Сара Чаттертон. Томас! Мне не видно, что ты там делаешь.

Томас. Упражняюсь в чистописании.

Сара. Ты все не шелохнешься… Часы на башне Марии Рэдклифской уже четырежды отбивали по полчаса с тех пор, как ты вернулся.

Томас. Да неужели? Я здесь уже так долго?

Сара. Ты не проголодался? В ларе еще должен быть хлеб.

Томас. Знаю, мама. Но я сегодня не голоден.

Сара. Мне страшно за тебя, Томас. Той малости, что ты ешь, недостаточно. Раньше ты, по крайности, наедался хлебом. Но теперь и о нем не думаешь.

Томас. Почти час, как я о нем не вспоминал. А должен был бы… хотя бы ради тебя. Уже восемь, если ты правильно посчитала. Я, пожалуй, принесу чай и хлеб — бабушке сегодня не до того.

Сара. Хлеб для тебя! Я-то тихо лежу в кровати, мне он не нужен. Супа, который мы ели на обед, для меня достаточно. Ты же все время на ногах; ты долго отсутствовал: вероятно, ходил с юным господином Уильямом — или с Кэри — на луг возле реки.

Томас. Нет. Я был один… или почти один. Мама… Мне сегодня не хочется есть. Я подержу руки в теплой воде. Они замерзли. А больше ничего не надо. К ночи я жду Уильяма. Он будет спать у меня. Я нуждаюсь в его тепле, когда не сплю в дортуаре Колтонской школы и со мной не делится теплом мой тамошний постельный товарищ.

Сара. Не нравится мне, что ты говоришь. Ты надеешься на здоровье других. А тебе бы надо самому питаться получше. Ты молодой, ты растешь и должен был бы иметь аппетит — как все другие, кто молод и кто растет.

Томас. Я уже поел, мама… Раньше… Прежде чем вернулся домой.

Сара. Это на улице или на лугу тебя досыта накормили? Кто в такое поверит? Или человеческая жестокость в одночасье исчезла, и нашлись желающие чем-то угостить бедного ребенка? Ты лжешь, Томас: лжешь, чтобы я взяла этот хлеб.

Томас. Я в самом деле хочу, чтобы ты взяла хлеб; но я не лгу.

Сара. Тебе скоро будет пятнадцать. С пятнадцати или шестнадцати лет человек лжет.

Томас. Я не лгу.

Сара. Человек греховен — и очень слаб.

Томас. Ты несправедлива ко мне.

Сара. Не хочу тебя обижать. Значит, ты среди бела дня заснул и увидел сон. Избавился от голода во сне. Давай сойдемся на этом. Я могла бы сообразить, что ты заснул. В комнате было очень тихо. Меня мучили дурные предчувствия. Я не слышала твоего дыхания. Слышала, как сочатся капли по стенам. Как дерево потягивается и трещит. Что-то было и за окном. Ветер — или чья-то рука. Рука Марии Рэдклифской, по стеклу… Томас — в последние недели опять схоронили десятерых. Далеко ли они отсюда — или остаются пока в могиле? Кто знает?

Томас (подходит к ее кровати). Не думай так много о мертвых; от этого тебе лучше не станет.

Сара. Они рядом. По ту сторону улицы начинается их царство. Я часто думаю, что твоим отцом был умерший. Он лежал в гробу, а ты тогда был еще чем-то очень маленьким в моем животе; ты появился на свет через три с половиной месяца. И родился мертвым, как твой брат Жиль Малпас, которого ты должен был заменить. Ты не дышал. Но твой дядя Ричард, могильщик, как раз в тот момент заглянувший к нам в окно, не желал возиться теперь еще и с тобою. Он вошел в комнату, поднял тебя с пола — миссис Эскинс уже готова была предать младенчика земле, — вынес на улицу и, ухватив за ножки, вертел над своей головой, пока ты не закричал. С тех пор ты здесь. Хоть, похоже, сплошь сотворен из смерти.

Томас. Я, однако, не отличаюсь от других людей.

Сара. Ох… Ты себя не знаешь. Миссис Эскинс говорит, ты горд, как Люцифер.

Томас. Она что же — лично знакома с этим прекраснейшим ангелом?

Сара. Какой ребенок стал бы так насмехаться? Но ты, увы, уже не ребенок. Ты рослый, хотя ешь мало; ты выглядишь почти как мужчина, хоть непонятно, в силу каких причин; ты умен, но я не знаю, кто тебя учил уму-разуму.

Томас. В раннем развитии нет ничего плохого; скорее, это преимущество.

Сара. Ты кажешься ровесником Уильяма Смита, который на три года старше тебя.

Томас. У него медлительный ум; но он приятен мне, как никто другой.

Сара. Отец оставил тебе книги; в них, возможно, написано что-то умное. Но есть среди них и гадкое, коварное сочинение: «Введение в некромантию». Я знаю, ты его часто читаешь.

Томас. Нет, только изредка.

Сара. Подумай, Томас: мертвые могущественнее живых. И многочисленнее. Они окружают нас, и их намерения нам неведомы… Как бы то ни было, они мерзнут, в этом я уверена.

Томас. Тогда, наверное, я уже давно уподобился им? Ведь мне почти всегда холодно… за исключением тех ночей, когда меня кто-нибудь греет.

Сара. Я не могу ответить: язык не очень хорошо подвешен. Но я о тебе забочусь и потому говорю глупые вещи, которые — у тебя в голове — переворачиваются или искажаются. Я требую одного: чтобы ты оставался здоровым — чтобы продолжал жить… Чтобы ты жил, вот чего я требую…

Томас. Я все перенесу, мама…

Сара. Твоя сестра… переносит жизнь плохо. Она простодушна, как я… И даже бывает иногда не в себе. Да ты и сам знаешь. Она явилась в этот мир под крышей беды. Твоему отцу я понравилась, когда мне не было и семнадцати. Я вскоре забеременела. А свадьба состоялась лишь через десять недель после рождения Мэри.

Томас. Для бедных людей такая последовательность разумна. Или, по крайней мере, естественна.

Сара. Может, и так; но тот год выдался неудачным. Твой отец был церковным певчим и школьным учителем. Венчаться нам пришлось в Содбери.

Томас. Небеса притесняют притесненных, а благами осыпают богатых.

Сара. Грех так говорить; но разум не позволяет опровергнуть твои слова.

Томас. Разве разум есть нечто греховное, а добродетельна только глупость?

Сара (отвечает не сразу). Я в свое время устроила тебя в Колстонскую школу. Ты там обучился чтению, письму и счету, еще каким-то наукам. Так вот: теперь школа тебя отпускает и передает на попечение наставнику, ибо она и так тебя безвозмездно одевала и кормила на протяжении почти семи лет. Мистер Ламберт, благородный господин из сословия адвокатов, отныне будет тебя использовать как писца. На семь лет, в соответствии с обычаем, ты будешь отдан ему в пользование; он же, со своей стороны, обязуется тебя кормить и одевать.

Томас. Почему до сих пор никто мне об этом не говорил?

Сара. Тебя предпочли другим. Я сама узнала только сегодня. Мистер Ламберт желает, прежде чем заключит договор, еще раз увидеть тебя и проэкзаменовать. Я пытаюсь тебя к этому подготовить. Он придет к нам сегодня вечером, потому что я к нему прийти не могу. И приведет городского писца сэра Эбрахама Элтона, чтобы все было оформлено правильно.

Томас. Хорошо.

Сара. Тебе нравится такая профессия?

Томас. Что мне в ней может не нравиться?

Сара. Твой лоб иногда так бледнеет, будто за ним скрываются глубокие мысли, влечение к свободе и авантюрам. А все это не годится для писца.

Томас. Буквы я всегда рисовал с увлечением.

Сара. Разве дело только в буквах, Томас? Не содержание ли историй тебя привлекало?

Томас. Написанное… Истории… — они прочней, чем реальность. Они по большей части бывают мрачными; но это мрачное пробуждает особую радость… (Он внезапно отворачивается.) …особую радость… Ты ступаешь по полу, как если бы он был из воздуха или стекла. Рассматриваешь свои руки — и они голубовато мерцают. С руками можно разговаривать, как с незнакомыми людьми…

Сара. Томас — не греши!

Томас. Я сейчас принесу тебе хлеба и чаю.

Сара. Хлеб для тебя. Я настаиваю. Не хочу, чтобы ты опять погрузился в грезы, забыв про голодное нутро.

Томас (решительно). Я поел. И в моих словах нет лжи.

Сара. Кто же тебе дал? Кто тебе дал поесть?

Томас. Я не знаю, кто он.

Сара. Чужой, значит. И чем же ты ему пособил, что он дал тебе поесть?

Томас. Я ему ничем не пособил. Он мне повстречался. И, не задумываясь, предложил еду.

Сара. Как он мог знать, что ты голоден?

Томас. Догадался. Прочитал по лицу. В любом случае — он так или иначе узнал, что в желудке у меня пусто.

Сара. И что он тебе дал?

Томас. Хлеб. Колбасу. Кусок окорока.

Сара. Удивительно, что он все это имел при себе. И поделился с тобой, не поставив условий. Он тебя знает?

Томас. Думаю, нет.

Сара. Но колбасу и окорок не раздаривают кому попало.

Томас. Он их нашел.

Сара. Нашел? Нашел на дороге? В это невозможно поверить.

Томас. Хлеб он не находил.

Сара. Томас, остерегайся неправды! Боюсь, ты сочиняешь… Он, дескать, нашел колбасу и окорок. А в придачу к ним купил хлеб.

Томас. Хлеб он не покупал.

Сара. Как это? Он его не находил, он его не покупал… Может, в конце концов окажется, что он пекарь?

Томас. Нет, он не пекарь.

Сара. Откуда тогда взялся этот хлеб?

Томас. Хлеба было мало. Совсем маленькая булочка. Шарик, какой выпекают из остатка теста.

Сара. Томас, ты лжешь. Откуда же он взял эту булочку?

Томас. Украл.

Сара. И ты ел краденый хлеб?! Или ты не знаешь, как наказывают воров?

Томас. Он сказал: немного хлеба — ровно столько, чтобы я насытился — он вправе для меня украсть; тем более, что хлеб несвежий и ему красная цена два фартинга. Его все равно бросят свиньям.

Сара. Твоя совесть, видать, заснула. Наверняка колбаса и окорок тоже краденые, хотя ты можешь об этом не знать.

Томас. Я знаю, что они не краденые. Мясник был пьян и уронил их с лотка. Две тонюсенькие палочки: остатки от ливерной колбасы, какие суют в рот младенцу; и прокопченная куриная гузка, продавать которую как окорок — обман.

Сара. Что же это за человек, который соблазняет тебя краденой едой?!

Томас. Он мне понравился. У него приятный голос, похожий на голос Уильяма. И смотреть на него приятно. Он был хорошо одет… Одно мне не понравилось: он запретил отнести часть хлеба и мяса тебе.

Сара. Догадался, наверное, что я не проглочу и куска незаконно обретенной пищи.

Томас. Он сказал: твой голод — старый голод; мой же голод — молодой, а это совсем не одно и то же.

Сара. Он дурак или жалкий обманщик, по нему плачет виселица: он просто еще не добрался до своего пенькового пристанища, болтающегося под небом… Меня огорчает, что ты так неумен.

Томас. Что же неумного в моем поведении, если он разумно отвечал на все возражения и сумел меня убедить?

Сара. Ты изменился, Томас. Ты говоришь как чужой для меня человек. Твой внутренний эталон извратился.

Томас. Ничего плохого со мной не произошло. Я говорю разумно. Мне встретился тот человек. Он произнес фразу о старом и молодом голоде. Я — в его присутствии — внезапно почувствовал, что сам тоже молод и голоден. Я еще сомневался, не хотел брать предложенное. Тогда он объяснил свою мысль обстоятельнее: если я открою рот и начну жевать, мне будет приятно. Тогда и картина внутри меня станет приятной.

Сара. Неподобающие слова! Господи, да ты все это сочинил! Это всего лишь выдуманная история. Ты лжешь, Томас!

Томас. Он еще кое-что сказал о приятном. И я думаю, он в этом разбирается. Он заговорил о приятности моих мыслей и о том, что сегодня, и завтра, и еще какое-то время я буду красивым. Но потом, дескать, мне придется вышколить свою фантазию, доверившись тому, что принято называть духом.

Сара. Он тебе совсем заморочил голову. Был бы это честный человек, он бы не льстил и не делал двусмысленных намеков.

Томас. Если бы ты его увидела, ты бы заговорила по-другому!

Сара. Ничего хорошего в этой встрече нет. У него непорядочные намерения.

Томас. Я, наверное, никогда больше его не увижу. Он живет не в Бристоле. Он прибыл издалека. И не сказал мне, где это Далеко. Я только знаю, что он здесь не останется, не вправе остаться. Он говорил о какой-то должности, которую ему доверили, но — ничего определенного. Под конец я узнал, что он беден, очень беден. Беднее, чем мы. При расставании он подарил мне три шиллинга. Случайно упомянув, что это вся его наличность. Да и эти деньги, эти три монетки, — из кармана одного богатого человека.

Сара. Томас!..

Томас. Тот человек вскочил на лошадь. Умчался прочь. А монетки валялись в пыли, и мой новый знакомый подобрал их, сохранил, чтобы сделать потом что-то хорошее.

Сара. Ты лжешь. Ты эту историю выдумал. В ней нет ничего реального. Ты так же голоден, как прежде.

Томас. Ничего я не выдумал! Придет врач, и ты выздоровеешь. Я ему отнес шиллинг. Правда, ему еще надо было съездить в деревню, потому что у порога доктора дожидалась, помимо меня, акушерка, которая хотела проводить его к роженице. Когда я дал ему деньги, он обещал, что сегодня вечером заглянет к тебе. А вот и оставшиеся два шиллинга — чтобы купить лекарство и что ты еще захочешь.

Сара. Я не хочу ни врача, ни лекарств!

Томас. Уже не первую неделю ты жалуешься и просишь помощи: говоришь, тебе нужен врач, добрый совет, уход…

Сара. Три шиллинга не сделают бедного человека богатым.

Томас. Они помогут продержаться. А вскоре у меня появится приработок.

Сара. Спальное место и еду тебе обеспечат, а также постельное белье и одежду — больше ничего.

Томас. Я предприимчив. Попробую писать для газет.

Сара. Ты высоко занесся, и мысли у тебя путаются. Как я могу тебе верить? Ты говоришь о ком-то, описываешь его внешность, упоминаешь, что в Бристоле он появился случайно: чужак, странник, но бедный, хоть и хорошо одет; ко всему прочему — вор, подбирающий с дороги монетки… Так как же его зовут? Проявив к тебе такое расположение, он наверняка назвал свое имя, которое ты до сих пор скрываешь.

Томас. Абуриэль.

Сара. Абуриэль? Это не человеческое имя. Томас, загляни в себя! Ты выдумал это слово. Опусти голову и признай, что ты лжец!

Томас. …На протяжении семи лет он не вправе ни посещать трактиры, ни играть в кости, ни развратничать с проститутками, ни вступать в брак… Семь лет лицемерия и эксплуатации… Впрочем, это у нас принято, принято повсеместно. А если я сделаю что-нибудь не так, как принято, меня ждет работный дом — благодаря законам, превосходно упорядочивающим жизнь. Ну и влип же ты, Томас! И смеяться тут не над чем. (Успокаивается.) Хорошо хоть он ушел, наш славный господин адвокат… Когда ты дома один, ты вроде бы и не один. Только где они, эти демоны и ангелы, которых я имею в виду? Которые ничего не понимают в документах, приложениях, законах, удостоверениях, правовых понятиях, распоряжениях, предписаниях, нормах обращения с недвижимостью, парламентских решениях, полицейских постановлениях; для которых голод это голод, бедность — бедность, сочувствие — сочувствие, Томас Чаттертон — Томас Чаттертон? Да, Томас Чаттертон это Томас Чаттертон. Простое высказывание, обобщающее сложное положение вещей. (Снимает с пюпитра руководство по некромантии, раскрывает его.) Однако Абуриэль — не Абуриэль. Его нет. И никогда не было. Мистер Абуриэль, я вас увидел во сне. Это только мой вымысел — что вы существуете. Кто скажет такому мальчишке, как я, что у него, дескать, дикий лоб? Лоб — просто бледный. Деньги я в тот день сам нашел. А откуда же взялся рот, полный красного своеволия? Рот только говорит… пережевывая, изничтожая голод. Сало было не салом, и хлеб был воздухом. А как же проход в цветущее запределье? И — аромат молодых каштанов? …Обо всем этом Томас говорил Томасу. А поскольку он не хотел, чтобы Томас разговаривал с Томасом, как зеркало с зеркалом, висящим напротив, он и наколдовал себе мистера Абуриэля. С тех пор я перепробовал все магические формулы. Но он больше не навещает меня.

Уильям. Том — ты точно был наверху башни. Можешь не сомневаться.

Томас. Вероятно. Но сам я этого не помню. Между прочим, вчера я заставил Томаса Роули написать, что в Бристоле разразилась чума. Священники в церковных облачениях и мальчики-певчие ходят по улицам, воскуряют благовония и разбрызгивают святую воду. Многие мальчики от страха обмочили штаны. Возы с трупами громыхают по городу Преступников из работных домов принуждают выполнять обязанности могильщиков. Кто хочет убивать ради удовольствия, повсюду находит удобных жертв — осиротевших детей. Умерших кидают на телеги, словно мешки, и закапывают как попало, sine solemnitate. За одну ночь умирает больше тысячи человек. А высоко на башне стоит кто-то, смотрит вниз… и смеется.

Уильям. Я боюсь этого монаха Роули.

Томас. Значит, ты боишься меня.

Уильям. Нет, Томас. Я вижу, как ты сочиняешь стихи. Мне это чуждо. Меня с тобой нельзя сравнивать. Но я тебе предан, с тех пор как мы делили на двоих постель в Колстоне. Я знаю: Кэри, который спал с тобой до меня, нравится тебе больше. Он умнее. Ты говоришь, что он — твое второе «я».

Томас. Поэтому он и не может нравиться мне больше, чем ты. Он — часть меня самого. Но ум у него острее.

Уильям. Я буду молчать обо всем, как будто не знаю того, что в действительности о тебе узнал.

Томас. С тобой приятно иметь дело, Уильям. Ты помогаешь мне в моем восхождении. Тебе в голову пришла счастливая мысль: заговорить с мистером Кэткотом в Рэдклиффской церкви и спросить, слышал ли он уже, что я в этой самой церкви обнаружил старые пергаменты. Я подстриг себе волосы в цирюльне и через несколько дней принес ему тридцать строк из «Битвы при Гастингсе»: «Где много лет стоял разрушенный храм Тора…»; а также отрывочные стансы из «Бристоуской трагедии», «Эпитафию Роберту Кэнингу», «Песню Аэлле» и «Желтый свиток». У него не нашлось более спешных дел, чем обсудить все это с Уильямом Барреттом, которому он в итоге и отдал рукописи, дабы тот использовал их в своем историческом сочинении.

Уильям. Ты хоть получил за это деньги?

Томас. Да, мои труды оплатили, дав мне несколько крон за два пергамента, которые я предварительно прокалил на огне и исписал пожелтевшими чернилами.

Уильям. Не понимаю, к чему все это.

Томас. Порой меня переполняют… фантазии. Грезы… Материальные массы всех царств теснят меня… и тогда я пускаюсь в странствие, скачу на красивых конях сквозь сверкающие или черные пространства, претерпеваю пытки, сам совершаю жестокости… Из-за какой-нибудь пылкой потребности у меня едва не лопается голова. Иногда одно-единственное слово буйно разрастается во мне, как сорняк. Я не могу не записать его, а оно тотчас нагружает меня печалью или тяжестью — жизнью. Мне уже доводилось странствовать по очень многим древним мостам, и подо мной катились болотные темные воды… Когда я стою в одиночестве посреди одного из гигантских вымышленных миров, очень утешительно знать, что ты со мной рядом. Ты пребываешь не там, где я, ты не переполнен и не стеснен, твоя доброта не требует никакого пространства. Ты дышишь спокойно; ты очень здоровый и скромный… и миловидный.

Уильям. Питер утешает тебя так же?

Томас. По-другому. Он хоть и похож на тебя, но другой. Он светловолосый, ты — темный.

Томас. Уважайте меня. Это комната, а не коридор. Я требую, чтобы вы стучали, прежде чем войти.

Миссис Баланс. Это же я, Томми, — твоя кузина.

Томас. Вы несносны, кузина Баланс. Мое имя не Томми. Вы слышали, чтобы какого-нибудь поэта звали Томми? По отношению к себе я такого не позволю. Мое настоящее имя вам известно, как и другим жильцам этого дома. Я требую от вас уважения, а не доверительности.

Миссис Баланс. Я нахожу, что вы ведете себя глупо, Томас Чаттертон. Кроме того, скорее у меня, а не у вас, есть повод для жалоб.

Томас. Как, простите?

Миссис Баланс. Я знать не знаю никаких поэтов, а какие у них имена — тем более. Зато могу с уверенностью сказать, что я твоя кузина и, сверх того, почтенная женщина: вдова моряка, которая взяла на себя обязательство заботиться о твоем телесном благополучии… имеются в виду еда и питье.

Томас. Я прошу… Я требую, чтобы вы вели себя со мной как с уважаемым человеком и соответственно ко мне обращались. Если вы не знаете, что такое поэт, то хотя бы признайте во мне личность, к тому же прилично одетую, — как нечто несомненно наличествующее.

Миссис Баланс. Мне вы не задурите голову, Томас Чаттертон. Мое теперешнее намерение и, между прочим, мой долг, как вашей кузины, — дать вам совет. Ваши друзья Фелл и Эдмунде, издатели либеральных журнальчиков — для которых работали и вы, — попали за решетку. Об этом можно прочитать в газетах, да и сами вы, Томас Чаттертон, что-то такое рассказывали. По этой ли, по другой ли причине, но ваши опусы перестали пользоваться спросом, чего вы не можете отрицать. Вы сейчас пишете в пустоту или чтобы швырять написанное себе под ноги; в лучшем случае — для уличных певцов или музыкальных шарлатанов. Вы перебираете последние шиллинги, завалявшиеся в кармане, и надеетесь… уж не знаю на что.

Томас. У меня прекрасные отношения с лордом-мэром. Его письменное обращение к королю — имевшее следствием бегство одного коррумпированного министра (и, увы, также заключение под стражу таких порядочных людей, как Фелл и Эдмунде), — вскоре получит большой резонанс в прессе. Уильям Бекфорд нуждается в моем писчем пере.

Миссис Баланс. А сами вы нуждаетесь в более насущной пище — в хлебе, например. Я с тревогой наблюдаю, что вы одеваетесь слишком элегантно, передвигаетесь по городу в портшезе —

Томас. Это необходимо. Когда я сижу в кофейне с братом какого-нибудь лорда и набрасываю план объемистого справочника по истории Лондона, я не могу выглядеть как бедный семнадцатилетний ученик писца.

Миссис Баланс. Но ты в самом деле беден. Ты должен признать, что твоя литературная деятельность закончилась крахом, и приискать для себя какое-нибудь скромное местечко — писца или книготорговца. Твои высокопоставленные знакомые, наверное, могли бы найти тебе прилично оплачиваемое занятие, в торговой или правовой сфере.

Томас. Вы, кузина, не только навязчивы, но прямо-таки одержимы стремлением вновь и вновь одаривать меня очень полезными, благожелательными, но совершенно не подходящими мне рекомендациями. Вы желаете моего внутреннего разрушения, хотите, чтобы мой мозг взорвался… как будто я из чистой заносчивости покинул Бристоль и тамошнюю контору на Корн-стрит. Лучше уж я опубликую нечто такое, за что меня посадят в Тауэр, как Уилкса, — это, по крайней мере, поспособствует моей славе.

Миссис Баланс. Вы, Томас Чаттертон, рассуждаете на свой манер, я — на свой. У нас, конечно, разные способы рассуждения. Зато денежные купюры, которые нужны вам и мне для жизни, — одинаковые; в этом я убеждена. Что и позволяет мне перейти к следующему пункту. Вы трапезничаете за моим столом. Мы договорились, что вы за это будете вносить некий скромный вклад. Вы скверный едок: большинство моих блюд вам не нравится. Чтобы вы не оставались голодным, мы условились, что я буду готовить еду по вашему вкусу. Но получается, что вы манкируете едва ли не каждой трапезой. Вы пишете — и не хотите, чтобы вас беспокоили; впадаете в буйство, когда я говорю, что суп уже стоит на столе и скоро остынет. Или вы в это время в городе. Или у вас нет аппетита. То, что я приготовила, как правило, пропадает. Редко случается, что вы, спустя сколько-то часов, проглотите холодный остаток… Не говоря о том, что свой вклад в домашний бюджет вы уже три недели как не вносили.

Томас. Вы получите свои деньги, кузина. Я жду больших гонораров, 2 гиней 17 шиллингов — только за месяц май. Поэтому не беспокойтесь, пожалуйста. Впрочем, вы несправедливы ко мне, если думаете, что я не ценю ваши кулинарные способности. Просто я сознаю, что на настоящий момент задолжал вам сколько-то денег. Я не хотел бы злоупотреблять вашим доверием. Я невзыскателен и вполне обхожусь хлебом с водой.

Миссис Баланс. Дополняя их вареным бараньим языком. Это уже стало притчей во языцех.

Томас. Язык вкусен, дешев и питателен. К тому же потребность поесть я испытываю в основном по ночам.

Миссис Баланс. Вся ваша жизнь — сплошной хаос. Я в самом деле не понимаю, столуетесь вы у меня или нет.

Томас. Конечно, да, кузина; однако мне представляется правильным, чтобы мы отказались от совместных трапез до той поры, когда я ликвидирую свою задолженность.

Миссис Баланс. Не могу же я позволить тебе умереть с голоду!.. Ужин, между прочим, готов.

Томас. Очень любезно, что вы напомнили мне об этом; но сейчас я погрузился в работу — глубже, чем всегда.

Миссис Баланс. Я уже ухожу. Вы неисправимы. Люди порядочные так себя не ведут, Томас Чаттертон. Вы, похоже, родились в несчастливый час.