избегал наказания по небрежности судопроизводства или вследствие каких-то формальностей. И дела вроде этого, которые обещали отобрать у сотрудников все свободное время на неопределенный период.

Один из сотрудников сидел и хрустел пальцами, ритмично и навязчиво. Йеппе пытался абстрагироваться от отвлекавшего его звука. Насильники и убийцы не вырезают на своих жертвах, еще живых, узоры. Рано было строить предположения о том, шла ли в данном случае речь о бывшем возлюбленном с садистскими наклонностями или о чем-то еще более жутком, но, как бы то ни было, в штабе воцарилась давящая тишина, если не считать хруста пальцев. Йеппе оглядел коллег и удалился.

– Какой вам этаж? Я нажму, – дружелюбно улыбнулась плешивая женщина с подставкой для капельницы, ее палец застыл в воздухе перед многочисленными кнопками лифта. Эстер улыбнулась в ответ, пожалуй, чересчур широко.

– Пятнадцатый, большое спасибо.

Двери лифта закрылись, между дамами повисло молчание. Эстер была не прочь поболтать – о погоде, о чем угодно, но она понятия не имела, когда эта женщина в последний раз была на улице. Так что ей так и не пришлось раскрыть рта. Женщина вышла на третьем этаже, еще раз улыбнувшись Эстер, и привычно покатила свою капельницу по коридору. Несчастная, подумала она. Впрочем, возможно, она просто напридумывала. Она чуть заметно плюнула на кончики пальцев и, вынув из кармана бумажную салфетку, попыталась оттереть остатки чернил.

Дактилоскопист сказал ей, что Дания является одной из немногих стран мира, которые продолжают применять чернила, и что переход на современную систему сканирования, которую давно использует весь мир, обойдется в сто миллионов крон. Даже Центральная Африка в этом отношении обогнала датчан, просветил он ее, прижимая ее пальцы к подушечке с чернилами, а затем двигая их по картону. Странный тип. Сразу же по окончании процедуры она принялась отмывать руки при помощи щетки для ногтей, но краситель въелся намертво. Пришлось прямо-таки соскабливать его.

Отделение интенсивной кардиотерапии Королевской больницы казалось не самым приятным местом для пребывания. Кто-то попытался замаскировать вездесущее страдание картинами и плакатами. Самые жизнерадостные цвета всегда используются там, где не остается места ни малейшей надежде. Рядом с лифтом даже висела реклама музыкального вечера с участием бывшего начальника полиции, обещающая восемь номеров с аккомпанементом на пианино из песенника для высших народных школ. Эффект оно производило удивительно удручающий. Неужели пациентам поднимет настроение такое сомнительное развлечение, которого и здоровый-то человек больше пяти минут не выдержит? Так думала Эстер, толкая стеклянную дверь в палатное отделение с номером 3-15-2 на серой табличке.

Грегерс Германсен лежал один в двухместной палате лицом к окну, из которого открывался вид на Копенгаген, и, казалось, пытался телепортироваться оттуда усилием воли. Эстер осторожно постучала в открытую дверь. Не оборачиваясь, Грегерс заплакал. Словно ребенок, который сдерживался до того момента, когда наконец придет мать, подует на разбитую коленку и слезы по приходе адресата обретут смысл. Эстер стояла в дверях, быстро подумав, успеет ли она улизнуть, прежде чем он обернется.

– Привет, Грегерс, это я. – Она одумалась и подошла к койке.

Грегерс дал волю слезам, перешедшим в безудержное рыдание с хрипом. Она взяла его за руку и долго простояла так, не говоря ни слова.

Старый друг, бедняга, вот что тебе выпало пережить, думала она, переполняясь состраданием к человеку, с которым была знакома двадцать лет, но которого все-таки не знала. Пожалуй, они никогда не были друзьями, хотя прожили под одной крышей целую вечность. Сейчас это казалось упущением.

Вошла медсестра, та же, которая показывала ей дорогу, и принялась крутить крантик на шланге капельницы, висевшей над кроватью.

– Да, он много плачет. Это нормально, сердечный приступ часто вызывает сильную эмоциональную реакцию. Он очень тяжело перенес шок. Это не редкость у пожилых пациентов. Ведь другого шанса может и не быть.

Как будто он не лежал рядом и всего не слышал! Эстер смущенно кивнула и сжала руку Грегерса.

– Вы не знаете, он действительно обнаружил труп? Тут в кофейной комнате пошли такие сплетни.

Эстер решила, что отвечать на такие вопросы – ниже ее и Грегерса достоинства.

– Ему ввели морфин, так что, вероятно, он покажется вам слегка заторможенным. Но его состояние полностью стабилизировалось. Вы вполне можете остаться и поговорить с ним, это пойдет ему только на пользу. Так ведь, Грегерс?

Медсестра похлопала его по руке и удалилась, не дожидаясь ответа. Эстер придвинула стул к кровати, расстегнула жакет и снова взяла Грегерса за руку. Она хотела сказать что-нибудь утешительное, но все казалось некстати, поэтому пришлось просто сидеть и слушать этот плач, неуместный и несвоевременный. Ей нужен был отдых, бокал красного вина. Покой в голове. Ни к чему сейчас были тысячи роящихся мыслей, неизбежно приводивших к короткому замыканию. Ни к чему вспоминать тот момент тысячу лет назад, когда она сама лежала на больничной койке и рыдала. Тогда никто не держал ее за руку.

Она поняла, что слишком сильно сжала немощную кисть. Ослабив хватку, она неловко похлопала его руку. Слезы потихоньку уходили.

– То… – Голос дрожал, дребезжал, как у отшельника. Эстер наклонилась и напрягла слух.

– То. То. Ил? – Он так осип, что поначалу Эстер не поняла, о чем он спрашивает. Он раздраженно откашлялся и показал на пластмассовый кувшин с красной жидкостью. Она налила немного в стоявший рядом стакан и дождалась, пока он выпьет. Затем налила еще и снова терпеливо подождала, пока он закончит.

– Я упал на… тело. Там была кровь на стенах. Полицейские ничего не стали мне рассказывать. Только спрашивали все время об одном и том же.

Грегерс снова принялся плакать. Он выглядел дряхлым, немощным, и неожиданно она поняла, что воспринимает его старым, чего не могла сказать о себе.

– Я не знаю, кто это, Грегерс. Полиция пока ничего не сказала.

– Она была мертва? Когда я… нашел ее. Мертва, да?

Естественно. Вот чего он боялся. Что он мог ее спасти. Неужели полицейские вообще с ним не поговорили? Не выслушали его?

– Грегерс, послушай меня. Когда ты к ним пришел, она уже давно была мертва. Ты ничего не мог поделать, слышишь? – На самом деле она понятия не имела, когда умерла девушка, не знала никаких подробностей, но не видела причин не успокоить его любой ценой. Вдруг она поняла, нутром ощутила, что произошло. Весь день она шаталась в похмельном пузыре и вот теперь, когда она переключилась с себя на другого, этот пузырь лопнул. Как же это все было ужасно. Слишком ужасно для осознания. Ее горло сжалось. Неужели это действительно произошло? В ее доме, в ее жизни?

«Почему»? Он умоляюще смотрел на нее, понятия не имея о том, что его мысли были отзвуком того, что происходило у нее в голове. Эстер пришла в голову одна мысль, из-за которой она почувствовала острый укол совести, но она быстро отогнала ее прочь. Должно быть, простое совпадение. Абсурдное, прискорбное совпадение.

Комната для отдыха была полна шелеста бумаг и картонных тарелок и стуком клавиатуры. Йеппе понимал, что от него ждут обобщения. Он окинул взглядом собранную для него полицейским комиссаром команду. Следователь Торбен Фальк, искушенный и обстоятельный, следователь Сара Сайдани, несомненная удача, ну и Анетте, от которой явно просто так не отделаться. Единственным, с кем он ощущал некоторую натянутость в отношениях, был следователь Томас Ларсен. Он служил в главном управлении всего лишь полгода, но продвигался по службе с молниеносной скоростью. Йеппе усердно пытался приклеить к Ларсену прозвище Ириска, но почему-то коллеги, которые обычно были не прочь поострить, тут его не поддержали. К тому же комиссар полиции, увы, очень любила ирис.

– Итак, с сегодняшнего дня мы ежедневно встречаемся в столовой сразу после смены вахты в 8 и 16 часов, ну и, естественно, дополнительно по мере необходимости, и сообщаем друг другу, кто как продвинулся. Предлагаю собрать все документы и фотографии в нашем с Анетте кабинете, я попрошу кого-нибудь из секретарей подготовить для нас доску. К сеансу видеосвязи в 15.00 мы попросим другие полицейские отделения доложить о результатах опросов жителей и прохожих о второй половине вчерашнего дня и вечера на улице Клостерстреде, чтобы можно было получить какие-либо свидетельства, пока они не устарели. Фальк, ты отправишься обратно в больницу и поговоришь с Грегерсом Германсеном, если он находится в подходящем для этого состоянии, а затем с владельцами кофейни на Клостерстреде, 12. Это два молодых парня, у секретаря есть их имена. Именно они обнаружили утром Грегерса Германсена и тело Юлии Стендер, они также находятся в Королевской больнице в связи с перенесенным сильным шоком. Сейчас, как я понял, они чувствуют себя превосходно.

Фальк отсалютовал по-скаутски, двумя пальцами от воображаемого козырька.

– Ларсен возьмется за исследование окружения Юлии Стендер – семья, друзья, коллеги, вероятные любовные связи, бывшие одноклассники. Сайдани, как обычно, возьмет на себя Фейсбук и все, что связано с компьютером, телефоном и социальными сетями.

Сайдани оторвалась от ноутбука и кивнула; подпрыгнули ее темные кудряшки. Ларсен смотрел на Йеппе, сложив руки на груди.

– Мы с Анетте свяжемся с родителями погибшей и снова навестим Эстер ди Лауренти. Вскрытие назначено на раннее утро, нам также необходимо там присутствовать, Анетте! Не только полиция Копенгагена, но и наши коллеги из южной Швеции полным ходом ведут поиски Каролины Боутруп с подругой. – Йеппе заглянул в свои записи. – Нам еще нужен кто-то для проверки камер видеонаблюдения на маршруте. Банки, «Севен-Элевен», «Матас» и так далее. Кто возьмет на себя?

Фальк вновь сделал скаутский жест. Йеппе перенес вес на другую часть седалищной кости, чтобы разгрузить позвоночник, и встретился взглядом с Анетте, державшей у уха мобильный. Отговорив, она вперилась в него звериным взглядом.

– Центральная и Западная Ютландия. Они съездили домой к Стендерам, но тех там не оказалось. Попробуй угадать, где, по словам соседей, они находятся?

Наверное, даже пытаться не стоило.

– В Копенгагене! Они, черт их подери, в Копенгагене! Остановились в отеле «Феникс». Свяжусь с отелем, узнаю, в номере ли они. В случае чего, у меня есть мобильный отца. – Говоря это, она набросила пиджак и очутилась у лестницы, прежде чем Йеппе успел подняться с кресла.

Широкая улица жужжала ленивым утренним трафиком на фоне измороси, Йеппе и Анетте припарковались рядом с гостиницей. Группа японских туристов вооружилась зонтиками, дождевиками, а женщины – еще и странными перчатками из белого материала, которые вызвали у Йеппе ассоциации с беспечным периодом середины 80-х годов, когда в «Бургер Кинге» проходили дни, посвященные танцевальному стилю электрик буги. Конечно, очень может быть, что эти японцы как раз собирались на какой-нибудь танцевальный фестиваль, но он сильно в этом сомневался.

Фойе отеля напоминало внутренности меренги с алмазными капельками хрустальных люстр и тяжелыми парчовыми гардинами. Анетте решительно обогнула фонтан по беломраморному полу с выражением глубокого презрения. За стойкой стоял молодой человек с синтетической бабочкой на шее и раздражающим взглядом. Телефон настойчиво трезвонил, и юнец косился на аппарат, не зная, что ему нужно делать. Йеппе перегнулся через стойку и заговорил тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания:

– Полиция. Мы звонили вам некоторое время назад. Нам нужно поговорить с Кристианом Стендером. В каком номере он остановился?

– Я буду к вашим услугам через мгновение. – Портье потянулся к трубке.

– Я же говорю, мы из полиции, дело не терпит.

– Момент, мсье, я сию минуту освобожусь.

Он выставил ладонь в направлении полицейских и, отведя глаза, снял трубку, после чего, преисполненный усталого высокомерия, начал заученное приветствие на английском языке. Йеппе схватил его руку, прежде чем портье успел сообразить, что к чему, и сильно сжал ее.

Молодой человек казался перепуганным.

– Я сказал, сейчас же! Как тебя зовут, придурок? Ну-ка, что там у тебя на бейдже? Николай? – Он повернулся к Анетте, которая наблюдала за его действиями с удивлением. Откашлялся.

– Следователь полиции Вернер, который час? – Йеппе элегантным движением освободил запястье от рукава и взглянул на свои старенькие часы «Омега». Портье затараторил так быстро, что даже стал запинаться.

– Комната 202, третий этаж, лифт за углом.

– Благодарю, Николай, хорошего дня.

Анетте в изумлении смотрела на него всю дорогу до лифта.

Они поднялись на третий этаж и нашли номер 202. В соответствии с инструкциями, данными Анетте, управляющий отелем без разъяснений попросил чету Стендер оставаться в своей комнате. Йеппе постучался. Через мгновение дверь открыла миниатюрная элегантная женщина с короткими седыми волосами. Она серьезно кивнула им, выразив волнение морщинкой, пролегшей над перламутровой оправой очков и напоминающей кастовый знак, и попятилась, пропуская их в душную комнату.

Кристиан Стендер сидел в мягком плюшевом кресле, обхватив голову руками. Он расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, так что можно было лицезреть ворох седых волос, выбившихся наружу, и верхнюю часть порядочного пуза. Лаптеобразные ботинки, давно требовавшие чистки, стояли рядом со стулом и свидетельствовали о том, что их владелец ставил удобство гораздо выше стиля. Он поднял голову и взглянул на гостей, после чего вновь обмяк. Лицо его было покрыто каплями пота, глаза сузились и покраснели. Мужчина пребывал в страхе или испытывал серьезное расстройство желудка.

– Кристиану стало плохо, когда позвонил портье и сказал, что с нами хочет поговорить полиция. Он уверен, что что-то случилось с Юлией, его старшей дочерью. Моей… э-э, падчерицей. Она не отвечает на звонки. Я пыталась успокоить его, но он ничего не желает слушать. Вы, наверное, по поводу взлома? Взлома на фирме?

– К сожалению, фру Стендер, мы здесь не в связи со взломом. Мне жаль, но у нас плохая новость. Речь идет как раз о Юлии Стендер.

Кристиан Стендер глянул со своего пропитавшегося потом кресла, зрачки глаза у него были крошечные, словно он злоупотреблял героином. Он словно стоял на паузе, пребывал в неподвижном ожидании. Йеппе пытался обнаружить признаки наигранной реакции, но увидел лишь выражение ужаса, которого было вполне естественно ожидать в момент, когда родитель сталкивается с вероятностью воплощения своих самых страшных опасений.

– Мне очень больно сообщать вам…

Не успел Йеппе закончить фразу, как Кристиан Стендер издал рык безумца, загнанного в угол. Он съехал с кресла и, не переставая вопить, очутился на полу на коленях в гротескной позе человека, делающего предложение руки и сердца. Лицо его исказилось, волосы лоснящимися тонкими нитями лежали на блестящем темени. Он напоминал оперного певца, играющий сцену грандиозного умопомешательства.

Йеппе отметил все эти обстоятельства, констатировав при этом, что его наблюдательный аппарат остался на сто процентов отстраненным. Ни единого колебания барометра в сторону сопереживания. Что с ним стряслось, скажите на милость?

– Мы обнаружили труп молодой женщины в квартире Юлии и Каролины, – попытался продолжить он, вклиниваясь между криками отца. – К сожалению, вынужден сообщить вам, что это Юлия. Нам еще предстоят… некоторые процедуры, прежде чем опознание будет признано официально, но у нас нет сомнений.

Пока что не стоило упоминать о вскрытии и стоматологическом обследовании.

– Мне очень жаль…

Йеппе замолчал.

Кристиан Стендер съежился на полу в хлюпающий комок. Его супруга стояла за креслом и теребила край обивки, не спуская с мужа глаз.

– Мы можем ненадолго остаться наедине? – Улла Стендер говорила тихо, но с неожиданной властностью. – Я понимаю, что нам, наверное, придется последовать с вами в полицейский участок или что-то в этом роде, но не будете ли вы так любезны оставить нас на минуту, чтобы мы немного пришли в себя? Наедине.

Направляясь к выходу, Йеппе встретил взгляд Анетте. Они одновременно подошли к двери, стремясь поскорее покинуть душную комнату с кипевшими страстями.

– Мы подождем в фойе. Можете не спешить. – Никакое выражение соболезнования сейчас не прозвучало бы из его уст доброжелательно, так что он предпочел на этом остановиться. Просто закрыл дверь. Последним, что он увидел, прежде чем дверь сомкнулась с косяком, был силуэт хрупкой женщины, устремившейся к мужу с распростертыми объятиями.

Боги не дадут соврать, комната под номером шесть, предназначенная для дачи показаний, совершенно не похожа на полулюкс, однако в данный момент эта казенная обстановка показалась Йеппе гораздо более комфортной, нежели во всех смыслах невыносимый номер в отеле «Феникс», который они только что покинули. Кристиан Стендер наконец притих, сжав руку жены своей рукой. Бессознательно раскачиваясь в кресле, он еле слышно бубнил себе что-то под нос. Йеппе вновь ощутил укол совести из-за того, что не испытывал искренней жалости к этому мужчине. Обычно, сидя напротив родственников жертвы, ему приходилось буквально подавлять свои переживания, чтобы чувства не помешали выполнению профессиональных обязанностей. По отношению к Кристиану Стендеру он не испытывал абсолютно никаких эмоций.

Анетте принесла два пластиковых стаканчика со сладким чаем. Йеппе откашлялся, чтобы обозначить начало процесса.

– Я понимаю, для вас это настоящий шок. К сожалению, мы вынуждены сообщить вам некоторые подробности и задать несколько вопросов, хотя сейчас вам придется непросто. – Йеппе поднял голову и посмотрел Улле Стендер в глаза, она несколько раз моргнула. – Мы уже совершенно уверены в том, что личность установлена, так что вам не нужно проходить через процедуру опознания… тела. Вы можете посмотреть на нее в последний раз. Тем не менее я настоятельно рекомендую вам этого не делать. Она совсем не похожа на ту, какой вы ее знали.

Улла Стендер поморщилась от неприятных слов, но кивнула.

– Также я обязан спросить о вашем отношении ко вскрытию тела. У вас есть возражения?

Улла взглянула на мужа и покачала головой. Этот вопрос являлся простой формальностью – тело подлежит вскрытию, даже если они будут возражать.

– Благодарю. Кроме того, мы хотим спросить, знаете ли вы что-нибудь о местонахождении Каролины Боутруп? Принимая во внимание обстоятельства дела, нам срочно нужны эти данные, – продолжал Йеппе.

Скорбящий отец закрыл глаза и продолжал свой внутренний разговор с высшими силами, поэтому отвечать приходилось женщине.

– Юлия никогда ничего нам не рассказывала, но от родителей Каролины мне известно, что на этой неделе они с подругой собирались в поход на байдарках. Куда-то в Швецию.

Йеппе подтолкнул через стол блокнот.

– Напишите здесь имена ее родителей. И еще, пожалуйста, имена друзей, одноклассников и другие контакты, имевшиеся у Юлии в Копенгагене и дома, в Сёрваде. Возможно, нам придется переговорить со всеми, кого она знала.

Улла Стендер задумалась и написала несколько имен.

– Также мы просим сообщить, где вы находились вечером во вторник и этой ночью? Это стандартная процедура, мы задаем эти вопросы всем, кто имеет хоть какое-то отношение к делу.

– Этой ночью? – Улла Стендер подняла взгляд от блокнота и отвечала, вернувшись к записям. – Ну как же, мы спали здесь, в отеле. Мы приехали во вторник – господи, неужели это было вчера? – и вечером встретились с Юлией в кафе на Конгенс Нюторв. – Она выделила слово Конгенс. – На среду и четверг Кристиан назначил несколько важных встреч в разных галереях, но теперь-то мы, конечно, все отменили.

– Вы не выходили из гостиницы выпить чего-нибудь или еще зачем-либо?

– Нет-нет, мы вчера рано проснулись, поэтому просто прошлись немного по Нюхавн и, вернувшись в отель, поужинали в номере. Думаю, часов в десять мы уже легли спать.

– Как вела себя Юлия во время вашей встречи?

– Ну, как всегда. Довольная, веселая. Рассказала нам о предстоящей учебе. В основном была поглощена своим телефоном, но такая уж теперь молодежь.

– Мы понимаем, сейчас трудно говорить об этом, но нам нужно знать о Юлии как можно больше. Не могли бы вы немного о ней рассказать? – попросил Йеппе. – Какой она была? Что любила делать? Что-нибудь в этом роде.

Улла Стендер неуверенно посмотрела на мужа, который по-прежнему сидел с закрытыми глазами.

– Ну, Юлия – дружелюбная, жизнерадостная девочка, – осторожно начала она. – Совершенно обычная, знаете, милая… молодая. Она много писала и любила играть в театре. – Мачеха тщательно подбирала слова, но затруднялась найти подходящие случаю.

– Вы не представляете, кто бы мог причинить ей вред?

Улла Стендер возмущенно покачала головой.

– Кто хотел бы досадить вам? Причинить вам зло через Юлию?

Она снова замотала головой.

– Никогда! Естественно, у Кристиана бывали какие-то разногласия с партнерами и клиентами, да и с персоналом, но никогда не было никаких проблем, которые нельзя было бы уладить переговорами или партией в гольф. Никому ведь не могло бы прийти в голову обидеть Юлию из-за этого? Это какое-то безумие!

Йеппе уставился в стол и дал собеседнице время высморкаться.

Анетте, наблюдавшая диалог, облокотившись о стену, нарушила молчание:

– Как долго вы знали Юлию? Когда вы поженились?

Тоже мне, самозваный Филип Марлоу из комиссариата. Неужели она не может просто спокойно посидеть?

– Это произошло в марте 2004 года. Юлия сочинила для нас песню под названием «Прекрасна, как падающая звезда». Ей исполнилось всего девять лет! Все были весьма впечатлены.

Кристиан Стендер взвизгнул и поднес ладони к глазам. Его супруга нерешительно продолжала:

– Но Юлии был всего лишь год, когда я начала работать в компании, я давно знала их семью. Когда фру Стендер, ну, то есть мать Юлии, э-э… отошла в мир иной, ну да, у нее был рак, мы оказались, если можно так сказать, связаны теснее. И, да, тогда мы с Кристианом поженились, и я… я надеюсь, что Юлия воспринимает меня как мать. Или воспринимала…

Над верхней губой Уллы Стендер выступили капельки пота, она стала теребить цепочку с кулоном, символизирующим веру-надежду-любовь.

– Когда умерла мать Юлии? – Анетте пока не собиралась отпускать Уллу Стендер с крючка.

– Ирена умерла в 2003 году, но она долгое время болела. Кристиан был очень утомлен постоянным пребыванием в больнице. Это был ужасный период.

В первую очередь для Ирены, подумал Йеппе. Было очевидно, что Улла Стендер привыкла защищать свой брак. Наверняка по городку Сёрваду ходили сплетни, когда господин Стендер женился на своей секретарше через пять минут после похорон жены.

Пестрая шелковая блузка Уллы Стендер покрылась пятнами пота, взгляд бегал, как у ребенка, желающего выйти из игры и спрятаться под стол. Йеппе решил сменить тему и послал Анетте предостерегающий взгляд.

– Как долго Юлия жила в Копенгагене?

– Всего полгода. Она переехала в марте, чтобы обжиться в квартире и подыскать какую-нибудь подработку до конца лета, пока не началась учеба. Она шаталась без дела и после окончания школы нигде толком не работала. Немного подрабатывала в кафе, ездила в какую-то семью в Америке, все в этом роде…

– Ее… изнасиловали? – Голос отца, похожий на ржавое железо, вдруг разрезал пространство комнаты. Изнасилование – это, в представлении отца, худшее, что может случиться с дочерью. Улла Стендер потрясенно посмотрела на него.

– Никаких признаков сексуального насилия обнаружено не было. – Отвечая, Йеппе пристально наблюдал за парой. – Однако преступник использовал нож. – Отец тяжело задышал и опустил голову. – И к сожалению, он порезал ее… – Йеппе отметил пронзительный взгляд Анетте, но проигнорировал его. – Преступник порезал ее, прежде… – продолжал он. – Мы пока не знаем, почему и как именно, но некоторые насильственные действия были совершены до наступления смерти. Мне очень больно говорить вам об этом. Если у вас есть какие-либо догадки насчет того, что все это может означать, очень важно, чтобы вы нам о них рассказали.

Улла Стендер закрыла руками рот и, потрясенная, стала мотать головой.

– У нас есть специальная команда в Королевской больнице, которая может оказать вам неотложную психологическую помощь, если вы… вот номер.

Кристиан Стендер поднял голову и выпучил глаза. Его лицо приобрело такой же цвет, как стена позади него. Затем его вырвало.

Йеппе плеснул себе в лицо водой и посмотрелся в зеркало на кафельной стене туалетной комнаты. Он выглядел уставшим и понимал, что дело тут не только в свете энергосберегающих ламп полицейского управления. Дурацкая затея с осветлением волос не помогла, не стоило поддаваться на уговоры Йоханнеса. Наверное, разумнее было бы побриться наголо. Так по крайней мере он был бы похож на полицейского. В одном зеркале над раковиной отражение получалось каким-то вогнутым, второе неестественно растягивало лицо вширь. Он все время забывал, какое из них дает какой эффект, пока не начинал мыть руки. Сейчас он выбрал вогнутое и поэтому походил на мунковский «Крик». Это было очень кстати.

Анетте была права – он пребывал в отвратительном настроении. Поясница ныла, и он напомнил себе, что нужно позвонить врачу и попросить очередной рецепт на оксиконтин. Дело дрянь. Самая отвратительная дрянь.

В последний раз нечто похожее на то, что досталось ему теперь, было пять лет назад, семейная трагедия. Несчастный отец в отчаянии убил свою бывшую жену на глазах у их троих детей, а затем попытался сжечь всю семью, чтобы скрыть преступление. Тогда у него была Тереза, которая поздними вечерами, когда он возвращался домой, окутывала его домашним теплом. Тогда он успокаивал себя тем, что самоотверженная забота Терезы в глобальном смысле уравновешивала недостатки человечества. Теперь он уже в этом сомневался.

В канун последнего Нового года она была красивее, чем когда-либо. Так по крайней мере помнилось ему сейчас – хотя он и не смог бы вспомнить в подробностях, что на ней было надето. Что-то черное, сверкающее, как глаза летучих мышей во мраке пещеры. Но не платье придавало ей красоту, а отстраненность и его усиливавшаяся неуверенность, которая делала ее недостижимой. Они ехали в центр города на такси, чтобы успеть к новогодней речи королевы, и каждый в свое окно смотрел на падающий снег. Она сидела в полуметре от него и не видела свободного падения его сердца. Он упустил ее и сам это прекрасно понимал, он слишком часто отсутствовал и был полностью поглощен карьерой. Избегал личных поражений и домашних перепалок. Но ведь и она тоже. Со следующего года все будет иначе: знай, наступающий год станет особенным для нас и нашей будущей семьи, я приложу к этому все усилия. Наконец-то у нас все получится! Ведь для меня нет ничего важнее в жизни, ты же знаешь?

Она улыбнулась, слегка смущенно, и похлопала его по руке, как учительница, которая хвалит детский несуразный рисунок, потом отвернулась и продолжила смотреть в окно. Он тоже отвернулся, что ему еще оставалось делать, и принялся рассматривать капли на стекле, которые сплющивались от большой скорости.

Праздник сделался кафкианским с первой минуты прямой трансляции из Амалиенборга. Он стоял с бокалом слишком сладкой кавы и смотрел на ту, которую любил и которая была его женой. И в то же время уже нет. Еда, разговоры, еще еда, еще вино – он не мог вспомнить в деталях, как он провел тот вечер, но к моменту, когда часы пробили двенадцать, он ни разу не прикоснулся к ней. Поцелуй, который она ему подарила, казался принужденным, был слишком кратким и не шел в счет. Он уже знал, что все кончено.

Он даже совсем не удивился, когда в первом часу она подошла к нему и рассказала о подруге, которая проводит новогоднюю ночь в одиночестве, жаль ее все-таки. Она, пожалуй, съездит и утешит ее. Нет-нет, он пускай остается на празднике, она скоро вернется. Все удивились, когда она ушла, но уже слишком много выпили, чтобы проявить настоящее беспокойство, даже когда он тоже оделся и последовал за ней. Ведь новогодняя ночь располагает к подведению итогов и наведению порядка в хитросплетениях супружеских отношений.

Он следовал за ее узкой спиной через весь центр старого города, чувствуя себя актером в посредственной мелодраме, разбитым, одновременно испытывающим прилив адреналина и готовым сбить с ног любого, кто встанет у него на пути.

Когда она вошла в чужую дверь, за которой совершенно точно не было никакой подруги, он досчитал до десяти и позвонил. Нильс – было написано под звонком. Нильс. Она открыла без малейшего раскаяния и просто попросила его уйти. Это было хуже всего. То, что она не стыдилась, не сожалела, даже не позаботилась о том, чтобы он не пошел следом. Тебе нужно уйти, Йеппе! Уходи! И закрыла дверь.

Он отправился пешком к Йоханнесу и Родриго на Скюдебанегеде и позвонил к ним в дверь посреди ночи. Обескураженный, отвергнутый, уничтоженный. Он прожил у них на диване две недели, взяв больничный и укрывшись в пещере из шерстяных пледов и утешений. Йоханнес и Родриго заботились о нем, как о ребенке, и выплакали все слезы, которые он сам был не в состоянии из себя выжать. Они выслушали его рассказ тысячу раз и поддерживали его, пока он не смог встать и снова встретиться с миром.

Когда он наконец очутился дома, там не оказалось всех ее вещей и большей части их общей мебели. Остался лишь кратер жилища с тоскливыми контурами, оставшимися на стенах от демонтированных полок. Диван она оставила, на него он и завалился. Он лежал, как губка, в прослойке из несчастья, и впитывал, впитывал, лежал, пока у него не искривилась спина, а на зубах не появился кариес. Он не помнил этого времени, не знал, сколько это длилось.

Однажды в дверь постучал Йоханнес. Когда Йеппе не открыл, друг выбил подвальное окно, встряхнул его, запихнул в ванну и приготовил кофе. Он снова начал работать. Сейчас был август. Совсем недавно он получил по почте свидетельство о расторжении брака. Разведенный коп в разгар жизненного кризиса. Классика.

Йеппе вытер руки серым бумажным полотенцем и перевел взгляд с зеркала на мусорное ведро.

– То есть вы утверждаете, что у Юлии было мало друзей среди сверстников? – Йеппе почувствовал, как к его горлу подкрадывается потребность зевнуть, но успешно подавил ее. Этот долгий день был полон всякой информации, как жизненно важной, так и абсолютно бесполезной, и в данный момент он слишком устал, чтобы заниматься сортировкой сведений. Он сменил позу на хрупком кофейном стуле за небольшим обеденным столом на кухне у Эстер ди Лауренти и открыл чистую страницу в записной книжке. Анетте проводила второй брифинг в управлении, они договорились встретиться по его окончании и подвести итоги.

В настоящий момент он был рад возможности побеседовать с Эстер ди Лауренти наедине. Во время разговора миниатюрная женщина мыла щеткой посуду, топорщившиеся щетинки соскребали с блюда мясной жир. Ее реакция на опознание жертвы была сдержанной, словно подтвердилось то, что она знала заранее и в связи с чем горевала.

Эстер подлила себе в бокал красного вина из картонной коробки, которая, казалось, занимала постоянное место на кухонном столе, и, подняв бровь, предложила ему выпить с ней. Он отказался интернациональным жестом – нахмурив лоб, покачал пальцем – и терпеливо ждал. Хозяйка уже слегка захмелела и не торопилась.

– Она относилась к разряду девушек, предпочитающих общение со зрелыми мужчинами. Не потому, что она не интересовалась сверстниками. Я думаю, иногда они ей надоедали.

Эстер произносила звук «р» сочно, словно выплевывала его, больше ничем не выдавая опьянения.

– Конечно, Юлия частенько тусовалась с Каролиной и ее парнем, но она не могла избавиться от чувства, что она третья лишняя… Вы нашли ее? Каролину?

Йеппе на мгновение задумался, до какой степени стоит делиться сведениями.

– Ее телефон находится вне зоны доступа, но сегодня утром их с подругой местоположение было зафиксировано в Бромёлла. Они использовали карту «Виза» Каролины, поэтому мы практически уверены, что это они. Шведская полиция в данный момент разыскивает их и отправит обратно в Копенгаген.

Эстер ди Лауренти кивнула себе с явным облегчением.

– Знаете, я ведь здесь родилась. Вот в этом доме. Мои родители приобрели его в 1952 году и сделали в гостиной бар. Он назывался «Пеликан». Мама стояла за стойкой, отец больше играл с посетителями в бильярд. Не сказать, что это было спокойное детство. Зато веселое. Вся улица гуляла на прощальной вечеринке, когда маме пришлось закрывать заведение. Отец умер, в одиночку она не справлялась. Сама она умерла через год. Осталась только я. Для меня это не просто дом…

Йеппе кивал и дожидался момента сменить тему ровно столько, чтобы не показаться невежливым.

– А что из себя представляет этот Даниэль? Насколько я понял, он тоже из Сёрвада, так что они с Юлией могли быть знакомы… – Йеппе оборвал фразу, и она прозвучала чем-то средним между вопросом и намеком. Эстер ди Лауренти тут же подхватила ее.

– Забудьте! Даниэль прекрасный мальчик. Если бы все были такими во времена моей молодости.

Она запрокинула голову, дожидаясь, когда последняя капля сбежит из бокала ей на язык. Отставив бокал, она словно рассердилась на то, что он пуст. Вздохнув, бросила через плечо кухонное полотенце.

– Скажите мне, господин полицейский, что, черт возьми, происходит? Почему моего жильца убили в моем доме, и почему вы тратите время на допрос меня, хотя я ничего не видела и не слышала, вместо того, чтобы ловить психопата, который это сделал?

Отлично, подумал Йеппе, такие общительнее всего как раз в моменты раздражения.

– А кто такой… – он нарочито прищурился, заглянув в свою записную книжку, – кто такой Кристофер?

По выражению ее лица, которое застыло всего лишь на секунду, он понял, что удар пришелся в цель.

– Кристофер – это мой… мой учитель пения. И друг. Я знаю его уже четыре года. Он… – Она замолчала, озадаченно посмотрела на свои пальцы прачки, стараясь отыскать лазейку, чтобы уйти от дальнейших вопросов. Бинго!

– Они с Юлией были знакомы? – рискнул он.

На ее носке зияла дыра, на которую они оба теперь уставились. На кухне установилась тишина, и он почувствовал, как она подбирает слова. Через несколько мучительных секунд она вдруг разразилась плачем. Он смутился, однако у нее слезы, струившиеся по щекам и заливавшиеся в носовые пазухи, никакой неловкости не вызвали. Видимо, она была из тех, у кого слезы близко.

– Вы должны понимать, что Кристофер совсем другой. – Слова вдруг заструились так же легко, как слезы. – Я имею в виду, действительно другой, даже что-то типа аутиста, одиночка, если хотите. Он интроверт, сдержанный человек, но это не делает его опасным, понимаете?

Йеппе кивнул, ничего не понимая – кроме того, что его собеседница хочет держать оборону.

– Он чудаковатый, но безумно одаренный, феноменальный ребенок в плане искусства. Он поступил в консерваторию в девятнадцать лет, но бросил учебу, так как предпочел сочинять собственную музыку. Знаете, сколько у них каждый год человек на место? Он уникален. К тому же на него можно положиться, он всегда приходит, когда мы договариваемся, заботится обо мне и собаках. Да он мухи не обидит, слышите?

Чем больше она говорила, тем менее уверенной выглядела.

– Они с Юлией были знакомы? – повторил он. Эстер ди Лауренти вытерла лицо рукавом блузки и на мгновение задержала дыхание. Затем выплюнула слова:

– Да, черт побери, они были знакомы. Они были прекрасно знакомы!

– Ну-ка, дружок, подними еще раз локти, и я гарантирую, что твоя шикарная ветровка не станет грязнее, чем сейчас.

Йеппе покорно приподнял локти и устало посмотрел на Рене, протирающего барную стойку. Подколки Рене были неотъемлемой частью удовольствия от похода в «Оскар Бар», они позволяли почувствовать себя, как дома, в слишком шумном баре с несуразными кофейными столиками и настенными зеркалами. В это заведение его тысячу лет назад привел Йоханнес, когда они познакомились в Школе зрелищных видов искусства Фреди Педерсена на Амагере. Они должны были стать актерами, но лишь Йоханнес прошел этот путь до конца. Йеппе решил, что это была сомнительная, легкомысленная затея, вовремя признал посредственность своего таланта и бросил учебу. Нельзя же, в самом деле, провести всю жизнь в мечтах. На несколько последующих лет пришлась волна популярности фитнеса, и он наслаждался работой инструктора на велотренажере на последнем этаже «Скалы». За это время он успел тихо-мирно повзрослеть. Когда один из коллег поступил в школу полиции в Брёнбюэстере, он воспринял это как неплохое сочетание возможности применить недурную физическую подготовку и потенциально солидной карьеры. Он не успел как следует поразмыслить об этом, просто взял и отправил заявку.

Единственным, что осталось у него со времен актерской школы, была дружба с Йоханнесом, обширный музыкальный каталог где-то в недрах мозжечка да «Оскар Бар». Так как это место находилось на расстоянии плевка от полицейского управления и изобиловало холодным пивом, он не видел причины идти куда-то еще. Они с Анетте частенько захаживали туда после работы, хотя их коллеги не уставали потешаться над тем, что дуэт следователей «Вернер & Кернер» зачастил в гей-бар. Вдвоем!

По дороге с Клостерстреде он позвонил Терезе. Он сам не знал зачем. Просто захотел услышать ее голос. Она не ответила. Последний раз, когда он звонил ей, чтобы попросить забрать сапоги для верховой езды, она сказала ему, что хватит. Перестань названивать мне, Йеппе! И бросила трубку.

Он задался вопросом, когда ему перестанет делаться больно всякий раз, когда он слышит ее голос в телефоне, и сколько еще он будет искать этой боли. Ему захотелось пива. Ради вкуса и шипения, но прежде всего для того, чтобы почувствовать себя мужчиной, наслаждающимся пивом. Рене поставил на стол два «Хайнекена», Йеппе отыскал в кармане куртки банкноту и отправился к столику в углу, который они с Анетте всегда занимали, если он был свободен. Она вопросительно посмотрела на него:

– Ты недавно звонил Терезе?

– Ага. Сказать привет.

– Ты же врешь. Подошел Нильс?

– Не лезь не в свое дело!

– Черт, Йеппе, может, пора уже успокоиться?

– Заткнись! Я не шучу. Тебя это не касается.

Анетте обтерла горлышко бутылки рукавом и, покачав головой, сделала глоток; она собиралась парировать, но передумала. Несколько минут они пили молча. Спина у Йеппе болела.

Он вытер пальцы о штаны и достал блокнот.

– Ну ладно, что у нас есть? – спросил он.

Юлия Стендер, 21 год. Убита ночью у себя дома на Клостерстреде, 12. Никаких очевидных свидетельств в пользу сексуального мотива, что само по себе важно отметить, зато имеется искусно-жутковатый орнамент на лице.

Йеппе кивнул.

– В последний раз ее видели?..

Анетте обратилась к планшету, выругалась, схватила очки для чтения, водрузила их на самый кончик носа, снова выругалась.

– Вот здесь. Сайдани просмотрела смс и сообщения в Фейсбуке. Вчера вечером в Доме студента на Кёбмэйергеде состоялся концерт, который посетили многие из окружения Юлии Стендер. Группа называется… хм-м, что-то типа «Vutbajns», не знаю такой. Но Юлия тоже там была. Она зачекинилась там в Фейсбуке. Бармен утверждает, что она была веселой, как всегда, если можно так сказать о том, кого видел всего пару раз в жизни. Она пила пиво, много с кем болтала – Фальк уже занимается обзвоном – и ушла, насколько мы знаем, около 22 часов. Сказала, что устала и пойдет домой. И она-таки пришла домой. Это мы уже знаем. Хочешь повторить?

Йеппе поймал взгляд Рене и поднял указательный и средний пальцы в виде «V», однако Рене, казалось, понятия не имел, что означает этот жест, и продолжал беседовать с парнем в серебряных шортах. Анетте как ни в чем не бывало тараторила дальше:

– Сайдани нашла несколько сообщений, отправленных в тот день. Каролине, отцу, давней подруге. Больше ничего. Но по дороге из Дома студента Юлия послала смс двум людям, и вот это уже интересно. В 22.13 она написала Каролине: «Привет, дорогуша. Наслаждаетесь там в глуши? Концерт скучноват, ты ничего не потеряла. Никаких новостей от Таинственного м-ра Мокса. Скучаю. Целую!»

– Это случайно не фокусник? – Йеппе был уверен, что несколько лет назад видел, как мистер Мокс показывает карточные фокусы на Фискеторвет. Он-то ведь никак не мог быть тут замешан?

– Может, тут имеется в виду чье-то прозвище? В любом случае это говорит о том, что в ее жизни был мужчина, нам только надо его отыскать. – Анетте поспешно сделала глоток. – Слушай, сейчас будет действительно интересно. Следующее сообщение адресовано человеку, которого мы знаем.

– Кристоферу?

– Черт возьми, ты знал!

– Думаешь, я прохлаждался в парикмахерской, пока ты была в управлении?

– Надеяться не запрещено. Неужели ты так никогда и не подстрижешь свою жуткую шевелюру? Это смешно.

– Ну-ну, что там было? – не терпелось Йеппе.

– В 22.15: «Привет, К. Устала и смылась не попрощавшись, не смогла тебя найти. Извини! Увидимся-я-я! XX Ю.». Он не ответил. Значит, Кристофер был на концерте и они с Юлией знакомы.

– Эстер ди Лауренти была приперта к стенке и сказала, что, по-видимому, они часто виделись. Сейчас Кристофер на работе в Королевском театре, он костюмер. После окончания спектакля в 22.40 встретим его на выходе.

Йеппе просканировал бар в надежде получить пиво. Анетте оторвала взгляд от планшета, заметила, что он смотрит по сторонам, и помахала Рене, который тут же отпрыгнул от стойки и вытащил из холодильника пару бутылок пива.

– Как, черт возьми, ты это делаешь?

– Ты о чем? Я просто помахала. – Анетте непонимающе посмотрела на него сквозь очки, по-директорски отклонив голову назад.

– Не важно. Что еще? – Йеппе бросил хмурый взгляд на Рене, который поставил перед ними пиво, послав Анетте понимающую улыбку.

– В квартире никаких следов взлома. На момент обнаружения Грегерса все окна были закрыты, входная дверь заперта изнутри, дверь в кухне не повреждена. Так что, если только она не отправилась в постель, приоткрыв кухонную дверь, она сама впустила в дом убийцу.

– И, так как вероятность того, что она заказала пиццу или впустила разносчика газет в кухонную дверь после десяти часов вечера, довольно ничтожна, мы можем сделать вывод, что она была знакома с ним.

– Ним?

– Думаю, да. Она высокая девушка, не худышка. Нужно было приложить определенные усилия, чтобы справиться с ней. Но посмотрим, что завтра скажет Нюбо.

Йеппе выглянул в теплую летнюю ночь. Столики снаружи были заняты пьющими пиво и громко беседующими людьми без верхней одежды. Накануне вечером примерно в это же время Юлия Стендер уверенно прошагала домой по старому городу, вошла в квартиру, заперла за собой дверь, и? Отправив смс Кристоферу, она больше не пользовалась телефоном ни для входящих, ни для исходящих звонков, никакой активности в социальных сетях также не прослеживается. Возможно, кто-то преследовал ее по дороге?

Анетте нервно перебирала руками, похоже было, что ей нужны сигареты. Йеппе вдруг тоже захотел покурить. Хотя такая потребность возникала у него нечасто. Он бросил курить еще когда они с Терезой стали пытаться завести ребенка, и это оказалось не так уж сложно. Ну, то есть что касается курения. Он никогда не считал себя заядлым курильщиком, ведь это не очень сочеталось с занятиями фитнесом и образом жизни полицейского. Самым отвратительно-притягательным в курении был этот приятный привкус. Особенно под пиво. К тому же теперь ему ничто не мешало снова начать.

– Что ты все-таки скажешь о супругах Стендер?

Анетте хорошенько задумалась, прежде чем дать ответ. – Реакция Стендера была бурной, но мне показалась вполне естественной. Я верю в его горе. Насчет нее не знаю.

– Ты проверила их алиби с отелем?

– Обслуживание их номера в 21.30. Два рибай-стейка и бутылка «Амароне». Никто не видел, чтобы они после этого покидали отель, однако мимо стойки регистрации вполне реально пройти незамеченным. Мы запросили запись с камеры наблюдения из фойе. Есть, правда, еще запасной выход, если спуститься на лифте в подвал. Так что их алиби не железное.

– Мы должны поговорить с кем-то, кто знаком с этой парой, как можно быстрее. И еще с Кристианом Стендером. Без свидетелей.

Анетте кивнула и принялась печатать на бесшумной клавиатуре. Йеппе взглянул на часы. Ему все еще хотелось курить.

– Может, заглянем по дороге в «Шварма-хаус»? Я не ужинал.

Анетте погасила экран и допила пиво.

– Это твое первое разумное предложение за целый день!

Шаурма с четырьмя чайными ложками чили из металлической мисочки на прилавке, потом быстрая прогулка вниз по Стрёгет. Желудок Йеппе угрожающе урчал, а рот горел (не сказать, чтобы неприятно) от масла чили. Они с Анетте ждали Кристофера на Торденскьелдсгеде рядом с одним из входов в Королевский театр. Охранник, улыбчивый чернокожий мужчина в очках в стальной оправе и синей рубашке, c певучим западно-индийским акцентом заверил их, что ни один сотрудник не покинет театр, не пройдя мимо него или не позвонив в звонок, чтобы попросить его открыть один из главных входов. В последнем случае человека, покидающего театр, можно увидеть на экране с камеры видеонаблюдения. На стене за диваном целая батарея черно-белых снимков увековечила уважаемых художников сцены, которые на протяжении многих лет ходили по деревянному полу этого лучшего в стране театра. Они совсем не были похожи на реальных людей, которые, сняв костюмы, расходились по домам, чтобы вздорить с супругами и уплетать бутерброды с салями.

Зато на таковых вполне были похожи первые посетители, с шумом выскакивающие в стеклянные двери из фойе и устремлявшиеся дальше к железным воротам, крича через плечо охраннику: «Спасибо!» Они выглядели вполне обычно: высокие, низкие, пожилые, юные, в цветастых платках, в сандалиях и джинсовках. Вскоре за ними последовала следующая партия: одни – с только что вымытой головой и освобожденным от грима лицом, другие – с большими и маленькими футлярами с музыкальными инструментами, сумками, один вышел с букетом в целлофане в окружении смеющихся друзей. Йеппе подошел поближе к охраннику, чтобы иметь возможность лучше обозревать толпу. Он видел Кристофера только на фотографии дома у Эстер ди Лауренти и боялся его пропустить.

Спустя десять минут Кристофер появился в обществе нескольких оживленно беседующих людей. Он был с рюкзаком и крепко держался за лямки, как ребенок с тяжелой туристической поклажей. В разговоре он не участвовал. Поравнявшись с Йеппе, он кивком головы попрощался с коллегами, которые помахали ему и продолжили путь к выходу.

– Пойдемте, – предложил он. – Я живу вон там, на Фортунстреде, идемте ко мне.

Кристофер шел впереди, сутулый и тощий, по пешеходному переходу у «Магазана», Йеппе и Анетте покорно следовали за ним. Вообще-то такой поход за свидетелем в его собственное жилище совершенно не вписывался в протокол, но ведь он сам это предложил. На своей территории он скорее почувствует себя раскованно.

Центр старого города. Йеппе всегда казалась экзотикой жизнь в пределах центра. Куда эти люди ходили за покупками, когда им требовалось что-то кроме ароматических свечей и суши? Сам он вырос в Альбертслунде и думал, что его дом в Вальбю отмечает последнюю границу копенгагенского центра. Достаточно близко, чтобы за несколько минут добраться на велосипеде до Ратушной площади, достаточно далеко, чтобы можно было слушать пение птиц во дворе. Тереза как минимум раз в неделю досадовала по поводу географического положения их дома в течение всех прожитых там лет. Она скучала по магазинчикам и кафе, стремилась вернуться в старый Копенгаген своего детства. Йеппе трудно было понять, что сознание близости к фонтану «Журавли» может перевесить ночные крики, толпы туристов и запах мочи.

Сразу за церковью Св. Николая Кристофер свернул во двор и направился к невзрачным металлическим воротам в глубине. «Нам на самый верх». Он придержал дверь, подождав Йеппе, и начал подниматься по узкой крутой лестнице с деревянными перилами мимо пятнистых светло-желтых стен. По две ступеньки за раз. Уже в районе третьего этажа Йеппе услышал, как пыхтит позади Анетте. На пятом этаже, в помещении, явно являвшемся чердаком для сушки белья, Кристофер отпер три солидных замка и распахнул дверь. Аккуратная картонная табличка с именем «Кристофер Дух Гравгорд» над щелью для писем.

Дух? Видимо, творческий псевдоним. Это имя уж слишком подходило Кристоферу, едва ли оно было дано ему при рождении.

Жужжание во внутреннем кармане куртки «Members Only» остановило Йеппе на пороге. На дисплее высветился номер Фалька. Йеппе нажал на кнопку приема, на мгновение прислушался и со словами «Хорошо, спасибо!» нажал отбой. Анетте вопросительно посмотрела на него с лестничной площадки ниже, где остановилась перевести дух.

– Нашли Каролину с подругой. Они возвращаются в Копенгаген, потрясенные, но целые и невредимые. Их сопровождает шведская полиция. Опросим их завтра с утра.

Анетте кивнула, озабоченная, казалось, больше всего тем, насколько можно растянуть подъем на последние пол-этажа. Йеппе толкнул дверь и оказался в прихожей, настолько мизерной, что ему пришлось прикрыть за собой дверь, чтобы пройти дальше. Анетте тихо выругалась за его спиной.

Обстановка квартиры состояла из крошечной кухни, круглого деревянного стола с тремя складными стульями из разных комплектов и полуторного матраса с ящиком для постельного белья. Ни растений, ни картин на пологих белых стенах, не было даже беспорядка. Вроде комнаты подростка, только убранная. Рядом с кухней был вход во вторую, совсем маленькую комнатку, которую занимал большой письменный стол с двумя компьютерами и клавиатурой. Стены были обиты толстыми звукоизолирующими плитами. На полу стояли музыкальные инструменты. Йеппе опознал ситар, укулеле, конги и бубны, но кроме них там еще была целая батарея разномастных кастрюль и тарелок, которые, как сразу понял Йеппе, также относились к собранию инструментов. Кристофер пропал. Рядом с кухней находилась дверь, которая, видимо, вела на черную лестницу, рядом с постелью еще одна. Обе были закрыты.

– Куда, черт возьми, он подевался? – прошептала Анетте. Она запустила руку под куртку и отстегнула табельный пистолет.

– Может, в туалете? – Йеппе подошел к двери возле кровати, прижавшись к косяку как можно плотнее, чтобы не наступить на матрас, и постучал. Ответа не было.

Анетте осторожно приоткрыла дверь рядом с кухней и, выглянув на черную лестницу, покачала головой. Она спустила предохранитель, подняла пистолет, прицелившись в дверь туалета, и кивнула Йеппе. Он снова постучал. Опять без ответа.

– Кристофер!? Отвечай, черт тебя возьми!

Тишина. Йеппе взялся за ручку двери, гладкую и блестящую. Кивнул Анетте. В ушах запульсировало. В следующую секунду он вышиб дверь и упал спиной на кровать. Дверь с треском ударила по книжному шкафу, сбив на пол несколько книг. Потом наступила тишина. Он увидел, как Анетте опускает оружие, и сел, чтобы можно было посмотреть в дверной проем. В ванной комнате на белом кафельном полу лежал, наполовину под раковиной, Кристофер, ошеломленно уставившись в потолок.

Прошло несколько неловких минут. Анетте и Йеппе, еще толком не оправившись от случившегося, пытались уговорить Кристофера встать на ноги, но он никак не желал вставать с пола. Только когда Йеппе собрался применить силу, Кристофер вдруг уселся и принялся тереть лицо тыльными сторонами ладоней. Он начал говорить прямо с пола, из-под раковины. Без объяснений, без извинений.

– Юлия говорила, что я слишком навязчивый, что я давлю на нее. Она не понимала…

– Прежде чем начать разговор, мы должны предупредить, что ты не обязан нам ничего рассказывать. Мы не можем исключить того, что впоследствии ты окажешься обвиняемым. Ты отдаешь себе в этом отчет?

Им нужно было рассказать обвиняемому о его правах, чтобы потом они могли воспользоваться его заявлениями во время следствия.

– Я говорю лишь то, что хочу. Я всегда так делаю.

– Означает ли это, что ты состоял в отношениях с Юлией Стендер?

Голос Анетте звучал резко и четко.

– В отношениях? У нас был секс три раза. Последний раз четырнадцать дней назад. Здесь. Я был влюблен в нее. Уходя, она сказала, что нам лучше быть друзьями.

– И ты не смог этого принять?

– Нет, не смог.

– Кристофер, где ты был вчера вечером и ночью?

– На концерте в Доме студента с Юлией. – Без всяких размышлений, без оговорок. Очевидно, он даже не задумывался над тем, стоит ли делиться подробностями. – Ведь мы остались друзьями. Мы пили пиво. Она рано ушла домой. Сказала, что устала.

– И что же ты сделал?

Кристофер оторвал взгляд от точки на кафельном полу, на которой он все это время был сосредоточен, и обратился к левому плечу Йеппе:

– Я пошел за ней.

Йеппе приуныл. Домашнему дивану придется подождать.

– Кристофер, видимо, тебе все-таки придется отправиться с нами в участок.

– Можно покурить?

Из всех вопросов, которые Йеппе слышал за многие годы работы в управлении, этот был, наверное, самым частым. В данный момент он уже был готов разрешить это Кристоферу, чтобы и самому разжиться огоньком. Слишком уж долгим оказался день.

– Нет, разрази тебя гром! И тебе нельзя ни жрать, ни спать, ни ссать, пока мы не закончим! – Анетте, уставшая и раздраженная, возилась с кабелем, соединяющим камеру с компьютером.

Кристофер в замешательстве посмотрел на нее и неожиданно улыбнулся, в первый раз продемонстрировав хоть какую-то реакцию на своем застывшем лице, и это оказалось особенно тревожным. Он наклонился к компьютеру, взял один из болтающихся проводов и со знанием дела воткнул в розетку. По лицу Анетте Йеппе догадался, что камера заработала.

– Хорошо. Время 23:46, среда, 8 августа. Мы возобновляем допрос Кристофера Духа Гравгорда в связи с делом номер 2815. Присутствуют следователь Йеппе Кернер и следователь Анетте Вернер. Расскажи нам, Кристофер, почему ты последовал за Юлией Стендер, когда она покинула Дом студента вчера вечером?

– Мы ведь были там вместе. Слушали «Woodbines», группу наших приятелей. Юлия ускользнула во время перерыва, когда я отошел за пивом. Просто взяла и ушла. Она была какой-то отстраненной в последнюю неделю. Как будто боялась, что я не понял ее предложения… Тогда я пошел к ней домой. Она ведь живет совсем рядом.

Йеппе поменял положение на стуле, вдруг почувствовав, что не так уж и устал.

К чему это все приведет? Их ждет признание?

– Сколько было времени, когда ты ушел с концерта?

– У меня нет часов. – Кристофер медленно наклонился вперед и осторожно прижался лбом к столешнице. Теперь он говорил, держа губы всего в паре сантиметров от поверхности стола. Это выглядело нелепо. – Наверное, около половины одиннадцатого, без четверти одиннадцать. Я стоял перед ее дверью через две минуты.

– И..?

– В квартире горел свет. Каролина в Швеции, поэтому я знал, что там Юлия. Я немного постоял на улице, глядя на ее окна. Спел ей песню.

– Песню? Сядь нормально, это не…

– «Love will save you»[3]. Там говорится о силе любви, спасающей или убивающей. – Ее перебил Кристофер, которому, очевидно, казалось вполне естественным стоять посреди Клостерстреде и петь, обращаясь к ряду закрытых окон. И который, вероятно, не осознавал, что сидит на допросе по делу об убийстве.

– Я увидел тени, движущиеся за шторами. Она была не одна. Я почувствовал себя глупо. Меня предали.

Йеппе слишком органично мог бы вписать себя в этот сценарий, и это его раздражало. Кристофер вдруг выпрямился, хлопнул себя по нагрудному карману, но вспомнил о запрете на курение.

– Вот, а потом я ушел.

– Что это значит? Ушел? Куда? – Анетте говорила быстро и резко.

– Я пошел на канал и выкурил сигарету. Может, две. И вернулся.

– В квартиру Юлии? – спросил Йеппе. В комнате воцарилась тишина. Кристофер уставился в потолок, словно искал там что-то.

– Ты вернулся в квартиру Юлии? – повторил Йеппе.

– Нет, – ответил Кристофер, все еще устремляя взгляд вверх. – На концерт. Я вернулся и прослушал сет до конца.

– И что дальше?

– Что «что дальше»?

– Что ты делал после концерта? Ну давай же, черт возьми! – Терпение Йеппе подходило к концу.

– Я напился.

– Ладно. Во сколько ты вернулся в Дом студента после прогулки на Клостерстреде?

– Понятия не имею. Но парни еще играли, так что вряд ли я отсутствовал более получаса.

– И твои друзья могут это подтвердить?

– Да. Мы вместе ушли. Даниэль ночевал у меня.

– Нам нужны их телефоны. Напиши вот тут. – Йеппе протянул ему через стол записную книжку.

Кристофер озабоченно посмотрел на записную книжку и засунул руки в карман толстовки. – Я не знаю всех телефонов. Только Даниэля. Он может дать остальные.

Где-то в глубине усталого мозга Йеппе зазвонил колокольчик. – Даниэль? А фамилия?

– Фуссинг. Солист «Woodbines». И гитарист.

– И парень Каролины, соседки Юлии, так?

Кристофер кивнул. Его лицо было лишено какого бы то ни было выражения, как у ребенка, погруженного в компьютерную игру. Йеппе почувствовал раздражение, вызванное странным поведением Кристофера и выразившееся волной тепла, прошедшей по телу. Когда Кристофер широко зевнул и потянулся, это уже был перебор.

– Ты понимаешь, что она мертва, правда? Что она убита! Это ничего не значит для тебя? Честно говоря, ты ведешь себя так, как будто тебе абсолютно все равно!

Кристофер вдруг снова улыбнулся. Положил руки на стол и уставился на тыльные стороны ладоней.

– Все равно, господин полицейский? Потому что я не кричу и не рыдаю? Не сбиваю в кровь кулаки об стену?

Йеппе покачал головой, на сегодня с него хватит.

– Мне не жаль, господин полицейский. По крайней мере в том смысле, о котором вы толкуете. Я опустошен. Я даже не надеюсь на то, что вы поймете.

Йеппе покинул комнату, хлопнув дверью.

Они оставили Кристофера в комнате для допросов в одиночестве и стали вызванивать Даниэля Фуссинга. Он взял трубку со второго раза и пытался перекричать громкую музыку и смех посетителей бара; в общем, он подтвердил рассказ Кристофера и дал контакты остальных членов группы. Он не понимал, о чем идет речь, и был слишком пьян, чтобы вникнуть в детали. Придется подергать его завтра.

Барабанщик поначалу вообще не понял, зачем они позвонили, и был потрясен, когда ему рассказали о смерти Юлии. Он не вспомнил точного времени, но по крайней мере подтвердил, что разговаривал с Кристофером в перерыве перед вторым сетом и после концерта. Это означало, что Кристофер отсутствовал максимум в течение 45 минут, которые длился второй сет. Наверное, этого не могло хватить на то, чтобы выследить, убить и изуродовать Юлию, сменить перепачканную кровью одежду, избавиться от орудия убийства и как ни в чем не бывало вернуться и напиться.

– Но он странный до чертиков. – Анетте потерла глаза и с отчетливым хрустом склонила голову набок.

– Он не мог успеть все это проделать.

– И все же! Даниэль с товарищами могут плохо помнить. А может, они его покрывают.

– Мне так не кажется. Мы возьмем пробы ДНК и отпечатки пальцев и завтра сверим время с барменом и участниками группы. Но зачем им лгать?

– Иди домой и поспи! Бог свидетель, тебе не помешает чуть-чуть расслабиться.

– Спасибо, тебе тоже! Анетте, мы не можем повалить его на лопатки. Нам придется отпустить его – пока у нас не будет чего-то конкретного. Ты прекрасно это знаешь!

Анетте, казалось, стремилась раскрыть дело десятилетия за сутки, но в конце концов от идеи подремать тоже не отказалась. Они отпустили Кристофера домой.

Шелест листьев и хруст гравия с каждым приземлением ноги на тропинку, его тяжелое дыхание во влажном по-утреннему воздухе. Высокие розовые облака на фоне раннего голубого неба – влажная фантазия режиссера, работающего с техниколором. Время от времени он натыкался на товарища по несчастью или на сонного хозяина, выгуливающего собаку, накинувшего ветровку прямо на пижаму, в остальном в парке Сёндермаркен было пусто, не считая звуков внутри и вокруг него. В голове бесконечно прокручивался рефрен из песни из «Моей прекрасной леди» про Аскот. Методично, привычно и стабильно.

Йеппе прекрасно знал, что пробежки – это классическая реакция на развод. Их совершают не только ради того, чтобы обрести прежнюю форму, а тем самым и большую привлекательность для нового партнера, но и как часть терапевтического процесса. Самому Йеппе это напоминало главным образом о том, как мальчишкой он сильно ущипнул себя за руку, чтобы боль от пораненной коленки была не такой пронзительной.

Что заставляет человека зарезать другого человека? Склонность причинить боль живет в каждом из нас, и мы осознаем это, даже несмотря на то что не реализуем эту склонность. Однако, чтобы покалечить кого-то таким образом, как сделал это убийца Юлии, нужен был некий порыв, неподвластный пониманию Йеппе. Он не мог подыскать этому иного названия, кроме злобы, и надеялся, что психологический портрет немного прояснит картину. Желательно – тот, который будет составлен после поимки преступника. Отдел по расследованию убийств в основном прибегал к помощи психологов для укрепления доказательной базы в делах, когда убийца уже был пойман и арестован. Иногда при вынужденном ступоре в следственной работе. Оставалось надеяться, что до этого не дойдет.

Йеппе сделал растяжку на небольшой игровой площадке с батутами и отправился домой. На участке вдоль автодороги он ускорился, этот отрезок пути с жестким асфальтом и унылой архитектурой следовало преодолеть как можно быстрее. Снаружи пустой дом из красного кирпича, окутанный утренним светом, казался вполне дружелюбным, однако стоило ему войти внутрь, как ощущение покинутости овладело им с новой силой.

В душе он схватил свой мужской орган и попробовал мастурбировать. У него не было секса с декабря, желание не приходило ни разу, и пенис, казалось, даже визуально весь как-то сжался. Может, это было побочное действие антидепрессантов, которые он принимал в течение первых месяцев. Однако потенция не вернулась, даже когда циталопрам был отложен на полку.

Все пять раз, когда руководство заставляло его («рекомендовало» – такой была официальная формулировка) побеседовать с полицейским психологом, слово «импотенция» оставалось за бортом и пряталось между другими понятиями: гневом, печалью, ревностью, оно так и не вырвалось наружу. Даже не попыталось. Йеппе не мог заставить себя говорить о том, что его действительно пугало. Одно дело – обсуждать одиночество и неудачу с незнакомцем, совершенно другое – признаться в таких деликатных проблемах, как импотенция и приступы страха, человеку, работающему с тобой в одной конторе.

Вскрытие было запланировано на восемь утра и проходило, как обычно, в Институте судмедэкспертизы. Йеппе припарковался на улице Фредерика V перед корпусом имени Тайлума, зданием, иронически выстроенным в виде громадной надгробной плиты посреди гравия и вечнозеленых насаждений, и вошел в темный холл. Коричневый кафель на стенах способствовал тому, чтобы и внутри здания настроение не было уж слишком светлым и легкомысленным. Матовая стеклянная дверь вела налево, в прозекторскую, которая использовалась, когда не представлялось возможным установить личность умершего иным путем. «Родственники допускаются только по предварительному согласованию» – гласила надпись на нескольких языка. Хотя и не было особой опасности, что кто-то войдет сюда без предупреждения.

Анетте принесла с собой струю свежего воздуха, минуту спустя торопливо появившись в дверях. За ней последовал тот же полицейский фотограф, который присутствовал на месте преступления.

– Доброе утро! Как спал?

– Хорошо, спасибо. А ты? – Йеппе кивнул обоим.

– Отлично! – Анетте короткими поспешными мазками наложила блеск для губ. – Каролина Боутруп в безопасности, она дома, в Копенгагене. Собиралась переночевать у своего парня, но мы поселили ее в отель. Под наблюдением и без телефона. Им с дружком лучше поменьше разговаривать до того, как с ними побеседуем мы. Ее мать приехала из Ютландии, чтобы помочь ей. Поедем прямиком в управление на встречу с ней, как только закончим здесь.

– А что Даниэль?

– Фальк едет к нему домой.

Анетте, причмокнув, распределила блеск равномерно по губам и стукнула по кнопке лифта.

Облицованный кафелем секционный зал состоял из пяти расположенных друг за другом, не разгороженных рабочих мест, каждое из которых было оборудовано большой раковиной из нержавейки и док-станцией, к которой можно было подсоединить прозекторский стол. Над каждым столом висели мощные люминесцентные лампы в световых коробах. Сначала следователи совершили все обычные ритуалы дезинфекции и надели халаты, бахилы и хирургические шапочки. Затем прошли вдоль рядов белых резиновых сапог, стоявших вдоль стены, в заднюю комнату, где проводилось вскрытие умерших насильственной смертью. Столы были пусты. Но запах стоял, как всегда, навязчивый, не противный, искусственной свежести с примесью чистящего средства.

Нюбо в полной готовности стоял в конце комнаты, облаченный в соответствующий случаю зеленый халат и хирургическую шапочку. Он привычным движением надевал латексные перчатки, даже не глядя на руки, и спокойно разговаривал о чем-то с одним из судмедэкспертов, призванных помогать в процессе вскрытия. Увидев вошедших, он кивнул собеседнику, который тут же покинул комнату.

– Добро пожаловать. Надеюсь, вы бодрые и отдохнувшие? Как ты, Йеппе, удалось поспать?

Йеппе торопливо кивнул, раздраженный неуместной заботой.

Нюбо посмотрел в глаза каждому из них и приступил к делу.

– Уже на месте преступления было ясно, что жертва получила целый ряд ножевых ранений, которые кровоточили, а, следовательно, были нанесены до наступления смерти. Кроме того, было сделано предположение, что череп жертвы проломлен с левой стороны выше виска без нарушения целостности кожного покрова. Это стоит отметить отдельно, так как кожа над висками натянута и легко повреждается. Вчера, по поступлении тела Юлии Стендер, мы провели компьютерную томографию трупа. Обнаружен пролом черепа, вплоть до pia mater. – Он сделал паузу, как будто искал понятные им слова. – То есть до самой глубокой мягкой мозговой оболочки. Что повлекло за собой ликаж ликвора и обширную интракраниальную гематому, иными словами, утечку спинномозговой жидкости и серьезное внутричерепное кровоизлияние. Сейчас мы, конечно, проштудируем всю эту карусель, прежде чем сделать окончательные выводы, но все указывает на то, что удар в левый висок тупым предметом и стал причиной смерти. Как обычно, я буду комментировать, если наткнусь на что-то стоящее по ходу дела, и вы, естественно, шумите, если у вас возникнут какие-то вопросы.

Судмедэксперт вкатил секционный стол, на котором под стерильным полотенцем лежал труп Юлии Стендер. Подключив стол к док-станции, помощник осторожно приподнял полотенце и удалил стерильные мешки, лежавшие поверх рук. Она лежала точно так же, как накануне в своей квартире, когда туда пришел Йеппе. Полуодетая и перепачканная спекшейся кровью, в шрамах, как обмякшая кукла, которую выкидывали из высотного здания на протяжении многих дублей на съемках. В то же время она была похожа на то, чем на самом деле являлась: на тело, которое менее суток назад было живым, мыслящим человеком с мечтами и стремлениями, а теперь превратилось в груду ДНК-материала. Фотограф приступил к обзорным снимкам тела. Нюбо повернулся спиной к судмедэксперту, который привычным движением надел на лицо маску и отрегулировал ее по размеру. Вскрытие началось с внешнего осмотра трупа. Судмедэксперт и Нюбо обходили стол, похожие на напряженных стервятников, высматривающих лучшее место для атаки. Нюбо то и дело останавливался и говорил в диктофон, какие следы обнаружил на одежде. Места проникновения лезвия ножа, все загрязнения и выделения были отмечены и описаны, прежде чем Нюбо повторил процедуру под ультрафиолетовой лампой. Он удалил волосы и мелкие частицы, которые были помещены в маленькие стерильные пакеты и пронумерованы, обстриг ногти и сохранил их аналогичным образом.

Двое экспертов с помощью остальных присутствующих осторожно сняли с Юлии Стендер одежду, и она лежала обнаженная перед пятью зрителями. Фотограф сделал несколько снимков, остальные молча ждали. Что бы тут сказали женщины, которые чувствуют себя уязвимыми и униженными на приеме у гинеколога? После того как фотограф удовлетворенно кивнул, Нюбо вернулся к столу и принялся тщательно осматривать внешние повреждения с лупой и стальным пинцетом, продолжая бормотать в свой диктофон. Раны, руки, ногти, уши и татуировки.

Соски были протерты ватным тампоном, веки подняты, глазные яблоки исследованы на предмет точечных кровоизлияний. Время от времени Нюбо останавливался и делился своими наблюдениями.

– Татуировки достаточно свежие. Перышку на правой стороне грудины максимум полгода, там еще не успела образоваться рубцовая ткань. Две звезды и надпись на правом запястье совсем свежие, тут едва образовалась корочка. Этим не больше двух недель.

– Может быть, она наколола первую, как только перебралась в Копенгаген? Посмотрим, знает ли что-нибудь об этом Каролина. Так ли уж необычно, что молодая девушка родом из Ютландии делает себе татуировки? – Йеппе обратил свой вопрос к помещению, не обращаясь ни к кому конкретно.

Анетте покачала головой.

– Обе мои племянницы из Скиве сделали себе по первой татуировке ровно в ту секунду, как им исполнилось по восемнадцать. Сейчас у каждого молодого человека имеется по татуировке.

Нюбо кивнул и вернулся к ранам на руках.

– У нее около двадцати пяти – тридцати поверхностных царапин на ладонях и руках, большинство глубиной в несколько миллиметров, некоторые глубже. Она вытянула руки, чтобы защититься от ножа. Вот здесь, на груди и у ключицы, несколько ударов прошли глубже. Мне не удалось найти на коже признаков сдавливания, то есть он ее не связывал. Также этот факт объясняет множественные кровавые пятна, разбросанные по всей квартире. В коридоре, в гостиной, в ванной.

– Как? – поинтересовался Йеппе.

– Он пырнул ее ножом в ключицу, в грудь, затем в спину, вот сюда, пониже правой лопатки, несколько раз в бок выше правого бедра. Множество ударов было нанесено сзади, то есть он нападал на нее, когда она двигалась, убегала от него. Однако ни один из этих ударов не стал смертельным. Можно даже подумать, что он забавлялся тем, что запугивал ее. Он запросто мог бы зарезать ее ножом, но предпочел убить ударом какого-то тяжелого предмета по голове.

– Может, спешил? – предположил Йеппе.

– Может, и так. И еще он наверняка положил что-то ей на висок, прежде чем ударить, в противном случае кожа оказалась бы повреждена от сильного удара. На коже не осталось никаких следов орудия убийства.

– Значит, она пыталась прикрыть лицо, когда он нанес решающий удар?

– Да, похоже на то. В любом случае весьма предусмотрительно было защитить кожу перед ударом тяжелым предметом.

– Потому что кожный покров был нужен ему для создания произведения искусства.

– Мотивы, руководившие убийцей, я оставляю на ваше рассмотрение. После вскрытия мы возьмем пробу из ребра, задетого лезвием, чтобы сравнить ее с образцом, взятым с ножа, обнаруженного на месте преступления, и удостовериться, что это именно тот нож, которым он орудовал.

Нюбо убрал с лица трупа слипшуюся окровавленную массу волос и осторожно показал затянутым в латекс пальцем:

– Посмотрите, надрезы на лице сделаны в основном после наступления смерти жертвы, но, если обратить внимание на эту насечку на лбу, то обнаруживается сильное кровотечение. Я предполагаю, что он попытался «вырезать», когда она была еще жива, но она оказала такое яростное сопротивление, что ему пришлось убить ее, чтобы обеспечить себе покой для работы. Вот тогда-то и пришел черед мощного удара в висок. В результате он получил достаточное количество времени.

– Он. Мы уверены, что это мужчина?

– Жертву ударили всего один раз, в противном случае кожа была бы повреждена. И в этот удар была вложена огромная сила. Девушка была крупная. Не говоря о том, сколько сил требуется, чтобы удержать живого человека в лежачем положении, одновременно вырезая по его коже ножом. Убийство – это нелегкая работа.

– По-прежнему никаких признаков сексуального мотива?

– Мотивы я оставляю вам. Но попыток проникновения во влагалище или в прямую кишку предпринято не было, и, насколько я вижу, никаких следов спермы на трупе тоже нет. Так что ответ отрицательный.

Нюбо склонился над лицом трупа.

– Взгляните, поверхностные царапины, максимум два миллиметра глубиной. По-видимому, сделаны все тем же ножом. Узкое лезвие толщиной не больше двух миллиметров, очень острое, не более восьми-девяти сантиметров в длину. В точности соответствует складному ножу, обнаруженному на месте преступления. У нас есть крупные планы лица?

Фотограф кивнул, но все-таки щелкнул еще пару раз.

– Длинные непрерывные линии, вырезаны параллельно вокруг правого глаза, продолжаются вниз с закруглением между носом и ртом, далее к шее, закручиваются в спираль на правой щеке. Как вам кажется, на что похоже?

– Татуировка маори? – предположила Анетте. – У них похожие линии на лицах.

– Да, и это возможно. Но я подумал, что больше всего это напоминает художественное вырезание из бумаги или что-то в этом роде. Сделано искусной рукой. Представьте себе, как сложно нарисовать ровный круг от руки, а каково вырезать все эти узоры на мягкой коже? Это заняло много времени.

– А именно?

– Трудно утверждать, но я не представляю, как тут можно было уложиться менее, чем в полчаса.

Анетте и Йеппе переглянулись через стол. В таком случае Кристофер не вписывается в картину при условии, конечно, что его алиби будет подтверждено. Однако какая необходимость заставила убийцу рисковать, оставаясь в течение долгого времени рядом с уже убитой жертвой? Чтобы вырезать орнамент?

– Значит, за ней по всей квартире гонялся сумасшедший с ножом. Почему никто не слышал ее криков? – Йеппе задавал свой вопрос в пространство, он прекрасно знал, что отвечать на него не входило в компетенцию Нюбо.

– Видишь ли, ответ на этот вопрос – не моя задача.

Йеппе вздохнул.

– Но, – продолжил Нюбо, – давайте взглянем, удастся ли нам обнаружить нечто, проясняющее картину. – Он откинул голову трупа назад и открыл ему рот. – Ей придется побывать и у стоматолога. – Он подвинул к глазу лупу на налобном ремне. – Все в порядке, Йеппе? В целом?

Очевидно, Нюбо пребывал в словоохотливом настроении.

– Да, спасибо, все хорошо. Отлично, благодарю. – Йеппе избегал взгляда Анетте.

– Прекрасно, прекрасно. – К счастью, Нюбо уже потерял к нему интерес. – Вот здесь есть кое-что. На внутренней стороне правых моляров. Похоже на ниточку. Приблизительно семь миллиметров длиной, фиолетовая или розовая. Отошлем ее на микроскопическое исследование, чтобы получить точный ответ на вопрос, что же это такое. Но не означает ли это, что он запихнул ей что-то в рот, чтобы она не кричала? Какую-то тряпку, которая, вероятно, тоже вся в крови.

– В таком случае убийца вытащил эту тряпку, потому что, насколько мне известно, криминалисты не обнаружили ничего соответствующего этому описанию.

– Это вполне могла быть его личная вещь или он мог оставить на этой вещи какие-то следы. Кровь, к примеру. Вообще-то, после совершения убийства он тоже должен был быть весь в крови, вы ведь понимаете, правда? В ее крови. Интересно, как он смог пробраться незамеченным через город, весь в пятнах крови, теплым летним вечером!

Нюбо обмыл труп, измерил и взвесил его, подготовив ко внутреннему осмотру. Широкие, острые секционные ножи, которые вполне можно было принять за разделочные ножи с промышленной кухни, лежали на столе. Он снял с крючка на стене пару кольчужных перчаток, выбрал тяжелый нож и разрезал туловище Юлии Стендер от шеи до лобка.

– С яйцом или с салатом и ветчиной? – Анетте просунула голову между студентами, стоявшими в очереди у вагончика с фастфудом на территории Королевской больницы.

– Если больше ничего нет, то просто кофе. – Йеппе ответил не очень вежливо; он запросто мог обождать с едой, пока из ноздрей не выветрится запах хлора.

Они только что покинули прозекторскую, после тихой сосредоточенности последних часов холл казался угрожающе шумным. Нюбо вскрыл грудную клетку Юлии Стендер и извлек из мертвого тела все органы, измерил и взвесил их, взял образцы крови и тканей, чтобы судебный эксперт-химик имел возможность обследовать их на предмет токсинов, алкоголя и наркотиков. Затем он сделал надрез на волосистой части головы, отделил кожу от черепа и распилил кость для исследования мозга и проведения оценки повреждений, полученных от удара в левый висок.

Проведенное исследование подтвердило сделанный ранее вывод: Юлия Стендер умерла от сильного удара по голове, нанесенного скорее всего мужчиной, вероятно, правшой. Смерть наступила между одиннадцатью вечера и двумя ночи со вторника на среду. Пока никаких неожиданностей.

Они сидели в холле на барных стульях цвета лайм, решив сделать короткую передышку перед возвращением в управление. Йеппе достал свой блокнот. Анетте сняла пленку с бутерброда с ветчиной и откусила большой кусок. Капелька майонеза маячила у нее в уголке рта, пока она жевала.

– Ты понимаешь, сколько всяких «Е», красителей и консервантов в этом сэндвиче? Если ты оставишь его на столе на целый год, он все равно не заплесневеет, настолько он напичкан ядом.

– Меня все устраивает. – Анетте отпила из пластиковой бутылки с кислотно-оранжевой газировкой и нетерпеливо кивнула на записную книжку Йеппе. – Итак, что у нас есть?

Покачав головой, Йеппе открыл записи.

– Юлия вернулась домой с концерта вечером во вторник. Она либо уже была в сопровождении своего убийцы, либо вскоре после прихода впустила его в квартиру. Как бы то ни было, она достаточно хорошо была с ним знакома, раз пригласила его войти поздно вечером, хотя была одна дома. Каких мы знаем мужчин из окружения Юлии?

– Ее отца! С ним надо разобраться сегодня же. – Анетте говорила с огромным комком салата с ветчиной за щекой, и слова звучали так, словно ее язык удвоился в размерах.

– Согласен. Кристиану Стендеру есть о чем нам рассказать. Но мог ли отец так расправиться со своим ребенком? – возразил Йеппе.

– Зависит от степени его чокнутости.

– Ладно, тут нам пригодится обоснованный психологический портрет.

– Это уже другое дело.

– Есть еще наш юный друг, Кристофер. Они с Юлией состояли в отношениях, он пребывает в расстроенных чувствах, и он там был, но вопрос, мог ли он успеть это сделать. Нюбо считает, что она умерла самое раннее в 23.00, а у нас имеются свидетели, которые общались с Кристофером в Доме студента в 23.30. Выясни у Ларсена, он все утро занимался проверкой алиби с членами группы и Домом студента.

Анетте кивнула, отказалась от протянутой ей влажной салфетки и чуть слышно рыгнула.

Зазвонил мобильный Йеппе. Он взглянул на номер – кто-то из управления. Хорошо, пока никаких домогательств со стороны прессы.

– Кернер.

– Это Сайдани, у нас проблема. Вы еще в больнице?

– Только что закончили. Выезжаем через пять минут.

– Замечена активность на странице Юлии Стендер в Инстаграме. Десять минут назад там разместили фотографию лица мертвой Юлии Стендер крупным планом. С этими филигранными узорами. Кто-то вошел в Сеть под именем Юлии. Журналисты уже засыпали нас телефонными звонками.

– Проклятье!

Анетте подняла подбородок и бросила вопросительный взгляд.

– Кажется, снимок сделан в вечер убийства. Изображение темное и зернистое, и там кровь.

– Дерьмо! Вы не можете удалить его?

– Мы пытаемся. Но каждый раз, как только я его удаляю, оно через несколько минут снова появляется. Пробую заблокировать ее профиль, но это не так просто, тем более что я должна убедиться, что не будет потеряна важная информация.

Йеппе выбежал из корпуса Тайлума, Анетте следовала за ним по пятам. Не успели они добежать до машины, как позвонил начальник полиции.

Йеппе подцепил пластиковой вилкой кусок сухого цыпленка и половину листа салата и постарался донести до рта, не уронив. Они с Анетте взяли обед с собой в садик при Глиптотеке, чтобы немного прогреть мозги на солнце. По крайней мере таково было официальное объяснение. В действительности же причиной являлось отчасти стремление покинуть дерьмовое настроение, царившее в управлении, отчасти желание Анетте покурить. Вокруг на газоне лежали полуголые копенгагенцы, наслаждавшиеся одним из последних теплых деньков. Точнее, самым последним. Йеппе аккуратно повесил ветровку на спинку скамейки и закатал рукава. Эта куртка была подарком, который он сам себе сделал после того, как закрыл больничный, и он относился к ней бережно. Анетте стояла, поставив ногу на скамейку, и, опираясь на коленку, затягивалась, прищурившись.

– Фальк только что сообщил мне, что утром во время допроса припер Дэвида Фуссинга к стенке, и в рассказах парней о злополучной ночи есть кое-какие пробелы. Даниэль уверенно подтвердил, что разговаривал с Кристофером сразу после концерта, однако двое других участников группы и бармен, с которым нам пока не удалось связаться, говорят, что концерт завершился гораздо ближе к полуночи, чем утверждал Кристофер. Они играли еще три номера на бис. Если Кристофер ушел уже в 22.30, а это самое позднее, когда его видели в Доме студента, и вернулся лишь к полуночи, он запросто мог все успеть.

– То есть: он ушел с концерта, чтобы взять защитный костюм и нож, убил Юлию, не спеша вырезал на трупе узорчики, сфотографировал, повозился в поисках пароля к ее профилю в Инстаграме, избавился от орудия убийства и окровавленной одежды и вернулся обратно, чтобы напиться с ребятами? Не оставив следов на месте преступления. Это чушь собачья, Анетте!

– Да оно так и должно было выглядеть – совершенно невероятным. Но у него был мотив, и он был там, Йеппе. Он БЫЛ там. Как часто преступником оказывается человек, хорошо знакомый с жертвой и случайно оказавшийся рядом? Хм-м, дай-ка прикину… ах да, всегда!

– А у него вообще хватило бы сил нанести такой мощный удар? Нюбо сказал, что у преступника, наверное, завидные физические данные. Ты видела, какой Кристофер тощий?

– Здесь вопрос лишь в степени ярости.

Йеппе захлопнул пластиковую крышку над остатками вялого салата и выкинул его в ближайшую урну. Выковыряв кусочек курицы, застрявший в зубах, он протолкнул его в пищевод глотком колы. Если так и дальше пойдет, с него штаны свалятся. Вот единственный плюс от развода: от горя становишься благообразно стройным. Теперь он был именно таким, каким многие годы его хотела видеть Тереза.

– Они закрыли ее профиль в Инстаграме?

– Да, Сайдани наконец удалось пробиться к администратору. Но вред уже причинен. Все утренние издания успели скопировать и опубликовать изображение. Начальник полиции выглядит так, словно месяц никак не просрется. О деле известно уже на министерском уровне.

– Сайдани нашла еще что-нибудь интересное в Фейсбуке и прочем?

– Она была слишком занята фотографией в Инстаграме, чтобы продвинуться дальше. Пока нет ничего бросающегося в глаза. Ей нужно пахать дальше и уповать на то, что где-нибудь появится снимок Таинственного Мистера Мокса с поднятым окровавленным ножом. Это меня ни хрена не удивит, ведь сейчас все сами себя фотографируют.

Телефон Йеппе опять завибрировал. Тот же номер. Кажется, звонит уже четвертый раз за сегодня, старый добрый герр Стендер. Рано или поздно Йеппе все равно придется ответить и успокоить его.

– Фальк разговаривал с отцом Юлии перед нашим уходом. Все шло не так уж гладко, – заметила Анетте и, взглянув на окурок, решила, что там хватит не больше чем на одну затяжку.

– Посмотри-ка, как этот дяденька разозлился. – Йеппе с утомленным видом кивнул на трезвонивший телефон.

– У него есть причина злиться.

– И то правда. Кстати, я думаю заняться проверкой его прошлого, когда вернемся.

– Фальк уже вовсю трудится над этим. Поговори с ним.

– Круто. Обязательно. Все-таки должен же быть кто-то в окружении Юлии, кто знает хоть что-нибудь о Таинственном Мистере Моксе.

– А кто сказал, что это не плод фантазии? Не все, что шуршит, является оберткой от конфетки, как известно. Даже Каролина его не видела.

– Молодая женщина двадцати одного года от роду не придумывает себе отношений. Возможно, все было платонически и невинно, но есть некий мужчина, который произвел на нее сильное впечатление. Каролина сказала, что Юлия была в него влюблена.

Мгновение они сидели молча. Впитывали кожей солнечный свет, звуки жизни и нормальность окружающей действительности, прежде чем вскоре вернуться в мрачный параллельный мир отдела убийств. Йеппе смотрел на опавшие лепестки и голубиный помет на гравии и думал, что вот он, точный образ Копенгагена – мозаика из цветов и дерьма. Он стукнул по пустому бумажному стаканчику:

– Эй, как у тебя вообще делишки? Ну, там, дома или еще где?

Анетте посмотрела на него с некоторым изумлением. – Хорошо, спасибо.

Анетте вышла замуж за своего школьного парня Свена, и ее брак всегда громил в пух и прах все статистические данные. Свен был архитектором и работал из дома, так что имел возможность ухаживать за тремя бордер-колли, к которым они оба относились как к своим детям. По-видимому, семейство процветало и не испытывало никаких трудностей. Йеппе до сих пор помнил, как однажды подвозил Анетте перед трехдневными курсами в Ольборге. Он, черт возьми, никогда прежде не видел, чтобы кто-то так целовался на прощание.

Йеппе всегда относился к их счастью чуть ли не с подозрением и держал ухо востро на предмет любых трещинок на безупречно отлакированной поверхности. Отчасти из заботы о коллеге, отчасти из мелочности. Он посмотрел на спокойное лицо напарницы, подставленное солнцу, на ее вздернутый нос и индюшачью шею. Как у нее это получается?

Анетте немного посидела, закрыв глаза. Затем хлопнула себя по бедрам, кивнула в сторону управления и встала.

«К сожалению, я сейчас не могу ответить на ваш звонок, поэтому оставьте сообщение или перезвоните…» Эстер повесила трубку и на мгновение задумалась над тем, как правильнее назвать действие, которое все еще называлось «повесить трубку», ведь больше не было ни трубок, ни того, на что их можно было бы повесить. Нужно попробовать попозже, она бы не вынесла беседы с каким-нибудь другим следователем, которому пришлось бы все объяснять сначала.

Она сидела посреди гостиной на полу с компьютером, сдвинув очки на кончик носа, стопка убористо исписанных бумаг разлезлась по всему исфаханскому ковру. Собаки довольно посапывали в своей корзинке, взгромоздившись друг на друга, квартира воплощала мир и идиллию, залитая щедрым полуденным солнцем. На рассвете ее разбудил сон – она стоит по колено в воде, теплой и мутной, и ждет помощи, постепенно приходя в отчаяние, и вдруг видит, что по ногам у нее течет кровь. Она долго лежала, прикипев к матрасу и убеждая себя успокоиться и проснуться. Это был знакомый кошмар, который она научилась вытеснять из сознания, однако на этот раз, проснувшись, она очутилась в не менее жуткой реальности. Она отказывалась признавать связь, но дальше отрицать ее стало невозможно. Интернет-издания написали обо всем очень ясно, ей даже не надо было заходить в Инстаграм и смотреть на фотографию. Порывшись в стопке бумаг перед собой, она выудила одну страницу.

«Звездочка»

Ничего больше, только это. Прописные буквы, черные чернила. Она вслух прочитала это слово, стоя прямо посреди улицы, и почувствовала, как в ее теле что-то высвободилось. Когда она подняла глаза, он уже ушел.

Это была их первая настоящая встреча. После нее она стала ходить к почтовому ящику ежедневно.

Путь к стоянке был проделан молча. Анетте казалась задумчивой, если не сказать обозленной. Она никогда не проявляла свою женскую суть полнее, чем в минуты злости, с которой сама не желала мириться. Стратегия поведения Йеппе в отношении женщины, раздираемой противоречиями, совершенствовалась на протяжении его всей взрослой жизни, поэтому он предпочел заткнуться. Он слегка расстегнул ветровку, чтобы молния не впивалась в шею, и уселся на пассажирское сиденье. Они проехали пару минут, когда Анетте раздраженно закашлялась. Он расценил это как приглашение к диалогу.

– Ты дозвонилась до матери Каролины?

Анетте мгновение колебалась, после чего решила отказаться от Плана «Брюзга». По крайней мере на данный момент.

– Ага. У нас произошел любопытный разговор, пока ты поднимался к старушке Лауренти. Ютта в курсе романа Юлии с учителем и была рада поделиться своими знаниями. Семья Боутруп раньше близко дружила со Стендерами, однако эта симпатия, кажется, ослабла. – Анетте с таким энтузиазмом принялась рассказывать эту историю, что почти позабыла о своей обиде.

– Кристиан Стендер порядочно обесцветил эту связь, когда рассказывал о ней тебе. В крошечном Сёрваде разразился настоящий скандал. Школьный учитель совращает невинную дочку магната. Нелишне будет заметить, того же самого магната, который женился на своей секретарше сразу после похорон первой супруги. На протяжении десятка лет эта семейка поставляла большую часть тем для разговоров в местной парикмахерской.

Они свернули на бульвар Г. К. Андерсена, и Йеппе попытался вспомнить, когда он в последний раз видел Ратушную площадь без дорожных работ. Повествуя, Анетте барабанила по рычагу переключения передач розовыми ногтями.

– Учителя зовут Йальти – а не Йальте – Патурссон, он родом с Фарерских островов. Учился в семинарии в Копенгагене, переехал в Орхус, встретив женщину, на которой потом женился. Отношения разладились, и Йальти очутился в государственной школе Сёрвада, где, по выражению Ютты, по уши влюбился в пятнадцатилетнюю Юлию Стендер. Она, судя по всему, тоже им увлеклась. Ему было около сорока, но он не мог скрыть свои чувства к девочке. Ютта рассказала о неловкой встрече в театральном клубе, когда он в открытую уставился на Юлию влюбленными глазами. Старался дотронуться до нее, раздавая распечатки для занятий, и так далее. Пошли разговоры, и Кристиан Стендер добился его увольнения.

– Но звучит довольно-таки невинно, нет?

– Да все было отнюдь не невинно! Ютта кое-что знает от Каролины, он ведь спал с Юлией, старый козел! У них возникла полноценная любовная связь, прежде чем отец обо всем узнал и вышвырнул его из города.

– Уф! Не хотел бы я перейти дорогу Кристиану Стендеру на его территории.

– Вот-вот! По словам Ютты Боутруп, Йальти Патурссон покинул город и даже страну.

– Ладно, допустим. Скандал – девушка, старый козел, разгневанный отец и так далее. Но прошло уже много лет. Это может иметь какое-то отношение к убийству? Бывший парень Юлии с Фарер мог решиться на месть?

– Ты еще не слышал главного.

Йеппе посмотрел на напарницу за рулем. Она встретила его взгляд, подняв бровь. За Анетте мелькала дуга Биспеэнгбуэн[6].

– О нет, ты же не хочешь сказать, что…

Анетте кивнула, удовлетворенно надув губы.

– Да-да, верно. Юлия Стендер, пятнадцати лет от роду, забеременела от школьного учителя и втайне сделала аборт в больнице Орхуса. Официально она в течение долгого периода отсутствовала в школе по причине жуткой депрессии, но позже она во всем призналась Каролине. Это уже на что-то похоже, правда?

– Да, но на что? Нам бы позвонить в Торсхавн и поговорить с Йальти Патурссоном.

Внешний Нёрребро превратился в странное, никем не занятое пространство, занимающее область между Брёнсхой и Ванлёсе; бездушное гетто для среднего класса из многоэтажек с простыми окнами и сплошные дискаунтеры. У Слотсгерренсвай, 113 они свернули к большому двухэтажному комплексу из красного кирпича и припарковались. Здание уже наполнилось ожиданием вечернего отдыха после трудового дня, на парковке народ перебрасывался репликами через крыши машин. Все расходились по домам к тапкам, холодному пиву и спорам о том, какой соус подать к ужину. Прошлой весной Йеппе разорился на газовый гриль, по размеру сопоставимый с лимузином, с шампурами на вертеле и разными температурными зонами. В этом году он ни разу не вытащил его из сарая.

Криминалист Клаусен стоял на верхней ступеньке и разговаривал по телефону, когда они пришли. Он махнул им, приглашая войти, и начал спускаться им навстречу по длинной галерее с белыми стенами без окон, по-прежнему погруженный в телефонную беседу. Клаусен был небольшого роста, узкоплечий и щуплый, с тонкими волосами какого-то мышино-коричневого оттенка и обветренной, обезвоженной кожей. В общем, не претендент на обложку «Euroman». Но когда он говорил, его лицо сияло целой сетью оживших морщинок, а маленькое тело заполняло все окружающее пространство жестикуляцией. Клаусен состоял в четвертом браке с божественно красивой (так говорили) скрипачкой из Королевского оркестра, и, стоило увидеть его в деле, становилось понятно, как так вышло.

Клаусен остановился у большого деревянного стола, обтянутого линолеумом, и завершил телефонную беседу какими-то жужжащими звуками и поспешным прощанием.

– Хорошо, что вы пришли. Мы сегодня обнаружили несколько любопытных вещей. Вы уже кого-то подозреваете?

– Нет.

– Да.

Эти незамысловатые ответы обнажили растущую трещину в сотрудничестве Йеппе и Анетте. Йеппе поспешил объясниться.

– Мы работаем в нескольких направлениях. Вот появилось новое – несколько недель назад соседка сверху подробно описала случившееся в доме убийство.

Клаусен вытянул шею, словно приближение уха на сантиметр к губам Йеппе могло облегчить понимание.

– Это новое обстоятельство, мы с ним еще не очень продвинулись. Общее мнение по-прежнему состоит в том, что Кристофер Гравгорд – наш основной подозреваемый, – продолжал Йеппе.

– Но ты, как я вижу, так не считаешь. Почему? – вклинился Клаусен.

– Потому что в данных временных рамках это представляется маловероятным. И еще потому, что он никак не ассоциируется у меня с типом, способным на предумышленное убийство. Но давайте посмотрим. Я рассчитываю поумнеть за час в твоем обществе.

Клаусен кивнул, довольный назначенной ему ролью оракула, и вытащил из коричневого конверта стопку глянцевых фотографий. Выложив в ряд двенадцать снимков интерьера квартиры, он указал ручкой на отмеченные пятна крови.

– Как вы знаете, мы обнаружили пятна крови в гостиной, на кухне и в коридоре, ведущем на кухню, где она была найдена. Множество кровавых пятен! Мы собрали более восьмидесяти образцов с ковра, стен и мебели. Сложно сказать, где все началось, но, судя по многочисленным эллипсообразным брызгам внизу на стене и на диване в гостиной, я полагаю, что первые раны были нанесены здесь. По форме кровавых пятен мы можем установить, что кровь брызнула на стену сверху, а длина их говорит о том, что брызги летели в стену с большой скоростью. Видимо, девушка упала на диван, так как в обивке диванной спинки есть два глубоких пореза ножом, там, где он ее пырнул. Мы нашли отчетливый отпечаток левой руки Юлии в луже крови под диваном. Также три отпечатка руки были оставлены на полу по дороге в кухню. Это отлично согласуется с ранами, обнаруженными Нюбо у нее на спине. То есть, убийца наносил удары ножом, когда она пыталась уползти от него.

– Почему она ползла туда, а не к выходу?

– С дивана видно кухонную дверь, и она ближе. Так что логично было выбрать этот путь. Взгляните вот на этот снимок кухонной стенки под столиком в углу, здесь пятна крови круглые. Значит, они попали на стену под прямым углом. Следовательно, она лежала, когда он пырял ее. Возможно, хотела спрятаться под этим столиком.

– Насколько я помню, этот кухонный стол площадью не больше половины квадратного метра. Разве не странно заползать под него, когда тебя преследует безумец с ножом?

– А ты что думаешь?

– Не знаю. Может, там на столе лежало что-то, чем она могла бы попробовать защититься? Что-то тяжелое? Что было на столе, когда вы его видели?

Клаусен пролистал стопку фотографий, вытащил одну и изучил ее очень внимательно. – Какие-то бумаги, все чистые, несколько ручек, пепельница и кофейная чашка.

– Пепельница?

Клаусен покачал головой и взял фотографию.

– Вот такая треугольная пепельница типа тех, что бывают в кафе, из желтого пластика. Не такая тяжелая, чтобы ей можно было нанести сколь бы то ни было серьезный удар. Ну и мы, естественно, стерли с нее пыль. На ней не нашли ничего, кроме пары отпечатков пальцев девушки. Говорю тебе, в этой квартире нет ни одного не осмотренного предмета, который можно было бы поднять и который бы весил больше двухсот граммов.

– Но Йеппе прав – она, вероятно, пыталась защищаться. – Говоря, Анетте кусала заусенец у корня розового ногтя на большом пальце. – Это происходит инстинктивно, когда тебе угрожают. А можно предположить, что она пыталась ударить его чем-то тяжелым, а он отобрал у нее этот предмет, убил ее им и, уходя, унес из квартиры? – Анетте выплюнула на пол микроскопический кусочек кожи.

– Мы нашли в квартире множество кровавых следов, но каждая капля крови принадлежала жертве. По крайней мере, пока судебно-генетическая экспертиза этого не опровергла. По словам Нюбо, под ее ногтями не нашлось никакого генетического материала преступника, как можно было бы ожидать. Вполне возможно, что она ударила в ответ и поранила его, но мы не видим никаких признаков этого.

Клаусен извлек из бумажного конверта что-то мягкое.

– Вот эту флисовую кофту мы нашли на кухне рядом с телом. – Клаусен продемонстрировал очередную фотографию. – Она была вся в крови, как мы предположили, опять-таки жертвы. Судмедэксперты подтвердили наши догадки. И это хорошо согласуется с гипотезой о том, что убийца чем-то прикрыл голову жертвы, прежде чем нанести удар. Кофта могла пропитаться кровью из всех ран на теле девушки.

– Я знаю, ты думаешь, что убийца скорее всего был в перчатках, – перебил Йеппе. – Но если в луже крови есть следы ее ног, то там могут быть и ее следы? Он же никак не мог заставить свои ноги не следить?

– Мы нашли множество отличных отпечатков подошв преступника и в пыли, и в крови, даже проверили их по базе данных и нашли совпадение. К сожалению, следы, оставляемые обувью, совсем не уникальны, в отличие от отпечатков пальцев, а потому единственное, что нам удалось узнать, – это марка и размер ботинок.

Клаусен пригласил их следовать за ним в большой офис открытого типа с рядами мониторов вдоль стены. Воздух там был теплым и застоявшимся. Йеппе расстегнул воротник и вытер ладони о брюки. Множество озаренных белым светом лиц подняли взгляды от виртуальных миров и кивками поприветствовали их. Один из криминалистов оторвался от работы и повернулся к ним. У него было добродушное, дружелюбное лицо с густой бородой и задорными глазами. Его колени нервно дергались под письменным столом, видимо, эта привычка настолько вошла в его образ жизни, что он и сам перестал ее замечать. Он протянул руку и представился.

– Привет. Сёренсен.

– Мы так понимаем, у вас есть соответствие?

Сёренсен широко улыбнулся, обнажив, во-первых, немаленькую щербинку между передними зубами и, во-вторых, остатки томатного соуса после обеда на щетине у уголков рта.

– Ага, подфартило. Старый знакомый.

Он вывел на монитор описание дела. Высветилось черно-белое изображение резиновой подошвы.

– Взгляните, один из лучших образцов, что я когда-либо видел. Прямо посередине листа А4, который, видимо, валялся на полу. Идентичный трем другим следам, найденным в луже крови. Прямо-таки кажется, что он их специально отпечатал. – Сёренсен воодушевленно указал на сияющую на экране подошву. – Посмотрите на маленькие крестики посередине стопы и на квадратики по бокам. И на характерную пятку, разделенную на четыре части. Кроссовок «Найк Фри Трейнер», версия 5.0. Самые обыкновенные кроссовки, продаются повсюду. Размер 44, или 10, если по американским размерам.

– Очень чистый и аккуратный след. – Теперь Анетте наклонилась вперед и присмотрелась к изображению.

– Именно! – Сёренсен одобрительно закивал. – Прямо-таки необыкновенно чистый и аккуратный, и я скажу вам почему. Кроссовок новый.

– Новый?

– Ни единого признака износа. Ни малейшего. Ни единого камешка не застряло в подошве, грязи не прилипло – к тому моменту, когда он вошел в квартиру. Этот ботинок никогда не ступал по улице.

– То есть у него была с собой сменная обувь?

– У него была не только сменная обувь. – Клаусен снова взял инициативу на себя. – Как я уже говорил, он переоделся в какой-то защитный костюм с перчатками. Он бы привлек слишком много внимания, если бы вышел в окровавленной одежде на улицу после убийства. К тому же на лестнице не было кровавых следов. Значит, он, наверное, снял костюм и ботинки на выходе, перед тем как покинул квартиру, и переоделся во что-то.

– Крайне предусмотрительно.

– Смею вас заверить, так и было. Предусмотрительно и продумано – человеком, который совершенно не желал оставлять следов.

Анетте покачала головой.

– Юлия никогда не открыла бы дверь мужчине, облаченному в защитный костюм, да еще в перчатках.

– Я этого не знаю. Может, он переоделся в туалете? Много времени это бы не заняло, – предположил Клаусен.

Анетте неуверенно пожала плечами.

– Может, более вероятно, что на свою обычную одежду он надел тренировочный костюм – в качестве защитного? Такой спортивный костюм, типа бегового, так, кажется, он называется? В нем он запросто мог позвонить в дверь, не вызывая подозрений, а потом, совершив убийство, снять его и положить в сумку.

– Да, правдоподобно. И сменные ботинки он мог надеть перед тем, как позвонить в звонок. Откуда я знаю, может, он и перчатки сразу натянул. Такие вот латексные перчатки она могла заметить лишь тогда, когда он уже был внутри. Получается, в квартире ему оставалось только нож вытащить.

Йеппе опирался ладонями на край стола. У него начиналась головная боль.

– Мы уверены, что преступник принес с собой нож? Он не принадлежал девушке?

– Каролина Боутруп утверждает, что раньше этого ножа не видела. Видимо, он его принес, применил и оставил.

– Итак, преступник убил Юлию, изуродовал тело и затем, убрав защитный костюм, обувь и орудие убийства в сумку, вышел с этой сумкой на улицу. С какого перепугу он оставил нож? Это бессмысленно. – Йеппе чувствовал, как начинает замедляться темп его речи. – Скажите, нельзя ли окно открыть? Тут просто парилка. – Он совсем не хотел показаться капризным, но духота приводила его в полуобморочное состояние.

Двое криминалистов переглянулись, после чего Клаусен открыл окно, выходящее на парковку. Йеппе кивнул ему в знак признательности и попытался сохранить нормальный внешний вид.

– Мы изготовили силиконовые слепки ребра, поврежденного ножом, и лезвия ножа, найденного в квартире. – Сёренсен почесал в районе сгустков томатного соуса. – Исследование ножа дало положительный результат на остатки крови, хотя он и был тщательно вытерт. Теперь судебно-медицинская экспертиза установит, чья это кровь, Юлии или вдруг чья-нибудь еще. – Сёренсен вывел на поделенный на сектора экран два размытых изображения и показал на узкие бороздки в шероховатой белой массе.

– Как вы видите, характер повреждения реберного хряща подтверждает, что удар нанесли лезвием именно такой формы.

– Ну это же отлично! Тогда мы можем пробить его по базе и посмотреть, встречались мы с ним уже или нет. – Анетте пыталась сохранить оптимизм.

– Мы это уже сделали. Лезвие принадлежит обыкновенному охотничьему ножу, который можно купить в каком-нибудь интернет-магазине крон за сто пятьдесят. Как минимум в дюжине датских онлайн-магазинов, плюс международные. Конечно, неплохо было бы проверить хотя бы датские на предмет продаж за последние пару месяцев, но шансов мало. И еще – нож новый. Совсем новый. На лезвии нет ни единого дефекта, ни царапинки.

– Новая обувь, новый нож, защитный костюм. Прямо не за что зацепиться, – печально заметил Йеппе.

Никто ему не ответил. По помещению расползалась тишина – если не считать стука, с которым трясущееся колено Сёренсена ударяло в дверцу шкафчика. Йеппе засунул руку во внутренний карман ветровки в поисках таблетницы, но вспомнил, что оставил ее в машине. Может, стоит попросить стакан воды. К стуку по дверце шкафа добавились шаги. Дэвид Бовин, дактилоскопист, подошел к ним с бумагой в руке. Его верхняя губа вспотела от вечерней жары. В паре метров от стола он начал говорить, на каждой третьей фразе непроизвольно подолгу моргая и не замечая этого.

– Возможно, я кое-что нашел! В квартире долгое время не убирали, поэтому она переполнена всевозможными отпечатками, которые для нас бесполезны, пока мы не определим подозреваемого, с чьими отпечатками их можно будет сопоставить. Свои находки я уже провел через Автоматизированную дактилоскопическую идентификационную систему, но никаких соответствий пока что не обнаружил.

Бовин имел в виду национальную полицейскую идентификационную систему отпечатков пальцев.

Резким движением он вытер верхнюю губу рукавом светло-голубой рубашки и продолжил:

– Но вот что может нам пригодиться. На косяке кухонной двери есть довольно четкий отпечаток правой ладони и большого пальца. Как будто кто-то оперся о косяк. – Бовин сделал вид, что опирается на воображаемую дверную раму.

– Так делают, чтобы сохранить равновесие, обуваясь или разуваясь? – уточнил Йеппе. Горло у него пересохло, язык как будто перестал помещаться во рту. Бовин улыбнулся и несколько раз моргнул.

– Но ведь это самое обыкновенное движение? Наверное, кто угодно мог оставить таким образом свои отпечатки? – продолжал Йеппе. – Это ведь не обязательно должно быть как-то связано с убийством?

Бовин размахивал своей бумажкой.

– В отпечатке обнаружены следы кукурузного крахмала. Собственно говоря, густой слой частиц обнаруживается во всех папиллярных линиях, поэтому корректнее было бы сказать, что отпечаток прямо-таки сдобрен этим веществом.

– И откуда же они могли там взяться? Эти частицы на ладони?

– В принципе, существует множество повседневных средств, всяких кремов и косметики, содержащих кукурузную муку. Но в небольших количествах. Намного меньших, чем в этом отпечатке. Еще он содержится в смазке для латексных перчаток. Могу с уверенностью заявить, что человек, оставивший отпечаток на дверном косяке, надевал латексные перчатки перед тем, как опереться и оставить этот отпечаток.

– То есть наш преступник снял в дверях окровавленные перчатки, потерял равновесие, переобуваясь, и схватился за дверную раму? – Йеппе чувствовал, как его сердце стучит высоко в области грудины. Капля пота покатилась по позвоночнику.

– Кажется, все говорит об этом, – ответил Бовин. – В первую очередь я попробую сверить его с отпечатками, взятыми у членов семьи, у друзей Юлии Стендер и у жителей дома. Если это ничего не даст, то прибегну к помощи АДИС, придется узнавать у них.

Йеппе закрыл глаза. Горло перехватило; когда он дышал, оттуда доносилось какое-то шипение. Словно он бежал марафон, дыша через трубку. В считаные секунды его охватил страх. Края ямы с грязью, в которой он стоял, были гладкими и скользкими, и ему оставалось лишь пытаться дышать; мир вращался вокруг него. Последним, что увидел Йеппе, прежде чем его голова ударилась об пол, был моргавший Бовин.

Йеппе проехал по односторонней улице Торденскьёльдсгеде навстречу движению и припарковался под мозаичным потолком «Скворечника»[10] прямо перед входом, предназначенным для членов королевской семьи. Нарядно одетые люди сочились из всех выходов здания, словно емкость с шоколадным фондю дала течь и ее жидкое содержимое выливалось на тротуары и велосипедные дорожки. Внушительный кортеж автомобилей новостников уже блокировал весь Пассаж Августа Бурнонвиля, обезумевшие журналисты метались среди публики с камерами наперевес, чтобы получить сведения о вечерней драме из первых уст. Смерть в театре всегда будет более захватывающей историей, чем та, которую рассказывают со сцены посредством музыки и прочих средств искусства. И быть может, эта история окажется столь занятной, что однажды и по ней сделают театральную постановку.

Йеппе обошел журналистов и устремился вверх по лестнице наперерез людскому потоку, под красные абажуры вестибюля и, через главный вход, внутрь. Фойе сотрясалось от взволнованных криков людей, разыскивающих свою одежду в гардеробе без служащих. Йеппе пронесся сквозь увешанный зеркалами коридор и нашел двери, ведущие в зал. Там, у самых дверей, оперевшись на обтянутые велюром кресла Старой сцены, стоял, уставившись в потолок, следователь Фальк.

– Какого черта вы не перекрыли выходы? Что вы творите? Вы же упустите преступника! – закричал Йеппе.

Фальк положил свою широкую ладонь цехового начальника ему на плечо: – Йеппе, мы ничего не можем поделать. Сегодня вечером посмотреть балет пришли тысяча триста человек. Публику призвали сообщать, если кто-то видел или слышал что-то странное, но из этого ничего не выйдет. Этот чертов театр – практически два театра в одном: тот, что видят зрители, и громадный закулисный театр, никак не связанный с видимой частью. Убийство произошло за пределами сцены. Мы не выпускаем отсюда служащих театра, но настроены не так уж оптимистично. Все они были задействованы в постановке, да и запасных выходов здесь гораздо больше, чем в Кристиансборге.

Йеппе знал, что Фальк прав. Естественно, Анетте и другие члены команды оценили все обстоятельства и приняли верное решение.

– Где он?

Фальк показал наверх. Йеппе проследил за его указательным пальцем и всмотрелся в изысканно украшенный потолок Старой сцены, кишащий вознесшимися на небо фигурами и золочеными орнаментами. Слабое дребезжание нарушило тишину. Йеппе остановил взгляд на огромной хрустальной люстре, которая освещала зал из центра золотой окружности. Заметив, что люстра качается, он вопросительно посмотрел на коллегу. Фальк кивнул.

– Похоже, команда Нюбо тоже прибыла. Пойдем наверх.

Фальк прошел в небольшую дверь, ведущую за сцену. В бытность свою студентом театрального вуза, когда они с Йоханнесом ходили в театр каждую неделю, Йеппе частенько сидел в этом зрительном зале и гадал, какая она, жизнь по ту сторону этой двери. Сценическая жизнь.

За дверью сидела группа техников сцены, собравшаяся вокруг командного пункта режиссера-постановщика. Все они были одеты в черное, одни пузатые и седовласые, другие юные и тощие. Настроение было спокойное, они пустили по кругу пакетик с лакрицей. Очевидно, чтобы выбить их из колеи, нужен был не один труп.

Следователь Томас Ларсен стоял чуть поодаль, вне зоны видимости и слышимости, и расспрашивал одного из седовласых. Йеппе кивнул техникам и покосился на сцену, занятую массивной и мрачной декорацией грота. Кто-то из распорядителей прогнал через сцену стайку юных балерин с волосами, забранными в пучки, и большими наплечными сумками. Кто-то из них жалобно похныкивал, и Йеппе посмотрел на часы. Было уже очень поздно.

– Будьте любезны проводить моего коллегу наверх к остальным! – Фальк махнул рукой в сторону Йеппе. На одном из мужчин была флисовая куртка с логотипом театра на груди, рация в его руке означала, что он, по-видимому, имел какое-то отношение к службе охраны. Он кивнул и пошел через сцену. Йеппе, помешкав, последовал за ним. Он испытывал такое неистовое благоговение перед Старой сценой, что ему пришлось активно подавлять в себе это чувство, чтобы ступить на нее своими грубыми полицейскими ботинками. Здесь он некогда лицезрел Джерома Роббинса и Бурнонвиля, влюбился в Кирстен Олесен и тут же воображал свое собственное будущее. Здесь он аплодировал Йоханнесу, когда тот завоевал своего первого Реумерта[11], и в тот вечер признался себе, что есть-таки разница между «Вот бы это был я» и «Вот бы это был не ты».

– Куртку снять! – закричал один из техников у него за спиной. Йеппе обернулся и догадался, что приказ был обращен к нему. Он посмотрел на своего сопровождающего, который лишь покачал головой и продолжил путь через сцену за кулисы и дальше, в железную дверь, выкрашенную черной краской. Они очутились в небольшом боковом проходе со множеством белых дверок с именными табличками.

– Что это значит?

– Старая примета! Пройдешь через Старую сцену в верхней одежде, накличешь несчастье. Свистеть тоже нельзя. Да какая разница, вряд ли этим вечером мы огребем еще большее несчастье, чем то, что уже на нас обрушилось. Пойдемте, нам наверх.

Охранник открыл белую дверь, ведущую на лестницу, и показал путь на пятый этаж, мимо выключенных швейных машинок в пошивочном зале и через репетиционный зал с высокими потолками, одна из стен которого представляла собой огромное зеркало. Йеппе собирался поинтересоваться у охранника, зачем они сюда пришли, когда тот подошел к гигантскому зеркалу и надавил на него. Отворилась очередная дверь, и вахтер исчез по ту сторону зеркала, быстро взглянув на Йеппе, дабы удостовериться, что тот не отстал. Йеппе тоже шагнул сквозь зеркало и оказался на неравномерно освещенной крутой черной лестнице, которую, судя по всему, никогда не мыли. Ремонта на ней тоже не делали. Охранник весьма ловко преодолевал по паре ступенек за один шаг, а Йеппе еле шел, держась рукой за шаткие перила, ступени скрипели под ногами. «Everything old is new again, everything old is new again»[12] – крутилось у Йеппе в голове, где-то в районе лобной доли. В самом конце лестницы провожатый распахнул дверь на пыльный чердак с деревянным полом и круглыми окнами, за которыми сияла вечерняя синева, воцарившаяся над Конгенс Нюторв.

– Добро пожаловать на люстрочердак, – произнес охранник, подняв руку в приветственном жесте, абсолютно неуместном в данной ситуации.

Йеппе взял из ящика у двери пару синих бахил и, нацепив их, огляделся. Помещение было огромное и в основном пустое, если не считать груд старого хлама там-сям. Гора старых гастрольных чемоданов образовывала чудесную кожаную композицию, а столики с какими-то щепками, аккуратно сложенные стремянки и пустые банки из-под газировки свидетельствовали о том, что люди время от времени сюда забредают. Противоположный край помещения тонул во мраке, и чувство пребывания в заброшенном чулане от этого усиливалось, но лучи света мощных фонарей прорезали темноту и выявляли руки и лица усердно трудившихся людей.

Техники-криминалисты уже огородили и разметили участки, которые нужно было обследовать. Они работали очень быстро. Их голоса звучали громко, чуть ли не громче шума, который издавал переносной генератор.

– Мы сейчас находимся над самим зрительным залом, – объяснил вахтер и кивнул в сторону центра помещения. – Партер прямо под нами. А вот там люстра.

Йеппе переместился поближе к середине комнаты, где от пола до потолка высился большой серо-белый металлический ящик. Две тяжелые огнеупорные дверцы ящика были открыты и виднелось огромное отверстие в полу, окруженное низкой оградой, совершенно не похожей на сколь бы то ни было серьезную защиту на случай, если кто-то вздумает споткнуться в непосредственной близости от нее. Свет лился из этой дыры и озарял коллег, свесившихся через перила. Блондинистый лошадиный хвост Анетте светился в темноте. Заметив Йеппе, она вновь склонилась над дырой, жестом призвав его сделать то же самое. Он налег на перила. Прямо под ними зияло гигантское отверстие в полу, четыре-пять метров в диаметре, сквозь которое были хорошо видны зрительские места в пятнадцати метрах ниже. И прямо по центру этого отверстия висела гигантская хрустальная люстра Старой сцены.

Йеппе инстинктивно отступил на шаг назад, почувствовав, как сжимается его мошонка от ощущения хрупкости оградки между ним и отвесной пропастью, и он слишком живо представил себе, как это чудовище отрывается от потолка и устремляется вниз, прямо на головы беззаботных зрителей. И ведь наверняка когда-то об этом уже написали пьесу. Everything old is new again.

Фонарь никак не мог остановиться на фигуре, лежавшей на хрустале. Луч света то и дело натыкался на многочисленные блестящие плоскости и отражался, мерцая, как стробоскоп, в лица сосредоточенных полицейских и криминалистов. Наконец он замер на фигуре, попавшейся в ловушку верхнего яруса люстры. Там лежал Кристофер Гравгорд, с обнаженным торсом, бледный, обмякший и безвольный, пойманный в обруч из блестящего стекла. Не было никаких сомнений в том, что он мертв. На хрупкой грудной клетке, прямо над сердцем, чернилами было написано «Дух» узкими высокими буквами. Йеппе прищурился, пытаясь сфокусироваться на татуировке. Если она должна была выражать ожидания Кристофера от жизни, то в завершении его пути здесь, на люстре Королевского театра, заключалось трагическое воплощение этих ожиданий.

Йеппе почувствовал, что его тело засасывает через край ограды в недра красного плюша, красующегося внизу и напоминающего большую мягкую пасть. Какой получился бы прекрасный полет.

Нюбо стоял с противоположной стороны от отверстия и обсуждал с криминалистом Клаусеном, каким образом им предстоит извлекать тело из люстры и возможно ли как-то обследовать его, прежде чем оно будет извлечено.

На душе у Йеппе было тяжело. Мир сегодня переполнился вздохами. Он должен был предвидеть случившееся. Анетте тронула его за плечо и направилась к низкой двери, которая вела на крышу, к вечернему небу над старым Копенгагеном. Створка едва достигала полутора метров в высоту, поэтому Йеппе пришлось нагнуться, чтобы пройти. Он двигался в темноте на ощупь, все еще ослепленный яркими отблесками кристаллов в лучах прожекторов, и споткнулся о крышку люка в видавшем виды деревянном полу.

– Ты в порядке?

Йеппе что-то пробурчал в ответ. Кровь резко отхлынула от головы, потому что крыша вокруг него качалась, как рыболовный катер на волнах. Он остановил взгляд на светящихся часах «Магазан дю нор», подождал, пока движение прекратится, затем огляделся. Они стояли на небольшом мостке из досок, образующем плоскую дорожку поверх медных покатых пластин крыши. Дежурное освещение еще не зажгли, поэтому на крыше было совсем темно. В десяти метрах от деревянного настила Йеппе угадывал очертания флагштока и статуи, взирающей на Конгенс Нюторв.

– Вот сюда забираются вахтеры поднимать флаг по праздникам, – сказала Анетте, включая карманный фонарик. – Большинство из них терпеть не могут это делать. Особенно в дождь и ветер, разумеется. Тут высоко.

Йеппе с опаской ступил на ровные доски, положенные на крышу. У самого флагштока, под прикрытием внушительного крылатого всадника Анетте опустилась на корточки и посветила на клочок ткани.

– Пока что нельзя сказать, сам он прыгнул или его скинули, беднягу. Но, как бы то ни было, вот здесь произошло что-то странное. Установлено, что эта рубашка Кристофера.

– Зачем ему нужно было снимать рубашку? Или с него снимать рубашку?

– Понятия не имею. Она скручена в плотный жгут. Посмотрим, что обнаружат на ней в Центре.

– Мы считаем, что совершено преступление? Или он посреди своей смены забрался на крышу, скинул рубашку и бросился на люстру?

– Нюбо не отказывается от версии самоубийства. По крайней мере не хочет исключать эту версию до вскрытия.

Йеппе не верил в предчувствия Нюбо. – Разве можно погибнуть, спрыгнув на люстру всего в пяти метрах внизу?

– В сочетании с таблетками или передозом – естественно, можно!

Йеппе посмотрел на площадь. Какое-то чересчур открытое и видное место для совершения убийства. Но это хорошо, дамы из администрации «Магазан дю нор» могли увидеть что-то тут, под статуей. Нужно будет не забыть прислать кого-нибудь утром, к открытию, опросить их.

– А что с временными интервалами?

Анетте извлекла из кармана записную книжку и принялась неуклюже листать ее одной рукой, держа во второй фонарик.

– Сегодня Кристоферу надлежало явиться на работу к восемнадцати часам, и нет никаких поводов сомневаться в том, что он так и сделал. Охранники его не видели, но в четверть седьмого он встретился в столовой со своим начальником, когда спустился за кофе. С этого момента с ним никто не пересекался, но коллеги видели, как он относил в прачечную чулки и костюмы танцовщиц. Его отсутствие обнаружилось только тогда, когда балеринам, которых обслуживает Кристофер, пришло время облачаться в костюмы, а в гардеробной ничего не оказалось. Это было около девятнадцати тридцати, примерно в момент первого звонка.

– Первого звонка?

– В Королевском театре публике и персоналу дается три звонка: в половине восьмого, без четверти и за пять минут до начала.

– Да знаю я это прекрасно! – Йеппе раздражался на свою забывчивость.

– Все удивились такому внезапному исчезновению, но когда он не ответил на телефонный звонок, его балерин все-таки пришлось обслуживать другому человеку, – продолжала Анетте. – Всем вдруг прибавилось работенки, сделать все надо было вовремя, поэтому в первую очередь его коллеги расстроились оттого, что он испарился, не сказав им ни слова.

Анетте пошла обратно, Йеппе остался на месте.

– Если бы мы затащили его на допрос, как вы хотели…

Анетте обернулась, оказавшись в сиянии света, льющегося из дверного проема.

– Да, тогда, возможно, он был бы жив. – Йеппе опустил взгляд на темную крышу.

– Но в том, что он мертв, нет твоей вины, и ты сам это прекрасно знаешь. – Анетте продолжила путь к двери, Йеппе, чуть помешкав, пошел следом.

– Когда вы прибыли?

– Мы приехали около половины девятого, чтобы его забрать. Оказалось, что он пропал. Ларсен и Фальк поехали на квартиру к Кристоферу, вышибли дверь, но в квартире, естественно, никого не обнаружили. Тем временем остальные стали обыскивать театр. Это огромное помещение. На самом деле мы почти сдались, когда кто-то из контролеров подошел и сказал, что на люстре что-то лежит. Зритель со второго яруса обнаружил там что-то странное и обратился к персоналу. Поначалу они решили, что кто-то так пошутил. Ларсен с вахтером побежали наверх посмотреть, после чего мы прервали представление посреди второго действия и запустили процесс. Было пятнадцать минут десятого. Осторожно, береги голову!

Они прошли через низенькую дверь и вновь оказались на театральном чердаке.

– Как преступник ушел? Не мог же он спокойно пройти через театр прямо перед сеансом?

– Или она!

– Хватит уже!

– Охранники показали, как можно спуститься с чердака и выйти из театра через колосники. Это пространство наверху, где во время представления находятся техники. – Анетте показала в направлении самого дальнего чердачного угла. – Оттуда можно добежать до «Скворечника», пересечь его, потом – к балетной школе и наружу. Кое-что свидетельствует о том, что он (или она) мог(ла) выбраться именно таким путем. Если он вообще тут был, начнем с этого. Ключ-карта Кристофера отсутствует; преступник мог взять его, чтобы открывать по дороге двери. Это обычная карточка с магнитной полоской, без кода, поэтому выйти на улицу не составило бы труда.

От шкафа с люстровым механизмом доносились взволнованные голоса, дребезжание и скрип. Люстра с телом Кристофера почти поднялась.

– В прежние времена люстру поднимали каждый вечер, когда начиналось представление. Теперь ее просто выключают. А поднимают и опускают, только когда надо почистить или починить. Чтобы опустить ее до самого пола, нужно четыре часа, вот как медленно ее двигают. Чтобы стекляшки не перепутались. – Анетте поймала изумленный взгляд Йеппе. – Вахтеры рассказали по дороге наверх. Ну интересно же.

Как будто вечеру и без того не хватало интриги!

– А как он мог оказаться там, внизу, если не сам спрыгнул? Тут как минимум пять метров. Его туда столкнули или спустили? – спросил Йеппе.

– Нет оснований полагать, что спустили. Конечно, убийца мог размотать канат и все такое, но это превратилось бы в целое мероприятие, а у него, наверное, времени было совсем немного. То есть тело просто скинули вниз. Но тут уж Нюбо разберется, когда осмотрит тело.

– А люстра случаем не обвалится под тяжестью человеческого тела, упавшего с пятиметровой высоты? Все-таки нешуточная нагрузка. – Йеппе покосился вниз на люстру, медленно поднимающуюся к ним, и снова почувствовал, как в промежности все сжимается.

– Не должна. Может, она и кажется хрупкой, но крепление у нее довольно прочное. Эта люстра весит почти тонну. К тому же Кристофер как-то не похож на бегемота.

– Но если его сбросили с высоты в пять-шесть метров, должен был раздаться оглушительный грохот, когда он приземлился. Почему никто ничего не слышал?

– Ларсен опрашивает техников сцены. Будем надеяться, что-то прояснится.

Чем выше поднималось тело, тем тише делалось вокруг отверстия в полу. Нюбо стоял в своей белой шапочке, почти на голову выше Бовина, который недавно присоединился к команде и теперь намеревался приступить к работе. Единственным звуком, примешивающимся к лязгу подъемного механизма, было щелканье затвора полицейского фотографа.

Вид бледного черноволосого парня среди тысячи призм оказался почти нарочито драматическим. Невозможно было представить себе более постановочного образа. Именно о таком он и мог мечтать, подумалось Йеппе. Это постановка, инсталляция, предназначенная для всех нас.

Когда люстра достигла верхней точки, подъемный механизм остановился, и воцарилась полная тишина.

Фотограф сделал множество снимков и отступил в сторону, чтобы просмотреть их на дисплее.

Застывший взгляд Кристофера был направлен вверх и вправо, как будто последним его действием был поиск призраков по углам.

– Итак, народ. – Нюбо первым прервал молчание. – Шоу закончилось. Взглянем на него – и в подвал, чтобы поскорее разойтись по домам и успеть поспать.

В пятницу утром Йеппе проснулся рано от того, что огонь изжоги молниеносно проник в гортань. Краем глаза он заметил, что еще не рассвело. То есть еще и пяти не было. Стык двух диванных подушек впивался в кожу в области плеч. Он лежал с закрытыми глазами, пытаясь привести в движение пальцы на ногах, затем щиколотки, икры и далее выше по телу. «Мои пальцы дрожат, мои пальцы дрожат», – внушал он себе, однако в эту мантру то и дело вторгались посторонние мысли. Почему Кристофера Гравгорда убили менее чем через двое суток после убийства Юлии Стендер? Мои пальцы дрожат. Надо бы поссать. Пятки. Щиколотки. Его отпечатки пальцев обнаружены в квартире – каким образом он замешан в преступлении? Спокойный вдох через нос, выдох через рот. Как связан аборт Юлии Стендер с ее смертью? Перевернуться на живот и начать с начала.

На полке рядом с диваном стояла фотография Терезы, которую она великодушно оставила, смывшись со всеми остальными вещами. Он тысячу раз собирался ее выкинуть, но так и не смог заставить себя это сделать. Все-таки тут его воспоминания, его жизнь. Снимок был сделан в День всех влюбленных в Тиволи, они тогда сразу повздорили, и лишь скаредность не позволяла ему прервать прогулку и отправиться домой в Вальбю. Это было сразу после очередного этапа лечения, окончившегося безрезультатно. Безрадостная прогулка для них обоих. Тереза долгими взглядами провожала радостных ребятишек в саду, а Йеппе, мрачно размышляя о недостатках своей спермы брел рядом; нелепость, которая в то же время его злила.

Йеппе было больно лежать на животе. Но и на спине лежать было тоже больно. Весной его обследовали, но не нашли никакого намека на пролапс межпозвонкового диска. Врач даже не пытался скрыть, что, по его мнению, все дело в психосоматике.

На фотографии Тереза сидела с глазированным яблоком, за которым выстояла целую очередь и которое ей в итоге совершенно не понравилось. Но фотография была милой. Тереза смотрела прямо в объектив, прищурившись от солнца, с чуть заметной улыбкой, на которую отзывались глубины его сердца. У того, кто любит, жесткая шелуха отстает от сердца и прилипает к ладоням. Так всегда говорила бабушка, лаская его своими грубыми руками.

Йеппе встал. На часах было 05.12, и он был готов начать день, раз уж спать больше не получалось. Внутри у него будто бы произошло какое-то слияние коммун. Быстрый душ и миска зерновых хлопьев немного привели его в чувство, и, усевшись на кухне с кофейником крепкого кофе, он был более или менее готов к новому дню.

Взяв в руки книгу Эстер, он начал ее листать. Уже после поверхностного осмотра тела вечером в театре Нюбо уверенно заявил, что Кристофер не мог погибнуть по своей воле. И это снимало с него обвинения в убийстве Юлии. Вот только почему он оставил большой, жирный отпечаток ладони со следами латексных перчаток на двери в квартире Юлии? И почему он был убит спустя два часа после идентификации этого отпечатка? Кристофер, должно быть, что-то знал.

Йеппе осушил чашку с кофе, на зубах осела горькая гуща. Если не получается увидеть картину целиком, нужно сосредоточиться на соответствиях, которые получается установить. Человеком, который в данный момент являлся связующим звеном между убийствами Юлии и Кристофера, была Эстер ди Лауренти. Оставлять ли ее и дальше в покое только в силу ее возраста и благопристойного вида? Она написала книгу, ключевую для убийства, случившегося в ее доме, и при этом не располагает алиби на вечер, когда преступление было совершено. Могла ли она взять себе в пособники какого-нибудь крепкого мужчину? И если да, то зачем ей все это?

Атмосфера утреннего совещания была подавленной. Были привлечены дополнительные кадровые ресурсы, столовая была переполнена. Следователь Ларсен сидел отдельно с таким видом, словно должен был присутствовать на другом, гораздо более важном собрании. Фальк устало опирался на стену, Сайдани погрузилась в обмен смс. Кажется, единственным, кто пребывал в отличной форме, была Анетте. Сегодня она решила облачиться в полосатый красно-оранжевый свитер и с приветливой улыбкой потягивала кофе. Видимо, они со Свеном провели чудесное утро, с горечью подумал Йеппе.

Только он откашлялся, чтобы начать брифинг, как в комнату проскользнула комиссар полиции и встала у входа. Она появилась, чтобы показать команде всю серьезность ситуации. Ей даже не требовалось ничего говорить; все и так знали, что означает ее присутствие. Йеппе уперся костяшками пальцев в стол:

– Всем доброе утро. Как вы знаете, вчера вечером мы лишились нашего основного подозреваемого, Кристофера Гравгорда. Его столкнули на люстру Старой сцены в середине второго действия балета «Наполи». В 9 часов Нюбо приступит к вскрытию тела, при участии Ларсена. После обеда с тебя рапорт. – Йеппе встретился взглядом с Ларсеном. Ларсен даже глазом не моргнул. Йеппе оказался прав насчет того, что Кристофер не убийца, однако, уступи он чуть раньше, Кристофер, возможно, сейчас был бы жив. Это понимали оба. Это понимали все.

– Давайте посмотрим, что удалось выяснить вчера у персонала театра, чтобы все были в курсе.

Следователь Ларсен взял слово.

– Кристофер пришел вчера в положенное время и приступил к своей обычной работе, он должен был принести из прачечной чистую одежду и разложить костюмы в гардеробной и в других оговоренных местах за кулисами. Одежду он принес, но раскладывать не начал, то есть можно предположить, что он прервался между 18.15 и 18.30. К сожалению, никто не видел его до середины второго действия, когда кто-то из зрителей увидел его тело на люстре.

– А как он оказался на люстре таким образом, что этого никто не видел и не слышал?

– Между 19.00 и 19.30, сразу перед открытием зала для публики, обычно моют сцену, для этого применяется довольно шумный аппарат, а техники имеют обыкновение в это время спускаться в столовую поужинать или выпить кофе. Танцовщицы разминаются, музыканты еще не настраиваются. Единственным, кто присутствовал в это время в зале, был техник, обслуживавший чистящую пол машину, а на нем были звукоизолирующие наушники. Иными словами, идеальный момент, чтобы скинуть труп на люстру.

– Допустим. Тогда у преступника был максимум час, чтобы заманить Кристофера на крышу, убить его и сбросить тело на люстру. Все произошло быстро. Мы знаем, как он вышел?

Слово взяла Сайдани, заправив за ухо непослушный локон.

– Королевский театр оборудован системой электронных ключей, которая хранит информацию в течение 48 часов. Поэтому можно установить, что Кристофер зашел в прачечную и покинул ее в 18.22 и 18.25 соответственно. – Сайдани полистала свои записи. – Следующее, и последнее действие с ключом было совершено в 20.47 у аварийного выхода на Хайбергсгеде. Значит, преступник, как и предполагалось, ушел через «Скворечник», воспользовавшись ключом-картой Кристофера.

– Ты хочешь сказать, в 19.47? – уточнил Йеппе.

– Нет. Ключ в последний раз использовали на аварийном выходе в 20.47.

– То есть больше часа спустя после того, как Кристофер был сброшен на люстру? Какого черта он делал все это время?

– Осматривался. – Анетте допила кофе и аккуратно стерла большим пальцем белые «усы». – Осмелюсь поделиться предположением, что он сидел над люстрой и глядел вниз, на зрительный зал, упиваясь тем, что сотворил. Могу представить, как у него щекотало в промежности от вида всей этой публики, сидящей с трупом над головами. В антракте, когда техники вернулись с колосников, он спокойненько провальсировал к выходу через «Скворечник». Та-дам!

– Да это же офигенное расстояние! Какой придурок будет торчать на месте преступления, когда там сидит уйма людей, каждый из которых может в любой момент его засечь?

– У тебя есть объяснение получше?

Йеппе дал задания и закрыл совещание. Когда команда покинула комнату для отдыха, он остался наедине с полицейским комиссаром. По вертикальным складкам, сгустившимся посередине ее лба, Йеппе понял, что его ждет нешуточный выговор. Вызов на ковер, что называется. Вообще-то между ними установились прекрасные отношения, насколько возможны прекрасные отношения с промежуточным руководителем, и Йеппе прекрасно понимал, что она делегирует ему часть обязанностей, которые начальники обычно предпочитают исполнять сами. Он занимался местом преступления, свидетельскими показаниями и расследованием, а она взяла на себя общее руководство процессом и взаимодействие с прессой. Такое разделение труда устраивало обоих. Однако сейчас запахло жареным, и он понял, что ей совершенно не хочется дышать этой гарью в одиночку.

– Йеппе, как ты объяснишь связь убийства Кристофера Гравгорда с убийством Юлии Стендер и со всей этой фигней с черновиком детектива?

– Мы не знаем.

– Не знаете?

– Нет. Пока нет. Почему кто-то решил воплотить в жизнь детектив Эстер ди Лауренти – это одно, но как тут замешан Кристофер…

– И что прикажешь сказать начальнику полиции, Йеппе? А журналистам?

– Что мы изучаем все улики и усердно собираем показания.

– У нас ни одной зацепки! Единственная улика указывает на человека, которого самого убили. Что у нас есть существенного? Ты кого-нибудь подозреваешь?

Йеппе пожал плечами. Комиссар полиции выдохнула воздух через нос, издав смиренное шипение, и направилась к двери.

– Я попросила Мосбэка прийти сегодня к часу помочь вам с расследованием. В конце дня зайди ко мне с отчетом. Лучше не позже семи, я хочу пойти домой и поужинать с семьей, если успею.

– Мосбэка? Сейчас?

Йеппе совсем не обрадовался перспективе провести вторую половину дня в обществе полицейского психолога. Он где-то прочитал, что всего лишь около двух процентов психологических портретов каким-то образом способствуют расследованию, и это вполне соответствовало его собственным ощущениям. Все слишком расплывчато, по большому счету это будет пустая трата времени.

Комиссар полиции коротко кивнула и пошла к выходу, но в дверях остановилась.

– Ты готов к этому, Йеппе? Уже все поняли, что тебе трудно приходится, после… твоего недомогания.

Йеппе мрачно кивнул. Сострадание, последовавшее за нервным срывом, вызванным разводом, было практически таким же невыносимым, как сам срыв. Комиссар покинула комнату для отдыха, прежде чем он успел воспротивиться привлечению психолога.

Мосбэк! Анетте тоже не пришлась бы по душе эта идея. Анетте взяла с собой сотрудника, по неизвестным причинам носившего прозвище Калитка, и отправилась к матери Кристофера в Брёндбюэстер, чтобы сообщить ей плохие новости и заодно выяснить, не сможет ли она пролить свет на последние дни сына. Видимо, у Кристофера не сложилось доверительных отношений с психически неуравновешенной матерью, но именно вследствие своей отстраненности она и могла бы предоставить следствию какие-нибудь важные сведения. Да и в любом случае ее нужно было осведомить.

Йеппе решил также послать пару сотрудников к Эстер ди Лауренти. У него было предчувствие, что она отреагирует на смерть Кристофера эмоциональнее, чем его мать.

В доме 12 по Клостерстреде было тихо. Квартира на втором этаже пустовала, несчастье разорило и опустошило ее. В квартире на третьем этаже тоже никого не было – жилец лежал в Королевской больнице и боролся за жизнь. На четвертом этаже царила тишина, потому что Эстер ди Лауренти не могла заставить себя издать хоть какой-нибудь звук. Звук означает жизнь, если только это не звук колокола, несущий дурную весть, и тогда звук означает смерть, и дверь она в любом случае зря отворила.

Собаки, слегка потявкав, быстро сдались и заснули, так что и тут настала тишина. Эстер восседала на подлокотнике дивана, там же, где сидела, когда двое полицейских сообщили ей новость.

Даже подняться с места или принять более удобное положение казалось ей неправильным. Мир должен был замереть.

Я знаю, будет следующий шаг, думала она, но я не могу его сделать. Даже дыхание воспринималось ею как предательство. К своему удивлению, она отметила, что не плачет. Слезы и те меня покинули, подумала она, тут же осудив себя. Это уже не книга, а действительность.

– Ну хорошо, если уж даже время не может остановиться, то я тем более!

Говорить было приятно, встать на ноги тоже. Эстер глубоко вдохнула и ощутила ток крови. Нужно было выгулять собак, вынести мусор. Нужно было попытаться осознать, что Кристофера больше нет. Просмотреть свои бумаги, задуматься и попробовать разобраться в том, что произошло. В ванной, под прохладными струями, ее вновь осенило. Кристофер больше не вернется. Она больше никогда его не увидит. Смерть Юлии была ужасна, особенно потому, что она чувствовала себя в какой-то мере ответственной за нее, но потерять Кристофера было все равно что потерять ребенка. Эстер прижала душ к груди и заплакала. Протяжное жалобное всхлипывание отражалось от полированного камня, а когда силы совсем покинули ее, она повалилась на мокрый пол.

Она лежала на полу душевой кабины, пока от холода у нее не начались судороги. Затем она медленно поднялась, пустила горячую воду и, повесив душ на держатель, грелась, пока как-то не ожила. Она вытерлась толстым полотенцем, снятым с батареи, и вытащила изо рта несколько собачьих волосков. Одевшись, она приготовила кофе и села за письменный стол у окна.

Эстер горько сокрушалась, что прогнала Кристофера, что в последние дни его жизни относилась к нему с подозрением и отдалила его от себя. Не могла она простить себе и того, что не попрощалась с ним. Она думала о том, кто займется похоронами, сильно сомневаясь, что мать Кристофера будет в состоянии их организовать. Нужно предложить свою помощь.

Эстер задумчиво сортировала бумаги на столе по нескольким стопкам: одна – со всеми набросками и черновиками детектива, их придется отдать полицейскому с грустными глазами, вторая – со счетами, третья – с материалами к книге о поэзии и гуморальном теле, которую она уже несколько лет собиралась написать. В четвертую стопку попали журналы «Вагант» с загнутыми страницами. Грязные кофейные чашки она поставила на пол, надеясь рано или поздно вернуть их на кухню. Под английским изданием Галена «Хороший врач должен быть философом» она обнаружила пропавшее давным-давно кольцо с опалом и на мгновение даже искренне обрадовалась, но затем все вспомнила, и мир снова стал невыносимым.

Накануне она снова навещала в больнице Грегерса, который поинтересовался, что она такого сделала, чтобы навлечь на дом 12 по Клостерстреде все эти несчастья. Старый идиот, он понятия не имеет, в какой мере она замешана и насколько точным оказалось его попадание. Из всех детективов в мире – почему именно мой? Она собрала кое-какие налоговые документы и нашла под ними грязную тарелку с засохшим вареньем и черный диспенсер для скотча. Тарелку она отправила к батарее из кофейных чашек, а диспенсер водрузила на налоговые бумаги. Он оказался таким тяжелым, что ей пришлось брать его двумя руками. Эстер разбирала какие-то буклеты Института судмедэкспертизы с неприятным ощущением в желудке. Что-то тут было не так. Она оглядела стол. Этот диспенсер, громоздкий, но, вероятно, довольно удобный… она была не вполне уверена, что он принадлежал ей. Может, она одолжила это приспособление у кого-то, а потом позабыла вернуть? Да она и скотчем-то никогда не пользовалась.

Она поднесла держатель для скотча к лицу и рассмотрела его. Если она по ошибке прихватила его с собой из университета, то на нем где-нибудь написано «КУА» (Копенгагенский Университет, Амагер). Она поднесла его к свету из окна, но никаких опознавательных знаков не обнаружила. Снизу он был обтянут светло-серым промышленным войлоком. Но в одном месте войлок не был светло-серым. Темно-коричневое пятно протянулось от одного из уголков, к центру переходя в еле заметные следы от мелких брызг.

Руки Эстер разжались, диспенсер упал на пол.

– Итак, установлено ли орудие убийства Юлии? – задавая вопрос, Анетте копалась в ящике Йеппе. Если он правильно трактовал ее поведение, она искала запасы леденцов, которые он недавно предусмотрительно переложил в архивный шкаф.

– Нет, – ответил он. – Но Клаусен настроен оптимистично. Диспенсер для скотча весит около двух килограммов. Он из тех, которые утяжеляют, чтобы не скользили по столу. На нем явно кровь, осталось только проверить, Юлии ли эта кровь принадлежит, да еще выяснить, нет ли на нем отпечатков пальцев кого-нибудь, кроме Эстер. Они думают управиться за пару часов, я их попросил тебе позвонить.

– А ты что?

– Переговорю с остальными участниками писательской группы Эстер. Через полчаса у меня встреча в Сюдхавнен.

– Поехать с тобой? – Анетте бросила охоту за леденцами и разочарованно уставилась на Йеппе.

– Поезжай лучше к Каролине Боутруп, поприставай к ней чуток. Может, она припомнит больше подробностей касательно личной жизни Юлии, если ты на нее немного надавишь. И еще покажи ей фотографию диспенсера, выясни, их эта штука или нет. Эстер ди Лауренти отрицает, что это ее имущество.

– Как же тогда этот предмет очутился у нее в квартире? – удивилась Анетте.

– Именно!

– Проверю. Еще что-нибудь?

– К часу заявится Йорген Мосбэк – помогать в составлении психологического портрета преступника. Я бы подождал с обращением к психологу до понедельника, но убийство Кристофера обострило ситуацию. Ну, ты понимаешь, какие дела.

Как и следовало ожидать, она закатила глаза и всем своим видом продемонстрировала, что день потерян. Йеппе сжалился и извлек из архивного шкафа пакет с конфетами.

– Идея с администрацией «Магазан дю нор» провалилась. Они закрылись еще в 17.30, так что когда Кристофер оказался на крыше, они уже давно разошлись по домам. А как все прошло с его матерью?

– Угнетающее предприятие от начала до конца. – Анетте бросила в рот пару карамелек. – Жилье на Брёндбю Странд под присмотром соцслужбы, причем, знаешь, так далеко от берега, как только можно себе представить. Однушка, такая грязная, что уже не видно, какого цвета пол. Открыла мне дверь в старом спортивном костюме, худом и выцветшем. К ней каждый день заглядывает соцработник, но если спросишь мое мнение, то ей бы лучше перебраться в казенное заведение. Шизофрения – она сама сказала, мы и в квартиру еще не зашли. Слышит голоса и видит видения. Говорит, когда последний раз зашла в «Нетто», люди стали вытаскивать ножи. Трехлитровый пакет вина, выпиваемый в течение дня, не слишком помогает. Такой не следовало рожать.

– Много кому не следовало. Как отреагировала?

– Вообще никак. Кажется, даже не поняла, о чем речь. В конце концов мы позвонили ее соцработнику, чтобы вызвать ей медсестру. Иначе от нее было не уйти.

– То есть никакой пользы от нее не было?

– Ни грамма. Разве что посмотрели, какой жуткой, вероятно, была атмосфера, в которой рос Кристофер. Ничего удивительного, что он был странноват. В этом доме явно не пахло чтением вслух и блинами!

Улица П. Кнудсенсгеде – один из въездов в Копенгаген, большинство регулярно пользуется ею, чтобы попасть в город или выехать из него, но лишь немногие обращают на нее внимание. Йеппе записал себе адрес Эрика Кинго как «СТ Вперед, 4 П. Кнудсенсгеде» во время телефонного разговора, когда они назначали встречу, и теперь удивлялся. Сокращение «СТ» обычно обозначало «садовое товарищество», но какое садовое товарищество на четырехполосной автостраде? И с чего успешному писателю селиться вблизи одной из главных транспортных артерий в Сюдхавнен? Подъехав к школе Эллебьерга, он затормозил и припарковался на улице Густава Банга рядом с плотной зеленой изгородью, посаженной вдоль сетки-рабицы. Ну да, садовое товарищество.

Йеппе прошел вдоль изгороди до калитки с синей эмалевой табличкой, на которой надпись «СТ Вперед» боролась с ветром и непогодой за сохранение своего белого цвета. Калитка была заперта. Эрик Кинго не сообщил заранее никаких подробностей относительно закрытой калитки и не ответил на телефонный звонок, поэтому Йеппе стоял на месте и озадаченно смотрел на дорогу, по которой проносились автомобили со скоростью гораздо выше разрешенных шестидесяти километров в час. Примерно через минуту из глубины садового товарищества к нему заковылял по гравию пожилой мужчина. Два тонких клыка торчали из нижней челюсти его беззубого рта, какой-то мешок позвякивал, ударяясь о штанину его синего комбинезона.

– Еси у вас несь клюся, вам сюда и не попась, – уныло сказал он Йеппе и собирался, закрыв калитку за собой, отправиться по своим делам. Йеппе поставил в щель ногу.

– У меня встреча с Эриком Кинго.

Мужчина взглянул на него с максимально возможным презрением и засеменил дальше по П. Кнудсенсгеде, крепко вцепившись в мешок. Йеппе проник внутрь.

Небольшие крашеные домики с отростками террас и хозяйственных пристроек стояли плотной стеной вдоль дорожки, давным-давно заменив первоначально стоявшие там огородные сарайчики. Жужжание пчел на солнце в сочетании с ароматом свежескошенной травы навевало на Йеппе приятные воспоминания о садике в Вальбю. К счастью, на этот раз ему удалось предотвратить фантомные спазмы в области ампутированного сердца, прежде чем они вывели его из равновесия.

Он миновал несколько участков, где сидели босые люди в шортах, наслаждаясь полуденным солнцем и прохладным пивом, выставленным на садовые столики. По одну сторону дорожки из гравия две компании пенсионеров играли в карты, по другую вовсю развлекалась с поливальным шлангом и надувным бассейном шумная семейка с детьми. Все скептически смотрели на него, щурясь от яркого света. Наверное, надо было оставить ветровку в машине. Он подошел к забору веселой семейки.

– Где я могу найти Эрика Кинго?

– Красный дом дальше, у самого озера. – Отец семейства на мгновение повернулся к нему.

Йеппе поблагодарил его и пошел дальше по дорожке. Позади него все смолкло, и он знал, что они наблюдают за ним, следят, чтобы он не останавливался и при случае не сунул под мышку какого-нибудь садового гномика. Тропа заканчивалась между двумя домами, стоявшими на сваях на округлом озере с лебедями и зарослями камыша. Повсюду на склонах вокруг озера стояли деревянные дома всевозможных размеров, форм и цветов, образуя беспорядочно-идиллическую и вполне датскую версию Клондайка. Деревья клонили свои темно-зеленые кроны к поверхности воды, из деревянных террас торчали солнечные зонтики, среди кувшинок были пришвартованы лодочки.

Йеппе пришлось напомнить себе, что он находится почти в самом центре Копенгагена. Шум автодороги всего в нескольких сотнях метров был еле различим.

– Должно быть, вы настоящий Пансобассен[13].

Йеппе обернулся и увидел стоявшего перед ним высокого широкоплечего мужчину лет шестидесяти, который вытирал руки какой-то грязной хлопчатобумажной тряпкой. Судя по пятнам на одежде и руках, он красил что-то в синий цвет. У Эрика Кинго была небрежно уложенная снежно-белая шевелюра и выдающаяся челюсть, которой он, похоже, был чрезвычайно доволен. Он без улыбки посмотрел на Йеппе и продолжил уверенными спокойными движениями вытирать большие ладони и мускулистые предплечья.

– Ну да, я и покраской занимаюсь, – сообщил он, как будто предупреждая неизбежный вопрос Йеппе. Затем он отвернулся и зашагал к красному дому по левой стороне дорожки, даже не подумав пригласить Йеппе. «Очередной альфа-самец», – подумал Йеппе и последовал за ним.

– Вы, наверное, хотите кофе?

Йеппе отказался легким покачиванием головы и, не спросив разрешения, сел на скамейку. У него заурчало в животе. Он опять пропустил обед.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов по поводу писательской группы, в которой вы, Эстер ди Лауренти и…

Йеппе нащупал записную книжку. Эрик Кинго опередил его:

– Ее зовут Анна Харлов. Ничего себе телочка. Из пяти написанных ею предложений как минимум три – совершеннейшие клише. Правда, если вам интересно мое мнение, ни одна женщина по-другому и не может. Что же вы хотите спросить?

– Расскажите мне, как устроена ваша группа! Как долго она существует?

Йеппе наклонился, опершись на локти и перенеся таким образом вес с седалищной кости, которая заболела при встрече с жестким сиденьем. Эта деревянная скамейка была единственным предметом садовой мебели в весьма спартанской обстановке. Ни подушек, ни безделушек, не считая пары небольших бронзовых скульптур в книжном шкафу. Массивный письменный стол занимал небольшую комнату почти целиком, давая понять, что работа здесь главенствует над общением.

Эрик Кинго взглянул на потолок и выдержал долгую искусственную паузу, подперев указательным пальцем подбородок, как непрофессиональный актер, желающий изобразить задумчивость. Йеппе никак не мог понять, дурит он его или нет.

– Ох, господи боже, дайте подумать. Я познакомился с Анной в Сан-Катальдо лет пять-шесть назад и с тех пор поддерживаю с ней отношения. Она ведь замужем за Джоном Харлов, замечательным человеком. Он председатель правления Государственного фонда искусств. Сообщество возникло спонтанно, поначалу мы просто показывали друг другу наброски и комментировали замыслы. Литературное творчество – уединенный процесс. Всегда приятно получить адекватную оценку от кого-то, кроме своего редактора. От кого-то, кто напрямую не заинтересован в издании.

– Мне показалось, вы сказали, она не сильна в литературном творчестве?

– Бог свидетель, так и есть. Но у нее есть все качества, чтобы стать прекрасным редактором. У нее острый глаз. Эстер присоединилась к нам около года назад. Собственно говоря, ее рекомендовал Джон. Даже не знаю почему. Она же еще ничего не издала. Ну, то есть из художественной литературы. Пытается писать какой-то сверхдраматический детектив, как множество других преподавателей на пенсии. Но начитанности у нее не отнять.

Эрик Кинго закончил стирать краску с рук и налил себе чашку кофе из турецкого кофейника – в таких получается густой, как смола, напиток с обильным осадком.

– Обычно мы выкладывали тексты, которые хотели обсудить, в общую папку на Гугл Докс, которую создала и за которой следила Анна. Вот в таких вещах она действительно знает толк. Пароль есть только у нас троих, и еще мы заключили письменный договор о том, что не имеем права показывать страничку или передавать информацию с этого сайта посторонним лицам. Если бы что-то из моего материала утекло, это было бы чудовищно. – Кинго откинул голову и осушил свою чашку для эспрессо, потом потянулся за кофейником и налил еще. – Послушайте, я понял, что Эстер встряла в какое-то дело об убийстве, но какое отношение это имеет к нам?

– Я не могу вдаваться в подробности, но есть связь между убийством квартиросъемщицы Эстер и рукописью, которую та выложила в Гугл Докс.

– Связь?

– Вы читали рукопись?

– Да. Вообще-то жаль девушку. Она была милая.

– Кто?

– А та, что жила у Эстер. Юлия, кажется? Я видел ее, когда в последний раз посещал винную оргию у Эстер. Она прислуживала вместе с юным анорексичным помощником.

Кристофер. Иными словами, Кинго встречался с обеими жертвами.

– Когда состоялся этот ужин?

– Несколько месяцев назад. Наверное, где-то в конце марта, потому что я как раз вернулся из Хальд Ховедгорд[14], а приехал я оттуда пятнадцатого марта.

– Вы разговаривали с Юлией? Или с Кристофером, помощником Эстер?

– Нет. За столом нас собралось человек десять – двенадцать, весь вечер шла оживленная дискуссия, на болтовню с прислугой времени не было. Ну да, в какой-то момент я попросил ее принести чашку кофе. Большой красавицей я бы ее не назвал, но грудь у нее была достойная.

Йеппе отметил, что нужно будет расспросить Эстер ди Лауренти о той компании, о составе гостей.

– Вернемся к рукописи. Когда вы ее прочитали?

– Не так давно. Да вот буквально на днях. Ясно, что отправной точкой для этой истории послужило ее жилище.

– Вы знали, что девушка в книге списана с Юлии Стендер?

– Нет. На ее месте могла быть любая девушка из провинции. На самом деле в этом заключалась одна из моих многочисленных претензий к тексту Эстер. В том, что ее жертва – одно из старейших в мире клише. Почему не убить старика, или бомжа, или циркового клоуна? Почему везде непременно должна быть невинная овечка из деревни? Кстати, замечу, в тексте, который я успел прочитать, девушку еще не убили.

– То есть вы не читали страницы, которые Эстер загрузила около недели назад?

– Я не включал компьютер с тех пор, как переехал сюда, в летний дом, три недели назад. У меня есть еще квартира в Кристиансхавн, где я живу зимой. А здесь нет ни Интернета, ни всякой ненужной электроники. У меня есть мобильный, но я включаю его один раз в день и тут же выключаю, если нет никакой жизненной необходимости им пользоваться. Я даже часов не ношу.

Кинго вытянул коричневые жилистые руки. Выпиравшие вены извивались между пятнами краски. На правом мизинце сверкал перстень, на мускулистых предплечьях и ладонях ничего не было.

– Я здесь для того, чтобы работать, и пишу я от руки. Про убийство Юлии я знаю только потому, что вы мне позвонили.

– Где вы были во вторник? – Йеппе заметил, как Эрик Кинго улыбнулся в чашку, прежде чем ответить на вопрос.

– «У вас есть алиби? Что это такое? Где вы были в момент совершения преступления?» И далее по тексту. Ну вы поняли, Сторм П.[15]

Йеппе, не узнавший цитату, терпеливо ожидал ответа. Не получив ответной реакции, Кинго отрывисто продолжал:

– Во вторник, вечером и ночью, я был на вечеринке в одном издательстве, где удостоился награды, произнес там речь и переместился с моим издателем и несколькими редакторами в ночной бар. Если, конечно, это сойдет за алиби.

Сойдет. Йеппе сделал пометки. Кинго отвернулся и задумчиво смотрел на озеро.

– Это одно из самых глубоких озер Копенгагена, вы знали? Оно не очень большое, но глубина достигает тринадцати метров, рыбы полным-полно. Тут даже черепахи водятся. Образовалось в карьере, вырытом для добычи известняка. Мы его называем Церковное озеро, тут рядом есть церковь. Датская находчивость как она есть. Знаете, если бы мне пришлось кого-нибудь убить, на бумаге или в действительности, я бы бросил тело вот в это озеро, привязав к его ногам что-нибудь тяжелое, и оставил на съедение речным угрям.

Эрик Кинго резко усмехнулся своей нездоровой выдумке. Взглянув на его мощные пальцы, держащие чашку с кофе, Йеппе почувствовал, как к шее подбираются мурашки.

Чтобы вновь взять свое тело под контроль, Йеппе понадобилась большая часть дороги в управление. Такого страстного желания он давно не испытывал. При хорошем раскладе наградой за спокойный рабочий день является хороший секс. В какой-то момент между второй и третьей попыткой искусственного осеменения их с Терезой сексуальная жизнь, некогда столь насыщенная, превратилась в вынужденные совокупления в строго определенное время. Они служили только одной цели: оплодотворить перезрелую яйцеклетку Терезы. Но ему хватало и этого. Небольшая ячейка общества, которую они с Терезой пытались создать, во многих отношениях являлся воплощением того дома, о котором он всегда мечтал.

Теперь он сидел и дрожал, как подросток. Какого дьявола она добивалась? Манипулировала им в свое удовольствие или ставила дымовую завесу, потому что ей есть что скрывать? Если придется снова ехать к Анне Харлов, нужно будет прихватить Анетте. От одной лишь мысли о том, как она открывает дверь, у него в промежности снова начинало пульсировать, поэтому он прогнал этот образ и успел перестроиться в нужный ряд у самого пересечения с бульваром Г. К. Андерсена. Выше нос, Йеппе! Радуйся, что ты еще не превратился в полного импотента, и поймай уже, черт побери, этого идиота, бегающего по Копенгагену и вырезающего на людях орнаменты!

У кофе-машины в столовой он столкнулся с Анетте.

– Мосбэк только что пришел, слава богу. И Ларсен вернулся со вскрытия. Что с тобой стряслось?

Похоть оставила тело Йеппе в покое и погрузила его в совершенно паршивое настроение. Спина болела, мошонка ныла, как у кикбоксера.

– Попроси всех собраться через пять минут. Заодно Мосбэк послушает. Я пока пойду поссу.

Он сбежал в туалет так быстро, что Анетте больше ничего не успела сказать. К счастью, в уборной никого не оказалось. Сначала он дважды помыл руки, потом достал небольшую таблетницу, которая теперь всегда лежала у него в кармане; когда-то в ней были французские лавандовые леденцы, один грамм которых стоил дороже, чем грамм обогащенного урана, но сейчас там лежали парацетамол и оксикодон. Хранясь в этой коробочке, таблетки приобрели легкий аромат лаванды, немного компенсирующий неприятный известковый привкус. Он вытряхнул достаточную дозу – одну таблетку первого, парочку второго, и посмотрел на свое отражение, вытирая воду с подбородка. Сегодня попалось выгнутое. Так-так.

Его кожа казалась восковой, и он понимал, что причина этого – не только в искаженном освещением цвете волос и неоновой лампе. Чуть ниже висков заело: «Oh yes oh yes oh yes oh yes oh yes they both oh yes they both reached for the gun the gun the gun the gun oh yes they both reached for the gun for the gun…»[17] повторялось, как на заевшей пластинке. Только эти две строчки, снова и снова, для нормального мыслительного процесса места в мозгах не оставалось. Заметив, что его правая рука отстукивает ритм по столу, он поспешил убрать ее в карман к таблеткам.

– Итак, Ларсен, какие новости с судмедэкспертизы?

Ларсен начал говорить с присущей ему уверенностью. Если он и был ошарашен своей ошибкой насчет подозрения Кристофера в убийстве, то к настоящему моменту это неприятное состояние осталось далеко в прошлом.

– Кристофер Гравгорд умер вчера, в четверг 9 августа между 18.30 и 19.30. Нюбо назвал причиной смерти длительную остановку сердца…

– Остановку сердца?

– …наступившую в результате удушения. То есть, как и предполагалось, речь идет об убийстве. На теле не обнаружено никаких следов в области шеи, ни от пальцев, ни от ногтей, притом что у жертв удушения очень редко не бывает таких отметин. Как правило, жертва расцарапывает себе горло, пытаясь избавиться от мешающего дыханию предмета. Нюбо думает, что мы имеем дело с так называемым «шоковым захватом»: преступник крепко ухватил Кристофера правой рукой сзади и пережимал сонную артерию, пока у того не остановилось сердце. Вероятно, ему понадобилось меньше минуты. Очень профессиональная работа.

– Симэ-вадза! – крикнул Фальк с акцентом, который считал японским.

– Да, спасибо, – продолжал Ларсен, – именно так это и называется. Классический захват из дзюдо, применяемый, в частности, для усмирения ведущего себя агрессивно человека.

Йеппе оглядел комнату и заметил Мосбэка, который аккуратно делал пометки в записной книжке, расслабленно сложив ноги крест-накрест. Он принадлежал к числу мужчин, компенсирующих быстрое облысение густой бородой. Йеппе он нравился, потому что, в отличие от многих коллег, действительно умел слушать. Он много раз выслушивал Йеппе, когда тот вернулся к работе после развода. Их беседы словно выплывали из тумана, как и все воспоминания Йеппе, связанные с последним полугодием, и все же у него осталось приятное впечатление от этого человека.

Ларсен засучил синие полосатые рукава и продолжил:

– Жертву не просто задушили. Я избавлю вас от многочисленных подробностей, касающихся сердечной аритмии, которые сообщил Нюбо, донесу только суть. – Ларсен обвел взглядом свою аудиторию, принуждая ее к ожиданию. – Кристофер Гравгорд умер в результате давления рукой на рефлекторную точку на горле. Прием был очень чистый, его провел человек, знающий свое дело. Или знаток боевых искусств, или специально обученный военнослужащий, кто-то в этом роде. Нюбо настаивает на слове «казнь».

– Тот же преступник, который убил Юлию Стендер? – Йеппе смотрел сквозь Ларсена.

– Сложно сказать. Но Нюбо склонен полагать, что преступник не один и тот же, – невозмутимо отвечал Ларсен. – Мы видим совсем другой метод. Разве убийца Юлии не оставил бы и на этой жертве свои узоры? Не поставил бы свой автограф?

– Но ведь Нюбо судмедэксперт, а не полицейский, так что давайте обойдемся результатами вскрытия, а своими размышлениями он пусть делится в кругу семьи. Остановимся на этом. Еще что-нибудь есть?

– Пока что не слишком много. По-видимому, ни крови, ни волос, ни клеток кожи под ногтями. Не совсем такая же история, как с Юлией Стендер, но сходство явно есть.

– Юлию убили ударом диспенсера для скотча по голове, Кристофера задушили, – вступил Йеппе. – Поэтому убийца вполне может быть один и тот же. Мы все знаем, насколько маловероятно внезапное возникновение в деле второго преступника. Вероятная месть за убийство Юлии не повлекла бы за собой люстру и приемы из дзюдо, я ни за что не поверю в это. Однако, если это один и тот же человек, то почему он воспользовался двумя разными способами совершения убийства? Есть какие-нибудь предположения?

Следователь Фальк осторожно откашлялся, словно проглотил муху и хотел извергнуть ее в целости и сохранности. Сегодня у Йеппе не хватало терпения выдерживать его степенный темп.

– Да, Фальк, что ты думаешь? Пожалуйста!

– Я считаю, или мне кажется, наверное, это более точное слово, что у преступника были разные мотивы убийства. Первый акт, в случае с Юлией Стендер, был в значительной степени, как бы сказать… приятным. Создается впечатление, что убийца старался действовать в точном соответствии с рукописью, то есть начал вырезать узоры на коже девушки, когда она еще была жива, и в конце концов прикончил ее держателем для скотча, потому что она оказала слишком яростное сопротивление, а ему для творчества нужна была спокойная обстановка. Нюбо подтвердил, что в момент смерти она не была ни пьяной, ни одурманенной, и, наверное, боролась до последнего.

– Блин, Фальк, мы уже все это выяснили, – раздраженно вмешался Ларсен.

Йеппе одобрительно кивнул Фальку, продолжившему в своем неторопливом стиле.

– Кристофер же, напротив, был, так сказать, казнен и затем сброшен на люстру, вполне закономерный исход. Преступник пришел в театр, чтобы, ну да, убить Кристофера. Возможно, он под тем или иным предлогом заманил его на крышу, навалился на него сзади и в одно мгновение порешил его.

– А почему люстра?

– Кернер, ты сам уже сказал. Он любит драматизм. Он использует все возможности для достижения максимального драматического эффекта.

– Но зачем вообще понадобилось убивать Кристофера?

– Может быть, он что-то знал. Кристофер мог что-нибудь видеть или о чем-нибудь догадываться и я прекрасно понимаю, что это звучит глупо, но он мог связаться с преступником и шантажировать. Я не могу придумать лучшего объяснения. Он ведь тоже был странноват, правда?

Йеппе поглядел на дно полупустой чашки с кофе и слегка поболтал в холодной жиже остатки не растворившегося кофейного порошка.

– Но если дело обстоит так, как описал Фальк – а я склонен полагать, что он прав, – то преступник был в курсе, что мы собирались задержать Кристофера.

– Наверное, взломал полицейское радио. – Ларсен оказался скор на догадку.

– Ларсен, это ведь теперь невозможно! После того как мы перешли на систему SINE, вся наша радиокоммуникация шифруется. Там технически невозможно ничего взломать.

– Тогда наверняка кто-то разболтал.

Тишина в помещении была недолгой, зато чрезвычайно тяжелой.

Убийцы очень редко надевают перчатки и защитный костюм и еще реже оставляют следы на других.

Анетте нарушила молчание со своего места у стены:

– Я недавно говорила с Клаусеном из Центра. Они изучают отпечатки рук и ног, оставленные на крыше театра. Обувь, кажется, такая же, как в квартире Юлии Стендер, пара абсолютно новых кроссовок «Найк», но еще рано делать выводы насчет того, та же самая это пара или другая. Пока что этот факт только подтверждает предположение о том, что речь идет об одном и том же человеке.

– Хорошо. На этом совещание и закончим.

Йеппе встал, испытывая приятное чувство: таблетки начали действовать. Он все еще чувствовал дискомфорт в пояснице, но теперь он не отдавал стреляющей болью в ногу, и губы приятно покалывало.

– Фальк и Ларсен, отправляйтесь в квартиру Кристофера к группе из Центра, они прочесывают помещение на предмет наличия следов. Остальные продолжат работу здесь.

Пока двое названных полицейских вставали с мест и направлялись к выходу, в комнате царило беспокойство. Йеппе переплел пальцы и потянулся так, так хрустнуло между лопатками.

– Итак, Сайдани, что у тебя?

Сара Сайдани представляла собой в некоторой степени загадку в отделе убийств. Когда ее перевели в Копенгаген из Эльсинора, следователи-мужчины стали вести себя как дети, которым на школьный двор бросили карамельку. Сайдани не клюнула. Со своими темными кудряшками и горбатым носом она не соответствовала стандартам женской красоты, принятым у полицейских, и, насколько мог судить Йеппе, она ничего и не делала для того, чтобы приблизиться к этим стандартам. Ее волосы либо свободно струились кудрявым каскадом, либо были небрежно собраны в лошадиный хвост, а на лице никогда не было никакой косметики. Анетте была уверена, что она лесбиянка. Йеппе сомневался в этом, главным образом потому, что Сайдани была матерью-одиночкой, воспитывающей двух дочерей. Конечно, наверняка знать нельзя. Как бы то ни было, она была более проницательной, чем большинство сотрудников, и обрела непревзойденные навыки работы с компьютером, проведя юность в параллельном виртуальном мире «Counterstrike» и «World of Warcraft».

– Сначала самое важное: человек, которого мы считаем преступником, вчера в 23.50 загрузил текст объемом в одну страницу в папку на Гугл Докс, где размещена и рукопись Эстер. Вообще-то я собиралась эту страницу заблокировать. Подумала, что так будет лучше, принимая во внимание толки в СМИ и так далее. Но теперь лучше оставить ее открытой.

Примесь западного акцента в произношении, при этом мягкая, напевная интонация. Что-то ближневосточное? Имя ничего определенного о ее происхождении не говорило, а спрашивать Йеппе не решался.

– Хорошая мысль, Сайдани, – похвалил Йеппе коллегу и продолжил: – Как я понял из первой части текста, автор берет на себя ответственность за оба убийства. Он говорит про узоры на лице и упоминает полет Кристофера. А это может всего-навсего означать, что какой-то сумасшедший прочитал газеты и получил доступ к материалам писателей в Гугл Докс.

Сайдани кивнула.

– Не уверена насчет содержания, но могу точно сказать, каким образом он получил доступ к странице в Гугл Докс. Она же запаролена. Были созданы три пользовательских и одновременно административных профиля, все трое имеют равные возможности – загружать, комментировать и удалять материалы. Каждый входит в систему под своим именем пользователя с индивидуальным паролем. У меня есть список просмотров страницы в Гугл Докс всеми тремя участниками группы на протяжении последних трех месяцев, который дает четкое представление о том, кто из них и когда заходил. Человек, загрузивший вчера вечером текст, зашел с профиля Эрика Кинго.

– Кинго? Он утверждает, что в своем садовом товариществе полностью лишен какого бы то ни было подключения к Сети. Говорит, что даже не читал описание убийства, которое было выложено около недели назад.

– Ну, это ведь может быть ложью. Он действительно не заходил на страницу под своим паролем с самого начала июля, когда оставил множество комментариев к тексту Эстер ди Лауренти. И все же он, или кто-то, кто знает его имя пользователя и пароль, выложил этот текст вчера, незадолго до полуночи.

– Кто-то должен ему позвонить и расспросить об этом. Его телефон скорее всего большую часть времени выключен, поэтому, может быть, придется туда ехать. – Йеппе поморщился от мысли о повторном визите в негостеприимное садовое товарищество.

– Возможно, кто-то взломал пароль, но я так не думаю. Никаких признаков взлома нет, был произведен обычный вход в систему. Хакер обычно оставляет какие-нибудь следы, если только он не супер-эксперт.

Мосбэк дал понять, что в его ручке кончились чернила, и возникла небольшая пауза, пока он рылся в своей кожаной папке в поисках новой ручки. Йеппе достал мобильный телефон и обнаружил сообщение от Йоханнеса: «Сейчас, когда лучший друг приглашает тебя вечером на день рождения, ты наконец-то можешь насладиться домашней обстановкой. Вечеринки и танцы никуда не денутся. На этот раз речь идет о просмотре дурацких телепрограмм и ночевке на диване, если придешь. Й.». Он, как обычно, забыл ответить на приглашение Йоханнеса, по старинке отправленного по почте несколько недель назад, надеясь, что оно куда-нибудь само собой исчезнет. Теперь не отвертишься.

Мосбэк сделал знак, что он готов, и Сайдани вновь взяла слово:

– Я проверила большую часть друзей Юлии Стендер в Фейсбуке. У нее их почти пятьсот, поэтому всех прочесать не успела. Никто подозрения не вызывает. До сих пор я не наткнулась ни на одного… гм… взрослого мужчину, который бы не являлся членом ее семьи. А Кристофера в Фейсбуке вообще нет.

– А что с Инстаграмом?

– Тут любопытнее! Я проверяю тех, кто лайкал и комментировал фотографию лица трупа, но там скопилось почти двести лайков, прежде чем профиль закрыли, так что придется попотеть. Люди могли решить, что это шутка или что-то такое. При этом никакой гарантии, что преступник лайкнул или прокомментировал фото. К счастью, у Юлии не так уж много фолловеров в Инстаграме, и что-то мне подсказывает, что убийца хотел бы быть в их числе, поэтому я сфокусировалась на фолловерах и надеюсь напасть на след.

Йеппе кивнул.

– Спасибо, Сара, звучит неплохо. Продолжай в том же духе, а мы с Анетте пока побеседуем с Мосбэком. Пойдем в кабинет.

Анетте взяла телефон и первой покинула помещение. Мосбэк поднял с полу папку, другой рукой собрал внушительное количество пустых чашек из-под кофе и отнес их к посудомоечной машине. Йеппе придержал для него дверь и, выходя, улыбнулся Сайдани. Она уже склонилась над компьютером, ссутулившись и рискуя заработать себе горб.

В период, когда Мосбэк помогал Йеппе вернуться к сносному существованию, он, кроме всего прочего, рассказал, что взрослые люди не могут предать друг друга, они могут только нарушить договор друг с другом. Но, поскольку они с Терезой договаривались быть верными друг другу всю жизнь, он считал, что, в сущности, это одно и то же. После тех пяти сеансов он еще не оказывался наедине с Мосбэком и внезапно ощутил острую неловкость, оставшись с ним один на один.

– Ну, Йеппе, как ты поживаешь? Обрел вкус к жизни?

– Отлично, Мосбэк, полный вперед. Еще кофе?

Йеппе проигнорировал отказ Мосбэка и поспешил удалиться в столовую к кофеварке. Древний монстр, предлагавший мокку и венский меланж, уступил место обтекаемому, полностью автоматическому производителю эспрессо. Времени уходило в два раза больше, а конечный результат имел такой же дурной вкус. Ах, если бы он только научился с безразличием относиться к тому, что думают о нем окружающие.

Когда он вернулся с кофе, Мосбэк уже разложил на столе перед собой записи.

– Подождем Анетте?

– Она подойдет через минуту. Думаю, можно начинать.

– Как скажешь.

Мосбэк поднял брови и скривил рот, как грустный клоун, глядя на записи, лежащие у него под носом. Видимо, ему было бы удобнее отодвинуть бумаги еще на полметра.

– Касательно убийства Юлии Стендер: если начать с очевидного, то речь идет о предумышленном, то есть методичном и продуманном, убийстве, а не о спонтанном действии. Преступник мыслит логически, планирует злодеяние и не теряет контроля над ситуацией в момент совершения преступления. Реализует задуманное без паники. Это требует твердости и здравого рассудка.

– Речь не идет о наркомане в погоне за магнитолой. Это точно.

– Именно. – Мосбэк почесал бороду. – Вопрос заключается в том, чего добивается этот рассудительный и выдержанный человек, совершая убийство таким манером. Давайте пробежимся по семи основным мотивам убийств и применим метод исключения, а затем обсудим поведение преступника, посмотрим на потенциальных кандидатов и таким образом подойдем ближе к сути.

Йеппе кивнул.

– Для начала исключим корыстные побуждения, фанатизм и конкуренцию. Согласен?

Йеппе кивнул снова.

– В обоих убийствах, безусловно, прослеживаются элементы проникнутого похотью поведения, но, поскольку ни одна из жертв, по всей видимости, не подверглась сексуальному насилию, мы также можем вычеркнуть похоть, или вожделение, как тебе будет угодно. Значит, остается три основных мотива: ревность, стресс и месть. У меня сложилось ощущение, что нашего преступника поглотило стрессовое состояние. Вся постановка, узоры на коже лица, само то обстоятельство, что он решил воплотить рукопись в жизнь, – все это в высшей степени театрально. Я думаю, мы имеем дело с человеком, привыкшим творчески проявлять себя. С человеком, которому не чуждо художественное самовыражение. Стиль в тексте, который он написал, нельзя назвать неуклюжим.

Мосбэк по диагонали просмотрел распечатку текста.

– С другой стороны, личность, полностью реализовавшаяся на творческом поприще, едва ли захочет реализовать свою тягу к искусству в убийстве. Маловероятно, что это успешный профессиональный художник. Также я бы хотел подчеркнуть, что стресс сам по себе не может являться главным мотивом. На карту были поставлены нешуточные чувства.

– Ревность?

– Хм-м, возможно, до некоторой степени. Ревность – мощный двигатель. Однако, насколько я могу судить, Кристофер был единственным, у кого имелись серьезные основания для ревности. Кроме того, большая часть убийств на почве ревности происходит в семьях, где в разборки вовлечены дети, а потому на кону стоит гораздо больше всего. Это не значит, что в мотиве, руководившем нашим преступником, не было элемента ревности. Просто, вероятно, не он был решающим.

– Тогда остается месть.

Йеппе вспомнил те долгие недели, нет, месяцы, в течение которых жажда мести была единственным ощущением в его теле. Когда очередной день, прошедший без поездки в копенгагенскую квартиру Нильса и убийства их обоих, являлся победой. Сейчас это казалось ему нереальным, однако так недавно все так и было.

– Да, месть – мать всех агрессивных эмоций. Результат слишком долгого сдерживания и подавления гнева и обиды. В тексте автор говорит, что теперь сам пишет свою историю. Раньше он зависел от других, но все-таки обрел контроль над своим существованием.

– Посредством убийства Юлии и Кристофера?

– Да. Я считаю, что Фальк правильно уловил смысл устранения Кристофера. Что, вероятно, оно было продиктовано необходимостью, так как Кристофер кое-что знал о преступнике и угрожал его разоблачить. Между прочим, при нормальных обстоятельствах это свидетельствовало бы о доверительных отношениях между Кристофером и убийцей, иначе парень пришел бы к нам.

– Не обязательно. Кристофер Гравгорд был необычным юношей, и вовсе не факт, что он доверял полиции. Он вполне мог найти причину отправиться к тому, кого подозревал.

– Что знал Кристофер и каким образом он связался с преступником?

– Когда Центр отдаст его мобильный и компьютер, Сайдани исследует эту аппаратуру. Будем надеяться, что там обнаружатся какие-то зацепки.

– Чудесно. – Мосбэк одной рукой поглаживал кончик бороды, а другую поместил чуть выше живота, приняв классическую позу мыслителя. – Если мы вновь вернемся к этому тексту, то увидим, что автор исповедует идеологию жертвы, весьма характерную для насильников. Он был подавлен, брошен, отвержен. И, уклоняясь от совершения фундаментальной ошибки атрибуции…

– От совершения чего?

– Фундаментальной ошибки атрибуции. Оценки личностных свойств как неизменных, не зависящих от контекста. Никто из нас не может избежать влияния обстоятельств, поэтому человеческую психику нельзя схематизировать…

Дверь открылась, в кабинет решительным шагом вошла Анетте и с грохотом села на стул.

– Простите за опоздание, телефонный реазговор. Далеко продвинулись?

– Ну, мы только что говорили о том, что человек не постоянен. Мы меняемся под влиянием обстоятельств, таких как стресс и внешнее давление.

– Только до этого договорились? – Похоже, на Анетте это не произвело впечатления. – Похоже на цитату из «Фемины»[18].

– Ну да, мы не успели взломать код за пять минут твоего отсутствия, если ты об этом, – сухо ответил Мосбэк. – Но хорошо, что ты пришла.

Анетте откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, приподняв бровь.

– Кто у вас на мушке? – Мосбэк вернул разговор в нужное русло.

– Нюбо и Клаусен согласны, что это мужчина, – ответил Йеппе. – Мужчины в жизни Юлии, которые могли бы совершить убийство. Ее отец, Кристиан Стендер, который случайно оказался в Копенгагене в момент совершения преступления. По словам супруги, Стендер весь вечер находился в гостиничном номере. Это подтверждают в обслуживании номеров, откуда в 21.30 в комнату доставили ужин и вино.

– И он мог успеть.

– Да, в принципе, он вполне мог бы успеть. И мы не можем утверждать, что он не покидал отель в течение вечера.

– Мотив?

– Нам он неизвестен.

– Хорошо, кто еще?

– Даниэль. Снова отсутствует мотив. Кроме того, он стоял на сцене Дома студента в момент убийства и имеет надежное алиби.

– Еще кто?

– У Эрика Кинго был доступ к рукописи.

– Эрик Кинго? Писатель? – Мосбэк удивился.

– Он самый. Но, помимо знакомства с Эстер ди Лауренти и присутствия на ужине, где помогала Юлия, у нас нет ничего, что связывало бы его с Юлией или Кристофером.

– Может быть, вы недостаточно о нем знаете.

– Возможно. Но у него алиби на вечер и ночь вторника, поэтому он вне списка подозреваемых.

– Как бы то ни было, важный вопрос – кто мог стать объектом мести преступника. Это Юлия Стендер? Мог ли кто-то из упомянутых мужчин хотеть ей отомстить?

– Я совершенно не могу представить себе, почему у кого бы то ни было могло возникнуть желание отомстить такой юной девушке, – наконец вмешалась в беседу Анетте. – Единственным человеком, кроме Кристофера, которому она причинила боль, насколько мы знаем, является учитель, с которым у нее был роман в десятом классе. Йальти Патурссон. Говорят, он был подавлен разрывом и абортом. Но, во-первых, у него было гораздо больше оснований отомстить Кристиану Стендеру, а во-вторых, он мертв.

– И все-таки, возможно, нам нужно копать в этом направлении. Кто-то стремился отомстить Кристиану Стендеру, уничтожив его сокровище? Правдоподобно?

– На мой взгляд, пока что это лучшая версия для разработки. – Анетте склонила голову влево, послышался внятный хруст. – Только что разговаривала с шефом полиции в Торсхавне. Он отчетливо помнит Йальти Патурссона и его падение со скал в Сумбе в августе прошлого года. Полиция была вынуждена закрыть дело как самоубийство, потому что не было оснований для дальнейшего расследования, но шеф был недоволен. Ему казалось, что многие обстоятельства не согласуются с версией о суициде.

– Не было прощальной записки. Еще что?

– По словам матери, Йальти не пребывал в депрессии. Напротив, он был занят каким-то делом, увлечен, состоял в переписке со множеством адресатов. Начальник полиции не помнит, в чем заключалась суть. Но мать категорически отказалась признавать, что ее сын мог наложить на себя руки. К тому же незадолго до этого он подготовил все для пикника.

– Пикника?

– Перед тем как спрыгнуть. Как-то до жути странно приготовить обед, снять сапоги и сигануть в море со скалы!

– Ты связалась с матерью?

– Это пожилая женщина, у которой нет ни Интернета, ни телефона. Я даже не уверена, что она говорит по-датски. Там у них вообще какой-то сраный застой. Например, полицейские попросили меня отправить им факс!

Анетте тяжко вздохнула и встала.

– Вот влипли в дерьмо. Поднимусь к комиссару добывать разрешение на покупку билета в Торсхавн на завтра.

Анетте направилась к выходу, и в это мгновение в дверях показалась голова следователя Фалька.

– Кернер, есть пара минут?

– Что стряслось?

– Центр обнаружил кое-что в квартире Кристофера. Розовую блузку, спрятанную на дне платяного шкафа. Окровавленную. Вероятно, вещь, которой убийца заткнул рот Юлии Стендер. В Центре ее осмотряти сообщат о результатах.

– Хорошо, Фальк, спасибо.

После ухода Фалька Йеппе просидел молча целую минуту.

– Мосбэк, у нас проблема.

– Да, понимаю. Что конкретно ты имеешь в виду?

– Следы, обнаруженные на местах преступлений, ведут в тысячи разных направлений. Ложных направлений. Как будто находишься в зазеркалье.

– Так, и?

– Если эти следы не… настоящие, значит, их подделали, а если их подделали, то мы имеем дело с преступником-провокатором…

– А разве мы еще не установили, что он провокатор? – Мосбэк вопросительно нахмурил лоб.

– …И мы имеем дело с преступником, который проникает на место преступления и перекладывает диспенсер для скотча, которым он прибил Юлию Стендер, на стол Эстер ди Лауренти.

Между собеседниками повисло молчание. Мосбэк в задумчивости поглаживал бороду.

– Тут нужно немало мужества. Если не сказать высокомерия. Он не боится нас, Йеппе. Совсем не боится.

Йеппе проводил Мосбэка по узким лестницам и выпустил его из ворот на улицу Отто Мёнстеда. Лучи вечернего солнца превращали бороду Мосбэка в рыжую, как у викинга. Они обменялись рукопожатиями на прощание, и Йеппе уже хотел повернуться и начать восхождение по ступенькам, но тут Мосбэк прокашлялся.

– Между прочим, Йеппе, преступник использует в своем тексте, выложенном в Интернет, выражение «фабрика кошмаров». Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет, ни о чем конкретном.

– Это, конечно, может означать множество вещей, но мне уже приходилось сталкиваться с этим словосочетанием в определенном контексте. Дети, выросшие в детском доме или в ином казенном учреждении, иногда так называют свое место обитания.

– Преступник, воспитанный в детском доме?

– Может быть.

– Воспитанник детского дома вырастает и становится убийцей, орудующим ножом. Скажи, мы что, находимся на страницах какого-то дурацкого детектива?

– Я не знаю, Йеппе. А ты что думаешь?

– Дорогая, просто звони и все. Днем или ночью, не важно. Обещай мне, хорошо?

Эстер устало кивнула и опустила взгляд на руки, которые Лисбет держала в своих ладонях. Франк и Лисбет заявились около часа тому назад без звонка, принесли торт из «Ля Гляс» и слова утешения. Теперь Эстер приходилось выпихивать их за дверь, чтобы выпить бокал вина, чего она хотела весь день. На пенсии у людей появляется слишком много свободного времени! Ее тронула их забота, просто в данный момент она не могла принять ее должным образом.

– Скажу-ка без обиняков. Сейчас мне нужно немного отдохнуть.

– Давай-давай! И говори, если у тебя проблемы со сном. У меня остались кое-какие контакты, – продолжала Лисбет. Она прекратила медицинскую практику почти пять лет назад и вышла на пенсию, но никогда не уставала предлагать друзьям и знакомым рецептурные препараты. Эстер была притянута для длительного объятия, после которого со стороны Лисбет последовал проникновенный взгляд, и только затем они начали спуск по лестнице. К счастью, Франк довольствовался тем, что просто помахал рукой.

Эстер впустила собак, заперла дверь и снова заплакала. С таким постоянным вниманием окружающих никогда не получится ни от чего отвлечься! Она вытерла щеки и направилась к коробке с красным вином, когда раздался стук в дверь. Что же они могли забыть? Эстер отворила, ощущая жуткую усталость от мысли о Франке и Лисбет, вернувшихся, чтобы еще с ней пообниматься. Но на пороге стояла Каролина со своей матерью, Юттой Боутруп, которую Эстер не видела долгие годы. Она только успела подумать, как прекрасно они выглядят, эти двое всегда были красотками, как Каролина бросилась в ее объятия и разразилась рыданиями. Ютта последовала примеру дочери, и вот они стояли в дверях в обнимку и плакали в течение нескольких минут. Я не выдержу всей этой любвеобильности, подумала Эстер, скоро придется настаивать на том, чтобы немного побыть одной.

– Можно нам на секунду зайти? – Ютта высвободилась первая и обрела самообладание. – Мы пришли только для того, чтобы забрать кое-какие вещи Каролины из квартиры. С нами пришел полицейский, но он сказал, что подождет внизу.

– Конечно, проходите, – пробормотала Эстер, – тут бардак, я тоже вся раздрызганная, но я рада вас видеть. – Эстер провела их в гостиную, где переложила стопку книг с кресла на диван.

– Хотите по бокалу вина?

– Нет, спасибо, наверное, для вина рановато. А кофе есть?

– Кажется, в кофейнике еще оставался. Схожу за чашками. – Эстер взяла с сушилки две чашки и послала тоскливый взгляд в направлении коробки с вином, стоявшей на кухонном столе.

Когда она вернулась в гостиную, Каролина уже устроилась на диване, положив голову на плечо матери и поджав под себя ноги. Ютта нежно гладила ее по щеке, как маленького ребенка, который должен поспать после обеда. Эстер налила кофе и села на марокканскую подушку.

– Как вы все это переносите?

– Каро сейчас действительно очень трудно. Да и всем нам. Какая-то невероятная полоса, правда?

Эстер кивнула. Более невероятную ситуацию сложно было себе представить.

– И тут, естественно, совершенно не облегчает положения то, что… – Ютта понизила голос, – …что Даниэль решил уйти именно сейчас.

– Мама, хватит!

Эстер сочувственно кивнула в надежде на то, что они скоро уйдут.

– А ты как, Эстер? Ты справишься?

– Честно говоря, не знаю. Это все… Могу отвечать за следующий час, ручаться дальше было бы уж чересчур самонадеянно.

– А Грегерс?

Грегерс, старая задница!

– Да, он еще в больнице, продолжается какое-то обследование, но думаю, он поправится. Я только что его навещала.

– Ох да, ну и бардак. Все это невероятно трагично. У полиции по-прежнему нет подозреваемого? Они нам ничего не хотят говорить.

– Насколько я знаю, нет. – Эстер подумала, не рассказать ли им о своей рукописи, но все-таки не решилась. Все было слишком запутано, чтобы пускаться в объяснения.

– Я вот думаю, не станут ли они подбираться к Кристиану…

– Ты имеешь в виду отца Юлии?

– По моим впечатлениям, он всегда был патологически одержим заботой о своей дочери. Боготворил ее как-то нездорово.

– Разве не так ведут себя все родители?

– Ну там явно был перебор. Я запросто могу себе представить, что он бы взревновал, появись у Юлии парень. И потом, он ведь, хм, слишком упрямый, прямо как танк.

– Ютта, что ты хочешь сказать?

– Я лишь выражаю надежду, что полиция проверит его…

– Мама, замолчи! – Каролина закатила глаза, не поднимая головы с плеча матери. – Ты ни черта не знаешь. Хватит лезть не в свое дело!

Ютта послала Эстер тяжелый взгляд.

– Я посоветовала Каролине обратиться за профессиональной помощью, но ты представляешь, какой своевольной бывает молодежь…

– Стоп! – Каролина села. – Ты не могла бы на этот раз… заткнуться. Я потеряла… – она захлюпала, – свою лучшую подругу, а ты советуешь мне отправиться к психологу. Ее убили, черт возьми, УБИЛИ! Дерьмо! Я пойду вниз собирать вещи.

Она встала с дивана и пошла из комнаты, но в дверях развернулась, подошла к Эстер и поцеловала ее в щеку. Когда она отстранилась, на коже Эстер остались следы ее слез и соплей. Эстер подождала, пока она удалится, и вытерла лицо.

– Ох, бедная моя девочка. Ей, наверное, приходится хуже всех. – Ютта вытерла глаза и допила кофе. – Ну, пойду вниз, побуду с ней.

– Ты серьезно насчет отца Юлии?

– В какой-то степени.

– Ты сказала об этом полиции?

– Я высказала свое мнение, вопрос в том, услышали ли они меня. Мы ведь с ним виделись всего один раз, но мне никогда не нравился этот человек. Деревенщина с тонкими чувствами и жестокими методами. Он и его сборище сосунков, которые, состарившись, заполучили слишком много денег и власти. Отвратительно!

– Сосунков?

– Да, знаешь ли. Это его сборище деловых партнеров, которые то на охоту, то на роскошный ужин, то по шлюхам, чем они там еще занимаются. Я всегда думала, что в этом человеке и его банде есть что-то безнравственное. То же с Кинго, несмотря на то что он «ах, какой знаменитый» и все критики его так любят.

– Ты про моего Кинго? Про Эрика Кинго?

– Ох, Эстер, прости, я забыла, что ты с ним знакома. Забудь, он, конечно же, приятен во всех отношениях, мое негодование в основном адресовано Кристиану. Ну, пожалуй, пойду… – Ютта встала и вышла в прихожую. Эстер последовала за ней и обняла свою старую подругу на прощание.

– Береги себя! Мы с Каролиной некоторое время будем в городе. Мы живем у моей сестры. Звони, если захочешь поболтать, ладно?

Эстер помахала рукой и с гудящей головой закрыла за Юттой дверь. Эрик Кинго и Кристиан Стендер, оказывается, знакомы!

– Ох, проклятие!

Соковыжималка угрожающе рычала, возвещая о том, что в ее недрах что-то застряло. Следователь Сара Сайдани открыла крышку и принялась копаться ложкой в овощной жиже, пока не выудила кусок имбиря, ставший причиной проблемы. Аппарат вновь загудел в привычном режиме, и она продолжила набивать его капустой и яблоками, выливая в большую емкость пенящуюся зеленоватую жидкость. Коллеги из отдела убийств, естественно, противились установке этого монстра и фанатичному отстаиванию здорового образа жизни, который он олицетворял. Однако Сара возразила, что если уж тут стоит кофе-машина весом в целую тонну, то и ей, которая сроду не пила кофеиносодержащих напитков, можно позволить пристроить свою соковыжималку на полочке в кухонном уголке. Она мыла агрегат, когда кто-то постучал в дверь. Поначалу она не узнала этого человека. Затем вспомнила, что это один из дактилоскопистов из Центра. Она видела его на пикнике для сотрудников, он тогда играл в футбол с детьми. Кажется, Дэвид? Он держал перед собой конверт с логотипом Центра криминалистической экспертизы.

– Я обещал Клаусену, что передам это Кернеру. Это вещдок по делу Юлии Стендер. Блузка.

– Ах да. Кернер предупредил, что ее должны принести. Его сейчас нет, Анетте тоже уехала, но можете оставить мне.

Он протянул ей конверт и кивнул на соковыжималку:

– Вы всегда ведете здоровый образ жизни?

– Ну не всем же помирать от атеросклероза, верно?

Он криво усмехнулся и пару раз медленно моргнул.

– Не поделитесь стаканчиком?

Он производил впечатление приятного, немного стеснительного человека. Глазной тик добавлял ему очарования.

– Там еще капуста – и шпинат – я вас предупредила! – Улыбнувшись, она достала из шкафа стакан.

– М-м-м, неплохо. С яблоками?

Сара кивнула и снова улыбнулась. Она взяла конверт.

– Ну, спасибо вам. Насколько я поняла из слов Кернера, тут блузка, которой преступник заткнул рот Юлии.

– Да, мы нашли ее в квартире Кристофера.

– Дерьмово, что мы не успели допросить паренька, прежде чем его скинули на люстру. Я бы хотела выяснить, как у него оказалась эта вещь.

– Наверное, оставил на память. – Дэвид Бовин пожал плечами, словно показывая, что эта часть следственной работы не входит в его компетенцию.

– Ну да, или же кто-то подложил ее туда… – закинула удочку Сара.

Он взглянул на часы и направился к раковине. – Только руки вымою, и мне надо бежать.

– Потому что вы не хотите мне говорить, что, по вашему мнению, Кристофер был замешан в убийстве Юлии? – Сара беседовала со спиной Дэвида Бовина, стоявшего у мойки. Он намыливал руки дважды, захватывая даже запястья.

– Вы знаете, что бактерии, живущие на наших руках, так же уникальны, как отпечатки пальцев? – Он говорил так, словно находился в своем собственном мире. – У двух человек будет абсолютно разный бактериальный состав. После того как помоешь или продезинфицируешь руки, проходит всего два часа, и бактериальная культура полностью восстанавливается.

Сара сдалась.

– Мне нужно вернуться к работе. Найдете выход?

Не дожидаясь ответа, Сара протопала из кухни к себе в кабинет. Ей слишком много всего нужно было проверить, не стоило тратить время на занудного криминалиста. Полчаса назад она получила от телекоммуникационной компании список звонков Кристофера Гравгорда, и теперь полным ходом шла расшифровка. Среди прочих там был входящий звонок с неизвестного номера, на который Кристофер ответил накануне в 16.08, всего за несколько часов до смерти. Номер оказался привязан к предоплаченной карте, а потому отследить его в пока что не получалось. Это было само по себе подозрительно. Теперь Сара взялась за просмотр всего списка звонков, чтобы выяснить, не звонили ли с этого номера раньше. Если не звонили, то звонок вполне мог быть связан с убийством: целью его могло являться назначение встречи.

Краем глаза она заметила, как Дэвид Бовин пробежал к двери, направляясь к лестнице. На выходе он остановился и несколько раз моргнул, но она сделала вид, что глубоко сосредоточена на картинке на экране.

Галерея Кинго оказалась настолько скромной, что Йеппе прошел мимо нее два раза, прежде чем до него дошло, что она скрывается за пустым стеклянным фасадом. За стеклом виднелись лишь белые стены, в комнатах, по-видимому, никого не было. Йеппе сверился с записью. Бредгеде, 19, все верно. Он припарковал машину в запрещенном месте рядом с большим магазином, торговавшим классической датской мебелью, все-таки работа в полиции давала некоторые преимущества.

Эрик Кинго, наконец-то перезвонив во второй половине дня, сообщил, что направляется в свою галерею, чтобы проверить подготовку к предстоящей выставке. Если бы Йеппе был готов потратить на него чуть больше денег налогоплательщиков, то мог бы доставить его драгоценное тело на Бредгеде. Анетте готовилась к поездке в Торсхавн, так что Йеппе стоял в одиночестве перед своим отражением в натертой до блеска стеклянной витрине. «Навестим высшее общество» – так его покойная бабушка называла любую вылазку в окрестности Конгенс Нюторв.

Дверь была открытой, звонка не было. Йеппе прошел в просторное пустое помещение, вдруг услышал звук своих шагов. Почему тишина заставляет нас инстинктивно красться? Большое помещение делилось на два яруса, плавно обтекало побеленные углы и исчезало далее в полутьме. Йеппе напряг слух и пошел в направлении далеких голосов по лестнице на нижний уровень, мимо множества плоских деревянных ящиков, стоявших вдоль стен, еще ниже по очередной веренице лестниц. Ступеньки заканчивались в помещении, откуда струился яркий свет. Голоса стали отчетливее. Йеппе громко откашлялся и перенес весь свой вес на последнюю ступеньку.

В просторном, по-спартански обставленном подвальном офисе стоял Эрик Кинго в компании юноши и рассматривал две картины, прислоненные к письменному столу. Мужчины были одеты в черные облегающие джинсовые костюмы, подозрительно одинаковые, особенно принимая во внимание возраст Кинго. Парень надменно посмотрел на Йеппе.

– Это тот полицейский?

До Йеппе дошло, что он обращается к Кинго, а не к нему. Кинго наконец оторвал взгляд от картин и серьезно посмотрел на Йеппе.

– А, привет. Мы тут разбираем кое-какие новые монотипии Рабена Дэвидсен, чтобы развесить. Идите, взгляните.

Йеппе подошел и посмотрел на картины. Лицо эпохи Ренессанса посреди белого облака на темном фоне. Йеппе не знал, как реагировать; трое мужчин молча стояли и смотрели на картины.

– Мы можем поговорить наедине? – прервал Йеппе молчание. У него не было времени на всякую ерунду.

– Мунир, принеси кофе. А господин полицейский пока задаст мне свои конфиденциальные вопросы. – Снова эта медлительность, не то чтобы недружелюбная, а выражающая поглощенность собой и ощущение своего главенства.

Помощник взял куртку и прошел мимо Йеппе с раздраженным видом, отчетливо дающим понять, что отвлекать их было не просто нежелательно, а неуместно. Когда звук его шагов по ступеням стихнул и Кинго сел в кресло за столом, Йеппе извлек из кармана записную книжку.

– Вчера, незадолго до полуночи, на вашей страничке в Гугл Докс появилось дополнение. Вам что-нибудь об этом известно?

– О, опять эта писательская группа, не надо было вообще в это влезать. Так и знал, что с ней обязательно возникнут какие-то проблемы. – Он вздохнул, закатив глаза. – И нет, я ничего не знаю ни про какое дополнение. Как я уже говорил, я не выхожу в Интернет, когда нахожусь в садовом товариществе и занимаюсь работой. Откровенно говоря, меня удивляет, что там что-то происходит, принимая во внимание дело об убийстве.

– Нас тоже удивляет. Особенно потому, что человек, выложивший этот текст, зашел под вашим именем.

Эрик Кинго вскочил и принялся что-то искать на полке за своей спиной, однако это произошло не настолько быстро, чтобы от Йеппе укрылось потрясение в его глазах. Когда он повернулся к Йеппе с очками в руках, он вновь выглядел спокойным и равнодушным.

– Ах вот они где! Без них я скоро вообще ни хрена не буду видеть на экране. Ну да, наверное, тут какая-то ошибка. Вчера вечером я вообще нигде не логинился. Вы можете проверить мой компьютер, если… – Он пошевелил мышкой, и компьютер на рабочем столе вышел из спящего режима.

– Спасибо, мы, наверное, так и сделаем. Вход состоялся под вашим именем пользователя и с вашим паролем, но с другой учетной записью электронной почты. Естественно, мы проверяем этот адрес. И все-таки – кто мог знать ваш логин и пароль? Как я понял, вы предельно осторожны в плане конфиденциальности писательской группы?

– Да, не знаю, я никому этих данных не давал. Даже у моего агента и редакторов этой информации нет. Но вот мой помощник, естественно, имеет дело с моими документами и имейлами.

– Который за кофе пошел?

– Да, Мунир. Но он приступил к работе совсем недавно, не вижу…

– Ладно-ладно, я подожду и выясню у него, когда он вернется.

– Хорошо, дело ваше. Дайте-ка мне взглянуть, а, вот он, текст. – Он прочитал отрывок. – Да, прекрасно понимаю ваше желание выяснить, откуда он взялся.

Глаза Кинго за стеклами очков казались крохотными. Йеппе наблюдал за ним, пока тот читал. Вид у него был недовольный – возможно, из-за того, что полиция ему помешала, а возможно, была причина посерьезнее. Кинго хлопнул по клавиатуре, чтобы выключить компьютер, и в глаза Йеппе бросилось кольцо, блеснувшее в свете настольной лампы.

– Вы – член ложи?

Кинго смешался и недоуменно сдвинул брови к переносице.

– Кольцо. Я уже такое видел. Что оно означает?

– Я вхожу в группу друзей, все мы носим такие кольца. Можно, конечно, называть это ложей, если хотите, хотя это и не имеет ничего общего со свободными каменщиками и подобной ерундой.

– Кристиан Стендер состоит в этой ложе?

– И еще некоторое количество влиятельных людей, да.

– Значит, вы с ним знакомы? Почему вы нам об этом не сказали?

– Вы же не спрашивали.

– А вы считаете, что для нас эта информация интереса не представляет – что вы дружите с отцом жертвы?

– Полагаю, это вы определяете, какая информация важна для вашего расследования. Не могут же другие за вас решать.

– Может, вы и с жертвой были знакомы ближе, чем прикидывались? С дочерью вашего близкого друга?

– Как сказать, знаком, пересекался с ней пару раз.

– И тоже не считаете, что обязаны были рассказать нам об этом?

– Я абсолютно не понимаю, какое значение может иметь мое знакомство с семьей Стендер. Совершено жуткое убийство, и, как я понял, работа полиции сейчас заключается в поиске подозреваемых и проверке их алиби. Мое вы уже проверили и нашли железным. К тому же мои личные связи, наверное, к делу не относятся, если только они не выводят на новых подозреваемых. А тот факт, что я встречался с дочкой Стендера несколько раз на каких-то сборищах, тут ведь не при чем, так?

– Вы, наверное, разговаривали с ней весной на ужине у Эстер ди Лауренти?

– Как я уже говорил, в тот вечер я был слишком занят серьезным общением, чтобы болтать с персоналом. Но я с ней вежливо поздоровался, и об этом я, кажется, тоже упомянул в ту нашу встречу…

– Нет, не упомянули. Располагаете ли вы другими неважными сведениями об убитой и ее семье, о которых умолчали ранее? Иначе, сдается мне, придется отвезти вас в управление и получить эту информацию в ходе формального допроса.

Эрик Кинго запрокинул голову и рассмеялся.

– Как же я все-таки люблю такие разговоры. Помечание территории в чистом виде. Тестостерон как он есть! Ха, как смешно! – Он поднялся с кресла одновременно с появлением запыхавшегося ассистента, спускавшегося по лестнице с двумя дымящимися стаканчиками.

– Ну, теперь нам с Муниром все-таки придется заняться подготовкой выставки, у нас полно работы. Сообщите, если мне надо будет явиться в управление, чтобы вы покопались в моей памяти. Только придется подождать пару часов, сначала мы тут все разместим. Вы, кажется, хотели спросить что-то у Мунира? А я пока позвоню в Лондон. Спасибо за визит.

Кинго прихватил мобильный телефон и скрылся за стенкой, вероятно, в смежной комнате, которой из офиса не было видно. У Йеппе возникло огромное желание надеть на этого человека наручники и немедленно заключить его под стражу только за то, что он своим высокомерием мешал работе полиции. Вместо этого он допросил Мунира, который, сложив руки на груди, угрюмо отвечал, что не знает никакого писательского клуба и не имеет представления ни о каком имени пользователя и пароле. Очередной тупик.

Прежде чем завести машину, Йеппе проверил телефон и обнаружил, что Йоханнес опять ему написал. «Надеюсь, ты придешь! В 19. Й.». Он снова забыл ответить. Теперь ему придется туда ехать, чтобы не предать старого друга. Если только до вечера не возникнет очередной труп. Надежду ведь никто не отменял.

Коробка каберне совиньон была пуста. Эстер наклонила ее вперед, потом назад, перевернула вверх дном, но добыть получилось лишь несколько капель. Наконец она разорвала картон и вытащила мешок, чтобы выдавить из него все что можно. В результате она разжилась одним глотком. Придется пить воду. Открыв кран и дав воде немного слиться, она принялась хлебать прямо из-под крана. Тяги к вину это не заглушило.

Эстер присела на корточки и заглянула в глубину нижней части шкафа, которую называла винным погребом. Не считая смятого пакета из «Ирмы», в шкафу было пусто. Тогда она встала и открыла бар. За дверцей из красного дерева выстроились пыльные бутылки с ликерами, которые она добавляла в десерты: крем де мент, драмбуи, калуа. Она вытаскивала липкие бутылки и ставила их на пол, пока не добралась до настоящего чуда: полутора литров прекрасного португальского дору, припрятанного для особого случая. Бережно взяв бутылку обеими руками, она еле-еле сдерживалась, чтобы не обнять ее.

Первый бокал она выпила стоя у кухонного стола. Второй унесла в гостиную, где тяжело опустилась на персиковый плюш. Кто-то пытался вмешаться в ее жизнь, дискредитировать ее и лишить того малого, что у нее было. Воплощение в реальность сюжета ее книги, смерть Кристофера, диспенсер для скотча, положенный ей на стол. Трудно было не принять все это на свой счет! Эстер осушила бокал и встала за очередной порцией, наслаждаясь знакомым звоном в ушах и ощущением полноты момента, которому даже подкашивающиеся колени не могли помешать. Самое время ей нажать на стоп. Стоп, фигоп, антилоп. Она налила еще один бокал, до самых краев, и открыла компьютер. Страница с вкладками была по-прежнему открыта в браузере, она выбрала Гугл Докс и сделала неосторожный глоток; пришлось пальцами вытирать с подбородка капли. Страница открылась без проблем – значит, полиция ее еще не заблокировала, – и чужой текст снова осклабился на нее с экрана.

Что все это значило? Кто-то решил убивать, потому что, по его мнению, она написала плохую книгу? Да книга ведь, черт побери, еще не донаписана, не говоря ужео том, что не издана!

«Чего ты хочешь?» – написала она, но тут же стерла. Нельзя же вот так взять и написать сумасшедшему в самый разгар расследования дела об убийстве. Ну а что, если безумец написал первым? Не глупо ли будет проигнорировать его текст? Она сидела, держа кончики пальцев на клавиатуре, смотрела на мигающий курсор и ощущала поднимающуюся волну гнева. Посчитала до двадцати, пятидесяти, ста. А затем написала:

Он понимает, что зашел слишком далеко. Сдурил. Убийство Кристофера было ошибкой, непродуманное и небрежное. В попытке создать путаницу он разоблачил сам себя. Он знает, что оставил следы и что скоро его обнаружат. Глупо! Он дурак! Мелкая вошь, которая крадет и разрушает чужие жизни, чтобы обогатить свою. Но теперь все кончено. Он возомнил, что контролирует ситуацию, что это он управляет ходом сражения, на самом же деле его, сидящего в скорлупке, того и гляди смоет в Ниагарский водопад, а он единственный об этом и не догадывается.

Площадь Ингхэве представляла собой открытую рану города – поваленные деревья и метрострой. Скейтбордисты и пьянчужки на лавочках давно уже смирились с бардаком и вновь обжили это место. Так как муравьи без всяких сожалений прокладывают новые тропинки вместо разрушенных. Йеппе не был муравьем. Он прижал руки к телу, пробираясь мимо ограждения вокруг строительной площадки, чтобы не запачкать куртку при соприкосновении с влажными плакатами. Давящая вечерняя духота перешла в мелкий летний дождь, и лужи придавали стройке безотрадный вид. Ее никогда не закончат. Как только реализация проекта подходит к концу, назойливые градостроители выдумывают что-нибудь новенькое, без чего город никак не может обойтись. Копенгаген – это женщина, которая никак не угомонится, подумал Йеппе и порадовался своему спокойному району вилл по другую сторону холма. В руках он держал бутылку посредственного шампанского, большую часть которой явно предстояло выпить ему самому. В данный момент он тяготел к эскапизму, но все-таки званого ужина избежать не получилось.

Истедгеде, как всегда, вибрировала неоновыми огнями, тайскими баклажанами и большими африканскими семействами, спешащими в прачечную, быстрыми автомобилями и громоздкими велосипедами с детскими прицепами. Группы молодежи вливались и выливались из баров, как из винных погребов. Вот опрокинули урну, из нее посыпалась жирная бумага из-под шаурмы, мусор в маленьких мешочках вывалился на тротуар. Йеппе удивился, когда Йоханнес и Родриго решили переехать из пентхауса на Гаммель Странд в квартиру на первом этаже на Скюдебанегеде. Однако они, похоже, радовались крашеному деревянному полу и небольшой лестнице, ведущей в общий зеленый дворик, где можно было выпить с соседями розового вина. Йеппе подумал, не развелись ли случаем его соседи. Он не видел их как минимум полгода.

Йоханнес открыл дверь в облако кулинарных ароматов и прекрасного настроения. Он тепло обнял Йеппе, затем взял у него куртку и шампанское.

– Как же я рад, что ты пришел. Прекрасно понимаю, что сейчас тебе не до визитов. – Мягкий мрачноватый тембр голоса, ставший одной из отличительных черт Йоханнеса Ледмарка, заботливо окутал Йеппе, и тот почувствовал себя как дома. Как всегда.

– Только я, наверное, ненадолго. Это дело… Я выслушал выговор комиссара всего лишь час назад. Уже второй раз за сегодня.

Последний отчет комиссару полиции оказался столь же жалким и унизительным действом, как и первый.

– Я понимаю. Я рад, что ты вообще пришел. – Он прочитал этикетку на бутылке. – Деламотт, да ты разорился.

– Ну, иногда можно себе позволить.

– Конечно! Ну, проходи, поздоровайся с остальными. Мы садимся за стол.

В зеркале прихожей успел отразиться усталый взгляд, прежде чем Йеппе последовал за Йоханнесом в гостиную, оглашаемую звоном и смехом из-за длинного стола. Он убедился, что телефон на месте, во внутреннем кармане, с отключенным звуком, но включенным вибросигналом, на случай, если будут какие-то новости по делу. Он в очередной раз пожалел, что ему не хватило смелости отменить визит, однако он страдал от хронического чувства вины в отношении Йоханнеса, который всегда так много для него делал. Он все еще мог приехать домой и залечь спать до десяти часов.

Он увидел ее сразу. Мягкие распущенные локоны струятся по загорелым плечам, погруженная в беседу с Родриго, она не подняла взгляда. Процесс узнавания разделился на две стадии. Первая толкнула его под диафрагму, а вторая объяла волной тепла, разлившейся от живота до кончиков пальцев на руках и завершившейся невольной улыбкой. Анна Харлов, конечно, оказалась тут! Иначе и быть не могло, подумал он. Через гостиную Йоханнеса и Родриго проходил вечный парад художников, людей, имеющих отношение к моде и театру, обменивающихся поцелуями в щеку. Обычно он сам шутил, что что он – единственный представитель мира госслужащих, которому позволено вступать в эти священные залы. Сейчас даже казалось странным, что он никогда здесь с ней не встречался.

Она со смехом наклонилась к Родриго, и Йеппе отметил во всех отношениях необъяснимый укол ревности. Он взял себя в руки и, кивая и улыбаясь, прошел вдоль ряда облаченных в шелк спин и поздоровался с теми, кто узнал его. На дальнем конце длинного стола он обнаружил предназначенное для него место, радиатору самой батареи, рядом с очень полным мужчиной с черным маникюром и вялым рукопожатием. Налив себе бокал теплого рислинга, он оглядел остальных гостей.

Кто из них Джон Харлов? Йеппе успел понадеяться, что супруг Анны Харлов не пришел, но потом одернул себя. Сосед по столу задал ему какой-то вопрос со словосочетанием «художественная галерея», остальное потонуло в неидеальной акустике комнаты. Йеппе улыбнулся, сочтя этот ответ исчерпывающим. Сосед отвернулся и обратился к молодой женщине с черными волосами и стрижкой паж, сидевшей по другую сторону от него. Что ж, видимо, ответ его не удовлетворил. Йоханнес постучал по бокалу.

– Дорогие друзья, как изумительно прекрасно видеть вас всех здесь! На самом деле я не собирался отмечать день рождения, ведь мы практически только что отметили новоселье, но при этом мне как-то не хотелось упускать шанс отпраздновать свое появление на свет. Так что воспользуюсь-ка я своим почтенным возрастом как поводом напиться с вами. Горм поколдовал на кухне, мы с Родриго палец о палец не ударили, и все получилось вкусно до неприличия. Давайте пропустим фазу знакомства. Просто общайтесь друг с другом. Ваше здоровье!

Отведя взгляд от Йоханнеса, Йеппе встретился глазами с Анной, сидевшей на другом конце стола. Она с изумлением смотрела на него, явно озадаченная встречей с ним в этой обстановке. Он был впервую очередь рад тому, что она его узнала. Сложив из двух пальцев пистолет, она вопросительно навела его на Йеппе. Он с усмешкой покачал головой и показал на свой бокал с вином. Вечер отдыха. В течение нескольких секунд она смотрела ему в глаза. А потом улыбнулась. У Йеппе в ушах засвистело, и он был вынужден опустить взгляд. Когда он поднял глаза, она уже снова завела беседу с Родриго. Йеппе осушил бокал.

Дородный сосед оказался бывшим танцором, кто бы мог подумать. Теперь он работал хореографом и приятно удивился тому, что Йеппе задавал довольно разумные вопросы о танцах и театре. «Большинство людей думает, что я шью костюмы». Йеппе поведал ему о годах, проведенных в танцевальной школе, когда он стремился стать музыкальной звездой и познакомился с Йоханнесом. Ха-ха, такой молодой и наивный, чего только не намечтаешь в восемнадцать лет. Рисовый хлебец с лобстером под майонезом превратился у него во рту в вату, которую пришлось запить глотком вина, потому что вода в кувшине закончилась, и все это время он старался ловить взгляды Анны, что ему периодически удавалось.

Сосед сделал Йеппе комплимент за отказ от сцены в пользу честной карьеры, настоящей работы полицейского. «Танцевальный зал – мир больных душ, замыкающихся на взаимном признании». Йеппе налил им обоим вина и с отуствующим видом кивнул. Он знал, что ему пора домой, но был заперт в ловушке из батареи и тел и никак не мог выбраться. Телефон молчал.

– По знаку зодиака? – Он наклонился к соседу.

– Рак!

– Рак? Я так и знал! Чувствительный под твердой оболочкой, семейный человек, наркоман безопасности. Хорошо, что вы не занялись творчеством.

Миски с упругой зеленью и съедобными цветами, какое-то мясо, исчезнувшее, прежде чем Йеппе успел его попробовать, затем сыр, портвейн и перекур. Йеппе вышел вдохнуть свежего воздуха и заодно уклониться от беседы, которую он едва слышал и почти не понимал. Ударившись коленом о ножку стола и не почувствовав боли, он понял, как сильно напился. Во дворике стояла группа гостей с бокалами в руках, они курили и слишком громко разговаривали, заглушая песню «I feel for you», доносившуюся из магнитофона в гостиной. Анна стояла и дрожала от холода, накинув на плечи куртку, с сигаретой в руке. На ней было белое платье, и золотистые загорелые ноги казались одновременно мягкими и крепкими. Какой-то высокий тип с синими зубами и влажными губами так активно отирался около нее, что умудрился пролить вино на свои замшевые ботинки.

Запрокинув голову, она смеялась над словами Синезубого. Йеппе примкнул к группе, сформировавшейся вокруг агента Йоханнеса, которого он видел пару раз до этого, и воспользовался кстати случившейся паузой в разговоре, чтобы поделиться рассказом о супругах Жаке и Карен, собиравшихся на гастроли с Принцем, но все время сбивался, поэтому история оказалась совершенно невразумительной. И никто не засмеялся.

По рукам пошел джойнт, Йеппе покачал головой – он был слишком пьян. Родриго высунул голову в дверь и крикнул что-то насчет десерта. Народ стал гасить сигареты и потянулся внутрь. Все, кроме Анны, которая стояла и улыбалась, выглядя при этом так, словно вообще не пила. Как можно быть такой красивой! Он только подумал так или произнес это вслух? Он осознал, что чувствует тошноту. Почему он всегда готов выпить хоть три литра вина только потому, что оно перед ним стоит? Никакого самоконтроля! Он запрокинул голову и уставился в августовское небо.

– Почему именно в августе такой звездопад? – Четкая дикция, она, несомненно, следила за потреблением алкоголя. – Куда они прячутся на все остальное время?

Он посмотрел на ее размытый силуэт и пробурчал что-то насчет комет и метеоритов, абсолютно не уверенный в правильности своих слов. Улыбнувшись, она протянула к нему руки. Вот сейчас точно надо развернуться и отправиться к своей куртке, Йеппе. Одеться и поймать машину домой на Вальбю. Ее глаза! Домой спать, рано подняться и раскрыть наконец это говенное дело. Ее грудь! Ее мягкая, фантастическая, округлая грудь! В его руке, тяжело и решительно прижата к его груди. Только теперь он заметил эрекцию, колено подалось вперед, он почувствовал, как пересохло во рту.

– Идем! – позвала она, увлекая его назад в темноту.

Эстер смотрела на звездопад из окна спальни, переполняясь безграничной печалью. Неслучайно сердце стало символом любви, ведь именно в сердце поселяется горе, когда теряешь того, кого любишь. В грудной клетке, чуть слева от центра. Эстер взялась за грудь, полую, как черная дыра, которая утягивает за собой все остальное и превращается в скорбь. Такая же осязаемая, как вшитый кардиостимулятор, который ощущаешь каждое мгновение. Тот полицейский позвонил и попросил вспомнить, кто присутствовал на ужине, который она устраивала в начале весны, и о чем тогда говорили. Припомнить приготовления не составило труда. Они с Кристофером отправились в Торвехаллене за крыльями ската и икрой морского воробья. Сидели, закутанные в пледы, попивали на солнышке теплый шоколад и обсуждали, какой соус подойдет лучше – наж или бланкетт. Торт «Павлова» и ванильное парфе они уже утвердили. Нетрудное в приготовлении и освежающее. Отлично подошло.

Докса и Эпистема начали волноваться. Придется вывести их на улицу перед сном. Спуститься вниз, сбрызнуть булыжники и тут же вернуться обратно, для большего она чересчур захмелела. Пристегнув карабины поводков к ошейникам – они слишком устали для проявления возбуждения в полную силу, – она накинула длинный шерстяной кардиган поверх трикотажных штанов и толстовки. В спокойном темпе спустилась по кривым ступенькам, перед глазами все покачивалось, уголок коврика застрял в двери. Когда-то летнего ночного воздуха ей хватало для поднятия настроения. Собаки рвались к каналу, и она последовала за ними. Всего лишь один круг, по-быстрому.

Она пригласила чету Харлов и Эрика Кинго, который явился в одиночестве, в широкополой шляпе, и отказался обмениваться рукопожатиями с теми, с кем не был знаком. Странный человек этот Кинго, никогда не знаешь, чего от него ждать. Ее прелестный редактор, Дорте, и сотрудница пресс-службы издательства, Герда, кажется, – намного моложе, чем можно было подумать, услышав это имя. Франк и Лисбет, кто еще? Она пригласила мальчиков из кафе снизу, но они не смогли прийти. Еще приходил Бертиль, старый добрый Бертиль, один из старейших ее друзей, со своим слишком юным и слишком красивым любовником, который сбежал от него уже через неделю, прихватив норковую шубу. Он так и не поумнел.

Эстер толкнула входную дверь, ногой поправила коврик, собаки поскуливали, но она была не в состоянии взять их на руки. Лестница скрипела у нее под ногами, ей пришлось остановиться между вторым и третьим этажом, чтобы отдышаться. Отпустив собак и позволив им забежать вперед, она выглянула во двор и прислушалась к пятничному вечеру. Обсуждали ли они ее рукопись? Кажется, Кинго отстаивал какие-то свои соображения, а она, как ей теперь вспоминалось, защищала свое мнение. Ключевая тема беседы возникла, когда стол уже был заставлен пустыми бутылками, поэтому подробностей она не помнила. Юлия и Кристофер сделали паузу в наведении порядка и курили у кухонного окна одну сигарету на двоих. Она вышла к ним и в шутку схватила их за уши, чтобы вернуть к работе.

Полутора этажами ниже вдруг хлопнула дверь, ведущая на улицу. Сердце подпрыгивало у нее в груди, хотя следовало признать, что ввиду последних событий это ощущение не стало для нее неожиданностью. Кто это может быть? Ведь никого из жильцов, кроме нее, не было дома. Она замерла и прислушалась. Позвала, никто не откликнулся. На улице юные голоса пели о «лучшей песне». Неужели воображение разыгралось? Хорошо ли она закрыла за собой дверь, когда пришла домой? Ее вдруг осенило, как по-куриному глупо было, учитывая все происходящее, оставить дверь приоткрытой и отправиться к себе. Она осторожно сделала шаг и услышала скрип ступеньки под своим весом. Звук отозвался эхом на всю лестничную клетку. Какая глупость! Внезапно ее охватил ужас. Крепко вцепившись в перила, она жалела о том, что отпустила собак. Попробовала сделать шаг назад. Кажется, говорят, что в такие моменты мгновенно трезвеешь?

Где-то внизу скрипнула лестница. Эстер замерла. Звук растянулся во времени и явно превратился в звук шагов, тяжелых шагов наверх, по направлению к ней. Крик, исторгнувшийся из ее глотки, больше всего походил на крик покалеченного животного. Спотыкаясь, она в слезах устремилась наверх к своей двери: нет, нет, нет, только не я. Руки дрожали так сильно, что, казалось ей, она не сумеет вытащить ключ из кармана. Собаки прильнули к полу, шаги быстро поднимались наверх, все ближе, рыдая, она слышала, как ее голос молит о помощи, и готовилась ощутить прикосновение руки к своему плечу.

Ключ наконец проскользнул в замок, дверь открылась. Эстер влетела в прихожую, не обращая внимания ни на собак, оставшихся на лестнице, ни на куртку, застрявшую в дверной щели, заперла замок, задвинула защелку и рухнула на пол. Нужно найти телефон, как ей могло прийти в голову выйти из квартиры без телефона? Она ползком пробралась в гостиную и обнаружила его на журнальном столике. Спасибо, спасибо, спасибо. Дрожащие морщинистые пальцы набрали 1-1-2, помогите, помогите. Собаки лаяли за дверью, как бы их впустить? Он все еще там? Она вслушивалась, но слышала только стук своего сердца и вой собак. Накрыв рукой медальон, на вечное мгновение она затаила дыхание. Потом наконец-то завыла сирена, Эстер расслабилась, разжала стиснутые кулаки, утратила контроль над переполненным мочевым пузырем и, потеряв сознание, растянулась на полу.

Такси проехало вдоль рельсов и остановилось перед домом. Йеппе возился с банкнотами, стараясь сохранить последние остатки респектабельности.

– Сдачу оставь себе, командир.

Посапывая, он услышал эту фразу словно со стороны. Водителя такси наверняка не просто было обдурить.

Эта вилла в Вальбю находилась в непосредственной близости от железнодорожного полотна, иначе они ни за что не смогли бы позволить себе купить такой дом незадолго до того, как лопнул экономический пузырь на рынке недвижимости. Шумозащитные экраны поглощали большую часть грохота, к остальному можно было привыкнуть. Йеппе даже казалось очень приятным, сидя в туалете на втором этаже, глядеть на мчавшиеся мимо поезда. Тереза, напротив, делала все возможное, чтобы маскировать близость рельсов: занавешивала окна, сажала вдоль шумозащитных экранов сирень, и в итоге дом, стоявший буквально в нескольких метрах от железной дороги, отвернулся от нее, как обиженный подросток. А теперь и сама Тереза повернулась к нему задом; он оказался лишним, как лазерный проигрыватель, пылившийся где-то на чердаке. Мы даже перестали разговаривать друг с другом, Йеппе. Мы словно стали чужими. Я совсем не знаю, что ты теперь из себя представляешь. Нет, подумал он тогда, но не сказал вслух, это не так. Просто у меня не получается сделать так, чтобы ты забеременела.

Йеппе закрыл за собой входную дверь, закрыл замок и не без труда прислонился к стене, чтобы снять ботинки. Пятна от травы на коленях не отстираются, штаны придется выбросить. Они ходили туда несколько раз? Пальцы пахли сладко, и, понюхав их, он вызвал кислую изжогу. Что там пишут в регламенте о сотруднике полиции, вступившем в интимные отношения со свидетелем по уголовному делу? Неужели у него действительно по-настоящему встал? Глобальные вопросы бытия.

Он распахнул дверь в спальню и принес оттуда одеяло, потупив взгляд, чтобы не думать о скелетах, оставшихся на тумбочке от разбитой любви. Кто сказал, что быть отцом семейства – это счастье? Ну или быть актером, если уж на то пошло? Йеппе швырнул куртку на спинку стула и улегся на диван прямо в одежде. По крайней мере он, кажется, больше не импотент.

Thank heaven for little girls, for little girls get bigger every day. Thank heaven for little girls, they grow up in the most delightful way…[19] Солнце пробралось в постель и сделало невозможным дальнейший сон. Головная боль застряла в самом неприятном месте – под глазными яблоками – и нестерпимо резала череп до самых ушных каналов. Алкоголь – неверный любовник, такой восхитительный вечером и такой жестокий наутро.

Эстер попробовала сесть и обнаружила, что лежит на диване в гостиной, отнюдь не в спальне. Свет с Клостерстреде ослеплял, комната качалась, ей пришлось поднять голову, чтобы стошнить на пол. Причем не в первый раз, отметила она. Рвота была жидкой и вонючей, и ее стошнило снова. Those little eyes so helpless and appealing, one day will flash and send you crashin’ through the ceiling…[20] Отыскав среди подушек свой смартфон, она выключила будильник с голосом Мориса Шевалье. Шансов пойти сегодня на йогу было мало.

Откинувшись назад, она постаралась абстрагироваться от блевотины на полу. Воняло еще и мочой. В голове было пусто и звучал свист, словно хмель уничтожил мыслительную способность навсегда. И не то чтобы это было совсем неприятно. Если бы исчезли боль и тошнота, то она бы с удовольствием лежала бы овощем, пусть даже со свистом в мозгах. Не иметь своей позиции, не испытывать больше никаких сожалений. В конце концов к действительности ее вернула тишина. Куда подевались собаки? Она позвала их, прекрасно зная, что их нет, потому что в противном случае они бы уже давным-давно залаяли, требуя ласки и прогулки. Эстер неуклюже скатилась с дивана и приземлилась на четвереньки, одной рукой угодив в лужу рвоты. Пол поплыл и угрожающе закачался. Закрыв глаза, она держала голову на запястье, пока это ощущение не прошло. Пока можно обождать с муками совести насчет того, что она валяется на полу и копошится в жидкостях, исторгнутых организмом, сейчас было необходимо понять, где собаки, и убедиться, что они в безопасности. Она поползла. Грегерс был прав, она пила слишком много. Рука, нога, вторая рука, медленно и неуверенно добраться до ванны. Приподнявшись на коленях, она открыла кран с холодной водой. Так продолжаться не может, с этим покончено, этой даме больше красного не наливать. Она даже не разделась, все равно одежда была уже испорчена, просто подставилась под струю воды, чтобы смыть основную грязь. После первого благотворного ледяного шока она добавила теплой воды и встала на ноги. Одной рукой крепко держась за душевую арматуру, второй неумело освобождалась от мокрой одежды. Наконец она отмылась и, если ей и не сильно полегчало, по крайней мере она могла стоять, не падая, и думать, не испытывая приступов рвоты.

Собаки?

Врачи из «скорой» подняли и приободрили ее, дали кислородную маску и отвезли в приемное отделение на обследование. Представители полиции испарились и объявились вновь лишь после того, как она сообщила кому-то из санитаров, что является главным свидетелем по делу об убийстве и непременно должна поговорить с одним из следователей. Она лежала и рыдала в свой кислородный аппарат, пока наконец не появился он.

На этот раз не Йеппе Кернер, молодой человек, красивый, но уставший и измученный. Она попыталась рассказать о хлопнувшей двери и скрипящих ступеньках и о своем страхе за свою жизнь, он понимающе улыбнулся и что-то записал, однако она прекрасно видела, что он не придает большого значения ее словам. К тому же он предложил ей побеседовать с полицейским психологом, так как она перенесла шок и, несомненно, страдает от посттравматического стресса, какого лешего он вообще в этом смыслил.

Единственной помощью, которую он смог предложить, был совет думать в первую очередь о том, что, раз она цела и невредима, то, наверное, либо преступник не хотел причинить ей вреда, либо его вообще не было в здании. Несмотря на сдержанность молодого человека, услышать эти слова все-таки было для Эстер утешением. Но собаки? Отвезли на передержку на ночь, верно, ей же говорили. Естественно, они не особо радуются сложившейся ситуации, но находятся в безопасности.

Эстер выразила все свое волнение глубоким вздохом и заплакала. Ни с Эпистемой и Доксой, ни с ней самой ничего не случилось. Более того, ей, оказывается, было так хорошо, что ее практически выпихнули из приемного отделения. Им было не до беспокойных пьяных дамочек, хотя они и вошли в ее положение. Ей разрешили отправиться домой прямо среди ночи, и лишь когда она, выйдя из такси, очутилась перед мрачным подъездом на Клостерстреде, до нее дошло, насколько дурной была эта идея. Но куда еще она могла пойти?

К Франку и Лисбет в Эспергерде? Они предложили, и она знала, что предложили всерьез. Но, ох, одна только мысль об их вечных перепалках! Лучше уж рискнуть остаться здесь. Тут ее дом. У нее в мире больше нигде нет своего места. Страх был смягчен сначала бокалом вина, а затем таблеткой снотворного, потом – поскольку эта комбинация оказалась недостаточно эффективной – второй порцией красного вина и еще одной таблеткой.

Эстер одевалась не торопясь, предмет за предметом, осторожно, чтобы ничего не опрокинуть. Лужа рвоты на полу в гостиной подождет, как и все амбиции насчет завтрака. Ей нужно привезти собак, адрес передержки записан на листке и положен в карман. Шатаясь, она надела ботинки, взяла кошелек, ключи и телефон, бросила взгляд в зеркало, чтобы удостовериться – как-никак одета. Вышла. При дневном свете лестничная клетка выглядела совершенно иначе. Естественно.

Чудовища скрываются в тени, а не в пятнах солнечного света. Ночной страх казался теперь необъяснимым, почти смехотворным. Эстер закрыла за собой дверь и собиралась взяться за перила и начать спускаться, когда увидела это. Она точно знала, раньше этого здесь не было – дверные рамы на лестнице покрасили весной, – вот, у самой дверной ручки, невозможно не заметить. На густой темно-серой краске косяка ночью кто-то вырезал крошечную звездочку. Похожую на звезды, которые во время войны обозначали, чьи несчастливые судьбы будут связаны с унижениями и депортацией. Зловещее предупреждение. Эстер села на верхнюю ступеньку и уткнулась лицом в ладони.

– Удачной поездки, Анетте. Позвони только, как приземлишься, ладно?

Йеппе нажал отбой и, перед тем, как убрать телефон в карман, с трудом удержался от искушения перечитать сообщение от Анны. По идее ему должно быть сейчас скверно, если не от похмелья, то по крайней мере от стыда. Однако, несмотря на то что он всю ночь проспал на диване, не раздеваясь, пьяный в стельку, какие-либо мучительные мысли о своей отверженности и ненужности на этот раз отсутствовали напрочь. Когда без чего-то восемь загудел телефон, он проснулся после шести часов непрерывного сна, впервые за полгода, прошедшие с того момента, как его жизнь пошла под откос. С утренней эрекцией.

«Спасибо за вчера. Когда повторим? Анна».

Она хочет увидеться с ним еще. Без всяких дурацких смайликов и двусмысленных фраз. Как восхитительно не по-женски. Желание не оставляло в нем места для сомнений. Каким-то образом он знал, что ее тянет к нему так же неудержимо, как его к ней. Поэтому, возможно, в ее коротком сообщении и скрывался какой-то подтекст.

Написание детектива подобно попытке заплести косу из паутины; тысячи нитей, приклеенных к пальцам, мгновенно рвутся, стоит только потерять концентрацию. Эстер ди Лауренти разработала замысловатую систему из разноцветных листочков, висевших в хронологическом порядке слева направо над письменным столом. Она уже не раз садилась за стол, сосредотачиваясь на мельтешении цветовых пятен и пытаясь вспомнить важный момент, ускользнувший от нее, прежде чем она успела зафиксировать его на бумаге. Вот и теперь она снова устроилась на этом месте, на этот раз, правда, не прикасаясь к клавиатуре, и мысленно прошлась по своей истории в нелепой попытке понять не то, что стояло за идеями, а то, каким образом преступник мог их трактовать. Это было, мягко говоря, мудрено.

Взять, к примеру, вырезанный на щеке жертвы узор. Она придумала эту жуткую деталь как намек на увлечение преступника астрономией и созвездиями. Как вплести ее в повествование, она еще не совсем понимала, она собиралась дать характерам возможность раскрываться спокойно и непринужденно. Однако убийца самостоятельно развил придуманный ею образ. Эстер вывела на экран фотографию безжизненного лица Юлии Стендер, – ей хватило присутствия духа, чтобы скопировать снимок из интернет-изданий, прежде чем он исчез, – и попыталась отвлечься от того факта, что зернистое изображение крови и смерти было реальным.

Паттерн совершенно не походил на то созвездие Ориона, которое она рисовала своему внутреннему оку, когда создавала это описание. Линии представляли собой длинные, округлые, выверенные параллели, пересекающие половину лица Юлии. Торнадо с глазом в центре, коловорот. И что дальше? Это совсем не похоже на совпадение. Тут заключено сообщение, почувствовала Эстер, это не абстрактный акт насилия. И теперь она исходила из тезиса, что адресатом сообщения являлась она. Так что же она должна была понять? Что конкретно преступник пытался сообщить именно ей?

Эстер зажмурила глаза и постаралась принудить себя уловить верное направление. Звезды. Созвездия. Орион – Охотник – символичен сам по себе: преступник, вымышленный персонаж, воспринимающий себя как охотника. Орион! Что-то начало проступать из тумана. Она попыталась расслабиться, как посоветовал следователь, отвлечься от стремления поймать верный смысл. Нужно просто сидеть и смотреть в окно, обретая спокойствие духа.

Внезапно сработал некий контакт, она представила себе Юлию, несколько дней назад та сидела на кухонном столе и демонстрировала звезды на своем запястье. Две маленькие звездочки на еще красной и припухшей от иглы татуировщика коже, а под ними два слова. Два имени, которые она узнала, но не соотнесла с контекстом. Что это были за имена? Она набрала «Орион» в Гугле и сразу нашла их. Ригель и Бетельгейзе, две самые яркие звезды в созвездии Ориона. Почему Юлия решила сделать татуировку с ними? Он заставил ее? Это был знак или демонстрация его власти над девушкой. Эстер сделала пометку на бумаге и положила ручку.

Йеппе Кернер запросил отчет о темах, затрагиваемых в разговоре за ужином, который она устроила в марте. Высморкавшись, Эстер принесла хлебец с маслом, положила его прямо на стол и попыталась вспомнить. Стояла приятная погода, по-весеннему тепло и светло. Они с Кристофером готовили еду под звуки голоса Ингвара Викселя и крики, летевшие с улицы сквозь открытые окна. Мысль о тонких пальцах Кристофера, выкладывающих на противень тюиль, была невыносима. К приходу гостей Эстер успела принять ванну и переодеться в белый костюм от Оле Иде. Кава и соленый испанский миндаль, поцелуи в щеку и «кладите куртки на кровать». Первыми пришли старый добрый Франк с супругой, они принесли букет хризантем, завернутых в целлофан – так непрактично, – затем Эрик Кинго в своей глупой шляпе. Он вел себя так, словно с гораздо большей охотой очутился бы в каком-нибудь другом месте. Дорте и Герда из издательства – и почему столько красивых женщин облачаются в какие-то балахоны, делающие их совершенно бесформенными, вместо того чтобы продемонстрировать всем свои прекрасные тела? – и Бертиль в распахнутой рубахе, словно для фламенко, со своим молодым любовником. Они, кажется, уже были выпивши, а может, находились под воздействием другого вещества. Джон и Анна Харлов припозднились, зато преподнесли в подарок литографию Дэвида Шригли, щедрая пара.

За едой они обсудили скандальную выставку Нольде в Луизиане, нового министра культуры и последнее творение Зэди Смит. Гениально! Бомба! После этого собеседники разделились на небольшие группы за столом и у окна, в которое юный возлюбленный Бертиля, Анна Харлов и Кристофер каждые полчаса высовывались с сигаретой. А дальше? Конечно, они были пьяны. Бертиль скинул рубаху, Эрик Кинго сделал то же самое в знак протеста против монопольного права геев на обнажение, как он выразился. После десерта Эстер с Кристофером спели для собравшихся, Юлия наблюдала за ними, стоя у раковины, затем Анна и Джон ушли, первыми из гостей. Дальнейшее было туманно, Эстер вспоминала лишь фрагменты разговоров и событий. Вот она справляет малую нужду, распахнув дверь в туалет, вот Кристофер смешивает напитки с ангостурой и кубиками сахара, Эрик Кинго склонился над Юлией у кухонной мойки, старый хрен, а Бертиль высунулся из окна и поет.

Внезапное воспоминание, неприятное, как воспоминание о том, что тебя ограбили или ты забыл поздравить лучшего друга с днем рождения. Они говорили об отъеме детей. О молодых матерях и приемных детях. Эстер уже не помнила, почему они затронули эту тему, но помнила, что Юлия неожиданно спросила, можно ли ей уйти. Эстер заплатила ей, неуклюже погладила по щеке и вернулась к беседе. В тот вечер собравшиеся пришли к единогласному выводу о том, что в Дании слишком мало детей отбирают у родителей, слишком много малышей подвергается жестокому обращению со стороны родителей. Кинго высказался за принудительную кастрацию, идиот. Как всегда, самозваный провокатор. Эстер со стыдом вспомнила, как почти заорала в пьяном угаре, чтобы они замолчали. Эстер ощущала этот вытесненный стыд. Она поделилась сокровенной тайной с кучкой случайных гостей только потому, что напилась, потому что они не имели права рассуждать об этом. А ей не хватило силы воли. Зато она заткнула им рты.

– Писатель, художник, участвует в создании электронной музыки, в разного рода дебатах и так далее – занятой господин этот наш Эрик Кинго.

Дожевав кусок грубого хлеба, следователь Сайдани аккуратно вытерла рот кончиками пальцев. В животе у Йеппе урчало, к своему удивлению, он обнаружил, что испытывает голод. Нет, он голоден, прямо-таки как волк.

– У тебя не найдется еще одного кусочка хлеба, или что ты там жуешь?

Сайдани с изумлением посмотрела на него, но отломила ломтик хлеба и протянула ему без комментариев. Йеппе откусил кусок и, не переставая жевать, указал на экран.

– Еще что?

– Он инвестировал во всевозможные ценные бумаги и фонды прямых инвестиций, и его можно назвать довольно богатым человеком. В галерее он продает работы на шестизначные суммы, плюс немалый доход от правовой и писательской деятельности, так что он не бедствует. Владеет большой квартирой в городе, коттеджем в Сан-Себастьяне, домом в садовом товариществе и долей в ресторане «Портулак». Дважды в неделю принимает участие в заплывах копенгагенской гильдии владельцев каяков, член правления фонда «Вольный город Христиания», водит дружбу с такими людьми, как дизайнер Мэдс Нёргорд и Стин Йоргенсен из «Черного Солнца».

– Женат?

– Был, на Хелен Бэй Кинго, помнишь, из танцевальной школы, в крупных солнечных очках. Но у них не сложилось. У них есть ребенок: сын, сейчас уже взрослый.

– Какая-нибудь судимость? – Йеппе все еще жевал.

– Непонятно. Однако я откопала кое-что стоящее, как мне кажется.

Сайдани вытащила файлик с копиями газетных страниц и каких-то бумаг и расправила обложку «Экстра Бледет» за 2004 год. «Ассистент Кинго отрицает причастность к изнасилованию!»

– На протяжении многих лет у Кинго работают платные помощники или протеже, если угодно. Молодые парни, которых он берет под свое крылышко в той или иной форме взаимовыгодных отношений. Они помогают ему во всяких делах, он обучает их кое-чему из сферы искусства, водит их во всякие интересные места, так я понимаю.

– Секс?

– Возможно, но все-таки не поймешь наверняка. Тот ассистент, Джейк Шами, помогал Кинго почти два года, когда всплыло это дело, и это было очень странно. Джейка Шами обвинили во вторжении в жилище женщины… э-э, Карен Йенсен, он проник к ней под предлогом сбора вещей для Красного Креста и попытался изнасиловать. Это произошло на пустом месте, если так можно выразиться. Джейк Шами сам был художником и, между прочим, той весной выставлялся в Шарлоттенборге. Говорили, что он небесталанный. Однако после этого эпизода и последующего тюремного заключения он полностью исчез из сферы искусства. Эрик Кинго отказался его поддерживать, как только дело начало набирать обороты. Давая свидетельские показания, он полностью сдал своего бывшего ассистента, сказал, что всегда подозревал в Джейке извращенца и психически неуравновешенную личность.

– Прямо-таки извращенца? В ходе попытки изнасилования произошло что-то настораживающее?

– Нет, не в том смысле. На самом деле он не стал довершать начатое, не сумел совершить задуманное. Извращением можно считать лишь то, что жертве, Карен Йенсен, на тот момент стукнуло восемьдесят три года. Джейку Шами было двадцать четыре.

– Ха, разве это не современно?

– Изнасилование никогда не современно, Йеппе, независимо от возраста.

Сайдани вкрадчиво взглянула на него своим глубоким карим взглядом. Йеппе потупился.

– Но вот что действительно интересно: Джейк Шами после отбытия наказания дал это самое интервью для «Экстра Бледет», в котором утверждал, что на изнасилование его толкнул не кто иной, как Эрик Кинго. Кинго опроверг какое-либо отношение к этому событию, настаивая, что Джейк неуравновешен и болен. И все-таки мысль любопытная, правда?

Йеппе кивнул. Эрик Кинго в качестве наставника, пользующегося своими полномочиями на всю катушку. Эрик Кинго в качестве провокатора. Мог ли он толкнуть своего протеже на такой шаг, как изнасилование – или убийство? Возможно ли это?

На пятнадцатом этаже Королевского госпиталя царила поразительная тишина по сравнению с суетой вестибюля со всеми этими семьями с детскими колясками, санитарами, громко обсуждающими футбольный матч, с топаньем деревянных сабо и разговорами по телефону. Эстер купила Грегерсу шоколад и виноград, свежевыжатый сок и номер «Политикен», и все-таки не могла избавиться от ощущения, что гостинцы ее скудны. Дверь в комнату Грегерса в палатном отделении 3-15-2 была приоткрыта. Широкий солнечный луч пробивался через щель, делая вход похожим на ворота в Нирвану. Эстер двинулась навстречу вечернему солнцу, прикрывая рукой глаза.

– Грегерс? Ты спишь?

Она осторожно подошла. Постель была пуста. Пара подушек и скатанное одеяло были уложены так, что, заглянув из коридора, можно было подумать, что кто-то спит. Выглядело чересчур аккуратно, случайно так получиться не могло. Эстер постучала в дверь туалета, толкнула ее. Пусто. Она бродила по отделению, обыскивая все мыслимые уголки, заглядывая во все кресла в зоне развлечений, но тщетно. Чуть дальше по коридору она наконец натолкнулась на медбрата, который беседовал с секретарем, облокотившись на картотеку. Он посмотрел на Эстер каким-то затравленным взглядом, когда она поинтересовалась:

– Простите, вы не знаете, где Грегерс Германсен?

– Ох, знаете, я сейчас один на дежурстве, относил лекарства на другой конец коридора, так что не знаю. Но минуту назад он лежал в своей постели.

– Его там больше нет. Его вообще нет в палате. Ни в зоне отдыха, ни в холле, ни на кухне. Где он может быть?

Медбрат издал тяжелый вздох и пробежал мимо Эстер по коридору, спеша в палату, чтобы проверить самому. Подняв простынь и заглянув в туалет, он взглянул на Эстер как будто с обвинением:

– Да его тут нет!

Басы пульсировали внутри Йеппе, заставляя его двигаться быстро, качать подбородком, идти в такт. «Smooth criminal» – композиция, которую он ставил на проигрывателе, предаваясь мечтам еще в препубертатный период, и танцевал под нее в одиночестве, в своей комнате. Он мечтал стать танцором. Или гангстером. А вместо этого стал полицейским. Ирония судьбы.

Татуировщик Типпер сидел с составителем фотороботов в зале для допросов номер четыре и пытался описать внешность возлюбленного Юлии, которого видел всего две недели назад. Вообще-то рисунки не относятся к особо точным инструментам в полицейском деле, даже в сочетании с отпечатками пальцев, но это был альтернативный способ расследования, на случай, если не удастся получить ничего путного с видеокамер. Если бы они заполучили более или менее приличный рисунок, то можно было пропустить его через Центральный уголовный реестр, в котором есть фотографии всех официально осужденных преступников. Недавно разработанная в США программа помогает компьютеру опознать до половины всех субъективных портретов, в основных чертах совпадающих с той или иной фотографией из архива. Была суббота, скоро подойдут к концу четвертые сутки с момента первого убийства. Прорыв в деле был необходим.

За столом в столовой Анетте рассказывала о взлетно-посадочной полосе Торсхавна и ворвани, которую она попробовала по пути домой в аэропорту и была вынуждена выплюнуть в пепельницу. Она выглядела утомленной. Йеппе примкнул к группе коллег.

– Ну, что расскажешь, Анетте? До сих пор не упоминавшийся ребенок. Не то чтобы это имело какое-то отношение к делу, сдается мне, но раз уж ты отдохнула за счет налогоплательщиков, по крайней мере расскажи историю-другую. – Йеппе толкнул в плечо смеющуюся Анетте.

– Да у тебя, Йеппесен, отличное настроение, что-то наконец прояснилось в твоем котелочке, или как?

Йеппе надеялся, что окружающие не заметили улыбку, которой он не смог сдержать. Он ободряюще кивнул Анетте, которая, хрустнув пальцами, приступила к докладу.

– По словам матери Йальти Патурссона, Сингхильд, история об аборте Юлии Стендер – чистой воды мистификация. Очевидно, Юлии удавалось скрывать свою беременность так долго, что отец уже не мог заставить ее пойти на аборт. Даже при всех его связях. Вместо этого они с Уллой Стендер оказали на Юлию мощное давление, вынудив ее отказаться от ребенка сразу после родов, а так как Юлии еще не исполнилось восемнадцати, а Йальти уже давно исчез из поля их зрения, то их настойчивость сработала. Юлия в конце концов согласилась на отказ от ребенка и на всю последовавшую за этим ложь. Йальти в коротком письме сообщили, что она сделала аборт, всем остальным рассказали, что она впала в депрессию и отправилась на отдых к тетушке в Швейцарию. Наверняка в крошечном Сёрваде ходили всякие сплетни, но они не достигли Фарер. Йальти нашел приют у своей матери и постарался забыть о произошедшем. Мать говорит, что он пребывал в подавленном настроении еще несколько лет. Замещал учителей в школе в Торсхавне, но в основном находился в непригодном для работы состоянии и проводил дни в долгих прогулках по горам. До тех пор, пока однажды, полтора года назад, ему под дверь не подсунули анонимное письмо. Кто-то, хорошо знающий все обстоятельства, писал, что на самом деле Юлия родила ребенка и отказалась от него – спустя всего несколько месяцев после так называемого «побега» Йальти на Фареры. В письме были сведения, не оставлявшие сомнений в его достоверности.

– Кто-нибудь уже занимается установлением личности и местонахождения ребенка?

– Фальк занимается обзвоном и запускает всю эту машину, но дело непростое.

– Хм-м, ладно. А письмо?

– Давно пропало. Мать Йальти тогда прочитала его, но с тех пор не видела.

– Вот дерьмо! И как же отреагировал свежеиспеченный отец?

– Пришел в ярость. Мать призналась, что никогда не думала, что ее сын может быть таким, настолько сумасшедшим, совершенно утратившим рассудок. Она показала мне дырки, оставшиеся от шкафа с витриной, который он выдрал из стены и грохнул об пол в состоянии аффекта. Этот шкаф до сих пор стоит у нее в сарае, он обещал отремонтировать его, но не успел. Он пытался разыскать этого ребенка по всем каналам, какие только можно себе представить. В том числе прилетал в Копенгаген встречаться с двумя социальными работниками из Управления по делам семьи. Однако закон об усыновлении детей в нашей стране направлен в первую очередь на потребности ребенка, а не родителей. Тем более что у Йальти не было вообще никаких документов по этой части. Он выяснил, что это была девочка, что ее удочерила датская семья и что она проживает на территории Дании. Дальше продвинуться ему не удалось. Ему даже не сообщили дату рождения. Тогда он принялся названивать семейству Стендер.

– То есть Юлии?

– Не только. Он обрушил на Юлию, Кристиана и даже Уллу Стендер многочисленные запросы, отстаивая свои отцовские права. Он хотел, чтобы Юлия отправилась вместе с ним в Управление по делам семьи, чтобы они могли узнать о местонахождении их дочери. Он хотел отменить усыновление. Он был непреклонен.

– Как-то это не похоже на человека, о котором мы слышали ранее.

– Мать утверждает, что он действовал совершенно маниакально. Сидел ночами, копался в архивах Женевской конвенции в Интернете, строчил письма адвокатам, специализирующимся на семейном праве, и так далее, и тому подобное. Она переживала из-за него, но, по ее словам, не настолько, как когда он пребывал в депрессии. Теперь по крайней мере он что-то делал.

– И все-таки это кажется борьбой, в которой он был обречен на поражение. Я в том смысле, что – сколько сейчас дочери?

– На данный момент около четырех с половиной лет.

– То есть шансов отменить усыновление не слишком много. Сложно утверждать, что ребенку пойдет на благо, если его отнять у родителей, с которыми он живет с самого рождения.

– Зов крови, Йеппе, зов крови.

– Анетте, а ты-то что об этом знаешь?

– Ни шиша. Однако Йальти Патурссон, по-видимому, был убежден в том, что все вполне реализуемо, не хотел слышать никаких возражений, несмотря на то что Юлия умоляла его оставить эту затею. Мать показала мне письмо, которое Юлия написала ему тогда, в котором просит его отказаться от своей затеи если не ради нее, то хотя бы ради ребенка и себя самого. Мать убеждена, что письмо было написано под давлением. Естественно, я его сфотографировала. – Она показала на свой карман, где, догадался Йеппе, лежал ее смартфон.

– И что же, он ее послушал?

– Не знаю, можно ли так сказать. Через неделю он упал со скал Сумбы и погиб.

– Ну, это ведь тоже своего рода способ заставить прислушаться к себе, если хочешь показаться чуток жестковатым.

– По заверениям матери, абсолютно исключено, что он совершил самоубийство. Она говорит, местные копы глянули на антидепрессанты в туалетном шкафчике, и дело закрылось само собой. Она уверена, что его столкнули.

– Молчи, дай я угадаю!

– Ты правильно догадываешься. Кристиан Стендер столкнул. Ну что, возьмем его, пока он не вернулся домой, в сельскую идиллию? Поздравим его с тем, что он стал дедушкой? Поинтересуемся, может, он даст какие-то советы туристам, собирающимся на Фареры…

Йеппе вздохнул.

– Да, давай возьмем господина Стендера в оборот. Позвонишь?

Пациенты в мгновение ока сбегают из отделений Королевского госпиталя гораздо чаще, чем можно себе представить. Пребывание в больнице, в сущности, не отличается от сидения в открытой тюрьме; основным условием стационара является нахождение в своей палате. Особенно если лежать в отделении неотложной помощи. Однако, принимая во внимание более тысячи коек, распределенных по нескольким зданиям высотой до семнадцати этажей каждое, а также перегруженность персонала, никто не торопится начать поиски, когда какого-то пациента не оказывается на месте. Пациенты часто забывают поставить медперсонал в известность о прогулке или встрече. Большинство возвращаются в течение нескольких часов. Чаще всего никто и не догадывается об отлучке.

Иными словами, ни у кого не было времени помогать Эстер в поисках Грегерса.

Для начала она попробовала связаться с ним по стационарному телефону. Возможно, он улизнул домой, а она не заметила. Вполне было на него похоже – отправиться домой в знак протеста против какой-нибудь запрета. Запрета пить кофе, например. Но к телефону никто не подошел. Мобильного у Грегерса не было. Потому что – а кому ему звонить, как он говорил. Эстер постаралась успокоиться. Наверняка он вышел на улицу подышать свежим воздухом или еще зачем-нибудь. Но Эстер знала, что это не так.

Двумя днями ранее ему сделали коронарную ангиографию, в ходе которой подтвердилась необходимость расширения сузившейся коронарной артерии. Он пришел в ужас от этой мысли, перепугался, что эта процедура непременно убьет его. Так реагировать мог только человек, который никогда в жизни не болел. При этом он был абсолютно убежден в безошибочности действий врачей и не задавал вообще никаких вопросов относительно диагноза или курса лечения. Он бы ни за что не удрал от операции, и тем более никогда не отправился бы на прогулку – подвергаться воздействию солнечного света, опасностям уличного движения и другим неприятностям, которые могли пошатнуть его и без того хрупкое здоровье.

Эстер села в палате Грегерса у окна на колючий стул с шерстяной обивкой и стала ждать. Протерев рукавом стекло на часах «Картье», она, как всегда, подумала об отце. Двадцать минут. Если он не вернется через двадцать минут, она примется за поиски.

Кристиан Стендер осунулся. Всего лишь за два дня, прошедшие с тех пор, как Йеппе виделся с ним в последний раз, он явно похудел. Темно-синий пиджак висел на нем, он даже казался ниже. Из-под пиджака выглядывала помятая белая футболка, конечно, супругам Стендер пришлось прикупить новую одежду в связи с вынужденной задержкой. Рукопожатие было таким же крепким, однако без взгляда в глаза. Он отказался что-нибудь выпить. Анетте прислонилась к стене за его спиной и слегка кивнула Йеппе. Начинай!

– Итак, господин Стендер, как ваши дела? Рады предстоящему возвращению домой? – Самый дружелюбный тон.

Уголки рта Кристиана Стендера приподнялись в легкой улыбке, при этом запавшие глаза наполнились слезами. Когда он наконец заговорил, голос оказался удивительно четким и отстраненным.

– Я и предположить не мог, что все так обернется. Ведь с первой же секунды знаешь, что жизнь отдашь за свое дитя, пойдешь ради него на убийство, если будет нужно. Даже когда твоя дочь вырастает, превращается во взрослую женщину, когда возникают конфликты, когда она ненавидит тебя и вы часто ссоритесь. Это чувство остается неизменным. Незыблемым. Она совершенно не понимает, не знает, что любовь… – Его голос надломился. – Я нигде не могу найти покоя.

Кристиан Стендер замолчал. Кто-то прошел мимо по коридору, прокричав кому-то вдалеке что-то веселое. Хлопнула дверь. Анетте пошевелилась у стены. Йеппе откашлялся.

– Причина, по которой мы попросили вас прийти, заключается в открытии новых обстоятельств дела.

Никакой реакции.

– Нам известно, что Юлия около шести лет назад родила ребенка и отказалась от него. Девочку.

На лице Кристиана Стендера вновь мелькнула легкая улыбка сквозь слезы, но он промолчал.

– Почему вы не рассказали нам об этом?

Реакции по-прежнему не последовало.

– Также мы знаем, что отец ребенка, Йальти Патурссон, связывался с вами, когда ему стало известно о существовании этого ребенка, но вы пытались воспрепятствовать Йальти в поисках дочери. Это соответствует действительности? Почему ему нельзя было искать свою дочь?

Кристиан Стендер покачал головой. Затем, к ужасу Йеппе, расхохотался. Это был мелкий самозабвенный смех, перешедший в рыдания столь душераздирающие, что Йеппе даже потянулся к нему и похлопал его по руке. Значит, способность сочувствовать у него не полностью атрофировалась.

– Теперь уже нет никакой разницы, разве вы не понимаете? Это все абсолютно не важно, расскажу я что-то или нет. Кончено! Финиш! Понимаете? Моя дочь мертва. Что вы хотите, чтобы я сказал? Что я столкнул этого урода со скалы? Что он получил по заслугам? Что на самом деле смерть Юлии – моя вина? Она никогда не оживет. Она умерла, черт возьми! Моя девочка умерла!

– Попытайтесь выслушать, я прекрасно понимаю вашу ситуацию, однако если вы утаиваете любые сведения, это может привести к…

Йеппе почувствовал, что его костлявая задница оказалась на полу, прежде чем успел понять, что случилось. Стол навалился на него, Кристиан Стендер с ревом дикого зверя занес над головой свой стул и запустил им в Анетте. Позвоночник Йеппе посылал болевые импульсы одновременно в затылок и в ноги, и на мгновение он лишился способности дышать. Служебный пистолет лежал в кобуре, висевшей в шкафу в углу. Слишком далеко.

Анетте ползла вдоль стены, чтобы открыть дверь и позвать на помощь, но Йеппе, услышав громкие голоса из коридора, понял, что подмога уже спешит. Стендер очутился у стены кабинета, которую почему-то украсили репродукцией Моне в разборной раме. Стекло разбилось, кровь заляпала водяные лилии, а Стендер сначала бросился головой в картину, затем схватил ее трясущимися руками и вновь всадил в нее голову. Приподнявшись на локтях, Йеппе крутил головой из стороны в сторону, чтобы проверить, в порядке ли шея. Вроде бы в порядке.

Дверь распахнулась, ввалились четверо полицейских в форме, держа наперевес резиновые дубинки. Откуда они только взялись? Видимо, поджидали в отделении. Стендер ревел и беспорядочно размахивал окровавленными руками, ослепленный кровью, хлынувшей со лба. Один из полицейских повалил его, прижал коленкой к полу и принялся связывать, пока он лежал, вдавившись щекой в стеклянные осколки, и рыдал. Кто-то помог Йеппе подняться, да-да, все нормально, спасибо. Не считая шока от того, что его внезапно повалили, он в порядке.

Чего нельзя было сказать о Кристиане Стендере.

Шатающегося, его вывели из дверей и потащили по коридору двое полицейских, осколки стекла, позвякивая, сыпались с него на пол. Один из полицейских оповестил его о времени и причине ареста. Стендер не оказывал сопротивления, один глаз у него полностью заплыл, ноги волочились по полу. Небольшая группа сотрудников, находившихся под впечатлением от случившегося, стояла перед кабинетом Анетте и Йеппе и провожала его взглядами. Оказавшись почти у самого выхода, вся процессия остановилась, состоялся какой-то обмен репликами. Один из полицейских через плечо окрикнул Йеппе.

– Кернер, он хочет что-то сказать. Говорит, это важно…

Йеппе пошел по коридору. Под ногами хрустело. Спина снова заболела.

– Стендер, что вы хотели? – Он подавил желание треснуть его по башке. – Что у вас на сердце? Это ваш последний шанс, вы отправляетесь за решетку, после чего делом займутся адвокаты.

Кристиан Стендер поднял израненное лицо, выпустил изо рта струйку кровавой слюны, потекшей по подбородку, не будучи в состоянии вытереть ее рукой, и наклонился к самому уху Йеппе.

– Это моя вина!

– Ваша вина? О чем вы?

– Смерть Юлии. Я мог бы…

Его колени подкосились, полицейские с трудом удержали его на ногах. Стендер слабо затряс головой, чтобы показаать, что он готов двигаться дальше, и процессия вышла за дверь, спотыкаясь, как пьянчуга, возвращающийся домой из ночной пивнушки.

Прошло уже двадцать шесть минут, но Грегерс так и не объявился, и Эстер начала его разыскивать. Начала она с повторного прочесывания кардиологического отделения, просто чтобы удостовериться, что он не проскользнул в палату после длительного пребывания в уборной. Грегерса не было. В первую очередь она исключила из поисков другие отделения госпиталя, так как чужой пациент с капельницей довольно быстро был бы замечен и отправлен в свою палату. Отчаявшись дождаться лифта, она пошла вниз пешком, этаж за этажом.

На каждом этаже сидели облаченные в халаты люди, читающие, спящие, ждущие кого-то, всех возрастов и национальностей, но Грегерса не было. Она искала его в комнате для молитв, в кабинете забора крови, за столиками в кафе, между пестрыми полками в киоске. Затем она медленно поднялась на лифте на пятнадцатый этаж и опять зашла в его палату. Вновь позвонила на домашний номер. Прихватила кислотно-зеленое яблоко из миски в коридоре и продолжила поиски. Она перестала ждать помощи и милосердия от окружающих.

Куда, черт возьми, он подевался? Эстер всерьез забеспокоилась. Может, все-таки надо позвонить этому полицейскому и поднять тревогу. Мог ли Грегерс увидеть или сделать что-то, повлекшее для него угрозу со стороны преступника? По дороге в холл Эстер встретила спешащего куда-то на самокате врача, в коридоре сидела на низких креслах группа замотанных в платки женщин, бабушка показывала своим внукам игрушечный домик. Как же все-таки больницы изменились с поры ее юности. Теперь тут появился свет и кипела жизнь, были предметы искусства и ободряющие мелочи. Тогда медсестры извлекли из ее тела – и одновременно из ее жизни – ребенка, дали марлю, чтобы туго замотать напряженную от прибывающего молока грудь. Так туго, чтобы сердце не смогло вывалиться из груди.

Целую жизнь тому назад, а то и полторы жизни.

В заднюю часть холла вело несколько стеклянных дверей, заклеенных красочными плакатами, за которыми находилась больничная библиотека. Помещение пустовало и, по сравнению с суетливым холлом, казалось мирным и спокойным. Тишина и пыль в солнечных лучах. Эстер начала осторожно обходить стеллажи, она сама бы укрылась тут, если бы чего-то испугалась. В дальнем углу сидел Грегерс собственной персоной, накинув на голову и плечи больничный плед и держась одной рукой за штатив с капельницей. Глаза у него были огромные и испуганные. Едва он увидел Эстер, как его нижняя губа задрожала, и он протянул руки навстречу своей спасительнице.

Шансы на вечерний секс в «Картофельных грядках» таяли с каждой секундой. Йеппе написал Анне, что не успеет к девяти, и она ответила, что все в порядке, он может прийти, когда освободится. Да уж, если он вообще когда-нибудь освободится.

Записи с камер наблюдения, висевших на ресторанах Нюхавн, были просмотрены, и, поскольку относительно точно был известен промежуток времени, довольно быстро удалось обнаружить искомое: улыбающаяся Юлия Стендер со светлым конским хвостом слегка обнимает мужчину, в котором определенно опознали Дэвида Бовина. Возвращаются от татуировщика, у которого она увековечила символ их «любви» на своем запястье. Она – влюбленная и излучающая оптимизм, он – расчетливый и лицемерный. Смотреть на них было невыносимо.

Шестеро вооруженных людей были отправлены на патрулирование квартиры Дэвида Бовина на Кнуд Лаварсгеде, а также участка Эрика Кинго в садовом товариществе и его квартиры в Кристиансхавн, однако найти владельцев не удалось, к телефону те тоже не подходили. Следователь Фальк занимался раскапыванием всех возможных связей – семья, коллеги, соседи – этих двоих. Кто-то притащил в офис целую башню из коробок с пиццей. Прорыв ожидался с минуты на минуту, и никто теперь не посмел бы отправиться домой. Или на свидание.

Анетте бросила Йеппе блокнот.

– Бывшая супруга Кинго, Хелен. Они развелись больше двадцати лет назад. У них взрослый сын. Займешься ею? А я позвоню сыну.

– Позвони ей, сына я поручу Фальку. Мне нужно связаться с Клаусеном, хочу еще немного надавить на него, теперь-то мы точно знаем, что это Бовин.

Йеппе встал, он обнаружил Фалька в своем кабинете с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху, кусок пиццы распластался на обеих его руках. Красноватый соус стекал по запястьям. Сбегав в столовую за парой салфеток, Йеппе бросил на стол перед Фальком и их, и блокнот. Коллега с благодарностью посмотрел на него и кивнул.

Следователь Сайдани позвала Йеппе к себе в кабинет, прежде чем он успел добраться до своего. Сегодня ее локоны были плотно забраны назад, по какой-то причине она облачилась в униформу. Куртка висела на спинке ее кресла, светло-коричневые руки торчали из коротких рукавов голубой рубашки.

– А с чего вдруг форма?

Сайдани закатила глаза и большим пальцем указала наверх, в направлении кабинета шефа, не вдаваясь в объяснения.

– Я просмотрела всех фоловеров Юлии Стендер.

– На Фейсбуке?

– В Инстаграме. На Фейсбуке друзья, в Инстаграме фоловеры. Как бы то ни было, я нашла этот профиль, подписанный на нее и лайкающий ее записи без комментариев. Их вообще-то много, но интересен именно этот. Глянь! – Сайдани поднесла смартфон к лицу Йеппе и принялась прокручивать серые снимки природы и зданий. – На аватарке у него тоже какой-то туманный лес.

– А можно понять, кто он?

– Нет, он ничего о себе не сообщает. Но все-таки есть пара любопытных вещей. Во-первых, название профиля. Он называется @simenaal.

– Сименоль? Какого черта это значит?

– Это такое приспособление, которое в прежние времена в Дании использовали врачи, им прокалывали кожу пациента и протаскивали под кожу шнур. Смысл был в том, что человеку нужно было периодически тянуть за шнур, чтобы открывать рану, пока не начнется воспаление. Воспаление тогда считалось очищающим и исцеляющим процессом.

– Отвратительно.

– Вот-вот. Хорошо, что мы живем в двадцать первом веке.

– И зачем понадобилось выбирать такое имя?

– Либо чтобы показать, что имеет отношение к медицине, либо – и к этому я склоняюсь больше – из-за символичности этого инструмента. Возможно, я и преувеличиваю, и все же – этот инструмент лечит, причиняя боль и вызывая воспаление.

– Хорошо, тонко подмечено.

– И еще. Для создания профиля в Инстаграме требуется указать адрес электронной почты. Адрес этого Сименоля на хотмейле тот же самый, который был использован позавчера, когда на Гугл Докс писательской группы выложили текст.

– Тот же самый? – Йеппе напрягся. – Я думал, туда зашли под именем Эрика Кинго?

– Да, так и было. Но через этот адрес на хотмейле.

– Интересно! Сделай мне одолжение. Галерея Эрика Кинго: зайди на сайт и посмотри, не всплывут ли там какие-нибудь снимки из Инстаграма. Если что-то обнаружишь, немедленно сообщи мне. Бовин выставлял там свои работы.

Клаусен ответил после первого гудка.

– Ну что?

– Привет, это Кернер. Только спокойно, пока никаких окончательных выводов нет. – Нет необходимости вовлекать Клаусена в процесс без крайней необходимости. В его лояльности невозможно быть уверенным на сто процентов. – Но мне надо знать о Бовине кое-что еще. Мы не можем его найти. Ты случайно не в курсе, где он?

– Знаю ли я, где находится один из моих подчиненных в субботу вечером? Я сейчас сойду с ума. И я ни с кем не собираюсь это обсуждать.

– Ладно, забудь. Мне просто нужно все разложить по полочкам. Он женат?

– Кажется, был. Во всяком случае, он как-то упоминал о своей бывшей. Но это было еще до того, как он начал у нас работать, и он не очень об этом распространяется. Если нужно имя, мне придется поспрашивать коллег.

– Дети есть?

– Нет.

– Чем он вообще занимается? Общительный, разговорчивый?

– В меру дружелюбный и ничем не выделяется. Явно не тот, кто больше всех шумит, но вообще-то это затруднительно, когда работаешь с таким хлыщом, как Сёренсен. Способный, берет на себя свою долю работы и вызывается на дежурства, которые больше никто брать не желает. Во всех смыслах прекрасный коллега.

– А как насчет футбола? – Сайдани упомянула пикник, на котором Бовин играл с детьми в футбол.

– Играет в составе первой полицейской команды. Тренировки каждые выходные. Если вам не удастся найти его раньше, завтра около двенадцати он должен по идее тренироваться в парке Вальбю.

– Ладно. Значит, он неплохой парень?

– Некоторые считают, что в основном благодаря ему ЦКЭ Эст одержал победу над Восточной Ютландией в весеннем полицейском турнире, а еще какой-то трофей из Оденсе сейчас стоит у нас в столовой. Да, очевидно, в таких сферах люди и раскрываются по-настоящему. Говорят, он очень дотошный. Знаешь, спорт это не совсем мое, так что я особо не слежу за успехами в этой области.

– Ты сказал весенний турнир? – Йеппе сделал пометку. – А что его фотографии? Ведь он, помимо всего прочего, выставлялся в галерее Эрика Кинго. Об этом он что-нибудь рассказывал?

– В тайне не держал, если ты об этом. Я не ходил и не смотрел, где он там выставлялся, но он довольно часто беседует о фотооборудовании с Сёренсеном и другими фотолюбителями.

– Тебе известно что-нибудь о его воспитании? О его семье?

Последовал глубокий вздох.

– Нет, ничего не знаю о его биографии, к сожалению. Как и о детстве Сёренсена и пятидесяти других коллег. Понятия не имею, чем вы там у себя в управлении занимаетесь, но мы здесь занимаемся в основном своей работой.

Ровно в восемь утра бородатый молодой человек в вязаной шапочке повернул ключ в замке и открыл кофейню «Java Junkie», находящуюся на первом этаже охристого дома по адресу Клостерстреде, 12. Двумя минутами позже к нему пожаловали первые гости, им явно необходимо было проглотить по хорошей порции кофеина. По выходным кофейня открывалась рано для ночных гуляк, нуждающихся в кофе и круассане перед возвращением домой. Йеппе и Анетте больше всего был нужен спокойный ночной сон, но за отсутствием лучшего чашечка кофе тоже пришлась весьма кстати, спасибо и на том.

Благодаря списку гостей, присутствовавших на весеннем ужине у Эстер, они достаточно быстро отыскали Франка и Лисбет из Эспергерде, которые подтвердили время, когда Эстер отправилась домой, и сообщили, что Грегерс Германсен находится у них и, с учетом всех обстоятельств, чувствует себя отлично. Однако Эстер ди Лауренти так и не объявилась ни дома, ни где-либо еще. В два часа ночи вызвали слесаря, взломали двери всех трех квартир в доме 12 по Клостерстреде и обнаружили, что единственные его обитатели, не покинувшие своего жилья, – это пара жутко голодных и несчастных мопсов, они нагадили на пол в прихожей и улеглись спать рядом со всем этим безобразием.

Приветливый бариста подал крепкий кофе под саундтрек с альбома «Kind of blue», но в остальном пользы не принес. Естественно, он знал Эстер и остальных жителей дома – как жалко эту девушку, как же ее звали? – но не видел никого из них всю неделю, о чем уже неоднократно сообщал их коллегам. Он вежливо поинтересовался здоровьем старичка и искренне обрадовался, услышав, что Грегерс идет на поправку.

Йеппе и Анетте сидели рядом с окном на грубых деревянных стульях, макая бисквиты в коричневатую молочную пену. Солнце взошло и теперь стояло на вертикальных лучах между домами. Лицо Эстер ди Лауренти, по милости полиции, появилось на обложке утренней газеты в сопровождении броского заголовка: «Психопаттерн объявился вновь: похищена пенсионерка» с припиской внизу: «Полиция бессильна – Копенгаген в шоке».

Сложно было поддерживать приподнятое настроение.

То и дело раздавался звон колокольчика, и в дверь входили сонные посетители в помятой нарядной одежде, в основном это были небольшие группы девушек, – парни, объяснил бариста, предпочитали шаурму.

Накануне поздно вечером следователю Сайдани удалось связаться с издателем Эрика Кинго, он ужинал в исландском посольстве, поэтому ранее был недоступен. Оказалось, что Кинго совершает короткий «промотур» в Будапеште, и его не будет все выходные. Издатель согласился позвонить венгерским коллегам, которые организовали тур, и посредством нескольких входящих и исходящих звонков, сопровождавшихся умеренным ворчанием, смог установить, что Эрик Кинго не просто находится в Будапеште, а непосредственно в данный момент ужинает с самим нобелевским лауреатом Имре Кертесом. Он планировал вернуться в Данию в воскресенье, ближе к вечеру, и издатель обещал передать ему, что в зале прилета его встретит полиция и доставит прямиком на допрос.

Йеппе не успел заехать домой помыться и чувствовал, что от него пахнет сексом. Вообще-то он не имел ничего против того, чтобы нести свое торжество и хвалиться им перед всем миром, однако сейчас постоянное напоминание об Анне было слегка некстати. Анна! Ее муж вернулся домой, возможно, почуял недавнее присутствие Йеппе в своем доме, в своей жене. Как он мог увидеть ее вновь?

Колокольчик опять затрезвонил, и Йеппе придвинулся к Анетте, чтобы пропустить очередную компанию утренних гостей, на этот раз это были три молодых человека в футболках в разноцветную полоску, они тащили за собой чехлы с музыкальными инструментами. Йеппе узнал одного из них по фотографии из командного центра – парень с длинными волосами, собранными в пучок на макушке, с гитарой, висевшей на спине, это был Даниэль Фуссинг, бывший возлюбленный Каролины. Они смеялись и болтали слишком громко, довольные и хмельные. По-видимому, период скорби по двум убитым друзьям в этой тусовке закончился.

Йеппе бросил взгляд на Анетте, которая, покосившись на веселую компанию, продолжала пить кофе. У Даниэля было алиби на вечер вторника, когда произошло убийство Юлии, поэтому он выпал из сферы их внимания, Йеппе даже ни разу не беседовал с ним лично. Он наблюдал за этими тремя ребятами, которые дурачились у стойки и махали кулаками на баристу, с которым явно были знакомы. Чехол гитары Даниэля был обклеен наклейками с фестивалей и составленными из кусочков разноцветного скотча словами.

«Вудбайнс», прочитал Йеппе, «Кристофер Гёлз» и «Роскиле лав». Рядом с наклейкой «Алис» красовалась надпись «Сатори» из желтого и зеленого скотча.

Через минуту Йеппе и Анетте предстояло отправиться на слушания в Городской суд Копенгагена с Кристианом Стендером и его адвокатом, и Йеппе предчувствовал, что это никак не прояснит и не продвинет поиски Эстер ди Лауренти.

Вот тебе и Сатори. Йеппе понял, что он собирается сделать, лишь когда его рука тяжело легла на плечо Даниэля Фуссинга.

– Комиссар полиции непреклонна. Официально расследование убийств Юлии Стендер и Кристофера Гравгорда переведено в режим ожидания, и сегодня народ надо отпустить по домам… – Йеппе положил телефон в карман, Анетте подмигивала ему с бордюра. По-прежнему никаких сообщений. Они направлялись в аэропорт, чтобы перехватить Эрика Кинго, когда он прилетит из Венгрии.

– Но…

Протест Анетте прекратился сам собой, и Йеппе продолжил за нее.

– Она рассчитывает на то, что мы с тобой продолжим расследование и восстановим полную картину произошедшего. Но, имея на руках признание, она не может задействовать все доступные ресурсы. У нас максимум двое суток.

– Но в том нет никакого смысла.

– Нет, дело не только в признании. На нее наверняка оказывается огромное давление сверху, ей приказывают делать то, что она делает. Однако, по ее же собственным словам, тут не тот случай, когда человек сознается в том, чего не совершал. Ему грозит пожизненное. Зачем ему добровольно сознаваться, если он этого не делал?

– А что насчет ложных отпечатков и тайной дружбы Бовина с Кинго? А любовная связь с Юлией Стендер? Наконец, рукопись, гори она в аду!

Анетте почти кричала.

– Меня-то убеждать не надо, сама понимаешь.

– А что делается для того, чтобы найти Эстер ди Лауренти?

– На этом по-прежнему сосредоточены основные силы. Водолазы обследовали озеро Гурре у Эспергерде и вдоль северного побережья, за прочесывание лесов взялись, едва рассвело.

– Ее телефон?

– Отключен. Не обнаруживается даже при попытках проследить его по спутнику, похоже, из него вытащили батарейку.

– Или…

– Ну да, или он лежит на дне моря или озера.

– А как это объяснить? Как она вдруг пропала, если преступник сидит под стражей в управлении?

– Самоубийство. В ближайшем ее окружении произошло два жестоких убийства с промежутком всего в несколько дней, одна из жертв – ее лучший друг.

– И ты с этим согласен?

– Согласен с чем? С тем, что это самоубийство? Честно говоря, не знаю. – Йеппе на секунду задумался. – Нет, честно говоря, мне трудно это себе представить. Прежде всего потому, что она бы ни за что не оставила своих псин, не позаботившись о них, верно?

– Прекрасное замечание! Если бы мы сейчас попытались ее найти, то где бы стали искать?

– Ты имеешь в виду нас с тобой?

– Комиссар дала нам пару дней, так?

– Ты уверена, что тебе не нужно возвращаться домой к Свену? Воскресенье, дело закрыто.

– Что за чушь ты мелешь? Мы едем брать Кинго только затем, чтобы доставить его в город и отправиться по домам смотреть «Удар молота»? Разве мы не сходимся на том, что эти два убийства – по неясной причине – совершены Дэвидом Бовином? Что бы там ни утверждал Стендер и почему?

– Ну да.

– И разве ты не согласен с тем, что существует огромная вероятность, что тот же самый Бовин в данный момент держит в неволе Эстер ди Лауренти? Если, конечно, еще ее не прикончил?

– Ну да, согласен.

Они въехали в длинный тоннель с вентиляторами на потолке, и Анетте сдвинула солнечные очки на лоб.

– Тогда мы должны их найти!

– Не то чтобы я не ценил твой энтузиазм, но – как ты собираешься их найти, если даже поиски с применением всех сил полиции не принесли результата?

– Ладно, слушай. Ведь наш приятель доктор Психо-Мосбэк был прав: преступник-то детдомовец. Оказывается, Дэвид Бовин каждую неделю жертвует вечер на обучение детей из детских домов, или отказников, как их еще называют, футболу. В каком-то детском доме в Коккедале. Можем попросить Ларсена и Сайдани найти это заведение и отправиться туда. Когда мы уходили, они еще были в управлении.

– Хм-м, стоит попробовать. Звоним!

Йеппе в очередной раз достал телефон: ни одного сообщения. Он сто раз собирался написать Анне, но всякий раз останавливался. Какое у него двойственное положение: он парит на крыльях влюбленности и в то же время глубоко взволнован исчезновением Эстер. Он пообещал заботиться о ней, но недооценил опасность. Он не должен был поощрять ее переписку с преступником. С Бовином.

– Не уверен, что удастся получить разрешение на поездку в Коккедаль у комиссара, поэтому давай обратимся сразу к Ларсену и Сайдани. Я позвоню. – Тем явно больше нечем было заняться этим воскресным вечером, кроме как сорваться в Северную Зеландию.

Анетте резко нажала на газ.

– Да, спасибо, и знаешь, что еще? Нам нужно поторопиться. Старик Кинго приземляется через пять минут.

– Тебе удобно?

Эстер ди Лауренти старалась подавить слезы. Ее лодыжки и запястья были стянуты пластиковыми полосками, врезающимися в кожу. Волны плескались у бедер, в стопы впивались острые камни на мелководье. На отмели было трудно удержать равновесие, стоя на корточках, но если расслабиться и отдаться на милость волн, угодишь на острие ножа, направленного прямо на нее. Солнце стояло на небе низко, проливая на мир теплый золотистый свет, но у нее, в насквозь промокшей одежде, зуб на зуб не попадал.

– Хорошо, что ты наконец просыпаешься. А то я заскучал. Ты проспала не меньше четырнадцати часов. Я привез тебя сюда, чтобы показать дом, где прошло мое детство. Я подумал, что ты должна запечатлеть его в своем сознании, прежде чем все кончится. Я видел твое жилище, так что теперь, мне кажется, надо и тебе дать возможность познакомиться с моим. Или, точнее, с одним из моих жилищ. Интернат «Млечный Путь», как тебе? – Дэвид Бовин выпрямился на стуле, стоявшем на мелком дне, не перемещая ножа, острие которого маячило в десяти сантиметрах от лица Эстер.

– Были потрачены миллионы, чтобы привести его в порядок – новые комнаты, новая кухня, спортивный зал, дивный сад с батутом. Когда я тут жил, музыка была совсем не та, если можно так сказать. Тогда мы спали в общей спальне. Отданные на милость старшим мальчикам и учителю, распускающему руки.

– Дай мне уйти, – умоляла Эстер. – Я не знаю, кто ты, но клянусь, что не имею никакого отношения к твоему детству.

– Неужели? Непредусмотрительно сказано, на мой взгляд. Ну, ты ведь можешь позволить себе быть непредусмотрительной. Единственный ребенок, зеница ока своих родителей, не так ли? Интересно, сколько сейчас стоит такой прекрасный городской дом?

– Забирай его, только отпусти меня. Прошу. – Сопротивляясь волне, Эстер упала на отмель. Ее голова оказалась под водой, со связанными руками и онемевшими ногами она никак не могла вынырнуть. Она долго будет бороться изо всех сил, пока легкие не наполнятся водой. Но через мгновение его рука грубо схватила ее за шею и снова посадила на корточки.

– Поверь, мне тоже нелегко. Всю жизнь я хотел совсем другого, но тут от меня ничего не зависит.

Эстер закашлялась и попробовала подняться. Ее бедра горели. Наклон ножа заставил ее снова сесть.

– Я так больше не выдержу. Мне очень больно.

– Думаешь, мне интересно слышать о твоей боли? Думаешь, мне жаль тебя? Ты от меня отказалась! Сидела себе в своем привилегированном положении и думать не думала ни о каком ребенке, – кривлялся он. – Как думаешь, что происходит с ребенком, когда он никому не нужен? Ты понимаешь, что ты натворила? Что это такое – скитаться из одной приемной семьи в другую, пока от тебя все не отвернутся и не сунут в казенное заведение с другими такими же, от кого все отказались?

– Хватит, это не я…

– Посмотри на мою руку. Когда мне было девять, мой так называемый приемный отец попытался отрезать мне руку кухонным ножом. И только через полгода меня оттуда забрали. Хочешь посмотреть на мой замечательный дом? Никто никогда мне не верил. Как думаешь, кто-нибудь интересовался моими рисунками? Пореви, мамаша, тебе есть над чем пореветь.

– Я… не… я не мать тебе. – Судороги в ногах Эстер были такими сильными, что она начала задыхаться от плача и боли. Из носа потекло прямо в рот, соленая вода жгла глаза. Так вот как мне предстоит умереть. Прямо сейчас.

– У тебя больше нет выбора! – Он кричал, плевался в нее. – У меня никогда не было матери, потому что ты ведь не хотела меня. И все-таки я справился!

Волна снова сбила Эстер с ног. На этот раз она не стала сопротивляться. Может быть, получится так отяжелеть, что тело опустится на дно. Тогда она скользнет по дну в открытое море и там растворится. Будет там вечно плескаться и плавать. Никогда больше не почувствует боли.

– А ведь все это твоя работа. Ты написала сценарий, сочинила убийство Юлии, орнамент, все-все. Ты родила меня! Быть может, и против твоей воли, но я все-таки родился.

Его голос звучал прямо у нее над ухом, она парила высоко, удерживаемая его сильными руками. Облака то и дело попадали в поле ее зрения и приносили облегчение. Теперь она смирилась. Закрыла глаза.

– Открыв дверь, Юлия была так мне рада. Видела бы ты ее лицо, когда я взялся за нож. Я еще никогда не видел такого изумления. Разве что чуть позже, когда я начал вырезать по ее персиковой коже. Я взял на себя смелость сделать свой собственный узор: свой отпечаток пальца у нее на щеке.

Эстер громко всхлипнула. Он отпустил ее, и она упала на острые камни, вонзившиеся в кожу и плоть. Нет ничего хуже физической боли – так, кажется, писал Оруэлл? Но это неправда! Даже когда тело содрогалось от боли, мысль о Юлии причиняла еще более нестерпимую боль.

– А твой дружок Кристофер. Сын, которого у тебя никогда не было. Хочешь узнать, как ему было больно? Как он боялся перед смертью?

– НЕТ! – крикнула Эстер с силой, которой в себе не знала. – Нетнетнетнетнет!

– С этим дурачком пришлось встретиться, потому что он узнал меня и что-то заподозрил. Глаза у него были на месте. Зато он был, быть может, уж слишком наивным. Ты по-прежнему меня не узнаешь? А ведь мы два раза встречались. Когда я снимал твои отпечатки пальцев несколько дней назад. Но мы и раньше встречались, мамуля!

Он схватил ее за волосы и потянул вверх, чтобы посмотреть ей прямо в глаза.

– Никакой звоночек не прозвенел? В галерее Кинго, на открытии моей выставки. Ты явилась со своими «ах, такими богемными друзьями». Кинго мне тебя показал. Тогда я увидел тебя впервые. А ты меня не видела.

Он отпустил ее, и она тяжело рухнула на камни. Что-то хрустнуло у нее в челюсти.

– Эй, хочешь услушать кое-что забавное? – Он встал, размахнулся ногой и пнул ее под ребра. – Только что по радио объявили, что преступник найден. Разве это не безумно весело? Он пнул ее снова. – Мне это на руку. Значит, я могу спокойно тобой заняться. Ты станешь моей последней работой. Моим «Ночным дозором», моим «Садом земных наслаждений». Что скажешь? Нет ли в этом возвышенной иронии?

Он ногой перевернул ее на спину и склонился над ней. Ее нижняя часть лица была парализована болью, кровь, перемешанная со слюной, сочилась из уголка рта и струилась по шее. Боль поразила даже глазницы, когда она сложила губы, чтобы выплюнуть сгусток слюны. Плевок угодил ему в подбородок. Эстер закрыла глаза в ответ на его яростный рев.

Зал прибытия копенгагенского аэропорта был забит встречающими: матерями, сыновьями и возлюбленными, которые вытягивали шеи над толпой, чтобы посмотреть, не показался ли из выхода именно их долгожданный путешественник. Эрик Кинго шел, затесавшись в группу гимнастов в одинаковых сине-желтых спортивных костюмах, которых приветствовали возгласами «ура» и маханием флажков. Загорелый, в белом приталенном пиджаке, он казался расслабленным и совершенно не был похож на человека, только что проведшего два часа в самолете, и еще меньше – на человека, переживающего по поводу того, что ждет его в зоне прилета. Сильной рукой он держал сумку из мягкой кожи на расстоянии от тела, чтобы она не касалась светлых брюк цвета хаки. Из-под другой руки торчал огромный плюшевый сиреневый единорог. Не поглядев по сторонам, Кинго резко свернул направо, взяв курс на стоянку такси, как они и предполагали. Они устремились ему наперерез через вращающуюся дверь. Анетте выхватила у него сумку прежде, чем он успел возразить, а Йеппе дружелюбным, но уверенным жестом взял его за локоть и направил в сторону краткосрочной парковки.

– Добро пожаловать домой. Надеюсь, для вас не оказалась сюрпризом встреча с нами?

– Мой венгерский агент предупредил меня о возможности вашего появления здесь. Не очень тактично с вашей стороны действовать через него.

Анетте закинула сумку Кинго на спину полосатой толстовки.

– Тактичность нельзя назвать частью нашей повседневной жизни. Да и вы могли бы почаще отвечать на телефонные звонки.

Кинго смерил ее презрительным взглядом и обратился к Йеппе.

– У меня не так много времени. Мне нужно сразу ехать на ужин к сыну. У внучки сегодня день рождения.

– Где это? Мы вас отвезем, а по дороге побеседуем.

– Туборг Хавн, Филипп Гейманс Алле. Но вы лучше высадите меня у Бутылки[23], оттуда я дойду пешком. Вот эта, темно-синяя?

Он открыл заднюю дверцу, залез внутрь и усадил единорога рядом с собой. Прежде чем сесть в машину, Йеппе и Анетте обменялись взглядами через крышу. Анетте, как всегда, села на место водителя, Йеппе на пассажирское сиденье, откуда мог оборачиваться, чтобы говорить с Кинго.

– Ваша поездка удалась?

– Если бы я хотел обменяться с кем-нибудь парой вежливых фраз, то взял бы такси. Что вам от меня надо?

Что же, ладно.

– Вы знаете, где находится Эстер ди Лауренти?

– А разве она исчезла? – Кинго искренне удивился. Намек на улыбку проскользнул в уголке его рта, еле заметное движение, которое тут же прекратилось; в зеркале отражалось серьезное лицо. – Нет, я понятия не имею, где находится Эстер. Вы уверены, что она не выгуливает собак?

– Это серьезный вопрос. Скоро пройдут сутки с тех пор, как она пропала… – Йеппе покосился на часы. У них была короткая получасовая поездка, чтобы решить, везти Эрика Кинго в управление или нет. – Как вы связаны с Дэвидом Бовином?

Если Кинго и удивился вопросу, то прекрасно скрыл это.

– Дэвид был моим помощником. Он работал у меня до тех пор, пока год-полтора назад не получил работу на полную ставку. Да, еще он выставлялся у меня в галерее.

– Он получил место в Центре криминалистической экспертизы. Вы знаете, чем он там занимается?

– Какая-то работа с отпечатками пальцев, верно?

– Надо сказать, это совершенно другой тип работы, чем… Кстати, а чем он занимался у вас?

Йеппе почувствовал, что его начинает укачивать, но не осмеливался посмотреть в направлении движения и повернуться к Кинго спиной, опасаясь упустить его реакцию. Краем глаза он видел, как по Эресуннской автомагистрали скользят фары движущихся в противоположном направлении машин.

– Тем же, чем и все мои помощники. Составлял расписание, оплачивал мои счета, таскал формы для отливки, ходил за кофе и туалетной бумагой. Ездил со мной по всяким биеннале и выставкам, к которым иначе не посмел бы приблизиться. Деньги не такие уж сногсшибательные, зато опыт бесценный.

– Меня удивило то, что он староват для помощника, ему разве не за тридцать пять? Как вы с ним встретились?

– Он написал заявку. Несколько страниц о том, где он видел мои работы, о моих книгах, которые он читал и перечитывал, о том, какое все это произвело на него впечатление. Я часто получаю такие отзывы. Но я тогда как раз собирался менять помощника, вот и пригласил его на беседу. Он оказался очень компетентным, и я его взял.

– Компетентным в чем?

– Приходил вовремя, грамотно писал и варил кофе. Был безотказным. Все, кто работает у меня ассистентами, на самом деле хотят быть художниками, поэтому они ко мне и приходят. И он не был исключением. Однако мне важнее всего, чтобы они были открыты и слушали то, что я говорю. Нет ничего хуже честолюбивого помощника, который забывает свое место и считает меня своим бесплатным билетом в Венецию.

– Он талантлив?

– Как ассистент или как художник? Его талант, назовем вещи своими именами, ограничен. У него прекрасное художественное чутье, но он никогда не относился к нему всерьез, и поэтому оно не развилось. Подстригая изгороди, хорошим художником не станешь.

– И все-таки не так давно он выставлялся в вашей галерее?

Кинго усмехнулся.

– Пять работ на групповой выставке весной. Я ему давно это обещал, еще когда он у меня работал.

– То есть вы встречаетесь – после того, как он перестал у вас работать?

– Эпизодически.

– И какой из него вышел ассистент?

– Лучший из тех, что у меня были. – Кинго улыбнулся своему отражению в стекле. – Мне было грустно с ним расставаться. Обычно я от них устаю. Но Дэвид меня не разочаровал.

– Почему же он перестал у вас работать, если все было так замечательно?

– Послушайте, а почему вы самого Дэвида обо всем этом не расспросите? Он разве подозревается в чем-то? – Этот вопрос остался без ответа. – Черт возьми, он же работает на вас, почему я должен тратить свой вечер на то, чтобы отвечать вам за него?

– Почему он перестал работать вашим ассистентом?

Кинго резко посмотрел на Йеппе. Он совершенно не был похож на человека, которого можно заставить сделать что бы то ни было.

– Да просто так не могло дальше продолжаться. Он не стал бы художником. Рано или поздно ему пришлось бы найти себе настоящую работу.

Откашлявшись, Анетте взглянула на навигатор. Именно тут был поворот к городскому центру и зданию Полицейского управления с его комнатами для допросов. Йеппе кивнул в направлении моста Сьелланд, и Анетте перестроилась в левый ряд. Курс по-прежнему на Туборг Хавн. Пока у них недостаточно оснований для задержания пассажира.

– А как Бовин в остальном?

– Что вы имеете в виду? Разве я только что его не описал?

– Да, но что он представляет из себя как человек?

Кинго разразился презрительным смехом. Затем тяжело вздохнул.

– Поскольку мы с ним, разумеется, никогда не были друзьями, я могу лишь поделиться с вами своими догадками…

– Как долго он у вас работал? – вклинилась Анетте.

– Два года плюс-минус пара месяцев.

– В течение которых вы вместе путешествовали, работали, посещали выставки. Наверное, у вас должно быть более основательное представление о нем, нежели просто догадки?!

– Ну вот вы двое, например, как хорошо друг друга знаете?

В машине повисла тишина. В этой тишине загудел телефон Йеппе, и ему пришлось сжать руки коленями, чтобы тут же не кинуться читать сообщение. Анна! Это наверняка она.

– Дэвид – доброжелательный, спокойный и целеустремленный человек с богатой внутренней жизнью. – Властный бас Кинго вывел Йеппе из ловушки мыслей. – К тому же у него искалеченная душа. Потрепанный жизнью, разочарованный, одинокий. Из тех, кому сложно наладить быт, вернувшись с войны. Несчастное детство, скудное образование, солдатом он был хорошим, но для чего-то другого мало пригоден.

– Что вы знаете о его детстве?

– Пфф, может, вам и об этом лучше расспросить его самого?

– Это может оказаться важным. И это срочно!

Опять тот же проблеск веселья в его взгляде, исчезнувший так быстро, что Йеппе не был уверен, что не ошибся.

– Мать отказалась от Дэвида после родов, он жил в бесчисленном множестве заведений и приемных семей. Спокойным детством это не назовешь. – Он слегка хлопнул Анетте по плечу. – Едем по Туборгвай, так быстрее!

Анетте крепче обхватила руль.

– Большинство грудничков, лишенных возможности жить со своими настоящими родителями, берут в другие семьи, и они счастливо растут у приемных родителей, но Дэвиду не повезло. Не знаю точно, что пошло не так, но у него никогда не было благополучной семьи. И, как все сироты, он скитался с этой внутренней пустотой, мечтая когда-нибудь познакомиться со своей семьей. Это стало для него движущей силой – и как для художника, и как для человека: одиночество, туманная неопределенность прошлого. И еще невероятная злоба от того, что его выбраковали. Он горел желанием найти свою биологическую мать. Я помог ему, чем мог. Это стало таким маленьким… проектом.

– Проект удался?

– Нет. Не вышло. А, вот и «бутылка». Спасибо за проводы.

– Секунду. У нас есть еще несколько вопросов.

Кинго схватил свою игрушку и стал нащупывать дверную ручку, у него больше не было времени на болтовню.

– Расскажите немного о вашей связи с Юлией Стендер! У нас есть показания свидетеля, подтверждающие, что вы состояли в сексуальных отношениях.

Это его остановило.

– Давайте дальше пройдемся пешком… или лучше объедем квартал и договорим?

Тьма уже сгущалась над Эресунном. Следователи Ларсен и Сайдани припарковались перед желтым кирпичным бунгало и проверили номер дома. Буккебаллевай, 14, верно. Интернат «Млечный Путь» светился своими окнами из прямоугольных стекол по моде семидесятых годов. Скромная табличка, которую стало видно только тогда, когда они оказались у главного входа, подтвердила правильность адреса. Позвонив, они ждали ответа перед массивной дверью. Ларсена попросили показать удостоверение в камеру домофона. Тут явно не желали никого впускать. Или выпускать. Через пару минут дверь открыл молодой педагог. На руках он держал плачущего грудничка, которому пытался всучить синюю соску с напечатанным на ней именем Леон.

– А, это вы, из полиции. – Он механически качал из стороны в сторону младенца, который приник к его груди и вопил. – У этого малого воспаление среднего уха, – пояснил педагог. – Чем мы можем вам помочь?

– Добрый вечер. Нам нужно осмотреть здание и прилегающую территорию в связи с похищением человека. Мы постараемся не слишком вас обременять. – Сайдани пыталась говорить нормальным голосом, но в конце концов ей пришлось орать, чтобы перекричать плач.

– Заходите, поговорите с заведующей. Она сейчас смотрит фильм с несколькими старшими воспитанниками. Ой, если бы вы сняли обувь, было бы замечательно.

Мужчина прошел вперед, склонив голову к ребенку, Ларсен и Сайдани нерешительно последовали за ним. Они проходили мимо множества детских комнат, удивительно похожих на все остальные детские комнаты в Дании: плакаты с поп-звездами, пуфики, лего и железные дороги. В итоге они очутились в большой гостиной, одна стена которой была полностью стеклянной и смотрела на сад. В синих сумерках казалось, будто сад врастает прямо в комнату. На мягких креслах, обтянутых велюром, сидела группа подростков, у каждого из которых в руках была плошка с жевательными конфетами. Они сидели лицом к плоскому экрану с каким-то американским фильмом – что-то про спортивный автомобиль, нескольких пьяных мужиков и тигра. От группы отделилась женщина и двинулась им навстречу. Коллега с рыдающим младенцем шепнул ей на ухо пару слов и удалился. Избавиться от детского ора было настоящим облегчением.

– Привет, я Жанетте, привет. – Заведующая, оказавшаяся миниатюрной женщиной с короткой стрижкой паж и скептическим взглядом, пожала руку обоим. – Пойдемте на кухню. Здесь и у стен есть уши. – Последние слова были сказаны нарочито громко, специально для любопытствующих подростков, которые взволнованно следили за происходящим со своих кресел. Эта фраза вызвала шквал веселых криков, продолжавшийся до тех пор, пока кухонная дверь не закрылась.

– Ух ты, как здесь уютно. – Ларсен осматривался в светлой кухне, стены которой были увешаны детскими рисунками.

– А чего вы ожидали? Что дети будут заперты в подвале с корочкой хлеба? – Эти слова были произнесены, словно заученные наизусть, и отдавали клише, пронесенным через многочисленные деловые обеды. – Мы педагоги по образованию. Наша работа заключается в том, чтобы сделать все возможное для того, чтобы из этих брошенных детей получились приличные люди.

– Мы пришли в связи с поисками пропавшего человека, – перебила Сайдани. – Вовсе не факт, что это имеет к вам какое-то отношение, однако у нас есть подозрение, что разыскиваемый человек находится в этом здании.

Скептический взгляд обострился.

– Здесь? Мне трудно в это поверить. Буквально в каждом уголке дома и сада что-то происходило, пока около получаса назад не стало темнеть. В спортивном зале танцевали, в саду играли в лапту и прятки. Вокруг территории – ограждение с колючей проволокой, так что просто так сюда не попасть. Да и вообще, почему здесь кто должен-то скрываться?

– У вас есть футбольный тренер по имени Дэвид Бовин?

– Да, это волонтер из Фонда помощи детям. Они организуют для нашей молодежи всевозможные занятия, в том числе танцы и футбол. Физическая активность никогда не помешает, особенно таким детям, как наши.

– У него есть ключи от заведения?

– Ха, ключей от заведения нет даже у штатных педагогов. Как вы, возможно, заметили, нам нужно соблюдать очень строгие меры безопасности. Размещение в интернате персонала практикуется редко. Дэвид просто приходит по четвергам после обеда и тренирует минипутов, как мы их называем, либо в спортзале, либо в саду. Но нет, ключей у него нет.

– Он хорошо ладит с детьми?

– Мне кажется, да. Он довольно серьезный, но детям это нравится. Он воспринимает их всерьез. Есть основания для беспокойства?

– Нет, на данный момент нет. Нам просто нужно задать несколько вопросов.

– Да-да, потому что мы не можем подвергать наших детей никакому риску…

– Мы вам сообщим, если появятся какие-то опасения насчет Дэвида Бовина. Ну так что, можно нам осмотреться?

– Я вас проведу.

Заведующая повела их по зданию, с готовностью открывая двери и зажигая свет в классных комнатах, помещениях для художественного творчества, гимнастическом зале, в гардеробных. Время от времени им встречались подростки, бредущие в свои комнаты и получающие от начальницы порцию объятий или поцелуй на ночь. Наконец они вновь оказались у входа.

– Ну, вот вы все и посмотрели. Мы можем еще чем-нибудь вам помочь?

– Нет, спасибо. Мы только осмотрим территорию, прежде чем уехать. И, если вы услышите что-нибудь от Бовина, свяжитесь с нами немедленно, договорились?

Заведующая, нахмурившись, кивнула и закрыла дверь.

Ларсен принес из машины карманный фонарик, и они принялись медленными шагами прочесывать газоны, склонившись низко над землей. Территория была огромной: настоящий парк развлечений, постепенно вырастающий из темноты и обнаруживающий пещеры, заросли сирени, батуты, шарообразные грили и фруктовые деревья. В траве валялся всякий спортивный инвентарь, об который они сбивали себе пальцы на ногах, ругались и продолжали поиски. Из леса доносился неотчетливый крик какого-то животного, из гостиной с телевизором слышался смех. Ни дамы в сарае с заткнутым кляпом ртом, ни изуродованного трупа в песочнице не было и в помине. Четверть часа спустя Сайдани сдалась.

– Ну все, хватит, я больше не желаю этим заниматься. Тут ничего нет, я лучше подумаю о более привлекательных способах провести воскресный вечер. Давай только проверим пляж, раз уж мы здесь оказались?

– Нет, черт подери. Я весь продрог, и нас ведь просили проверить только дом, а не всю береговую линию. Поехали!

– Она уже была совершеннолетней. И увольте меня от морализаторства! Я прекрасно понимаю, что такие отношения – красная тряпка для женщин старше сорока. – Эрик Кинго бестактно намекнул на Анетте и послал Йеппе многозначительный взгляд.

– Вам не кажется, что это важный факт, о котором следовало сообщить нам ранее? Что вы состояли в сексуальных отношениях с жертвой?

– О, хватит, с тех пор прошло много лет, и ничего такого там не было. Чистой воды развлечение и полная чепуха. Если бы я трепался направо и налево обо всех женщинах, с которыми сплю…

Эта фраза вывела Анетте из равновесия.

– Женщина?! Пятнадцатилетняя дочь вашего брата по ложе! А вам сколько лет? Пятьдесят пять, шестьдесят?

Взгляд из-под поднятых бровей Кинго говорил Йеппе «ну вот, а я что говорил».

– Она далеко не единственный подросток, с которым я трахался. Еще я трахал шлюх и горничных, черных, желтых, красных. И если вы спросите меня зачем, ответ будет: потому что я могу! Вот вы, очевидно, жрете слишком много пирожных с кремом, но это ваше личное дело.

Усмиряющим жестом Йеппе положил руку на плечо коллеги.

– И как Кристиан Стендер отнесся к тому, что вы спите с его дочерью?

– Черт возьми, мы же с ним не беседовали об этом за завтраком. Она просто проскальзывала ко мне в комнату, когда я ночевал у них, и можно на пальцах одной руки пересчитать, сколько раз это происходило. Он так об этом и не узнал. Или не должен был узнать! Кроме того, я был у нее не единственным, поверьте! – Кинго коротко улыбнулся, подумав о сексуальной скороспелости Юлии Стендер.

– А вы в курсе, что она тогда забеременела?

– Нет.

Он произнес это так, словно ничто не могло волновать его меньше.

– Она понимала, что отцом ребенка являетесь вы, – продолжал Йеппе, хотя, строго говоря, эти сведения он получил только от Даниэля.

Кинго покачал головой, подняв ладонь.

– Да это просто смешно. Я бы узнал об этом.

Анетте включила поворотник и снова свернула налево. Скоро они вновь окажутся у Бутылки; у Йеппе чесались руки отвезти Кинго в управление, однако он прекрасно понимал, что, сделав это, они могут огрести по полной программе.

– Как вы относитесь к Кристиану Стендеру?

– Он один из моих крокодильих сторожей. Они есть у каждого художника. Во всяком случае, успешного.

– Поясните, пожалуйста.

– Он покупает у меня произведения искусства. Помогает устанавливать связи в частном секторе. В обмен на это я озаряю его жизнь звездным отблеском, приходя к нему в гости и охотясь с ним. Это обыкновенный бартер. Выгодный для обеих сторон.

– То есть вы бы не назвали его близким приятелем?

– Что такое дружба? Мы обогащаем друг другу жизнь. О чем-то большем, наверное, просить невозможно.

– Вас бы шокировало, если бы Кристиан Стендер оказался каким-то образом причастен к смерти своей дочери?

В темноте салона трудно было разглядеть лицо Кинго. Анетте остановилась у тротуара на том же месте, где и прежде, но Кинго сидел неподвижно.

– Да, это бы меня шокировало. А почему вы спрашиваете?

– К сожалению, в данный момент я не могу сообщить вам подробности. Но вы считаете маловероятным, что Кристиан Стендер своими руками убил свою дочь?

– Да, считаю. – Он взял свои вещи и приоткрыл дверцу. – А теперь позвольте мне уйти. Я сильно опоздал, и моя внучка уже точно спит. Само собой разумеется, я рассчитываю на то, что подробности наших с Юлией Стендер интимных отношений разглашены не будут. Если что-то вдруг будет предано огласке, спешу уверить вас, что, с одной стороны, я буду все отрицать, а с другой, использую все возможные связи, чтобы уволить вас обоих. Хорошего вечера.

Он вылез, захлопнув за собой дверь. Они наблюдали, как он идет по обезлюдившему спальному району. Его походка выглядела отнюдь не такой надменной, как всего полчаса назад.

Наконец Йеппе мог проверить свой телефон. Сообщение от Йоханнеса. «Спасибо за вчерашний вечер, бла-бла-бла…» Разочарование было грандиозным.

– Ты знаешь, кто такой крокодилий сторож? – Анетте опустила стекло и глубоко вдыхала летний воздух.

– Птичка, которая питается отходами пищи в пасти крокодила. Птичка получает еду, крокодил получает чистку зубов, поэтому не трогает птичку. Все довольны.

– Хм, мерзость.

– Это точно.

Следователь Сайдани уже завела мотор и включила первую передачу, когда в стекло автомобиля постучали. Она испытала настоящий шок и надеялась, что Ларсен этого не заметил. Рядом с машиной, наклонившись к окну, стояла заведующая приютом. Сайдани опустила стекло.

– Я тут кое-что вспомнила. Я на самом деле не знаю, почему вы оказались именно здесь, вообще-то основной адрес у нас другой. Мы получили большой грант, сейчас делаем ремонт и перестраиваем корпуса; переехали около года назад, когда началась стройка. Наше главное здание находится чуть дальше по Страндвайен, номер дома 332, меньше чем в пяти минутах езды отсюда. – Она колебалась. – Да, только это я и хотела сказать. Не знаю, имеет ли это какое-то значение. Еще раз пока! – Она помахала рукой и, мелькая своими гольфами, побежала обратно к входной двери.

Дом 332 по Страндвайен представлял собой совершенно иную постройку, нежели современный коттедж, который они только что покинули. Большой белый особняк с крышей, покрытой глазурованной черепицей, располагался в глубине участка и выходил окнами на море. По незнанию можно было бы предположить, что это жилище какого-нибудь богача. Припарковав машину, они вошли в калитку, к большому их удивлению, оказавшуюся незапертой. Дом тонул в темноте, даже лампы по обе стороны въездной дорожки, – судя по всему, с сенсорными датчиками, – не реагировали на проходящих мимо них следователей. Они осторожно ступали по гравию и прислушивались. Подойдя поближе к строению, они увидели, что дом убран в строительные леса, которые придавали зданию совсем неприветливый вид. Зимняя берлога посреди позднего лета. Для начала они осмотрели двери главного здания, чтобы проверить, все ли в порядке с замками. При свете карманного фонарика получить исчерпывающее представление об этом оказалось сложновато, но явных проблем обнаружено не было.

Сзади раздался страшный треск, они вздрогнули и затаили дыхание, потом обнаружили лоскут брезента, свисающий со строительных лесов и хлопающий при каждом порыве ветра. Они застенчиво улыбнулись друг другу. Сайдани вытащила табельный пистолет из кобуры и сняла его с предохранителя. Они пошли дальше по территории, выключив фонарик, чтобы конус света не выдал прежде, чем они обнаружат чье-либо присутствие.

В темноте им приходилось продвигаться очень осторожно. Отблески на морской глади, к счастью, позволяли им более или менее без потерь обходить скамейки и деревья. Песочница с крышкой – Сайдани остановилась и знаком попросила Ларсена открыть ящик, тем временем стоя настороже. Нащупав край крышки, он с трудом приподнял ее. Внутри не оказалось ничего, даже песка. Крышка упала с негромким щелчком. Они немного подождали, однако не услышали никаких звуков, кроме шума моря да периодического хлопанья брезента. Они продолжили пробираться сквозь заросли, зигзагами прочесали территорию два раза, после чего Ларсен остановился.

– На пляже что-то лежит, – шепнул он.

– Ты уверен? Это не водоросли?

Ларсен побежал к морю, Сайдани устремилась за ним.

– Что это? Подожди меня! Включи фонарь!

Ларсен зажег фонарик и посветил туда, где явно лежал человек. Трудно было разглядеть на лице кровь, но короткие окрашенные хной волосы и миниатюрное тело, облаченное в промокшую одежду пастельных цветов, не оставляли никаких сомнений.

– Это она! Звони в «скорую», я проверю, жива ли она. И смотри в оба! Мы не знаем, может быть, он прячется где-нибудь в темноте.

Деревья вдоль Тагенсвай нависали над проезжей частью, темно-зеленые листья приобрели пыльный налет позднего лета. Перед главным входом Королевского госпиталя лавандовые кусты в больших бетонных горшках сияли каким-то почти флуоресцентным сине-фиолетовым оттенком в утреннем свете, кислотно-желтый фантик застрял в углу велостоянки. Йеппе пришлось выпить три чашки кофе, чтобы проснуться, и теперь он смотрел, как окружающий мир несется на сумасшедших скоростях. Задирать голову, чтобы посмотреть на высокое здание, ему пришлось осторожно, иначе оно начинало заваливаться прямо на него. Он написал Анне уже два сообщения, хотя еще не было восьми. Он посмотрел на телефон – пока не ответила. Вполне возможно, она просто ждала возможности остаться в одиночестве на пару минут.

Он тащился в сторону Блайдамсвай, когда увидел бегущую и фыркающую на ходу Анетте.

– Говенный город. Мне, черт возьми, пришлось припарковаться чуть ли не у Треугольника. Я подавлена!

Подавлена! Йеппе настолько устал выражать сожаления по этому поводу, что готов был проспать лет сто. Он похлопал свою напарницу по плечу.

– Доброе утро. Давай сходим к ней. Она на обследовании в клинике нейрохирургии, через полчаса ей предстоит компьютерная томография.

– Ты в порядке? Какой-то странный у тебя вид, и глаза совсем красные…

– Я просто, кажется, подхватил простуду. Пойдем, нам на десятый этаж.

Они остановились, чтобы поприветствовать двух полицейских в форме, стоявших перед палатой, и вошли внутрь, преследуемые по пятам увещевавшей их медсестрой. Не слишком долго! Не слишком настойчиво! Пациентка только что проснулась и еще очень слаба. Забрав с ночного столика пару стаканов, медсестра удалилась шумно и энергично. Комната тонула в темноте из-за опущенных металлических электрожалюзи. Посередине лежала на койке Эстер ди Лауренти, глядя на них распахнутыми глазами. Ее голову опоясывал бинт, на шее красовался широкий пластырь. Грудная клетка обнажена и тоже обклеена пластырем. Челюсть и левая щека приобрели сине-фиолетовый цвет и опухли, она заговорила сквозь зубы в ту самую секунду, когда увидела их.

– Вы не в курсе, Грегерс благополучно прибыл на свою операцию? Будьте добры, проверьте, пожалуйста.

– Сейчас выясним, секунду. – Анетте вышла, чтобы найти у кого спросить. Йеппе сел на стул у изголовья и посмотрел на избитую женщину.

– Я… простите, что я… – К своему ужасу, он почувствовал, что к горлу подступает комок и голос становится глуше. Эстер положила свою мягкую ладонь на его руку и сжала ее. Йеппе кусал губы – вот он сидит и его утешает покалеченная жертва, о которой он не сумел как следует позаботиться. Он был в гораздо более глубокой заднице, чем думал. Быть может, когда все это кончится, нужно будет снова сказаться больным. Попытаться взять себя в руки.

Из-за угла послышались тяжелые шаги Анетте. Эстер отпустила его руку и с трудом приподнялась на локтях.

– Грегерс вовремя явился на ангиопластику и сейчас готовится к анестезии. Ваши друзья находятся здесь и все это время находятся с ним, так что он не один. А собаки перевезены в Эспергерде и прекрасно себя чувствуют, надо сказать.

– Спасибо. – Эстер осторожно опустилась на кровать. – Какое облегчение. Спасибо!

Анетте села на низкое кресло в углу и выжидательно посмотрела на них. Поскольку Йеппе молчал, она приступила к делу сама.

– Ничего, если мы зададим вам несколько вопросов? Вы можете отказаться отвечать, если сомневаетесь, что выдержите.

Кивнув, Эстер поморщилась от боли.

– Кто это? Вы его узнали?

– Да! Я узнала его. – Ее челюсть была обездвижена, но голос звучал так же спокойно и уверенно. – Это ваш собственный дактилоскопист, тот молодой, гладковыбритый.

Йеппе и Анетте обменялись взглядами в знак согласия. Дэвид Бовин.

– Где и как он с вами пересекся? Полицейский дежурил у вашего подъезда. – Ему не удалось обойтись без нотки самооправдания в своем голосе.

– На станции Эспергерде. Видимо, он преследовал меня от самого моего дома или от Королевского госпиталя и просто ждал, когда подвернется возможность.

– Почему было не… напасть на вас у вас в коридоре в пятницу? Если он этого хотел, почему было не сделать этого тогда?

– Я думаю, ему было важно показать мне дом, в котором он вырос. Заставить меня понять, какую боль я ему причинила, прежде чем меня убить.

– То есть в пятницу вечером он просто хотел вас напугать?

– Да, возможно. Ну или, может, еще не спланировал мое убийство. Ведь оно должно было быть зрелищным. Мое первое письмо, адресованное ему, наверное, спровоцировало его меня навестить, прежде чем он оказался готов… убить меня.

– Как он на вас напал?

– Он совершенно спокойно шел мне навстречу. На станции никого не было, было уже поздно. Я пыталась закричать, но словно онемела, слишком сильно испугалась. Он заткнул мне рот чем-то сильно пахнущим. Затем я очнулась в этом саду у моря. Сияло солнце, это меня сбило с толку, потому что я думала, что еще вечер. Чувствовала я себя неважно. Вокруг никого. Дом окружали строительные леса, но рабочих не было, выходные же. Можно попросить вас дать мне попить?

Анетте встала и налила в стакан воды. Эстер сделала глоток, откашлялась, отпила снова. При этом воды в стакане как будто не уменьшилось.

– Он был в ярости. Обезумел. Связал мне руки за спиной и посадил на корточки на отмели, бранил меня и угрожал ножом. А потом начал избивать.

– Бранил вас! За что?

– Он был абсолютно убежден, что я его мать. Что я отказалась от него при рождении и поэтому виновна в жутком детстве, выпавшем на его долю. Он обзывал меня последними словами…

Выдержав паузу, она взяла себя в руки и смогла продолжить. Они дали ей возможность выговориться. По ее щекам беззвучно потекли слезы.

– Он рассказал о Юлии и Кристофере. О том, как он издевался над ними и потом убил. Он хвастался, называя свои действия искусством. Презирал их за страх.

– Он как-нибудь объяснил почему? – Йеппе откашлялся, словно избавляясь от остатков комка в горле. – То есть, почему он их убил?

– Нет. Я должна была умереть, потому что ему надо было мне отомстить. Потому что я его мать и уклонилась от своего долга. Но он не сказал, почему Юлия и Кристофер… – Из ее горла вырвался какой-то умоляющий стон, похожий на визг щенка-попрошайки. Она попыталась прокашляться. – Но он упомянул Эрика.

– Эрика Кинго?

– Да, он говорил об их общей миссии, что-то в этом роде. Я так и не поняла. Он ведь был ассистентом Эрика, но этот проект, тут была какая-то связь с… с убитыми. Что-то со мной. Он собирался распороть мое тело; сказал, что я стану его последним произведением искусства. Его шедевром.

Двери распахнулись, в палату вошла медсестра. Она была юной, круглощекой, светлая коса струилась по спине, ее здоровье и простая естественность выглядели почти гротескно рядом с троицей, сгруппировавшейся вокруг койки. Она откинула с постели Эстер одеяло.

– Ну, теперь нам нужно подготовить вас для сканирования, так что давайте попрощаемся с гостями.

– Пожалуйста, дайте нам еще две минуты!

Медсестра поколебалась, взглянула на часы.

– Только две!

Вернув одеяло на место, она кивнула и вышла из палаты.

– Почему он вас не убил? Как вам удалось выкрутиться?

– Я сказала ему, что я не его мать.

– Но как это все…?

– В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году я родила ребенка, которого усыновила другая семья. А ему ведь максимум тридцать с небольшим, то есть он родился в начале восьмидесятых. Я никак не могу быть его матерью. Сначала он мне не поверил. Бил меня, обзывал лживой шлюхой и так далее. Потом я рассказала ему, что мне было всего семнадцать лет, когда я родила. Попросила его посчитать. Ведь поэтому я и не могла оставить ребенка. Это только еще сильнее его разозлило, он плевал на меня, пинал ногами снова и снова. Сел на меня верхом и приставил нож мне к глазу. – Она неосознанно прикоснулась к коже под левым глазом.

– И как вам удалось его убедить?

– Я раз за разом повторяла ему дату, дату родов. Восемнадцатого марта тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Эта дата выгравирована на медальоне, который я всегда ношу на шее. – Она подняла руку к ключице, чтобы показать им медальон, но наткнулась на бинты. – Он посмотрел на медальон, и постепенно до него начало доходить. Что я не могу быть его матерью. Что его кто-то обманул. Он прекратил избивать меня, а потом…

Она замолчала, несколько раз сглотнула и продолжила говорить с искаженным лицом, словно воспоминания, которые она пробудила, причиняли больше боли, чем физические повреждения.

– Потом я сказала, что ребенок, которого я родила, был девочкой. Одна из медсестер тайком шепнула мне на ухо, хотя это было запрещено: «Девочка…»

– И он остановился?

– Он рассвирепел, его глаза стали совершенно дикими. Потом опять меня ударил. Я очнулась уже тут.

Йеппе поднял взгляд и увидел целый кортеж санитаров и медсестер, входящий в палату. Они с Анетте встали и протиснулись к выходу, попрощавшись и пожелав Эстер скорейшего выздоровления, а полицейским у палаты – спокойного дежурства. «Первый, пожалуйста!» – сказали они к человеку, стоявшему ближе всего к кнопкам в лифте. От спуска у Йеппе зашумело в ушах.

– По окончании разговора можете спокойно отправляться домой.

Полицейский юрисконсульт положила локти на стол и наклонилась вперед. Ее белая блузка оттопырилась и обнажила край белого кружевного белья.

Кристиан Стендер обмяк, выражение его лица было совершенно безразличным. Улла Стендер теребила его руку, но он, кажется, даже не замечал ее присутствия. Его кожа побелела и стала похожей на портящийся майонез. Видимо, у него были какие-то проблемы с кровотоком. Его адвокат пару раз щелкнул синей пластмассовой ручкой, потрогал галстучный узел и отложил ручку.

– Что вы имеете в виду? Отправляться домой? – неуверенно переспросил он.

– Полиция снимает обвинения…

– Но ведь имеется признание господина Стендера.

– …и не предъявляет обвинения за дачу ложных показаний. У двоих наших сотрудников из отдела расследований есть несколько вопросов, после которых господин и госпожа Стендер могут отправляться домой. При этом предполагается, что мы можем рассчитывать на сотрудничество со стороны господина Стендера.

Адвокат полистал какие-то документы и несколько раз кашлянул.

– Мой клиент, естественно, имеет право узнать, что подразумевается…

– Дитлев, отправляйся домой! – Стендер по-прежнему был обмякшим, как овощ, голос его гнусавил. Тем не менее ему удавалось источать властность.

– Что ты сказал?

– Если нет обвинения, то я в тебе больше не нуждаюсь, верно? Ты мне обходишься в тысячу восемьсот крон в час, иди домой, болван!

Адвокат на мгновение замер, потрясенный, затем быстро собрался и покинул помещение, дотронувшись до плеча Уллы Стендер. Та осталась сидеть с виноватым видом, смущенно взглянув на Йеппе и Анетте.

– Раз вы не собираетесь меня обвинять, значит, у вас есть другой подозреваемый, – спокойно продолжал Кристиан Стендер. – Есть?

– Да. У нас есть подозреваемый. Он еще на свободе, но мы знаем, кто это, и у нас имеются подтверждающие его личность свидетельские показания. И теперь вопрос в следующем: зачем вам понадобилось сознаваться в преступлении, которого вы не совершали?

– Тот, кто борется с чудовищами, должен беречься – как бы самому не превратиться в чудовище…

– Мы больше не можем слушать этот… – Анетте закипала. – …этот вздор! Как долго вы планируете водить нас за нос? Какой вам прок с того, что убийца вашей дочери не будет найден? А-а, будь все проклято!

– А когда долго глядишь в бездну, она заглядывает в тебя. Улла, милая, пожалуйста, подожди снаружи. Мне нужно поговорить с полицейскими наедине. Отправляйся в отель и собирай вещи, чтобы мы могли уехать домой.

Улла Стендер выглядела так, словно за последние сутки прошла все круги ада, и от полного краха ее защищала лишь клетчатая курточка от Шанель. Перспектива отправиться в Сёрвад без позорного клейма супруги безумного серийного убийцы дала ей что-то вроде проблеска надежды. Она встала с места, выдохнула «ну, раз так…» и поспешила к дверям, ведущим на волю.

– Я должен подчеркнуть, что вы не можете мне ничем угрожать. Я потерял самое дорогое. Тюремное заключение не сделает мне ни жарко, ни холодно. Это ясно?

Стендер по-прежнему говорил медленно и неразборчиво, но Йеппе не сомневался в искренности его слов.

– Моя дочь убита безумцем, который работает на вас; человеком, который принимал участие в расследовании и оставлял следы у вас перед носом, а вы их не заметили. Его зовут, как вы уже знаете, Дэвид Бовин, и я боюсь, что моя дочь была… очарована им. Влюблена. Юлия совершенно не разбиралась в людях. Она была слишком отзывчивой, и он злоупотребил ее доверием. Она сама впустила его, и он убил ее, вырезал на ней узоры, а затем хвастался своей проделкой в Интернете. А вы, вы ему в этом способствовали! – В уголках его рта белела пена слюны.

– Как вы об этом узнали?

– Вы хотите сказать, раньше вас? Как вы не сумели об этом узнать, вот более существенный вопрос! – Ярость брала верх над безразличием.

– Значит, не расскажете?

– Вы должны позаботиться о более важных вещах, таких как задержание этого ненормального.

– Вы не расскажете, как вы узнали, что это он?

Стендер принялся играть в «гляделки» и замолчал.

– Или о том, почему вы вмешались и тем самым помешали расследованию? Разве вы не заинтересованы в том, чтобы преступник был наказан?

– Об этом я и говорю. Что преступник должен быть наказан. – Злобная улыбка, сияющие глаза. – Не просто отбыть несколько лет в заведении с домашней кухней и столиками для пинг-понга. Он должен понести заслуженное наказание!

– И он его понесет, если вы сядете в тюрьму вместо него?

– Я больше ничего не скажу. Нет, скажу еще кое-что: речь о том, чтобы этот дьявол был наказан. Но и о том, чтобы защитить кое-кого поважнее моей персоны.

– Кого вы имеете в виду? Кинго? Это его нужно защитить?

– Ха! Кинго большой мальчик, вполне способный о себе позаботиться. Нет, мне надо было защитить кого-то более важного, чем все мы вместе взятые. А вот теперь, теперь я точно больше ничего не скажу. А вы уж решайте сами, отпускать меня или нет. Мне все равно. – Он сложил руки на груди, теперь уже не так гордо выпяченной, и принялся спокойно ждать.

Анетте встала и сделала знак Йеппе и полицейскому юрисконсульту выйти за ней. Юрист казалась потрясенной. Анетте закрыла за ними дверь.

– Мы имеем право его задерживать?

– Это самое дикое, с чем мне приходилось встречаться как юристу! Да он ведь абсолютно… ну, это совершенно…

– Мы имеем право его задерживать?

– Только если предъявить ему обвинение в даче ложных показаний и, возможно, еще в препятствовании расследованию. Мне казалось, мы не хотим этого делать.

Вмешался Йеппе:

– Нам нужно проверить его телефон и имейл, посмотреть, что за соглашения он заключил и с кем.

– Тогда нам придется предъявить ему обвинение и арестовать его.

– Ладно, так и сделаем. Мы ведь можем снять обвинение после того, как его проверим, и тогда он поедет домой на похороны дочери. Если не совершил ничего криминального.

– Бедная Улла Стендер.

– Бедные мы все.

Район был уже оцеплен, когда Йеппе с Анетте свернули направо, на улицу Густава Банга, и припарковались у садового товарищества «Вперед». Два полицейских фургона перекрыли правую полосу, кроме того, там находились две «скорых» и четыре автомобиля из отдела берегового патруля экстренного реагирования. Несколько полицейских регулировали движение и отгоняли зевак, остальные готовились эвакуировать жителей из района. Лима, дежурный, в форме, стоял в окружении коллег и распределял обязанности. Благодаря светоотражающему жилету он был на виду. Йеппе дотронулся до его рукава.

– Что происходит? Быстро!

– Подозреваемый удерживает девочку в заложниках в лодке посреди озера. Он угрожает перерезать ей горло, если ему не позволят поговорить с Кинго.

– А где Кинго?

Дежурный указал на небольшую кучку людей на тротуаре. Эрик Кинго выделялся своими белыми волосами, ниспадающими на воротник приталенного пиджака, его лицо было нехарактерно бледным.

– Он только что прибыл. Видимо, Бовин сам ему позвонил. В данный момент он проходит инструктаж по безопасности.

– АКС задействован? – Йеппе спрашивал о специальном полицейском отряде быстрого реагирования, состоявшем из стрелков, вооруженных снайперскими винтовками.

– Они занимают позиции вокруг озера. Жителей эвакуировали.

– Хорошо. А что с родителями? – Йеппе задал этот вопрос через плечо, уже направляясь в сторону Кинго.

– Едут.

Как только они подошли к группе, Анетте перебила полицейского в форме и обратилась к Кинго:

– Кто эта девочка?

– Он увел мою внучку, Софию! – Кинго вдруг превратился в старика.

– Он назвал условия обмена? Ладно, пойдемте!

Йеппе двинулся вперед с Эриком Кинго и целой свитой полицейских в униформе. Сегодня не было никаких подозрительных взглядов из-за изгородей, не было и детей, играющих в садиках. На мостках перед домом Кинго стояли трое полицейских в камуфляже, держа свое длинное оружие дулом вниз и направив пристальные взгляды на лодку в центре озера. Йеппе еле разглядел еще нескольких вооруженных людей, занимавших места в кустарнике и на террасах по периметру озера. Тем не менее стояла абсолютная тишина. Даже ветер улегся, в озере отражались стоящие вокруг дома. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был душераздирающий детский плач, доносящийся из ялика в центре озера. Дэвид Бовин сидел у руля темно-зеленой деревянной лодки, посадив на колени девочку и сжимая в руке нож. Йеппе обратил внимание, что девочка сидела вплотную к нему, чтобы никто не рискнул выстрелить. К лодке была привязана еще одна шлюпка, поменьше.

– София! Дедушка здесь, дорогая, – хриплым голосом прокричал Кинго в направлении лодки. Плач усилился. Кинго поднес ко рту руки, сложенные воронкой, и закричал снова:

– Чего ты хочешь, Дэвид? Какого черта тебе от меня надо? Отпусти ее, она просто ребенок! – Поскольку никакого ответа не последовало, он обернулся к полицейским, стоявшим на мостках. – Чего он хочет?

– Он хочет обменять ее на вас. Вы должны подплыть к нему, тогда он пересадит девочку во вторую лодку.

– Но это какое-то сумасшествие. Он убьет меня. Что будем делать?

– Единственная альтернатива – ждать, когда он окажется на расстоянии выстрела от нас, да еще надеяться, что до этого он не причинит ей вреда.

– Ну это же безумие. Мы не можем так рисковать!

– К нам едет переговорщик, которому, как мы надеемся, удастся смягчить его. Он будет в течение нескольких минут.

– Переговорщик? Невозможно вести переговоры с ненормальным серийным убийцей. Вы ведь хоть что-нибудь можете сделать?

Кинго наполовину сел, наполовину упал, оказавшись в какой-то странной позе на четвереньках посреди мостков. Одному из полицейских что-то сообщили по рации, и он перевел:

– Приехали родители.

Анетте отделилась от толпы.

– Я их задержу. – Последнее, что им было нужно сейчас в дополнение ко всему происходящему, – это пара перепуганных родителей.

Йеппе проснулся в разгар сна о треснутых зубах и ощутил такую монументальную печаль, что не смог подняться с кровати. Он почувствовал, что если попытается встать, то это настроение поглотит все. Поэтому он продолжал лежать на спине, хотя ему нужно было в туалет, да и на работу нужно было собираться. Слава богу, он положил свой мобильный телефон на оставшуюся тумбочку, поэтому мог позвонить Йоханнесу. Тот приехал на велосипеде меньше чем через полчаса, зашел, воспользовавшись запасными ключами, и внезапно навис над кроватью, как викинг, принесенный ветром. Взгляд, который встретил Йеппе, был испуганным. Йоханнес отложил пакет со свежим хлебом и вытолкал друга в ванную. Йеппе было позволено долго стоять под текущей водой, Йоханнес тем временем сунул постельное белье в стиральную машину и сварил кофе. К тому моменту, когда Йеппе с покрасневшими глазами вышел из душа, для него уже была приготовлена чистая одежда, а на столе стоял черный кофе с круассанами.

– Ты в курсе, что у тебя в холодильнике шаром покати, да? Ни масла, ни молока для кофе, вообще ничего. И повсюду клубы пыли. Это у тебя-то, который истерически не переносит пыль. Ладно, давай, садись. Ешь!

Йеппе заставил себя проглотить половину круассана. Кофе был вкусным и крепким.

– Видел вчера вечером первый звездопад?

Йеппе кивнул.

– Мы были наверху, когда началось. Настоящее безумие! Родриго говорит, это повторяющееся явление, происходит каждый август. Метеоритный поток. «Слезы святого Лаврентия» называется.

– Ты надо мной издеваешься?

– Нет, это действительно так. Я погуглил.

Йеппе ненадолго замер, держа круассан над чашкой. Потом бросил круассан на стол. Йоханнес встал и кинул ему ветровку.

– Пойдем прогуляемся. Тебе нужно подышать свежим воздухом. Заодно расскажешь мне, почему это дело так тебя расстроило.