– Пошел! – громкий хлопок в ладоши, и два десятка бойцов сорвались с места.

В отличие от обычной полосы препятствий, Анненков требовал, чтобы его штурмовики тренировались в полной боевой выкладке и в условиях, максимально приближенных к боевым. Бойцы бежали по полосе, напоминавшей развалины городской улицы, то скрываясь в каких-то руинах, то вновь появляясь на виду.

Цесаревич прижался к шинельному сукну отцовского рукава и завороженно смотрел, как бойцы на бегу валят выстрелами мишени, как проскакивают через очаги горящего напалма и как шипят огнеметы, добавляя огня и дыма…

– Государь, цесаревич, пожалуйста, пригнитесь, – негромко сказал Анненков. – И вы, ваше высочество, – повернулся он к цесаревне Ольге.

Отец и сын, уж не в первый раз наблюдавшие занятия дивизии, не возражая, пригнулись, но Ольга Николаевна, просто не поняла просьбы генерала. Она не пригнулась, а напротив – чуть не по пояс высунулась из небольшого окопа, чтобы получше рассмотреть бегущего вместе со своими солдатами генерала-майора Львова, к которому цесаревна испытывала эдакое… эдакое… Собственно, она и сама не знала, как назвать те чувства, которые будил в ней этот воин с изуродованным лицом, о котором шепотом рассказывали какие-то удивительно страшные и даже жуткие истории. Пожалуй, лучше всего подошло бы определение «сердечное томление»…

Бал в честь дня ангела княжны Львовой устроили в Стрельне, во Львовском дворце. Гостей, с одной стороны, было немного, но с другой – какие это были гости! Князь Юсупов, князья Ширинские-Шихматовы, князь Святополк-Мирский…

Вместе с Глебом на бал приехал Валентин Вяземский, приглашенный самой Марией Евгеньевной. Еще в автомобиле Львов поинтересовался таким повышенным интересом со стороны старой девы к дежурному офицеру штаба и долго смеялся вместе с Вяземским, когда тот поведал о матримониальных планах пожилой дамы.

Но после красочных описаний предполагаемых невест и их остроумных характеристик разговор коснулся серьезных предметов…

– Видите ли, командир, мне тут уже восьмую невесту сватают, – вздыхал Валентин Сергеевич с видом усталой старой лошади. – Но что я могу поделать, если мое сердце окончательно отдано наперснице вашей подруги?

– Сашеньки? – уточнил Глеб. – И кто же покорил сердце боевого офицера, с шашкой наголо кидавшегося на вражеский пулемет?

– Княжна Елена Петровна Гедианова[17], – тяжело вздохнул Вяземский. – И ничего из нашего романа, скорее всего, не выйдет…

– Почему это?

– Ну-у-у… – снова по-лошадиному вздохнул Валентин. – У меня в кармане – вошь на аркане. И никаких видов на серьезное наследство: двух сестер надо замуж выдавать, так что все папенькино наследство – им. Впрочем, там и так немного. А Гедиановы никогда не отдадут единственную дочь за бессребреника, пусть даже и титулованного…

– Прекратить вздыхать, – коротко ударила команда. – Сколько вам нужно на брак? Ну?

– Да у вас-то, командир, откуда столько возьмется? – вскинулся Валентин. – Ну, вот я скажу: «Сто тысяч», и что вы станете делать?

– Сто-о-о-о? – Глеб почесал нос и присвистнул. – М-да, это так сразу не решишь… Но через пару месяцев мы с вами вернемся к этому вопросу…

…А на самом балу Львова сразу захватили «родственники». Маркин уже давно загнал своего реципиента, что называется, под спуд, и теперь мучительно пытался разобраться в хитросплетениях родственных связей князей и некнязей Львовых…

– А как здоровье вашей крестной? – с любезной улыбкой вопрошал князь Георгий Львов[18]. – Помнится, она очень переживала об вашем отъезде на Балканы. От треволнений даже в Карлсбад на воды уехала, нервы лечить…

«Жаль, эта неизвестная крестная не утопилась в карлсбадских водах!» – мысленно ругнулся Глеб, не имевший ни малейшего представления о том, кто собственно была его крестная. Но вслух сказал:

– Да, она и до сих пор жалуется на нервы, – и приятно улыбнулся. – К тому же у нее стали побаливать почки…

– О да! – вмешался в разговор Феликс Юсупов[19]. – Почки – бич современного человечества. Вот у меня… – и он принялся подробно описывать свои заболевания, причем делал это так подробно, что Львов решил: либо Юсупов всерьез изучает медицину, либо готовится «косить» от армии.

«И такая дребедень – целый день, целый день[20]… – тоскливо подумал Глеб. – Какого лешомана я им понадобился, хотелось бы знать? Что, для придания военной атмосферы? Бездельники, трутни, чтоб их приподняло и об угол ударило! Блин, вот когда точно уверуешь в правоту санкюлотов. На фонари аристократов!..[21] Но какой роскошный расстрельный список вырисовывается?!»

Он вяло ел какие-то удивительные деликатесы, вкуса которых не понимал, пил дорогущие вина, чьего аромата и букета совершенно не разбирал, танцевал с девицами, которые ему не нравились, танцы, которых он не знал, и мучился скукой и сожалением о бесцельно потерянном времени.

И как оказалось – совершенно зря. В курительной комнате, куда Глеб ушел отдохнуть от танцев и пустой болтовни, к нему как-то очень естественно подошли князь Георгий и Феликс Юсупов. Князь угостил дальнего родственника папиросами собственной набивки с турецким черным табаком, Феликс раскурил сигару, и на Глеба опять посыпались вопросы о дивизии, о солдатах, о настроениях в войсках вообще. И вдруг:

– А что это, Глеб Константинович, к вам старец Григорий зачастил? – лениво поинтересовался князь Георгий.

Равнодушие, с которым он задал вопрос, было до того наигранным, что Глеб насторожился. А ну-ка, ну-ка…

– Да очаровал он нашего «Андреевского есаула», – ответил он с таким же фальшивым безразличием. – Борис Владимирович – человек неплохой и разумный, но вот верит во все эти божественные откровения. Потому-то Распутин у нас – частый гость.

– А как вы сами к нему относитесь? – быстро спросил Юсупов.

– К кому? – включил дурака Глеб, выигрывая время. – К Анненкову или к Распутину?

– К старцу, разумеется. О том, что вы с Анненковым друзья, не знает разве только глухой и слепой.

– Да, как сказать, – напоказ задумался Львов. – С одной стороны, что-то эдакое в этом кержаке все-таки есть, но с другой – вахлак и шарлатан первостатейный.

– Кержак? – удивился князь Георгий. – А разве он еще и старовер?[22]

– А очень возможно, – задумался Юсупов. – В тех местах каменщиков[23] много, так что очень возможно, mon prince[24], очень возможно…

Все молча курили, размышляя каждый о своем.

– А как вы оцениваете его влияние на императора? – вопрос после долгой паузы, и две пары внимательных глаз впились в Глеба, точно гарпуны в кита.

– А как можно оценивать влияние малограмотного человека на правителя Великой Империи? – ответил тот вопросом на вопрос, а про себя добавил: «Не было бы счастья, да несчастье помогло… По моей исшрамленной физиономии вы, сиятельства, замучаетесь угадывать, что на самом деле я думаю…»

Князья кивнули и снова замолчали. Но теперь пауза вышла короче.

– Распутин – позор для России! – твердо заявил князь Георгий. – Это уже ни на что не похоже: какой-то шарлатан, шут, осмеливается вмешиваться в управление державой! Державой!! – повторил он, потрясая жиденькой бородкой.

– Похоже… – усмехнулся Глеб и уцапал из шкатулки еще одну папиросу. Очень они ему понравились, – сочинение господина Дюма: «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять». Помнится, присутствует там шут Шико, который весьма успешно помогает Генриху Третьему.

– Час от часу не легче, – ощерился Юсупов. – Мы с вами в романе французского писаки, господа…

Лакей подал кофе и ликер «Бенедиктин».

– Сигару, Глеб Константинович?

– Благодарю, но я лучше еще одну папиросу…

Юсупов подвинул канделябр, Глеб прикурил…

– Послушайте, Глеб Константинович, а каково ваше мнение на это? Вы не находите, что Распутина надо бы любым способом удалить от императора и его семьи?

– Пожалуй… – задумчиво протянул Львов-Маркин.

«Это будет весьма забавно: я – в числе убийц Григория Ефимовича. Хорошая идея посетила моих милых родственничков», – размышлял Глеб. Тут ему вспомнилась одна знакомая из прошлого-будущего. Яркая эффектная брюнетка с шикарной грудью, нежным голоском и железным характером. Эта девушка любила повторять: «Я тебе отдамся, а кто кого вы…ет – так это мы еще посмотрим, милый». Очень подходящая к данной ситуации фразочка…

Глеб мечтательно улыбнулся своим мыслям, и эта улыбка, выглядевшая из-за шрамов хищной и жесткой, окончательно убедила князей Львова и Юсупова, что генерал-майор – на их стороне. И Юсупов сразу же перешел к делу…

– Глеб, вы знакомы с Пуришкевичем? Нет? Ну, так я вас обязательно познакомлю: человек замечательный! – Феликс схватил Львова за рукав кителя. – Умнейший, образованнейший, благороднейший человек! И он придерживается такого же мнения: Распутина надо убирать!

– Жаль, что не удалось организовать против него процесс, – вздохнул князь Георгий. – Хлыстовство – серьезное обвинение, и можно было бы рассчитывать… – он не договорил и залпом допил свой ликер.

Глеб отчаянно пытался вспомнить все, что знал и помнил о покушениях на Распутина. Вроде бы стратег-спирит Николай Николаевич тоже в это каким-то боком затесался, а еще – великий князь Дмитрий Павлович…

– Я смею думать, что Николай Николаевич тоже не оставил своих попыток удалить сибиряка прочь из дворца? – произнес он осторожно. – Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – в курительную вошел еще один гость. – Но вот вопрос: почему вам это интересно, генерал-майор?

Глеб внимательно оглядел нового собеседника. Ага, вот и еще одно действующее лицо: великий князь Дмитрий Павлович[25], собственной персоной.

– Интересный вопрос, – медленно протянул, ощутимо подбираясь, Глеб. – Интересный вопрос от офицера офицеру… – Он смерил великого князя холодным взглядом. – Вы, видимо, полагаете, что для меня понятий «честь правящего дома» и «благо Родины» не существует? Я так должен понять ваши слова?

Дмитрий Павлович вздрогнул. О начальнике штаба Георгиевской дивизии ходили разные слухи, но все они сходились в одном: если вам надоела жизнь – попробуйте оскорбить или рассердить этого человека. Даже задеть его – смертельно опасно, а уж обвинить в бесчестии…

Великий князь уже собирался оправдаться, объяснить свой вопрос, но тут вдруг генерал-майор Львов, с видимым усилием, улыбнулся, от чего стало еще страшнее…

– Я готов кое-что объяснить вам, но только tкte-а-tкte[26], – и сделал приглашающий жест.

Не без внутренней дрожи шел великий князь за Глебом. А тот внутренне ликовал: надо же как удачно все складывается! Воистину: Григорий Распутин – провидец!..

– Послушайте, великий князь, – начал Львов, когда они оказались одни. – Судьба распорядилась так, что мы с вами оба любим одну и ту же девушку[27]. Вы понимаете, о ком я говорю.

Это был не вопрос, а утверждение, констатация факта, но Дмитрий Павлович все же кивнул.

– Я мог бы соперничать с вами – это нормально, когда два офицера, два фронтовика выясняют отношения из-за женщины. Хотя лично мне вы симпатичны…

– Вы мне – тоже, – поспешил добавить Дмитрий Павлович, чувствуя громадное облегчение. Сегодня его убивать не будут!..

– Но я не могу бороться против семьи, которую науськивает этот, с позволения сказать, «старец». Вы, как человек близкий к императору и его семье, вероятно уже знаете, что Распутин настроил Ольгу против меня и пытается поссорить меня с Анненковым, внушив ей, что она влюблена в моего друга.

– Да, я слышал об их начавшемся романе…

Великий князь ликовал. Еще бы: такой союзник! Единомышленник! Распутину придет скорый и заслуженный конец!

Он приобнял Львова за плечи:

– Послушайте, Глеб… Ведь я могу называть вас по имени? Разумеется, вы тоже можете обращаться ко мне так же. Я… мы искренне рады, что вы – герой войны, оплативший кровью свое положение… что вы – с нами!

– Я – с вами, – подтвердил Глеб, мысленно продолжив: «…еще побеседую, сволочь титулованная…»

Обсуждение участия Георгиевской дивизии в запланированной Колчаком Босфорской десантной операции затянулось глубоко за полночь. Через два часа бесконечных уговоров и банального нытья Анненков наконец согласился и вместе с адмиралом взялся за разработку плана десанта. В дополнение Борис велел позвать Глеба, который незамедлительно прибыл, слегка пьяный, а возможно – и не слегка. Он тут же вогнал в глубокий ступор Колчака и его сопровождающих, заявив, что пока не будут построены хотя бы десять «Эльпидифоров»[37] из двадцати заказанных, ни о каком десанте не может быть и речи.

– А откуда вы, генерал, знаете об «Эльпидифорах»? – спросил Александр Васильевич, когда к нему вернулся дар речи. – Это ведь совершенно секретный проект…

– Вот когда приступите к командованию флотом, поинтересуйтесь у своих подчиненных о том, каким путем секретные сведения становятся достоянием гласности? И еще: каким образом эти сведения стали достоянием германской разведки? Потому что я получил эти сведения именно на допросах немецких пленных.

Колчак гулко сглотнул, а Глеб, не обратив на это никакого внимания, продолжал:

– Значит так: десять «Эльпидифоров» нужны нам к осени. Раньше все равно начать не сможем, в смысле – вы не сможете. Вам надо еще в командование вступить, сплавать корабли, потренировать свои экипажи. Плюс – несамоходные плашкоуты, для остальной дивизии. Мощности николаевских заводов позволят достроить десять «бэдэка»…

– Что достроить? – пискнул Тирбах.

– Бэ-Дэ-Ка – большой десантный корабль, – пояснил Львов. – «Эльпидифор» вполне подходит под это определение. Так вот, если вы, ваше превосходительство, напряжете заводы в Николаеве и поставите их в позу пьющего оленя, они управятся примерно к октябрю, а мы…

– Так, – холодно перебил его Анненков. – Достаточно. Господин начальник штаба, насколько я помню, у вас еще есть дела. Ступайте и займитесь ими, а обо всем, что вы нам здесь нагоро… то есть сказали, к завтрашнему дню подготовить докладную записку. И, господин генерал-майор, подождите меня у выхода: мне нужно дать вам еще несколько поручений…

…Колчак и его офицеры напряженно вслушивались в доносившиеся из-за двери обрывки разговора.

«…Ты чё творишь?!!» – «А чего они… па-а-адумаешь, верховный правитель…» – «Охренел?!» – «…все равно, он ни хрена не поймет…» – «Пьянь подзаборная… Завтра на полосе трезветь будешь!..» – «Ой, я испугался…» – «А если он?..» – «Чего?..» – «Ничего!» – «Он от кокаина одурел уже…»

На этом месте Колчак непроизвольно стиснул кулаки и скрипнул зубами, а его офицеры отвели глаза. Очень жаль, но, кажется, увлечение Александра Васильевича кокаином – уже ни для кого не секрет…

Но дальше разработка плана пошла быстро и деловито. К тому времени, как Колчак отправился в Петроград, он уже имел твердое представление о необходимом количестве сил и средств, привлекаемых для этой операции.

Курейка – маленький поселок, затерявшийся где-то далеко за Полярным кругом в беспредельной туруханской пустыне. Самое северное поселение Туруханского края. Про Курейку можно без преувеличения сказать: она находится на краю земли.

Зима длится восемь-девять месяцев, и зимняя ночь тянется круглые сутки. Ни хлеб, ни овощи никогда не росли, не растут и расти не будут, пока человек не одержит полной и окончательной победы на природой и климатом. Тундра и леса переполнены дикими зверями, в реке – рыба. Они-то и составляют основу местного рациона. Простая теплая избушка представляется здесь чем-то сродни дворцу, великолепному отелю люкс, роскошному особняку… И вот здесь, в глуши Туруханского края, в маленькой заброшенной Курейке, жили ссыльнопоселенцы.

В тот день Иосиф Джугашвили плыл на лодке на рыбную ловлю. Он поднимался вверх по Курейке – на его старенькой посудине на широком и весьма неспокойном при сильном ветре Енисее делать нечего. А в этой изломанной крутыми зигзагами речке ловятся дивные налимы…

Потрепанная долгой жизнью и суровой погодкой лодочка шла довольно ходко. Джугашвили-Сталин усмехнулся: его первый друг в Курейке Артемий Сидоров подарил эту лодку за спасение жизни его дочери Вари. Вот уж не ждал, не гадал, что в Сибири придется из профессионального революционера и бунтаря переквалифицироваться во врачи. Ну, пусть не во врачи – в фельдшеры…

Ссылка за Полярный круг и так – не сахар, а уж для южанина… И образован вроде, и грамотен, и в книгах умных читал про здешние места, но когда увидел воочию – святой Георгий! Был бы характером послабее – удавился б с горя…

Горстке местных жителей власти сообщили: сослан к ним страшный вор и каторжник по имени «Черный». А он и в самом деле оброс чернущей молодой бородой, хотя на голове его был волос рыжеватый. Первое время, когда он выходил на улицу, полудикие люди закрывались от него на все запоры. Не то, что продать какого припаса или помочь с делами – поздороваться боялись. И самое страшное – полное одиночество…

Прекратилось это случайно и резко. Однажды он шел к уряднику – отмечаться и вдруг услышал в одном из домишек детский хриплый крик. Постучался в дверь – нет ответа. Ударом сорвал дверь с крючка, вошел в дом и увидел умирающую на голой скамье девочку. Отец девочки спокойненько спал на голой печке, мать чего-то варила на шестке и не оборачивалась на крик. Дети, которые были еще в доме, попрятались под топчан и скамейки от черного страшного человека.

Отодвинув от печи обмершую женщину, Черный заглянул в печь, обнаружил в нем котелок с кипятком, шипя от боли, обмыл руки, в кипятке же обварил ложку, открыл черенком ее рот больной девочки, заставив хозяйку посветить ему таганцом из рыбьего жира, осмотрел девочку и сунул ложку ей в горло. Она вскрикнула, и изо рта ее хлынул гной.

Лекарств в доме не водилось, а потому пришлось смазать горло девчушки рыбьим жиром. Завязал малышке горло своим платком, кивнул хозяйке да и ушел. Назавтра, а это значит в темноте же заполярной ночи, навестил девочку. Она уже играла с детьми, улыбнулась ему, и остальные дети от него не спрятались.

Отец, хозяин дома Сидоров, так зауважал ссыльного, что научил его ставить уды-подпуски под лед на налима и подарил ему свою старенькую пешню. А по весне отдал и лодку – старенькую, но надежную. Хотел Иосиф Виссарионович заплатить за посудину, да Артемий так оскорбился, чуть за нож не взялся: за дочку – старую лодку, и так неприлично мало, а тебе, Черный, деньги еще пригодятся…

С того дня и пошло: у кого что заболит – к нему идут. Лечи, мол, Черный, бо рука у тебя легкая, а голова – светлая. Хоть и черная…

– …Навались! Левая – табань, правая – греби! – донеслось вдруг. – И-раз, и-раз!..

Сталину уже доводилось слышать такие команды – там, далеко, на Черном море. Где-то там, где совсем рядом его дом…

– Навались!

По Курейке летел свежевыкрашенный шестивесельный ял. Гребцы с такой силой упирали весла в воду, словно намеревались сломать их. Кроме гребцов на корме и на носу ялика сидели двое в военной форме. В этом не было бы ничего особенного: енисейские казаки частенько наезжали в Курейский станок – именно так они именовали Курейку, но больно уж их много: гребцы-то тоже в форме.

«Наверное, привезли еще кого-то», – решил Сталин и непроизвольно поежился, вспомнив свое собственное путешествие в Курейку. Две тысячи верст пришлось проделать не на пароходе, а на лодке, и эту поездку он запомнит надолго!

Но тут же возникло сомнение: если это – казаки, которые привезли нового ссыльного, то зачем им понадобилось плыть по Курейке? Их дорога теперь вверх по Енисею, до самого Монастырского, а там – пароходом или воинской баржой. Что же это они здесь позабыли?..

Иосиф Виссарионович отвел свою лодочку в сторону, отгребая к отмели пологого берега. Кто их разберет, этих казаков? Еще перевернут из озорства его посудину, а купаться в здешней студеной воде как-то не хотелось… Краем глаза он заметил, как сидевший на носу военный поднял руку с биноклем. «Ах, шэн мамадзагло виришвило![42] Разглядывает, словно в зверинец пришел, – зло подумал Сталин. – А вот попадись ты мне в горах…»

Чем бы закончилась встреча в условиях сильно пересеченной местности, додумать Иосиф Виссарионович не успел. Сидевший на носу скомандовал что-то, ялик повернул нос и помчался прямо к нему, рискуя на всем ходу выскочить на песчаную косу. Но в последний момент гребцы резко затабанили, и ял, остановившись метрах в четырех, поравнялся со сталинской лодочкой.

Сидевший на носу человек встал и четко откозырял:

– Здравия желаю, товарищ Сталин!

От того, на чьих плечах Иосиф Виссарионович разглядел генеральские погоны, можно было ожидать чего угодно, но только не такого приветствия. Мысли понеслись вспугнутым табуном, но внешне Сталину удалось сохранить невозмутимость. Он лишь наклонил голову:

– Здравствуйте.

– Генерал-майор Львов, – отрекомендовался вновь прибывший. – Товарищ Сталин, у меня приказ Петроградской организации РСДРП(б) доставить вас в Петроград. – Тут он улыбнулся, и его изуродованное шрамами, откровенно страшное лицо вдруг приобрело какое-то мечтательное выражение. – Там скоро такие дела начнутся, а вы тут сидите…

Сталин молчал. Он знал, кто такой Львов. Из газет. Правда, он полагал его полковником, но видимо этот… этот… в общем, этот Львов карабкается вверх по карьерной лестнице почище, чем смешная птица поползень – по стволу дерева. Еще он получил письмо из Красноярска, в котором сообщали о каких-то генералах, примкнувших к партии большевиков. Но их фамилии не назывались, так что…

– Вам что-то нужно забрать из Курейки, или можно сразу на наш пароход? – между тем спросил генерал. – Если ничего особо ценного у вас нет, то все остальное можете смело бросить – потом пригодится для му… – тут он резко осекся и не договорил, но вопросительно посмотрел на Сталина.

– Я верю вам, – сказал после некоторого раздумья Иосиф Виссарионович. – Но у меня к вам два вопроса. Первое: что с местным приставом? Он жив?

– А что – нужно? – мгновенно переспросил Львов. – Если нужно, так это… – Он обернулся. – Семенов, Гагарин! Отправитесь в поселок и…

Откликнулись фельдфебель, по виду – сибиряк, и молоденький ефрейтор. Первый солидно кивнул:

– Слушаю, командир.

А ефрейтор, взявшись за длинный кожаный чехол, в котором, видимо, лежала винтовка, посмотрел на генерала чистыми, ясными глазами и спросил:

– Его как: сразу – или чтобы прочувствовал?

Львов вопросительно взглянул на Сталина, но тот отрицательно мотнул головой:

– Я просто хотел узнать, жив или нет господин Кибиров?

Львов пожал плечами:

– Так жив пока… наверное. Впрочем, понятия не имею: нашей операции он не помешает. А вот что касается здешней администрации, – его лицо приобрело вид оскалившегося хищника, – с этими – увы! Пока живы, но это – ненадолго. До завтра.

– Вот как?

– Вот так! – жестко ответил генерал и пояснил: – У нас на пароходе – две бочки водки. Сегодня все перепьются, а назавтра выяснится, что участок сгорел вместе с персоналом…

Сталин помолчал. Несмотря на некоторые странные словечки, которыми генерал то и дело уснащал свою речь, его действия вполне понятны. Чего, правда, нельзя сказать о мотивах, но с этим – позже. Любое дело требует жертв, а Львов, кажется, еще и старается, сколько возможно, уменьшить число этих жертв…

Он кивнул и задал второй вопрос:

– Здесь есть еще ссыльные кроме меня. Что с ними?

– А кто конкретно? – снова быстро переспросил генерал. – И сколько их?

– Голощекин, Муранов, Бадаев, Каменев, – начал перечислять Сталин задумчиво. – Еще Спандарян[43], хотя он и плох – чахотка. Вера Швейцер, Петровский, потом еще Свердлов, Мартов…

– Чего? – изумленно уставился на Сталина Львов. – А что, эта сладкая парочка тоже здесь?! Вот, бл… – протянул он задумчиво. – Какая встреча, мать моя женщина…

Сталин снова удивился: теперь лицо этого странного генерала приобрело не просто хищное выражение, а эдакое удовлетворенно хищное. Такой могла бы быть морда тигра, который выслеживал олененка и вдруг обнаружил прямо перед собой огромную жирную свинью…

– Это ведь тот самый Мартов, который вас из партии исключал? – поинтересовался он каким-то мурлыкающим голосом. – Верно?

Сталин кивнул.

– И он здесь, в станке Курейка?

– Нет, он – в Монастырском…

– А-а-а… Это там же, где пристав Кибиров?

Новый кивок.

– М-да… Какая странная штука жизнь: пристав, который должен по долгу службы наблюдать за ссыльными, взял да и поехал рыбу ловить с этими самыми ссыльными. С Яковом Мовшевичем и Юлием Осиповичем… А лодка-то возьми, да и перевернись… Все утонули…

– Поехали? Утонули?

– Ну-у… Собственно говоря: они еще только собираются… то есть пока даже и не собираются, – Львов улыбнулся и вытащил из кармана кителя серебряный портсигар. – Угощайтесь… М-да, – он тоже закурил и выпустил в небо клуб дыма. – Но поедут. И утонут. Тут уж можете не сомневаться… А вот вы, товарищ Сталин, сказали про какого-то туберкулезника Спандаряна. Он сильно болеет?..

Курейка гуляла с истинно сибирским размахом. Бочка водки привела всех жителей в восторг, а когда она закончилась, из укромных мест стали извлекаться брага и различные настойки: на морошке, на зверобое, даже на мухоморах. Местные жители перепились до такого состояния, что еще долгие четыре дня после пьянки никак не могли прийти в себя.

Отсутствие ссыльного обнаружили лишь на третий день. С учетом того, что в станке[44] каким-то образом сгорела полицейская управа, отсутствие Черного никого не удивило. Правда, никто из местных жителей так и не мог вспомнить: с чего, собственно, все началось? Кто-то помнил какой-то пароход, кто-то утверждал, что урядник поймал спиртоноса, кто-то вообще плел что-то невероятное о каком-то генерале из самого Петрограда. Но все сходились в одном: ссыльный никуда не убежал, а сгорел вместе с полицией. По пьяному делу урядник Селиванов утащил ссыльного в управу, там продолжил возлияния и верно сжег себя вместе с поднадзорным. На том и успокоились, о том и доложили начальству, когда из Монастырского уже по льду пришли нарты с двумя казаками…

Дорога назад в Петроград прошла без приключений. В Москве, где вся компания пересаживалась на другой поезд, расстались с больными Доинзоном и Спандаряном. Последнего отправили вместе с выздоравливающим фельдфебелем в Одессу: теплый климат и морской воздух должны были хоть как-то замедлить течение болезни. В дальнейшем Глеб очень рассчитывал на Сашеньку: с ее познаниями об антибиотиках можно было надеяться на благополучный исход. Он лично выписал раненому Доинзону отпускное свидетельство, потом приобнял его за плечи и произнес:

– Значит так, Лейба, надеюсь я только на тебя. На тебя и на твой здравый смысл. Будь аккуратен: ты мне очень нужен живым. Водки много не пей, ешь как следует и проследи за нашим гостем. Спрячь его у кого-нибудь из своих, а вот это, – тут он силой всунул в руку обалдевшего Доинзона две пятисотрублевые бумажки, – матери своей передай. И скажи: приеду – лично ей в ноги поклонюсь за такого сына.

Доинзон попытался что-то сказать, но у бывшего рабочего железнодорожных мастерских вдруг со страшной силой перехватило горло, а в носу как-то предательски защипало. Он смог только кивнуть, козырнул, легко перебросил через плечо ремень, связывавший два баула – один с вещами, другой – с оружием, подхватил обалдевшего от подобного зрелища Спандаряна и вытащил его из вагона. А потом долго шмыгал носом и смотрел вслед уходящему поезду.

Сурен Спандарович, которого в отличие от Сталина к «священной особе» Львова особо не допускали, закашлялся и спросил:

– Вы с вашим генералом… Он, верно, давно знает вас, товарищ?

– Давно, – глухо произнес Доинзон и снова шмыгнул носом. – Командир же мине сделал такое, что боже ж мой. Он нам всем такое сделал… – Тут он неожиданно с силой схватил Спандаряна за плечи и развернул его к себе. – Папа, мама, ребе Иосав и господин исправник – все учат: ты – еврей. А он – грек. А вон тот – армянин. А командир – он берет и говорит: «Лейба, Вася, Спиридон, это все хорошо, но запомните, словно пасхальную молитву: во-первых и в-главных, ты – человек! Вы – люди, такие же, как генерал Львов, князь Барятинский или государь-император!» И вот когда я вдруг понял, что таки да – я человек, мине вдруг так стало… так стало… И в груди что-то перевернулось…

Тут он махнул рукой и пошагал к извозчику, бормоча себе под нос: «Ничего ты не поймешь, потому как образованный. А тут знать нельзя, тут душою надо…»

Киев начала осени шестнадцатого года совершенно не выглядел крупным городом государства, ведущего войну не на жизнь, а на смерть с умелым и сильным противником. Вовсе нет! Сойди с центральных улиц, и попадешь в тихую размеренную жизнь маленького губернского городка, где хозяева маленьких домишек интересуются разве что хлебом насущным да местными сплетнями, вроде: «Кум! А верно ли гуторят, шо Марко Остапович дулю Григорию Петровичу показав? – Та ни! Це ж вин не Григорию Петровичу, а вовсе даже немцу Штюмеру, и не дулю пидсунув, а тильки казав, що вин ёго по судам затаскае, бо его козел у Марко Остаповича усе у огороде потоптав…»

Вот по одной из таких маленьких улочек и шагал крепкий зауряд-прапорщик, с кобурой у пояса и полным георгиевским бантом на груди. Он внимательно оглядывал беленые хаты, периодически вынимая из кителя карандаш и делая пометы в маленькой кожаной записной книжке, но скорости и размеренности шага при этом не снижал. Только иногда покручивал ус да негромко крякал: «Эх, кр-р-р-расота!»

То, что искал, зауряд-прапорщик Чапаев нашел на Андреевском спуске. Маленький двухэтажный домик, под веселым номером «13». Василий Иванович сперва обошел все вокруг – оно! Точно, оно! И дворик, что надо, а если еще и подвал, как командир заказывал – считай, что поиски закончились. Заглянул в дом. На второй этаж подниматься не стал: для командировой затеи ничего выше первого не потребно. А на первом этаже уверенно подергал ручку звонка.

– Что вам угодно? – выглянула миловидная горняшка.

– Угодно бы мне много чего, – ухмыльнулся Василий Иванович, ожег девчонку взглядом и чуть выпятил грудь: полюбуйся, красна-девица, на полного георгиевского кавалера! Но тут же посерьезнел. – А вот дело у меня сперва к хозяину квартеры. Дома ли?

Девушка запунцовела, застреляла глазами:

– Барина нетути. Только барыня и барышня… Да вы точно ли к нам, господин ахвицер? А то ваш-то во втором этаже живуть… Мне ихняя служанка говорила: приехал молодой барин. Как есть – ахвицер. Дохтур…

– Нет, миленькая, – улыбнулся Чапаев и снова ожег глазами девчонку. – Мне точно к твоему барину надобно. Ну, пока можно и с барыней побалакать. Беги, красавушка, доложи, что зауряд-прапорщик Чапаев по делу от генерала-майора Львова принять просят.

Через несколько минут он уже беседовал с хозяйкой, Ядвигой Викторовной Листовничей[72]. Наследница польских шляхтичей попробовала, было, разговаривать с каким-то зауряд-прапорщиком, что называется, «через губу». Наверное, это произвело бы на Чапаева желаемое воздействие, случись этот разговор парой лет раньше, а сейчас Василий Иванович сперва лишь хмыкал, вспоминая расправу с польскими аристократами, посмевшими перечить его командиру, а потом подпустил баса и рявкнул на оторопевшую Ядвигу Викторовну так, как рявкал на подчиненных на плацу или в атаке:

– М-А-А-АЛЧАТЬ!!! Квартира ваша требуется в распоряжение военных властей для выполнения секретного задания Ставки его императорского величества! Смотреть на меня! В глаза, я сказал! Их превосходительство, генерал-майор Львов, велел передать вам двадцать две тысячи пятьсот рублей в качестве возмещения и дать три дни для переезду. Вопросы? Предложения? Просьбы? Нет? ВЫПА-А-А-АЛНЯТЬ! Стой! – И он сунул окончательно очумевшей Листовничей бумагу. – Грамотная?!

Ядвига Викторовна сумела лишь судорожно кивнуть. Сумма, которую предлагали «в качестве возмещения», поразила женщину, ибо точно равнялась сумме, в которую оценивался весь дом.

– Тады подписывай, где птичка карандашом! Деньги сочти и ниже сумму словами пиши. И снова подпиши! Жильцов упреди, и лавочнику скажи, чтоб торговлишку свою поприкрыл на время. Вопросы? Нет вопросов? Желаю здравствовать!..

Оставив деньги и забрав расписку, Чапаев ушел, на прощание ущипнув за щечку смазливую горничную:

– Прощевайте, красавица. Даст бог – свидимся…

Поезд весело бежал между гор. Анненков смотрел в окно, на пробегающий за ним горный пейзаж, и одновременно слушал болтовню Ольги, которая, радуясь молчанию своего сердечного друга, вываливала на него огромный ворох светских сплетен, анекдотов и животрепещущих подробностей из жизни семейства Романовых. Эти подробности – увы! – не отличались разнообразием, так что Анненков полностью погрузился в свои мысли. Он только кивал в нужных местах, улавливая краем сознания вопросительные или утвердительные интонации цесаревны.

– Борь, ты читал?! – в купе тропическим ураганом влетела Сашенька. – Вот, вот и вот… – она помахала несколькими газетами. – Это Глеб, правда?

Анненков взял газеты из руки Александры и прочел подвал третьей страницы: «Последние телеграммы П.Т.А. Большое впечатление в промышленных кругах произвело исчезновение киевских рафинеров Бабушкина и Гепнера. Полиция ведет тщательное расследование. Ходят слухи, что Бабушкин, Гепнер, Добрый и Терещенко, также исчезнувшие вместе с первыми, арестованы жандармами и полицией. Последние, однако, все отрицают».

– Ну и что? – поднял он взгляд на Сашеньку. – Ну, ясное дело: Глеб порезвился. И, как обычно, по-дилетантски наследил. Теперь еще придется долго думать: как оправдать и обналичить то, что он взял с этих сволочей?

– Да? А ты вот тут прочитай, в «Киевлянине», – ткнула пальчиком Хаке. – Там, где «телеграммы наших корреспондентов».

Борис взял следующую газету. Та-а-ак, «Киевлянин»… Почитаем, полюбопытствуем… «Телеграммы от наших корреспондентов. В Петрограде предъявлены и должным образом заверены и утверждены бумаги, подтверждающие покупку имущества известного мецената и театрала г-на Терещенко. Согласно купчим г-н Терещенко продал за наличные свои имения в Андрусовке, в Денишах, в Турчиновке и в Червоном вместе с землями, зданиями и заводами, а также свой роскошный особняк в Киеве. Судьба коллекции картин, принадлежавшей г-ну Терещенко, неизвестна». Похмыкал, перечитал еще раз, а затем обратился разом и к Сашеньке, и Ольге:

– Девчата, как вернемся – сходите к Глебу. У него, похоже, собственная картинная галерея появилась. Попросим экскурсию устроить?

– Как Третьяковка, да? – уточнила Сашенька, а Ольга потупилась и промолчала. Она стыдилась упоминаний о Львове. Ей казалось, что она предала Глеба – такого сильного, отважного и честного. Он-то уж никогда бы ее не предал…

– Разрешите? – в купе вошел Сталин. – Борис, мне бы телеграмму отправить, – попросил он.

В пути Анненков ввел железное правило: на станции без охраны не выходить. И Сталин, признавший разумность этого решения, теперь просил атамана отдать приказ своим солдатам.

– Конечно, Иосиф Виссарионович, – кивнул Анненков. – Я распоряжусь.

– Собственно говоря, я мог бы и не сам отправлять, – пояснил Сталин. – Это нашему общему другу Глебу.

– И что вы хотите ему сообщить? – заинтересовался Борис. – Кстати, тогда лучше воспользоваться нашим военным кодом.

– Все очень просто, – улыбнулся Сталин. – В Петроград выехала одна замечательная девушка – настоящий товарищ, и я хочу попросить Глеба ее встретить.

– Понятно, – Анненков достал из кармана блокнот в серебряном переплете. – Как зовут и когда приедет?

– Соломаха, – ответил Сталин. – Татьяна Соломаха[77]. Приедет через два дня. Пароль он знает. Отзыв: «Бабушка все хворает»…

Львов не ошибся: ровно через две недели в Петроград прибыл поезд, задрапированный черными траурными полотнищами. Георгиевские кавалеры, удачно оказавшиеся в Тифлисе, встали в почетный караул у гроба с телом великого полководца и любимца всей русской армии и лишь в Александро-Невской лавре сдали свои посты солдатам конно-похоронного полка[88].

А в Тосно их уже ждали. С радостью и с торжественным банкетом, разве что – без фейерверка. И на этом-то банкете произошла странная и удивительная беседа.

– …Я все понимаю, ребята, но мне, и правда, очень нужны эти пятьдесят тысяч!

– Да ладно, ладно, Сань, ты успокойся. Ну, надо – так надо, выдадим. Верно, Борь? – и Львов вопросительно посмотрел на Анненкова.

– Я же не отказываю, – развел руками тот. – Но, граждане хорошие, нельзя же так разбазаривать бабло. Ты хоть объясни, Шур, на кой они тебе сдались? Чего ты прикупить хочешь?

– А какая тебе разница?! – вдруг обиделась Сашенька. – А вот просто так дать нельзя? Жмешь? Жидишь?

– Слушай, малыш, но вообще-то… – начал, было, Глеб, но Борис перебил его:

– Сашка, ты – классная подруга и все такое, и деньги я тебе хоть прямо сейчас дам. Да прямо сейчас и дам… – Он крепко взял ее за руку. – Пошли.

В своем кабинете он открыл сейф и вытащил несколько пачек:

– Вот. Забирай. Тут даже больше. Но, – сверкнул он глазами и жестко произнес: – с этого момента конец моему тебе полному доверию. Ты мне… – Тут он взглянул на Глеба и поправился: – нам не доверяешь, так что и мы тебе больше не можем.

Хаке тоже посмотрела на Львова. Тот смущенно молчал, но ей стало ясно: Глеб согласен с Борисом. И поддерживает его решение. Она снова посмотрела на Анненкова, который хранил суровое молчание и… расплакалась.

Женские слезы – оружие, от которого нет защиты. Оба современника кинулись к девушке и принялись ее утешать. А она все ревела и ревела, заливая слезами их парадные мундиры. А потом вдруг выпалила:

– Гименопластика мне нужна, ясно вам?!

– Что?!! – охнули оба в унисон. – Чего тебе нужно?!!

Из дальнейшего разговора выяснилось, что по пути из Тифлиса Сталин сделал Сашеньке предложение.

– А он же – с Кавказа! – хлюпала носом боевая подруга. – Там если не девочка – из дому на другой день выгоняют.

– Гм-м, – хмыкнул Борис. – Саня, а ты палку не перегибаешь? Он все-таки коммунист, большевик…

– Наверное, нет, – хмуро сказал Глеб. – Знаешь, коммунизм – коммунизмом, а вот традиции просто так из сердца не вытравишь. Он ведь оба раза женился на девственницах… – Подумал и добавил: – И еще: на каждый роток не накинешь платок, так что раньше или позже ему про наш любовный треугольник станет известно. Одно дело, если он сам будет знать, что нашу Сашку девочкой взял, и совсем другое, если…

Глеб не договорил, но Борис понял: друг прав. Он снова приобнял Сашеньку:

– Слушай, а разве это уже делают? Я, понятное дело, не специалист, но мне казалось, что это все позже началось. И значительно позже, нет?..

– Ну, да, конечно, – кивнула Александра и снова шмыгнула носом. – Только я знаю, как это делается. В ординатуре я и ассистировала при таких операциях и даже сама оперировала… два раза.

Из дальнейшего рассказа Анненков и Львов узнали, что ординатуру девушка проходила в элитной клинике пластической хирургии и только потом, люто возненавидев порядки в этой самой клинике, ушла в «скорую». Но теперь эти знания могут ей здорово помочь, чем она и собирается воспользоваться…

– А деньги мне нужны, чтобы самой толкового хирурга нанять, причем выбрать такого, чтобы и сделал все «на отлично», и не болтал потом…

– Ну, знаешь, – усмехнулся Глеб. – Ты выбери такого, чтобы сделал все «на ять», а уж о том, чтобы он потом не болтал, я позабочусь. Проведу, так сказать, разъяснительную работу…

Сашенька посмотрела на страшное, изборожденное шрамами лицо Львова и кивнула. Если тебя просит молчать ТАКОЙ человек – лучше вообще разучиться говорить…

Дивизия прибывала постепенно. Сначала – саперы, которые умели не только штурмовать, но и строить, поэтому в Чабанке споро появились несколько дощатых бараков: столовая, лазарет, конюшни, артиллерийский склад. Затем – первый штурмовой полк. Их удалось разместить в городских казармах, довольно бесцеремонно потеснив местный гарнизон.

Это обстоятельство едва-едва не привело к мятежу солдат Одесского гарнизона. И вовсе не потому, что им пришлось, как выразился Львов, «уплотниться». Отнюдь! Просто шустрые солдатики углядели, чем кормят штурмовиков, а нескольким счастливчикам даже удалось попробовать «георгиевских харчей». Оценив качество еды и осознав, как их обворовывает начальство, гарнизон только что за винтовки не похватался. Но бузили солдатики серьезно: здорово отделали своих артельщиков, требовали к ответу офицеров и даже самого военного губернатора города Эбелова[100]. Последний обратился непосредственно к Анненкову, приказав Георгиевской дивизии немедленно арестовать зачинщиков и прекратить беспорядки.

Борис спокойно ответил, что: «а» – его дивизия не входит в состав Одесского военного округа и, следовательно, генералу Эбелову не подчиняется; «б» – его дивизия является штурмовой, а не карательной, и «в» – чем подавлять бунт, может, стоит прекратить воровать и начать нормально кормить нижних чинов?

Взбешенный Эбелов явился с сотней казаков и попытался арестовать штаб Георгиевской штурмовой. Результатом этого необдуманного действия стали сломанные нос и челюсть генерала, а казаки обзавелись доброй сотней качественных синяков и вывихов.

На следующий день гарнизону выдали куда более удовлетворительную пищу, и бунт сам собой сошел на нет. Эбелов отправил жалобу на поведение Анненкова в Ставку, но получил короткий ответ: «Георгиевская дивизия подчиняется только Нам лично, и использовать ее для чего бы то ни было без согласования с Нами недопустимо. Николай», так что Эбелову оставалось только печально вздыхать, так как теперь он даже не мог скрипеть зубами…

Второй и третий штурмовые полки, казачий полудивизион, который уже превысил по числу сабель обычный кавалерийский полк, также размещались в городе, а вот вторая бригада уже встала в Чабанке. К ней присоединились драгунский полудивизион, артиллерийская бригада и дивизионный автобронеотряд. Наконец прибыла третья бригада без одного полка, оставленного в Тосно, для охраны основной базы. Кроме того, командиру полка Одынцу[101] неофициально было приказано осуществлять охрану царской семьи и быть готовыми принять монаршию фамилию в Тосно.

Дивизия активно принялась отрабатывать высадку на побережье, постоянно меняя тип берегов и десантных средств. С утра до вечера штурмовики гоняли плашкоуты, прибывшие в Одессу свеженькие «Эльпидифоры» и две канонерские лодки.

Над местами высадки все время ревели гидропланы с авиаматки «Николай I», отрабатывавшие действия по разведке и связи. Густой мат, воинственные крики и усиленные рупорами команды весьма беспокоили одесситов, которые начали даже жаловаться. Но генерал Эбелов мог только огорченно разводить руками, а до Колчака, пребывавшего в Севастополе, добраться – ой! – как нелегко.

В это время Анненков и Львов коротко сошлись с флотскими офицерами. Мореманы оказались вполне вменяемыми ребятами, с которыми генералы постоянно общались, обсуждая и обсасывая все детали и подробности грядущей операции. Но кроме этого, часто поднимались и другие вопросы. Как дела в Трапезунде? Как прошли последние набеги на турецкое побережье? Сильно ли турки беспокоили при выставлении минных заграждений в устье Босфора? Как поживает Сушон и давно ли видели «Гебен»[102]… тьфу ты! Мы хотели сказать «Султан Явуз Селим»!

Иногда такие беседы переходили в дружные посиделки, которые оканчивались глубоко за полночь. После одной такой милой встречи, едва-едва не закончившейся в знаменитом борделе на Ришельевской, рано поутру Львов заявился к Анненкову.

Борис оглядел друга, оценил набрякшие мешки под еще мутноватыми глазами на бледном лице, хмыкнул и поинтересовался:

– Сон алкоголика крепок, но краток? Чего тебе, порочное дитя запоя?

Но, к его удивлению, Глеб никак не отреагировал на подначку, а просто прошел к столу и, громыхнув стулом, сел. Налил себе стакан содовой воды из сифона, выпил и вдруг произнес:

– Вот что, друг дорогой, похоже, что мы влипли. Причем конкретно. И, кажется, – тут он стиснул могучие кулаки так, что побелели костяшки, – единственный выход – немедленно пускать в расход Колчака.

Анненков помолчал, еще раз внимательно оглядел Львова с ног до головы и вынес вердикт:

– На белочку не похоже… Излагай!

Оказалось, что уже не в первый раз флотские офицеры жаловались на нового адмирала и очень сожалели о прежнем – адмирале Эбергарде[103]…

– Борь, они говорят: «Классный старик! Двужильный! Все знал, все грамотно запланировал. А этот пришел – половину планов похерил, а вторую половину – переделал в сторону ухудшения!» Нельзя нам в этот кошмар впрягаться: Колчак нас, похоже, на заклание готовит. Без шуток. – Глеб тяжело вздохнул. – Я со многими говорил: с Борсуком, который скоро «Александра» примет, с Лебедевым – командиром «Гневного», с Трубецким[104] с «Катьки» – да я всех и перечислять не хочу. Так вот: все в один голос утверждают: ребята, вы – классные пацаны, но – без пяти минут покойнички. Вас либо высадят не там, либо не поддержат артиллерией, либо наоборот – накроют корабельными пушками «по ошибке».

Львов замолчал, снова налил себе стакан воды и опростал его одним длинным гулким глотком.

– Вот так вот, – закончил он, после долгой паузы. – И пресечь всю эту хрень можно только одним способом: шлепнуть будущего «Омского правителя». Что я, в общем, и собираюсь проделать в самое ближайшее время…

Он опустил голову, но тут выстрелом ударила команда «Отставить!», и он резко выпрямился. Анненков смотрел на него холодно, сурово и крайне неодобрительно.

– Вот смотрю я на тебя и тихо охреневаю: как по тылам шариться, в атаки ходить, людей пачками актировать – легко, а тут вдруг: «Шеф! Все пропало! Гипс снимают, клиент уезжает!»[105] Ты чего сопли распустил?! – Борис подошел к столу и сел напротив друга. – Ты как собираешься Колчака списывать? Пристрелишь? Снайпера турецкого откопаешь? Или, может, травить собрался? Нет? Еще не придумал? Слава Аллаху, что не послал сразу Чапая с ребятами…

– Ну, я хоть и пьяный, но ведь не идиот… – протянул Глеб.

– И это – слава богу! Так вот, а теперь я хочу задать тебе один вопросик: нам Константинополь нужен?

Львов потряс головой:

– Не… Если нам с тобой двоим – на хрен не нужен. А если вообще, особенно – для ускорения революции, то – да… наверное…

– Наверное? Мы с тобой, по-моему, сто раз уже все обсудили. Обсудили и пришли к выводу: кресту над Святой Софией быть! И что теперь? Ты реально считаешь, что какой-то наркоша может нас с тобой остановить? Ну, пусть попробует… Вот тогда-то мы его и… – Он на мгновение задумался, – покритикуем. А пока – пусть все идет, как идет. Только ты связь со своими мореманами – с командирами кораблей, со старшими офицерами поплотнее налаживай: в случае чего они нас поддержат. А мы им пока помогаем, чем сможем, и покрепче к себе привязываем… – Тут он снова внимательно оглядел своего друга и добавил: – Только ты в процессе не спейся…

Трудно сказать, на что рассчитывал Генеральный штаб, решив замаскировать Босфорскую операцию под большие манёвры Черноморского флота. Кто бы поверил в такие маневры в самый разгар войны? Но, тем не менее, решение принято и его надо выполнять. С целью поддержать дезинформацию приехал Николай с семьёй, якобы посмотреть на манёвры, и даже были приглашены некоторые послы иностранных держав. Впрочем, флот маневрировал и бесцельно жёг порох недолго, а удалившись от берегов, ночью совершил бросок к турецкому берегу.

Главные силы флота сосредоточили свои усилия на бомбардировке фортов Килия, Сары-Таш на европейском берегу, Эльмас и Филь-Буруну – на азиатском. Дредноуты «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая», старые линкоры – «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три святителя» и «Ростислав» раз за разом обрушивали фугасную крупнокалиберную смерть на батареи, земляные закрытия и пороховые погреба, корежа орудия и станки, убивая и калеча прислугу.

Вокруг колонны линкоров, словно овчарки вокруг стада, носились эсминцы, а чуть в стороне, словно пастух с трубкой, дымил крейсер «Кагул». Но самым страшным для турок был не обстрел – не в первый раз, в конце концов. Там, вдали, за строем боевых кораблей маячили силуэты транспортов. И это могло означать только одно: ДЕСАНТ!!!

В Стамбул летели истерические доклады от комендантов фортов, в которых сообщали не только об обстреле, но уже и о высадке, и о численности десанта, а самые отважные – даже о боях с высадившимися русскими полками. Но так как эти доклады шли как с европейского, так и с азиатского берегов, то главнокомандующий турецкой армии Энвер-паша[109] так и не смог понять: где все-таки высаживаются русские и куда слать подкрепления?

А тем временем Георгиевская штурмовая начала высадку нахально, без артобстрела берега, на пляжах рыбацкого селения под названием Агачлы, что в тридцати километрах от столицы.

Единственная неполная рота аскеров попробовала, было, занять позиции на берегу, но тут с моря загрохотали орудия крейсеров «Память Меркурия» и «Прут», и турки предпочли бросить оружие и разбежаться.

Когда первые десантные баржи заскрипели днищами по песку пляжа, ни противодесантных укреплений, ни войск на берегу уже не наблюдалось. Стрелковые дозоры и казачьи разъезды, высаженные первыми, мгновенно растеклись по мелким дорогам, беря под контроль всю прилегающую территорию, а дивизия под прикрытием пушек флота начала высадку.

Гидрографы выбрали весьма удачный участок берега, так что корабли с десантом могли подойти почти вплотную к берегу, а дальше начинал работать конвейер из плоскодонных барж, перевозивших людей и имущество на берег. К маленьким рыбачьим причалам ринулись «Эльпидифоры», с которых на берег рекой хлынули штурмовики. Роты тут же сбивались в батальоны, батальоны – в полки, те – в бригады, и вся эта масса споро двинулась вперед.

Еще ворочались на берегу тыловые подразделения, когда первая штурмовая Георгиевская бригада рванулась к Стамбулу.

Первые признаки сопротивления обнаружились лишь после того, как первая бригада отшагала уже добрых десять верст. Впрочем, штурмовики не шагали: как и во время Ковенского дела и Варшавского прорыва во всех местных поселениях срочно собирали телеги, арбы, повозки, и все это катилось под ржание и мычание гужевых животин. Передовой дозор из казаков доложил, что они заметили вдалеке каких-то всадников, но преследовать не стали. Командовавший первой бригадой генерал Крастынь приказал оставить повозки и следовать пешим порядком, держа оружие по-боевому. Поэтому никто особенно не удивился, когда в небе вспухли два облачка шрапнели.

Пули ударили в землю с изрядным недолетом, первый полк немедленно залег, а второй двинулся в обход, но генерал остановил его. Вместо пеших штурмовиков вперед устремились бронеавтомобили.

Полевая четырехорудийная батарея, да еще и с батальоном прикрытия – сила серьезная. Только не тогда, когда на нее накидывается с разных сторон два десятка броневиков, что принимаются чуть ли не в упор молотить из трехдюймовок, автоматических пушек Максима-Норденфельда и пулеметов. Русские снаряды мгновенно перемешали артпозицию с мелким щебнем, а пулеметы посекли залегших стрелков.

Видимо, Энвер-паша и не надеялся на то, что батальон и батарея смогут удержать натиск русских войск, а потому наперерез штурмовикам он послал большую часть столичного гарнизона, одновременно приказав передислоцировать каждые два батальона из трех с дарданельских позиций.

Первыми в контакт с георгиевскими полками вошли жандармы. Около пяти тысяч конной столичной жандармерии неслись во весь опор, не слушая приказов армейских офицеров, и обогнали свою пехоту на добрый десяток километров.

Солнце клонилось к закату, когда на передовые части налетела конная лава. Если бы у штурмовиков нашлось побольше времени, чтобы внимательно рассмотреть новых противников, то они, скорее всего, просто попадали бы… От смеха. На ощетинившиеся карабинами, автоматами и пулеметами пехотные цепи, в боевых порядках которых утесами возвышались тяжелые громады бронеавтомобилей, неслись всадники в ярко-голубых хламидах, потрясая старинными однозарядными винтовками Пибоди и размахивая никогда не точенными саблями. Генерал Крастынь, разглядывавший в бинокль этих турецких камикадзе, вздохнул и подумал: «Боже мой! Это ж словно детей убивать…» Потом быстро перекрестился, прошептал:

– Господи, прости меня, грешного… – После чего выпрямился во весь рост и махнул рукой. – Огонь!

С двухсот метров штурмовики ударили изо всех стволов, буквально в секунды сметя с лица земли вражескую орду свинцовым ураганом. Сперва били очередями и залпами, потом броневики и пулеметы замолчали, а остальные бойцы перешли на одиночные выстрелы, добивая тех, кому удалось выжить в первые секунды.

Из вышедших в атаку пяти тысяч не ушел никто, и поле, заваленное трупами лошадей и людей, могло бы испугать менее подготовленного солдата, но недаром в дивизию набирали только георгиевских кавалеров. Раздались команды, цепи сомкнулись, зарычали моторы, и первая бригада продолжила марш на Стамбул…

На следующий день части Георгиевской штурмовой заняли оборону по фронту в шести-семи километрах от Стамбула. Линкоры «Императрица Екатерина Великая», «Три святителя» и «Евстафий» встали на позиции, готовясь при необходимости поддержать сухопутные силы своим огнем. Колчак, несколько оклемавшийся после бурных событий дня вчерашнего, развил бешеную деятельность, и уже к вечеру трофейный георгиевский линейный крейсер «Гебен» под завязку загрузили углем, а на борт поднялся сводный экипаж для перегонки «жемчужины» Черного моря в Севастополь.

На военном совете, который командование флота провело совместно с командованием дивизии, Александр Васильевич настаивал на немедленной атаке укреплений на Дарданеллах, но этому, к его полному изумлению, решительно воспротивились не только Анненков со Львовым, но и офицеры его штаба во главе с начальником штаба, командующим минной дивизией адмиралом Плансоном[124].

– Господин командующий, – Плансон встал, одернул китель, – сейчас атака на Дарданеллы не принесет такого же успеха, как штурм Босфора. Я ни на йоту не сомневаюсь, что воины генерал-лейтенанта Анненкова не только смогут взять артиллерийские позиции турок, но и продвинуться вперед, вплоть до границ Болгарии или даже на соединение с Салоникским фронтом. Но вот во что обойдется им эта операция, это совершенно другое дело. Лишенные внезапности, войска понесут значительные потери, а рисковать боеспособностью ТАКОГО соединения в условиях, когда исход войны еще не ясен – безумие. Государь и Россия нам не простят.

– А я скажу проще, – поднялся со своего места Анненков. – До тех пор, пока моих бойцов на линии обороны не сменит хотя бы один полнокровный корпус, а Стамбульский порт не заработает на полную мощность, я шагу с нынешних позиций не сделаю. Ни назад, ни вперед. И считаю, что на этом вопрос можно закрывать: моя дивизия подчиняется лично государю-императору, так что все остальные приказы на меня не распространяются.

Встретив такой единодушный отпор, Колчак нахмурился. Тонкие пальцы стиснули карандаш в серебряной оправе с такой силой, что все явственно расслышали хруст. Львов наклонился к Анненкову и прошептал:

– Оно, конечно, Александр Македонский – герой, но зачем же стулья ломать?

– Нашел, когда фильм «Чапаев» цитировать, – так же тихо ответил ему Борис. – Ведь обещал…

К его удивлению, Глеб быстро поднес ко рту платок, чтобы скрыть душивший его смех. А через секунду перед Анненковым лег листок, на котором четким почерком его друга было написано: «Ты что плетешь?! Это – из «Ревизора» Гоголя! Тундра неэлектрифицированная!»

На следующий день в Стамбул прибыл начальник Севастопольского порта адмирал Новицкий[125]. Павел Иванович энергично взялся за дело организации передовой базы Императорского Черноморского флота, справедливо рассудив, что «русский солдат крепко поставил ногу на берег Проливов». Уже через два дня закончилась расчистка батарей европейского берега и туда стали прибывать расчеты из состава сил Севастопольской базы флота. Одновременно с этим в порт Стамбула непрерывным караваном пошли суда с необходимым портовым оборудованием, механизмами и быстросборными конструкциями. В деле восстановления Стамбульского порта Новицкий активно сотрудничал с Львовым, привлекая свободных солдат дивизии к необходимым работам, и однажды Анненков стал невольным свидетелем их разговора…

– …Глеб Константинович, голубчик, я прекрасно понимаю, что в бою может случиться всякое. – Новицкий по-бабьи всплеснул руками. – Очень хорошо вас понимаю. Но объясните мне, пожилому человеку: каким образом вашим солдатикам удалось свалить портовый кран? И главное – зачем?!

Львов крякнул и покраснел. Этот кран повалил он сам, с таким расчетом, чтобы тот, упав, накрыл пулеметное гнездо противника. Взрыв двухпудовой мины под одной из опор аккуратно уложил кран в нужное место, вот только как объяснить это адмиралу?..

– Вы, батенька мой, уж прикажите на место его поставить, – попросил Павел Иванович. – Непременно поставить, а то ведь он же подъездные пути перекрывает…

– Павел Иванович, но ведь, если мне не изменяет память, там рядом еще парочка стоит, нет? – Положительно Львов понятия не имел, куда девать руки. – Может, ими его и поднять?

– Инженеров нет, чтобы такое рассчитать, – развел руками Новицкий. – Впрочем, Глеб Константинович, голубчик, я слышал, будто вы – изрядный конструктор. Вот вам, как говорится, и карты в руки. Рассчитайте нам этот подъем, а я за вас век Бога молить стану. Ведь, рассудите, в самом деле: что же это такое, когда кран – и прямо на путях? Вы уж постарайтесь…

Львов тяжело вздохнул:

– Я так понимаю, что никакого способа выпутаться из этой кабалы у меня нет?

– Голубчик вы наш! Да ведь кран…

Львов снова вздохнул:

– Ладно, Павел Иванович, я уже все понял. Но только крановщиков у меня в дивизии нет…

– Кого нет? Машинистов? Так это-то беда – не беда. Здешних найдем, вы уж только нам рассчитайте…

Львов обреченно кивнул и пошел. Анненков кошкой отпрыгнул в сторону, чтобы не попасться другу на пути. Не хватало еще, чтобы начальник штаба вел свои расчеты вместе с командиром дивизии…

Прибытие подразделений и погрузка на корабли Черноморского флота прошли в штатно-авральном режиме, так что уже через двое суток караван во главе с броненосцем «Пантелеймон» и охранением из крейсера «Кагул» и шести эсминцев взял курс на Одессу. Собственно говоря, особой необходимости в столь сильном боевом охранении не имелось: болгарский флот имел в своем составе лишь шесть малых миноносцев, типа тех, что участвовали в русско-японской войне, одну немецкую подводную лодку, как раз стоявшую в ремонте, и торпедную канонерскую лодку «Надежда». Правда, сами болгары в забытьи называли ее «крейсером», но в артиллерийском бою с ней мог справиться эсминец типа «Новик». И даже «Эльпидифор» вполне мог постоять за себя, не без шансов на успех. Турецких же кораблей в Черном море не наблюдалось уже давно…

Так или иначе, но путь до Одессы прошел без приключений. Всю дорогу Львов и Анненков сражались с сопровождавшим их в пути командиром Балтийской морской дивизии флигель-адъютантом Фабрицким[129], который умолял их поделиться вооружением…

– …Нет, Симеон Симеонович, пулемета я вам не дам! – поставил наконец точку в адмиральском нытье Борис. – Хотите вооружения – покупайте сами. Адреса, если надо, дадим, а так – увольте.

– Но, Борис Владимирович, ведь мне сейчас сражаться, а вам – на отдых и пополнение ехать. Для чего же вам столько всего? Явите божескую милость, хоть противоаэропланный дивизион свой оставьте и гаубицы…

– А пое…ться не завернуть? – резко спросил озверевший от этих приставаний Львов. – Кто вам, контр-адмирал, сказал, что мы на отдых едем? Нам между прочим еще государя обратно на трон возводить, а вы – дайте то, отдайте это…

Глеб собирался продолжить, но под суровым взглядом Анненкова осекся и замолчал. А Борис снова обратился к Фабрицкому:

– Вы же флигель-адъютант и должны понимать: отречение – фальшивка. Военный переворот, вот как это называется. И у нас есть вопросы ко всяким там Алексеевым[130], Брусиловым[131] и прочей мрази. И мы будем их задавать, строго и вдумчиво.

– И Боже их сохрани не то, что не ответить, а хотя бы попробовать уклониться от ответов, – добавил Львов. – Кровью умоются…

– Вот только задачи по удержанию Проливов с вас, дорогой контр-адмирал, – улыбнулся одними губами Анненков, – никто не снимает. Любой ценой – хоть сами в атаку идите и вопите «Полундра!», но не дай вам Боже отдать то, что мы захватили…[132]

На станции, под прикрытием окутанного облаками пара бронепоезда, разгружались части дивизии. С платформ по аппарелям съезжали бронеавтомобили, с матом и руганью свозили орудия. Как ни старались начальники сохранять строгий порядок следования, все же эшелоны перепутались и теперь гаубицы стояли в окружении своих расчетов, а составы с артиллерийскими лошадьми еще плелись где-то в десятках верст. Злой и замотанный командир артбригады послал своих бойцов найти хоть каких-нибудь кляч, которые смогли бы, пусть поочередно, оттащить артиллерию в расположение главной базы, но все было тщетно. Последних лошадей в Тосно захватили авиаторы, которым требовалось перевезти свои разобранные и упакованные в ящики аппараты. И теперь полковник Канцеров[139] только что не на коленях умолял командира авиаотряда войскового старшину Ткачева[140] поделиться лошадьми, да куда там!..

Анненков, тихо дуревший от всего этого бедлама, мерно вышагивал по зданию вокзала, когда его внезапно окликнули:

– Генерал! Ну, с победою тебя!

Борис круто развернулся: перед ним стоял Распутин. За прошедшее весьма недолгое время Григорий Ефимович слегка осунулся, черты лица заострились, словно у покойника. Но глаза полыхали прежним бешеным огнем, с налетом эдакой чертовщинки.

– Здоров, Григорий Ефимович! – Борис с чувством пожал руку «старца». – Как дела, как обустроился?

– Лучше б спросил, как я до твоих преторьянцев добирался, – засмеялся тот.

– И как? – с живым интересом поинтересовался Анненков, радуясь возможности хоть на пару минут оторваться от сиюминутных проблем. – Надеюсь, мои орлы тебя вежливо довезли? Глеб должен был приказать…

– Да приказал, приказал, – широко улыбнулся Распутин, но в его веселье чувствовались грусть и усталость. – Твои ребятки на Гороховой целое побоище устроили: запасные батальоны Волынского и Преображенского полков чуть не начисто покрошили. Те, вишь ты, по мою душу пришли, должно на штыки поднять хотели, а там твоих – рота. Ну, слово за слово, те – за винтовки, твои – за автоматы. Те – пушку выкатывать, а твои – в атаку! Говорят, последних уцелевших в Неву побросали, для остужения характеру… – Он вздохнул, – Тока я, вишь како дело, дожидаться твоих не стал. Не можно было: ужо в двери прикладами колошматить стали.

– И как же ты?

– Ну, как… – пожал плечами Григорий Ефимович. – Глаза им отвел да горностаюшком малым и поскакал. Ноженьками, ноженьками. Все пятьдесят верст единым дыхом и пробежал…

– Что, все пятьдесят верст бежал? – недоверчиво поинтересовался Анненков.

– Дык, Борюшка, холодно стало, – передернул плечами тот. – Мороз шутить не любит, и хотя говорили древние латиняне, будто necessitas auctum intellectum[141], но я тебе так скажу, друг ты мой любезный: periculum premit mentem, et robur multiplicat![142] Несся, точно волк тайгой, когда охота за спиной. Бегу, понимашь, борода по ветру, точно хоругвь вьется, а ноги – словно с железу… Не поверишь, я потом прикинул. Вышло, что средняя скорость у меня чуть не семь верст в час оказалась…

– Да ты марафонец! А дальше?

– Ну, дык, как добег, твои приняли, обласкали. Александра ваша – храни, Господи, добрую душу! – в горячую ванну затолкала, а потом еще и в баню отправила. И велела, чтобы мадеры давали без счету и жалости, а для сугреву по потребности. Через сутки только в разум пришел…

– Значит, тебя точно судака мороженого оттаяли? – спросил Анненков, изо всех сил сдерживая смех, воочию представляя себе эту жутковатую картину, как по припорошенной легким снежком дороге, мерно раскачиваясь на бегу, несется высокая фигура с развевающейся длинной бородой. Ночью такое встретить – микроинфаркт, как минимум!

– Вот именно, – кивнул головой Распутин. – А следующим днем подорвались твои орлы в Царское – папашку с мамашкой и с детишками выручать. И там тоже бой был сурьезный. Но все уже здесь. И папашка, и мамашка, и девчонки ихнии. Ну, Ольга-то с Лешенькой, ясно дело, здесь изначалу сидели, ровно приклеенные. Голубке-то нашей ты велел, а Ляксею Глеб твой страховидлый приказал. Когда только известие про папашкино отречение пришло, так Викентий Иванович – дай ему Бог здоровья! – сразу велел их обоих под караул взять. Так и просидели, под караулом, а то очинно уж рвались папашку, с мамашкой и сестренок с-под аресту вызволять…

«Надо поощрить Одынца, – пометил в памяти Борис. – Все правильно сделал, грамотно и без нервов…»

Распутин тем временем рассказал о штурме Царского Села, о жестокой расправе со старшим унтер-офицером Кирпичниковым[143], которого за попытку расстрелять цесаревен осатаневшие штурмовики связали, облили бензином, прихваченным в гаражах, и сожгли живьем.

Помянув недобрым словом Глеба и его дикие замашки, которые расползлись по всей дивизии ползучей нечистью, Анненков вместе с Распутиным направился в расположение дивизии. То, что он увидел там, окончательно сбило его с толку и породило в душе ощущение некой нереальности. По плацу, без шинели и фуражки, валявшихся рядом, скакал Львов, оглашая окрестности диким ржанием. У него на плечах гордо восседал цесаревич, а рядом заливисто хохотали бывший император, Ольга и еще две девушки, в одной из которых он признал цесаревну Татьяну, а в другой – Татьяну Соломаху. Но кроме них имелись и еще зрители, и добро бы это был только полковник Одынец. Нет, увы. Отдельной группой стояли Евсеев, Сталин и еще какой-то симпатичный мужчина, чем-то неуловимо похожий на директора средней школы. И все дико веселились.

Внезапно на плац выскочил Крастынь, который перекрестился и рявкнул: «Огонь!» Глеб завалился на бок, успев, однако, передать своего наездника двум Татьянам. Сам же дрыгнул руками и ногами, точно смертельно раненный конь, последний раз заржал, но как-то жалобно, вытянулся и изобразил из себя мертвого. Рядом опустился наземь цесаревич, тоже изобразивший предсмертные муки. Крастынь постоял несколько секунд, затем приказал:

– Ефрейтор, ко мне!

Цесаревич подскочил и подбежал к Ивану Ивановичу, и тот, отчаянно пытаясь не улыбаться, скомандовал:

– Пройдите, добейте раненых лошадей. Нельзя допускать бессмысленных мучений животных…

Алексей козырнул и побежал к Львову, который, сообразив, что он еще не умер, снова заржал и забился. Цесаревич приставил к уху Глеба указательный палец:

– Кх-х! – И сразу же вслед за этим. – Дядя Глеб, а расскажи, как вы султана захватывали?

Львов прыжком вскочил на ноги, приобнял Алексея за плечи:

– Знаешь, ефрейтор, это мы потом, ладно? У нас, видишь, еще даже не все части прибыли. Дел навалом, и даже еще больше. Вот сегодня чай пить станем – тогда и будет рассказ.

– Но только, Глеб Константинович, я вас попрошу, – вступил в разговор Николай, – без излишних подробностей. Надеюсь, вы меня понимаете?..

Львов кивнул, а Анненков наконец понял: его друг в лицах изображал атаку стамбульских жандармов на бригаду Крастыня.

«Черт, вот же… – подумал Борис. – Кровь рекой льет, а к детям… Прямо сентиментальный эсэсовец…» Но последнюю мысль он тут же отогнал и даже устыдился: его друг все-таки человек. Нормальный, пусть и с чудинками, ну так кто здесь нормальный? И сравнивать его со зверьем в человеческом облике просто нечестно…

Пока дивизия оставалась единственным островком стабильности в охваченной повальным сумасшествием империи, никто и не помышлял о том, чтобы отправлять куда-то царскую семью или большевиков. Слишком уж опасно стало в России, особенно если учесть, что, по словам питерских жителей, новое правительство не нашло ничего умнее, как открыть тюрьмы и выпустить всех, кого только можно. Самым ужасным, однако, оказалось то, что в порыве революционного подъема заодно выпустили и тех, кого нельзя, так что вечерами крупные города превращались в натуральное Чикаго времен Аль-Капоне и Лаки Лучиано.

Семью Романовых разместили в «прихватизированном» здании тосненской школы, которая находилась на отшибе – как раз рядом с границей территории дивизии. Всего-то и потребовалось чуть перенести проволоку и вкопать пару дополнительных столбов. Правда, Анненков настоял, чтобы окна, выходящие на улицу, были заложены кирпичом и забиты поверх котельным железом, а еще прямо перед бывшей школой теперь красовались натуральный дзот и пара стрелковых гнезд из мешков с песком.

Вместе с Романовыми проживал и Распутин. А вот старшая цесаревна решила взять строительство будущей жизни в свои собственные руки и практически не бывала в «расположении» семьи, предпочитая жить у Бориса. Да и Татьяна Николаевна уже подумывала, а не переселиться ли к Глебу…

В соседнем здании, где раньше находился архив дивизии, теперь обитали большевики и Александра. Но ни там, ни там не было возможности самим готовить пищу, так что ежедневно за завтраком, обедом, чаем и ужином члены РСДРП(б) встречались с членами царской семьи.

Одынец, посмеиваясь, рассказал, как поначалу горячие головы из большевиков и особенно – из большевичек пытались выказывать свое презрение к Романовым. Хотя царская семья держалась подчёркнуто дружелюбно, большевики таким запасом воспитания похвастаться не могли и твердо пытались бойкотировать именитых соседей. Но на защиту бывшего хозяина земли русской решительно встали Сталин и Луначарский, и остракизм как-то не прошел. Зато потом началась такая яростная агитация, что мягкий Николай не продержался и трех дней. Он полностью и безоговорочно капитулировал и очень скоро оказался в стане левых марксистов. Оказалось, что бывший император обладал прекрасной памятью и через неделю уже вовсю поддерживал большевиков в деле пропаганды среди своей семьи коммунистических идей, позволяя себе, однако, спорить с некоторыми постулатами Маркса, ссылаясь на Ленина, Сталина и Каменева. А в один из дней Глеб подавился и чуть не откусил ложку, услышав, как бывший император доказывает Сталину необходимость немедленной агарной реформы и уничтожения любой формы собственности, кроме общественной. Когда Борис, Татьяна Соломаха и Татьяна Николаевна дружно лупили его по спине, он смог прохрипеть только: «Маоист, блин…»

Первое время Борис и Глеб слегка посмеивались над этим ежедневным сюром, но после привыкли. И даже уже особо не удивлялись, когда пятнадцатилетняя Анастасия и двенадцатилетний Алексей буквально вцепились в Сталина и Фрунзе, требуя создать организацию юных коммунистов, в которую они собирались немедленно вступить.

Единственная, кому все эти страсти были глубоко фиолетовы, была Александра. У девушки появился искренне любящий муж, и она просто наслаждалась этим фактом. Разумеется, с Глебом и Борисом все отношения, кроме дружеских, были немедленно прекращены…

Вечерами офицеры, да и многие нижние чины, собирались в своеобразном клубе – двухэтажном здании недостроенной дивизионной унтер-офицерской школы. Сюда же приходили сестры милосердия, женщины-большевички, да и царская семья не брезговала подобными посиделками. Тут имелись рояль, фисгармония и два пианино, часто играл дивизионный оркестр, устраивались танцы. А еще здесь же располагалась дивизионная библиотека.

Вот как раз в нее-то и зашли вечером Александра и Сталин. Сталин хотел разыскать последнюю работу Дюринга, которую Сашенька обещала ему перевести на русский язык, чтобы Иосиф Виссарионович мог написать отповедь на весьма спорные утверждения этого экономиста.

Внезапно откуда-то сверху раздалась назойливая простенькая мелодия, и Александра замерла. Сталин удивленно посмотрел на нее: губы жены беззвучно проговаривали какие-то слова. Он пригляделся и прочитал по губам: «Я буду вместо, вместо, вместо нее, твоя невеста, честно, честная, ё!»

– Что это? – спросил он встревоженно.

В его мозгу молнией сверкнуло: «Неужели?! Неужели забеременела?!», потому что он точно знал: в состоянии беременности женщина вполне может требовать чего-то несусветного и нести совершеннейшую бессвязную чушь.

Но тут Саша заулыбалась, искательно заглянула ему в глаза и попросила:

– Поднимемся? Я тебе потом честно-честно все переведу, а?

Иосиф Виссарионович, было, нахмурился, но потом ласково улыбнулся:

– Конечно, татка[153]. Пойдем…

На втором этаже они достаточно быстро отыскали комнату, откуда раздавалась мелодия. Возле пианино сидел Львов и выстукивал одним пальцем этот незамысловатый мотив, а за ним сидели две Татьяны: Соломаха и Романова. Сталин пригляделся, потом вдруг тихо фыркнул и легонько толкнул Сашеньку локтем. Та присмотрелась и с трудом подавила смех: девушки жадными глазами пожирали Глеба, но вдруг разом синхронно поворачивались и бросали друг на друга свирепые взгляды. А потом снова поворачивались к Глебу…

– А кроме Глюкозы еще что-нибудь можешь? – спросила Александра.

Львов резко обернулся и захлопнул крышку клавиатуры:

– Да я и Глюкозу-то не могу, – усмехнулся он. – Я с пианино не дружу… На гитаре еще – туда-сюда, только – на шестиструнной, а здесь таких… – Он махнул рукой, а потом весело добавил: – А на этом сыграть я могу, но мне нужно сперва показать: на какие клавиши нажать и сколько раз…

Все засмеялись. В этот момент раздался грохот сапог: по коридору шли офицеры. Один из них – пилот-подпоручик Орлов[154] нес в руках отменного качества гитару. Концертную. Испанскую. Шестиструнную.

– А вот мы сейчас и попросим товарища Глеба показать нам: как он играет на гитаре? – произнес Сталин.

Офицеры, услышав это, подошли, и Орлов протянул Львову инструмент:

– Сыграйте, командир…

Львов взял на пробу пару аккордов, а потом вдруг тронул их легким перебором:

Сашенька не выдержала и подхватила:

Дуэт слушали в гробовой тишине. Мрачнели лица офицеров и унтеров, тоже подтянувшихся на музыку. Сжимались кулаки, стискивались до скрипа зубы. А когда раздалось:

губы собравшихся непроизвольно зашевелились, повторяя слова.

Песня кончилась, но никто не смел произнести ни слова. Казалось, в комнате слышно, как стучат сердца. И только появление Анненкова под руку с Ольгой Николаевной разрушило заговор молчания…

Львов протянул гитару Орлову:

– Ну, а теперь ваша очередь, подпоручик.

Тот отрицательно помотал головой:

– Нет, командир. Уж извините, – он спрятал руки за спину, – но после вас я к ней и притронуться не могу…

Сашенька посмотрела на Львова:

– Глеб? А ты помнишь «Группу крови?»

– Я-то помню, – генерал Львов улыбнулся и вопросительно глянул на Анненкова.

– А что я? Могу подыграть на рояле…

Вся компания пошла вниз, в большой зал, где стоял рояль.

Анненков подошёл к инструменту в углу, сдёрнул чехол, пододвинул стул и сел, открыв крышку.

– «Группа крови», говоришь… – он размял пальцы и неожиданно нажал одну клавишу.

Зазвенел чистый тонкий звук. Львов кивнул и быстро подстроил гитару. Затем кивнул Борису, и незнакомая мелодия начала пульсировать в тяжёлом ритме.

Басовые аккорды на рояле органично вплетались в гитарные риффы, а мелодия в верхнем регистре удачно дополняла голос, так что вышло все вполне пристойно хоть и без репетиций.

– Господи, что это? – Ольга, сидевшая в углу в мягком кресле, выпрямила спину и чуть нагнулась вперёд, а глаза на красивом лице округлились, словно у мультяшного эльфа.

Сестра схватила ее за руку. На глазах Татьяны навернулись слезы. В углу громко вздохнула, давя плач, другая Татьяна…

– А «Иду на вы»? – Саше был наплевать на реакцию окружающих, и, словно хмельная, она чуть прикрыла глаза, словно в её голове уже стучали барабаны вступления.

– Текст я знаю, но вот сыграть… – Глеб, достал из кармана монетку, провел по струнам. Жесткий металлический звук всколыхнул тишину, и под неторопливый басовый ритм он речитативом начал:

Так же медленно и неспешно, словно танк, вступил рояль, и второй голос подхватил:

Неожиданно ритм подхватил Сталин, выбивавший чёткие доли ладонью по сиденью стула. Ритм постепенно ускорялся, словно разгонявшиеся для атаки всадники.

Анненков перехватил взгляд Сталина и, качая головой, ввёл его в синхронную пульсацию ритма, а Глеб, поймавший кураж, выделывал на концертной гитаре такое, от чего инструмент не пел, а, захлёбываясь и хрипя, выл от ужаса…

И после паузы уже четыре голоса подхватили словно заклинание:

Кто-то из казаков, затянутый этим в глухой черный омут бешеной ярости, рванул из ножен шашку, и в зале завертелся сверкающий вихрь. Песня грохотала, словно танковая атака, и, привлечённые странными звуками, в зал постепенно начали подтягиваться новые слушатели из других комнат.

Это выкрикивали все! Дикий хор голосов, и не песня уже, а боевой клич, рев атаки гремел под сводами зала. Молоденький прапорщик с полным георгиевским бантом вдруг рванул из ножен кинжал. Скинул с себя гимнастерку и полоснул лезвием по руке. И тут же рядом полный подполковник-артиллерист выхватил из его рук клинок, резанул себе запястье, и кровь их смешалась на полу.

К ним потянулись остальные. Шалые безумные глаза, оскаленные рты, стиснутые кулаки, вздетые над головами. И над всем этим грозной лавиной катилось: «Я! ИДУ! НА ВЫ!!!»

По Петербургу подразделения дивизии двигались так же, как по Стамбулу, с разведкой, боковыми дозорами и арьергардным прикрытием. Согласно уже давно и твердо отработанному плану «Наступление штурмовой дивизии по урбанизированной территории, в условиях активного противодействия противника», раздел три: «Наступление дивизии в условиях численного превосходства противника». Вместо бригад и полков все, по известной схеме, разбились на штурмовые колонны, отряды и группы, и каждая группа получила свои цели: первоочередные, второй и третьей очереди. Под контроль брали все узлы городской инфраструктуры: мосты, телефонные станции, вокзалы, трамвайные депо, причалы, перекрестки и даже просто господствующие здания.

Временное правительство почти сразу же оказалось в условиях изоляции: казаки и драгуны при поддержке броневиков немедленно захватили все узлы связи и отключили все линии, ведущие к Таврическому и Зимнему дворцам.

Львов вспомнил, что на Франко-Русском заводе в ремонте должен находиться крейсер «Аврора», и тут же бросился к Анненкову:

– Борь, дай мне на завод сходить!

– На какой завод и за каким чертом он тебе понадобился? – поинтересовался тот, а выслушав объяснения, хмыкнул. – Блин, ты точно – ненормальный. На кой тебе этот крейсер сдался? Толку-то в нем?

– Ну, во-первых, это все-таки четырнадцать шестидюймовок. С весьма нехилой дальнобойностью. Если что-то пойдет не так, то восемь орудий в залпе могут оказаться совсем не лишними, – начал перечислять Глеб. – Во-вторых, контроль за рекой в городе, который изрезан всякими водоемами почище Венеции, – тоже штука полезная. В-третьих…

– А в-третьих и главных, – расхохотался Борис, – ты сейчас готов палец себе отрезать, лишь бы самолично бабахнуть с этого крейсера по Зимнему! Ладно, ладно, – он примирительно хлопнул друга по плечу. – Будем считать, что я проникся и убедился в необходимости этого крейсера. Бери своих любимцев и дуй. «Гебен» ты уже захватил – беги, добавляй в свой актив «Аврору».

– У нас гости, – Львов вошёл в кабинет Бориса и бросил на широкий кожаный диван шинель, которую держал в руках.

– Вешалка в углу, – не поднимая головы, произнёс Анненков, не отрывая взгляд от документов на столе, и, поставив росчерк под очередным рапортом, сгрёб бумаги в стопку и отодвинул на край стола. – Рассказывай.

– Дикая дивизия, Сорок четвёртая пехотная, Пятая Кавказская, ну и ещё несколько казачьих полков. Только что передали телеграфом. Движутся от Пскова, через пару дней будут в Гатчине. Всего около восьмидесяти тысяч человек.

– Прилично, – Борис кивнул. – Как думаешь, где встречать будем?

– В город их пускать нельзя.

– Однозначно. – Борис кивнул, соглашаясь. – Значит, встречаем в поле?

– Учитывай ещё, что выгружаться они будут дня три, а то и неделю, затем пару дней приводить своё воинство в порядок и только потом поползут к Петрограду.

– Предлагаешь перемалывать по частям? – Борис откинулся на спинку кресла. – А что будем делать с мирняком? Там же город не маленький, а вокзал прямо в центре.

– Тогда по мере выхода из города, – не сдавался Глеб. – У тебя карты есть?

– Пасьянс решил разложить? – сыронизировал Анненков и достал из верхнего ящика стола пачку карт. Нашёл нужную и расстелил на зелёном сукне. – Та-а-ак. Вот удобное место. Перегон между Романовкой и Ивановкой. Перекроем широким фронтом дороги окопами, выведем на прямую наводку оба бронепоезда, ну, и укроем броневики капонирами. С учётом нашей экипировки и оружия у нас подавляющее огневое превосходство.

– Тут Ильич настаивает на участии рабочих дружин… – нейтрально произнёс Львов.

– Да… Это не очень хорошо. Но для начала пусть возьмут под усиленную охрану все въезды в город.

– Поставить по паре блокпостов? – Глеб оживился. – Это тема. Время есть, можно даже какие-никакие укрепления сделать. Но у него идея получше образовалась. Нужно в момент высадки сбрасывать листовки с самолёта. Ну, на тему вас обманывают и всё такое.

– И это хорошо. – Анненков кивнул. – Если хотя бы пару тысяч солдатиков и казаков спасём от смерти, и то хорошо. И это… Надо бы в городе развернуть пару дополнительных госпиталей и лечить всех без разбора. Пусть там наши агитаторы поработают.

Над Петербургом вставал рассвет нового дня.

С улыбкой шёл на работу Николай Романов, на него больше не давил груз ответственности за огромную страну, не нужно было каждый день выслушивать жалобы десятков просителей и, скрипя зубами от бессилия, терпеть сотни дворцовых лизоблюдов и прилипал. Впервые за много, много лет он чувствовал себя свободным и счастливым, словно в детстве. С ним была его любимая Аликс, дети, и они были в полной безопасности.

Улыбаясь, ехал на утреннее заседание Совнаркома Владимир Ленин. И хотя он до утра спорил с этими двумя странными генералами, но на сердце было легко. За последние три дня они вместе со Сталиным и другими товарищами подробно разобрали все последствия экономической и земельной реформы, причём генералы, всегда вызывавшиеся быть «адвокатом дьявола», раз за разом в пух и прах разбивали их модели полностью огосударствленной экономики. Но подходы, предлагаемые ими, похоже, обещали решить продовольственный вопрос уже в ближайшие годы, а значит, у революции появится прочный фундамент.

Погладив на прощание копну волос растрепавшейся во сне Александры, Сталин тоже улыбнулся и стал тихо одеваться, чтобы не разбудить жену. Этим утром он встал с твёрдым пониманием того, что у них все получится. Получится всё, что они хотят, и даже то, о чём пока не задумывались.

И даже Феликс Эдмундович Дзержинский, проработавший до утра, улыбался, попивая крепкий кофе. С помощью документов, присланных из Наркомата безопасности, он вскрыл очередную шпионскую сеть, и ощущение хорошо сделанной работы наполняло его умиротворением и покоем.

И совсем нет ничего удивительного в том, что улыбались народный комиссар Госбезопасности и начальник Главного разведуправления армии, сидевшие в это утро за столиком, с которого только час назад смели заполненные пепельницы и пустые чашки.

Анненков приготовил настоящий латте, и сейчас они с Львовым сидели у приоткрытого окна, наслаждаясь ярким солнечным утром.

– Ну, как тебе чувствовать себя демиургом? – Львов, как всегда, был прямолинеен, но точен, словно снайперский выстрел.

– Да какие там демиурги. – Анненков усмехнулся. – Легко играть, когда знаешь все ходы наперёд, плюс карты минных полей и списки резидентов. Это не игра, Глеб. Это поддавки.

– Ну, мы-то сильно поменяли правила. – Борис отпил глоток и с наслаждением вдохнул терпкий аромат. – Да и если учесть возможности наших оппонентов, то они наверняка ещё выпишут нам пару-тройку сюрпризов.

– Как не выписать, конечно, выпишут. – Анненков качнул головой, соглашаясь. – Только у них нет того, что есть у нас. Лома под названием Россия, который уже пробил башку очень многим шустрым деятелям.

– Да, против лома нет приёма. – Глеб рассмеялся.

– Если нет другого лома, – напомнил Анненков. – Ну, уж мы должны постараться, чтобы вместо лома наши оппоненты получили гнилую водопроводную трубу.

– Будем работать. – Львов кивнул.

– Будем работать.

Нейзильбер (нем. Neusilber – «новое серебро») – сплав меди, никеля и цинка. Дешевле мельхиора, а посеребренный не отличим по внешнему виду от настоящего ювелирного серебра. В Германской Кайзеровской армии столовые приборы из нейзильбера были штатными в офицерских столовых.

Status quo (лат.) – «положение, которое было». Status quo применительно к войне значит вернуться к границам, существовавшим до начала боевых действий.

Пятирублевая ассигнация была синего цвета.

Достаточно редкий партийный знак отличия в КПСС – «50 лет в партии», однако не настолько редкий, чтобы его не опознавали прожившие в СССР хотя бы лет 15–20.

L’amour a trois (фр.) – любовь втроем.

Г. Поженян «Песня о друге».

Асадов Эдуард Аркадьевич (Арташесович) (1923–2004) – советский поэт и прозаик. Участник Великой Отечественной войны, где в 1944 в результате тяжелого ранения лишился зрения. Один из лучших (если не самый лучший) советских лириков послевоенного периода.

Львов-Маркин вспомнил о приказе РВСР № 220 от 13 ноября 1918 г. о штатах стрелковой дивизии и стрелковой бригады РККА.

Гершельман Фёдор Константинович (1853–1928) – русский военный деятель и публицист, генерал от кавалерии, член Военного совета. Автор многих военных трудов, теоретик кавалерии и партизанской войны.

Добрышин Александр Федорович (1871–1942) – русский военачальник, генерал-лейтенант. Командовал 38-м армейским корпусом 10-й армии Западного фронта. В 1918 добровольно вступил в РККА. Умер в Ленинграде во время блокады.

Клейдесдаль и шайр – названия пород британских рабочих лошадей-тяжеловозов.

Вяземский М. С. (1880–1919) – русский советский офицер, кавалер ордена св. Георгия (1915). Сын адмирала С.С. Вяземского – героя боя у мыса Рагоцем, погибшего на ЛК «Слава». В 1918 вступил в РККА, погиб в боях за Самару.

Hirschfanger – «охотничий нож» (нем.). Наградной или церемониальный штык к винтовке «Маузер» 01.

Битюг, першерон – название пород лошадей-тяжеловозов. Часто употребляются в качестве общего названия крупных пород лошадей.

Названия пород лошадей-тяжеловозов, очень распространенных в конце XIX – начале ХХ века.

Самый известный конный завод в России, основанный графом Орловым-Чесменским.

Гедианова Е. П. (1893–1941) – русский, советский военный врач второго ранга. Во время Первой мировой войны – сестра милосердия, ассистент врача в полевом лазарете Северо-Западного и Западного фронтов. В дальнейшем – военный врач в РККА. Погибла во время Великой Отечественной войны.

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – русский общественный и политический деятель. Князь. После Февральской революции стал председателем Временного правительства, фактически – главой государства. Масон.

Юсупов Феликс Феликсович, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967) – русский аристократ. Один из активных участников заговора против Распутина. Львов недалек от истины: Юсупов избежал призыва в армию, сославшись на то, что являлся единственным сыном в семье.

Чуковский К. И. «Телефон».

Санкюлоты (фр. sans-culottes – «без кюлот») – название участников Великой Французской революции. Далее Львов цитирует революционную песенку тех времен «Зa ira».

Львов-Маркин использует слово «кержак» в принятом во второй половине ХХ века значении: малограмотный диковатый сибиряк из глухих мест. Но в конце XIX – начале ХХ века это слово означало переселившихся в Сибирь старообрядцев с реки Керженец.

Каменщики (бухтарминские каменщики) – старообрядцы, поселившиеся в Юго-Западном Алтае в многочисленных труднодоступных горных долинах бассейна реки Бухтарма. Основу этих поселенцев составляли кержаки.

Мой князь (фр.).

Великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942) – член императорской фамилии, воспитанник Николая II. Офицер, активный участник заговоров против Распутина и Николая II.

«Голова в голову» (фр.) – выражение, означающее «наедине», «только вдвоем».

Дмитрий Павлович действительно был близок с цесаревной Ольгой. В 1912 г. должна была состояться их помолвка, но она расстроилась из-за противодействия императрицы Александры Федоровны и Распутина.

Челноков Михаил Васильевич (1863–1935) – русский предприниматель и политический деятель. В описываемый период – московский городской голова и депутат IV Государственной Думы. Входил в одну из групп либеральной оппозиции, готовившую дворцовый переворот. Принимал участие в собрании представителей Союза городов в декабре 1916, где была принята резолюция о необходимости отречения от власти Николая II.

Лодыженский Александр Александрович (1854–1935) – русский политический деятель. Член IV Государственной Думы. Состоял председателем распорядительной комиссии, а также членом комиссий: об охоте, по военным и морским делам, по запросам. Также был докладчиком по проверке прав членов ГД и председателем 9-го отдела Думы. Был в конфронтации с царем и одним из участников готовящегося дворцового переворота.

Тимирева Анна Васильевна (1893–1975) – русская художница и поэтесса, любовница, а в период 1918–1920 – фактическая жена А.В. Колчака.

Имеется в виду лейтенант М. М. Комелов (1890–1918?), бывший в описываемый период личным адъютантом Колчака.

Ларионов Николай Николаевич (1889–1954) – русский, советский офицер, генерал-майор. Кавалер орденов св. Георгия, двух орденов Красного Знамени, советского ордена Александра Невского и т. д. В 1915 получил «Георгия», командуя ротой 73-го Крымского пехотного полка. В дальнейшем – в РККА, командовал дивизией, служил в Генеральном штабе. С 1953 – в отставке.

Так в конце XIX – начале ХХ века называли в России легкую спортивную винтовку или ружье конструкции Флобера, под очень маломощный патрон. Начальная скорость пули – около 100 м/с. Убойная дальность для рябчика – 15–20 м, так что тренировка снайпера с таким оружием – это, в первую очередь, обучение незаметному перемещению и «скрадыванию» цели.

С 80-х годов XIX столетия крымские вина стали вполне конкурентоспособны с лучшими французскими, зачастую превосходя последние. Однако русская аристократия считала их «плебейскими» и почти не употребляла, за исключением игристых вин из Нового Света.

Тирбах Петр Игнатьевич (1890–1953) – русский морской офицер. В описываемый период – флаг-офицер Штаба командующего Морскими силами Балтийского моря, откомандированный в распоряжение Колчака. После революции – у Колчака, с 1920 – в эмиграции. Скончался в США.

Городовиков Ока Иванович (1879–1960) – советский военачальник, кавалерист, генерал-полковник. В Первую мировую служил старшим урядником 9-го Донского полка. В РИ Городовиков не был георгиевским кавалером, однако авторы полагают, что в данной АИ с учетом изменений в ходе Первой мировой войны он вполне мог заслужить эту награду.

Канонерские лодки – десантные корабли «Эльпидифоры» проекта 1915 года, заложены в Николаеве в количестве 20 штук. Эти корабли, вооруженные пятью орудиями, могли высадить до 1000 пехотинцев в полной выкладке. Водоизмещение – 1300 т, скорость – 10 узлов, дальность плавания – 2300 миль. Из-за казнокрадства и саботажа до революции успели достроить только три корабля, остальные были закончены уже в советское время.

Алешковский Юз. «Песня о Сталине».

Львов, ошибается. Эти слова приписывают генералу Пьеру Камбронну, командиру 1-го полка пеших егерей Старой гвардии. В остальном история, в общем, верна.

Так в России в начале ХХ века именовали воров в законе.

Слова А. Вермишева, музыка народная: «Вперед, друзья!»

Ах, ты, отец собаки, сын ишака! (Груз.)

Голощекин Филипп Исаевич (Исай Исаакович) (1876–1941) – русский революционер, советский партийный деятель. Исправно проваливал все дела, которые ему поручали. Один из гомосексуальных партнеров Н. И. Ежова. Осужден, расстрелян. Петровский Григорий Иванович (1878–1958) – советский партийный и государственный деятель. Бадаев Алексей Егорович (1883–1951) – советский партийный и государственный деятель. Муранов Матвей Константинович (1873–1959) – советский партийный и государственный деятель. Каменев Лев Борисович (Розенфельд) (1883–1936) – российский революционер, советский партийный и государственный деятель. Один из лидеров оппозиции Сталину. Осужден, расстрелян. Боград Яков Ефимович (1878–1919) – русский революционер, племянник жены Плеханова. Погиб в Гражданскую войну. Швейцер Вера Лазаревна (1887–1950) – российская революционерка, советский государственный деятель. Один из биографов Сталина. Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Мартов Юлий Осипович (Цедербаум) (1873–1923) – лидер меньшевиков. Друг Ленина. Инициатор исключения Сталина из РСДРП за экспроприации. Умер в эмиграции. Спандарян Сурен Спандарович (1882–1916) – русский революционер, публицист. Друг Сталина. В конце 1916 года умер в ссылке от скоротечной формы туберкулеза.

Станок (уменьшительное от «стан») – название небольших населенных пунктов в Сибири.

Располагается в Красноярске по адресу: ул. им. В. И. Ленина, 56.

Французская автомобильная фирма S.A. des Automobiles Delaunay-Belleville, существовавшая в период с 1903 по 1950 г. Модель 1916 года была оснащена четырехцилиндровым двигателем, мощностью 45 л.с. Скорость – до 110 км/ч. Кузов – дубль-фаэтон, на 7 пассажиров. Колониальная модель, кроме более крупных колес, отличалась усиленной рамой и, как ни странно, пониженным расходом топлива. Было выпущено более 5000 экземпляров, которые находились в эксплуатации до первой половины 1930-х годов. Часть этих автомобилей была поставлена в Россию, в том числе 26 – в императорский гараж. Видимо, оттуда ушлые «отморозки» и умыкнули замечательные автомобили.

Великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918) – вторая дочь Николая II. За спокойный, ровный характер и абсолютное повиновение матери, которого она требовала и от других детей, получила семейное прозвище «гувернантка». Исключительно тепло относилась к цесаревичу, была его ближайшим другом и наперсницей. Также была очень близка к Распутину, искренне переживая его гибель. «Сахариновый Маламка» – Малама Д. Я. (1891–1919) – русский офицер, столбовой дворянин из старинной еще византийской дворянской семьи. В 1914 г. у Д. Я. Малама и цесаревны Татьяны случился роман, продолжавшийся вплоть до Февральской революции.

Фон Бильдеринг Александр Александрович (1846–1912) – русский военачальник, художник. Барон, генерал от кавалерии. Участник русско-турецкой и русско-японской войн; в 1905 командовал 2-й и 3-й Маньчжурскими армиями. Организатор первого музея Лермонтова. Имел внебрачную дочь Александру Хаке.

По решению Георгиевской думы Юго-Западного фронта цесаревич 15 октября 1915 г. был награжден серебряной Георгиевской медалью 4-й степени в память посещения им 12 октября раненых в районе станции Клевань в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии.

Крастынь И. И. (1863–1915?) – русский офицер, полковник. Участник русско-японской войны, хотя участия в боевых действиях не принимал. В Первую мировую войну воевал храбро, в октябре 1914 награжден Владимиром с мечами, а в октябре 1915 – Георгиевским оружием. Данных о смерти и месте захоронения нет. Историю его появления в Георгиевской дивизии см. в книге «Отморозки».

Так с легкой руки писателя Н.Н. Брешко-Брешковского стали называть нуворишей, сделавших состояния на военных поставках.

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) – русский военачальник, генерал-лейтенант. Видный деятель Белого движения. Во время Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер Ставки, помощник военного министра. Провёл ряд мероприятий, начиная с обеспечения армии пулеметами и сапогами

и заканчивая образованием районных подкомиссий по эвакуации. Способствовал снабжению армии осветительными приборами. В дальнейшем участвовал в формировании Добровольческой армии, состоял помощником Деникина.

Реальный случай.

Рубинштейн Дмитрий Леонович (1876–1938?) – известный банкир, аферист, масон. Пытался войти в доверие к Распутину, но был изгнан последним и публично проклят как «жид, христопродавец, торговец Отечеством». Обвинен в государственной измене. Императрица слезно просила мужа сослать Рубинштейна в Сибирь, но Дмитрия Леоновича освободили «ввиду тяжелой болезни». В дальнейшем – в эмиграции, где через Троцкого и Свердлова стал выполнять обязанности финансового агента большевиков. Год и место смерти неизвестны.

В.А. Гиляровский.

Ерандаков Василий Андреевич (1875–1933?) – русский, советский контрразведчик. Из донских казаков. В 1910 занял пост начальника контрразведки при ГШ. После Февральской революции арестован, но после Октябрьской – выпущен на свободу.

В двадцатых годах был привлечен к службе в ГПУ, в качестве консультанта и аналитика. Принимал участие в разработке операции «Трест».

Дубровской Николай Никанорович (1859–1918) – русский художник, политический и общественный деятель. Как художник прославился прекрасными пейзажами, как общественный деятель не прославился ничем. Стоял на реакционных позициях, был членом «Донского куреня». В 1918 скончался от паралича сердца.

Евсеев Д. Г. (1892–1942) – советский государственный деятель, революционер. В дни Октябрьского вооруженного восстания с 25 октября член Петроградского Военно-революционного комитета. Скончался от болезни в эвакуации.

Подробнее смотри первую книгу «Отморозки».

Анненков пользуется тогдашним сленгом, распространенным в либеральных кругах России. «Сахалин» – каторга, «столыпинский галстук» – петля, в значении «виселица».

Так как воскресенье в православной культуре посвящалось церкви, то выходным, по-настоящему свободным днем в Российской империи была суббота.

Реальный факт.

«Посольские» – марка относительно дорогих папирос в Российской империи.

Авторы передают большой привет всем либерастам и романовофилам, полагающим, что только «кровавый сталинский режим» мог отдать такой приказ. Летом 1915 года, невзирая на снарядный голод и общее превосходство австро-германских войск, Николай Николаевич-младший, командовавший тогда русской армией, отдал именно такой сакраментальный приказ. В результате на Юго-Западном фронте были уничтожены остатки кадровой армии, пытавшейся без снарядов, а зачастую – и без патронов сдержать натиск противника.

Реальный факт.

Реальный случай.

Бабушкин Израиль Борисович, Гепнер Иосель Гершелевич – крупные сахарозаводчики, владельцы десятков заводов по производству рафинада, Добрый Абрам Юрьевич – председатель Александровского и Корюковского товариществ по производству сахара, в которые входили Одесский рафинадный, Заливанщинский песочный, Райгородецкий песочный, Лебединский рафинадный, Матусовский песочный, Старынский песочный, Корюковский песочный и рафинадный заводы.

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) – крупный российский и французский предприниматель, владелец сахарорафинадных заводов, крупный землевладелец, банкир. В 1917 – министр финансов, позднее – министр иностранных дел Временного правительства России. Видная фигура русской эмиграции, коллекционер произведений искусства, издатель. Во время Первой мировой войны был замешан в махинациях с поставками сахара в действующую армию.

Бобринский Алексей Александрович (1852–1927) – русский археолог, политический деятель, крупный землевладелец, сахарозаводчик. Граф. В описываемый период – заместитель (товарищ) министра внутренних дел.

Хвостов Александр Алексеевич (1857–1921) – русский государственный деятель, Крупный землевладелец. В описываемый период – министр внутренних дел и одновременно – министр юстиции.

Великий князь Павел Александрович (1860–1919) – шестой сын Александра II, генерал от кавалерии. Расстрелян в Монетном дворе вместе с другими представителями царской фамилии. Ерандаков ссылается на известную историю, когда генерал от кавалерии Павел Александрович долго расписывал иностранным офицерам достоинства племенной кобылы, не обращая внимания на то, что в деннике стоит строевой мерин.

Листовничая Я. В. (1863–1936) – супруга архитектора Василия Павловича Листовничего (1876–1919), служившего архитектором Киевского учебного округа, и владельца дома в Киеве по адресу Андреевский спуск, 13.

По многочисленным рассказам очевидцев, студентов-добровольцев просили специально носить свои университетские фуражки, чтобы офицеры не путали их с обычными нижними чинами.

«Фауст» Гуно. Куплеты Мефистофеля.

Фрадкин М., Долматовский Е. «Песня о Днепре».

Синий бриллиант Терещенко (42,92 карата) – второй в мире по величине синий бриллиант, купленный М. И. Терещенко в 1913 г.

Соломаха Татьяна Григорьевна (1892–1918) – революционерка, большевик (1916). Во время Гражданской войны была захвачена белогвардейцами, подвергнута диким истязаниям и казнена. Ее именем назвалась попавшая в плен Зоя Космодемьянская, считавшая Т. Соломаху примером для подражания.

Так до 1920 назывался Краснодар.

Самый знаменитый ресторан дореволюционного Санкт-Петербурга (Петрограда), один из самых дорогих и изысканных ресторанов Европы.

Знаменитый ресторан в дореволюционном Санкт-Петербурге (Петрограде), часто служивший местом встреч и собраний представителей богемы.

Знаменитый ресторан в дореволюционном Санкт-Петербурге (Петрограде), в котором часто собирались известные промышленники и купцы-миллионеры.

Рылеев К. Ф. «Иван Сусанин». Читателям может показаться странным, но стихи декабриста Рылеева были хорошо известны в дореволюционной России. Они не находились под запретом, а наоборот – изучались в гимназиях и реальных училищах. В личных дневниках цесаревен несколько раз встречаются цитаты из его стихотворений.

Анненков использует игру слов, понятную тем, кто знает английский язык. «Old Nick» может переводиться и как «Старый Ник», и как «дьявол».

Супруг/а (груз.).

Старейший район Тбилиси.

Слова Эдит Пиаф, перевод М. Ваксмахера.

Разбойники (груз.).

Так иронично именовали Лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк, который из-за своей черной формы и вороных коней постоянно использовали в качестве траурных караулов и при сопровождении выдающихся усопших в последний путь.

Введенский Алексей Андреевич (1855–1918) – выдающийся русский врач, хирург. Специалист по заболеваниям мочеполовой системы.

Пореш Август-Петр-Генрих Людвигович (1896–1920) – русский, советский офицер. Георгиевский кавалер (орден святого Георгия 4-й степени). В дальнейшем – в Красной армии. Погиб при штурме Перекопа.

Распространенная, хотя и не официальная в советские и постсоветские времена аббревиатура: «ОСобый Отдел».

Ломтики лимона, посыпанные смесью сахара и молотого кофе.

Телепнев Владимир Владимирович (1881–1939) – русский, советский офицер, полковник, бригадный интендант. В 1914 награжден орденом св. Георгия 4-й степени за взятие австрийской батареи, где и получил ранение тесаком в лицо. С 1919 – в Красной армии. В 1939 в звании бригадного интенданта участвовал в боях на Халхин-Голе, где заразился холерой и скончался через две недели.

Гершельман Георгий Сергеевич (1890–1920) – русский офицер. Служил в л. – гв. конной артиллерии, затем в л. – гв. тяжелом артиллерийском дивизионе. Кроме ордена св. Георгия (1914) в 1916 был награжден Георгиевским оружием. После Великой Октябрьской революции – в рядах белогвардейцев. Служил в колчаковской контрразведке. Расстрелян.

Ицкович Нюма (Нахам) (1878–?) – знаменитый одесский налетчик, один из «королей» уголовного мира Юга России. Вероятно, погиб во время Гражданской войны. В описываемый период – основной авторитет для уголовников Одессы (Мойше-Яков Вольфович Винницкий – «Мишка Япончик» – в это время пребывал на каторге).

Майса (идиш) – смешная и поучительная история.

Биндюг, биндюга – грузовая телега (до ста пудов), которой управляли биндюжники.

Шлимазл (идиш) – патологический неудачник.

Гилить – выставлять завышенные требования.

Эбелов Михаил (Мали-Кадель) Исаевич (1855–1919) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Во время Первой мировой войны – военный губернатор Одессы и главный начальник Одесского военного округа. После Февральской революции арестовал всех лидеров монархистов в городе, за что, видимо, и был в дальнейшем расстрелян большевиками (шутка).

Одынец Викентий Иванович (1865–1952) – русский и польский военачальник. В Первую мировую – командир полка, затем – при штабе Киевского военного округа. Награжден орденом св. Георгия 4-й степени и георгиевским оружием. Затем – в польской армии. Саботировал войну против Советской России, был отстранен от командования. Во время Второй мировой – активный деятель подполья, причем коммунистического. Имел несколько советских наград, в том числе – благодарность от командующего партизанским движением Ворошилова.

Германский линейный крейсер «Goeben» в 1914 году прорвался в Черное море, формально войдя в состав турецкого военного флота под названием «Yavuz Sultan Selim». Вместе с ним и легким крейсером «Breslau», получившим в турецком флоте имя «Midilli», в состав турецкого флота вошли и их экипажи, вместе с командиром германской Средиземноморской эскадры контр-адмиралом Вильгельмом Сушоном.

Эбергард Андрей Августович (1856–1919) – русский флотоводец, адмирал. С 1911 – командующий Черноморским флотом. Провел несколько очень успешных операций, инициатор и разработчик Босфорской операции. Не ужился с власть предержащими и был отстранен от командования по представлению морского министра Григоровича. Скончался в Петрограде, избежав каких бы то ни было преследований со стороны Советской власти.

Борсук Виктор Николаевич (1877–1925) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. Командовал ЛК «Генерал Алексеев» («Император Александр III»); Лебедев Виктор Иванович (1881–1934) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. Командовал ЭМ «Гневный»; князь Трубецкой Владимир Владимирович (1868–1931) – русский морской офицер, контр-адмирал. В описываемый период – капитан 1-го ранга, командир ЛК «Екатерина Великая».

Цитата из фильма «Бриллиантовая рука».

Винтер Федор Аполлинарьевич (1877–1927) – русский военный моряк, капитан 1-го ранга. С 1914 – командир ЛК «Иоанн Златоуст». В дальнейшем – в аппарате Красного флота. После Гражданской войны работал в Ленинграде в области судостроения.

Колчак имеет в виду секретный англо-франко-русский договор о передаче проливов Босфор и Дарданеллы России от 18 марта 1915 года.

К.М. Симонов.

Энвер-паша Исмаил (первоначально Энвер-бей) (1881–1922) – турецкий политический деятель, один из руководителей революции «младотюрков». Полагал себя великим стратегом и тактиком, военный министр в последнем правительстве Османской Турции. С началом Первой мировой войны стал фактическим главнокомандующим турецкой армии (формально главнокомандующим был султан). В дальнейшем примкнул к басмачам и был убит в бою.

Усубов Ибрагим-ага (1872–1920) – российский и азербайджанский военачальник, генерал-майор. Хорошо проявил себя в Первую мировую войну, награжден орденом св. Георгия 4-й степени. В дальнейшем – активно участвовал в создании армии Азербайджанской Демократической республики, руководил закупками оружия и разведкой. В 1920 – расстрелян.

Ратьер (ратьеровский фонарь, фонарь ратьера) – фонарь особого устройства для ведения переговоров ночью, скрытно от противника.

Гадон Альфред Степанович (1891–1917) – старший лейтенант флота, командир подводной лодки «Морж». В РИ погиб в боевом походе, вместе со всем экипажем, столкнувшись с плавучей миной.

Фон Швебс Григорий Федорович (1892–1917) – лейтенант флота, помощник командира подводной лодки «Морж».

Военнослужащие в турецкой армии разделялись по срокам службы на низам – кадровые войска и ихтиат – запас. После военнослужащие переводились в резерв (редиф) 1-го класса, а затем в ополчение (мустахвиз). Лица, годные к военной службе, но не призванные по льготам или другим причинам в ряды армии, зачислялись в резерв (редиф) 2-го класса.

Султан Мехмед V (1844–1918) – предпоследний султан Турецкой империи. Первый конституционный монарх Турции.

Талаат-паша Мехмед (1874–1921) – турецкий политический деятель, один из руководителей революции младотюрок. Министр внутренних дел, великий визирь. Военный преступник, лично виновный в армянских погромах. В 1921 убит членами армянской партии «Дашнакцутюн».

Джемаль-паша Ахмед (1872–1922) – турецкий политический и военный деятель, один из руководителей революции младотюрок. Военный преступник, лично виновный в армянских погромах. В 1922 убит членами армянской партии «Дашнакцутюн». Перед Первой мировой войной выступал за участие Турции на стороне Антанты.

Ширенянц Геворк (1895–1943) – армянин, русский солдат, советский офицер. Кавалер двух георгиевских крестов и георгиевской медали. В дальнейшем – в РККА, майор. Погиб в сражении на Курской дуге.

Восканов (Восканян) Михаил Павлович (1892–1920) – армянин, русский офицер, поручик. Кавалер ордена св. Георгия 4-й степени. В дальнейшем – в армии Колчака, расстрелян.

Чарахиянц Саркис Норайрович (1881–1926) – армянин, русский солдат, унтер-офицер. Кавалер трех георгиевских крестов.

Димурзиев Хаджимурат (1878–1929) – русский солдат, чеченец. Служил в драгунах. Кавалер трех георгиевских крестов. В дальнейшем – в штате ВЧК.

Георгиевский корабль, или корабль георгиевского флага – корабль, который в качестве высшей награды за исключительное

мужество и отвагу экипажа в достижении победы или при защите чести военно-морского флага получал право на флаг с изображением св. Георгия Победоносца. Экипаж такого корабля носил на бескозырках ленту георгиевских цветов.

Плансон Константин Антонович (1861–1921) – русский флотоводец, вице-адмирал. В описываемый период совмещал должности командира Минной дивизии Черноморского флота и начальника штаба флота. После Великого октября отказался от службы у белых и ушел в отставку. Жил в Крыму, но в 1920, после эвакуации остатков войск Врангеля, переехал в Петроград, где через год скончался от воспаления легких.

Новицкий Павел Иванович (1857–1917) – русский флотоводец, вице-адмирал. До вступления в должность Колчака, командовал бригадой линейных кораблей Черноморского флота. Колчак удалил его на должность главного командира Севастопольского флота, справедливо опасаясь конкуренции. После Октябрьской революции расстрелян матросами во время волнений.

Свечин Александр Андреевич (1878–1938) – русский, советский военный деятель, педагог и публицист. Генерал-майор Императорской армии (1916). После революции вступил в РККА, преподавал в Военной академии. Активный участник заговора Тухачевского – Егорова. Осужден, расстрелян.

Чавчавадзе Василий Ильич (1885–1949) – кавалер трех Георгиевских крестов. С 1919 – в РККА, командир роты. В дальнейшем – председатель колхоза, чаевод. Награжден Орденом Трудового Красного знамени.

Исторический факт. На допросах Колчак показал, что, находясь в ноябре 1917 года в Токио, он обратился к английскому посланнику с просьбой: «Прошу принять меня в английскую армию на каких угодно условиях». Прошение было удовлетворено, так что на Дальний Восток Колчак прибыл по поручению британского военного министра. Авторы передают большой привет всем почитателям адмирала Колчака, готового служить своим английским хозяевам на каких угодно условиях.

Фабрицкий Семен Семенович (Симеон Симеонович) (1874–1941) – флигель-адъютант Николая II, контр-адмирал. В Первую мировую войну командовал Отдельной морской бригадой, далее – Балтийской морской дивизией. В Гражданскую войну – на стороне белых, командир Донской флотилии. С 1920 – в эмиграции.

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – русский военачальник, генерал от инфантерии. С августа 1915 – начальник штаба Верховного главнокомандующего. Выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Один из создателей Белой армии.

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – русский военачальник, генерал от кавалерии. Командовал знаменитым «Брусиловским прорывом» в 1916. Активный сторонник отречения Николая II. В дальнейшем – в РККА, вплоть до своей смерти. Однако стоит заметить, что он был очень близок к великому князю Николаю Николаевичу. Мало известен такой факт, как отдача Брусиловым людоедских приказов о запрете наступления рассыпным строем, а только колоннами (это на вражеские-то

окопы, пулеметы и орудия!), приказ о создании натуральных заградотрядов с пулеметами в тылу наступающих и т. п. Так что Анненков не слишком грешит против истины, называя Брусилова «мразью», разве что, ради справедливости, стоило бы уточнить «талантливая мразь».

В начале – середине ХХ века этим словом обозначали рабочего, следящего за водопроводной системой паровоза. В настоящее время это – название профессии рабочего, отвечающего за исправность системы отопления вагонов.

Μολὼν λαβέ (др. греч.) – легендарный ответ спартанского царя Леонида, который он, согласно Плутарху, дал на требование Ксеркса отдать оружие перед битвой у Фермопил.

Котовский Григорий Иванович (1881–1925) – русский революционер, советский военный и политический деятель. Прошел путь от налетчика и грабителя до члена Реввоенсовета СССР. В описываемый период сидел в одесской тюрьме, ожидая казни. В РИ вышел из тюрьмы после Февральской революции, в результате бунта в тюрьме.

Подобный случай произошел в 1912 году, когда на трамвайную линию Одессы выкатился заблудившийся маневровый локомотив с пятью вагонами.

Подлинные слова В. С. Черномырдина.

Полевой Николай Александрович (1878–1921) – русский офицер. Участник русско-японской, Первой мировой, армяно-турецкой (1918) и Гражданской войн, командир полка Красной Армии, командир полка армии ДВР. Скончался от тифа.

Канцеров Павел Григорьевич (1866–1935) – русский военачальник. На описываемый момент – полковник, кавалер ордена св. Георгия 4-й степени и георгиевского оружия. В Гражданскую – в Белой армии, командир Марковской дивизии. С 1920 – в эмиграции. В 1924 вернулся в СССР, отбыл два года тюремного наказания. В дальнейшем – преподаватель и директор Шатурской школы. Отец героя Советского Союза Канцерова, вылетавшего на бомбардировку Берлина в 1941.

Ткачев Вячеслав Матвеевич (1885–1965) – русский летчик, георгиевский кавалер, единственный в истории России генерал от авиации. В описываемый период – войсковой старшина, командир авиадивизиона. В дальнейшем – в Белой армии, затем в эмиграции в Югославии. В 1944 арестован советскими войсками. После отбытия заключения жил в Краснодаре, где писал книги по истории российской авиации и сотрудничал с прессой.

Необходимость обостряет разум (лат.).

Опасность угнетает разум, но умножает силы (лат.).

Кирпичников Тимофей Иванович (1892–1918?) – старший унтер-офицер лейб-гвардии Волынского полка, «первый солдат революции». Убил своего офицера – штабс-капитана Лашкевича. Его действия послужили поводом к мятежу в феврале 1917 г. После Октябрьской революции бежал на Дон к генералу Корнилову, но натолкнулся на генерала Кутепова, который и приказал расстрелять негодяя.

«Коль славен наш Господь в Сионе» (Херасков и Бортнянский) – неофициальный гимн, широко использовавшийся до официального принятия гимна «Боже, царя храни», в нотных изданиях XIX века сопровождался отметкой «национальный русский гимн». С 1856-го по октябрь 1917 года часы-куранты Спасской башни в Московском Кремле вызванивали мелодию «Коль славен» наряду с «Преображенским маршем».

Татищев Илья Леонидович (1859–1918) – русский генерал, генерал-адъютант Николая II. В РИ стался до конца с царской семьей и был расстрелян вместе с нею.

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – русский военный деятель, генерал от артиллерии, генерал-адъютант. Пытался не допустить ареста царской семьи в Царском Селе, арестован по распоряжению Временного правительства. После Великого октября освобожден, уехал на Дон и принял участие в Белом движении. Умер от тифа.

Хабалов Сергей Семенович (1858–1924) – русский генерал, осетин. В описываемый период – командующий Петроградским гарнизоном. В РИ в феврале был единственным из военных начальников, пытавшихся отстоять Николая и его царствование. Был заключен в тюрьму, после Октябрьской революции освобожден и уволен в отставку с мундиром и пенсией (!). В 1920 эмигрировал в Грецию.

Цесаревна Татьяна Николаевна была шефом 8-го Вознесенского уланского полка, откуда и получила семейное прозвище «Улан».

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) – русский врач, лейб-медик семьи Николая II. В РИ расстрелян вместе с царской семьёй.

Ефимов Михаил Никифорович (1881–1919) – первый русский авиатор. Во время Первой мировой войны – летчик-истребитель (8 побед), полный георгиевский бант. Член РСДРП(б). В 1919 расстрелян белогвардейцами.

Скорохватов (Скорохват) Семен Иванович (1885–1925) – русский революционер. Кондуктор на МЗ «Амур», член РСДРП(б)

с 1912. Участник Великой Октябрьской социалистической революции, член Петросовета. В дальнейшем – участник Гражданской войны, командир вооруженного парохода «Царевна». Погиб в ж/д катастрофе.

Татка – уменьшительное сокращение от грузинского «татуния» – «лапочка». Если верить письмам Сталина, то он очень часто называл так свою жену Аллилуеву. Авторы полагают, что и к другой любимой женщине он обращался бы так же.

Орлов Иван Александрович (1895–1917) – русский летчик-ас Первой мировой войны. Начал войну вольноопределяющимся, дослужился до подпоручика. 10 побед. 17.06.17 погиб в воздушном бою. Кавалер трех георгиевских крестов, ордена св. Георгия 4-й ст. и георгиевского оружия.

Н. Богословский, В. Агатов, песня из к/ф «Два бойца».

Виктор Цой. «Группа крови».

Группа «Иван-царевич». «Иду на вы!»

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1883–1938) – русский, советский политический деятель. Закончил военное училище, дезертировал с русско-японской войны. До 1917 – меньшевик, после – большевик. В Гражданскую войну отличился карательными действиями против казаков, затем участвовал в подавлении Тамбовского восстания. Прославился наряду с Эйхе и Тухачевским своей свирепой жестокостью. Во время войны в Испании спутался с троцкистами. Осужден, расстрелян.

Кишкин Николай Михайлович (1864–1930) – деятель Конституционно-демократической партии («кадет»). В РИ назначен «диктатором» в октябре 1917 г. После революции, отбыв полгода в заключении, был освобожден, работал врачом. Неоднократно участвовал в антисоветских организациях. В конце 1920-х отошел от политической деятельности.

В 1917 г. в Петроград с Северного и Западного фронтов были отправлены по два пехотных и по два кавалерийских полка с каждого фронта. Авторы сочли весьма вероятным, что и в 1916 г. с этих фронтов были бы отправлены те же самые полки.

Половцев Петр Александрович (1874–1964) – русский генерал, один из активных участников Февральского переворота. После Октябрьской революции бежал в Англию. После смерти его архив был уничтожен масонами.

Толь Александр Александрович (1877–1918) – граф, русский офицер. В описываемый период – командир 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка. В дальнейшем – в Белой армии. Участник «Ледяного похода». Убит в бою.

Полторацкий Иван Александрович (1867–1923) – русский, советский офицер (командир). В описываемый период – командир 2-го лейб-гусарского полка. После Октябрьской революции служил в РККА.

Реальный факт.

Никольский Михаил Ильич (1877–1917) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга. С февраля 1916 – командир крейсера «Аврора». Убит демонстрантами в феврале 1917 г.

Огнев Евдоким Павлович (1887–1918) – комендор с «Авроры», произведший 25 октября 1917 г. в 21:40 исторический выстрел.

Мульга – крайне ядовитая и очень агрессивная змея Австралийского континента.

Розыскное агентство, на основе которого было создано ФБР.

Подробнее о комитете 300 – http://www.karpovo.0o.ru/forum2/files/Comitee_300.pdf

Троцкий был склонен к регулярным потерям сознания, так как болел эпилепсией.