Утро понедельника. Все мои благие намерения сварить настоящую, простую кашу и насладиться завтраком в тишине и покое испаряются в тот момент, когда я просыпаюсь и вижу, что часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Я выскакиваю из кровати и ударяюсь ногой о шкаф. Ковыляя, дохожу до кухни и обнаруживаю, что сейчас только четыре часа утра. Должно быть, Чарли поиграл с моим будильником. Уже не в первый раз. Спотыкаясь, иду обратно в спальню, ложусь в кровать и ставлю правильное время, чтобы избежать сердечного приступа, когда буду смотреть на циферблат в следующий раз.

Когда я просыпаюсь снова, стрелки показывают четверть восьмого, но я чувствую, что мне нужно еще часиков восемь, чтобы выспаться, и нога болит ужасно. Еще полчаса слушаю, как Чарли бубнит из-под своего пухового одеяла о том, что нарушены его человеческие права и что ему должно быть разрешено еще поспать. Наконец мне удается стащить его из спальни вниз; он все еще в пижаме, мне приходится пообещать ему полчаса мультиков в награду за съеденный завтрак. Он соглашается, устраивается на диване и тут же отказывается есть.

— Дорогой мой, перестань глупить, ты же знаешь: завтрак съесть нужно. Каша очень полезна. Тебе идти в школу, завтрак должен быть сытным.

— Завтрак сытный, если он с ветчиной или сосисками. Почему мы никогда не едим сосиски на завтрак? Джеймс всегда ест.

— Я уверена, что иногда Джеймс ест на завтрак только кашу.

— Нет, он всегда ест сосиски. Он их даже в школу с собой берет. Почему я не беру? Я ненавижу бутерброды с индюшкой. Я считаю, это жестоко по отношению к индюшкам.

— Но сосиски тоже жестоко по отношению к животным.

— Нисколько. Их делают из старых животных, которые сами умерли, а индюшки молодые, у них еще могли быть дети и все такое. Но их зарезают и не дают им ни малейшего шанса.

— Слушай, давай ешь, иначе я по-настоящему рассержусь.

— Мама, ты знаешь, сердиться — это некрасиво.

— Но капризничать с утра тоже некрасиво. Давай быстрее, а то мы опоздаем. Доедай свой завтрак.

— Я не хочу его доедать, мне не нужно его доедать, меня уже тошнит от него.

К счастью, в это время появляется наш новый почтальон, Дейв. Он идет осторожно, озираясь, потому что на прошлой неделе Чарли выбежал ему навстречу в трусах и плаще Супермена. Дейв хотел поддержать игру и спросил, может ли Чарли летать. Чарли тут же взобрался на дерево во дворе и приготовился «лететь» вниз. Бедный Дейв, с ужасом на лице, швырнул свою сумку с почтой на землю и, широко раскинув руки, побежал к дереву. Десять минут я уговаривала Чарли слезть с дерева, к этому времени Дейв был ни жив ни мертв. Я не знаю, почему почтальонов здесь называют по имени. Из деревенского чувства дружелюбия, наверное. Чарли продолжает прыгать с подоконника, как ненормальная заводная игрушка, пока Дейв добирается до своего автофургона и включает скорость. Чарли доедает завтрак, забыв наш предыдущий спор и умудрившись на этот раз разлить только полбутылки молока на ковер в комнате.

Похоже, мы все-таки опаздываем, поэтому я отказываю себе в удовольствии понаблюдать, как он тратит пятнадцать минут на то, чтобы надеть пару носков, и одеваю его сама.

— Ты же знаешь, я сам могу это сделать.

— Конечно, знаю! Но мы спешим, и, кроме того, я с удовольствием помогу тебе.

— Хорошо, только не заправляй мне майку так туго. Мальчики вообще не заправляют майки.

— Конечно же, заправляют, иначе у них животы замерзнут.

— Нет, не заправляют. Джеймс никогда не заправляет свою майку.

Я понимаю, и уже не в первый раз, что ненавижу Джеймса, который во всех семейных обсуждениях выступает как высочайший авторитет. Наконец мы направляемся к машине; школьный рюкзак, пакет с завтраком и вещи для бассейна в руках. Пока я пытаюсь запереть заднюю дверь, не уронив при этом пакет с завтраком, Чарли убегает проведать кроликов, Баз и Вуди, которых мы держим в специальной клетке в саду за домом.

— Привет, ну как вы сегодня?

Ответом служат молчание и активная возня.

— Мама, кролики занимаются сексом. Если они оба — мальчики, значит, они — геи?

Я не в состоянии поддерживать разговор на эту тему с утра пораньше.

— Нет, конечно, они просто играют.

Затем меня охватывает паника — ведь у Чарли могут сложиться неверные стереотипы о сексуальных меньшинствах, и, уже твердо держа его за капюшон куртки и подталкивая по тропинке, я быстро добавляю:

— В любом случае, даже если они геи, это совсем неплохо.

На лице Чарли написан ужас.

— Очень даже плохо. Я хочу, чтобы у них были детки, маленькие кролики. Мы бы тогда смогли организовать ферму. Я совсем не хочу кроликов-геев, я хочу нормальных. Отпусти мой капюшон, ты меня задушишь!

Я превращаюсь в сумасшедшего полицейского из фильма «Уитнэйл и я», тонким высоким голосом повторяющего: «Садись в машину, садись в машину!»

Наш молочник, Тед, как всегда, выбирает самый неподходящий момент для своего появления. Он перекрывает дорогу своей колымагой, глупо улыбаясь и не переставая повторять, что опять задержался. Мне с трудом удается сдержать сильное желание врезать ему как следует — мало того, что это само по себе правовое нарушение, тут я рискую потерять доставку молока на дом, а это уже не шутки при жизни в деревне. Ему приходится объезжать дома в радиусе трехсот миль, и часто он добирается до нас только после обеда. Я заталкиваю Чарли в машину и улыбаюсь идиотской натянутой улыбкой. Тед благоразумно возвращается к своей повозке. Затем мы едем за ним по переулку со скоростью три мили в час, останавливаясь каждый раз по адресу очередной доставки, пока наконец не выезжаем на дорогу и не обгоняем его. Я слишком быстро набираю скорость, так что Чарли оказывается плотно прижатым к своему сиденью и испытывает космические перегрузки. Преисполненный восхищением пополам с испугом, он начинает лекцию по безопасности дорожного движения.

— Если бы ежик переходил дорогу, ты бы его сбила, ведь ежики не могут бегать. Тебе нужно быть осторожнее.

— Ежики не выходят днем, дорогой, они спят. Не волнуйся.

— Больной ежик может и не спать; может быть, ему приснился плохой сон, и он решил пойти погулять, кто знает.

— Я знаю, и потом — мы ведь не задавили ежика. Смотри, мы уже почти приехали, так что все в порядке.

Самое важное — не начать спор с Чарли у ворот школы, иначе его будет вообще не вытащить из машины.

— Обещаю, что домой буду ехать правильно и тихо, и, если встречу какого-нибудь ежика после ночного кошмара, я возьму его домой и дам ему попить.

Чарли немного успокоился, потом вдруг вспомнил этого идиотского «Голубого Питера»[1], где категорически утверждается, что никогда нельзя давать ежикам молоко, иначе они раздуются. Он начинает пространную лекцию о том, как себя вести при встрече со слоняющимися по тропинкам представителями дикой природы, которые могут нуждаться в помощи. В своем перечислении он уже доходит до панды и говорит о том, что важнее всего найти свежие побеги бамбука, как вдруг замечает только что подъехавшего Джеймса. Лекция «Дикая природа в опасности» резко прекращается, и они вприпрыжку бегут в школу, счастливые и довольные.

Зданию школы уже больше двухсот лет, и двое из ее учителей, в том числе учительница Чарли мисс Пайк, работают здесь так давно, что учили даже родителей своих теперешних учеников. Это, конечно, не воплощение последних достижений методики и педагогики, но здесь прекрасная спокойная атмосфера, которая так важна для шестилеток. Конечно, иногда меня беспокоит мысль о том, что Чарли не получает лучшее образование. Например, в школе считают, что для формирования этнических знаний вполне достаточно попросить детей принести зеленый лук на День святого Дэвида[2]. Но одной из самых главных причин, по которой я переехала сюда из Лондона, была именно возможность отдать Чарли в маленькую сельскую школу — такую, в какой училась я сама, — вместо огромной районной начальной школы, на которую он был бы обречен в городе. Я ходила на родительские собрания и дважды заблудилась. К тому же начинала сказываться общая напряженность жизни в Лондоне. Парковка по вечерам совершенно выводила меня из себя, и единственное, о чем я мечтала, — это уйти с работы пораньше, чтобы припарковаться рядом с домом, а не за шесть улиц до него.

После бесчисленных выходных, проведенных в поездках по маленьким городкам Кента, осмотра бесконечного количества мрачных домиков и попутного забрасывания Чарли конфетами, чтобы успокоить его, мы остановили свой выбор на местечке Мархурст, что совсем близко от Уитстабла. Теперь мы живем в небольшом домике, одном из четырех на маленькой улочке, недалеко от деревенского луга, с яблоней перед окном. На ней растут яблоки-кислица, но я не знала этого вначале. В деревушке есть магазин и паб, и до мамы с папой добираться всего полчаса. У нас три спальни и огромная игровая комната для Чарли — в Лондоне за такое жилье мы платили бы вдвое больше. Теперь мы можем ходить гулять в лес, а не устало таскаться по паркам, лавируя между спринтерами и сумасшедшими велосипедистами. Это, конечно, не совсем «Сидр с Рози»[3], но, в общем-то, близко к нему, и в то же время до Лондона ехать недолго. Я стою и смотрю на детей, которые парами идут по классам, подпрыгивая и подскакивая на ходу, и понимаю, уже не в первый раз, что не могу себе представить ничего хуже, чем быть учительницей смешанных начальных классов. Садясь в машину, я вижу маму Джеймса, Кейт; она выглядит такой же растерянной, и мы договариваемся встретиться попозже и выпить кофе.

Приезжаю домой, там куча белья для глажки и грязная посуда; все это я игнорирую. Пересиливаю искушение завалиться на диван перед телевизором, поднимаюсь наверх в свободную спальню, которую использую как кабинет, и приступаю к своим счетам. Я запускаю программу таблиц, но в результате нажатия какой-то клавиши одна таблица распадается на четыре, в сбившемся порядке. Я не могу вернуться к нужному варианту, с отвращением все бросаю и иду вниз перекусить печеньем. Но тут вдруг понимаю, что опаздываю на кофе, быстро собираюсь и повторяю свой утренний трюк, стартуя с места, при этом чуть не задавив соседскую кошку.

Приезжаю к Кейт, она — посередине кухни в резиновых сапогах, собирает воду с пола: что-то случилось со стиральной машиной. Я помогаю ей собрать воду, она наливает два джина с тоником. Вначале меня это немного шокирует, но когда из ее рассказа я узнаю, что поломка стиральной машины — лишь последнее звено в целом ряде неудач, мне все становится понятно. Джеймс по-прежнему ест только сосиски, и ей приходится покупать очень дорогие натуральные сосиски — не кормить же его непонятно чем из дешевых магазинов! Ее дочь Фёби перешла на вегетарианскую диету и хочет сделать пирсинг языка, но ей только восемь лет, поэтому Кейт не разрешает. Вдобавок ко всему ее бывший муж Фил перестал платить алименты, потому что его девушка только что родила и использовала все кредитные карточки на покупку одежды для малыша, так что его счет в банке заморожен.

К счастью, родители Кейт очень богаты и просто заваливают ее деньгами. Они всегда ненавидели Фила. Но, как говорит Кейт, теперь это выражается в том, что ее мать постоянно ей напоминает, какую большую ошибку она сделала. Недавно она взяла в привычку организовывать вечеринки, на которые все ее ужасные сельские знакомые приводят своих неженатых сыновей, чтобы познакомить их с Кейт. Последний «претендент» был настолько скучным, что она заснула во время обеда, а ее мать была так взбешена, что разбудила ее, капнув ей воском на руку, якобы собирая со стола кофейные чашки.

— Ну, как прошел вчера обед с мамой?

— Просто ужасно. Становится все хуже и хуже. Она полчаса объясняла Фёби опасность вегетарианства, говорила ей, что у нее будет рахит и кривые ноги, если она не будет есть говядину. Но когда я одернула Джеймса, чтобы он не стрелял морковкой по собакам, мне приказано было оставить его в покое и перестать быть такой придирой. В завершение всего заявилась тетя Марджори на чай.

— О господи!

— Да уж. Она с несказанным удовольствием прочитала мне лекцию о том, как ужасны семьи без отца. Честно говоря, я чуть не ударила ее. Она, конечно, старая идиотка, но если ты переходишь к самообороне, превращаешься в фурию.

— Я знаю. У меня было такое, когда я пошла к врачу и при заполнении бланка в регистратуре в графе «Отец» поставила прочерк. Это вызвало целую истерику. Медсестра долго объясняла мне, что в экстренном случае доктору может понадобиться связаться с отцом. А когда я спросила, в каком таком случае может понадобиться связаться с человеком, который Чарли в глаза не видел, она пришла в ярость и сказала все, что она думает о современных молодых женщинах. Она уже вошла в раж, но тут вышла та, другая, с короткими седыми волосами и в очках.

— Да, я знаю, она прелесть.

— Она спросила: «В чем проблема?» — и миссис Гитлер приготовилась все объяснить. Народу было полно, все с интересом прислушивались. Я уже чуть было не ударила ее, она была явно в истерике, но тут та, вторая, сказала: «Хватит, Мэвис», а затем повернулась ко мне: «Извините, что так получилось! Она только что начала принимать гормоны, видимо, дозу неправильно назначили».

— Вот здорово!

— Это да!

— Но ты же понимаешь, о чем я. Ведь никто не подойдет к таким, как тетя Марджори, и не скажет: «Послушайте, вы ненавидите своего мужа, вас интересуют только деньги, поэтому вы не заводите детей, а обзаводитесь только собаками. По крайней мере, когда надоест с ними возиться, их можно загнать в конуру, а не отправлять в пансион». Она сделала из моего двоюродного брата Джорджа полного придурка, но ведь никто не осмелится ей сказать, что она — эгоистичная старая кошелка, которой никогда не нужно было иметь детей.

— Конечно, никто не скажет.

— Булюдки.

Это значит, что Кейт завелась. Она имеет в виду «ублюдки», но произносит именно так. Она также все время говорит «супер» и «прекрасно». Если ты упадешь с лестницы и снесешь себе полбашки, она просто скажет: «Ну, не повезло!» Но, несмотря на ее странную привычку надо всем подшучивать, она во всей деревне мой лучший друг. Мы сблизились, когда Чарли с Джеймсом стали друзьями, мы возили их друг к другу на чай и сошлись на том, что самое главное для нас — выработать одинаковую тактику поведения перед сном: если Джеймсу разрешат остаться посмотреть какую-нибудь телепередачу, можно держать пари на сто миллионов, что Чарли потребует для себя того же. Но по-настоящему мы подружились, когда обнаружили обоюдную страсть к сигаретам и джину.

— Ты думаешь, что это у тебя проблемы. Ты-то, по крайней мере, была замужем за Филом, когда у тебя появились дети. Мне же приходится объяснять, каким образом у меня появился Чарли: ведь ни развода, ни вообще продолжительных отношений ни с кем не было. Я что, какая-нибудь трагическая жертва судьбы вроде посудомойки из книги Кэтрин Куксон или лесбиянка, случайно переспавшая с каким-нибудь турком без роду без племени?

— Да, ужасно несправедливо. Ты знаешь, я иногда думаю, что и моим было бы лучше, если бы у нас с самого начала был вариант «я сама». Я имею в виду, Чарли кажется таким уравновешенным, он никогда не видел своего отца и поэтому не чувствует, что его бросили, а ведь мои как раз так и думают, да и я тоже.

Тут она начинает плакать.

— Кейт, не надо. Я знаю, все это паршиво, но ты ведь их любишь. Конечно, Фил обкакался, но ты пережила это, и хорошо, что они встречаются. С ними все будет в порядке, правда!

— Да, я знаю. Но это как-то несправедливо. Это не их вина, а они думают, что виноваты. Конца этому не видно. А потом какая-то старая вешалка подходит к тебе и говорит, что ты — чудовище.

— Я думаю, это из ревности.

— Что?

— Подумай сама. Если ты всю жизнь живешь с отвратительным старым педиком, который вытирает об тебя ноги, разве ты не заведешься оттого, что некоторые женщины просто послали все это и отлично поживают с прекрасными детишками?

— Это да. А как же Роджер и Сэлли? Они, кажется, по-настоящему счастливы.

— Я знаю. В один прекрасный день появятся и наши принцы. А пока у меня все хорошо, у тебя все хорошо, у детей все хорошо, а это — самое главное.

— Боже мой, Энни, ты прямо как эти гребаные психоаналитики.

— Почему бы не попробовать? Так что перестань ныть и свари-ка лучше кофе.

— Хочешь печенье?

— Глупый вопрос.

Мы пьем кофе и съедаем целую пачку печенья. Я рассказываю Кейт о влиянии Джеймса и его сосисок на мое утро; это ее несколько приободряет, и вскоре мы смеемся, курим и строим планы пойти куда-нибудь вечерком. В конце концов мы выбираем местный паб; по крайней мере, оттуда домой можно добраться пешком. Мы договариваемся также ограничить себя в спиртном, а то в прошлый раз умудрились петь караоке, а потом узнали, что караоке в пабе вообще нет, так что мы пели под фоновую музыку. Вдруг мы замечаем, что уже половина второго, у обеих куча дел, и я быстро отправляюсь по магазинам, надеясь, что употребление джина не считается нарушением правил дорожного движения.

По дороге я пускаюсь в типичные размышления матери-одиночки: а вдруг Чарли вырастет наркодельцом из-за фатального отсутствия в его жизни подобающей модели мужского поведения? И что не в порядке со мной, раз у меня нет мужа, пусть и прячущегося где-нибудь на заднем плане, но хотя бы выплачивающего алименты, даже без игры в счастливую семью? Как же это получилось, что я связалась с Адамом, который так боялся стать отцом, что предпочел сразу же эмигрировать, как только узнал, что я беременна. Так случилось, что мы ненадолго сошлись с ним после пятилетнего перерыва, во время которого он на ком-то там женился. Адам появился неожиданно однажды вечером и сказал, что разводится. Естественно, она оказалась занудой, а меня он любил. У него были огромные плечи и ярко-голубые глаза. Он обожал рассказывать длинные истории без конца, но у всех есть свои недостатки. Через несколько недель стало ясно, что это я была занудой, а любил он ее. Она избавилась от двух камней в почках, сделала новую стрижку, они отпраздновали воссоединение, а я заливалась слезами.

Они наслаждались новым началом семейной жизни, когда я позвонила и сообщила свои захватывающие новости. Он сказал, что они договорились не заводить детей, и сейчас ему ребенок тем более никак не нужен, спасибо большое. А потом он нашел работу в Торонто. Булюдок, как сказала бы Кейт. Зато, по крайней мере, он не выделывался, как некоторые, которые говорят, что они так счастливы, а потом просто смываются. Я бы ножом убила любого, кто поступил бы так по отношению к Чарли. Как только я отошла от шока, поняв, что осталась одна, все пошло прекрасно. Ну а потом были чудеса и ужасы беременности, когда я переживала, что ребенок родится с ластами вместо рук или возненавидит меня с первой же минуты, так что я перестала думать об Адаме и начала думать об УЗИ и считать недели.

Я даже силой заставила свою бедную сестру ходить со мной на курсы для рожениц, и первые несколько недель все думали, что мы лесбиянки, и даже не садились рядом с нами. Лизи была в восторге и все время обнимала меня рукой. В газетах было полно статей о том, что дети родителей-одиночек обречены, но потом я прочитала замечательную статью, в которой говорилось, что если сравнивать небогатые семьи, то дети в семьях родителей-одиночек находятся в лучшем положении, чем дети из полных семей. Я несколько недель ходила в приподнятом настроении. В конце концов, я зарабатываю достаточно, чтобы содержать нас обоих. Работая внештатным продюсером в рекламной фирме, я получаю приличную зарплату, кроме того, я могу работать на дому, хотя иногда это безумно трудно. Я точно не смогу жить на пособие.

Время от времени меня увлекает идея о том, что где-то есть замечательный отец для моего мальчика, он смог бы его научить играть в футбол и вырезать по дереву. Но пока Чарли ничего не напрягает. Он ненавидит футбол, но обожает «Лего». Я показала ему фотографии Адама, но он лишь взглянул и спросил, можем ли мы посмотреть «Звездные войны» по видео. Я по-настоящему завидую женщинам, у которых есть любящие мужья, умеющие готовить и сидеть с малышами часами напролет, не выражая при этом никаких отрицательных эмоций. Но я также знаю, что на каждую такую женщину приходятся шесть других, мужья которых приходят домой и сразу ложатся спать, а по выходным кричат: «Боже мой, неужели ты не можешь заставить их перестать делать это?!» Я постараюсь вспомнить об этом, когда буду чувствовать себя расстроенной и усталой. То есть сегодня вечером.

Магазины «Сейфвей» просто ужасны, толпы людей ходят кругами, все время повторяя: «А в „Асде“ это стоит всего лишь сорок три пенса!» Вот и шли бы лучше туда, и мне было бы спокойнее. Как всегда, я забыла свой список и хожу, как на экскурсии, пытаясь вспомнить, что есть в холодильнике и какие запасы резко закончились в ванной. По возвращении домой обнаруживаю, что теперь у меня семь пачек маргарина, но нет кофе. Придется заезжать в сельский магазинчик по дороге в школу, чтобы не идти с Чарли в магазин по дороге домой. Я не переживу еще одной дискуссии по поводу того, почему нельзя подержать палец над цифрой 8, чтобы она в числе 18 волшебным образом исчезла, осталась только единица, и видео можно было бы взять напрокат.

Приезжаю в школу и вижу, что все остальные родители меня опередили и что линия припаркованных машин тянется аж до другого конца деревни. Там я и припарковываю свою машину и вприпрыжку бегу обратно к школе. Я все еще не могу оторваться от забора, пытаясь восстановить дыхание, а двери школы уже распахнулись, и дети выбегают, волоча за собой портфели. Однако из класса Чарли никого не видно, и тут я вспоминаю, что у них плавание, а это означает, что автобуса может не быть около часа — наполовину это зависит от настроения водителя. Нет смысла тащиться обратно к машине; по горькому опыту я уже знаю, что, как только я сяду, тут же появится автобус и я не успею вовремя добраться до школы, а Чарли ужасно расстроится, не увидев меня на месте. Поэтому я остаюсь у школы вместе с другими мамами и несколькими папами.

Один из отцов — старейшина, завсегдатай. Он очень благожелательный, состоит в родительском комитете и сейчас развернул бурную кампанию среди мам за прекращение программы по строительству пристроек. Другой папаша — молодой и не завсегдатай. Кроме того, он одет в костюм, поэтому стоит в гордом одиночестве в самом дальнем углу школьной площадки. Одна женщина, любительница элегантной одежды, провела там половину четверти, пока не стала носить джинсы со свитером, как все мы, и тогда ей сразу предложили вступить в команду по проверке правил парковки. Сейчас она стоит у ворот в ожидании, пока кто-нибудь припаркуется на желтом зигзаге, нарисованном на дороге, чтобы сразу броситься к нему и заправить уведомление о штрафе за дворники переднего стекла.

Само место, где ты стоишь на площадке, имеет огромное значение. Если ты окажешься слишком близко к миссис Хэррисон-Блэк и К°, тебя тут же занесут в список для приготовления кофейного бисквита. А стоять посередине школьного двора, раздавая куски своего неудавшегося плоского пирога людям, которые умеют его печь гораздо лучше, — не дай бог никому. Я пробираюсь к своему обычному месту, прячась за кустами, вместе с Кейт и Сэлли. Сэлли, мама Вильяма, который «опасен», и Рози, которая «неопасна», замечает, что миссис Хэррисон-Блэк притаилась у ворот со своим блокнотом, так что мы настороже.

Миссис Хэррисон-Блэк — крупная женщина, председатель родительского комитета, очень грозная и суровая. Обычно она заправляет блузку в плиссированную юбку на резинке, поэтому кажется, что она сидит на верхушке маленькой палатки. Ее постоянный спутник — миссис Дженкинз, казначей, — тоже стала так одеваться. У них подобраны подходящие жилеты с подкладными плечиками, они обе ездят на «вольво» с наклейками «Я притормаживаю перед лошадьми, но увеличиваю скорость перед пешеходами», что они постоянно и делают. Женщина решительного вида, которая занимается с третьеклассниками кулинарией (ужас просто: серая пицца, обожженные пальцы и многочасовое соскребание теста с пола), направляется в нашу сторону, так что мы старательно отводим взгляды, пытаясь придумать убедительные причины отказа, но в этот момент самым волшебным образом появляется автобус.

За рулем какой-то новый водитель; ему, похоже, около двадцати лет, и сегодня он явно практикует технику вождения маршрута «Формулы-1». Автобус делает поворот на двух колесах и со страшным скрежетом останавливается, так что все дети оказываются в передней части салона, и все это очень опасно, но дети в страшном восторге. Мисс Пайк удается удержаться на ногах, но заметно, что она в шоке. Обычно она не любит занятия плаванием, но миссис Оливер, которая всегда ездит с ними, на больничном. Я подозреваю, что этот водитель совсем доконал ее после и так напряженного дня. Сопровождающие родители выходят из автобуса и выглядят, как массовка фильма «Титаник»: промокшие, дрожащие, бледные, с царапинами и синяками.

Дети, напротив, очень бодрые и оживленные; могу поклясться, что они в автобусе ели конфеты, потому что они не просто выходят, а выпрыгивают, начинают бегать по площадке, кричат и размахивают сумками над головами. Мы, родители, разбиваемся на группы в зависимости от типа родительского поведения. Тем, которые используют тактику «Уейни, иди сюда, или я тебя накажу», удается быстро усадить детей в машину. Тактика «Привет, дорогой! Хорошо прошло плавание? Я расскажу тебе что-то интересное в машине» — тоже срабатывает неплохо, если сопровождается взглядом глаза в глаза и крепким держанием за руку; Кейт, Сэлли и я уходим, на ходу пытаясь сочинить что-нибудь интересное. Более нерешительные, практикующие «Перестань, Джордж!» в сочетании с попытками разговаривать с другими родителями — и таких достаточно много — пробудут там еще долго.

— Ну как прошло плавание?

— Хорошо, только мисс Пайк сказала, что я теперь никогда не пойду плавать на глубину, а это совершенно несправедливо, потому что теперь я очень хорошо плаваю, и тот мужчина не должен был заставлять меня вылезти.

— Какой мужчина, дорогой?

— Тот, который сидит на лестнице. Он опустил в воду длинный шест и приказал мне держаться за него, а я не хотел. Я думаю, он сказал некрасивое слово, я взялся за шест, и он отвел меня в сторону и сказал, что я должен оставаться в мелком конце, пока не вырасту побольше.

— Чарли, ты же знаешь, что нельзя плавать в глубоком месте. А что делала мисс Пайк?

— А, она была с Лорой, которая наглоталась воды и кашляла, а папа Джека Найта пошел с нашей группой плавать, и мы с Джеймсом стали плавать сами, и все было замечательно, а потом этот мужчина опустил в воду шест. Папа Джека сказал: «Слава богу!», достал нас и велел идти на мелкое место. Джеймс сказал, что он идиот, но он сказал это тихо, и я не думаю, что тот услышал.

— Ну, со стороны Джеймса это было грубо. Папа Джека все делал правильно, ведь он беспокоился о вашей безопасности.

— Гм-м-м.

— Он все делал правильно.

О боже! Я только что вспомнила, что на следующей неделе должна ехать с ними в бассейн. Результат тактической ошибки на школьной площадке: я стояла слишком близко к миссис Хэррисон-Блэк и была без прикрытия, потому что Кейт опаздывала — видимо, пополняла запас сосисок.

— В следующий раз я еду с вами, так что присмотрю за тобой.

Я слышу бурчание вперемежку с ругательствами, но решаю промолчать, потому что мы почти приехали. Если начать ссору сейчас, можно снова попасть в ловушку, как на прошлой неделе, когда Чарли отказался выходить из машины и потребовал, чтобы его отвезли в местное отделение NSPCC[4], потому что «нужно положить конец жестокому обращению с детьми, понимаешь, мама?». И все из-за того, что я предложила сделать уроки до телевизора. Все, что мне оставалось, — это крикнуть через стекло: «А как насчет жестокого обращения с родителями?» Как раз в это время подошла женщина, собирающая взносы в Красный Крест; она очень странно посмотрела на меня.

— Я умираю от голода. Что будем есть?

— Выбирай: тунец или пасту.

— Сосиски.

Замечательно. Смешиваю тунец с картофельным пюре и делаю из этой массы сосиски. Обсыпанные тертым сыром и подрумяненные в гриле пару минут, они выглядят прекрасно. На вкус они оказываются ужасными, но Чарли не жалуется. После этого мы приступаем к домашнему заданию на дроби. Ничего не получается, пока мне не приходит в голову блестящая идея нарисовать пирог и разделить его на части. Это помогает, пока мы доходим до шестнадцатых, потом все опять запутывается, и я ломаю карандаш пополам. Мне с трудом удается сдержать раздражение, но тут Чарли решает сам взяться за дело, потому что, «честно сказать, мама, мне кажется, ты сама не понимаешь, что делаешь». Так оно и было, с первой минуты его рождения. Я в ужасном настроении ложусь на диван, а он быстро доделывает задание без моей «помощи».

Мы усаживаемся за обязательное двадцатиминутное чтение по школьной программе. Что может быть лучше, чем слушать, как твой ребенок читает тебе, даже если это отрывок из самой скучной книги в мире.

Вечернее купание проходит хорошо, без обычного наводнения. Теперь-то, задним числом, я понимаю, что покупка субмарины и боевого корабля была не самой лучшей идеей: сражения всегда поднимают огромные волны, грозящие смыть коврик из ванной комнаты в коридор. Пока мы надеваем пижаму, чистим зубы и просто тянем время перед тем, как лечь наконец-то спать, Чарли начинает свою привычную спонтанную речь, обычно растягивающуюся как минимум на полчаса.

— Все-таки очень хорошо, что бурки теперь будут получать пенсию, правда, мама? Передавали в новостях. Здорово, правда?

— Бурки? Кто же это, милый?

Я усиленно пытаюсь понять, почему кто-то теперь будет получать пенсию, в то время как я, если верить нашему бухгалтеру, не буду получать вообще ничего и буду вынуждена питаться «Вискасом», если уже со вчерашнего дня не начну перечислять сто пятьдесят процентов своего дохода в пенсионный фонд.

— Ну знаешь, эти солдаты.

— Может быть, ты имеешь в виду гурок[5]?

— Да, именно. Хорошо, правда?

— Ну конечно, дорогой, просто замечательно. Не нужно выдавливать так много зубной пасты. Она упадет. Смотри, вот так. Вот видишь, упала и пропала.

— Нет, не пропала. Видишь, я ее поймал. — Он запихивает свою зубную щетку в сливное отверстие, при этом она ужасно сгибается, и достает малюсенький кусочек пасты. — Я вообще ненавижу эту зубную пасту, она щиплется. Вот у Джеймса действительно хорошая паста.

— Неужели с ароматом сосисок?

— Не глупи, мама, с ароматом клубники.

— Ты же говорил, что тебя от него тошнит.

Последнюю реплику он игнорирует, как и любые другие неопровержимые доказательства.

— Если мне приснится сегодня страшный сон, то можно, я приду в твою кровать?

— Можно, но постарайся заснуть в своей кроватке.

— Но иногда мне так страшно, что я даже не могу встать. Ведь это ужасно, правда, мама?

Он молчит некоторое время, давая мне возможность осознать всю силу его чувства.

— Но много лучше сразу засыпать в твоей кровати, так что не придется вставать и переходить. — Он улыбается, очень довольный логикой своего рассуждения.

— Да, конечно, но мне в таком случае достанется только четыре дюйма матраса и малюсенький кусочек одеяла. Так что лучше тебе заснуть в своей кровати, и, может быть, тебе приснятся хорошие сны.

— Нет, не приснятся. Мне приснятся очень плохие сны, и все из-за тебя. На самом деле, я просто умираю от голода. Мама, можно я возьму мандаринку в кровать?

— Нет, в прошлый раз ты сел на нее, и все испачкалось.

Я подталкиваю его по коридору к спальне, и мне даже удается уложить его в кровать, где он немедленно превращается в ангела в пижамке и смотрит на меня своим умоляющим взглядом, но мне удается выстоять, и он постепенно соглашается остаться в своей постели, если я: а) — поглажу его спинку пять минут круговыми движениями, а не вдоль, потому что если вдоль, то чешется; б) — ночник останется включенным; в) — на завтрак он съест мандаринку, но без кожуры и этих беленьких штучек; г) — если я увижу оборотня на лестнице, то сильно стукну его по голове.

Через двадцать минут я снова поднимаюсь к нему и вижу, что он крепко спит, заснув, по-видимому, как все дети, быстро и неожиданно для самого себя, посередине какого-то занятия. Его руки и ноги широко раскинуты, в одной руке у него детальки «Лего», а в другой — кинжал. Я опять ловлю себя на мысли, что, как бы сильно мы ни любили их, мы любим их еще больше, когда они спят.

Я просыпаюсь утром очень рано, потому что Чарли ночью все-таки залез в мою кровать и теперь мне очень холодно, а его маленькая попа прижата к моей шее. Он стянул на себя почти все одеяло, а я нахожусь на самом краешке кровати, и шея онемела от неудобной позы. Просто удивительно, как один маленький мальчик может занимать столько места, а ведь он умудрялся это делать, даже когда был совсем крошкой. Я знаю, что больше заснуть не получится, поэтому встаю, завариваю чай и кладу свежую еду в птичью кормушку за окном. Следующие десять минут я не могу оторваться от птиц, наблюдая за тем, как они одновременно пытаются съесть как можно больше еды и при этом сохранить способность летать.

Завтрак проходит очень хорошо, и мы успешно отправляемся в школу благодаря тому, что молочника сегодня нет. Все идет просто замечательно до тех пор, пока мы не замечаем фазана, безмятежно разгуливающего по лесу совсем близко от дороги. Фазаны — любимчики Чарли, и мы останавливаем машину, чтобы поговорить с ним, иначе Чарли раскапризничается, и его будет просто не оторвать от дверцы машины, когда мы приедем в школу. Мы обнаружили, что фазаны бегают как сумасшедшие, если попытаться к ним приблизиться, но если остаться в машине, то они чувствуют себя в безопасности и мирно пасутся рядом с машиной. Надо полагать, это уже не спорт, да и не охота, если в них можно стрелять, практически не выходя из машины. Я чувствую себя очень глупо, но Чарли так доволен, что я совсем теряю ориентацию во времени.

Наконец это безмозглое существо удаляется в глубь леса, и Чарли соглашается ехать дальше. К тому времени мы уже совсем опаздываем. Мы входим в школу под строгим взглядом директрисы миссис Тейлор, которая постукивает пальцем по циферблату своих наручных часов. Как всегда, Чарли удается еще больше осложнить ситуацию, когда он останавливается и говорит: «Вы знаете, миссис Тейлор, мы только что встретили замечательного фазана и остановились поболтать с ним». Она смотрит на меня как на абсолютную идиотку. Видимо, она уже давно так думает, поскольку прекрасно помнит, как Чарли отказался посещать собрания, заявив, что он язычник. Понятия не имею, откуда он о них узнал, говорит, что из «Голубого Питера», но я сама что-то не помню.

Я возвращаюсь домой и вижу, что человек, который присматривает за садом, приготовил свой секатор и с улыбкой поглядывает на деревья перед домом. Это очень плохие новости. В действительности в его обязанности входит косить газоны, вскапывать грядки и не давать сорнякам разрастаться, и он получает за это пять фунтов в неделю. Замечательно. Однако ему решительно нельзя позволить ничего подстригать — в этом меня убедил внешний вид всех садов деревни, которые представляют собой очень забавную смесь традиционного английского деревенского сада с бонсаем. Я быстренько приготавливаю чай и изо всех сил пытаюсь его отвлечь, а потом прошу привести в порядок грядки с лекарственными травами, пытаясь спасти яблоню от процедуры, в результате которой она превратится в пенек.

Это занятие его не так сильно увлекает, он не очень усердствует, и мы остаемся довольные друг другом. Сад не такой уж большой, я и сама могла бы справиться, но косить траву летом приходится часами напролет, несмотря на то что лужайки довольно маленькие, но в последний раз, когда я делала это сама, я прихватила собственные шлепки и половину бассейна-лягушатника, так что все-таки безопаснее поручать это Биллу. Я кормлю кроликов и пытаюсь решить, стоит ли позвонить ветеринару и спросить, нормально ли, что они так много времени проводят друг на друге. Выпускаю их побегать, а они начинают рыть нору прямо в центре лужайки. Это приводит Билла в бешенство, и в мгновение ока он загоняет их обратно в клетку. У меня на это обычно уходит по крайней мере полчаса, а им, по-моему, очень нравится играть со мной в прятки и наблюдать, как я то и дело падаю на клумбы. Но самоуверенная тактика Билла приводит их в ярость, и они долго и бурно возмущаются. Я с нетерпением жду, когда Чарли устанет от них и я смогу запихать их в машину и отправить Рольфу Хэррису или создателям передачи «Спасем домашних питомцев». В конце концов, это они во всем виноваты, потому что обвал программ о домашних животных привел к тому, что Чарли уже жить не мог, если мы не возьмем трехного ослика или отвратительную ящерицу.

Он сначала настаивал на сенбернаре или, на худой конец, ирландском волкодаве, но я сразу сказала, что если он хочет таскаться по грязи на огромном глупом животном, то пусть лучше ездит на лошади, как все. Так что кролики были лучшим средством выхода из кризиса «У меня должно быть домашнее животное, или я умру». Они милые, но очень шумят по ночам. Мне все время кажется, что на них напали лисы, и я выбегаю к их клетке с фонариком. На прошлой неделе я с трудом пробиралась к ним в кромешной тьме, прихватив с собой кусочек рыбки для того, чтобы отвлечь хищников, а когда добралась, то увидела, что они сидят в своей клетке вполне довольные и счастливые, да еще уставились на меня и ухмыляются. Затем я кормлю золотых рыбок в пруду. Вот это действительно домашние животные. Даешь время от времени немного еды — и они счастливы. Прошлым летом у них родилось много маленьких рыбок, и теперь они вовсю резвятся. Просто прелесть. Потом с ужасом вспоминаю про время: ведь мне еще нужно назначить встречи на следующую неделю, когда я работаю в офисе, договориться, кто посидит с Чарли, и купить сосиски. Да уж, я не могу провести половину дня, играя в доктора Долиттла[6].

Просыпаюсь рано и начинаю планировать день отдыха и «ничегонеделания». Но вдруг резко вспоминаю, что сегодня моя очередь ехать с классом в бассейн. Чарли просыпается тоже не очень-то счастливым. Он заставляет меня пообещать, что я не надену свою купальную шапочку, а затем начинает очередную кампанию в пользу совершенно новой марки хлопьев для завтрака, которые окрашивает молоко в необычный цвет. В поисках сочувствия я звоню Лейле, но она и слушать не хочет, она с удовольствием пошла бы в бассейн, потому что это намного лучше того, что предстоит ей самой: нужно открыть крупный счет, а клиент известен как нервный и требовательный тип.

Лейла — крестная Чарли, мы дружим с ней уже много лет — с тех пор, когда мы вместе работали в крупном рекламном агентстве, которое, к счастью, перестало функционировать, потому что было совершенно идиотским. Она очень серьезно относится к своим обязанностям крестной мамы и была страшно возмущена, когда я отказалась от обычной процедуры крещения. Она хотела публично «отречься от дьявола»; скорее всего, она видела это в кино, и даже уже купила новую шляпу. Она пришла в больницу, когда родился Чарли, с замечательной ложкой от «Тиффани»[7] с выгравированной надписью «Для Чарли». Видимо, в магазине выразили обеспокоенность, и ей пришлось объяснить, что ложка предназначалась для двухдневного младенца, а не для запрещенного вещества. Лейла работает главным менеджером огромного рекламного агентства, получает кучу денег и прекрасно умеет их тратить. Но ей приходится очень много вкалывать, она все время грозится бросить все, свалить и начать новую жизнь. Ее последняя идея — взять в аренду надел земли на отдаленном шотландском острове. План — купить несколько овец, прялку и вязать замечательные свитера. Она уже начала вязать шарф, но он почему-то все отчетливее приобретает треугольную форму.

Я желаю ей успеха в предстоящем деле, а она говорит, что если в бассейне станет совсем плохо, то мне можно будет пойти в сауну, или на массаж, или еще куда-нибудь. Я думаю, что она плохо представляет себе разнообразие услуг, предоставляемых местным бассейном. Скорее всего, она ориентируется на свой спортивный зал, в котором чего только нет: и ресторан, и фруктовый бар, и удобные кожаные кресла в приемной. В приемной нашего бассейна — потресканный линолеум и одна металлическая скамейка.

Чарли отказывается надевать школьную форму и хочет идти в школу в пижаме, но мне вовремя приходит блестящая идея: я предлагаю ему взять на обед суп во фляжке. Он очень увлечен этой неожиданной новостью, перебирает неимоверное количество вариантов супов, выбирая, какой взять с собой. Мы добираемся до школы, я возвращаюсь домой в рекордно короткое время. Начинаю копать клумбу, из которой планирую сделать маленький огородик, где Чарли сможет выращивать морковку. Через пять минут я понимаю, что земля еще промерзшая, поэтому я оставляю лопату, вожусь некоторое время с травами и болтаю с Баз и Вуди. Они такие милые, что мне очень хочется выпустить их побегать на воле, но я понимаю, что это будет большой ошибкой: в выходные у меня ушел почти час, чтобы загнать их обратно в клетку, и теперь мне не хочется рисковать пропустить плавание из-за того, что я гонялась по саду за кроликами.

Я появляюсь в школе, готовая ехать на занятия по плаванию, а там еще не закончился обед. Работница столовой собирается уходить, и я говорю ей, что еду сегодня с детьми в бассейн. Она отвечает мне, что они скоро закончат, но мне все это не очень нравится. Я предусмотрительно надела купальник под джинсы, чтобы сэкономить время и избежать неловкости в раздевалке: я четко представляла себе, как четырнадцать маленьких девочек удивленно и пристально рассматривают мою огромную попу. Из-за купальника я не могу стоять прямо, потому что лямки впиваются и нарушают кровообращение в руках. Мне приходится ходить, слегка согнувшись, Чарли думает, что я это делаю специально, чтобы насмешить его одноклассников. Миссис Оливер опять болеет, так что с нами едет мисс Пайк. Она выглядит довольной. Мы рассаживаемся в автобусе после небольшой задержки, потому что сегодняшний водитель, которому лет под девяносто, не может сразу вспомнить, как открыть двери. Мне остается только надеяться, что он еще помнит, как доехать до бассейна. Мисс Пайк садится рядом со мной, в руках у нее пластиковый пакет. Он выглядит как-то угрожающе. В подтверждение моих страхов мисс Пайк говорит, что обычно по дороге кого-нибудь тошнит, так что лучше подготовиться заранее. Замечательно.

Мы наконец-то приезжаем в бассейн, дважды проехав кружным путем. Водитель, похоже, очень устал; он говорит, что подождет нас в автобусе и немного поспит. Дети толпой вываливают из автобуса и берут штурмом раздевалки. Появляется инструктор по плаванию, очень сурового вида, стрижка ежиком, свистит в свой свисток и по-армейски марширует. Дети игнорируют все его просьбы построиться в ряд, пока мисс Пайк не хлопает в ладоши и сама не просит их построиться, что дети выполняют незамедлительно. Инструктор явно недоволен. Я иду в дальний конец бассейна и нахожу там двух других инструкторов, которые прячутся. Детей разделяют на «утопающих», «медленно утопающих» и «почти плавающих». Чарли относится к «почти плавающим», и мисс Пайк посылает меня в группу «утопающих»: горький опыт подсказывает ей, что нельзя объединять родителей и детей в одной группе. Мне нравится в группе «утопающих», потому что они идут в детский бассейн, который пятнадцать сантиметров в глубину, и вода теплая. Отец Тома, друга Чарли, который сегодня тоже дежурит, приставлен к группе «почти плавающих», и ему придется идти в главный бассейн с гораздо более холодной водой и все время оттаскивать детей от ныряльной вышки.

В сопровождении постоянных свистков и собственных судорожных хватаний за полистироловые поплавки дети учатся, как правильно держать голову под водой и при этом не вдыхать. Все это проходит замечательно в группе Чарли, где все ребята вполне охотно ныряют. Но одна девочка в моей группе ни за что не хочет этого делать, и у нее начинается истерика. Я никак не могу решить, нужно ли мне вмешаться и не стоит ли ударить инструктора, который смотрит на нее совершенно беспомощно, но тут подходит мисс Пайк и говорит: «Ничего страшного, Сесилия, если ты не хочешь это делать, просто скажи вежливо: нет, спасибо».

Сесилия прекращает вопить и приободряется. Жаль, что мне самой это не пришло в голову: бедняжка была напугана до смерти, а я не сумела помочь. Затем она буквально поражает нас всех, когда говорит, что хочет попробовать, если мисс Пайк будет держать ее за руку. Мисс Пайк садится на колени на краю бассейна и берет девочку за руку, рискуя в любой момент просто грохнуться в воду. Сесилия наклоняет голову очень близко к воде, и раздается гром аплодисментов. Меня это трогает до слез, и я понимаю, что, хотя в основном детские групповые мероприятия проходят в духе Повелителя мух, иногда они бывают по-настоящему добрыми.

Это впечатление, тем не менее, ослабевает по мере того, как урок подходит к концу и мы пытаемся одеть тридцать дрожащих мокрых детей. Огромное количество времени уходит на то, чтобы воссоединить наших подопечных с их собственными носками, и я уверена, что некоторые дети в конце концов оказываются одетыми не в ту одежду, в которой пришли. Похоже, что девочкам это все-таки удается лучше, и только Сесилия не может надеть туфли и снова начинает плакать. Я помогаю ей, и она одаривает меня взглядом безграничной преданности и шепчет мне в ухо, что у нее есть конфеты в сумке и она даст мне одну, если я сяду рядом с ней в автобусе по дороге домой. Я не уверена, что могу одобрительно отреагировать на конфеты, но все равно говорю ей спасибо и обещаю сесть рядом с ней, тем более что Чарли четко дал мне понять, что лучше умрет, чем разрешит мне сидеть где-нибудь поблизости от него. Несмотря на то что он не замечал меня весь день, теперь он решает, что я могу оказаться полезной и завязать ему шнурки.

— Видела, как я плаваю, мама?

— Да, дорогой, ты просто молодец.

— Мы купим шоколадку в автомате, как в прошлый раз?

— В прошлый раз мы были одни, Чарли, а сегодня мы с целым классом, мы же не можем купить шоколад всем.

— У Сесилии конфеты в сумке, она всегда ест конфеты, а потом ее тошнит.

Ну, замечательно просто. Я быстренько договариваюсь поменяться местами и обещаю Сесилии сесть с ней в следующий раз, потому что сегодня мне нужно сесть с Чарли, чтобы он не шалил. К счастью, все это звучит вполне разумно, и она соглашается без возражений.

Водитель автобуса заснул, и нам приходится барабанить в двери, пытаясь его разбудить. Мисс Пайк спрашивает, умею ли я выводить людей из обморока. Я не умею, она тоже. Мы стучим немного тише, я достаю свой мобильник, чтобы быть готовой набрать 999, если он начнет синеть. Слава богу, он просыпается, и, после того как находит очки и вспоминает, как открыть двери, мы все забираемся в автобус. Мне немного стыдно оттого, что рядом с Сесилией садится папа Тома, но это единственное свободное место. Некоторое время я обдумываю, стоит ли его предупредить, но в конце концов решаю, что не нужно; скорее всего, обычно больными детьми занимается его жена, так что немного опыта ему не повредит.

Дорога в школу длится вечность, дети совсем расшалились. Мисс Пайк вынуждена дважды вставать с места и хлопать в ладоши. Папа Тома приобретает обильный опыт по использованию пакетов для тех, кого укачивает. Наконец мы въезжаем в школьный двор, заполненный взволнованными родителями. Кейт говорит: «Ну и вид у тебя», мы рассаживаем детей по машинам и едем домой. Занятие в бассейне совершенно обессилило Чарли, так что мы проводим замечательный спокойный вечер перед телевизором, и даже домашнее чтение он выполняет без пререканий. Укладывание в постель тоже проходит довольно мирно, и только в последнюю минуту он совершает отчаянный рывок к свободе. Оказывается, ему просто жизненно необходимо проверить, не спрятался ли оборотень под кроватью в свободной спальне.

К несчастью, под кроватью он находит давно пропавшую деталь от «Лего», и это меняет все, потому что теперь он может закончить установку опускаемой решетки в замке. Напряженные переговоры заканчиваются конфискацией коварного элемента; если я это не сделаю, он просидит до полуночи.

— Я ненавижу тебя, мама.

— А я — нет. Уже поздно, а завтра в школу. Давай так: мы встанем пораньше, достроим замок перед школой, а на завтрак я приготовлю бекон с хрустящей корочкой?

Последующее молчание означает, что Чарли оценивает преимущества сделанного предложения по сравнению с собственным вариантом продолжать настаивать на своем, рассчитывая, что я сдамся. Я делаю особенно строгое лицо в надежде, что это решит его колебания в мою пользу. Решает.

Я просыпаюсь поздно, и Чарли тоже, он всю ночь проспал в своей постели. Я готовлю бекон в гриле, как всегда, подача дыма превышает норму, и мне приходится отдирать бекон от решетки деревянной ложкой. Скрежет такой невыносимый, что от этого у меня поднимается давление и вскоре начинается страшная головная боль. Бекон объявляется достаточно хрустящим, и с замком «Лего» все в порядке, хотя несколько раз раздаются восклицания «Пидер!» и «Твою мать!». Я делаю вид, что не слышу, потому что обе фразы он позаимствовал у меня, когда мы в последний раз собирали «Лего» вместе; мы отправляемся в школу вовремя, и только в последний момент меня охватывает паника, когда я вспоминаю, что совершенно забыла дать ему с собой поесть. Я наспех делаю бутерброды с сыром, стараясь не думать о тех образцовых мамочках, которые дают детям с собой свежеприготовленную пасту и молодой зеленый салат. В бардачке Чарли обнаруживает пачку жвачки и совершенно счастлив.

— Почему это называется бардачком?

— Я не знаю, просто так называется.

— Очень глупо, его должны называть отделением для жвачки.

— Хорошо, в любом случае тебе нужно ее дожевать до того, как мы приедем. Ты же знаешь, что в школе это запрещено.

— Почему?

— Чарли, перестань задавать глупые вопросы.

— Это не глупый вопрос. Мама, ты грубишь. Ой, смотри, вон Джеймс! Останови!

— Я не могу остановить машину посередине дороги, Чарли.

— Почему же?

Мне удается припарковаться, и я напоминаю ему, что нужно выплюнуть жвачку; у меня даже есть чудесным образом найденная в кармане куртки салфетка. Но у него есть идея получше: выплюнуть ее на крышу проезжающей мимо машины. Он так возбужден обсуждением преимущества своего плана, что проглатывает жвачку, чуть не подавившись и очень рассердившись.

— Ты специально это сделала, мама.

— Я вообще ничего не делала, Чарли, ты сам. Ну все, успокойся. Смотри, Джеймс ждет тебя. — На этом он демонстративно выходит и проводит с Джеймсом брифинг о моем ужасном поведении.

Еду домой и звоню Эдне, чтобы договориться с ней, что она придет и посидит с Чарли завтра, пока я на работе. Эдна живет в деревне одна, после того, как умер ее муж, хотя ее взрослый сын часто заходит к ней — обычно попросить денег. Она не любит свою невестку, которую называет «эта женщина». Не без основания, в общем-то: женщина действительно ведет себя как дура. Эдна добрая и мягкая и просто обожает Чарли. И деньги ей нужны, потому что приходится «подкидывать» сыну. Она любит наводить чистоту, особенно отбеливать и полировать, и может навести блеск на любую поверхность. Так что мне придется подсуетиться, чтобы ничего не выглядело слишком запущенным к ее приходу.

Мы договариваемся, что она придет завтра в семь, как обычно. Она говорит, что все равно рано встает, любит начинать день с раннего утра. Мне остается надеяться, что когда-нибудь буду думать так же. Она предлагает погладить белье, и это просто замечательно. Я мою полы на кухне, а потом забываю об этом и, возвращаясь из сада, иду по мокрому полу: остаются грязные следы. Отлично. Пока я перемываю, снова звонит Эдна и спрашивает, нужно ли что-нибудь купить: она как раз идет за покупками. И вот уже не в первый раз я говорю ей, что англиканская церковь должна официально признать ее святой Эдной, покровительницей всех работающих матерей. Она очень довольна.

Сегодня у Чарли игры после школы, а это значит, что мне придется торчать на холодной игровой площадке, да еще и болеть «за своих». Отец Хэрри Чепмена «вызвался» проводить такие занятия, потому что его жена «имеет виды» на место в родительском комитете. Сегодня у них хоккей на траве, а играть никто не умеет. Чарли совершенно безнадежен, он просто с удовольствием бегает туда-сюда и особенно любит изображать из своей клюшки ружье для подводного плавания. Как раз в ту минуту, когда я, уже не чувствуя ног от холода, собираюсь пойти погреться пять минут в машине, раздается страшный крик, и Чарли бежит ко мне, а кровь хлещет у него из носа. Очевидно, Хэрри так сильно врезал по мячу, что он взлетел вверх и, опускаясь, ударил Чарли по носу. За весь матч это единственный мяч, который Чарли сумел блокировать. Я обнимаю Чарли и пытаюсь его успокоить и тут вдруг понимаю, что мой плащ, только что из химчистки, теперь выглядит так, как будто бы я в нем побывала в какой-нибудь аварии. Чарли как будто сошел с ума, он уверяет, что Хэрри сделал это нарочно, но это совершенно не так, потому что Хэрри, сам чуть не плача, прижался к краю площадки. В конце концов мне удается уговорить Чарли принять извинения Хэрри, и тот выражает ему комплименты по поводу всей этой крови. Таким образом, Чарли возведен в «смертельно раненного, но не сдающегося» героя и возвращается на площадку. Все остальные мальчики аплодируют, и Чарли необычайно взволнован. Наконец-то все это подходит к концу, и мы можем ехать домой. Я стараюсь запомнить, что не нужно больше разрешать Чарли играть в хоккей, иначе мои счета из химчистки приобретут астрономические масштабы.

Весь остаток вечера Чарли не перестает ворчать и говорить, что у него сломан нос. Он звонит бабушке с дедушкой и сообщает им о своей ужасной спортивной травме, и они выражают ему соболезнование. Мама говорит, что нам нужно бы сделать рентген, и мне приходится долго объяснять ей, что он преувеличивает и что нос выглядит абсолютно нормальным. Чего не скажешь о моем плаще. Мама с огромным облегчением рассказывает, как однажды я сделала то же самое из-за раны на подбородке. Я качалась на качелях в саду за домом и решила попробовать проехать головой вперед. Тогда я безнадежно испачкала ее любимый розовый свитер из ангоры.

По всей видимости, местный полицейский приходил сегодня в школу и проводил беседу о наркотиках. Чарли, до сих пор под большим впечатлением, сидит в ванне и читает мне лекцию.

— Мама, я решил сказать «нет наркотикам», и ты тоже должна.

— Ну конечно, Чарли, я тоже.

На самом деле сейчас я бы не отказалась от хорошей порции джина с тоником.

— Отлично, и, если кто-нибудь предложит тебе какао, ты тоже должна отказаться.

— Почему же? Что плохого в какао?

О господи, мне теперь уже и какао не попить без лекции о вреде наркотиков.

— Ты знаешь, мама, какао — это такой наркотик. Полицейский сказал, что он даже может быть сладким и привлекательным. Это же ужасно просто. Так что ничего не пей, если не знаешь, что это такое.

— Ты, видимо, имеешь в виду кокаин?

— Откуда ты знаешь, тебе кто-нибудь предлагал?

Чарли сузил глаза и пристально смотрит на меня, пытаясь разглядеть признаки употребления наркотиков.

— Нет, конечно, просто я видела в новостях, и он точно называется кокаин.

— Ну вот. Если кто-нибудь будет предлагать тебе, ты должна отказаться, а потом сказать об этом кому-нибудь из взрослых, например мисс Пайк. Кому ты скажешь, мама, ведь мисс Пайк не будет рядом, если ты на работе?

Не будет, слава тебе господи! Я сразу представляю, как она заставляет всех сидеть прямо, а Барни посылает ее к черту.

— Чарли, я сама взрослая, поэтому мне не нужно кому-нибудь говорить.

Чарли скептически воспринимает мое определение себя как самостоятельного взрослого человека, и, чтобы не вдаваться в подробности, я решаю сменить тему.

— Очень хорошо, Чарли, что ты слушал внимательно и теперь все знаешь о наркотиках. Офицер говорил что-нибудь еще?

— Да много всего. Он много говорил об опасности незнакомцев. Если ты видишь незнакомого человека, можно сделать ему, что захочешь, а потом убежать. Можно даже укусить.

Он замолкает, чтобы я осознала всю прелесть сказанного. Очевидно, что он очень увлечен возможностью укусить первого встречного. Нужно что-то сделать, чтобы избежать осуществления этого действия в ближайшем будущем.

— Кусаться нельзя, Чарли. Только если тебе угрожает реальная опасность, а не тогда, когда человек просто незнакомый. Лучше кричать, пинать и убегать подальше, чем стараться укусить. И вообще, опасные незнакомцы встречаются очень редко, так что не думай об этом.

Я надеюсь, что правильно его настраиваю; я ненавижу такие разговоры, потому что они заставляют меня живо представлять ту кошмарную сцену, когда Чарли похищают какие-то сумасшедшие, и все по моей вине, потому что это я сказала ему, что кусаться нельзя. Тем временем Чарли преспокойненько сидит в ванне и поет неприличные песни собственного сочинения. Мы моем ему голову, и он заявляет, что я стараюсь утопить его. Нужно записываться к парикмахеру: его волосы отросли так, что закрывают глаза.

Однажды я пыталась подстричь его сама, но масса хохолков повылезала неизвестно откуда, и к концу стрижки он выглядел, как пострадавший от сильного электрического тока.

Наконец мне удается уложить его в постель, и я уже поправляю одеяло, как он неожиданно садится и, судя по выражению его лица, собирается сообщить мне очень важные новости.

— Мама, ты знаешь булочки с сосиской?

— Да.

— Ты знаешь, Джеймс приносил их в школу на обед и дал мне откусить, это было очень вкусно, но мне досталось очень мало сосиски. Мы сможем завтра ими позавтракать?

— Завтра не сможем, дорогой, я не успею сходить в магазин.

— Мы можем заехать в магазин перед школой.

У меня сильное подозрение, что на самом деле это ловкий маневр применить на деле новую тактику одобренного полицией кусания незнакомцев.

— Нет, завтра не сможем: мне нужно ехать на работу, ты будешь сидеть с Эдной, но я постараюсь купить их, пока ты будешь в школе.

— Ну ладно, только купи большие, а не маленькие, они невкусные. Ты знаешь, я что-то проголодался, мама. Можно мне перекусить?

— Нет, уже пора спать. Заканчивай разговоры, успокаивайся и засыпай. Спокойной ночи, милый. — Я быстро, спиной вперед, выхожу из комнаты, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.

Через полчаса поднимаюсь к нему в надежде увидеть спящего ребенка. Вместо этого, открыв дверь, слышу сердитый крик: «Уходи, мама, я качаюсь!»

Не знаю, как сказать. Я всегда думала, что поигрывать своим членом вполне прилично наедине с собой, лишь бы не в универсаме, какой бы длинной очередь ни была. Как-то неловко, что я прервала его. Легко представить сеансы семейной терапии в недалеком будущем, когда меня обвинят в сдерживании его психосексуального развития. Решаю, что лучше всего обойтись вообще без комментариев.

— Я просто хотела сказать спокойной ночи. Тебе уже пора спать.

— Ладно, мама. Я люблю свой членик. Держу пари, ты тоже хочешь такой.

Честно скажу, я не ловила себя на таком желании, ну разве только каким-нибудь субботним вечером, если закончился запас джина и шоколада, но объяснять это Чарли я не собираюсь.

— Нет, дорогой, мне нравится то, что есть у меня.

Прекрасно понимаю, что все это — патетическая эвфемическая защита женской сексуальности, но ни на что более ясное я уже не способна.

— Я думаю, членики гораздо лучше. Понимаешь, если есть дырочка в пижаме, можно просто вытащить в нее членик. Ты же не можешь сделать так, да, мама?

Нет, не могу, если, конечно, не перепила. Но оставить этот выпад без ответа я тоже не могу.

— Нет, не могу. Но ты бы даже не родился, если бы у всех были только членики, поэтому оба варианта хорошие. Я люблю то, что есть у меня, а ты любишь то, что есть у тебя. Вот и хорошо. А теперь пора спать, завтра в школу.

Господи, сделай так, чтобы он не поделился этой информацией с мисс Пайк.

Спускаясь вниз, чувствую, что страшно устала от всего этого; наливаю себе чашку чаю. Не успеваю допить, как звонит Лейла. Я рассказываю, что только что произошло. Она находит это очень забавным и говорит, что позаимствует на недельку выражение «Я качаюсь». В разговоре мы упоминаем другие эвфемизмы и к концу истерически смеемся. Наши любимые — «звоночек» и «хэмптон». Нам кажется, что классно было бы дать эти имена некоторым персонажам детских сериалов. А звонила она для того, чтобы договориться о приезде на выходные: она уже давно не видела Чарли. Заманчивая перспектива провести день с Лейлой слегка омрачается лишь тем, что обычно не проходит и часа после приезда, когда она спрашивает, не пора ли Чарли идти спать. Она обожает его, но, занимаясь с ним, очень быстро начинает скучать, как, впрочем, и все другие мои бездетные друзья. В прошлый раз она стала играть с ним в конструктор «Лего», так чуть не впала в кому. А еще на ней всегда надето что-нибудь особенное, и Чарли обязательно посадит пятно. Она обещает, что в этот раз наденет что-нибудь такое, что можно стирать, и мы договариваемся, что она приедет в воскресенье. Мы также подтверждаем предыдущую договоренность поужинать завтра вместе, чтобы посплетничать спокойно без Чарли. Если в воскресенье будет хорошая погода, мы пойдем на пляж. Не могу дождаться!

Эдна должна прийти завтра очень рано, поэтому ставлю будильник на еще более раннее время, чтобы встать и убрать кухню до ее прихода. Просыпаюсь с самыми хорошими намерениями, но вскоре ловлю себя на том, что стою и беззаботно наблюдаю за тем, как птицы строят гнездо в живой изгороди напротив окна. Мне так и хочется вынести им немного туалетной бумаги, из которой можно сделать одеяла, но понимаю, что им больше нравятся прутики и солома с соседнего поля. Мне все-таки удается вовремя протереть кухню чистящим средством, что наводит на мысль о предстоящей серьезной уборке. Я понимаю, что чистыми поверхностями Эдну не провести, но чувствую себя лучше. К половине восьмого я уже одета и готова выходить, но тут Чарли вприпрыжку спускается по лестнице, чтобы рассказать мне свой сон про египтян. Рассеянно улыбаясь, пытаюсь закончить разговор про пирамиды, и тут Эдне удается переключить его внимание на завтрак: она предлагает порезать фрукты и даже срезать всю кожицу. Чарли увлекается, потому что я обычно игнорирую эти действия. Мы все торжественно идем на кухню, и Чарли, пританцовывая, начинает перечислять фрукты, которые он собирается съесть. Его окончательный выбор за ананасами с клубникой, и я быстренько ретируюсь к машине, чтобы отъехать до того, как он обнаружит, что у нас в холодильнике только яблоки и сморщенный старый апельсин.

Дорога — настоящий кошмар: смертельная комбинация из грузовиков, сильного дождя и огромного количества людей, стремящихся попасть в больницу как можно скорее, переходя на резервную полосу. Я застреваю за стареньким мерзавцем в мини-«Метро», двигаюсь со скоростью пятьдесят миль в час в среднем ряду и пытаюсь обогнать грузовики, но совершенно безуспешно. Всякий раз, когда я пытаюсь выйти во внешний ряд, какая-то сука в «БМВ» увеличивает скорость и перекрывает мне движение. Кажется, я останусь в этой пробке навсегда. В конце концов я теряю терпение, жму на газ и быстро перестраиваюсь во внешний ряд, не давая водителю «БМВ» возможности проскочить передо мной. Он взбешен и начинает слепить меня фарами. Я знаю, как отомстить, используя уловку, которой научил меня Барни. Я включаю задние туманные фары, которые освещают заднюю сторону машины, как будто бы я собираюсь сделать экстренную остановку.

Глупо, конечно, с моей стороны так вести себя, но очень радует результат: водитель «БМВ» снижает скорость и отъезжает назад. Определенно, он решил, что я сумасшедшая, потому что я перехожу обратно в средний ряд, так как благополучно объехала мерзавца в «Метро». «БМВ» моментально набирает скорость, чтобы обогнать меня, но не может удержаться и притормаживает, проезжая мимо, чтобы одарить меня угрожающим взглядом, на что я поднимаю палец в знак приветствия, не отрывая взгляда от дороги. У меня на ногтях фиолетовый лак, который придает выразительность этому жесту. Даже не глядя на него, я знаю, что он в ярости. Замечательно.

Доезжаю наконец до парковки в Сохо и обнаруживаю, что свободными остались лишь несколько мест на крыше, поэтому нужно взбираться по отвратительному шатающемуся металлическому пандусу. Какой-то идиот в «Рейндж-ровере» поднимается наполовину, затем нервы у него не выдерживают, и он сдает назад, что всех повергает в ужас, потому что за ним еще две машины. В чем смысл изобретать машины с четырехколесным драйвом и способностью ездить по скалам, если потом их продают идиотам, не способным их даже припарковать? Все парковки в Сохо ужасны, но ездить на поезде очень дорого, долго, а вечером их всего два: в пять и в пять пятнадцать. Позже этого времени приходится ехать через Абердин. Поэтому я езжу на машине. Мне удается въехать по раскачивающемуся пандусу, припарковаться и дойти до офиса, где я сразу обнаруживаю, что оставила в машине очень важные документы, а возвращаться времени нет. Прекрасно.

Барни уже сидит в комнате для заседаний, мечет молнии. Оказывается, он пришел пораньше и хотел сварить себе кофе в новой кофеварке, но обжег себе большой палец, потому что нажал не на ту кнопку не в то время. Стеф предупреждает меня, что он уже настроился на ампутацию и дважды сказал ей отвалить и забрать эту идиотскую машину с собой. Я выражаю свои самые глубокие и искренние соболезнования по поводу травмы, которая на самом деле приняла форму крошечного красного пятнышка, достаю из сумки пластырь с изображением динозавра и предлагаю ему наклеить, «чтобы избежать опасности инфицировать рану». Он уже почти соглашается, но быстро приходит в себя и приказывает мне отвалить. Я нахожу в аптечке мазь от ожогов и настаиваю на том, чтобы обильно смазать его палец. Барни очень доволен и заметно приободрился после того, как ему наложили повязку, и особенно благодаря тому, что все хорошо побегали вокруг него. Ну совсем как Чарли, только крика поменьше, а ругательств побольше.

Мы обсуждаем съемки в Корнуолле на следующей неделе, когда влетает Лоренс. Он ненавидит, если не участвует в обсуждениях, и спрашивает, нужен ли он нам. Должен бы последовать честный ответ «нет», но Барни не может упустить возможность еще раз рассказать о своей ужасной травме. Лоренс говорит, как он его хорошо понимает, он однажды обжег всю руку паром из чайника, это было ужасно. Барни смотрит на него с выражением полного презрения и спрашивает, где он взял эти брюки. На Лоренсе сегодня кожаные коричневые брюки, а это серьезная ошибка, потому что диваны в офисе тоже кожаные, и каждую минуту раздается очень смешной звук, что вызывает смущение Лоренса и огромное удовольствие Барни.

Появляется бухгалтер Рон, и они вместе с Барни поднимаются наверх. Барни совершенно забыл, что посылал Стеф куда подальше, и спрашивает, не может ли она приготовить им чаю. Мир восстановлен, и мы принимаемся за работу. Затем у меня проходит встреча с Роном, я пытаюсь объяснить ему расходы Барни за несколько последних съемочных дней. Так как обычная процедура отчетности для Барни заключается в том, что он просто запихивает все квитанции к себе в карман, а потом бросает некоторые из них в ящик стола, наше обсуждение затягивается. Мы обнаруживаем квитанции на всевозможные вещи, которых я совершенно не помню, и приходится напрягать воображение. В конце концов Рон отпускает меня, но говорит, что будет мне звонить в ближайшее время по некоторым вопросам. Отлично.

Список поручений на моем столе повергает меня в шоковое состояние, так что я выхожу попить кофе с булочками и пью так много кофе, что наступает сильная реакция на кофеин, — мне кажется, что начинается сердечный приступ. Неожиданно я вспоминаю о булочках с сосисками Чарли завтра на обед, пытаюсь найти что-нибудь подходящее поблизости, на меня смотрят, как на сумасшедшую, и предлагают только пирог со шпинатом. Мне приходится тащиться в «Маркс и Спенсер» на Оксфорд-стрит, и я покупаю две большие упаковки, как и было велено. Стараюсь даже не смотреть вокруг, а то застряну здесь надолго, пытаясь вспомнить, чего еще нет у меня в холодильнике. Женщина за кассой оглядывает меня с сожалением, по всей видимости, она решила, что у меня проблемы с аппетитом и что я собираюсь съесть на обед восемь булочек с сосиской слоновьего размера. Вернувшись в офис, я нахожу список поручений еще более увеличившимся, но беру себя в руки, делаю необыкновенное количество телефонных звонков и даже дозваниваюсь до большей части съемочной группы, как вдруг вспоминаю, что уже почти шесть часов, а я еще не звонила домой.

У Эдны все хорошо, а у Чарли нет. Ему очень не понравилась пицца, которую Эдна приготовила на ужин, и он спрашивает, можно ли ему вечером посмотреть «Баффи — вампир-убийца», но тогда ему точно будут сниться кошмары. После сложных переговоров Чарли соглашается лечь спать в свое обычное время, а «Вампира» мы посмотрим завтра вместе. На деле это означает, что я должна буду отвлекать его в самые страшные моменты щекотанием. Обычно ему это не нравится, но, по крайней мере, он не будет просыпаться с криками посреди ночи. Эдна не знает, как включить видео, мне вообще с трудом удалось ее убедить, что использование микроволновки не испортит ее химическую завивку. Так что мне приходится пуститься в долгие объяснения, как поставить кассету, и все закончится тем, я думаю, что она запишет финал международных соревнований по боулингу.

Мы встречаемся с Лейлой для раннего ужина в модном клубе. Как всегда, я приезжаю позже, и она уже сидит у стойки бара, выглядит сногсшибательно в новом костюме баснословной стоимости. Действительно, баснословной, но в нем она чувствует себя потрясающе, посему, как она замечает совершенно справедливо, это удачная покупка. Клуб заполнен неимоверно худыми женщинами, на которых, похоже, надето только нижнее белье. Полным-полно кружевных лифчиков, высоких каблуков и крошечных кардиганов. В моде снова цветочные мотивы, но все цвета — кислотные. И только на сорок второй размер. На большие — длинные черные жакеты. Я чувствую себя на восемьдесят лет, и мне кажется, что мой длинный черный жакет недостаточно длинный. Отказаться от десерта? Ни за что.

Я не пью, потому что за рулем, а Лейла все время подливает себе из бутылки шампанского и уже сильно навеселе. Вокруг полно рекламных типов, и мы старательно вычисляем, кто есть кто. Я в который раз убеждаюсь, что моя память на имена значительно ниже среднего показателя. Лейла же помнит всех, включая имена их детей и домашних животных. Я даже не могу вспомнить имя действительно замечательной женщины, с которой работала в прошлом году, — и мы проводим весь вечер в баре, составляя список самых ненавистных качеств режиссеров, мужчин вообще, наших бедер и парикмахеров, которые стригут волосы слишком коротко.

Наконец мы возвращаемся за свой столик, и начинается очень сложный процесс оформления заказа. Лейла на какой-то новой диете и может есть продукты в каких-то очень странных сочетаниях, но ей также нужно убедиться, что я закажу то, что ей хочется, и тогда она сможет поесть мою еду, но это не считается, потому что она ведь ее не заказывала. Все идет замечательно до того момента, когда мы доходим до чипсов: я предлагаю взять две порции, а она сердится и говорит, что я нарушаю правила. В конце концов мы заказываем одну большую порцию, когда ее приносят, она оказывается действительно большой, едва помещается на столе, так что все замечательно. Я рассказываю ей, что мама арендовала виллу в Испании на неделю, на время школьных каникул после Пасхи, и что она пригласила меня с Чарли. Это будет замечательной возможностью избежать обычной весенней погоды со штормами и проливными дождями. Мама говорит, что ей нужен небольшой отдых, а папа придумал турнир по гольфу и поэтому не поедет. Ему не очень нравится отдых с детьми младше десяти лет. Лейла считает, что эта поездка — замечательная идея, и она планирует что-то в этом роде. Ее идея чего-то в этом роде заключается в том, чтобы провести неделю в Венеции, я предлагаю поменяться, но она не соглашается, ведь Чарли будет скучно, и он наверняка упадет в Гранд-канал. Опечаленная, я вынуждена согласиться, и обещаю привезти ей ослика из соломы.

Мы переходим к сплетням на общие темы, и Лейла заставляет меня смеяться так сильно, что я даже поперхнулась, и официант вынужден хлопать меня по спине. Честно говоря, я думаю, что он мог бы и не стучать так сильно, но мое самообладание восстанавливается, а Лейла замечает, что могло быть и хуже, если бы он применил метод Хаймлиха. Мне даже жаль, что он этого не сделал; пытаясь меня поднять, он бы не мог так противно ухмыляться. Десерт просто сказочный — новая диета Лейлы явно включает крем-брюле, а кофе и счет приносят без обычного получасового ожидания. Наверное, официант испугался, что я могу опять поперхнуться. Лейла настаивает, что сама оплатит счет, и заставляет меня пообещать, что свою долю я истрачу на подарок Чарли, но купить я должна что-нибудь шумное и пластмассовое. Ей пора уходить: у нее свидание с новым знакомым, они идут на танцы. Не представляю, откуда у нее столько энергии, я сама едва смогу доплестись до машины.

Лифт не работает, и, к тому времени когда я добираюсь до верхнего этажа, я задыхаюсь и чувствую, что мне нужно полежать. Идет проливной дождь, и пандус ужасно скользкий. Чуть не упала два раза. Дохожу наконец до машины и сваливаюсь, обессиленная. Хорошо бы поспать чуть-чуть, но ограничиваюсь тем, что снимаю лифчик (чтобы почувствовать себя более комфортно), не снимая при этом свитера, все это сопровождается движениями в стиле человека-змеи. В тот момент, когда я вытаскиваю лифчик из рукава, я понимаю, что машина напротив совсем даже не пустая. Мужчина за рулем смотрит на меня безразлично, я думаю, что он вообще ничего не видел, потому что прикидывает, как спуститься по трапу и не врезаться одновременно в стену внизу. А вот женщина на заднем сиденье явно позабавилась.

Дорога домой несравнимо более спокойная, чем дорога в город. Мимо проносится «мерс» со скоростью значительно выше ста километров, а через пять минут я вижу его на обочине в сопровождении полицейской машины. Ура. Наконец-то дорожная полиция сделала что-то полезное. Полицейская машина сверкает огнями, как новогодняя елка, не представляю, как водитель «мерса» мог ее не заметить, но думаю, что езда на скорости больше ста во внешнем ряду потребовала использования всех его мозгов. Когда я прихожу домой, Эдна дремлет у камина. Она не забыла включить внешнее освещение, поэтому я не свалилась на клумбу, вылезая из машины, как обычно у меня получается. Замечательное окончание долгого дня, и она говорит, что Чарли вел себя по-ангельски. Я знаю, что это абсолютная ложь, но очень приятно слышать. Она справилась с видео и очень довольна собой. Я решила не говорить ей, что она записала не ту программу.

Булочки с сосиской — настоящий хит следующего утра, и, конечно же, Чарли отчаянно хочет съесть одну на завтрак.

— Мама, правда, эти сосиски замечательные?

— Отличные.

— Да, я думаю, что тот, кто их придумал, заслуживает медали, правда?

— Да. Давай быстрее, и надень носки, а то мы опоздаем.

— А можно получить медаль за булочки с сосиской?

— Чарли, я не знаю, надевай носки.

— Ладно-ладно, зачем кричать. Я просто спросил. Правда, мама, тебе нужно больше отдыхать.

Он смотрит на меня с ангельской улыбкой, и я едва сдерживаю желание стукнуть этой сосиской ему по носу.

— Я люблю тебя, мама. Как ты думаешь, а чай мы сможем попить с такой сосиской?

— Думаю, сможем, Чарли.

Я выезжаю из дому очень рано, чтобы ехать в Корнуолл на съемки сюжета о каше. Эдна посидит с Чарли до вечера, а потом приедут мама с папой. Дорога очень красивая, но выматывающая. Дорожные указатели все какие-то бестолковые, и я доезжаю до развилки дорог, ведущих в совершенно разные направления. Солнечный свет льется через деревья, посаженные вдоль дороги, так что лучи солнца то и дело ослепляют меня, как вспышки природного фотоаппарата. Интересно, я успею съехать с дороги прежде, чем в полную силу скажется эффект ярких вспышек на мозге?

Наконец нахожу пару солнцезащитных очков на дне сумки, но у них только одна дужка, вторая исчезла самым загадочным образом. Я очень осторожно прилаживаю их на носу и теперь выгляжу, как в сценке «встретились два идиота». Я подпеваю вслух Арету Фрэнклину, и всякий раз, когда мы оба берем высокую ноту, мои очки сваливаются.

Постепенно мне удается найти дорогу в Корнуолл и даже в отель, который представляет собой одно из отвратительных современных зданий с многочисленными цементными площадками и огромной автостоянкой, забитой до предела. Я все-таки нахожу свободное место, но мне приходится пешком долго идти до входа в отель, таща при этом все свои сумки, потому что это как раз такое место, где придется ждать часов эдак шесть, пока соизволят принести багаж из машины в номер. И в итоге это происходит как раз в тот момент, когда ты встал под душ.

Отель забит участниками какой-то финансовой конференции. Они все взволнованы предстоящим событием. Уверена, что Лоренс специально заказал мне номер именно здесь, зная, что будет полно делегатов. Барни и все остальные остановились в более навороченном отеле на вершине горы, выходящем на бухту, но Лоренс сказал, что там не было свободных одноместных номеров, так что мне пришлось бы делить номер с кем-нибудь из группы или остановиться здесь. Фойе заполнено мужчинами и несколькими женщинами в темно-синих костюмах, выкрикивающих громкие приветствия и обменивающихся визитками. Я планирую провести спокойную ночь, а утром быстренько все проверить до того, как в обед приедут Барни и группа. У нас как раз останется время начать установку оборудования и закончить до того, как возникнут какие-нибудь проблемы. Надеюсь. Нахождение в одном месте съемочной группы и воды ничего хорошего не сулит. Может быть, следовало предупредить местную спасательную службу?

Моя комната пластмассово-безвкусная, но без детей, поэтому я сразу засыпаю. Просыпаюсь от голода и, понимая, что в номер еду принесут ужасную и через пару часов, в старых джинсах и джемпере спускаюсь в ресторан, заполненный финансистами в вечерних костюмах. Умоляю официанта найти мне столик, он в конце концов смягчается и говорит, что спросит у «джентльмена», не возражает ли он, чтобы к нему за столик посадили еще одного посетителя. Прежде чем я успеваю его остановить, он уже на другом конце зала разговаривает с мужчиной, сидящим за двухместным столиком у окна Замечательно.

Я иду к столику с уверенностью, что в течение всего ужина буду выслушивать лекцию о пенсиях от этого делегата конференции, который такая зануда, что с ним и сидеть-то никто не захотел, но вместо этого мне навстречу встает необыкновенно интересный мужчина. Я искренне благодарю его за разрешение разделить с ним столик и ужасно сожалею о том, что на мне такая дурацкая одежда. Он говорит, что мне сначала следует попробовать суп, а потом уже так горячо благодарить его. Он говорит это с замечательным шотландским акцентом, что-то среднее между Шоном Коннери и Мелом Гибсоном в «Отважном сердце». Я улыбаюсь, изучаю меню и принимаю решение не брать суп. Финансисты теперь сильно шумят и рассказывают друг другу, что в следующие несколько дней в бухте будут проходить съемки фильма. По слухам, приедет Том Круз. Я не знаю точно, снимается ли он в рекламе каши, но держу пари, выглядел бы он потрясающе. Правда, бюджет пришлось бы немного увеличить.

Все очень увлечены этой перспективой общнуться со звездами и решают, что сразу, как только начнутся съемки, побегут в бухту и постараются познакомиться с Томом. Вот здорово! Барни так терпелив с людьми, купающимися в лучах славы. Мой сосед по столику представляется как Мак; я не понимаю, имя это его или фамилия, но уточнять не хочется. Он спрашивает меня, что я делаю в Корнуолле, и я решаю ничего не говорить ему о работе, в основном потому, что люди за соседним столиком услышат меня и навострят уши. Я отвечаю, что у меня маленький отпуск, и узнаю, в свою очередь, что он — искусствовед, приехал посмотреть некоторых местных художников.

Приносят еду, вполне приличную, хотя Маку, похоже, повезло меньше, и теперь он с любопытством рассматривает морковь, нарезанную цветочками. Я не заказывала первое и сразу перешла к стейку, чипсам и салату. Мы еще поддерживаем разговор, в зале становится совсем шумно. Маку это не нравится, и он предлагает выпить кофе в баре. У него божественный акцент, и я в воображении уже вижу его одетым в килт, потом себя, одетой в килт, потом опять его, но уже без одежды… Мне нужно взять себя в руки, чтобы не выставиться полной дурой. Нам приносят счета, и официант улыбается мне противной улыбочкой и даже вроде как подмигивает, когда мы выходим из зала. Оказывается, что бар тоже заполнен финансистами, а один из них пытается оживить общую атмосферу, танцуя на столе.

Мак спрашивает, не выпить ли нам кофе в его номере, никаких намеков, так приятно продолжить разговор. Я охотно соглашаюсь, потом понимаю, что нужно было вести себя более сдержанно. Втайне я надеюсь, что намеки последуют, но до этого мне нужно как-нибудь добраться до своей комнаты и сменить свое ужасное старое нижнее белье. Когда Мак встает, он выглядит еще импозантнее. Он очень высокий, пахнет изумительно, и это заставляет меня вспомнить, что сама-то я не пользовалась духами. У него также поразительные голубые глаза и темные вьющиеся волосы замечательной длины. Никакого намека на хвостик, или серьги, или какие-либо другие аксессуары, присущие искусствоведам, — хотя, честно сказать, у меня и нет таких знакомых, поэтому отсутствие хвостика может быть вполне естественным. Мы поднимаемся к нему в номер после некоторого неловкого молчания в лифте, и я оказываюсь в номере люкс, с тремя диванами и огромным светло-голубым ковром. Кровати не видно, но есть еще две двери, ведущие из главной комнаты, а также балкон, выходящий на море. Мак объясняет, что у него прибыльный бизнес, поэтому он решил поселиться в приличном номере. Совершенно с этим согласна, вот только уговорить бы Барни следовать этой логике.

Мак заказывает кофе и пускается в долгое обсуждение с горничной, чтобы к кофе подали petit fours[11], нет, не шоколад, нет, не печенье. Боже мой, неужели никто не знает, что такое petit fours! Да, кусочки марципана и маленькое печенье. Спасибо. Потом он говорит, что, может быть, я хотела какой-нибудь десерт, ведь мы так неожиданно быстро ушли из ресторана? Я думаю, это прекрасная идея, я рада его объяснению, а то уже начала опасаться, что у него пунктик насчет марципанов.

Мы долго сидим и разговариваем, приносят кофе с маленьким печеньем, которое может сойти за petit fours, в баре обнаруживаем бренди, приятно холодное на вкус. Мак рассказывает, что развелся в прошлом году, у него двое детей, Дейзи и Альфи. Он показывает мне фотографии, они очень милые. Альфи очень похож на него, только маленький, со смешными волосами, в костюме Бэтмена.

В середине общего разговора он неожиданно выпаливает: «Знаешь, мне очень жаль. Мне это очень важно, я очень хочу поцеловать тебя, ну очень сильно хочу. Можно? Я не хочу показаться наглым, получить синяк или что-нибудь такое. Можно?» Он смотрит на меня особенным умоляющим взглядом, которому, он сам знает, невозможно сопротивляться. Это заставляет меня рассмеяться, и я смеюсь так сильно, что он даже обижается, пока мне наконец не удается сказать, что это будет очень здорово. Он говорит, что подождет, когда я перестану смеяться, пожалуйста. Я прекращаю в ту же секунду.

Удивительно просто, как быстро и легко ты сливаешься с партнером в поцелуе, мне бы хотелось остаться на диване на всю ночь, но Мак явно хочет перейти в спальню, и там скорость увеличивается. Мое ужасное третьеразрядное нижнее белье не представляет собой препятствие, хотя Мак и смотрит на мой старый серый лифчик с некоторым удивлением. Я объясняю, что у меня есть красивые шелковые, но не думала, что придется сегодня демонстрировать их, и в основном ношу удобные. Попробуй походить, когда грудь притянута к подбородку, а щель между поднятыми грудями очень даже ничего, но там собираются крошки от печенья, если потерять бдительность во время еды. Маку очень нравится идея о щели между приподнятыми грудями, и он требует демонстрации. Потом он произносит кучу неприличных слов со своим красивым акцентом. Я засыпаю совершенно изможденная а, просыпаясь в пять, не могу понять, где я. Собираюсь незаметно выскользнуть из комнаты, но Мак просыпается и требует сказать, куда я иду. Я говорю, что хочу вернуться в свою комнату, чтобы поспать спокойно, он неохотно соглашается, но потом мы долго прощаемся, и я выхожу от него только в половине седьмого.

Чувствуя себя очень довольной и красивой, я валюсь в постель у себя в номере, поспать часок, прежде чем решить, где взять силы для работы сегодня. Оказывается, не могу заснуть: сцены прошедшей ночи сразу встают перед глазами, как только я их закрываю. Все это очень выбивает из колеи. Заказываю завтрак и принимаю душ. Чуть не утонула в душе, такое чувство, что разбил частичный паралич; ноги как ватные, спина болит убийственно. Мне как будто девяносто пять лет, волосы сзади спутались так, что придется ножницами отрезать. На плече растет огромный синяк, это я упала в какой-то момент ночью с кровати и попала на туфли.

Приносят огромное количество кофе и тосты, я начинаю чувствовать себя как нормальный человек, а не как пострадавший от землетрясения. Собираюсь позвонить Лейле, чтобы она провела сеанс психотерапии, но в эту минуту звонит мой мобильник. Это Барни, в отвратительном настроении, просит меня поскорее добраться до бухты и посмотреть, там ли еще лодка. У меня уже длинный список неотложных дел. Не знаю, что делать с Маком, но тут звонит местный телефон, это он, благодарит за чудесную ночь. Он нашел мою сережку в своем ботинке, может быть, я заберу ее, а то ему она не подходит? Интересно, как он узнал мой номер, но я рада, что ему это удалось, хоть это и некрасиво со стороны администрации отеля. Я отвечаю, что тоже очень рада, мы флиртуем бесконечно долго и договариваемся встретиться вечером в баре. Мак говорит, что собирается посмотреть картины в Сейнт-Ивсе, вернется к девяти. Остается надеяться, что я тоже вернусь к этому времени в отель, а не застряну в бухте, ограждая группу от перевозбужденных делегатов конференции.

Я еще не знаю, как мне быть: вся группа будет болтаться ночью, и мне придется за ними приглядывать, но решаю, что подумаю об этом позже. Может быть, просто все объясню Маку и придумаю какую-нибудь отговорку за вчерашнюю неправду. Делаю короткий звонок домой; Чарли заявляет, что бабуля совершенно глупая, заставила его съесть хлопья с молоком, и его может вырвать в любую минуту. Бабушка выхватывает трубку и говорит, что он сам попросил, более того, он наотрез отказался есть что-либо другое. Я говорю, что он часто так делает, и мы обе соглашаемся, что это отвратительно. Она предлагает мне всегда покупать одни и те же хлопья, чтобы не было проблемы выбора. Это мне напомнило, что я до сих пор ненавижу «Витабикс»[12], так что нет однозначного ответа. Я несусь в бухту и пытаюсь уговорить лодочника простоять там весь день, а сама потихоньку проверяю, сколько у него спасательных жакетов.

Барни и съемочная группа прибывают сразу после обеда и устраивают традиционную свалку из оборудования, перекрикиваются, но понемногу нам удается обсудить планы на завтра. Барни хочет начать совсем-совсем рано, чтобы застать ранний утренний свет, который, по его мнению, просто волшебный. Группу это не очень вдохновляет. Владелец лодки вообще не воодушевлен такой перспективой и постоянно переспрашивает меня, действительно ли Барни сказал, что он должен быть на месте в четыре часа утра. Очень печально, но это действительно так. Как раз в тот момент, когда мы собираемся закончить на сегодня, огромный черный «Мерседес» въезжает в бухту и направляется к нам. Я собираюсь послать кого-нибудь, чтобы отправить его назад, но тут нас осеняет, что это, должно быть, из агентства, просто приехали заранее. Как всегда. Машина останавливается, и из нее выходит Люси, режиссер агентства. Ее сопровождает странный с виду человек, наверняка заказчик. Похоже, что Барни сейчас хватит апоплексический удар, заказчик нервничает, но настроен решительно.

Мы знали, что Люси должна приехать, но никто ни слова не сказал о заказчике. Барни терпеть не может, когда приезжают заказчики, потому что они задают кучу глупых вопросов и требуют к себе исключительного внимания. А еще они частенько привозят с собой «идеи», которые просто говняные, и настаивают на их немедленном воплощении, лучше всего — использовании в каждом кадре. У Барни устойчивая скандальная репутация по умению посылать их куда подальше. Самим агентам следует отправиться туда же, если они не могут удержаться от выражения собственных идей. Был такой знаменитый случай, к счастью, до меня: во время съемок на пляже он на самом деле провел палкой на песке черту и сказал, что если кто-нибудь, будь то агент или заказчик, переступит ее, то он уйдет домой. Все подумали, что это шутка, и переступили. Он ушел домой.

Я с ужасом понимаю, что это очередная проделка Лоренса. Люси вырывается вперед и лопочет: «Знаете, мне очень жаль, что так произошло, но он настаивал, что приедет заранее, и Лоренс сказал, что предупредил вас, и все нормально, правда?» Барни уставился на меня: «Ты что, забыла сказать?» Здорово. Я уже собираюсь объяснить, что Лоренс, как всегда, мне ничего не говорил, но тут открывается задняя дверь, и выходит мужчина, который кажется удивительно знакомым.

Это Мак. Он бледнеет, не знает, что делать дальше, но потом подходит и начинает разговаривать с Барни, который его знает, и они идут смотреть лодку. Я болтаю с Люси и заказчиком, про которого чуть не забыли, и стараюсь тем временем придумать, как себя вести при этом неожиданном повороте событий. Люси говорит, что Мак — новый художественный директор агентства, который поставил нам этот заказ, и он решил приехать неожиданно, чтобы посмотреть, как Барни работает. Превосходно. Мне ужасно хочется рассказать Люси, как неожиданно развиваются события для меня лично, но удерживаюсь от этого, потому что заказчик рассказывает нам, как он хотел приехать рано, чтобы держать ситуацию под контролем и понять самому, как мы умудримся потратить все эти деньги.

Мы с Люси в течение десяти минут прилагаем нечеловеческие усилия, чтобы только объяснить ему, что держать ситуацию под контролем — не самая эффективная тактика в отношениях с Барни, потом Люси вызывает огонь на себя и уводит его поговорить с глазу на глаз, а я тем временем делаю выразительные жесты у нее за спиной, призывающие Барни быть повежливее.

Незаметно сбоку подходит Мак:

— Кому это ты машешь?

— Отвали.

— Боже мой, Энни, мне очень жаль. Поговорим сегодня вечером, хорошо?

— Отвали, иди лучше купи несколько картин.

— Надеюсь, ты не рассердишься, но твой словарный запас не отличается разнообразием, милая.

— Отвали.

— Очаровательно. Ну, как тебе твой небольшой отпуск на море?

— От-ва-ли. У меня были более серьезные причины солгать, чем у тебя. Неизвестно еще, кем ты мог оказаться на самом деле, может быть, извращенцем каким-нибудь. Впрочем, так и есть. Знаешь, что Барни сделает со мной, если узнает? Это так непрофессионально. А если узнает кто-нибудь из группы, мне конец.

— Знаю. Поэтому я предлагаю сохранять спокойствие и обсудить все сегодня вечером. В девять, в баре отеля. Не опаздывай.

Здесь этот наглец отворачивается, подходит к заказчику и отводит его к машине, обещая все рассказать ему в отеле, а завтра мы опять встретимся, с новыми силами, ха-ха-ха.

Барни понимает, что что-то не так, но не вникает, потому что не хватает очень важной части оборудования, и он готов поднять страшный скандал. Я кручусь как белка в колесе, стараясь предотвратить кризис и одновременно пытаясь заставить членов группы перестать толкать друг друга в море. Потому что наверняка кто-нибудь упадет. Меня полностью игнорируют. Кто-то падает — это Дейв, электрик, и лодочнику приходится вылавливать его, он совсем не считает, что это смешно. Дейв выжимает карманы и выливает воду из капюшона. Группа, и Барни в том числе, находит это просто уморительным. Все развеселились, дурачатся, а Барни просто счастлив, что завтра мы сможем начать снимать, установив камеру в направлении рассвета, и мы все вместе отправляемся обратно в новомодный отель и открываем счет в главном баре.

Барни уходит к себе, ему нужно позвонить, я тоже говорю, что валюсь с ног и ухожу в свой отель спать, но он может звонить мне на мобильник, если нужно. Похоже, что вся группа занята заказыванием закуски и просмотром спортивной программы по кабельному телевидению, так что я могу быстро смотаться к себе в отель, не дожидаясь, пока половина из них начнет приставать ко мне с требованием еды.

Оказавшись у себя в номере, сразу же звоню Лейле для получения скорой помощи. Она считает, что все это очень смешно.

— Послушай, Лейла, это не смешно. Если Барни узнает, он придет в бешенство.

— Ну перестань. Его всегда что-нибудь приводит в бешенство, но ты умеешь с ним обращаться. Ты же знаешь, как делаются дела: переспи с агентами, если нужно, но никогда не спи с членами группы. Расскажи мне поподробнее об этом мужчине.

— Его зовут Мак.

— О боже. Не Мак Макдональд?

— Да, похоже.

— Ну ты даешь! Как ты могла не узнать Мака Макдональда? Его называют Мак-Нож, все его боятся. Он из Глазго и однажды угрожал заколоть заказчика в приступе гнева. Он провел эту замечательную кампанию для Персиля в прошлом году.

— Что? Этот ужас с младенцем?

— Да нет же, глупая, ту, что с собакой. Это новый сотрудник Би-Эл-Си, которая теперь Би-Эм-Эл-Джи. Узнаешь? Это просто фантастика, он художественный гений, но и деньги хорошие, конечно. Они платят ему целое состояние и вынуждены были отвалить ему часть агентства. Чтобы переманить его у Ди-Ди-Тэ. Ради бога, понимаешь теперь, кто это?

— Ну конечно, я знаю имя, но вчера он мне не назвал своей фамилии, и потом, все связи с агентствами поддерживает Лоренс, ты же знаешь. И мы не работаем больше с Ди-Ди-Тэ, после того как Барни разбушевался однажды на съемках и отказался вернуться. Откуда я могла знать, как он выглядит?

— Да, я не подумала об этом. Ну теперь-то ты знаешь, как он выглядит, лучше, чем кто-либо из нас. На самом деле, я вспоминаю теперь, несколько месяцев назад я познакомилась с ним на вечеринке и пыталась пофлиртовать, но это было все равно что заигрывать с деревом — такой суровый и прекрасный, но абсолютно непроницаемый, когда доходит до светского разговора. Он бесподобный, дорогуша. Ура, ура! Наконец-то ты спишь с кем-то, не похожим на беженца.

Лейла всегда не одобряла мой выбор мужчин, предпочитая тип театральных завсегдатаев моему типу бледных и задумчивых героев-работяг. На самом деле, Мак совмещает в себе оба этих типа.

— Да, но, Лейла, что мне теперь делать? Мы должны встретиться в баре, и я уверена, что нас кто-нибудь увидит. Я не знаю, как со всем этим справиться, и у меня с собой нет приличной одежды, я уже совсем извелась.

— Перестань, время развлечься. Какая у тебя одежда? О господи, только не эти ужасные джинсы!

Далее следует довольно болезненный разговор, в котором Лейла заявляет, что вообще не понимает, почему я все время одеваюсь, как спортсменка, и она говорила, чтобы я выбросила тот ужасный старый лифчик давным-давно. Выпустив пар, она успокаивается, как всегда.

— Ты безнадежна, поэтому изумительна. Надень белую футболку, обтягивающую — заколи ее булавками, если нужно, — и тот ужасный старый кожаный пиджак — но не застегивай его, — и самые чистые джинсы, какие сможешь найти. И не надевай свою вязаную шапку. И те ужасные старые колодки — лучше иди босиком, если другого ничего нет. У тебя много презервативов?

— Лейла, замолчи. У нас будет профессиональный разговор, как все уладить, чтобы завтра не было проблем.

— Ну конечно, а потом он тебя хорошенько оттрахает. Есть презервативы?

— Да, держу упаковку на всякий случай в косметичке с банными принадлежностями, в той, которую ты заставила меня купить в прошлом году.

— Хорошо, у них не прошел еще срок годности?

— Лейла, я предупреждаю тебя.

— Ладно. Будь осторожна, дорогая, и постарайся хорошо провести время. А потом ты мне расскажешь, как все прошло, когда вернешься домой. Люблю, пока.

Она повесила трубку. Я звоню маме и болтаю с Чарли, которому сегодня в качестве исключения разрешили лечь попозже.

— Бабуля приготовила сосиски к чаю, они были здоровские. Лучше, чем твои. Ты должна их жарить на сковородке, как бабушка. А дедушка возьмет меня завтра на рыбалку, и, может быть, мы поймаем акулу.

Я говорю, что вряд ли в нашем озере водятся акулы, но он отвечает, что я ничего не понимаю в рыбалке и что они с дедушкой знают лучше.

Я все еще не знаю, что сказать Маку, но надеваю одежду, которую посоветовала Лейла, просто на всякий случай. Без пяти минут девять я спускаюсь, нахожу свободное место в баре и заказываю тройную водку. Вся вчерашняя финансовая братия еще в ресторане, так что в баре блаженное спокойствие. Мак входит неторопливо, берет пиво, подходит и садится.

— Послушай, мне действительно очень жаль. Я просто не хотел разговаривать об этой чертовой рекламе весь вечер, но я никогда бы не подумал, что ты окажешься чертовым продюсером.

— Что ты имеешь в виду — я что, не выгляжу как продюсер?

— Честно сказать — нет. Ты недостаточно ненормальна.

Мне это нравится, но я стараюсь не показывать этого.

— Что мы будем теперь делать? Я думаю, мы притворимся, что ничего не было, и просто будем продолжать работу.

Честно сказать, когда я снова его увидела, я подумала прямо противоположное, но мне не хочется показаться напористой.

— Ты знаешь, я думал об этом. Понимаешь, мне совсем не хочется этого делать. Не думаю, что это подходящий вариант.

С одной стороны, мне это понравилось, с другой — рассердило. Господи, как будто пятнадцать лет опять. Как будто он один будет все решать. Я только собираюсь сказать ему, какая он зануда, как он наклоняется и целует меня. Крепко. В середине нашего страстного объятия входят двое из группы, Джордж и Кевин.

Они застыли в дверях, уставившись на нас с открытыми ртами.

— Б…! Только что вошли двое наших.

— Черт.

Джордж с Кевином усаживаются за стойкой бара, притворяясь, что ничего не видели. Но я знаю, что видели, и они знают, что я знаю.

— Я пойду в свою комнату, а ты поговори с парнями, а потом поднимайся ко мне.

— Это такой твой план?

— Да, Денежка-Копеечка, и это очень хороший план.

Не могу не рассмеяться. Но также не могу не ругаться и добавляю, что я не пойду к нему в номер, как хорошо дрессированный песик, потому что это будет очень уж заметно.

— В таком случае, я буду сидеть здесь и целовать тебя в самые неожиданные моменты весь вечер напролет.

— Нет, не будешь.

— Я сделаю это, ты знаешь.

— Ну ладно, ладно. Ты поднимайся к себе в комнату, а я постараюсь что-нибудь придумать, чтобы ребята не схватились за мобильники, как только я выйду.

— Хорошо. Я буду ждать тебя у лифта. У тебя десять минут. Иначе я возвращаюсь.

Он встает и выходит.

Джордж с Кевином смотрят на меня, изображая удивление.

— Это был Мак, тип из агентства? — говорит Джордж. — Что ты с ним сделала? Он выглядел так, будто ты отшила его. — Он насмешливо фыркает в стакан.

Я поднимаюсь и медленно подхожу к ним. Строго глядя на Джорджа, я говорю ему, что если он скажет хоть слово кому-нибудь, даже своей маме, то я позвоню его жене и расскажу ей об официантке из «Маленького шефа» в прошлом году. Джордж бледнеет, Кевин хихикает. Я говорю Кевину, что позвоню жене Джорджа и в том случае, если что-нибудь скажет Кевин, а Джордж сильнее его. Я думаю, это сработает.

Я выхожу из бара и вижу, что Мак торчит у лифта под пристальными любопытными взглядами администратора. Лифт открывается, мы заходим, и Мак начинает целовать меня. Мне это нравится безумно, но тут лифт останавливается, и входит пожилая пара. Так как я не хочу попасть в полицию за совершение непристойного поступка в лифте отеля, потому что это наверняка дойдет до родительского комитета, я пристально смотрю на Мака, пока мы едем до его этажа. Мы выходим, двери закрываются, и нам слышно, что пожилая пара смеется. Маку совершенно все равно, и, как только мы оказываемся в безопасности по ту сторону дверей его номера, мне тоже.

Постепенно мы понимаем, что сильно проголодались, заказываем кофе с бутербродами и пытаемся придумать, как бы нам пережить съемки, которые должны начаться через несколько часов. Мы решаем, что будем действовать по обстоятельствам и надеяться, что Джордж с Кевином будут держать язык за зубами. Я добираюсь до своей комнаты в половине третьего. Не представляю, как в ближайшие двенадцать часов я смогу говорить, не то что работать. Никак не могу выбрать, что надеть, так как будет прохладно, но тут звонит телефон.

— Я просто хотел сказать, что ты замечательная, и я хочу встретиться с тобой в Лондоне, если ты согласишься. Это на тот случай, если не успею сказать это тебе позже.

Он кажется немного смущенным таким своим порывом и сразу кладет трубку. Я в восторге и неожиданно чувствую себя значительно бодрее.

Наступил день моего свидания с Маком, и я очень нервничаю. Кейт предложила взять Чарли на ночь.

— Я положила пижаму и все его вещи в сумку, и его особое одеяло тоже. Он уже почти забыл про него, но сегодня может вспомнить.

— Хорошо. Но что-то я сомневаюсь, что они сегодня вообще будут спать.

— Похоже на то. Спасибо, Кейт, он так доволен. Я с удовольствием сделаю это же для тебя, в любое время.

— Ну, если повезет. Джеймс тоже рад. Он такой возбужденный с самого утра, даже убрал свою комнату. Ну давай, отправляйся и постарайся хорошо провести время. За Чарли не волнуйся. Обещаю, что позвоню тебе, если его будет тошнить или что-нибудь в этом роде.

— Ладно, хотя, похоже, это меня будет тошнить. Я так волнуюсь, что это даже смешно, ведь мое последнее свидание было так давно.

— Все будет хорошо. Да, кстати, вспомнила: может быть, ты захочешь надеть вот это. Они всегда приносили мне удачу, за исключением Фила, конечно. — С этими словами она, смущаясь, подталкивает в мою сторону маленькую черную кожаную коробочку. Внутри — пара восхитительных сережек с зелеными камешками, которые, как я с ужасом догадываюсь, настоящие изумруды.

— Боже мой, какая красота! Но я точно потеряю одну из них или еще что-нибудь случится.

— Не глупи. Мне очень хочется, чтобы ты их надела. По крайней мере, мои сережки сходят на романтическое свидание, раз уж не я сама.

Я обнимаю ее, обещаю позвонить попозже и мчусь в город на встречу с Лейлой. Она таскает меня по бесчисленным магазинам, и мы в конце концов покупаем маленькое черное платье, в котором я не выгляжу как беременная тройней на шестом месяце. Оно из черного бархата и очень дорогое. Я также покупаю обалденные черные замшевые туфли на таком высоком каблуке, что почти не могу идти. Но они очень красивые. Затем Лейла настаивает на том, чтобы мы сделали маникюр, и читает мне лекцию о важности нижнего белья под ухмылки маникюрши. Я соглашаюсь купить новый лифчик хотя бы для того, чтобы она замолчала. Я чувствую себя как выпотрошенный цыпленок. Одновременно во мне нарастает чувство протеста, и я спрашиваю Лейлу, почему я не могу надеть обычную одежду, и если ему это не понравится, то пошел он на х…

— Не смеши: ты идешь в Айви, не в какую-нибудь забегаловку. И потом, тебе давно пора было купить хорошую одежду. Без черного платья не обойтись. Даже если он не окажется Мистером То Что Надо, останется платье.

— Это верно. Вот только дело в том, что мне не нужен Мистер То Что Надо, мне просто нужен Мистер В Пятницу Вечером.

— Если бы такое сказал мужчина, ты бы сказала, что он — слизняк.

— Если бы такое сказал мужчина, это был бы гей, поэтому заткнись. Ты знаешь, что я имею в виду. Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть, все. Я не собираюсь мириться с выдерживанием хорошей осанки с помощью неудобного лифчика. Если все получится, то все станет запутанным и ненадежным, а если не получится, тогда унизительным и печальным. В любом случае проигрыш. Лучше бы я осталась дома.

— Ну хорошо, Мисс Оптимистка, позвони ему и скажи, что ты отказываешься от его предложения, потому что не хочешь сидеть прямо. Я приглашу тебя поужинать в Айви, ты можешь горбиться, сколько хочешь, а я надену твою одежду. Перестань скулить, или я закричу.

Мы обедаем у Лейлы в офисе, потому что ей пора приступить к работе. Она просит принести суши, и в ту же минуту, как она кладет трубку телефона, появляется секретарша с подносами и палочками. Я не могу понять: или у нее суши всегда наготове в столе, и тогда, может быть, их небезопасно есть, или просто здесь быстро обслуживают. Я требую вилку, потому что ненавижу есть палочками, которые, кажется, специально изобретены для того, чтобы придать тебе вид круглого идиота или самодовольного ублюдка, успевшего попрактиковаться несколько часов подряд. Я удобно устраиваюсь на диване, почитывая журналы, в то время как Лейла бегает, покрикивает на людей и отвечает на бесчисленные телефонные звонки, разговаривая приветливо, как со старыми друзьями, а положив трубку, произносит: «Ну полное ничтожество!»

Не знаю почему, но я вдруг вспоминаю Лоренса, и меня так и подмывает отправиться в офис просто позлить его. Но Барни там нет, поэтому и идти не стоит. Я звоню Чарли, он говорит, что ему очень нравится у Джеймса, они пили чай с сосисками и колу, так что он весь в счастье, но не может больше разговаривать, потому что они с Джеймсом играют в замечательную игру, при которой нужно бегать по всему дому с криками. Счастливая Кейт. Я переодеваюсь в кабинете Лейлы, а потом ковыляю в своих новых туфлях до стоянки, чтобы спрятать сумки в машине. Ходить, оказывается, совсем непросто. Жаль, что у моих туфель нет балансеров, как у велосипеда Чарли. Мне удается добраться до кабинета Лейлы с первой попытки, но приходится сделать остановку и обхватить столб, а поднимаясь по лестнице, держаться за перила обеими руками.

Сережки Кейт очень подходят к моему новому платью, и Лейла настаивает, чтобы мы пошли выпили по рюмочке в честь моего преображения. Я признаюсь, что практически не могу ходить в этих туфлях, и она водит меня взад-вперед по кабинету, давая практические рекомендации. Очень просто: нужно слегка откинуть голову назад, выставить грудь вперед, развернуть бедра (это я могу сделать), сжать попу и втянуть живот (этого я не могу сделать). Мы идем в ближайший бар, по дороге я дважды чуть не падаю, и мне приходится заказать водку, чтобы взять себя в руки и успокоиться. Лейла начинает рассказывать про Джеймса и как у них все замечательно.

— Он заставляет меня смеяться, а секс просто сказочный, чего еще может желать женщина?

— Так сразу и не скажешь. Ты уже сказала ему о свадьбе?

— Еще нет, но я уже отказалась от идеи венчаться в церкви, это слишком примитивно. Я думаю, что благословение в каком-нибудь необычном месте будет лучше. Например, в Сахаре.

— Лейла, я не собираюсь совершать переход через пустыню просто для того, чтобы подержать цветы у тебя на свадьбе.

— Ну, не обязательно Сахара. Но чтобы была экзотика и много света, чтобы фотографии получились сногсшибательные. Может быть, Барни поснимает.

— Хорошая идея. Если хочешь пройти двадцать шесть дублей собственной свадьбы, я могу с ним поговорить.

Как всегда, Лейла встречает знакомых, с одним из которых спала в прошлом году. Я уверена, если бы она приземлилась на парашюте в самом центре амазонской сельвы, уже через пять минут она бы встретила там двоих друзей и одного бывшего любовника. У нас завязывается долгий оживленный разговор. Неожиданно до меня доходит, что уже без пяти восемь, и я опаздываю. Лейла помогает мне встать на ноги и посылает официанта поймать такси. Она крепко обнимает меня, в результате чего я опять едва удерживаюсь на ногах, желает мне удачи и громогласно заявляет, что я иду на первое за последние сто лет свидание. Весь бар желает мне удачи. Очень хотелось врезать Лейле хорошенько, но, прежде чем я успеваю поблагодарить ее за распространение информации о моей неудавшейся личной жизни среди абсолютно незнакомых людей, приходит такси.

Я приезжаю на работу к Маку в восемь двадцать, и это немного нахально, совсем не в моем стиле, поэтому я очень довольна собой. Мак расхаживает взад-вперед по холлу, нагловатости в нем нет и в помине, потому я чувствую, что имею некоторое превосходство. Очень неплохо, но я практически вываливаюсь из такси на тротуар как раз в тот момент, когда Мак оборачивается. Я делаю вид, что именно таким образом и собиралась выйти из машины, и расплачиваюсь с водителем. В агентстве вращающиеся двери. Мак, улыбаясь, подходит к ним и начинает толкать с той стороны. К этому времени я уже толкнула дверь в противоположную сторону, так что вся конструкция вздрагивает и останавливается. Мак делает шаг назад, двери поворачиваются рывком, и меня выносит в холл с огромной скоростью. Мне удается вовремя притормозить и не влететь прямо в стойку администратора и, к счастью, вообще удержаться на ногах, но это совсем не та картина моего появления, которую я рисовала в своем воображении.

Мак очень долго пристально смотрит на меня, а потом, ухмыляясь, спрашивает:

— Ты всегда вваливаешься в помещение таким образом? Великолепное платье, между прочим.

— Спасибо. А еще я разнашиваю туфли для подруги, и они немного жмут. Я помню, что ты настаивал на черном платье, когда мы разговаривали в последний раз. Но мои джинсы в машине, и я могу переодеться в любой момент.

— Нет уж, оставайся в платье, по крайней мере до окончания ужина. — Он снова ухмыляется, а охранник за столом вдруг начинает кашлять и роняет газету. Мак пристально на него смотрит. — Послушай, моя машина внизу, так что можем ехать ужинать, если только ты не настроена на экскурсию по офису.

— Поехали. Эти туфли не предназначены для экскурсий. А вот еда меня бы очень привлекла.

Приезжает лифт, и Мак объясняет, что ждал меня в холле потому, что Билл, охранник, в своем развитии достиг уровня гладильной доски и не любит пользоваться телефоном. Поэтому, не долго думая, он просто говорит всем, кто приходит после шести часов, что сотрудник, с которым была назначена встреча, уже ушел домой. Мы спускаемся на подземную стоянку. Атмосфера напряженная, самое простое мне кажется запутанным. Мак все время переводит взгляд с меня на свои туфли и обратно. Двери лифта открываются, и мы идем к его машине, которая оказывается серым «БМВ» — из этих, огромного размера, которые, кажется, были изобретены специально для того, чтобы вывозить на обед весь Бундесбанк целиком. Мак шарит в карманах в поисках ключей и нажимает кнопку, при этом начинает звучать музыка и фары загораются, затем слышится щелчок замка и загорается свет.

— Ну, прямо агент 007.

— Да, и пожалуйста, не трогай никакие кнопки, а то мы взлетим.

— Хорошо. Можно, я поведу?

Мак молчит, бледнеет, потом говорит:

— Ну конечно. Страсть к технике?

— Нет, просто хотелось увидеть твою реакцию.

— Очень смешно. Ну что же, милости прошу, но если ты врежешься в стену, я не буду с тобой разговаривать весь вечер.

— Я думала, эти машины идут в комплекте с маленькими мужчинами в бейсболках за рулем.

Мак выглядит смущенным.

— Неужели у тебя вправду есть шофер? Где он, в багажнике?

— Он не шофер, это водитель фирмы. Я сказал ему, что он сегодня свободен, потому что ты поведешь. Это нам позволит сэкономить на такси.

— Это точно. Езда по дисконтной карте.

— Нет, правда. По крайней мере, это входило в условия при приеме на работу. Отдай мне должное: я бы не выбрал такую машину и водителя, если уж на то пошло, но у нашего председателя з…б на такие хреновины. А то, что есть у него, должно быть и у нас.

— Что, у всей компании? Или только у начальства? Если у всех и каждого здесь «БМВ» и водитель, то завтра же подаю заявление о приеме на работу.

— Ты будешь насмехаться весь вечер?

— Может быть. Я волнуюсь.

— Я тоже.

— Начнем сначала?

— Что?

— Иди сюда, я покажу тебе.

Мак усмехается и явно успокаивается.

— Если ты собираешься сделать то, что я думаю, нам лучше выехать со стоянки, подальше от камер наблюдения. А то у бедняги Билла случится сердечный приступ.

— Совершенно справедливо. Ты умеешь водить эту машину?

— Заткнись и садись.

Мы выезжаем со стоянки с бешеной скоростью, я откидываюсь назад и наслаждаюсь тем, что могу ехать простым пассажиром, что со мной бывает крайне редко. Внезапно из плеера раздается страшный шум, сопровождаемый какой-то пошлой песенкой. Мак выключает плеер и выхватывает оттуда диск.

— Извини, я слушал это сегодня утром для работы на следующей недели. Ужас, правда?

— Да уж, не подпоешь, только если ты не женоненавистник или наркоман какой-нибудь.

— Точно. Наш клиент именно такой. Так ты действительно хочешь ехать ужинать?

— Да.

— Твою мать.

— Это платье стоит целое состояние. Оно заслуживает того, чтобы его вывели в какое-нибудь крутое место поужинать.

— Может, завезем платье в Айви и поедем домой?

— Нет, я пообещала Лейле составить список всех знаменитостей, которых встречу там.

— Лейла?

— Лейла Лэнгтон, моя лучшая подруга. Ты ее знаешь?

— О боже! Я ее знаю. Она ужасна. У тебя много ужасных подруг?

— Куча. И она не ужасная, она замечательная.

— Ужасная, когда думает, что кто-нибудь собирается увести ее заказчиков.

— Ну, это можно понять. Еще она сказала, чтобы я не пугалась, если в один прекрасный момент она появится и попросит тебя выйти поговорить на минуточку.

Он смеется, а потом неожиданно наклоняется ко мне и останавливает машину:

— Так что ты собиралась показать мне на стоянке?

До ужина мы так и не доехали. Едва доехали до дома Мака. Заканчивается тем, что заказываем пиццу в два часа ночи. Настоящее блаженство быть снова в Лондоне, где можно заказать пиццу в два часа ночи. Настоящее блаженство быть у Мака в постели. Блаженство. Платье действительно замечательное, туфли не могу найти, мой новый лифчик объявляется победителем в номинации «Благородство намерения», но очень быстро изымается за ненадобностью. Я уже забыла, как же это прекрасно часы напролет проводить в постели с желанным мужчиной — не сравнить с привычными шоколадками и пультом дистанционного управления, хотя, конечно, и более утомительно. Между многочисленными и продолжительными порывами страсти мы говорим, говорим и говорим.

Мы «всплываем на поверхность» к обеду в субботу. Я понимаю, что нужно скоро уходить, чтобы зайти домой переодеться, прежде чем пойти за Чарли. Мак пугает меня предложением отвезти меня домой, познакомиться с Чарли, а потом дать ему успокоительное, чтобы он заснул поскорее. Я объясняю, что Чарли может не понравиться, если я приеду домой с незнакомым человеком, и он вообще может отказаться садиться в машину, не говоря уже об успокоительном, и мы решаем, что я поеду домой, а Мак приедет к нам ближе к вечеру.

Еду домой в полушоковом состоянии. Кейт смотрит на меня и говорит:

— Ну и ну. Ничего себе мужик.

— Да. И он приезжает сегодня, чтобы повторить. Как ты думаешь, мне не следует так увлекаться?

Она смотрит на меня, и обе заливаемся смехом.

— О боже, я забыла! Твои сережки. Боже мой, я не представляю, где они!

Звоню Маку на мобильник и прошу его поискать их. Он перезванивает через пять минут и говорит, что одну нашел под кроватью, вторую на лестнице, и если это настоящие изумруды, то он оставит их себе. Объясняю Кейт, что ее драгоценности в целости и сохранности, и тут Чарли сбегает по лестнице и чуть не сбивает меня с ног, и мы сидим, обнявшись, пока он рассказывает мне, какими удивительными вещами он занимался. Я уверена, что они не такие замечательные по сравнению с теми, которыми занималась я, но вслух этого не говорю. Согласно его списку замечательных дел, они распивали колу в постели, кидались мокрой мочалкой в спящую Фёби, потом убегали и прятались в саду. Я собираюсь пристыдить его, но Кейт говорит, что Фёби получила по заслугам за проделку с садовым шлангом, из-за чего сумка Чарли полна мокрой одежды. Я благодарю ее и обещаю встретиться попить кофе, как только подвернется случай куда-нибудь отправить детей.

Чарли совершенно без сил, сидит счастливый и смотрит телевизор, изредка прерываясь для того, чтобы рассказать мне что-нибудь из своего восхитительного времяпровождения с Джеймсом. Он даже благосклонно соглашается принять ванну и поужинать пораньше. Я говорю ему, что ко мне должен заехать друг, но он уже заснет до того времени.

— Это Лейла?

— Нет, новый друг. Его зовут Мак Макдональд.

— Как Старый Макдональд?

— Не совсем. Ты, скорее всего, уже будешь спать. Если не будешь, мы зайдем к тебе поздороваться.

— Хорошо, мама. Мама, ты знаешь, что такое «коук»?

Я так понимаю, что он имеет в виду газированный напиток, и говорю «да».

— Я хочу взять его с собой в школу на обед. Он такой вкусный.

— Чарли, ты же знаешь школьные правила. Воду или сок.

— Это глупости. А давай купим ее завтра на обед? Все-таки выходные.

— Может быть. Посмотрим. А теперь пойдем спать. — Я надеюсь, что он сразу заснет. Иногда, действительно уставший, он засыпает рано, а иногда, наоборот, долго не может угомониться, прыгает на кровати. Когда я выхожу из комнаты, он доверительно беседует со своими мягкими игрушками, рассказывая им, какая все-таки замечательная эта «коук».

Мак появляется в девять. Он привез с собой ужин. Это здорово, потому что у меня в доме нет еды, и нам бы пришлось довольствоваться сыром и крекерами. Мы ужинаем у камина, и Мак жалуется, что на его карте нет нашей деревни, и ему пришлось ехать по компасу и даже останавливаться спрашивать дорогу у какого-то придурка у гаража. Я объясняю, что на карте Лондона на самом деле не обозначены пригороды Кента, и он бросает в меня кусок салями. Мы с удовольствием устраиваем небольшую потасовку, включающую кидание пищи, а потом начинаем целоваться. Дверь распахивается, и торжественно входит Чарли. Он бросает беглый взгляд на Мака и говорит: «А, у вас торт». У нас действительно торт, шикарный, шоколадный, с шоколадными завитками наверху, все еще в белой упаковке из красивой гофрированной бумаги. Мак представляется, а я наотрез отказываюсь санкционировать чаепитие с тортом посреди ночи, но соглашаюсь убрать его в холодильник до завтра.

Я отправляю Чарли обратно в кровать, и ему, кажется, абсолютно все равно, что это за незнакомец расположился у нас на полу в большой комнате. Но меня почему-то не оставляет ощущение, что меня застали за неблаговидным поступком. Я никого не приводила домой раньше. Сама ходила к своим немногим мужчинам, или мы шли в отель. С Маком все по-другому, но еще не знаю почему. Если все это примет форму встреч по выходным, то я не хочу вовлекать Чарли. Что-то мне становится нехорошо на лестнице, и я говорю Маку, что немного устала. Он говорит, что все понимает и уедет, если я так хочу. Но я так не хочу. Я варю кофе и решаю, что нам лучше остаться там, где мы есть сейчас, просто забаррикадировать дверь, так что, если Чарли снова заявится, у нас будет какой-то запас времени. К трем часам ночи пол в комнате становится слишком жестким, диван — слишком узким, и мы, спотыкаясь, крадемся в мою комнату, где в моей постели, прямо посередине, в позе морской звезды устроился Чарли. Мак улыбается и говорит, что поспит на диване, а мне лучше лечь с Чарли, чтобы, когда он проснется, я была рядом, и больше никого. По-моему, это мило с его стороны. Я так и говорю ему, и мы оба возвращаемся в большую комнату, сворачиваемся на тесном диване, потом все-таки падаем. Ухожу в конце концов спать на кровать, совершенно разбитая, но счастливая.

Я просыпаюсь вместе с Чарли, который опасно бодр и весел, влетает в большую комнату и включает телевизор прежде, чем я успеваю его остановить, так что бедный Мак просыпается оттого, что вдруг на полной громкости начинают орать мультфильмы. Слава богу, у него есть свои дети, и он знает, что такое телевизор с утра пораньше. Чарли совершенно не робеет перед Маком и с ходу спрашивает его, согласен ли он, что манная каша — редкая гадость и что людей нельзя заставлять есть ее. Мак отвечает, что существуют все-таки разные ситуации; отличный ответ. Чарли спрашивает, какие, например, ситуации, и Мак отвечает:

— Ну, например, мама сварила тебе манную кашу, и, если я скажу, что она на вкус напоминает картон, меня выгонят из дому.

Чарли очень доволен, я тоже.

— Не волнуйся, если она выгонит тебя, ты можешь остаться в моем домике в саду; там есть дверь и все такое.

— Ну, теперь я спокоен. Спасибо, Чарли!

У меня не хватает мужества сказать, что «домик» — это на самом деле грязный сарай, заполненный всяким хламом и палками. Чарли целиком захвачен мультфильмами, и я предлагаю Маку поспать немного на кровати, пока я принимаю ванну и готовлю завтрак.

Мы решаем пойти в паб пообедать, прежде чем Мак отправится обратно в Лондон. Чарли играет в саду, там есть качели и какая-то неизвестно откуда приблудившая собака, правда, вполне дружелюбная. Мы с Маком разговариваем; оказывается, что он тоже устал, но не хочет ехать домой и даже подумывает заказать еще один диван с доставкой к следующим выходным. Ситуация непростая: нам бы хотелось встретиться в следующие выходные, или даже раньше, но Мак берет детей на уик-энд, а мне не хочется снова бросать Чарли. Автостоянка тоже не самое подходящее место для любовного свидания. Мы договариваемся подумать над этим позже — ведь должно же быть какое-нибудь решение, — идем домой, читаем газеты, а Чарли собирает паззлы. Мак уезжает около пяти. Чарли поглощен передачей о дикой природе и поэтому только слегка машет рукой, а мы с Маком прощаемся на кухне в течение, наверное, получаса. Он говорит, что позвонит через пару дней, когда определится со своими планами.

Я чувствую острую боль, когда его машина скрывается за поворотом, но в то же время и облегчение, потому что и Мак, и Чарли одновременно — довольно утомительное сочетание. Осторожное расспрашивание Чарли во время купания выявляет, что Мак вполне нормальный, но он предпочитает Лейлу, потому что она всегда привозит с собой игрушки, а не только торт. Затем мы обсуждаем, почему я не могу купить зубную пасту, от которой не тошнит. Наконец он засыпает, предприняв до этого две попытки потянуть время, с мечом в руке и в пластмассовом шлеме на голове.

Я звоню Лейле с отчетным докладом. Она говорит, что все нормально, а она настоящий специалист по расшифровке фраз типа: «Я позвоню через пару дней». Я уже и забыла, как это все непросто. Это ведь как настоящие шифровки. Если он не позвонит до пятницы, то, по-моему, он будет подлец, но Лейла говорит, совсем не обязательно: у него могут возникнуть неотложные важные дела. Далее мы обсуждаем, что я должна делать, если он позвонит. Реакция: «Слава богу, я три дня не отхожу от телефона!» — не годится и приведет к полному провалу. Нельзя также звонить самой, это показывает, что ты зациклилась и в своем отчаянии дошла до точки. Мне нужно быть абсолютно спокойной, включить автоответчик, чтобы можно было прокрутить сообщения Лейле, а потом вместе с ней выработать правильную тактику поведения.

Я как будто перенеслась в прошлое, снова стала той девочкой-подростком, мучительно ожидающей, когда же позвонит Гэри Джонсон и пригласит ее на школьную дискотеку. Он тогда так и не позвонил, и я уже жалею, что вообще думала об этом. Я принимаю решение не следовать совету Лейлы и самой снять трубку телефона, если он зазвонит, а если Мак не проявится до среды, я сама наберу его номер и спрошу, в чем, твою мать, дело. Лейла говорит, что это неправильно, но, может быть, даже лучше: она как раз дочитывает книгу, в которой говорится, что не стоит соблюдать все эти правила, а лучше следовать своей интуиции. Моя интуиция, однако, подсказывает мне, что лучше всего спрятаться под одеяло на ближайшие полгода, так что этот совет, похоже, тоже мало подходит. Я говорю Лейле, что не уверена даже, что хочу, чтобы он позвонил, жизнь и так уже осложнилась. Ее, однако, не проведешь; она очень мягко говорит, чтобы я не расстраивалась, а то она сейчас специально приедет, чтобы привести меня в чувство.

Чарли просыпается среди ночи и залезает в мою кровать, объясняя, что ему приснился ужасный сон про то, как лиса съела Баз и Вуди. Ничего не остается, как выйти с фонариком в сад и убедиться, что они по-прежнему живы. Они так рады видеть нас ночью, что устраивают мини-представление, бегая вверх-вниз по клетке и разбрасывая солому во все стороны. Я укладываю Чарли в постель, но вынуждена гладить его по спине целых двадцать минут, чтобы он успокоился и заснул. Просыпаюсь через несколько часов с ощущением, что не спала вообще. Чарли очень раздражительный, готов в любой момент расплакаться или поднять скандал, но тут у меня возникает план: одеться и пойти завтракать в сад, наблюдая за резвящимися кроликами. Чарли очень хочется выпустить их побегать по саду, чтобы они примяли все растения. Но мне удается объяснить ему, что земля слишком мокрая после ночного дождя, и они промочат лапки, ведь у них нет резиновых сапог. Чарли предлагает одолжить им свои.

Мак звонит в понедельник, во вторник и в среду. Лейла говорит, что он, пожалуй, не читал нужные книжки, потому что открыто демонстрирует классические признаки «охотника». Скорее всего, на эти выходные ничего не получится, и мы договариваемся встретиться через неделю. Лизи соглашается приехать (Мэт уезжает на конференцию); она очень рада и начинает разрабатывать план действий на время пребывания с Чарли. Ее план включает в себя купание, приготовление пирога и долгие прогулки. План Чарли — посещение магазина игрушек и прокат запрещенных фильмов в «Блокбастере». Мне предстоит провести день в городе, в офисе, но я сдерживаю желание позвонить Маку и спросить, не хочет ли он вместе пообедать. Помимо всего прочего, нужно многое сделать по работе. Барни счастливый и довольный, потому что эпизод из нашего последнего рекламного ролика объявлен классикой малого жанра всеми, кто уже видел его.

В самолете на обратном пути сзади нас сидит семья с младенцем, а впереди — семья с очаровательным малышом чуть постарше. Оба кричат не переставая всю дорогу. Малыш замолкает ненадолго, но только для того, чтобы попытаться стащить еду с маминой тарелки. Она шлепает его, и он начинает орать снова. Думаю, что Национальное общество защиты детей от жестокости просто обязано открыть филиалы на всех чартерных рейсах.

Чарли очень рад возвращению, обегает весь дом, трогая игрушки и комкая одеяла, совсем как маленькая зверушка, метящая территорию. Звонит Кейт и говорит, что погода была ужасная, и она не хочет меня видеть, пока не сойдет мой загар. Звонит Мак и говорит, что хочет меня видеть прямо сейчас, но вынужден отложить это до следующих выходных. Потом звонит Лизи:

— Она заставляла тебя есть ветчину со специями из банки?

— Да.

— Я так и знала. Интересно, у нее когда-нибудь пройдет эта страсть к мясным консервам?

— Не знаю, но думаю, что я не дождусь.

— Она сильно тебя доставала?

— Да нет, на самом деле она вела себя замечательно. Мы пережили одну сцену, когда Чарли завелся, и она хотела его отшлепать. Вернее, она хотела, чтобы я его отшлепала.

— Ну, дорогая, могу себе представить.

— Да, мы откровенно обменялись мнениями на этот счет, но сели пить чай, и все утряслось.

— Это хорошо. Видели что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Мы поднимались на вулкан, мама почти двадцать минут не хотела выходить из машины, но в целом это была замечательная неделя спокойного отдыха. Чарли замечательно провел время и мама, я думаю, тоже.

— Здорово. Я тут чуть с ума не сошла с этими полудурками и их гребаной кухней.

— О! Чарли привез тебе очень вкусный подарок, это поможет?

— Если он такой же вкусный, как тот ужасный ослик, которого вы привезли мне из Турции, тогда вряд ли.

Все время идет дождь, так что мой загар сходит быстро. Чарли опять пошел в школу, но из-за дождливой погоды нельзя в свободное время играть на улице. Все дети становятся раздражительными, доходят почти до истерики к концу дня, проведенного в маленькой классной комнате, где можно заняться только отсыревшими настольными играми да погремушками с фасолью.

Мак придумал, как нам встретиться в этот уик-энд. Он забирает Дейзи с Альфи в пятницу, отвозит их домой в субботу после обеда, а остаток выходных проводит у нас. Не могу удержаться от того, чтобы спросить, как его бывшая жена Лора отнесется к этому. Он говорит, что у них было очень мирное расставание, по ее инициативе. Сейчас она проходит курс гомеопатии, она давно этого хотела, но Мак всегда смеялся над этим. А еще она встретила замечательного мужчину, Троя, специалиста по травам, который ходит в сандалиях круглый год, даже зимой. Мак считает, что он полный придурок, но детям он нравится.

По всей видимости, Лора и Трой в пятницу вечером хотят пойти на лекцию по выращиванию живых изгородей, хотя, мне кажется, Мак все это выдумал, но в целом все складывается хорошо. И если мне когда-нибудь понадобятся хотя бы самые маленькие дозы белладонны, он знает, где можно достать. Мне очень спокойно становится на душе оттого, что на заднем плане не будет маячить бывшая жена, особенно бывшая жена, изучающая живые изгороди.

Чарли приходит домой из школы, сжимая в руках приглашение на празднование дня рождения, и уже в сильном возбуждении, потому что именинник, Джек, пообещал, что будут фокусник, кока и фейерверки. Я звоню Клэр, маме Джека, с просьбой дать мне некоторые подсказки для выбора подарка и рассказываю, с каким восторгом Чарли предвкушает фокусника и фейерверки. Она спрашивает: «Какой фокусник?» Оказывается, она планировала игру «Передай пакет» и много желе, но теперь, видимо, ей придется пересмотреть свои планы, чтобы не испортить репутацию Джека. Да уж, с этими маленькими мальчиками не соскучишься, я обещаю узнать у Кейт, не знает ли она какого-нибудь фокусника, который сможет прийти без подобающей предварительной договоренности.

Клэр, однако, сама звонит первая, но Кейт ничем не может помочь. Мы с Кейт еще раньше решили устроить в этом году объединенный день рождения Чарли и Джеймса, и вот осталось лишь несколько недель. Кейт заказала аренду местного бассейна за довольно большую цену, а в кафе наверху можно организовать праздничное чаепитие. Нам разрешили принести свой торт, но все остальное должно быть заказано в кафе по их взвинченным ценам. Зато — как в сказке — они сами все потом убирают, надувают шары и даже предоставляют массовика-затейника. Замечательно. Мне все равно, сколько это стоит, лишь бы не нужно было потом соскребать размазанный торт с ковра в большой комнате.

Кейт еще предстоит организовать вечеринку в честь дня рождения Фёби, а это куда сложнее. Единственные ориентиры, которые Фёби дала, — это чтобы Джеймс не приходил, и еще, если Кейт не разрешит ей накраситься и надеть шпильки, то она умрет. Косметика в последнее время — ее особенная страсть, Кейт даже приходится прятать ее косметичку подальше в шкаф, чтобы помешать Фёби выйти из дома в образе Пэй Битчер из сериала «Ист-Энд». Мне неожиданно приходит в голову идея, что Кейт может пригласить сотрудника салона, чтобы та сделала макияж Фёби и ее друзьям, а Кейт потом сфотографирует их всех. Сломя голову Кейт бежит поделиться этой идеей с Фёби и звонит через пять минут, оповещая, что несчастная Фёби превратилась в безудержно счастливую Фёби и что я приглашена на вечеринку в качестве почетного гостя, но только без Чарли.

Похоже, начинается работа над вторым вариантом собачьего корма, и Барни звонит в абсолютной истерике, потому что Лоренс пригласил в офис бессчетное количество владельцев вместе с сенбернарами, чтобы Барни посмотрел, нравятся они ему или нет. Я часами сижу на телефоне, договариваюсь со студией и с группой, а Мак грозится приехать на съемки и привезти с собой пару кошек для оживления картинки. Мы договорились встретиться в эти выходные, но я говорю ему, что, если он еще раз сострит насчет кошек, может оставаться в Лондоне.

Я только вхожу в дверь, забрав Чарли из школы, как раздается звонок. Чарли бежит к телефону, обгоняет меня и берет трубку.

— А, Барни, привет!

О господи.

— Да, у меня все хорошо. Хочешь послушать новую лучшую шутку?

О господи, о господи!

— Как называется ослик, у которого только три ноги?

Долгое молчание.

— Инвалидик.

Я показываю Чарли яблоко и говорю, что мультики начинаются. Он кладет трубку, хватает яблоко и убегает.

— Привет, Барни.

— Я думаю, что твой сын и наследник мог бы назвать меня сейчас круглым идиотом.

— Устами младенца, Барни, устами младенца.

— Он немного болтливый для младенца, прямо как его мать. Между прочим, продолжая тему, с такими-то способностями, ты договорилась с группой?

— Да, я послала факс, уже давно.

— Хорошо, когда приеду, посмотрю. Лоренс договорился, что приведут еще собак, так что я в бегах. Позвоню тебе еще.

Бедный Лоренс. Так и подмывает позвонить ему и сказать, что Барни не приедет смотреть собак, но передумываю, не буду ввязываться в это. Но я звоню Стеф и предупреждаю ее, иначе Лоренс все выместит на ней, если она не будет осторожной. Возвращается Чарли, ему хочется знать, понравилась ли Барни его шутка; я говорю, что да, понравилась, но в следующий раз он не должен поднимать трубку.

— Хорошо, мама, но мне нравится разговаривать с Барни, он такой милый.

Я сразу вспоминаю огромное количество людей, которые прямо сейчас готовы присягнуть в суде, свидетельствуя обратное, но мне не хочется его разочаровывать.

Наступает день рождения Джека, я отвожу Чарли к трем часам. Уже собралось много детей, и Клэр на грани истерики. Джек бегает кругами с душераздирающими воплями: «У меня есть фокусник, у меня есть фокусник!» — и выхватывает подарки у приезжающих гостей. Папа Джека силой забирает их у него со словами: «Помнишь, мы говорили, что откроем их позже?» Похоже, страсти накаляются, и я быстренько сматываюсь, пока не поднялся крик.

Кейт с Фёби приходят на чашечку чая, мы ставим Фёби видео и выходим, крадучись, потихоньку покурить. Чувствуем себя как непослушные подростки, курящие украдкой на автобусной остановке. Мы стараемся не курить на виду у детей, потому что, кроме всего прочего, их лекции о приличном поведении совершенно невыносимы, так что обе предпочитаем стоять в саду, в пальто и шапках, на леденящем ветру, только чтобы покурить спокойно. Как трогательно. Я говорю Кейт, что уже спокойнее воспринимаю Мака, но все еще не очень хорошо понимаю, что происходит.

— Хотелось бы мне заглянуть на полгода вперед, посмотреть, как это будет.

— Старайся не думать об этом, наслаждайся моментом. Это вообще может не продлиться полгода. Ой, прости!

— Нормально. Просто у меня не получается сохраняя спокойствие, сидеть и ждать, куда вывезет.

— Я знаю, у меня тоже. Вот почему я все время вяжу. Что тебе в нем больше всего нравится? Ну, кроме того, что и так ясно.

— Он заставляет меня смеяться.

— Это жизненно необходимо. Фил никогда не мог меня рассмешить — ну, очень долго. Иногда я хихикала, но не потому, что он вызывал это намеренно.

— Между прочим, как он?

— Бесит, как всегда. Его последний план — подбросить мне ребеночка на выходные, чтобы дать им возможность отдохнуть. Представляешь? Кроме всего прочего, она отвратительная просто. Даже Фёби была красивее ее, а уж она родилась красной, как свекла. И почему ее назвали Сэффрон[14]? Ты знаешь, она родилась со страшной желтухой, она вся была ярко-желтая. Вполне можно было назвать ее Нарциссой. Фил говорит, что собираются сразу рожать второго. Как же они назовут его? Кориандром?

— Может быть, Бейзилом[15], если будет мальчик.

Мы заходимся смехом, и так приятно видеть Кейт смеющейся! В прошлом году она вообще не смеялась. Она всерьез подумывала заводить еще одного ребенка, а тут Фил объявил ей, что он стала старой и нудной и что он уходит от нее к двадцатилетней красавице Зельде, модели его художественного класса. Ее настоящее имя Сандра, но она сменила его на Зельду, когда приобщилась к искусству. Скорее всего, она думала, что Фил замечательный, и понимала, как важно для него творчество. Фил — бухгалтер, притом не самый хороший. Он постоянно теряет клиентов, потому что забывает посылать им уведомления вовремя.

— Но есть и хорошие новости. Похоже, что Зельде он уже начинает надоедать. Фёби рассказывает, что, когда она была там в последний раз, та дважды сказала, чтобы он заткнулся, и если ему нужно самовыражаться в творчестве, то он может приготовить обед, пока она немного поспит. Ты знаешь, я уже почти жалею ее.

Некоторое время мы молчим, переваривая эти новости, потом одновременно выпаливаем: «Но не настолько, чтобы взять Сэффрон на выходные!», а тут уже пора ехать за мальчиками.

Оглушающий шум толпы перевозбужденных детей чуть не сбивает нас с ног, фокусник в полном отчаянии собирает свои вещи. Кажется, он вот-вот расплачется. Его кролик бегает кругами по комнате, преследуемый оравой кричащих детей, а сам он пытается отобрать свою волшебную палочку у маленькой девочки, которая собирается забрать ее домой. Клэр пытается отвлечь ее конфетами, но та настроена очень решительно.

Высматриваю Чарли, и вскоре мне удается схватить его сзади за футболку и остановить наконец. Папа Джека дает нам пакетик с конфетами и кусочек торта. Поездка домой проходит очень спокойно, потому что Чарли занят конфетами. Вдруг, без всякого предупреждения, он выбрасывает торт из окна машины. Я говорю ему, что этот летающий торт мог серьезно ранить прохожего, но Чарли остается к этому совершенно равнодушным и говорит, что все равно никого не было, а барсуки очень обрадуются, потому что хорошо известно, что они обожают торт. Иногда мне очень, очень хочется поверить, что шлепанье — эффективный метод воспитания.

Стараюсь приготовить на ужин что-нибудь, совершенно не содержащее сахар, чтобы сбалансировать праздничную еду. Чарли говорит, что съест только два крекера и маленький кусочек сыра, а потом заявляет, что вообще взорвется, если его будут заставлять съесть что-нибудь. Он долго играет в ванне и рассказывает мне о фокуснике, украсившем весь флагшток флагами, которые доставал из уха Джека. Еще он достал кролика и много маленьких пакетиков «Смартиз» и сделал из воздушных шариков множество всяких существ, которые издавали неприличные звуки, когда он выпускал из них воздух. Очевидно, что он очень хорошо знал свою аудиторию, потому что неприличные звуки, производимые сдуваемыми шариками, — беспроигрышный вариант с детьми младше десяти лет. Я соглашаюсь, что все это было здорово, и как бы между прочим говорю, что немного позже может приехать Мак. К этому Чарли не проявляет никакого интереса и спрашивает, как я думаю, сможет ли мистер Всезнающие Штаны (вероятно, так зовут фокусника) прийти и к нему на вечеринку у бассейна в честь дня рождения. Я говорю, что для кролика это может оказаться опасным, он может намокнуть. Похоже, сработало.

Чудо! Он засыпает почти сразу же, и у меня целых полчаса привести в порядок дом и саму себя до приезда Мака.

Мак выглядит совершенно разбитым. Дети были очень активными, а Альфи стошнило на все заднее сиденье по дороге домой. Мак ехал по автостраде со всеми открытыми окнами и теперь так замерз, что у него онемели руки. Я обещаю приложить все усилия, чтобы помочь ему это преодолеть, и мы устраиваемся на диване, предварительно забаррикадировав дверь креслом. Выбираемся приготовить ужин и вот сидим пьем кофе, наслаждаясь тихим временем без детей, но тут Чарли начинает барабанить в дверь, требуя, чтобы его впустили, потому что у него болит живот и ему приснился плохой сон.

Я впускаю его, он хочет знать, почему дверь закрывали, а потом начинает рассказывать свой сон, в котором мистер Всезнающие Штаны появляется у нас в саду сзади дома, пытаясь украсть Баз и Вуди. Мак думает, что Всезнающими Штанами Чарли теперь называет его, и говорит, что он никогда не будет воровать кроликов, но после моего объяснения о фокуснике ему явно становится легче. Я разрешаю Чарли полежать на диване, но только пять минут, пока я разогреваю ему молоко, а потом он должен отправляться обратно в кровать. Вернувшись, вижу, что он свернулся калачиком у Мака на коленях. Мак пытается уговорить Чарли, чтобы он, если его будет тошнить, делал это в газету. Расстилаем газету по всей комнате, и Чарли заявляет, что на самом деле его живот уже не болит, но он должен выпить теплое молоко, потому что он пережил сильный испуг.

Он начинает пить молоко как можно медленнее и говорит, что ему точно приснится еще один плохой сон, на этот раз, скорее всего, про то, как его едят вампиры, потому что на прошлой неделе ему приснился такой и теперь может присниться снова. Я теряю терпение и велю ему отправляться наверх. Плюхаю его в кровать и делаю строгое предупреждение о том, чтобы он больше не вставал, он начинает плакать, так что мне приходится пойти на попятную и немножечко его погладить. Мне удается его успокоить, спускаюсь вниз и обнаруживаю, что Мак заснул на диване. Вздрогнув, он просыпается:

— Что? О господи, его не тошнило?

— Нет, он уже заснул. Извини, что разбудила тебя.

— Нормально, даже не могу понять, почему я так устал сегодня. Наверно, потому, что так много приходится быть за рулем в последнее время.

— О, какая у вас сложная жизнь, мистер Всезнающие Штаны.

— Я надеялся, что ты уже забыла об этом.

— Нет уж, это тебе очень подходит. Может, позвонить твоему секретарю в понедельник, чтобы все в конторе узнали? Отличное прозвище!

— Не вздумай. Да, вспомнил. В выходные у нас намечается рабочая встреча в шикарном отеле. Небольшое корпоративное совещание утром и обед в субботу, но остальное время свободное. Хочешь поехать? Отель замечательный.

— Звучит очень привлекательно, но мне нужно позвонить маме с папой, смогут ли они посидеть с Чарли. Это не те выходные, когда мы проводим вечеринку в честь его дня рождения?

— Нет, это в августе, и его можно взять с собой. Я узнавал, у них есть номера-люкс, воспитатели и все такое.

Я очень тронута тем, что он специально узнавал об услугах, предоставляемых отдыхающим с детьми. Но я прекрасно понимаю, что мы все проведем выходные гораздо лучше, если Чарли останется дома с дедулей и бабулей.

— А что я буду делать, пока ты занят делами?

— Я думаю, что жены и партнеры будут обеспечены всякими услугами салона красоты и всем таким прочим. Я выясню, если хочешь.

— Нет уж, спасибо большое. Нет ничего хуже, чем торчать на массаже с толпой корпоративных жен; притворяться одной из «степфордских жен»[16] — не для меня. Что-то я плохо себе представляю, что смогу все выходные провести в разговорах о частных школах и лучших лыжных курортах, пока ты сидишь и обсуждаешь дела.

— Будто бы. И они не «степфордские жены». Ну, может быть, некоторые из них, но остальные — вполне нормальные, по крайней мере были, когда я видел их в последний раз.

— Ладно, посмотрим. Сейчас мне нужно продумать вечеринку Чарли. Ты уже решил, что будешь делать?

Втайне я надеюсь, что он решит не приходить, и я смогу полностью сосредоточиться на имениннике. Оказывается, он должен провести выходные с Дейзи и Альфи, потому что потом не увидит их две недели, так как Лора забирает их к своей маме. Мы начинаем обсуждать возможность провести неделю в августе всем вместе с детьми, но риск ссоры и трудность выбора подходящего дня совершенно выбивают нас из колеи. Ложимся спать страшно усталые, но просыпаемся среди ночи гораздо более активные и жизнерадостные.

Все воскресенье стараюсь накопить силы для предстоящей недели, приходится уговаривать Чарли, что мы не хотим идти гулять под дождем, потому что шлепать по лужам и набирать воду в сапоги — не совсем то, что очень нравится взрослым. Мак уезжает сразу после чая, в то время как Чарли просит его остаться, чтобы поиграть в Маленького Эрудита. Мне приходится согласиться составить Чарли компанию, и Мак уезжает с довольной улыбкой на лице, радуясь своему счастливому избавлению.

Съемки с сенбернарами превосходят самые худшие ожидания. Дрессировщик на этот раз не поет, но все время пытается заставить хозяев прекратить ссориться. Все хозяева очень похожи на своих собак: страшно волосатые и сердитые. У нас пять огромных собак, и все они ужасно пахнут. Две из них возненавидели друг друга с первого взгляда и начинают угрожающе рычать. Их хозяевам приходится сесть в разные углы студии. И еще у собак все время текут слюни, очень сильно. Женщина-гример наотрез отказывается даже приближаться к ним.

— Я здесь не для того, чтобы утирать слюнявых собак. У меня, между прочим, диплом, и я работала со многими знаменитостями.

Мне удается удержать Барни от того, чтобы немедленно ее уволить, ведь нам еще нужно гримировать актрису, которая будет играть хозяйку и накладывать еду в миску перед тем, как собака заберется к ней на колени. Она очень смелая и совершенно не против того, что собаки все время прыгают на нее. Это огромное облегчение, потому что мы все равно не могли бы им помешать, даже если бы захотели. Вся съемочная группа отказывается приближаться к этим зверюгам, так что мне приходится вытирать им слюни между съемками. Собакам становится очень жарко под всеми нашими лампами, и их приходится вести гулять. Одна из них вырывается на стоянку и чуть не сбивает с ног только что приехавшего заказчика. Тому это не нравится, и он спрашивает, где дрессировщик и почему собаки разгуливают в зоне парковки.

Тем временем мы заканчиваем снимать сцены, когда собаки проносятся по кухне, и переходим к эпизоду, в котором они выбивают дверь. Сначала они не понимают, что от них требуется, а потом входят во вкус и никак не могут остановиться. Всем уже жарко, собаки раздражены. Находиться в маленькой непроветриваемой студии, набитой лампами и проводами, да в придачу с пятью раздраженными сенбернарами не так уж просто. В конце концов мы сняли все, что можно было, и нам уже хочется поубивать этих собак и сделать из них чучела, но этому могут воспротивиться хозяева, так что мы объявляем, что закончили. Уходя, Барни во всеуслышание заявляет:

— Энни, запиши: если мы когда-нибудь попадем в лавину и будем вынуждены вызывать помощь, я не хочу, чтобы нас спасал гребаный сенбернар.

Вся команда падает от смеха, а все хозяева в гневе набрасываются на меня. Затем те две собаки, которые весь день готовились убить друг друга, находят наконец возможность вырваться от хозяев, чтобы осуществить свое намерение. Из дальнего угла студии раздается грозное рычание, и вскоре оттуда поднимается облако летящей шерсти. Хозяева бегут разнимать собак, и тут поспевает плотник, который выливает на них ведро воды. Это на секунду прекращает драку, и хозяева успевают схватить их и попытаться разнять. При этом выясняется, что насквозь промокшие сенбернары еще хуже сухих, так что мы, похоже, никогда не доберемся до дому, но один за одним хозяева расходятся, и мы начинаем паковаться. Неожиданно выясняется, что это еще не конец; раздается крик одного из электриков:

— Хреновы собаки! Насрали мне в коробку с инструментами!

Мы все приходим к единому мнению, что никогда, никогда больше не будем работать с животными.

Наступает период очень жаркой погоды, и сочетание зноя с попытками занять Чарли совершенно выматывает. Понимаю, и уже не в первый раз, что у меня начисто отсутствует орган, который отвечает за проведение школьных каникул. Я уже сыта по горло многочасовым наполнением маленького бассейна и раскладыванием игрушек на заднем дворе только для того, чтобы Чарли накидал в воду грязи и травы и тут же заявил, что он хочет смотреть видео. Мы пытаемся заняться рисованием на природе красками для плакатов и губкой. Теперь краска везде, а Баз и Вуди приобрели пеструю масть. Я даже не могу для разнообразия и небольшого отдыха поехать в офис поработать, потому что Барни уехал на свою виллу во Францию.

Лоренс использует возможность изменить систему хранения файлов в офисе, так что никто ничего не сможет найти в сентябре, и все будут спрашивать его, где что лежит, и он будет счастлив. Еще он передвигает столы и прочую мебель. Каким бы вариантом он ни закончил, я уверена, что подо мной все равно окажется самоскладывающийся стул. Я предусмотрительно собрала все свои файлы и блокноты и привезла их домой, так что у него не получится потерять их во время моего отсутствия. Это его очень расстроило.

Я принимаю решение обновить свой пруд, благоустраиваю центр сада и даже разоряюсь на насос и шланг. Самые важные составные части насоса постоянно соскакивают и исчезают на дне пруда. Чарли воспринимает это как возможность развлечься и оформляет свою помощь в виде вытаскивания воды ведрами из пруда и разливанием ее по всему саду. Я балансирую на краю пруда, пытаясь установить фонтан, который сделан из гальки и булыжников. Падаю дважды, промокаю насквозь. Подключаю питание к розетке в гараже и выбегаю смотреть, что получилось. К несчастью, насос оказывается гораздо мощнее, чем я думала, поток воды смывает все камни и растения, а фонтан бьет в высоту метров на тридцать. После нескольких часов страшных усилий мысли и рук мне все-таки удается его запустить, и мы с Чарли садимся послушать спокойное журчание играющего фонтана и посмотреть, как рыбы с наслаждением плавают в непривычно чистой воде.

Я уже начинаю расслабляться, как неожиданно насос самопроизвольно переключается на большую мощность. Мы с Чарли мокрые, а поток воды снова сминает все растения. Чарли бегает кругами и вопит от удовольствия, а я в припадке гнева снимаю насос и стучу им о забор. Похоже, это производит нужный эффект, и с тех пор он работает прекрасно, без ниагарских выпадов. Я приглашаю Кейт прийти посмотреть на мою работу, ей нравится. Она уезжает завтра в отпуск, в коттедж своей тети Стеллы в Дорсет. Мы едем вместе на выходные. Мы уже ездили так раньше, и дети предвкушают поездку к знакомым любимым местам. Я очень надеюсь, что смогу добраться туда без моих обычных трехчасовых блужданий в объезд. Кейт написала очень подробные инструкции.

— До сих пор не могу понять, как ты оказалась в Портсмуте. Здесь прямая дорога от дома до дома, ты не заблудишься. Как ты думаешь, доберешься до наступления темноты?

— Постараюсь, но точно обещать не могу.

Осень полностью вступила в свои права. Погода перешла из стадии туманов и созревания дынь в стадию прохладных утренних часов и вечеров, с дождями в течение дня. Мак в Токио, принимает участие в автомобильной кампании вселенского масштаба. Он сильно нервничает, потому что, по его словам, самые перспективные клиенты то и дело переходят на тайное шушуканье, а потом начинают трещать по-японски, пока ты стоишь там, как круглый идиот. А еще он никогда не может определить, когда перестать кланяться, а это очень важно — перестать кланяться в нужный момент, иначе вообще не остановиться.

Лейла в Нью-Йорке, пытается заполучить важного американского клиента, Кейт вся в борьбе со страшными простудами Джеймса и Фёби. Они оба взяли в привычку лежать на диване и криком просить чего-нибудь попить и поесть вкусненького. Меня знобит и настроение плохое, а это верный признак того, что надвигается болезнь, и Чарли ею заразится в самый неподходящий момент, и мне придется подниматься с постели, чтобы ухаживать за ним. Бесподобно.

Чарли уже на следующее утро слег со своим вариантом простуды, я не пускаю его в школу, и весь день он проводит крепко укутанным, на диване, со стонами, жалобами и видео. Ночью он спит в моей кровати, каждые десять минут сбрасывает одеяло и иногда просыпается, требуя попить, но не просто попить, а только теплый сок. Поэтому я встаю, подогреваю сок, а когда возвращаюсь к нему, он уже крепко спит. В отчаянии долго хожу по кухне взад-вперед. На следующее утро ему не становится лучше, поэтому мы едем к врачу в соседнюю деревню. Все как всегда: это вирус, пить больше жидкости, давать ему калпол, антибиотики лучше не давать, а теперь отваливайте, у меня в приемной еще тридцать восемь пенсионеров на государственном обслуживании, и я хочу попасть домой прежде, чем стемнеет. Чарли спит, а когда не спит, то суетится, ноет и капризничает и окончательно выводит меня из себя. Я явно не создана для благородной миссии ухаживания за больными и долго разговариваю с Кейт по телефону, которая соглашается, что простуженные дети невыносимы.

На следующий день ему по-прежнему плохо, у него высокая температура, и он все время хочет спать. У него даже нет сил жаловаться, когда я даю ему калпол, процесс принятия которого он обычно воспринимает как насильственное кормление суфражисток в женской тюрьме «Холлоуэй». Мне приходится провести длительную и жаркую дискуссию с дежурным регистратором терапевта, которая в конце концов соглашается принять вызов на дом, если я не буду больше ей звонить. Терапевт приходит утром, и я объясняю ему, что Чарли действительно плохо. Он бегло осматривает его, а затем читает мне лекцию о том, что ухаживание за больными детьми является составной частью родительских обязанностей, так что мне придется с этим смириться. Я рассыпаюсь в благодарностях, он смотрит на меня как на ненормальную, а затем быстро собирается уходить, все еще бурча[19]? себе под нос, что вызов врача на дом предназначен для экстренных случаев, а не для тривиальных простуд. Мне очень хочется, чтобы Чарли набрался сил и чтобы его стошнило на этого терапевта во время осмотра, для профилактики, но он безнадежно слаб.

Наступает время обеда, а Чарли все еще спит на диване, но он стал весь какого-то светло-серого цвета. Я то и дело подхожу и подтыкаю ему одеяло, я делаю так с тех пор, когда он был совсем маленьким. И тут я замечаю два маленьких пятнышка лилового цвета у него на шее; меня охватывает жуткая паника. Все еще пытаюсь убедить себя, что это краска или следы от фломастера, но в глубине души понимаю, что это не так. Изо всех сил пытаюсь притвориться, что я их просто не замечаю. Реальная физическая боль парализует меня, время идет, а я, охваченная паникой, не могу сдвинуться с места и решить, что же делать. Такое чувство, что меня огрели каким-то огромным невидимым предметом. Наконец я начинаю понимать, что должна позвонить врачу и что мне нужно крепко держать Чарли; я беру его на руки, перекладывая себе на колени, его обильно тошнит, но он не просыпается. Это приводит меня еще в больший ужас: обычно рвота выводит его по-настоящему из себя.

Пошатываясь, иду к телефону, тащу Чарли за собой, потому что боюсь выпустить его из рук. Он спит, и я понимаю, что он без сознания или даже в коме. Представляю себе, что всю оставшуюся жизнь сижу у его кровати и проигрываю записи «Короля Льва», надеясь, что он проснется. Звоню в хирургию, но дежурная сестра реагирует плохо, пока я не начинаю кричать. Затем она кладет трубку. Еще раз набираю номер и говорю как можно спокойнее, что Чарли, по всей видимости, без сознания, и, если она не соединит меня с доктором в ближайшие пять секунд, я сейчас приеду и врежу ей. Крепко. Это срабатывает, и она соединяет меня с врачом.

К счастью, это тот самый, который приезжал сегодня утром, я говорю ему, что Чарли без сознания, это его очень пугает, и он говорит, что сейчас приедет. Ему ехать минут десять, но я понимаю, что должна что-то делать, типа какой-то неотложной первой помощи, но не могу вспомнить, что именно. Сижу на полу, крепко прижав Чарли к себе, в каком-то трансе страха и боли, как будто огромное черное одеяло накрыло нас обоих. Приезжает доктор, осматривает Чарли, видит два лиловых пятна и вводит ему богатырскую дозу пенициллина. Прямо как сцена из комедии: огромная игла и огромный шприц, наполненный бледной жидкостью. Он вводит иглу Чарли в бедро, изо всех сил, но Чарли даже не шелохнется. Он принимается рыться в своей сумке, находит мобильник и вызывает «скорую», подчеркивая, что случай чрезвычайный, и подробно объясняет, как доехать. Слышать, как он диктует наш адрес, как-то дико. Его голос звучит испуганно, и я замечаю, что его руки трясутся.

Мы сидим на полу, я — держа Чарли на руках и покачивая его взад-вперед, а врач — держа его руку и незаметно стараясь прослушать его пульс. Я спрашиваю, думает ли он, что это менингит; это слово давно сидит у меня в голове, но мне так страшно в это поверить, пока я не произношу его сама вслух. Он кивает головой и смотрит на меня; в его глазах страх. После этого мы не произносим ни слова. Чарли все еще в своей пижаме в бело-голубую полоску, и я пересчитываю полоски снова и снова, и мы сидим в мертвой тишине, кажется, целую вечность, когда раздается сирена «скорой помощи». Семнадцать белых полосок, шестнадцать голубых. Приезжает «скорая», врач и водитель ведут шепотом какой-то разговор. Несу Чарли к машине. Он очень тяжелый, но я не хочу никому его отдавать.

Так странно сидеть в машине «скорой помощи». Дежурный врач не трогает Чарли, но дает мне кислородную маску, чтобы держать ее у его лица, так что я сижу, держа его на руках, и стараюсь не упасть на пол каждый раз, когда машина делает поворот. Никто ничего не говорит, ничего не выражающие лица и полное молчание. Возможно, он ничего и не может сделать, возможно, он просто дежурный фельдшер, но мне так хочется, чтобы он сказал что-нибудь ободряющее. Мы сворачиваем с главной дороги к больнице и направляемся к отделению «скорой помощи». Я думаю, что нас уже готова встречать бригада специалистов, но вместо этого нас встречают закрытые двери, и все место кажется совершенно пустым. Они укладывают Чарли на каталку и оставляют ее в коридоре. Наконец приходит сестра и говорит: «Бокс три», но когда мы отодвигаем занавеску, видим, что на кровати лежит какой-то мужчина. Он уставился на нас, я уставилась на него, и мы опять оказываемся в коридоре, пока медсестра думает, что делать дальше. Проходит минута за минутой, а Чарли выглядит хуже, чем дома.

Все это не воспринимается как происходящее на самом деле, но я вдруг начинаю понимать, что нужно что-то делать и каким-то образом собраться для следующей атаки и пригрозить возбудить судебное дело, если кто-нибудь прямо сейчас не вызовет педиатра. Хватаю за грудки врача, проходящего мимо, и требую, чтобы он сделал что-нибудь, он соглашается посмотреть, всем своим видом показывая, что считает меня сумасшедшей и что мне нужно отпустить его галстук. Я говорю ему, что это скорее всего менингит, и вдруг все приходит в движение. Сестра говорит, что она не виновата, ей никто не сказал, и врач бросает на меня гневный взгляд. Я уже приготовилась кричать, но тут в конце коридора появляется мужчина. Он устраивает страшный скандал, кричит на сестер и вообще ведет себя так, будто он здесь хозяин, я думаю, что это и есть дежурный педиатр. Или хорошо одетый алкоголик.

Это педиатр, он смотрит на Чарли и начинает кричать еще громче. Мы переходим в отделение реанимации, и, как по волшебству, начинают появляться старшие медсестры в синей униформе, с разным оборудованием. Они не могут найти капельницу подходящей высоты, такой, как сказал педиатр, представившийся как мистер О’Брайан, так что мне приходится стоять и держать мешок жидкости над головой, как можно крепче сжимая его, пока мистер О’Брайан выкрикивает команды. У Чарли по всей груди и ногам распространяются ужасные красновато-фиолетовые размытые пятна, а все остальное тело бледно-серого цвета. Они разрезали и сняли с него пижаму, и он лежит голый на белой простыне, издает слабые стоны, но ничего членораздельного, даже когда они делают укол, шлепая его по попе. Все это так ужасно, что я едва могу дышать.

Различные медсестры все время пытаются заставить меня уйти в комнату для родственников, но я видела слишком много телевизионных передач, чтобы клюнуть на это: я знаю, что, если уйду туда, случится что-нибудь ужасное. Поэтому я отказываюсь и прошу сестру позвонить маме с папой, а сама не выпускаю руку Чарли из моей, чтобы он очнулся. Мистер О’Брайан уходит, но быстро возвращается и говорит, что вызвал бригаду специалистов из «Гайз Хоспитал» в Лондоне, потому что этот случай довольно редкий и требует консультации специалистов. Они скоро прибудут вертолетом.

Мы стоим и ждем в тишине. Теперь Чарли весь покрыт пятнами, по виду напоминающими синяки, как будто он стал участником какой-то ужасной аварии. Неожиданно распахиваются двери, и входит доктор самого маленького, какого я когда-либо видела, роста, в ярко-оранжевом летном костюме. За ним идут две медсестры, тоже в оранжевых костюмах, с бесчисленными оранжевыми нейлоновыми сумками в руках. Все сумки на липучках, так что, когда их начинают открывать, стоит характерный шум; медсестры начинают обмениваться иглами, лекарствами, заполнять бланки и задавать мне вопросы.

Все остальные доктора и сестры отходят назад и наблюдают за всем происходящим в уважительном молчании, и атмосфера паники постепенно ослабевает. Приезжает главный врач больницы, знакомится со мной и присоединяется к аудитории. После того как вновь приехавший доктор убеждается, что все под контролем, он разговаривает со мной, и мне становится понятно, что у него огромный опыт бесед с травмированными родителями. Он говорит, что его зовут Стив Джонсон и что он собирается забрать Чарли в отделение педиатрической интенсивной терапии в «Гайз Хоспитал», мы поедем на машине «скорой помощи», потому что это спокойнее, чем вертолетом. Сейчас его состояние стабильное, но оно может начать ухудшаться в любой момент, и, может быть, придется подключать дыхательный аппарат. По признакам, у Чарли заражение крови, своего рода отравление крови. Следующие двенадцать часов будут критическими.

Мне не разрешают ехать в машине с Чарли: нет места. Доктор предлагает мне отправиться в больницу своим ходом, они встретят меня там. В конце разговора он несколько раз повторяет, чтобы я не испугалась, если увижу Чарли с подключенным дыхательным аппаратом; это всего лишь маленькая трубочка, ее легко вытащить. Он улыбается, старается говорить ободряюще, а потом возвращается к Чарли. Я в ответ только киваю. Чего я действительно хочу сказать, так это: «Не паниковать? Ты что, рехнулся?» Я могу паниковать с криками и рыданиями, могу биться в бесшумной истерике в уголочке, но не паниковать вообще я абсолютно точно не могу. Давай воткнем трубку тебе в горло и покроем тебя ужасными синяками, и ты не паникуй, а мы с Чарли пойдем домой. И пусть бы все эти люди, рассматривающие моего голого сына, пошли на х… и оставили нас в покое. Мне очень хочется ударить кого-нибудь или разбить что-нибудь. Я хочу закатить грандиозную сцену. Они что, не понимают, что происходит? Как они могут оставаться такими спокойными? Меня переполняют ужас и гнев.

Мне очень хочется выйти из комнаты и идти куда-нибудь, пока я не дойду до того места, где можно упасть. Но я не могу оставить Чарли, я знаю, что он все время слышит, что я зову его по имени. Я все время повторяю: «Я здесь, мама здесь, все хорошо, мама здесь, все хорошо», пока меня саму не начинает от этого тошнить. Мне хочется настоять на том, чтобы поехать в машине «скорой помощи», но часть меня просто хочет убежать, и от этого я чувствую себя виноватой и эгоистичной. Меня также не оставляет мысль, что они не разрешают родителям ехать в этой же машине потому, что им придется выполнять какие-то ужасные процедуры по дороге. Я запрещаю себе даже подумать, что это могут быть за процедуры.

Приезжают мама с папой; заметно, что мама плакала, а папа вообще весь как-то сжался, выглядит очень бледным и испуганным. Я не помню, чтобы видела его испуганным когда-либо раньше, только один раз, когда я на велосипеде въехала в речку. Он стоит посередине комнаты и почти шепотом не переставая повторяет: «Бедный малыш», мама стоит рядом с ним, на лице — выражение отчаяния, руками комкает бумажный платочек, не отрываясь смотрит на Чарли. Подходит доктор и говорит что-то папе, и он, похоже, соглашается, что нам пора выезжать на папиной машине и ехать в «Гайз Хоспитал», чтобы быть уже там, когда «скорая» привезет Чарли. Подозреваю, что папа знает, что я не смогу наблюдать, как они будут вывозить Чарли из комнаты.

Я не могу уйти, ничего не сказав Чарли, но не хочу говорить «до свидания», так что в конце концов я бубню что-то о том, что мы едем с дедушкой, что мы встретимся с ним в больнице и что все будет хорошо. Я, кажется, совсем начинаю заговариваться, так что папа берет меня за руку и практически выводит из комнаты. Мама остается с Чарли, пока готовят машину, а потом она поедет домой собрать вещи. Ни я, ни она не знаем точно, какие вещи. Но это не важно. Я бы не ушла, если бы мама не осталась с ним. Она собрала остатки его пижамы, то свернет их, то развернет; стоит и шепчет ему все время что-то.

Дорога в больницу превращается в настоящий кошмар, движение ужасное, а потом мы заблудились. Меня переполняет желание побить других водителей, которые не уступают нам дорогу, и папа едет более агрессивно, чем обычно, подрезает две машины такси и двухэтажный автобус так резко, что у нас обоих захватывает дух. Меня охватывает растущее чувство паники от сознания того, что я так далеко от Чарли, в голову лезут ужасные картины того, что сейчас с ним делают, пока я тут сижу в пробках. Нахожу в сумке свой мобильник, даже не помню, что я его туда клала, наверно, доктор передал с дежурным «скорой помощи».

Звоню в больницу, мне говорят, что Чарли уже везут в «Гайз Хоспитал»; когда уезжали, состояние было стабильное. Затем я звоню Лейле в офис и прошу оставить для нее сообщение, потом звоню Кейт, она начинает плакать. Никак не могу посчитать, сколько времени в Токио, но все равно, больше звонить не могу, сижу молча, пока папа прорывается сквозь поток машин. Наконец находим больницу, но паркуемся на большом расстоянии. Уже стемнело, и очень холодно. Папа дает мне свой пиджак, я замечаю, что он сам дрожит, но пиджак обратно не берет. Мы как бедные родственники идем, спотыкаясь, по улице, ищем вход в больницу, а потом по стрелочкам выходим к педиатрической интенсивной терапии. Приходим наконец, но Чарли нигде не видно. У меня перед глазами встают картины проведения неотложной операции прямо на автостраде, но тут распахиваются двери палаты и ввозят Чарли на огромной кровати, он весь в проводах и капельницах, но, слава богу, без дыхательного аппарата.

Его окружает целая армия врачей и сестер, которые начинают присоединять оборудование и капельницы и рисовать диаграммы. Мы стоим в сторонке, благодарные, что так много людей занимаются исключительно нашим мальчиком. Пятна на его теле стали, похоже, чуть-чуть меньше, но шок от его вида — такой маленький и больной — настолько силен, что папа вдруг выбегает из комнаты, объясняя на ходу, что он пойдет принесет чаю, но я думаю, что он плачет. Этого я не могу вынести, папины слезы оказались какой-то последней каплей, и я начинаю тихонько плакать, держа Чарли за руку. Доктор Джонсон замечает это и кладет руку мне на плечо. Он говорит, что все не так плохо, что синячки уменьшаются, что они их замеряют и что нам нужно просто сидеть и ждать.

Приезжают Лизи и Мэт, и папа говорит, что поедет за мамой. Он обещает позвонить попозже и обнимает нас с Лизи, потом вдруг срывается и выбегает в коридор. Лизи присутствовала при родах Чарли. Она приняла его от акушера. Она выглядит до смерти напуганной. Мы не разговариваем, просто сидим и смотрим на Чарли. В какой-то момент он приходит в сознание и зовет: «Мама» — и смотрит на меня, что приводит нас всех в дикое замешательство и заставляет меня с ужасом подумать о том, что я буду делать, если он ослепнет. Я не смогу это пережить. Произношу все известные мне молитвы, обещаю Богу стать лучше, обещаю все, что угодно, только бы Чарли выжил. Как-то даже глупо, потому что каждое свое обращение к Господу я начинаю с признания, что не являюсь истинным верующим, но пусть Он не переносит наказание на Чарли, который говорил, что он — язычник, ведь он говорил это не серьезно. Потом я начинаю понимать, что такое обращение к Богу не совсем правильное, и, если Он есть, пусть наказание будет послано мне, но только пусть с Чарли все будет хорошо, и он не виноват в том, что его воспитывает мать-язычница. Мне кажется, я начинаю сходить с ума.

Появляется человек в костюме, представляется как администратор больницы и говорит, что звонила какая-то Лейла из Нью-Йорка и сказала, чтобы не жалели никаких средств для облегчения состояния ее крестника. Он поблагодарил ее и сказал, что в отделении детской реанимации нет частных услуг и что с Чарли работает одна из лучших в мире медицинских бригад. Лейла попросила передать, что она сидит у мобильного телефона, и не могу ли я ей позвонить, потому что она буквально сходит с ума. Он протягивает мне листок бумаги с написанным номером. Лизи уходит поискать телефон, по которому можно позвонить, сидя у кровати, потому что мобильником пользоваться нельзя, так как он влияет на аппаратуру. Когда я дозваниваюсь до Лейлы, она начинает плакать, она всхлипывает и говорит, что сейчас же возвращается домой. Через некоторое время мне удается ее успокоить; я говорю, что приезжать не нужно, потому что она ничем не сможет помочь, и обещаю позвонить ей, как только появятся какие-нибудь новости. Я прошу ее найти Мака в Токио, и она обещает сделать это. Она говорит, что все равно вернется завтра вечером и сразу позвонит из дому, и снова начинает плакать.

У Чарли теперь своя сестра, она сидит на табуретке у его кровати и постоянно наблюдает за ним. Она все время трогает его руки и ноги. В конце концов я не выдерживаю и спрашиваю, почему она это делает. Она объясняет, что иногда нарушается кровообращение в конечностях, и это может вызвать осложнения. При этих словах Лизи издает странный звук, а Мэт так крепко сжимает металлический край кровати, что косточки на руках становятся белыми. Мне вспоминается история о бедной женщине, которая после перенесенного менингита потеряла пальцы на руках и ногах, и новая лавина ужаса охватывает меня. Весь следующий час я провожу, массируя ступни Чарли.

Снова приходит доктор Джонсон; кажется, он доволен состоянием Чарли. Разговаривая с нами, он все время поглаживает руку Чарли. Доктор говорит, что если самое страшное должно было случиться, то оно уже случилось бы, так что сейчас прогноз замечательный. Я не хочу даже думать, что значит «самое страшное». Я и с этим-то еле справляюсь. По его словам, следующие несколько часов еще критические, но будет очень странно, если к утру состояние значительно не улучшится. Он выглядит ужасно усталым, мне хочется сказать ему что-нибудь, но я не нахожу слов. Лизи предлагает, чтобы я пошла выпила кофе, а она и Мэт посидят с Чарли.

Побродив, я нахожу комнату для родителей, там есть чайник и много разных кружек и банки различных сортов растворимого кофе. Я так понимаю, люди, попавшие сюда, проводят здесь столько времени, что успевают купить банку кофе, но не успевают ее выпить. Почему-то это пугает меня, и мне не хочется пить этот кофе из этих чашек, как будто они заразные. В комнате еще несколько родителей, все выглядят расстроенными, а в углу на стуле сидит женщина и плачет какими-то отчаянными безнадежными слезами, и кажется, что она плачет так уже давно. Я не могу это выносить, я не хочу знать, что случилось с их детьми, я чувствую себя во власти собственного эгоизма. Все, что я хочу, — это посидеть в тишине, выпить чашку кофе и подумать о Чарли. Я выхожу и вскоре нахожу кофеварку-автомат и комнату, где можно выкурить сигарету.

Сидя там, в уродливой маленькой курилке, уставившись на свои ноги, я вдруг осознаю, что вошла молоденькая медсестра, что она теперь сидит и курит, объятая вся безутешным горем. Кажется невозможным сидеть молча, и я говорю, что это, наверно очень трудно — работать с такими больными детьми. Я сделала большую ошибку. Она начинает надрывно рассказывать, как в прошлом году в рождественское утро ей пришлось нести мертвую девочку в морг, а ее мама бежала за ней по коридору с розовым детским одеяльцем, она все хотела накрыть девочку, чтобы та не замерзла. «Так странно, — говорит она, — они так часто делают, родители. Они боятся, что детям холодно». Я чувствую, как сжалось мое сердце, и бегу обратно в палату. Лизи и Мэт сидят по обе стороны кровати Чарли, держа его за руки. Я сажусь на место Мэта, но не рассказываю им историю о мертвой девочке.

В какой-то момент входит медсестра и говорит, что мне звонят по больничному телефону. Это Мак. Его голос доносится с огромного расстояния, в трубке раздается какое-то жуткое эхо, такое впечатление, что мы разговариваем в пещере. Маку сказали, что заболел его сын, и ему пришлось звонить в Нью-Йорк. Лейла объяснила, что заболел не Альфи, а Чарли. Он не говорит, но я понимаю: он чувствует себя виноватым оттого, что ему стало легче, что это был не Альфи. Он говорит, что немедленно вылетит домой, если я думаю, что так нужно, и у него дрожит голос. А я говорю, что, по мнению врачей, с Чарли все хорошо, но это все ужасно, да, я хочу, чтобы он вернулся домой, но ведь он ничего не сможет сделать, и единственное, чего я хочу, — это сидеть рядом с Чарли, пока он не проснется. Я обещаю позвонить ему, как только появятся какие-нибудь новости, потом он говорит, что не будет задерживать меня, и мы прощаемся. Сижу и думаю, что, конечно, у него легкое чувство вины, он был рад, когда узнал, что это Чарли, а не Альфи, и мне нужно дать ему ясно понять, что я все понимаю. Внезапно мне в голову приходит мысль, что мне хочется, чтобы это был Альфи, и это приводит меня в шок: я так легко согласилась бы поменять моего сына на Альфи.

Медсестры меняются по сменам, и новая сестра, Карен, очень мягко предлагает, чтобы Лизи и Мэт пошли домой и немного поспали; они так и делают. Мы не прощаемся, только киваем головой. Я ложусь на маленькую раскладушку, которую поставили рядом с кроватью Чарли, но он все время слегка постанывает, и я решаю держать его за руку, но это включает сигнализацию аппаратуры, так что Карен в конце концов отключает ее. Она говорит, что присмотрит за ним, и он ведет себя более спокойно, когда я держу его. Я не хочу ложиться рядом с ним на больничную кровать, это как-то неправильно, так что я кладу его к себе на раскладушку, это уж совсем глупо, потому что она маленькая, очень неудобная и не очень устойчивая. Зато я могу держать его. Около трех часов ночи Карен приносит мне чашку чая и тост, и я съедаю все это, лежа рядом с ним, роняя крошки ему на голову и наблюдая за тем, как он дышит. Последний раз я пила чай с тостом в больнице в ту ночь, когда он родился. Мне хочется спать, но я боюсь закрыть глаза.

Очень рано утром приходят врачи. Они говорят, что в состоянии Чарли произошел поразительный прогресс и что теперь мы можем перебраться в боковую комнату, где будем под постоянным наблюдением. Если его состояние будет стабильным, то через несколько дней мы сможем вернуться в свою больницу. Они все выглядят очень довольными, трогают его ступни и улыбаются. Синяки теперь едва заметны, и несколько раз он почти приходил в себя. Мне уже хочется, чтобы они все ушли; хорошие новости совершенно обессилили меня, я могу расплакаться в любой момент.

Бормочу слова благодарности, но не могу отвести глаз от Чарли, однако никто не обижается и даже участливо дотрагивается до моего плеча, когда проходят дальше по палате. Карен улыбается мне, и тут Чарли открывает глаза и спрашивает: «Почему Питер Пен на потолке?» Меня охватывает ужас, что это свидетельство повреждения мозга, но когда я поднимаю глаза, то вижу нарисованных Питера Пена, Венди и Капитана Хука. Оказывается, все стены и потолок комнаты разрисованы, но я не замечала раньше. Чарли опять заснул, но на лице его слабая улыбка. Я сижу и тихонько плачу, пока не приходит Лизи. Я рассказываю ей, что Чарли просыпался, разглядел Питера Пена, и она тоже начинает плакать.

Мы перебираемся в боковую комнату; так приятно, что в ней есть дверь, которую можно закрыть и отгородиться от всей больницы. У нас теперь есть телевизор и ванна, а Лизи договорилась насчет телефона. И принесла бутерброды с копченым лососем и термос с кофе. Чарли еще раз просыпается по-настоящему, слабый, но решительно настроенный сесть. Просто сердце разрывается смотреть, как тяжело ему это дается, и он почти тотчас же засыпает опять, но цвет кожи уже почти нормальный. Распахивается дверь, и сестра вводит посыльного. У него пакет от Лейлы и строгие инструкции вручить его мне лично в руки, или она его убьет. В пакете две большие бутылки минеральной воды, шикарный шоколад, бледно-розовая пастила, маленькие бутылочки водки и джина, водяной пистолет в форме динозавра, игрушечный автомат и две коробки шоколадного печенья. Замечательно, и я пью водку, одновременно испытывая автомат. Лизи уходит на работу, но обещает прийти позже.

Прибывает другой посыльный, на этот раз с огромным серым бархатным осликом и открыткой из моего офиса с выражением любви. На шее ослика табличка с именем, написанным рукой Барни: «Меня зовут Инвалидик». Вот уж не думала, что он запомнит любимую шутку Чарли, умываюсь слезами. Я звоню ему и выясняю, что его вычислила Лейла, и он звонил каждые два часа, спрашивая, как дела, но меня не хотел беспокоить. Не замечаю, когда начинаю плакать прямо в трубку, но он справляется с этим превосходно. Говорит, что у меня, конечно, шок, но самое страшное уже позади, и теперь нам нужен хороший отдых. Я смутно припоминаю, что один из его детей несколько лет назад серьезно заболел, потом у него началась пневмония, которая продолжалась много недель. Он разговаривает очень спокойно и ободряюще, это как раз то, что мне нужно; говорит, что даже Лоренс расстроился и предложил купить ослика. Могу ли я себе представить, сколько магазинов нужно обойти, чтобы найти совершенно обыкновенного игрушечного ослика? После разговора с ним мне становится гораздо легче.

Звоню в офис Лейлы и говорю, что не могу посчитать, сколько времени сейчас в Нью-Йорке, но думаю, что середина ночи, не могли бы они позвонить ей в подходящее время и сказать, что все хорошо, и поблагодарить ее за посылку; они пообещали, что позвонят. Пытаюсь позвонить Маку, но в отеле его не могут найти, так что я оставляю сообщение. Чарли просыпается и говорит, что хочет пить. Теперь у меня есть для него хорошая вода вместо той дряни из-под крана, которую я держала в пластиковой бутылке рядом с кроватью. И он пьет чашку за чашкой, прежде чем замечает автомат. Он совершенно счастлив, обнаруживается, что автомат издает жуткий шум, а потом он видит водяной пистолет, требует, чтобы его заправили, и теперь вся комната мокрая. Вся мокрая теперь и одна из медсестер, которая заглянула в комнату проверить, как дела. Он засыпает, крепко сжав пистолет в одной руке и автомат — в другой.

Приезжают мама с папой, у папы в руках такая огромная корзина с фруктами, что, когда он входит в палату, видны только его руки и ноги. Мама принесла столько еды, что хватит накормить всю больницу, и еще она купила полный комплект одежды для сна в «Маркс и Спенсер». Чарли в восторге от своей новой пижамы как у Барта Симпсона, но решительно отвергает сделанное со вкусом полотенце как решительно скучное. Все начинают уговаривать меня сделать перерыв, пойти куда-нибудь погулять, купить новую машину — все, что угодно, только чтобы сменить обстановку. Мне вдруг становится понятно, что для них все происходящее явилось двойным ударом: не только внук, но и дочь в беде, и что успокоиться все смогут, только когда мы оба вернемся домой и начнем выздоравливать и приходить в себя. Они оба выглядят совершенно разбитыми.

В конце концов я соглашаюсь пойти с папой выпить кофе и подышать свежим воздухом, а мама посидит с Чарли, пока он обливает ее из своего нового водяного пистолета. Я чувствую себя нормально до тех пор, пока мы не выходим за ворота больницы, когда я внезапно понимаю, что совершенно вымотана. Вокруг так много людей, они все куда-то спешат, а меня охватывает сильное желание объяснить им, какие они счастливые, но мне удается себя преодолеть. Я понимаю, как просто присоединиться к этой толпе и начать ходить взад-вперед по улице, что-то бормоча себе под нос. Мне хочется бежать обратно к Чарли, но папа заставляет меня успокоиться, съесть сандвич и выпить кофе. Неожиданно я понимаю, что по щекам текут слезы. Такое ощущение, что все это происходит не со мной. Я сижу, пью кофе, а слезы текут сами по себе. Папа гладит меня по руке и говорит: «Все хорошо, дорогая, ешь сандвич», и я ем, и слезы постепенно кончаются. Потом мы возвращаемся и видим, что Чарли снова заснул.

После обеда ему значительно лучше, цвет кожи стал почти нормальным, но он все еще очень слаб и засыпает после малейшего напряжения. У него в руке зафиксирована капельница, через нее ему вводят лекарство каждые два часа, она все время блокируется, так что введение каждой порции лекарства превращается в настоящую пытку. Я никогда не смогу забыть, как мне приходится крепко держать его, кричащего, чтобы он не вырвался. Медсестры, которые то и дело заглядывают в палату, — из отделения общей терапии, а не реанимации, и они все какие-то мрачные и недовольные. Они едва разговаривают с Чарли, а меня воспринимают как помеху. Это странно, потому что медсестры из отделения интенсивной терапии были очень рады, что родители больных детей сидят у их кроватей часами напролет, и всячески настаивали на том, чтобы родители разговаривали с детьми и читали им, даже если ребенок был без сознания.

Вечером приходит сестра из агентства, она в другой униформе и отказывается вводить лекарство через капельницу, раз она причиняет такую боль. Она говорит: «Не волнуйся, малыш, мы с этим разберемся», вызывает врача, который дает обезболивающее, переставляет капельницу и безболезненно вводит лекарство. Я благодарю ее, а Чарли говорит, что она может оставаться его сестрой навсегда. Меня просто бесит от того, что другие сестры не сделали этого раньше, и еще больше от того, что я не заставила их. Остается надеяться, что когда-нибудь, и очень скоро, им самим будут вводить огромное количество лекарства через блокированную капельницу, и при этом совсем не будут обращать внимания на их крики.

Чарли снова заснул. Звоню Кейт и ввожу ее в курс дела. Она говорит, что в школе все ужасно расстроились и что мисс Пайк попросила детей нарисовать для Чарли специальные картинки. Она предлагает приехать и привезти, если нам что-нибудь нужно, но я говорю, что нас скоро переводят в местную больницу, и вообще я не знаю, насколько это заразно. Она рассказывает, что местный отдел здравоохранения решил, что один случай заболевания не является основанием для вакцинации всей школы мега-антибиотиками и что прививки при самых сложных случаях менингита все равно не помогают и не предотвращают заражение крови. Так что все должны сохранять спокойствие и внимательно следить за детьми. Эти указания так полезны, что очень хочется пойти и врезать им всем там. Нашего терапевта атаковали взволнованные родители, требующие антибиотики на всякий случай. Кейт говорит, что они с Сэлли всегда готовы приехать, как только мне что-нибудь понадобится. Я действительно не знаю, как смогла бы пережить все это без такой поддержки огромного количества людей. Я чувствую, что уже готова начать оскаровскую ответно-благодарственную речь, поэтому быстро прощаюсь и обещаю поцеловать Чарли за Джеймса и Фёби, хотя мы обе понимаем, что это его рассердит.

Раздается громкий стук в дверь, я ругаюсь про себя и надеюсь, что это не разбудит Чарли. Подхожу, открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Маком: он стоит там, страшно усталый, у него багаж и огромный пакет «Бритиш Эйрвейз», набитый игрушечными самолетами, и большой мишка в костюме пилота. У меня слезы полились градом, ничего не могу сказать, пришлось закрыть дверь и стоять в коридоре. Мак объясняет, что никак не мог вылететь из Токио, и ему удалось попасть на первый рейс домой только потому, что он сказал, что едет по срочному вызову, и, когда он рассказал всю историю, ему дали билет первого класса и оповестили весь экипаж, так что потом все члены команды подходили к нему с различными фирменными товарами авиакомпании, чтобы он отвез их в больницу. Приходил даже пилот, было как-то даже страшно, хотя он прекрасно понимал, что в это время самолетом управлял другой пилот.

Так случилось, что у этого пилота есть друг, сестра которого тоже болела менингитом много лет назад, и он специально пришел сказать, что она полностью выздоровела, хотя и перепугала до полусмерти своих родителей, а теперь она замужем, у нее трое детей, и она живет в Гастингсе. Мак говорит, что понимает, что несет полную чепуху, и я могу стукнуть его, если хочу, чтобы он замолчал, просто он так рад видеть меня, и сестра говорит, что состояние Чарли хорошее. Он крепко-крепко обнимает меня и держит так очень долго, а потом мы идем, садимся рядом с Чарли и ждем, когда он проснется. Мы на всякий случай расспрашиваем доктора, и он говорит нам, что на этой стадии нет риска заражения, потому что Чарли принял такую дозу лекарств за последние сутки, что не сможет заразить даже новорожденного младенца, но если Мак волнуется, то ему могут ввести курс мега-антибиотиков. Мне давали такие таблетки, а также маме, папе, Лизи и Мэту, потому что мы контактировали с Чарли на первых стадиях болезни, я настаиваю, чтобы Мак тоже их принял, от греха подальше, и доктор говорит, что пришлет из аптеки. Когда он выпивает первую таблетку, я вдруг вспоминаю и говорю ему, что сестра предупреждала меня об их побочном эффекте: они окрашивают мочу в оранжевый цвет, и контактные линзы тоже могут поменять свою окраску. Мак говорит, что ему все равно, какого он станет цвета, лишь бы больше никто не заболел, а Чарли проснется и будет играть со своим новым аэропланом.

Чарли просыпается, ему нравятся все новые игрушки, но быстро засыпает снова. Я хочу лечь рядом с ним, обнять его и, может быть, поспать немного самой, но мне не хочется оставлять Мака. Он, видимо, чувствует это и говорит, что пойдет домой немного отдохнуть и придет к нам завтра. В то самое время, когда он уходит, появляется Лизи, она говорит, что рада наконец познакомиться с ним, и крепко обнимает его, что ему, похоже, нравится. Потом ей становится неловко, она извиняется, но ведь это просто чудо, что Чарли выздоравливает, в это трудно было поверить прошлой ночью, а потом она замолкает и начинает плакать. Мак говорит, что уверен, они встретятся снова, когда всем станет лучше, и он уходит, но идет в неправильном направлении по коридору и выглядит так, будто перелет и смена часовых поясов начинают сказываться на нем, и он вошел в зону полутени. Мы объясняем ему, как правильно идти, а потом Лизи сидит с Чарли, а я сажусь подремать на стуле. Меня будит Чарли, который стреляет в меня из своего водяного пистолета и кричит: «Проснись, мама, проснись!»

Он уже заметно сильнее и может сидеть дольше, командуя всеми вокруг. Больничная еда холодная и невкусная, так что мама вынуждена все время бегать туда-сюда, прямо как участник соревнований на скоростное приготовление пищи. Смотреть, как он опять делает свои первые шаги на дрожащих маленьких ногах, почти невыносимо, но, к счастью, я натыкаюсь на прикроватную тумбочку и сильно ударяю коленку, что переключает мое внимание.

— Мама, ты сказала плохое слово.

— Нет, дорогой, не говорила. Помочь тебе ходить?

— Нет, конечно, я умею ходить сам. Ты знаешь, я ведь не младенец.

— Конечно, знаю, но ты болел и, может быть, еще слаб.

— Да, я болел. Но сейчас мне лучше, и мне скучно, мама. Можно мне нового терминатора? Мне бы было веселее.

По мне, так он может иметь всю эту чертовую коллекцию, но я прекрасно понимаю, что лиха беда начало, и мы проводим длительные переговоры о том, сколько именно новых игрушек мы сможем купить, когда вернемся домой. Появляется Лейла, прямо из аэропорта, ей удается быть с Чарли веселой и жизнерадостной. После обеда приезжает Мак, он говорит, что у Лоры специальное средство от шока, она его как раз сейчас готовит для меня, передает привет мне и Чарли. Это очень мило с ее стороны. Только вот насчет средства я не уверена, мне сейчас только не хватает какой-нибудь аллергии на неизвестную травку. Альфи и Дейзи спрашивали, делали ли Чарли много уколов, и, когда Мак сказал, что делали, они прониклись глубоким сочувствием. Мак выдвигает предложение попробовать установить видео в палате, чтобы Чарли мог смотреть фильмы. Ему удается это организовать в течение часа, что, по-моему, является рекордом для любой больницы.

Потом он куда-то звонит, и через двадцать минут приходит посыльный с огромным пакетом диснеевских записей. Чарли, очень довольный, садится смотреть «Питера Пена».

Доктор Джонсон объявляет, что мы можем перебираться в местную больницу и там закончить курс лечения; им нужны свободные места, а Чарли уже совершенно вне опасности. Меня переполняют слезы, а он сердится и говорит: «Это наша работа. Важно то, что ему вовремя ввели пенициллин, это его и спасло. Вы молодец». Самое ужасное, что я и не знала, что жизненно важным было ввести антибиотик, — я только знала, что жизненно важным было заставить прийти этого гребаного терапевта, и я чувствую себя мошенницей, когда все мне говорят, что я молодец.

Мак предлагает отвезти нас в нашу местную больницу, но оказывается, что нам нужно ехать на специальном транспорте и в сопровождении сестры. В любом случае, его очередь провести выходные с Альфи и Дейзи, и я уговариваю его не менять эти планы, потому что знаю, что он соскучился по ним, а они будут скучать без него, да и я хочу побыть с Чарли вдвоем. Мама, папа и Лизи будут рядом, а если мне что-нибудь понадобится, всегда готова приехать Лейла.

Переезд в местную больницу начинает превращаться в фарс, когда утром выясняется, что свободного транспорта нет, потому что «Гайз Хоспитал» не хочет платить за машину «скорой помощи», точно так же как и местная больница. В конце концов я вызываю такси и говорю, что заплачу, это всех злит, и «скорая помощь» появляется как по волшебству. Мы возвращаемся в свою больницу, и я вспоминаю, как мы были здесь в последний раз, и я будто впадаю в кому. Нас помещают в общую палату: шум ужасный, кажется, что сотни детей бегают и кричат. За столом сидит сестра, но она пьет чай и на нас не обращает внимания. Сестра, которая приехала с нами из «Гайз Хоспитал», не собирается ждать: она подходит, сует ей пачку медицинских документов, целует Чарли на прощание и бежит обратно к машине «скорой помощи», пока та не уехала без нее.

Из бокового кабинета неожиданно выходит очень «доброго» вида медсестра с защитной маской на лице, она объявляет, что им нужно принять меры и что нам нельзя оставаться в коридоре. Еще она говорит, что нам ни под каким предлогом нельзя выходить из боковой комнаты, потому что очень важно, чтобы мы не заразили других детей. Вся палата смотрит на нас с ужасом, как будто у нас какой-то особенный вид чумы, Чарли начинает плакать. Это последняя капля. Я говорю ей, что в «Гайз Хоспитал» сказали, что Чарли не заразен и чтобы никаких оградительных мер не предпринимали. Она одаривает меня таким взглядом, которым обычно смотрят медицинские работники, показывая, что их совершенно не интересует твое непрофессиональное мнение и что ты должен делать то, что тебе говорят в их больнице.

Я устраиваю Чарли в нашей новой палате и только начинаю читать ему сказку, как снова влетает сестра, все в том же халате и маске, и спрашивает, не подожду ли я в коридоре, пока она измеряет Чарли температуру? Я отвечаю, что не подожду. Чарли выглядит по-настоящему испуганным и крепко держит меня за руку. Я говорю ей, что ее поведение совершенно недопустимо, что она пугает Чарли, и требую, чтобы она немедленно вызвала доктора-консультанта. Похоже, что она готовится предпринять контратаку, так что я решительно поднимаюсь навстречу и оказываюсь на целый фут выше ее. Я молча иду к двери, открываю ее и жду, пока она выйдет. Ее трясет от злости. Меня тоже. Она проходит прямо к столу и берет телефон. Мне кажется, что она вызывает охрану, и сейчас нас выкинут отсюда. На самом деле она, должно быть, звонила мистеру О’Брайану, потому что он неожиданно появляется, очень сердитый, распахивает дверь и стремительно входит в комнату, очевидно, ожидая какого-то скандала. Он бросает взгляд на Чарли и спрашивает:

— Почему мне не сказали, что этого больного привезли? Я ясно просил сразу сообщить мне.

Сестра бормочет что-то нечленораздельное, а потом начинает объяснять, как важно провести защитные меры. Он пристально смотрит на нее, говорит, что в этих мерах нет никакой необходимости и что она должна немедленно снять халат и маску. Затем он садится на кровать и начинает гладить Чарли по ноге, тем временем разговаривая с ним о терминаторах и о том, как важно иметь действительно хороший водяной пистолет. Этот человек, безусловно, знает, как обращаться с детьми.

Между тем сестра стоит в углу комнаты, преисполненная ярости, и, я точно знаю, только и ждет, когда мистер О’Брайан уйдет, чтобы начать свою кампанию отмщения. Я чувствую, что слезы наворачиваются на глаза, но тут приходит Лизи и как-то сама, без объяснений, понимает, что происходит. Она смотрит на сестру и говорит, что мы позвоним, когда нам что-нибудь понадобится. Сестру еще раз просто выставляют из палаты. Даже не верится, что моя маленькая сестра может быть такой решительной. Мистер О’Брайан смотрит на нее с восхищением, а она садится и начинает разговаривать с Чарли как ни в чем не бывало.

Кажется, что мистеру О’Брайану не хочется уходить, ему определенно нравится видеть Чарли выздоравливающим. Он говорит, что теперь мы можем давать Чарли лекарство другим способом, и распоряжается, чтобы принесли флакон. Мы вместе даем Чарли первую дозу; он говорит, что вкус ужасный, но лучше, чем уколы. Мистер О’Брайан очень осторожно снимает капельницу с руки Чарли и дает ему специальный пластырь с улыбающейся рожицей — заклеить ранку от иголки. Бедная маленькая ручка Чарли вся красная и вздутая, но отмена капельницы сама по себе так символична, что я иду к раковине в углу комнаты и мою руки, чтобы никто не видел, что я плачу. Мистер О’Брайан гладит Чарли по голове и говорит, что придет проведать нас завтра утром, но скорее всего, если все будет хорошо, мы сможем пойти домой завтра.

Я целую его, и это смущает нас обоих. Чарли танцует на кровати и, несмотря на все усилия Лизи, умудряется упасть на пол, так что мы все кидаемся к нему, и момент неловкости проходит сам собой. Чарли успокаивается, когда Лизи обещает ему попробовать договориться насчет телевизора, и мистер О’Брайан уходит с улыбкой на лице. Молоденькая нянечка приносит ужин, она без маски и вообще очень дружелюбная. У меня смутное подозрение, что ту медсестру не очень любят и что всем понравилось, как она получила отпор. Она долго поправляет одеяло на кровати Чарли и обещает принести ему мороженое и найти для нас переносной телевизор.

Мама устраивает для нас праздничный ужин. Бедная женщина превратилась в «Доставку пищи на дом». Мне еще не верится, что мы можем пойти домой завтра, так что я ложусь на раскладушку, которая оказывается гораздо удобнее предыдущей, пытаюсь заснуть, но не могу. Вижу, как занимается рассвет, и чувствую себя начисто лишенной любых эмоций, кроме чувства облегчения. Мистер О’Брайан приходит рано утром и говорит, что мы точно можем идти домой. Звоню маме, папе и Лизи и сообщаю им приятную новость. Лизи обещает позвонить всем, чтобы сюда уже никто не приходил с визитами. Приезжают мама с папой, они украсили машину воздушными шариками, что очень понравилось Чарли. Когда мы оказываемся дома, то видим, что Кейт с Сэлли вымыли весь дом сверху донизу, мама наполнила холодильник продуктами, а папа развел огонь и нарубил огромное количество дров, которые лежат сейчас аккуратно сложенными у задней двери. Как замечательно снова быть дома, и, за исключением нескольких мгновений, нам всем удается сдержаться и не заплакать. Мама с папой в конце концов уезжают; мне пришлось долго их убеждать, что сама справлюсь с Чарли. Но как только они уезжают, меня охватывает такая слабость, что я жалею, что не попросила их остаться. Чарли очень счастлив, он ходит из комнаты в комнату, как будто все не может поверить, что мы вернулись домой. Он быстро устал и после очередной дозы лекарства засыпает в моей постели («Потому что ты знаешь, я болел, и мне нужно быть в твоей кровати, если я заболею снова»). Я сижу у камина и пытаюсь осмыслить все произошедшее за последние несколько дней, но не мшу.

Пришло огромное количество открыток, похоже, со всей деревни, и множество рисунков из школы. Днем Кейт принесла все открытки, цветы и бутылку джина. Она искренне обняла меня и хотела также обнять Чарли, но ему это не очень-то нравится, так что ей пришлось ограничиться дружеским похлопыванием. Я наливаю себе джин из нового запаса Кейт, начинаю рыдать и никак не мшу остановиться. Начинаю понимать, что ослепну, если не перестану плакать, огонь потух, я замерзла и забираюсь в постель. Чарли просыпается, смотрит на меня и говорит:

— А, это ты. Хорошо, а то я думал, что одна из тех ужасных нянечек.

— Нет, дорогой, не будет больше нянечек. — Я всхлипываю, пытаясь все-таки опять не разреветься.

— Ты в порядке, мама? У тебя странный голос.

— Да, дорогой, все хорошо.

— Ладно. Мама, ты знаешь терминаторов?

— Ну, примерно.

— Хорошо бы иметь их всех, правда?

— Правда. А теперь спи.

Он резко садится на кровати:

— Правда, мама, мы купим их всех? Ух ты, здорово! У Джеймса только четыре. О, я люблю тебя, мама!

— Я тоже тебя люблю. — Сопение и сопли.

Он укладывается обратно и засыпает за считанные минуты. Он занимает почти всю кровать, все одеяло и три подушки. Но на его лице след улыбки, и он дышит медленно и глубоко. Лежу, смотрю на него и наконец засыпаю.

Мы постепенно втягиваемся в нормальную жизнь. Целую неделю я провожу в попытках справиться с наплывом визитов местных жителей и плохим поведением Чарли. Он закатывает истерику по каждому малейшему поводу, бросается игрушками, ругается и все время говорит мне, как сильно он болел. Пожилая женщина, живущая в трех домах от нашего, приносит очень странной формы кривой пирог, который сделала она сама, с именем Чарли из голубой глазури. У меня от этого наворачиваются слезы на глаза, а она долго держит меня за руку и говорит, как ей было, есть и будет больно от того, что такая ужасная вещь случилась с таким хорошим маленьким мальчиком. Хороший маленький мальчик закатывает настоящую истерику, потому что он не хочет пирога, но она вежливо не обращает внимания. Потом он умудряется упасть, споткнувшись о половик в коридоре, и начинает кричать так громко, что стекла звенят. Она улыбается и потихоньку уходит.

Мама с папой успокаиваются и перестают приезжать каждый день, и это для меня некоторое облегчение, потому что мама привозит с собой огромное количество еды и обижается, если все это не съедается ко времени ее отъезда. Еда очень хорошая, но она вся слишком калорийная. Если я и дальше буду поглощать все эти калории, то никогда больше не влезу в свое черное бархатное платье. Приезжает Мак, предварительно заехав в «Хемлейс», но, к счастью, я замечаю его раньше, чем Чарли, и уговариваю попридержать некоторые подарки, иначе желания Чарли вырастут до астрономических размеров, и я сама никогда не смогу их реализовать. Часть меня хочет дать ему все, что он просит, но я понимаю, что, помимо угрозы финансового кризиса, то, что ему действительно нужно, так это как можно скорее прийти в норму. Я обсуждаю это с Кейт и Сэлли. У Сэлли очень интересная теория о том, что, покупая слишком много подарков детям, мы причиняем им вред и что гораздо лучше для них немного ремешка и обилие внимания, чем тонны игрушек и собственные телевизоры. Когда я говорю, что у Вильяма все-таки есть свой телевизор, она соглашается, но в этом случае он просто поставил ультиматум, а вот на прошлой неделе она отказалась покупать ему новый набор «Лего», так он дулся два дня. Я прекрасно знаю, что это такое: вчера Чарли криком кричал целый час, потому что я отказалась покупать ему новое ружье.

Мак привез с собой еще и еды, и так неудобно говорить ему, что мама уже обеспечила нам обед из трех блюд. Ему завтра утром нужно быть на работе, он планирует уехать на рассвете, и мы стараемся уложить Чарли пораньше, да не тут-то было: в половине одиннадцатого он еще бегает, поет и сыпет шуточками. Мак ведет себя прекрасно, он говорит, что почитает ему сказку и успокоит. Не думаю, что он справится, но с благодарностью соглашаюсь. Он спускается вниз через полчаса и заговорщицки говорит: «Мы быстро справились. Он крепко спит и, похоже, проспит так еще минимум часа два».

— Отлично. Ты уверен, что он тебя не разыграл? Вчера вечером я тоже думала, что он спит, и уже на цыпочках выходила из комнаты, а он сел в кровати и сказал: «Шутка!» Я думала, у меня будет сердечный приступ.

— Нет, я проверил.

— Замечательно.

— Да, и всего за полцены.

— Что ты имеешь в виду?

— О черт! Я не должен был этого говорить. Ну, мы заключили сделку. Он засыпает, а я даю ему пятачок в следующий раз, когда мы встретимся.

— Мак, это ужасно.

— Нет, не ужасно. Я буду так делать только в крайних случаях, как с Альфи и Дейзи. Похоже, Дейзи входит во вкус: теперь она просит оплату вперед.

— Глупость какая. На это уйдет целое состояние.

— Очень может быть. Кстати, я привез тебе подарок. Он в машине.

Он открывает дверь, ведущую из кухни в сад, всматривается в темноту и восклицает:

— Господи, кто-то украл машину!

— Что?

— Посмотри, ее там нет.

Я осматриваю подъездной путь и ничего не вижу, но это ничего не значит, потому что если в деревне темно, то темно по-настоящему. Включаю свет на крыльце, и машина обнаруживается.

— О, спасибо.

Он возвращается с коробочкой, которая выглядит очень дорого, а в ней пара красивых сережек, немного похожих на те, которые одалживала мне Кейт, только красивее. Простые серебряные крестики, с зелеными камешками.

— Мак, они такие красивые! Спасибо!

— Я подумал, у тебя должны быть свои.

Он выглядит немного смущенным, а я их надеваю, рассматриваю перед зеркалом и говорю, что это самый замечательный подарок, который я когда-либо получала, и он счастлив слышать это, а потом я целую его простым благодарственным поцелуем, который быстро перерастает во что-то совершенно иное. Сочетание желания и истощения делают нашу встречу еще лучше, чем обычно. У меня странное слезливое настроение, и потом Мак очень мягко просит меня рассказать ему все, что произошло, с самого начала, и я рассказываю, пополам со слезами, в его объятиях. Постепенно я успокаиваюсь, и мы идем спать, а потом меня будит, как мне кажется, через несколько минут, Чарли, которому приснился ужасный сон про уколы. Я успокаиваю его, потом просыпается Мак и тоже его успокаивает и начинает ему рассказывать очень скучную историю о лодках, и мы все засыпаем, а на следующее утро я просыпаюсь и понимаю, что уже половина шестого, и Мак старается тихонько одеться, чтобы никого не разбудить.

Я спускаюсь вниз и варю кофе.

— Замечательная история о лодках была вчера ночью.

— Да, это моя, особенная. Гарантия быстрого засыпания, мне никогда не приходилось рассказывать ее дольше десяти минут.

— Могу себе представить. Хочешь тосты?

— Нет, спасибо, не стоит рисковать с противопожарной сигнализацией.

— Очень смешно.

Я машу ему вслед, провожая на работу, и на мгновение представляю себя корпоративной женой, прощающейся со своим кормильцем на целый день, который он проведет в конторе. Но я очень быстро выхожу из этого транса, потому что, помимо всего прочего, на мне неправильные тапочки; на самом деле на мне вообще не тапочки, а ужасные старые туфли для работы в саду, которые стоят у дверей, сплошь покрытые грязью. Возвращаюсь в кровать и только начинаю дремать, как просыпается Чарли:

— Куда уехал Мак?

— На работу.

— Твою мать.

— Чарли, пожалуйста, перестань говорить это глупое слово.

— Я не получил свои деньги, а теперь он забудет.

Я не хочу участвовать в этой истории с подкупом, затеянной Маком, иначе Чарли потребует того же от меня сегодня вечером. Но мне также не хочется, чтобы Чарли считал Мака ненадежным.

— О, он что-то говорил вроде: «Скажи Чарли, что я не забыл о нашей договоренности, и мы все решим, когда увидимся с ним в следующий раз». Не знаю, что он имел в виду.

Чарли испускает огромный вздох облегчения и говорит:

— А, ну тогда хорошо. Мама, а что на завтрак? Я умираю от голода. Ты знаешь, мне нужно много есть, я ведь так болел.

Похоже, работа над роликом с роялем началась. Я часами разговариваю по телефону с Барни, студией, каскадерами и плотником, который делает специальный рояль. Налаживаю сложную комбинацию из мамы и Эдны по присмотру за Чарли и планирую ездить домой каждый вечер, несмотря на то что на дорогу уходит три часа. Или четыре, если много полицейских машин. Если все получится, ролик должен выйти замечательным, но у меня кое-какие сомнения, и я еще не готова расставаться с Чарли надолго, даже если знаю, что с ним все хорошо. Однако у меня нет выхода, если я хочу заплатить по закладной в этом месяце. Мак уехал по делу в Нью-Йорк и последние недели был так занят, что приезжал остаться на ночь всего пару раз — все было замечательно, особенно на прошлой неделе, когда Чарли всю ночь проспал в своей кровати, и мы проснулись вдвоем, без маленького мальчика, решительно разлегшегося между нами.

Мы пообещали друг другу, что еще до Рождества уедем куда-нибудь на уик-энд. Мак поговаривает о Венеции, а я больше склоняюсь к Озерному краю, потому что мне не хочется уезжать далеко без Чарли. Мак звонит из аэропорта, из-за этого звонка я опаздываю вовремя выйти из дома, чтобы поехать за Чарли в школу. Выскакиваю, едва успев схватить свое красивое новое пальто, и приезжаю в школу за две минуты до звонка. Подхожу к Кейт, и мы стоим за кустами, пытаясь спрятаться от члена родительского комитета, которая занимается организацией «Аукциона обещаний». В списке уже тонны пирогов, несколько суток работы в саду и предложения посидеть с детьми. Но комитет хочет заполучить что-нибудь более необычное, чтобы поднять цены. Кейт предлагает дать им пятьдесят фунтов, чтобы только они от нас отстали, но я думаю, это не совсем то, на что они рассчитывают. Дети начинают выходить из классов, подходит Фёби и говорит: «Ненавижу Наталию, решительно и бесповоротно». Похоже, она вот-вот расплачется, и Кейт отводит ее в машину, чтобы поговорить и успокоить вдали от других детей. Я обещаю привести Джеймса к машине, когда они появятся с Чарли.

У них был урок физкультуры в зале, поэтому они все еще в классе, ищут свои носки. Начинается дождь, очень сильный. Оказывается, мое новое пальто совсем не обладает свойством водонепроницаемости, а совсем наоборот, обладает ярко выраженной водопоглощаемостью. Специальный съемный капюшон неожиданно сам собой отсоединяется и летит по площадке. Я еще в процессе погони за ним, когда Чарли с Джеймсом выходят из класса, полураздетые, и присоединяются ко мне. Наконец Чарли удается его поймать: он успел наступить на него, когда тот упал в огромную лужу. Он очень горд собой и торжественно вручает мне насквозь промокший капюшон:

— Смотри, мама, я поймал его!

— Спасибо, Чарли.

Довольный, он прыгает на одной ножке и говорит:

— А приз будет? Давай заедем в магазин по дороге домой и купим конфет! Давай, давай!

Я слишком основательно промокла, так что не в состоянии спорить, и мне не хочется закатывать сцену на глазах у Джеймса, так что я соглашаюсь поехать в объезд, через магазин. Я останавливаю машину как можно ближе к магазину и, когда открываю дверцу, вижу, что мы стоим как раз посередине маленького озера. Чтобы выйти из машины, я использую какой-то сверхъестественный тип прыжков в сочетании с движениями танца лимбо, так что в конце концов приземляюсь на островок грязи в четыре дюйма глубиной. Чарли понравилось.

Хлюпая обувью, мы входим в магазин и видим, что там полно людей с промокшими штанинами брюк, так что мы не выделяемся из общей толпы. Стойка с конфетами окружена целой толпой детей, шум стоит невообразимый. Один мальчик крепко прижал к себе огромный пакет ирисок, а мама уговаривает его взять маленький пакетик мятных пастилок. Другая женщина пришла с тремя детьми да еще с малышом, который лежит на полу и кричит дурным криком, потому что хочет семейную упаковку ванильного мороженого из морозильника. Чтобы уйти из магазина до того, как развернется воспитательная процедура в форме шлепков, я предлагаю Чарли маленькую плитку шоколада. К счастью, он соглашается, и мы бежим обратно к машине под проливным дождем. Озеро теперь стало глубже и окружает машину со всех сторон, а тут еще Чарли роняет шоколадку в воду, дважды. Ничего не испортилось, она только немножко намокла, но серебряная фольга спасла положение. Он расправился с плиткой до того, как я пристегнула ремень.

Приезжаем домой, и я сразу отправляю Чарли в ванну, а сама попадаю в засаду непрерывного потока телефонных звонков по работе. Чарли не замедлил воспользоваться моментом и поплескался на славу, так что мы потом долго собирали воду с пола. Все заканчивается тем, что я ложусь спать в половине девятого, с твердым намерением вздремнуть совсем немножко, а потом встать и сделать уборку, но проваливаюсь в сон и просыпаюсь одновременно с приходом Эдны. Она очень активная и жизнерадостная, начинает готовить чай и протирать поверхности, пока я как угорелая собираюсь на работу. Со скоростью пули вылетаю из дома и уже на трассе вспоминаю, что половину нужных бумаг оставила дома. Звонит Барни на мобильник и начинает заводиться, но, к счастью, его машина попадает в тоннель или куда-то там еще, так что связь прерывается. Выключаю мобильник, чтобы побыть немного в тишине; скажу, что не было сигнала.

Приезжаю в студию — ничего не готово. Барни марширует взад-вперед и говорит:

— Твою мать, что у тебя с телефоном? Я не мог дозвониться. Это не декорации, это катастрофа, лестница вообще совершенно не там, где нужно! Они вообще ничего не могут сделать правильно?

Я пытаюсь его успокоить, потом проверяю: лестница установлена в точности в соответствии с планом, но Барни передумал, а сказать забыл. В конце концов все налажено, и Барни уходит, бубня что-то про то, что пора сваливать. Уже вся съемочная группа знает, что он всегда так говорит, когда ничего не может изменить. Все начинают ходить кругами, повторяя, что ничего не получится. Привозят рояль, он великолепен. Он укреплен металлом, а сверху покрыт деревом, так что выглядит, как настоящий, поэтому, когда его будут спускать по лестнице, ножки не сломаются. Четверо мужчин поднимают его в студию по специальным полозьям. Вся группа смотрит на него и качает головами. Барни сильно побледнел, бормочет что-то себе под нос.

Это будет реклама нового газированного апельсинового напитка. Пара сидит в ресторане на террасе, лестница которой спускается в огромный бассейн. Женщина заказывает напиток, и официант начинает взбалтывать бутылку перед тем, как открыть ее. Предполагая, что напиток начнет разбрызгиваться вокруг, она прячет голову под стол, при этом стул опрокидывается, об него спотыкается проходящий мимо официант, и начинается цепная реакция: тележки опрокидываются, шторы загораются, и в конце концов что-то тяжелое попадает в рояль. От удара он начинает спускаться по лестнице, преследуя официанта, оба падают в бассейн. Заключительный кадр: официант открывает злополучную бутылку напитка, и оттуда раздается легкое элегантное шипение. Голос за кадром будет вещать о том, что этот напиток можно трясти, но он не вспенится, потому что при приготовлении использованы специальный сок и родниковая вода. Расслабьтесь! Просто встряхните и наливайте!

Хотелось бы мне расслабиться, встряхнуть его и налить, да еще добавить чего-нибудь вроде джина, но тут для полного счастья появляется Адриан, очень сложный клиент, и дотошно расспрашивает Барни о его планах. Так как Барни как раз в процессе обдумывания, этот разговор более чем некстати. Наконец все расставлено по своим местам, и Барни объявляет, что хочет начать с эпизода, в котором рояль спускается с лестницы; если не получится сейчас, то в запасе еще останутся два дня. Группа дружно качает головами, все уверены, что все кончится провалом. Все нервничают, а Барни так и ходит кругами, бормочет себе под нос и сильно озабочен освещением.

Каскадер переодевается официантом и встает на верхнюю ступеньку лестницы. Позади рояля стоят четыре человека, готовые в нужный момент протолкнуть его в двери. Мы приготавливаемся, и они начинают толкать. Чертова штуковина не трогается с места, а когда все-таки начинает, то отскакивает от первой ступеньки, падает на вторую, делает еще небольшое движение и останавливается. Барни кричит, чтобы толкали сильнее. Теперь этим занимаются уже двадцать человек, рояль движется со скоростью девяносто миль в час, прыгает выше, но до полной остановки проходит только пять ступенек. Делаем перерыв на кофе, пытаясь решить, что делать дальше. Неожиданно Барни объявляет, что лестницу нужно убрать, а вместо нее поставить пандус, разрисованный под лестницу.

— Ты шутишь, папаша, не получится!

— Получится.

— Но он только будет скользить по пандусу, да и звука нужного не будет.

Барни задумывается на минуточку.

— Правильно, будет скользить, так нужно прибить дощечки, чтобы он подпрыгивал. Я что, должен думать за всех?

Плотники смотрят на него, как на сумасшедшего, но все-таки убирают лестницу и ставят на ее место пандус. Нужно делать перерыв на обед, а мы еще не начинали снимать. При такой скорости у нас все три дня уйдут на съемку единственного эпизода. Каскадер замечает, что при таком раскладе он рискует попасть под рояль, на что Барни говорит, что это очень хорошо, и потом, в бассейне будет водолаз, в крайнем случае он его вытащит.

Каскадер явно не в восторге от этих планов, он говорит, что нам нужно посадить в бассейн двух водолазов — одного назначить ответственным за рояль, а второй будет вытаскивать его самого из-под рояля, если он там окажется. Барни смотрит на меня, как бы говоря, что я должна была это предвидеть, и бормочет что-то о маске с трубкой для подводного плавания. Я стараюсь не обращать на это внимание, у меня какое-то неясное предчувствие, что следующей его идеей будет посадить меня в водолазном костюме в бассейн. Не уверена, что мое умение плавать с маской достаточно для того, чтобы спасать тонущих каскадеров из-под рояля.

Пандус наконец установлен, водолаз погружается в бассейн. Рояль водворен за дверь, и практически вся команда стоит позади него, готовая толкать. Каскадер стоит наизготове, напряжение растет. Младший копирайтер[20] услужливо замечает, что если рояль наберет скорость, то может начать двигаться в непредсказуемом направлении и разнести полстудии. Все советуют ему заткнуться, и мы начинаем. Рояль вылетает из дверей и начинает подскакивать по пандусу очень приличным образом. Официант начинает бежать, все время оглядываясь на рояль через плечо. Рояль вот-вот его настигнет, так что испуг ему не приходится изображать. Наконец он ныряет — приблизительно за две секунды до того, как рояль отталкивается от последней ступеньки, на мгновение зависает в воздухе и падает в бассейн. Водолаз вытаскивает каскадера как раз вовремя. Вся команда аплодирует и визжит, Барни взволнован. Похоже, мы сделали это! Мы поздравляем друг друга и отсматриваем пленку, все смотрится замечательно, но тут подходит заказчик с каким-то очень обеспокоенным видом:

— Я не уверен насчет всего этого. Я хочу сказать, что не так уж это и смешно.

Барни смотрит на него с полным презрением и говорит:

— Извини, Адриан, а должно было быть смешно? Никто мне не говорил, что должно быть смешно.

Все падают от смеха, а заказчик взбешен.

— Послушай, Адриан, почему бы тебе не пойти сейчас в агентство и не придумать, как сделать, чтобы было смешно? А завтра расскажешь нам. А мы бы пока продолжили снимать, идет?

Адриана быстро спроваживают в агентство, а я спрашиваю Барни, что он задумал.

— Что мы будем делать завтра, когда он придет с кучей хреновины, которую захочет, чтобы мы сняли, а бюджет пустой?

— Ничего не будем делать, абсолютно ничего. Ролик получится замечательный, я точно знаю. Раз они говорят, что не смешно, значит, мы на полпути к получению первого приза, тебе пора бы это уже знать. Я бы волновался, если бы он сказал, что ему понравилось.

— Да, но…

— И не нокай мне. Завтра мы ему скажем, что у нас нет времени, а в последний день мы вообще не будем с ним разговаривать. А потом мы все сваливаем, и, если ему не нравится, пусть выбрасывает. Так, начинаем следующую сцену, время идет!

Домой приезжаю посреди ночи, чуть живая. Только заснула — время вставать и отправляться назад в студию, но зато я повидалась с Чарли, который в какой-то момент забрался ко мне в постель и которого я все-таки успеваю обнять, прежде чем он снова засыпает. Второй день проходит нормально, за исключением эпизода со шторами, которые загораются очень хорошо, но плохо гасятся, так что вся студия чуть не сгорела, прежде чем затушили огонь. Появляется заказчик с какими-то типами из агентства, которые приготовили парочку действительно дерьмовых идеек. Барни говорит, что посмотрит, что мы можем сделать, а потом целый день не обращает на них никакого внимания.

Под конец дня я громогласно заявляю, что наши планы на сегодня выполнены и что хорошо бы завтра иметь про запас немного времени, а потом загоняю Барни в угол и заставляю его хотя бы сделать вид, что он слушает. Он говорит, что сегодня вообще потерял все ориентиры, после всех этих разговоров с заказчиками, и вообще, лучше бы я заткнулась, потому что он как раз обдумывает следующую сцену. Я уезжаю во вполне приличное время, но заказчик, совершенно очевидно, взбешен, так что я предвижу завтрашний нагоняй.

О том, что день предстоит тяжелый, догадываюсь сразу, как только вижу, что Лоренс приехал рано. Завидев его, вся команда начинает ворчать, потому что знает: беды не миновать. Так и есть: заказчик требует провести встречу прежде, чем мы начнем, ведь Лоренс сказал ему, что проблем не будет. Всю встречу Барни хранит глубокое молчание, а потом говорит:

— Спасибо, Адриан, все это очень интересно, — потом встает и уходит обсудить детали с осветителем.

Заказчик выглядит очень довольным, и люди из агентства вздохнули с облегчением. Они уводят его пить кофе, а в следующее мгновение Барни возвращается и накидывается на Лоренса:

— Ах ты, сукин сын! Немедленно уезжай обратно в офис! Если мне понадобится провести новые встречи, я тебе сообщу.

Лоренс собирается что-то сказать, потом понимает, что лучше не надо, и стремительно уходит. Барни перекидывается на меня:

— Теперь ты. Чем ты, твою мать, занималась, когда он, твою мать, устраивал эти встречи с этими, твою мать, заказчиками?

Я выбираю свой специальный бодрый тон голоса, который обычно использую в кризисных ситуациях с Чарли:

— Послушай, Барни. Я прекрасно понимаю, что ты устал, но не нужно на меня кричать, иначе я пойду домой. Давай выпьем кофе и обсудим, что будем делать дальше.

Я чуть было не взяла его за руку, как сделала бы с Чарли, но вовремя остановилась. Барни смотрит на меня с презрительной усмешкой, и я прекрасно понимаю, что он собирается кричать дальше. Когда-то у нас уже был такой разговор, и я действительно ушла, правда, только до своей машины, где сидела дрожала и пыталась придумать, где же мне теперь искать работу. Но тогда Барни вышел, сел на заднее сиденье и сказал, чтобы я не думала, что больше с ним не работаю. Это у него такая манера извиняться, так что мы вернулись и закончили работу. Наконец Барни произносит:

— Не говори со мной как с трехлетним малышом. Достало все.

— Хорошо, возвращаемся к испытанным способам. Если ты еще будешь разговаривать со мной таким тоном, я тебя отшлепаю, и тебе станет стыдно. Скажешь мне, что ты собираешься делать дальше, или мне нужно сделать привал, пока ты будешь думать?

Я понимаю, что перегибаю палку, но я так устала, что мне уже все равно, да и Барни успокоился и уже смеется. Остаток дня проходит гладко, заказчику скоро все надоело, и он уходит рано. Он так глуп, что возомнил, будто бы Барни «принял к сведению» некоторые его идеи, в то время как тот полностью их игнорировал.

Мы освобождаемся довольно рано, и у меня есть реальный шанс приехать домой как раз ко времени укладывания Чарли спать, к чему я совершенно не готова, поэтому я останавливаюсь и медленно-медленно пью кофе в ближайшем «Макдоналдсе». Замечаю, что несколько женщин явно делают то же самое. Это наводит меня на мысль, что все эти женщины — работающие матери, предпочитающие переждать полчаса, только чтобы не появиться дома в разгар скандала перед укладыванием спать. Так можно задать новое направление в барах и кафе: не то чтобы «Счастливый час», а скорее «Не приезжай домой, пока их не уложили спать». Дорога пустая, пока я еду домой, мама приготовила на ужин «пастуший пирог»[21], он в духовке и еще теплый. Блаженство. Звонит Мак, он уже вернулся, поездка была утомительной, но очень интересной; можно приехать в выходные? Да, конечно. Лейла должна появиться в воскресенье, так что Мак приедет в субботу и исчезнет незадолго до Лейлы, что вполне удобно, потому что в понедельник ему ехать обратно в Штаты. Долго разговариваем с мамой о проведении Рождества, обсуждение бурное, но нам удается договориться, что все приедут ко мне. Так и не поняла, как это случилось, потому что втайне я надеялась, что мы все двинемся к маме.

На следующее утро просыпаюсь и вижу, что Чарли приготовил мне завтрак в постель. Пять диетических печеньиц, намазанных медом, которым намазана также и вся кухня, и пакетик чая, залитый холодной водой. Да-а-а. Спускаюсь на кухню, прилипаю к полу. Стараюсь быть благодарной, но не получается. Чарли дуется:

— Ты знаешь, мама, мед очень трудно намазывать. Почти все печенье раскрошилось на кусочки, пока я понял, как надо.

В мусорном ведре и вправду полно сломанного печенья и, кажется, целая банка меда. Мягко пытаюсь сказать, что, может, в следующий раз стоит попробовать обычное сдобное печенье, но Чарли говорит, что я просто ужасная, и он никогда больше не будет готовить мне завтрак. Чувствуя вину, заставляю себя съесть печенье; вкус отвратительный. Чарли заметно повеселел и отправляется смотреть мультфильмы. Я так долго пытаюсь смыть мед со всех возможных поверхностей, что мы выкатываем в школу позже, чем нужно.

Мы приезжаем, когда уже звенит звонок, и я тут же попадаю в клещи членов родительского комитета, которые организуют аукцион. Машу Чарли рукой на прощание с застывшей улыбкой на лице, а затем в течение десяти минут пытаюсь объяснить, почему я не могу устроить что-нибудь такое, что ощутимо пополнит школьный бюджет. Разве я не работаю в киноиндустрии? Разве я не могу устроить экскурсию на киностудию, чтобы можно было посмотреть, как снимают фильм? Это очень понравится. Я говорю, что на самом деле это очень утомительно, и режиссеры не любят, когда посторонние на площадке. Представляю себе лицо Барни, когда сообщаю ему, что я выставила его на школьный аукцион. В конце концов я обещаю подумать, хотя уже сейчас знаю, что ничего не получится, но им я пока ничего не говорю.

Провожу несколько мучительных разговоров с Маком, во время которых он продолжает настаивать, что я должна поехать с ним, а я продолжаю настаивать, что не могу. Вечером накануне его отъезда вспыхивает жаркая ссора, когда я называю его эгоистом. А он меня мученицей, в результате чего он заканчивает разговор, бросая трубку. Мне хочется тут же перезвонить ему, но я понимаю, что это бесполезно. Несмотря на то что мы еще разговариваем, чувство такое, что он уже уехал. Ложусь спать в надежде, что он сам перезвонит, но он не звонит. Проснувшись утром, понимаю, что он, скорее всего, уже едет в Хитроу. Околачиваюсь около телефона, ожидая, что он передумает, и Чарли очень радуется, когда я соглашаюсь на чипсы и печенье на завтрак. Отвожу его в школу и как можно быстрее возвращаюсь домой прослушать автоответчик. Сообщений нет.

Не могу поверить, что это случилось. Скорее всего, что-то произошло, нужно послушать утренние новости. Нет, ничего не произошло. Подлец. Звоню Лейле; она соглашается, что это все ужасно, а потом вдруг так неприятно добавляет, что ей нравится, как он себя ведет, не затягивает расставание, он принял решение и твердо стоит на своем. Я знаю, что она имеет в виду, его решительность мне тоже нравится. Это даже смешно, ведь сейчас благодаря своей решительности он бросил меня и уехал начинать новую жизнь.

Приходит Кейт выразить сочувствие. Она говорит, что я поступаю совершенно правильно, и, если бы он действительно любил меня, он бы согласился со мной. От этого я снова плачу. Я даже подсела на сентиментальные песенки о любви, сижу в машине и подпеваю Уитни Хьюстон «I will always love you». Чуть с ума не сошла от страха, когда однажды женщина, разносящая приходские бюллетени, постучала в окно машины и спросила, как я себя чувствую. Я уже объяснила Чарли, что некоторое время мы не будем встречаться с Маком, потому что он уехал работать в Нью-Йорк, и Чарли принял эту новость очень спокойно. Похоже, он даже не замечает, что его мама почти обезумела от горя, и только отказывается садиться в машину, пока я не пообещаю не включать музыку.

Через несколько дней укладываю его спать, и он спрашивает меня:

— Мама, а почему ты такая грустная? Потому что я болел? Может быть, ты боишься, что я снова заболею?

Он смотрит на меня с тревогой. О господи! Я носилась с собственным горем, а он все это время переживал, что мне позвонили из больницы и предупредили о рецидиве болезни.

— Нет, дорогой, конечно, нет. Я совсем не думаю, что ты опять заболеешь, честное слово. Просто я немного скучаю по Маку. Я не хотела тебя расстроить.

— Ну хорошо. Я тоже скучаю без него. Давай заведем собаку? Ты знаешь, она будет нас веселить, и ты не будешь скучать, пока я в школе. А если Мак вернется, она укусит его, и правильно, зачем он уехал в Америку! Ну что, мама, давай?

В течение следующего получаса я пытаюсь объяснить ему, что собака не сможет меня утешить и развеселить, а в конце мне в голову приходит отличный аргумент:

— И потом, Баз и Вуди будут бояться, когда собака будет бегать по саду. Это несправедливо.

— Глупости, мама! Мы возьмем маленького щенка, они вместе будут играть и все такое. Когда он вырастет, они уже будут друзьями. Он даже сможет катать их на своей спине. Им понравится.

Пытаюсь убедить его, что кролики не любят ездить по саду верхом на огромной собаке, но он убежден в своей правоте. Мне приходится сдаться, я заканчиваю разговор очень просто: выключаю свет и выхожу из комнаты. Чарли сразу пускается в рев, и я чувствую себя виноватой. Стою за дверью спальни, думаю, что делать, потом все-таки вхожу, сажусь на колени перед его кроватью (потом даже болит шея), и мы крепко обнимаемся. Он быстро засыпает, а я начинаю понимать, что мне нужно взять себя в руки и не дергать Чарли. Чтобы не думать о Маке, начинаю составлять список покупок для Рождества, но депрессия не проходит, все бросаю и смотрю «Телохранитель» по видео. В который раз. Похоже, я еще долго буду подпевать Уитни.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

«Голубой Питер» (англ. Blue Peter) — популярная британская развивающая телевизионная программа для детей. Направлена на обучение детей разным видам рукоделия и часто выступает инициатором сбора денег в пользу нуждающихся. — Прим. пер.

День святого Дэвида (англ. Saint David’s day) празднуется марта как национальный праздник. — Прим. пер.

«Сидр с Рози» (англ. Cider with Rosie) — автобиографическая книга Лори Ли о маленьком мальчике, живущем в деревне. — Прим. пер.

NSPCC — Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми. — Прим. пер.

Гурка (англ. gurkha) — представитель народности, живущей в Непале. Gurkha regiments — полки гуркских стрелков в английской армии. — Прим. пер.

Доктор Долиттл (англ. Dr. Dolittle) — персонаж детских книг Хью Лофтинга, умеющий разговаривать с животными. — Прим. пер.

«Тиффани» (англ. Tiffany’s) — сеть специализированных магазинов ювелирных и подарочных изделий. — Прим. пер.

Корнуолл (англ. Cornwall) — графство в Великобритании, расположенное в крайней юго-западной части страны, популярный курорт. — Прим. пер.

5 миль — чуть больше 8 километров. — Прим. пер.

Килт (англ. kilt) — юбка, часть национального шотландского костюма, используется также в свадебных церемониях по всей Великобритании. — Прим. пер.

Petit fours (фр.) — маленькое пирожное или печенье — Прим. пер.

«Витабикс» (англ. Weetabix) — хлопья из цельных зерен пшеницы, обычно заливаемые молоком; популярный английский завтрак. — Прим. пер.

«Хемлейс» (англ. Hamleys) — большой лондонский магазин детской игрушки на Риджент-стрит. — Прим. пер.

Сэффрон (англ. Saffron) — шафран. Прим. пер.

Бэзил (англ. Basil) — базилик. Прим. пер.

«Степфордские жены» (англ. The Stepford Wives) — экранизированный роман Иры Левин о группе замужних женщин, обреченных вести пассивный образ жизни, ограничивая ее лишь заботами по дому и ублажением мужей. — Прим. пер.

Доктор Кто (англ. Dr. Who) — заглавный персонаж популярного детского телесериала, который путешествует во времени и пространстве на машине времени. — Прим. пер.

Валиум (англ. Valium) — успокоительное средство, относится к наркотическим веществам. — Прим. пер.

Англ. Suffragettes — борцы за права женщин. — Прим. пер.

Англ. Junior copywriter — сотрудник рекламного агентства, работает с текстами и слоганами. — Прим. пер.

Англ. Shepherd’s pie — картофельная запеканка с мясом. — Прим. пер.

Англ. Nativity play — пьеса о Рождестве, инсценировка евангельской легенды; исполняется детьми. — Прим. пер.

Почтальон Пэт (англ. Postman Pat) — персонаж книги и телепередачи для детей. — Прим. пер.