Если вы хоть немного похожи на меня, вам по вкусу разложение. Приятно предаваться размышлениям о том, что именно гниение и распад заставляют мир вращаться.

Например, когда где-то в лесу падает древний дуб, его почти сразу начинают поглощать невидимые хищники. Высокоспециализированные орды бактерий осаждают свою цель с методичностью армии варваров, атакующей вражескую крепость. Миссия первой волны — разложить белковые структуры павшей древесины до аммиака, с которым легко управится вторая волна, превращая пахучий аммиак в нитриты. Последняя волна агрессоров окисляет нитриты до нитратов, необходимых для удобрения почвы и, как следствие, произрастания новых дубовых саженцев.

Благодаря чуду химии микроскопические формы жизни разлагают колосс до самых основ. Леса рождаются и умирают, приходят и уходят, словно кружащийся пенни, который подбросили в воздух: орел… решка… жизнь… смерть… жизнь… смерть… и так далее от сотворения мира до конца времен.

Это просто поразительно, если вас интересует мое мнение.

Оставленные на милость земли человеческие тела подвергаются такому же самому трехступенчатому процессу: плоть — аммиак — нитриты.

Но когда труп плотно пеленают в вымазанный землей флаг, засовывают в трубу камина и оставляют там на веки вечные обугливаться и мумифицироваться жаром и дымом — что ж, это совершенно другая история.

— Изгнана! — прорычал порыв мощного ветра мне прямо в лицо.

— Изгнана! — ревели безумные волны, окатывая меня ледяной водой.

— Изгнана! — завывали они. — Изгнана!

В английском языке нет более печального слова. Сам его звук напоминает лязгание железных врат, которые захлопываются за вашей спиной; звук задвигающихся стальных запоров, от него волосы встают дыбом, правда же?

— Изгнана!

Я прокричала это слово навстречу бешеному ветру, и ветер плюнул мне его обратно в лицо.

— Изгнана!

Я стояла на вздымающемся носу королевского почтового судна «Синтия», широко раскрыв рот в надежде, что соленая влага смоет неприятный привкус — привкус жизни, которая отныне ждет меня.

Где-то в тысяче миль к востоку остались деревушка Бишоп-Лейси и Букшоу, мой прежний дом, где в этот самый момент мой отец, полковник Хэвиленд де Люс, и мои сестрицы Офелия и Дафна, скорее всего, преспокойно занимаются своими делами, как будто меня никогда и не было.

Они уже забыли меня. Я в этом уверена.

Только преданные слуги, Доггер и миссис Мюллер, украдкой уронят слезу по поводу моего отъезда, но и у них со временем останутся лишь смутные воспоминания о Флавии.

Здесь же, посреди бушующей Атлантики, нос «Синтии» задирался выше… выше… все выше над морем, устремляясь к небу, а затем обрушивался в волны с жутким гулким рокотом, и бурлящая вода двумя белыми крыльями обтекала борта корабля. Все равно что ехать без седла верхом на огромном стальном гонце, плывущем брассом.

Хотя было еще начало сентября, море бушевало. Нас краем задел тропический шторм, и теперь, два дня спустя, швыряло, словно выдернутую из бутылки пробку.

Все, за исключением капитана и меня, — по крайней мере, никого больше не было видно, — укрылись в своих каютах, так что единственными звуками, которые можно было слышать, передвигаясь по качающимся под ногами коридорам в столовую, были стон измученной стали и тошнотворные звуки множества опустошаемых желудков по обе стороны прохода. С учетом того, что пассажиров на борту было почти девять сотен, впечатление было ужасающее.

А мне, похоже, повезло обладать природным иммунитетом против укачивания в море: полагаю, это наследие моих предков — морских путешественников вроде Таддеуса де Люса, который во времена Трафальгарской битвы был всего лишь мальчишкой, но рассказывали, что ему довелось принести лимонад умирающему адмиралу Нельсону и поддержать его холодную влажную руку.

Последними словами Нельсона, кстати, были не широко известные «Поцелуй меня, Харди» в адрес капитана «Виктории» Томаса Харди, а вообще-то: «Пить, пить… обмахните меня, обмахните… протрите руки…», которые адмирал лихорадочно шептал изумленному юному Таддеусу, который хоть и ударился в слезы при виде смертельно раненного героя, но делал все возможное, дабы помочь великому человеку.

Ветер раздувал мне волосы и пытался сорвать с меня осеннее пальто. Я как можно глубже вдохнула соленый воздух, подставляя лицо каплям воды.

Чья-то рука грубо схватила меня за плечо.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь?

Удивившись, я резко повернулась и попыталась высвободиться.

Разумеется, это был Райерсон Рейнсмит.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь? — повторил он.

Этот человек — из тех людей, которые думают, что задавать каждый вопрос по два раза — секрет успеха.

Лучший способ с ними управляться — не отвечать.

— Я тебя везде ищу. Дорси вне себя от беспокойства.

Значит ли это, что теперь их две? — хотелось спросить мне, но я сдержалась.

Дорси — то еще имечко, так что ничего удивительного, что он называл ее Додо — по крайней мере, когда считал, что они находятся наедине.

— Мы боялись, что ты свалилась за борт. Немедленно вниз. Отправляйся в свою каюту и переоденься в сухое. Ты похожа на мокрую крысу.

Вот оно. Последняя капля.

«Райерсон Рейнсмит, — подумала я, — твои дни — да что там дни, часы — сочтены».

Я пойду к молодому милому корабельному доктору, с которым познакомилась позавчера за ужином. Под предлогом расстройства желудка выпрошу бутылочку двууглекислой соды. Хорошая порция этой штуки — я улыбнулась слову «хорошая», — добавленная в неизменную бутылку шампанского Рейнсмита, сделает все, что надо.

Если принять ее на полный желудок — о последнем не стоит беспокоиться, когда дело касается Райерсона Рейнсмита! — двууглекислая сода в сочетании с шипучим алкоголем может оказаться смертельной: сначала головная боль, которая будет усиливаться с каждой минутой, потом спутанность мыслей и сильная боль в животе; следом мышечная слабость, слабый стул в форме кофейных зерен, дрожь, судороги — классические симптомы алкалоза. Я уговорю его выйти на палубу подышать свежим воздухом. Гипервентиляция легких ускорит процесс — это все равно что плеснуть бензина в костер.

Если мне удастся повысить pH его артериальной крови до 7,65, ему крышка. Умрет в мучениях.

— Иду, — угрюмо сказала я и поплелась следом за ним по качающейся палубе со скоростью сонной улитки.

Трудно поверить, что меня доверили этому отвратительному типу. Однако вполне понятно, как это случилось.

В Торонто шел дождь.

Низкие облака, сердито смотревшие на высокие здания гостиниц, казались воспаленными внутренностями из-за красных отблесков, отбрасываемых неоновой рекламой. Мокрые тротуары напоминали какой-то безумный ковер, сшитый из клочков, — вперемешку текучие цвета и бегущая вода. В сыром мраке сверкали огни трамваев, и вечерний воздух остро пах озоном.

Дорси Рейнсмит еще не до конца проснулась. Моргая, она стояла на тротуаре под зонтиком, который держал ее муж, с таким видом, будто только что очнулась и обнаружила себя на незнакомой малоприятной планете.

— Сегодня все такси заняты, — сказал ее муж, окидывая взглядом улицу во всех направлениях. — Но кто-нибудь еще приедет.

Он отчаянно замахал руками, подавая сигнал одинокому такси, едущему по неправильной стороне улицы, но оно, расплескивая воду, проехало мимо, не заметив нас.

— Не понимаю, почему Мертон не смог нас встретить, — заметила Дорси.

— Додо, у него умерла мать, — ответил Райерсон, забыв, что я рядом. — Ты что, не помнишь? Он прислал телеграмму.

— Нет, — заявила она, недовольно выпячивая губы.

Райерсон яростно грыз нижнюю губу. Если такси не объявится в течение ближайших двух минут, ему понадобится наложить швы.

— Завтра я закажу цветы, — сказал он, — для вас обеих.

Невероятно! Что это, оскорбление? Или я ослышалась?

Дорси обратила на него медленный, леденящий змеиный взор, но в этот самый момент рядом с нами, разбрызгивая воду, резко затормозило такси.

— А! Вот и мы! — радостно сказал Райерсон, потирая руки — или выламывая пальцы, я не совсем поняла.

Рейнсмиты забрались на заднее сиденье, а мне пришлось сесть рядом с водителем.

Райерсон назвал свой домашний адрес.

— Мы приютим тебя на ночь, Флавия, — сказал он. — Слишком поздно, чтобы ехать в академию мисс Бодикот. Они давно уже закрылись.

— Ничего подобного, — объявила его добрая женушка. — У нас комната не готова, и с учетом того, что Мертон не в состоянии, сама я не справлюсь. Везите нас в женскую академию мисс Бодикот. Мы их разбудим.

Так все и вышло.

В зеркале заднего вида я видела, как Дорси Рейнсмит шевелит губами, на чем свет стоит распекая своего супруга. И в свете уличных фонарей, проникавшем сквозь залитые водой боковые стекла, лицо Райерсона как будто таяло.

Немая сцена: мы четверо — я, мисс Фолторн, Коллингсвуд и труп — одинаково неподвижные.

Именно это наши викторианские предки именовали живыми картинами: застывшие позы, в которых участники не шевелят ни единым мускулом; миг, когда время замирает; мгновение, когда вечность останавливается, чтобы перевести дух, перед тем как устремиться дальше и унести нас в будущее, которое уже не отменить.

Потом Коллингсвуд разразилась рыданиями: длинными низкими протяжными всхлипываниями, которые угрожали перейти в завывания.

В сверкании свечи лицо мисс Фолторн побелело. Из нас четверых спокойствие сохраняли только труп и я.

Я никак не могла дождаться, чтобы зажгли электрический свет и можно было хорошенько все рассмотреть.

За свою жизнь мне довелось повидать изрядное количество трупов, и каждый следующий был интереснее и поучительнее предыдущего. Если я не ошибаюсь, это номер семь.

Даже в гаснущем пламени свечи по хрупкому скелету и тонким запястьям я определила, что труп определенно женский. Из-за закопченного черепа и жуткого оскала он напоминал свежераспеленутую мумию.

Годы в каминной трубе превратили ее в копченость.

Не самая подобающая мысль, но именно об этом я подумала, скажу честно.

Мы не всегда можем гордиться нашей первой реакцией, но по личному опыту я знала, что к тому времени, когда мне начнут задавать вопросы, я уж изобрету более приемлемую версию, чтобы казаться паинькой. Именно так работает человеческий мозг.

Во всяком случае, мой.

Время снова тронулось с места, но совсем медленно, как и бывает в подобных обстоятельствах. Мисс Фолторн еле шевелилась, словно муха в меду. Вечность спустя она включила верхний свет.

— Коллингсвуд! — произнесла она голосом слишком спокойным, чтобы он мог показаться успокаивающим. — Что ты наделала?

А Коллингсвуд, черная, словно трубочист, раскачивалась на деревянном полу взад-вперед, охватив колени руками и причитая, вернее, завывая, — издавая жуткие первобытные звуки, от которых волосы становились дыбом.

Нечеловеческое зрелище.

Если бы это был фильм, кто-нибудь дал бы ей пощечину и привел в чувство, но я не отважилась.

Я опустилась на колени и обняла ее.

— Принесите воды, — услышала я приказ, который мой рот отдал мисс Фолторн. — И бренди. Скорее! У нее шок.

Мисс Фолторн начала было что-то говорить, но передумала и выплыла из комнаты.

Я стащила одеяло с кровати и набросила его на плечи Коллингсвуд.

Потом я накрыла труп и череп простыней, но сначала хорошенько рассмотрела скорбные останки.

Само небо предоставило мне эту возможность в отсутствие мисс Фолторн. Второго шанса у меня не будет.

Как я уже сказала, тело почернело и прокоптилось. Флаг, в который оно было завернуто, послужил чем-то вроде банановых листьев, которые используют для запекания рыбы уроженцы кое-каких отдаленных форпостов Империи (вроде Индии).

Череп был черен как ночь, безволос и лишен кожи. Сжатые кулаки были сложены под тем местом, где раньше находился подбородок, как будто Смерть застала свою жертву во сне. В одной ладони находилось что-то вроде потускневшего медальончика.

Я завернула его в носовой платок и сразу же припрятала в карман — пока не успела вернуться мисс Фолторн. Слава богам, надоумившим меня лечь спать одетой!

Одежда на трупе слишком пострадала и обгорела, чтобы ее можно было идентифицировать. Это могли быть равно и лохмотья нищенки, и наряд сказочной принцессы.

Смерть от запекания не слишком красива.

Или она погибла от чего-то другого? И в другом месте?

Мой мозг заработал, как фотоаппарат полицейского, мысленно и тщательно делая снимки: крупный план черепа, почерневшие зубы, ладони, ступни (босые, если не считать половинку обгоревшего шерстяного носка).

Я оттянула его на дюйм-другой от сморщенной черной щиколотки и по внутренней структуре определила, что изначально носок был красным.

Этот осмотр осложнялся тем, что Коллингсвуд теперь начала завывать, словно пожарная сирена, выводя нервирующие рулады.

— Все хорошо, — говорила я ей снова и снова, не отводя при этом глаз от трупа. — Все в порядке. Мисс Фолторн сейчас вернется.

Подумать только, Коллингсвуд запричитала, как выразилась бы Даффи, еще пуще.

Откровенно говоря, она начала мне надоедать.

— Заткнись! — велела я. — У тебя слюни текут.

Любой человек, имеющий старшую сестру, скажет вам, что нет более быстрого способа прекратить рыдания представительницы женского пола неважного какого возраста, чем сказать ей про слюни.

Так что я не удивилась, когда Коллингсвуд внезапно умолкла.

— Что… что… это? — спросила она, как можно скорее отползая от накрытого простыней тела.

— Птичка. Довольно большая. Наверное, аист. Или ибис.

Допускаю, что это изрядное преувеличение. Даже для меня. Очевидно, что у закопченного черепа нет длинного кривого клюва. Но у мумифицированных птиц, которых я видела в Музее естественной истории, его тоже не было. Их клювы приматывались к груди из соображений аккуратности и стремления облегчить работу их давно почивших бальзамировщиков.

— Как аист мог попасть в дымоход?

— Такое все время случается, — ответила я. — Во время родов. Об этом просто не пишут, потому что это так печально. Что-то вроде негласного газетного правила.

У Коллингсвуд отвисла челюсть, но я так и не узнала, что она собиралась сказать, потому что в этот самый момент мисс Фолторн вернулась со стаканом вина и графином, в котором, видимо, был бренди.

— Выпей, — велела она Коллингсвуд, и та удивительно послушно осушила стакан и отпила из графина.

— Боюсь, она перебудила весь дом, — сказала мисс Фолторн, бросив взгляд сначала на часы, а потом на меня. — Ладно, это неважно. Все равно надо вызвать полицию. Не то чтобы…

Раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила мисс Фолторн.

— Фицгиббон, мисс.

Мисс Фолторн испуганной газелью подскочила к выключателю.

— Мы не должны подавать плохой пример, — прошептала она. — Свет должен быть выключен.

И мы снова погрузились во мрак.

Но лишь на несколько секунд. Потом вспыхнула спичка и мисс Фолторн зажгла свечу.

— Входите, — сказала она, и дверь открылась.

Сначала я увидела только круглые стекла очков Фицгиббон, свободно парящие в воздухе. Она шагнула внутрь, потом застыла и внезапно оказалась в окружении бестелесных девичьих лиц, заглядывающих ей через плечо.

Очень странно, но в этот миг я вспомнила знаменитую цитату из Святого Луки, описывающую рождение Христа. Кажется, она гласила следующее: «И вдруг рядом с ангелом предстало небесное воинство, восхвалявшее Бога: — Слава Богу в вышних небесах! Мир на земле людям, которых Он возлюбил!»

(Хотя в Библии, по крайней мере, в версии короля Якова, по каким-то причинам, ведомым только переводчикам и самому королю, нет кавычек[6]).

До сих пор перед моими глазами стоят бледные лики этих херувимов и серафимов, витающие в тенях позади застывшей Фицгиббон: учениц женской академии мисс Бодикот.

Моих однокашниц.

Так они впервые меня увидели, а я увидела их.

— Ступайте прочь, девочки, — скомандовала мисс Фолторн, несколько раз хлопая в ладоши.

И, словно послушные марионетки, которых сдернул со сцены злой кукольник, они исчезли.

— Проводите Коллингсвуд в ее комнату и уложите в постель, — приказала мисс Фолторн Фицгиббон. — У нее шок.

А у меня, по ее мнению, нет шока?

Словно негнущийся робот, Фицгиббон подняла Коллингсвуд с пола вместе с одеялом и повела к выходу.

— Молодец, Флавия, хорошая идея с простыней, — произнесла мисс Фолторн, когда они ушли, и пронзила меня взглядом поверх свечи. — Отличное начало для тебя. — И добавила: — Если не считать того, что ты впустила Коллингсвуд. Вы обе должны быть наказаны.

Наверное, мне следовало сказать, что Коллингсвуд пришла непрошеным гостем и что, поскольку я спала, то вряд ли могла ей помешать. Не говоря уже о том, что я новенькая и мне еще не сказали об этом идиотском правиле.

Но я придержала язык.

Именно такие решения, к добру или не к добру, делают тебя тем, кто ты есть.

Вместо слов я приподняла уголок простыни.

— Нет! Не надо! Пожалуйста! — воскликнула мисс Фолторн, и я отпустила ткань.

Что плохого в том, чтобы взглянуть на труп еще разик? В этот момент я понимала, что другого шанса не будет.

Как правило, когда обнаруживаешь тело, ты получаешь роскошную возможность изучить его вблизи до того, как полиция вломится, словно коровы на пастбище. Но не всегда — и это явно один из таких случаев. Я увидела все, что хотела. Все улики уже у меня в голове.

Правда, я подумала, что мисс Фолторн захочет узнать как можно больше о трупе, который до недавнего времени обитал в ее дымоходе.

Или она уже знает?

Я стояла с суровым видом, давая ей возможность совладать с собой.

— Полагаю, мне надо сообщить в полицию, — повторила она, будто размышляя вслух, будто ее заставляют. Возможно, она думала о репутации своей академии. Мне уже мерещились заголовки:

Если канадские газеты хоть немного напоминают английские, нас ждут веселые деньки.

— Но ты, должно быть, совершенно без сил! — сказала она. До этого момента я ничего такого не чувствовала. Шесть суток в океане и целый день в поезде — не говоря уже о том, что сейчас глухая ночь…

Слова мисс Фолторн оказали на меня гипнотическое воздействие. Внезапно я начала зевать, чуть не сворачивая челюсть, и в глаза словно песка насыпали.

— Разумеется, ты не можешь спать здесь, — добавила она, махнув рукой в сторону прикрытого простыней трупа на полу. — Я устрою тебя в своей гостиной.

На миг мне привиделось, как мисс Фолторн приколачивает мою отрубленную голову к стене, словно я трофей — дикий зверь, подстреленный ею в Африке или на просторах Арктики.

— Что ж, пойдем, — сказала она, освещая дорогу свечой.

Электрические лампочки остались выключенными.

Я поняла, что в академии мисс Бодикот правила есть правила.

Даффи обрадовалась бы моей проницательности.

Никогда бы не подумала, но я скучаю по своей сестрице. С неожиданной болью в сердце я осознала, что она была лимоном для моей рыбы, соусом для чипсов и что без нее моя жизнь будет не такой приятной. Странная мысль в странное время, но жизнь вообще странная штука. По крайней мере, моя.

«Держись, Флавия, — подумала я. — Держись».

Мы шли по обшитому панелями коридору, и мисс Фолторн указывала дорогу.

— Это галерея наших выпускниц, — сказала она, поднимая свечу повыше, чтобы я разглядела длинные ряды фотографий в черных рамках, висевшие на стенах.

Они возвышались над нами ряд за рядом, поблескивая в свете свечи: самые разные лица, и я снова подумала о мириадах ангелов.

Что же, мне говорили, что у мисс Бодикот тесные связи с церковью, не так ли?

Но ничто не подготовило меня к зрелищу бесчисленного количества этих заключенных в черные рамки душ, каждая из которых смотрела прямо на меня — и ни одна не улыбалась, как будто все они — торжественный небесный суд, а я — пленница за решеткой.

— А вот, конечно же, — добавила мисс Бодикот, — твоя мать.

Она могла бы и предупредить меня заранее. Я оказалась не готова.

Там была Харриет в своей черной рамке, смотревшая на меня таким взглядом…

На этом юном лице — моем лице! — было написано все, что стоило сказать, а ее взгляд говорил то, что никогда не было произнесено.

Прямо под фотографией Харриет находился маленький подсвечник, и в нем стоял поразительно свежий букетик цветов.

Неожиданно я задрожала.

Мисс Фолторн ласково положила руку мне на плечо.

— Прости, — промолвила она. — Я не подумала. Мне следовало подготовить тебя.

Секунду мы постояли в молчании, как будто мы одни остались в катакомбах, где больше нет живых.

— Ее здесь очень уважают, — добавила мисс Фолторн.

— Ее везде очень уважают, — сказала я, может быть, слишком резко. И почти сразу же осознала, что в моих словах заключалось некоторое сопротивление. И я сама себе удивилась.

— Они все умерли? — спросила я, указывая на портреты, отчасти чтобы сменить тему и отчасти чтобы показать, что не испытываю никаких тяжелых чувств.

— Боже мой, нет, — сказала мисс Фолторн. — Эта стала чемпионкой по плаванию… Эта, Нэнси Северанс, кинозвездой… Может, ты о ней слышала. Это жена премьер-министра… а эта… ну… в своем роде она тоже стала знаменитой.

— Это то, чего я хочу, — заметила я. — Стать знаменитой в своем роде.

Наконец-то я осознала и сформулировала свою цель.

Флавия де Люс. И точка.

— А кто это? — поинтересовалась я, указывая на необыкновенную девушку, загадочно поглядывающую на нас из-под капюшона.

— Миссис Баннерман до сих пор с нами в академии мисс Бодикот, — ответила она. — Ты познакомишься с ней завтра. Она наша преподавательница химии.

Милдред Баннерман! Конечно же! Много лет назад ее обвинили в убийстве «заблудшего мужа» и после сенсационного суда оправдали, что было напечатано во «Всемирных новостях».

Обвинение заявило, что она покрыла ядом лезвие ножа, которым он разрезал рождественскую индейку.

Трюк старый, но действенный: в III веке до Рождества Христова жена персидского царя Дария II Парисатис точно таким же образом отравила свою невестку Статиру.

Намазав ядом только наружную сторону ножа и подав Статире первый кусок, она смогла прикончить свою жертву и при этом угоститься сама без всякого риска для себя или с минимальным риском.

Вот что значит и птичку съесть, и косточкой не подавиться.

Благодаря поразительной удаче и еще более поразительному защитнику Милдред Баннерман избежала виселицы, да еще и явилась суду в образе подлинной жертвы преступления.

Только подумать, через несколько часов я с ней познакомлюсь!

Мы шли по бесконечному лабиринту темных коридоров целую вечность, но наконец мисс Фолторн остановилась и достала ключи.

— Это мои покои, — сказала она, включая свет.

Судя по всему, правила к ней не относились.

— Ты можешь лечь спать на этом диване, — сказала она, указывая мне на черное чудище, обитое стеганой кожей. — Я принесу тебе подушку и одеяло.

С этими словами она ушла, оставив меня посреди гостиной — комнаты, пахнувшей холодным, безмолвным несчастьем.

Чувствую ли я флюиды бывших учениц, наказанных здесь за включение электрического света после комендантского часа?

Я вспомнила слова из «Николаса Никльби», которые нам вслух зачитывала Даффи, слова школьного учителя Уэкфорда Сквирса: «Пусть только какой-нибудь мальчишка скажет слово без разрешения, и я шкуру с него спущу».

Но нет, девочек не били палками, сказала мне Даффи. Для них уготованы намного более изысканные пытки.

Вернулась мисс Фолторн с подушкой и шотландским пледом.

— Теперь спи, — сказала она. — Постараюсь не беспокоить тебя, когда вернусь.

Она выключила свет, и дверь закрылась за ней с леденящим щелчком. Я прислушалась в ожидании звука, когда повернется ключ в замке. Но даже мой острый слух уловил только звук ее удаляющихся шагов.

Она направляется в свой кабинет, чтобы вызвать полицию. Это точно.

Я напрягла мозг в поисках вариантов, как бы мне оказаться в «Эдит Клейвелл» в момент, когда снимут простыню и откроют тело.

Быть может, я могу войти с видом лунатика, потирая глаза и рассказывая историю, что я хожу во сне; или что мне отчаянно нужен стакан холодной воды, потому что у меня некая наследственная тропическая болезнь.

Не успев приступить к воплощению какого-либо из этих планов, я уснула.

Мои глаза отказывались открываться. Такое ощущение, что, пока я спала, кто-то их заклеил.

— Поторопись, — говорил голос мисс Фолторн. — Уже прозвенел звонок.

Я уставила на нее затуманенный взор.

— Твоя форма на стуле, — продолжила она. — Одевайся и спускайся к завтраку. На столе стоит кувшин. Умойся. Почисти зубы. Постарайся выглядеть презентабельно.

И с этими словами она ушла.

Как человек может быть таким переменчивым? — удивилась я.

Видимо, настроение этой женщины привязано к некоему внутреннему флюгеру, который беспорядочно крутится во все стороны. В один миг она почти нежна, а в следующий превращается в старую каргу.

Даже непостоянная Даффи, от которой я узнала эти умные слова, ни в какое сравнение не шла с этим циклоном.

Старый диван, набитый конским волосом, застонал, когда я сначала села, а затем встала на ноги. Моя спина ныла, колени онемели, шея болела.

Я уже предчувствовала, что это не будет красный день календаря.

Я заставила себя втиснуться в школьную форму, приготовленную мисс Фолторн: нечто вроде темно-синего шерстяного платья без рукавов с плиссированной юбкой, черные колготки, белую блузку. Венчали весь этот ужас галстук в диагональную желто-черную полоску — школьных цветов — и темно-синий блейзер.

Я скривилась, разглядывая свое отражение в серебряном чайном сервизе, стоявшем на приставном столике. Жуть, да и только! Я похожа на какую-нибудь леди в мешковатом купальном костюме со старых викторианских фотографий.

Я цапнула кусочек сахара и запила его кисловатым молоком из кувшина.

Жизнь — это боль! — подумала я.

И тут я вспомнила о трупе в комнате наверху и сразу приободрилась.

Приходила ли ночью полиция? Наверняка.

Вряд ли ситуация позволяет мне задавать вопросы, но ведь никто не запрещал держать глаза открытыми и ушки на макушке, не так ли?

Пока мы шли по темному коридору, который вел от черного входа в большой зал, звонок прозвенел еще раз.

— О черт, — прошептала ван Арк посреди неожиданной тишины, последовавшей за звонком. — Теперь нам влетит. Занесут в черный список.

— В черный список? — переспросила я. Коллингсвуд тоже использовала этот термин, но я до сих пор не понимала, что он означает, хотя должна признаться, звучит он невесело. Мне привиделось, как нас измажут ваксой — как викария покрасили для роли Отелло на приходском спектакле. Довольно серьезное наказание за дурацкое опоздание.

И тут зазвонил другой звонок: на этот раз ближе и тише.

— Это дверной звонок, — сказала ван Арк.

Как иногда случается, когда оказываешься в стесненных обстоятельствах, судьба подкинула еще один шанс, и я им воспользовалась.

Вместо того чтобы следовать за ван Арк, я метнулась в вестибюль и открыла дверь.

Там стоял высокий стройный мужчина, еще не успевший отнять палец от звонка. У него были длинное лицо и длинные пальцы средневекового святого и тело бегуна.

Рядом с ним с решительным видом, расставив ноги и заложив руки за спину, стоял мужчина помоложе, коренастый, одетый в синюю форму. С тем же успехом он мог бы написать «ПОМОЩНИК» у себя на лбу несмываемыми чернилами.

— Да? — произнесла я, беря на себя инициативу.

Ван Арк за моей спиной шумно вздохнула от моей наглости.

— Мисс Фолторн, — сказал средневековый святой. Я уже поняла, что он немногословен. Прямо как Гэри Купер.

— А! — воскликнула я. — Должно быть, вы из полиции.

Это, конечно же, глупая реплика, но при этом очень правильная.

Высокий мужчина почти неохотно кивнул.

— Верно, — отозвался он.

Да, из него слова лишнего не выдавишь.

— Я Флавия де Люс, — представилась я, протягивая руку. — А вы?

— Инспектор Грейвенхерст.

— А, — сказала я, как будто ожидала, что его будут звать именно так.

Он быстро, но уверенно пожал мне руку. Я заметила, как одновременно он окидывает меня взглядом.

— А это сержант…. — продолжила я, пользуясь своим шансом.

Наверняка правая рука инспектора — какой-нибудь сержант.

— Ла Белль, — ответил сержант, не поправляя меня.

— Я передам мисс Фолторн, что вы желаете ее видеть, — сказала я.

Инспектор кивнул, входя и осматривая вестибюль с острым интересом, вбирая каждую деталь своим пронзительным взглядом.

Мне уже нравился этот человек.

— Кстати, — бросила я вскользь, поворачиваясь к нему спиной, — это я обнаружила труп.

Это не совсем правда, но это моя единственная возможность оказаться в деле. Я совладала с сильным желанием объявить, что это не первый мой труп и что на самом деле трупы — моя визитная карточка.

Однако скромность возобладала.

Инспектор сразу же просиял.

— Правда? — переспросил он, и моя симпатия к нему усилилась. Какая жалость, что он не принадлежит к легендарной Королевской канадской конной полиции. Это было бы просто идеально, но вряд ли это его вина. Его рост наверняка превышает какие-нибудь дурацкие сомнительные требования.

— Ван Арк, — сказала я, удивляясь собственному нахальству. — Сбегай наверх и скажи мисс Фолторн, что пришел инспектор.

Я едва совладала с желанием добавить: «Деточка».

У ван Арк отвисла челюсть.

— Ван Арк — староста, — объяснила я инспектору. — Она имеет преимущественное право обращаться к директрисе.

Я нашла правильные слова. Ван Арк выдавила гордую улыбку и стремительной ракетой унеслась по лестнице.

— Вы англичанка, — заметил инспектор Грейвенхерст.

— Да, — подтвердила я. Только акцент выдавал меня среди канадских девочек, как…

— Давно здесь? — поинтересовался инспектор.

— Со вчерашнего вечера, — ответила я.

Как приятно вести беседу с этим человеком! Что за глоток свежего воздуха общаться с тем, кто не трещит, как деревенская старая дева!

Мне отчаянно захотелось рассказать ему о моем большом друге из Букшоу — инспекторе Хьюитте, но вряд ли сейчас подходящее время. Я найду более удобный случай ввернуть в разговор пару слов о моем дражайшем инспекторе и его божественной жене Антигоне.

На лестнице послышался топот — это торопливо спускалась ван Арк, за которой более степенной поступью следовала мисс Фолторн.

Черт бы их побрал! Я только приступила к делу. Но остается только подыгрывать. Я скромненько сложила руки на талии и изобразила покорность, внимательно уставившись на мисс Фолторн, словно гончая на хозяина в ожидании мячика.

— Благодарю тебя, Флавия. Можешь идти. Отведи ее в четвертый класс, ван Арк.

Я не смогла сдержаться. Сделала реверанс.

Ван Арк схватила меня за руку, и я успела только послать инспектору мимолетную, но ослепительную улыбку.

— Ты знаешь, что позже поплатишься за это, — сказала мне ван Арк, когда мы отошли по коридору на достаточно большое расстояние.

— За что? — спросила я.

Она не объяснила, и мы продолжили быстро идти.

Ван Арк ждала меня у подножья лестницы. Она что, подслушивала?

— Тебя хочет видеть Джумбо, — сказала она.

— Джумбо?

— Главная среди девочек. На самом деле ее зовут Джун Боулз, но ты должна называть ее только Джумбо, иначе она пустит твою шкуру себе на перчатки.

— Понятно, — ответила я.

— Еще бы тебе было непонятно! — ван Арк загоготала и захлопала руками с таким видом, будто произнесла величайшую остроту.

— Почему она хочет меня видеть?

— Скоро узнаешь.

Когда мне говорят «скоро узнаешь» или «скоро увидишь», меня начинает тошнить.

— Она во «Флоренс Найтингейл», — добавила ван Арк, тыкая указательным пальцем в потолок.

И я пошла вверх по лестнице — по той самой, с которой только что спустилась.

Я просто как белка в колесе.

«Флоренс Найтингейл» располагалась в дальнем конце крыла «Афина». Как мне довелось узнать, разные части академии мисс Бодикот носили имена богинь, комнаты учениц — героинь, отдельные здания — святых, а туалеты — покойных членов королевской семьи.

«Она в «Боадицее»» означало, что упомянутая персона отправляет естественные надобности в маленьком туалете позади кухни, а «Анна Клевская» и «Джейн Сеймур» — это сортиры на верхних этажах.

«Флоренс Найтингейл» оказалась довольно большим кабинетом, выходившим на хоккейное поле.

Ван Арк постучала и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Вот она, Джумбо, — сказала моя спутница. — Новенькая. Ее зовут де Люс. Флавия.

Джумбо медленно отвернулась от окна, лениво взмахнув рукой, чтобы разогнать повисший в воздухе табачный дым. Комната пропахла табаком.

Диана Дорс[8] в тунике, — была моя первая мысль.

Джумбо обладала, как могли бы написать в посвященных кино журналах, завораживающей красотой. Высокая, светловолосая, статная.

Словно высеченная из мрамора, вот что я имею в виду. Холодная… расчетливая… и, наверное, не лишенная жестокости.

Меня захватили впечатления — приятные и не только.

— Сигарету? — предложила статуя, протягивая мне упаковку «Свит Кэпрал»[9].

— Нет, спасибо, — отказалась я. — Пытаюсь бросить.

К этому предлогу я прибегала и раньше; похоже, он сработал.

— Хорошо тебе, — улыбнулась она. — Отвратительная привычка.

Она взяла очередную сигарету, церемонно закурила ее с помощью маленькой серебряной зажигалки, похожей на лампу Аладдина в миниатюре, и глубоко затянулась.

— Гадость, — произнесла она, и это слово вылетело из ее уст в сопровождении вонючего облака дыма.

На миг она показалась мне скандинавской богиней, выпускающей из себя бурю, или кем-то из четырех ветров, изображаемых в углах старинных карт.

«Сильнее, ветры, дуйте! Завывайте! Раздуйтесь и полопайтесь от злости!»

На миг я будто перенеслась обратно в Букшоу и оказалась в гостиной вместе с отцом, Фели и Даффи, мы слушали «Короля Лира» по «Би-би-си» во время одного из наших принудительных радиовечеров.

А затем я снова оказалась в академии мисс Бодикот.

Я была обескуражена. Голова моя кружилась, и дело было не только в табачном дыме.

— Лови ее, ван Арк!

Это были последние слова, которые я услышала.

Я падала.

В глубокий, пустой и ужасно гулкий колодец.

— В английской деревушке Мальден-Фенвик, — начала я, — недалеко от Букшоу, нашего семейного поместья, — я знала, что для пущего правдоподобия нужны достоверные детали, — находится старинная церковь Святого Румвольда. Она посвящена ребенку, который, как рассказывают, едва родившись, три раза прокричал: «Christianus sum! Christianus sum! Christianus sum!», что означает: «Я христианин», попросил, чтобы его покрестили, прочитал проповедь и умер трех дней от роду.

Девочки беспокойно переглянулись и что-то забормотали.

— В северном трансепте церкви расположена часовня с могилой крестоносца и его многочисленных жен и детей, а в одной из стен вмурована удивительная скульптура.

Это вырезанное в тринадцатом веке изображение состоятельного местного мельника по имени Йоханнес Хотуэлл или Хитуэлл — надпись уже истерлась и плохо читается. Он лежит на спине среди крестоносцев, с открытыми глазами и уставившимся в потолок носом, словно ждет какого-то сигнала с небес от нарисованных святых. В руках он сжимает нечто вроде мешка с мукой, хотя кое-кто настаивает, что, судя по тому, как он разукрашен, это воздушный шар, — но ведь это невозможно, не так ли? Поскольку воздушный шар изобретут братья Монгольфье только через пятьсот тридцать лет.

Я сделала паузу, чтобы глубже заронить в них эту мысль. Я рассказывала эту историю теми же словами, какими мне ее когда-то рассказывали сестры.

Было очевидно, что я завладела вниманием своих слушательниц.

— Йоханнес, человек властолюбивый, несмотря на предупреждения отца женился молодым. «Занимайся мельницей, — снова и снова повторял ему старик, — а женятся пусть безумцы». Все это можно прочитать в маленьком буклетике, который продают у входа леди из алтарной гильдии.

Несмотря на отцовские предупреждения, Йоханнес, как я уже сказала, выбрал себе жену — сварливую старую деву из соседней деревушки, не упустившую свою выгоду.

Вскоре после этого у Йоханнеса появился прыщ.

Сначала он представлял собой не более чем крошечную красную точку между лопатками, похожую на след от комариного укуса. Но время шло, и прыщ увеличивался и увеличивался, пока не превратился в жирный гнойный фурункул — ярко-красный нарост на спине.

Я уточнила:

— Похожий на спящий вулкан с шапкой снега, то есть гноя, на верхушке.

— Фу-у! — воскликнула одна девочка.

— Его жена умоляла разрешить ей выдавить эту штуку. Она сказала: «Это похоже на ведьминский знак».

Но он не позволил.

«Оставь меня, жена, — сказал он ей, — ибо пусть это и фурункул, но это моя плоть».

И она достаточно хорошо знала свое место и понимала, когда надо замолчать. По крайней мере, пока он бодрствует.

Но однажды ночью она не могла уснуть из-за беспокойства. Наверняка, когда ее муж снимет камизу, чтобы осуществить первое церемониальное омовение в мельничном пруду, кто-то да заметит этот прыщ. Люди будут в ужасе!

Пойдут слухи и сплетни. Селяне перестанут возить ему зерно. Вместо этого они отправятся в Бишоп-Лейси. Она и Йоханнес пойдут по миру, в то время как другие будут процветать.

Все эти мысли крутились у нее в голове, пока она лежала без сна и лунный свет, проникавший сквозь окно, ярко освещал спину ее спящего мужа — и огромный прыщ на ней.

Она протянула руку и ухватила эту штуку двумя пальцами — большим и указательным…

У девочек, сидящих в кругу, отвисли челюсти.

— Это оказалось слишком легко. С едва слышным «хлоп!», — я имитировала этот звук, хлопнув пальцем по щеке, — эта штука лопнула, и гной потек наружу. Она еще немножко подавила, пока ранка не очистилась и не потекла кровь.

Ее муж шевельнулся, издал длинный вздох, перекатился на спину и захрапел.

На следующее утро он пожаловался, что поранил спину. «Должно быть, ты зацепился за плетень», — сказала ему жена, и больше он эту тему не поднимал.

Но время шло, и прыщ снова начал расти, еще более воспаленный и красный, чем раньше, если это возможно.

Как и в первый раз, мельничиха подождала до субботней ночи, когда муж уснул, выпив два (или даже три) кувшина эля, и снова выдавила эту штуку — на этот раз более уверенно, чуть ли не радостно.

Ее удивило, что, вместо того чтобы бояться, она на самом деле получает удовольствие.

Годы шли и шли, бордовый прыщ рос и с каждым разом становился все больше и синюшнее, чем прежде. Ей казалось, будто сама преисподняя наполняет его грязью и серой откуда-то из адских недр, таящихся в ее муже Йоханнесе.

Мельничиха обнаружила, что предвкушает тот момент, когда можно будет снова выдавить эту адскую гадость, к этому моменту превратившуюся в кисту. Каждый раз она с нетерпением ждала, когда же она медленно и постепенно наполнится.

А однажды вечером мельник умер. Между бифштексом и пивом. Вот так!

Он сполз со стула и умер, даже не успев головой коснуться пола.

Старуха смертельно испугалась! Вдруг это она убила его своими беспрестанными тайными манипуляциями? Что, если бы он был еще жив и спокойно ел мясо с пастернаком, если бы она оставила его в покое?

Что, если шериф графства схватит ее и повесит за преступление?

Так что она решила молчать и никому не рассказала о прыще и о том, что она сделала, а через несколько дней мельника похоронили в трансепте Святого Румвольда в массивной мраморной гробнице, на крышке которой вырезали его имя и даты жизни.

Время шло, и в деревне его начали забывать, как часто бывает с тем, что у тебя под носом.

Но вдова Йоханнеса его не забыла. О нет, совсем наоборот!

Она не спала ночами, думая не о своем покойном муже, но об этом наросте, который, может быть, все еще растет между его лопатками — даже в могиле. Некому его выдавить, размышляла она, и он продолжит увеличиваться. Вдова представляла его в темноте гроба, как он растет, растет, растет — и никто о нем не позаботится. Он покинут.

Женщина думала о прыще как о своей собственности.

И, по правде говоря, она по нему скучала. Ей недоставало процесса выдавливания. Она скучала по звуку, с которым прыщ лопался.

Она не могла совладать со своими мыслями. И ей стало ясно, что надо что-то делать.

Поэтому одной безлунной ночью старуха тихо выбралась из спящей деревни и направилась окольным путем вдоль берега реки в сторону церкви.

Войдя внутрь, она перекрестилась, дюжину раз прочитала «Отче наш» и две дюжины раз «Аве Мария» и с помощью крепкой кочерги, которую она принесла с собой, завернув в шаль, отодвинула крышку гроба.

Я снова сделала паузу в своем повествовании и осмотрелась. Огонь свечи горел совершенно ровно и тянулся вверх. Никто не дышал.

Даже Джумбо открыла рот от удивления.

— И?.. — прошептала она хрипло, и ее голос растаял в темноте, словно дым от сгоревшей спички.

— Там, в каменном гробу, лежал мельник, точно такой, каким она его видела в последний раз. На самом деле он совершенно не изменился. Может быть, каким-то чудом он стал нетленным, как, говорят, случалось с некоторыми святыми?

Или — и ее волосы встали дыбом при этой мысли — он до сих пор жив?

Я опять замолчала, чтобы мои слова произвели должный эффект. Одна девочка в дальней части круга начала всхлипывать.

— С трудом она… перекатила… его… на живот, — медленно произнесла я, — и сняла саван… в который было завернуто его тело… целиком, за исключением головы…

К этому моменту тишина стала невыносимой. Я позволила ей продолжаться, наблюдая за реакцией каждой слушательницы.

— И там… там был огромный фурункул, он вырос размером с гранат — и приобрел такой же бордово-синюшный цвет, как будто он был переполнен кровью!

Руки вдовы затряслись, когда она потянулась к этой штуке…

И когда она достигла цели, неожиданно раздался гулкий стон!

«Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!»

Как будто труп мельника запротестовал, как будто он хотел приберечь это сокровище для себя, унести в вечность. Рубин из кожи.

Несмотря на ужас, старуха придвинулась еще ближе. Дело займет лишь миг, и потом она уйдет, исполнив свой долг. «И пусть Господь решает, — подумала она, — права я или нет».

Семь лиц, окруживших меня, побледнели как смерть. Девочки затаили дыхание. Время словно остановилось.

— И тогда медленно… осторожно… она положила пальцы на раздувшийся фурункул… сдавила… и….

БДЫЩЩЩЩЩ!

Я завопила во весь голос и схватила руки девочек, сидевших по бокам от меня.

Джумбо удовлетворенно вскрикнула.

Девочки испуганно прильнули друг к другу.

Гремли упала лицом вниз и со стоном натянула себе на голову ночнушку.

— Что же случилось? — воскликнул кто-то.

Я долго-долго ждала, перед тем как ответить.

— Чертова штука взорвалась! — констатировала я.

— А воздушный шар? Что с воздушным шаром? — поинтересовалась Джумбо, на удивление быстро овладев собою. — Что с воздушным шаром?

— Ах, шар, — сказала я. — Впоследствии жена мельника добавила его к надгробному памятнику в качестве аллегории.

— Аллегории? — прохрипела Гремли.

— В качестве цивилизованного способа указать потомкам, что желудочные газы покойного взорвались, как иногда случалось в те дни. Это было самое лучшее объяснение, который смогла быстро сочинить его жена.

Откуда-то снаружи из коридора послышался скрип, и что-то стукнуло.

— Ш-ш-ш! — предостерегла Джумбо. — Кто-то идет! Комендантский час.

Она задула свечу, и мы неподвижно сидели во мраке.

Раздался стук в дверь.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил голос.

Фицгиббон.

Мы все хором затаили дыхание, и кто-то даже зажал рукой нос и рот.

Сгрудившись в темноте, мы были парализованы мыслью, что произойдет, когда снова загорится свет и время продолжил свой бег.

— Все в порядке, сестра-хозяйка, — отозвалась Джумбо спустя вечность, растягивая слова, словно спросонья. — Мне опять приснился ужасный кошмар. Утром я буду в порядке. Спокойной ночи.

Моя единомышленница.

Ей что-то пробормотали в ответ, и шаги зашаркали прочь, их звук потихоньку стихал.

— Вот это история! — сказала Джумбо, когда опасность миновала. Она негромко засмеялась, как будто должна была это сделать, будто это часть ритуала.

Она снова зажгла свечу, и наши лица с огромными, как блюдца, глазами, выплыли из темноты.

Однако что-то изменилось. Мы уже не были теми же девочками, что несколько минут назад. Проведя эту вечность страха вместе, каким-то странным и необъяснимым образом мы неожиданно все стали сестрами. Сестрами по свече — и сестрами по чему-то еще.

— Доставай доску, Гремли, — скомандовала Джумбо, как будто приняв какое-то решение, и Гремли, с трудом поднявшись на ноги, исчезла в темноте.

Секунду спустя она вернулась с плоской красной коробкой в руках. Она открыла ее и с неожиданной нежностью положила деревянную доску на пол в самый центр образованного нами круга.

Это оказалась доска Уиджа.

Я знакома с этой игрой. В Букшоу Даффи и Фели выкопали в чулане похожую доску и время от времени терроризировали меня, вызывая призрак капитана Горлореза, злобный дух пирата, доносивший на меня при любой возможности. Двигая доску, капитан информировал моих сестер о том, что я стянула духи у одной (правда: я позаимствовала их для проведения химического эксперимента, для которого требовалось эфирное масло мускуса виверры) и что по моей вине пропала некая книга из-под подушки у другой (тоже правда: я утащила «Улисса» у Даффи, потому что он имел идеальную толщину, чтобы стать подпоркой для сломанной ножки моего прикроватного столика).

Буква за буквой, слово за словом вперемешку с его дикими «Уа-ха-ха!» мертвый капитан заставлял доску на трех ножках крутиться, выдавая мои самые бережно хранимые секреты, в том числе кое-какие из тех, которыми я не особенно горжусь, пока однажды я не заметила, что старый морской волк делает ту же ошибку в слове «кладбище» — «-еще», что и Даффи в своем дневнике!

Я не сдержала улыбки, вспомнив, сколь сладким — и быстрым! — было мое возмездие чопорным сестрицам. Даффи, например, месяц после этого боялась закрывать глаза.

— Пальцы на доску! — скомандовала Джумбо, и мы все положили указательный и средний пальцы на планшетку-указатель в форме сердца. Мы еле-еле уместились.

Кто-то хихикнул.

— Ш-ш-ш! — прошипела Джумбо. — Надо уважать призраков. — Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и произнесла: — О духи, умоляем вас явиться нам.

Воцарилось нервозное молчание.

По опыту моих сестер с доской Уиджа я припомнила, что призраков, словно персонажей волшебных сказок, следует призвать трижды.

Я видела ясную связь.

— О духи, — повторила Джумбо на этот раз шепотом, — умоляем вас явиться нам.

В воздухе возникло какое-то электричество. Волосы у меня на затылке встали дыбом, как это было, когда в своей лаборатории я потерла эбонитовой палочкой шерстяной свитер и помахала ей за своим затылком.

— Есть здесь кто-нибудь?

С поразительной скоростью планшетка дернулась и начала двигаться. Она пролетела по доске и без малейших колебаний остановилась на слове «Да».

Джумбо открыла глаза, чтобы увидеть ответ.

— Кто ты? — спросила она светским тоном.

Ответа не было, и она повторила свой вопрос трижды.

Теперь планшетка снова задвигалась, плавно скользя туда-сюда по гладкой поверхности доски, указывая на букву и делая небольшую паузу, перед тем как двинуться к следующей.

З-Д-Е-С-Ь-Т-Е-М-Н-О, — был ответ.

— Мы понимаем, — сказала Джумбо, щелкнув пальцами. — Мы зажжем свет.

Щелк!

Она явно делала так прежде.

— Так лучше?

Д-А.

— У тебя есть послание для кого-то из нас?

Д-А.

На секунду у меня кровь застыла в жилах. Неужели это призрак моей матери Харриет? В конце концов, она была ученицей академии мисс Бодикот. Возможно, часть ее навеки привязана к этому месту.

Честно говоря, я надеялась, что это не Харриет. Однажды я получила от нее письмо из могилы — послание, в котором она говорила, что ей холодно и она хочет вернуться домой.

Не думаю, что я переживу еще одно.

Пожалуйста, пусть это будет не Харриет!

Как бы немилосердно это ни звучало.

Держись, Флавия, — подумала я, и уже не в первый раз.

— Кто ты? — медленно повторила Джумбо три раза. — Как твое имя?

Ответ был стремительным. Планшетка челноком заходила по доске туда-сюда.

Л-Е-М-А-Р-Ш-А-Н.

Гремли, записывающая ответы огрызком свинцового карандаша, изумленно выдохнула.

— Ле Маршан! — воскликнула она.

Это было имя одной из пропавших девочек, о которых рассказывала Коллингсвуд.

Я окинула взглядом побледневшие лица. Судя по их испуганным глазам, они уже сделали кое-какие выводы.

— О мой Бог! — прошептала одна.

Надо отдать Джумбо должное. Она вцепилась в тему, словно терьер в крысу.

— Мы готовы услышать твое послание.

Я заметила, что даже в такой напряженный момент Джумбо обращалась к призраку грамматически правильно. Она снова повторила свои слова трижды.

Планшетка запорхала по доске.

О-Д-Н-А-И-З-В-А-С-З-Н-А-Е-Т-М-О-Е-Г-О-У-Б-И-Й-Ц-У.

— Одна из вас знает моего убийцу! — прочитала Гремли записанные ей буквы.

Взмахом руки маленькая блондинка, сидящая напротив меня, отшвырнула доску в дальний конец комнаты.

— Довольно! — сказала она. — Что за чепуха.

— Успокойся, Траут, — ответила Джумбо. — Если ты сломала эту штуку, купишь новую из своих карманных денег.

Траут. Вот, значит, как ее зовут.

Я осмотрела сидящих в кружке девочек.

Девочка слева от меня описалась.

Любой, кто когда-либо имел дело с доской Уиджа, мухлевал.

Гарантирую это.

Давайте признаемся: вы мухлевали, я мухлевала, все мухлюют.

Это слишком шикарная возможность, чтобы ее упустить.

Сначала кто-то другой в кругу начал жульничать, и на несколько минут я даже заколебалась. Заколебалась? Нет, даже больше: признаюсь, что первое послание потрясло меня. Но потом рациональное мышление возобладало и я осознала, что мне подвернулся дар богов.

С этого момента планшеткой руководила искренне ваша Флавия де Люс.

Одна из вас знает моего убийцу.

Чистое вдохновение осенило меня!

Результаты оказались еще лучше, чем я ожидала. Траут так испугалась, что отбросила доску с планшеткой, а девочка слева от меня не смогла контролировать свой мочевой пузырь.

Мне надо познакомиться с ней при первой же возможности.

— О боже! — с выражением чрезвычайной заботливости сказала я и помогла ей встать на ноги. Я заметила, что никто больше не шелохнулся. Придется делать все самой.

Я отвела ее в туалет, именовавшийся «Картумандуя», безопасное убежище для интервью, как мне показалось. Хотя девочкам запрещалось быть в чужих комнатах после наступления комендантского часа, закон не препятствовал двоим одновременно поддаться зову природы.

— Меня зовут де Люс, — представилась я, когда крошечное создание скрылось в кабинке. — Флавия.

— Я прекрасно знаю, кто ты, — ответила она, и ее голос странным эхом отразился от кафельных поверхностей туалета.

— Но я, кажется, не знаю, как зовут тебя, — сказала я.

Повисло неискреннее молчание. Потом практически шепотом она назвала имя.

— Брейзеноуз. Мэри Джейн.

Брейзеноуз? Не может быть! Это же фамилия одной из пропавших девочек!

Ле Маршан, Уэнтворт и Брейзеноуз — их назвала Коллингсвуд.

Наверняка в таком небольшом учреждении, как академия мисс Коллингсвуд, не могли быть две Брейзеноуз?

Или все-таки могли?

— Она была твоей сестрой? — аккуратно спросила я.

Водопад рыданий из кабинки был мне ответом.

— Выходи, — сказала я, и как ни странно, она послушалась.

Дверь кабинки отворилась, и секунду спустя несчастная заплаканная бедняжка оказалась в моих объятьях, уткнувшись в мое плечо и жалобно всхлипывая, будто ее сердце вот-вот разорвется.

— Мне так жаль, — сказала я, и это была правда, и пока этого достаточно.

Вероятность того, что труп в камине может оказаться ее сестрой, не следует — по крайней мере сейчас — облекать в слова. Я едва осмеливалась думать на эту тему из опасения, что кто-то прочитает мои мысли.

Но возможно, она уже все поняла.

Брейзеноуз висела на мне, словно она — жертва кораблекрушения, а я — спасительное бревно. Кто знает, может, она и есть жертва?

А я спасительница.

«В какие удивительные отношения мы вступаем, — думала я, пока она льнула ко мне. — И в какие странные».

Она неохотно оторвалась от меня и так же неохотно взглянула мне в глаза.

— Умойся, — наконец сказала я. — На случай, если придется принимать святое причастие.

Она выдавила призрачную улыбку.

— Ты особенная, Флавия де Люс, — прогнусавила она.

Я глубоко поклонилась, привстав на носки и подметая пол воображаемым пером из воображаемой шляпы воображаемого кабальеро.

Когда Брейзеноуз приводила себя в порядок у раковины, дверь открылась и на пороге возникла Фицгиббон.

Удивилась ли она, увидев нас? Я не смогла понять.

— Вы припозднились, девочки, — сказала она. — Все в порядке?

— Да, сестра-хозяйка, — ответила Брейзеноуз удивительно спокойным голосом, а я, изображая несведущего новичка, просто кивнула головой.

— Что ж, тогда расходитесь по комнатам, — сказала Фицгиббон. — Комендантский час, помните.

Мы перешептывались, уходя прочь по коридору.

— Не верь доске Уиджа, — сказала я. — Это жульничество. Кое-кто в комнате Джумбо все подстроил.

Глаза Брейзеноуз расширились и засветились в темноте.

— Ты уверена? — выдохнула она.

— Да. Это была я.

Не успела я устроиться за столом с ручкой и чернилами и собраться с мыслями по поводу Уильяма Палмера, как дверь распахнулась и в мою комнату влетел маленький вихрь с ярко-красными волосами цвета огня.

Я не привыкла к неожиданным вторжениям, и они начинали меня нервировать.

— Что с тобой такое? — вопросил меня огненный вихрь, вертясь в воздухе, словно ветряная мельница. — Зачем ты вмешалась? Какое твое дело?

— Прошу прощения? — переспросила я.

— Ой, да прекрати! Что ты пытаешься сделать? Добиться моей смерти?

Только сейчас я поняла, что яростное создание — это та самая девочка, которая несколько минут назад чуть не умерла от смеха в пыли.

— Мисс Пинкхэм, я полагаю, — произнесла я, нанося удар наугад.

Мельница резко остановилась. Я застала ее врасплох.

— Как ты узнала? — растерянно спросила она.

— С помощью серии блестящих умозаключений, которыми тебя утруждать не стану, — ответила я. — Плюс тот факт, что твое имя четко обозначено несмываемыми чернилами на ярлычке твоего платья.

Снова выстрел в молоко. Но поскольку платье, выданное мне мисс Фолторн, имело подобную этикетку, я сделала разумное предположение, что ее платье тоже.

— Очень умно, мисс Всезнайка, — сказала она. — Но ты вывернешься наизнанку от смеха, когда на тебя наложит свою длань Рука славы.

Рука славы?

Я в курсе, что Рука славы — это засушенная кисть висельника-убийцы, которую в XVIII веке носили при себе взломщики в надежде, что она не только парализует злополучного домочадца, который может подвернуться им на пути, но и отомкнет все двери и сделает их невидимыми: своего рода разновидность бойскаутского швейцарского ножа. Прокопченная над можжевеловыми и тисовыми дровами, зачастую держащая особую свечу, сделанную из жира барсука, медведя и некрещеного младенца, Рука славы была ответом на воровские молитвы.

Почему же девочки из академии мисс Бодикот выбрали это название для своего нелепого тайного общества?

Должно быть, Пинкхэм обратила внимание на мое замешательство.

— Дрюс и Траут, — пояснила она.

— Эти две идиотки? — Я захохотала. — Рука славы? Так вот как они себя величают?

— Ш-ш-ш! — прошипела она, прижав палец к губам и широко распахнув глаза. — Тише, бога ради!

Одна мысль о тайном обществе в недрах женской академии мисс Бодикот снова вызвала во мне смех. Я не смогла сдержаться.

— Пожалуйста, — шепотом взмолилась она. — Они убьют нас обеих.

— Как ле Маршан? — спросила я. — Как Уэнтуорт? Как Брейзеноуз?

Ее лицо обмякло от ужаса, и я тут же поняла, что это была плохая мысль.

— Послушай, — продолжила я. — Нельзя же позволять им издеваться над тобой. Это неправильно.

— Да, — ответила она. — Но так обстоят дела. — И добавила: — Здесь.

Мое сердце сжалось. Этот ребенок и правда напуган. И мой рот заговорил сам по себе:

— Не беспокойся насчет Дрюс и Траут. Предоставь их мне и дай мне знать, если они снова попробуют на тебе свои штучки.

— Но ты же новенькая, — возразила она.

С сестринским участием я положила руку ей на плечо. Не стоило говорить, что когда дело касается возмездия, Флавия де Люс — это сила, с которой надо считаться.

— Не бойся, — сказала я. — Успокойся.

Думаю, мой план начал формироваться именно тогда.

Пинкхэм постояла в дверях, и на секунду она показалась мне девочкой с картин Вермеера — словно сотворенной из лучей света.

— Ты кремень, Флавия, — произнесла она и ушла.

Я долго сидела в туалете, уставившись на дверь и размышляя.

Во что я вляпалась?

Потом закрыла свою записную книжку и отложила ручку. Правосудие призывает меня.

Палмеру-отравителю придется подождать.

Кажется, это Аристотель первым сказал, что природа не терпит вакуума. Прочие, как-то: Гоббс, Бойль и Ньютон, — взобрались на трибуну Аристотеля намного позже. Но несмотря на их гениальный коллективный мозг, эти блестящие джентльмены были правы лишь отчасти. Природа и правда не терпит вакуума, но в равной степени она не терпит и давления. Если задуматься хоть на секунду, это становится очевидным, не так ли?

Предоставьте природе вакуум, и она попытается его заполнить. Дайте ей давление в каком-то месте, и она попытается разредить его. Она вечно стремится к равновесию, которого ей не суждено достичь; и она никогда не довольна тем, что имеет.

Я не только удивлена, но и горда тем, что первая указала на это.

Временами давление во мне усиливается до такой степени, что я стремлюсь к вакууму, чтобы его уравновесить. И одно мне абсолютно ясно: мне не светит мир и покой в «Эдит Клейвелл». Ни уединения, ни времени поразмыслить, ни собственного места, куда я могу приходить и уходить, когда заблагорассудится.

Короче говоря, мне нужно убежище.

Я спросила себя, куда вряд ли пойдут обитатели этого муравейника?

И ответ снизошел на меня сразу же, как будто ниспосланный с неба. Он не был высечен в камне, но с тем же успехом мог бы.

В прачечную.

Ну конечно же!

Вот оно как обернулось. Отныне я буду регулярно посещать уроки химии с пятым и шестым классами. Для меня разработали хитрое расписание, которое позволяло мне, если быстро бегать, успевать впритык на все занятия. Все равно что путешествовать на поезде с пересадками продолжительностью в секунду на каждой станции.

— Ты справишься, — сказала мне мисс Баннерман и была права.

Дни шли, и я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду этих безумных рывков между классами. Каким-то неясным и необъяснимым образом они заставляли меня чувствовать себя нужной.

Мое присутствие требовалось здесь, сейчас, в этот самый момент, а потом внезапно — в каком-то другом месте, и я неслась туда.

Ван Арк начала называть меня Молния де Люс, но я ее не поощряла. «Школьные прозвища пристают как банный лист, — однажды сказала мне Даффи. — Некоторых стариков кладут в гроб, а их друзья все равно продолжают называть их Липучка или Дубина».

Я припомнила слова Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», но великий Уилл, должно быть, позабыл, какими жестокими и прилипчивыми бывают прозвища, которые дают однокашники. Я призадумалась, как его прозвали его друзья-студенты? Шейки? Квильям?

Или что похуже?

Об этом я думала, стоя в кровати на голове и положив ноги на стену. Я случайно обнаружила, что в такой позе мне думается лучше, потому что кровь приливает к мозгу.

Немногие часы, которые имелись в моем распоряжении, — это драгоценные часы темноты между пробуждением и временем подъема: единственный период, когда я могла побыть наедине с собой.

Я не забыла о трупе в камине: у меня просто не было времени подумать об обгоревших костях, стиснутых пальцах, — по крайней мере, до настоящего момента.

Где-то в тайниках моего мозга высвободилось воспоминание и со щелчком встало на место в моем сознании.

Металлический медальон! Я же взяла его у трупа и сунула в карман!

Я опустила ноги и соскочила с кровати. Потянулась к правому карману в жакете моей школьной формы, который я — вопреки запретам — вешала на стул. Слава небесам, мисс Фолторн этого не видит.

Карман был пуст. Я проверила второй.

Ничего.

Погоди-ка! Когда тело вывалилось из камина, я была одета в то, в чем приехала в Канаду: юбку, блузку и джемпер.

Все это висит в шкафу.

Я затаила дыхание, просовывая руку в складки своей старой одежды.

Слава небесам!

Я крепко сжала в ладони небольшой предмет.

Почти не задумываясь, я включила запретный электрический свет. Когда я осознала, что сделала, я внимательно прислушалась, до крайности напрягая свой сверхъестественно острый слух. Но в доме было тихо, как в деревенском склепе. Никто не издавал ни малейшего шума.

Кроме меня.

Я держала предмет величиной с сустав моего большого пальца.

Увеличительное стекло было бы подарком небес, но увы, увы! У меня его не было. Можно попытаться сымпровизировать с крошечным отверстием в листе бумаги…

Как же я забыла! Ведь тетушка Фелисити дала мне полезное распятие. Натуральный швейцарский нож в виде креста. Именно тот инструмент, что мне сейчас нужен, и он висит у меня на шее!

Взявшись за него, я вознесла благодарственную молитву святому Иерониму, покровителю очков.

Я вытащила вращающееся стекло и внимательно изучила предмет, держа его большим и указательным пальцами. Судя по его тусклой поверхности, мне придется прибегнуть к особым мерам. Придется подождать, пока я не улучу момент и не окажусь одна в химической лаборатории.

Эта штука явно имела лицо — это я определила сразу. И крылья!

Да, она похожа на завернутое тело — даже слишком. Я вспомнила знаменитую статую Джона Донна, которую мы видели в соборе Святого Павла, — настоятеля этого собора, который, как считалось, позировал для нее на смертном одре. Еще говорили, что это единственная статуя в соборе, пережившая великий пожар в 1666 году. Даже сейчас, почти триста лет спустя, на ней были заметны следы сажи.

В точности как изображение бедолаги Донна, эта крошечная крылатая фигурка пережила воздействие огня.

Совпадение?

Я очень надеюсь, что нет.

Я так глубоко погрузилась в изучение медальона через увеличительное стекло, что не услышала, как открылась дверь.

Я понятия не имела, что мисс Фолторн тут, пока она не заговорила.

— Что это значит?

Она произнесла эти слова медленно, ледяным зловещим тоном — должно быть, именно так змея обратилась к Еве в райском саду.

Со скоростью света я уронила медальон в карман халата и припрятала его в складках носового платка.

— Что у тебя там?

— Ничего, мисс Фолторн.

— Чепуха! Что это? Дай сюда.

Наступил знаменательный миг — момент истины, пан или пропал, как говорят тореадоры.

Или, в моем случае, момент лжи.

— Пожалуйста, мисс, это мокрота, — ответила я, доставая платок из кармана и протягивая ей для проверки. И изобразила на лице выражение замешательства. — Кажется, я сильно простудилась.

Для пущего правдоподобия из глубин своего организма я исторгла довольно убедительный кашель и выплюнула воображаемое нечто на платок.

И снова протянула его ей.

Чтобы играть в такие игры, требуется определенная доля смелости: умение блефовать в сочетании с детской невинностью, и я в этом довольно хороша.

— Убери эту гадость, — с отвращением сказала мисс Фолторн и резко переменила тему разговора: — Почему у тебя горит свет?

Я чуть не ляпнула: «Мне показалось, что я кашляю кровью, и решила посмотреть», но что-то подсказало мне придержать коней.

— Я встала пораньше, чтобы написать сочинение о Уильяме Палмере, — ответила я, утирая рот напоследок и показывая на тетрадь и ручку, которые — хвала Господу! — лежали на письменном столе.

Мисс Фолторн ничего не сказала, но внимательно на меня посмотрела, и ее рубиновая булавка у горла поднималась и опускалась с гипнотизирующим постоянством. Вдох за вдохом.

— Я не могу спустить это тебе с рук, Флавия, — наконец объявила она, как будто пришла к неожиданному решению. — Ты понимаешь?

Я кивнула, изображая из себя саму покорность.

— Нам надо поговорить, — продолжила она. — Но не здесь и не сейчас. Утром, сразу после урока гимнастики ты пойдешь на долгую прогулку — одна! — и поразмыслишь о своем непослушании. Когда я решу, что с тебя довольно, посмотрим, что нам делать дальше.

Может быть, мне так и стоит поступить. Я вполне могу быть уже на пути в Англию, пока обнаружат мое отсутствие.

Но если не считать нескольких бесполезных пенни, у меня нет денег.

Наверное, я могу спросить у кого-нибудь, как мне дойти до полицейского участка, и в качестве беженца отдаться на милость инспектора Грейвенхерста.

Или согласно букве закона ему придется взять меня под опеку? При всем своем очаровании полицейский участок с его пьяными заключенными, шумом, сквернословием может оказаться куда менее комфортным, чем академия мисс Бодикот.

Мне все-таки нужно найти спокойное место, где можно спокойно сесть и подумать.

Я уже достигла дальнего конца виадука и шла по широкой многолюдной улице.

И тут, словно чудо божье, словно из ниоткуда явилось церковное кладбище, и я устремилась туда. Это не совсем так приятно, как оказаться снова в Бишоп-Лейси, но для начала сойдет.

Стоило мне оказаться посреди надгробий, как меня охватило всеобъемлющее чувство тепла и спокойного удовлетворения.

Жизнь посреди смерти.

Вот где мое место!

Какое откровение! И как это чудесно — получить его!

Я могу преуспеть в любом деле, какое выберу. Например, я могу стать гробовщиком. Или патологоанатомом. Детективом, гробокопателем, резчиком по камню или даже величайшим в мире убийцей.

Внезапно мир оказался моей раковиной — пусть даже мертвой.

Я вскинула руки в воздух и прошлась колесом.

— Ярууу! — прокричала я.

Приземлившись на ноги, я оказалась лицом к лицу с мисс Фолторн.

— Очень впечатляет, — заметила она. — Но не подобает леди.

Радость обратилась в ужас. Железный кулак стиснул мое сердце.

Мне надо взять верх, пусть даже на несколько секунд, перед тем как эта женщина убьет меня и закопает в неглубокой могилке. Кто станет искать пропавшую девочку на кладбище? Она прекрасно все спланировала.

Но как она узнала, что я приду сюда?

— Вы шли следом за мной? — заключила я.

— Разумеется. — Она улыбнулась.

— Но я вас не видела.

— Разумеется. Потому что ты смотрела не туда, куда надо.

Должно быть, на моем лице отразилось крайнее непонимание.

— Большинство людей, подозревающих, что за ними следят, оглядываются себе за спину. Поэтому хороший преследователь всегда находится впереди своей жертвы. Теперь скажи мне, ты сделала то, что тебе велели? Поразмыслила над своим непослушанием?

— Нет, — ответила я. — Так что можете меня убить.

«По крайней мере, я погибну, не покорившись», — подумала я.

— Убить тебя? — повторила она, откинула голову и радостно расхохоталась, впервые показав свои маленькие, но идеальные зубы. — С чего бы вдруг мне хотеть убить тебя?

Я пожала плечами. Всегда лучше предоставить убийце возможность все объяснить. В таком случае ты получаешь больше информации, чем сам даешь.

— Позволь мне кое-что тебе сказать, Флавия. В одном ты права. Я действительно могла бы убить тебя прямо сейчас. По крайней мере, могла бы захотеть. Но только если бы ты ответила «да», только если бы ты попыталась убедить меня, что действительно задумалась о своем непослушании. Только если бы ты начала нести чушь о том, как тебе стыдно; только если бы ты пообещала исправиться. Но ты не стала делать ничего подобного. Ты не струсила. Ты доказала, что ты именно такой человек, каким я тебя считала. Воистину, ты дочь своей матери.

Это были не просто слова вроде тех, которые мне доводилось слышать от нее с момента нашего знакомства; это все равно как если бы заговорил сфинкс.

Ворона грубо каркнула, приземлившись на соседнее дерево, и, склонив голову, уставилась на нас с ветки. Какими она нас видит? — призадумалась я. Две маленькие, незначительные фигурки посреди поля с камнями, наверное, и не более. Я подобрала голыш и подбросила его. Птица повернулась ко мне спиной.

— Тебе совсем неинтересно, почему я шла за тобой? — поинтересовалась мисс Фолторн.

Я пожала плечами, но потом передумала и ответила:

— Интересно.

— Ответ прост: я хотела оказаться наедине с тобой.

На секунду я снова испугалась.

— Но не по тем причинам, о которых ты можешь подумать. Правда заключается в том, что сегодня, здесь и сейчас, на этом кладбище начнется твое настоящее обучение. Ты не должна никому говорить об этом. Для любого человека ты будешь обычной школьницей — и довольно заурядной к тому же.

Она сделала паузу, чтобы я усвоила ее слова, и уставилась на меня такими же блестящими глазами, как та ворона.

— Иди сюда, — сказала она и пошла по кладбищу, поманив меня пальцем.

Она указала на довольно простое, совершенно обычное надгробье.

— «Корнелия Корвин, 1907–1944, — прочитала она вслух. — Ты хорошо потрудилась, верная слуга». Ты думаешь, она служила горничной в какой-то богатой семье, или, может быть, няней? Вовсе нет. Она была одной из нас. Без Корнелии Корвин успешная эвакуация Данкирка не состоялась бы. Триста тысяч человек погибли бы понапрасну.

Она наклонилась и бережно убрала сухой лист, упавший на надгробье.

— Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — ответила я, глядя ей прямо в глаза.

— Отлично, — сказала она. — Мы должны целиком и полностью понимать друг друга. Между нами не должно быть ни малейшего недопонимания. А теперь…

Разговаривая со мной, она продолжила прогуливаться среди могил, и я пошла рядом с ней шаг в шаг.

— Женская академия мисс Бодикот — учреждение, в котором люди разделены не по взглядам, а по выбору. Дневные ученицы ничего не знают о войне, которую ведут пансионерки вроде тебя.

— Дневные ученицы — это фасад, вы имеете в виду, — уточнила я.

— Флавия, ты меня просто поражаешь.

Я бросила на нее гордый взгляд.

— Тебя обучат всему, что ты должна знать, но ты должна быть осмотрительна. Ты узнаешь искусство элегантного насилия. О, не смотри на меня так. Овощечистку, терку для сыра и штопор часто недооценивают в качестве средств избавления от противника, знаешь ли, не говоря уже о вилке для солений.

Она что, дразнит меня?

— Но война закончилась давным-давно, — вставила я.

— Совершенно точно. Ты узнаешь, что кое-какие навыки стали еще более важными в мирное время.

Она сразу же уловила страх в моих глазах.

— В академии мисс Бодикот, — продолжила она, — мы поощряем наших девочек во всех аспектах.

— Но… — заговорила я.

— Во всех аспектах. Ты понимаешь меня, Флавия?

— Как насчет ядов? — уточнила я, надеясь вопреки всему.

— Разумеется, тебя обучат более традиционным вещам, — продолжала она, игнорируя мой вопрос, — например, шифрованию и взлому кодов и тому подобному, а также более современным и изощренным искусствам, о которых даже не догадываются самые сенсационные писатели.

— Тетушка Фелисити сказала, что мне предстоит стать членом Гнезда… — начала я.

Гнездо — так именовалась тайная организация, куда меня должны принять, именно в этом заключалась причина моего пребывания в Канаде.

— Ш-ш-ш! — перебила меня она, прикасаясь пальцем к моим губам. — Ты никогда больше не должна произносить это слово. Никогда.

— Но как я узнаю, кто из пансионерок…

Она снова ласково прикоснулась пальцем к моим губам.

— Они сами дадут о себе знать. До тех пор не доверяй никому.

— Как насчет Джумбо? Ван Арк?

— Всему свое время, Флавия.

Как легко сейчас было бы спросить мисс Фолторн, слышала ли она что-нибудь о личности трупа, вывалившегося из моего камина, и в то же время нелегко.

Разговор между человеком моего возраста и человеком вроде мисс Фолторн напоминает лабиринт: есть вещи, которые все знают, и каждый знает, что другой тоже в курсе, и при этом о них нельзя говорить. Но есть вещи, которые ты знаешь, но при этом понимаешь, что другой не в курсе о том, что ты знаешь. И о них нельзя говорить ни в коем случае. По причине возраста, из-за приличий — существует то, что Даффи назвала бы «табу»: запретные темы, которые мы должны обходить в разговоре, как обходим кучи навоза на дороге, которые хотя и очевидны для всех, но не стоит их трогать или упоминать о них.

Когда задумываешься на эту тему, понимаешь, что мир очень странный.

— Ты должна научиться не задавать лишних вопросов, — продолжила мисс Фолторн, словно читая мои мысли. — Это главнейшее правило: девочки не выдают информацию о других девочках, с которыми они учились или учатся.

В ее словах было что-то знакомое. «Есть вопросы, которые нельзя задавать», — сказала мне тетушка Фелисити, когда мы шли по Висто к Букшоу. И вот опять.

— Вы имеете в виду, что я должна делать выводы самостоятельно, — откровенно спросила я, произнеся это даже не как вопрос, а как утверждение.

— Оценка «отлично», — спокойно сказала она, будто говоря сама с собой и отводя взгляд куда-то в сторону.

Легкий ветерок пошевелил листья, и в его прикосновении почудилась прохлада. В конце концов, уже осень.

— У тебя будут полевые тренировки, — неожиданно продолжила мисс Фолторн, — которые потребуют значительного мужества с твоей стороны. Я верю, что ты нас не подведешь.

— Харриет тоже прошла эти тренировки? — спросила я.

Молчание было мне ответом.

— Я договорилась с мисс Баннерман, что она будет обучать тебя химии. Она уверяет, что твои познания значительно превышают наши ожидания. Ты начнешь работать с электронным микроскопом и водородным спектрофотометром почти сразу же.

Яру-у-у! Не могу поверить своим ушам! Воистину передо мной распахнулись райские врата!

— И я не возражаю, чтобы ты знала, что исключительно благодаря влиянию в высоких сферах, которым обладает старшая мисс де Люс, наше скромное учреждение получило финансирование, необходимое для приобретения столь современных устройств.

Старшая мисс де Люс? Тетушка Фелисити! Конечно же!

Тетушка Фелисити не упомянула о своей роли, когда говорила о современнейшем научном оборудовании, предоставленном академии мисс Бодикот, но теперь все стало кристально, идеально, совершенно понятно.

Мисс Фолторн улыбнулась, словно прочитала мои мысли.

— Так что видишь, — заметила она, — в некотором роде, если бы Флавии де Люс не существовало, вполне вероятно, что больше не было бы и женской академии мисс Бодикот.

Боюсь, я раззявила рот, когда до меня дошел смысл ее слов.

— Нас с тобой многое связывает, Флавия… очень многое.

Что я могла сделать? Что сказать? Весь мир внезапно и без предупреждения оказался куда более значительным местом, чем можно было представить. Я стояла на краю огромной бездны, и другой край был так непредставимо далек, что только вера могла проложить к нему дорогу. Предполагаю, что это мост, соединяющий детство с тем неизведанным, что лежит впереди.

Я осознала, что сейчас тот самый миг, когда ты стоишь на пороге и должен сделать выбор: или остаться, пусть даже ненадолго, ребенком, или смело шагнуть в другой мир.

Я сделала то единственное, что пришло мне в голову.

Схватила руку мисс Фолторн и сильно сжала.

— Отлично, — объявила она. — Я рада, что мы понимаем друг друга. Итак, теперь…

Мне показалось, или она заговорила со мной совершенно другим тоном? Совершенно другим голосом?

— Твоя работа с мисс Баннерман обязательно должна проходить в предрассветные часы. Никто не должен видеть, что ты проводишь необычно много времени в ее обществе, хотя, разумеется, ты можешь время от времени притворяться тупицей на ее уроках и пользоваться этим как предлогом, чтобы после обычного урока вернуться к ней в класс за объяснениями, — на твое усмотрение.

Притворяться тупицей — один из моих многочисленных талантов. Если считать глупость теоретической физикой, то я — Альберт Эйнштейн собственной персоной.

— Но сейчас, — продолжила мисс Фолторн, широким взмахом руки охватывая окружающую нас территорию, — твоей классной комнатой будет вот это. Никто не обратит ни малейшего внимания на женщину и девочку, гуляющих по кладбищу. Что они могут тут делать? Только навещать могилы и скорбеть.

Мы долго шли среди надгробий, мисс Фолторн и я, время от времени останавливаясь, чтобы отдохнуть на скамейке под лучами солнца или поправить цветы на случайной могиле.

Наконец она бросила взгляд на часы.

— Надо возвращаться, — сказала она. — Мы разделимся и пойдем разными маршрутами, когда окажемся в четырех кварталах от дома.

Дом. Какое странное слово, как странно оно ощущается.

Как много времени прошло с тех пор, как у меня был дом.

Итак, мы отправились в долгую прогулку… домой.

Многое из того, о чем мы говорили, мне запрещено доверять бумаге.

Глухо зазвенел будильник. Я полезла под подушку и угомонила эту штуковину, потом достала ее взглянуть, который час. Три часа ночи.

Мисс Фолторн положила будильник в мою кровать, как и обещала, пока я была на уроках. Это были большие важные часы со стрелками из радия, светившимися в темноте зеленью, и звонком такой громкости, чтобы его было слышно из-под подушки, но не за пределами моей комнаты.

Я потянулась, выбралась из постели на холодный пол и торопливо оделась, стараясь быть тихой, как мышь.

Имелось несколько важных причин, призывавших меня в «Эдит Клейвелл», как объяснила мне мисс Фолторн, и не последней из них были мои «звездные занятия», как она шутливо назвала их; она попросила мистера Тага смазать дверные петли, чтобы я могла входить и выходить в полнейшей тишине.

Конечно, кое-кто из девочек ворчал, за какие-такие заслуги паршивая четвероклассница получила отдельную комнату, но было сказано, что по некоторым причинам я неподходящая соседка — преувеличение, конечно, хотя я не могу это доказать.

Какое-то время я была объектом шуток, но вскоре все утомились и переключились на свежие пакости и более легких жертв.

Мисс Баннерман ожидала меня в химической лаборатории. Она уже закрыла окна тяжелыми глухими портьерами, специально повешенными, чтобы проводить кое-какие эксперименты со светом (но об остальном я должна умолчать) и показывать обучающие фильмы в полной темноте.

Для трех часов ночи мисс Баннерман выглядела на удивление свежо. Пожалуй, более подходящим словом будет «жизнерадостно». Ее волосы были идеально уложены, как будто она только что вышла из парикмахерской, и от нее пахло лилиями. Она очень напоминала мне юную хористку Одри Хепберн, на которую как-то раз обратила мое внимание тетушка Фелисити в один из наших редких визитов в театр в Вест-Энде.

«Я знала ее в прежней жизни», — прошептала моя тетушка.

«Не думала, что вы верите в реинкарнацию, тетушка Фелисити», — заметила Фели.

«Не верю, — отрезала та. — Ш-ш-ш!»

Нас разделили на две группы. Мою, куда вошли Траут, Дрюс, Гремли, Бартон и подозрительно краснолицая девочка, которая была мне незнакома, по понятным причинам назвали Шестерка, а остальные получили название Семерка.

— Шестерка в тень! — выкрикнула мисс Моут. — Семерка на солнце!

— Разделяй и властвуй, — проворчала Траут. — Они всегда так делают, чтобы мы не взяли над ними верх.

Хотя Бартон и Гремли были в составе моей группы, они отошли в сторону и встали под высоким вязом, в то время как Дрюс и ее приспешница Траут обосновались с другой стороны дерева, оставив меня и незнакомую девочку наедине между двумя лагерями.

— Де Люс, — произнесла я уголком рта. — Флавия. Я новенькая.

— Я знаю, — прошептала она. — Я умирала от желания поговорить с тобой.

Она сняла шляпу и начала медленно обмахивать лицо, чтобы замаскировать нашу беседу.

Из-за кого она беспокоилась: из-за Дрюс, умеющей читать по губам, или из-за кого-то другого?

— Это насчет Брейзеноуз, — начала она.

— Которой? — тихо спросила я, прикрывая рот рукой и делая вид, что чешу нос. — Мэри-Джейн или…

— Клариссы. Старшей Брейзеноуз. Той, которая исчезла.

Ее лицо стало еще краснее, чем прежде.

— Ты в порядке? — прошептала я.

— Само собой. Я задерживаю дыхание, чтобы мое лицо покраснело. Именно поэтому мисс Моут отправила нас в тень.

Утро едва началось, а я уже обзавелась новым полезным оружием в своем арсенале.

— Как тебя зовут? — спросила я, пусть даже это может быть запрещено.

Она одарила меня странной улыбкой, словно упрекая в чем-то, и ответила:

— Скарлетт. Амелия Скарлетт.

«Ты похожа на меня, Амелия Скарлетт, — подумала я. — Ты еще не подозреваешь, но мир — лишь воск в твоих руках».

— Вода! — громко крикнула мисс Моут, хлопая в ладоши, и мы все обратили на нее внимание. — Вода — это жизнь. Запомните это, девочки, и хорошенько запомните. Без солнца и еды вы можете прожить довольно долго, но без воды — нет. Вы всегда должны знать, как и где добыть воду. Вас научат, как ее находить, получать и очищать. Теперь…

Она уставилась на нас, окидывая пристальным взглядом каждую из нас по очереди, и ее глаза сияли, как маленькие черные фонари.

— Допустим, нам нужна вода здесь и сейчас. Предположим, кто-то ранен и нам срочно требуется кипяток для медицинских нужд. Где мы его возьмем?

Гремли подняла руку:

— В радиаторе автобуса! — крикнула она, ухмыляясь нам, страшно довольная тем, что сразу же нашла ответ.

Мисс Моут медленно кивнула, словно говоря: «Я так и знала, что какая-нибудь идиотка предложит этот вариант».

— Что, если, осмелюсь спросить, радиатор заполнен антифризом? — спросила она, и ее голос прямо-таки сочился сарказмом. — Помни, Гремли, мы живем в суровом северном климате, а не в краю мумифицированных фараонов, как ты соблаговолила предположить.

Кто-то из девочек послушно захихикал. Но другие нет. Какой-то смутный образ мелькнул на краешке моего сознания и тут же исчез.

— Озеро, — предположила Скарлетт. — Мы можем зачерпнуть воду ведром и вскипятить.

— Это соленая воды, — перебила ее Гремли. — От соленой воды нам будет плохо!

— Это не соленая вода, — возразила Скарлетт, яростно обмахивая лицо, которое покраснело еще сильнее. — Любой дурак знает, что Великие озера…

— Девочки! Девочки! Девочки! — прокричала мисс Моут, с удивительной скоростью крутя колоса, въезжая в середину нашей маленькой группки, словно римская колесница, и чуть не сшибая нас с ног.

Я впервые заметила, что Семерка молчит. Мне пришло в голову, что некоторые ее члены, например Джумбо, поскольку она старшая ученица, наверняка уже участвовали в этом занятии и знали «правильные» ответы.

В таком случае почему же она здесь? Почему она молчит? Ей приказали? Или вся эта дурацкая вечеринка устроена про мою честь? Или для тех из нас, кто пришел в школу последними?

Тогда кто из нас игроки, а кто зрители в этой шараде?

Я решила внести свой вклад.

— Воду можно добыть, — заговорила я, — если найти нижнюю точку рельефа и соорудить конденсационную ловушку.

В конце концов, мои дни в организации девочек-скаутов не прошли совсем уж напрасно.

— Верно, — рявкнула мисс Моут. — Боулз продемонстрирует правильную технику.

Боулз? Я не понимала, о ком она говорит, пока Джумбо не двинулась вниз по уклону на запад. Точно, Боулз — это же фамилия Джумбо.

Мисс Моут не последовала за нами, когда мы пошли за Джумбо.

На дне овражка Джумбо вытащила из-за дерева ржавую садовую лопатку.

— Первое: будь всегда готов, — сказала она и принялась копать.

Было очевидно — по крайней мере, для меня, — что она это уже делала, причем на этом самом месте. Земля здесь была необычно мягкая.

— Дай сюда свой макинтош, Дрюс, — приказала она, и Дрюс неохотно протянула ей тугой водонепроницаемый сверток.

— Дрюс всегда готова, не так ли, Дрюс?

— Да, Джумбо, — послушно сказала Дрюс. — Только будь осторожна. Мама сказала, что вышибет из меня мозги, если я его испорчу.

— Никакой опасности, — ответила Джумбо, и все, даже Дрюс, улыбнулись, когда она продолжила копать.

Скарлетт и я стояли рядом, наблюдая за ней.

— Насчет Брейзеноуз, — тихо произнесла я, не отводя глаз от увеличивающейся дыры в земле.

Глаза Скарлетт расширились, словно блюдца.

— Я видела ее прошлой ночью, — прошептала она.

— Что?

Я так удивилась, что не смогла сдержаться.

— А ну-ка, вы двое, — сказала Джумбо, — прекратите болтать и смотрите внимательно. Это серьезно. Я не собираюсь получить черную метку из-за вас, бездельниц.

Меня поймали. Шевели мозгами, Флавия.

Я поднесла руку ко рту и быстро отвернулась. Стоя спиной к Джумбо, я засунула средний палец себе в горло и хорошенько надавила на небный язычок.

Небный язычок — это маленький отросток из плоти, находящийся в задней части глотки, и его единственное предназначение, насколько мне известно, — это быстро вызвать рвоту при необходимости, вот как сейчас.

Я повернулась, сделала несколько неверных шагов, и меня стошнило прямо на конденсационную ловушку Джумбо.

И макинтош Дрюс.

Вполне убедительно.

— Прости, Дрюс, — сказала я, пытаясь изобразить раскаяние. — Должно быть, меня укачало в автобусе.

— Ой, бедняжечка, — произнесла Джумбо. — Извини. Я думала, ты просто дурачишься. Честно.

Еще лучше, чем я ожидала. И сочувствие, и извинение.

Я изящно отмахнулась и на неверных ногах отошла к ближайшему дереву.

— Поди с ней, Скарлетт. Принеси ей попить чего-нибудь холодного. Возьми в автобусе.

Так и получилось, что Скарлетт и я удобно устроились под вязом, наблюдая, как остальные вычищают конденсационную ловушку.

Что подтверждает истинность старой пословицы: за черной полосой следует белая, самое темное время перед рассветом и прочая, и прочая.

— А теперь, — сказала я, — расскажи мне про Брейзеноуз.

Скарлетт разинула рот.

— Ты поразительна, — заявила она.

— Не более чем ты, Амелия, — ответила я, осознавая, что с момента моего приезда в женскую академию мисс Бодикот она первый человек, к которому я осмелилась обратиться по имени.

— Ты со своим удушьем натолкнула меня на эту мысль, — объяснила она. — Нет! Не смейся, они заметят.

В ответ Скарлетт намочила носовой платок и с преувеличенным беспокойством приложила его к моему, как предполагалось, перегретому лбу.

— Ах ты мошенница! — тихо, но изумленно прошептала она, создавая имитацию пота на моем лице.

— Насчет Брейзеноуз, — напомнила я. — Расскажи мне факты.

— Я видела ее прошлым вечером.

Она помолчала, дабы ее слова произвели должное впечатление.

— Видела? Я думала, она исчезла. Я думала, ее убила мисс Фолторн или еще кто-то. Я думала, она мертва.

— Я тоже, — ответила Скарлетт, — и все остальные думали так же.

Несколько секунд мой мозг бешено вращался, словно столб ограждения, унесенный торнадо, словно соломинка, как это показывают на фотографиях: подлинная сила невозможного.

— Ты уверена? — переспросила я.

— Разумеется, я уверена, — ответила Скарлетт, бросив на меня укоризненный взгляд. — Я узнаю ее где угодно.

Она произнесла эти слова с такой уверенностью, что я поняла: это правда.

— Где это было? — продолжила расспросы я. — И когда?

— Прошлым вечером. Сразу после уроков. Она вышла из прачечной.

Бог мой! Прямо как в викторианских романах ужасов, которые читает Даффи: «Леди в белом» или что-то вроде. Привидение мелькнуло и исчезло.

Я схватила Скарлетт за запястье и помешала ей промакивать мой лоб, потому что ее действия стали настолько механическими, что могли скорее привлечь ненужное внимание, чем отвлечь его.

— Расскажи мне все, — попросила я. — С самого начала.

В пятидесяти ярдах от нас две группы девочек объединились и, после того как конденсационная ловушка наполнилась, под присмотром Джумбо меланхолично копали еще одну яму.

Мисс Моут нигде не было видно.

— Темнело, — начала рассказывать Скарлетт. — Я вспомнила, что оставила свою хоккейную клюшку в траве за воротами. Мисс Паддикомб пришла бы в ярость, если бы она отсырела и испортилась.

Одна мысль об учительнице гимнастики заставила меня вздрогнуть, несмотря на яркое солнце, которое к этому времени прокралось к нам под дерево.

— Я как раз шла обратно через поле и должна была вот-вот обогнуть кусок стены, примыкающий к прачечной, когда дверь открылась. Было достаточно темно, чтобы я заметила свет, падающий на гравиевую дорожку, и чей-то силуэт. Я бросилась назад, пока меня не заметили. Это была Кларисса Брейзеноуз, как пить дать.

— Как ты можешь быть уверена в этом, если ты видела только силуэт?

— Я узнаю ее где угодно, — повторила Скарлетт. — Кроме того, она повернулась, чтобы выключить свет, и я сумела рассмотреть ее лицо. Честно.

Скарлетт перекрестила свою блузку в области сердца, и я ей поверила.

— А потом?

— Она торопливо обошла прачечную и скрылась в маленьком каменном переходе за кухней. Он ведет прямо на улицу.

— Я знаю, — сказала я. — Ты пошла за ней?

— Конечно, нет! — фыркнула Скарлетт. — Я не хотела, чтобы меня поймали. Кроме того, я испугалась. Подумала, что вижу привидение.

Вот снова: привидения. Монастырь, населенный призраками.

— Разве призраки выключают за собой свет? — поинтересовалась я. — И разве он им вообще нужен?

— Ха-ха! Очень смешно, мисс Флавия де Люс. Я рассказала тебе об этом, потому что твоя мать считалась очень умной. Я подумала, может, ты тоже неглупа, но теперь вижу, что ошибалась. Не ожидала, что ты станешь надо мной смеяться.

— Я не смеюсь. Просто размышляю вслух. Не будь такой обидчивой, я просто пытаюсь помочь.

Секунду мы помолчали, зализывая наши невидимые раны. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы Харриет упоминали всуе, но с другой — я сочувствовала Скарлетт, которую наверняка собрали и отправили в школу, лишь помахав платочком на прощание.

Мы — пара трепетных душ, брошенных в каменную мясорубку.

— Послушай, — заговорила я, решив воспользоваться шансом и надеясь, что не пожалею об этом. — Мы команда, ты и я.

На миг я вспомнила о своем так называемом партнере, оставшемся в Англии, — Адаме Сауэрби, пусть даже я никогда не объявляла о своем согласии на наше партнерство вслух. Адам был слишком скрытен и, признаем это, слишком стар, чтобы полностью доверять ему. В этот самый миг он наверняка бродит вокруг каких-нибудь покрытых плесенью и плющом руин английского замка, делая вид, что ищет семена, на самом деле пытаясь сунуть нос в дела лорда Такого-то или Сякого-то, которыми тот занимался во время войны, — и все это ради некоего темного хозяина, личность которого Адам отказывается раскрыть, хотя на самом деле им может оказаться даже моя тетушка Фелисити.

Запутанно?

Уж конечно. Одна мысль обо всем этом сводит меня с ума.

Скарлетт не ответила. Но вот что она сделала: протянула руку и несколько раз пожала мою ладонь, давая мне знак: один… два… пауза… три… и так далее.

Итак, мы заключили сделку.

— А теперь, — продолжила я, — давай поговорим о Клариссе Брейзеноуз. Когда ты видела ее в последний раз? Кроме вчерашнего.

— В вечер бала изящных искусств, так что это было в июне позапрошлого года. Я вполне уверена в этом, потому что на мне тогда было надето платье Золушки с короткими рукавами и длинные перчатки. Я помню, я думала, какой у меня странный вид, когда я кралась по хоккейному полю в таком наряде. Не то чтобы меня видело много людей, конечно, — с учетом бала в самом разгаре и довольно позднего времени. Был уже десятый час, двадцать минут десятого, наверное.

— Бал изящных искусств? — переспросила я.

— Это традиция. На него приходят все. Учащиеся, преподаватели, обслуживающий персонал, опекуны. Даже кое-кто из родителей приходит в качестве сопровождающих. Они дают призы за хорошие манеры и всякое такое. Я получила награду за стирку и глажку.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Как-нибудь я тебе его покажу, раз ты мне не веришь. Это маленький посеребренный пресс.

— Спасибо, но не надо, — отказалась я. — Поверю тебе на слово. Ты имеешь в виду, что видела Брейзеноуз в том же самом месте, что и два года назад, перед ее исчезновением?

Скарлетт кивнула, кусая нижнюю губу.

— Но послушай, зачем Брейзеноуз приходить в прачечную затемно? В смысле, два года назад. Почему она не была на балу?

Скарлетт пожала плечами.

— Брейзеноуз была шестиклассницей и училась тут уже сто лет. Должно быть, ей уже исполнилось шестнадцать. Она могла делать что ей угодно, не привлекая внимания.

— Гммм, — протянула я, раздумывая над вариантами. Обычно никто не ходит в прачечную после наступления темноты. А если и ходит, то почти наверняка за тем, чтобы забрать забытый предмет туалета: что-то, чем днем не пользуешься и что может тебе неожиданно понадобиться. Может быть, случилось что-то такое, что заставило Брейзеноуз убежать.

Но разве шестнадцатилетняя девочка, которая учится в школе уже давно, так поступит? Только если произошло что-то немыслимое.

Может, она отправилась в прачечную не для того, чтобы забрать что-то, а чтобы оставить там что-то. Но какая необходимость была делать это вечером и почему это нельзя было подержать в ее комнате до следующего дня?

— В какой день недели проводился этот бал? — спросила я.

— В субботу. Он всегда проходит по субботам.

Прачечная почти наверняка закрывается на выходные, и поэтому дело кажется еще более странным. Возможно ли, что Брейзеноуз тайком ушла с бала изящных искусств, чтобы с кем-то встретиться?

И почему в прачечной? Почему не в обычной комнате, или в вестибюле, или в дюжине других мест, где двое могут поговорить без риска, что им помешают?

— У Брейзеноуз были близкие подруги? — задала я следующий вопрос.

— Нет, — ответила Скарлетт. — Она была чертовски популярна. Играла в бадминтон, сквош и теннис. Каталась на велосипеде, вязала, шила, рисовала карандашами и акварелью. Была членом театрального кружка и дискуссионного клуба, а еще редактором «Новой метлы» — это наша школьная газета.

Мне показалось или я слышу нотки раздражения в голосе Скарлетт? И не могу не обратить внимание на то, что она все время говорит в прошедшем времени. Но возможно, это неизбежно, когда речь идет о ком-то, кого не видел два года.

— А ты к ней как относилась? — спросила я. Даффи бы мной гордилась. Это вопрос-ловушка в лучших традициях ее любимого Зигмунда Фрейда.

— Думаю, она была нормальная, — ответила Скарлетт. — Хотя на ее фоне мы все плохо выглядели.

А потом она добавила:

— Примерно так же, как и…

И замолчала.

— Да?

— О, ничего.

Я лизнула кончик своего мысленного карандаша и сделала заметку: «Вопрос: Брейзеноуз ненавидели из-за ее ума? В точности как Харриет и Флавию?»

— Как ты думаешь, что с ней случилось? — продолжила я, прощупывая почву.

И я снова подумала, каким чудесным образом время может замедляться и двигаться, словно приливная волна, словно стрела, застывшая в полете на полпути к цели.

Мой мозг перескочил к вечеру моего приезда в школу; к завернутому в флаг трупу, выпавшему из моего камина. К зловещему черепу, отделившемуся от тела и подкатившемуся к моим ногам.

Опознала ли его Коллингсвуд? Маловероятно, с учетом состояния трупа. Но если да… предположим, она опознала…

Сказала ли она кому-нибудь об этом?

Мы до сих пор не слышали — ни от инспектора Грейвенхерста, ни из новостей, — что труп идентифицирован. Во всех спальнях по утрам включалось радио, вряд ли мы пропустили бы такое известие. Значит, полиция либо придерживает информацию, поскольку не может найти ближайшего родственника, либо не знает.

Кстати, с той ужасной, но совершенно завораживающей ночи я ни разу не видела Коллингсвуд.

Все эти мысли промелькнули в моем мозгу, пока я ждала ответа Скарлетт.

Ей, казалось, было трудно заговорить.

— Я думаю… — наконец произнесла она, и ее глаза были огромными и влажными, как очищенные от кожицы виноградины. — Думаю, что она…

ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ!

С берега донеслись три резких свистка. Мисс Моут co своего кресла нетерпеливо и призывно жестикулировала.

Шестерка и Семерка смешались, когда обе команды гурьбой начали подниматься вверх по склону. Под вязом Скарлетт и я медленно встали на ноги. Она заботливо положила мне руку на плечи, поддерживая больную бедняжку Флавию, и мы неуклюже побрели вслед за остальными.

На полпути к берегу, притворившись, что она потеряла равновесие, она так близко наклонилась к моему лицу, что я почувствовала на щеке ее горячее дыхание.

— Вопросы, — выдохнула она мне в ухо. — Она задавала слишком много вопросов.

Из автобуса достали припасы, и мы набросились на розовые ломтики консервированной свинины, вареные яйца и бразильские орехи, запивая все это молоком из оцинкованного бидона, слишком долго простоявшего на солнце.

Дрюс и Траут без приглашения плюхнулись по бокам от меня. В будущем, решила я, надо взять за правило никогда не садиться первой. Если бы тетушка Фелисити была здесь, она бы наверняка заметила, что терпение до некоторой степени гарантирует выбор. Должно быть, у нее в запасе нашлась бы сложная математическая формула, с помощью которой можно высчитать оптимальное время, когда нужно садиться в компании из тринадцати девочек.

Как же мне ее не хватает.

Я размышляла, как в это уравнение впишется мисс Моут со своим креслом, когда осознала, что ко мне обращается Дрюс.

— Ну и каково это — быть дэбэ? — повторила она.

— Прошу прощения?

— Не заставляй меня разжевывать. Каково это — быть дэбэ? Ну знаешь, Д. Б. — дочерью богини?

Траут упала в траву, беспомощно закашлявшись от смеха в ответ на остроумие своей повелительницы.

— А! — засмеялась я, надеюсь, беззаботно. — Полагаю, все равно что быть Д. О. Б.

И предоставила ей ломать голову, что бы это значило.

Лицо Дрюс помрачнело, потом снова прояснилось, и она выдавила улыбку.

— Послушай, — льстиво сказала она, — я хотела спросить, ты одна из нас?

— Нас? — переспросила я и воспользовалась маской номер семь — деревенской дурочки.

— Да… ну знаешь… нас.

Мне показалось или в последнем слове послышалось шипение?

Разумеется, я понимала, что это может быть официальная проверка моей способности держать язык за зубами, когда дело касается обмена личной информацией.

— Ну же, — выпалила Траут, — ты же пансионерка, верно? Как и мы. Ты должна знать.

Дрюс выстрелила в нее ядовитым взглядом, и Траут начала яростно копать в грязи ямку концом прутика.

— Ну? — настойчиво повторила Дрюс.

— Что ну? — спросила я. Деревенскую дурочку так просто врасплох не застанешь.

— Не надо прикидываться идиоткой, — отрезала она.

Если бы она знала, как близка к истине.

— Извини, — сказала я, протягивая руки ладонями вверх и втягивая голову в плечи. — Если ты имеешь в виду, что я ученица академии мисс Бодикот или что я в четвертом классе, тогда ответ очевиден — да. В противном случае я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Мне стоило бы не говорить слово «очевиден».

— Ладно, — отозвалась она. — Теперь все понятно.

И подкрепив свои слова действиями, она встала.

— Пойдем, Траут, — велела она. — Пересядем. Тут воняет.

Они отошли с напряженными спинами, словно парочка ветхозаветных принцесс, в тень другого дерева, где сели, отвернувшись от меня.

— Фу, — раздался голос сзади меня. — Не обращай внимания на этих тупиц.

Это оказалась Гремли, невысокая девочка, которая тоже принимала участие в спиритическом сеансе в комнате Джумбо.

Она присела на корточки рядом со мной, сорвала травинку и начала ее задумчиво жевать.

— Я наблюдала за тобой, — продолжила она. — Ты нормальная.

— Спасибо, — ответила я, не зная, что еще сказать.

Мы долго сидели в молчании, не глядя друг на друга, а потом Гремли снова заговорила:

— Могу сказать, что ты из тех, кто любит сэндвичи с фазаном.

Мир замер. Мое сердце остановилось.

Сэндвичи с фазаном! Те самые слова, которые пять месяцев назад на полустанке Букшоу сказал мне Уинстон Черчилль. Те самые слова, которые произнесла на камеру моя мать Харриет де Люс, — я нашла эту пленку на чердаке в Букшоу.

Сэндвичи с фазаном: секретные слова, которые указывали, что произносящий их — член Гнезда.

«Эту фразу выбрали не случайно, — объяснила мне тетушка Фелисити. — Она ничего не значит для постороннего слушателя, но служит ясным указанием на опасность для посвященного».

Гремли произнесла ее очень естественно — почти чересчур. Она предупреждала меня или просто давала знать о себе?

Я пыталась скрыть свою панику, окидывая взглядом маленькие группки девочек, сидящих там и сям на траве. Кто-нибудь что-то заметил?

Кажется, никто не обращал на нас ни малейшего внимания.

— Я да, — продолжила она, как будто ничего не произошло. — Приятное разнообразие после обычных сэндвичей с огурцом и влажным латуком. Однако ореховое масло и банан — мой любимый. Хотя так далеко к северу это довольно экзотичная еда, не так ли?

Неужели это то же самое скорчившееся создание, которое что-то бормотало над доской Уиджа? Если да, она просто волшебница маскировки, и я преисполнилась восхищением.

— Да, — ответила я с улыбкой, — фазан очень вкусен.

И мы обе захихикали. Просто две обыкновенные девочки на пикнике солнечным днем, смакующие миллионы непроизнесенных слов.

А потом снова раздался раздражающий свисток мисс Моут.

ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ! ФЬЮИТЬ!

— Девочки! Девочки! Девочки!

Эта проклятая женщина все делает по три раза? Мой мозг вскипел при мысли об этом.

— Построиться в колонну — и вперед!

Ее вытянутый палец указывал в сторону скопления домиков к югу от нас.

— Да-дит-да-дит, — проговорила Гремли, имитируя писк радиостанции, передающей сигналы с корабля на берег, — дит-да-дит… дит-да… дит-да-да-дит.

Хотя я не смогла расшифровать ее код, я поняла значение по ее интонациям и непокорному выражению лица.

Мисс Моут бросила на нас кислый взгляд, но ничего не сказала.

Когда мы подошли к домикам, возникла проблема с ключами, и водитель автобуса был послан за ними. Пока мы стояли на солнце и ждали, Гремли едва заметно подняла бровь и я не смогла сдержать ответную улыбку. Временами брови говорят громче, чем слова. Мы обе хорошо знали, что даже с руками в гипсе можем в два счета открыть эти замки.

Две старшие и самые крупные девочки подняли кресло мисс Моут и перенесли его через порог в странной имитации брачного обряда, который я видела в кино. Однако в этот раз нас не ждала бутылка шампанского и свет не погас: в домике имелось с полдюжины неустойчивых столиков со складными стульями, пузатая железная плита с изогнутой трубой, а с балки свисала птичья клетка.

Здесь пахло застарелой пылью, штукатуркой и влагой.

В воздухе повисла странная неловкость.

По непонятным причинам я чувствовала себя так, как мог чувствовать себя Джек, когда, взобравшись по бобовому стеблю, он был вынужден прятаться, едва дыша, в буфете на кухне великана. Знаю, это звучит странно, но это самое точное описание, которое я могу дать напряженной обстановке этого места: будто что-то невидимое притаилось и ждет…

Мисс Моут начала выдвигать ящики высокого рабочего стола и доставать большое количество перепутанных кабелей, телеграфные ключи и наушники, которые она предъявила нам с таким видом, будто это сокровища царя Соломона.

— Дит-дит-дит-да! — ликующе произнесла Гремли. — Я же тебе говорила!

Я совершенно точно поняла, что она выпевает букву V — первую букву в слове Victory, победа, тот рисунок из четырех нот, который Бетховен использовал в начале своей Пятой симфонии.

Неожиданно меня охватила сильная тоска по дому. На меня нахлынули образы отца, Фели, Даффи и меня (в возрасте шести лет) и воспоминания о том, как мы сидели в гостиной Букшоу и слушали эти звуки судьбы по радио. Мне следовало знать, как сказала бы Даффи, что они предвещают недоброе.

Но уже слишком поздно для слез. За всю свою жизнь не могу припомнить ни одного момента, когда мне было бы так одиноко. Я подумала, что меня стошнит, и на этот раз взаправду.

Я притворилась, что вытираю соринку, попавшую в глаз. Потрясенная, я села за стол, не в состоянии говорить и чувствуя вкус пепла во рту.

— По двое, — скомандовала мисс Моут, и я схватила Гремли за руку, пока это не сделал кто-то другой.

Мы сели друг напротив друга за стол, на котором кто-то вырезал перочинным ножом: «Здесь была Килрой» и многие другие вещи, которые я не стану повторять. Джумбо достала карандаши и бумагу из холщового мешка, выглядевшего ровесником Трои, и раздала нам всем.

— Я отправляю, ты принимаешь, — сказала мне Гремли. — Я это уже делала. Так легче.

Она протянула мне карточку с напечатанными на ней буквами алфавита и обозначениями:

И так далее.

Я надела наушники, воткнула провод в старый приемник, и Гремли отстучала первое послание:

Точка-точка-тире-точка.

Я посмотрела на карточку и поняла, что это буква Ф.

Точка-тире-точка-точка. Л.

Точка-тире. А.

Она отстукивала мое имя. Это легко.

Я уже знала, что будет дальше: точка-тире-тире — В.

Я улыбнулась, давая ей понять, что догадалась, и взяла карандаш. Гремли сделала почти неуловимое отрицательное движение головой.

Тире-точка… точка… тире, — отстучала она.

Нет. Мне нельзя это записывать.

Я прижала к ушам холодные чаши наушников. Больше никто не слышал точки и тире. По крайней мере, я на это надеялась. Учитывая, что в этой комнате шесть девочек стучат ключом одновременно, вряд ли кто-то может расшифровать звуки отдельного ключа.

«Н-И-К-О-М-У-Н-Е-Д-О-В-Е-Р-Я-Й», — отстучала Гремли.

Я не сразу расшифровала ее послание, и она, должно быть, заметила мое замешательство.

«Никому, — снова отстучала она. — Держись подальше от…»

— Ну? — внезапно произнесла мисс Моут, хлопая ладонью по нашему столу, чтобы привлечь наше внимание. — Как ваши успехи?

Я подпрыгнула от неожиданности. Ни одна из нас не слышала ее приближения.

Я сдернула наушники.

— Гремли телеграфировала мое имя: Ф-Л-А-В-И-Я, — ответила я. — Как это мило!

На миг я подумала, не процитировать ли мне из Гильберта и Салливана:

Легкий дождик, начавшийся, когда мы вышли из домика, превратился в ливень. Пара ленивых дворников стирала потоки воды с лобового стекла, и внезапно похолодало. Короткие рукава не грели, и я обняла себя руками.

Гремли не стала садиться рядом со мной в автобусе. Напротив: она ушла в дальний конец и устроилась рядом с мисс Моут, оставив меня рядом с водителем делать вид, будто я восхищаюсь красотами пейзажа, состоявшего преимущественно из высоких вязов посреди заливаемых дождем полей, мелькающих озер и изредка встречающихся свалок, где ржавели груды некогда любимых автомобилей.

Мне снова вспомнилось выражение «сбитая с толку». Оно означало, главным образом, утрату границ, что и случилось со мной.

Выброшенная из отчего дома, сосланная в чужую страну и теперь лишенная даже невнятного бормотания одноклассниц, я была одна в целом мире, оставленная на милость малейшего дуновения ветерка.

Мне надо сфокусироваться на чем-то за пределами себя самой: восстановить научный взгляд на мир и успокоить свою душу.

Но с чего начать?

«Никому не доверяй», — сказали мне мисс Фолторн и Гремли, и если подумать рационально, то это относилось и к ним обоим.

На преподавательский состав академии я должна производить впечатление способной ученицы; для однокашниц я должна быть скучной невидимкой.

Есть только один способ достичь этого без особенных усилий.

С шоком порой приходит наэлектризованное молчание: невыносимое, но при этом ты не в состоянии его нарушить. Я не шевелилась, уставившись на Коллингсвуд, а она смотрела на меня, и казалось, прошла вечность.

Я медленно пошла обратно, ставя одну ногу перед другой: топ-топ-топая к ней, словно безжалостный зомби.

— Скажи мне, — попросила я, видимо, слишком грубо, потому что Коллингсвуд сразу разрыдалась.

— Не могу, — всхлипывала она, — просто не могу.

И меня тут же выбросило в тот момент, когда она и труп вывалились из камина. Как жестоко я с ней тогда обращалась!

«Заткнись», — сказала я тогда и заявила, что у нее текут слюни, и все это время безголовое тело лежало перед нами на полу.

И кто вызвал сочувствие? «Бедная, маленькая, одинокая, несчастная Флавия де Люс», как сказала мисс Фолторн, в то время как бедную, маленькую, одинокую, несчастную Коллингсвуд уводили, чтобы запереть в лазарете.

В этом не просто не было никакого смысла, более того, все это быстро превращалось в ночной кошмар.

К тому времени, как я приблизилась к Коллингсвуд, я испугалась больше, чем могла вообразить.

— Все равно скажи, — произнесла я, сжимая ее руку в своих ладонях, и мы обе залились слезами.

— Не могу, — прошептала она, сжимаясь, и в ее глазах я прочитала, что это правда. Сказав мне, что она знает, чей труп, она уже перешла границы. Это дорого ей стоило, и сейчас — по крайней мере, сейчас — ей нечем больше поделиться.

Чем можно было так напугать эту девочку и так эффективно заставить ее умолкнуть? Может быть, труп — это пример, что случается с теми, кто болтает?

— Что, если я задам тебе парочку вопросов? — спросила я в приступе внезапного вдохновения. — Таким образом ты сама ничего не будешь рассказывать.

Она покачала головой, и я поняла, что мне придется выяснять все самостоятельно.

Я открыла дверь, и мое сердце остановилось.

Джумбо сидела на моей кровати и листала мой дневник. Как давно она здесь? Много ли прочитала?

Я остановилась у бассейна с золотыми рыбками лишь на пару секунд, чтобы избавиться от ненужных монет. У меня есть парочка недостатков, но воровство из источника желаний не входит в их число. То, что я потратила, верну при первой же возможности.

— Очень любопытно, — произнесла она, переворачивая страницу. — Очень информативно.

— Любопытно? — переспросила я, бросая взгляд на страницу. Если она добралась до моих записей, я погибла.

— Сочинение об Уильяме Палмере… зловещий тип, не так ли?

— Мисс Фолторн задала мне его, — ответила я. — На самом деле довольно скучная история.

— Однако ты провела выдающееся исследование. Как ты умудрилась выкопать всю эту информацию?

— О, я просто недавно читала в библиотеке книгу об этом человеке. Довольно подробную. Кое-что мне запомнилось.

Она придет в ужас, если узнает правду.

— Гммм, — протянула она, возвращая мне записную книжку. — Итак, о чем же ты хотела поговорить? Ты сказала, тебе нужен мой совет.

— Да, — подтвердила я. — Откровенно говоря, я нацелилась на твое место. После того как ты покинешь школу, разумеется, но я должна признаться, что хочу стать старостой в мисс Бодикот. Буду благодарна за любой совет.

Джумбо была захвачена врасплох.

— Думаю, что наилучший способ — выиграть как можно больше медалей и наград. Конечно, у меня много времени, и если начать пораньше…

— Постой-ка, — сказала Джумбо. — Дело не только в медалях, знаешь ли.

— Да, — согласилась я, — но надо с чего-то начать. Солидная академическая работа, науки и прочее плюс кучка медалей дадут мне шанс. Скарлетт сказала мне, что получила награду за стирку и глажку.

— Ты хочешь проводить дни, как она, шатаясь с разрешением на освобождение от уроков ради стирки и награды, приколотой к пиджаку?

— Ой, нет, — сказала я, хотя на самом деле имела в виду «да». — Но я думала, ты можешь мне посоветовать, какие медали можно получить. Боюсь, я не сильна в спорте, но я очень хороша по части химии и религии.

Насчет религии — это была наглая ложь, но она сработала.

— Ха! — воскликнула Джумбо. — Что ж, если тебя интересует теология, ты пришла в правильное место. Женская академия мисс Бодикот настолько тесно связана с церковью, что…

— Что достаточно табуретки, чтобы вознестись на небеса, — подхватила я. — Да, я это где-то слышала.

— В таком случае есть епископская медаль за знание Нового Завета, награда Таннера за исследование на тему пророчеств Ветхого Завета, Святой Михаил за историю церкви, Дочери Марии за отличное знание основ древнегреческого и латыни и Хукер за герменевтику.

— Боже мой! — воскликнула я, и мы обе расхохотались.

— Но сейчас получить их никто не стремится. Хукера не давали с тех времен, когда мисс Бодикот была еще жива. Но если тебя интересует теология, стирка и глажка вряд ли тебе помогут.

— Нет, полагаю, что нет. А у тебя есть какие-то из этих медалей?

Джумбо фыркнула.

— Боже упаси. Мой конек — это хоккей. Я хочу выиграть то, из чего можно выпить шампанского. Или хотя бы пива.

— За святого Михаила серебряную чашу не дают? — спросила я с ноткой лукавства.

— Даже близко нет, — ответила она. — Обычно дают Библию с дарственной надписью и серебряную подвеску на шнурке.

— А когда ее последний раз давали?

Ее лицо утратило всякое выражение. О, этот дар читать мысли!

— Два года назад, — сказала она. — Послушай, мне надо бежать. Я обещала Кингсбери помочь с починкой сетей. Не хочу заставлять ее ждать слишком долго — это грязная работа.

— Хорошо, спасибо, — ответила я и добавила: — О, кстати, все же кто из учениц его получил? В смысле, святого Михаила. Я бы попросила у нее совета.

В считаные секунды лицо Джумбо потемнело, словно небо, затянутое облаками.

— Тебе это не поможет, — сказала она. — Ее здесь больше нет.

«Это случайно не Кларисса Брейзеноуз?» — хотела было спросить я, но сдержалась, хоть и с большим трудом.

— Пора бежать, — повторила Джумбо, заканчивая разговор.

Когда она вышла из комнаты, я сделала глубокий вдох. Не выдала ли я себя? Не была ли слишком обеспокоена? Вела ли я себя естественно?

Я медленно приблизилась к окну, собираясь проследить за Джумбо, когда она выйдет на хоккейное поле. По пути краешком глаза я кое-что заметила на столе.

Письмо. Конверт с британской маркой на мое имя.

Безошибочно узнаваемый почерк.

Я разорвала конверт и схватила сложенные страницы.

Но что-то остановило мою руку.

Это не то письмо, которое следует читать в душной комнате. Его надо отнести на свежий воздух и читать под открытым небом. Его следует смаковать, каждое слово перечитывать снова и снова, запоминать и прятать в глубине души.

Я медленно спустилась по черной лестнице, наверное, по следам Джумбо. Должно быть, это она принесла письмо в мою комнату и забыла сказать об этом.

Вся корреспонденция в мисс Бодикот складывалась в маленькие ящички в отсеке возле телефона. По запросу Фицгиббон, надев фланелевые нарукавники и зеленую фуражку с козырьком, исполняла роль почтальона и из своего импровизированного окошка выдавала девочкам письма и посылки, пришедшие на их имя.

Обычно почты было довольно много. У девочек из мисс Бодикот имелись родители, заваливавшие их новостями, открытками из экзотических мест и большими корзинами с запрещенными фруктами, сладостями, джемами и крекерами.

Я до сих пор ничего не получала. Неоднократно отстояв длинную очередь у окошка и не получив ни единого письма, я просто перестала ждать. Неприятно и очевидно, причем не только для меня, но и для всей школы, что на этой планете никому нет дела до Флавии де Люс.

Завернув за угол прачечной, вдалеке я увидела Джумбо, которая торопилась к сетям. С той стороны донеслись радостные приветственные восклицания Кингсбери.

Я сразу же изменила направление и вернулась на маленький дворик, где нелегальное курение было хоть и не разрешено, но на него смотрели сквозь пальцы.

К счастью, здесь никого не было.

Я уселась на деревянную скамейку и вытащила письмо, которое перед этим спрятала у сердца. Дрожащими руками я развернула страницы.

Воздух внезапно сгустился и стал непригодным для дыхания — или это просто игра моего воображения?

Миссис Баннерман и я уставились друг на друга, не в силах — или не желая — отвести взгляд.

Я зашла слишком далеко? Перегнула палку? По опыту я знала, что это обычно случается, когда ты наименее уверена в себе.

Какой юной выглядела мисс Баннерман в этот долгий миг! Аккуратно уложенные волосы, со вкусом подобранная помада (почти незаметная, какой и должна быть помада, особенно если ее используют вопреки правилам) — мисс Баннерман казалась ровесницей моей сестры Фели, как я заметила еще во время первого завтрака в академии. Трудно поверить, что эту сдержанную молодую женщину судили за убийство и оправдали.

Потом она внезапно заговорила. Чары разрушились.

— Завтра утром, — произнесла она. — Обычное время и место.

И с этими словами она ушла.

Я до сих пор ни словом не упомянула церковь и часовню, надеясь, что меня минует чаша сия. Женская академия мисс Бодикот, находясь на короткой ноге с Церковью Англии, или англиканской церковью, как ее называют тут, в колониях (или епископальной к югу от границы, в Соединенных Штатах Америки), исполняла все полагающиеся ритуалы: ежеутреннее богослужение, проводившееся в том месте, где в монастыре располагалась часовня, торжественная линейка по воскресеньям и поход в ближайший собор для получения полной дозы Священного Писания и унылых предостережений.

Я сказала «торжественная линейка»? Мне следовало бы выразиться точнее: торжественная потасовка. Легче надрессировать свору охотничьих гончих петь ораторию Баха, чем заставить стайку девочек шествовать правильной колонной по широкой улице пред очами всей честной публики, и чтобы при этом никто не выкинул какое-нибудь коленце.

Обычный порядок был таков: во главе построения — мисс Фолторн и преподаватели, следом идут девочки, располагаясь по классам — от первого до шестого, и Джумбо в качестве старосты замыкает колонну.

Вокруг Джумбо обычно собирались преступницы, пользовавшиеся возможностью вволю покурить на свежем воздухе: Фабиан, ван Арк и парочка нарушительниц помоложе, учившихся затягиваться.

Поэтому в конце колонны постоянно и обильно кашляли, отхаркивались и сплевывали.

Время от времени мы встречали прогуливающихся людей или догоняли взрослых прихожан, двигавшихся в том же направлении и порой смотревших в ужасе на то, что должно было напоминать прогулку пациентов Торонтского бесплатного госпиталя для туберкулезных больных.

— Это просто еда! — задыхалась ван Арк, стуча себя по груди, когда мы шли мимо. — Просто язык и бобы. — Что не объясняло сигаретный дым, поднимавшийся из уголков ее рта.

Хотя я вышла вместе с четвертым классом, мне постепенно удалось перебраться в конец колонны благодаря простому приемчику: я два раза останавливалась якобы завязать шнурки. Я присоединилась к колонне как раз в тот момент, когда подошла Скарлетт.

— Точка-тире-тире-точка, точка-тире-точка, точка-точка, точка-тире-тире, точка, тире, — сказала я. «Привет».

— Тире-тире-тире-тире, тире-тире-тире-тире, тире-тире-тире-тире, — ответила она. «Ш-ш-ш».

Минуту мы шли в молчании, а потом я прошептала:

— Как думаешь, что с ней случилось? С Брейзеноуз?

Она уставилась на меня огромными глазами.

— Не могу тебе сказать, — отозвалась она. — Так что перестань спрашивать.

В этом не было ни малейшего смысла. В лагере Скарлетт с удовольствием болтала о том, что на днях поздно вечером видела девочку, предположительно пропавшую два года назад, а теперь не хотела даже предположить, в чем дело.

Чего — или кого? — она боится?

У меня не оставалось выбора, кроме как выложить все карты на стол. Рискованно, но другого пути нет. Это мой долг.

Тетушка Фелисити не раз читала мне лекции на тему моего фамильного долга.

«Твой долг станет для тебя так ясен, как будто это белая линия, начертанная посреди дороги, — говорила она. — Ты должна следовать ему, Флавия».

Слова моей пожилой тетушки так четко прозвучали у меня в голове, словно она шла рядом со мной.

«Даже если дело идет к убийству?» — спросила тогда я.

«Даже если дело идет к убийству».

Что ж, дело привело к убийству, не так ли? Этот обуглившийся обезглавленный труп девушки, кем бы она ни была, который вывалился из моего камина и прокатился по полу, явно не жертва самоубийства.

Я сделала глубокий вдох, подалась к Скарлетт и прошептала ей на ухо:

— А ты тоже пристрастилась к сэндвичам с фазаном?

Эти слова произвели на Амелию Скарлетт поразительное воздействие. От ее лица отхлынула вся кровь. Она остановилась так неожиданно, что Фабиан, шедшая следом за ней, налетела на нее, упала на колени и, увидев, что порвала колготки, произнесла слово, которое не полагается знать девочке из женской академии мисс Бодикот.

Я сразу же поняла, что сделала ошибку.

— Живее, дурочки, — сказала Джумбо. — Из-за вас мы все потеряем очки. Идите в конце колонны.

Таким образом мы со Скарлетт оказались замыкающими и шли молча, словно воды в рот набрали, плечом к плечу, но не зная, что сказать друг другу.

Пройдя ярдов сто в расстроенных чувствах, она ускорила шаг и через некоторое время потерялась среди четвероклассниц.

Полагаю, мне стоило бы закричать, но я не смогла. Вместо этого я как завороженная наблюдала, как инспектор кивнул и скрылся за дверью.

Явившийся незваным гостем в пустую школу и пойманный на горячем, он хотел убраться отсюда как можно скорее.

И я осталась наедине с Рейнсмитами.

Выбор у меня был невелик. Поскольку недавние обстоятельства привели к тому, что я снова начала грызть ногти, в качестве оружия у меня оставались только кулаки и ноги.

Какая жалость, что я не выудила из Доггера больше подробностей о системе джиу-джитсу «Кано», которую, как он признался, он когда-то изучал. Сейчас мне бы пригодилось знание парочки смертельных ударов: быстрый тычок туда и рассчитанный выпад сюда — и гнусные Рейнсмиты валялись бы без сознания.

Но грустная правда заключается в том, что я была совершенно ошарашена при мысли о том, что Дорси Рейнсмит — Дорси Рейнсмит! — не просто доктор, но и патологоанатом, осматривавший тело из камина, и мой мозг подвергся глубокой заморозке, которую, должно быть, испытывал только капитан Скотт в Антарктиде.

— Ух! — вот и все, что я сумела из себя выдавить.

Тем временем Дорси медленно и осторожно стекала по ступенькам с таким видом, будто приближается к извивающейся на обочине гремучей змее, которую переехал автомобиль.

У меня возникло жуткое чувство, что она сейчас достанет откуда-то из своего обширного наряда одеяло и набросит его мне на голову.

Ее рот беззвучно шевелился.

И тут я осознала, что она обращается ко мне, а я не слушаю.

— …очень сильный шок, — говорила она.

Шок? О ком она говорит? О Коллингсвуд? Или обо мне?

Они собираются завернуть меня во влажную простыню и напичкать хлоралгидратом? Флавию де Люс тоже поджидает камин?

Только сейчас я наконец осознала, как же далеко я от дома, насколько я растеряна и как мне не хватает возможности выспаться. В привычных обстоятельствах я бы уже воздала Рейнсмитам по заслугам и отряхивала руки — но не в этот раз. Я знала, что сражаюсь за собственную жизнь.

Я начала медленно пятиться от спускающейся Дорси, шаг в шаг, словно в смертельном танго, все ближе и ближе подходя к двери.

— Постой, — сказала она. — Ты не понимаешь.

О, я понимаю, мисс Снотворное. Я слишком хорошо все понимаю.

Обычный человек редко задумывается о том, что с ним может сотворить парочка склонных к убийствам докторов. От одной этой мысли кровь стынет в жилах.

Например, они могут удалить мои органы — медленно, по одному, пока на секционном столе останутся только мои глазные яблоки, бешено вращающиеся в поисках исчезнувших рук и ног.

Или, например, они могут… но довольно!

Я знала, что у меня будет только один шанс — один-единственный — выкрутиться из неприятного положения.

Бежать? Напасть? Или использовать свои мозги.

Решение пришло легко.

— Папочка! — воскликнула я, бросив взгляд в пустой коридор. — Посмотри, кто тут. Мистер и миссис Рейнсмит!

В реальности, если бы я только попробовала назвать отца папочкой, мы бы оба умерли от ужаса на месте. Но это не реальная жизнь — это импровизированный театр, в котором я пытаюсь спасти свою шкуру.

И с этим жутким словом «папочка» на устах я неторопливо с распростертыми объятиями пошла к моему невидимому родителю, который находился, так сказать, за кулисами.

— Надеюсь, полет не слишком утомил тебя? — громко спросила я, оказавшись за пределами их поля зрения.

Сработало!

Насколько я могла судить, Рейнсмиты застыли на лестнице, не шевеля ни единым мускулом, пока я не вышла потихоньку через черный ход и не добралась до прачечной.

Ключ, который я присвоила, позволил мне в три секунды — я считала — попасть в этот адский храм чистоты (эту фразочку я позаимствовала у Даффи, которая всегда называла так «Армфилдс» — единственную лондонскую химчистку, которой отец доверял свой ветхий гардероб, за исключением белья — его разрешалось стирать, гладить, крахмалить и складывать аккуратными стопками исключительно миссис Мюллет).

И снова мое сердце сжалось от боли. Я сглотнула и окинула взглядом огромное помещение прачечной.

Запри дверь! — скомандовал внутренний голос, и я повиновалась.

Дело было в воскресенье, так что в прачечной было холодно и неприветливо и, поскольку стиральные машины и бойлеры были отключены, тут было тихо, как в могиле.

Я вздрогнула. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой нарушительницей, а это говорит о многом.

Минуту или две я неподвижно стояла, прислушиваясь. Ни звука. Наверняка, даже если у Рейнсмитов хватило бы пороху последовать за мной, я бы услышала шаги — благодаря гравию на дорожке.

Тем временем я вполне могу извлечь пользу из того, что я оказалась заперта в прачечной и проведу здесь некоторое время.

Что может послужить лучшим поводом для хорошенького славного обыска?

В мой первый визит в эту адскую дыру я мельком заметила маленькую комнатушку в углу — на самом деле не более чем отсек, — похожую на кабинет.

Вполне можно начать оттуда.

Старый деревянный стол с древним телефонным аппаратом и механический стул с торчащими пружинами занимали почти все место. На задней стене были полки, заставленные бухгалтерскими книгами, переплетенными в лен, с указанием временного диапазона на корешках: 1943-46, 1931-35 и так далее.

Я по очереди вытащила все ящики стола. Из шести два были пусты, а в остальных шести хранилась всякая ерунда: печати, чернила, заплесневевшие останки сэндвича с сыром в вощеной бумаге, бутылка с лосьоном «Джергенс», аспирин, пара резиновых перчаток и две книжки в мягкой обложке с загнутыми страницами: «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги и «Как перестать беспокоиться и начать жить» его же.

Не очень вдохновляет.

Но в нижнем правом ящике обнаружился пухлый телефонный справочник, его обложка завернулась вверх и застряла в направляющем рельсе. Я не могла достать его и заглянуть за него, не встав на четвереньки на антисанитарный каменный пол.

Выгнув локоть под немыслимым углом, я умудрилась засунуть ладонь под застрявшую книгу. Мои пальцы нащупали что-то пушистое.

Первая мысль моя была, что это дохлая мышь: она грызла сэндвич с сыром и отравилась плесенью или с ней случился анафилактический шок.

Я поборола девчачий порыв отдернуть руку и закричать. Просунула пальцы еще глубже, сомкнула их вокруг предмета и вытащила его.

Это оказался носок — красный шерстяной носок. И я сразу же вспомнила, что уже видела такой.

Я внимательно его рассмотрела и вернула на место в ящик. Не со всех тканей можно снять отпечатки пальцев, и шерсть для этого подходит меньше всего. Но я увидела все, что хотела, и обвинения в небрежном обращении с уликами мне ни к чему.

Кроме того, нет смысла брать с собой носок, чтобы сравнить его с тем, который находится в морге.

Переключив внимание на полки с гроссбухами, я взяла последнюю книгу справа, датированную 1950 годом и еще не законченную.

Переплет дохнул пылью и хрустнул, когда я открыла книгу, и в нос мне ударили запахи пота и застарелого крахмала. Это оказалась стиральная опись женской академии мисс Бодикот.

Может ли она пригодиться в моем расследовании? Я припомнила, как однажды миссис Мюллет сказала мне в ответ на презрительную шутку в адрес ее цинковых тазов: «Не смейте воротить нос от своей прачки, мисс, — отрезала она в редком приступе гнева. — Мы знаем, что вы едите, что вы пьете и чем занимаетесь. Стиральная доска может многое рассказать».

Тогда я не поняла, что она имеет в виду, но запомнила эти любопытные слова на будущее, и, кажется, настал их час.

Я пролистала гроссбух. Каждая страница была расчерчена на пять колонок: «Дата», «Имя», «Предмет», «Заметки» и «Стоимость».

Например: 10 сент. 1951, Скарлетт, А., шерст. св. 2, пнтл. 2, колг. 2, блз, плтк. 2, пжм… $1,85.

Из этой записи я поняла, что родителям Амелии Скарлетт выставлен счет на один доллар восемьдесят пять центов за стирку двух шерстяных свитеров, двух пар панталон (предмет туалета, который, как я думала, в наши дни встречается только в неприличных стихах и еще более неприличных песенках), двух пар колготок, блузки, двух носовых платков и пижамы.

Эта запись была из недавних — чуть больше месяца назад.

Что могут рассказать записи двухлетней давности, например сделанные после бала изящных искусств? Наверняка такое выдающееся событие не прошло без пары пролитых стаканов пунша или лимонада.

Я взяла предыдущую книгу. На обложке были наклеены календари 1947, 1948 и 1949 года, некоторые даты были выделены чернилами.

Да, вот он, июнь 1949 года, в котором было четыре субботы: пятое, двенадцатое, девятнадцатое и двадцать шестое число. Бал изящных искусств должен был проходить в одну из них. Но в какую?

До и после девятнадцатого июня было большое количество записей: люди стирали одежду перед балом и после, предположила я. Здесь с поразительным количеством подробностей были записаны все дефекты и пятна повседневной жизни. Например, Доксон М. пролила соляную кислоту на свою блузку во время урока химии; Джонсон С. порвала блузку о проволоку во время массового кросса; а кто-то по фамилии Тервиллигер А. упал с лестницы с двумя фруктовыми пирожными в кармане. Все это было записано в ужасающих, комичных, завораживающих подробностях.

Когда мой взгляд упал на шестое июля, внимание мое привлекло знакомое имя: Брейзеноуз К.

Кларисса Брейзеноуз.

Постойте-ка! Разве она не пропала несколькими неделями ранее? Ночью после бала изящных искусств? И не появилась снова два года спустя — по крайней мере, если верить словам Скарлетт накануне нашей поездки в лагерь? По совпадению, в этот же день я прогуливалась по кладбищу в обществе мисс Фолторн, а на следующий у меня был первый урок химии с мисс Баннерман.

Есть ли тут связь?

Где она была последние шестьсот с лишним дней? И кстати, где она сейчас?

Предположим, что Кларисса Брейзеноуз жива и не стала привидением, вряд ли это ее тело вывалилось из моего камина.

Чье же тогда?

В моем мозгу клубились мысли, словно змеи в яме.

Например, я до сих пор не видела ни единой записи о стирке белья преподавательского состава. Может, они должны сами стирать свои вещи, но насколько это вероятно? Любое учреждение с такой огромной прачечной, как мисс Бодикот, вряд ли откажет своим преподавателям в такой услуге.

Быстрый поиск на полках обнаружил том без пометок.

Ага! Вот оно: Фолторн, Паддикомб, Моут, Баннерман, Фицгиббон — вот они, школьные шишки во всей своей бельевой красе.

Я радовалась примерно секунд шесть с половиной, пока не обнаружила, что в этом гроссбухе нет никаких информативных деталей, в отличие от учениц. Здесь были просто списки вещей, что понятно, поскольку их владельцы не платили за услуги прачечной.

Но чего я ожидала? Пятен цианистого калия на подоле мисс Баннерман в даты, близкие ко дню гибели ее мужа? Вряд ли можно надеяться на подобное везение. В жизни так не бывает, да и в смерти тоже.

Единственной интересной вещью тут была повторяющаяся запись со словом «комбинезон» и именем Келли.

Наконец-то! Вот он, мой неуловимый К.: невидимый человек, который топит бойлеры — или чем он занимался, для чего ему был нужен доступ к прачечной. Человек, чьим ключом я только что воспользовалась, чтобы попасть сюда.

Я сразу же заметила, что Келли постоянно рвал свою одежду и пачкал ее травой, а также один раз дегтем и сырой нефтью.

Я стояла, держа по книжке в каждой руке, когда уголком глаза уловила какое-то движение.

Я резко повернулась и оказалась лицом к лицу со страшным здоровяком. Откуда он тут взялся? Войдя, я заперла за собой дверь, а второй вход в прачечную был через стальные двери в задней части помещения, которые, я это отчетливо видела, была закрыты на засов.

Должно быть, он все время был тут! От одной этой мысли у меня поджались пальцы на ногах.

— Что ты делаешь? — спросил он хрипло.

Меня чуть не сшибли с ног пары алкоголя.

Не надо было иметь мозги Шерлока Холмса, чтобы догадаться, что этот здоровяк предавался пьянству, спрятавшись за бойлерами. Его красные глаза рассказали остальное: это человек, который собирался провести воскресенье, отсыпаясь. По всему миру были сотни таких людей.

— Дверь была открыта, — произнесла я с ноткой укора в голосе — приемчик, которому я научилась от Фели. И помахала перед ним гроссбухом. — Я искала телефон мисс Фолторн. Я собиралась позвонить ей и стоять тут на страже, пока она не придет и не закроет прачечную. То есть, я имею в виду, что я ей уже позвонила и жду, когда она придет.

Тот факт, что сегодня воскресенье и что мисс Фолторн вместе со своим стадом находится далеко отсюда — в церкви, похоже, не имел никакого значения для этого пьянчужки. По крайней мере, я очень на это надеялась.

«Алкоголь невосприимчив к логике», — написал мой покойный дядюшка Тар в одной из своих многочисленных лабораторных записных книжек, хотя неизвестно, узнал ли он об этом на собственном опыте, в ходе химических наблюдений или просто сделал философский вывод, я никогда не могла понять.

— Нет, не надо! — прорычал мужчина, выхватывая книгу у меня из рук. — Здесь есть я. Если дверь открыта… — Он замялся, как будто не мог подобрать слово. — Это я ее открыл, ясно?

Его пропитанное алкоголем дыхание повисло в воздухе, отчего прачечная еще больше напомнила мне дантов ад. Я поймала себя на мысли, что жду, когда у него изо рта потечет лава.

Вот ты и оказалась, Флавия, в звуконепроницаемом каменном помещении наедине с рассерженным пьяным незнакомцем в три раза больше и тяжелее тебя: громилой, который пришибет тебя одним пальцем. И никто тебя не спасет. Ты одна — ум против силы.

— Должно быть, вы мистер Келли, — сказала я, протягивая руку.

Человек-гора попытался сфокусировать взгляд, переступая ногами для сохранения равновесия, и его красные глаза уставились на меня.

— Мисс Фолторн очень хорошо отзывается о вас, — добавила я, — и так часто о вас говорит, что мне кажется, будто мы уже встречались.

И невероятно — вперед вытянулась огромная черная рука-окорок и схватила мою ладонь.

— Как поживаете, мисс Флавия? Эдвард Келли меня зовут.

Меня охватило странное ощущение, и я внезапно увидела его беззащитным ребенком, стоящим перед учителем, который давно уже умер.

«Скажи «Как поживаете», Эдвард».

Он шаркнул ногами, и я поняла, что он давно, очень давно, с тех самых пор не произносил этих слов.

— Как поживаете? — повторил он, словно я не услышала, и его слова прозвучали высокопарно и неуклюже — непривычно для его вялого рта.

— Очень хорошо, благодарю вас, мистер Келли, — сказала я, отнимая руку. — Приятно познакомиться.

Не перегнула ли я палку? Возможно, да, но его реакция показала мне, что я выбрала правильные слова.

— Взаимно, — ответил он, вызывая в памяти старую общепринятую формулировку, — взаимно.

Он потихоньку трезвеет или мне кажется?

— Ну что ж, — сказала я, принимая инициативу, — вижу, нет необходимости беспокоить мисс Фолторн. Думаю, она уже идет сюда, так что я побегу и перехвачу ее по дороге. Она будет рада узнать, что все под контролем.

«Перехватить кого-то» — это фраза, которую я часто слышала в кино, особенно в устах Хопалонга Кэссиди, Рэндольфа Скотта или Роя Роджерса, и она казалась мне более подходящей тут, в Северной Америке, чем дома, в веселой Англии, где ковбойские разговоры случаются не чаще, чем вставные челюсти у кур.

Я шагнула к двери, Келли следил за мной печальным взглядом.

— Очень рада была познакомиться с вами, — сказала я, отчасти ради него, отчасти ради себя.

Мое отступление было настолько торжественным и спокойным, насколько я смогла его изобразить, и мне пришло в голову, что оставлять за собой окаменевших людей становится моей привычкой: сначала Рейнсмиты, теперь вот Эдвард Келли. Если я продолжу, скоро вся планета покроется статуями.

Отдаленный крик и звуки девичьего смеха дали мне понять, что академия вернулась из церкви. Престарелый священник утратил либо энергию, либо идеи, или он вообще почил в бозе прямо на кафедре.

Я двинулась в сторону хоккейного поля, больше всего на свете мечтая остаться в одиночестве. Был чудесный осенний день, солнце пригревало, и мне надо было хорошенько поразмыслить без помех.

Я опустилась на колени в мягкую траву, оперлась ладонями и подставила лицо солнечным лучам, как цветок подсолнуха. Никто не потревожит меня в такой позе, ясно указывающей на то, что я общаюсь с природой.

Я знаю, что поникшие плечи, растрепанные волосы и уставленный в землю взор четко сигнализируют, что девочка расстроена и нуждается в том, чтобы ее утешили легкой беседой или чашечкой чаю; а откинутая назад голова с закрытыми глазами и загадочной улыбкой на поднятом вверх лице дают понять, что человека следует оставить в покое наедине с его мыслями.

Как умно с моей стороны выработать подобную тактику.

— Привет, — послышался голос. — Можно к тебе присоединиться?

Я не открывала глаза и держала рот на замке в надежде, что она уберется.

Уже слишком поздно складывать большой и указательный пальцы в кружок и громко петь «Ом мане падме хум» на манер тибетских лам или пилигримов в «Затерянном горизонте»[22].

— Де Люс…

Я ее проигнорировала.

— Флавия? Тебе лучше?

Я медленно приоткрыла один глаз, как игуана.

Джумбо.

— Да, спасибо, — ответила я и умолкла. Большинство людей чувствуют потребность давать дальнейшие объяснения, но я не из их числа. Молчание — это власть, по крайней мере, до тех пор, пока тебя не загоняют в угол.

— Ты уверена?

— Вполне, спасибо.

В таких разговорах всегда возникает электрическое возбуждение: невидимые щупальца волнения пронзают воздух, словно молнии за холмами.

— Мы беспокоились о тебе. Мисс Фолторн попросила меня убедиться, что с тобой все в порядке.

Я медленно закрыла глаза.

— Да, со мной все хорошо, спасибо.

Невероятно! Сколько я смогу продержаться? Пять минут? Десять?

Час?

Я услышала шорох накрахмаленной юбки, когда Джумбо присела рядом со мной. Что бы ни было у нее на уме, это явно что-то важное, иначе она бы не рисковала испачкаться травой. Ее губы почти коснулись моего уха, когда она устроилась рядом со мной.

— Нам надо поговорить, — произнесла она.

Интересно, за нами наблюдают? Что, если чьи-то глаза следят за нами из высоких слепых окон мисс Бодикот? Мы им покажемся лишь парой крошечных далеких парусов в обширном море травы.

Я медленно открыла глаза.

— Я думала о медали святого Михаила, — сказала я, направляя разговор в нужное русло.

— Прошлой или настоящей?

Джумбо неглупа.

Не отвечая на ее вопрос, я пустилась в романтические рассуждения.

— Все время представляю себе, каково это: стоять на сцене перед всеми этими людьми, получить в награду серебряного архангела из рук… кстати, кто выдает награды?

— Доктор Рейнсмит.

— Он или она? — Я постаралась сдержать свое волнение.

— Он, конечно. Она просто приходит на пирожные с шампанским.

Джумбо должна знать, поняла я. Во время исчезновения Брейзеноуз-старшей Джумбо была в пятом классе. И, как и Брейзеноуз, она тут уже сто лет.

— А как это было два года назад, когда Брейзеноуз получила эту медаль?

— Осторожно, — неожиданно прошипела Джумбо.

— Почему? — спросила я.

Под ярким солнцем так легко быть смелой.

— Вещи не такие, какими кажутся, — ответила она.

Я хотела было сказать ей, что знаю об этом с тех пор, как себя помню, но сдержалась.

— Ты идешь навстречу настоящей опасности, — продолжила Джумбо, — сама того не понимая. Ты уже влипла по уши. Скарлетт пыталась предупредить тебя, и Гремли тоже.

Я тихо села, не желая порвать хрупкую паутину власти, сотканную моими недомолвками. Снаружи я казалась просто упрямой девочкой, сидящей на залитой солнце лужайке, задрав нос.

Но что Джумбо имела в виду? Неужели я могла ошибиться в своих умозаключениях? Не может быть, я уверена.

Но тут мне в голову пришла жуткая мысль: что, если женская академия мисс Бодикот, помимо нашего тайного обучения кодированию, шифрованию и наукам, также готовит из некоторых учениц убийц? Что, если каждая из них — из нас! — должна в качестве некоего жуткого ритуала посвящения убить человека?

Что, если женская академия мисс Бодикот, претендующая на такую набожность, что нужна только табуретка, чтобы забраться на небеса, — на самом деле школа наемных убийц? Академия убийств и увечий?

Может быть, Джумбо пытается сказать мне именно это?

Флавия де Люс, убийца.

Эта мысль возникла не из ниоткуда. Я полагаю, она варилась где-то под крышкой в подсознательной кухне в моей голове уже какое-то время.

Я вспомнила, как несколько лет назад Даффи читала триллер «Личный палач», в котором специальный агент Джек Кросс, он же Икс-9, мстил врагам правительства Ее Величества с использованием таких неизящных мер, как кипячение их крови с помощью мощных радиоволн и связывание их с гигантским кальмаром, добывал признание, привязывая предателя к гребному винту готового вот-вот тронуться эсминца, чью команду тот предал, а на нескольких последних страницах выкалывал глаза знаменитому шпиону барону Ноэлю ван дер Хохштайну (с помощью штопора, входящего в комплект скаутского ножа, — удобное оружие, без которого он не выходил из дома).

Последняя сцена привела Даффи в дикий ужас, она прибежала в мою спальню в три часа ночи и бросилась в кровать, предварительно включив электрический свет, зажегши все свечи и не давая их потушить даже после восхода солнца.

В то время я бы заткнула каждого, кто предположил бы, что в один прекрасный день я сама могу унаследовать мантию Джека Кросса, Икс-9, личного палача, но сейчас я уже не была в этом так уверена. В этом перевернутом с ног на голову мире все возможно.

И все же до настоящего момента мне никогда не приходило в голову, что меня могут заставить убивать.

Конечно, моя мать была членом загадочного Гнезда, главой которого являлась тетушка Фелисити. Это я знала точно, а еще тот факт, что вокруг меня есть и другие — прошедшие подготовку агенты и не только. Например, Гремли выдала себя вопросом о сэндвичах с фазаном. Как же мне хочется расспросить ее, узнать не только о ее связях, но и о моих собственных.

И все это было запрещено. Мне дали ясно понять, что я не должна ни при каких обстоятельствах задавать вопросы любой девочке из мисс Бодикот о ней самой и о других девочках: очень разумное правило, если подумать как следует. Это единственный способ, с помощью которого те из нас, кого избрали для службы, могут держать в тайне свои дела. Те ученицы, кто ни в чем не замешан, — дневные девочки, — просто наше прикрытие.

Они — трутни, а мы — пчелиные матки.

К таким выводам я пришла.

Все это часть великой игры, в которой мы рядовые игроки. Правила неписаны, и мы сами должны о них догадаться: огромный лабиринт, который должна пройти каждая из нас в полном мраке, путем проб и ошибок.

Как это все ловко придумано!

Что, если это все — просто большая мистификация специально для того, чтобы испытать меня? Что, если все, кроме меня, играют роли?

Но нет, напичканная наркотиками Коллингсвуд была слишком реальна. Страх, который я увидела в ее глазах, невозможно имитировать.

— Ты очень спокойна, — заметила Джумбо. Мы так долго молчали, что я чуть не забыла, что она до сих пор здесь.

Я взглянула ей прямо в глаза.

— Знаю, нам запрещено задавать личные вопросы, — сказала я, — но как насчет безличных вопросов? Рейнсмиты — не ученики. Можно ли спросить тебя насчет них?

Этот вопрос уже сам по себе был рискованным. Я осознавала, что Джумбо, будучи старостой, не должна быть скомпрометирована; что ее нельзя просить нарушить правила.

Британскую империю — даже в Канаде — строили не трусы.

Словно солнце после дождя, теплая улыбка разлилась по лицу Джумбо.

— Превосходно! — сказала она. — Высший балл. Конечно, можно.

У меня возникло такое чувство, будто я только что выиграла в Ирландском тотализаторе[23].

По ее словам о шампанском и пирожным я уже догадалась, что Джумбо недолюбливает Дорси Рейнсмит: что если говорить о родстве душ, я уже одной ногой ступила в эту дверь.

— Что они сделали с Коллингсвуд? — осторожно начала я.

— Увезли ее на «скорой», — ответила Джумбо. — Еще до восхода солнца. Я видела из окна.

— Но куда?

— Одному богу ведомо, — ответила Джумбо. — Могу сказать только, что мисс Фолторн и Фицгиббон поехали с ней.

Мне показалось, будто меня ударили в солнечное сплетение.

Мисс Фолторн!

Но в этом есть смысл, не так ли? Я видела, как она садится в машину Райерсона Рейнсмита на Данфорт-авеню. Что могло быть более прямым подтверждением того, что они заодно?

— Что мы будем делать?

Прищурившись, Джумбо медленно возвела очи горе — к пухлым облакам, лениво плывущим по яркому синему небу.

— Ничего, — ответила она.

— Ничего? — моя реакция была такой же быстрой, как передача в теннисе.

— Ничего. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— То есть?

— Думай что хочешь.

Как это раздражает! Как ужасно…

На миг я испытала соблазн бросить на нее вызывающий взгляд, но сумела отвести глаза в сторону и придержать свое мнение при себе.

— Ты напоминаешь мне мою сестру Даффи, — заметила я.

— Отлично, — ответила Джумбо и с этими словами встала на ноги, отряхнула юбку и, не оглядываясь, поспешила к задней части школы.

Я смотрела, как она уходит, и меня охватила печаль: наполовину светлая, наполовину грустная, трудно поддающаяся описанию. Полагаю, я питала великие надежды, что мы с ней вопреки всему станем большими друзьями и все секреты Вселенной, а также женской академии мисс Бодикот развернутся передо мной, словно огромная карта.

Но этому не суждено случиться. Я — это я… она — это она… и мир таков, каков он есть, — у меня все время было это неприятное подозрение.

Я вспомнила о словах, которые однажды Даффи процитировала в гостиной в качестве подарка на день рождения отца:

«Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа?»

Не могу полностью согласиться со старым добрым Джоном Донном. Еще никогда в своей жизни я не чувствовала себя таким островом, как сейчас.

Я — утес, смытый в море.

С дрожащими губами я поднялась с травы и пошла куда глаза глядят — куда угодно, подальше от школы.

По правде говоря, мне надоело быть заложницей собственных эмоций. Мне нужно почувствовать твердую землю под ногами, занимаясь наукой, а не впадать во власть выделяющей влагу железы. В основе своей, если подумать, все сводится к химии, и химия должна быть чудом, а не печалью.

Я нуждалась в новом посвящении: снова работать мозгами, а не слезными железами, руководствоваться холодной логикой, несмотря ни на что. «И будь что будет», как однажды выразилась миссис Мюллет.

Я не могла не улыбнуться при этом воспоминании, и через минуту-другую жизнь снова наладилась. Это магия, которую я еще не понимаю до конца.

К этому времени я добралась до дальней границы хоккейного поля, отмеченной преимущественно стенами и заборами прилегающих владений. В середине высокого забора имелась небольшая калитка, которая вела в неведомые дали. Я открыла ее и просочилась наружу, оказавшись на узкой тропинке, по обе стороны которой были высокие обветшалые кедровые изгороди. Я повернулась боком и пошла, стараясь не касаться неприятной влажной листвы, напоминавшей поникшие страусиные перья в руках у статистов на викторианских похоронах. Отвратительно воняло кошками.

В дальнем конце тропинка выходила на вымощенную камнями и огороженную площадку, которая, по крайней мере зимой, заливалась водой и превращалась в уличный каток. Когда-то это могли быть теннисные корты, но бетонное покрытие давно уже потрескалось и поросло дикой травой.

— Осторожно!

Услышав металлический шорох за спиной, я дернулась, точнее, отскочила в сторону, и увидела маленькое пушечное ядро — фигурку в школьной форме на роликовых коньках, в старых черных солнечных очках и с бешено прыгавшим йо-йо на нитке.

Тем не менее я сразу ее узнала. Это оказалась Гремли.

— Извини! — прокричала она, чуть не задев меня, пронеслась мимо и вошла в крутой правый поворот; ее ноги сложились, как ножницы, и она выглядела так, будто родилась на коньках.

— Постой! — воскликнула я, но она меня не услышала. Гремли улетела в дальний конец катка вместе со своим йо-йо, пересекла его поперек, прокатилась вдоль длинной стороны и понеслась обратно, снова миновав меня.

— Двести двадцать ярдов! — прокричала она, снова молнией пролетая мимо меня и не давая мне возможности сказать хоть слово.

Она снова описала круг по часовой стрелке — комок чистой энергии в маленьком теле.

Я подождала, когда она снова окажется рядом.

— Миссис Рейнсмит? — крикнула я, пытаясь вложить в эти слова вопрос. Она снова прокатилась по длинной стороне катка, затем по короткой, и вот она снова рядом со мной.

— Плохие лекарства! — выкрикнула она.

На следующем круге я промолчала и предоставила ей возможность говорить.

— Так себе. Предыдущая была лучше.

И она снова улетела.

— Предыдущая? — выкрикнула я ей вслед.

Мне пришлось ждать, пока она снова завершит круг, перед тем как ответить.

— Первая жена. Франческа. Исчезла.

Исчезла? Как Брейзеноуз? Как ле Маршан? Как Коллингсвуд?

Едва ли это вероятно. Неужели женская академия мисс Бодикот — последняя остановка на пути к забвению?

Я вытянула руку, согнула ее в локте и просигналила Гремли «стоп». Но она меня проигнорировала.

— Не могу! — выдохнула она, в очередной раз проносясь мимо. — Сто кругов в наказание до обеда.

Я снова терпеливо подождала, когда она сделает круг.

— За отрыжку во время проповеди! — завопила она, и за этими словами последовало лошадиное ржание, повисшее за ней в воздухе, словно длинный, хлопающий на ветру шарф.

Чистое неповиновение.

Думаю, что именно это заставило меня немедленно бросить вызов мисс Фолторн. В конце концов, что они мне сделают?

Когда вам говорят, что пришло время поговорить, не сомневайтесь, что вам предстоит серьезный разговор.

Я заметила, что человеческой природе свойственно нечто, заставляющее взрослого человека во время разговора с теми, кто младше его, преувеличивать мелочи и преуменьшать важные вещи. Это все равно как смотреть — или говорить — сквозь словотелескоп, который с любого конца искажает истину. Ваши ошибки всегда преувеличены, а победы недооценены.

Кто-нибудь, кроме меня, это замечал? Если нет, я с радостью окажусь первым человеком, который объявит об этом.

Возможно, только Дж. М. Барри, автор «Питера Пэна», смутно видел правду: что к тому времени, когда мы становимся достаточно взрослыми, чтобы оказать сопротивление этой мерзкой несправедливости, мы уже забываем о ней.

Я неохотно села, настороженно наблюдая за мисс Фолторн.

— Это нелегко, верно? Я имею в виду, все время быть настороже.

Помоги мне бог! Снова эта волынка в стиле «одинокая, несчастная бедняжка Флавия де Люс». Она затянула ее в ту ночь, когда я приехала в мисс Бодикот, и вот опять.

И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Кто бы из святых отцов ни придумал эти слова, он явно понимал, о чем говорил.

— Я разговаривала с Рейнсмитами, — начала мисс Фолторн. — Они говорят… у тебя кое-какие затруднения.

Ну вот, опять. Это слово «кое-какие».

Хватит. Я сыта по горло.

— Если вы называете покушение на убийство кое-каким чем-то там, то да, — нанесла я ответный удар.

— Некоторые девочки имеют склонность, — произнесла мисс Фолторн, складывая кончики пальцев вместе, что было верным знаком того, что она собирается сказать что-то важное, — драматизировать ситуацию.

Я выстрелила в нее одним из своих знаменитых убийственных взглядов. Не смогла удержаться.

— Quod erat demonstrandum, — сказала мисс Фолторн себе под нос, видимо, предполагая, что я не знаю значения этих слов, хотя на самом деле я писала их в своем лабораторном дневнике большее количество раз, чем она целовалась.

Q.E.D.[24] Как будто мой сердитый взгляд подтверждал ее точку зрения.

Что ж, она может отправляться к чертям собачьим. Я спокойный, сдержанный, хорошо владеющий собой человек, но уж если меня вывели из себя, то держите меня семеро.

Я вскочила на ноги.

— Они накачивают Коллингсвуд наркотиками! — закричала я, не обращая внимания на то, что меня могут услышать посторонние. — Они дают ей хлоралгидрат! А теперь она исчезла — как и другие. Наверное, они убили ее.

— Флавия, послушай меня…

— Нет!

Я знаю, о чем она думает: что я наглая девица, которую надо перебросить через колено и отшлепать по попе. Но мне наплевать. Коллингсвуд в беде, и только я могу ее спасти.

— Флавия!

— Нет!

— Они на нашей стороне.

Потребовалось немало времени, чтобы ее слова просочились из моих ушей в мозг, и когда это наконец случилось, я не поверила.

Боюсь, у меня отвисла челюсть.

— Что?

Это все равно что наблюдать в немом кино, как герой-дуралей понимает, что бросил спичку в свою собственную туфлю. Не просто неверие, но ужас, шок, растерянность и, несмотря на все это, непреодолимое желание по-идиотски засмеяться.

— Они на нашей стороне, — повторила она, и ее слова продолжали просачиваться в мой разум, словно мед.

— Но Коллингсвуд, она исчезла. Они…

— Коллингсвуд пережила ужасный шок. Ей давали хлоралгидрат, чтобы она хорошо спала, чтобы она могла справиться с этим. К несчастью, она вдобавок слегла с ревматической лихорадкой. Она нуждается в лучшем и более интенсивном лечении, чем мы в состоянии предложить. Доктор Рейнсмит — за свой счет — перевез ее в свою собственную частную лечебницу и поместил в карантин. Мисс Бодикот не может себе позволить вспышку эпидемии. Ужасное время, Флавия, и Рейнсмиты помогают, чем могут.

От слов «ревматическая лихорадка» меня охватил ужас. Никогда не забуду Филлис Хиггинсон — хохотушку Филлис, как ее называли, — из далекого Бишоп-Лейси, которая неожиданно слегла. В деревне воцарилась паника, пока доктор Дарби не собрал людей в приходском зале и не объяснил, что эта болезнь сама по себе не заразна, хотя предшествующее ей воспаление горла, вызванное стрептокком, — да. Филлис умерла одним душераздирающе ясным июньским днем, и я была на ее похоронах на кладбище Святого Танкреда.

Я до сих пор помню, как не могла поверить, что она мертва. Это был сон… шутка… фантазия, завладевшая реальной жизнью.

Мертвая бедняжка Филлис. Бедняжка Коллингсвуд.

Могла ли я подцепить от нее инфекцию? Или кто-то еще в мисс Бодикот?

— Извините, — сказала я мисс Фолторн, впрочем, сомневаясь, действительно ли я хочу извиниться или делаю это под давлением. И спросила: — Вы имеете в виду, что Рейнсмиты — члены Гнезда?

Я не могла выразиться более ясно. Хватит этих игрищ со словами, решила я. Мы с мисс Фолторн — взрослые люди, ну практически, мы одни в запертой комнате, и пришло время назвать вещи своими именами.

Кажется, она побледнела? Не пойму.

В конце концов, она первая заговорила о ревматической лихорадке. Стала бы она это делать, если бы думала, что нас могут подслушать?

Я сразу же поняла, что нарушила границы. У этой игры другие правила.

Если моя тетушка Фелисити, Егерь, отказывалась сказать, являются ли те или иные люди — включая моего собственного отца! — членами Гнезда, какие у меня шансы выудить эту информацию из служащей низшего ранга из отдаленного уголка империи?

Почти никаких, сообразила я. Вернее, вовсе никаких.

Мои мысли вернулись в тот печальный день, когда Рейнсмиты прибыли в Букшоу. Были ли хоть малейшие признаки того, что они принадлежат к внутреннему кругу? Того, что отец видел их ранее?

«Пожалуйста, входите», — вот и все, что он им сказал, насколько я помню. Я пришла в восхищение от спокойствия и легкой отстраненности, с которыми он встретил потоки их излияний. Тот факт, что Рейнсмиты могут быть членами Гнезда, казался совершенно невероятным, и, должно быть, эти мысли отразились на моем лице.

— Ты должна научиться доверять, Флавия, — произнесла мисс Фолторн, и я обратила внимание, что она оставила мой вопрос без ответа.

Какая же каша в голове у этой женщины. Неужели она не понимает, что ее слова совершенно противоречат совету, который она дала мне прежде?

— А как насчет ле Маршан и Уэнтворт? — настойчиво спросила я. — Клариссы Брейзеноуз? Они научились доверять?

Эти вопросы резали по живому, и именно этого я и добивалась.

Всю свою жизнь я живу в сомнениях: сомневаюсь в своей матери, даже в собственном происхождении. Меня растили, порой заставляя думать, что я подменыш или найденыш, сестры дразнили меня с такой изысканной жестокостью, как в волшебных сказках.

Я быстро выучилась тому, что не могу существовать в мире колеблющихся теней и произносимой шепотом полуправды.

Мне нужны факты, как дереву нужно солнце. Если когда-либо я встречала родственную душу, это был жестокосердный мистер Грэдграйнд из «Тяжелых времен» Диккенса. «Придерживайтесь фактов, сэр! В этой жизни нам нужны только факты; ничего, кроме фактов!»

Его слова эхом прозвучали в моей голове, в точности как это было тем зимним вечером в Букшоу, когда во дворе так красиво падал снег, а Даффи читала нам вслух: «Теперь я хочу только факты. Преподавайте этим мальчикам и девочкам только факты. В жизни требуются только факты. Сажайте только их и выкорчевывайте остальное. Ум разумных животных можно сформировать только с помощью фактов. Все остальное для этого непригодно. Это принцип, по которому я воспитывал собственных детей, и это принцип, по которому я буду воспитывать этих детей».

Как я завидовала этим малышам Грэдграйндам, у которых были свои конхиологический[25], маленький металлургический и минералогический кабинеты! Как повезло им иметь такого практичного отца!

Чтобы выжить, я нуждаюсь в науке, а не в тенях.

В химии — а не в заговорах.

— Я хочу вернуться домой, — сказала я.

Повисло долгое мучительное молчание.

Не то чтобы мисс Фолторн в первый раз столкнулась с девочкой, не желающей оставаться в мисс Бодикот. Разве она только что не отослала домой Шарлотту Вениринг, эту медузу из третьего класса, которая не преуспела в учебе?

Почему я тоже не могу попасть в разряд тех, кто не преуспел? Почему меня нельзя поздно вечером, всю в слезах, усадить в такси, укрыть старым макинтошем и отправить куда подальше? Это было бы даже забавно.

Я бы вышла на свободу, даже если бы меня похитили. Я уже прикидывала, как бы я это сделала, когда мисс Фолторн ответила:

— Я не могу позволить тебе уехать.

Вот так просто, констатируя факт. Словно я пленница.

— Почему? — спросила я. — Вениринг уехала.

— Шарлотту Вениринг можно пожалеть, — сказала она. — Тебя — нет.

Жестокий удар. Мы словно дрались на дуэли острыми лезвиями. Надо взять паузу, чтобы посмотреть, не ранили ли меня. И я почти удивилась, поняв, что нет.

— Если я отпущу тебя, это значит, что я потерпела неудачу, — продолжила мисс Фолторн. — И ты тоже. Но этого с нами не случится. Мы обе заслуживаем лучшего.

Я сразу же поняла, что она обращается к избитому последнему аргументу — моей гордости, и возненавидела ее за это.

Но промолчала. Почему? Наверное, потому что мне было ее жалко.

И, к своему ужасу, я поймала себя на том, что моя левая рука, словно ведомая собственной волей, медленно поползла по столу навстречу ей. Я с отвращением отдернула ее и положила на колени, прижав второй рукой, чем ухудшила дело, потому что стало очевидно, что я удерживаю ее, как дрессированного паука.

Мисс Фолторн ничего не сказала, но смотрела на меня как на пустое место. Воздух в комнате сгустился так, что его можно было резать ножом.

Она не собирается облегчать мне жизнь. Ждет, пока я заговорю, — оружие, позаимствованное из моего арсенала.

Мы будем сидеть здесь, я и она, глядя друг на друга в упрямом молчании, пока небо не упадет на землю.

Надо отдать ей должное: мисс Фолторн хороша в этой игре.

Но не настолько хороша, как я.

Я ждала до тех пор, пока нам обеим не захотелось закричать, и тут внезапно спросила:

— Кларисса Брейзеноуз до сих пор жива, верно?

Не больше и не меньше. И я умолкла.

Мисс Фолторн моргнула, но ничего не ответила.

— Ле Маршан и Уэнтворт тоже. Они живы, но ушли под прикрытие.

Думаю, мы обе удивились одинаково. На самом деле эта мысль давно формировалась в дальнем уголке моего мозга, но только сейчас она дала о себе знать.

— Если бы это и было правдой, — ответила мисс Фолторн, — то сейчас не время об этом говорить, это знание слишком опасно.

Я кивнула, с умным видом кусая губу, как будто знала куда больше, чем сказала. Мне не по вкусу быть в натянутых отношениях с этой женщиной. С самого начала я заметила, что ей присуща некоторая нежность, которая не просто удивительна для ее должности, но просто противоречит ей.

Разве она не наложила на меня наказание, которое на самом деле было наградой, — написать сочинение о Уильяме Палмере? А сегодня она приказала Гремли откатать сто кругов на старом катке. Гремли! Она же любит коньки, как Данте — Беатриче, Ромео — Джульетту, Винни-Пух — мед!

И некоторым странным образом я не могла не любить ее.

— Хорошо, — сказала я, вставая на ноги. — Понимаю. Мне запрещено спрашивать, вам запрещено отвечать. Нам обеим наплевать, но так уж устроен мир.

С этими словами я вышла из кабинета, она даже не пошевелила пальцем, чтобы меня остановить.

Но вот какая штука: не успела я дойти до двери, как ее глаза увлажнились.

У меня было такое чувство, будто мое сердце сначала поджарили, а потом утопили в море. Во-первых, конечно же, из-за бедной миссис Баннерман, но также, должна признаться, из-за утраченных возможностей.

Это полностью моя вина. Мне следовало раньше расспросить ее о том, что происходило в мисс Бодикот за последние годы. Она наверняка проработала тут достаточно долго, чтобы знать, где закопаны все скелеты, если можно так выразиться.

Ранние утренние часы в химической лаборатории перед тем, как академия просыпалась, позволили нам сформировать связь, которая не могла бы появиться в классе или на игровом поле.

«Напрасно потраченное время, — подумала я. — Совершенно впустую».

Я не могу опрашивать студентов и преподавателей без того, чтобы еще больше усложнить свое положение.

Но раньше Флавию де Люс это никогда не останавливало.

«Никому не доверяй», — телеграфировала мне Гремли с помощью азбуки Морзе. И мисс Фолторн сказала то же самое — по крайней мере, до того как начала сама себе противоречить.

Гремли, во всяком случае, тоже член Гнезда, по крайней мере, она намекнула на это. Именно она сказала мне о первой миссис Рейнсмит. Но в автобусе она отдалилась от меня, и я без слов поняла, что она не хочет, чтобы нас видели вместе.

Кому же тогда мне доверять?

Скарлетт? Я задала ей загадочный вопрос о сэндвичах с фазаном, но она, как и Гремли, уклонилась и была явно напугана.

Может быть, инспектору Грейвенхерсту, но маловероятно, чтобы он доверил конфиденциальную информацию простой школьнице.

Мне вспомнился Уоллес Скруп, но я исключила его почти сразу же. Он поделился сведениями о древнем черепе, и все. По правде говоря, я дала ему больше информации, чем он мне, пусть даже она оказалась неверной. Если Кларисса Брейзеноуз, Уэнтворт и ле Маршан живы, я скормила ему утку. Интересно, он знает об этом?

В любом случае Уоллес вряд ли расположен и дальше делиться информацией.

Снаружи начал идти дождь: не ливень, но холодная изморось, которая благодаря конденсации и падающей температуре сразу же затуманила окно.

Я дохнула на стекло, затемняя вид на улицу и создавая пустой холст, на котором я могу нарисовать пальцем целый новый мир.

Я сделала это не думая, руководствуясь порывом, шедшим откуда-то изнутри.

Вот Бишоп-Лейси, вот Святой Танкред, а вот кладбище. Я изобразила несколько крошечных надгробий. Здесь нарисуем Хай-стрит и Коровий переулок, а тут Сапожный переулок и дом миссис Мюллет.

Боже мой, как мне ее не хватает!

Теплая слеза скатилась по моей щеке — и в унисон с ней снаружи по стеклу покатилась капля дождя.

Вот ее деревянный забор и старые розовые кусты, которые Альф подрезал по-военному аккуратно. Я чуть не начала всхлипывать, представив бельевую веревку, на которой сушились рубашки, печально хлопая на прохладном английском ветру, — отцовские.

Прачечная! Ну конечно! Ах я бестолочь! И я глупо заулыбалась.

Я утерла глаза тыльной стороной ладони и провела влажной рукой по окну. Не стоит оставлять ключи на виду, даже такие.

Кто хотел (Даффи наверняка знает), чтобы на его могильном камне начертали: «Здесь покоится тот, чье имя было начертано на воде». Китс? Йейтс?

Не могу вспомнить, но ведь именно этого он хотел, верно?

Сейчас утро понедельника: день стирки. Прачечная откроется рано, и я буду уже там наготове!

— Редакцию новостей, — прошептала я в телефонную трубку. — Уоллеса Скрупа.

Я пряталась в тени в задней части вестибюля, надеясь, что моя темная школьная форма сливается с панелями. Было еще рано, завтрак уже закончился, до уроков было еще далеко, и складывалось такое впечатление, что внезапный отъезд мисс Баннерман набросил незримую пелену на мисс Бодикот.

Царило необычайное молчание: отсутствие радостных и юных голосов. Воздух казался вакуумом.

— Скруп. — Голос Уоллеса хорошо был слышен в телефонной трубке.

— Это снова я. Хочу попросить об одолжении.

— Что за это будет «Морнинг Стар»? — спросил он. — Точнее, что получит Уоллес Скруп?

Он застал меня врасплох. Я не ожидала, что мне придется предлагать что-то взамен, даже не подумала об этом, перед тем как позвонить.

Решать надо было быстро, что я и сделала. Это было одно из самых сложных решений в моей жизни.

— Все, — ответила я.

И была честна.

— Хорошо, — сказал он, когда мы обговорили условия, — скажи мне, что тебе надо.

— Подробности смерти Франчески Рейнсмит. Она утонула во время ночного катания на корабле два года назад. Надежный источник сказал мне, что это все было в газетах. Должно быть, у вас сохранились архивы. Мне нужно все, что можно достать, особенно допросы свидетелей, капитана и команды, пассажиров и так далее.

— Та еще задачка, не так ли, юная леди?

— Я не юная леди, и я прошу не так много, как просите вы.

— Туше, — ответил он. — Но нет необходимости беспокоить морг — так мы называем архив, кстати. Ваш покорный слуга был на месте, и все подробности врезались в мою память раскаленным свинцом.

— Продолжайте, — велела я. — Я слушаю.

— Джентльмен и леди приехали в гавань на такси за две минуты до отправления корабля. Оба в свадебных нарядах: смокинг, накрахмаленная рубашка, запонки, галстук-бабочка; белое платье, вуаль, кружева, букет. Дали чаевые стюарду, сказав, что у них годовщина свадьбы.

— Они что-нибудь принесли с собой? — спросила я.

— Он — да. Большую подарочную коробку. Красивая бумага, голубые ленты.

— А она?

— Только букет.

Где-то надо мной скрипнула половица. Кто-то спускался по ступенькам.

— Погодите, — прошептала я. — Я сейчас вернусь.

Я положила трубку и на цыпочках подкралась к лестнице. Наклонив голову, я могла увидеть нижний пролет и то, что над ним.

Я поставила ногу на нижнюю ступеньку и начала подниматься, шаркая ногами и производя больше шума, чем обычно.

Потом я остановилась. Если кто-то и подслушивал, он ушел.

Я вернулась к телефону.

— Прошу прощения, — прошептала я. — Продолжайте. И что дальше было с Рейнсмитами?

— Танцевали. Плясали до упаду ночь напролет. Все устали как собаки. Пили. Никто не обращал на них внимания. Он появляется на мостике, в отчаянии. Вне себя. Жена упала за борт. Навеселе — должно быть, потеряла равновесие. Может, из-за удара головой.

— Постойте, — попросила я. — Что за удар головой?

— Ах да. Я забыл сказать. Она ударилась головой о дверной проем, когда выходила из такси. До крови. Стюард предложил вызвать доктора. Они не хотели и слышать об этом. Рейнсмит сказал, что он сам доктор. Просто царапина. Мол, царапины на голове сильно кровоточат. Ничего серьезного. Он о ней позаботится.

— И что он?

— Видимо, позаботился. Я уже сказал, они плясали как в последний раз.

— Кто-то рассмотрел ее?

— Не особенно. Было темно.

— Темно? Я думала, светила луна.

— Немного не повезло. Облачная ночь, довольно прохладная для июня. Порывистый ветер. Не так много народа отплясывало на палубе. Только отчаянные и влюбленные.

— А потом?

— Рейнсмит был совершенно разбит. Пришлось помочь ему сойти с лодки.

— А что с коробкой?

— Так и не успел подарить ее жене. Очень трогательная история. «Утонувшая жертва лишилась последнего подарка». Может, безвкусно, но я получил премию за эту статью.

— Поздравляю, — сказала я.

— Послушай, детка. Мне надо бежать. В городе ограбили банк, и все ждут Уоллеса Скрупа. И смотри не забудь о нашей сделке.

— Не забуду, — произнесла я, но он уже повесил трубку.

Думаю, что именно в этот момент, стоя в одиночестве в темном вестибюле женской академии мисс Бодикот, я осознала, что отныне и вовеки веков я сама по себе. Хотя я и познакомилась с несколькими девочками из академии, с той же Гремли или Скарлетт, но из этого знакомства не выросла тесная дружба. Мы все как корабли из поговорки, проходящие мимо друг друга и обменивающиеся краткими сигналами перед тем, как уплыть к горизонту в свой клочок мрака.

Во всяком случае, именно так я себя сейчас чувствовала. Грустно, пожалуй.

Но если грустно, почему я так оживилась?

Может быть, дело в сложной задаче?

По моему опыту, чтобы разгадать дело об убийстве, всегда надо было осмотреть тело, собрать улики, сложить два и два, разоблачить убийцу… и вуаля! Готово! Дело закрыто. Просто — как вскипятить чайник.

Но этот случай — совсем другой. Я успела бросить лишь мимолетный взгляд, перед тем как тело унесли, и не было ни малейшей надежды на то, что инспектор Грейвенхерст явится к моим дверям с горами улик. Результаты вскрытия получить невозможно, нет смысла пытаться вызнать что-то у Дорси Рейнсмит — скорее солнце взойдет на западе, чем она что-то скажет.

Мне придется разработать совершенно новую технику: новый модус операнди, как сказал бы Филип Оделл, частный детектив на радио «Би-би-си».

Вместо того чтобы производить умозаключения от трупа к убийце, как я делала в прошлом, мне придется совершить обратный процесс. Это все равно что разгадывать убийство наоборот.

Вот она, причина моего оживления.

Я приступила к составлению мысленного списка, который, если бы я записала его в дневник, выглядел бы так:

Стоматология существует почти столько же лет, что и зубы. Я узнала этот зубодробительный факт на страницах довольно нудного журнальчика, лежавшего в приемной лондонского дантиста — сумрачной и старой комнате ужасов на Фаррингтон-стрит, чьи вывески на окнах — крашеные остроугольные таблички, гласившие «Безболезненная стоматология» и «Без очередей», — уже сто лет большими красными буквами лгали публике.

Я читала, что пломбы были обнаружены в зубах черепов еще в римских катакомбах, хотя считалось, что грабители могил лишили большинство древних ртов их золотых зубов. Этруски и египтяне также чинили зубы, и писали, что уже наши древнейшие предки заполняли отверстия в зубах пчелиным воском.

Я невеликий эксперт в искусстве пломбирования зубов, но я провела достаточно времени в беспомощном состоянии в этом кресле, чтобы изучить огромные разноцветные плакаты, в жутких подробностях иллюстрирующие последствия того, что будет, если не чистить зубы после каждого приема пищи. Как я уже не раз говорила, я обожаю разложение, но не у себя во рту, и более того, не во ртах незнакомцев, которым я не представлена.

Очевидно, что древний череп вряд ли может содержать аккуратную современную пломбу, и уж тем более три штуки, выглядевшие такими блестящими и новехонькими, будто их установили в прошлую пятницу.

Готова прозакладывать свой язык, ноздри и ногти на ногах, что эти пломбы не могли поставить в пещерах каменного века.

Еще несколько частей загадки встали на место в моем мозгу: щелк! щелк! щелк! Если бы это была мозаика, сейчас я бы сложила ее полностью.

Я сунула руку в карман, и мои пальцы сомкнулась вокруг носового платка.

Конечно же! Я завернула медаль святого Михаила в ткань, чтобы уберечь ее от дальнейшего загрязнения, что было довольно странно, если подумать, поскольку обычно все наоборот: в то время как другие люди просят святого Михаила о защите, я защищаю его от других людей.

Флавия де Люс, защитница архангелов.

Хорошо звучит.

С легким сердцем размышляя на эту тему, я спустилась по лестнице.

Сегодня понедельник, и я вспомнила, что у меня еженедельная встреча с мисс Фолторн. Что она припасла для меня на этот раз? — задумалась я. В каком настроении будет?

Никогда не знаешь.

Еще рано или я уже опаздываю? Я забыла, в котором часу она назначила мне прийти на этот раз, но лучше позже, чем никогда — или, как я убедилась, выступая в роли следователя, лучше рано, чем поздно.

Но не стоило беспокоиться. Ответа на мой стук не было.

Я аккуратно приоткрыла дверь и заглянула в пустую комнату.

На цыпочках подкравшись к столу (почему я так поступила, сама не знаю), я взяла клочок бумаги из мусорного ведра.

«Дорогая мисс Фолторн, — написала я. — Я была тут, но не нашла вас».

Идеально! Кратко, но информативно и с легким намеком на обвинение.

А теперь как же мне подписаться? «Ваша покорная слуга»? «Искренне ваша»? «С уважением»? «С почтением»?

В итоге я просто написала «Флавия де Люс» и оставила записку на ее письменном столе.

Победа над кем-то приносит несколько секунд удовольствия, но не дает подлинного удовлетворения, осознала я, внезапно опечалившись и стоя на мощеной дорожке, соединявшей особняк Рейнсмитов и лечебницу и продолжая сжимать в руке дурацкий букет.

Как глупо я, должно быть, выглядела.

Я выиграла сражение, как сказал бы Альф, муж миссис Мюллет, но проиграла войну. Коллингсвуд исчезла, миссис Баннерман в тюрьме, а я застряла в богом забытом районе Торонто без единой свежей идеи в голове.

Безнадежно. Я не осмеливалась думать о бедняжке Коллингсвуд. Одного упоминания о сжигании матраса уже достаточно, чтобы предположить самое худшее. А что касается миссис Баннерман — что ж, все мои мечты о нашей учебе исчезли, как дым в камине.

И в этот самый момент, как часто бывает, на место встал большой кусок головоломки, словно с неба упал, как будто его к моим ногам бросили боги дедукции.

Мне надо вернуться в мисс Бодикот и попасть в химическую лабораторию, не теряя ни минуты.

Мое внимание привлек шипящий звук откуда-то из сада. Он доносился откуда-то из-за особняка Рейнсмитов слева от меня.

Шипение в саду — не тот звук, который может игнорировать женщина со времен Евы в райском саду, и я не стала исключением. Я медленно сошла с тропинки на траву, склонив голову в надежде, что смогу что-то увидеть, не будучи замеченной.

Приятного вида джентльмен в униформе, только без куртки, поливал из шланга голубую машину — ту самую, в которую села мисс Фолторн на авеню Данфорт и за рулем которой был Райерсон Рейнсмит.

Я еще прикидывала возможности, а мои ноги уже сами по себе пошли к мужчине со шлангом.

— Здравствуйте! — услышала я свой голос. — Это резиденция Рейнсмитов?

Мужчина прикрутил кран, и поток воды превратился в отдельные капли. Он внимательно посмотрел на меня, перед тем как ответить.

— Мисс Бодикот? — наконец сказал он, хотя на самом деле это не был вопрос.

Моя школьная форма выдавала меня с потрохами.

Я мрачно кивнула.

— Как тебя зовут? — продолжил он.

— Де Люс, — ответила я. — «Ф» — Флавия. Вы, должно быть, мистер Мертон. Ужасно соболезную вам по поводу смерти матери. Это так грустно. А у меня мама умерла в апреле.

И с этими словами я протянула ему букет.

Не говоря ни слова, он принял цветы, снял куртку с каменной стены, где она висела, и поманил меня за собой в сторону дома.

Я обернулась, глаза медленно адаптировались к темноте.

Из тени по направлению ко мне выступила фигура.

Фабиан.

— Очень умно, — повторила она, выходя на свет, и я заметила легкую усмешку на ее губах.

— И давно ты здесь? — спросила я, пытаясь добавить в голос каплю ярости.

— Дольше, чем ты, — ответила она, выуживая пачку сигарет из кармана и закуривая, а потом встряхивая волосами на манер французских актрис.

— Значит, ты меня ждала, — сказала я, но она не потрудилась ответить и лишь выдохнула в мою сторону струю дыма.

— Что натолкнуло тебя на мысль о пробе Марша? — поинтересовалась она. — Почему ты подумала о мышьяке?

Я пожала плечами и солгала:

— Просто догадка.

Мы могли простоять так всю ночь, перебрасываясь словами, пока одна из нас не решит воспользоваться более смертоносным оружием.

Я воспользовалась шансом и бросилась в бой.

— Но ты уже знала, что дело в мышьяке, не так ли?

— Разумеется. — Она улыбнулась и удовлетворенно выдохнула новую струю дыма. — Я была там, когда она его проглотила.

— Что?

— В тот вечер два года назад, на балу изящных искусств. Я там была.

Должно быть, я выглядела сущей дурочкой.

— Нас попросили прислуживать за столами: Джумбо, Дрюс, Форрестер и меня. А также кое-кого из преподавателей: мисс Фолторн, мисс Моут, миссис Баннерман, мисс Дюпон. Это традиция, — продолжала Фабиан. — Призвана демонстрировать демократические принципы — пусть только раз в году.

— Довольно смело со стороны мисс Моут участвовать в этом, — заметила я. — Для нее это наверняка было нелегко.

— Моут — отличная старушка, — ответила Фабиан, стряхивая пепел на пол. — Она больше лает, чем кусается.

Я кивнула, хоть и не была согласна. Я все еще пыталась понять, кто из нас на чьей стороне и что кроется за этой дуэлью в полной теней комнате? Кто из нас свет, а кто тьма?

— Ей нелегко пришлось, — продолжила Фабиан. — После того несчастного случая. Ее погубила лучшая подруга.

Погубила? Я чего-то не знаю.

Фабиан уловила мое замешательство.

— Машина слетела с дороги и угодила в канаву. Перевернулась. Моут пробила лобовое стекло и вылетела наружу. Сломала позвоночник, шею. Ее собирали практически по кусочкам.

Меня затошнило. Так вот в чем причина ее жуткого лягушачьего лица. Бедолага, должно быть, перенесла множество операций.

— Неземное зрелище, — рассказывала Фабиан, словно эхо, отражая мои мысли, — видеть, как она за учительским столом подает лобстера тому самому человеку, который ее покалечил.

Я моргнула.

— Франческе Рейнсмит, — добавила она. — Когда-то они были лучшими подругами.

В горле у меня внезапно пересохло, я не могла сглотнуть. Я подумала о тех давно мертвых химиках, которые случайно вдохнули смертельную дозу арсина и умерли в судорогах. Или я, быть может, выпила воды из отравленного стакана?

Но нет, если не считать шока от новостей о мисс Моут, прочие симптомы отсутствуют.

— Почему ты мне все это рассказываешь? — спросила я.

Мы все еще кружили друг вокруг друга, словно два петуха на ринге, и я уже решила, что не заговорю первой о сэндвичах с фазаном. Если она член Гнезда, пусть сама раскроется.

— Потому что ты должна знать, — ответила она. — Я уже некоторое время присматриваю за тобой.

Я пожала плечами. Что мне еще оставалось делать?

— Ты сказала, что была там, когда использовали мышьяк?

— Думаю, да, — подтвердила она. — Я сидела напротив Франчески, когда Моут принесла ей тарелку с лобстером.

— Из буфета?

— Не могу сказать. Я сидела к нему спиной. Довольно странно, я вспоминаю, как Моут приподнимает свою любимую чайную бабу с тарелки.

— Она принесла Франческе лобстера под своей чайной бабой?

— Глупо, не правда ли? Хотя я не задумывалась на эту тему. Однако припоминаю, что я думала, не угостил ли ее чем-нибудь эдаким наш возлюбленный председатель. Он устроил целое шоу из разрезания ее лобстера, отделил клешни, извлек мякоть — она взвизгнула и закрыла глаза при виде усиков. Ее затошнило от одного взгляда на них, так она сказала. Забавно, не правда ли?

«Странно» — вот какое слово больше подходит в этой ситуации, впрочем, огромная чайная баба мисс Моут перекрывает практически все.

Что приводит на ум множество новых версий.

— Кто же из них это сделал? Райерсон Рейнсмит или мисс Моут?

— Я не знаю, — вздохнула Фабиан. — Правда не знаю.

— Почему ты никому не сказала? — спросила я. — К примеру, полиции.

Фабиан бросила на меня отстраненный взгляд, потом ответила:

— У меня были свои причины.

Одну из них я могла назвать, не сходя с места, но сдержалась. Я решила перевести разговор в менее личное русло — по крайней мере, на какое-то время.

— Надо быть очень осторожным с отравлением морскими гадами, — сказала я. — Мидии, ракушки, гребешки и устрицы содержат органические формы мышьяка. А также крабы и лобстеры.

Я никогда не думала, что стану защищать Райерсона Рейнсмита, но мир — странная штука, и когда дело касается ядов, лучше соблюдать осторожность.

Повешенного не вернешь к жизни, и кроме того, терпеть не могу, когда из меня делают дурочку.

— Проба Марша не помогает различить формы мышьяка, — продолжила я. — Но поскольку на балу изящных искусств больше никто не отравился, думаю, мы можем предположить, по крайней мере в настоящий момент, что яд для Франчески Рейнсмит происходил не из природной токсичности лобстера.

— Лобстер был лишь прикрытием? Ты это хочешь сказать?

— Возможно, — ответила я. — А может, и нет.

Фабиан уставилась на меня, потом покачала головой.

— Ты странная, де Люс. Я не могу тебя раскусить.

— Я тебя тоже. Расскажи мне еще о вечере бала.

— Было все как всегда. Длинные столы, все сидят через одну — преподавательница, ученица, преподавательница, ученица — принцип демократии, помнишь? Никакой иерархии, все равны и тому подобное.

— Постой, — произнесла я. — Как получилось, что председатель сидел рядом с женой? Ты же так сказала, верно?

— Гммм, — протянула Фабиан. — Я об этом не подумала. Если только из-за количества стульев.

— Итак, — сказала я, меняя тему. — Мисс Моут извлекает тарелку Франчески с лобстером из-под своей чайной бабы, председатель его разделывает, а Франческа наслаждается сытной едой. Верно?

— Абсолютно, — подтвердила Фабиан. — Я была занята расчленением своего собственного лобстера, и это была та еще задачка. Некоторые не любят брызгать на соседей растопленным маслом и соками. Некоторые пытаются вести себя как леди.

— А Франческа?

— О, она справлялась неплохо, болтала с девочками. В своем золушкином наряде она была в центре внимания.

— А что насчет председателя? Он тоже был в костюме?

Франческа фыркнула.

— Нет. Он выше такого рода вещей.

— А как насчет призов? — спросила я. — Франческа ведь выдала кому-то медаль?

— Да, — подтвердила Фабиан. — Кажется, да. Ах да, точно.

— Медаль Святого Михаила, — напомнила я. — За историю церкви.

— Да.

— Клариссе Брейзеноуз.

— Да.

— Которая исчезла тем же вечером.

— Так говорят, — сказала Фабиан.

— А ты что думаешь?

Фабиан закурила еще одну сигарету так же манерно, как и предыдущую.

— Не стоит так уж доверять словам младших учениц, — сказала она, задувая спичку с такой силой, словно перед ней торт со свечами на сотый день рождения. — У них в головах черт-те что. Истории о призраках, волшебные сказки. Их легко напугать.

— Я тебя спрашиваю не о том, что говорят младшие ученицы, а о том, что ты думаешь.

— Я думаю — кто знает? Люди приходят и уходят все время. В школах это обычное дело. Ее могли отослать домой. Не оправдала ожиданий.

— Да, — эхом отозвалась я. — Могли.

Вся эта игра за и против, туда — сюда, тяни — толкай, вся эта игра кота и мышки с Фабиан начала меня утомлять, и все же она была мне странным образом знакома. С почти физическим шоком я осознала, что это та же самая канитель, которой я часто занималась с Фели: салонная игра, где главную роль играет настойчивость и где побеждает самый наглый.

— Насчет Франчески, — сказала я, сохраняя ледяное выражение лица. — Она выдала медаль Святого Михаила, а что дальше?

— Не знаю, — ответила Фабиан. — Кажется, она стала более тихой — отстраненной, так сказать. Все время прикасалась салфеткой к губам. Становилась бледнее с каждой минутой. Часто утирала лоб. Хотя было жарко, знаешь ли: июнь, зал, полный людей, душно, слишком много народу. Не то чтобы она не пыталась оставаться в форме. Она сказала Клариссе, что она могла бы лучше смотреться на медали, которую только что ей вручила, поглядывала на нее так, как будто пыталась вспомнить, кто она и что здесь делает. Потом прошептала что-то своему мужу. Он помог ей встать, что-то сказал мисс Фолторн и мисс Доус…

— Мисс Доус? — перебила я. — Я запуталась.

— Дорси Доус. Теперь Дорси Рейнсмит. В то время она входила в совет попечителей.

— Интересно, — заметила я. — Продолжай.

— Ну, они вывели миссис Рейнсмит из зала. С тех пор я ее не видела. Страшно удивилась, когда через пару дней узнала, что она утонула. Вся школа была в шоке.

— Предполагаю, ты не знаешь, куда они увели ее из зала?

— Что ж, знаю. В «Эдит Клейвелл». Моут настояла на этом.

— «Эдит Клейвелл»? Почему из всех комнат…

— Потому что в то время там жила Моут. Ее комнату ремонтировали, и она въехала в «Эдит Клейвелл» на лето, подальше от испарений краски.

— А перед этим чья это была комната?

— Моя, — ответила Фабиан.

Где-то в моей вселенной что-то стукнуло, потом опять… и опять. Словно шаги по черепичной крыше.

Мне хотелось прокричать «Бинго!» или что они кричат по эту сторону океана, но я сдержалась.

Славы в этом деле и так недостаточно, и мне не хочется разбавлять ее еще сильнее.

— Гмм, — протянула я. Тот самый момент, которого я ждала. — А председатель? Ты видела его снова? В смысле, в тот вечер.

— Разумеется. Он и Дорси, мисс… пардон, доктор Доус вернулись и долго отплясывали.

— С кем?

— Со всеми. Он танцевал с ученицами — опять демократия, с преподавательницами…

— С мисс Моут?

— Конечно нет! Что за чепуха!

— А она где была?

— Не знаю. Где-то поблизости, полагаю. Я помню, как помогала ей сворачивать бумажные гирлянды в конце вечера.

— А председатель танцевал? Он не выглядел обеспокоенным из-за жены?

— Непохоже. Все говорили, у нее «расстройство желудка». В конце концов, он врач и должен знать. Кроме того, его обязанностью было танцевать со всеми девочками.

— Да, — произнесла я. — Знаю: демократические принципы. С тобой он танцевал?

— Да. Даже два раза.

— Почему?

— Откуда я знаю, дура? Потому что я была самой красивой девочкой в зале. Потому что ему нравился запах моих духов «Шанель». Потому что он любит высоких. Что за нелепый вопрос!

Я чувствовала, что ступаю на зыбкую почву, но сохраняла невозмутимое выражение лица.

— О чем вы разговаривали?

— О, ради бога, де Люс… ты думаешь, я помню? Это было сто лет назад.

— Я бы запомнила, — сказала я. — Нечасто я танцую с докторами. Или вообще с мужчинами.

— К чему ты клонишь?

— Ни к чему, — ответила я. — Просто мысль. Так о чем вы говорили?

— О погоде. О жаре. Он сказал, я хорошо вальсирую. Сделал комплимент моему наряду.

— Он попрощался с тобой? — поинтересовалась я.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Фабиан.

— Он пожелал тебе удачи в новой жизни?

— Что ты несешь, де Люс? Ты в своем уме?

— Не совсем, — ответила я. — Я подумала, он хотя бы мог поздравить тебя с получением медали Святого Михаила… Кларисса.

Я протянула руку и медленно провела пальцем по ее щеке. Он сразу же покрылся бледной пудрой. Под ней ее голая кожа имела такой же смуглый оттенок, как и у ее сестры Мэри-Джейн.

— Макияж, цвет волос и прическа обманут многих людей, — продолжила я, — но структуру лица невозможно изменить — по крайней мере, для опытного глаза.

Этот факт я узнала от Доггера одним дождливым днем в оранжерее, когда мы изучали фотографии преступников в старых выпусках «Полицейской газеты», которые он достал из-под лестницы. Мы предположили (как потом выяснилось, ошибочно), что они принадлежали дядюшке Тару.

Тем не менее превращение Клариссы Брейзеноуз в Фабиан было поразительным: триумф гримера. Даже сейчас, когда на моем пальце было светлое пятно, на свет появился лишь один дюйм настоящей Клариссы.

— Ты ухитрилась обмануть даже родную сестру, — сказала я. — Ты должна гордиться собой. И стыдиться тоже. Бедный ребенок, все эти годы она думает, что ты мертва. Она же ничего не знает, верно? И, видимо, никогда не узнает.

Фабиант воззрилась на меня, но сохраняла молчание. Надо отдать ей должное.

— Как тебе это удалось? — спросила я. — Макияж, конечно, тебя учили наносить профессионально. И ты, должно быть, надела парик, изменила осанку, научилась ходить по-другому. Поздравляю с таким потрясающим перевоплощением.

Я протянула руку, словно собираясь коснуться ее волос.

Она медленно попятилась.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказала Фабиан.

А что ей оставалось. Должно быть, ее учили отрицать это до самой смерти.

А я сама разве отличаюсь от нее?

Правда заключалась в том, что мне совершенно не хотелось выводить ее на чистую воду. Если я разглашу факт, что Фабиан — Кларисса Брейзеноуз, пусть даже я выиграю, она проиграет. Все ее усилия, все труды тех, кто ее обучал, пойдут насмарку.

Суть вопроса вот в чем: хватит ли у меня благородства оставить все как есть? Могу я позволить ей победить? Поддаться ей, так сказать?

— Извини, — наконец заговорила я. — Должно быть, я ошиблась.

И выбежала из лаборатории, пока она меня не остановила.

Хватит с меня затруднительных положений.

Только вернувшись в «Эдит Клейвелл», я сообразила, что не завершила эксперимент. Я вернусь позже навести порядок.

Когда Фабиан уйдет.

— Входи, — отозвалась мисс Фолторн на мой стук.

Она сидела на своем месте за грудой бумаг, среди которых был мой доклад о Уильяме Палмере.

— Пожалуйста, садись.

Я чопорно села на край стула, сдвинув колени и сложив руки, и подалась вперед с таким видом, словно не могу дождаться следующего задания.

— Без сомнения, ты будешь рада услышать, что мисс Моут арестована, — произнесла она. — Миссис Баннерман освободили.

Я кивнула с проницательным видом.

— Не знаю, какую роль ты сыграла в этих делах, и не уверена, что хочу знать. Если ты оказала содействие правосудию, я тебя поздравляю. Должна сказать, что я с облегчением узнала, что ключ к разгадке полиции указал сотрудник «Морнинг Стар» Уоллес Скруп. Должно быть, он был на месте происшествия два года назад, когда умерла Франческа Рейнсмит, и с тех пор не прекращал частное расследование.

Но тем самым он привлек внимание прессы к женской академии мисс Бодикот. Заголовки шокируют. Председателя и его жену подвергают допросам. Наш совет попечителей в смятении. Работа, которую мы здесь делаем, серьезно скомпрометирована, если не погублена безвозвратно.

К счастью для нас, Скрупа не смогли заставить обнародовать его источники, но я подозреваю, что ты ничего не знаешь об этом, верно?

— Нет, мисс Фолторн, — подтвердила я.

— Если бы вы с Коллингсвуд не нарушили правила в первый же день твоего приезда, ничего бы этого не было.

Я не верила своим ушам! Эта женщина что, заявляет, что было бы лучше, если бы Франческа Рейнсмит осталась в камине навсегда и ее убийцу никогда бы не нашли?

— Ты должна понимать, что репутация превыше всего. Есть вещи, о которых во имя большего блага следует молчать, даже если они неправильные.

Большее благо? Разве такая штука существует? И даже если да, кому решать?

Не знать об этом — все равно что поклоняться богу, чье имя и место обитания — тайна.

— Я чувствую, что мы потерпели неудачу. Я потерпела неудачу, и ты тоже.

По моей спине пробежал холодок. В комнате сквозняк? Или дело в мисс Фолторн? Или моя простуда возвращается?

Я подавила чих. Мисс Фолторн ждала, пока я найду носовой платок.

— Мы делали для тебя все, что могли, но этого оказалось недостаточно. Ты снова и снова нарушала правила, словно они не имеют никакого значения. Мне нет нужды перечислять; ты знаешь, о чем речь.

Я повесила голову, потому что она была права.

— Поэтому, — произнесла она, растягивая слова, как люди делают, когда хотят нанести невидимый удар, — мы отсылаем тебя домой.

На секунду я онемела.

— Тебя будет сопровождать миссис Баннерман, получившая щедрые отпускные, чтобы компенсировать ее страдания. Я отправила телеграмму твоему отцу, и он тебя ждет.

Мой мозг завертелся, словно шатающийся волчок, утративший свою скорость.

Это что, очередное знаменитое наказание мисс Фолторн?

Мне никогда этого не узнать.

Но мысль — сама мысль! — о Букшоу уже рекой проливалась в мой разум и сердце, словно река, вышедшая из берегов.

— Благодарю вас, мисс Фолторн, — сказала я.

Я стояла на носу, ветер развевал мои волосы, морские брызги мочили лицо.

«Изгнана! — подумала я. — Снова изгнана!»

Может быть, я обречена, как Летучий Голландец, проводить вечность, плавая по морям в поисках спасения?

Я задала этот вопрос миссис Баннерман — в несколько более простой форме — накануне вечером в гостиной корабля.

— Господи боже мой! — сказала она. — Ты блестяще выдержала испытание. Ты это понимаешь?

— Я же НП, — возразила я. — Не преуспевшая. Отослана домой с позором, как Шарлотта Вениринг.

— Наоборот. — Она рассмеялась. — Твоя фотография будет висеть в галерее, как и портрет твоей матери. Ты станешь частью легенды.

— Но как же правила, — сказала я. — Как насчет нарушения правил? Мисс Фолторн сказала мне, что репутация превыше всего.

— Ах да, — отозвалась она, эта некогда судимая убийца, и задумчиво посмотрела на свой розовый мартини, помешав его. — Но она, вероятно, также говорила, что есть вещи, о которых во имя большего блага следует молчать, даже если они неправильные.

Я была вынуждена признать, что она права.

— Мне очень жаль, что вас арестовали, — сказала я. — Мне надо было заговорить раньше.

— Перестань! — отмахнулась она. — Ни слова об этом. Я говорила тебе, что время от времени помогаю полиции с расследованием. Двусмысленно, знаю, но больше ничего сказать не могу. Если тебе хочется кого-то пожалеть, пожалей лучше бедняжку Коллингсвуд. Это она помогала Франческе соорудить костюм, и, конечно же, она узнала красный носок. Меня заверили, что со временем она оправится, но парочка молитв ей не повредит.

И с этими словами она склонила голову, а вместе с ней и я.

Я остро сожалею, что не смогла использовать в деле ни спектрофотометр, ни электронный микроскоп: в конце концов дело свелось к старой доброй заурядной пробе Марша.

Может быть, в этом есть определенный урок.

В мисс Бодикот не было никаких прощаний. Никаких вечеринок, маленьких подарков. Я была там, а потом уехала. Для других девочек я буду просто еще одной из исчезнувших. Мое имя добавят к именам Уэнтворт, ле Маршан и Брейзеноуз.

Мой дух будут вызывать в темных комнатах во время сеансов с доской Уиджа, пугая маленьких девочек, недавно покинувших родной дом.

Я улыбнулась при мысли об этом и подняла лицо навстречу ветру.

Неожиданная волна плеснула холодной водой мне в лицо, но мне было все равно.

Где-то впереди на востоке лежит Англия. Где-то за горизонтом — Букшоу.

Каждый раз, покупая книгу, я обычно пролистываю ее до конца, чтобы прочитать имена тех, кто помогал. Вопреки привычному мнению, никакая книга не пишется в изоляции, и эта не исключение.

Мои редакторы, Билл Мэсси из «Орион Букс» в Лондоне, Кейт Мисиак из «Делакорт Букс» в Нью-Йорке и Кристин Кокрейн в «Даблдей Канада» были теми опорами, которые поддерживали этот мост из слов.

Мой агент Дениз Буковски всегда рядом: мой литературный ангел-хранитель.

Брэд Госсен и Рассел Юджин «Крошка» Госсен терпеливо отвечали на мои вопросы об устройстве полиции Торонто в 1950-х годах, а Кэрол Фрейзер одолжила документы и драгоценные фамильные сокровища, чтобы помочь мне выяснить кое-какие исторические подробности.

И снова спасибо Роберту Брюсу Томпсону, чей «Иллюстрированный справочник домашних химических экспериментов» обучил сотни людей проводить судмедэкспертизу, не выходя из дома, и спас меня от ядовитых ловушек, а также предоставил большое количество отличных идей.

Особая благодарность Майе Паавилайнен, главному редактору Bazaar Kustannus Oy в Хельсинки, за приглашение посетить этот прекрасный город и Вилье Перттола за своевременную доставку меня во все места, несмотря на безумное расписание.

И наконец, как всегда, спасибо моей жене Ширли, чья любовь придает смысл моей жизни.

Перевод П. Мелковой.

Атропос (или Атропа, или Айса) — одна из трех сестер-богинь судьбы в греческой мифологии. — Прим. ред.

Филистер — человек с узким, ограниченным умственным кругозором и ханжеским поведением.

Джордж Рафт (1901–1980) — американский киноактер, известный ролями гангстеров.

Джеймс Кэгни (1899–1986) — знаменитый американский киноактер, лауреат премии «Оскар». Воплощал в кино роли «плохих парней».

Любознательный переводчик выяснил, что кавычки в Библии короля Якова не ставились по двум причинам: 1) потому что их не употребляли в текстах, написанных на иврите и на древнегреческом языке, и читатель мог по контексту понять, где прямая речь, а где нет, 2) в цитатах кавычки не ставились, потому что не было уверенности, что цитаты дословные.

Она очень робкая (фр.).

Диана Дорс (1931–1984) — английская актриса, прославившаяся благодаря тому, что по типажу напоминала Мэрилин Монро.

«Свит Кэпрал» — одна из самых старых табачных марок, появившаяся на свет в 1878 году и пользовавшаяся особенной популярностью в Канаде в начале XX века. Выпускалась до 2011 года.

В английском есть выражение «from mouse to moose», буквально — «от мыши до лося»; возможные русские аналоги: «от А до Я», «от мухи до слона».

Флавия намекает на игру слов: moose, mouse, mousse (лось, мышь, мусс).

Эдвард Дж. Робинсон (1893–1973) — американский киноактер. Флавия довольно точно описывает его внешность.

Коричневая Бетти — разновидность чайников круглой формы, которые делают в Англии из красной глины, добываемой в районе Стока-он-Трент с конца XVII века. В викторианскую эпоху, когда чай стал особенно популярен, считалось, что эти чайники идеально подходят для заваривания.

Имеется в виду флаг Великобритании, которым накрывали погибших в бою английских военных.

В 1914 году в зоопарке Цинциннати умерла Марта, считавшаяся последним представителем вида странствующих голубей в мире.

Обрадована (фр.).

«Колеса святой Екатерины» — разновидность фейерверков, которые запускают в ночь Гая Фокса: вращающиеся пылающие колеса. Название восходит к христианской мученице Екатерине, которую, по легенде, приговорили к смерти на колесе.

Пьеса Шекспира цитируется по переводу Ю. Корнеева.

Сестра-хозяйка имеет в виду белые матерчатые туфли, используемые медсестрами.

37,8 градусов Цельсия.

Флавия вспоминает о событиях, описанных в книге «О, я от призраков больна».

«Затерянный горизонт» (1933) — известный роман английского писателя Джеймса Хилтона, в котором впервые появляется сказочная страна Шангри-Ла.

Ирландский тотализатор — лотерея, основанная в Ирландии в 1930 году для того, чтобы финансировать больницы. В это время лотереи в Англии, США и Канаде были запрещены, поэтому Ирландский тотализатор стал особенно популярен и даже стал причиной напряжения в англо-ирландских отношениях, вплоть до того, что в 1934 году британский парламент принял акт о запрете импорта и экспорта материалов, имеющих отношение к лотерее.

Q.E.D. (quod erat demonstrandum) — ч.т.д., что и требовалось доказать.

Конхиология — раздел зоологии, изучающий раковины.

Цит. по переводу А. Радловой.

Мой приют (фр.).

Энн Хэтэуэй (1556–1623) — жена Шекспира, поэтесса, драматург и актриса. Имеется в виду дом, в котором она жила в детстве. Сейчас там находится музей.