<p>Э. Локхарт</p> <p>Настоящая ложь</p>

Посвящается ТК

Третья неделя июня 2017 года

Кабо-Сан-Лукас, Мексика[1]

Отель был чертовски хорош.

Мини-бар в номере Джул был забит пакетиками картофельных чипсов и шоколадными батончиками четырех видов. В ванной комнате стояла джакузи, а запаса пушистых полотенец и жидкого мыла с ароматом гардении хватило бы, наверное, лет на сто. В холле ежедневно в четыре часа пожилой пианист исполнял на рояле мелодии Гершвина. Спа-центр предлагал процедуры по уходу за телом с использованием горячей глины, если, конечно, вас не коробило от прикосновения чужих рук. После этого Джул целый день преследовал навязчивый запах хлорки, словно въевшийся в кожу.

В интерьере отеля «Плайя Гранде Резорт» в Бахе[2] доминировал белый цвет: белые шторы, белая плитка, белые ковры, пышные букеты белоснежных цветов. Сотрудники носили белую униформу из хлопка, что придавало им сходство с медиками. Вот уже почти четыре недели восемнадцатилетняя Джул жила в этом отеле одна.

В то утро она потела на беговой дорожке в тренажерном зале «Плайя Гранде», отмеряя километры дизайнерскими кроссовками цвета морской волны с темно-синими шнурками. В этот раз она даже не слушала музыку. Интервальный бег продолжался уже около часа, когда соседнюю дорожку заняла женщина.

На вид – моложе тридцати. Черные волосы собраны в тугой хвост и залиты лаком. Крупные руки, крепкое тело, на смуглых щеках виднелись следы сухих румян. Кроссовки, стоптанные на пятках, были испачканы старой засохшей грязью.

В тренажерном зале они были одни.

Джул перешла на ходьбу, еще минута, и она уходит. Во-первых, Джул предпочитала уединение, а во-вторых – в любом случае сегодня она потрудилась на славу.

– Тренируешься? – спросила женщина и кивнула на дисплей тренажера Джул. – Готовишься к марафону или так просто? – В ее американском произношении слышался мексиканский акцент. Наверное, выросла в Нью-Йорке, но в испаноязычной общине.

– Я занималась бегом в средней школе. Вот и все. – Джул говорила отрывисто и четко, такую манеру речи британцы называют «Би-би-си инглиш»[3].

Женщина устремила на нее проницательный взгляд.

– Мне нравится твой акцент, – сказала она. – Откуда ты родом?

– Лондон. Сент-Джонс-Вуд[4].

– Нью-Йорк. – Женщина ткнула себя пальцем в грудь.

Джул сошла с беговой дорожки и занялась растяжкой квадрицепсов[5].

– Я здесь одна, – заговорила снова женщина. – Приехала вчера вечером. Забронировала этот отель в последнюю минуту. А ты давно здесь?

– В таких местах, как это, всегда будет мало, – сказала Джул.

– И что бы ты порекомендовала? В «Плайя Гранде»?

Джул нечасто общалась с другими постояльцами, но не видела ничего плохого в том, чтобы ответить.

– Можно съездить на снорклинг[6], – посоветовала она. – Я видела гигантскую кровожадную мурену.

– Не шутишь? Что, правда мурену?

– Наш гид приманил ее рыбьими потрохами, которые притащил в пластиковом бидоне. Мурена выползла из расселины в скалах. Метра два с половиной в длину, не меньше. Ярко-зеленая.

Женщина поежилась.

– Не люблю мурен.

– Ну, тогда забей на снорклинг. Если тебя так легко напугать.

Женщина рассмеялась.

– А как тут с едой? Я здесь еще ничего не ела.

– Попробуй шоколадный торт.

– На завтрак?

– О, да. Если попросить, принесут как спецзаказ.

– Спасибо за наводку. Ты путешествуешь одна?

– Послушай, мне пора в душ, – сказала Джул, чувствуя, что разговор становится очень личным. – Пока!

И девушка направилась к двери.

– У меня отец тяжело болен, – бросила женщина. – Я давно ухаживаю за ним.

Укол сочувствия. Остановившись, Джул обернулась.

– Каждое утро и каждый вечер после работы я провожу с ним, – продолжала женщина. – Сейчас он наконец-то стабилен, и мне так захотелось куда-нибудь сбежать, что я уже не задумывалась о ценах. Я здесь проматываю кучу денег, что для меня непозволительная роскошь.

– А чем болен твой отец?

– РС, – ответила женщина. – Рассеянный склероз. И старческое слабоумие. Он всегда был главой нашей семьи. Настоящий мачо. Такой сильный. А теперь это овощ, да еще лежачий. Он даже не знает, где находится. Иногда принимает меня за официантку.

– Черт.

– Я боюсь его потерять и в то же время находиться рядом с ним невыносимо. Но, когда он умрет и я останусь совсем одна, мне будет бесконечно стыдно за эту поездку, за то, что я его бросила, понимаешь? – Женщина остановилась и, поставив ноги на рейки по бокам беговой дорожки, вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Извини. Слишком много информации.

– Все нормально.

– Ладно, иди. В душ или куда там еще. Может, потом увидимся.

Женщина закатала рукава рубашки и повернулась к дисплею тренажера. Вдоль ее правого предплечья тянулся шрам – рваный, как от ножа, а не ровный, как после операции. За ним явно скрывалась какая-то история.

– Слушай, а ты любишь викторины? – неожиданно для самой себя спросила Джул.

Улыбка. Белые, но кривые зубы.

– На самом деле я дока в этом деле.

– Их устраивают через день, по вечерам, в лаунж-баре внизу, – уточнила Джул. – Правда, хрень полная. Хочешь пойти?

– И что за хрень?

– Да ничего так. Глупая и шумная.

– Ладно. Я согласна.

– Хорошо, – сказала Джул. – Мы всех там сделаем. Ты не пожалеешь, что взяла отпуск. Я сильна в супергероях, фильмах про шпионов, ютуберах, фитнесе, финансах, макияже и викторианских писателях. А ты?

– Викторианские писатели? Вроде Диккенса?

– Да. Впрочем, неважно. – Джул почувствовала, как вспыхнули щеки. Ей вдруг показался странным такой набор увлечений.

– Я люблю Диккенса.

– Иди ты.

– Серьезно. – Женщина снова улыбнулась. – Я рублю в Диккенсе, кулинарии, текущих событиях, политике… ну, что там еще… да, и в кошках.

– Тогда заметано, – сказала Джул. – Начало в восемь вечера, в лаунже рядом с главным холлом. Увидишь там, бар с диванами.

– В восемь. Идет. – Женщина подошла к ней и протянула руку. – Напомни, как тебя зовут? Я – Ноа.

Джул пожала ей руку.

– Я не называла тебе свое имя, – сказала она. – Но меня зовут Имоджен.

Джул Уэст Уильямс обладала довольно миловидной внешностью. Никто и никогда не называл ее уродкой, но и в красотках она не числилась. Ростом не вышла – всего-то метр пятьдесят пять, – да и держалась дерзко. Рваная стрижка делала ее похожей на девчонку-сорванца, и в мелированных прядях темнели отросшие корни. Зеленые глаза выделялись на белой, усыпанной светлыми веснушками коже. Одежда обычно скрывала ее крепкое телосложение. Природа наградила Джул рельефными мышцами, которые выпирали дугами, особенно на ногах, делая ее похожей на персонажа комиксов. Твердая стена брюшных мышц скрывалась под слоем жира. Джул не отказывала себе в мясе, соли, шоколаде и жирной пище.

Она верила: чем больше потеешь в спортзале, тем меньше крови теряешь в бою.

Она верила: лучший способ избежать разбитого сердца – это притвориться, будто у тебя его нет.

Она верила: то, как ты говоришь, зачастую важнее, чем все, что ты пытаешься сказать.

А еще она верила в боевики, силовые упражнения, эффект макияжа, заучивание наизусть, равноправие и в то, что видеоролики на YouTube могут научить тому, чему не научат и в колледже.

Если бы вы заслужили ее доверие, Джул рассказала бы, что целый год проучилась в Стэнфорде, получив спортивную стипендию в легкой атлетике.

– Меня рекрутировали в университетскую команду, – объясняла она тем, кто вызывал у нее симпатию. – Стэнфорд – это первый дивизион. Университет дал мне деньги на обучение, книги и все такое.

Почему же не сложилось?

Джул пожала бы плечами.

– Я хотела изучать литературу викторианской эпохи и социологию, но главный тренер оказался извращенцем. Лапал всех девчонок. Когда он подкатил ко мне, я заехала ему куда надо и рассказала о его выходках всем, кто хотел меня слушать. Преподавателям, студентам, редакции «Стэнфорд дейли»[7]. Я докричалась до самой верхушки чертовой башни из слоновой кости[8], но вы знаете, что бывает со спортсменами, которые плетут небылицы о своих тренерах.

Потом она сцепила бы пальцы и опустила глаза.

– Другие девчонки из команды все отрицали. Сказали, что я вру и что извращенец никогда никого не трогал. Они не хотели, чтобы об этом узнали их родители, и боялись потерять свои стипендии. Конец истории. Тренера не уволили. Я ушла из команды. И лишилась финансовой поддержки. Короче, вылетела из студентов-отличников.

После тренировки в спортзале Джул проплыла километра полтора в бассейне «Плайя Гранде» и остаток утра провела, как обычно, в бизнес-лаундже, где смотрела учебные видеофильмы по испанскому языку. Она не переоделась, только сунула ноги в кроссовки цвета морской волны. Губы подкрасила ярко-розовой помадой, а глаза – серебристой подводкой. В цельном купальнике цвета вороненой стали, с чашечками на косточках и глубоким вырезом, девушка смотрелась как персонаж Вселенной Марвел[9].

В лаундже работал кондиционер. Но сюда никогда никто не заглядывал, поэтому Джул задрала ноги на стол и, надев наушники, потягивала диетическую колу.

После двухчасового урока испанского она сжевала «Сникерс» и посмотрела несколько клипов. Получив заряд бодрости, девушка танцевала, подпевая известным певцам, выступая перед рядами вращающихся кресел в пустом зале. Сегодня Джул находила жизнь чертовски великолепной. Ей понравилась та печальная женщина, что сбежала от своего больного отца, женщина с загадочным шрамом и удивительным литературным вкусом.

Она не сомневалась, что вдвоем они порвут всех на викторине.

Джул выпила еще одну диетическую колу. Потом поправила макияж и оценила свое отражение в окне. Она не сдержалась и рассмеялась, потому что выглядела смешно и вместе с тем сногсшибательно. Все это время стук сердца отдавался у нее в ушах.

Бармен у бассейна, Донован, был из местных. Милый здоровяк с прилизанными волосами. Подмигивал клиентам. Он говорил по-английски с акцентом, характерным для Бахи, и знал, какой у Джул любимый напиток: диетическая кола с каплей ванильного сиропа.

Иногда, когда Джул коротала время в баре, Донован расспрашивал ее о жизни в Лондоне. Джул практиковалась в испанском. Болтая, они вместе смотрели фильмы на экране, что висел над барной стойкой.

В тот день, в три часа, Джул сидела на табурете в углу бара, все в том же купальнике. На Доноване поверх футболки был надет белый фирменный блейзер «Плайя Гранде». Бритый загривок покрылся щетиной отрастающих волос.

– Что за фильм? – спросила она, поднимая взгляд на экран.

– «Халк»[10].

– Какой именно?

– Не знаю.

– Ты же ставил диск. И не знаешь?

– Я даже не в курсе, что есть два Халка.

– На самом деле их три. Хотя нет, беру свои слова обратно. Халков полно. Если считать телесериалы, мультики и все такое.

– Я не знаю, какой это Халк, мисс Уильямс.

Пока шел фильм, Донован сполоснул стаканы и протер прилавок. Он приготовил виски с содовой для женщины, и она, взяв свой стакан, устремилась в дальний конец зоны отдыха у бассейна.

– Это второй лучший Халк, – сказала Джул, когда снова завладела его вниманием. – Кстати, как по-испански «скотч»?

– Escocés.

– Escocés. И какой лучше выбрать?

– Вы же не пьете.

– Ну, а если бы пила?

– Maker’s Mark. – Донован кивнул. – Хотите попробовать?

Он наполнил пять стопок высококлассным виски разных марок. После чего подробно рассказал о том, что есть скотч, и что – виски, объяснил, чем один сорт лучше другого. Джул пригубила из каждой стопки, но допивать не стала.

– Этот пахнет словно потом из подмышек, – определила она.

– Ну вы даете!

– А этот воняет, как жидкость для розжига.

Донован наклонился над стопкой и принюхался.

– Возможно.

Девушка указала на третий сорт.

– Как будто собака нассала, причем очень злая собака.

Донован рассмеялся.

– А остальные чем пахнут? – спросил он.

– Засохшей кровью, – ответила Джул. – И еще порошком для чистки ванн. Чистящим средством.

– Так какой вам больше всего понравился?

– Засохшая кровь, – ответила девушка, макнув палец в виски и снова пробуя его на вкус. – Скажи, как это называется.

– Это и есть Maker’s Mark. – Донован опустошил стопки. – Кстати, забыл сказать: какая-то женщина недавно о вас спрашивала. Или, может, не о вас. Наверняка что-то перепутала.

– Что за женщина?

– Мексиканка. Говорит по-испански. Интересовалась юной белой американкой с короткими светлыми волосами, которая путешествует одна, – сообщил Донован. – Она еще упоминала о веснушках. – Он коснулся своего лица. – На носу.

– И что ты ей сказал?

– Сказал, что это большой курорт. Здесь много американцев. Я не знаю, кто путешествует один, а кто в компании.

– Я не американка, – заметила Джул.

– Я знаю. Поэтому и сказал ей, что не видел никого похожего.

– Так и сказал?

– Да.

– Но все-таки сразу подумал обо мне.

Бармен устремил на Джул долгий взгляд.

– Я действительно подумал о вас, – сказал он, наконец. – Я не дурак, мисс Уильямс.

Ноа знала, что Джул американка.

Из этого следовало, что Ноа – коп. Или что-то в этом роде. Иначе и быть не могло.

Своим трепом она заманила Джул в ловушку. Больной отец, Диккенс, близкое сиротство. Ноа знала точно, что сказать. Она ловко закинула наживку – «мой отец выжил из ума», – и Джул жадно ее заглотнула.

Джул почувствовала, как пылает лицо. Одинокая, слабая и просто чертовски глупая, она попалась на удочку Ноа. Все эти байки были лишь уловкой, необходимой для того, чтобы Джул увидела в Ноа ту, кому можно довериться, а не противника.

Джул вернулась в свой номер, стараясь сохранять невозмутимый и расслабленный вид. Но едва за ней захлопнулась дверь, она бросилась к сейфу и выгребла все ценные вещи. Потом натянула джинсы с футболкой, сменила кроссовки на ботинки и набила вещами маленький чемодан – сколько смогла запихнуть. С остальными пришлось распрощаться. На кровати она оставила сто долларов чаевых для Глории, горничной, с которой иногда болтала. Девушка выкатила чемодан в коридор и припрятала его в углу, у автомата со льдом.

Вернувшись к бару у бассейна, Джул сказала Доновану, где стоит ее чемодан. Протянула ему двадцатидолларовую банкноту.

Попросила об услуге.

Добавив еще двадцатку, объяснила, что надо делать.

На служебной парковке Джул огляделась по сторонам и отыскала маленький голубой «седан» бармена. Машина была открыта. Девушка забралась в салон и легла на пол под задним сиденьем. На полу валялись пустые целлофановые пакеты и стаканчики из-под кофе.

Пришлось ждать целый час, пока Донован закончит свою смену в баре. Девушка надеялась, что ей повезет и Ноа ничего не заподозрит, а спохватится, лишь когда Джул порядком опоздает на викторину – возможно, около половины девятого. Тогда Ноа начнет шерстить списки пассажиров шаттлов до аэропорта и такси, прежде чем додумается проверить персонал гостиницы.

В машине было душно и жарко. Джул прислушивалась к звуку шагов.

Ломило плечо. Ужасно хотелось пить.

Но ведь Донован ей поможет, верно?

Обязательно. Он уже раз прикрыл ее. Сказал Ноа, что не знает никого похожего на ту американку. Он предупредил Джул, пообещал забрать чемодан и отвезти ее куда нужно. К тому же она ему заплатила.

И, самое главное, Донован и Джул были друзьями.

Джул вытянула одну ногу, потом другую, и распласталась под задним сиденьем.

Она вспомнила, что на ней надето, затем сняла серьги и нефритовое кольцо и запихнула их в карман джинсов. И постаралась успокоиться.

Наконец послышался характерный стук колесиков чемодана. Хлопнула крышка багажника. Донован уселся за руль, завел мотор и выехал с парковки. Джул продолжала лежать на полу. Дорогу освещали редкие уличные фонари. По радио звучала мексиканская поп-музыка.

– Куда вас отвезти? – спросил Донован спустя какое-то время.

– Куда-нибудь в город.

– Ну, тогда я еду домой. – В его голосе вдруг прорезались хищнические нотки.

Черт. Неужели она ошиблась, когда забралась в его машину? А что, если Донован – один из тех парней, которые думают, будто девушка, попросившая об услуге, обязательно должна расплатиться натурой?

– Высади меня по дороге к своему дому, – резко бросила она. – Я сама о себе позабочусь.

– Не говорите так, – сказал он. – Я делаю все, чтобы вам помочь.

Представьте себе: милый домик на окраине города в штате Алабама. Восьмилетняя Джул просыпается в ночной темноте. Кажется, она слышала шум?

Возможно, ей просто показалось. В доме тихо.

Одетая в тонкую розовую ночную рубашку девочка спускается вниз.

На первом этаже она вздрагивает от ужаса: в гостиной все перевернуто, повсюду разбросаны книги и бумаги. В кабинете картина еще страшнее. Картотечные шкафы опрокинуты. Компьютеры исчезли.

– Мама? Папа? – Малышка Джул бежит наверх, в спальню родителей.

Их кровати пусты.

Теперь она по-настоящему напугана. Она рывком открывает дверь в ванную. Родителей нет и здесь. Она выбегает из дома.

Двор окружен кольцом деревьев-великанов. Малышка Джул бредет по дорожке, когда вдруг до нее доходит, что она видит там, в круге света от уличного фонаря.

Мама и папа лежат на траве, лицом вниз. Тела скрюченные, обмякшие. Под ними чернеют лужи крови. Мама застрелена в голову. Должно быть, умерла мгновенно. Папа тоже мертв, но у него изранены только предплечья. Он истек кровью. Папа обнимает маму, как будто в свои последние минуты думал только о ней.

Джул бежит обратно в дом, чтобы позвонить в полицию. Телефонная линия отключена.

Девочка возвращается во двор, хочет прочитать молитву или хотя бы попрощаться – но тела родителей уже исчезли. Их забрал убийца.

Она не позволяет себе плакать. Остаток ночи Малышка Джул сидит в том самом островке света от уличного фонаря, и ее ночная рубашка пропитывается густеющей кровью.

Две недели Малышка Джул проводит одна в разоренном доме. Она старается быть сильной. Сама готовит себе еду, перебирает оставшиеся бумаги в поисках зацепок и улик. Читая документы, она мысленно воссоздает жизни, полные героизма, силы и секретов.

Однажды днем девочка забирается на чердак и просматривает старые фотографии, когда вдруг появляется женщина в черном.

Женщина делает шаг вперед, но Малышка Джул проворна. Резким быстрым движением она бросает в нее нож для вскрытия конвертов, но женщина ловит его левой рукой. Малышка Джул взбирается на кучу коробок, хватается за балку чердачного перекрытия и запрыгивает на нее. Потом бежит по балке и, протискиваясь сквозь узкое высокое окно, попадает на крышу. Паника все сильнее охватывает ее, сердце грохочет в груди.

Женщина бросается за девочкой. Джул спрыгивает с крыши на соседнее дерево и отламывает острую ветку, чтобы использовать ее как оружие. Спускаясь по стволу на землю, она сжимает ее в зубах. Потом пулей несется в кусты, но тут женщина стреляет ей в лодыжку.

Боль нестерпима. Малышка Джул уверена, что это убийца родителей, которая пришла, чтобы ее прикончить. Но женщина в черном помогает ей подняться и осматривает рану. Потом извлекает пулю и обрабатывает рану антисептиком.

Бинтуя ногу, женщина объясняет, что она – вербовщик и последние две недели наблюдает за Джул. По словам женщины, Джул – не только ребенок двух исключительно талантливых людей, но обладает выдающимся интеллектом, отличной физической подготовкой и ярко выраженным инстинктом выживания. Она хочет тренировать Джул и помочь ей отомстить убийце. Женщина в черном хорошо знала и любила родителей Джул. На самом деле, она оказывается кем-то вроде дальней родственницы, с которой редко общались. Она знает секреты, которые родители хранили в тайне от своей любимой единственной дочери.

Так начинается в высшей степени необычное образование. Джул попадает в специализированную академию, расположенную в отреставрированном особняке на одной из улиц Нью-Йорка. Она изучает технику скрытого наблюдения, тренируется выполнять всевозможные кульбиты, оттачивает методы снятия наручников и смирительных рубашек. Она носит кожаные штаны, и ее карманы набиты разными гаджетами. На уроках Джул изучает иностранные языки, обычаи разных народов, литературу, боевые искусства, обращение с оружием, искусство камуфляжа, имитацию акцентов, методы подделки документов и тонкости законодательства. Обучение длится десять лет. По его завершении Джул становится той, что способна на многое. Недооценивать ее – себе дороже.

Такова история происхождения Джул Уэст Уильямс. К моменту своего появления в «Плайя Гранде» Джул находила это самым интересным из того, что она могла бы рассказать о себе.

Донован остановил машину и открыл водительскую дверь. В салоне зажегся свет.

– Где мы? – спросила Джул. На улице было темно.

– В Сан-Хосе-дель-Кабо[11].

– Это здесь ты живешь?

– Неподалеку.

Джул почувствовала облегчение, но темнота за окном пугала. Разве тут не должно быть уличных фонарей, освещенных витрин магазинов и ресторанов для толп слоняющихся туристов?

– Кто-нибудь живет поблизости? – спросила она.

– Я припарковался в переулке, так что никто не увидит, как вы выходите из моей машины.

Джул выбралась наружу. Мышцы окаменели, а лицо как будто покрылось маслянистой пленкой. По обеим сторонам переулка выстроились мусорные баки. Свет проникал лишь из пары окон второго этажа.

– Спасибо, что подвез. Открой багажник, пожалуйста?

– Вы обещали заплатить мне сто американских долларов, когда я довезу вас до города.

– Конечно. – Джул вытащила из заднего кармана кошелек и расплатилась с парнем.

– Но теперь это стоит дороже, – добавил Донован.

– Что?

– Еще три сотни.

– Я думала, мы друзья.

Бармен шагнул к ней.

– Я подаю вам напитки, потому что это моя работа. Я делаю вид, будто мне нравится беседовать с вами, потому что это тоже моя работа. Думаете, я не вижу, что вы смотрите на меня свысока? Второй лучший Халк. Какой скотч лучше. Мы не друзья, мисс Уильямс. Вы мне врете через раз, а я врал вам постоянно.

Девушка уловила запах пролитого на рубашку ликера. Его дыхание обжигало ей лицо. Джул искренне верила, что Донован относится к ней с симпатией. Они обменивались шутками, он угощал ее бесплатными чипсами.

– Вау, – тихо произнесла она.

– Еще триста, – повторил он.

Кто он – мелкий жулик, пытающийся развести девчонку с кучей американских долларов? Или подонок, решивший, что она скорее отдастся ему, чем заплатит лишние три сотни? А может, его и вовсе подкупила Ноа?

Джул убрала кошелек обратно в карман. Она поправила ремень, так что сумка оказалась у нее на груди.

– Донован? – Она шагнула вперед, приблизилась к нему почти вплотную и посмотрела на него своими большими глазами.

Потом резко вскинула правую руку, отчего парень запрокинул голову, и нанесла ему удар в пах. Донован согнулся пополам. Джул схватила его за гладкие волосы и дернула его голову назад. Крутанув его вокруг себя, девушка заставила противника потерять равновесие.

Здоровяк ударил ее локтем в грудь. Это было больно, но Джул вовремя увернулась, так что со вторым ударом он промахнулся, и тогда она вцепилась в его локоть, заламывая руку Донована за спину. На ощупь конечность оказалась отвратительно мягкой. Удерживая его мертвой хваткой, Джул свободной рукой вырвала свои доллары из его жадных пальцев.

Засунув деньги в карман джинсов, девушка обыскала его боковые карманы в поисках телефона.

Пусто. Значит, в заднем.

Вытащив мобильник, она запихнула его в бюстгальтер, за неимением более подходящего места. Теперь бармен не мог позвонить Ноа и сообщить, где она находится, но у него еще оставались ключи от машины, которые он сжимал в левой руке.

Дернувшись, Донован заехал ей ногой в голень. Ребром ладони Джул ударила его в шею, и он, скорчившись от боли, согнулся пополам. Один сильный пинок – и Донован оказался на земле. Он попытался подняться, но Джул сорвала металлическую крышку с одного из мусорных баков и пару раз двинула ему по голове, так что парень рухнул на груду мусорных мешков. Кровь стекала по его лбу, заливая глаз.

Джул отступила назад, чтобы поверженный противгик не смог до нее дотянуться. Она все еще держала в руках крышку.

– Брось ключи.

Донован застонал и, вытянув левую руку, швырнул ключи в сторону. Связка приземлилась в шаге от его тела.

Схватив ключи, Джул открыла багажник. Достала оттуда чемодан на колесиках и, прежде чем Донован смог подняться, припустила вниз по улице.

Подходя к главной улице Сан-Хосе-дель-Кабо, Джул замедлила шаг, выбросила ключи в мусорный бак и осмотрела свою одежду. Следов борьбы вроде нет. Неторопливо и спокойно она вытерла лицо рукой, на случай если на нем остались следы грязи, слюны или крови. Потом достала из сумки пудреницу и на ходу посмотрелась в зеркальце, заодно проверяя, не идет ли кто следом.

Никого.

Девушка подкрасила губы матовой розовой помадой, захлопнула пудреницу и еще больше замедлила шаг.

Она не хотела выглядеть запыхавшейся от бега.

В воздухе разливалось тепло, в барах гремела музыка. Возле питейных заведений толкались туристы – белые, черные, мексиканцы, все пьяные и шумные. Обычные толпы любителей недорогого отдыха. Джул выбросила телефон Донована в ближайшую урну и осмотрелась по сторонам в поисках такси или автобуса, но ничего не увидела.

Ладно, не беда.

Ей было необходимо укрыться где-то и переодеться, чтобы не попасть в лапы Донована. Она не сомневалась, что если он работает на Ноа, пустится за ней. Или если захочет отомстить.

А теперь представь себя в кадре. Ты идешь по улице, и тени порхают по твоей гладкой коже. Под одеждой скрываются набухающие чернотой синяки, но твои волосы выглядят роскошно. Ты вооружена хитроумными гаджетами, всякими высокотехнологичными штуковинами, которые творят чудеса и гарантируют внезапность нападения. Ты носишь при себе яды и противоядия.

Ты – главное действующее лицо в этой драме. Ты и никто другой. У тебя есть сказочная история твоего происхождения и необычного образования. Ты безжалостна, находчива, практически бесстрашна. За тобой тянется шлейф из трупов, потому что ты делаешь все, чтобы остаться в живых, – но это рабочие моменты, не более того.

Ты классно выглядишь в отблесках огней витрин и вывесок мексиканских баров. После драки твои щеки пышут румянцем. А одежда подчеркивает твои соблазнительные формы.

Да, это правда, что ты преступно жестока. Даже бесчеловечна. Но такова твоя работа, и ты – профи в своем деле, что делает тебя еще более сексуальной.

Джул насмотрелась боевиков. Она знала, что авторы подобных историй редко делают главными персонажами женщин. Которые служат исключительно для услаждения глаз, или рук, выступают в качестве жертв или объектов страсти. Их роль заключается в том, чтобы помогать доблестному гетеросексуальному рыцарю в его долбаном эпическом путешествии. Если все-таки появлялась женщина-воин, она была субтильной, обходилась минимумом одежды и сверкала белозубой улыбкой.

Джул знала, что она не похожа на тех женщин. И никогда не будет выглядеть как они. Но она ни в чем не уступала героям боевиков, а в чем-то даже превосходила их.

И это она тоже знала.

Девушка дошла до третьего по счету бара и нырнула внутрь. Его обстановку составляли столы для пикника, на стенах висели чучела рыб. Среди посетителей преобладали американцы, заглянувшие выпить и расслабиться после тяжелого дня спортивной рыбалки. Джул быстро проследовала в дальний угол, оглянулась и зашла в мужской туалет.

Пусто. Девушка юркнула в кабинку. Доновану бы и в голову никогда не пришло искать ее здесь.

Сиденье унитаза оказалось мокрым, в желтоватых пятнах. Джул порылась в чемодане и нашла черный парик – гладкое каре с челкой. Она натянула его, стерла губную помаду, нанесла темный блеск и припудрила нос. Поверх белой футболки надела черный кардиган на пуговицах.

В туалет зашел парень и встал возле писсуара. Джул замерла, втайне радуясь тому, что на ней джинсы и тяжелые черные ботинки. Из-под двери кабинки виднелась только подошва и колесики чемодана.

Зашел еще один парень и заперся в соседней кабинке. Она увидела его обувь.

Донован.

Джул узнала его грязные белые кроссовки «Крокс». И «больничные» брюки сотрудника «Плайя Гранде». Кровь застучала у нее в ушах.

Она тихонько оторвала от пола чемодан и держала его на весу, чтобы Донован ничего не заподозрил. И замерла.

Донован спустил воду в унитазе, и Джул расслышала, как он, шаркая ногами, подошел к умывальнику и включил воду.

Вошел еще парень.

– Можно воспользоваться твоим телефоном? – спросил Донован по-английски. – Всего один звонок.

– Тебя кто-то избил, старик? – Парень говорил с американским акцентом. Точнее, с калифорнийским. – Похоже, тебе крепко досталось.

– Я в порядке, – буркнул Донован. – Мне просто нужен телефон.

– Мой телефон не для звонков, только для эсэмэсок, – сказал парень. – Но мне пора к своим дружкам.

– Я не собираюсь его красть, – настаивал Донован. – Мне всего лишь нужно…

– Я сказал «нет», понял? Ну, бывай, чувак. – Парень вышел, так и не воспользовавшись туалетом.

Донован искал телефон, потому что остался без ключей от машины и хотел вызвать такси? Или он собирался звонить Ноа?

Бармен дышал тяжело, как раненый зверь. Воду он больше не включал.

Наконец он ушел.

Джул поставила чемодан на пол. Потрясла руками, разгоняя кровь, а потом размяла мышцы плеч. Девушка пересчитала имеющуюся наличность – как песо, так и доллары. Потом посмотрелась в зеркало пудреницы, проверяя парик.

Убедившись в том, что Донован ушел, Джул уверенной походкой вышла из мужского туалета – подумаешь, какое дело! – и направилась к дверям бара. На улице она пробилась сквозь толпы праздных гуляк, и тут ей улыбнулась удача. Подъехало такси. Девушка запрыгнула в машину и назвала таксисту курортный отель «Гранд Сольмар», по соседству с «Плайя Гранде».

В «Гранд Сольмар» она без труда взяла другое такси и попросила водителя отвезти ее в дешевую городскую гостиницу, которую держит кто-то из местных. Он привез ее в «Кабо Инн».

Это была та еще хибара. Стены в грязных разводах, облупившаяся краска, пластиковая мебель, искусственные цветы на стойке администратора. Джул зарегистрировалась под чужим именем и оплатила проживание в песо. Клерк даже не спросил документы.

Поднявшись в номер, Джул заварила себе в маленькой кофеварке немного кофе без кофеина. Положила в чашку три ложки сахара. И присела на край кровати.

Надо ли было бежать?

Нет.

Да.

Нет.

Никто не знал, где она находится. Ни одна живая душа. Это ли не счастье? В конце концов, она же хотела исчезнуть.

Но она чувствовала себя напуганной.

Ей не хватало Паоло. Не хватало Имоджен.

Она бы хотела отменить все то, что произошло.

Если бы только она могла вернуться в прошлое! Джул верила, что стала бы лучше. Во всяком случае, стала бы другой. Больше похожей на саму себя. Или меньше. Она затруднялась сказать, потому что уже и не знала, какая она, настоящая. Может, и вовсе не существовало никакой Джул, а был лишь набор масок, в которых она появлялась в разных условиях и обстоятельствах.

Интересно, все люди такие? Лишившиеся своего собственного я?

Или только Джул?

Она не знала, может ли полюбить свое искореженное, странное сердце. Она бы хотела, чтобы кто-нибудь другой сделал это за нее, увидел, как бьется оно в клетке из ребер, и сказал: Я вижу твою истинную сущность. Вот она, необычная, но достойная. Я люблю тебя.

Как тяжело и глупо чувствовать себя исковерканной и странной, утратить свою сущность и возможность быть собой, когда впереди еще целая жизнь. Джул обладала множеством редких талантов. Она упорно трудилась, и ей действительно было что предложить миру. Это правда.

Так почему же она ощущала себя никчемной?

Ей очень хотелось позвонить Имоджен. Хотелось услышать хрипловатый смех Имми и ее сложно построенные фразы, сочившиеся секретами. Она бы сказала Имоджен: «Я боюсь». А Имми сказала бы в ответ: «Но ты же храбрая, Джул. Ты самая храбрая из всех, кого я знаю».

Ей очень хотелось, чтобы подошел Паоло и обнял ее, повторив то, что сказал однажды: «Ты – классная, бесподобная».

Она хотела, чтобы рядом оказался тот, кто любит ее бескорыстно, кто простит ей что угодно. Или еще лучше – тот, кто все уже знает о ней и любит ее именно такой.

Но ни Паоло, ни Имми не способны на это.

И все равно Джул помнила ощущение губ Паоло на своих губах и жасминовый аромат духов Имми.

В черном парике Джул спустилась в бизнес-офис гостиницы. Она уже продумала дальнейшую стратегию. В столь поздний час офис оказался закрыт, но за щедрые чаевые портье открыл его. Устроившись за компьютером, она заказала билет на самолет из Сан-Хосе-дель-Кабо в Лос-Анджелес на следующее утро. Заказ она сделала на собственное имя и оплатила его обычной кредитной картой, которой пользовалась в отеле «Плайя Гранде».

Потом она спросила у портье, где можно купить автомобиль за наличные. Тот сказал, что есть один ушлый дилер, который утром мог бы продать ей тачку за американские доллары. Он записал адрес – улица Ортис – и добавил, что это в пригороде Эхидо.

Ноа отслеживала кредитные карты. Наверняка. Иначе она бы никогда не нашла Джул. Теперь детектив, увидев новое списание средств, отправилась бы в Лос-Анджелес. А тем временем Джул на купленном за наличные автомобиле подалась бы в сторону Канкуна[12]. Из Канкуна она бы добралась до острова Кулебра в Пуэрто-Рико, куда стекались толпы американцев, которые никогда и никому не предъявляли свои паспорта.

Она поблагодарила портье за информацию об автодилере.

– Вы ведь забудете о нашем разговоре, не так ли? – сказала она, протягивая ему через прилавок еще одну двадцатку.

– Могу и забыть, – сказал он.

– Непременно забудете. – Она добавила еще пятьдесят долларов.

– Я вас никогда не видел, – кивнул он.

Спала она плохо. Даже хуже, чем обычно. Во сне девушка тонула в теплой бирюзовой воде; бездомные кошки разгуливали по ее телу; змея обвивалась вокруг ее шеи и душила. Джул проснулась от собственного крика.

Она выпила воды. Приняла холодный душ.

Заснула и снова проснулась от крика.

В пять утра она поплелась в ванную, плеснула в лицо холодной воды и подвела глаза. Почему бы и нет? Она любила макияж. Да и время позволяло. Она выровняла кожу лица толстым слоем тонального крема и пудры, положила на веки дымчатые тени, накрасила ресницы черной тушью, а губы – почти черной помадой, поверх которой нанесла блеск.

Затем втерла в волосы гель и оделась. Черные джинсы, все те же ботинки, темная футболка. Одежда, совсем не подходящая для мексиканской жары, зато практичная. Она упаковала чемодан, выпила бутылку воды и вышла из номера.

Ноа сидела в коридоре, прислонившись спиной к стене, с чашкой дымящегося кофе в руках.

Ждала.

Конец апреля 2017 года

Лондон, Англия

Семью неделями ранее, в конце апреля, Джул проснулась в хостеле на окраине Лондона. В комнате умещалось восемь коек: тонкие матрасы, обтянутые казенными белыми простынями. Сверху спальные мешки. Вдоль стен выстроились рюкзаки. В воздухе витали слабые запахи тел и пачулей.

Она спала прямо в спортивной одежде. Вскочив с кровати, зашнуровала ботинки и пробежала почти тринадцать километров через весь пригород, мимо пабов и мясных лавок с наглухо закрытыми в столь ранний час ставнями. Вернувшись с пробежки, девушка продолжила тренировку в общей комнате отдыха, выполнив привычный курс упражнений: прямые и боковые планки, выпады ногами, отжимания и приседания.

Джул проскочила в душ, пока не проснулись ее соседки и не вылили на себя всю горячую воду. Потом она забралась обратно на верхнюю полку двухъярусной кровати и развернула шоколадный протеиновый батончик.

В комнате еще царил полумрак. Она раскрыла книгу «Наш общий друг» и стала читать при свете фонарика сотового телефона. Толстый викторианский роман Чарльза Диккенса о сиротской доле ей подарила Имоджен.

Джул считала Имоджен Соколофф своей лучшей подругой. Имми любила книги о брошенных детях, потому что и сама была сиротой. Она родилась в Миннесоте. Мама-подросток, давшая ей жизнь, умерла, когда Имми исполнилось два года. Девочку удочерила семейная пара, которая жила в пентхаусе в Нью-Йорке, в Верхнем Ист-Сайде.

Пэтти и Гилу Соколофф в то время было под сорок. Они не могли иметь детей, а в рамках своей адвокатской деятельности Гил уже несколько в качестве волонтера занимался защитой прав детей в системе опеки. Он всегда выступал за открытое усыновление. И вот, после нескольких лет ожидания новорожденного малыша, Пэтти и Гил решили взять ребенка постарше.

Они просто влюбились в пухлые ручки и веснушчатый носик двухлетней девчушки, забрали к себе, назвали Имоджен, а ее прошлое имя осталось только в картотеке. Ее фотографировали и тискали. Пэтти готовила ей горячие макароны со сливочным маслом и сыром. Когда маленькой Имми исполнилось пять, ее отправили в Гринбрайар, частную школу на Манхэттене. Там она носила бело-зеленую форму и училась говорить по-французски. По выходным маленькая Имми играла в «Лего», пекла домашнее печенье и ходила в Американский музей естественной истории, где ей особенно полюбились скелеты рептилий. Она отмечала все еврейские праздники и, когда подросла, прошла нетрадиционную церемонию бат-мицва[13] в лесах на севере штата.

С этим все оказалось не так-то просто. Мать Пэтти и родители Гила не считали Имоджен еврейкой из-за ее биологической матери. Они настаивали на формальном процессе религиозного обращения, что позволило бы отложить церемонию на год, но в знак протеста Пэтти покинула синагогу, куда всегда ходила ее семья, и присоединилась к светской еврейской общине, которая проводила церемонии в уединенном местечке в горах.

Так случилось, что в возрасте тринадцати лет Имоджен Соколофф острее, чем когда-либо, осознала свой статус сироты и увлеклась чтением историй, созвучных ее судьбе. Начала она с книг об осиротевших детях, которые были частью школьной программы. Таковых было немало.

– Мне понравились наряды, пудинги и конные экипажи, – признавалась она Джул.

Июнь прошлого года они вместе провели в доме, который семья Имми арендовала на острове Мартас-Винъярд[14]. В тот день они подъехали к фермерскому ларьку, где покупатели могли сами составить себе букет.

– Я залпом проглотила «Хайди»[15] и начиталась еще бог какого старья, – сказала Имми. Она склонилась над кустом георгинов с ножницами в руках. – Но в какой-то момент мне уже хотелось блевать от всех этих книг. Вечный оптимизм и восторги этих девиц просто достали. Прямо-таки воплощение самоотверженной женственности. Послушай только: «Я умираю от голода! Вот, съешь единственную оставшуюся плюшку!» «Я не могу ходить, я парализована, но все равно вижу светлую сторону жизни, и я счастлива, счастлива!». Я тебе так скажу: «Маленькая принцесса»[16] и «Поллианна»[17] впаривают нам кучу мерзкой лжи. Как только до меня это дошло, я поняла, что пора с ними завязывать.

Выбрав букет, Имми вышла из цветника и забралась на деревянную ограду. Джул все еще возилась в клумбах.

– В старших классах я прочитала «Джейн Эйр», «Ярмарку тщеславия», «Большие надежды»[18] и тому подобное, – продолжала Имми. – Там уже, я бы сказала, описывались амбициозные сироты.

– Это же книги, которые ты мне давала, – вспомнила Джул.

– Да. Скажем, в «Ярмарке тщеславия» Бекки Шарп – бездушная, расчетливая машина. Она ни перед чем не остановится. Джейн Эйр бьется в истерике и постоянно чем-то недовольна. Пип из «Больших надежд» все время все путает и стремится разбогатеть. Все они хотят лучшей жизни, гонятся за ней, но их нравственность вызывает вопрос. Вот чем они интересны.

– Мне они уже нравятся, – сказала Джул.

Имми поступила в колледж Вассара[19], куда ее приняли по результатам блестящего эссе о тех самых персонажах. Она сама признавалась, что учиться не очень-то и хочет. Потому что терпеть не может, когда ей что-то навязывают. Если профессора задавали читать древних греков, она этого не делала. Точно так же, как отказывалась читать Сьюзен Коллинз[20] по совету своей подруги Брук. И когда мать сказала, что учиться надо усерднее, Имми вообще бросила колледж.

Конечно, Имми оставила Вассар не только потому, что на нее давили. Все оказалось гораздо сложнее и запутаннее. Но свойственное Пэтти Соколофф желание контролировать все и вся, безусловно, сыграло свою роль.

– Моя мать верит в американскую мечту, – заявила Имоджен. – И хочет, чтобы я тоже верила. Ее старики родом из Беларуси. Они полностью купились на эту ерунду. Мол, здесь, в США, любой может достигнуть небывалых вершин. Неважно, с чего ты начал, но в один прекрасный день ты сможешь управлять страной, разбогатеть, обзавестись собственным особняком. Верно?

Этот разговор состоялся тем летом, на Мартас-Винъярде. Джул и Имми загорали на пляже Мошап, расположившись на большой хлопковой подстилке.

– Красивая мечта, – сказала Джул, закидывая в рот картофельные чипсы.

– Семья моего отца тоже на нее повелась, – продолжила Имми. – Его бабка с дедом приехали из Польши и поначалу жили в многоквартирном доме. Потом его отец сколотил небольшое состояние и приобрел магазин деликатесов[21]. Мой отец должен был подняться еще выше, первым в семье поступить в колледж, что он и сделал. Стал известным адвокатом. Родители безмерно им гордились. Для них все умещалось в простую схему: оставь позади бывшую родину и открой для себя новую жизнь. И если ты не сможешь осуществить американскую мечту, за тебя это сделают твои дети.

Джул любила слушать Имми. Она никогда не встречала кого-либо, кто бы говорил так свободно. Монологи Имми казались сбивчивыми и бессвязными, но вместе с тем в них слышались любопытные и глубокие мысли. Она даже не задумывалась, что может наговорить лишнего, как и не старалась оттачивать фразы. Просто выплескивала все, что хотела, как человек, который сам задается вопросами и отчаянно хочет, чтобы его выслушали.

– Земля возможностей, – сказала Джул, просто чтобы посмотреть, в какую сторону вырулит Имми в своем спиче.

– Это то, во что они верят, но я не думаю, что так оно и есть на самом деле, – ответила Имми. – Скажем, достаточно минут тридцать посмотреть местные новости, чтобы убедиться в том, насколько больше возможностей существует для белых. И для тех, кто говорит по-английски.

– И для тех, кто говорит с таким акцентом, как у тебя.

– Ты имеешь в виду, с акцентом Восточного побережья? – уточнила Имми. – Да, думаю, да. И еще для физически здоровых, не инвалидов. О, и, конечно же, для мужчин! Мужчины, мужчины, мужчины! Мужчины по-прежнему расхаживают по Соединенным Штатам, как по огромной кондитерской, где все торты предназначены только им. Тебе так не кажется?

– Я не позволяю им раскатывать губы на мой торт, – ответила Джул. – Черт возьми, это мой торт, и я съем его сама.

– Да. Ты бьешься за свой кусок пирога, – сказала Имми. – И получаешь шоколадный торт с шоколадной глазурью из пяти коржей. Но для меня главное не это – можешь называть меня глупой, но я не хочу никаких тортов. Я, может, вообще не голодна. Я просто пытаюсь быть собой. Существовать и наслаждаться тем, что меня окружает. Я знаю, что это роскошь, и мне, наверное, чертовски повезло обладать такой роскошью, но я пытаюсь ценить это, люди! Позвольте мне просто быть благодарной за то, что я здесь, валяюсь на этом пляже и не чувствую, что должна постоянно куда-то стремиться.

– Я думаю, что ты ошибаешься насчет американской мечты, – возразила Джул.

– Нет, не ошибаюсь. Почему ты так решила?

– Американская мечта требует действий, героических усилий.

– Ты серьезно?

– Американцы любят воевать, – сказала Джул. – Мы хотим менять законы или нарушать их. Нам нравятся вигиланты[22]. Мы без ума от них, верно? От всех этих супергероев, фильмов вроде «Заложницы»[23] и прочих авантюр. Мы все готовы ринуться на запад и оттяпать землю у тех, кому она принадлежала раньше. Линчевать так называемых плохих парней и бороться с системой. Вот что такое американская мечта.

– Скажи это моей маме, – фыркнула Имми. – «Здравствуйте! Имми хочет вырасти и стать мстителем, а не промышленным магнатом». Посмотрим, что из этого получится.

– Я поговорю с ней.

– Хорошо. Это очень поможет. – Имми усмехнулась и, перекатившись на пляжном одеяле, сняла солнцезащитные очки. – У нее совершенно бредовые идеи насчет меня. Скажем, в детстве мне совсем не помешало бы иметь парочку друзей – таких же приемных, чтобы я не чувствовала себя одинокой или какой-то ущербной, ну и все в таком роде, но тогда мама стояла на своем: Имми в порядке, она в этом не нуждается, мы такие же, как все другие семьи! Потом, пятьсот лет спустя, когда я уже училась в девятом классе, она прочитала статью в журнале про усыновленных детей и решила, что мне нужно подружиться с той девчонкой, Джоли, которая недавно поступила в Гринбрайар.

Джул вспомнила ее – она видела эту девушку из Американского театра балета на празднике по случаю дня рождения Имми.

– Моя мама мечтала, что мы станем близкими подругами, и я честно пыталась, но та девчонка явно меня невзлюбила, – продолжала Имми. – У нее были голубые волосы. Круче, чем у тебя. Она дразнила меня за любовь к бездомным кошкам и чтение «Хайди», высмеивала музыку, которая мне нравилась. Но моя мама упорно звонила ее маме, а та звонила моей, и они строили планы для нас обеих. Короче, придумали себе всю эту хрень насчет нашей сиротской связи, которой никогда не существовало. – Имоджен вздохнула. – Грустные воспоминания. Но потом они переехали в Чикаго, и моя мама успокоилась.

– Теперь у тебя есть я, – сказала Джул.

Имми протянула руку и коснулась затылка Джул.

– Теперь у меня есть ты, и с тобой моя психика явно улучшилась.

– Здоровая психика – это хорошо.

Имми открыла сумку-холодильник и достала две бутылки домашнего холодного чая. Она всегда приносила на пляж напитки. Джул не нравилось, что в чае плавают ломтики лимона, но все равно сделала несколько глотков.

– Тебе идет короткая стрижка, – заметила Имми, снова коснувшись затылка Джул.

Приехав домой на зимние каникулы после первого семестра в Вассаре, Имоджен кинулась рыться в картотеке Гила в поисках документов об удочерении. Найти их оказалось нетрудно.

– Мне казалось, что эти бумаги помогут мне получить некоторое представление о моей личности, – сказала она. – Словно знание имен и обстоятельств объяснит, почему я была так несчастна в колледже, или вернет мне ощущение корней, чего у меня никогда не было. Но нет, чуда не произошло.

В тот день Имми и Джул приехали в Менемшу, рыбацкую деревушку неподалеку от дома Имми на Мартас-Винъярде. Они вышли на каменный пирс, который простирался далеко в море. Чайки кружили над головой. Море плескалось у самых ног. В этом году они сравнялись в росте. Имми и Джул сидели на камнях, и их тела, намазанные солнцезащитным кремом, блестели на солнце.

– Короче, полный облом, – сказала Имоджен. – Об отце вообще ни слова.

– А какое имя тебе дали при рождении?

Имми покраснела и набросила на лицо капюшон, скрывая обесцвеченные, стриженные под пикси[24] волосы, тонкие линии выщипанных бровей, глубокие ямочки на щеках и ровные зубы. Одно из маленьких ушек украшал тройной пирсинг.

– Я не хочу говорить, – донесся из-под капюшона ее голос. – Считай, что я в домике.

– Да ладно. Ты же сама начала.

– Ты будешь смеяться, если я скажу. – Имми подняла капюшон и посмотрела на Джул. – Форрест смеялся, и это меня взбесило. Я не могла его простить целых два дня, пока он не принес мне конфет с лимонным кремом.

Форрест, бойфренд Имми, жил вместе с ними в доме на острове Мартас-Винъярд.

– Форресту нелишне поучиться хорошим манерам, – заметила Джул.

– Да он даже не подумал. Просто разразился хохотом. Потом, правда, искренне раскаивался. – Имми всегда защищала Форреста после того, как сама же на него нападала.

– Пожалуйста, скажи, какое имя тебе дали при рождении, – не отставала Джул. – Я не буду смеяться.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Имми прошептала ей на ухо:

– Мелоди, а еще Бэйкон. Мелоди Бэйкон.

– А второе имя было? – спросила Джул.

– Не-а.

Джул не засмеялась и даже не улыбнулась. Она обняла Имми обеими руками, и девушки уставились на море.

– А ты ощущаешь себя Мелоди?

– Нет. – Имми задумалась. – Но Имоджен я себя тоже не чувствую.

Они смотрели, как пара чаек только что устроилась на камне рядом с ними.

– Отчего умерла твоя мама? – спросила Джул после долгой паузы. – Этого нет в документах?

– Я еще раньше догадывалась о причинах ее смерти, и мои подозрения подтвердились. Передозировка метом[25].

Джул попыталась это осмыслить. Она представила себе, как ее подруга, еще совсем малышка, в мокром подгузнике ползет по грязному одеялу, под которым лежит ее мать, обколотая и безучастная. А может, уже и мертвая.

– У меня две отметины на правом предплечье, – продолжила Имми. – Я помню их с тех пор, как переехала жить в Нью-Йорк. Насколько я знаю, они были всегда. Я никогда и не думала спрашивать, но медсестра в Вассаре сказала мне, что это следы ожогов. Как от сигареты.

Джул не знала, что сказать. Она бы очень хотела помочь малышке Имми, но Пэтти и Гил Соколофф уже сделали это, очень давно.

– Мои родители тоже умерли, – выпалила она вдруг. Впервые она произнесла это вслух, хотя Имми уже знала, что ее воспитывала родная тетя.

– Я так и поняла, – сказала Имми. – Как и то, что ты не хочешь об этом говорить.

– Не хочу, – ответила Джул. – Во всяком случае, пока. – Она наклонилась вперед, отстраняясь от Имоджен. – Я еще не придумала, как рассказывать эту историю. Она как-то… – Слова подвели ее. Она не умела говорить так легко и свободно, как Имми, чтобы выразить саму себя. – Короче, история не складывается. – Тут девушка не лукавила. В то время Джул еще только начинала сочинять сказку о своем происхождении, которую собиралась использовать в будущем, а пока предпочитала не распространяться на эту тему.

– Все в порядке, – успокоила ее Имоджен.

Она полезла в свой рюкзак и достала толстый батончик молочного шоколада. Развернула обертку и отломила кусочек для Джул и кусочек для себя. Джул прижалась спиной к скале и расслабилась, ощущая, как тает во рту шоколад, а солнце греет лицо. Имми шикнула на чаек-попрошаек, прогоняя прочь назойливых птиц.

Джул тогда казалось, что она очень хорошо знает Имоджен. Между ними не было неясностей, и казалось, что так будет всегда.

Джул отложила в сторону роман «Наш общий друг». История начиналась с того, что в Темзе обнаружили тело утопленника. Ей не нравилось читать о таких вещах, и особенно коробило описание разбухшего в воде трупа. Для Джул дни как будто стали длиннее, с тех пор как до нее дошло известие о том, что Имоджен Соколофф покончила с собой в той самой реке, набив карманы камнями и спрыгнув с Вестминстерского моста, оставив в хлебнице предсмертную записку.

Джул думала об Имми каждый день. Каждый час. Вспоминала, как Имми, когда смущалась, закрывала лицо руками или капюшоном. Слышала ее высокий, сбивчивый голос. У Имоджен была привычка крутить кольца на пальцах. У нее остались два сигаретных ожога на предплечье и шрам на кисти руки от горячей сковороды, когда она пекла шоколадное печенье со сливочным сыром. Она быстро и ловко рубила лук массивным кухонным ножом, освоив этот навык на кулинарных видеоуроках. От нее пахло жасмином, а иногда – сладким кофе со сливками. Она сбрызгивала волосы лимонным спреем.

Имоджен Соколофф относилась к тому типу девушек, которые, по словам учителей, не в полной мере раскрывают свой потенциал. Она плевала на учебу, но между тем ее любимые книги пестрели закладками с заметками. Имми не стремилась ни к славе, ни к успеху, как его понимают другие. Она отчаянно пыталась вырваться из-под влияния мужчин, которые хотели доминировать над ней, и женщин, которые требовали ее исключительного внимания. Она упорно отказывалась дарить кому-либо свою преданность, предпочитая строить собственную жизнь по своему разумению и быть ее полновластной хозяйкой. Она принимала от родителей деньги, но протестовала против контроля над своей личностью, а преимущества, которое давало ей ее положение, использовала для того, чтобы переделать себя, найти иной способ существования. Это мужество особого рода, его часто принимают за эгоизм или лень. Многие видели в ней всего лишь блондинку из элитной школы, но глубоко ошибались, ограничиваясь столь поверхностным суждением.

Когда хостел проснулся и туристы потянулись в ванную комнату, Джул вышла на улицу. Она потратила день, как это часто бывало, на самосовершенствование. Пару часов бродила по залам Британского музея, изучая названия картин и потягивая диетическую колу из маленьких бутылочек. Целый час простояла в книжном магазине, запоминая карту Мексики, а потом выучила наизусть главу из книги «Управление капиталом: восемь основных принципов».

Она хотела позвонить Паоло, но не могла.

Она не собиралась отвечать на телефонные звонки, за исключением одного, которого ждала.

Телефон зазвонил, когда Джул выходила из подземки у самого хостела. Звонила Пэтти Соколофф. Джул увидела высветившийся номер и ответила голосом со среднеамериканским акцентом.

Как выяснилось, Пэтти была в Лондоне.

Джул этого не ожидала.

Не согласится ли Джул пообедать с ней завтра в «Плюще»[26]?

Конечно. Джул не скрывала своего удивления, разговаривая с Пэтти. Они перезванивались несколько раз, сразу после смерти Имми, когда Джул общалась с полицейскими и занималась отправкой вещей из лондонской квартиры Имми, а Пэтти ухаживала за Гилом в Нью-Йорке, но все эти тяжелые разговоры остались в прошлом, оборвавшись несколько недель назад.

Пэтти всегда была деловитой и многословной, но сегодня ее голос звучал глухо и в нем не было привычной оживленности.

– Я должна сказать тебе, – произнесла она, – что Гила больше нет.

Страшная новость потрясла Джул. Перед глазами встало опухшее серое лицо Гила Соколофф и потом его смешные собачки, которых мужчина обожал. Девушке он очень нравился. Она не знала, что он тоже скончался.

Пэтти объяснила, что Гил умер две недели назад от сердечной недостаточности. Все эти годы диализа почек не прошли бесследно, вот сердце и не выдержало. А может, как сказала Пэтти, после самоубийства Имми он больше не захотел жить.

Они еще поговорили о болезни Гила, о том, каким он был замечательным, вспомнили Имми. Пэтти сказала, что Джул очень помогла им, улаживая дела в Лондоне, когда они не могли уехать из Нью-Йорка.

– Знаю, это покажется странным, что я путешествую, – добавила Пэтти, – но после того, как я столько лет ухаживала за Гилом, мне просто невыносимо оставаться одной в квартире. Здесь все напоминает о нем, об Имми. Я собиралась… – Ее голос сорвался, и, когда женщина заговорила снова, он зазвучал вымученно бодро. – Как бы то ни было, моя подруга Ребекка живет в Гемпшире[27], и она предложила мне пожить у нее в гостевом домике, отдохнуть и подлечиться. Она уговорила меня приехать. С некоторыми друзьями так бывает. Мы сто лет не общались с Ребеккой, но, как только она позвонила – услышав об Имми и Гиле, – мы сразу же нашли общий язык. Никакого светского трепа. Все предельно честно и откровенно. Когда-то мы вместе учились в Гринбрайаре. Думаю, школьных друзей связывают все эти воспоминания, общие истории. Взять хотя бы вас с Имми. Вы так удачно воссоединились после разлуки.

– Мне очень, очень жаль Гила, – сказала Джул. И она говорила совершенно искренне.

– Он болел целую вечность. Принимал столько таблеток. – Пэтти помолчала, и, когда продолжила, ее голос снова дрогнул от сдавленных рыданий. – Я думаю, после того, что случилось с Имми, у него просто не осталось сил бороться за жизнь. Он и Имми, дороже их у меня никого не было. – Она словно снова заставила себя встряхнуться. – Так вот, возвращаясь к моему предложению. Ты же примешь мое приглашение?

– Я же сказала, что приду. Конечно.

– Тогда жду тебя в «Плюще» завтра, в час дня. Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня и для Гила после смерти Имми. И я даже приготовила для тебя сюрприз, – сказала Пэтти. – То, что может по-настоящему взбодрить нас обеих. Так что не опаздывай.

После того, как они попрощались, Джул еще долго прижимала телефон к груди.

Ресторан «Плющ» идеально вписывался в тесный уголок Лондона. Казалось, домик был специально скроен для этого крохотного клочка земли. Внутри по стенам были развешаны портреты, витражные окна отбрасывали цветные блики. Все здесь пахло большими деньгами: и жареный ягненок, и оранжерейные цветы. Джул нарядилась в приталенное платье и балетки и добавила красную у помаду к студенческому макияжу.

Пэтти уже ждала ее за столиком, потягивая воду из винного бокала. Когда Джул видела ее последний раз, одиннадцать месяцев назад, мать Имми производила впечатление гламурной дамы. Дерматолог по профессии, лет пятидесяти пяти, подтянутая и стройная, если не считать соответствующему возрасту животику. Ее упругая кожа имела красивый розоватый оттенок, длинные волосы, окрашенные в темно-каштановый цвет, свободно ниспадали завитыми локонами. Теперь волосы, седые у корней, были сострижены в короткое каре. Губы, слегка припухшие, похоже, давно не знали помады. В ее одежде – узких черных брюках и длинном кашемировом кардигане – угадывался стиль Верхнего Ист-Сайда[28], но вместо привычных туфель на шпильке на ногах были ярко-голубые кроссовки. Джул с трудом узнала ее. И пока Джул шла к ней через зал, Патти поднялась девушке навстречу, приветствуя ее улыбкой.

– Я выгляжу по-другому, знаю.

– Нет, что вы, – соврала Джул. Она поцеловала Пэтти в щеку.

– Больше не могу этим заниматься, – призналась Пэтти. – Все утро перед зеркалом, неудобная обувь. Тонны косметики на лице.

Джул села за столик.

– Когда-то я все это делала для Гила, – продолжала Пэтти. – И для Имми, когда она была маленькой. Она просила: «Мамочка, завей волосы! Нанеси блестки!» Теперь все это ни к чему. На работе я то и дело беру дни за свой счет. Однажды подумала: мне на все наплевать. Вышла из дома и бесцельно слонялась по городу, и это было такое облегчение, что не передать словами. Но я знаю, что многих это беспокоит. Особенно моих друзей. А я думаю, что мне все равно. Я потеряла Имоджен. Я потеряла Гила. Теперь я такая, какая есть.

Джул очень хотелось сказать какие-то правильные слова, но она не знала, что сейчас нужно Пэтти – сочувствие или отвлекающий фактор.

– Я читала об этом книгу в колледже, – сказала она.

– О чем?

– О самовыражении в повседневной жизни. Этот Гоффман высказывает идею, что в разных ситуациях мы выражаем себя по-разному. Личность не статична. Мы постоянно адаптируемся.

– Ты имеешь в виду, что я перестала играть некую роль?

– Или теперь делаете это иначе. Есть разные версии самовыражения.

Пэтти взяла меню, а потом подалась вперед и тронула Джул за руку.

– Тебе нужно вернуться в колледж, дорогая. Ты такая умница.

– Спасибо.

Пэтти посмотрела ей в глаза.

– Знаешь, я очень хорошо чувствую людей, – сказала она, – и у тебя огромный потенциал. Ты жадная до знаний и приключений. Я надеюсь, ты и сама знаешь, что можешь стать кем угодно в этом мире.

Подошел официант и принял заказ на напитки. Кто-то поставил на столик корзинку с хлебом.

– Я принесла вам кольца Имоджен, – сказала Джул, когда их оставили в покое. – Мне бы следовало еще раньше отправить их по почте, но я…

– Понимаю, – сказала Пэтти. – Было тяжело расстаться с ними.

Джул кивнула и протянула женщине пакетик из папиросной бумаги. Пэтти сдернула клейкую ленту. Внутри лежали восемь антикварных колец, все резные или в форме зверушек. Имми их коллекционировала. Они были забавные и необычные, искусно выполненные в разных стилях. Девятое кольцо до сих пор носила Джул. Ей подарила его сама Имми. Нефритовая змейка обвивала безымянный палец ее правой руки.

Уткнувшись в салфетку, Пэтти тихо заплакала.

Джул посмотрела на лежавшие перед ней украшения. Эти кольца, каждое в свое время, побывали на тонких пальцах Имми. Перед глазами возникло тронутое легким загаром личико Имми в том ювелирном магазине на Винъярде.

– Покажите мне самое необычное кольцо из тех, что есть в продаже, – попросила она хозяина. – Это тебе, – сказала она потом Джул и протянула подруге кольцо в виде змейки, которое теперь Джул носила не снимая, хотя и понимала, что больше не заслуживает его, а может, и вовсе никогда не заслуживала.

Джул почувствовала, как ком подкатил к горлу, поднявшись из самого нутра.

– Извините. – Она встала из-за стола и, пошатываясь, направилась в сторону дамской комнаты. Все вокруг поплыло, закружилось. Чернота заволакивала глаза. Она вцепилась в спинку пустого стула, чтобы не упасть.

Казалось, ее вот-вот стошнит. Или она грохнется в обморок. Или то и другое. Здесь, в этом элитном ресторане, среди небожителей, где ей совсем не место, да еще поставив в неловкое положение бедную, убитую горем мать своей подруги, которая, возможно, недодала той любви или, наоборот, любила слишком сильно.

Джул дошла до уборной и склонилась над раковиной.

Спазмы не уходили. Горло стягивало снова и снова.

Она закрылась в кабинке, прислонилась к стене. Плечи задрожали. Она стала вызывать рвоту, но ничего не вышло.

Джул оставалась в кабинке, пока не утихли рвотные позывы, сотрясаясь от дрожи и пытаясь отдышаться.

Вернувшись к умывальнику, она вытерла мокрое лицо бумажным полотенцем. Прижала к опухшим глазам пальцы, смоченные в холодной воде.

Тюбик красной помады лежал в кармане платья. Джул снова накрасила губы, словно это могло послужить броней, и пошла обратно к Пэтти.

Когда Джул вернулась, Пэтти уже взяла себя в руки и разговаривала с официантом.

– Мне свекольный салат, – сказала она ему, когда Джул села за столик. – А на горячее, думаю, рыбу-меч. Как она, хороша? Да, тогда рыбу.

Джул заказала гамбургер и зеленый салат.

Когда официант ушел, Пэтти попросила прощения.

– Извини. Я очень виновата. Ты в порядке?

– Конечно.

– Предупреждаю сразу, я могу снова заплакать. Возможно, даже на улице! Теперь это непредсказуемо. Я начинаю рыдать в самый неподходящий момент. – Кольца и бумажный пакетик уже исчезли со стола. – Послушай, Джул, – проговорила Пэтти. – Ты как-то говорила мне, что родители причинили тебе боль. Помнишь?

Джул не помнила. Она больше не думала о своих родителях, разве что вспоминала их сквозь призму своего героического происхождения, которое сама для себя сочинила. Точно так же она никогда не думала о своей тете.

В голове вдруг промелькнула картинка из далекого прошлого: ее родители во дворе милого домика в самом конце тупиковой улицы, в маленьком городке штата Алабама. Они лежат ничком в лужах черной крови, которую впитывает земля, под светом одинокого уличного фонаря. Матери выстрелом размозжили череп. Отец истек кровью от пулевых ранений в плечи.

Эта история ее успокаивала. И выглядела красивой. Родители проявили чудеса храбрости. Их девочке суждено вырасти высокообразованной и чрезвычайно сильной.

Но она знала, что это не та история, которой можно поделиться с Пэтти. Поэтому ограничилась уклончивым:

– Я такое говорила?

– Да, и я еще тогда подумала, что, может быть, тоже причинила Имоджен боль. Когда она была маленькой, мы с Гилом почти никогда не говорили о том, что ее удочерили. Ни с ней, ни друг с другом. Мне хотелось думать, что Имми – мой ребенок, понимаешь? Не чей-нибудь, а мой и Гила. И было трудно говорить об этом, потому что ее мать была наркоманкой, и не нашлось никого из родственников, кто взял бы малышку к себе. Я утешалась мыслью о том, что просто оберегаю ее от боли. И даже не догадывалась, что делаю ей больно, пока она… – У Пэтти дрогнул голос.

– Имоджен любила вас, – сказала Джул.

– Что-то привело ее в отчаяние. Но она не пришла ко мне.

– Ко мне тоже не пришла.

– Мне следовало воспитать ее так, чтобы она умела открываться людям, просить о помощи, если оказалась в беде.

– Имми рассказывала мне все, – возразила Джул. – Свои секреты, страхи и беспокойства. Как она хочет жить своей жизнью. Она назвала мне имя, которое ей дали при рождении. Мы обменивались одеждой и книгами. Честно говоря, я была очень близка с Имми до самой ее смерти, и, думаю, она была безумно счастлива, что у нее есть вы.

У Пэтти на глаза навернулись слезы, и она коснулась руки Джул.

– Ей повезло, что и ты была у нее. Я подумала об этом, еще когда она выбрала тебя в подруги в первый год учебы в Гринбрайаре. Я знаю, что она обожала тебя больше, чем кого-либо в своей жизни, Джул, потому что… Ладно. Есть еще одна причина, почему я хотела встретиться с тобой. Наш семейный адвокат сказал мне, что Имми завещала тебе свои деньги.

У Джул закружилась голова. Она отложила вилку.

Деньги Имми. Миллионы.

Они гарантировали безопасность и власть. Билеты на самолет и ключи от машин, но, что еще более важно, обучение в колледже, полноценное питание и медицинское обслуживание. С такими деньгами уже никто не смог бы сказать ей «нет». Больше никто не встал бы у нее на пути, не обидел. Джул уже никогда не нуждалась бы ни в чьей помощи.

– Я ничего не смыслю в финансах, – продолжала Пэтти. – Хотя и следовало бы. Но я доверяла Гилу и была рада, что он взял на себя решение всех вопросов. Меня это утомляет до чертиков. Но Имми хорошо разбиралась в таких делах и оставила завещание. Перед смертью она отправила его адвокату. Она получила много денег от отца и от меня, когда ей исполнилось восемнадцать. До этого все средства находились в доверительном управлении, а после ее дня рождения Гил оформил все документы, и деньги перешли к ней.

– Она получила деньги, когда еще училась в старшей школе?

– В мае, перед поступлением в колледж. Возможно, это была ошибка. В любом случае, дело сделано. – Пэтти продолжила: – Она здорово соображала в финансах. Жила на проценты и никогда не трогала основной капитал, разве что потратилась на покупку квартиры в Лондоне. Вот почему у нее не было необходимости работать. И по завещанию она все оставила тебе. Сделала небольшие пожертвования в Национальный почечный фонд – из-за болезни Гила – и в Лигу защиты животных Северного побережья, но основную часть денег завещала тебе. Она прислала адвокату письмо по электронной почте, в котором указала, что хочет помочь тебе вернуться в колледж.

Джул была растрогана. Все это в голове не укладывалось, но сердце сладко защемило.

Пэтти улыбнулась.

– Она покинула этот мир, возвращая тебя обратно в школу. Это светлая сторона, которую я пытаюсь увидеть.

– Когда Имми составила завещание?

– За несколько месяцев до смерти. Она заверила его у нотариуса в Сан-Франциско. Тебе осталось только подписать кое-какие бумаги. – Пэтти подтолкнула конверт через стол. – Деньги будут перечислены на твой счет, и в сентябре ты будешь учиться на втором курсе Стэнфорда.

Когда деньги поступили в ее банк, Джул сняла всю сумму сразу и открыла новый расчетный счет в другом отделении. Она завела несколько новых кредитных карт и подключила услугу автоматической оплаты счетов.

Потом она занялась шопингом. У девушки созрел план. Она купила накладные ресницы, тональный крем, подводку, румяна, пудру, кисти, три вида губной помады, две палетки теней для век и маленький, но дорогой несессер для косметики. А еще – рыжий парик, черное платье и пару туфель на шпильке. Конечно, было желание накупить всего и побольше, но она знала, что должна путешествовать налегке.

Воспользовавшись компьютером, она купила авиабилет до Лос-Анджелеса, забронировала отель в этом городе и изучила рынок подержанных автомобилей в районе Лас-Вегаса. Из Лондона до Лос-Анджелеса, из Лос-Анджелеса автобусом до Вегаса. Из Вегаса на машине в Мексику. Таков был план.

Джул еще раз пролистала документы на своем ноутбуке. Она убедилась в том, что запомнила телефонные номера банка и службы поддержки клиентов, пароли, номера кредитных карт и коды. Она заучила наизусть номера паспорта и водительских прав. И однажды ночью, после наступления полной темноты, выбросила ноутбук и сотовый телефон в Темзу.

Вернувшись в хостел, она написала Пэтти Соколофф искреннее письмо благодарности на старомодном листке почтовой бумаги и отослала его. Она освободила свой шкафчик и упаковала чемодан. Аккуратно сложила удостоверение и документы. Лосьоны и средства для волос в дорожных флаконах поместила в герметичные полиэтиленовые пакеты.

Джул впервые оказалась в Вегасе. Она переоделась в туалете на автобусной станции. Пространство вокруг умывальника оккупировала белая женщина лет за пятьдесят со старушечьей сумкой на колесиках. Она уселась прямо на столик, стоящий рядом с раковиной, и уминала сэндвич, завернутый в промасленную белую бумагу. Грязные черные леггинсы обтягивали ее узкие бедра. Светлые с проседью волосы, взбитые в высокий начес, выглядели отвратительно неухоженными. Туфли – бледно-розовые виниловые «стилетто»[29] – валялись на полу. Голые ступни, с пластырями на пятках, болтались в воздухе.

Джул прошла в самую просторную кабинку и порылась в чемодане. Впервые за долгое время, почти за год она надела серьги. Втиснулась в недавно купленное платье – короткое, черного цвета, – и кожаные туфли на «платформе» и высоком каблуке. Потом вытащила рыжий парик. Волосы казались неестественно гладкими, но цвет хорошо смотрелся с ее веснушками. Джул достала косметичку, закрыла сумку и направилась к умывальнику.

Женщина, устроившаяся на столике, не выказала никакого удивления по поводу нового цвета волос. Она скомкала бумагу из-под сэндвича и закурила.

Навыки макияжа Джул освоила благодаря видео-урокам. На протяжении последнего года она предпочитала макияж в стиле «девушка из колледжа»: натуральная кожа, румяна, прозрачный блеск для губ, тушь для ресниц. Теперь в ее арсенале появились накладные ресницы, зеленые тени, черная подводка, тональная основа, контурные кисти, карандаш для бровей, коралловый блеск для губ.

Собственно, особой необходимости в этом маскараде не было. Она вполне могла обойтись без косметики, маленького черного платья и туфель на каблуке. Хватило бы, наверное, одного парика. И все-таки в искусстве преображения следовало потренироваться – во всяком случае, так она думала. К тому же ей нравилось становиться кем-то еще.

Женщина заговорила, когда Джул накрасила глаза.

– Работаешь?

Джул ответила, просто для удовольствия изобразив шотландский акцент.

– Нет.

– Я имею в виду, продаешь себя?

– Нет.

– Не торгуй собой. Так душа болит за вас, девочки.

– Я не продаю себя.

– Это позор, вот и все, что я хочу сказать.

Джул затихла. И нанесла на скулы хайлайтер.

– Я сама этим занималась, – продолжала женщина. Она слезла со столика и кое-как впихнула скрюченные ступни в туфли. – Ни семьи, ни денег: так я начинала, и с тех пор ничего не изменилось. Но это не путь наверх, даже с самыми крутыми парнями. Запомни это.

Джул нацепила зеленый кардиган и подхватила сумку.

– Не беспокойтесь обо мне. Я в порядке, честное слово. – Волоча за собой чемодан, она направилась к двери, но слегка споткнулась в непривычной обуви.

– С тобой все в порядке? – спросила женщина.

– О, да.

– Порой так трудно быть женщиной.

– Ага, отстой, если бы не макияж – так вообще труба, – ответила Джул. Она толкнула дверь и вышла, не оглядываясь.

Оставив чемодан в камере хранения на автобусной станции, Джул перекинула через плечо объемную сумку и взяла такси до Лас-Вегас-Стрип[30]. Она устала – ей так и не удалось поспать в автобусе, – и организм еще жил по лондонскому времени.

Казино полыхало неоновыми огнями, светом люстр и блеском игровых автоматов. Джул прошла мимо мужчин в спортивных костюмах, пенсионеров, девушек легкого поведения и большой группы библиотекарей с бейджиками участников конференции. Часа два она бродила по казино, но наконец нашла то, что искала.

Женская компания собралась у игровых автоматов «Бэтмен» и, похоже, весело проводила время. Все пили замороженные напитки, пурпурные и подтаявшие. Две женщины были похожи на американок азиатского происхождения, другие две – белыми. Похоже, они устраивали девичник, и невеста как нельзя лучше подходила для того, что задумала Джул. Бледнолицая и миниатюрная, с крепкими плечами и нежными веснушками, она выглядела не старше двадцати трех лет. Ее светло-каштановые волосы были стянуты в хвост, а ярко-розовое мини-платье украшала белая лента с выложенной стразами надписью: НЕВЕСТА. С левого плеча свисала бирюзовая сумочка с множеством молний. Она нависала над своими подругами, увлеченными игрой, подбадривала их и чувствовала себя абсолютно счастливой под восхищенными взглядами окружающих.

Джул подошла ближе и заговорила с южным акцентом, как говорят в равнинных штатах, например в Алабаме:

– Прошу прощения, у кого-нибудь из вас… понимаете, мой телефон разрядился, а мне нужно отправить сообщение подруге. В последний раз я видела ее возле суши-бара, но потом начала играть, и вот теперь – упс! Прошло три часа, а ее и след простыл.

Подружки невесты обернулись.

Джул улыбнулась.

– Ой, у вас девичник?

– Она выходит замуж в субботу! – воскликнула одна женщина, хватая невесту за руку.

– Ура! – отозвалась Джул. – Как тебя зовут?

– Шанна, – ответила невеста. Они были одного роста, но Шанна в балетках казалась чуть ниже Джул.

– Шанна Дикси скоро станет Шанной Макфетридж! – воскликнула другая подружка.

– Черт, повезло, – с завистью произнесла Джул. – А у тебя уже есть платье?

– Конечно, – сказала Шанна.

– Это будет не обычная свадьба в Вегасе, – объяснила ее собеседница, – а венчание в церкви.

– А вы откуда родом? – спросила Джул.

– Такома. Это в штате Вашингтон. Знаешь? Мы просто приехали в Вегас, чтобы…

– Они организовали выездной девичник на целый уик-энд, – похвасталась Шанна. – Мы прилетели сегодня утром, сразу отправились в спа-салон и на маникюр. Видишь? Я сделала гелевые ногти. Потом мы зависли в казино, а завтра собираемся посмотреть белых тигров.

– И какое у тебя платье? Свадебное, я имею в виду.

Шанна схватила Джул за предплечье.

– Умереть – не встать. Я себя чувствую в нем принцессой, настолько оно шикарное.

– Можно посмотреть? На твоем телефоне? Наверняка у тебя есть фотки. – Джул прикрыла рот рукой и слегка наклонила голову. – У меня пунктик на свадебные платья, представляешь? Еще с самого детства.

– Черт, конечно, у меня есть фотки, – оживилась Шанна. Она расстегнула молнию на сумочке и достала телефон в золотом корпусе. Подкладка у сумки оказалась розовой. Внутри лежали бумажник из темно-коричневой кожи, два тампона в целлофановом пакетике, пачка жвачки и губная помада.

– Дай посмотреть, – попросила Джул и встала за спиной у Шанны, чтобы заглянуть в телефон.

Шанна листала фотографии. Собака. Ржавое дно раковины. Ребенок. Опять тот же ребенок.

– Это мой сынок, Деклан. Ему полтора годика. – Какие-то деревья на берегу озера. – А, вот оно.

Платье – длинное, без бретелей – мягкими складками струилось по бедрам. На фотографии Шанна позировала в нем в свадебном салоне, в окружении других белых платьев.

Джул заохала и заахала.

– А можно посмотреть на твоего жениха?

– Конечно. Он едва не загубил предложение руки и сердца, – защебетала Шанна. – Положил кольцо в пончик. Он учится на юридическом факультете. Мне не придется работать, пока я сама этого не захочу. – Она продолжала тараторить. Потом подняла телефон повыше, чтобы показать счастливчика, стоящего на горном склоне и улыбающегося в камеру.

– Безумно милый, – закивала Джул, скользнув рукой в сумочку Шанны. Она вытащила бумажник и незаметно сунула его в свою сумку. – Мой парень, Паоло, путешествует по миру на своих двоих, – продолжила она. – Сейчас он на Филиппинах. Можете поверить? Так что я в Вегасе с подружкой. Мне нужно найти парня, который хочет остепениться, а не бродить с рюкзаком по земле, верно? Если я хочу свадьбу.

– Если ты действительно этого хочешь, – сказала Шанна, – то наверняка и получишь. Всего можно добиться, если поставить перед собой цель. Ты молишься об этом и мысленно представляешь себе, как все получится.

– Визуализация, – подсказала одна из подружек. – Мы ходили на такой семинар. Это и впрямь работает.

– Послушайте, – сказала Джул. – На самом деле я подошла к вам в надежде воспользоваться чьим-нибудь телефоном. Мой сдох. Можно попросить твой мобильник?

Шанна протянула ей трубку, и Джул отправила сообщение на случайный номер: «Встречаемся в 10:15, „Фабрика чизкейков“», после чего вернула телефон Шанне.

– Спасибо. Ты будешь самой красивой невестой.

– И тебе того же, дорогая, – сказала Шанна. – В ближайшем будущем.

Женщины помахали ей. Джул помахала в ответ и прошмыгнула между рядов игровых автоматов, направляясь к лифтам.

Как только двери лифта закрылись и она осталась одна, Джул сдернула парик. Потом скинула туфли, вытащила из сумки спортивные штаны и кеды, натянула штаны на короткое черное платье и сунула ноги в кеды. Парик и туфли перекочевали в сумку. Потом Джул набросила толстовку с капюшоном на молнии, и двери лифта открылись на десятом этаже отеля.

Джул не вышла. Когда лифт тронулся вниз, она достала из сумки влажную салфетку и сняла накладные ресницы. Стерла с губ блеск. Потом открыла бумажник Шанны, вытащила водительское удостоверение, а сам бумажник уронила на пол.

К тому времени, как открылись двери лифта, она уже стала другим человеком.

Спустившись вниз по бульвару Стрип и оставив позади еще четыре казино, Джул заглянула в шесть ресторанов, пока не нашла место, где можно заказать чашечку кофе и поболтать с каким-нибудь одиноким студентом колледжа, который только что заступил на работу в ночную смену. Заведение было оформлено под закусочную пятидесятых годов двадцатого века. Официантка – миниатюрная веснушчатая женщина с мягкими каштановыми кудрями, одетая в платье в горошек и фартук домохозяйки. Когда в закусочную ворвалась толпа пьяных парней с разговорами про пиво и гамбургеры, Джул оставила на прилавке деньги за еду и проскользнула на кухню. Она схватила с вешалки явно принадлежавший женщине рюкзак и вышла через черный ход к служебной лестнице казино. Спустившись вниз, девушка выбежала в переулок, закинула рюкзак на плечо и протиснулась сквозь очередь желающих посмотреть феерическое шоу.

Отойдя на приличное расстояние, Джул порылась в рюкзаке. В кармашке на молнии лежал паспорт на имя Аделаиды Белль Перри, двадцати одного года.

Вот это повезло. Джул думала, что ей придется порядком потрудиться, чтобы раздобыть паспорт. Впрочем, она искренне пожалела Перри и, забрав себе документ, оставила рюкзак в бюро находок.

Вернувшись на Стрип, Джул отыскала магазин париков и пару бутиков одежды. Она запаслась всем необходимым и к утру обошла еще два казино. В образе кудрявой блондинки с оранжевой помадой она стащила водительские права Дакоты Плезанс, рост 158 сантиметров. В черном парике и серебристой куртке, умыкнула паспорт Дороти фон Шнелль из Германии, рост 159 сантиметров.

К восьми утра Джул снова была в трениках и «вэнсах» и без следов косметики на лице. Она взяла такси до отеля «Рио» и на лифте поднялась на крышу. Когда-то она читала о лаунж-зоне «Вуду» на пятьдесят первом этаже.

Когда битва окончена, когда одержана очередная победа, легендарный киногерой забирается на самую высокую точку, откуда открывается великолепный вид на город. Железный человек, Человек-паук, Бэтмен, Росомаха, Джейсон Борн, Джеймс Бонд – все это делают. Герой созерцает страдание и красоту, сгустившиеся в мерцающих огнях мегаполиса. Он размышляет о своей особой миссии, своих уникальных талантах, о своей силе, странной и бурной жизни, о тех жертвах, которые он приносит ради того, чтобы так жить.

Ранним утром лаунж-зона «Вуду» являла собой не более чем просторную бетонную площадку, уставленную красными и черными диванами. Стулья своей формой напоминали гигантские руки. Над крышей вилась лестница. Сильные мира сего могли подняться по ней для лучшего обзора Лас-Вегаса. Высокие клетки, где обычно танцевали стриптизерши, сейчас пустовали, как и вся лаунж-зона, если не брать в расчет уборщика. Завидев Джул, он поднял брови.

– Просто хочу полюбоваться видом, – сказала она ему. – Я безобидна, клянусь.

– Конечно, – ответил он. – Проходите. Я уже заканчиваю.

Джул поднялась по лестнице и устремила взгляд на город. Она думала о жизни, что протекала внизу. Люди покупали зубную пасту, спорили и ссорились, по дороге домой с работы заходили в магазины за продуктами. Каждый жил своей жизнью, в окружении блеска и неоновых огней, пребывая в счастливой уверенности, что миниатюрные хорошенькие женщины совершенно безобидны.

Три года назад Джульетте Уэст Уильямс было пятнадцать. Однажды она зависала в галерее игровых автоматов – огромной, с кондиционерами, блистающей новизной, – и набирала очки на военном симуляторе. Увлеченная пальбой, она даже не заметила, как сзади к ней подошли двое мальчишек из ее школы, и очнулась, только когда они схватили ее за сиськи. С двух сторон.

Одному из них Джульетта заехала локтем в мягкий живот, потом развернулась и со всей силы наступила на ногу другому. После чего ударила его коленом в пах.

Она впервые дралась с кем-то за пределами класса боевых искусств. Впервые в этом возникла необходимость.

Ладно, допустим, никакой необходимости не было. Она просто захотела это сделать. И ей понравилось.

Когда тот парень согнулся пополам и закашлялся, Джул повернулась и ударила первого по лицу основанием ладони. Он запрокинул голову, и тогда девочка схватила его за ворот рубашки и прокричала в сальное ухо: «Я не твоя, чтобы ты меня лапал!»

Ей хотелось увидеть страх на лице мальчишки, увидеть, как его приятель рухнул на ближайшую скамейку. Эти двое всегда вели себя так самоуверенно в школе, как будто ничего не боялись.

Подскочил прыщавый служитель галереи и схватил Джульетту за руку.

– У нас запрещены драки, мисс. Боюсь, вам придется уйти.

– Ты хватаешь меня за руку? – взвилась она. – Не смей ко мне прикасаться.

Он тотчас отпустил ее.

Он испугался.

Он был на две головы выше ее и года на три старше. Вполне себе взрослый мужчина, и он ее испугался.

Как приятно.

Джульетта ушла из галереи. Ее не беспокоило, что мальчишки последуют за ней. Она чувствовала себя как в кино. Надо же, она и не догадывалась, что может постоять за себя, не думала, что тренировки в классе боевых искусств и спортзале окупятся с лихвой. Она поняла, что построила броню для себя. Возможно, к этому она и стремилась.

Внешне Джул как будто не изменилась, выглядела как все, но после того случая уже смотрела на мир по-другому. Физически сильная женщина – это круто. Можно идти куда угодно, делать что хочешь, если знаешь, что никому тебя не одолеть.

Несколькими этажами ниже, в коридоре отеля «Рио», Джул отыскала горничную с тележкой. Сорок долларов чаевых – и у нее появилась комната, где она могла выспаться до половины четвертого. В четыре начинался заезд постояльцев.

Восстановив силы после очередной ночи кражи кошельков, Джул созрела для покупки неприметной подержанной машины у неряшливого парня на автостоянке. Она заплатила наличными. Потом забрала свой багаж из камеры хранения на автобусной станции и надежно спрятала ворованные документы под войлочной обивкой багажника.

Границу Мексики она пересекала с паспортом Аделаиды Белль Перри.

Последняя неделя февраля 2017 года

Лондон

За два месяца до того, как Джул оказалась в Мексике, Форрест Смит-Мартин валялся у нее на диване и грыз морковку ровными блестящими зубами. Вот уже пятые сутки он проживал в ее лондонской квартире.

Форрест был бывшим парнем Имми. Он вечно вел себя так, будто не верил ни одному слову из того, что говорила Джул. Если она признавалась, что любит чернику, он поднимал брови, изображая сомнение. Если Джул говорила, что Имми упорхнула в Париж, он дотошно выпытывал, где именно она остановилась. Своим недоверием он вызывал у Джул такое чувство, будто она совершает что-то противозаконное.

Бледный и субтильный, Форрест принадлежал к категории мужчин-слабаков, которые чувствуют себя неуютно рядом с сильными женщинами. Его конечности болтались, как на шарнирах, а плетеный браслет на левом запястье выглядел грязным. Форрест окончил Йельский университет, где изучал мировую литературу. Ему хотелось, чтобы все знали сей факт его биографии, поэтому в разговорах слово «Йель» звучало довольно часто. Парень носил маленькие очки, отращивал бороду, хотя и безуспешно, а длинные волосы закручивал в мужской пучок на макушке. Ему было двадцать два года, и он работал над очередным романом.

Сейчас Форрест читал книгу в переводе с французского. Альбера Камю. Форрест произносил его фамилию как Каму. В толстовке и шортах-боксерах, он не сидел, а полулежал на диване.

Форрест поселился в этой квартире после смерти Имми, точнее из-за ее смерти. Он сказал, что хочет спать на раскладном диване в гостиной, где ему все напоминает об Имоджен. Джул не раз видела, как он достает из шкафа вещи Имми и нюхает их. Пару раз он развесил их за окном. Парень нашел старые книги Имоджен – ранние издания «Ярмарки тщеславия» и других викторианских романов – и сложил их в изголовье постели, как будто хотел смотреть на них, засыпая. А еще он никогда не опускал за собой сиденье унитаза.

Они с Джул, поскольку находились в Лондоне, взяли на себя все хлопоты, связанные со смертью Имми. Гил и Пэтти застряли в Нью-Йорке из-за тяжелой болезни Гила. Чете Соколофф удалось добиться того, чтобы самоубийство их дочери не попало на страницы газет. Они заявили, что не хотят огласки, к тому же полиция даже не рассматривала версию злого умысла. Хотя тело Имми так и не обнаружили, никто не сомневался в том, что произошло самоубийство. Имми оставила в хлебнице предсмертную записку.

Все сошлись во мнении, что она, должно быть, страдала от депрессии. По словам полицейских, те, кто желает расстаться с жизнью, постоянно бросаются в Темзу. А если кто-то перед прыжком навешивает на себя груз, как планировала и Имоджен, о чем она написала в записке, никто не мог знать, сколько пройдет времени, прежде чем тело все-таки найдется.

Джул уселась рядом с Форрестом и включила телевизор. Шла какая-то ночная программа BBC. Целый день они вдвоем разбирались на кухне Имми, упаковывали вещи, как просила Пэтти. Это был долгий и эмоционально тяжелый процесс.

– Вон та девушка похожа на Имми, – сказал Форрест, показывая на актрису, появившуюся на экране.

Джул покачала головой.

– Я так не думаю.

– Похожа, похожа, – сказал Форрест. – По мне, так очень даже.

– Ничего общего, – возразила Джул. – Просто у нее тоже короткие волосы. Меня тоже издалека принимают за Имми.

Он пригляделся к ней.

– Ты не похожа на нее, Джул, – сказал парень. – Имоджен была в миллион раз красивее, тебе такой никогда не стать.

Джул окинула его суровым взглядом.

– Я не предполагала, что сегодня вечером мы устроим грызню. Вообще-то я устала. Мы можем просто закончить этот разговор, или ты действительно ищешь повод для ссоры?

Форрест наклонился к ней, захлопывая томик Камю.

– Имоджен давала тебе денег взаймы? – спросил он.

– Нет, не давала, – честно ответила Джул.

– Ты хотела спать с ней?

– Нет.

– Ты спала с ней?

– Нет.

– У нее появился новый парень?

– Нет.

– Ты мне что-то недоговариваешь.

– Да, кучу всего, – спокойно ответила она. – Потому что я не люблю, когда лезут в душу. И только что умерла моя подруга. Мне грустно, и я пытаюсь справиться с этим. Такое объяснение тебя устраивает?

– Нет, – ответил Форрест. – Мне нужно понять, что произошло.

– Послушай, – сказала Джул, – первое правило пребывания в этой квартире: не задавать Джул миллион вопросов о частной жизни Имми. Как и о частной жизни Джул. Тогда мы сможем поладить. Это понятно?

Форрест ощетинился.

– Правило пребывания в этой квартире? О чем ты говоришь, что еще за правила?

– Везде существуют свои правила, – объяснила Джул. – Что ты делаешь, когда приезжаешь на новое место? Прежде всего, выясняешь, что к чему. Скажем, находясь в гостях, ты узнаешь правила поведения и приспосабливаешься к ним. Так ведь?

– Может, это ты так делаешь.

– Это делают все. Следует знать, насколько громко принято разговаривать, как сидеть, что можно говорить, а что неприлично. Это называется поведением человека в обществе.

– Ни фига. – Форрест лениво закинул ногу на ногу. – Я не такой лицемер. Я делаю то, что сам считаю правильным. И знаешь, что? До сих пор это никогда не было проблемой.

– Потому что ты – это ты.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты – парень из богатой семьи, с очень хорошими зубами, выпускник Йеля и далее по списку.

– И что?

– Все остальные приспосабливаются к тебе, козел. Ты просто не видишь этого, потому что чертовски слеп, Форрест. А это происходит вокруг тебя постоянно.

– Что ж, возможно, ты права, – согласился он. – Хорошо, признаю.

– Спасибо.

– Но, если ты заморачиваешься этим бредом всякий раз, когда попадаешь в незнакомое место, значит, с тобой что-то не так, Джул.

– Моя подруга умерла, – сказала она. – Вот что со мной не так.

Имми не делилась своими секретами с Форрестом. Но она доверяла их Джул.

Джул догадалась об этом давно, еще задолго до того, как Имми назвала ей свое имя, данное при рождении, и прежде чем Брук Лэннон появилась в доме на Мартас-Винъярде.

Это было Четвертого июля[31], вскоре после того, как Джул впервые приехала погостить у нее на острове. Имми отыскала рецепт теста для пиццы, выпекаемой на открытом огне, и возилась с дрожжами на кухне. Она пригласила друзей и еще каких-то знакомых, которых встретила пару дней назад на фермерском рынке. Гости сидели за столом, наслаждались вкусной едой, веселились, но захотели уйти пораньше.

– Давайте поедем в город на фейерверк, – предложили они. – Такое зрелище нельзя пропустить. Собирайтесь.

Джул знала, что Имоджен ненавидит толпу и многолюдные мероприятия. Она жаловалась, что за чужими головами ничего не видит, да и шум ее утомлял.

Однако Форреста это ничуть не смутило. Он сел в машину с гостями, перед этим заскочив на кухню только для того, чтобы стащить из шкафчика коробку печенья.

Джул из солидарности с подругой никуда не поехала. Они с Имми оставили грязную посуду уборщику, а сами переоделись в купальники. Джул сняла крышку с гидромассажной ванны в саду, а Имми принесла высокие стаканы с сельтерской водой с лимоном.

Какое-то время они сидели в тишине. В вечернем воздухе разливалась прохлада, и от воды поднимался пар.

– Тебе здесь нравится? – спросила наконец Имми. – В моем доме? Со мной?

Джул нравилось, так она и сказала. Когда Имми выжидающе посмотрела на нее, Джул добавила:

– Каждый день у меня действительно есть время смотреть на небо и ощущать вкус еды. Есть место, где можно расслабиться. Ни работы, ни ожиданий, ни взрослых.

– Мы сами взрослые, – запрокидывая голову, сказала Имми. – Во всяком случае, я так думаю. Ты, я и Форрест, мы все взрослые люди, и это так здорово. Упс! – Она наклонила стакан, и сельтерская вода пролилась в ванну. Имми принялась гоняться за тремя медленно тонущими ломтиками лимона, пока не выловила их. – Это хорошо, что тебе здесь нравится, – сказала она, когда достала последнюю дольку, – потому что рядом с Форрестом я чувствую себя… одиноко. Не могу это объяснить. Может, причина в том, что он пишет роман, или просто потому, что он старше меня. Но мне спокойнее, когда ты здесь.

– Как ты с ним познакомилась?

– В Лондоне я занималась на летних курсах вместе с его двоюродным братом, и однажды, когда пила кофе в «Черной собаке», узнала его по фотке из Instagram. Мы разговорились. Он приехал на месяц, поработать над своей книгой. Никого не знал. В общем, как-то так. – Имми провела пальцами по поверхности воды. – А что у тебя? Встречаешься с кем-нибудь?

– В Стэнфорде были какие-то парни, – ответила Джул. – Но они остались в Калифорнии.

– Какие-то парни?

– Трое.

– Три парня – это круто, Джул!

Джул пожала плечами.

– Я не могла решить, кого выбрать.

– Когда я поступила в колледж, – призналась Имми, – Вивиан Абромовиц пригласила меня на вечеринку Студенческого союза цветных. Помнишь, я рассказывала тебе про Вивиан? Так вот, ее мама – американка китайского происхождения, а отец – корейский еврей. Она рвалась на эту вечеринку, потому что туда должен был прийти парень, в которого она по уши втрескалась. Я немного нервничала из-за того, что буду там единственной белой, но все получилось отлично. Неловкость вызвало лишь то, что все оказались чересчур политизированными и с амбициями. Много говорили о митингах протеста, обсуждали философскую литературу и фильмы Гарлемского ренессанса[32]. Представляешь, на вечеринке! Где надо танцевать! Я просто ошалела. Скажи, в Стэнфорде бывали такие гулянки? Без пива, и чтобы все сплошь интеллектуалы?

– В Стэнфорде греческая система[33].

– Хорошо, допустим. В любом случае, высокий темнокожий парень с дредами, очень симпатичный, подкатил ко мне с вопросом: «Ты училась в Гринбрайаре и не читала Джеймса Болдуина[34]? А как насчет Тони Моррисон[35]? Тебе следует почитать Та-Нехизи Коутса»[36]. На что я сказала: «Привет тебе! Я только что поступила в колледж. И еще никого не читала!» Тут ко мне подскочила Вивиан: «Брук прислала эсэмэску, пишет, что она сейчас на другой вечеринке, с диджеем, и там же вся сборная по регби. Может, рванем туда?» Я очень хотела пойти на вечеринку с танцами. И мы сбежали. – Имми ушла с головой под воду и тотчас вынырнула.

– А что стало с тем высокомерным парнем?

Имми рассмеялась.

– Айзек Тапперман. Из-за него я и рассказываю эту историю. Я встречалась с ним почти два месяца. Вот почему я помню имена его любимых писателей.

– Он был твоим парнем?

– Да. Он писал мне стихи и оставлял их на моем велосипеде. Мог заявиться часа в два ночи и сказать, что скучает по мне. Но и давил на меня, конечно. Он вырос в Бронксе, учился в «Стайе» и был…

– Что такое «Стай»?

– Государственная школа для одаренных детей в Нью-Йорке. У Айзека было множество идей о том, кем я должна стать, что мне следует изучать, что меня должно волновать. Ему хотелось выглядеть мудрым взрослым парнем, который просвещает необразованную девушку. И мне это льстило, но иногда и очень утомляло.

– Выходит, он чем-то похож на Форреста.

– Что? Нет. Я была так счастлива, когда встретила Форреста, потому что он был полной противоположностью Айзека. – Имми произнесла это решительно, словно не сомневалась в правоте своих слов. – Я нравилась Айзеку, потому что была невежественна, и это означало, что он мог меня учить, верно? Так он чувствовал себя мужчиной. И он действительно знал многое, чему меня не учили или чего я даже в жизни не испытывала и вообще. Но потом – по иронии судьбы – его стало бесить мое невежество. И в конце концов, после того как Айзек расстался со мной, что меня очень угнетало, я приехала на Мартас-Винъярд и в один прекрасный день подумала: К черту тебя, мистер Айзек. Не такая уж я дремучая. Просто я разбираюсь в том, что ты отвергаешь как неважное и бесполезное. Разве это не так? Я хочу сказать: да, я не понимала внутренний мир Айзека. Он очень глубокий, но все время, пока мы общались, я чувствовала себя бестолковой пустышкой. Его жизненный опыт казался мне слишком сложным, к тому же он был на год старше меня, увлечен своей учебой, литературным журналом и прочей хренью, ему светило большое будущее, а я попросту смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. И это то, что ему нравилось во мне. И за это же он меня презирал. А потом мне показалось, что я беременна, – продолжала Имми. – Только представь себе, Джул. Я – приемный ребенок. И вдруг сама беременна ребенком, которого, возможно, придется отдать на усыновление. Или убить абортом. Его отец – парень, которого мои родители отвергли бы при первом же знакомстве из-за цвета кожи и прически, и я понятия не имею, что делать, поэтому всю неделю прогуливаю учебу и читаю в Интернете чужие истории абортов. Но наконец у меня все-таки начинаются месячные, и я отправляю сообщение Айзеку. Он бросает все дела, приезжает ко мне в общежитие – и объявляет, что расстается со мной. – Имми закрыла лицо ладонями. – Мне никогда не было так страшно, как в ту неделю, – призналась она. – Когда я думала, что во мне живет ребенок.

В ту ночь, когда Форрест вернулся с фейерверка, Имоджен уже спала. Джул еще не легла и сидела на диване в гостиной перед телевизором. Она последовала за Форрестом на кухню и застала его у холодильника. Он достал себе бутылку пива и остатки жареных свиных отбивных.

– Ты умеешь готовить? – спросила она.

– Я могу сварить лапшу. И разогреть томатный соус.

– Имоджен готовит очень хорошо.

– Да. Нам повезло, верно?

– Она много трудится на кухне. Научилась стряпать по видеоурокам и кулинарным книгам из библиотеки.

– В самом деле? – снисходительно произнес Форрест. – Слушай, там не осталось хоть немного крамбла[37]? Крамбл – это то, что мне сейчас жизненно необходимо.

– Я его съела, – призналась Джул.

– Счастливая, – сказал он. – Ладно, обойдемся. Все, пошел работать над книгой. Ночью голова варит лучше всего.

Как-то вечером, спустя неделю после того, как Форрест поселился у Джул в Лондоне, он купил билеты на «Зимнюю сказку» в постановке «Королевской шекспировской компании»[38]. Хоть какое-то развлечение. Им обоим было просто необходимо выбраться из квартиры.

Сделав пересадку с Джубили[39] на Центральную линию, они вышли на станции Сент-Пол и направились к театру. Зарядил дождь. До начала спектакля оставался еще целый час, поэтому Форрест и Джул зашли в паб и заказали рыбу с чипсами. В помещении с зеркальными стенами царил полумрак. Они устроились за стойкой бара.

Форрест много говорил о книгах. Джул спросила его о книге Камю, которую он читал, – «Посторонний». Она заставила его объяснить сюжет, в котором главный герой, переживший смерть матери, убивает другого парня, а потом попадает за это в тюрьму.

– Это детектив?

– Вовсе нет, – ответил Форрест. – Детективы лишь описывают то, что уже случилось. В конце все тайное становится явным. Порядок восстановлен. Но порядка на самом деле не существует, верно? Это искусственная конструкция. Сам по себе детективный жанр укрепляет гегемонию западных представлений о причинности. В L’Etranger [40] ты знаешь обо всем, что происходит, с самого начала. Там нечего выискивать, потому что человеческое существование, в конечном счете, бессмысленно.

– О, меня бросает в жар, когда ты произносишь французские словечки, – сказала Джул, потянувшись к его тарелке за чипсами. – Больше так не делай.

Когда принесли счет, Форрест достал кредитную карту.

– Я угощаю, спасибо Гейбу Мартину.

– Твоему отцу?

– Да. Он оплачивает все счета по этой малышке, – Форрест постучал пальцем по кредитке, – пока мне не исполнится двадцать пять. Так что я могу спокойно работать над романом.

– Повезло. – Джул взяла в руки карточку. Она запомнила номер и, незаметно перевернув, подсмотрела код на обороте. – И ты даже не заглядываешь в счет?

Форрест рассмеялся, забрал у нее кредитку и подтолкнул через стол бармену.

– Не-а. Он сразу идет в Коннектикут. Но я стараюсь разумно пользоваться своей привилегией и не принимать ее как должное.

Пока они шли под мелким дождем к Центру Барбикан[41], Форрест держал зонт над ними обоими. Он купил программку, какие продаются в лондонских театрах – с фотографиями и историей постановки. Они заняли свои места в темном зрительном зале.

Во время антракта, пока Форрест отлучился в туалет, Джул, прислонившись к стенке в фойе, наблюдала за публикой. Джул прислушивалась к акцентам театралов: лондонскому, йоркширскому, ливерпульскому. Проскакивали бостонский, среднеамериканский, калифорнийский акценты. Южноафриканский. Опять лондонский.

Черт.

Паоло Вальярта-Беллстоун здесь.

Прямо сейчас. На противоположном конце фойе.

Он казался слишком ярким в серой толпе – красная футболка под пиджаком в стиле casual, сине-желтые кроссовки, слегка обтрепанные края джинсов. Мать Паоло была филиппинкой, а отец – белый американец, тоже помесь неизвестно чего. Во всяком случае, так он их описывал. У него были черные волосы – коротко подстриженные с тех пор, как она видела его в последний раз, – и изящные брови. Круглые щеки, карие глаза, мягкие, красные, чуть припухлые губы. Ровные зубы. Паоло был из тех парней, что путешествуют по миру с рюкзаком, заговаривают с незнакомцами на карусели и в музеях восковых фигур. Этакий собеседник без претензий. Он любил людей и всегда видел в них только лучшее. Сейчас он жевал желейные конфеты «Шведская рыба» из желтого пакетика.

Джул отвернулась. Ей не понравилось то, какой счастливой она себя почувствовала. И каким красивым он был.

Нет. Она не хотела видеть Паоло Вальярта-Беллстоуна.

Она не могла его видеть. Ни сейчас, ни когда-либо.

Джул быстро покинула фойе и вернулась в зрительный зал. Двойные двери закрылись за ней. В зале оставалось не так много народу. Только билетеры и парочка стариков, которые не захотели покидать свои места.

Она знала, что должна как можно скорее убраться отсюда, не столкнувшись с Паоло. Она схватила свою куртку. И не стала дожидаться Форреста.

Где же выход? Ведь должен же быть запасный выход.

Девушка неслась по проходу с курткой под мышкой, и надо же такому случиться – Паоло возник прямо перед ней. Она остановилась. Теперь уж от него не скрыться.

Он помахал пакетиком с конфетами.

– Имоджен! – Парень подбежал к ней и поцеловал в щеку. Джул уловила сладкий запах мармелада в его дыхании. – Я безумно рад тебя видеть.

– Здравствуй, – холодно произнесла она. – Я думала, что ты в Таиланде.

– Планы изменились, – сказал Паоло. – Вынужденная задержка. – Он отступил назад, восхищенно оглядывая ее. – Ты стала самой красивой девушкой Лондона. Вау!

– Спасибо.

– Я серьезно. Женщина, не девушка. Извини. Мужчины еще не бегают следом, распуская слюни? Как тебе удалось так похорошеть за то время, что мы не виделись? Это потрясающе. Я говорю слишком много, потому что нервничаю.

Джул стало жарко.

– Пойдем со мной, – предложил он. – Я угощу тебя чаем. Или кофе. Все, что захочешь. Я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю. – Она не хотела этого говорить. Слова сами сорвались с языка, но это была правда.

Паоло взял ее за руку, касаясь только пальцев. Он всегда был уверен в себе. Даже несмотря на то что Джул его отвергла, парень мог бы прямо сейчас сказать, что она не это имела в виду. В Паоло удивительным образом сочетались нежность и напор. Он прикоснулся к ней так, словно они двое только и мечтали об этом; словно знал, что она не очень-то часто позволяет кому бы то ни было прикасаться к ней. Так, прижимаясь кончиками пальцев к ее пальцам, он вывел Джул обратно в фойе.

– Я не звонил только потому, что ты запретила мне это делать, – сказал Паоло, отпуская ее руку, когда они встали в очередь за чаем. – Но меня все время так и подмывает позвонить тебе. Каждый день. Я смотрю на телефон, но не решаюсь набрать твой номер, потому что не хочу быть назойливым. Я так рад, что мы встретились. Боже, как ты красива.

Джул нравилось, как футболка обтягивает его плечи и как его кисти касаются ткани пиджака. Он прикусывал нижнюю губу, когда волновался. Черные ресницы отбрасывали легкую тень на его миловидное лицо. Ей хотелось видеть его, просыпаясь по утрам. Она чувствовала, что если бы могла встречать день, видя перед собой Паоло Вальярта-Беллстоуна, в ее жизни наступила бы полная гармония.

– Ты по-прежнему не хочешь вернуться домой в Нью-Йорк? – спросил он.

– Я вообще не хочу возвращаться домой, – ответила Джул. Как и многое другое из того, что она говорила ему, это было чистой правдой. На глаза навернулись слезы.

– Я тоже не хочу домой, – сказал он.

Отца Паоло, магната в сфере недвижимости, несколько месяцев назад обвинили в торговле инсайдерской информацией. Эта новость гремела по всем телеканалам.

– Моя мама бросила отца, когда узнала, чем он занимался. Сейчас она живет у сестры и ездит на работу из Нью-Джерси. Большие деньги все исковеркали, и теперь вокруг нашей семьи вьются адвокаты по бракоразводным и уголовным делам и тучи посредников. Тьфу.

– Мне очень жаль.

– Это просто отвратительно. Брат моего отца оказался отъявленным расистом. Ты не поверишь, что полилось из его рта, когда речь зашла о разводе. Моя мать, понятное дело, тоже брызжет ядом. Имеет полное право, конечно, но на то, чтобы поговорить с ней даже по телефону, никаких нервов не хватит. Я не думаю, что можно вернуть все назад.

– И что ты будешь делать?

– Как всегда, бродить по свету. Мой друг готов отправиться в путь через пару недель, и тогда мы двинемся с рюкзаком за спиной через Таиланд, Камбоджу и Вьетнам, как и планировали. Оттуда рванем в Гонконг и навестим мою бабушку на Филиппинах. – Он снова взял Джул за руку и нежно провел пальцем по ее ладони. – Ты не носишь свои кольца. – На ее ногтях поблескивал бледно-розовый лак.

– Только одно. – Джул показала ему другую руку, с нефритовой змейкой на пальце. – Все остальные принадлежали моей подруге. Я лишь брала у нее поносить.

– Я думал, они твои.

– Нет. Да. Нет. – Джул вздохнула.

– Так все-таки – да или нет?

– Моя подруга не так давно покончила с собой. Мы поссорились, и она умерла, затаив на меня обиду. – Джул говорила правду и в то же время лгала. От близости Паоло у нее путались мысли. Она знала, что больше не стоит с ним разговаривать. И чувствовала, что истории, которые она сочинила для себя и окружающих, громоздятся друг на друга, переплетаются, меняя оттенки. Она уже с трудом разбиралась в этой путанице и не могла сказать, что имеет в виду.

Паоло сжал ее руку.

– Я сожалею.

– Скажи мне, – воскликнула вдруг она, – если человек совершает что-то ужасное, он и сам зло?

– Что?

– По-твоему, человек – то же самое, что и его поступки? Если они плохие, значит, и человек тоже плохой?

– Ты хочешь знать, попадет ли твоя подруга в ад из-за того, что совершила самоубийство?

– Нет. – Джул говорила о другом. – Я не об этом. Действительно ли наши худшие поступки определяют нашу сущность при жизни? Или все-таки люди лучше, чем самое большое зло, которое они совершают?

Паоло задумался.

– Ладно, возьмем того же Леонта[42] из «Зимней сказки». Он пытался отравить друга, заточил свою жену в тюрьму, бросил собственного ребенка в глуши. Выходит, он – исчадие ада. Верно?

– Верно.

– Ну, а в конце? Ты видела эту пьесу раньше?

– Нет.

– В финале он раскаивается. Искренне сожалеет обо всем, и этого достаточно. Его прощают. Шекспир позволяет Леонту получить отпущение грехов, несмотря на совершенные им злодейства.

Джул хотелось выложить Паоло всю правду.

Она хотела открыть ему свое прошлое во всей его уродливости и красоте, отваге и сложности. Возможно, тогда бы она получила искупление.

Но беда в том, что она не могла выдавить из себя ни слова.

– О-о-о-о, – протянул Паоло. – Мы ведь говорим не о пьесе, я правильно понял?

Джул покачала головой.

– Я не сержусь на тебя, Имоджен, – сказал Паоло. – Я без ума от тебя. – Он протянул руку и коснулся ее щеки. Потом провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе. – Я уверен, что твоя подруга тоже на тебя не сердится, что бы между вами ни случилось, когда она была жива. Ты – лучшая, тебе нет равных. Поверь, я знаю, что говорю.

Подошла их очередь.

– Две чашки чая, – сказала Джул даме за прилавком. Ее глаза увлажнились, хотя она не плакала. Еще не хватало поддаться эмоциям перед ним.

– Такие разговоры лучше вести за ужином, – проговорил Паоло, расплачиваясь за чай. – Не хочешь поужинать после спектакля? Или поесть бейглы? Я знаю паб, в котором подают настоящие нью-йоркские бейглы.

Джул знала, что должна сказать «нет», но кивнула головой.

– Значит, бейглы. А сейчас давай поговорим о чем-то более веселом, – предложил парень, когда они несли свой чай в бумажных стаканчиках к стойке с молоком и кофейными ложками. – Я кладу две ложки сахара и наливаю тонну сливок. А ты как пьешь?

– С лимоном, – ответила Джул. – Мне нужно четыре дольки.

– Итак, о чем-то приятном, чтобы отвлечься, – продолжил Паоло, когда они подошли к столику. – Может, обо мне?

– Думаю, никто не сможет тебя остановить.

Он рассмеялся.

– Когда мне было восемь лет, я сломал лодыжку, спрыгнув с крыши автомобиля моего дяди. А еще у меня была собака по кличке Твистер и хомячок Святой Георгий. Мальчишкой я мечтал стать детективом. Однажды я переел вишни, и меня стошнило. И я ни с кем не встречался с тех пор, как ты запретила звонить тебе.

Она невольно улыбнулась.

– Обманщик.

– Ни с одной женщиной. Сегодня я здесь с Арти Тэтчером.

– Другом твоего отца?

– Я остановился у него. Он сказал, что если я не побывал в Королевском Шекспировском театре, Лондона, считай, не видел. А ты?

Джул вернулась к действительности.

Она была здесь с Форрестом.

Какую непростительную глупость она совершила, позволив Паоло помешать ее бегству.

Ведь она уже почти ушла. Но он коснулся губами ее щеки. Дотронулся до ее пальцев. Обратил внимание на ее руки и сказал, что она чертовски красива. Признался, что каждый день хотел позвонить ей.

Джул очень скучала по Паоло.

Но здесь был Форрест.

Джул не могла допустить, чтобы они встретились. Паоло ни в коем случае не должен был увидеть Форреста.

– Послушай, мне надо…

Форрест появился откуда-то сбоку. Вялый и сутулый.

– Ты нашла друга, – сказал он Джул. И произнес это так, будто обращался к щенку.

Уходить надо было немедленно. Джул встала из-за стола.

– Я что-то неважно себя чувствую, – сказала она. – Голова кружится. И подташнивает. Ты не можешь отвезти меня домой? – Она схватила Форреста за руку и потянула его в сторону фойе.

– Еще минуту назад ты была в порядке, – пробормотал он, плетясь за ней.

– Рада была повидаться! – крикнула она Паоло. – Прощай.

Девушка рассчитывала на то, что Паоло останется за столом, но он поднялся и догнал Джул и Форреста у двери.

– Я – Паоло Вальярта-Беллстоун, – произнес он на ходу, улыбаясь Форресту. – Я – друг Имоджен.

– Нам надо идти, – перебила его Джул.

– Форрест Смит-Мартин, – ответил Форрест. – Значит, вы слышали?

– Идем, – заторопила его Джул. – Скорее.

– Слышал что? – спросил Паоло. Он не отставал, пока Джул тащила Форреста к выходу.

– Извини, извини, – бросила Джул. – Со мной что-то не так. Возьми такси. Пожалуйста.

Они уже вышли на улицу, под проливной дождь. Длинная аллея тянулась от Центра Барбикан к основной дороге. Джул чуть ли не силком волокла Форреста по тротуару.

Паоло остановился под навесом здания, явно не желая мокнуть под дождем.

Джул поймала черное такси. Забралась в кабину. Назвала адрес квартиры в Сент-Джонс-Вуд.

После чего сделала глубокий вдох и сосредоточилась. Она думала, что сказать Форресту.

– Я оставил свою куртку в зале, – пожаловался он. – Ты что, заболела?

– Нет, не совсем.

– Тогда что это было? Почему мы едем домой?

– Этот парень меня достает.

– Паоло?

– Да. Он постоянно звонит мне. Несколько раз на дню. Забрасывает эсэмэсками. Электронными письмами. Я думаю, что он меня преследует.

– Какие-то странные у вас отношения.

– Это не отношения. Слова «нет» для него не существует. Вот почему мне пришлось бежать.

– Паоло… как его там… Беллстоун, верно? – спросил Форрест. – Так его зовут?

– Да.

– Он случайно не родственник Стюарта Беллстоуна?

– Не знаю.

– Но это его фамилия? Беллстоун? – Форрест вытащил из кармана телефон. – Вот, и Википедия пишет: да, сын Стюарта Беллстоуна, трейдерский скандал вокруг «Ди энд Джи», бла-бла-бла. Сына зовут Паоло Вальярта-Беллстоун.

– Наверное, – сказала Джул. – Я стараюсь вообще не думать о нем.

– Беллстоун, забавно, – усмехнулся Форрест. – И что, Имоджен встречалась с ним?

– Да. Нет. – Джул не на шутку разволновалась.

– Как это понимать?

– Их семьи были знакомы. Мы столкнулись с ним, когда впервые приехали в Лондон.

– И теперь он преследует тебя?

– Да.

– А тебе не приходило в голову, что об этом преследователе Беллстоуне следовало бы рассказать полиции в связи с расследованием обстоятельств исчезновения Имми?

– Он не имеет к этому никакого отношения.

– Как знать. В деле много нестыковок.

– Имми покончила с собой, и к этому уже нечего добавить, – отрезала Джул. – У нее была депрессия, и она больше не любила тебя, да и любви ко мне было недостаточно, чтобы удержать ее на этом свете. Перестань строить догадки насчет всего остального, что могло бы произойти.

Форрест закусил губу, и остаток пути они провели в молчании. Через минуту-другую Джул повернула голову и увидела, что он плачет.

Утром Форреста и след простыл. Раскладной диван пустовал. Его сумки не оказалось в шкафу прихожей. Пушистые мужские свитера не валялись по комнате. Ноутбук исчез, как и его французские романы. В раковине осталась горка грязной посуды.

Джул знала, что не будет скучать по нему. Да и не хотела когда-нибудь снова его увидеть. Но ей не понравилось, что он ушел, даже не сказав почему.

Что там говорил ему Паоло вчера вечером? Представился, сказал: «Я – друг Имоджен», спросил: «Слышал что?». И все.

Его не было рядом, когда Паоло назвал ее Имоджен. Или все-таки был?

Нет.

Возможно.

Нет.

Почему Форрест захотел проверить причастность Паоло к смерти Имми? Он подумал, что Имоджен преследовали, а потом убили? Или решил, что Имоджен состояла в романтических отношениях с Паоло? Может, ему показалось, что Джул лжет?

Джул сложила свои вещи в багажные сумки и отправилась в хостел, о котором где-то читала, на другой конец города.

Третья неделя февраля 2017 года

Лондон

За восемь дней до того, как Джул переселилась в хостел, она позвонила на сотовый Форреста из лондонской квартиры. У нее дрожали руки. Она сидела, свесив ноги, на кухонном столике рядом с хлебницей. Было раннее утро. Она хотела быстрее покончить с этим звонком.

– Привет, Джул, – сказал он. – Что, Имоджен вернулась?

– Нет, не вернулась.

– О. – Возникла пауза. – Тогда почему ты мне звонишь? – В голосе Форреста сквозило нескрываемое презрение.

– У меня плохие новости, – сказала Джул. – Мне очень жаль.

– Что такое?

– Где ты?

– В газетном киоске. Кажется, так называют в этом городе будки с газетами.

– Тебе лучше выйти на улицу.

– Хорошо. – Джул подождала, пока он выйдет. – Так в чем дело? – спросил Форрест.

– Я нашла записку, в квартире. От Имоджен.

– Что за записка?

– Она лежала в хлебнице. Я тебе сейчас прочитаю. – Джул зажала листок между пальцами. Перед глазами поплыли высокие петлеобразные буквы витиеватой подписи Имми, ее типичные фразы и любимые словечки.

Привет, Джул. К тому времени, как ты прочтешь это, я уже наглотаюсь таблеток снотворного. Потом поймаю такси до Вестминстерского моста.

Мои карманы будут набиты камнями. Их будет много, этих камней. Я собирала их всю неделю. И они помогут мне утонуть. Река примет меня, и я почувствую некоторое облегчение.

Уверена, ты удивишься, почему я это делаю. Трудно так сразу ответить. Но меня ничего не радует. Я нигде не чувствую себя дома. Я никогда и не чувствовала себя дома. И не думаю, что это когда-нибудь изменится.

Форрест не мог меня понять. Как и Брук. Но ты… думаю, ты поймешь. Ты знаешь меня настоящую, которую никто другой не может любить. Если я настоящая вообще существую.

Имми

– О боже. О боже. – Форрест повторял это снова и снова.

Джул представила себе красивый Вестминстерский мост с каменными арками и зелеными перилами, и тяжелые холодные воды реки, протекающей под ним. Она мысленно увидела тело Имми в надутой пузырем белой рубашке, лицом вниз, в луже крови. Она ощущала потерю Имоджен Соколофф гораздо острее, чем Форрест, если он вообще был на такое способен. – Она написала это несколько дней назад, – сказала Джул Форресту, когда он наконец замолчал. – Ее нет дома со среды.

– Ты же говорила, что она уехала в Париж.

– Я так думала.

– Может, она и не прыгнула с моста.

– Она оставила предсмертную записку.

– Но почему? Зачем она это сделала?

– Имоджен нигде не чувствовала себя дома. Знаешь, это правда. Она сама призналась в этом в записке. – Джул сглотнула и произнесла то, что наверняка хотел услышать от нее Форрест. – Как ты думаешь, что нам делать? Я не знаю, с чего начинать. Ты первый, кому я рассказала.

– Я сейчас приеду, – сказал Форрест. – Звони в полицию.

Форрест приехал в квартиру через два часа, опустошенный и взъерошенный. Он перевез свои вещи из гостиницы и объявил, что будет спать на диване в гостиной, пока все не уладится. Джул могла разместиться в спальне. Никто из них не должен оставаться в одиночестве, сказал он.

Ее совсем не радовало такое соседство. Она грустила и чувствовала себя незащищенной. Общаться с Форрестом она бы предпочла в броне. И все-таки, надо отдать ему должное, в кризисной ситуации он оказался на высоте, и его практичность пришлась весьма кстати. Он начал рассылать сообщения и обзванивать людей, причем со всеми разговаривал крайне мягко, чего Джул за ним даже не подозревала. Семья Соколофф, их друзья с острова Мартас-Винъярд, подруги Имми из колледжа: Форрест звонил каждому персонально, аккуратно вычеркивая имена из списка, который сам составил.

Джул вызвала лондонскую полицию. Как раз когда Форрест беседовал по телефону с Пэтти, они появились, шумно переговариваясь. Полицейские изъяли записку, оставленную Имоджен, после чего оформили показания Джул и Форреста.

Они согласились с тем, что не похоже, будто Имми уехала путешествовать. Ее чемоданы стояли в гардеробной, вся одежда была на месте. Бумажник и кредитные карты лежали в сумке. Впрочем, ноутбука в квартире не оказалось, пропали и водительские права, и паспорт.

Форрест поинтересовался у офицера, может ли быть подделкой предсмертная записка.

– А вдруг похититель хотел оставить ложный след? – предположил он. – Или ее заставили написать эту записку? Вы можете как-то определить, написана она под давлением или нет?

– Форрест, записка лежала в хлебнице, – мягко напомнила ему Джул. – Имми явно оставила ее для меня.

– Почему вы решили, что мисс Соколофф могли похитить? – спросил офицер.

– Из-за денег. Кто-то может удерживать ее ради выкупа. Странно, что пропал ноутбук. Ее вообще могли убить. Скажем, тот, кто заставил ее написать записку.

Офицеры внимательно выслушали версии Форреста. Правда, заметили, что он сам вызывает наибольшие подозрения: экс-бойфренд, недавно приехавший в город якобы искать Имоджен. Но полицейские дали понять, что на самом деле исключают криминальную версию. Они искали следы борьбы, но ничего не нашли.

Форрест возразил, сказав, что Имоджен могли похитить за пределами квартиры, но сотрудники полиции напомнили ему о хлебнице.

– Предсмертная записка все проясняет, – заключили они. Потом уточнили, действительно ли это почерк Имми, и Джул подтвердила. Такой же вопрос задали Форресту, и он тоже узнал почерк. Или, по крайней мере, почерк был очень похож.

Джул дала полицейским сотовый телефон Имоджен, которым та пользовалась в Великобритании. В контактах оказались только звонки в местные музеи и электронные письма от ее родителей, Форреста, Вивиан Абромовиц и еще нескольких друзей, не знакомых Джул. Офицеры попросили выписки с банковского счета Имми. Джул передала им какие-то бумаги, распечатанные с пропавшего компьютера. Они лежали в ящике стола в гостиной.

Офицеры обещали поискать в реке тело Имоджен, но предупредили, что, если она набила карманы камнями, труп нескоро всплывет на поверхность. Возможно, его отнесло течением от Вестминстерского моста.

Поиски могут занять несколько дней или даже недель, если вообще увенчаются успехом.

Конец декабря 2016 года

Лондон

Шестью неделями ранее Джул впервые приехала в Лондон. Это случилось на следующий день после Рождества. Она взяла такси до отеля, который забронировала заранее. Английские банкноты внушительного размера с трудом влезали в ее кошелек. Такси стоило безумных денег, но ее это не волновало. Денег было достаточно.

Отель, расположенный в старом строгом здании, внутри был полностью переоборудован. Джентльмен в клетчатом пиджаке сидел за стойкой регистрации. Он проверил бронь и лично проводил Джул в номер, по дороге развлекая ее светской беседой, в то время как носильщик тащил багаж. Ей понравилась его речь – портье говорил так, словно сошел со страниц романа Диккенса.

Стены ее двухкомнатного номера были оклеены обоями с рисунком под черно-белую паутину. Тяжелые парчовые шторы закрывали окна. Пол в ванной был с подогревом. В изобилии имелись полотенца кремового цвета с клетчатой текстурой и лавандовое мыло, завернутое в коричневую бумагу.

Джул заказала себе в номер стейк. Когда принесли заказ, она съела все до кусочка и выпила два больших стакана воды. После этого проспала восемнадцать часов.

Проснулась Джул в приподнятом настроении.

Подумать только: она в новом городе и чужой стране, городе «Ярмарки тщеславия» и «Больших надежд». Это город Имми, но ему суждено стать и городом Джул, так же, как любимые книги Имми становились частью Джул.

Она раздвинула шторы. Под ней, как на ладони, раскинулся Лондон. Красные автобусы и черные, похожие на жуков такси ползли сквозь потоки машин по узким улицам. Домам на вид была не одна сотня лет. Она подумала о той жизни, что протекает внизу, о людях, которые ездят по левой стороне дороги, едят плюшки, пьют чай, смотрят телек.

Джул содрала с себя, как коросту, чувство вины и печаль. Она увидела себя мстителем-одиночкой, супергероем на отдыхе, шпионом. Она была самой храброй в этой гостинице, храбрее, чем весь Лондон и, наверное, весь мир.

Прошлым летом, на Мартас-Винъярде, Имми рассказала Джул о том, что приобрела квартиру в Лондоне.

– Ключи здесь. Можем поехать туда хоть завтра, – сказала она и похлопала по сумке.

Но больше никогда об этом не заговаривала.

И вот теперь Джул позвонила управляющему, который присматривал за квартирой, и сообщила ему, что Имми в городе. Нельзя ли организовать уборку и проветрить квартиру? Завезти кое-какие продукты и свежие цветы? Да, конечно, все можно устроить, заверил он.

Когда квартира была готова к приему хозяйки, ключ Имми легко повернулся в замке. Квартира с большой спальней и гостиной располагалась в квартале Сент-Джонс-Вуд. До магазинов было рукой подать. Помещение занимало верхний этаж белого таунхауса, окна выходили в парк. В шкафчиках лежали мягкие полотенца и постельное белье в тонкую полоску. Душевой кабинки не было, только ванна. Холодильник казался крошечным, и кухня выглядела пустоватой. Имми обставила квартиру до того, как научилась готовить. Но это не имело значения.

Джул знала, что в июне, после окончания средней школы, Имоджен уехала на лето в Лондон по программе «Учеба за рубежом». Во время этой поездки по совету своего финансового консультанта она и купила квартиру. Сделка прошла быстро, и Имми с подругами с удовольствием скупали антиквариат на Портобелло-роуд и текстиль в универмаге «Хэрродс». На входной двери Имми развесила полароидные снимки того лета – их набралось с полсотни. На большинстве она позировала в обнимку с девчонками и парнями на фоне достопримечательностей вроде Лондонского Тауэра и Музея мадам Тюссо[43].

Джул убрала ее вещи подальше, после чего содрала с двери фотографии, бросила их в мешок для мусора и отнесла в подвал.

В последующие недели Джул приобрела новый ноутбук, а старые два отправила в мусоросжигатель[44]. Она ходила в музеи и рестораны, заказывала стейки в тихих заведениях и бургеры в шумных пабах. Она любезничала с официантами. Болтала с книготорговцами и представлялась как Имми. Она общалась с туристами – людьми заезжими и временными – и иногда ходила с ними пообедать или в театр. Она чувствовала себя так, как, ей казалось, должна чувствовать себя Имми, – желанной повсюду. Она продолжала тренировки и питалась только тем, что ей нравилось. Во всем остальном она жила жизнью Имоджен.

В начале третьей недели своего пребывания в Лондоне Джул отправилась к Мадам Тюссо. Этот музей – известная достопримечательность, здесь можно увидеть вылепленных из воска звезд Болливуда, членов королевской семьи, звездных солистов популярных бойз-бендов с ямочками на щеках. В залах было не протолкнуться от шумной американской детворы и раздраженных родителей.

Джул разглядывала восковую фигуру Чарльза Диккенса, угрюмо застывшего на жестком деревянном стуле, когда кто-то заговорил с ней.

– Будь он сейчас жив, – прозвучал голос Паоло Вальярта-Беллстоуна, – непременно обрил бы свою плешивую голову.

– Будь он сейчас жив, – парировала Джул, – ему бы светила карьера телесценариста.

– Ты меня помнишь? – спросил парень. – Я – Паоло. Мы встречались летом на Мартас-Винъярде. – На его губах блуждала легкая усмешка. Старые джинсы и светло-оранжевая футболка. На ногах – стоптанные кеды. Джул знала, что парень увлекается пешим туризмом. – У тебя новая прическа, – добавил он. – Я даже не сразу тебя узнал.

Выглядел он привлекательно. Джул уже и забыла, какой он симпатичный. Зато помнила, как однажды поцеловала его. Густые черные волосы падали ему на лицо. Щеки были слегка обожжены солнцем, а обветренные губы чуть потрескались. Не иначе, катался на лыжах в горах.

– Я тебя помню, – сказала она. – Ты не можешь решить, что вкуснее – сливочная помадка или ириски, тебя укачивает на карусели, и, кажется, ты хочешь когда-нибудь стать врачом. А пока ты играешь в гольф, что скучно и нудно; путешествуешь по миру, что интересно; преследуешь девушек в музеях и подкрадываешься к ним, когда они замирают перед восковой фигурой знаменитого романиста.

– Мне только остается тебя поблагодарить, – рассмеялся Паоло, – несмотря даже на то, что комментарий о гольфе прозвучал довольно зло. Я рад, что ты меня помнишь. Кстати, ты читала его? – Он кивнул на фигуру Диккенса. – Меня заставляли в школе, но я забил.

– Да, читала.

– И какой роман тебе больше всего понравился?

– «Большие надежды».

– О чем он? – Паоло не смотрел на воскового Диккенса. Он не сводил глаз с Джул. В какой-то момент, пока она отвечала, он протянул руку и провел ладонью по ее предплечью. Этот жест показался ей слишком смелым – вот так прикасаться к ней, через несколько секунд после знакомства, пусть и повторного. Обычно она никому не позволяла таких вольностей, но против прикосновений Паоло почему-то не возражала. Он был очень нежен.

– Мальчик-сирота влюбляется в богатую девушку, – рассказывала Джул. – Ее зовут Эстелла. С юных лет ее учат разбивать мужские сердца, и, возможно, она сама не имеет сердца. Воспитывала ее сумасшедшая леди, которую когда-то бросили у алтаря.

– Так эта Эстелла разбивает мальчишке сердце?

– И не раз. Коварно. Эстелла просто не умеет ничего другого. Разбивать сердца – вот ее единственное предназначение в этом мире. – Они отошли от Диккенса и побрели в другой зал. – Ты здесь один? – спросила Джул.

– С другом моего отца. Я остановился у него на несколько дней. Он хочет показать мне город, только сам еле ходит. Арти Тэтчер, ты его знаешь?

– Нет.

– У него разыгрался радикулит. Он пошел отдохнуть в чайный магазинчик.

– И как ты оказался в Лондоне?

– Пеший туризм по Испании, Португалии, Франции, Германии, Нидерландам, снова по Франции. Потом добрался сюда. Я был с другом, но он уехал домой на Рождество, а мне не захотелось возвращаться, так что я решил остаться у Арти на праздники. А ты?

– У меня здесь квартира.

Паоло наклонился к ней, указывая куда-то вперед, в темноту коридора.

– Послушай, там дальше есть Комната ужасов. Сходишь туда со мной? Мне нужна защита.

– От чего?

– От этих восковых страшилок, вот от чего, – сказал Паоло. – Там тюрьма для самых опасных преступников. Я подсмотрел в путеводителе. Море крови и кишок.

– И ты хочешь туда пойти?

– Я обожаю кровь и кишки. Но не в одиночестве. – Он улыбнулся. – Так ты идешь защищать меня от узников этой психушки, Имоджен? – Они уже стояли в дверях Комнаты ужасов.

– Конечно, – сказала Джул. – Я смогу тебя защитить.

Никаких трех ухажеров в Стэнфорде у нее не было.

И нигде не было. Даже одного.

Джул не нуждалась в парне, да и вообще сомневалась в том, что они ей нравятся, как и в том, что ей нравится хоть кто-нибудь.

Они с Паоло договорились встретиться в восемь вечера. Она три раза почистила зубы и два раза переоделась. Брызнула на себя духами с ароматом жасмина.

Когда она заметила его у карусели, где была назначены встреча, ее охватило желание повернуться и уйти. Паоло наблюдал за выступлением уличного артиста. Он плотно обмотал шею шарфом, защищаясь от январского ветра.

Джул помнила, что дала себе зарок не сближаться с людьми. Никто из них не стоил такого риска. Она уже собиралась уйти, сейчас же, но тут Паоло посмотрел на нее и рванул навстречу, во весь опор, как мальчишка, чудом не сбив с ног. Он закружил ее в объятиях и воскликнул:

– Боже, это как в кино. Ты можешь поверить, что мы в Лондоне? Все, что нам известно, находится по другую сторону океана.

И он был прав. Все осталось на том берегу океана.

Вечер обещал быть незабываемым.

Паоло повел Джул на прогулку вдоль Темзы. Уличные артисты играли на аккордеонах, ходили по низкому канату. На какое-то время они зависли в книжном магазине, а потом Джул купила им обоим сладкую вату. Зарывшись по уши в воздушные розовые облака, они брели к Вестминстерскому мосту.

Паоло взял Джул за руку, и она не противилась этому. Время от времени он нежно потирал ее запястье подушечкой большого пальца. Трепет удовольствия поднимался по ее руке. Она и сама удивлялась тому, что его прикосновения могут быть настолько приятными.

Вестминстерский мост возвышался над рекой рядами серо-зеленых каменных арок. Свет его фонарей подхватывали бурные потоки воды.

– Самым страшным в той комнате ужасов был Джек-потрошитель, – сказал Паоло. – Знаешь почему?

– Почему?

– Во-первых, потому, что его так и не поймали. И, во-вторых, ходили слухи, что он покончил с собой, спрыгнув именно с этого моста.

– Да брось ты!

– Так говорят. Возможно, он прямо здесь и стоял, когда прыгал. Я читал об этом в Интернете.

– Полный бред, – возразила Джул. – Никто даже не знает, кто на самом деле скрывался под именем Джека-потрошителя.

– Ты права, – согласился парень. – Бред, конечно.

И тогда он поцеловал ее, под уличным фонарем. Как в сцене из фильма. Поблескивали камни моста, влажные от тумана. Полы пальто хлопали на ветру. Джул поежилась от холода, и теплая ладонь Паоло обхватила ее затылок.

Он целовал ее так, словно и не мечтал оказаться в каком-нибудь другом уголке земли, потому что нигде ему не было бы так хорошо, как здесь и сейчас. Словно знал, что она никому не позволяет дотрагиваться до нее, но не сомневался, что ему можно, и потому он самый счастливый парень в мире. А Джул казалось, что река, ревущая внизу, бежит по ее венам.

С ним она хотела быть собой.

И задавалась вопросом, осталась ли она собой. Сможет ли существовать, оставаясь собой.

И можно ли полюбить ее настоящую.

Они оторвались друг от друга и какое-то время шли молча. Прямо на них двигались четыре пьяные девицы, опасно шатаясь на высоких каблуках.

– Не могу поверить, что нас прогнали, – жаловалась одна из них заплетающимся языком.

– Эти педерасты хотят захватить наш бизнес, – вторила ей другая. У обеих проскальзывал йоркширский акцент.

– Ой, какой милый. – Первая оценила Паоло с расстояния десяти шагов.

– Ты думаешь, он хочет пойти выпить с нами?

– Ха! Ну, ты и наглая.

– Не знаю. Спроси у него сама.

– Добрый сэр! – прокричала одна девица. – Если хотите провести вечер, можете пойти с нами.

Паоло покраснел.

– Что?

– Идешь? – спросила она. – Только один.

Паоло покачал головой. Девицы, хихикая, пошли дальше, и он смотрел им вслед, пока те не спустились с моста. Потом он снова взял Джул за руку.

Впрочем, настроение уже изменилось. Они не знали, что сказать друг другу.

Наконец Паоло прервал затянувшуюся паузу:

– Ты знала Брук Лэннон?

Что?

Брук, подруга Имоджен. Какое отношение к ней имеет Паоло?

Джул придала своему голосу беззаботности.

– Да, по Вассару. А почему ты спрашиваешь?

– Брук… она скончалась около недели назад. – Паоло уставился себе под ноги.

– Что?! О, нет.

– Я не думал, что именно мне придется сообщать тебе эту новость. До меня не сразу дошло, что ты с ней знакома, – сказал Паоло. – А сейчас вдруг что-то щелкнуло в голове.

– А ты откуда знаешь Брук?

– Да я толком и не знаком с ней. Она дружила с моей сестрой в летнем лагере.

– Что с ней случилось? – Джул не терпелось услышать ответ, но она взяла себя в руки и заговорила спокойнее.

– Это был несчастный случай. В национальном парке, на севере Сан-Франциско. Брук гостила там у своих друзей, которые учатся в местном колледже, но в тот день они были заняты или что-то в этом роде, и Брук отправилась на прогулку. Она ушла еще днем, но сильно задержалась. И когда уже стемнело, она оказалась в заповеднике одна. И просто… упала с пешей тропы над обрывом.

– Упала?

– Говорят, что она выпила. Короче, Брук ударилась головой. Ее нашли только утром. Тело было порядком обезображено. В заповеднике полно диких животных.

Джул содрогнулась. Перед глазами встала Брук Лэннон с ее громким, показным смехом. Брук, любившая выпить. Брук, с ее извращенным чувством юмора, жиденькими светлыми волосами, тяжелым подбородком и гладким телом. Глупая, недалекая, грубоватая Брук.

– Как же узнали, что произошло?

– Она перелезла через перила. Может, карабкалась наверх, чтобы оглядеться вокруг. Ее машину обнаружили на стоянке с пустой бутылкой водки на сиденье.

– Может, это самоубийство?

– Нет, нет. Просто несчастный случай. Это было сегодня в новостях, рассказывали как поучительную историю. Ну, типа, не ходите гулять по лесам в одиночку. Не пейте водку, отправляясь в поход вдоль обрыва. Ее родители забили тревогу, когда она не приехала домой в канун Рождества, но полиция решила, что девушка просто загуляла.

Джул стало холодно и страшно. Она и не думала о Брук с тех пор, как приехала в Лондон. А могла бы заглянуть на ее страничку в соцсетях, но почему-то не сделала этого. Она полностью вычеркнула Брук из своей жизни.

– Ты уверен, что это был несчастный случай?

– Трагический и ужасный, – сказал Паоло. – Мне очень жаль.

Они побрели дальше в неловком молчании.

Паоло натянул шапку на уши.

Джул вдруг потянулась к нему и снова взяла его за руку. Ей хотелось прикоснуться к нему. Признаться в этом желании и его реализовать требовало большей смелости, чем любые бои, в которые она когда-либо ввязывалась.

– Давай не думать об этом, – сказала она. – Представим себя на другой стороне океана и будем радоваться жизни.

Она позволила проводить ее домой, и он снова поцеловал ее на крыльце. Они прижались друг к другу на крохотном пятачке ступенек, пытаясь согреться, в то время как веселые снежинки порхали в воздухе.

На следующий день, с утра пораньше, Паоло появился на пороге ее квартиры. В руках он держал огромную сумку. Когда парень позвонил в дверь, Джул еще расхаживала в пижамных штанах и майке. Пришлось заставить его подождать в холле, пока она оденется.

– Я взял у друга ключи от его дома в Дорсете, – сказал он, следуя за ней на кухню. – И машину напрокат. Все остальное, что может понадобиться для выездного уик-энда, находится в этой сумке.

Джул заглянула в протянутый ей мешок: четыре батончика «Кранчи», хрустящие колечки «Хула Хуп», желейные конфеты «Шведская рыба», две бутылки сельтерской воды и пакет картофельных чипсов с солью и уксусом.

– Но здесь нет никакой одежды. И даже зубной щетки.

– Это для дилетантов.

Она рассмеялась.

– Фу.

– Ладно, у меня рюкзак в машине. Но эти штучки просто необходимы в дороге, – сказал Паоло. – Кстати, по пути мы сможем увидеть Стоунхендж[45]. Ты была там?

– Нет. – Джул было особенно любопытно посмотреть на Стоунхендж, о котором она читала в романе Томаса Харди, купленном в книжном магазине Сан-Франциско, но ей хотелось увидеть все на свете – вот о чем она мечтала. Весь Лондон, который она еще толком не видела, всю Англию, весь необъятный мир – и чувствовать себя свободной, могущественной и да, имеющей право на то, чтобы воочию увидеть и понять, что там, за горизонтом.

– Это древняя тайна, так что вдвойне интереснее, – сказал Паоло. – Потом, когда доберемся до места, отправимся бродить по окрестностям и смотреть овец на лугах. Или фотографировать их. Может, даже удастся погладить. В общем, будем наслаждаться сельской жизнью.

– Ты приглашаешь меня?

– Да! Там будут отдельные спальни. Свободные.

Он пристроился на краешке стула, словно оробев от собственного напора. Как будто спохватился, что слишком забегает вперед.

– А ты занервничал. – Девушка пыталась потянуть время.

Она хотела сказать «да». Но знала, что не должна этого делать.

– Да, я очень нервничаю.

– Почему?

Паоло задумался на мгновение.

– Ставки повышаются. Для меня важно, что ты ответишь. – Он медленно поднялся и поцеловал ее в шею. Она подалась к нему, чувствуя, как он дрожит. Потом встала на цыпочки и поцеловала мягкую мочку его уха, затем губы.

– Это «да»? – прошептал он.

Джул знала, что не должна ехать с ним.

Хуже идеи не придумать. Она давно похоронила такую возможность. Любовь – это то, от чего приходится отказываться, когда становишься той, кем она стала сейчас. Сильнее жизни. Опасной. Она много рисковала, чтобы создать себя заново.

И вот теперь этот парень, у нее на кухне, дрожащий от поцелуя, с сумкой, полной всяких сладостей и газировки. Несет какую-то чушь про овец.

Джул отстранилась и подошла к раковине вымыть руки. Она чувствовала, будто вселенная дарит ей что-то красивое и особенное. И второго такого предложения уже не будет.

Паоло подошел и положил руку ей на плечо – очень, очень осторожно, словно спрашивая разрешения. Словно и сам не мог поверить, что ему позволено прикасаться к ней.

И Джул повернулась и сказала ему «да».

Стоунхендж был закрыт.

И шел дождь.

Оказывается, чтобы увидеть какие-то камни, нужно было заранее купить билеты. Джул и Паоло не удалось даже одним глазком взглянуть на них из помещения Центра приема посетителей.

– Я обещал тебе древнюю тайну, но не могу показать ничего, кроме паркинга, – сказал Паоло, полушутя, полупечально, когда они вернулись в машину. – Мне следовало все разузнать, прежде чем тащиться сюда.

– Ничего страшного.

– Я ведь умею пользоваться Интернетом.

– О, не волнуйся. В любом случае, меня больше возбуждают овцы.

Он улыбнулся.

– Что, правда?

– Конечно. Овец-то ты гарантируешь?

– Ты серьезно? Просто я не думаю, что могу гарантировать овец, и не хочу снова тебя разочаровывать.

– Да нет же. Плевать мне на этих овец.

Паоло покачал головой.

– Я должен был догадаться. Овцы – не Стоунхендж. Надо это признать. Даже самые лучшие овцы никогда не станут Стоунхенджем.

– Давай пожуем твои мармеладки, – предложила Джул, чтобы подбодрить его.

– Отличная идея, – обрадовался Паоло. – Это ты здорово придумала.

Дом оказался вовсе не домом. Это был настоящий дворец. Огромный особняк, построенный в девятнадцатом веке. С широкими лужайками и коваными воротами на въезде. Паоло набрал код замка, и они помчались по извилистой подъездной аллее.

Кирпичные стены дома были увиты плющом. С одной стороны вниз по склону раскинулся розарий с каменными скамейками, заканчиваясь круглой беседкой на берегу ручья.

Паоло пошарил в карманах.

– Где-то у меня здесь ключ.

Дождь зарядил не на шутку. Они стояли на крыльце, с сумками в руках.

– Черт, где же они? – Паоло похлопал себя по карманам куртки, брюк и снова куртки. – Ключи, ключи. – Он заглянул в мешок. Пошарил в рюкзаке. Выбежал во двор и посмотрел в машине.

Усевшись на ступеньках, под навесом от дождя, он принялся вытаскивать все из карманов. Следом опустошил сумку. Рюкзак.

– У тебя нет ключей, – сказала Джул.

– У меня нет ключей.

Да он просто мошенник, жулик. Никакой он не Паоло Вальярта-Беллстоун. Какие доказательства видела Джул? Ни удостоверения личности, ни фотографий в Интернете. Она верила только тому, что он ей говорил, его манерам, его осведомленности о семье Имоджен.

– Ты действительно дружишь с этими людьми? – спросила она как можно более непринужденно.

– Это загородный дом родителей моего друга Найджела. Летом я гостил у них, а в остальные месяцы здесь никто не живет, и… я же знаю код на воротах, не так ли?

– Я тебе верю, правда, – солгала она.

– Мы можем обойти вокруг и посмотреть, не открыта ли дверь кухни. Там, на заднем дворе, есть огород, остался еще с тех давних пор, когда было принято их иметь, – предложил Паоло. – Короче, с незапамятных времен.

Они натянули куртки на головы и побежали под дождем, шлепая по лужам и смеясь.

Паоло дернул дверь кухни. Она оказалась заперта. Он побродил вокруг, заглядывая под камни в поисках запасного ключа, пока Джул ежилась под зонтом.

Она достала из кармана телефон и стала искать в Интернете его имя и фотографии.

Вот те на. Он и впрямь был Паоло Вальярта-Беллстоун. В Сети мелькали его фотографии на благотворительном мероприятии, где он стоял рядом с родителями – подумать только, без галстука там, где мужчинам рекомендован строгий дресс-код. На других фотографиях он гонял с парнями на футбольном поле. Школьное выпускное фото, демонстрирующее полный рот брекетов и плохую стрижку, разместила бабушка, отметившаяся в блоге всего три раза.

Джул обрадовалась тому, что он действительно Паоло, а не какой-то жулик. Ей было приятно, что он оказался таким хорошим человеком. К тому же искренним, и, значит, она могла ему верить. Но в Паоло оставалось еще много всего, чего Джул не суждено было узнать. Столько историй, которые он так и не успел рассказать.

Паоло отчаялся найти ключи. Его волосы насквозь промокли.

– На окнах сигнализация, – сказал он. – Думаю, это безнадежно.

– И что нам делать?

– Предлагаю пойти в беседку – там мы можем целоваться, – сказал Паоло.

Дождь не унимался.

В промокшей одежде, они возвращались в Лондон, по пути остановившись в пабе, чтобы перекусить чем-то горячим.

Паоло подвез Джул к самому дому. Он не поцеловал ее, но бережно взял за руку.

– Ты мне нравишься, – сказал он. – Я подумал… наверное, я уже ясно дал это понять? Но я решил, что лучше сказать об этом вслух.

Джул испытывала к нему ответные чувства. Ей нравилось быть с ним.

Но с ним она не была собой. Она не знала, что именно нравится в ней Паоло. И, тем более, кто из двух девушек нравится ему.

Может быть, Имми. Может быть, Джул.

Она уже и сама не смогла бы провести черту между ними. Джул пахла жасмином, как Имоджен; Джул говорила, как Имоджен; Джул любила те же книги, что и Имми. Это правда. Джул, тоже сирота, как Имми, создала себя сама, вылепила человека с таинственным прошлым. Она чувствовала, что в ней столько всего от Имоджен, а в Имоджен много чего от Джул.

Но Паоло думал, что Пэтти и Гил – ее родители. Он думал, что она училась в колледже вместе с бедняжкой покойной Брук Лэннон. Он думал, что она еврейка, богачка, хозяйка лондонской квартиры. Эта ложь была частью того, что ему нравилось в ней. Джул не могла сказать ему правду, но, даже если бы решилась на это, он бы возненавидел ее за обман.

– Я не могу с тобой встречаться! – выпалила она.

– Что?

– Я не могу с тобой встречаться. Вот так, как сейчас. И вообще.

– Почему?

– Просто не могу и все.

– У тебя кто-то есть? Ты с кем-то встречаешься? Я могу подождать, встать в очередь или что там еще.

– Нет. Да. Нет.

– И все-таки «да» или «нет»? Я могу повлиять на твое решение?

– Я не свободна. – Она могла бы сказать ему, что у нее есть парень, но больше не хотела его обманывать.

– Почему?

Девушка приоткрыла дверцу автомобиля.

– У меня нет сердца.

– Подожди.

– Нет.

– Пожалуйста, подожди.

– Мне надо идти.

– Тебе не понравилась поездка? Я имею в виду, мало того что дождь, так еще ни Стоунхенджа, ни загородного дома, ни овец? И облом за обломом?

Джул хотела остаться в машине. Прикоснуться к его губам кончиками пальцев, раствориться в образе Имми и не замечать, как одна ложь громоздится на другую.

Но это не спасло бы.

– Черт возьми, оставь меня в покое, Паоло, – отрезала она и, рывком толкнув дверцу, шагнула в ливень.

Пролетела пара недель. Джул продолжала выщипывать брови в тонкую ниточку. Покупала одежду, много одежды, красивые вещи с умопомрачительными ценниками. Приобретала кулинарные книги для своей кухни, хотя никогда даже не заглядывала в них. Она ходила на балет, в оперу, в театр. Она посетила все достопримечательности, исторические места, музеи и известные здания. Она выбирала антиквариат на Портобелло-роуд.

Однажды поздно вечером на пороге квартиры объявился Форрест. Вообще-то он должен был находиться в Америке.

Посмотрев в глазок, Джул с трудом справилась с паникой. Она хотела открыть окно, забраться по водосточной трубе на крышу, перепрыгнуть на соседнее здание и, честно говоря, просто исчезнуть. Она хотела вернуть прежние брови, сменить прическу, макияж и…

Он снова нажал кнопку звонка. Джул спешно сняла кольца, надела треники и футболку вместо платья до пят, в котором разгуливала по дому. Она остановилась перед дверью и напомнила себе, что нет причин психовать. В конце концов, она всегда знала, что Форрест может появиться в любую минуту. Ведь это квартира Имми. На такой случай у нее имелся план. Она вполне могла справиться с Форрестом. Поэтому спокойно отперла дверь.

– Форрест. Какой приятный сюрприз.

– Джул.

– Выглядишь усталым. Ты в порядке? Проходи.

Он держал в руке небольшую дорожную сумку. Джул подхватила ее и занесла в квартиру.

– Я только что с самолета, – сказал Форрест, потирая подбородок и щурясь сквозь очки.

– Ты взял такси от Хитроу?

– Да. – Он впился в нее холодным взглядом. – Но почему ты здесь? В квартире Имоджен?

– Я остановилась у нее ненадолго. Она дала мне ключи.

– Где она? Я хочу ее видеть.

– Она не вернулась с прошлой ночи. Как ты отыскал ее квартиру?

– Миссис Соколофф дала мне адрес. – Форрест уставился в пол, словно испытывая неловкость. – Перелет был долгим. Можно мне стакан воды?

Джул провела его на кухню. Она налила ему воды прямо из-под крана. На рабочем столе стояла ваза с лимонами, потому что это соответствовало ее представлениям о том, как должна выглядеть квартира, но в шкафчиках и холодильнике не нашлось бы ничего из того, чем обычно питалась Имоджен. Джул предпочитала соленья и сладковатое арахисовое масло, салями и шоколадные батончики. Она надеялась, что Форрест не попросит его покормить.

– И все-таки, где Имми? – спросил он.

– Я же сказала тебе, ее здесь нет.

– Но, Джул. – Парень схватил ее за предплечье, и на мгновение ей стало страшно. Она испугалась его сильных рук, намертво вцепившихся в ткань ее футболки, каким бы худым и слабым он ни казался. – Где же она, если не здесь? – очень медленно произнес он. Ее колотило от ощущения близости его тела.

– Не смей прикасаться ко мне, – отчеканила она. – Никогда. Ты понял?

Форрест отпустил ее руку и прошел в гостиную, где без приглашения плюхнулся на диван.

– Я думаю, ты знаешь, где она. Вот и все.

– Наверное, укатила в Париж на выходные. Отсюда можно очень быстро добраться через Евротуннель[46].

– В Париж?

– Думаю, да.

– Она что, просила не говорить мне, куда уехала?

– Нет, что ты. Мы даже не знали, что ты приедешь.

Форрест откинулся на спинку дивана.

– Мне нужно ее увидеть. Я отправил ей сообщение, но, видимо, Имми заблокировала мой контакт.

– У нее здесь местный телефон, с другим номером.

– Но она не отвечает и на мои письма по электронке. Вот почему я примчался. Я надеялся поговорить с ней.

Джул заварила чай, пока Форрест обзванивал отели. Ему пришлось сделать звонков двенадцать, прежде чем он нашел свободный номер, который смог забронировать на несколько ночей.

Врожденное высокомерие не позволяло ему рассчитывать на гостеприимство Имоджен.

Середина декабря 2016 года

Сан-Франциско, Калифорния

За два дня до своего приезда в Лондон Джул карабкалась по холмам Сан-Франциско с тяжелой статуэткой льва в рюкзаке.

Она обожала Сан-Франциско. Город выглядел в точности так, как его описывала Имми, – холмистый и причудливый, но в то же время величавый и элегантный. Сегодня Джул побывала на выставке керамики в Музее азиатского искусства. Выставку очень хвалила хозяйка ее квартиры.

Мэдди Чанг, домовладелица, худощавая лесбиянка лет за пятьдесят, предпочитала джинсы и курила на крыльце. Ей принадлежал маленький книжный магазинчик. Джул оплачивала наличными каждую неделю своего проживания в квартире на верхнем этаже дома в викторианском стиле. Мэдди с женой занимали два нижних этажа. Она всегда беседовала с Джул об истории искусств и художественных вернисажах. Женщина была очень добра и старалась окружить девушку заботой, которой, как ей казалось, так не хватает Джул.

Ближе к вечеру Джул вернулась домой и увидела, что на ступеньках крыльца сидит Брук Лэннон. Подруга Имми по колледжу Вассара.

– Я приехала раньше времени, – сказала Брук. – Так уж получилось.

С прошлой ночи кабриолет Брук стоял, припаркованный перед домом. Она собиралась приехать и забрать его, но Джул отправила ей эсэмэску, умоляя задержаться, чтобы поговорить.

Брук – толстобедрая, с квадратной челюстью и вечно прилизанными светлыми волосами, белой кожей и бледной помадой на губах – производила впечатление деревенщины. Она выросла в Ла-Хойе[47]. Брук любила выпить, в школе играла в хоккей, встречалась с кучей парней и даже одной девушкой, но никогда не влюблялась. Все эти подробности ее жизни стали известны Джул еще на Мартас-Винъярде.

Брук кое-как поднялась со ступенек и с трудом устояла на ногах.

– Ты в порядке? – спросила Джул.

– Не очень.

– Опять выпивала?

– Да, – сказала Брук. – И что с того?

Сгущались сумерки.

– Давай прокатимся, – предложила Джул. – По дороге и поговорим.

– Прокатимся?

– Это будет здорово. У тебя классная тачка. Дай мне ключи. – Такие автомобили обычно покупают стареющие мужчины, чтобы убедить себя в том, что они все еще сексуальны. Два сиденья, обтянутые светло-коричневой кожей, эффектно смотрелись на фоне изогнутого корпуса ярко-зеленого цвета. Джул задалась вопросом, не отец ли Брук владелец этой игрушки. – Я не могу позволить тебе сесть за руль, если ты выпила.

– Ты кто, полиция?

– Вряд ли.

– Шпионка?

– Брук!

– Серьезно, ты кто?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Ха. Так говорят все шпионы.

Продолжать разговор казалось бессмысленным. Кажется, Брук уже не соображала.

– Как насчет пешей прогулки? – предложила Джул. – Я знаю одно местечко в национальном парке. Надо проехать через Золотые Ворота[48], и там открываются просто сумасшедшие виды.

Брук звякнула ключами от машины в кармане.

– Вроде уже поздновато.

– Послушай, – сказала Джул. – Между нами возникло некоторое недопонимание по поводу Имми, и я рада, что ты пришла. Давай просто обсудим это на нейтральной территории. Моя квартира – не самое лучшее место для разговора.

– Не знаю, хочу ли я говорить с тобой.

– Ты ведь приехала пораньше, – сказала Джул. – Значит, ты хочешь поговорить со мной.

– Ладно, поговорим, обнимемся и все такое. Это обрадует Имми. – Брук перестала упрямиться и отдала ключи.

Как же глупеют люди, когда напиваются, подумала Джул.

Погода за пару дней до Рождества явно не благоприятствовала прогулкам на кабриолете, но Брук все равно настояла на том, чтобы ехать с откинутым верхом. Джул надела джинсы, сапоги и теплый шерстяной свитер. Ее рюкзак лежал в багажнике, и в нем – бумажник, запасной свитер и чистая футболка, бутылка воды с широким горлышком, упаковка влажных салфеток, черный мешок для мусора и статуэтка льва.

Брук достала из своей сумки наполовину пустую бутылку водки, но пить не стала. Она почти сразу уснула.

Джул пришлось тащиться через весь город. К тому времени, как они добрались до моста Золотые Ворота, ее уже трясло от злости. Езда на черепашьей скорости порядком изматывала нервы. Она разбудила Брук, толкнув ее локтем.

– Мост, – сказала она. – Смотри. – Красавец-мост нависал над ними, оранжевый и величественный.

– Излюбленное место самоубийц, – откликнулась спросонья Брук.

– Что?

– Это второй по популярности в мире мост самоубийц, – сказала Брук. – Я где-то читала.

– А первый какой?

– Мост на реке Янцзы. Забыла название. Я когда-то интересовалась такими вещами, – призналась Брук. – Люди думают, что это так поэтично – прыгать с моста, вот и сигают. А вот, скажем, покончить с собой, истекая кровью в ванне – полная лажа. Вот что на себя надеть, чтобы красиво истекать кровью в ванне?

– Да ничего не надо надевать.

– А ты откуда знаешь?

– Просто знаю. – Джул пожалела о том, что втянула Брук в этот разговор.

– Я не хочу, чтобы люди видели меня голой, когда я умру! – прокричала Брук в темноту под мостом. – Но и не хочу валяться в ванне одетой! Это неудобно!

Джул пропустила ее слова мимо ушей.

– В любом случае, сейчас строят заграждения, чтобы никто не мог спрыгнуть, – продолжила Брук. – Здесь, на Золотых Воротах.

Они съехали с моста в тишине и свернули в сторону парка.

Спустя какое-то время Брук добавила:

– Мне не следовало заводить этот разговор. Не хочу подкидывать тебе идеи.

– У меня нет никаких идей.

– Не убивай себя, – сказала Брук.

– Я и не собираюсь.

– Я ведь теперь твоя подруга, верно? Тогда скажу тебе прямо: с тобой что-то не так.

Джул не ответила.

– Я выросла в обычной, психически здоровой семье, – снова заговорила Брук. – Мы всегда вели себя правильно, как все нормальные люди. Настолько правильно, что мне хотелось выколоть себе глаза. Так что в этих делах я эксперт. А ты? С тобой что-то не в порядке. Тебе не помешало бы обратиться за помощью, вот я о чем.

– Для тебя норма – это куча денег.

– Нет, вовсе нет. Вивиан Абромовиц учится на полной стипендии в Вассаре, но про эту ведьму не скажешь, что она ненормальная.

– Ты считаешь нормой возможность получать все, чего хочешь, – возразила Джул. – Когда все легко дается. Но это не так. Большинство людей не получают то, чего они хотят, никогда. Перед ними захлопываются все двери. Они вынуждены все время бороться. Они не живут в твоей волшебной стране с кабриолетами, идеальными зубами, путешествиями по Италии и меховыми манто.

– Ну, вот, – воскликнула Брук. – Ты только что доказала мою правоту.

– В каком смысле?

– Это же ненормально – говорить такие вещи. Ты вернулась в жизнь Имми спустя много лет, и вот проходит всего несколько дней, и ты уже переехала в ее дом, берешь ее вещи, плаваешь в ее офигительном бассейне и позволяешь ей оплачивать твои стрижки. Ты поступила в свой гребаный Стэнфорд, и – ба! – лишилась стипендии, но не делай вид, будто ты говоришь от имени девяноста девяти процентов обездоленных. Никто не захлопывает перед тобой двери, Джул. К тому же никто не носит шубы, потому что, черт возьми, это даже неэтично. Я имею в виду, может, чья-то бабушка и носит, но только не мы, обычные люди. И я не сказала ни одного дурного слова о твоих зубах. Фу! Тебе нужно научиться расслабляться и быть человеком, если ты хочешь иметь настоящих друзей, а не тех, кто просто терпит тебя.

Остаток пути прошел в гробовом молчании.

Припарковав машину, Джул достала свой рюкзак. Вытащила из карманов джинсов перчатки и надела их.

– Давай оставим телефоны в багажнике, – предложила она.

Брук устремила на нее долгий взгляд.

– Да, хорошо. Мы же на природе, – невнятно пробормотала она заплетающимся языком.

Джул заперла багажник и убрала в карман ключи от машины. Девушки подошли к информационному стенду на краю парковки. На нем разными цветами были отмечены пешеходные тропы.

– Пойдем к смотровой площадке. – Джул указала на тропу, выделенную голубым цветом. – Я уже там бывала.

– Мне все равно, – сказала Брук.

Длина маршрута туда и обратно составляла чуть более шести километров. В парке почти никого не было – уже порядком похолодало, к тому же приближалось Рождество. День подходил к концу, и несколько семей спешили на полупустую парковку, к машинам. Уставшие дети ныли, родители несли на руках малышей. Когда Брук и Джул начали подниматься в гору, тропа совсем опустела.

Джул почувствовала, как участился пульс. Она шла впереди.

– Ты запала на Имоджен, – нарушила молчание Брук. – Только не думай, что это делает тебя какой-то особенной. Все неравнодушны к Имоджен.

– Она моя лучшая подруга. Это не значит, что я на нее запала, – возразила Джул.

– Она не может быть ничьей лучшей подругой. Она сердцеедка.

– Не говори о ней гадости. Ты просто бесишься, что она не пишет тебе.

– Она мне пишет. Но не в этом дело, – сказала Брук. – Послушай. Когда мы подружились на первом курсе, Имми не вылезала из моей комнаты в общаге: по утрам приносила мне латте перед занятиями; таскала меня на фильмы, которые снимали на кафедре кино; брала у меня напрокат серьги; приносила крекеры «Золотые рыбки», зная, что это мои любимые.

Джул ничего не сказала.

Имми вытаскивала ее в кино. Имми покупала ей шоколад.

Имми приносила ей кофе в постель, когда они жили вместе.

Брук продолжала:

– По вторникам и четвергам она заходила за мной, чтобы мы могли успеть на занятия по итальянскому. Поначалу у меня никак не получалось просыпаться в такую рань. Ей приходилось ждать, пока я оденусь. Моя соседка ругалась из-за того, что Имми являлась ни свет ни заря, поэтому я стала включать будильник на телефоне. Наспех собиралась и ждала Имми за дверью. Но однажды она не пришла. Думаю, это было в начале ноября. И знаешь, что? С тех пор она больше никогда не приходила. Она перестала приносить мне латте и приглашать в кино. Она переметнулась к Вивиан Абромовиц. И что же? Я могла бы встать в позу, как в детском саду, Джул. Надуться и строить из себя ущербную – ах, пожалейте бедняжку, меня бросили, потому что нельзя же иметь сразу двух лучших подруг, бла-бла-бла. Но я не стала этого делать. Я была любезна с ними обеими. И мы все остались подругами. Вот так-то.

– Ладно.

Джул с отвращением выслушала эту историю. Бесило и сознание того, что она раньше не разглядела очевидного: причиной взаимной неприязни Вивиан и Брук была сама Имоджен.

Между тем Брук все продолжала рассказывать:

– Я хочу сказать, что Имоджен и малышке Вивиан разбила сердечко. Но позже. Как и Айзеку Тапперману. Она водила за нос самых разных парней, пока встречалась с Айзеком, и тот, разумеется, ревновал и чувствовал себя неуверенно. А потом Имми удивилась, когда он порвал с ней – но чего она ожидала, если параллельно крутила шашни с другими? Она хотела видеть, как люди теряют голову и становятся ее рабами. И знаешь, что? Это именно то, что случилось с тобой и со многими из нашего колледжа. Это то, что нравится Имоджен, потому что так она чувствует себя неповторимой и сексуальной, только вот дружбы после этого не получается. Единственный способ справиться с ней – доказать, что ты круче. Если Имоджен видит, что ты так же сильна, как она, а может, даже сильнее, она начинает тебя уважать, и вы идете по жизни вместе.

Джул молчала, осмысливая новую версию истории Айзека Таппермана. Айзек из Бронкса, поклонник Коутса и Моррисон, стихи на велосипеде Имоджен, возможная беременность. Не Имми ли смотрела на него широко раскрытыми глазами? Она увлеклась им, а потом разочаровалась – но только после того, как он ее бросил. Как-то не верилось, что это она растоптала его чувства.

И тут вдруг в голове у Джул сложилась картинка. Теперь ей казалось очевидным, что Имоджен, чувствуя себя никчемной посредственностью рядом с интеллектуальным и мужественным Тапперманом, решила возвыситься над ним, предав его.

Они углублялись в лес. Солнце начинало клониться к закату.

Вокруг не было ни души.

– Ты хочешь быть как Имми – ради бога. Будь, – сказала Брук. Они подошли к деревянным мосткам, что тянулись по краю обрыва и вели к лестнице, построенной для подъема на смотровую башню. С ее высоты открывался потрясающий вид на глубокую долину и окружающие холмы. – Но ты не Имоджен, понимаешь?

– Я знаю, что я не Имоджен.

– Не уверена, – сказала Брук.

– В любом случае, это не твое дело.

– А может, и мое. Может, я думаю, что ты нестабильна, и для тебя же будет лучше, если ты отстанешь от Имми и займешься решением своих проблем с психикой.

– Скажи мне вот что. Почему мы здесь? – спросила Джул. Она стояла на верхней ступеньке, нависая над Брук.

Внизу чернел обрыв.

Солнце почти село.

– Я спросила, почему мы здесь? – повторила Джул. Она произнесла это беззаботным тоном, сняла с плеча рюкзак и полезла в него, как будто за бутылкой воды.

– Мы собирались все это обсудить, как ты сама сказала. Я хочу, чтобы ты перестала совать свой нос в жизнь Имми, сидеть у нее на шее, науськивать ее против подруг и чем ты там еще занимаешься.

– Я спросила тебя, почему мы здесь? – гнула свое Джул, склонившись над рюкзаком.

Брук пожала плечами.

– Именно здесь? В этом парке? Ты притащила меня сюда.

– Верно, – сказала Джул.

Джул подняла пакет, в котором лежала статуэтка льва из Музея азиатского искусства. Она резко замахнулась, и удар, сопровождавшийся жутким треском, пришелся прямо в лоб Брук.

Статуэтка уцелела.

Брук зашаталась на деревянных мостках, и ее голова дернулась назад.

Джул сделала шаг вперед и нанесла второй удар. На этот раз – в висок. Кровь хлынула из головы Брук. Ее капли попали Джул на лицо.

Брук рухнула на ограду, хватаясь руками за деревянные перила.

Джул бросила статуэтку и, резко присев, схватила Брук за колени. Та дернула ногой и, отчаянно цепляясь за перила, заехала Джул в плечо. Удар оказался коварным – сустав выскочил, и от боли Джул едва не потеряла равновесие.

Проклятье.

На мгновение у Джул потемнело в глазах. Она больше не могла удерживать Брук, и, когда левая ее рука повисла безжизненной плетью, Джул сделала выпад правой, нанося удар по предплечьям Брук, чтобы вынудить ту отпустить перила. Потом, нагнувшись, она обвила здоровой рукой ноги девушки, судорожно скребущие по земле, и, подставив здоровое плечо под ее туловище, подбросила вверх, заставив перевалиться через ограду.

Все замерло.

Шелковистые светлые волосы Брук упорхнули в бездну.

Раздался глухой треск, когда ее тело ударилось о верхушки деревьев, за которым последовал отвратительный шлепок, с которым то, что было Брук, приземлилось на каменистое дно оврага.

Джул перегнулась через перила. Тело было надежно скрыто зелеными зарослями.

Она огляделась вокруг. На тропе по-прежнему никого.

Выбитое плечо взрывалось такой болью, что девушка теряла способность мыслить здраво.

Она не рассчитывала на травму. Но понимала, что, если не сможет шевелить вывихнутой рукой, дело, считай, провалено, потому что Брук мертва и ее кровь повсюду, а Джул во что бы то ни стало надо переодеться. Сейчас же.

Она заставила себя успокоиться и сосредоточиться.

Крепко обхватив левое запястье правой кистью, Джул приподняла поврежденную руку, отводя ее от тела под прямым углом. Раз, два – господи, как же больно! – но с третьей попытки плечевой сустав встал на место.

Боль ушла.

Джул однажды видела, как это проделывал парень в классе боевых искусств. Она тогда подробно расспросила его.

Ладно, с этим все. Она быстро стянула забрызганный кровью свитер и пропитанную потом майку, чистым краем протерев лицо и руки. Потом сняла перчатки. Достав из рюкзака влажные салфетки, она обтерла всю себя – грудь, предплечья, шею, руки, – дрожа от холода на зимнем ветру. Окровавленную одежду и салфетки девушка запихнула в черный мешок для мусора и засунула его в рюкзак. Надела чистую футболку и чистый свитер.

На пакете, в котором лежала статуэтка, тоже была кровь.

Джул сняла пакет и вывернула его наизнанку, так что красные потеки оказались внутри. Она переложила статуэтку в рюкзак, а грязный пакет пропихнула в широкое горлышко бутылки.

Влажными салфетками девушка стерла пятна крови с дощатых мостков, после чего затолкала весь мусор все в ту же бутылку.

Она снова огляделась.

Никого.

Джул осторожно тронула плечо. Кажется, обошлось. Она еще четыре раза пробежалась салфетками по лицу, ушам и волосам, жалея о том, что забыла захватить зеркальце. Потом опять заглянула в глубь оврага.

Тела Брук она не увидела.

Джул поспешила обратно по тропе. Она чувствовала, что может шагать бесконечно и никогда не устанет. По пути ей никто не попался, разве что у подножья холма она наткнулась на компанию из четырех парней спортивного вида. В колпаках Санты и с фонарями в руках, они начинали восхождение по тропе, помеченной желтым цветом.

Подойдя к машине, Джул задумалась.

Кабриолет должен остаться здесь. Если она уедет на нем, когда найдут тело Брук в овраге, могут возникнуть вопросы.

Девушка осторожно залезла в салон. Достала салфетки и начала протирать «ручник», но что-то ее остановило.

Нет, нет. Это плохая идея. Почему она не подумала об этом раньше? Разве не подозрительно, что в машине не найдут никаких отпечатков пальцев? Отпечатки Брук должны там остаться. Но теперь, когда она протерла «ручник», это могло показаться странным.

Думай. Думай. На полу у пассажирского сиденья валялась початая бутылка водки. Джул подняла ее, придерживая салфеткой, и отвинтила крышку. Потом плеснула на «ручник» водкой, как если бы ее пролили случайно. Может, прокатит и никого не удивит отсутствие на рычаге отпечатков пальцев. Она понятия не имела, как криминалисты оценивают такие вещи. Да она толком и не знала, на что они обращают внимание.

Черт.

Джул выбралась из машины. Заставила себя рассуждать логически. Ее собственные отпечатки пальцев не фигурировали ни в одной базе данных. Криминального прошлого у нее не было. При тщательном осмотре полицейские могли бы определить, что кто-то другой пригнал в парк машину, но они ни за что не вышли бы на Джул.

Потому что не существовало никаких доказательств, что кто-либо по имени Джул Уэст Уильямс когда-либо проживал или бывал в городе Сан-Франциско.

Она открыла багажник и достала телефоны. Все еще дрожа, заперла машину и ушла.

Ночь выдалась холодной. Джул ускорила шаг, чтобы согреться. Отойдя километра на полтора от парка, она немного успокоилась. Бутылку из-под воды она сунула в урну на обочине дороги. Пройдя чуть дальше, выбросила черный мешок с окровавленной одеждой в мусорный контейнер.

Теперь она могла идти дальше.

Мост Золотые Ворота полыхал огнями на фоне ночного неба. Джул на его фоне казалась совсем крошечной, но ей казалось, что какой-то громадный прожектор освещает ее сверху. Она подошла к краю моста и швырнула ключи от машины и телефон Брук в воду.

Ее жизнь так и просилась на большой экран. Джул чувствовала себя кинозвездой в блеске уличных фонарей. Как всегда после боя, ее щеки пылали. Пусть синяки набухали под одеждой, но волосы выглядели роскошно. И прикид смотрелся выигрышно. Да, это правда, что она преступно жестока. Даже зверски бесчеловечна. Но такова ее работа, для которой она обладала уникальной квалификацией. Что может быть сексуальнее?

Луна висела полумесяцем, дул пронизывающий ветер. Джул дышала полной грудью, вбирая в себя магию, боль и красоту жизни супергероя.

Вернувшись к себе, она достала из рюкзака статуэтку льва и облила ее отбеливателем. Потом вымыла под душем, высушила и поставила на каминную полку.

Имоджен понравилась бы эта статуэтка. Она любила кошек.

Джул купила билет на рейс до Лондона с вылетом из Портленда, штат Орегон, на имя Имоджен. Потом взяла такси до автобусной станции.

Приехав на место, она поняла, что опоздала на вечерний девятичасовой автобус. Следующий отходил лишь в семь утра.

Джул устроилась в зале ожидания, чувствуя, как спадает адреналиновая лихорадка последних часов. Она купила в автомате три пакетика М&Ms с арахисом и уселась на свои сумки. Силы вдруг покинули ее, и в душе поселился страх.

В зале ожидания сидели еще пара человек, явно облюбовавшие автовокзал как место для ночлега. Джул смаковала шоколадное драже, чтобы продлить удовольствие. Она пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Не прошло и получаса, как забулдыга, мирно спавший на скамейке, проснулся и громко запел:

Храни вас Бог в веселье, господа, И пусть ничто не портит торжества! Христос, Спаситель наш, на свет явился В день Рождества, Чтоб уберечь нас всех от власти Сатаны, Когда собьемся мы с пути.[49]

Джул знала, что сбилась с пути. Убила глупую болтливую девчонку, убила умышленно, с особой жестокостью. И не найдется тот, спаситель, кто избавит ее от того, что двигало ею в ту роковую минуту. В ее жизни никогда не было спасителя.

Дело сделано. И нет пути назад. В холодном одиночестве она коротала ночь двадцать третьего декабря на автовокзале, слушая пьяные вопли и уголком автобусного билета выскабливая из-под ногтей чью-то засохшую кровь. А в это время добропорядочные люди пекли пряники, жевали мятные конфеты, завязывали банты на подарках. Они ссорились, украшали свои дома, мыли посуду после семейного ужина, охмелевшие от глинтвейна, смотрели милые старые фильмы.

А Джул сидела здесь. Она заслужила этот холод, это одиночество, алкашей, и мусор, и еще тысячи куда более тяжких наказаний и пыток.

Стрелки часов лениво передвигались по циферблату. Вот они добрались до полуночи, и официально наступил канун Рождества. Джул купила в автомате горячий шоколад.

Она выпила его, и на душе стало теплее. Она уговорила себя не впадать в отчаяние. В конце концов, она храбрая, умная и сильная. Она с блеском провернула дело. Даже стильно. Совершила убийство мерзкой кошачьей статуэткой в красивом национальном парке, над живописным оврагом. Без единого свидетеля. Нигде не оставив ни капли крови.

Убийство Брук она считала самозащитой.

Людям необходимо защищать себя. Это заложено в человеческой природе, и Джул тренировалась годами, оттачивая мастерство. Сегодняшние события доказали, что она превзошла саму себя. Да что там говорить, она продемонстрировала феноменальные способности – боевого мутанта, суперсущества. Гребаный Росомаха не переставал оплакивать тех, кого пронзили его когти. Он постоянно убивал людей в целях самозащиты или ради достойной цели. Та же история с Борном, Бондом и всей прочей братией. Герои не стремились к пряникам, подаркам и мятным леденцам. И Джул не будет. Можно подумать, когда-то у нее все это было. Выходит, и горевать не о чем.

Храни вас Бог в веселье, господа, И пусть ничто не портит торжества!..

Пьяница снова затянул свою песню.

– Заткнись, или я сама заткну твой поганый рот! – рявкнула Джул.

Пение смолкло.

Она допила шоколад. Нет, она не станет думать о том, что сбилась с пути. Не поддастся чувству вины. Она и дальше пойдет тропой супергероя.

Джул Уэст Уильямс провела день двадцать четвертого декабря в девятнадцатичасовой поездке на автобусе и уснула ранним рождественским утром в отеле возле аэропорта Портленда, что в штате Орегон. В одиннадцать утра она отправилась на шаттле в аэропорт и зарегистрировала свой багаж на вечерний рейс до Лондона бизнес-классом. Она съела гамбургер в фудкорте[50]. Накупила книг и обрызгала себя незнакомыми духами в дьюти-фри.

Декабрь 2016 года

Сан-Франциско

Накануне злополучной прогулки раздался звонок от Брук.

– Ты где? – рявкнула Брук не здороваясь. – Ты не видела Имми?

– Нет. – Джул только что закончила тренировку и сидела на скамейке возле фитнес-клуба Хейт-Эшбери.

– Я послала ей тонну сообщений, но она не отвечает, – сказала Брук. – Отключила Snapchat и Instagram. Я уже готова рвать и метать, но решила позвонить тебе и узнать, может, ты в курсе, что происходит.

– Имми никому не отвечает, – невозмутимо произнесла Джул.

– Где ты?

Джул не видела причин лгать.

– В Сан-Франциско.

– Так ты здесь?

– Постой, и ты здесь?

Ла-Хойя, где жила Брук, находился в добрых восьми часах езды.

– Мои школьные друзья учатся в колледже Сан-Франциско, так что я сняла номер в отеле и прикатила. Но получается так, что днем они все на работе или готовятся к экзаменам. Сегодня утром я собиралась встретиться с Чипом Лаптоном, но этот гад меня продинамил. Даже не предупредил заранее – прислал эсэмэску, уже когда я ждала его в этом гребаном зале среди дохлых змей.

– Дохлых змей?

– Это тихий ужас, – застонала Брук. – Я в Академии наук[51]. Умник Лаптон сказал, что хочет пойти посмотреть выставку по герпетологии[52]. Мне охота залезть к нему в штаны, иначе я бы никогда не согласилась. А Имми с тобой в Сан-Франциско?

– Нет.

– Когда эта чертова Ханука[53]? Может, Имми поехала праздновать к своим?

– Ханука уже идет. Но Имми не собиралась домой. Вроде, она в Мумбаи подалась. Но я не знаю точно.

– Ладно. Приходи тогда, раз ты в городе.

– Куда, к змеям?

– Да. Боже, умираю от скуки. Ты далеко?

– Я должна…

– Только не говори, что у тебя куча дел. Мы будем бомбить Имми эсэмэсками и заставим ее вернуться к нам. Там хоть есть телефонная связь, в этом Мумбаи? Ну, если нет, будем связываться по электронке. Приезжай, найдешь меня в этом гадюшнике, – сказала Брук. – Только надо договориться о времени посещения. Я скину тебе эсэмэской номер телефона.

Джул хотелось увидеть все на свете. В Академии наук она еще не побывала. К тому же ей не терпелось узнать, что известно Брук о жизни Имоджен после Мартас-Винъярда. Поэтому она, не раздумывая, прыгнула в такси.

Академия представляла собой музей естественной истории, полный костей динозавров и чучел.

– Мне назначено на два часа, – сказала Джул администратору отдела герпетологии.

– Ваши документы, пожалуйста.

Джул показала ему студенческий билет Вассара, и ее пропустили.

– В нашей экспозиции более трехсот тысяч образцов из ста шестидесяти шести стран мира, – сказал он. – Хорошего дня.

Коллекция экспонатов размещалась в нескольких залах. Своей атмосферой помещение напоминало нечто среднее между библиотекой и складом. На полках стояли стеклянные бутылки с заспиртованными змеями, ящерицами, жабами и совсем уж экзотическими существами, не известными Джул. Все они были тщательно промаркированы.

Джул знала, что ее ждет Брук, но так и не отправила ей сообщение о том, что приехала. Вместо этого девушка медленно бродила между рядами полок, неслышно ступая по полу.

Она запомнила названия большинства увиденных рептилий. Xenopus leivis, африканская шпорцевая лягушка. Crotalus cerastes, гремучник. Crotalus ruber, красный гремучник. В памяти сохранились названия гадюк, саламандр, редких лягушек, крошечных змеек, обитающих лишь на далеких островах.

Гадюки, свернувшиеся кольцами, болтались в темной жидкости. Джул прикасалась пальцами к их ядовитым ртам и чувствовала, как ее пронизывает страх.

Она повернула за угол и увидела Брук, которая сидела на полу в проходе, разглядывая крупную желтую лягушку в банке на нижней полке.

– Жду тебя целую вечность, – проворчала Брук.

– Я залюбовалась змеями, – сказала Джул. – Вот это мощь.

– Какая там мощь. Они же мертвые, – фыркнула Брук. – Лежат себе, свернувшись, в бутылках, и никто их не любит. Боже, только представь себе эту унылую картину, если после твоей смерти родственники зальют тебя формальдегидом и сохранят в гигантской банке?

– У них внутри яд, – продолжала Джул, думая о гадюках. – Некоторые змеи способны убивать животное в тридцать раз крупнее их самих. Ты не думала о том, как это здорово, иметь такое оружие внутри себя?

– Они чертовски омерзительны, – взрогнула Брук. – И не стоят того. Как бы то ни было, меня уже тошнит от этих гадов. Пойдем выпьем эспрессо.

В снэк-баре подавали обжигающий горький кофе в крошечных чашках и итальянское мороженое. Брук посоветовала Джул заказать ванильное, и они аккуратно вылили приготовленный эспрессо на мороженое.

– У этого десерта есть название, – сказала Брук, – но когда мы ездили в Италию, я не удосужилась его запомнить. Нам так подавали мороженое в маленьком ресторанчике на какой-то площади. Моя мать все пыталась рассказать мне историю площади, а отец талдычил: «Практикуйся в итальянском!» Нас с сестрой это утомляло до чертиков. Всю дорогу мы закатывали глаза, но, как только дело доходило до еды, тут нас прорывало. Ты была в Италии? У итальянцев паста – это нечто, за пределами моего понимания, говорю тебе. Ее надо объявить вне закона. – Она подняла вазочку с мороженым и выпила из нее остатки кофе. – Я иду к тебе ужинать, – неожиданно заявила она.

Джул не стала возражать, потому что они еще не поговорили об Имоджен.

Они купили колбасу, пасту и красный соус. У Брук в багажнике машины нашлась бутылка вина. Пока Брук бродила по квартире, Джул спешно убрала в ящик комода стопку счетов и квитанций, перевернув их лицом вниз, и спрятала под подушку бумажник.

– Клёвое местечко. – Брук пробежалась пальцами по подушкам-ежикам и стеклянным вазочкам, набитым красивыми шариками и стразами. Она оглядела узорчатую скатерть, красные кухонные шкафы, декоративные статуэтки и книги, которые принадлежали прежнему жильцу. Потом достала с полки кастрюлю и наполнила ее водой для пасты. – Нужно поставить елку, – размышляла она. – Хотя, постой, ты иудейка? Нет, ты не иудейка.

– У меня нет веры.

– У каждого есть какая-то вера.

– Нет.

– Не придуривайся, Джул. Вот я, например, пенсильванская немка[54] по маме и ирландская католичка и кубинка по отцу. Это не значит, что я христианка, но каждый год я возвращаюсь домой в канун Рождества и делаю вид, будто тащусь от полуночной мессы. А ты?

– Я не праздную Рождество. – Джул надеялась, что Брук все же заткнется. Она была не готова к таким расспросам. Ее легенда ограничивалась героической историей происхождения, других мифов она пока не придумала.

– Как грустно, – сказала Брук, открывая бутылку вина. – Ладно, рассказывай про Имми.

– Мы с ней приехали сюда, – начала Джул. – Но всего на неделю. Потом она сказала, что едет в Париж, попрощалась, а позже написала, что Париж мало чем отличается от Нью-Йорка, поэтому она решила податься в Мумбаи. Или в Каир.

– Я знаю, что она не поехала домой. Мне пришло электронное письмо от ее мамы, – сказала Брук. – О, и я знаю, что она бросила Форреста. Имми прислала мне сообщение, что он раскис, как жалкий полосатый кот, и что она рада от него избавиться, но подробностей я так и не услышала. Она не рассказывала тебе про уборщика?

Этого разговора Джул и ждала, но знала, что должна действовать осторожно.

– Немного. А тебе она что говорила?

– Она позвонила мне на следующий день после того, как я уехала с Винъярда, и сказала, что сама во всем виновата и что вместе с тобой отправляется отдохнуть в Пуэрто-Рико, – сообщила Брук.

– Мы не были в Пуэрто-Рико, – сказала Джул. – Мы приехали сюда.

– Черт, ненавижу ее скрытность! – вспылила Брук. – Я люблю Имми, но она такая непредсказуемая и все держит в тайне. Меня это просто бесит.

Джул почувствовала, что пора встать на защиту Имоджен.

– Имми всего лишь пытается быть верной себе, вместо того чтобы постоянно угождать другим, – заметила она.

– На самом деле я бы не возражала, если бы она чуть активнее пыталась угождать другим, – сказала Брук. – Если на то пошло, ей еще учиться и учиться этому.

Брук подошла к телевизору, как если бы уже окончательно высказалась по поводу Имоджен Соколофф. Она пощелкала пультом, пока не нашла канал, по которому только что начался старый фильм с Бетт Дэвис.

– Давай посмотрим, – предложила она. Налила себе второй бокал вина и разложила пасту по тарелкам.

Девушки смотрели черно-белый фильм, в котором все щеголяли в шикарных нарядах, но буквально сживали друг друга со свету. Спустя час раздался стук в дверь.

Это была Мэдди, хозяйка квартиры.

– Мне нужно включить и выключить воду в умывальнике ванной, – сказала она. – Этажом ниже работает водопроводчик. Он просит, чтобы я помогла ему разобраться в причине засора.

– Ты не могла бы зайти попозже? – спросила Джул.

– Он сейчас в моей ванной, – объяснила Мэдди. – Это займет не больше минуты. Ты даже не заметишь, что я здесь.

Джул взглянула на Брук. Та сидела, закинув ноги на журнальный столик.

– Входи.

– Спасибо, ты – лучшая. – Джул последовала за Мэдди в ванную, где хозяйка принялась возиться с кранами. – Думаю, этого достаточно, – сказала Мэдди, направляясь к двери. – Пойду посмотрю, что там у меня в раковине творится. Надеюсь, больше не вернусь.

– Спасибо, – сказала Джул.

– Нет, это тебе спасибо, Имоджен. Извини, что испортила вечер.

Черт.

Проклятье.

За Мэдди захлопнулась дверь.

Брук выключила телевизор. Она держала в руке мобильник.

– Что она сказала?

– Тебе пора домой, – произнесла в ответ Джул. – Ты много выпила. Я вызову тебе такси.

Джул поддерживала непрерывный треп, пока Брук не уселась в машину, но, как только такси отъехало от дома, в кармане запищал телефон Имми.

Брук Лэннон: Имми! Ты где?

БЛ: Джул говорит, в Мумбаи? Или в Каире.

БЛ: Это правда?

БЛ: Кстати, Вивиан повела себя как настоящая сука, но я не могу поверить, что у них с Айзеком что-то было. То есть, я хочу сказать, что могу в это поверить, но черт с ними.

БЛ: Прошлой ночью Чип Лаптон лапал меня за сиськи, а сегодня отшил. ДА ПОШЕЛ ОН! Жаль, что тебя нет рядом, хотя здесь такой отстой, что ты бы не выдержала.

БЛ: Да, еще: Джул сказала своей хозяйке, что ее зовут Имоджен.????!!!!

Прочитав это, Джул ответила.

ИС: Привет. Я здесь.

БЛ: Привет!!!!!

ИС: Чип трогал тебя за сиськи?

БЛ: Только сиськи и могут тебя заставить ответить мне, хе-хе.

БЛ: Хотя, конечно, сиськи – это оч. важно.

Джул подождала с минуту, а потом написала:

ИС: Успокойся насчет Джул. Она моя давняя подруга.

ИС: Я сняла ей квартиру, пока она сама не устроится. Подписала договор об аренде, так что хозяйка думает, будто она – это я. Джул на мели.

БЛ: Не убедила. Кажется, у нее не все дома. Реально. Джул позволяет хозяйке НАЗЫВАТЬ СЕБЯ «ИМОДЖЕН».

ИС: Все в порядке.

БЛ: Не знаю. Это может подпортить твой кредитный рейтинг, а я знаю, как ты над ним дрожишь. К тому же это пугает. Чем тебе не кража личности? Подумай, это не просто городской миф.

БЛ: Кстати, ты где? В Мумбаи?

Джул не ответила. Ничего из того, что она могла бы сказать, не имело значения, если Брук становилась угрозой.

Последняя неделя сентября 2016 года

Сан-Франциско

За девять недель до того, как Брук напросилась к ней на ужин, Джул прилетела из Пуэрто-Рико в Сан-Франциско и поселилась в отеле «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Ноб Хилле[55]. Интерьеры гостиницы поражали роскошью: повсюду красный бархат, тяжелые светильники, завитушки и лепнина в стиле рококо, резные потолки. Джул предъявила кредитную карту Имоджен и ее удостоверение личности с фотографией. Администратор не задавал никаких вопросов и называл ее мисс Соколофф.

Джул поднялась в свой номер-люкс на верхнем этаже. Когда она увидела обитые кожей стулья и инкрустированный золотом комод, на душе стало легче.

Она долго стояла под душем, смывая с себя пот и грязь дорог и воспоминания о Пуэрто-Рико. Она скоблила кожу мочалкой и два раза вымыла голову шампунем. Потом надела пижаму, которую никогда раньше не носила, и спала до тех пор, пока не исчезла мучительная боль в шее.

Джул провела неделю в этом раю. Она чувствовала себя как в раковине. Сверкающий прочный панцирь отеля служил ей надежным укрытием.

* * *

В конце недели девушка изучила биржевые котировки, отправила несколько электронных писем и поехала осмотреть квартиру в Сан-Франциско. Мэдди Чанг показала ей апартаменты. Квартира, полностью обставленная, ничуть не напоминала те холостяцкие берлоги, что обычно сдают внаем. Особый уют ей придавали расставленные на полках необычные статуэтки и стеклянные вазочки с забавными коллекциями пуговиц, мраморных камушков и стразов, которые искрились и переливались в лучах света. На кухне с деревянными полами эффектно смотрелись красная мебель, стеклянные тарелки и тяжелые чугунные сковородки.

Передавая ключи, Мэдди объяснила, что квартиру более десяти лет арендовал одинокий джентльмен, но он умер. Выяснилось, что и родственников у него нет.

– Даже некому было сообщить о его смерти. Так что никто не приехал, чтобы забрать его вещи, – сказала она. – А у него был отменный вкус, и он так заботливо ухаживал за квартирой. Я подумала – буду сдавать ее с мебелью, как жилье на время отпуска. Тогда люди смогут оценить прелесть этих милых вещиц. – Она тронула вазочку с мраморными шариками. – Ни один благотворительный магазин не хочет их забрать.

– Как оказалось, что у него не было родных? – спросила Джул.

– Не знаю. Он был примерно моего возраста, когда умер. Рак горла. Никаких родственников я не нашла. И денег тоже. Может, он сменил имя или рассорился со своей семьей. Так бывает. – Женщина пожала плечами. Они уже стояли в дверях. – Тебе грузчики помогут с переездом? – поинтересовалась Мэдди. – Я спрашиваю, потому что предпочитаю быть дома, если дверь будет нараспашку целый день, но это не проблема, я все устрою.

Джул покачала головой.

– У меня всего один чемодан.

Мэдди ласково посмотрела на нее и улыбнулась.

– Чувствуй себя как дома, Имоджен. Надеюсь, ты будешь счастлива здесь.

Здравствуйте, мама и папа.

Я уехала с Мартас-Винъярда чуть больше недели назад и теперь путешествую. Еще сама не знаю, куда поеду! Может, в Мумбаи, а то и в Париж или Каир.

Жизнь на острове была тихой и мирной, но я чувствовала себя оторванной от остального мира. Все протекало в замедленном темпе. Простите, что не давала о себе знать. Мне просто нужно было выяснить для себя, кто я такая без школы, без семьи и всего, что на меня влияет. Надеюсь, вы понимаете?

У меня был парень на Мартас-Винъярде. Его зовут Форрест. Но мы расстались, и теперь я хочу посмотреть мир.

Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я буду спокойно путешествовать и заботиться о себе.

Вы всегда были замечательными родителями. Я думаю о вас каждый день.

С большой любовью,

Имоджен

Настроив Wi-Fi в своей новой квартире в Сан-Франциско, Джул отправила это электронное письмо с IP-адреса Имоджен.

Написала она и Форресту, вставляя в письмо любимые словечки и выражения Имми, стараясь сохранить ее интонацию и стиль.

Привет, Форрест.

Мне тяжело дается это письмо, но я должна тебе сказать: я не вернусь. Аренда оплачена до конца сентября, так что, если ты съедешь до первого октября, проблем не возникнет.

Я больше не хочу тебя видеть. Я ухожу. Ха-ха. Я уже ушла.

Я заслуживаю человека, который не станет смотреть на меня сверху вниз. Признайся, ты ведь именно так ко мне относишься. Потому что ты мужчина, а я женщина. Потому что я слабее тебя. Потому что я приемный ребенок, а ты, хоть и не любишь об этом говорить, слишком ценишь родословную. Ты уверен в своем превосходстве – еще бы, учился в престижном университете, а я бросила колледж. И для тебя работа над романом куда важнее всего того, что нравится мне и чем я хочу заниматься.

Правда в том, Форрест, что за мной – сила и власть. У меня есть собственный дом. И автомобиль. Я сама плачу по счетам. Я взрослый человек, Форрест. А ты – никто. Титулованный, но бесправный маленький мальчик.

Как бы то ни было, я ухожу. Я подумала, что тебе следует знать, почему.

Имоджен

Форрест прислал ответное письмо. Расстроенный, он просил прощения. Злился. Умолял.

Джул не стала отвечать. Вместо этого она отправила Брук два прикольных «вайна»[56] с котиками и короткое сообщение.

ИС: Рассталась с Форрестом. Может быть, он чувствует себя, как этот полосатый грустный кот.

ИС: А пушистый рыжий кот – это я. (Облегчение – вот что я испытываю!)

Пришел ответ от Брук.

БЛ: Есть новости от Вивиан?

БЛ: или от кого-нибудь еще из Вассара?

БЛ: Имми?

БЛ: Потому что я слышала от Кейтлин (Кейтлин Мун, а не Кейтлин Кларк), что

БЛ: Вивиан теперь встречается с Айзеком.

БЛ: Но я не верю ничему, что говорит Кейтлин Мун.

БЛ: Так что, возможно, это неправда.

БЛ: Просто я чуть не блеванула.

БЛ: Надеюсь, ты не расстроена.

БЛ: Я переживаю за тебя.

БЛ: Но, прощай, Форрест! Имми, ты достойна лучшего.

БЛ: О боже, Ла-Хойя – тоска, ла-ла-ла, почему ты молчишь? Ответь мне, сучка.

В тот же день по электронной почте пришло письмо от самой Вивиан, в котором она сообщила, что влюблена в Айзека Таппермана и надеется, что Имоджен поймет, ведь сердцу не прикажешь.

Джул постепенно привыкала к жизни, которой, как ей казалось, жила бы Имми. Однажды утром она постучалась в дверь Мэдди Чанг, держа в руках бумажный стакан с латте из соседнего кафе.

– Я подумала, что вам захочется выпить кофе.

Лицо Мэдди просветлело. Она пригласила Джул войти и познакомила со своей супругой, седовласой, холеной и стильно одетой дамой, которая в этот момент убегала «руководить корпорацией», как заявила Мэдди. Джул спросила, можно ли ей посмотреть книжный магазин, и хозяйка отвезла ее на своей «Вольво».

Магазин Мэдди оказался маленьким и захламленным, но уютным. Здесь торговали как старыми, так и новыми книгами. Джул купила два викторианских романа писателей, которых вряд ли читала Имми: Элизабет Гаскелл и Томаса Харди. Мэдди посоветовала ей «Сердце тьмы»[57] и «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда»[58], а еще книгу какого-то Гофмана под названием «Представление себя другим в повседневной жизни»[59]. Джул взяла их тоже.

В последующие дни Джул начала посещать выставки, рекомендованные Мэдди. Вспоминая Имоджен, Джул замедляла шаг и становилась немного рассеянной.

Имми никогда не фанатела от музеев. И не пыталась бы изучать историю искусств и запоминать даты.

Нет, Имми лениво бродила бы по залам, позволяя пространству диктовать настроение души. Она бы останавливалась, чтобы оценить красоту, но и только. Ведь ее существование не предполагало чрезмерных усилий и умственного напряжения.

Джул чувствовала, как много в ней теперь от Имми. И это утешало.

Третья неделя сентября 2016 года

Остров Кулебра, Пуэрто-Рико

За две недели до переезда в Сан-Франциско Джул напилась в стельку на острове Кулебра. Никогда прежде она не позволяла себе такого.

Кулебра – архипелаг у побережья Пуэрто-Рико. На главном острове по дорогам бродят дикие лошади. Шикарные отели тянутся цепочкой вдоль береговой линии, но центр города малопривлекателен для туристов. Остров больше известен как место для снорклинга, и здесь проживает небольшая американская диаспора.

Было десять часов вечера. Джул хорошо знала этот бар. С одной стороны к нему примыкала открытая терраса. Грязные белые вентиляторы жужжали по углам. Здесь тусовались толпы американцев, по большей части туристы, но среди завсегдатаев было и много экспатов. Бармен не просил Джул предъявить документы. На Кулебре почти никто не интересовался удостоверениями личности.

В тот вечер Джул заказала «Калуа»[60] со сливками. У барной стойки, через пару стульев от нее, развалился бородатый белый мужчина лет пятидесяти пяти – она не раз встречала его в этом заведении. В гавайской рубашке, с обгоревшим на солнце лбом, он говорил с акцентом западного побережья – Джул уже было известно, что он из Портленда. Правда, он не знала его имени. Рядом с мужчиной сидела женщина, явно его ровесница, с неряшливой копной седых кудрей на голове. Розовая футболка с глубоким декольте смотрелась довольно нелепо в сочетании с пестрой юбкой и сандалиями на босу ногу. Женщина принялась грызть соленые крендельки из миски на стойке бара.

Джул подали ликер. Она залпом осушила бокал и попросила повторить. Между парой по соседству разгорался спор.

– Эта добросердечная шлюха меня просто взбесила. – Женщина говорила с южным акцентом. Наверняка из Теннесси или Алабамы – напоминание о доме.

– Это всего лишь фильм, – возмутился мужчина.

– Идеальная девушка – шлюха, которая дает бесплатно. Фу, какая гадость.

– Я не знал, что так получится, – оправдывался мужчина. – Даже не думал, что тебя это заденет. Мануэль сказал, что фильм хороший. Мы поверили ему на слово; в чем проблема?

– Это унижает половину населения, Кенни.

– Я не заставлял тебя смотреть. К тому же очень может быть, что это непредвзятый взгляд на проституцию. – Кенни хмыкнул. – Типа, мы не должны плохо думать о девушке только из-за ее работы.

– Правильнее говорить секс-работа, – вклинился в разговор бармен и подмигнул, – а не проституция.

Джул допила второй коктейль и попросила еще.

– Там была всего лишь одна откровенная сцена, и этот парень в красном костюме, – сказал Кенни. – По-моему, ты слишком много времени проводишь со своими друзьями по книжному клубу. После ваших собраний ты становишься очень впечатлительной.

– Да иди ты! – произнесла дама, но с дружелюбной интонацией. – Ревнуешь меня к друзьям по книжному клубу, так и скажи.

Кенни заметил, что Джул поглядывает в их сторону.

– Привет! – крикнул он, поднимая свой бокал с пивом.

Джул почувствовала, как три «Калуа» накрыли ее липкой волной. Она улыбнулась даме.

– Это твоя жена, – пробормотала она заплетающимся языком.

– Я его подружка, – уточнила дама.

Джул кивнула.

Вечер покачнулся. Кенни и его подруга, они разговаривали с ней. Джул смеялась. Они сказали, что ей нужно немного поесть.

Но она все время промахивалась мимо рта. И жареная картошка казалась слишком соленой.

Кенни с подругой все еще обсуждали фильм. Дама костерила парня в красном костюме.

Кто этот парень? У него был енот? Он дружил с деревом. Нет, с единорогом. Окаменевший парень вечно грустил. Он был обречен оставаться каменным истуканом, и никто его не любил. А потом появился другой – он не говорил, кто он такой. Старик, но с крепким телом и металлическим скелетом. Постой, постой. Там еще был парень с кожей синего цвета. И обнаженная женщина. Парочка синих. Джул вдруг обнаружила себя на полу бара.

Она не поняла, что с ней случилось. Ладони саднило. С руками явно было что-то не так. Во рту разливался странный сладковатый привкус. Похоже, она переборщила с «Калуа».

– Ты остановилась в «Дель-Маре»? Это если идти вверх по дороге? – спросила подружка Кенни.

Джул кивнула.

– Мы должны проводить ее, Кенни, – сказала дама. Она сидела на корточках возле Джул. – Там дорога совсем не освещена. Еще не хватало, чтобы бедняжка оказалась под колесами.

Они вышли на улицу. Кенни почему-то не оказалось рядом. Женщина, подхватив Джул под руку, повела ее по темному шоссе туда, где светились огни «Дель-Мара».

– Мне нужно рассказать тебе одну историю, – громко сказала Джул. Ей хотелось выговориться.

– Ты уверена? – спросила дама. – Лучше смотри под ноги. Темень непроглядная.

– Это история про девочку. – Джул словно и не слышала свою спутницу. – Нет, история про мальчика. Она случилась давным-давно. Один мальчик толкнул знакомую девочку об стену. Другую девочку, не меня.

– Хм.

Джул знала, что рассказывает совсем не так, как нужно, но продолжала говорить. Теперь уже ничто не могло ее остановить.

– Он некрасиво обошелся с той девочкой в переулке позади супермаркета, ночью. Да? Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, да.

– Эта девочка знала его и пошла с ним, когда он пригласил, потому что ей нравилось его лицо. Эта глупышка не умела правильно отказывать. Тем более с кулаками. А может, и не важно, что она говорила, потому что он все равно не слушал. Суть в том, что девочка оказалась слабачкой. Ни мускулатуры, ни навыков борьбы. В руках только полиэтиленовый пакет с молоком и пончиками.

– Ты южанка, дорогая? – спросила подружка Кенни. – Как я раньше не заметила? Я из Теннесси. А ты откуда?

– Она не рассказала взрослым, что произошло, доверилась только паре подружек в туалете. Так я и узнала об этом.

– Угу.

– Прошло два года. Поздним вечером тот самый мальчишка возвращался домой из кино. Мне уже стукнуло шестнадцать, и, знаешь, я была в хорошей форме. Я тебе не говорила? Я могу за себя постоять. Так вот, однажды вечером я пошла в кино и встретила того парня. Увидела его, когда шла обратно домой. Я не должна была находиться одна на улице, так все говорят. Но я была на улице, одна. Тому мальчишке тоже не следовало разгуливать по ночам в одиночку.

Вся эта история вдруг показалась забавной. Джул чувствовала, что ей необходимо остановиться и посмеяться от души. Она застыла на дороге и ждала, пока накатит смех. Но он почему-то не шел.

– У меня в руке был стакан с голубым слашем[61], – продолжала она, – большим таким, как продают в кинотеатрах. На ногах – босоножки на каблуке с ремешками. Дело было летом. Ты любишь красивую обувь?

– У меня бурсит, – сказала дама. – Все, пошли.

Джул послушно зашагала по дороге.

– Я сняла босоножки. И окликнула того парня. Наврала ему, что хочу вызвать такси – там, на углу, в темноте. Я сказала, что у меня разрядился телефон, спросила, не может ли он мне помочь. Парень решил, что я безобидная. В одной руке у меня была босоножка, в другой – стакан с напитком. Моя вторая босоножка валялась на земле. Парень подошел ко мне. Левой рукой я плеснула ему в лицо слашем и нанесла удар каблуком. В висок.

Джул ждала, что скажет дама. Но та молчала. Лишь крепко держала руку Джул.

– Он бросился на меня, хотел схватить за талию, но я подняла колено и ударила его в челюсть. Потом снова замахнулась туфлей. И обрушила ее на макушку. Попала прямо в темечко. – Ей почему-то казалось важным объяснить, куда именно пришелся удар. – Я била его каблуком, снова и снова.

Джул остановилась и заставила даму посмотреть ей в лицо. В темноте Джул могла разглядеть лишь добрые морщинки вокруг глаз женщины, но не сами глаза.

– Он лежал на земле с открытым ртом, – продолжала она. – Кровь хлестала из носа. Он выглядел мертвым, мэм. Он не поднимался. Я огляделась по сторонам. Уже было очень поздно. Ни души вокруг, ни огонька. Я не могла сказать, жив он или мертв. Я подняла с земли стакан из-под слаша, босоножки и пошла домой. Дома я сняла с себя всю одежду и сложила ее в полиэтиленовый пакет для продуктов. Утром притворилась, будто иду в школу.

Джул опустила руки, и они повисли плетьми. Она вдруг почувствовала слабость, головокружение и пустоту.

– Так он умер? – спросила, наконец, подружка Кенни.

– Он не умер, мэм, – медленно произнесла Джул. – Я искала его имя в Интернете. Искала каждый день, а оно все не всплывало, пока однажды я не увидела его фотографию в местной газете. Этот парень выиграл поэтический конкурс.

– Серьезно?

– Он так и не заявил о случившемся. В ту ночь я поняла, кто я на самом деле, – сказала Джул. – Узнала, на что я способна. Вы понимаете меня, мэм?

– Я рада, что он остался жив, дорогая. Думаю, что ты не умеешь пить.

– Я вообще не пью.

– Послушай. Со мной тоже случилась такая история, много лет назад, – сказала дама. – Как с той девочкой, о которой ты рассказывала. Я не люблю о ней вспоминать, но это было. Я пережила ее, извлекла уроки, и сейчас со мной все в порядке, ты слышишь?

– Да, хорошо.

– Я подумала, что тебе будет полезно это знать.

Джул посмотрела на даму. Красивая, ничего не скажешь, Кенни повезло.

– Ты знаешь настоящее имя Кенни? – спросила Джул. – Как его зовут на самом деле?

– Давай я отведу тебя в номер, – сказала женщина. – Я должна убедиться, что ты в безопасности.

– Именно тогда я почувствовала, что во мне живет супергерой! – воскликнула Джул.

После этого она оказалась в своей комнате, и мир погрузился в черноту.

Утром Джул проснулась с жуткими волдырями. На каждой ладони, чуть ниже пальцев, гноились по четыре шишки.

Она лежала в постели и тупо смотрела на них. Потом потянулась к тумбочке за нефритовым кольцом. Оно так и не налезло на опухшие пальцы.

Она выдавила гнойники, наблюдая за тем, как желтоватая жидкость впитывается в мягкие гостиничные простыни. Джул знала, что так на коже быстрее образуется мозолистая корка.

Да, это не кино о девушке, которая бросает опостылевшего бойфренда, подумала она. Или о девушке, которая убегает от своей властной матери. Это даже не история супергероя, который спасает любимую женщину или объединяется с лихой напарницей в обтягивающем костюме.

«Отныне я – главное действующее лицо, – напомнила себе Джул. – Мне вовсе не нужно быть невесомой, ходить полуголой и скалить ровные зубы.

Я – центр Вселенной».

Как только она оторвала голову от подушек, к горлу подступила тошнота. Джул помчалась в ванную, уперлась воспаленными ладонями в прохладный кафель пола, но ее так и не вырвало.

Рвотные позывы долго и мучительно терзали ее тело, но ничего, кроме слюны, не выходило. Она прижала к лицу салфетку, которая тут же намокла. Она обхватила себя руками и тяжело дышала, пока ее била крупная дрожь.

Наконец, дыхание замедлилось.

Джул поднялась с пола. Она приготовила кофе и выпила его. Потом открыла рюкзак Имми.

Она вытащила бумажник Имми – с серебряной застежкой и миллионом маленьких кармашков, в которых лежали кредитные карты, квитанции, читательский билет библиотеки Мартас-Винъярда, студенческий билет и карта на питание в столовой Вассара, карта клиента «Старбакса», полис медицинского страхования и ключ-карта от гостиничного номера Имми. Шестьсот двенадцать долларов наличными.

Джул вскрыла посылку, доставленную вчера для Имми почтовой службой FedEx. Шмотки из интернет-магазина: четыре платья, две футболки, пара джинсов, шелковый джемпер. Каждый предмет одежды стоил так дорого, что Джул невольно ахнула, когда увидела упаковочный лист.

Номер Имми находился рядом. Теперь у Джул был ключ. В комнате царила чистота. Только на столешнице раковины в ванной валялась неряшливая косметичка, в которой Джул нашла паспорт Имоджен и несметное количество всяких тюбиков и палеток. На вешалке для полотенец висел уродливый бежевый бюстгальтер. На безопасной бритве осталось несколько волосков.

Джул взяла паспорт Имми и сравнила лицо на фотографии с собственным отражением в зеркале. Разница в росте между ними составляла всего пару сантиметров. В паспорте значился цвет глаз – зеленый. Волосы у Имми были на оттенок светлее. Джул весила значительно больше, но только за счет мышечной массы, и это можно было легко скрыть правильно подобранной одеждой.

Она вытащила из бумажника студенческий билет Вассара и другие документы. На фотографии в карте для питания в столовой хорошо просматривались длинная шея Имми и тройной пирсинг в ухе. Фото на студенческом билете было мельче и казалось слегка размытым, так что ухо не бросалось в глаза. Джул вполне могла пользоваться этим удостоверением личности.

Маникюрными ножницами она разрезала карту на питание на мелкие кусочки и спустила их в унитаз.

Потом она выщипала брови, сделав их тонкими, как у Имми. Все теми же маникюрными ножницами укоротила челку. Она нашла у Имми коллекцию винтажных резных колец: аметистовое в форме лисы, абстрактный силуэт, деревянную уточку, сапфировое со шмелем, серебряного слоника, серебряного скачущего кролика, зеленую нефритовую лягушку. Ни одно из них не годилось для ее раздутых пальцев.

Следующую пару дней она копалась в компьютерных файлах Имми. Теперь Джул жила на два номера. В обоих был кондиционер. Иногда она открывала дверь на террасу и окуналась в густую липкую жару. Она заказывала в номер блинчики с шоколадным соусом и манговый сок.

На банковских и инвестиционных счетах Имми хранилась внушительная сумма – восемь миллионов долларов. Джул запомнила номера счетов и пароли, телефоны банков и адреса электронной почты.

Она научилась подделывать петлеобразную подпись Имоджен с паспорта и внутренних клапанов суперобложек ее книг. Она скопировала почерк из блокнота Имми, заполненного каракулями и списками покупок. Создав электронную подпись, она нашла имя семейного адвоката Имми и сообщила ему, что она (Имми) в ближайшем году собирается много путешествовать по миру. Поэтому хочет составить завещание в пользу своей нуждающейся подруги, Джульетты Уэст Уильямс, тоже сироты, к тому же лишившейся стипендии в колледже. Часть средств она бы хотела передать Лиге защиты животных Северного берега и Национальному фонду почек.

Адвокат сказал, что формальности займут несколько дней, но пообещал все устроить. Никаких проблем. Имоджен Соколофф является совершеннолетней по закону.

Джул изучила стиль письма Имми в электронной переписке и Instagram: особенности построения фраз и выделения абзацев, подпись, слог и любимые словечки. Она закрыла все аккаунты Имми в социальных сетях. Все равно они находились в спящем режиме. Она постаралась удалить как можно больше фотографий Имми. Убедилась в том, что все кредитные карты Имми подключены к системе автоплатежей с ее банковских счетов. С помощью электронной почты Имми она сменила пароли.

Она просматривала местные газеты, но не находила никаких новостей.

Джул купила в супермаркете краску для волос и обесцветила пряди, воспользовавшись зубной щеткой. Она училась улыбаться, не показывая зубов. Морщиться от хронической боли в шее.

Наконец, адвокат прислал по электронной почте образец завещания. Джул распечатала его в бизнес-центре гостиницы. Она сложила документы в чемодан и решила, что ждала достаточно долго. Джул купила билет до Сан-Франциско на имя Имоджен. И выписалась из отеля, рассчитавшись за оба номера.

Вторая неделя сентября 2016 года

Кулебра, Пуэрто-Рико

За две с половиной недели до своего отъезда в Сан-Франциско Джул тряслась рядом с Имоджен на заднем сиденье «джипа» по ухабистой дороге из аэропорта Кулебры. Имми забронировала курортный отель.

– Я приезжала сюда с семьей моей подруги Битси Коэн, когда нам было по двенадцать. – Имми обвела рукой мелькающие за окном виды. – Битси после аварии на велосипеде зашили челюсть. Помню, она целыми днями пила только безалкогольные дайкири. Никакой еды. Однажды утром мы отправились на яхте к крошечному островку, Кулебрита. Там черные вулканические скалы, я в жизни ничего подобного не видела. Мы занимались снорклингом, но Битси с ее челюстью он был противопоказан, и она ужасно бесилась.

– Мне один раз тоже зашивали челюсть. – Джул сказала правду, но тотчас пожалела об этом. На самом деле история была не из веселых.

– Что случилось? Ты упала с мотоцикла одного из стэнфордских бойфрендов? Или тебя покалечил все тот же тренер-злодей?

– Это была драка в раздевалке, – соврала Джул.

– Еще одна? – Имми выглядела немного разочарованной.

– Ну, только на этот раз мы были голые, – сказала Джул, чтобы развеселить ее.

– Да ладно.

– После тренировки по бегу в десятом классе. Короче, битва нагишом, в душевой, трое против одного.

– Прямо как в порнушке про тюрьму.

– Не так сексуально. Мне сломали челюсть.

– Лошади, – вклинился в разговор таксист, показывая вперед. Так и есть: три лошадки с умильно косматыми гривами застыли посреди дороги. Водитель посигналил.

– Не надо их пугать! – воскликнула Имоджен.

– Они не боятся, – сказал таксист. – Смотрите. – Он снова нажал на клаксон, и лошади медленно двинулись в сторону, не выказывая особого недовольства.

– Ты любишь животных больше, чем людей, – заметила Джул.

– Люди – уроды, что лишний раз подтверждает история, которую ты только что рассказала. – Имоджен достала из сумки пачку салфеток и промокнула лоб. – Ты когда-нибудь видела лошадей-уродов? Или коров? То-то же. И не увидишь.

Таксист снова вставил словечко.

– А змеи?

– Они не уроды, – сказала Имми. – Змеи пытаются выжить, как и все остальные.

– А как же ядовитые? – возразил таксист. – Они же опасны.

– Змеи кусают, когда напуганы. – Имми подалась вперед. – Они нападают, чтобы защитить себя.

– Или если им хочется есть, – добавил таксист. – Хотя бы раз в день. Ненавижу змей.

– Мышке легче умереть от укуса гремучей змеи, чем, скажем, попасть в лапы коту. Кошки играют со своей добычей, – ответила Имми. – Дразнят, дают ускользнуть, а потом снова настигают.

– Выходит, и коты еще те засранцы, – подвел итог водитель.

Джул рассмеялась.

Они остановились перед отелем. Имми заплатила таксисту американскими долларами.

– И все-таки я за змей, – сказала Имоджен. – Мне они нравятся. Спасибо за поездку.

Таксист вытащил их чемоданы из багажника и укатил.

– Когда ты встретишься со змеей, вряд ли она тебе понравится, – сказала Джул.

– А вот и нет. Я бы полюбила ее и приручила. Носила бы на шее, как ожерелье.

– Ядовитую змею?

– Конечно. Я же привезла тебя сюда, верно? – Имоджен обняла ее одной рукой. – Буду кормить тебя вкусными мышками и другими лакомствами для змеек, позволю тебе лежать на моих плечах. А всякий раз, когда в этом возникнет необходимость, ты, голая, будешь душить моих врагов насмерть. Идет?

– Змеи всегда голые, – заметила Джул.

– Но ты – особенная змея. Большую часть времени ты будешь в одежде.

Имми проследовала вперед, в фойе отеля, волоча за собой два своих чемодана.

Отель, выдержанный в бирюзовых тонах, поражал своим гламурным шиком и привлекал толпы туристов. Все вокруг утопало в зелени и ярких экзотических цветах. Джул и Имоджен поселились в соседних номерах. Отель располагал двумя бассейнами и собственным пляжем, который тянулся длинной белой полосой с причалом на дальнем конце. В меню ресторана преобладали рыба, морепродукты и тропические фрукты.

Распаковав багаж, они встретились за ужином. Имми выглядела свежей и счастливой от обилия великолепной еды. Она не выказывала ни малейшего признака тревоги или чувства вины. Просто существовала в своем красивом мире.

После ужина они отправились вниз по дороге к местечку, которое в Сети описывали как бар экспатов. Большую часть помещения занимала круглая барная стойка в центре с барменом. Они взобрались на плетеные стулья. Имми заказала «Калуа» со сливками, а Джул предпочла диетическую колу с ванильным сиропом. Народ подобрался общительный. Имоджен тут же вступила в разговор с немолодым белым мужчиной в гавайской рубашке. Он рассказал, что вот уже двадцать два года живет на Кулебре.

– У меня был небольшой бизнес с травкой, – признался мужчина. – Я выращивал ее в своей гардеробной – подсветка, все дела, – а потом продавал. Это было в Портленде. Кто мог подумать, что мой бизнес кому-то помешает. Но копы загребли меня, и когда я вышел под залог, тут же взял билет на рейс до Майами. Оттуда на лодке перебрался в Пуэрто-Рико, а дальше на пароме – сюда. – Он жестом попросил у бармена еще пива.

– Так вы в бегах? – уточнила Имми.

Он фыркнул.

– Подумайте сами: я не считал свой бизнес криминальным, а значит, и не заслуживал уголовного преследования. Просто переехал на новое место жительства. Я ни от кого не скрываюсь. Здесь все меня знают. Правда, не знают моего имени, указанного в паспорте, но это неважно.

– И что за имя? – заинтересовалась Джул.

– Этого я вам не скажу, – рассмеялся он. – Точно так же, как не говорю и им. Здесь никому до этого нет дела.

– А чем вы зарабатываете на жизнь? – поинтересовалась Джул.

– Очень много американцев и богатых пуэрториканцев имеют здесь недвижимость для пляжного отдыха. Я ухаживаю за их домами. Платят наличными. Охрана, ремонт и все такое.

– А как же ваша семья? – спросила Имми.

– У меня не так много родни. Здесь есть подружка. Мой брат знает, где я нахожусь. Приезжает ко мне в гости раз или два в год.

Имоджен наморщила лоб.

– Вам никогда не хотелось вернуться?

Мужчина покачал головой.

– Даже не думал об этом. Когда слишком долго живешь вдали от дома, кажется, что уже и возвращаться не к кому и незачем.

Следующие три дня они провели у огромного, изогнутой формы бассейна, окруженного зонтиками и бирюзовыми шезлонгами. Джул, как та змея, обвилась вокруг шеи Имоджен. Они читали. Имоджен смотрела кулинарные видео-ролики на YouTube. Джул потела в тренажерном зале. Имоджен нежилась на спа-процедурах. Они купались и гуляли по пляжу.

Имоджен много пила. Официанты сбились с ног, подавая ей «Маргариту» к бассейну. Но она не выглядела грустной. Волшебная эйфория побега с Мартас-Винъярда не отпускала их несколько дней. Джул полагала, что они вышли победительницами. Именно о такой жизни мечтала Имоджен – свободной от амбиций и ожиданий, когда некому угождать и некого разочаровывать. Вдвоем они просто существовали, и медленно тянулись дни, напоенные ароматом кокоса.

Поздним вечером четвертого дня Джул и Имми сидели на открытом воздухе, погрузив ноги в горячую ванну, как часто бывало в доме Имми на Мартас-Винъярде.

– Может, мне все-таки вернуться в Нью-Йорк? – задумчиво произнесла Имоджен. – Надо бы повидаться с родителями.

Девушки совсем недавно поужинали. Имми потягивала через соломинку коктейль «Маргарита» из пластикового стаканчика с крышкой.

– Нет, не надо, – сказала Джул. – Останься здесь со мной.

– Помнишь того парня в баре? Он сказал, что, чем дольше живешь вдали от дома, тем меньше хочется вернуться. – Имоджен встала и стянула с себя рубашку и шорты, оставшись в цельном купальнике бронзового цвета с позолоченным кольцом на груди и глубоким вырезом. Она медленно погрузилась в горячую ванну. – Я не хочу сжигать мосты. Ведь там мои родители. Но в то же время я ненавижу дом. Там все… наводит на меня тоску. Взять хотя бы мой последний приезд – я тебе не рассказывала? Про зимние каникулы?

– Нет.

– Я уехала из колледжа и так радовалась, что могу наконец вырваться на волю. Я завалила политологию. Брук и Вивиан все время грызлись. Айзек меня бросил. И что ты думаешь? Дома я застаю отца в плачевном состоянии. Мама постоянно в слезах. Мой глупый страх беременности, драма с подругами, проблемы с парнем, плохие оценки – все казалось слишком мелочным, чтобы даже заикаться об этом. Отец буквально усыхал, прикованный к кислородной маске. Кухонный стол был завален лекарствами. Однажды он схватил меня за руку и прошептал: «Принеси своему старику бабку[62]».

– Что такое бабка?

– Ты никогда не ела бабку? Это как плюшка с корицей, только в сто раз вкуснее.

– Ты принесла?

– Я пошла и купила шесть бабок и давала ему каждый день по одной, пока не закончились зимние каникулы. И у меня возникало ощущение, что я могу хоть чем-то помочь, хотя на самом деле мы бессильны перед его болезнью. В день моего отъезда, уже по дороге в Вассар, куда меня вызвалась подбросить мама, я вдруг испытала настоящий ужас. Поняла, что не хочу видеть Вивиан. Или Брук. Или Айзека. Колледж показался бессмыслицей – та же школа, где из меня должна получиться дочь по образу и подобию моей мамы. Или девушка, которую лепил из меня Айзек. В любом случае, не та, какой хотела быть я. Как только мама уехала обратно, я вызвала такси и махнула на Мартас-Винъярд.

– Почему туда?

– Подальше от всех. Мы отдыхали там на каникулах, когда я была маленькой. Первые пару дней я даже не ставила телефон на подзарядку, и аккумулятор благополучно сдох. Я не хотела отвечать ни на какие звонки. Знаю, это звучит эгоистично, но я была вынуждена пойти на такой радикальный шаг. Пока мой отец так страдал, я просто не могла ни с кем говорить об Айзеке или о том, что провалила экзамен. Чтобы разобраться в себе, мне нужно было прочувствовать, что такое жизнь вдали от дома. От людей, которые все время чего-то ждут от меня, а потом разочаровываются. И я просто осталась одна на острове. Прожила в отеле месяц, когда вдруг поняла, что не вернусь. Я написала родителям, что со мной все в порядке и я арендовала дом.

– Как они отреагировали?

– Забросали меня электронными письмами и сообщениями. «Пожалуйста, приезжай домой, хотя бы на пару дней. Мы оплатим билет на самолет». «Отец хочет знать, почему ты не отвечаешь на его звонки». В общем, все в таком духе. Поскольку отец на диализе, они не могли приехать на Мартас-Винъярд, но буквально преследовали меня. – Имми вздохнула. – Я заблокировала электронную почту. Перестала думать о них. Знаешь, как по мановению волшебной палочки, просто выбросила из головы всякие мысли о них. И, не поверишь, меня это спасло. Возможно, я покажусь ужасным человеком, Джул, но было так приятно больше не чувствовать себя виноватой.

– Я вовсе не считаю тебя ужасным человеком, – сказала Джул. – Ты хотела изменить свою жизнь. Ты должна была сделать что-то из ряда вон выходящее, чтобы стать тем, кем стала.

– Вот именно. – Имми мокрой рукой коснулась коленки Джул. – Ладно, хватит. А что у тебя? – В этом была вся Имоджен: сначала она тараторила без умолку, обсасывая свои идеи, а потом, утомившись, задавала какой-нибудь вопрос.

– Я не вернусь, – сказала Джул. – Никогда.

– Что, дома все настолько плохо? – спросила Имми, пытаясь заглянуть в лицо Джул.

На какое-то счастливое мгновение Джул подумала, что кто-то может ее любить, она сама может любить и что она всего этого заслуживает. Ей казалось, что сейчас Имми понимает ее как никогда.

– Я как и ты, – сказала она. – Не хочу быть такой, как раньше. Мне хочется быть такой, какая я сейчас, здесь. С тобой. – Это прозвучало настолько искренне, насколько она вообще умела выражать свои чувства.

Имми потянулась к ней и поцеловала в щеку.

– В каждой семье своя хрень.

Джул прорвало. Слова полились потоком.

– Теперь мы друг для друга – семья. Я – твоя, а ты можешь стать моей.

Она ждала. Смотрела на Имми.

Она надеялась услышать от Имоджен, что они как сестры.

Что они подруги навек и да, они семья.

Ведь только что они так откровенно поговорили, и Имоджен должна была пообещать, что она никогда не оставит Джул, как оставила Форреста, как оставила мать и отца.

Но Имми ответила лишь мягкой улыбкой. Потом выбралась из джакузи и подошла к бассейну в своем сногсшибательном купальнике бронзового цвета. Она улыбнулась подросткам, которые валяли дурака на мелководье. Американским мальчишкам.

– Привет, ребята. Кто из вас хочет принести мне пакетик чипсов или крендельков из бара? – крикнула Имми. – У меня ноги мокрые. Не хочу там наследить.

Мальчишки вымокли еще больше, чем она, но один из них выпрыгнул из бассейна и наспех обтерся полотенцем. Тощий и прыщавый, но с хорошими зубами и длинным узким телом во вкусе Имми, отвесил ей неловкий поклон:

– К вашим услугам.

– Ты – принц среди мужчин.

– Слышали?! – крикнул он приятелям. – Я – принц.

Почему Имми хочет очаровывать всех? Даже этих малолеток, с которых и взять-то нечего. Но Имми всякий раз проделывала такое, когда ситуация становилась напряженной. Она отходила в сторону, вовлекая в орбиту своего обаяния новых людей, и те прыгали от счастья, что их заметили. Так произошло, когда она бросила своих подруг из Гринбрайара, променяв их на новых знакомых из школы Далтон[63]. Точно так же она оставила своего больного отца и далтонских подруг, когда уехала учиться в Вассар, а потом сбежала из Вассара на Мартас-Винъярд. Она оставила Форреста и Мартас-Винъярд ради Джул, но теперь и Джул, похоже, становилась прочитанной книгой. Имми нуждалась в свежих источниках восхищения.

Парнишка принес несколько пакетиков картофельных чипсов. Имоджен сидела в шезлонге, хрустела чипсами и расспрашивала новоиспеченного воздыхателя.

Откуда они приехали? «Из Мэна».

Сколько им лет? «Много, уже все можно! Ха-ха».

Нет, правда, сколько? «Шестнадцать».

Смех Имоджен эхом разнесся над бассейном. «Малыши!»

Джул встала и сунула ноги в шлепанцы. Было что-то такое в этих ребятах, от чего у нее мурашки бежали по коже. Она с отвращением смотрела, как они сражаются за внимание Имоджен, поднимая брызги в бассейне и демонстрируя свою мускулатуру. Джул совсем не хотелось беседовать с кучкой подобострастных старшеклассников. Пусть Имоджен тешит свое эго, если ей это необходимо.

На следующее утро Джул предложила взять напрокат лодку и отправиться на Кулебриту. Этот крошечный островок черных вулканических скал слыл заповедником дикой природы и привлекал своими пляжами. Имми упомянула о нем еще в первый день. Туда можно было добраться на водном такси, но тогда пришлось бы ждать обратный трансфер. Куда приятнее добраться туда самостоятельно, чтобы вернуться, когда захочешь. Консьерж дал Джул номер телефона парня, который сдавал лодки в аренду.

Имми не понимала, зачем самим брать лодку, если можно воспользоваться услугами местных. Да и вообще не видела смысла в поездке на Кулебриту. Она там уже бывала. А прозрачной морской воды хватало и в курортной зоне. К тому же ресторан под боком. Два бассейна с подогревом. И есть с кем пообщаться.

Но Джул не выдержала бы еще целый день у бассейна в компании с теми школьниками, тупыми выпендрежниками. Джул хотела поехать на Кулебриту – увидеть знаменитые черные скалы и пешком подняться на маяк.

Лодочник сказал, что будет ждать их на пристани у дальнего конца пляжа. Обошлись без формальностей. Джул и Имми подошли к пирсу, куда на двух небольших моторках подъехали двое молодых пуэрториканцев. Имми заплатила наличными. Джул показали, как управлять мотором и при необходимости пользоваться веслами, прикрепленными вдоль бортов. Парни оставили номер телефона, по которому следовало позвонить, чтобы вернуть лодку.

Имми дулась и капризничала. Она заявила, что спасательные жилеты драные, а лодка нуждается в покраске. Но все равно забралась внутрь.

Прогулка через залив заняла полчаса. Солнце припекало. Вода поражала яркой синевой.

На Кулебрите Джул и Имоджен спрыгнули в воду и вытолкали лодку на сушу. Джул выбрала тропинку, и они двинулись в путь. Имми шла молча.

– Куда теперь? – спросила Джул у развилки тропы.

– Куда хочешь.

Девушки свернули налево. Холм оказался крутым. На пятнадцатой минуте восхождения Имми поранила ступню о камень. Она уперлась раненой ногой в дерево, чтобы осмотреть рану.

– Ты в порядке? – спросила Джул.

Рана кровоточила, но лишь слегка.

– Да, лучше не бывает.

– Жалко, нет лейкопластыря, – посетовала Джул. – Надо было мне захватить.

– Но ты этого не сделала – чего теперь говорить?

– Я сожалею.

– Ты не виновата, – сказала Имми.

– Я имею в виду, сожалею, что с тобой это случилось.

– Ладно, проехали, – буркнула Имоджен и двинулась вверх по склону. Они взобрались на вершину холма, и перед ними открылся черный вулканический пейзаж.

Камни оказались не такими, как себе представляла Джул. Еще красивее. Почти зловещими. Темными и скользкими. Вода омывала и точила скалы, задерживалась в углублениях и, нагреваясь на солнце, образовывала большие бассейны с теплой водой. Некоторые камни были покрыты мягкими зелеными водорослями.

Вокруг не было ни души.

Имми разделась до купальника и, не говоря ни слова, скатилась в самый большой бассейн. Загорелая, она эффектно смотрелась в черном бикини с лямкой вокруг шеи.

Джул вдруг почувствовала себя мужеподобной толстухой. Мышцы, которые она так усердно накачивала, выглядели неуместно, а бледно-голубой купальник, в котором она проходила все лето, казался убогим.

– Вода теплая? – спросила она, подходя к мелкому бассейну.

– Вполне, – ответила Имми. Она наклонилась, брызгая водой на плечи и затылок. Джул бесило, что Имми до сих пор сердится на нее. В конце концов, она не виновата, что Имоджен поцарапала ногу. Ее вина лишь в том, что она захотела взять напрокат лодку и посмотреть Кулебриту.

Избалованный ребенок, Имми вечно дулась, если не получалось настоять на своем. Это был один из ее «пунктиков». Никто и никогда не осмеливался сказать «нет» Имоджен Соколофф.

– Поднимемся на маяк? – предложила Джул. Это была самая высокая точка на острове.

– Можно.

Джул хотела, чтобы Имми отнеслась к ее идее с энтузиазмом. Но Имми осталась равнодушной.

– Твоя нога в порядке?

– Вероятно.

– Ты хочешь прогуляться до маяка?

– Могу.

– Но у тебя есть желание?

– Что ты хочешь от меня услышать, Джул? «О, это моя мечта – увидеть маяк»? На Винъярде я каждый божий день смотрела на этот гребаный маяк. Ты хочешь, чтобы я сказала, что мне до смерти охота тащиться в гору со своей чертовой ногой в такую сумасшедшую жару, чтобы увидеть крошечный домик, похожий на миллион таких же домиков, которые я видела миллион раз? Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда чего ты хочешь?

– Я просто спросила.

– Я хочу вернуться в отель.

– Но мы только что приехали.

Имоджен вылезла из воды и натянула на себя одежду, засовывая ноги в сандалии.

– Может, вернемся, пожалуйста? Я хочу позвонить Форресту. Здесь сеть не ловит.

Джул вытерла ноги и тоже обулась.

– Почему ты вдруг решила позвонить Форресту?

– Потому что он мой парень, и я по нему скучаю, – ответила Имми. – А ты что думала? Что я порвала с ним?

– Ничего я не думала.

– Так вот, я не рассталась с ним. Просто приехала на Кулебру, чтобы сменить обстановку и сделать перерыв в отношениях, вот и все.

Джул закинула на плечо их общую сумку.

– Если хочешь вернуться – давай вернемся.

Джул чувствовала, как ощущение неизбывной радости, с которым она жила все эти дни, покидает ее. И даже экзотический остров показался невыносимо душным и унылым.

Девушки вытащили лодку далеко на берег, так что, когда вернулись на пляж, им пришлось толкать ее обратно по песку. Потом они прыгнули в воду и сели на весла, чтобы вывести лодку на достаточную глубину и запустить мотор.

Имоджен больше помалкивала.

Джул завела мотор и направила лодку к острову Кулебра, который маячил вдалеке.

Имми сидела на носу лодки, и ее профиль резко выделялся на фоне моря. Джул посмотрела на нее и почувствовала прилив нежности. Имми была красива, и в этой красоте проступала ее доброта. Доброта к животным. Доброта подруги, которая приносит твой любимый кофе, покупает тебе цветы, дарит книги и печет для тебя маффины. Никто не умел так веселиться, как Имми. Она притягивала к себе людей, ее все любили. В ней чувствовалась особая власть – богатство, уверенность, независимость, – которая окружала ее ореолом сияния. И, подумать только, Джул выпало счастье оказаться посреди ослепительно бирюзового моря рядом с таким редким, уникальным человеком.

Их ссора не имела никакого значения. Всему виной усталость, не более того. Споры и разногласия случаются даже между лучшими друзьями. Без этого не бывает искренних, настоящих отношений.

Джул заглушила мотор. Море стало очень спокойным. На горизонте не просматривалось ни одной другой лодки.

– Все в порядке? – спросила Имоджен.

– Извини, что заставила арендовать эту дурацкую лодку.

– Забей. Но выслушай меня, пожалуйста. Завтра утром я возвращаюсь на Мартас-Винъярд, к Форресту.

Джул стало нехорошо. Закружилась голова.

– С чего вдруг?

– Я же сказала тебе, что скучаю по нему. Мне стыдно, что я уехала вот так, тайком. Просто я расстроилась… – Имми замолчала, подбирая слова. – Из-за уборщика. Из-за того, как повел себя Форрест. Но мне не следовало бежать. Что-то я слишком часто сбегаю.

– Уж из-за Форреста точно нет смысла возвращаться на Винъярд, – сказала Джул.

– Я люблю Форреста.

– Тогда почему ты все время врешь ему? – огрызнулась Джул. – Почему ты здесь со мной? Почему ты до сих пор вспоминаешь Айзека Таппермана? Так не поступают, когда любят по-настоящему. Не сбегают от человека среди ночи и не ждут, что он обрадуется, когда к нему вернутся. Нельзя так обращаться с людьми.

– Ты просто ревнуешь меня к Форресту. Я понимаю. Но я не кукла, которой можно играть и ни с кем не делиться. – В голосе Имми зазвучали резкие нотки. – Я всегда думала, что ты любишь меня бескорыстно, без оглядки на мои деньги и все такое. Я думала, что мы похожи и что ты понимаешь меня. Мне было легко рассказывать тебе обо всем. Но я все больше и больше чувствую, что для тебя важнее Имоджен Соколофф, – девушка сделала акцент на своем имени, – но не я настоящая. У тебя свое представление о человеке, который тебе нравится. Но это не я. Тебе просто-напросто хочется носить мою одежду, читать мои книги и притворяться за мои же деньги. Это не истинная дружба, Джул. Да и что это за дружба, когда я за все плачу, ты пользуешься, и все равно тебе мало. Ты выведываешь мои секреты, а потом пытаешься мною манипулировать. Мне очень жаль тебя, правда. Ты мне симпатична, но в последнее время ты становишься кем-то вроде моего двойника. Прости, прости, что я вынуждена говорить все это, но ты…

– Что я?

– Ты какая-то мутная. Постоянно путаешься в деталях, в твоих историях концы с концами не сходятся, и такое впечатление, что ты сочиняешь на ходу. Мне не следовало приглашать тебя погостить у нас на Мартас-Винъярде. Поначалу все было хорошо, но теперь у меня такое чувство, будто меня используют, да еще и обманывают. Я должна расстаться с тобой. Это правда.

Головокружение усилилось.

Этого просто не могло быть.

Все последние недели Джул выполняла любую прихоть Имми. Она уходила, когда Имми хотела побыть одна, моталась с ней по магазинам, когда Имми затевала шопинг. Она терпела Брук, терпела Форреста. Когда нужно, Джул была слушателем, когда просили – выступала рассказчиком. Она приспособилась к окружающей среде, выучила писаные и неписаные кодексы поведения, принятые в мире Имми. Она держала рот на замке. Она прочитала сотни страниц Диккенса.

– Я – это не моя одежда, – сказала Имоджен. – Я – это не мои деньги. Ты хочешь, чтобы я была такой…

– Я вовсе не хочу, чтобы ты была кем-то кроме себя самой, – перебила ее Джул. – Не хочу.

– Но всем своим поведением доказываешь обратное, – возразила Имоджен. – Ты хочешь, чтобы я уделяла тебе внимание, когда мне этого не хочется. Ты хочешь видеть меня красивой и беззаботной, когда я чувствую себя уродиной и на душе паршиво. Ты хочешь надеть на меня корону – чтобы я готовила лучше всех, читала великую литературу, была великодушна со всеми, – но это не я, понимаешь? И это выматывает. Я не хочу наряжаться и играть ту роль, которую ты для меня написала.

– Это неправда.

– Корона слишком тяжела, Джул. Ты душишь меня. Заставляешь быть для тебя тем, кем я не хочу быть.

– Ты – моя самая близкая подруга. – Искреннее признание вырвалось из груди Джул громким и жалобным криком. Она всегда сторонилась людей. Для нее они были чужими; не оставляли в ее душе ни следа, и ей никого не жалко было терять. Джул нагородила столько лжи, чтобы завоевать любовь Имми. Она заслужила эту любовь тонной своей лжи.

Имми покачала головой.

– После пары недель, что ты провела в моем доме этим летом? Самая близкая подруга? Даже не думай, это невозможно. Мне нужно было попросить тебя уехать после первого же уик-энда.

Джул стояла. Имми сидела на самом носу лодки.

– Что я сделала, чтобы ты меня так возненавидела?! – крикнула Джул. – Я не понимаю, что я такого сделала.

– Ты ничего не сделала! И я не сказала, что ненавижу тебя.

– Я хочу знать, в чем моя ошибка.

– Послушай. Я пригласила тебя поехать со мной только затем, чтобы ты молчала, – сказала Имоджен. – Я привезла тебя сюда, чтобы ты заткнулась. Вот и все.

Они замолчали. Последняя фраза повисла между ними: Я привезла тебя сюда, чтобы ты заткнулась.

Имоджен прервала затянувшуюся паузу:

– Я больше не могу здесь оставаться. Мне противно, что ты носишь мои шмотки, смотришь на меня так, будто я не оправдываю твоих ожиданий, будто ты угрожаешь мне и хочешь, чтобы я продолжала заботиться о тебе. А я не хочу.

Джул уже не думала, не могла думать.

Она подняла весло со дна лодки. И ударила им со всего размаху.

Лопасть сокрушила череп Имоджен. Удар пришелся острым краем.

Имми повалилась набок. Лодку резко качнуло. Джул шагнула вперед и увидела обращенное к ней лицо Имми. Имми выглядела удивленной. Джул ликовала: противник явно недооценил ее.

Она снова шарахнула веслом по ангельскому личику. Нос треснул, хрустнули скулы. Один глаз выкатился и лопнул. Джул ударила в третий раз, и над морем пронесся страшный грохот, возвещая о том, что конец близок. Челюсть Имоджен, а с ней и все привилегии, красота, равнодушие и самомнение рассыпались в прах, сокрушенные мощным ударом правой. Джул одержала победу, и каким же сладким оказался миг триумфа.

Имми соскользнула со своего насеста в воду. Лодка накренилась под тяжестью падающего тела. Джул попятилась назад, больно ударившись бедром о бортик.

Имми дважды взмахнула руками, барахтаясь, цепляясь за жизнь. Жадно заглатывая воздух. Кровь сочилась из ее глаз, окрашивая бирюзовые воды. Белая рубашка, надувшись пузырем, качалась на волнах вокруг нее.

Постепенно эйфория угасла, и Джул прыгнула в море, хватая Имми за плечо. Она хотела добиться ответа.

Имми должна была ответить.

Черт возьми, они еще не закончили. Она не могла отпустить Имми без объяснений.

– Что ты хочешь мне сказать?! – крикнула Джул, отчаянно работая ногами и стараясь удержать Имми на поверхности воды. – Что ты теперь скажешь? – Кровь с лица Имми струилась по ее плечам и рукам. – Потому что я не твой домашний питомец, и я тебе больше не подруга, слышишь?! – кричала Джул. – Черт возьми, ты смотришь на меня сверху вниз, но я сильнее тебя, и здесь я все решаю. Ты поняла это, Имми? Ты убедилась в этом?!

Джул пыталась перевернуть ее лицом вверх, чтобы Имми могла дышать и слышать, хотя с такими чудовищными ранами это вряд ли возможно. Лицо Имоджен превратилось в месиво, кровь текла из уха, из носа, из разбитой щеки. Ее тело содрогалось в конвульсиях. Кожа стала очень скользкой. Имми дернула конечностями, заехав Джул в лицо тыльной стороной слабеющей руки.

– Что ты теперь скажешь, черт возьми?! – снова чуть ли не взмолилась Джул. – Что ты хочешь мне сказать?

Тело Имоджен Соколофф вздрогнуло в последний раз и замерло.

Кровавое пятно растекалось вокруг них обеих.

Джул залезла обратно в лодку, и время остановилось.

Должно быть, прошел час. Может, и два. А может, всего пара минут.

Ни одна драка в ее жизни не сравнилась бы с тем, что произошло сейчас. Для Джул драка всегда была бесстрашным поступком, геройством, защитой, состязанием. Иногда местью. В этот раз все получилось по-другому. В море бултыхалось тело. Торчал краешек маленького уха с тройным пирсингом. Виднелись пуговицы на манжете рубашки. Белый лен на фоне холодной синевы.

Джул любила Имми Соколофф так, как только умела любить. Она действительно любила.

Но Имми не захотела ее любви.

Бедная Имми. Красивая, неповторимая Имми.

Джул почувствовала тяжесть в животе. Она перегнулась через борт и, вцепившись в его края, долго вызывала рвоту, думая, что ее тошнит. Плечи дрожали. Она тужилась, но ничего не выходило. Так продолжалось минуту или две, прежде чем она поняла, что плачет.

Щеки стали мокрыми от слез.

Она не хотела смерти Имоджен.

Нет, хотела.

Нет, не хотела.

Лучше бы она не хотела.

Она бы многое отдала за то, чтобы вернуть все назад. Стать другим человеком, в другом теле, с другой жизнью. Чтобы Имми любила ее. Она рыдала, зная, что теперь этому не бывать.

Она потянулась к воде, схватила мокрую безжизненную руку Имми. И долго держала ее, низко свесившись за борт.

В небе раздался гул самолета.

Джул отпустила руку Имми и проглотила слезы. Включился инстинкт самосохранения.

Она находилась довольно далеко в море. В двадцати минутах езды на лодке от Кулебры и в десяти минутах от Кулебриты. Джул коснулась рукой воды. В проливе, по которому курсировали лодки между двумя островами, начиналось течение в сторону открытого океана. Она вцепилась в руку Имми и подтянула ее к себе, чтобы накинуть петлю из веревки и охватить туловище под мышками, не затягивая, чтобы не оставить следов. С грубой веревкой пришлось повозиться. Джул стерла кожу на ладонях, и только после нескольких попыток ей удалось завязать достаточно прочный узел.

Она завела мотор и медленно двинулась в открытое море, следуя по течению. Когда вода потемнела и морской коридор, связывающий Кулебру и Кулебриту, остался далеко позади, Джул отвязала веревку и отпустила Имоджен.

Тело тонуло медленно, очень медленно.

Джул сполоснула веревку и потерла ее щеткой, которую нашла в небольшом ящике с инструментами. Содранные ладони немного кровоточили, но больше никаких следов на ней не осталось. Джул аккуратно смотала веревку и положила ее на место. Потом потерла щеткой и сполоснула весло.

Наконец она тронулась в обратный путь.

– Мисс Соколофф? – Клерк в лобби отеля помахал Джул рукой.

Джул остановилась и посмотрела на него.

Он подумал, что она – Имоджен. До сих пор никто не принимал ее за Имоджен.

Они не были так уж похожи, хотя, если разобраться, обе – молодые белокожие американки, невысокие, с короткими стрижками, веснушчатые. У обеих одинаковый акцент, характерный для Восточного побережья. Их вполне можно было перепутать.

– Вам посылка, мисс Соколофф, – с улыбкой произнес клерк. – Она у меня.

Джул улыбнулась в ответ.

– Вы – сама любезность, – сказала она. – Спасибо.

Вторая неделя сентября 2016 года

Менемша, Мартас-Винъярд, Массачусетс

За шесть дней до того, как Джул взяла ту посылку, в дом Имми на Мартас-Винъярде не явился на работу уборщик. Его звали Скотт. Парень лет двадцати четырех, он был старше Имми, Джул, Брук и даже Форреста, но Имоджен все равно называла его уборщиком.

Скотта рекомендовали хозяева, сдавшие дом в аренду, для работы во дворе и уборки дома. Бассейн и гидромассажная ванна нуждались в постоянном уходе. Дом был просторный, с большими окнами и потолками двойной высоты в гостиной и столовой. Шесть световых люков, пять спален. Террасы с передней и задней сторон дома. Кусты роз и море зелени. Поддерживать порядок в таком хозяйстве – дело нелегкое.

У Скотта было широкое, открытое лицо и плоский нос. Белый американец, розовощекий, с непослушными темными волосами, узкими бедрами и мускулистыми руками, он обычно ходил в бейсболке и без рубашки.

Когда Джул впервые увидела Скотта, она слегка растерялась, не понимая, что он делает в доме. Он просто возился на кухне, мыл пол, вооружившись шваброй и ведром. С виду он ничем не отличался от Форреста и местных приятелей Имми. И надо же, с голым торсом, занимается домашней работой.

– Привет, я – Джул, – сказала она, стоя в дверях.

– Скотт, – представился он, не отрываясь от своего занятия.

– Ты идешь на пляж? – спросила она.

– Ха, нет. Мне и здесь хорошо. Я убираюсь у Имоджен. – Он говорил со среднеамериканским акцентом.

– О, понимаю. – Джул стало интересно, общается с ним Имоджен на равных или же Скотту положено оставаться невидимкой. Она еще не знала здешнего кодекса поведения. – Я – школьная подруга Имми.

Он больше ничего не сказал.

Джул постояла, наблюдая за ним.

– Хочешь попить? – спросила она. – Есть обычная кола и диетическая.

– Мне надо работать. Имоджен не любит, когда я прохлаждаюсь.

– Она такая строгая?

– Она знает, чего хочет. Я должен уважать это, – сказал парень. – К тому же она платит мне за работу.

– Но ты хочешь колу?

Скотт опустился на колени и распылил моющую жидкость под посудомоечной машиной, где обычно скапливается грязь. Потом потер пол жесткой губкой. Мышцы на его спине перекатывались и блестели от пота.

– Мне платят не за то, чтобы я таскал продукты из чужого холодильника, – ответил он наконец.

Уже потом Джул догадалась, что от Скотта не требовали быть невидимкой, потому что на самом деле он служил домашней декорацией. Его присутствие замечали, но и в разговоры с ним не вступали, только здоровались. Имми при встрече с ним просто говорила «Привет!», хотя и скользила взглядом по его телу. Скотт драил туалеты, выносил мусор, убирал следы шумных посиделок в гостиной. Джул больше никогда не предлагала ему колу.

Скотт не вышел на работу в пятницу. Обычно по пятницам он с раннего утра убирался на кухне и в ванных комнатах, а потом поливал газон. К одиннадцати утра он уже заканчивал все дела и уходил, так что его отсутствие никто не заметил.

Однако он не появился и на следующий день. По субботам он чистил бассейн и ухаживал за садом. Имми всегда оставляла ему на кухонном столе деньги за отработанную неделю. Вот и в ту субботу наличные лежали на привычном месте, но Скотт так и не пришел.

Джул спустилась вниз, одетая для тренировки. Брук сидела на кухонном рабочем столе с миской винограда в руках. За обеденным столом Форрест и Имми ели гранолу[64] со сливками и малиной. В раковине высилась гора посуды.

– Где уборщик?! – крикнула Брук в столовую, когда Джул налила себе стакан воды.

– Он злится на меня, – ответила Имми.

– А я зол на него, – сказал Форрест.

– Я тоже недовольна! – снова выкрикнула Брук. – Я хочу, чтобы он помыл мне виноград, разделся и вылизал всю меня с головы до ног. А он этого не делает. Его даже нет на рабочем месте. Ума не приложу, в чем дело.

– Очень смешно, – буркнул Форрест.

– В нем есть все, что мне нужно от парня, – сказала Брук. – Он хорошо сложен, держит рот на замке и, в отличие от тебя, – она сунула виноградину в рот, – моет посуду.

– Я тоже мою посуду, – сказал Форрест.

Имми рассмеялась.

– Да, моешь, единственную тарелку, из которой поел.

Форрест захлопал ресницами и вернулся к тому, с чего начали.

– Ты ему звонила?

– Нет. Он хочет прибавки к жалованью, но не дождется, – проворковала Имми, поднимая взгляд на Джул и встречаясь с ней глазами. – С работой он справляется, но часто опаздывает. Ненавижу просыпаться и заходить на грязную кухню.

– Ты уволила его? – спросил Форрест.

– Нет.

– После разговора о прибавке он сказал, что продолжит работать у тебя?

– Кажется, да. Я не уверена. – Имми встала из-за стола и пошла к раковине, чтобы вымыть свою кружку и миску.

– Как ты можешь быть не уверена?

– Я так подумала. Но, наверное, он решил уволиться! – крикнула Имми из кухни.

– Я позвоню ему, – сказал Форрест.

– Нет, не надо. – Она вернулась в столовую.

– Почему нет? – Форрест схватил телефон Имми. – Нам нужен уборщик, а он уже знает эту работу. Может, произошло недоразумение.

– Я же сказала, не звони ему, – огрызнулась Имми. – Это мой телефон ты держишь в руках, и это не твой дом.

Форрест положил трубку. И снова растерянно заморгал.

– Я просто хотел помочь, – сказал он.

– Нет, ты не помогаешь.

– Помогаю.

– Ты все взвалил на меня! – вспылила Имми. – На мне и кухня, и еда, и уборщик, магазины, Wi-Fi. А теперь ты недоволен тем, что я пытаюсь самостоятельно решить проблему?

– Имоджен.

– Я тебе не чертова домохозяйка, Форрест, – сказала она. – А полная ее противоположность.

Форрест полез в свой ноутбук.

– Как фамилия этого Скотта? – спросил он. – Думаю, нам следует поискать его в Интернете и проверить, не жаловался ли на него кто-нибудь из работодателей. И вообще узнать, чем он занимается. Он должен быть зарегистрирован на Yelp [65] или еще где-нибудь.

– Картрайт, – сдалась Имми, видимо, желая прекратить спор. – Но в Сети ты его не найдешь. Он местный парень и работает за наличные. Вряд ли он зарегистрирован на каком-нибудь сайте.

– Ну, я все-таки попытаюсь… О боже.

– Что?

– Скотт Картрайт из Оук Блаффс?

– Да.

– Он мертв.

Имми бросилась к нему. Брук спрыгнула с рабочего стола, а Джул вернулась из холла, где занималась растяжкой. Они сгрудились вокруг компьютера.

На экране высветилась статья из местной газеты «Мартас-Винъярд таймс», в которой сообщалось о самоубийстве некоего Скотта Картрайта. Бедняга повесился на потолочной балке в амбаре соседа, выбив из-под ног шестиметровую лестницу.

– Это я виновата, – проговорила Имоджен.

– Нет, нет, – успокоил ее Форрест, не отрываясь от экрана. – Он хотел прибавки к жалованью, но систематически опаздывал на работу. Ты не должна была платить ему больше. Это не имеет никакого отношения к его самоубийству.

– Наверняка он был в депрессии, – предположила Брук.

– Здесь сказано, что он не оставил предсмертной записки, – заметил Форрест. – Но они уверены, что это самоубийство.

– Не думаю, – сказала Имми.

– Да ладно, – возразил Форрест. – Никто не заставлял его карабкаться на шестиметровую лестницу в амбаре и вешаться.

– Как сказать, – стояла на своем Имми. – Может, и заставили.

– Ты преувеличиваешь, – кипятился Форрест. – Скотт был хорошим парнем, и это печально, что он умер, но никто его не убивал. Включи здравый смысл.

– Не диктуй мне, что делать, – снова огрызнулась Имми. В ее голосе зазвучали стальные нотки.

– Никто не станет убивать уборщика и обставлять это как самоубийство. – Форрест встал из-за компьютера. Он собрал длинные волосы в хвост и закрепил резинкой, которую снял с запястья.

– Не разговаривай со мной, как с маленькой.

– Имоджен, ты расстроена из-за Скотта, что вполне понятно, но…

– Дело не в Скотте! – крикнула Имми. – Дело в тебе и в твоих дурацких нравоучениях. Ты смотришь на меня свысока, потому что у тебя диплом престижного колледжа. И потому что ты мужчина. И, если уж совсем начистоту, потому что считаешь, что быть потомком гребаных Мартинов из Гринвича, штат Коннектикут, куда престижнее, чем быть приемышем.

– Имми…

– Позволь мне закончить! – рявкнула Имоджен. – Ты живешь в моем доме. Ты ешь мою еду, водишь мою машину, и грязь за тобой убирал тот бедный мальчик, которому платила я. Отчасти за это ты ненавидишь меня, Форрест. Ненавидишь, потому что я могу позволить себе такую жизнь и сама принимаю решения. Поэтому ты относишься ко мне снисходительно и отмахиваешься от моего мнения.

– Пожалуйста, мы можем поговорить об этом наедине? – попросил Форрест.

– Просто уйди. Дай мне немного побыть одной, – устало произнесла Имми.

Форрест недовольно хмыкнул и поднялся наверх. Брук последовала за ним.

Как только они ушли, лицо Имми сморщилось от подступивших слез. Она шагнула к Джул и обняла ее, обдавая ароматом кофе и жасмина. Они долго стояли, обнявшись.

Имми и Форрест укатили на машине двадцать минут спустя, сказав, что им нужно поговорить. Брук осталась в своей комнате.

Джул закончила тренировку, а потом убивала остаток утра в одиночестве. На обед она съела два тоста с шоколадно-ореховой пастой и выпила апельсиновый сок с протеиновым порошком. Она мыла посуду, когда Брук протопала вниз по лестнице и зашла в гостиную, волоча за собой дорожную сумку.

– Я уезжаю, – сказала Брук.

– Прямо сейчас?

– Мне не нужны эти драмы. Поеду домой, в Ла-Хойя. Родители, конечно, начнут пилить: «Брук, тебе нужно пройти стажировку! Волонтером! Возвращайся в школу!» Меня это здорово бесит, но, знаешь, на самом деле я немного скучаю по дому. – Брук резко повернулась и прошла на кухню, распахнула дверцу шкафчика, достала две коробки печенья и пакет кукурузных чипсов и запихнула их в сумку, болтавшуюся на плече. – На пароме кормят всякой дрянью, – объяснила она. – Ладно, пока.

Вечером Имоджен вернулась. И присоединилась к Джул на террасе.

– А где Форрест? – спросила Джул.

– Поднялся в свой кабинет. – Имми устроилась в шезлонге и скинула сандалии. – В следующий уик-энд пройдет поминальная служба по Скотту, – сказала она.

– Брук уехала.

– Я знаю. Она прислала мне эсэмэску.

– Она забрала с собой все печенье.

– Это Брук.

– Она сказала, что ты не будешь возражать.

– Бог с ним, с печеньем. – Имоджен встала и подошла к выключателю, зажигая свет в бассейне. Вода заискрилась. – Я думаю, нам надо уехать. Без Форреста.

Йес!

Неужели все оказалось так просто? И ей удалось заполучить Имми для себя одной?

– Я думаю, нам следует уехать утром, – продолжала Имоджен.

– Ладно. – Джул постаралась придать своему голосу невозмутимости.

– Я закажу нам билеты на самолет. Ты меня понимаешь. Мне нужно выбраться отсюда, провести какое-то время в девичьей компании.

– Меня здесь тем более ничего не держит. – Джул светилась от радости. – И ехать мне некуда.

– У меня идея, – заговорщическим тоном произнесла Имоджен и снова растянулась в шезлонге. – Есть такой остров, Кулебра. Это в Пуэрто-Рико. – Имми тронула Джул за руку. – О деньгах не волнуйся. Билеты, отель, спа-процедуры – за мой счет.

– Я в твоем распоряжении, – сказала Джул.

Первая неделя сентября 2016 года

Менемша, Мартас-Винъярд, Массачусетс

За два дня до своей смерти Скотт чистил бассейн. Джул как раз вернулась с утренней пробежки. Он снова работал без рубашки. Джинсы сидели низко на бедрах. Скотт собирал сачком листья и мусор по краям бассейна.

Он радостно поприветствовал Джул, когда она проходила мимо. Имми и Форрест еще не встали. Арендованный автомобиль Брук не маячил на подъездной дорожке. Джул схватила стопку одежды, которую приготовила заранее, и развесила на крючке рядом с душем на открытом воздухе. После чего зашла в кабинку.

Она мылась, брила ноги и думала о Скотте. Все-таки он был очень хорош собой. Интересно, как ему удалось накачать рельефные мышцы и почему он работает только за наличные. Как такой парень согласился драить чужие туалеты и косить траву на лужайках? Он выглядел и говорил как супергерой из боевиков. Наверняка он мог бы многого добиться в этом мире, не прикладывая особых усилий. Никто его не принуждал, но тем не менее он выбрал для себя столь унылое занятие. Уборку.

Может, ему нравилась такая жизнь. А может, и нет.

Когда она выключила воду, то услышала разговор Скотта и Имоджен на террасе.

– Ты должна мне помочь, – произнес он, понизив голос.

– Ничего я тебе не должна.

– Пожалуйста.

– Я не хочу быть замешанной в этом.

– Тебя это и не коснется, Имоджен. Я пришел к тебе за помощью, потому что доверяю тебе.

Имми вздохнула.

– Ты пришел ко мне, потому что у меня есть счет в банке.

– При чем здесь это? У нас с тобой отношения.

– Алло, ты не ошибся?

– А как же наши свидания у меня дома? Я же ни о чем не просил. Ты приходила, потому что хотела этого.

– Я уже неделю не была у тебя, – ответила Имоджен.

– Но я хочу, чтобы ты приходила. Я скучаю по тебе.

– Я не собираюсь выплачивать твой долг. – Голос Имми звучал твердо.

– Мне просто нужны деньги взаймы. Чтобы как-то протянуть. Пока эти ребята от меня не отстанут.

– Это плохая идея, – сказала Имоджен. – Обратись в банк. Или воспользуйся кредитной картой.

– У меня нет кредитной карты. Эти ребята… они церемониться не станут. Мне уже подкидывали в машину записки с угрозами. Они…

– Не надо было играть в азартные игры, – огрызнулась Имми. – Я думала, ты умнее.

– Может, ты подкинешь мне деньжат, чтобы я рассчитался с долгом? Больше ты меня не увидишь. Я верну тебе деньги и исчезну, обещаю.

– Минуту назад ты говорил, что нас многое связывает. Теперь ты обещаешь исчезнуть?

– Я гол как сокол, – взмолился Скотт. – У меня в кошельке сейчас пять баксов.

– А где твоя семья?

– Отец бросил нас давным-давно. Мама заболела раком, когда мне было семнадцать, – сказал Скотт. – У меня никого нет.

Имми помолчала.

– Мне очень жаль. Я не знала.

– Пожалуйста, Имми. Кексик.

– Не начинай. Форрест наверху.

– Если ты просто поможешь мне, я уйду по-тихому.

– Это угроза?

– Я прошу помощи у друга, чтобы заплатить долг, вот и все. Десять тысяч долларов – это мелочь для таких, как ты.

– Почему тебе приходится влезать в долги? На что ты поставил?

– На собачьи бои, – пробормотал Скотт.

– Нет! – В голосе Имми сквозил неподдельный ужас.

– У меня была хорошая собака.

– Собачьи бои – это кровавый спорт. И это преступление.

– Там была эта собака-спасатель; я знал, что она настоящий боец. Кроме того, я знаком с парнем, который иногда устраивает бои. У него есть парочка питбулей. Но это не была, скажем так, заказная схватка.

– Как же не заказная, если этот парень устраивает бои. Существуют законы против этого. Ведь это жестоко.

– Та собака любила драться.

– Не говори так, – одернула его Имоджен. – Просто молчи. Если кто-то взял ее к себе и приручил, она была готова…

– Ты не видела эту собаку, – обиженно произнес Скотт. – Как бы то ни было, мы провели бой, и она проиграла, понимаешь? Я остановил бой, пока ее совсем не загрызли, потому что хозяин имеет право, если собака… Короче, схватка пошла совсем не так, как я предполагал.

Джул замерла, притаившись за стенкой душевой кабинки. Она не смела шелохнуться.

– Это означало, что я потерял деньги тех парней, которые сделали на нее ставку, – продолжал Скотт. – Они сказали, что я должен был позволить ей биться насмерть. Я ответил, что хозяин собаки может остановить бой. Они сказали – да, но никто этого не делает, потому что тогда ты подставляешь всех, кто сделал на нее ставки. – Он заплакал. – И теперь они хотят, чтобы я вернул им проигранные деньги. Парень, который организовал бой, тоже требует назад свои инвестиции. Он говорит, что люди жаловались, что я разрушил его бизнес, когда увел собаку с ринга… Мне страшно, Имоджен. Я не знаю, как это исправить без твоей помощи.

– Позволь мне объяснить тебе ситуацию, – медленно произнесла Имоджен. – Ты – мой садовник, чистильщик бассейна, уборщик. Ты хорошо работаешь, и с тобой приятно иногда провести время. Но это никоим образом не накладывает на меня обязательств помогать тебе, если ты совершаешь незаконные и аморальные действия по отношению к бедной беззащитной собаке.

Джул бросило в жар.

Ее шокировало то, каким тоном Имоджен произнесла: мой садовник, чистильщик бассейна, уборщик. Это прозвучало так холодно. Джул никогда еще не доводилось наблюдать, как Имми общается с теми, кого презирает.

– Так ты не поможешь мне? – спросил Скотт.

– Мы с тобой едва знакомы.

– Да ладно, не ты ли бегала ко мне каждый день все последние недели.

– Я не знала, что тебе нравится смотреть, как собаки рвут друг друга в клочья, пока не падают замертво. Я не догадывалась, что ты игрок. Я никогда не думала, что ты настолько тупой и жестокий, и для меня ты всего лишь парень, который убирается в моем доме. А теперь, пожалуй, тебе лучше уйти, – сказала Имоджен. – Я найду кого-нибудь другого, чтобы драить полы.

Выходит, Имми лгала Форресту. Обманывала Джул. Имми сочиняла истории о том, куда ходила после обеда. Она врала обо всем – почему возвращалась домой с влажными волосами, почему устала, где покупала продукты. Врала, что играла в теннис с Брук.

Брук. Брук наверняка знала о Скотте. Они с Имоджен часто приезжали домой с ракетками и бутылками воды, обсуждали игру в теннис, в то время как вовсе и не были на корте.

Скотт ушел, не сказав больше ни слова. Минуту спустя Имми постучалась в дверь душевой кабинки.

– Я вижу твои ноги, Джул.

У Джул перехватило дыхание.

– Зачем ты подслушиваешь чужие разговоры?! – рявкнула Имми.

Джул туже замоталась в полотенце и открыла дверь душа.

– Я как раз вытиралась. Ты вышла на террасу. Я не знала, что мне делать.

– Вечно ты ошиваешься поблизости. Шпионишь. Знаешь, никому это не нравится, Джул.

– Я поняла. Теперь я могу одеться?

Имоджен ушла.

Джул захотелось пойти следом и залепить пощечину этой фальшивой красавице Имми.

Ей хотелось почувствовать себя праведной и сильной, а не смущенной и обманутой.

Но ей пришлось выплеснуть эту злость другим способом.

Она сдернула с крючка купальник и очки. Нырнув в бассейн, она проплыла пару километров вольным стилем.

Потом еще парочку километров. Она плавала, пока не задрожали руки.

Наконец, она рухнула на полотенце, разложенное на деревянном настиле. Подставила лицо солнцу и уже не чувствовала ничего, кроме усталости.

Немного позже Имоджен снова появилась на террасе. Она несла миску, полную теплых маффинов с шоколадной крошкой.

– Вот, испекла для тебя, – сказала она. – Чтобы извиниться.

– Тебе не за что извиняться. – Джул даже не шелохнулась.

– Все, что я сказала, это гадко. И я обманывала тебя.

– Вообще-то мне все равно.

– Тебе не все равно.

Джул не ответила.

– Я знаю, что тебе не все равно, булочка. Между нами не должно быть лжи. Ты понимаешь меня гораздо лучше, чем Форрест. Или Брук.

– Возможно, так и есть. – Джул не удержалась и улыбнулась.

– Ты имеешь право злиться. Я была неправа. Признаю.

– Возможно, и это правда.

– Я думаю, что для меня все это было лишь поводом оттолкнуть Форреста. Я прибегаю к таким приемам, когда устаю от парней. Начинаю им изменять. Извини, что сразу не рассказала тебе. Самой стыдно.

Имоджен поставила миску с маффинами у плеча Джул. И легла рядом прямо на голые доски.

– Я хочу хоть где-то чувствовать себя дома, и в то же время мне хочется бежать из дома, – продолжала Имми. – Я хочу общаться с людьми, но не хочу подпускать их к себе слишком близко. Я хочу любви, а выбираю парней, которые мне не очень-то и нравятся. Или влюбляюсь, а потом разрушаю эти отношения, причем намеренно. Я и сама толком не знаю, чего хочу. Ты считаешь, у меня в голове полный бардак?

– Бардак средней тяжести, – ухмыльнулась Джул. – Но не фатальный. По шкале от одного до десяти – семерка, я думаю.

Они лежали в тишине еще с минуту.

– Семерка – это, в общем-то, близко к норме, – добавила Джул.

– Могу я подкупить тебя маффинами, чтобы вымолить прощение? – спросила Имми.

Джул взяла булочку и вгрызлась в пышное тесто.

– Скотт великолепен, – сказала она, проглотив кусок. – С таким парнем что делать? Оставить в покое и смотреть, как он чистит бассейн? Думаю, ты была просто обязана вцепиться в него обеими руками.

Имоджен застонала.

– Почему он должен быть таким сексуальным? – Она схватила Джул за руку. – Я была злой ведьмой. Простишь меня?

– Всегда.

– Сладкая ты моя булочка. Поехали со мной в магазин прямо сейчас! – Она произнесла это так, будто только в магазине и можно оторваться.

– Я устала. Пусть Брук поедет с тобой.

– Я не хочу Брук.

Джул встала.

– Только не говори Форресту, что мы уезжаем, – предупредила Имми.

– Не скажу.

– Конечно, не скажешь. – Имоджен улыбнулась, поднимая на нее глаза. – Я знаю, что могу положиться на тебя. Ты ведь ничего ему не расскажешь, не так ли?

Конец июня 2016 года

Мартас-Винъярд, Массачусетс

За одиннадцать недель до того, как Имми испекла маффины, Джул оказалась на пляже Мошуп[66] без полотенца и купальника. Солнце палило, и день выдался знойный. После долгой пробежки от автостоянки она шла вдоль кромки воды. Над ней нависали огромные глиняные скалы цвета шоколада, жемчуга и ржавчины. Глина потрескалась и была немного мягкой на ощупь.

Джул сняла кроссовки и постояла, погрузив пальцы ног в море. Впереди, в полусотне метров, Имоджен с приятелем устраивались на послеобеденный отдых. У них не было шезлонгов, но парень распаковал сумку, в которой лежали хлопковое пляжное одеяло, полотенца, журналы и небольшой кулер.

Они бросили одежду на песок, намазались солнцезащитным кремом и откупорили банки из кулера. Имоджен улеглась на одеяло читать. Парень собирал камни и складывал их горкой, собираясь строить хрупкую скульптуру из песка.

Джул направилась в их сторону.

– Имми, это ты?! – крикнула она еще издалека.

Имоджен даже не обернулась, но парень ткнул ее в плечо.

– Тебя зовут.

– Имоджен Соколофф, верно? – Джул подошла и встала над ними. – Это я, Джул Уэст Уильямс. Ты меня помнишь?

Имоджен прищурилась и села. Пошарив в сетчатой сумке, она достала темные очки и нацепила их на нос.

– Мы вместе учились в школе, – продолжала Джул. – В Гринбрайаре.

Джул с завистью смотрела на красавицу Имми. Длинная шея, высокие скулы. Легкий загар. Правда, худющая в верхней части тела и какая-то хилая.

– В самом деле? – спросила она.

– Только один семестр в девятом классе. Потом я перешла в другую школу, – сказала Джул. – Но я тебя помню.

– Извини, еще раз, как твое имя?

– Джул Уэст Уильямс, – повторила Джул. И, когда Имоджен нахмурила брови, добавила: – Я училась на год младше.

Имми улыбнулась.

– Что ж, рада вновь встретиться с тобой, Джул. Это мой парень, Форрест.

Джул неловко переминалась с ноги на ногу. Форрест собрал свои длинные волосы в пучок. Рядом с ним лежал развернутый номер еженедельника «Нью-Йоркер».

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросил он, на удивление дружелюбно.

– Спасибо. – Джул опустилась на колени на край пляжного одеяла и взяла у него баночку диетической колы.

– Похоже, ты куда-то собралась, – сказала Имоджен. – Спортивная сумка, кроссовки.

– О, я…

– У тебя нет пляжных вещей?

Джул быстро придумала самое трогательное объяснение, и оно оказалось правдой.

– Я забрела сюда спонтанно, просто погулять, – сказала она. – Иногда на меня находит. Вообще-то я сегодня не собиралась на пляж.

– У меня есть лишний купальник, – неожиданно тепло произнесла Имоджен. – Хочешь пойти поплавать с нами? Я уже изнываю от жары, поэтому нужно срочно нырнуть в воду, иначе меня хватит тепловой удар, и Форресту придется тащить меня на себе по этой чертовски длинной тропе. – Она пробежалась глазами по узкому телу Форреста. – Не знаю, выдержит ли он. Ну, так как, хочешь искупаться?

Джул подняла брови.

– Пожалуй, воспользуюсь твоим предложением.

Имоджен достала из сумки бикини и протянула его Джул. Купальник белого цвета казался слишком откровенным.

– Переодевайся под юбкой, и встретимся в воде.

Они с Форрестом, смеясь, побежали в море. Джул впервые надела одежду Имоджен.

В купальнике Имми она с головой погрузилась в волну и вынырнула с ощущением беспредельного счастья. В такой сверкающий день оставалось только благодарить судьбу за возможность стоять в океане, глядя на горизонт, подставляя лицо жгуче-соленым брызгам воды. Форрест и Имми почти не разговаривали, лишь покачивались на волнах с криками и смехом. Когда одолевала усталость, они вставали на цыпочки, нащупывая дно, и слегка подпрыгивали, отдаваясь на милость волнам. «Вон, идет большая». «Нет, за ней еще больше. Там, видишь?» «О, черт, я чуть не умерла, но это было потрясающе».

Когда все трое едва не посинели и дрожали от холода, они вернулись на одеяло Имоджен, и Джул оказалась посередине. Форрест лежал с одной стороны, завернувшись в полотенце с морским рисунком, а Имоджен – с другой стороны, лицом к солнцу, покрытая капельками воды.

– Куда ты уехала из Гринбрайара? – спросила Имоджен.

– После того, как меня вышвырнули оттуда, – сказала Джул, – мы с тетей уехали из Нью-Йорка.

– Тебя не вышвырнули, – радостно произнесла Имоджен. Форрест отложил журнал.

– Еще как вышвырнули. – Парочка явно заинтересовалась. – За проституцию, – добавила Джул.

Лицо Имоджен потемнело.

– Шучу. У меня такой юмор.

Имоджен засмеялась, глухо и медленно, прикрывая рот рукой.

– Тина… как ее там… любила поиздеваться надо мной в раздевалке. Ну, и вообще говорила кучу гадостей, – рассказала Джул. – Мое терпение лопнуло, и я ударила ее головой о кирпичную стену. Все кончилось тем, что пришлось накладывать ей швы.

– Тина… это та, что с кудряшками? Высокая? – спросила Имоджен.

– Нет. Коротышка, которая ходила за дылдой хвостом.

– Что-то я не могу ее вспомнить.

– И к лучшему.

– Так ты долбанула ее головой об стену?

Джул кивнула.

– Я драчун. Можно назвать это талантом.

– Драчун? – переспросил Форрест.

– Боец, – гордо произнесла Джул. – Не для забавы, но… вы понимаете. Самооборона. Борьба со злом. Защита Готэм-Сити[67].

– Не могу поверить, что никогда не слышала о том, как ты отправила кого-то на больничную койку, – сказала Имоджен.

– Они замяли это дело. Тина не хотела пересудов. Тогда пришлось бы рассказывать, что она делала со мной до того, как я смогла ее остановить. Ну, и репутация Гринбрайара пострадала бы. Еще бы, девочки дерутся. К тому же на носу был зимний концерт. Когда приходят все родители. Мне разрешили спеть, прежде чем выгнали из школы. Помнишь? Солировала та девчонка, Каравэй.

– О, да. Пейтон Каравэй.

– Мы исполняли песню Гершвина.

– И «Рудольфа»[68], – подсказала Имоджен. – Мы считали себя слишком взрослыми для «Рудольфа». Выглядело смешно и нелепо.

– Ты была в синем бархатном платье с вытачками спереди.

Имоджен закрыла руками глаза.

– Не могу поверить, что ты помнишь то платье! Моя мама всегда заставляла меня надевать такие платья на праздники, а ведь мы даже не отмечаем Рождество. Наряжала меня как куклу «Американская девушка»[69].

Форрест тронул Джул за плечо.

– Должно быть, ты осенью начинаешь учебу в колледже.

– На самом деле я окончила школу раньше. Так что я уже год как студентка.

– Где?

– В Стэнфорде.

– Ты знаешь Элли Торнберри? – спросила Имоджен. – Она тоже там учится.

– Не думаю.

– А Уолкера Д’Анджело? – спросил Форрест. – Он аспирант на кафедре истории искусств.

– Форрест уже отстрелялся с учебой и получил диплом, – объяснила Имоджен. – Но для меня колледж был как чертоги ада, так что я решила закончить с этим.

– Ты толком и не пыталась, – сказал Форрест.

– Говоришь как мой отец.

– О, какие мы обидчивые.

Имми надела темные очки.

– Форрест пишет роман.

– Что за роман? – оживилась Джул.

– Немного от Сэмюэла Беккета[70] вперемежку с Хантером Томпсоном[71], – сказал Форрест. – И я большой поклонник Пинчона[72], так что он влияет на мое творчество.

– Удачи, – пожелала ему Джул.

– О, а ты и в самом деле драчун, – сказал Форрест. – Знаешь, Имоджен, она мне все больше нравится.

– Ему нравятся стервы, – усмехнулась Имоджен. – Это одно из немногих его привлекательных качеств.

– А он нравится нам? – съязвила Джул.

– Мы терпим его за смазливую внешность, – ответила Имми.

Все дружно проголодались и отправились в торговые ряды у маяка Аквина, где было полно закусочных на колесах. Форрест заказал три бумажных пакетика жареной картошки.

Имми широко улыбнулась парню за прилавком:

– Вы будете смеяться, но мне нужно четыре ломтика лимона для «Снэпл»[73]. Я тащусь от лимона. Можете оказать мне такую любезность?

Продавец удивился:

– Лимон?

– Четыре ломтика, – повторила Имми. Она оперлась локтями о прилавок и подалась вперед, заглядывая ему в лицо.

– Конечно, – сказал он.

– Вы смеетесь надо мной, – поддразнила она.

– Я не смеюсь.

– Вы смеетесь про себя.

– Нет. – Он уже нарезал лимон и подтолкнул к ней через прилавок красно-белый бумажный стаканчик.

– Ну, тогда спасибо, что так серьезно отнеслись к моим лимонам, – сказала Имоджен. Она взяла один ломтик и засунула его в рот, надкусывая и смакуя сочную мякоть. – Для лимонов очень важно уважение. От этого они чувствуют себя особо ценными фруктами, – произнесла она с набитым цедрой ртом.

Компания устроилась за столиком для пикника с видом на парковку и море. По другую сторону автостоянки отдыхающие запускали воздушных змеев, которых подхватывал и гонял по небу сильный ветер. Побитый временем белесовато-серый стол слегка покачивался. Имоджен ограничилась парой ломтиков картошки, а потом достала из сумки банан и принялась ковырять его ложкой.

– Ты здесь одна? – спросила Имми. – На Винъярде?

Форрест снова раскрыл «Нью-Йоркер». Он сидел, слегка отвернувшись от них.

Джул кивнула.

– Да. Я бросила Стэнфорд. – Она рассказала историю про тренера-извращенца и потерю стипендии. – Не хочу ехать домой. Мы с теткой не очень-то ладим.

Имми подалась вперед.

– Так ты с ней живешь?

– Уже нет. Я больше не общаюсь со своей семьей.

Форрест усмехнулся.

– Прямо как Имоджен.

– Неправда, я общаюсь со своими стариками, – заспорила Имоджен.

– Как же, – фыркнул он.

Джул посмотрела Имоджен в глаза.

– В таком случае у нас с тобой есть что-то общее.

– Да, думаю, да. – Имми выбросила банановую кожуру в мусорное ведро. – Слушай, пошли к нам. Поплаваем в бассейне, и ты сможешь остаться на ужин. Придут наши знакомые из тех, кто приехал на остров на пару недель. Пожарим стейки на гриле. Это в Менемше. Ты обалдеешь, когда увидишь этот дом. Просто гигантский.

Ответ мог быть только «да», но Джул изобразила сомнение.

Имоджен придвинулась ближе к ней, так что ступни их ног оказались на одной линии.

– Соглашайся. Будет весело, – уговаривала она. – Я соскучилась по девичьим разговорам.

Высоченные потолки и широкие окна дома в Менемше создавали ощущение, будто для жизни в нем открыто еще больше пространства и света. Даже напитки казались необычно шипучими и холодными.

Джул, Форрест и Имми поплавали в бассейне, а потом ополоснулись под открытым душем. На ужин пришли какие-то случайные знакомые, но Джул уже могла сказать, что ее выделяли – это угадывалось по тому, как Имоджен подзывала ее к решетке проверить готовность стейков, как она сидела на настиле у бассейна, устроившись у ног Джул. Имоджен пригласила ее остаться ночевать в одной из гостевых комнат, когда остальные гости набились в машину. Они предложили отвезти Джул обратно в отель по теперь уже темным островным дорогам.

Она отказалась.

Имми провела Джул в комнату на втором этаже – с огромной кроватью и струящимися белыми занавесками. Неожиданными деталями интерьера оказались древняя лошадка-качалка на полу и коллекция старинных флюгеров на большом деревянном письменном столе. Джул спала глубоким сном, который приходит после долгого пребывания на солнце.

На следующее утро Форрест угрюмо отвез ее в отель, чтобы она смогла забрать свои вещи. Когда Джул вернулась с чемоданом, Имми уже успела расставить в ее комнате четыре вазы с цветами. Четыре. Она оставила и книги на прикроватной тумбочке: «Ярмарку тщеславия» Теккерея и «Большие надежды» Диккенса, а еще «Внутренний путеводитель по Мартас-Винъярду».

Так началась череда дней, плавно перетекающих из одного в другой. Временные приятели Имми – в буквальном смысле, друзья на неделю, которых она подбирала на пляже или на блошином рынке, – шастали по дому. Они резвились в бассейне, помогали устраивать пикники и истерически хохотали, хватаясь за животы. Они были одинаково молоды: симпатичные изнеженные парни и не менее привлекательные шумные девушки. В большинстве своем веселые и неспортивные, болтливые и неумеренные в выпивке, студенты колледжей или художественных школ. Они были из различных социальных слоев и разной сексуальной ориентации. Имоджен, типичный нью-йоркский ребенок, отличалась широтой взглядов, совершенно уверенная в собственной привлекательности как друга и гостеприимной хозяйки. Таких девушек Джул видела только по телевизору.

Джул понадобилось день или два, чтобы приспособиться к новому окружению, но вскоре она уже чувствовала себя как рыба в воде. Она развлекала компанию историями про Гринбрайар, Стэнфорд и, в меньшей степени, Чикаго. Она весело спорила с ними, когда они хотели поспорить. Она флиртовала с ребятами и забывала их имена, даже не скрывая этого, потому что такая забывчивость вызывала у них восхищение и желание запомниться. Поначалу она отправляла Пэтти Соколофф фотографии и пространные обнадеживающие электронные письма, но спустя время Джул стала игнорировать Пэтти, следуя примеру Имоджен.

Имми заставила ее почувствовать собственную востребованность. И эта вновь обретенная радость окрашивала ее дни.

Джул гостила у Имми уже пару недель, когда однажды впервые оказалась в доме одна. Форрест и Имоджен уехали обедать в недавно открывшийся ресторан.

Джул перекусывала остатками еды перед телевизором, а затем поднялась наверх. Она постояла у двери в спальню Имми, потом робко заглянула в комнату.

Кровать была заправлена. На письменном столе лежали книги, баночка крема для рук, футляр для очков Форреста и зарядное устройство. Джул вошла и открыла флакон духов, чуть брызнула на запястья и растерла их.

В гардеробной висело платье, которое часто носила Имоджен. Темно-зеленое макси из тонкого хлопка, с глубоким V-образным вырезом спереди, не предполагавшим ношение бюстгальтера. Впрочем, для плоскогрудой Имми это не имело значения.

Не раздумывая, Джул стянула с себя спортивные шорты и застиранную футболку с логотипом Стэнфорда. Потом сняла лифчик.

Она надела платье Имми через голову. Нашла пару сандалий. Коллекция колец Имоджен – среди них восемь в форме животных, – лежала на комоде.

Высокое зеркало в широкой серебряной раме опиралось на одну из стен. Джул покрутилась перед ним, придирчиво осматривая себя со всех сторон. В тусклом свете она выглядела похожей на Имоджен, если не обращать внимания на собранные в хвост волосы. Очень похожей.

Во всяком случае, так она себя ощущала. Сидя на кровати Имоджен. С ароматом ее духов на коже, в ее кольцах.

Ночью Имми лежала в этой постели рядом с Форрестом, но ему вполне можно было найти замену. Имми накладывала этот крем на руки, отмечала прочитанные страницы книг этой закладкой. По утрам она открывала глаза и видела эти голубовато-зеленые простыни и ту картину с морским пейзажем. Вот, значит, каково это – осознавать себя хозяйкой огромного дома, не беспокоиться о деньгах или бороться за выживание, чувствовать себя любимой Гилом и Пэтти.

Одеваться с непринужденной элегантностью.

– Не поняла.

Имми стояла в дверях. В джинсовых шортах и толстовке Форреста. На ее губах сиял красный блеск, которым она обычно не пользовалась. Она лишь отдаленно напоминала Имоджен, какой ее себе нарисовала Джул.

Чувство стыда накрыло Джул с головой, но она выдавила из себя улыбку.

– Я подумала, что ты не будешь против, – сказала она. – Мне срочно понадобилось платье. Этот парень позвонил в последний момент.

– Что за парень?

– О, из Оук Блаффс, я с ним познакомилась на карусели.

– Когда это было?

– Он только что прислал эсэмэску, предлагает встретиться с ним через полчаса в саду скульптур.

– Как знаешь, – сказала Имми. – Но не могла бы ты вылезти из моих шмоток?

У Джул запылало лицо.

– Я не думала, что ты будешь возражать.

– Так ты собираешься переодеваться?

Джул сняла через ноги зеленое платье Имми и подняла с пола свой лифчик.

– Ты и кольца мои прихватила? – возмутилась Имми.

– Да. – Притворяться не имело смысла.

– Зачем ты надела мои вещи?

Джул расправила платье и повесила его обратно на вешалку. Потом надела свои шорты и футболку и вернула кольца на комод.

– Сдается мне, никакой парень не ждет тебя в парке скульптур, – бросила Имми.

– Думай что хочешь.

– Что происходит?

– Извини, что взяла твою одежду, больше такого не повторится. Хорошо?

– Хорошо. – Имоджен смотрела, как Джул убирает сандалии в шкаф и зашнуровывает свои кроссовки. – У меня вопрос, – сказала она, когда Джул попыталась прошмыгнуть мимо нее в коридор.

Лицо Джул все еще горело. Она не хотела никаких разговоров.

– Не уходи, – остановила ее Имми. – Скажи мне одну вещь, ладно?

– Что именно?

– Ты на мели? – спросила Имоджен.

Да. Нет. Да. Коварный вопрос вызвал у Джул ощущение внутренней незащищенности, и она возненавидела себя за это.

– Пуста как барабан, – наконец ответила она. – Ни цента в кармане.

Имми прижала руку ко рту.

– Я не знала.

Так, совершенно неожиданно, Джул оказалась в выигрыше.

– Все в порядке, – сказала она. – Я могу устроиться на работу. Я имею в виду, просто пока не сталкивалась с острой необходимостью.

– Я должна была догадаться. – Имми присела на край кровати. – Я знала, что ты не собираешься возвращаться в Стэнфорд, и ты говорила, что поссорилась с тетей, но я даже не сообразила, насколько все плохо. А ведь видела, что ты ходишь в одной и той же одежде. Никогда не покупаешь продукты. Позволяешь мне за все платить.

Ого. Выходит, она должна была покупать продукты. Так диктовал здешний кодекс поведения, который Джул до сих пор не усвоила. Но в ответ она лишь сказала:

– Все нормально.

– Нет, это не нормально, Джул. И я очень виновата перед тобой. – Имми помолчала и добавила: – Думаю, я неверно представляла себе твою жизнь. И не просила рассказать о твоих проблемах. Наверное, мне просто не хватает жизненного опыта.

Джул пожала плечами.

– Тебе повезло.

– Айзек всегда говорил, что у меня узкий взгляд на мир. Как бы то ни было. Бери все, что тебе нравится.

– Мне теперь как-то неловко.

– Даже не думай. – Имми открыла гардеробную, набитую одеждой. – У меня тряпок больше, чем нужно.

Она подошла к Джул.

– Позволь, я поправлю тебе прическу. Шпильки болтаются.

У Джул были длинные волосы. Чаще всего она закручивала их в тугой хвост. Девушка наклонила голову вперед, пока Имми закалывала парочку выбившихся прядей.

– Тебе нужно подстричься, – сказала Имми. – Стрижка тебе пойдет. Не совсем такая, как у меня. Думаю, я бы оставила челку подлиннее и открыла уши.

– Нет.

– Если хочешь, завтра же отведу тебя к своему парикмахеру, – настаивала Имми. – За мой счет.

Джул покачала головой.

– Позволь мне сделать что-нибудь для тебя, – просила Имми. – Ты этого заслуживаешь.

* * *

На следующий день, в Оук Блаффс, Джул чувствовала удивительную легкость, расставшись с тяжелой копной волос. И еще больше радовало то, что Имоджен заботится о ней. Одолжила ей блеск для губ после стрижки. Отвела в ресторан с видом на гавань. После обеда они зашли в винтажный ювелирный магазин.

– Покажите мне самое необычное кольцо из тех, что у вас есть в продаже, – попросила Имми.

Продавец засуетился и вынес шесть колец на бархатном подносе. Имоджен с благоговением ощупала их. Она выбрала нефритовое кольцо в форме гадюки, заплатила за него и вручила Джул синюю бархатную коробочку.

– Это тебе.

Джул сразу же открыла подарок и надела змейку на безымянный палец правой руки.

– Я слишком молода, чтобы выходить замуж, – сказала она. – Даже в мыслях такого нет.

Имми рассмеялась.

– Я люблю тебя, – как бы между прочим произнесла она.

Впервые из уст Имми прозвучало слово «люблю».

На следующий день Джул взяла машину, чтобы съездить за газовым баллоном для гриля в хозяйственный магазин на другом конце острова. По дороге купила и кое-что из продуктов. Когда она вернулась, Имоджен и Форрест, совершенно голые, слились в объятиях в бассейне.

Джул стояла за сетчатой дверью и наблюдала за ними.

Их ласки казались такими неуклюжими. Длинные волосы Форреста намокли и липли к плечам. Его очки остались на бортике бассейна, а без них лицо выглядело тусклым и пустым.

Нет, это невозможно. Джул была уверена, что Имоджен не любит и не хочет Форреста по-настоящему. Он всего лишь занимал пустующее место бойфренда. Хотя Форрест и не догадывался об этом, он тоже был временным спутником, как те шалопаи-студенты, что приходили поужинать и потом исчезали навсегда. Форрест не знал секретов Имми. Он не был ее возлюбленным. Джул никогда не думала, что Имми может схватить его лицо и целовать до исступления, всем своим видом показывая, что жаждет его и сходит по нему с ума, как она проделывала это сейчас. Джул и представить не могла, чтобы Имоджен обнажилась перед ним, выставив себя такой уязвимой.

Форрест заметил ее.

Джул отшатнулась от двери, ожидая, что он завопит или смутится, но Форрест лишь сказал Имми: «Твоя маленькая подружка здесь», как если бы говорил о ребенке.

Имоджен повернула голову и крикнула:

– Пока-пока, Джул. Увидимся позже.

Джул развернулась и побежала наверх.

* * *

Прошло несколько часов, прежде чем Джул спустилась вниз. Из кухни доносились звуки подкаста – Имоджен имела привычку слушать аудиозаписи, когда готовила. И действительно она застала Имми за нарезкой цукини для гриля.

– Тебе помочь? – спросила Джул. Она чувствовала себя безумно неловко. Черт ее дернул подглядывать за парочкой в бассейне. Это могло все разрушить.

– Извини за порношоу, – беззаботно произнесла Имоджен. – Как насчет того, чтобы порезать красный лук?

Джул взяла из миски луковицу.

– Когда я купила квартиру в Лондоне, – продолжила Имоджен, – у меня были две подружки с летних курсов, так вот они были парой. Оказавшись подальше от дома, они наконец-то стали появляться вместе на людях и весь август тусовались у меня. Однажды я наткнулась на них, когда они совокуплялись на полу кухни, совершенно голые и орущие благим матом. Должно быть, я застала кульминационный момент, если ты понимаешь, что я имею в виду. И я подумала: «Господи, сможем ли мы когда-нибудь снова смотреть друг другу в глаза?» В самом деле, как же после этого мы будем ходить в паб, есть фиш-энд-чипс? Мне казалось, что это невозможно, и было такое чувство, будто я потеряла двух потрясающих подружек только потому, что невовремя пришла домой. Но одна из них сказала как ни в чем не бывало: «О, извини за порношоу», и мы все дружно рассмеялись, и это было здорово. Так что я решила повторять ее слова, если когда-нибудь окажусь в такой же ситуации.

– У тебя есть квартира в Лондоне? – Джул неотрывно смотрела на луковицу, счищая шелуху.

– Это инвестиция, – ответила Имми. – И своего рода блажь. Я приехала в Англию на летние курсы. Мой финансовый консультант посоветовал вложиться в недвижимость, и мне очень понравился город. Эта квартира была первой, которую я посмотрела. Ну, и купила под настроение, в абсолютно чужой стране, но не жалею. Это очень симпатичное местечко: Сент-Джонс-Вуд. – Имми произнесла название как Син-Джанс-Вуд. – Помню, мы с подружками веселились, украшая ее. И бродили по городу, как туристы. Лондонский Тауэр, смена караула, музей восковых фигур. Питались всухомятку. Я тогда еще не умела готовить. Кстати, ты можешь пожить в той квартире, когда захочешь. Сейчас я там не появляюсь.

– Давай съездим вместе, – предложила Джул.

– О, тебе непременно понравится. Ключи при мне. Можем поехать хоть завтра, – сказала Имми, похлопав по сумке, что валялась на рабочем столе. – А что? Неплохая идея. Можешь себе представить? Только ты и я, в Лондоне?

Имми любила людей страстных и увлеченных. Хотела, чтобы они восхищались ее любимыми книгами, цветами, музыкой. Чтобы их так же, как ее, будоражили ароматы и вкус специй или новый вид соли. Ее не смущали разногласия, но она ненавидела людей апатичных и нерешительных.

Джул прочитала две книги о сиротах, оставленные на прикроватной тумбочке, и проглатывала все, что ей подсовывала Имми. Она заучивала названия вин, сыров, отрывки из романов, рецепты. Она мило общалась с Форрестом. Да, оставалась все такой же задиристой, но в то же время готовой к уступкам, феминисткой, но женственной, вспыльчивой, но дружелюбной, четко выражающей свои мысли, но не догматиком.

Она поняла, что самосовершенствование в угоду Имоджен в чем-то сродни бегу на длинную дистанцию. Когда ты пересиливаешь себя, преодолевая километр за километром. Так развивается выносливость. И в один прекрасный день ты осознаешь, что тебе это нравится.

Джул прожила пять недель на Винъярде, когда на крыльце дома появилась Брук Лэннон. Джул открыла дверь.

Брук по-хозяйски прошла в дом и бросила свои сумки на диван. Выглядела она совсем не гламурно в изношенной голубой фланелевой рубашке, с убранными в высокий пучок светлыми шелковистыми волосами.

– Имми, ведьма, ты еще жива? – гаркнула она, когда Имми вошла в гостиную. – В Вассаре тебя уже похоронили. Никто мне не поверил, когда я сказала, что получила от тебя эсэмэску на прошлой неделе. – Она обернулась к Форресту. – Это тот самый парень? Кто?.. – Вопросительный знак повис в воздухе.

– Это Форрест, – отчеканила Имми.

– Форрест! – воскликнула Брук, пожимая ему руку. – Ладно, давай обнимемся.

Форрест неуклюже обнял ее.

– Рад познакомиться.

– Все рады знакомству со мной, – сказала Брук. И покосилась на Джул. – А это кто?

– Не груби, – одернула ее Имми.

– Да я сама нежность, – проворковала Брук. – Так кто ты? – обратилась она к Джул.

Джул заставила себя улыбнуться и представилась. Она не знала, что приезжает Брук. И Брук явно не слышала о том, что у Имми гостит какая-то Джул.

– Имоджен говорит, что ты ее любимица из Вассара.

– В Вассаре я была всеобщей любимицей, – заявила Брук. – Вот почему мне пришлось его бросить. Там всего-то две тысячи человек. Мне нужна более широкая аудитория.

Она потащила сумки наверх и расположилась во второй, меньшей по размеру, гостевой комнате.

Конец июня 2016 года

Мартас-Винъярд, Массачусетс

За пять недель до приезда Брук, на седьмой день своего пребывания на Мартас-Винъярде, Джул раскошелилась на обзорную автобусную экскурсию по острову. Костяк группы составляли туристы из тех, что гоняются за галочкой в списке достопримечательностей, составленном туристическим сайтом. В основном семейные группы и пары, все шумные и болтливые.

После обеда они посетили маяк Аквина. Как пояснил гид, эту местность первыми заселили индейцы вампаноаги племени гей-хэд, а позже, в начале XVII века, сюда пришли английские колонисты. Гид начал рассказывать про китов, в то время как все повалили из автобуса глазеть на маяк. Со смотровой площадки хорошо просматривались разноцветные глиняные скалы пляжа Мошуп, но к воде можно было подойти, лишь преодолев по жаре почти километровую пешую тропу.

Джул спустилась со смотровой площадки и отправилась в торговые ряды, где продавали сувениры, ремесленные изделия вампаноагов и фастфуд. Она бродила по ларькам, лениво разглядывая ожерелья и открытки.

Может, остаться навсегда на Мартас-Виньярде? Она могла бы устроиться на работу в магазин или тренажерный зал, проводить дни у моря, найти жилье. Она могла бы отказаться от попыток переделать себя, покончить с амбициями. Просто принять жизнь такой, какая она есть, и быть благодарной за это. Никто бы ее не беспокоил. И не пришлось бы искать Имоджен Соколофф.

Когда Джул вышла из очередной лавки, ей на глаза попался парень с большой холщовой сумкой в руке. На вид – ровесник Джул. Хотя нет, немного старше. Худощавый, с узкой талией, совсем не мускулистый, но изящный и гибкий, со слегка изогнутым носом и приятными чертами лица. Его каштановые волосы были завязаны в пучок. На парне были черные хлопковые брюки – настолько длинные, что обтрепались снизу, – шлепанцы и футболка с надписью «РЫБНЫЙ РЫНОК ЛАРСЕНА».

– Не понимаю, зачем тебя туда понесло, – крикнул он своей спутнице, которая, по-видимому, еще торчала в магазине! – Какой смысл в покупке совершенно бесполезных вещей?

Ответа не последовало.

– Имми! Хватит. Пойдем на пляж, – позвал парень.

И вот она появилась.

Имоджен Соколофф. Волосы, теперь коротко подстриженные в стиле пикси, казались светлее, чем на фотографиях, но не оставалось никаких сомнений в том, что это она. Имоджен осталась самой собой.

Она вышла из магазина как ни в чем не бывало, как будто Джул не ждала ее и не искала все эти долгие дни. Мало того, что Имми обладала прелестной внешностью, она еще и держалась раскованно. Словно красота давалась ей без всяких усилий.

У Джул мелькнула надежда, что Имоджен узнает ее, но этого не произошло.

– Ты такой нервный сегодня, – сказала Имми парню. – Меня утомляет, когда ты дергаешься.

– Ты даже ничего не купила, – возмутился он. – А я хочу наконец добраться до пляжа.

– Пляж никуда не денется, – невозмутимо ответила Имоджен, роясь в своей сумке. – И, между прочим, я кое-что купила.

Парень вздохнул.

– Что?

– Это тебе. – Она достала небольшой бумажный пакетик и передала ему. Он содрал клейкую ленту и вытащил вязаный браслет.

Джул ожидала, что парень разозлится, но вместо этого он усмехнулся. Надев браслет, он уткнулся лицом в шею Имоджен.

– Мне очень нравится, – сказал он. – То, что надо.

– Это же дешевка, – сказала она. – Ты ненавидишь всякие побрякушки.

– Но я люблю подарки, – возразил он.

– Мне ли не знать.

– Пошли, – заторопился парень. – Вода уже наверняка прогрелась. – Они направились через парковку к тропинке, что вела на пляж.

Джул обернулась. Гид махал в сторону толпы, жестом призывая туристов вернуться в автобус. Отъезд намечался через пять минут.

Никак иначе она бы не добралась до отеля. Ее телефон почти разрядился, и девушка не знала, можно ли вызвать такси из этой части острова.

Но это не имело значения. Она нашла Имоджен Соколофф.

Джул проводила взглядом отъезжающий автобус.

Третья неделя июня 2016 года

Мартас-Винъярд

Неделей раньше секьюрити остановили Джул у стойки досмотра багажа в аэропорту.

– Если вы хотите пронести это как ручную кладь, мисс, вам придется упаковать туалетные принадлежности в прозрачный полиэтиленовый пакет, – сказал мужчина с дряблой шеей, одетый в синюю униформу сотрудника службы безопасности. – Разве вы не видели объявление? Объем каждой бутылочки не должен превышать ста миллилитров.

Служитель в голубых латексных перчатках обшарил чемодан Джул. Он вытащил шампунь, солнцезащитный крем, лосьон для тела и выбросил все в корзину.

– Теперь я снова его просканирую, – сказал он, застегивая молнию. – Должно быть нормально. Здесь подождите.

Она ждала. Пыталась делать вид, будто знает правила провоза жидкости в ручной клади, просто забыла, но уши у нее горели. Она злилась на вынужденную задержку из-за пустяка. И чувствовала себя маленькой и неопытной.

Самолет оказался тесным, с пластиковыми сиденьями, изношенными за годы эксплуатации, но Джул наслаждалась полетом. Виды из окна завораживали. День выдался безоблачный. Изогнутая береговая линия переливалась множеством оттенков коричневого и зеленого.

Отель – особняк в викторианском стиле с белой отделкой – находился напротив гавани в Оук Блаффс. Джул оставила чемодан в номере и прошла пешком несколько кварталов до Серкит-авеню. Город заполонили отдыхающие. Джул приметила пару магазинов модной одежды. Ей нужна была одежда, у нее имелись гифт-карты[74] Visa, и она знала, что ей будет к лицу, но все равно колебалась.

Джул поглядывала на проходящих мимо женщин. Они носили джинсы или короткие хлопчатобумажные юбки и босоножки. Цвета – блеклые или темно-синий. Сумки преобладали тканевые, а не кожаные. Помада на губах – телесных и розовых оттенков, ни в коем случае не красная. Встречались женщины в белых брюках и эспадрильях. Не было заметно, чтобы они носили бюстгальтеры. В ушах поблескивали микроскопические серьги.

Джул сняла свои несуразные серьги-кольца и сунула их в сумку. Она вернулась к магазинам и купила пару джинсов-бойфрендов, три хлопковых топа, длинный струящийся кардиган, эспадрильи и белый сарафан. Выбрала холщовую сумку на длинном ремне с серым цветочным принтом. Оплатила покупки картой и сняла наличные из банкомата.

Остановившись на углу улицы, Джул переложила документы и деньги, косметичку и телефон в новую сумку. Потом вызвала телефонную биллинговую службу и организовала оплату по карте Visa. Она позвонила своей соседке по квартире, Лите, и оставила голосовое сообщение, попросив прощения.

Вернувшись в отель, Джул выполнила комплекс упражнений, приняла душ и надела белый сарафан. Волосы она уложила небрежными волнами. Ей нужно было найти Имоджен, но это могло подождать до завтра.

Она зашла в устричный бар с видом на гавань и заказала ролл с омаром. Когда принесли блюдо, ее постигло разочарование. Жалкие кусочки омара, сдобренные майонезом, покоились на поджаренной булке для хот-дога. Она ожидала чего-то более элегантного.

Пришлось взять порцию жареной картошки, которую она и съела вместо вожделенного омара.

Бесцельная прогулка по городу и вынужденное безделье порядком утомляли. В конце концов Джул оказалась возле крытой карусели, которая стояла в темном старом ангаре, где пахло попкорном. Вывеска рекламировала «Летающих лошадей» как «древнейшую американскую карусель».

Она купила билет. Народу оказалось совсем немного – только малыши в сопровождении старших братьев и сестер. Родители сидели в зале ожидания, уткнувшись в телефоны. Звучала старомодная музыка. Джул выбрала лошадь с краю.

Когда карусель тронулась, она заметила рядом с собой парня верхом на пони. Жилистый, с хорошо развитой мускулатурой: возможно, скалолаз, но определенно не штангист. Джул угадала в нем и смешанное американо-азиатское происхождение. У него были густые черные волосы, пожалуй, чуть длинноватые. И выглядел он так, будто подолгу бывал на солнце.

– Теперь я чувствую себя полным лузером, – сказал парень, когда карусель ускорилась. – Идея оказалась чертовски неудачной. – Он говорил со среднеамериканским акцентом.

Джул поддержала разговор.

– Почему?

– Тошнота. Подступила, как только мы тронулись. Черт. К тому же я единственный на этой штуковине, кто старше десяти.

– Не считая меня.

– Не считая тебя. Однажды я катался на этой карусели, когда был маленьким. Наша семья приезжала сюда на каникулы. Сегодня я жду паром, и надо убить еще час, поэтому подумал – почему бы нет? Вспомню старое доброе время. – Он потер лоб рукой. – А ты почему здесь? С младшим братом или сестренкой?

Джул покачала головой.

– Мне нравятся аттракционы.

Он протянул руку через пространство между ними.

– Я – Паоло Сантос. А ты?

Она неловко пожала ему руку, поскольку их лошади двигались.

Парень покидал остров. Джул решила, что поговорит с ним минуту или две; а потом больше никогда его не увидит. Все это не имело особого смысла; так, внезапный порыв, и она солгала.

– Имоджен Соколофф.

Ей было приятно произносить это имя. Все-таки как заманчиво оказаться на месте Имоджен!

– О, так ты – Имоджен Соколофф? – Паоло откинул голову назад и засмеялся, вскидывая изящные брови. – Я должен был догадаться. Слышал, что ты отдыхаешь на Винъярде. Постой, но ты сказала, что приехала на днях?

– Мне пришлось ненадолго вернуться домой. – Джул импровизировала. – Мой отец болен.

– Да, я слышал и об этом, – сказал он. И, видя ее замешательство, продолжил: – Мне следует объясниться. Я назвал тебе фальшивое имя. Извини, это, наверное, покажется безумием. Фамилия не моя. Хотя я действительно Паоло. Но совсем не Сантос.

– Ох.

– Извини. – Он снова потер лоб. – Это был странный поступок, но я подумал, что мы пообщаемся всего пару минут. Иногда, во время путешествий, мне нравится выдавать себя за кого-то другого.

– Понимаю.

– Так вот, я – Паоло Вальярта-Беллстоун. Мой отец, Стюарт, учился в школе вместе с твоим отцом. Я уверен, что ты встречала его в вашем доме.

Джул подняла брови. Она слышала про Стюарта Беллстоуна. Крупный финансист, недавно отправленный в тюрьму за махинации, которые новостные сайты называли «трейдерским скандалом вокруг „Ди энд Джи“». Его фотографии мелькали во всех новостях два месяца назад, когда закончился судебный процесс.

– Я не раз играл в гольф с нашими отцами, – продолжил Паоло. – Пока Гил не заболел. Он всегда говорил о тебе. Ты же училась в Гринбрайаре, а потом поступила… в Вассар, кажется?

– Да, но я бросила колледж после осеннего семестра, – сказала Джул.

– Почему?

– Это долгая и скучная история.

– Все равно расскажи. Отвлечешь меня от тошноты Хоть отвлекусь немного, и меня на тебя не вырвет. Так что это выгодно нам обоим.

– Мой отец сказал, что я связалась с тусовщиками и не использовала свой потенциал в первом семестре, – начала Джул.

Паоло рассмеялся.

– Это на него похоже. А ты бы как сказала?

– Я бы сказала… что мне хотелось другой жизни, не той, что выбрали для меня родители, – медленно произнесла Джул. – Приезд сюда отчасти был шагом к независимости и поиску себя.

Движение карусели постепенно замедлилось до полной остановки. Они слезли с лошадей и спрыгнули с помоста. Паоло схватил большой рюкзак, который оставлял в углу, и перекинул его через плечо.

– Хочешь мороженого? – спросил он. – Я знаю, где продают лучшее мороженое на острове.

Они зашли в небольшое кафе. Сначала долго спорили о том, какой топпинг вкуснее – сливочная помадка или баттерскотч[75], – а потом решили, что сочетание обоих решит все проблемы.

– Это так забавно, что ты сейчас рядом, – сказал Паоло. – У меня чувство, будто мы с тобой встречались миллион раз.

– Откуда ты узнал, что я на Мартас-Винъярде?

Паоло отправил в рот целую ложку мороженого.

– Ты в каком-то смысле знаменитость, Имоджен. Бросила учебу, пропала, а потом объявилась здесь. Честно говоря, твой отец просил меня позвонить тебе, когда я буду на острове.

– Не может быть.

– Правду говорю. Он прислал мне электронное письмо. Видишь? Я набирал твой номер шесть дней назад. – Парень достал из кармана iPhone и показал ей последние звонки.

– Это как-то странно.

– Нет, что ты, – успокоил ее Паоло. – Просто Гил хочет знать, как у тебя дела, вот и все. Он сказал, что ты не берешь трубку, ушла из колледжа и укатила на Винъярд. Если я тебя увижу, мне нужно сообщить ему, что ты в порядке. Он хотел, чтобы я передал тебе, что ему сделали операцию.

– Я знаю, что ему делали операцию. Я как раз была в городе с ним.

– Выходит, мои усилия потрачены впустую. – Паоло пожал плечами. – Ну, не впервой.

Они вернулись в гавань и побрели по набережной, разглядывая яхты. Паоло рассказал, что решил путешествовать, чтобы оказаться подальше от скандала вокруг отца и разлада в семье. В мае он окончил колледж и подумывал о поступлении на медицинский факультет, но прежде хотел увидеть мир. Сейчас он собирался переночевать в Бостоне, а оттуда лететь в Мадрид. Они с другом отправлялись в путешествие пешком на год или больше – сначала по Европе, потом по Азии, а конечным пунктом выбрали Филиппины.

На паром уже объявили посадку. Паоло коснулся ее губ быстрым поцелуем. Он был нежным и уверенным, но не напористым. На его губах остались липкие следы баттерскотча.

Поцелуй удивил Джул. Она не хотела, чтобы он ее трогал. Она вообще терпеть не могла чужих прикосновений. Но, когда полные, мягкие губы Паоло скользнули по ее губам, ей это понравилось.

Она обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала. Джул подумала, что он все-таки красивый парень. Не наглый и не потный. Не нахрапистый или жестокий. Не высокомерный. Не льстец в золотых цепях. Его поцелуй оказался настолько приятным, что ей пришлось прижаться к нему всем телом, чтобы до конца прочувствовать сладость мгновения.

Она пожалела о том, что не назвала ему свое настоящее имя.

– Можно, я позвоню тебе? – спросил Паоло. – В смысле, еще раз? Но уже не по просьбе твоего отца.

Нет, нет.

Паоло не мог снова позвонить Имоджен по телефону. Если бы он это сделал, то сразу бы понял, что на карусели познакомился вовсе не с ней.

– Лучше не надо, – сказала Джул.

– Почему нет? Я буду в Мадриде, а потом – сам не знаю где, но мы могли бы… просто иногда болтать о том о сем. Хотя бы о сливочных помадках и ирисках. Или о твоей новой жизни.

– Я не свободна, – заявила Джул, чтобы заставить его заткнуться.

Паоло сник.

– Ах да. Конечно. Что ж, в любом случае, у тебя есть мой номер, – сказал он. – Недавно я оставлял тебе сообщение. Первые цифры – 646. Так что звони, когда будешь свободна… ну, или вообще. Ладно?

– Я не буду звонить, – сказала Джул. – Но спасибо за мороженое.

На его лице промелькнула обида. Но потом он улыбнулся.

– В любое время, Имоджен.

Он взвалил рюкзак на плечо и ушел.

Джул смотрела, как отчаливает его паром. Потом скинула эспадрильи и зашагала босиком по песку. Она погрузила ступни в воду и остановилась. Ей казалось, что так поступила бы Имоджен Соколофф. Так же стояла бы, смакуя легкую грусть, наслаждаясь красивым видом на гавань и придерживая выше колен подол своего красивого белого платья.

Вторая неделя июня 2016 года

Город Нью-Йорк

За неделю до отъезда на Мартас-Винъярд Джул стояла с Пэтти Соколофф на террасе с видом на Центральный парк. Солнце село. Впереди раскинулся парк – темный прямоугольник в окружении городских огней.

– Я чувствую себя Человеком-пауком, – выпалила Джул. – Каждую ночь он смотрит и наблюдает за темной стороной города.

Пэтти кивнула. Волосы крупными, профессионально уложенными локонами ниспадали на ее плечи. На ней был длинный кардиган, надетый поверх платья кремового цвета, на ногах – стильные сандалии на плоской подошве. Ступни, с полосками пластыря на пятках и пальцах, выдавали ее немолодой возраст.

– У Имми был парень, который однажды был здесь на вечеринке, – сказала она Джул. – Так вот, стоя на этом месте, он говорил почти твоими словами. Правда, мнил себя Бэтменом. Но суть та же.

– Они разные.

– Возможно, но оба – сироты, – сказала Пэтти. – Бэтмен очень рано потерял родителей. Как и Человек-паук. Он живет со своей тетей.

– Вы читаете комиксы?

– Никогда. Но я раз шесть читала и редактировала эссе Имми, которое она отправляла в колледж. Так вот она писала, что Человек-паук и Бэтмен произошли от всех детей-сирот из ее любимых викторианских романов. Имми бредит викторианскими романами, тебе это известно? Она считает, что в этом проявляется ее индивидуальность. Знаешь, некоторые видят себя спортсменами, борцами за социальную справедливость, театралами. Имми определяет себя как читателя викторианских романов. Она не блещет в учебе, – продолжала Пэтти, – но литература – это ее конек. В своем эссе она высказывает мысль о том, что сиротство является предпосылкой становления героя. Она говорит, что эти герои комиксов – не просто герои, а «сложные личности, которые идут на моральные компромиссы в традиции сирот из викторианских романов». Кажется, я точно воспроизвела ее слова.

– Я читала комиксы в школе, – сказала Джул. – Но в Стэнфорде на них уже не было времени.

– Гил вырос на комиксах, чего не могу сказать о себе, да и об Имми тоже. Супергерои были для нее лишь подводкой к главному тезису о том, почему книги других эпох очень важны для сегодняшних читателей. Почти всю информацию о Бэтмене она получила от того парня, о котором я упоминала.

Они повернулись и прошли в дом. Пентхаус семьи Соколофф впечатлял современным интерьером, но казался захламленным из-за обилия книг, журналов и памятных безделушек. Эффектно выглядели полы из белого дерева. Повар хлопотал на кухне, где стол для завтрака был завален почтовой макулатурой, пузырьками с лекарствами и коробками с салфетками. Посреди гостиной стояли два огромных кожаных дивана. Рядом с одним из них примостился дыхательный аппарат.

Когда Пэтти и Джул вошли в комнату, Гил Соколофф не поднялся с дивана. Ему еще не было шестидесяти, но болезнь наложила свой отпечаток: глубокие морщины боли залегли в уголках рта, шея стала дряблой и обвисла. Черты лица выдавали в нем выходца из Восточной Европы, его густые курчавые волосы уже посеребрила седина. На щеках и носу выделялись красные сеточки лопнувших кровеносных сосудов. Мужчина, одетый в серую футболку и спортивные штаны, только медленно приподнялся, словно любое движение причиняло ему боль, и пожал Джул руку, после чего представил своих бочкообразных белых собачек: Снежка и Снеговика. Не забыл он и трех кошек Имоджен, вальяжно развалившихся на широких подоконниках.

Ужин накрыли в парадной столовой. Гил плелся еле-еле, шаркая ногами, опираясь на руку Пэтти. Повар сервировал блюда – крошечные бараньи отбивные и ризотто с грибами – и удалился, пожелав им приятного аппетита. В середине ужина Гил попросил принести ему кислородный баллон.

За десертом и сырной тарелкой они говорили о собаках, которых недавно взяли.

– Никакого житья от них, – жаловалась Пэтти. – Постоянно гадят. Гил позволяет им делать это на террасе. Можешь себе представить? Я выхожу туда утром, а кругом вонючие собачьи какашки.

– Они скулят, просятся на улицу, когда ты еще спишь. – Гил, похоже, ничуть не раскаивался. Он сдвинул кислородную маску в сторону, чтобы не мешала говорить. – И что мне прикажешь делать?

– Мы вынуждены драить полы хлоркой. Теперь по всему дереву белые пятна, – сказала Пэтти. – Это ужасно. Вот на какие жертвы приходится идти из-за любви к животным. Жить среди какашек на террасе.

– Имоджен всегда приносила домой бездомных кошек, – расчувствовался Гил. – Когда она училась в школе, каждые пару месяцев у нас появлялся котенок.

– Некоторые из них не выживали, – добавила Пэтти. – Она подбирала их на улице, то с кошачьим бронхитом, то еще с какой заразой. Они умирали тихо и печально, и каждый раз у Имми разрывалось сердце. Потом она уехала в Вассар, а мы остались с этими ребятами. – Пэтти погладила кота, бродившего под столом. – От него одни неприятности, чем он невероятно гордится.

Давняя выпускница Гринбрайара, Пэтти с удовольствием рассказывала о своих школьных днях.

– Мы должны были носить чулки или гольфы с формой, круглый год, – вспоминала она. – Летом мы просто изнывали от жары. В старших классах – это было уже в конце семидесятых – некоторые девчонки ходили без нижнего белья – так было прохладнее. Только представь себе: в гольфах, но без трусов! – Она похлопала Джул по плечу. – Вам с Имми повезло, что школьную форму изменили. Ты занималась музыкой в Гринбрайаре? Вчера ты так увлеченно говорила про Гершвина.

– Занималась, но недолго.

– А помнишь зимний концерт?

– Конечно.

– Я так и вижу, как вы с Имоджен стоите рядышком. Вы были самыми маленькими в девятом классе. Ваш хор исполнял рождественские песенки, а Каравэй солировала. Помнишь?

– Конечно.

– В бальном зале зажгли рождественские гирлянды, в углу стояла елка. Они, конечно, поставили и менору[76], но это так, для галочки, – махнула рукой Пэтти. – О, черт. Я сейчас расплачусь, вспоминая Имми в том синем бархатном платье. Я купила ей праздничное платье для концерта, ярко-синее, с вытачками спереди.

– Имми спасла меня в мой первый день в Гринбрайаре, – вспомнила Джул. – Кто-то налетел на меня в очереди в столовой, и я забрызгала всю рубашку соусом для спагетти. И вот я стою, смотрю на этих глянцевых девочек в чистой одежде. Все знали друг друга еще с начальной школы. – История лилась легко. Пэтти и Гил умели слушать. – Как я могла сесть с кем-нибудь за стол, вся в соусе, как в крови?

– О, милая.

– Имми быстро подошла ко мне. Взяла у меня из рук поднос. Познакомила со всеми своими подругами, делая вид, будто и не замечает моей грязной рубашки, поэтому они тоже притворились, что не видят этого безобразия. Вот так началась наша дружба, – сказала Джул. – Я очень любила Имми, но мы потеряли друг друга из виду после того, как я переехала.

Позже они перешли в гостиную, и Гил устроился на диване с кислородными трубками в носу. Пэтти достала толстый фотоальбом в позолоченном переплете.

– Не возражаешь, если мы посмотрим фотографии?

Они стали листать альбом, разглядывая старые фотографии. Джул находила Имоджен на редкость миловидной. Невысокая озорная светловолосая девочка с ямочками на пухлых щеках, которые позднее стали высокими скулами, на многих фотографиях она позировала в каких-то интересных местах. «Мы в Париже», – комментировала Пэтти. «А это мы на ферме» или «Это самая старая карусель в Америке». Имми носила пышные юбочки и полосатые леггинсы. На большинстве снимков она была с длинными непослушными волосами. На более поздних фотографиях у нее появились брекеты на зубах.

– После того как ты ушла из Гринбрайара, среди ее друзей больше никогда не было приемных детей, – сказала Пэтти. – Я всегда чувствовала, что мы неправильно повели себя с ней. – Женщина подалась вперед. – А как было у тебя? Твоя семья общалась с другими семьями, в которых были приемные дети?

Джул глубоко вздохнула.

– Нет.

– Ты чувствуешь, что родители в чем-то виноваты перед тобой? – спросила Пэтти.

– Да, – сказала Джул. – Еще как виноваты.

– Я часто думаю, что мне следовало воспитывать Имми по-другому. Более разносторонне. Больше говорить о сложных вещах. – Пэтти все тараторила, но Джул уже не слушала ее.

Джульетта потеряла родителей, когда ей было восемь лет. Ее мать скончалась от долгой и страшной болезни. Вскоре после этого отец вскрыл себе вены, и его обнаружили голым в окровавленной ванне.

Джульетту воспитывал другой человек, та самая тетя, в доме, который и не был домом.

Нет. Она больше не хотела думать об этом. Она старалась вычеркнуть это из памяти.

И уже писала новую историю для себя, историю своего происхождения. В этой версии появлялась разгромленная гостиная. Темнота ночи. Да, именно так. История еще не была дописана, и пока она лишь прокручивала ее в голове, стараясь запомнить во всех мельчайших подробностях. Она видела своих родителей в круге света, отбрасываемого уличным фонарем. Мертвые, они лежали на траве, и под ними чернела лужа крови.

– Давай ближе к делу, – захрипел Гил. – Девочка не может просидеть у нас всю ночь.

Пэтти кивнула.

– Я тебе кое-что не рассказала. Собственно, поэтому мы и пригласили тебя сегодня. Дело в том, что Имоджен бросила Вассар после первого семестра.

– Мы думаем, что она связалась с плохой компанией, – сказал Гил. – Она не использовала свой потенциал в учебе.

– Да, она никогда не любила школу, – согласилась Пэтти. – Во всяком случае, так, как ты, наверное, любишь Стэнфорд, Джул. Как бы то ни было, Имми бросила Вассар, даже не сказав нам об этом, и целый месяц не давала о себе знать. Мы так беспокоились.

– Ты беспокоилась, – уточнил Гил. Он оторвал голову от подушек. – А я был просто в ярости. Имоджен ведет себя безответственно. Она теряет свой телефон или забывает его включить. Она не любит звонить, писать и все в таком роде.

– Выяснилось, что она уехала на Мартас-Винъярд, – продолжила Пэтти. – Мы обычно ездили туда всей семьей, и, похоже, там она и скрывается. Сказала нам, что сняла жилье, но не сообщила ни адрес, ни даже название города.

– Почему бы вам не съездить к ней? – спросила Джул.

– Я не могу никуда ехать, – ответил Гил.

– У него через день диализ почек. Это очень изматывает. Он должен проходить и другие процедуры, – сказала Пэтти.

– Скоро из меня вывалятся все внутренности, – подал голос Гил. – И я буду таскать их в мешке.

Пэтти наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Поэтому у нас возникла идея, что, может быть, тебе поехать, Джул. На Винъярд. Мы думали нанять детектива…

– Ты думала об этом, – перебил ее Гил. – Нелепая затея.

– Мы обращались с этой просьбой к ее подругам по колледжу, но они не хотят вмешиваться, – сказала Пэтти.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – спросила Джул.

– Убедись, что с ней все в порядке. Не говори ей, что это мы тебя послали, но обязательно напиши нам, чтобы мы знали, как обстоят дела, – попросила Пэтти. – Попытайся убедить ее вернуться домой.

– Ты ведь не работаешь этим летом, верно? – спросил Гил. – Ни практики, ничего такого?

– Нет, – ответила Джул. – Работы у меня нет.

– Разумеется, все расходы за наш счет, – сказал Гил. – Мы дадим тебе гифт-карты на пару тысяч долларов и оплатим гостиницу.

Они были так доверчивы. Так добры. И так глупы. Кошки, собаки с какашками на террасе, кислородный баллон Гила, альбомы с фотографиями, беспокойство о судьбе Имоджен, даже вмешательство в ее личную жизнь; беспорядок, отбивные из баранины, болтливость хозяев – все вызывало восхищение.

– Буду рада помочь вам, – сказала Джул.

Джул вернулась на метро обратно в свою квартиру. Она открыла ноутбук, включила поисковик и заказала красную футболку с логотипом Стэнфордского университета.

Когда через пару дней доставили заказ, она растянула горловину футболки и сбрызнула нижний край отбеливателем, чтобы осталось пятно.

Джул несколько раз выстирала футболку, пока та не стала мягкой и не приобрела поношенный вид.

Все та же вторая неделя июня 2016 года

Город Нью-Йорк

За день до ужина в доме Пэтти Джул стояла на улице в Верхнем Манхэттене, зажав в руке клочок бумаги с адресом. Было десять часов утра. Джул выглядела весьма достойно в черном платье из хлопка с квадратным вырезом и черных туфлях с острым мыском и открытой пяткой. Правда, туфли оказались маловаты и слегка жали. На всякий случай в сумке лежала пара кроссовок. Джул сделала макияж в стиле «девушки из колледжа», а волосы убрала в пучок.

Школа Гринбрайар занимала ряд отреставрированных особняков на 82-й улице вдоль Пятой авеню. Каменный фасад старшей школы, где сегодня предстояло трудиться Джул, возвышался на пять этажей. Изогнутая лестница вела к статуям у парадного входа. Массивные двойные двери впечатляли. Все говорило о том, что в этом заведении можно получить уникальное образование.

– Мероприятие проводится в актовом зале, – сказал охранник, когда Джул вошла внутрь. – По лестнице справа на второй этаж.

Джул прошла в вестибюль с мраморными полами. Слева на стене, рядом с указателем «АДМИНИСТРАЦИЯ», размещался информационный стенд с описанием престижных колледжей, куда держали путь выпускники школы: Йель, Пенсильванский университет, Гарвард, Браун, Уильямс, Принстон, Суортмор, Дартмут, Стэнфорд. Джул они казались вымышленными точками на карте. За этими громкими именами, записанными построчно, как стихотворение, стояло величие, вызывающее благоговейный трепет в душе.

В холл второго этажа выходили двери актового зала. Властная женщина в красном пиджаке вышла ей навстречу, протягивая руку для приветствия.

– Служба кейтеринга? Добро пожаловать в Гринбрайар, – сказала она. – Я так рада, что вы поможете нам сегодня. Я – Мэри Элис Макинтош, председатель благотворительного фонда.

– Приятно познакомиться. Я – Лита Крушала.

– Гринбрайар, пионер женского образования, ведет свою историю с 1926 года, – завела знакомую пластинку Макинтош. – Мы занимаем три великолепных особняка, которые прежде были частными владениями. Здания являются достопримечательностью, и среди наших спонсоров – благотворители и активисты движения за образование для девочек.

– Так это школа только для девочек?

Макинтош протянула Джул черный фартук с оборками.

– Исследования показывают, что в школах с раздельным обучением девочки изучают более продвинутые курсы, как, например, передовая наука. Они меньше отвлекаются на внешний вид, проявляют состязательность и имеют более высокую самооценку. – Она говорила так, словно толкала давно заученную речь. – Сегодня мы ожидаем сотни гостей, которые соберутся на музыкальный концерт и фуршет. Потом мы пригласим всех на обед в салоны на третьем этаже. – Макинтош провела Джул в зал, где уже стояли большие столы, накрытые белыми скатертями. – Девочки приходят сюда на собрания по понедельникам и пятницам, а в середине недели здесь проходят занятия йогой, или выступают приглашенные лекторы.

Стены зала украшали произведения живописи. В воздухе стоял сильный запах полироли для мебели. С потолка свисали три люстры, в углу стоял рояль. Даже не верилось, что в такое роскошное помещение приходили учиться.

Макинтош представила Джул старшему официанту, и Джул снова назвалась Литой. Она надела фартук поверх платья. Официант поручил ей складывать салфетки, но, стоило ему отвернуться, как Джул прошмыгнула в коридор и заглянула в один из классов.

По всему периметру тянулись книжные полки. Возле одной стены стояла интерактивная доска, у стены напротив – ряд компьютерных столов, но от обстановки центральной части комнаты веяло нафталином. На полу лежал роскошный красный ковер. Тяжелые стулья окружали большой старинный стол. На доске осталась запись, сделанная учителем:

Вольное изложение, 10 минут:

«Важно уметь в любой момент пожертвовать тем, кто мы есть, ради того, кем мы можем стать».

Шарль дю Бо [77]

Джул коснулась края стола. Она подумала, что выбрала бы вон тот стул. Это стало бы ее обычным местом, спиной к окну и лицом к двери. Она бы спорила с другими ученицами, обсуждая цитату Дю Бо. Учительница, женщина в черном, нависала бы над схваткой, не угрожая, но вдохновляя. Она бы культивировала в них желание преуспеть и отличиться. Она бы верила, что за ее девочками – будущее.

Послышался кашель. Старший официант выразительно посмотрел на Джул и указал на дверь. Джул последовала за ним, возвращаясь к груде салфеток.

В зал, запыхавшись, вбежал суетливый пианист – тощий, рыжий, белолицый и веснушчатый. Кисти рук торчали из коротковатых рукавов пиджака. Он раскрыл ноты, с минуту порылся в телефоне, а потом заиграл. Музыка цепляла – колкая, нервная и очень стильная. В зале тотчас воцарилась праздничная атмосфера, как будто веселье уже началось. Управившись с салфетками, Джул подошла к пианисту.

– Что это за мелодия?

– Гершвин, – с презрением произнес пианист. – Этот обед проходит под Гершвина. Люди с деньгами обожают Гершвина.

– А вы – нет?

Он пожал плечами, продолжая играть.

– Это позволяет оплачивать аренду.

– Я думала, что на рояле играют те, кто уже при деньгах.

– Чаще всего мы по уши в долгах.

– Так кто такой Гершвин?

– Кто был Гершвин? – Пианист прервал мелодию и начал наигрывать что-то другое. Джул смотрела, как его пальцы бегают по клавишам, и вдруг узнала песню. Летняя пора, и жизнь стала легче …[78]

– Эту я знаю, – воскликнула она. – А он что, умер?

– Давным-давно. Это композитор двадцатых-тридцатых годов прошлого века. Иммигрант в первом поколении; его отец был сапожником. Начинал он на сцене еврейского театра, сочинял джазовые песенки для быстрого заработка, потом музыку для кино. Позже увлекся классической музыкой и оперой. В общем, стал композитором высокого класса, хотя вышел из самых низов.

Джул подумала о том, какое это счастье – уметь играть на музыкальном инструменте. Что бы с тобой ни случилось в жизни, ты можешь посмотреть на свои руки и сказать себе: «Я играю на пианино». И это сознание, как и твой дар, всегда с тобой.

До нее вдруг дошло, что это сродни умению драться. Или имитировать акценты. Эти таланты заключены в твоем теле. Они плоть от плоти твои и никогда тебя не покинут, независимо от того, как ты выглядишь, кто тебя любит или ненавидит.

Спустя час старший официант похлопал Джул по плечу.

– На тебе коктейльный соус, Лита, – сказал он. – И сметана. Иди, приведи себя в порядок, и я выдам тебе другой фартук.

Джул оглядела себя. Потом сняла фартук и отдала его официанту.

Туалетная комната рядом с актовым залом оказалась занята, поэтому Джул поднялась по каменной лестнице на третий этаж. Она скользнула взглядом по элегантным салонам. Столы были украшены цветочными композициями в розовых тонах. Гости рассаживались на свои места в ожидании обеда.

Дамская комната оказалась просторной, с зоной отдыха, оклеенной золотисто-зелеными обоями, где стояла небольшая вычурная кушетка. Джул прошла прямо в кабинку. Первым делом она скинула туфли Литы. Ступни отекли, пальцы распухли, а на пятках зрели кровавые мозоли. Она промокнула их влажным бумажным полотенцем. Потом долго оттирала пятна на платье, пока оно не стало чистым.

Босиком, она вышла из кабинки и увидела женщину лет за пятьдесят, расположившуюся на кушетке. Женщина выглядела привлекательно, как и положено обитательницам Верхнего Манхэттена: загорелая кожа с легким румянцем на щеках, крашеные каштановые волосы. В зеленом шелковом платье, она как будто сливалась с зеленой же бархатной обивкой кушетки и золотисто-зелеными обоями. Она сидела с голыми ногами и заклеивала пластырем мозоли на ступнях. Туфли с тонкими ремешками на высокой шпильке валялись на полу.

– От жары страшно опухают ноги, – сказала женщина, – и тогда мучениям нет конца. Я права?

Джул ответила, имитируя среднеамериканский акцент женщины.

– Вы не поделитесь лейкопластырем?

– О, у меня с собой целая коробка, – ответила женщина и полезла в большую сумку. – Я подготовилась. – Ее ухоженные ногти на руках и ногах поблескивали бледно-розовым лаком.

– Спасибо. – Джул присела рядом и принялась врачевать свои ступни.

– Ты, наверное, не помнишь меня? – спросила женщина.

– Я…

– Не волнуйся. Я помню тебя. Вы с моей дочерью Имми всегда были как две горошины в стручке, одинаковые в своей школьной форме. Обе такие маленькие, изящные, с милыми веснушками на носу.

Джул недоуменно моргнула.

Женщина улыбнулась.

– Я – мама Имоджен Соколофф. Можешь называть меня Пэтти. Ты приходила к Имоджен на день рождения в девятом классе, помнишь? Пижамная вечеринка, когда мы делали кейк-попсы[79]? А еще вы с Имми любили ходить по магазинам в Сохо. О, а помнишь, мы пригласили тебя на «Коппелию»[80] в Американский театр балета?

– Конечно, – ответила Джул. – Извините, что не сразу узнала вас.

– Не переживай, – сказала Пэтти. – Должна признаться, я забыла, как тебя зовут, но у меня отличная память на лица. И я помню, что у тебя были такие забавные голубые волосы.

– Я – Джул.

– Конечно. Это было так здорово, что вы с Имми подружились в тот первый год в старшей школе. После того как ты уехала, она стала тусоваться с этими ребятами из Далтона. Мне они никогда не нравились. Сегодня здесь только несколько выпускниц прошлых лет. Может, ты их и не знаешь? Все старушки вроде меня.

– Мне прислали приглашение, и я пришла на Гершвина, – сказала Джул. – Ну, и посмотреть, как поживает моя бывшая школа.

– Удивительно, что ты ценишь Гершвина, – сказала Пэтти. – В юности я была панк-рокером, после двадцати сходила с ума по Мадонне и не только. В каком колледже ты учишься?

Вот он – момент выбора. Джул бросила обертки от пластырей в мусорную корзину.

– В Стэнфорде, – ответила она. – Но не уверена, что вернусь туда осенью. – Она комично закатила глаза. – Я нахожусь в состоянии войны с отделом финансовой помощи. – Все, что она говорила Пэтти, оставляло приятный привкус во рту, как тающая карамель.

– Это скверно, – нахмурилась Пэтти. – Я думала, в Стэнфорде нет проблем с финансовой помощью студентам.

– Да, помогают, конечно, – сказала Джул. – Но на меня это не распространяется.

Пэтти устремила на нее серьезный взгляд.

– Надеюсь, все обойдется. Глядя на тебя, я вижу, что ты не из тех, кто позволит, чтобы перед ним захлопнули дверь. Слушай, а у тебя есть работа на лето, стажировки или тому подобное?

– Пока нет.

– Тогда у меня к тебе одно предложение, и я бы хотела его обсудить. Так, шальная идея, но, возможно, она тебе понравится. – Пэтти достала из клатча визитную карточку кремового цвета и протянула ее Джул. На ней был указан адрес дома на Пятой авеню. – Сейчас мне пора возвращаться домой к мужу. Он неважно себя чувствует. Почему бы тебе не прийти к нам на ужин завтра вечером? Я знаю, Гил будет очень рад встретиться с одной из давних подруг Имми.

– Хорошо, спасибо. С удовольствием.

– Тогда в семь вечера?

– Я приду, – сказала Джул. – Ну, а теперь попробуем обуться?

– О, думаю, деваться некуда, – приуныла Пэтти. – Иногда очень трудно быть женщиной.

Первая неделя июня 2016 года

Город Нью-Йорк

Шестнадцатью часами ранее, в восемь часов вечера, Джул вышла из метро в неблагополучном районе Бруклина. Весь день она провела в поисках работы. Вот уже четвертый раз подряд она надевала свое лучшее платье.

И все равно не везло.

Ее квартира находилась над погребком «Веселый фудмарт» с грязно-желтым парусиновым навесом. Был вечер пятницы, и парни кучковались на углу улицы, громко что-то обсуждая. Вдоль тротуаров выстроились переполненные мусорные баки.

Джул поселилась здесь всего четыре недели назад. Она снимала квартиру вместе с соседкой, Литой Крушала. Сегодня как раз наступил срок оплаты аренды, но Джул нечем было платить.

Не сказать, чтобы она близко сдружилась с Литой. Они познакомились, когда Джул откликнулась на объявление, которое нашла в Интернете. До этого она ютилась в хостеле и пользовалась Интернетом в публичной библиотеке, пока искала предложения по совместной аренде.

Когда она пришла посмотреть квартиру, Лита предложила ей в качестве спальни гостиную, отделенную от кухни занавеской. Лита сказала, что ее сестра недавно вернулась домой, в Польшу. Лита предпочла остаться в Америке. Она убирала квартиры и работала в кейтеринговой компании, везде за наличные, поскольку разрешения на работу в США у нее не было. Английский она изучала на курсах YMCA [81].

Джул сказала Лите, что работает персональным тренером по фитнесу. Этим она занималась еще во Флориде, и Лита ей поверила. Джул заплатила наличными за месяц вперед. Лита не спросила удостоверение личности. Джул никогда не произносила имени Джульетта.

Иногда по вечерам к Лите приходили друзья, они говорили по-польски и курили сигареты, готовили тушеное мясо и варили картошку на кухне. В такие вечера Джул надевала наушники и, свернувшись калачиком на своей постели, отрабатывала акценты с помощью онлайн-курсов. Иногда Лита заходила в закуток Джул с тарелкой жаркого и молча оставляла ее на столе.

Джул приехала в Нью-Йорк на автобусе. После драки с тем мальчишкой, после голубого слаша, после ударов по голове каблуком и крови на тротуаре, после того, как избитый парень оказался на больничной койке, Джульетта Уэст Уильямс исчезла из штата Алабама. Она ушла и из школы. Ей было семнадцать, и это освобождало ее от необходимости заканчивать образование. Ни один закон не обязывал ее к этому.

Она могла бы и не срываться с места. Тот парень выжил, и он ни словом не обмолвился о том, что с ним произошло. Впрочем, не исключено, что, если бы она осталась в городе, он мог со временем передумать и заговорить. Или, того хуже, отомстить.

Город Пенсакола, в штате Флорида, находился километрах в трехстах от ее дома. Джул взяли на работу за наличные в тренажерный зал придорожного торгового центра. Владельцы не требовали от сотрудников наличия сертификата тренера. Они держали своих клиентов на стероидах, и весь их бизнес функционировал полулегально.

Джульетта каждый день изнуряла парней тренировками в зале. Среди ее подопечных были местные вышибалы, бандиты, телохранители и даже несколько копов. Она проработала полгода и накачала мышцы. Босс владел еще и клубом боевых искусств, что находился неподалеку, и разрешил ей брать уроки бесплатно. Джульетта сняла номер с мини-кухней в мотеле с еженедельной оплатой. Она купила ноутбук и телефон, а остальные деньги откладывала.

В обеденные часы она частенько захаживала в соседний торговый центр – шикарный и современный, с фонтанами и бутиками. Джульетта листала книги в просторном книжном магазине, разглядывала в витринах платья за тысячу долларов, тестировала косметику в универмаге. Она выучила названия самых классных брендов. Создавала разные образы с помощью тонирующей пудры, кремов и блесков, изменяя внешность до неузнаваемости. Но она ни разу не потратила и цента.

Тогда она и познакомилась с Нилом, субтильным парнем в кожаной куртке цвета сливочного масла. Обычно он крутился возле прилавков с косметикой, общался с девушками. Щеголял в эксклюзивных кроссовках Nike и говорил с южным акцентом. На вид не старше двадцати пяти, с детским личиком и румяными щеками, он носил короткие бачки и золотой крест на шее. Нил был из тех парней, которые слишком шумно ведут себя в кинотеатре и всегда покупают большое ведро попкорна.

– Нил… а дальше как? – поинтересовалась Джульетта.

– Я не называю свою фамилию, – ответил он. – Она не так хороша, как я сам.

Нил занимался бизнесом. Так он сказал, когда она спросила, почему он торчит в косметических отделах.

– Я в бизнесе.

Она задалась вопросом, откуда взялась эта фраза. Так принято говорить в Пенсаколе или еще где?

Джул догадывалась, что он имеет в виду.

– Работая на меня, ты могла бы иметь гораздо больше, чем сейчас. Я бы холил тебя и лелеял, – сказал ей Нил на третий день их знакомства. – Чем ты занимаешься, детка? Я вижу, ты совсем не тратишься на себя.

– Не называй меня деткой.

– Почему? Ты безумно хороша.

– Ты всерьез добиваешься симпатии девушек, называя их детками?

Парень пожал плечами и рассмеялся.

– Да, представь себе.

– Ну, тогда тебе попадаются одни дурочки.

– У меня замечательные девушки. Они покажут тебе, что надо делать. Работа не пыльная.

– Понятно.

– Станешь красоткой. Накупишь себе модных шмоток. Будешь поздно просыпаться по утрам.

Джульетта отшила его в тот же день, но спустя неделю Нил вернулся к прилавкам с косметикой. На этот раз он вел себя настолько вежливо, что она позволила ему купить ей буррито в палатке фастфуда в торговом центре. Они сидели за маленьким столиком у фонтана.

– Знаешь, мужчинам нравятся женщины с крепкими мышцами, – сказал Нил. – Не всем, но многим. Такие типы любят, чтобы ими командовали. Им нужна девушка твоего телосложения, которая не позволит называть ее деткой. Ты понимаешь, о чем я? Я могу помочь тебе получить очень хорошие деньги от парня определенного психотипа. Поверь, очень, очень хорошие деньги.

– Я не стану ходить по улицам, – сказала она.

– Какие улицы, глупышка? Это апартаменты со швейцаром и лифтом. С джакузи. У меня есть охранник, который патрулирует холл, обеспечивает полную безопасность. Послушай, у тебя сейчас трудное время. Я могу так говорить, потому что сам прошел через это. Я пришел из ниоткуда, работал как черт, чтобы добиться лучшей жизни. Ты умная девушка; красивая, необычная девушка. У тебя обалденная фигура, крутые мышцы, и я считаю, что ты заслуживаешь большего, чем имеешь сейчас. Вот и все.

Джульетта слушала.

Он говорил то, что чувствовала она сама. Он ее понимал.

– Откуда ты родом, Джульетта?

– Из Алабамы.

– А по акценту – как будто с севера.

– Я потеряла свой акцент.

– Как это?

– Я его изменила.

– Как?

Парни в тренажерном зале, где работала Джульетта, казались ей стариками. Они говорили только о спортивных снарядах, подходах, пробежках, весовых нагрузках и дозах стероидов. Но, кроме них, ей и пообщаться-то было не с кем. Нил, по крайней мере, был молодым.

– Когда мне было девять лет, – рассказала она ему, – случилось так, что… назовем это плохим днем. Учительница попросила нас замолчать. Она орала на меня, чтобы я замолчала. «Заткнись, малявка, ты уже наговорила достаточно». «Прекрати, малявка, не распускай руки, бей словом» – и в то же время заткнись. Тебя подавляют. Хотят, чтобы ты была маленькой и покорной. Между словами «будь послушной» и «не сопротивляйся» нет никакой разницы.

Нил кивнул.

– Меня всегда выгоняли из класса за то, что я громко разговаривал.

– Однажды никто не пришел, чтобы забрать меня из школы. Просто… не пришел. Из администрации все названивали мне домой, но никто не брал трубку. Учительница с продленки, мисс Кайла, повезла меня домой. Уже стемнело. Я ее почти не знала. Я села к ней в машину, потому что у нее были красивые волосы. Да, глупо садиться в чужую машину, я знаю. Но она была учительницей. Она дала мне коробочку пастилок «Тик-так». Пока ехали, она все говорила и говорила, чтобы подбодрить меня, понимаешь? И она была из Канады. Я не знаю, откуда именно, но у нее был акцент.

Нил кивнул.

– Я стала подражать ей, – продолжала Джульетта. – Мне было любопытно, почему она так странно произносит слова. «Бенсин» вместо «бензин». «Воу» вместо «вау». Кстати, это называется «канадский подъем». Сдвиг гласных. И я здорово рассмешила мисс Кайла, копируя ее акцент. Она сказала, что из меня получится хороший пародист. Потом мы добрались до моего дома, и она проводила меня до двери.

– И что дальше?

– Кое-кто был дома все это время.

– Черт.

– Да. Она смотрела телевизор. И даже не думала ехать за мной. Или не могла. Я не знаю. У меня в голове все перепуталось. Она даже не потрудилась снять эту чертову трубку, когда звонили из школы. Я распахнула дверь и вошла. Спросила: «Где ты была?», а она сказала: «Тише, ты разве не видишь, что я смотрю телевизор?» Я опять спросила: «Почему ты не подходила к телефону?», и она ответила: «Я же просила тебя помолчать». Вот опять: заткнись и не сопротивляйся. Так что я положила себе в чашку хлопьев для завтрака и села к телевизору рядом с ней. Прошел час или больше, когда до меня вдруг дошло.

– Что?

– Телевизор учит, как надо говорить. Дикторы, богатые и знаменитые, доктора в этих медицинских сериалах. Никто из них не говорил, как я. Но все они разговаривали одинаково.

– Надо думать.

– Правда. И я рассудила так: научись говорить, как они, и, может быть, уже никто не попросит тебя заткнуться.

– Так ты научилась сама?

– Первым делом я выучила среднеамериканский акцент. Он звучит по телевизору. Но теперь я копирую и многие другие акценты: бостонский, бруклинский, Западного побережья, южный равнинный, центральный канадский, Би-би-си инглиш, ирландский, шотландский, южноафриканский.

– Ты хочешь стать актрисой. Я угадал?

Джульетта покачала головой.

– У меня есть идеи получше.

– Ну, тогда мировое господство.

– Что-то вроде того. Мне еще надо как следует все продумать.

– Ты определенно могла бы стать актрисой, – усмехнулся Нил. – На самом деле, я уверен, что когда-нибудь увижу тебя в кино. Пройдет год, и я воскликну: «Вау. Эта девочка Джульетта когда-то стояла у прилавка „Шанель“ и делала себе макияж из пробников». Эта девушка иногда снисходила до разговора со мной.

– Спасибо.

– Тебе нужны красивые шмотки, мисс Джульетта. Ты должна встретить ребят с большими деньгами, которые будут покупать тебе украшения и модные платья. Говорить, как в телевизоре – это одно, но сейчас у тебя только эти треники, кеды и неухоженные волосы. В таком виде ты никогда ничего не добьешься.

– Я не хочу продавать то, чем торгуешь ты.

– Дай послушать, как ты говоришь по-бруклински, – попросил Нил.

– Мой обеденный перерыв закончился. – Она встала.

– Да ладно. Изобрази хотя бы ирландский.

– Нет.

– Что ж, если когда-нибудь захочешь найти работу получше, чем сейчас, вот мой телефон, – сказал Нил, доставая из кармана визитку. На черной карточке серебристыми цифрами был отпечатан номер мобильного телефона.

– Я ухожу.

Нил поднял стакан с кока-колой, как будто собирался произнести тост.

Джульетта рассмеялась на прощание.

Нил заставил ее почувствовать себя красивой. Он умел слушать.

На следующее утро она собрала свои сумки и села в автобус до Нью-Йорка. Ее пугала мысль о том, кем она может стать, если задержится здесь еще на какое-то время.

Срок оплаты аренды истекал. Джул рассеянно жевала какую-то дрянь из супермаркета. В кошельке у нее оставалось всего пять баксов.

Ни один тренажерный зал в Нью-Йорке не брал на работу тренера без лицензии. Она не имела среднего образования. Не было у нее и рекомендаций, потому что она сбежала от своего первого и единственного работодателя. Она рассчитывала устроиться в тренажерный зал, где платили лучше всего, накопить немного денег, а потом поискать что-то другое, что поможет ей пробиться в этом мире. Если же ее не возьмут тренером, тогда она попытается найти работу за прилавком – в косметических или еще каких-то магазинах, или пойти няней, официанткой, да на любую вакансию. Она искала работу каждый день, с утра до ночи. Но пока безрезультатно.

Она зашла в продуктовый магазин, что находился под окнами ее квартиры. Здесь царила суета. По дороге с работы люди покупали коробки с пастой и фасоль в банках, кто-то играл в лотерею на игровых автоматах. Джул купила стаканчик ванильного пудинга за доллар и взяла пластмассовую ложку. Она съела пудинг на ужин, поднимаясь по лестнице в квартиру, которую делила с Литой.

В квартире было темно. Джул испытала облегчение. Лита либо рано легла спать, либо ушла в поздний загул. В любом случае, Джул не пришлось оправдываться за то, что она не может заплатить за квартиру.

На следующее утро Лита не вышла из своей спальни. Обычно по субботам она вставала около семи, чтобы успеть на работу в кейтеринговую компанию. В восемь утра Джул постучалась к ней в комнату.

– Ты в порядке?

– Я умерла, – отозвалась Лита из-за двери.

Джул заглянула к ней.

– Тебе ведь на работу сегодня?

– К десяти. Но я всю ночь блевала. Вчера намешала коктейли.

– Воды принести?

Лита застонала.

У Джул внезапно родилась идея.

– Хочешь, я схожу вместо тебя на работу?

– Не думаю, – сказала Лита. – Ты хоть знаешь, как работать в кейтеринге?

– Конечно.

– Если я не появлюсь, меня уволят, – заныла Лита.

– Так позволь мне пойти, – сказала Джул. – Нам обеим выгода.

Лита свесила ноги с кровати и схватилась за тумбочку. Похоже, ее подташнивало.

– Да. Хорошо.

– Правда?

– Только… скажи им, что ты – это я.

– Но я совсем на тебя не похожа.

– Не имеет значения. У них новый старший официант. Он не заметит подмены. Это важное мероприятие. Самое главное – проследи, чтобы меня отметили в списке.

– Поняла.

– И убедись, что тебе заплатят, прежде чем уйдешь. Двадцать баксов за час, наличными, плюс твои чаевые.

– Деньги я оставлю себе?

– Половину, – сказала Лита. – В конце концов, это моя работа.

– Три четверти, – твердо произнесла Джул.

– По рукам. – Лита полезла в телефон и записала данные на клочке бумаги. – Школа Гринбрайар в Верхнем Ист-Сайде. Доедешь на автобусе до метро, там сядешь на зеленую ветку.

– А что за мероприятие?

– Прием для спонсоров школы. – Лита легла обратно в постель, боясь пошевелить головой. – Я больше не буду пить, никогда. О, чуть не забыла, ты должна быть в черном платье.

– У меня ничего такого нет.

Лита вздохнула.

– Возьми у меня в шкафу. Тебе дадут фартук. Нет, не то, что с кружевом. Оно только что из химчистки. Возьми хлопковое.

– Мне и туфли нужны.

– Боже, Джул.

– Извини.

– Надевай каблуки. Так больше чаевых получишь.

Джул с трудом влезла в туфли. Они ей были малы, но она решила, что потерпит.

– Спасибо.

– Половину чаевых тоже отдашь мне, – сказала Лита. – Это мои лучшие туфли.

Джул впервые в жизни надела такое красивое платье. Из плотного хлопка, с квадратным вырезом и широкой юбкой. Она удивилась, что в гардеробе у Литы нашлась такая элегантная вещь, но Лита сказала, что купила его по дешевке на распродаже.

Джул вышла на улицу в платье и кроссовках, а туфли Литы лежали в сумке. В густом воздухе плыли ароматы душного Нью-Йорка начала лета: запахи мусора, нищеты и амбиций.

Она решила прогуляться по Бруклинскому мосту. На зеленую ветку подземки она могла сесть и со стороны Манхэттена, избежав пересадок.

Солнце сверкало, когда она двинулась в путь. Впереди маячили каменные башни. Джул смотрела, как бороздят гавань лодки, оставляя дорожки следов на воде. Статуя Свободы возвышалась могучим зеленым исполином.

Как странно, что чужое платье заставило ее почувствовать себя особенной, не похожей на прежнюю Джул. Ради этих новых ощущений, волшебного преображения, осознания того, что она, красивая и молодая, пересекает знаменитый мост на пути к большому будущему, Джул и приехала в Нью-Йорк.

Она никогда не испытывала такого душевного подъема, как этим утром, когда поняла, какие безграничные возможности открываются перед ней.

Третья неделя июня 2017 года

Кабо-Сан-Лукас, Мексика

Спустя почти год, в гостинице «Кабо Инн», в пять утра, она поплелась в ванную, плеснула в лицо холодной воды и подвела глаза. Почему бы и нет? Она любила макияж. Да и время позволяло. Она выровняла кожу лица тональным кремом и пудрой, положила на веки дымчатые тени, ресницы подкрасила тушью, а губы – почти черной помадой, поверх которой нанесла блеск.

Она втерла в волосы гель и оделась. Черные джинсы, все те же ботинки, темная футболка. Одежда, совсем не подходящая для мексиканской жары, зато практичная. Она упаковала чемодан, выпила бутылку воды и вышла из номера.

Ноа сидела в коридоре, прислонившись спиной к стене, с чашкой дымящегося кофе в руках.

Ждала.

Щелкнул замок двери. Джул замерла.

Черт.

Она-то думала, что уже на свободе или почти на свободе. Но теперь ей снова предстоял бой.

Ноа выглядела уверенно, даже расслабленно. Она так и сидела, прижимая колени к груди. Стараясь удержать хлипкую чашку с кофе.

– Имоджен Соколофф? – произнесла она.

Постой-ка. Что?

Ноа принимала ее за Имоджен?

Имоджен, конечно.

Ноа пыталась завоевать симпатии Джул Диккенсом. Больным отцом. И бездомными кошками. Она знала, что вся эта чепуха позволит втянуть Имоджен Соколофф в разговор.

– Ноа! – воскликнула Джул, улыбаясь и снова переходя на Би-би-си инглиш. Она стояла, прижимаясь спиной к двери. – Вау, ты меня удивила. Не могу поверить, что ты здесь.

– Я хочу поговорить с тобой об исчезновении некой Джульетты Уэст Уильямс, – сказала Ноа. – Ты знаешь девушку с таким именем?

– Прошу прощения? – Джул сдвинула ремень сумочки так, чтобы она не сползала с плеча.

– Можешь убрать акцент, Имоджен. – Ноа медленно встала, стараясь не расплескать кофе. – У нас есть основания полагать, что ты пользуешься паспортом Джульетты. Улики указывают на то, что ты инсценировала собственную смерть в Лондоне пару месяцев назад, после чего перевела свои деньги на ее счет, присвоила себе ее имя – возможно, при участии самой Джульетты. Но с тех пор никто не видел ее вот уже несколько недель. Ее следы затерялись вскоре после вступления в силу твоего завещания, пока ты не начала использовать кредитные карты на ее имя в «Плайя Гранде». Звучит знакомо? Могу я взглянуть на твои документы?

Джул требовалось время, чтобы переварить столь неожиданную информацию, но его-то как раз и не было. Она знала, что должна действовать без промедления.

– Я думаю, что ты, должно быть, путаешь меня с кем-то, – сказала она, сохраняя акцент Би-би-си. – Извини, что не пришла на вечернюю викторину. Позволь, я достану бумажник, и, уверена, все сразу разрешится.

Она сделала вид, будто заглядывает в сумку, и в два прыжка преодолела разделяющее их расстояние, набрасываясь сверху на Ноа. Джул выбила из ее рук кофе. Все еще горячий, он брызнул в лицо детективу.

Голова Ноа дернулась назад, и Джул замахнулась чемоданом. Боковой удар по голове сбил Ноа с ног. Джул снова замахнулась и врезала чемоданом по плечу Ноа. Раз. Другой. Третий. Удары так и сыпались. Ноа распласталась на полу и пыталась левой рукой схватить Джул за лодыжку, в то время как правой рукой потянулась к штанине своих джинсов.

Женщина вооружена? Да. Что-то похожее на кобуру было пристегнуто к ее ноге.

Джул со всей силы топнула ботинком по кисти правой руки Ноа. Послышался хруст костей, и Ноа вскрикнула от боли, но другой рукой все еще пыталась дотянуться до лодыжки Джул и повалить ее на пол.

Джул удалось сохранить равновесие, прижавшись к стене, и тогда она ударила Ноа ногой в голову. Когда детектив скорчилась, закрывая лицо обеими руками, чтобы защитить глаза, Джул задрала вверх брючину Ноа.

Так и есть. Пистолет, пристегнутый к голени. Джул вытащила его из кобуры.

Держа Ноа на мушке, она попятилась назад по коридору, волоча за собой чемодан.

Добравшись до лестницы, Джул повернулась и побежала вниз.

Выскочив через черный ход, она оглядела мусорные баки и автомобили, припаркованные на заднем дворе отеля. Тут же, у стены, стояли велосипеды.

Нет. Велосипед не годился, потому что Джул не могла оставить чемодан.

Чуть дальше, вниз по холму, улица выходила на площадь с кафешками.

Нет, это слишком очевидно. Там ее начали бы искать в первую очередь.

Джул побежала через гостиничную парковку. Повернув за угол здания, она увидела приоткрытое сверху окно в номере вдоль боковой стены.

Джул заглянула в комнату.

Пусто. Кровать заправлена.

Она сняла с окна москитную сетку и швырнула ее в комнату. Потом протолкнула чемодан в открытую щель – он едва пролез – и проломила им дешевые жалюзи. Она забросила внутрь сумку и перемахнула через подоконник. Правда, ободрала кожу, пока карабкалась, и тяжело приземлилась на пол. Она закрыла окно, поправила жалюзи, занесла свои вещи и москитную сетку в ванную и закрылась там.

Уж где-где, а в отеле Ноа вряд ли стала бы ее искать.

Джул села на край ванны и заставила себя дышать медленно. Она расстегнула чемодан и вытащила оттуда рыжий парик. Потом сняла черную футболку, надела зеленый топ, натянула парик на голову и заправила под него волосы. Она закрыла чемодан.

Джул взяла пистолет и заткнула его сзади за пояс джинсов – так делали киногерои.

Пару минут спустя она расслышала шаги Ноа под окном гостиничного номера. Детектив разговаривала по телефону, медленно проходя мимо.

– Знаю, – сказала Ноа в трубку. – Я недооценила ситуацию, признаю.

Пауза.

– Это была пустяковая миссия – разыскать сбежавшую наследницу, понимаешь? – Ноа остановилась, и Джул могла не напрягать слух. – Глупая богатая девчонка ушла в загул. Судя по имеющимся на сегодняшний день доказательствам, похоже, они с подругой инсценировали самоубийство, чтобы иметь возможность жить в свое удовольствие. Эти двое решили сбежать вместе. Хотели, как это обычно бывает, скрыться от навязчивого экс-бойфренда и родительского контроля. Подруга думала, что они поделят деньги наследницы, но та ее перехитрила. Она, как и планировала, крадет документы подруги, а потом избавляется и от самой подруги… Убийство, как мы догадываемся, происходит в Великобритании. Подруга пропадает, последний раз ее видели в Лондоне в апреле. Тем временем наследница, по паспорту подруги, сбегает со всеми деньгами и жила бы припеваючи, если бы не ее навязчивый ухажер, который до сих пор не верит в ее самоубийство, поэтому терзает полицию. Наконец, полицейские приходят к выводу, что, возможно, парень прав. Они проводят дополнительное расследование и обнаруживают, что кредитная карта подруги засветилась на этом мексиканском курорте.

Последовала еще одна пауза, пока Ноа слушала собеседника.

– Да ладно. От такой девчонки, неженки из Вассара, нельзя было ожидать сопротивления. Никто бы не подумал, что она способна на такое. Она же мне по пояс. И носит кроссовки за три сотни долларов. Это не моя весовая категория.

Еще одна пауза, и голос Ноа зазвучал тише, когда она двинулась дальше.

– Хорошо, пришли кого-нибудь, потому что мне нужна медицинская помощь. У девчонки мой пистолет. Да, я знаю, знаю. Просто пришли мне кого-то из местных на подмогу, comprende [82]?

Выходит, это Форрест послал сыщиков по ее следу. Картина прояснилась. Он так и не смирился с самоубийством Имми, с самого начала подозревал Джул, и чем обернулась его бдительность? Ему сказали, что Имоджен совершила мошенничество, чтобы избавиться от него, а бедная Джул оказалась всего лишь доверчивой жертвой.

Джул вышла из ванной, ползком добралась до окна и осторожно выглянула на улицу. Ноа спускалась вниз по склону, прижимая здоровую руку к пораненному плечу.

Навстречу ей двигался местный автобус. Джул схватила чемодан и покатила его в коридор, затем вышла из гостиницы через боковую дверь. Она спокойно подошла к краю дороги и проголосовала.

Автобус остановился.

Она выдохнула.

Ноа не обернулась.

Джул шагнула в кабину автобуса.

Ноа не оборачивалась.

Джул заплатила за проезд, и двери автобуса закрылись. Автомобиль подъехал к обочине, где стояла Ноа со сломанной рукой. Детектив показала удостоверение человеку за рулем.

Автобус двинулся в противоположном направлении. Джул устроилась на потертом сиденье рядом с водителем.

Он мог сделать остановку в любом месте, где она захотела бы выйти. Так работали местные автобусы.

– Quiero ir a la esquina de Ortiz y Ejido. ¿Puedes llevarme cerca de allí? [83] – спросила Джул.

Ортис в Эхидо – этот адрес назвал ей клерк в гостинице, когда она интересовалась покупкой подержанных автомобилей за наличные. Никаких вопросов не последовало.

Водитель молча кивнул.

Джул Уэст Уильямс слегка подалась вперед.

У нее было четыре паспорта, четыре водительские лицензии, три парика, несколько тысяч долларов наличными и номер кредитной карты, принадлежавшей Форресту Смиту-Мартину, которой она собиралась оплатить билет на самолет.

На самом деле Джул могла провернуть немало дел в Канкуне с кредиткой Форреста. Чтобы отплатить ему за все те неприятности, что он ей причинил.

Это было очень соблазнительно.

Но, скорее всего, она не станет мараться. Форрест ничего не значил для Джул теперь, когда ей больше не нужно было скрываться под именем Имоджен Соколофф.

Последние частички Имми, что еще жили в ней, ускользали, как прибрежная галька, которую смывает набегающей волной.

В будущем Джул собиралась примерить на себя другую роль. Ее ждали другие мосты и другие платья. Один раз у нее уже получилось изменить свой акцент, изменить свою сущность.

Получится снова.

Джул сняла с пальца нефритовую змейку, бросила ее на пол и смотрела, как кольцо катится в заднюю часть автобуса. В Кулебре никого не интересовали чужие паспорта.

Пистолет приятно грел спину. Теперь она была во всеоружии. И очень хорошо, что без сердца, которое можно разбить.

Подобно герою боевика, Джул Уэст Уильямс снова чувствовала себя главным действующим лицом.

От автора

На создание этого произведения меня вдохновило великое множество книг и фильмов: викторианские романы о сиротах, истории аферистов и антигероев, боевики, криминальные драмы, комиксы про супергероев, сказки наоборот, истории о классовой ненависти, а также книги о судьбе целеустремленных, но несчастливых женщин. Роман, который я написала, кажется мне сотканным из ссылок. Я не могу назвать всех, кто оказал влияние на мое творчество, но не могу не отдать дани особого уважения Патриции Хайсмит за «Талантливого мистера Рипли», Марку Силу за «Человека в костюме Рокфеллера» и Чарльзу Диккенсу за «Большие надежды».

Благодарности

Спасибо вам, мои первые читатели, за подробные отзывы: Айви Окин, Кой Бут, Мэтт де ла Пенья, Жюстин Ларбалестье, Зои Пересман. Моя особая благодарность Саре Млиновски, которой пришлось вычитывать бесконечные черновики. Я в неоплатном долгу перед Элли Картер, Лорой Руби, Энн Урсу, Робином Вассерманом, Скоттом Вестерфельдом, Гейлом Форманом, Мелиссой Кантор, Бобом, Мэг Уолитзер, Кейт Карр, Либба Брей и Лен Дженкин, спасибо вам за поддержку и непрошеные советы. Отдельные слова благодарности моему литературному агенту: Элизабет Каплан, ты настоящий боец; а без твоего помощника, Брайана Макгаффога, я как без рук. Я восхищаюсь энтузиазмом Джейн Харрис, Эммы Мэтьюсон из издательства HotKey, Евы Миллс и Элис Джонс из Allen and Unwin. Рамона Дженкин, спасибо тебе за экскурс в медицину. Не знаю, что бы я делала без удивительной команды издательского дома Penguin Random House. Не успею назвать всех, но, Джон Адамо, Лора Антоначчи, Доминик Чимина, Кэтлин Данн, Колин Феллингем, Анна Джестби, Ребекка Гуделис, Кристин Лабов, Кейси Ллойд, Барбара Маркус, Лайза Нэйдел, Адриенн Вайнтрауб, вы – лучшие. Этой книги не получилось бы без моего требовательного, терпеливого, вдохновляющего супергероя и редактора, Беверли Горовиц. Спасибо моим родным, близким и далеким, и, конечно же, Дэниелу Окину.