Говорят, когда одна дверь закрывается, где‑то открывается другая. В тюрьме Олбани наоборот: если одна дверь открывается, то другая захлопывается. И это — серьезная проблема. Когда осужденному сообщают, что он проведет в камере всю оставшуюся жизнь, и к тому же раз за разом отказывают в праве на апелляцию, он начинает всерьез размышлять о том, как сократить свой срок каким‑то иным способом. Джон Маунтджой был отнесен к преступникам категории А, то есть особо опасным для общества, полиции и государства. И он всерьез обдумывал возможности побега.

В тюрьмах двери действуют по одному и тому же давно известному принципу. Ты проходишь через одну и обнаруживаешь, что тебе преграждает путь другая. Прежде чем она откроется, предыдущая обязательно должна затвориться. Так же функционировали двойные ворота за́мков тысячу лет назад. Разница лишь в том, что в эру электроники это происходит автоматически.

Надзиратели объясняют новым заключенным, что с точки зрения возможностей для побега тюрьма Олбани не просто пенитенциарное заведение максимального уровня безопасности. Ее уровень безопасности, поясняют охранники, сверхпредельный. Все ворота и двери управляются с помощью компьютера, а помещения снабжены камерами наблюдения. Стоит кому‑либо подойти к любой двери — и это сразу же видно на одном из экранов, находящихся в дежурной комнате. Она — пункт управления, можно сказать, центр всего тюремного комплекса. Помимо компьютера и мониторов в ней находятся система радиосвязи, электрогенератор и, разумеется, группа надзирателей, несущих службу посменно. Неиссякаемой темой для шуток заключенных является факт, что меры безопасности, которыми окружают себя обитатели дежурной комнаты, превосходят все мыслимые пределы. Стальные двери, дополнительный заслон из металлической сетки, прожекторы, бегающие по прилегающей зоне сторожевые собаки — в общем, любая попытка несанкционированного проникновения в дежурную комнату должна была спровоцировать сцены в духе последних кинолент из саги о Джеймсе Бонде.

Маунтджой содержался в блоке D, где сидели остальные заключенные, получившие пожизненный срок. Когда их конвоировали из камер в мастерские, узники проходили через систему управляемых компьютером двойных дверей, действующих по принципу шлюза, после чего попадали в центральный коридор. Там они оказывались под надзором выстроившихся цепью охранников, внимательно следивших за каждым их движением.

Двери, ведущие в блок D, стеклянные. По этому поводу можно смеяться сколько угодно, но у заключенных данный факт улыбки не вызывал. Стекло сверхпрочное, пуленепробиваемое, да еще и забрано стальной сеткой, напоминающей кольчугу. Открыть двери блока D можно только одним способом — прикосновением к соответствующему тумблеру в дежурной комнате. Они также шлюзовые. Интервал между закрытием одного их уровня и открытием другого составляет семь секунд. В течение этих долгих семи секунд тот, кто хочет войти в блок D или выйти из него, находится в герметично закрытом пространстве, под пристальными взглядами надзирателей. Если что‑нибудь кажется им подозрительным, пребывание в шлюзовой зоне может быть продлено на любое время.

Джону Маунтджою потребовалась неделя наблюдений за работой дверей и процедурой входа и выхода людей из блока D, чтобы прийти к выводу: перехитрить электронную систему нельзя. Обмануть можно человека, но не микрочип. Помимо прочего, программу настроили таким образом, что в случае отключения электроснабжения двери блокировались.

Однако иных вариантов побега, кроме проникновения сквозь двери блока D, похоже, не существовало. Окна были снабжены стальными решетками, все стены здания имели не менее полуметра в толщину. Подкоп тоже исключался: в соответствии с негласным правилом тех, кто отбывал пожизненный срок, держали в камерах, под которыми, над ними и по обеим сторонам от них находились помещения с другими заключенными. Камеры наблюдения были установлены практически везде. Если бы даже Маунтджою удалось пробраться за пределы главного здания тюрьмы, ему еще пришлось бы преодолевать внешний охранный контур. А там — рыскающие по всей территории сторожевые псы, пятиметровой высоты ограждения из металлической сетки, прожекторы и массивная, высоченная внешняя стена с бритвенно острым верхним краем. Тюрьму Олбани выстроили взамен Дартмурской. Ее называют британским Алькатрасом, потому что она расположена на острове Уайт. Поэтому, даже перебравшись через внешнюю стену, заключенный, решившийся на побег, не мог бы почувствовать себя на свободе — ему пришлось бы преодолевать еще и водную преграду.

Первый шаг к побегу, который совершил Маунтджой, не был запланированным. В коридоре, рядом с люком, куда заключенные выбрасывали мусор, он нашел форменную серебряную пуговицу с гербом в виде короны — ее потерял кто‑то из охранников. Находясь в тюрьме, человек никогда не знает заранее, каким образом ему пригодится та или иная вещь. Маунтджой сохранил пуговицу и прятал ее в своей камере восемнадцать месяцев. Вскоре у него появилась еще одна.

Джону удалось раздобыть ее, когда летом тюремщики, заломив ему руки за спину, стали запихивать его в карцер. Это была особая камера, туда в качестве наказания на время помещали наиболее буйных заключенных или злостных нарушителей внутреннего распорядка. Маунтджой затеял драку с охранниками после того, как один из них отобрал у него письмо, полученное от матери. Разумеется, Джону это не понравилось. Он сцепился с охраной и в результате был избит в кровь, раздет догола и брошен в карцер. Однако после драки ему все же достался трофей — еще одна сияющая серебряная пуговица с гербом, оторванная с кителя из темно‑синего сержа у кого‑то из его мучителей. Когда Джон наконец вернулся в свою камеру, пуговица присоединилась в своей сестре‑близняшке, спрятанной в тайнике под корешком словаря.

Тюремщики терпеть не могут, когда их изображают тупыми лентяями, по небрежности нарушающими установленные правила. Им хорошо известно, что малейший их промах, о котором становится известно проверяющим или, не дай бог, прессе, моментально раздувается. А подобного они боятся не менее, чем тех, кого охраняют. Принято считать, будто надзиратели доносят друг на друга чаще, чем заключенные. Тюремщик, потерявший пуговицу, скорее предпочтет промолчать об этом и попросить жену пришить ему новую, чем устраивать обыск в камерах. Тюремные обычаи и традиции не всегда работают на пользу системе.

Именно с пуговиц начался путь Маунтджоя на свободу. Он стал собирать коллекцию из металлических серебряных кружочков с вытисненной на них короной. Месяца через два, работая в портняжной мастерской, познакомился с новым заключенным, восемнадцатилетним парнем, переведенным в Олбани из Паркгерста. Молодому человеку очень хотелось курить. Маунджой заключил с ним сделку. В тюрьме все может быть предметом обмена. Джон намекнул парню, что за пуговицу с нагрудного кармана формы охранника он может получить немного табаку. Также объяснил, что, если молодой человек затеет драку с охранниками, на первый раз они не станут избивать его всерьез. Через месяц Джон получил нужную ему пуговицу, а его новый знакомый — пять самокруток и одну спичку. При этом Маунтджой пригрозил молодому человеку, что, если он расскажет о совершенной сделке охранникам или тюремному начальству, его кастрируют.

После того как все это случилось, прошло довольно много времени. И вот однажды летом Маунтджою выпал еще один шанс. После очередной стычки с охранниками его снова наказали — перевели в изолятор, который называли также блок «Игрек». Там заключенным во время прогулок не позволяли делать зарядку и вообще какие‑либо физические упражнения — или же если и позволяли, то исключительно в полном одиночестве и под пристальным наблюдением охраны. Часть внутреннего дворика в блоке была разделена на отдельные небольшие секции при помощи перегородок из сверхпрочного прозрачного пластика. Охранник, наблюдавший за Маунтджоем, едва успел расположиться на пластмассовом стуле, повесив фирменный китель на его спинку, как вдруг его внимание привлек какой‑то непорядок неподалеку. На несколько секунд Джон остался без надзора тюремщика и, пока за ним следила только камера, успел раздобыть недостающие пуговицы для необходимого ему полного комплекта. За три года пребывания в тюрьме Олбани он успел научиться избегать объективов видеокамер.

Среди заключенных были весьма популярны рассказы об удачных побегах, ставших легендарными. Отбывающие срок, в частности, до сих пор с благоговением передают из уст в уста историю о том, как в 1966 году осужденный за шпионаж Джордж Блейк умудрился сбежать из лондонской тюрьмы Уормвуд‑скрабз. Не меньший восторг вызывает у обитателей тюрем случай, когда в 1987 году двое узников тюрьмы в Гартри захватили вертолет и, забравшись на борт, скрылись. Побег Джона Маквикара из Дэрхэма даже лег в основу сюжета кинофильма. Джон Маунтджой также собирался завоевать себе место в этом своеобразном зале славы. Но не надеялся на слепой случай, на невероятное везение, которое так или иначе присутствовало во всех историях об удачных побегах. Ничего подобного у него и в мыслях не было. В своих планах Джон опирался на трезвый расчет, словно игрок в покер в партии, которая могла продолжаться всю его жизнь.

Что бы сделали вы, если бы у вас имелся полный комплект пуговиц от кителя охранника? Маунтджой с самого начала отверг самый очевидный вариант. Он не стал предпринимать попыток сшить себе форму тюремщика и, облачившись в нее, каким‑то образом выбраться на волю. Это было связано со слишком большим риском. Интеллектом охранники, конечно, не блистали, но были вполне способны различать друг друга и, помимо прочего, наверняка заметили бы неизбежные дефекты и несоответствия в форме, изготовленной кустарным способом.

Джон увлекся искусством. Это давало ему возможность пользоваться карандашами и бумагой, рисуя абстрактные картины. В большинстве своем на них были изображены различные геометрические фигуры, которые Маунтджой аккуратно заштриховывал. Выглядело все это заурядно. Тем не менее его куратор однажды заметил, что по стилю Джон больше тяготеет к Мондриану, нежели к Пикассо. В его рисунках преобладали квадраты — белые и черные, одинакового, не слишком большого размера. Куратор даже предположил, что его подопечный скорее пытается изобразить миниатюрную шахматную доску, нежели создать абстрактную картину. Эти слова стали для него и Маунтджоя чем‑то вроде дежурной шутки.

Впрочем, Маунтджой использовал не только карандаш и бумагу, но и другие материалы, применяемые в искусстве. Втайне от тюремщиков экспериментировал с красками для живописи. При этом его целью являлось создание радикально черного красителя для тканей. Это было весьма непростое дело. Раз за разом белая ткань получалась у него не черной, а серой — правда, с каждой попыткой все более темного оттенка. Но Джон был терпелив. В конце концов, он располагал практически неограниченным временем, да и белой ткани у него имелось более чем достаточно: в металлических ячейках забора, возвышающегося вокруг внутреннего двора тюрьмы, частенько застревали тряпки, которые заключенные при уборке выбрасывали из камер. На следующий день их собирали, однако одну‑две всегда можно было незаметно сунуть под тюремную одежду, чтобы затем припрятать в камере. Вскоре Джону удалось добиться нужного цвета. Только после этого он решился на окраску двух футболок, какие шили здесь же, в тюремном цеху. Затем, используя иглы из швейной мастерской и отточенную до бритвенной остроты ручку зубной щетки, Джон втайне от всех принялся кроить и шить вещь, которая должна была стать имитацией кителя. Но не тюремного охранника, а полицейского констебля.

Джон справедливо рассудил, что у черного цвета есть по меньшей мере два преимущества. Во‑первых, превратить с помощью красок для живописи белую ткань в черную намного легче, чем в темно‑синюю, тем более того же оттенка, что и форма охранников. А во‑вторых, на черном фоне швы менее заметны, чем на синем. Этот эффект еще больше усиливался благодаря блестящим пуговицам, притягивавшим к себе взгляд.

Странно, но изготовить кустарным способом полицейскую фуражку, согласно расчетам Маунтджоя, было значительно легче, чем китель, но ее гораздо труднее было бы спрятать в камере. И Джон решил заняться фуражкой в последнюю очередь, заранее подготовив все необходимые для нее материалы. Полоски раскрашенной шахматным узором бумаги должны были превратиться в околыш, выкрашенная в черный цвет ткань, натянутая на диск из плотного картона, в тулью. Козырек Джон собирался вырезать из блестящей черной крышки коробки из‑под писчей бумаги, которую ему удалось выудить из мусорной корзины помощника начальника тюрьмы.

Оставалось решить вопрос с кокардой и погонами. В качестве материала для их изготовления Маунтджой использовал фольгу, предназначенную для хранения продуктов в холодильнике. Ему удалось украсть несколько кусков из мусоросборника в кухне. Кокарда вышла на славу — стала настоящим шедевром. Это была копия кокарды полицейских подразделений графства Гэмпшир, вырезанная из фольги и наклеенная на каркас из почтовой бумаги.

По сравнению со всем этим раздобыть подходящую рубашку и галстук оказалось проще простого.

Разумеется, все, что Джон подготовил для побега, следовало надежно спрятать. Обыски в камерах обычно происходили во время вечерней проверки. Маунтджой предпочитал по возможности держать все, что могло вызвать подозрения, при себе, надетым под тюремную одежду. Впрочем, заключенным все же разрешалось иметь кое‑какие предметы домашнего обихода. Например, охранники не докладывали начальству, если обнаруживали у кого‑нибудь из обитателей тюрьмы несколько кусков ткани или иголку с ниткой — они искали главным образом наркотики.

Закончив необходимые приготовления, Маунтджой не торопился с реализацией своего замысла. Понимал, что должен проявить терпение. Момент для побега должны были определить внешние факторы. В течение восьми месяцев ожидания не произошло ничего такого, что подтолкнуло бы его к действию. Всего же Джон к этому моменту провел в тюрьме Олбани уже три года и восемь месяцев. А затем в блоке D появился новый заключенный, Мэнни Стоукси. Срок он получил за убийство. В этом не было ничего необычного. Однако в истории Стоукси все же имелось нечто, что не могло не произвести впечатления на других обитателей камер и на охрану. Мэнни отправил человека на тот свет, перебив ему позвоночник ребром ладони. Будучи бодибилдером, Стоукси имел весьма внушительную внешность. Рост метр девяносто сантиметров, а вес — более ста килограммов. И к тому же он обладал злобным нравом.

Через месяц после появления Стоукси в тюрьме Маунтджой решил, что его время пришло. Ему и раньше доводилось видеть среди заключенных крупных и опасных мужчин. Он неоднократно становился свидетелем стычек с охранниками, которые, разумеется, делали все, чтобы сломить их дух, и при этом не стеснялись в средствах. Было ясно, что Стоукси не сдастся без борьбы, и дело закончится кровью, если не смертью. Между тем для реализации плана Джону было просто необходимо, чтобы в блоке D возникли суета и беспорядок. Шансы на то, что это вот‑вот произойдет, росли с каждым днем. Маунтджой закончил шить черные брюки и собрал из заранее подготовленных элементов полицейскую фуражку. Тем самым он в каком‑то смысле сжег за собой мосты: теперь обыск в камере и обнаружение там сшитой вручную полицейской формы, да еще с фуражкой, сделали бы его намерение очевидным.

Однако Джон верил в свой успех. С появлением нового заключенного атмосфера в блоке D стала гораздо более напряженной. В тюрьме не существует дружбы — отношения там строятся исключительно на страхе. Некоторые из старожилов решили, будто Стоукси слишком опасен, чтобы с ним конфликтовать, и дали остальным понять, что поддерживают его. Другие принялись интриговать, пытаясь выгадать для себя какие‑то преимущества. В результате в уже сложившейся в стане заключенных внутренней иерархии возникли опасные трещины, и все ее здание зашаталось, угрожая рассыпаться.

Маунтджой был одиночкой и всегда противился попыткам втянуть его в одну из существовавших в тюрьме группировок заключенных. Старался ни с кем не конфликтовать, выполнять свои обязанности и правила внутреннего распорядка и по возможности не привлекать к себе ничьего внимания — разумеется, за исключением экстремальных ситуаций.

За несколько дней в тюрьме вспыхнули несколько небольших конфликтов между заключенными. Затем, как и следовало ожидать, полыхнуло уже всерьез. Три раза в день туалеты в тюрьме Олбани работали с повышенной нагрузкой. В последний раз это происходило в половине девятого вечера, незадолго до отбоя. Маунтджой так и не узнал, из‑за чего все началось, потому что уже успел побывать в туалетной комнате, умыться и вернуться в свою камеру. Однако, судя по крикам, Стоукси ударил заключенного по фамилии Харраген. Произошло это в помещении санузла, среди унитазов, раковин и урн. В физическом отношении Харраген, уроженец Карибских островов, заметно уступал Стоукси. Тем не менее был весьма крепким мужчиной с неуступчивым характером, к тому же бывшим боксером, и имел репутацию человека, склонного к физическому насилию. Кроме того, неподалеку оказались двое его приятелей, поспешивших ему на помощь. Одного из них Стоукси ударил головой о раковину с такой силой, что расколол бедолаге череп. Даже находясь в камере, Маунтджой своими ушами слышал отвратительный хруст. Затем раздался яростный выкрик Харрагена: «Ты его замочил, ублюдок!»

Маунтджой шагнул в проход, чтобы видеть происходящее в санблоке. Кто‑то пинком опрокинул урну, затем еще одну, и они с грохотом покатились по полу. Двоих охранников, которые должны были разнять дерущихся, заблокировали у дверей приятели Харрагена. С десяток заключенных выскочили из камер — они не хотели, чтобы их потом обвинили в нежелании прийти на помощь членам своей группировки.

Пора, сказал себе Маунтджой. Его время пришло.

Взревела сирена, и ее звук заглушил все остальные. К месту свалки продолжали прибывать все новые заключенные, но им мешали вступить в драку катающиеся по полу у дверей санблока урны. Их было уже с десяток, и они почти полностью загромоздили вход. Непосредственные участники схватки, судя по всему, не хотели, чтобы им мешали. Маунтджой знал, что большинство узников предпочтет объединить силы и не допустить к месту битвы охранников. А значит, происшествие грозило перерасти в настоящий бунт — что Джону и требовалось.

Времени у Маунтджоя было немного. Вот‑вот должна была появиться толпа разъяренных надзирателей. Сначала они набросятся на тех, кто столпился у входа в санблок. В таких случаях при необходимости тюремное начальство вызывало подкрепление из Паркгерста — тюрьмы, расположенной неподалеку.

Джон вернулся в камеру, достал из нескольких тайников предметы изготовленной им полицейской формы и сложил их в таз для умывания, который выдавался каждому заключенному. Затем переступил порог и закрыл за собой дверь. Теперь обратного пути у него не было. Но не успел он сделать и нескольких шагов по проходу, как его увидел находившийся в этот момент неподалеку охранник — он явно спешил в санблок.

— Эй, ты куда это собрался? — возмущенно крикнул он, обращаясь к Джону.

— Обратно в камеру, — невозмутимо ответил Маунтджой, мысленно благодаря бога за то, что надзиратель был не из блока D и не знал его заключенных в лицо.

— Так вали внутрь, и побыстрее! — рявкнул охранник и побежал дальше.

— Да, сэр.

Разумеется, Маунтджой и не подумал выполнить приказ. Он зашагал дальше по проходу, удаляясь от помещения санитарного блока, где продолжались беспорядки, и в конце концов оказался в той части этажа, где могли находиться только тюремщики — тем более во время попытки бунта. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что на него никто не смотрит, Джон вошел в раздевалку охранников. Внутри находился стол, на нем стояли две кружки с кофе. Он увидел также ряд запирающихся металлических шкафчиков и стулья, на одном из них лежал развернутый журнал для мужчин. На стене висела пробковая доска для объявлений с приколотыми к ней бумажками. В углу — переносной телевизор. Он был включен — на экране в очередной раз разоблачал козни злоумышленников инспектор Морс.

Да, это будет нелегко, подумал Джон. Задача казалась невероятно сложной. Он не мог выйти из раздевалки до тех пор, пока в блок D не будут допущены представители полиции. А это могло произойти лишь после того, как у охраны появятся основания полагать, что во время драки в санузле произошло убийство, и совершил его заключенный. Это означало, что Маунтджою предстояло провести в помещении для надзирателей не менее двадцати минут. Оставалось надеяться лишь на то, что события в санблоке будут развиваться таким образом, что никто из охранников пока не вернется в раздевалку. Джон, решивший, что переодеваться еще рано, подумал, что ближайшие двадцать минут станут для него самыми трудными за время пребывания в тюрьме Олбани.

Бунты и массовые беспорядки в британских тюрьмах происходят так часто, что существует специально разработанная для подобных случаев инструкция. Главное для тюремных властей — не допустить захвата в заложники кого‑либо из сотрудников охраны или представителей администрации. Надзиратели предпочитают не рисковать зря и не играть в героев. Они не торопятся штурмовать баррикады, если таковые имеются, и вступать с заключенными в открытое противостояние. Сначала они загоняют в камеры тех, кто не принимает непосредственного участия в беспорядках, а затем докладывают начальнику тюрьмы о происходящем. После этого действуют в соответствии со сценарием, который в официальных документах именуется «тактическим вмешательством с минимальным применением силы». Им выдают спецсредства — стальные шлемы, защитные комбинезоны, плексигласовые щиты, дубинки и баллончики со слезоточивым газом. Согласно расчетам Маунтджоя, события должны были развиваться именно так.

У него в кармане были спрятаны накладные усы, он сделал их из собственных волос. Их можно было закрепить на лице при помощи кусочка липкой ленты, которым когда‑то был заклеен конверт с чьим‑то письмом. Правда, он частично высох и утратил свои свойства. Джон решил, что если надежно прилепить усы не удастся, то придется их выбросить. Предвидя такой исход, он заранее испытал сожаление — на изготовление усов ему пришлось потратить много времени, и сделаны они были на совесть. Достав их, Маунтджой пощупал скотч и убедился, что он стал совсем сухим, словно обыкновенная бумага. Тихо выругавшись, Джон сунул усы обратно в карман.

Со стороны санблока послышался ритмичный стук. Джон на мгновение ощутил приступ паники — ему показалось, будто охранники, готовясь к атаке, хлопают дубинками по щитам. Согласно его расчетам, этот момент должен был наступить значительно позднее. Джон прислушался и понял, что ошибся. Видимо, заключенные, вооружившись ручками от швабр и выломанными кусками труб, колотили ими по стенам, стараясь вызвать у самих себя и других участников бунта боевой задор.

Джон снова сделал попытку приклеить усы к верхней губе, но она также оказалась безуспешной. Что ж, по крайней мере, он сможет заточенной ручкой зубной щетки укоротить отросшие волосы на висках, слегка изменив прическу. В его положении нельзя было пренебрегать любым, даже самым незначительным изменением внешности. На подрезание висков ушло немало времени. К тому же, судя по ощущениям, щетка не столько резала, сколько вырывала волосы. Но все же процедура того стоила.

Проведя в раздевалке надзирателей пятнадцать минут, Джон облачился в полицейскую форму. Она была сшита таким образом, чтобы ее можно было надеть поверх обычных рубашки и джинсов, которые выдавались заключенным. Джон бережно натянул брюки и китель, двигаясь с предельной осторожностью, опасаясь не порвать швы. В первый момент он ощутил дискомфорт, но напомнил себе, что должен двигаться и действовать уверенно, чтобы не вызвать подозрений у тех тюремщиков, которые будут видеть его на мониторе. Вопреки всему, должен был верить в то, что выглядит как заправский полицейский. В противном случае разоблачения не избежать. Наконец Маунтджой надел фуражку. Она сидела на голове безупречно. Еще никто в тюрьме Олбани не видел его в головном уборе, и это было Джону на руку. Он выпрямился и расправил плечи.

Прошло еще десять минут — невероятно долгих, полных напряжения. Джону хотелось, чтобы заключенные перестали колотить по стенам — из‑за стука он не понимал, что делает охрана. Маунтджой знал, что выйти за пределы раздевалки он мог, только будучи уверенным, что представители полиции уже находятся в здании тюрьмы.

Вскоре Джону показалось, что стук стал тише. Приоткрыв дверь, он прислушался. До него донесся чей‑то голос, усиленный мегафоном:

— …нуждается в медицинской помощи. Если вы не дадите врачу возможность его осмотреть, это приведет к очень серьезным последствиям для всех вас.

Трудно было ожидать, что подобные слова произведут впечатление на толпу заключенных, отбывающих пожизненный срок. Джон не удивился, что гул толпы и удары по стенам продолжились.

Открыв дверь пошире, Маунтджой увидел в проходе этажом ниже штурмовой отряд надзирателей в шлемах и спецкостюмах. Они направились в сторону баррикады из урн. Притворив дверь, Джон задумался. События развивались быстрее, чем он рассчитывал. Впрочем, нельзя исключать, что охранники пока не собирались предпринимать активные действия, а всего лишь пытались оценить ситуацию. На пол в проходе с шумом упало что‑то металлическое. Послышались громкие ругательства. Вероятно, укрывшиеся за баррикадой заключенные заметили штурмовую группу. Судя по звукам, они обрушили на нее целый град предметов, пригодных для метания.

С момента начала потасовки в санблоке прошло двадцать пять минут. Было ли этого достаточно для того, чтобы Маунтджой мог продолжить осуществление своего дерзкого плана? Ему требовалось оценить ситуацию. Ближайший к раздевалке охранников лестничный пролет находился в четырех шагах от ее двери. Джон прикинул, что, пожалуй, ему удастся спуститься вниз, не привлекая внимания.

Он снова приоткрыл дверь и выглянул наружу. Штурмовая группа из охранников отступила — во всяком случае, в поле зрения Джона ее не оказалось. Помощник начальника тюрьмы, чей усиленный мегафоном голос Маунтджой слышал раньше, снова пытался урезонить бунтовщиков:

— …основания полагать, что этот человек серьезно ранен, а возможно, и убит. У меня нет другого выхода, поэтому придется немедленно покончить с беспорядками. К сотрудникам тюрьмы уже присоединилась группа офицеров полиции…

Именно это Маунтджой и хотел услышать. Еще раз внимательно осмотревшись, он шагнул за порог раздевалки и быстро направился к лестнице. Ему предстояло спуститься вниз, преодолев два пролета, разделенных небольшой площадкой. Восемь ступенек вниз, поворот на сто восемьдесят градусов, еще восемь ступенек — и он будет на первом этаже. Дальше Джону следовало молить Бога, чтобы тот послал ему удачу.

Первый лестничный пролет частично закрывали перила. Второй просматривался полностью. Джон вспомнил отрывок из фильма «Последний император», где главный герой, выйдя из императорского дворца, оказывается перед огромной толпой. То же самое может произойти и со мной, подумал Маунтджой. Его действительно могли обнаружить в любой момент.

Спускаясь по ступенькам, он почувствовал, что самообладание покидает его. Господи, подумал он, что я делаю? Пытаюсь выдать себя за полисмена, нарядившись в крашеные тряпки и картонную фуражку. Но с чего я решил, что мой план сработает? Чем я только думал?

Добравшись до площадки, Джон сделал поворот. Продолжай идти, убеждал он себя. Кого бы ты ни увидел, с кем бы ни столкнулся, не останавливайся, двигайся вперед.

Неподалеку он увидел группу мужчин в черных полицейских мундирах. К счастью, ни один из них не смотрел в его сторону. Их внимание было приковано к тому, что происходило у баррикады. На нее был направлен свет сразу нескольких прожекторов. Маунтджой начал спускаться по второму лестничному пролету. Заметил, как слева от него какой‑то человек в костюме инструктирует штурмовую группу охранников. Шагая по ступенькам, Джон старался смотреть прямо перед собой, избегая зрительного контакта с кем бы то ни было. Сердце отчаянно колотилось. Он с ужасом ждал, что его вот‑вот окликнут.

Наконец он оказался на первом этаже. От первой защитной шлюзовой двери Джона отделяло всего пятнадцать шагов, но вокруг было слишком людно, и идти к ней по прямой он не мог. Его продвижение к цели напоминало ходьбу по минному полю. Маунтджой молил Бога, чтобы ему не попался навстречу охранник, знающий его в лицо.

Выпрямись, расправь плечи, твердил он сам себе. Иди так, как ходят полицейские, — спокойно и уверенно. Джону вдруг пришло в голову, что ему очень помогла бы рация — ее можно было бы держать у лица, делая вид, будто он с кем‑то разговаривает. Это было бы кстати, если бы кто‑нибудь из охранников или полицейских прошел слишком близко от него. Впрочем, теперь поздно об этом думать.

От страха Джону казалось, что все вокруг движутся, словно в замедленной съемке, а сам он наблюдает за происходящим со стороны. Наверное, это был признак надвигающегося нового приступа паники. Вокруг него находилась толпа людей, но вся она состояла из охранников — ни один полицейский до сих пор Маунтджою на глаза не попался. Ему вовсе не улыбалось столкнуться нос к носу с кем‑нибудь из них, но он хотел увидеть хоть кого‑то в полицейской форме и убедиться, что правильно рассчитал время.

Джон обходил большую группу надзирателей, когда неподалеку от него снова взревел громкоговоритель. Маунтджой вздрогнул так сильно, что едва не уронил с головы свою изготовленную кустарным способом фуражку.

— Отойдите подальше! — скомандовал помощник начальника тюрьмы. — Нам нужно больше места.

Разумеется, эти слова были адресованы отнюдь не Маунтджою. Однако после них все вокруг Джона задвигались быстрее.

— Там убитые есть? — спросил кто‑то рядом с ним.

— Пока непонятно, — негромко пробормотал Джон, продираясь сквозь толпу, которая оттесняла его в сторону от намеченной цели.

В этот момент он чувствовал себя как утопающий. Маунтджой всегда испытывал дискомфорт, находясь посреди скопления людей, а сейчас вокруг него были не просто люди, а тюремные охранники. Они стояли плечом к плечу так плотно, что Джон был вынужден остановиться. В этот момент его уже буквально трясло от страха.

— Они опять идут на штурм, — произнес кто‑то у него за спиной.

Отряд, вооруженный спецсредствами, сосредоточился на одном из пролетов лестницы, по которой совсем недавно Джон спустился на первый этаж. В толпе наблюдателей возникло движение — все старались пройти вперед, чтобы лучше видеть. Вокруг стало посвободнее, и Маунтджой стал потихоньку продвигаться вправо. Ему оставалось преодолеть половину дистанции, отделявшей его от двери. От волнения он наступил кому‑то на ногу и сильно толкнул стоящего рядом с ним человека в форме надзирателя.

Охранник повернулся и впился взглядом в лицо Маунтджоя. Это был Гриндли, надзиратель из блока D, с котором Джон пересекался каждый день. Гриндли подозрительно прищурился. Маунтджою показалось, будто его узнали, и он решил, что все кончено. Но Гриндли моргнул, и на лице его появилась растерянность. Судя по всему, не мог поверить в то, что перед ним заключенный Джон Маунтджой, и решил, что обознался.

— Извини, приятель, — сказал Гриндли.

Ответить ему Маунтджой не осмелился и ограничился кивком, а затем снова стал пробираться в сторону двери. Она была уже совсем близко, но рядом с ней Джон увидел группу одетых в черные мундиры полицейских. Господи, помоги мне, мысленно взмолился он. Останавливаться и менять направление движения было поздно. Джон понял, что ему остается лишь играть свою роль.

Двое из сотрудников полиции повернули головы в его сторону. В глазах мелькнуло удивление. Полицейские явно ожидали от Джона каких‑то слов.

— Там наверху прикончили какого‑то типа, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Поэтому начальник тюрьмы нас и вызвал.

У двери Джон поднял руку, давая понять охраннику в дежурной комнате, что он хочет, чтобы его выпустили. Каждая секунда в этот момент казалась Маунтджою вечностью.

— Эй, приятель, ты из Коу? — поинтересовался кто‑то из сотрудников полиции.

— Из Шэнклина! — небрежно бросил Джон. — Здесь в командировке.

— Вот почему я тебя не узнал. Как тебе удалось прибыть сюда раньше нас? Наше‑то отделение совсем рядом.

— Мы заблаговременно получили кое‑какую конфиденциальную информацию, — произнес Маунтджой, нервы которого были уже на пределе.

В этот момент первая дверь открылась, и Джон шагнул за порог. Наступил момент, который множество раз снился ему по ночам. Он должен был простоять в переходной зоне положенные семь секунд, пока охранник в дежурной комнате, прежде чем открыть вторую дверь, будет внимательно его разглядывать. И все же тут Маунтджой почувствовал себя несколько лучше, чем внутри тюрьмы. Пребывание в переходной зоне стало для него небольшой передышкой.

Однако время бежало, а вторая дверь не открывалась. Джон продолжал ждать, мысленно отсчитывая секунды.

Их прошло уже намного больше семи. Видимо, охранник рассматривал его со всей тщательностью. Наконец вторая дверь поползла в сторону. Джон ощутил на лице дуновение более прохладного воздуха и шагнул вперед. Теперь его было заметно со всех сторон, и вероятность быть узнанным и разоблаченным возросла. Высоко подняв голову и расправив плечи, он миновал вход в блок С, находившийся с правой стороны, и тюремный лазарет. Маршрут, по которому следовал Джон, был ему хорошо знаком. Он неоднократно ходил по нему в классные комнаты и в библиотеку — разумеется, под конвоем. Чтобы попасть к главному входу в здание тюрьмы, нужно было миновать классные комнаты и свернуть налево.

Когда Маунтджой был уже совсем рядом с входом в блок В, его дверь отворилась, и в коридор высыпала группа надзирателей. Все они бросились в сторону Джона, и он решил, что сейчас его схватят. Однако охранники побежали дальше. Не замедляя шага, он прошел еще несколько десятков метров и повернул за угол.

Главный вход был оборудован тройной системой шлюзовых дверей. Вблизи него постоянно горел яркий свет — такой яркий, что Маунтджой испугался, как бы охранники не разглядели на мониторах камер наблюдения грубые швы на его кителе и брюках. Желающий выйти должен был нажать кнопку звонка. Сделав это, Джон принялся ждать, стараясь придать себе небрежный вид, но при этом остаться в образе типичного английского полицейского. После нескольких мгновений шуршания и треска в динамике послышался голос охранника:

— Уже уходите, офицер?

Ответ Джон приготовил заранее — на случай, если по дороге к выходу его кто‑нибудь остановит и поинтересуется, куда он направляется.

— А разве подкрепление еще не прибыло? Я должен их проинструктировать.

Первая из трех дверей отъехала в сторону.

— Спасибо, — произнес Маунтджой.

Он сделал шаг вперед и снова принялся ждать. Открылась вторая дверь, а за ней третья.

На улице уже стемнело, но прожекторы на вышках ярко освещали тюремный двор. Неподалеку от главного входа в здание тюрьмы были припаркованы два полицейских автомобиля с красными полосами на бортах. Прекрасно понимая, что наверняка находится в зоне действия внешних камер, Маунтджой подошел к одной из машин и на несколько секунд наклонился к боковому окну, делая вид, будто докладывает о чем‑то начальству по рации. Затем он зашагал через двор к воротам.

Собака одного из дежуривших во дворе надзирателей залаяла на Джона, и проводник сердито прикрикнул на нее. Пес, однако, не успокаивался. Чтобы выбраться на волю, Маунтджою предстояло преодолеть еще четыре охраняемых контура, снабженных автоматическими дверями.

Но теперь он верил, что у него все получится.

— Сегодня мне предложили работу.

Стефани Даймонд опустила газету — ровно настолько, чтобы можно было поверх нее бросить взгляд на мужа и понять, говорит ли он всерьез.

— Что‑нибудь приличное?

— Этот вопрос требует обсуждения.

На кухонном столе стояла на три четверти пустая бутылка дешевого красного вина и блюдо с картофельно‑мясной запеканкой. Бутылка была заткнута пробкой. Стефани ограничила потребление вина одним бокалом в день — как для себя, так и для мужа. Не из стремления к здоровому образу жизни, а из соображений экономии. Даймонды привыкли жить, мягко говоря, очень скромно в своей полуподвальной квартирке на Эддисон‑роуд в Кенсингтоне.

Ужин для них являлся желанной передышкой, первой за день, когда они могли побыть вместе и немного расслабиться. Если в течение дня происходило что‑либо интересное, они обсуждали это именно во время ужина. Впрочем, разговаривали они далеко не всегда. Стефани любила, сидя за столом, разгадывать кроссворд на последней странице «Ивнинг стандард». Это давало ей возможность хоть немного прийти в себя после суматошного рабочего дня в магазине «Оксфам». Ей было нелегко часами сдерживать раздражение, которое вызывали у нее богатые женщины из Найтсбриджа. Придирчиво перебирая дизайнерские кофточки и блузки, выставленные на продажу по сниженным ценам, они постоянно требовали, чтобы им сделали дополнительную скидку.

В последнее время Питер Даймонд редко заглядывал в газеты. То, что там печаталось, лишь ухудшало его и без того мрачное настроение. Телевизор он тоже перестал смотреть — за исключением боксерских поединков и матчей по регби. Слишком уж много было на экране криминальной хроники и детективных сериалов, главными героями которых являлись полицейские.

— Ты же вроде уже нашел работу, — заметила Стефани.

— Ну да, — кивнул Питер. — Но на сей раз речь идет о вечерней работе. Натурщиком.

Супруга подняла на Питера непонимающий взгляд. Было видно, что она не может отвлечься от разгадывания кроссворда.

— Кем?

— Натурщиком. Ко мне подкатил какой‑то тип в галстуке‑бабочке и клетчатой жилетке и сказал, что в Челси‑колледже не хватает мужчин‑натурщиков.

Стефани отложила в сторону газету.

— Тех, которые позируют художникам?

— Верно.

— И тебе предложили такую работу? С твоей‑то фигурой?

— Мой новый друг заявил, что моя фигура просто кричит о том, что ее необходимо изобразить углем на холсте. По его словам, у меня рубенсовские формы.

— Неужели?

— Ты когда‑нибудь слышала, чтобы я произносил что‑либо подобное?

— Но ты ведь не станешь позировать голым?

— Почему бы и нет?

Это была любимая игра Питера. Чтобы она удалась, нужно было до последнего момента сохранять серьезное выражение лица. Стефани с самого начала приняла его слова за чистую монету, и это облегчало ему задачу.

— Между прочим, платят за это неплохо.

— Я не хочу, чтобы мой муж выставлялся голым перед толпой студентов.

— Ты говоришь так, словно это преступление.

— Ведь там и девушки есть. Совсем молодые, только из школы.

— Уверен, они сумеют держаться в рамках приличия. Конечно, вид моего тела заставит их сердца колотиться быстрее, но ведь там будут и преподаватели, следящие за дисциплиной.

Питер понял, что немного переиграл.

— Я думаю, ты все это придумал, — произнесла Стефани.

— Вовсе нет, клянусь. Этот тип дал мне свою визитку с номером телефона, чтобы я ему позвонил.

— Синоним слова «эксцентричный» из восьми букв, — произнесла Стефани после небольшой паузы.

— Значит, вот как ты воспринимаешь мои попытки увеличить наши доходы?

— Я просто разгадываю кроссворд.

— Понятия не имею, что его составители имеют в виду. На твоем месте я перестал бы попусту тратить время на всякую ерунду.

— Если бы побольше занимался всякой ерундой, как ты выражаешься, возможно, все еще работал бы в полиции.

Питер усмехнулся:

— Ну, нет. Одного разгадывания кроссвордов для этого маловато. Для этого нужно было бы еще иногда слушать оперу, сидя в машине.

Миновало уже почти два года с тех пор, как Питер опрометчиво уволился с должности начальника отдела по расследованию убийств полиции Эйвона и Сомерсета. Впрочем, самому ему казалось, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Постоянную работу он найти так и не сумел и пробавлялся случайными заработками — бармена, Санта‑Клауса, охранника в магазине «Харродс», помощника в школе для инвалидов, разносчика газет. В последнее время подвизался в качестве сотрудника супермаркета — его функция состояла в том, чтобы собирать тележки на автостоянке большого торгового центра и возвращать их в помещение магазина. Мужчине средних лет найти хорошую работу в наше время непросто.

До недавнего времени Стефани работала супервайзером школьной столовой. Однако бюджет, которым распоряжались местные власти, урезали, и в июле должность Стефани сократили. После этого она, как и ее супруг, мыкалась без постоянной работы.

— Знаешь, — задумчиво произнесла жена, — я тут недавно видела по телевизору передачу про канал Кеннет‑Эйвон. И вспомнила добрые старые времена.

Теперь настала очередь Питера удивляться:

— Я не знал, что ты интересуешься лодками и яхтами.

— Я ими вовсе не интересуюсь. Просто виды там замечательные. Помнишь Бат? Красивый город. Террасы георгианской эпохи выглядели замечательно в лучах заходящего солнца. Они окрашивались в необычный цвет медового оттенка — я ничего подобного нигде больше не видела. Помнишь?

— Разумеется, — ответил Питер, осторожно подбирая слова.

Ему не хотелось обидеть Стефани. Он любил свою жену, в том числе и за то, что она научила его видеть красоту, которой он раньше не замечал.

— Я очень хорошо помню, как радовался возможности выбраться из центра города в жаркие дни. Бат действительно выглядел как красивая цветная открытка, но жара там стояла, словно в турецкой бане. Вернуться туда? Подобный вариант я даже не рассматриваю, Стеф. Если только на денек, чтобы немного проветриться. Это был важный этап в нашей жизни — и счастливый для нас обоих. Но он закончился.

— Речь идет о работе. Причем далеко не легкой.

— Какой именно?

— Ты будешь смеяться, но там есть вакансия натурщицы в художественной школе.

Питер хотел расхохотаться, но что‑то в тоне жены сдержало его.

— А откуда ты узнала?

Стефани едва заметно улыбнулась:

— Когда я была одинокой женщиной и нуждалась в карманных деньгах, подрабатывала там натурщицей.

— Позировала? Обнаженной?

— Ага.

— Ты никогда мне об этом не рассказывала.

— Подобное нечасто всплывает в обыкновенных разговорах. И потом, ты не спрашивал. Я и сейчас не стала бы об этом говорить, но так уж получилось.

— Что ж, — сказал Питер, немного оправившись от изумления, — если хочешь, могу замолвить за тебя словечко — может, тебя возьмут натурщицей в Челси‑колледж.

— Не смей даже думать об этом.

— Наверное, они имели в виду слово «странный», — вдруг произнес Питер.

— Ты о чем? — прищурилась Стефани.

— Про слово из восьми букв. Из твоего кроссворда.

Позднее, уже в постели, Питер заметил:

— Знаешь, Стеф, теперь, конечно, не следует об этом говорить, но я все‑таки скажу. Да, я был идиотом, уволившись из полиции. Но когда я это сделал, то не представлял, что мы с тобой окажемся в этом убогом подвале где‑то на задворках.

— Да ладно. Наша квартира вовсе не убогая. К тому же я содержу ее в чистоте.

— Ладно, пусть будет скромная.

— И потом, Эллисон‑роуд — вовсе не задворки. Ты только послушай. Уже полночь, а шум машин — как на Пиккадилли.

Питер, однако, не ухватился за брошенный ему спасательный круг. Он явно был настроен каяться.

— Ладно бы еще, если бы речь шла только о моей жизни. Но мое решение касалось и тебя, а я не дал тебе возможности высказаться. Увольнение со службы было самым эгоистичным поступком в моей жизни.

— Но ведь это было дело принципа, — возразила Стефани.

— С моей стороны. Но не для тебя.

— Ты был хорошим детективом, но начальство тебя совсем не ценило. Ты просто не мог это больше терпеть. Они не заслуживали того, чтобы иметь в штате такого сотрудника, как ты.

— Да они были только рады от меня избавиться, — усмехнулся Питер. — Я выпадал из обоймы. Их можно понять.

— Да, с тобой непросто поладить, — промурлыкала Стефани и прильнула к мужу.

— Конечно. Я же грубый и нечуткий.

— И бестактный.

— Невоспитанный.

— И к тому же обожаешь себя жалеть. — Стефани потянула вниз пижамные штаны мужа и шлепнула его по обнажившейся ягодице. — Ну что, так лучше?

— Вроде нет.

— Ну ты и вредина.

— Сама ты вредина.

— Да, я такая, — шепнула Стефани мужу в ухо, плотнее прижимаясь к нему.

В это время на бетонных ступеньках лестницы, ведущей к двери их квартиры, раздались чьи‑то шаги.

— Что за черт… — пробормотал Питер, приподнимаясь.

— Наверное, какой‑нибудь пьянчуга, — прошептала Стефани.

— Или подростки, которым нечем заняться. Судя по звуку, там не один человек, а несколько.

— Какие подростки в такое время?

Супруги молча прислушивались. Звук шагов стих. Судя по всему, кто‑то остановился перед дверью.

— Похоже, они ищут звонок и не могут найти, — предположил Питер.

Сразу после его слов раздался звонок.

— Кто это может быть в такое время? — пробормотал он. — Первый час ночи.

— Да уж. Ну что, откроешь дверь?

— Да пошли они к черту! Меня ни для кого нет дома. Пойду взгляну из‑за занавески — просто интересно, кого принесло.

Подойдя к окну, Питер осторожно выглянул на улицу. Перед дверью в тусклом свете фонаря стояли двое молодых мужчин в пиджаках с подбитыми ватой плечами. На пьяниц они не были похожи.

— Понятия не имею, что это за типы, — пробурчал Питер.

Стефани включила ночник.

— Погаси сейчас же!

Она снова щелкнула выключателем. Однако посетители заметили свет и снова принялись терзать звонок, добавив к этому удары кулаками по дверной филенке.

— Пожалуй, лучше уж я пойду открою, — сказал Питер и двинулся к двери.

— В такое время с добрыми намерениями не приходят.

— Я накину цепочку.

Питер набросил на плечи халат. Звонки и громкий стук не прекращались.

— Иду, иду! — громко крикнул он, опасаясь, что неожиданные ночные посетители разбудят остальных жильцов дома.

Вставив в гнездо цепочку, он отпер замок и, чуть приоткрыв дверь, осторожно выглянул в образовавшуюся щель.

— Мистер Даймонд? — спросил один из мужчин.

Питер нахмурился. Вряд ли каким‑то бродягам могло быть известно его имя.

— Да, я. Что вам нужно?

— Я инспектор полиции Смит, а это сержант Браун. Мы из полиции Эйвона и Сомерсета.

— Эйвона и Сомерсета? Что‑то вы далековато забрались от вашей территории, вам не кажется?

— Вы не возражаете, если мы войдем? — произнес мужчина, представившийся инспектором Смитом, и поднес к лицу Питера свое удостоверение так близко, что тот сумел разобрать, что в нем написано.

Вряд ли люди, действующие под вымышленными именами, выбрали бы фамилии Смит и Браун, подумал Даймонд.

— Вообще‑то уже очень поздно, — заметил он. — Чему обязан? Кто‑нибудь умер?

— Нет, сэр.

— Тогда в чем же дело?

— Мы могли бы поговорить внутри, мистер Даймонд?

Питер вынужден был признать, что настоящие полицейские говорили бы с потенциальным свидетелем преступления или с человеком, представляющим опасность, именно так.

— Я сам бывший сотрудник полиции. Мне хорошо известны мои права.

— Мы это понимаем, сэр.

— Если меня в чем‑то подозревают, я хочу знать, в чем именно.

— Уверяю вас, сэр, мы здесь не для того, чтобы вас допрашивать.

— Однако речь идет и не о визите вежливости — раз уж вы приехали сюда из Сомерсета.

— Верно, сэр. Мы к вам по срочному делу. Поверьте, иначе мы не стали бы вас беспокоить в такое время.

Даймон сбросил цепочку.

— Не волнуйся, дорогая, это из полиции, — сказал он, чтобы успокоить Стефани, но сообразил, что выбрал для этого не самые подходящие слова.

Питер проводил посетителей в гостиную. После того как они окинули взглядом помещение, по их лицам сразу стало ясно — они не понимают, каким образом бывший офицер полиции мог пасть так низко.

— Кофе?

— Пожалуйста, немедленно позвоните по этому номеру, мистер Даймонд, — произнес инспектор Смит, протягивая Питеру листок бумаги и, помедлив, добавил: — У вас ведь есть телефон?

Питер направился к аппарату. Он заметил, что сержант Браун, повернувшись, прикрыл дверь комнаты. Это было сделано не для того, чтобы не допустить сквозняка: посетители не хотели, чтобы Стефани слышала разговор. Просто киношные шпионы, с раздражением подумал Даймонд.

Он набрал написанный на листке номер. Трубку на другом конце провода сняли после двух гудков.

— Да? — раздался неизвестный Питеру голос.

— Это Питер Даймонд.

— Отлично. Я Фарр‑Джонс, начальник полиции Эйвона и Сомерсета. Полагаю, мы с вами не знакомы.

Даже если бы Фарр‑Джонс и Питер Даймонд хорошо знали друг друга, они вряд ли проводили бы много времени вместе. Судя по голосу, начальник полиции Эйвона и Сомерсета был завсегдатаем гольф‑клубов и званых обедов, которых Питер избегал как чумы. Но его имя Даймонду приходилось слышать. Патрик Фарр‑Джонс получил назначение на свою нынешнюю должность полтора года назад. Раньше он служил в Норфолке. Начальник регионального отделения полиции среди ночи сидит у телефона и ждет чьего‑то звонка? Видимо, речь действительно шла о чем‑то важном.

— Вас, вероятно, интересует, по какой причине я попросил вас со мной связаться? — бархатным тоном произнес собеседник Даймонда.

— Нет.

Ответ Питера сбил с толку Фарр‑Джонса, который явно ожидал другой реакции на свои слова. Сделав небольшую паузу, он продолжил в том же любезном тоне, начав с комплимента:

— Отлично сказано! Хороший детектив не делает никаких предположений, не имея в своем распоряжении фактов.

— Я больше не детектив, мистер Фарр‑Джонс.

— Верно, но…

— И это еще большой вопрос, был ли я когда‑нибудь хорошим детективом.

— Насколько мне известно, вы были очень хорошим работником.

— Что ж, жаль, что этого никто не заметил раньше. Так что же случилось? Если об этом писали газеты, то я их не читаю — за исключением объявлений о найме на работу.

— Значит, вы ничего не слышали о человеке по имени Маунтджой?

В памяти Даймонда всплыла картинка из далекого прошлого: спальня, лежащая на кровати мертвая женщина в светло‑голубой пижаме. На ткани пятна крови от множественных ножевых ранений. И еще одна странная деталь, о которой упомянули в своих репортажах журналисты: дюжина нераспустившихся бутонов красных роз. Одни из них были обнаружены во рту женщины, другие кто‑то просто разложил на теле убитой. В свое время эта история наделала много шума.

— И что с ним?

— Меня удивляет, что вы ничего не слышали. Всю последнюю неделю газеты только об этом и пишут. Он сбежал из тюрьмы Олбани.

— Господи!

Питер Даймонд лично арестовал Джона Грейнджера Маунтджоя 22 октября 1990 года за убийство журналистки Бритт Стрэнд, совершенное в ее квартире в Бате, в районе Ларкхолл. Маунтджоя приговорили к пожизненному заключению.

— Речь идет об очень неприятной истории, мистер Даймонд.

— И какое отношение ко всему этому имею я?

— Вы нужны нам здесь. Для нас важно, чтобы вы приехали.

— Мистер Фарр‑Джонс, я уволился два года назад.

— Пожалуйста, послушайте меня, мистер Даймонд. Дело не только в том, что опасный преступник находится на свободе. Сбежав из тюрьмы, он создал экстренную ситуацию. Я ничего не могу сказать вам об этом по телефону. Замечу лишь, что мы запросили полномочия объявить запрет на сообщения прессы по данному делу, и эти полномочия нам предоставили. Как бывший начальник отдела по расследованию убийств, вы должны понимать, что без крайней необходимости мы не идем на подобные меры.

— Вы считаете, что я могу вам чем‑либо помочь?

— Дело не в этом.

— А в чем же?

— Я ведь только что сказал вам, что не могу вдаваться в детали по телефону.

— Почему? Если существует запрет на сообщения в прессе, то вы можете говорить совершенно спокойно.

— Пожалуйста, не упрямьтесь. Я все понимаю — сейчас поздно, наши сотрудники явились к вам без предупреждения. Но поверьте мне на слово — ваш приезд к нам действительно необходим. Жизненно необходим.

— Что, прямо сейчас?

— Сотрудникам, которые находятся рядом с вами, даны инструкции привезти вас немедленно.

— А если я откажусь?

— Я все равно отдам им приказ доставить вас ко мне.

Питер Даймонд хотел спросить, какой смысл был в разговоре по телефону, если его в любом случае решили посадить в машину и доставить в Бат, но сдержался.

— Что ж, тогда я пойду оденусь, — произнес он. — Но я вам ничего не обещаю. Вы ведь понимаете, что я больше не сотрудник полиции?

Питер отвел Смита и Брауна в кухню и показал, где находится все необходимое для приготовления кофе, а затем отправился в спальню и сообщил Стефани о своем отъезде. О его причине он сказал ей все, что знал, хотя знал совсем немного. В конце концов, он ведь не давал обязательства держать все в секрете от жены. Стефани не поверила, будто в полиции хотят, чтобы ее муж вернулся на прежнюю службу — слишком уж громко он хлопнул дверью, когда уходил. Даймонд действительно был неплохим детективом, но, как известно, незаменимых сотрудников не бывает. Разумеется, Стефани поинтересовалась, сколько времени продлится его неожиданная командировка. Питер напомнил ей, что Бат находится всего в двух часах езды, и пообещал, что позвонит утром.

— Полагаю, что это лучше, чем позировать голым, — улыбнулся он, чтобы разрядить атмосферу.

— Я бы на это не рассчитывала, — заметила Стефани.

Сержант Браун вел машину так, словно сидел не за рулем автомобиля, а за штурвалом самолета, идущего на взлет. Улицы западного Лондона за окном сливались в мутные полосы. Сидя на заднем сиденье красного «Ровера Монтего», Питер Даймонд предпринял несколько попыток завязать разговор со своими сопровождающими. Ему хотелось выяснить, в чем состоит «экстренная ситуация», о какой упомянул Фарр‑Джонс и из‑за которой его вытащили из дома среди ночи. Однако и Смит, и Браун предпочитали отмалчиваться, так что в конце концов Питер решил, что они оба — просто оперативники и им самим ничего толком не известно. Сменив тему, он попробовал узнать, какие изменения произошли за последние два года в кадровом составе полиции Эйвона и Сомерсета. Ему сразу стало ясно, что с приходом нового начальника там появилось много новых сотрудников. В отделе по расследованию убийств после ухода Даймонда осталось лишь два детектива, которые работали при нем. Семеро были либо переведены на другие должности и в другие отделения, либо ушли в отставку. Оставшимися оказались Кайт Халлиуэлл, человек весьма обаятельный, но довольно поверхностный в том, что касалось профессии, и Джон Уигфул, карьерист, думавший исключительно о том, как угодить начальству. При этом Уигфулла повысили до старшего инспектора, так что теперь он возглавлял отдел.

Узнав новости, Даймонд прикрыл глаза, убеждая себя в том, что его они больше не касаются. Какое ему дело до того, что подхалим Уигфулл оказался на руководящей должности?

— Правильно делаете, — сказал Смит.

— Вы о чем? — удивился Питер.

— Пытаетесь хоть немного поспать, пока есть возможность.

— Если и дальше будем мчаться так быстро, не исключено, что мы все можем заснуть вечным сном.

Странно, но в какой‑то момент Даймонд все же задремал. Когда же проснулся, машина въезжала на заправку.

— Не знаю, как вы, джентльмены, а я бы не отказался от чашки кофе, — сказал Питер.

— Мы будем на месте меньше чем через час, — отозвался Смит.

— Точнее, менее чем через сорок пять минут, — заявил Браун. — Тогда и кофе попьете.

— Боюсь, к тому времени мне потребуется кое‑что покрепче, чем кофе.

На последнем отрезке пути, когда дорога после длинного подъема начала спускаться, Браун превзошел самого себя. Почти не снижая скорости, он закладывал крутые виражи на поворотах, и визжавшие покрышки оставляли на дороге черные следы. Даймонд знал, что, если бы они не удержались на трассе, их ждало бы падение с высоты в несколько сотен футов. Он крепко вцеплялся обеими руками в край сиденья всякий раз, когда Браун бросал автомобиль в очередной изгиб дорожного полотна.

При иных обстоятельствах Питер Даймонд мог бы насладиться видом залитого электрическим светом Бата и украшенного подсветкой аббатства. Однако он благоразумно решил подождать с выражениями восторга до того момента, когда машина закончит спуск.

— Хорошо, — негромко произнес он, когда это произошло.

— Что именно? — поинтересовался Смит. — Вам понравилось вождение? Или рады оказаться здесь, в Бате?

— Сколько сейчас времени?

— Начало четвертого.

— Значит, дорога заняла целых два часа. Долго же мы ехали.

Смит и Браун являлись для Питера легкими мишенями — задеть их было проще простого. Впрочем, интуиция подсказывала Даймонду, что настоящий обмен колкостями еще впереди.

— Ну, и с кем мне предстоит побеседовать? — спросил он. — Кому из вашего начальства не спится?

Смит никак не отреагировал на слова Даймонда.

Машина подкатила ко входу в отделение полиции Бата на Манверс‑стрит, и Питер, радуясь, что остался жив после поездки, в сопровождении Смита отправился получать ответ на свой вопрос.

Ему сразу бросилось в глаза, что просторную когда‑то приемную для посетителей разделили перегородками на несколько небольших помещений. Трофеи, завоеванные в соперничестве с коллегами из других отделений, по‑прежнему хранились неподалеку от входа в стеклянном шкафу. Круглое зеркало было размещено на стене таким образом, чтобы из любой точки вестибюля можно было хорошо видеть входящих и выходящих. Дежурный сержант сидел за бронированным стеклом, словно банковский служащий. Он был одним из старожилов отделения, и при виде Даймонда лицо его просияло.

— Мистер Даймонд! — воскликнул он. — Рад вас видеть!

Приветствие оказалось более теплым, чем Питер ожидал. У него, впрочем, не возникло по этому поводу никаких иллюзий — он сразу сообразил, что дело не в отношении лично к нему, а в инструкциях. Руководство отделения велело сотрудникам по возможности быть любезными с посетителями.

Смит проводил Даймонда наверх, в комнату, где обычно принимали вышестоящее начальство. Питер хорошо помнил, что именно из этой комнаты он вышел, демонстративно хлопнув дверью, когда находился в отделении на Манверс‑стрит в последний раз. В тот день мистер Тотт, заместитель начальника отделения, облаченный в застегнутый на все пуговицы мундир, объявил Питеру, что он отстранен от расследования дела об убийстве, которым занимался в последнее время. Даймонд также узнал, что дело передано Уигфуллу. Причиной послужил незначительный инцидент, случившийся ранее. Даймонда обвинили в чрезмерной жестокости по отношению к двенадцатилетнему хулигану, пнувшему его в пах. В результате ответных действий Питера тот якобы получил сотрясение мозга. Между тем Даймонд всего лишь оттолкнул парня, и тот ударился спиной и головой о стену. Позднее Мэтью — так звали наглого юнца — признался, что никакого сотрясения не было и он просто симулировал. Однако к тому времени Даймонд уже уволился со службы.

Дверь комнаты была открыта.

— Входите, — произнес Смит. — Мистер Тотт ждет вас.

Даймонд резко остановился, упершись ладонью в дверной косяк.

— Вы сказали — Тотт? Не могу поверить.

— Замчальника отделения, — прошептал Смит с нотками благоговения в голосе.

— Мне известно, кто он такой, — заявил Даймонд громко и резко, так что в комнате его слова наверняка услышали. — Я не желаю с ним говорить.

Развернувшись, Питер двинулся по коридору обратно к лестнице. Он вряд ли смог бы сказать, куда именно идет, но знал одно — ему хотелось оказаться как можно дальше от неприятного ему человека, которого он презирал. В душе Даймонда снова закипел гнев.

Догнав Питера, Смит схватил его за рукав:

— Что случилось?

— Просто я не хочу устраивать здесь бойню.

— О чем вы?

— Не волнуйтесь. К вам это не имеет никакого отношения.

— Еще как имеет. Мне поручили доставить вас в ту комнату. Там вас ждут и хотят с вами побеседовать. Куда вы вдруг собрались среди ночи?

— Куда угодно, лишь бы подальше от этого ублюдка. Я — гражданское лицо, штатский. И никому ничего не должен.

Питер зашагал вниз по лестнице.

— Я не могу позволить вам уйти, мистер Даймонд, — произнес Смит у него за спиной. — Я вас не выпущу из здания.

— Ну‑ка, попробуйте остановить меня! У вас есть ордер на мой арест?

Спустившись на первый этаж, Питер пересек вестибюль, не удостоив ни словом своего старого знакомого, сержанта, сидящего в дежурке. Распахнув двойные двери, он вышел на улицу, жадно вдохнув прохладный ночной воздух.

— За кого они меня принимают — за полного идиота? — возмущенно воскликнул он.

Даймонд быстро зашагал прочь по Манверс‑стрит, чувствуя, что кровь у него в жилах продолжает бурлить от ярости. Однако, когда перед глазами замелькали светящиеся пятнышки, Питер сообразил, что у него, вероятно, поднялось давление, и будет лучше, если он успокоится. По крайней мере, сказал он себе, у него хватило решимости уйти. Тем самым он показал своим недругам, что нисколько от них не зависит и не намерен плясать под их дудку.

Даймонд решил попробовать снять номер в отеле «Фрэнсис» на Куинн‑сквер. Это было вполне подходящее место, где он мог поспать до утра, а затем сесть на поезд и отправиться домой. В прежние времена в обеденный перерыв он нередко заходил в бар отеля, чтобы выпить кружку пива. Питер представил уютное помещение с плюшевыми диванами и креслами. Вспомнил городских щеголей в костюмах из ткани в тонкую полоску, развлекающих капризных девушек в шляпках‑колокольчиках. И невольно улыбнулся.

Центр города Бат в ночное время был безопаснее для одинокого пешехода, чем центр Лондона. За весь путь Даймонд никого не встретил, если не считать группы бродяг, сгрудившихся у вентиляционной решетки неподалеку от римских бань — из нее поступал теплый воздух. Питер решил, что, если не удастся снять номер в отеле, он отправится на железнодорожную станцию и проведет остаток ночи там. А затем уедет обратно в Лондон первым же поездом.

Питер уже отчетливо различал перед собой портик отеля «Фрэнсис», выполненный из стекла и металлических решеток и обращенный в сторону старых деревьев на Куинн‑сквер и обелиска, украшавшего площадь. Оставалось пройти до вращающейся двери отеля всего несколько шагов, когда из‑за угла, с Чепэл‑роуд, вывернулась полицейская машина с включенным проблесковым маячком и, грубо нарушая правила и визжа покрышками, ринулась прямо к нему.

На Куинн‑сквер спрятаться было некуда. Ни переулков, ни дверей магазинов, куда можно нырнуть, — ничего, кроме отеля, вход в который был обнесен металлическими поручнями. Комплекция Даймода плохо подходила для бега и прыжков, к тому же ему не хотелось ворваться в отель, будучи преследуемым по пятами полицейскими. Он остановился на тротуаре и стал ждать.

Патрульная машина остановилась, и с пассажирского сиденья на тротуар ступил человек в джинсах и кожаной куртке. Питер не сразу сообразил, что это женщина. Еще больше времени ему потребовалось, чтобы узнать ее. В последний раз, когда они встречались, Джули Харгривз была полицейским сержантом. Тогда Джули произвела на Даймонда положительное впечатление — она показалась ему способным и надежным сотрудником.

Вздохнув с облегчением, Даймонд немного расслабился и улыбнулся.

— Я ничего такого не сделал, шеф, — сказал он. — Зачитайте мне мои права.

Джули улыбнулась в ответ.

— Я так и знала, что вы отправитесь во «Фрэнсис».

— Да, это было одним из моих любимых мест.

— Смит проверяет «Пратт».

— Вы хорошо изучили мои привычки. Ну что, наденете на меня наручники, Джули?

— Вообще‑то следовало бы. Вы сейчас самый разыскиваемый человек в Бате.

Почувствовав, что наступил удобный момент, чтобы получить хоть какую‑то информацию, Даймонд произнес:

— Было бы интересно знать, почему. Тотт, похоже, полагает, что у него есть полное право приказать, чтобы меня разбудили среди ночи, вытащили из постели, запихнули в машину, отвезли за сто двадцать миль из Лондона в Бат и доставили к нему в кабинет для разговора. А я‑то, дурак, думал, что времена гестапо канули в прошлое.

— Извините, мистер Даймонд, дело действительно срочное.

— Да, мне говорили.

— За вами послал вовсе не мистер Тотт.

— Верно, не он, — кивнул Питер, — а Фарр‑Джонс.

— Мистер Тотт в данном деле вообще ничего не решает. Он, конечно, имеет к нему отношение, но лишь косвенное — как жертва.

— Жертва?

— В каком‑то смысле. В общем, если говорить откровенно, жертва не он сам, а его дочь.

— Дочь Тодда?

— Послушайте, я вам ничего не говорила, ладно? — Джули нервно оглянулась через плечо на водителя патрульной машины, который говорил по рации. — Начальство хочет само ввести вас в суть проблемы. Они очень надеются на вашу помощь.

— Но что я могу такого, чего не могут другие?

— Вы должны их выслушать, мистер Даймонд. Эту историю держат в тайне.

Даймонд хотел спросить, о какой истории идет речь, но понял, что, пытаясь получить информацию от Джули, поступает не совсем порядочно. Ведь он мог добыть нужные ему сведения вполне легальным путем. А его неприязнь к Тотту — сугубо личное дело.

— Ну, так что, сэр? — промолвила Джули. — Вы поедете со мной обратно на Манверс‑стрит, чтобы переговорить с моим начальством?

— Ладно, ваша взяла, сержант.

Когда они сели в автомобиль, Джули сообщила Питеру, что в ноябре прошлого года ее повысили до должности инспектора. Он сказал, причем искренне, что она это заслужила.

Через пять минут Даймонд сидел за большим овальным столом в кабинете Тотта, при виде которого его едва не стошнило. Тотт принадлежал к исчезающей разновидности полицейских руководителей, которых на вид трудно было отличить от генералов времен Второй мировой войны. Кроме него и Даймонда за столом расположились старший инспектор Джон Уигфулл, инспектор Джули Харгривз и инспектор Кайт Халлиуэлл. Уже по тому, как собравшиеся его поприветствовали, Питер понял, что речь действительно пойдет о чем‑то чрезвычайном. Тотт, встав со своего места, обошел стол и, остановившись перед Даймондом, чуть ли не насильно пожал ему руку. Мало того, стиснув в пожатии правую ладонь Питера, Тотт другой, левой рукой ухватил его за локоть.

Халлиуэлл ограничился приветливой улыбкой и вежливым кивком. Уигфулл тоже растянул губы, но при этом состроил страдальческую физиономию, словно участник Уимблдонского теннисного турнира, проигравший решающий сет.

— Почему бы вам не проверить, что стало с тем кофе, который мы заказали? — спросил Тотт, бросив взгляд на Уигфулла.

Старший инспектор, залившись краской, встал из‑за стола и вышел из комнаты.

— Мистер Даймонд, — начал Тотт, как только дверь за Уигфуллом затворилась, — нам всем придется нелегко. Джон Уигфулл сейчас является старшим инспектором, и все нити расследования дела, о котором пойдет речь, находятся в его руках.

— Поскольку я ни в каких расследованиях больше не участвую, не вижу в этом проблемы, — заметил Даймонд.

Тотт, опустив голову, сел и подпер подбородок кулаками. Поза свительствовала о том, что он в чем‑то раскаивается и собирается сделать нелегкое для себя признание.

— Я хочу выступить с заявлением личного характера. Было бы хорошо, если бы вы, мистер Даймонд, отбросили в сторону свои негативные чувства ко мне. Надеюсь, в данный момент мы сможем на время забыть о причинах, которые эти чувства породили. Смею вас заверить, что мое присутствие здесь в данный момент не является необходимым. Но я подумал, что должен присутствовать в отделении, когда вы сюда прибудете. Как‑никак я перед вами в долгу.

— Передо мной?

— И перед… перед другими тоже. Полиции Эйвона и Сомерсета необходима ваша помощь. И я считаю нужным лично призвать вас… Нет, попросить с сочувствием выслушать все, что вам скажут. А поскольку мы с вами во время нашего последнего разговора в этой комнате расстались отнюдь не друзьями, самое меньшее, что я могу сделать…

— Ладно, мистер Тотт, попытка засчитана, — произнес Даймонд. — Я не ожидал, что когда‑нибудь снова окажусь в этой комнате. Но тем не менее я тут.

— Благодарю вас.

— А теперь, может, кто‑нибудь объяснит, зачем меня сюда привезли?

Нетрудно было заметить, что Тотт находился в состоянии нервного напряжения. Голос его прерывался, руки дрожали.

— Полагаю, будет лучше, если это сделает старший инспектор Уигфулл, который вот‑вот вернется, — ответил он.

Тотт и Уигфулл. Ну и команда, подумал Даймонд.

В комнату вошел полицейский‑стажер, неся поднос с кофе и бутербродами с ветчиной и сыром. Следом за ним появился Уигфулл и занял свое место за столом. Питер не без язвительности отметил, что назначение Уигфулла на должность начальника отдела по расследованию убийств привела к одному любопытному изменению в его внешности: теперь его усы были тщательно подстрижены. А пару лет назад они довольно неопрятно торчали в разные стороны.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь ввести меня в курс дела, Джон, — сказал Даймонд.

— Именно так.

Уигфулл дождался, пока стажер выйдет и закроет за собой дверь, и взглянул на Тотта. В зависимости от отношения к старшему инспектору этот взгляд можно было истолковать либо как выражение вежливости, либо подобострастия. Тотт кивнул.

— Итак, — начал Уигфулл, — как вам известно, десять дней назад, четвертого октября, Джон Маунтджой совершил побег из тюрьмы Олбани.

— Вы сказали «как вам известно». Но я про побег Маунтджоя ничего не знаю, — возразил Даймонд.

На лице Уигфулла появилось недоверчивое выражение.

— Но ведь об этом писали все газеты!

— Я не читаю газет, Джон.

— В общем, он каким‑то непостижимым образом прошел через несколько дверей с электронными замками, переодетым в форму офицера полиции. Справедливости ради следует сказать, что в это время в тюрьме возникли беспорядки, и весь персонал бросили на их подавление. Пока не удалось выяснить, был ли бунт устроен специально, чтобы облегчить Маунтджою побег. С момента, когда он оказался за пределами тюрьмы, и временем, когда охранники обнаружили его отсутствие и подняли тревогу, прошло два часа. Судя по всему, беглец отличается редким хладнокровием. Вместо того чтобы прямиком направиться к дороге, он добрался до Паркгерста, соседней тюрьмы, которую, как вам известно, от Олбани отделяет только поле. Там он проник в дом, где живут женатые надзиратели, и украл принадлежащую супруге одного из охранников карточку торговой сети «Метро». Два дня спустя ее нашли в Бембридже.

— Странный он выбрал путь. Ведь Бембридж находится довольно далеко, на восточной окраине острова.

— Этот человек поступает непредсказуемо. Пока полиция прочесывала местность к северу от Олбани, он украл небольшую прогулочную лодку класса «Миррор Динги», стоявшую на берегу у одного из летних коттеджей, рядом с гаванью.

— Похоже, Маунтджой везучий.

— Полагаю, дело не в этом. Там было несколько лодок. Люди на острове довольно беспечны. Хозяин похищенной лодки проявил неосторожность, оставив в ней все снасти. Маунтджою нужно было всего лишь спустить ее на воду под покровом темноты и поднять парус.

— Где он научился ходить под парусом?

— А это имеет значение? — удивился Тотт.

— И немалое. Спустить лодку на воду и поднять парус — не так просто.

— Он посещал частную школу в Истберне, — пояснил Уигфулл.

— Там обучают парусному делу? — поинтересовался Даймонд, чтобы внести полную ясность в обсуждаемый вопрос.

— Да. Как раз на «Миррорах».

Уигфулл, судя по выражению его лица, знал о существующей в Британии системе образования так же мало, как о хождении под парусом.

— Итак, беглец под покровом темноты спустил лодку на воду, поднял парус и направился на восток, — продолжил он. — Течение должно было отнести его в сторону Портсмута. Пройдя пятнадцать миль, он оказался в Уэст‑Уиттеринге.

— Откуда вам это известно?

— Хозяин коттеджа в Бембридже приехал, чтобы закрыть дом на зиму, и обнаружил пропажу лодки. На берегу в районе Уэст‑Уиттеринг нашли обломки ее корпуса. Это давало основания предположить, что Маунтджой утонул. Однако местный фермер заметил рядом с изгородью своего участка аккуратно сложенные парус и спасательный жилет. Полиция прочесала остров между Олбани и Коуз. Было организовано наблюдение за всеми паромами, а Солент постоянно патрулировался вертолетами.

— А беглец, значит, направился в Бат?

Уигфулл кивнул:

— Все, что я сейчас говорю, только для вашего сведения. Пресса не будет ничего писать об этом деле до тех пор, пока мы не разрешим существующую проблему. Итак, в течение недели о Маунтджое ничего не было слышно. А вчера вечером девушка‑оператор отеля «Ройал кресент» приняла телефонный звонок. Звонил мужчина, судя по голосу, вполне интеллигентный. Он потребовал, чтобы девушка записала его слова и как можно быстрее передала сообщение полиции. Так, собственно, все и началось.

Уигфулл протянул Даймонду блокнот с фирменным знаком отеля «Ройял кресент». Питер неохотно взглянул на него, всем своим видом давая понять, насколько ему не хочется ввязываться в данное дело. Однако, увидев в тексте свои имя и фамилию, не удержался и, взяв блокнот в руки, прочитал запись: «Мистер Тотт, ради девушки сообщите Питеру Даймонду, что он должен быть готов, с машиной, к девяти часам утра. Он должен быть один. Никаких раций, подслушивающих устройств, попыток преследования. Запомните: терять мне нечего».

— Здесь говорится о девушке. Значит, речь идет о похищении? — уточнил Даймонд и, стараясь не встречаться взглядом с Джули, поинтересовался: — Нам известно, кого преступник имеет в виду?

— Это моя дочь Саманта, — дрожащим от волнения голосом ответил Тотт.

— Ясно.

— Именно поэтому мы все принимаем эту историю так близко к сердцу, — добавил Уигфулл.

— В любом случае вы должны принимать это близко к сердцу, — едко заметил Даймонд. — Не так ли, Джон?

По лицу Уигфулла пробежала тень смущения.

— Она занимается музыкой. Учится в школе Менухина, — произнес Тотт.

— Очень привлекательная молодая женщина, — сказал Уигфулл.

— Разве это имеет какое‑нибудь значение? — спросил Питер, взглянув на Джули.

— Да, имеет, — кивнул Тотт. — Все в один голос твердят, что она просто чудо, и если мои слова звучат как отцовское бахвальство — что ж, пусть так. Примерно пять недель назад «Дейли экспресс» напечатала репортаж о талантливых музыкантах, вынужденных из‑за спада в экономике играть на улице, развлекая прохожих. В репортаже была помещена фотография Саманты, играющей на скрипке во дворе аббатства, в бювете, где пьют минеральную воду. Очевидно, фоторедактора привлекла ее внешность. К сожалению, в тексте статьи было сказано, что это дочь заместителя начальника полиции. Мы полагаем, что в тюрьме Маунтджою попался на глаза номер газеты.

— Сколько времени прошло после ее похищения?

— Она пропала в субботу вечером, — ответил Уигфулл. — Имеется в виду официально зафиксированное время исчезновения.

Тотт кашлянул и добавил:

— Понимаете, Саманта, в общем‑то, сама себе хозяйка. Поэтому мы подняли тревогу только после получения послания.

— В нем не упоминается ее имя.

— Новых заявлений о пропаже девушек не поступало, — объяснил Уигфулл. — А послание составлено таким образом, что сразу становится ясно — отправивший его уверен, что мы знаем, о ком идет речь.

— Сколько лет вашей дочери, мистер Тотт?

— Двадцать два года.

— Способна ли она выдержать подобное испытание?

— Она очень сильная. — Губы Тотта задрожали. — Но всему есть предел.

Даймонд положил ладони на край стола и откинулся на спинку стула. Затем снова взял в руки листок и сделал вид, будто еще раз внимательно читает текст.

— И все‑таки, почему вы решили, что делом должен заняться я? — поинтересовался он после долгой паузы.

— Ведь из‑за вас Маунтджой оказался в тюрьме, — ответил Уигфулл. — Он отбывал срок в Олбани. Так что ему скорее всего неизвестно, что вы уволились два года назад.

— Да, но что ему от меня надо?

— В свое время он утверждал, что невиновен, — заметил Тотт.

— Так говорят все, — твердо заявил Даймонд. — Маунтджой был виновен. Этот тип и раньше применял физическое насилие по отношению к женщинам. — Он посмотрел на Тотта. — Простите, но мы все знаем, что это правда.

Тотт кивнул и зажмурился.

— Вместо того чтобы залечь на дно где‑то в другом месте, он пошел на большой риск, — сказал Уигфулл. — Мы полагаем, что Маунтджой намерен поторговаться с вами, Даймонд.

— Поторговаться? По поводу чего? Я ничем не могу ему помочь. Даже если бы я продолжал работать в полиции, это было бы мне не под силу. В конце концов, я не министр внутренних дел. Его дело прошло через суд.

— Питер, при всем моем уважении к вам, вы упускаете один момент, — произнес Уигфулл.

Оказывается, теперь они относятся ко мне с уважением, с иронией подумал Даймонд. Похоже, за последние два года действительно многое изменилось.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Согласно последним тенденциям, в делах о похищении людей важно выяснить требования похитителей. Это означает, что с ними необходимо установить контакт и построить определенные отношения. Главная цель — максимально точно оценить ситуацию. Только после этого можно разрабатывать план освобождения жертвы.

Идиот, подумал Даймонд. Напыщенный кретин.

— То есть вы намерены тянуть время и немного подыграть Маунтджою?

— Совершенно верно. Мы хотим выяснить, чего он хочет, и не допустить, чтобы он вышел из себя. Тогда пленница не пострадает. Не исключено, что его требования окажутся невыполнимыми, но пока что мы о них ничего не знаем. В общем, мы должны действовать таким образом, чтобы преступник понял: мы готовы к переговорам.

— А роль переговорщика вы решили возложить на меня?

— Ему нужны именно вы, — пожал плечами Уигфулл. — Как я уже сказал, главный принцип в подобных делах…

— Не продолжайте! Значит, вы хотите сделать меня посредником между полицией и Маунтджоем. Поскольку именно я отправил его за решетку, мне кажется, ваш план обречен на провал.

— Но он в своем послании назвал ваше имя!

— Трогательно! Давайте посмотрим правде в глаза: Маунтджой просто собирается прикончить меня. И какое же прикрытие у меня будет? Никакого. Я это по вашим глазам вижу.

— Мы не знаем, вооружен ли он.

Видя, что разговор принял нежелательное направление, Тотт решил вмешаться:

— Дорогой Питер, я не отрицаю, определенный риск есть. В этом нет никаких сомнений. Я не знаю, есть ли у вас дети…

— Нет.

Тотт не был готов к такому ответу — Даймонд одним коротким замечанием выбил у него из рук все аргументы, которые он собирался озвучить. На помощь Тотту пришла Джули Харгривз.

— Чтобы спасти эту девушку, потребуется большое мужество, — тихо промолвила она.

Даймонд не хотел изображать героя, однако, как многие мужчины старой закалки, терпеть не мог выглядеть трусом, особенно в присутствии женщин. И вместо того чтобы отказаться от выполнения сложного и опасного поручения, он спросил:

— Кто‑нибудь видел Маунтджоя в этих местах? Если, как вы говорите, в газетах напечатали его фотографию, кто‑то мог его видеть и опознать.

— Только не в Бате, — ответил Уигфулл. — Где‑нибудь еще, но только не здесь. Вы же знаете, что это за город.

Даймонд недовольно кивнул, пробормотав что‑то себе под нос. Да, его бывший коллега прав. Вероятно, виной тому была местная архитектура, отвлекавшая людей от всего остального, но так или иначе жители города и туристы, находясь на улицах Бата, полностью утрачивали способность узнавать других людей. Были случаи, когда члены королевской семьи заходили за покупками в магазины на Мильсон‑стрит, и никто в их сторону даже головы не поворачивал.

— Если бы вы сняли запрет на публикации в прессе, вам удалось бы привлечь к делу местных жителей. Их помощь была бы кстати. Вы не думали об этом? — спросил Даймонд.

Тотт стиснул подлокотники стула.

— Я полагаю, сейчас это не совсем уместно, — ответил он.

— По целому ряду причин будет лучше, если мы не станем привлекать к делу внимание журналистов и общественности, — поддержал своего руководителя Уигфулл.

— Вы хотите сказать, что это повредит репутации полиции Эйвона и Сомерсета?

Уигфулл бросил на Даймонда взгляд, намекающий, что он не столько рассержен, сколько оскорблен его замечанием.

— Для нас важно не позволить Маунтджою манипулировать СМИ. Он ведь не дурак.

— К тому же мы не хотим, чтобы пресса и общественность помешали проведению операции, — добавил Тотт.

— Операции? — повторил Даймонд.

— Пока речь идет о расследовании. Впрочем, называйте как хотите.

— Меня нисколько не заботят тонкости терминологии, мистер Тотт. Я просто даю вам понять, что, если хотите, чтобы я участвовал в данном деле, мне необходимо знать все детали вашего плана.

— Я вас прекрасно понимаю.

— Итак, что вы предприняли до этого момента?

Тотт сделал жест рукой, предоставляя право ответа Уигфуллу.

— Мы следуем обычной процедуре, предусмотренной для случаев похищения человека, — начал тот. — Иными словами, проводим интенсивное прочесывание местности в радиусе пяти миль от центра города.

— Большая территория.

— Верно, но нами задействовано много сотрудников. Кроме того, мы тщательно проверяем все случаи незаконного проникновения в дома и угона автомобилей.

— Вы считаете, что Маунтджой находится в городе?

— Чтобы захватить Саманту, он должен был оказаться в Бате. В последний раз, когда ее видели, она давала музыкальное представление на Столл‑стрит.

— Что значит — захватить? Не мог же он среди бела дня в субботу сгрести ее в охапку прямо на Столл‑стрит и утащить с собой? Кругом полно людей, в том числе туристов. Она давала представление?

— Да.

— Данные точные?

Уигфулл кивнул:

— Одна из ее подруг видела, как Саманта играла на скрипке, развлекая прохожих. Это было примерно в четверть пятого. Подругу зовут Уна Мун. Это та самая молодая женщина, которая в понедельник заявила, что Саманта пропала. Мисс Тотт проживает в заброшенном доме в Уиткомбе — вместе с еще несколькими молодыми людьми и девушками.

— У них там что, незаконное поселение?

Тотт заерзал на стуле.

— Можно сказать и так, — отозвался он. — Там живет безработная молодежь. Саманта ушла из дома почти год назад — вопреки нашему с супругой желанию. Мне очень жаль, что так случилось.

— У вас есть ее фотография?

Джули Харгривз достала из папки черно‑белую распечатку снимка размером пять на семь дюймов и передала его Даймонду. Видимо, оригинал фото взяли из семейного альбома. Девушка в длинном платье из тафты со старомодными пышными рукавами стояла на сцене вместе с группой молодых музыкантов. Саманта оказалась на редкость миловидной. Безупречный овал лица, большие темные глаза, красиво очерченные губы с чуть приподнятыми уголками. И пышные волосы в мелких кудряшках.

— В субботу она была одета иначе?

— В черном вязаном топе и голубых джинсах, надетых поверх черных колготок, — объяснила Джули Харгривз. — И еще длинные черные носки и поношенные кроссовки «Рибок». На улице уже холодно. Разумеется, у нее была с собой скрипка. И футляр.

— Скрипку не нашли?

— Нет.

Даймонд протянул руку к блюду с бутербродами. Взяв один, он то ли случайно, то ли нарочно столкнул на стол еще два, которые затем также переложил на свою тарелку. Остальные участники беседы молча наблюдали за его действиями.

— И какой же у вас план, Джон? — наконец спросил Питер.

Уигфулл вдруг засуетился — потер щеки, несколько раз поменял положение ног под столом, откашлялся.

— Это зависит от того, можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество, — наконец произнес он.

— Да ладно вам! — резко бросил Даймонд. — Слушайте, хватит торговаться. Мы с вами не на каирском базаре. Если у вас есть план действий, я хочу знать, какой именно.

— Я вас понимаю.

— Ну и?

— Мы бы хотели, чтобы вы выполняли все инструкции Маунтджоя. У вас будет машина, оборудованная устройством для видеонаблюдения.

— Инструкции Маунтджоя, по‑моему, этого не предусматривают. Более того, если я правильно понимаю, они запрещают подобные трюки.

Уигфулл кивнул:

— Понимаете, «жучки», которые мы используем, настолько малы, что он не сумеет обнаружить их — если только не разберет машину на части где‑нибудь в гараже. Мы сможем постоянно фиксировать ваше местонахождение и вести скрытое видеонаблюдение. Я подчеркиваю, Питер, скрытое. О попытках провести захват преступника в тот момент, когда вы будете находиться рядом с ним, речи не идет. Просто благодаря оборудованию мы выясним, куда он направится после контакта с вами.

— Вы полагаете, он двинется туда, где держит Саманту?

— Да, надеемся на это.

— Я рад, что вы всего лишь надеетесь на это, но не испытываете на сей счет твердой уверенности, — усмехнулся Питер. — Уверен, с Маунтджоем подобный трюк не сработает. Он отнюдь не наивен и не поверит в то, что вы его послушаетесь и не станете использовать «жучки» только потому, что он вас об этом попросил. Полагаю, Маунтджой воспользуется угнанной машиной и отвезет меня в такое место, где сможет разделаться со мной быстрее, чем вы успеете свистнуть в свисток.

Уигфулл покачал головой.

— Он бежал вовсе не для того, чтобы убить вас.

— Откуда вы знаете, что у него на уме?

— Если он вас убьет, это поломает все его планы. Ведь Маунтджой утверждает, будто его осудили несправедливо. Считает, что ему просто пришили дело.

Питер почувствовал, что у него снова поднимается давление.

— Ничего я ему не пришивал. Вы что же, хотите сказать, что я был продажным полицейским, способным намеренно отправить в тюрьму невиновного человека?

— Не обижайтесь, мистер Даймонд, — произнес Тотт.

— Я беру назад свои слова о пришитом деле, — сказал Уигфулл. — Но Маунтджой действительно заявил, что в отношении него была совершена судебная ошибка. Мол, он никого не убивал. Маунтджой заявлял это неоднократно после оглашения приговора и во время пребывания в тюрьме. Через своего адвоката трижды подавал прошения об апелляции. Как сообщил нам начальник тюрьмы Олбани, Маунтджой постоянно твердил, что невиновен. Он не из тех преступников, которые мечтают убить полицейского, засадившего их за решетку.

— Маунтджой — убийца, — заявил Даймонд. — И мы это знаем. Не так ли?

— Вне зависимости от этого…

— Да вы что, шутите?

Уигфулла, однако, возмущенная реплика Даймонда не смутила.

— Итак, — продолжил он, — Маунтджой считает, что у него есть основания для апелляции. Все его требования по этому поводу отклонили. Мы думаем, что он хочет заручиться вашей поддержкой. Я знаю, что это с его стороны лишь беспочвенные мечты. Все мы помним дело Бритт Стрэнд. Но Маунтджой все‑таки рассчитывает добиться апелляции. И встречи с вами он требует именно поэтому.

— Он убийца.

— Это означает, что жизнь Саманты находится в опасности, — снова подала голос Джули Харгривз.

Даймонд посмотрел на нее скорее с удивлением, чем с упреком. Он не ожидал, что Джули выступит на стороне других его бывших коллег. Похоже, она поддалась их давлению. К тому же, подумал Питер, никогда нельзя забывать о том, что женщины часто принимают близко к сердцу проблемы других представительниц слабого пола, попавших в беду.

Тотт решил попытаться вернуть дискуссию в продуктивное русло:

— В последние годы мы не раз были свидетелями того, как приговоры пересматривались. Вокруг данных случаев было столько шумихи! В результате теперь едва ли не каждый преступник, сидящий в тюрьме, мечтает, чтобы его оправдали.

— У Маунтджоя нет ни единого шанса, — заявил Даймонд.

— Согласен, но проблема в ином, — сказал Уигфулл. — Он верит, что у него есть основания для подачи апелляции. Несколько лет, проведенных в Олбани, любого убедят в том, что его дело должно быть пересмотрено. Добиваясь этого, люди цепляются за любую мелочь. Как вы думаете, почему Маунтджой оказался в Бате, где было совершено убийство, за которое его посадили? Ведь он мог где‑нибудь спрятаться или попытаться уехать из страны. Но он приехал сюда.

— Это лишь предположения, — заметил Даймонд. — Вы не можете знать, что он задумал.

— Я просто пытаюсь найти объяснение его действиям. А что у него на уме, мы выясним позднее.

— А я могу вам сказать прямо сейчас, — усмехнулся Даймонд. — Насилие.

— Предположим. Значит, если ваша встреча с Маунтджоем не состоится, Саманте придется плохо. — Уигфулл положил руку на плечо Тотту. — Мне очень жаль, сэр, наверное, мне не следовало этого говорить.

— Все это тянется уже слишком долго, — пробормотал Тотт, не глядя на Уигфулла. — Вы поможете спасти мою дочь, мистер Даймонд? Если хотите, озвучьте свои условия. Мы не в том положении, чтобы возражать.

Даймонд взял с тарелки бутерброд и предложил его Джули Харгривз. Она покачала головой.

— В здании есть комната с кроватью? — поинтересовался он. — Мне бы хотелось прилечь и подремать пару часов. Около восьми я встану. Было бы неплохо, если бы к этому времени для меня приготовили завтрак с чашкой чая. Когда Маунтджой даст знать о себе, я сообщу вам о своем решении.

Когда Маунтджой вернулся из супермаркета, Саманта Тотт, укрытая клетчатым пледом, лежала на кровати. Маунтджою вдруг показалось, что она умерла. Из‑под шерстяного покрывала виднелись лишь кудряшки. Определить, дышит ли она, стоя у двери, было невозможно. Неужели задохнулась? Маунтджой не заклеивал девушке рот скотчем — он воспользовался импровизированным кляпом, сделанным из куска простыни. В случае если в какой‑то момент кляп перекрыл ей носоглотку, Саманта могла умереть от удушья, поскольку руки у нее были связаны. Маунтджой уже собирался откинуть плед и вытащить кляп, когда девушка вдруг зашевелилась. «Не паникуй», — приказал он себе. Пусть пленница спит. После стресса, вызванного посещением магазина, Маунтджой нуждался в передышке. Прежде чем отойти от кровати подальше, он свободной рукой снял ботинки. Предосторожность была нелишней, поскольку пол скрипел. Затем Маунтджой поставил на пол принесенную сумку. Он не ел уже давно, но решил не торопиться. Ждать, ждать, ждать… Благодаря пребыванию в тюрьме Олбани он овладел этим искусством почти в совершенстве.

Комната, в которой он находился, немногим отличалась от его камеры. По площади она даже немного уступала ей, и мебель в ней тоже была в основном складная. Напротив кровати узкая откидная скамейка крепилась к стене. Осторожно освободив скамью от крепления, Маунтджой опустил ее и осторожно сел, стараясь, чтобы доски не заскрипели под его весом. Затем он расслабился.

Сидя в тишине, Маунтджой наслаждался ощущением безопасности. Поход в магазин за покупками оказался для него тяжелым испытанием, и он только сейчас осознал, какое страшное напряжение пережил, находясь в торговом зале. Он старательно напускал на себя рассеянный вид, чтобы не отличаться от остальных покупателей. Всякий раз, когда к нему кто‑нибудь приближался, притворялся, будто интересуется товаром на полках. В любом случае посещение крупного супермаркета было более безопасным, чем визит в маленький магазинчик на углу. Самым тяжелым был момент расчета у кассы. Маунтджой выбрал молодую женщину, которая показалась ему наиболее дружелюбной. Пропуская покупки через сканнер, она весело болтала с подружкой, сидевшей за соседней кассой. Расплачиваясь, Маунтджой не произнес ни слова. Был уверен, что кассирша не запомнила его лица. На обратном пути он снова прошел через заставленный прицепами кемпинг. Для этого ему пришлось сделать большой крюк и пересечь поле, ведя мотоцикл рядом с собой. Это было трудно, но необходимо.

Свобода, которую он обрел, оказалась странной. Размышляя над последними событиями, Маунтджой решил, что всего лишь сменил одну камеру на другую. Единственной разницей между ними было то, что камеру, в какой он поселился после побега из тюрьмы, ему приходилось делить с женщиной. Вероятно, другие заключенные тюрьмы Олбани, узнав об этом, спросили бы его, что в этом плохого. Наверное, многие бы язвительно поинтересовались, не гей ли он. Нет, Маунтджой не был гомосексуалистом. Однако его план не предусматривал занятия сексом с захваченной заложницей. Скорее всего, обитатели Олбани не поняли бы его, но факт оставался фактом: для Маунтджоя на кону было нечто более важное, чем возможность наслаждаться физической близостью с молодой и красивой девушкой. Он поневоле был вынужден блюсти честь Саманты Тотт. Маунтджой боролся за справедливость. Все остальное могло подождать.

В помещении было холоднее, чем в тюремной камере, и Маунтджой дал Саманте одеяло. Находясь в магазине, он хотел купить водки или виски, но решил, что в его положении тратить деньги на спиртное глупо. В распоряжении Джона было всего двадцать фунтов. Пять из них он заработал тяжким трудом в тюрьме, еще пятнадцать извлек из кармана джинсов Саманты (в конце концов, он ведь кормил ее). В течение следующих двух дней им обоим предстояло довольствоваться консервированной ветчиной, хлебом, быстрорастворимым супом, бананами, шоколадом и чаем. Кроме того, Джон купил молоко, сахар, а также пакет просроченных имбирных бисквитов и сунул их в буфет. Из кухонных принадлежностей в облюбованном им помещении имелись чайник, кастрюля и газовый баллон. К счастью, Маунтджой знал, где можно взять воду. Он помнил слова одного старика‑заключенного, который однажды сказал ему, что для того, чтобы не сойти с ума, человеку необходимы три вещи: выпивка, постель и нужник.

Место, где Маунтджой устроил временное логово, было неплохим, но использовать его в качестве убежища можно было только несколько дней. Он запомнил, что когда‑то на одной из ферм неподалеку от Бата туристам по дешевке продавали клубнику — при условии, что они помогали ее собирать. Водители парковали машины с прицепленными к ним домами на колесах прямо между грядок, платя за это фермеру небольшую мзду. За то время, пока Маунтджой сидел в тюрьме, участок могли приспособить для других целей, убрав с него грядки. Он специально приехал сюда и изучил обстановку, прежде чем решился похитить Саманту.

Похищение оказалось рискованной операцией. Маунтджою пришлось долго бродить по Столл‑стрит, одной из самых оживленных улиц в Бате, разглядывая уличных музыкантов. Стоя на тротуарах, они играли на скрипках — квартетами, трио, дуэтами, иногда соло. Их было так много, что невольно создавалось впечатление, будто город просто наводнен молодыми людьми, исполняющими классические композиции. Разумеется, для демонстрации своего мастерства они выбирали те улицы, которые любили посещать туристы, и играли по очереди, меняясь раз в два часа. В первое же утро Маунтджой наслушался Вивальди на всю оставшуюся жизнь. После того как в течение первых двух дней ему не удалось обнаружить Саманту, он практически утратил надежду на успех. Однако в субботу все‑таки нашел ее. Это была она, ошибиться Маунтджой не мог: выглядела Саманта так же, как на фотографии, опубликованной в «Экспресс». Бледное одухотворенное лицо озарялось улыбкой, когда кто‑то из прохожих бросал монетку в раскрытый футляр скрипки. Пышные кудрявые волосы были ярко‑рыжего цвета, что являлось для Маунтджоя неожиданностью — фото в газете было черно‑белым. Он несколько раз прослушал весь ее репертуар, придумывая предлог, под которым было бы лучше всего подойти и заговорить с девушкой, когда она соберется уходить. Когда же момент настал, Маунтджой приблизился к ней и заявил, что он владелец ресторана в Батистоне и готов платить ей двенадцать фунтов в час, если она согласится играть в его заведении. Вероятно, заметил Маунтджой, на улице она могла бы заработать больше, но в октябре уже прохладно, и играть в помещении гораздо приятнее. Кроме того, добавил он, в ресторане можно получать чаевые, исполняя музыку для гостей на заказ. Маунтджой придумал своему мифическому заведению французское название и сообщил девушке, что официантами у него работают исключительно студенты. Затем предложил ей поехать с ним и осмотреть ресторан. Поверив в придуманную им историю, Саманта дошла с Маунтджоем до Ориндж‑Гроув и устроилась на заднем сиденье его мотоцикла. Вскоре после этого она оказалась в заточении.

Девушка снова зашевелилась под одеялом, приподняла голову и открыла огромные сине‑зеленые глаза. Под ними от усталости и нервного напряжения залегли темные тени.

— Ну да, я вернулся, — сказал Маунтджой. — Пойду приготовлю чай.

Саманта издала стон, давая понять, что просит вынуть у нее тряпку изо рта.

— Сейчас. Подождите немного, — произнес Маунтджой и отправился на импровизированную кухню, которая на самом деле представляла собой крошечный закуток с чайником и чашками.

— Я принес свежего молока, — сообщил он. — Полагаю, оно будет повкуснее консервированного. Если хотите бутерброд, могу предложить хлеб и ветчину.

Маунтджой сознательно оттягивал момент освобождения Саманты от кляпа. Он делал это вовсе не из жестокости — просто отвык от человеческой речи. Вряд ли Саманта была более словоохотливой, чем большинство ее сверстниц, но Маунтджой опасался, что если она начнет говорить, это помешает ему думать.

Заварив чай, он подошел к кровати и вынул кляп, стараясь оставаться на расстоянии вытянутой руки от своей пленницы и избегая ненужного телесного контакта. Он решил придерживаться именно такой линии поведения: боялся, как бы несколько лет воздержания не толкнули его на поступки, которые разрушили бы весь его план.

Саманта потерлась лицом о собственное плечо. Вокруг губ у нее проступила краснота.

— А руки вы мне не развяжете? — спросила она.

— Если хотите, чтобы я освободил вам руки, перевернитесь на живот.

— Я не понимаю, зачем вам потребовалось затыкать мне рот, — сказала Саманта, меняя положение своего тела. — Даже если бы я стала кричать, здесь бы меня никто не услышал. На территории кемпинга в октябре никого не бывает.

Она явно пыталась оценить обстановку. Маунтджой промолчал. Саманта уже пробовала выяснить, где они находятся. Она преодолела страх и гнев, которые были естественной первой реакцией на похищение, и последние несколько часов обращалась к Маунтджою почти дружеским тоном. Это стало еще одной причиной, из‑за которой ему было трудно с ней разговаривать. Если бы она была настроена враждебно, это значительно облегчило бы дело.

Маунтджой налил Саманте чаю. Сев, она взяла чашку обеими руками, пытаясь согреть ладони.

— А газету вы не принесли?

— Откуда? Из супермаркета?

Саманта бросила на Маунтджоя удивленно‑внимательный взгляд.

— Да. Там теперь продают и газеты. Вы никогда не ходите за покупками?

Она не знала, что Маунтджой бежал из тюрьмы, или делала вид, будто не знает. Маунтджою, однако, казалось, что Саманта начинает догадываться об этом.

— Новости меня не интересуют! — бросил он.

— Странно! Вообще‑то они должны вас интересовать. В газетах, наверное, уже напечатали мою фотографию. Так и вижу заголовок: «Полиция ведет упорные поиски пропавшей студентки».

— Вы напрасно тешите себя подобными иллюзиями.

— Делом лично займется мой отец. Он ведь заместитель начальника местной полиции. Или, по крайней мере, один из заместителей.

— Мне это известно.

— Думаете, что если он высокий полицейский чин, то у него денег пруд пруди? Ошибаетесь. Сотрудникам полиции платят немного. А чем вы занимаетесь, когда не заняты похищением беззащитных женщин?

— Делаю похищенным беззащитным женщинам бутерброды — при условии что они не проявляют излишнего любопытства.

— Ладно, — вздохнула Саманта и откинула одеяло. — А теперь развяжите мне ноги.

— Это еще зачем?

— Не будьте тупым.

— Что, опять?

Нехитрая процедура удовлетворения естественных потребностей смущала и девушку, и Маунтджоя. Кроме того, предоставляя своей пленнице даже частичную свободу движений, он шел на немалый риск. Саманта была сильной молодой женщиной, а потому каждый ее поход в туалет мог стать попыткой побега. Маунтджой настоял на том, что дверь туалета должна оставаться открытой.

Он помог Саманте ослабить веревку, стягивавшую ее лодыжки.

— И что бы я, по‑вашему, стала делать, если бы вы меня совсем развязали? — произнесла она. — Попыталась сбежать? Но ведь босиком далеко не убежишь, разве не так?

Маунтджой снова промолчал. Распахнув дверь туалета, он, придерживая ее ногой, остался стоять рядом со входом, чтобы Саманта не вздумала закрыться. По его мнению, дом‑прицеп, в котором они находились, идеально подходил для реализации плана. Условия здесь были вполне сносными. У него вовсе не было желания без необходимости заставлять Саманту ощущать дискомфорт, не говоря уже о физических страданиях. Маунтджой, однако, не ожидал, что его пленница будет настолько тяжело воспринимать ограничение ее в движениях.

Выйдя из туалета, она, как и ожидал Маунтджой, спросила:

— Сколько еще все это будет продолжаться?

— Трудно сказать.

— Это зависит от моего отца?

— Я бы и сам хотел, чтобы все закончилось поскорее.

— Но вам, вероятно, нужно, чтобы все завершилось так, как вы задумали.

— Разумеется.

Саманта немного помолчала, а затем продолжила:

— Знаете, когда‑то я даже мечтала о том, чтобы меня похитили. Но это должен был быть мужчина, похожий на Харрисона Форда. Да и вообще я представляла это совсем иначе. Не предполагала, что мне будет холодно, что я буду мечтать переодеться в чистую одежду и съесть что‑нибудь горячее. Оказывается, заложница — это мерзко и унизительно. Вы говорили с моим отцом по телефону?

— Нет.

— А как же вы с ним тогда связываетесь? По почте? Как он узнает, что меня похитили?

— Не волнуйтесь, у меня все под контролем.

— Вы отправили ему послание с кем‑то другим?

— Примерно так.

— Вы уверены, что оно до него дошло?

— Да.

— А что будет, если мои родители не согласятся выполнять ваши требования? Что, если вы запросили за меня слишком большой выкуп?

— Я не понял, вы хотите бутерброд с ветчиной или нет?

— Я уже говорила, что хочу. Просто вы меня не слушаете. Или вы хотите сказать, что для того, чтобы вы меня покормили, я должна прекратить задавать вопросы? Между прочим, я могу сама сделать себе бутерброд, если вы позволите.

В кухню Маунтджой ее не пустил. Приказал ей вернуться на кровать. Пока он связывал ей лодыжки, она достала из кармана расческу и принялась приводить в порядок волосы.

— Как долго вы носите эту прическу? — поинтересовался Маунтджой.

— Месяцев шесть. Я чувствую, что волосы стали жесткими. Их надо помыть с шампунем.

— Смотрятся они неплохо.

— Они сальные и спутанные. Знаете, как это неприятно?

— Они у вас от природы такие?

— Конечно, нет. Чтобы сделать подобную завивку, парикмахеру требуется очень много времени.

— Я имею в виду цвет.

— Да. Такой уж я родилась. Раньше ненавидела свои волосы. Из‑за них меня в детстве дразнили. С рыжими всегда так.

— Если вы хотите быть похожей на других, зачем же сделали такую прическу?

— Я больше не ребенок. Давно поняла — это хорошо, когда тебя замечают.

— Например, мужчины?

Саманта покраснела и пристально посмотрела в лицо Маунтджою. Она уже почти перестала думать об угрозе сексуального насилия. Однако последний вопрос похитителя заставил ее осознать, что она, возможно, поторопилась.

— Я хотела сказать, что это хорошо, когда тебя замечают как музыканта, — пояснила она. — В последнее время классика становится все более популярной и успешно конкурирует с поп‑музыкой. В этой ситуации важную роль играет не только талант, но и внешность исполнителя. И я постаралась сделать так, чтобы моя внешность привлекала внимание.

— Что ж, вам это удалось, — небрежно заметил Маунтджой, надеясь, что его тон успокоит Саманту. — Во всяком случае, бутерброд вы получите.

Положить ломоть ветчины между двух кусков хлеба было нехитрым делом. Ни масла, ни майонеза у Маунтджоя не было. Саманта продолжала причесываться и приводить себя в порядок. Маунтджой невольно отметил, что она похожа на умывающуюся кошку.

— А что будет, когда у вас закончатся деньги? — поинтересовалась Саманта. — Мне кажется, вы уже потратили бо́льшую их часть.

Маунтджой промолчал.

— Боюсь, вам придется взять мою скрипку и отправиться на улицу, чтобы хоть что‑нибудь заработать. Умеете играть на скрипке? Если нет, то я дам вам несколько уроков. Заодно скоротаем время.

Маунтджой протянул ей бутерброд на тарелке и спросил, не хочет ли она еще чаю.

Саманта кивнула.

— Удивительно, что вы купили рассыпной чай, — заметила она. — Пакетики гораздо практичнее. Я всегда покупаю именно их. Сейчас можно, опустив в чайник пакетики разных сортов, заваривать смеси — цейлонский с бергамотом или с китайским.

Слово «сейчас», которое употребила его пленница, сказало Маунтджою о многом. Ему окончательно стало ясно — Саманта догадалась, что имеет дело с беглым заключенным. Джон приказал себе больше не переживать по этому поводу. Теперь это не так важно. Просто поначалу ему не хотелось пугать ее.

— А что еще сегодня в меню? — поинтересовалась Саманта. — Вы принесли что‑нибудь по‑настоящему вкусное?

— Шоколад.

— Я его нечасто ем. Но, поскольку я голодна, попробую. Можно на него взглянуть?

Она отложила расческу и протянула руки к сумке, которая стояла на полу.

— Нельзя.

— Почему? — В ее голосе прозвучала обида. — Что плохого в том, что я на него посмотрю? Боитесь, я слишком много съем? Да я к нему даже не притронусь, если ваш шоколад вам так дорог.

Джон поднял с пола сумку и отнес ее в кухню.

— Между прочим, деньги‑то были мои, — напомнила Саманта. — И у меня есть право знать, что вы купили.

Маунтджой принялся раскладывать покупки в отделения крохотного буфета.

— Еще у меня здесь две нарезанные буханки хлеба, четыре пакета куриного супа, пинта молока, восемь кусков говяжьей солонины, шесть бананов и немного чая и сахара, — сказал Джон, не желая пока обострять отношения с пленницей. — Ну что, теперь довольны?

— И еще шоколад?

— Да. И шоколад.

— Тогда я не понимаю, зачем вы пытаетесь создать ореол тайны вокруг сумки с продуктами?

— А мне скучно, — усмехнулся Маунтджой.

После этого, пользуясь тем, что находится вне поля зрения Саманты, он вынул из сумки то, что было спрятано на самом дне, и положил сверху на буфет таким образом, чтобы предмет нельзя было увидеть.

Это был пакет с краской для волос «Мокко».

Даймонд уловил запах жареного бекона.

— Можете убрать мою одежду со стула и оставить поднос на нем, — пробормотал он, еще не вполне проснувшись.

— Времени пять минут девятого, сэр, — объявил полицейский‑стажер и вышел из комнаты.

Даймонд, потянувшись, сел на кровати. Подать ему завтрак было прекрасной идеей, однако трех часов сна Питеру не хватило. Он чувствовал себя усталым и разбитым. В голове пульсировала боль, в пересохшем рту ощущался отвратительный вкус. Даймонд потянулся к стоявшей на подносе чашке. Чай оказался приятным на вкус — почти таким же, как дома. Чтобы заварить его, воду кипятили явно не в электрическом чайнике.

Питер взял салфетку с подноса. Кулинарный ангел, готовивший завтрак, похоже, ничего не забыл: яичница из двух яиц, внушительный ломоть поджаренного хлеба, хрустящие кусочки бекона, колбаска, немного грибов и горка жареного картофеля.

Питер вдруг подумал о том, что в некоторых странах заключенные‑смертники имеют право для последнего перед исполнением приговора приема пищи заказывать свои любимые блюда. Не упустил ли он чего‑то важного во время вчерашней беседы?

В дверь заглянул Кайт Халлиуэлл.

— Как вы себя чувствуете, дружище? — поинтересовался он.

— Мне нужно принять аспирин. Нет, подождите, сначала скажите, есть ли новости.

— Черт возьми, чего нет, того нет. Ни о Маунтджое, ни о девушке ничего не слышно. Мы приготовили машину на случай, если вы…

— Если я захочу сбежать?

Лицо Халлиуэлла перекосилось в болезненной усмешке, словно он тоже не отказался бы принять таблетку аспирина.

— Тотт еще здесь? — спросил Даймонд.

— Да. И мистер Фарр‑Джонс тоже.

— Ясно, как же без него. Демонстрация предельной активности.

— Пойду принесу вам аспирин.

— Спасибо. И вот еще что, Кайт…

— Да?

— Постарайтесь какое‑то время не пускать сюда начальство. Я хочу спокойно поесть.

Когда Питер покончил с завтраком, было уже восемь сорок. К этому времени в голове у него немного прояснилось.

— Кто‑нибудь может одолжить мне бритву? — спросил он, зайдя в раздевалку для личного состава.

Даймонд хотел воспользоваться обычным станком с лезвиями, но какой‑то молодой сержант протянул ему электрическую бритву. Разумеется, он не знал, что у Питера натянутые отношения с современной бытовой техникой.

— Спасибо. И как это работает?

Даймонд сдвинул в сторону боковую панель на корпусе бритвы. Одна из батареек вывалилась и закатилась под шкафчик.

— Вот тебе на! — огорченно воскликнул он. — А что здесь за стрелка такая?

— Нужно сдвинуть переключатель.

— Какой переключатель?

— Там сбоку есть такая кнопка, сэр.

— Ну, сдвинул. И что? Эта штука не работает.

— Верно. Там ведь не хватает батарейки.

— Вы не очень расстроились, сержант?

— Нет, сэр.

— Куда она там закатилась… А это еще что — вот тут? Что будет, если на это нажать?

— Не надо, сэр.

Было, однако, слишком поздно. Большим пальцем Даймонд надавил на рычажок, и бреющая головка, отделившись от корпуса устройства, полетела через всю раздевалку и упала на пол.

— Вот черт, — смущенно пробормотал он, возвращая сержанту то, что осталось у него в руках. — Есть у кого‑нибудь что‑то такое, чем действительно можно побриться?

Когда он наконец соскоблил щетину станком Кайта Халлиуэлла, надел рубашку и галстук и вышел в коридор, чтобы пройтись по зданию, где когда‑то работал, было уже без десяти девять. Питеру сразу показалось: что‑то не так. Он вошел в общий зал, трое‑четверо его знакомых с интересом посмотрели на него и улыбнулись. Улыбнулись, подумать только! Раньше при его появлении в здании на Манверс‑стрит коллеги Питера опускали головы, чтобы не встречаться с ним взглядом, и вели себя так, чтобы ничем не привлечь его внимания. Теперь, видя, что остальные глядят на него чуть ли не с восхищением, Даймонд ощутил неловкость. Лишь через несколько минут сообразил, что им известно, с какой просьбой к нему обратилось руководство отделения. Вот почему на него глазели так, словно он был героем, которого сыграл Гэри Купер в фильме «Ровно в полдень».

Питер вернулся наверх, где его ждал начальник полиции. Мистер Фарр‑Джонс не выглядел как герой вестерна. Невысокий, франтоватый, с бутоном розы в петлице, он скорее походил на Джона Миллса в роли английского джентльмена, проживающего в сельской местности. Приветствуя Даймонда, стиснул ему руку в таком крепком пожатии, что кровообращение в пальцах Питера восстановилось лишь через полминуты.

— Вы сегодня герой дня, Даймонд, верно? Решили поспать немного? Что ж, разумно.

— Думаю, если у меня будет свежая голова, это пойдет на пользу всем, — заметил Даймонд. Ему не понравилось, что его назвали героем дня, но он решил не возражать.

— Да, а вот мистер Тотт, кажется, совсем вымотался. Он уже несколько суток сидит на одном черном кофе, — сообщил Фарр‑Джонс.

Тотт, расположившийся за столом, на котором были разложены графики криминальной статистики, откинулся назад и прислонился затылком к стене. Вид у него был измученный. Он настоял на том, что немного отдохнет только после того, как Маунтджой выдвинет свои условия.

— Полагаю, вы не знакомы с инспектором Уоррилоу из Хэмпшира, — сказал Фарр‑Джонс, обращаясь к Питеру. — Нам повезло, что он здесь, с нами.

Седовласый джентльмен, стоявший рядом с начальником полиции Эйвона и Сомерсета и больше похожий на председателя гольф‑клуба, чем на сотрудника правоохранительных органов, приветственно кивнул и пояснил:

— Я координирую операцию по поимке беглого заключенного.

Вот что значит позитивное мышление, подумал Даймонд. Не по розыску, а по поимке.

— Дело Маунтджоя расследовалось до моего назначения на нынешнюю должность, но я, разумеется, просмотрел документы, — сказал Фарр‑Джонс, глядя на Питера. — Вашу работу высоко оценил судья.

— Судья положительно отметил действия всех, кто занимался этим делом, — заметил Даймонд. — Это была командная работа.

Фарр‑Джонс перевел взгляд на Уигфулла, который, несмотря на то что за ночь его подбородок покрылся густой щетиной, сохранял бодрый вид.

— Вы также входили в эту команду?

— Нет, сэр. Я в то время находился на административной должности.

— Что ж, административная работа тоже важна.

Фарр‑Джонс явно пытался сделать так, чтобы все присутствующие ощутили гордость и собственную значимость.

— Это в самом деле был полезный опыт, сэр, — сказал Уигфулл. — Но я предпочитаю находиться на переднем краю.

«И наблюдать за тем, как в атаку пойдут другие, а именно я», — подумал Даймонд.

— Документы документами, но что он все‑таки за человек, этот Маунтджой? — поинтересовался Фарр‑Джонс.

Даймонд понял, что вопрос адресован ему.

— Маунтджой? Прежде всего он умен. Окончил университет. В свое время даже открыл частный колледж. Умеет убедительно говорить. Внешне довольно привлекателен и пользуется успехом у женщин. Физически силен. И, как вам известно, склонен к насилию, хотя это и не бросается в глаза. В свое время, году в восьмидесятом, был обвинен в нападении на свою подружку. Нанес ей серьезные травмы, в результате чего она попала в больницу. Медики сообщили о случившемся в полицию. В итоге какой‑то идиот из городского магистрата приговорил его к штрафу и условному сроку.

— Если не ошибаюсь, он избил также свою жену.

— Это он делал неоднократно. Их брак продлился всего полгода. Затем супруга Маунтджоя была вынуждена развестись с ним и добилась решения суда, запрещающего ему к ней приближаться. Когда я беседовал с Софи Маунтджой, она не смогла сообщить мне о бывшем муже ничего хорошего. Основанием для развода стало жестокое обращение с ней с его стороны. Маунтджоя могла вывести из себя любая мелочь. Когда это происходило, он избивал жену.

— Но ведь он все‑таки не садист? — спросил Фарр‑Джонс.

Даймонд озадаченно посмотрел на него:

— Что вы имеете в виду?

— Маунтджой не применял по отношению к ней сексуального насилия?

— И что, по‑вашему, это его оправдывает? — усмехнулся Питер и вдруг сообразил, чем был вызван последний вопрос.

Фарр‑Джонс хотел не обелить Маунтджоя, а избавить Тотта от его худших опасений. Даймонд бросил взгляд на начальника отделения полиции Бата, чтобы понять, как он воспринял сказанное. Ему показалось, будто Тотт ничего не слышит.

— Нет, вряд ли в его действиях есть сексуальный подтекст. Но он очень быстро впадал в ярость. Именно это явилось причиной гибели несчастной Бритт Стрэнд.

— Как Маунтджой вел себя во время допросов?

— Все отрицал.

— А он терял контроль над собой, когда беседовал с вами?

— Взбеленился, узнав, что нам известно, что он следил за своей бывшей женой и подружкой. Но если честно, практически все то время, пока мы с ним общались, он казался вполне адекватным.

— Вы можете сказать, что между вами и Маунтджоем установился некий контакт?

Даймонд сначала нахмурился, но затем лицо его прояснилось. Он улыбнулся, но промолчал.

Фарр‑Джонс кивнул.

— Что ж, ясно и так. Пожалуй, я закончил. Сколько сейчас времени?

— Пять минут десятого, — ответил Уигфулл.

— Может, кто‑нибудь хочет сделать ставку?

— Я даю ему еще пять минут, — произнес Даймонд. — Не больше.

Фарр‑Джонс обвел взглядом присутствующих.

— Я ставлю на половину десятого, — сказал он. — Думаю, он нас еще немного помучает.

— Если Маунтджой сказал в девять, значит, отправил послание в девять, — возразил Даймонд. — На доставку требуется время.

Зазвонил телефон.

— У вас с ним действительно контакт, — заметил начальник полиции Эйвона и Сомерсета, взглянув на Даймонда, и снял трубку. — Фарр‑Джонс слушает… Хорошо. Соедините.

Последовала небольшая пауза.

— Надо признать, он изобретателен, — негромко произнес Фар‑Джонс, прикрыв ладонью трубку. — На сей раз передал сообщение через справочную службу Британской железной дороги.

Присутствующие молчали.

— Так‑так… — снова заговорил Фарр‑Джонс. — Когда это было? Ровно в девять? Да, будьте любезны — слово в слово. Я записываю. Спасибо. Теперь я прочитаю текст, а вы проверьте, все ли я точно зафиксировал. Итак: «От Дж. М. — Даймонду. Возьмите такси и поезжайте до памятника Гренуиллу. Там получите дальнейшие инструкции. Вы должны быть один, без оружия, телефона, рации или „жучков“. Если попробуете схватить меня, девушка умрет медленной, мучительной смертью. Лучше не пытайтесь это сделать». Все верно? А кто вам звонил — мужчина или женщина? Мужчина? Благодарю. Пожалуйста, уничтожьте послание прямо сейчас и не сообщайте о нем ни слова — ни прессе, ни кому‑либо еще. Вы меня поняли? — И Фарр‑Джонс положил трубку на рычаг.

— А где памятник Гренуиллу? — спросил Уоррилоу.

— Так с ходу я, пожалуй, не скажу, — признался Фарр‑Джонс.

Уигфуллу представился шанс блеснуть эрудицией.

— Разве это не на Лансдаун? Ну, на том месте, где произошла битва времен Гражданской войны? Гренуилл был лидером роялистов. Там, где он погиб, поставили памятник в виде каменной колонны.

— На Лансдаун? — повторил Уоррилоу и повернулся к висевшей на стене карте.

— Да, сэр, — с готовностью подтвердил Уигфулл и указал пальцем нужную точку. — Вот здесь, на Лансдаун‑роуд, за ипподромом. Это одно из самых высоких мест в городе. Я как‑то прогуливался по Котсуолд‑Уэй и прошел совсем рядом. Памятник обозначен. Как видите, это к востоку от Хэнгин‑Хилл.

— Местность открытая?

— Неподалеку от памятника какие‑то деревья или кусты, но вообще растительности там маловато. Это нечто вроде поля. С одной стороны там хорошо сохранились земляные оборонительные редуты и рвы.

— А рвы достаточно глубокие, чтобы в них можно было укрыться?

— Во всяком случае, не рядом с памятником.

— Следовало бы использовать для проведения подобной операции вертолет. Но, похоже, не получится, поскольку нам нужно соблюдать осторожность.

Лицо Тотта покраснело.

— Я не готов подвергать риску жизнь своей дочери.

— Успокойтесь, Гарри, об этом речь не идет, — произнес Фарр‑Джонс. — Безопасность Саманты для нас на первом месте.

— По этой причине я предлагаю вести наблюдение предельно скрытно, — добавил Уоррилоу.

— Наблюдение за чем? — уточнил Даймонд.

— За вашей встречей с Маунтджоем.

— Пока я не согласился ни на какую встречу.

— Но я уверен, что…

— Я бы на вашем месте ни в чем не был уверен, — оборвал инспектора Питер. — Мы еще ни о чем не договорились. Вы ведь не забыли, что я гражданское лицо?

Возникла неловкая пауза. По лицу Джона Уигфулла было видно, что он хочет что‑то сказать. Наконец он не выдержал:

— Есть несоответствие между двумя посланиями, полученными от Маунтджоя. Вы заметили? Вчера он потребовал, чтобы мы держали наготове машину. А сегодня требует, чтобы использовали такси.

— А автомобиль есть? — поинтересовался Даймонд.

— Конечно. Я ведь вам говорил.

— Ну да. Вы еще, кажется, говорили, что она нашпигована «жучками» — очень хорошо замаскированными.

— Верно.

— Она не понадобится, — улыбнулся Даймонд. — Со стороны Маунтджоя это был всего лишь ложный трюк, отвлекающий маневр. Он опережает нас в игре. Не забывайте, у него были годы на то, чтобы все спланировать.

Уоррилоу шумно выдохнул и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая: он давно уже понял, что преступник пытается запутать его и всех остальных.

— Что же вы предлагаете? — обратился он к Даймонду.

Питер почувствовал, что пора выкладывать карты на стол.

— Если хотите, чтобы я с вами сотрудничал, джентльмены, вам придется принять кое‑какие мои условия, — заявил он. — Точнее, условия Маунтджоя. Никаких «жучков», раций, оружия или наблюдения. Я отправлюсь на Лансдаун‑роуд один и посмотрю, что там и как. Иными словами, наблюдение буду вести именно я, и никто другой. Если вернусь живым — а я на это рассчитываю, — мне будет что вам рассказать.

— К чему вы клоните? — воскликнул Уоррилоу. — Вы ведь работали в полиции. Мы профессионалы, а не какие‑нибудь бойскауты. Маунтджой — беглый заключенный, отбывавший пожизненный срок, да к тому же склонный к насилию. Наша задача — схватить его и вернуть за решетку. Мы не можем идти у него на поводу.

— А если вы его схватите, что будет с дочерью мистера Тотта? Вы об этом подумали?

— Преступник расскажет нам, где она находится.

— Вы действительно так считаете? — спросил Даймонд, глядя на инспектора Уоррилоу.

— Да. В конце концов, он образованный человек. Уверен, Маунтджой поймет, что игра окончена.

Даймонд обвел взглядом остальных присутствующих, чтобы понять, согласны ли они с Уоррилоу, а затем произнес негромко и бесстрастно:

— Несколько лет назад один налетчик ограбил ряд почтовых отделений в Мидленде, убив трех служащих. Его прозвали Черной Пантерой — возможно, потому, что он действовал в капюшоне черного цвета. Вы помните эту историю?

Уоррилоу мрачно кивнул. Случай действительно был известный, и о нем часто рассказывали полицейским курсантам во время обучения. Тем не менее Даймонда никто не прервал.

— Он становился все более дерзким, — продолжил он. — Похитил в Киддерминстере девочку‑подростка, дочь богатых родителей, и потребовал за нее выкуп в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Этот тип все тщательно спланировал. Нашел идеальное место для содержания заложницы. Послания отправлял на полосках бумаги, печатая текст на электрической машинке. В самом начале поисков девочки полиции повезло — удалось обнаружить угнанную машину, в ней были найдены шлепанцы похищенной и магнитофонная запись. На ней девочка просила, чтобы члены ее семьи выполнили все требования преступника. Лабораторные исследования показали, что похищение — дело рук того самого грабителя, который обчистил почтовые отделения, то есть Черной Пантеры. Полицейские понимали, что имеют дело с убийцей. На поиск преступника были брошены огромные силы. Девочка отсутствовала восемь недель. Когда ее наконец нашли в какой‑то канализационной трубе, голую, связанную куском провода, было слишком поздно. Девочка была мертва. Тот, кто ее похитил, оказался настоящим садистом. Его схватили случайно через девять месяцев, когда он готовился к новому ограблению почты. А теперь вопрос: как вы думаете, почему девочка погибла? Ответ простой — на том парне уже висело несколько убийств. Одним больше, одним меньше — ему было безразлично. Как вы считаете, если бы этого типа схватили до того, как девочку нашли, он бы сообщил полиции о ее местонахождении?

— Неудачное сравнение, — заметил Уоррилоу после долгой паузы. — Мы говорим о разных проблемах.

— Наверное, вы правы, — кивнул Даймонд, а затем негромко добавил: — Сейчас я думаю о том, где преступник может держать дочь мистера Тотта.

Снова наступило молчание. Тотт сидел, опустив голову, поэтому никому не было видно выражение его лица.

— Я полагаю, в текущей ситуации мы должны временно отказаться от планов ареста преступника, — внезапно заявил Фарр‑Джонс.

Уоррилоу тут же позорно дал задний ход:

— Я вовсе не утверждаю, что мы должны немедленно схватить его. Но наш долг в сложившемся положении состоит в том, чтобы отслеживать все перемещения Маунтджоя. Не сомневайтесь, мистер Даймонд, все будет сделано таким образом, чтобы у него не возникло никаких подозрений.

— Отлично, — сказал Даймонд. — Вот и отслеживайте. А я, можете не сомневаться, отправлюсь первым же междугородним поездом в Лондон.

— Пожалуйста, не надо! — взволнованно воскликнул Тотт.

— Он этого не сделает! — холодно бросил Уоррилоу. — В противном случае будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Уоррилоу держался весьма уверенно, однако присутствующие прекрасно понимали, что рисковать жизнью придется не ему. К тому же он находился не на своей территории, да и по званию и должности не был старшим среди собравшихся. Фарр‑Джонс откашлялся и произнес:

— Джентльмены, ситуация сложилась необычная, и нам необходимо установить приоритеты. Ваш долг, мистер Уоррилоу, состоит в том, чтобы вернуть Маунтджоя в тюрьму, и мы сделаем все, чтобы помочь вам в этом. Однако главная наша забота — безопасность мисс Тотт и ее спасение.

— Спасибо вам за эти слова, сэр, — тихо пробормотал Тотт.

Даймонд отметил, что про его безопасность не было сказано ни слова.

— Насколько мне известно, — продолжил Фарр‑Джонс, — у мистера Даймонда, когда он служил в местном отделении полиции, был весьма высокий процент успешно проведенных операций.

— В этом с ним никто не мог сравниться, — заметил Тотт без малейшей нотки фальши в голосе.

— Мистер Даймонд не всегда точно придерживался устава и инструкций, однако действовал очень результативно. Он лично знает Маунтджоя, и именно он отправил его за решетку. В сложившихся обстоятельствах мистер Даймонд — наша главная надежда. И я намерен поддержать его на все сто процентов.

— То есть наблюдения не будет? — уточнил Питер.

— Нет.

— И «жучков» тоже?

— Обойдемся без них.

— Я требую, чтобы мое несогласие зафиксировали официально! — торжественно объявил Уоррилоу.

— Это будет сделано, — кивнул Фарр‑Джонс, не глядя на инспектора. — Вы готовы приступить к делу немедленно, мистер Даймонд?

Время принимать решение, подумал Питер. Кажется, ему удалось заставить своих бывших коллег внять доводам разума. Готов ли он, Питер Даймонд, снова открыть охоту на Маунтджоя?

— Да, готов — если кто‑нибудь вызовет мне такси. Жаль, что мы не сможем использовать машину, которую вы подготовили, Джон. Кстати, что это за автомобиль?

— Тот, в который мы поставили «жучки»? — Уигфулл нахмурился. — «Воксхолл Кавальер». А что?

Даймонд улыбнулся.

— Что смешного? — удивился Фарр‑Джонс.

— Да так, ничего. Просто было бы забавно отправить на Лансдаун‑роуд, к памятнику Гренуиллу, машину «Кавальер». Это слово — аналог слова «всадник», то есть кавалерист. А Гренуилл ведь командовал пехотой роялистов. И к тому же роялисты проиграли Гражданскую войну.

Дело было вовсе не в том, что Даймонд пытался перехитрить противника. Никакой стратегии у него не было — он просто не хотел ехать на заднем сиденье мотоцикла. Его решимость возымела эффект — мотоциклисту пришлось заглушить мотор. Сделав это, он поднял затемненное пластиковое забрало шлема. Несколько лет, проведенных в тюрьме Олбани, давали о себе знать — лицо Маунтджоя казалось изможденным. Однако Даймонд сразу узнал знакомые черты. Джон Маунтджой был больше похож на славянина, чем на англосакса. Темно‑карие, глубоко посаженные глаза, высокие и широкие скулы, твердая линия рта и массивная нижняя челюсть — весь облик Маунтджоя свидетельствовал о том, что он человек волевой и решительный.

Глядя на него, Даймонд равнодушно кивнул, словно перед ним находился незнакомец. Между тем он лихорадочно обдумывал десяток вопросов — их он собирался задать Маунтджою, дождавшись удобного случая. Но сейчас парадом командовал Маунтджой, так что Питеру ничего не оставалось, кроме как отдать инициативу преступнику.

— Здесь мы говорить не будем, — заявил Маунтджой.

Даймонд промолчал, рассчитывая, что его собеседник расценит это как знак согласия.

— Наденьте шлем и садитесь на чертов мотоцикл, — жестко произнес Маунтджой.

Питер покачал головой.

— Что вы сказали? — спросил Маунтджой.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Думаю, будет лучше, если не я надену шлем, а вы снимете свой.

— Что?

— Я говорю… А впрочем, забудьте об этом.

— Я не повезу вас далеко, — настаивал на своем Маунтджой.

— Вы вообще никуда меня не повезете, — пробормотал Даймонд себе под нос.

— Пытаетесь выиграть время? Надеетесь, что сюда вот‑вот подоспеет целая свора ваших вооруженных коллег с оружием и в бронежилетах?

Питер пожал плечами и с безнадежным видом развел руками.

— Говорю вам, если попытаетесь загрести меня, девчонке конец.

Грубость тона Маунтджоя контрастировала с хорошо поставленным голосом: сразу чувствовалось, что его обладатель — человек интеллигентный. Разумеется, пребывание в тюрьме не могло не изменить Маунтджоя. Но ведь он всего четыре года назад являлся директором колледжа, и это чувствовалось. Да, он уже тогда был склонен к насилию и его жертвами были исключительно женщины. Маунтджой никогда не участвовал в уличных потасовках.

Даймонд с преувеличенным равнодушием зевнул и, отвернувшись от Маунтджоя, принялся разглядывать клочья овечьей шерсти на колючей проволоке ворот. Похоже, ему удалось выиграть несколько очков, потому что Маунтджой, внимательно оглядев окрестности, опустил подножку мотоцикла. Затем он снял с головы шлем и положил его на топливный бак. За время пребывания в тюрьме в его темных волосах появились серебряные нити седины.

— Ладно, поговорим здесь.

— Не возражаю, — кивнул Даймонд, словно идея принадлежала не ему, а Маунтджою.

— Вы хорошо поняли, что я сказал? Попытаетесь меня сцапать — девице вашей конец.

— Арестовывать вас — не моя работа.

— Что вы имеете в виду?

Даймонд уже собирался сказать, что он больше не полицейский, но в последний момент сдержался. Перечеркнув своим заявлением все надежды Маунтджоя, Питер вряд ли мог рассчитывать на какие‑то уступки с его стороны.

— Я имею в виду, что вы — не моя проблема. Олбани находится в Хэмпшире. Вас разыскивают люди именно из того отделения.

— Небольшая поправка, начальник, — возразил Маунтджой. — Все‑таки я все еще ваша проблема. Именно по вашей милости в 1990 году я оказался за решеткой за убийство, которого не совершал.

— Да бросьте! Сколько раз я уже это слышал! — с оттенком презрения произнес Даймонд, словно бы не ожидавший такого поворота. — Придумайте что‑нибудь получше, Джон.

На скулах Маунтджоя угрожающе вспухли желваки.

— Говорю вам, Даймонд, я не убивал Бритт Стрэнд. Да, я не святой, но я вообще никого не убивал… пока.

— Это угроза, не так ли?

— Мне отказали в праве на апелляцию. Как еще я могу добиться справедливости?

— Если вы причините вред Саманте Тотт, вам конец. Понимаете?

Маунтджой проигнорировал заданный ему вопрос и вместо того, чтобы ответить на него, сказал:

— Подумайте вот о чем. Я бежал из тюрьмы Олбани. У меня была возможность отправиться куда угодно, залечь на дно и оставаться вне поля зрения полиции. Но я вернулся в Бат. Почему? Зачем подвергать себя риску, если я на самом деле виновен?

Именно об этом Даймонд размышлял уже давно.

— Я не знаю, зачем вы это сделали, но дам вам бесплатный совет, — произнес он. — Если вы действительно хотите добиться оправдания, отравляйтесь на один из телеканалов, которые любят выставлять полицейских недоумками или коррумпированными мерзавцами. Там вам помогут.

— Я вовсе не считаю вас коррумпированным мерзавцем. Иначе я бы с вами не разговаривал. Вы совершили ошибку, страшную ошибку, и за нее нет вам моего прощения. Но я считаю, что вы заблуждались искренне. Вы — моя единственная надежда. Мне нужно, чтобы вы признались, что при расследовании моего дела схалтурили.

— И вы хотите добиться этого с помощью угроз?

— Разве я вам угрожаю?

— Под угрозой находится Саманта Тотт.

— Она останется жива и здорова, если сделаете то, о чем я говорю.

— Как бы вы ни пытались это представить, Джон, речь идет об угрозах с вашей стороны.

В глазах Маунтджоя, который не обратил никакого внимания на предложение Даймонда обратиться на телевидение, мелькнула ярость.

— А у вас есть другие идеи? Я не знаю, кто убил Бритт Стрэнд. Это должны были выяснить вы.

— Кроме вас, других подозреваемых не было.

— Все улики указывали на меня. Да и мотив имелся.

— Вам придется напомнить мне кое‑какие детали, — промолвил Питер, надеясь разговорить Маунтджоя и заставить его хоть немного расслабиться. — С тех пор через мои руки прошло много дел. Та девушка, Бритт Стрэнд, — она ведь, кажется, была журналисткой, не так ли? Причем работала как фрилансер.

— Можно и так сказать, да только это, по‑моему, называется по‑другому. Чтобы накропать свою статейку, она записалась в мою языковую школу и прикидывалась образцовой ученицей. Грязный трюк. Правда, про это во время расследования никто даже слова не сказал.

Питер пожал плечами:

— Ваши жульнические проделки выглядели более нечистоплотными, чем то, чем занималась она.

— Жульнические проделки?

— Да ладно вам, Джон. Вы все лето записывали на курсы изучения английского языка молодых иракцев, зная, что Саддам начнет войну.

— С моей стороны все было честно, — возразил Маунтджой. — Некоторые уклонялись от призыва в армию. Кстати, среди них попадались очень способные молодые люди, которые учили язык.

— Но были и шпионы. Полагаю, вы прекрасно знали, что девяносто процентов этих людей записывались на ваши курсы только для того, чтобы получить справку, что они учатся на дневном отделении. Для вас они являлись всего лишь источником денег.

— И все же вы напрасно называете это жульнической проделкой. Я могу назвать множество других колледжей, где занимались тем же самым. На платные курсы записывали всех желающих, зная, что никогда больше не увидят большую часть из тех, кто приходил и вносил деньги. И речь не только о молодых людях с Ближнего Востока. По таким липовым бумажкам могут получать и продлевать визы люди из нескольких десятков государств. Я не пытаюсь никого защищать или оправдывать. Просто не могу понять, почему в качестве мишени выбрали меня.

— Вы находились в Бате, где жила и эта девушка, — заметил Даймонд. — И еще все идеально совпало по времени. Саддам вторгся в Кувейт в августе. Эта Бритт Стрэнд, судя по всему, была неплохой журналисткой. Она поняла, что скоро в Персидском заливе начнется война. Статья о вашем колледже могла вызвать скандал, а значит, ее с удовольствием опубликовали бы наши таблоиды. История действительно неприглядная: частный колледж предоставляет прикрытие потенциальным иностранным шпионам.

— Подобная статья меня бы просто прикончила, — мрачно изрек Маунтджой. — Собственно, так оно в итоге и получилось. В ходе судебного процесса речь шла не только и не столько об убийстве Бритт Стрэнд, сколько об учебных заведениях, укрывающих агентов иностранных разведок.

— Что ж, продолжайте. Расскажите мне о том, что суд над вами не был беспристрастным. Факт, однако, остается фактом: вы находились с Бритт Стрэнд в ночь ее гибели. Она водила вас за нос, выдавая себя за шведку, проживающую в английской семье с целью изучения языка. На самом деле Бритт Стрэнд приехала в Англию много лет назад, а язык знала практически в совершенстве, что давало ей возможность зарабатывать на жизнь журналистикой. Она обвела вас вокруг пальца, как ребенка. Собирая информацию, сумела добраться до ваших файлов, читала вашу электронную переписку, раздобыла фотокопии заявлений о зачислении на курсы, журналов посещений и бог знает чего еще. Подготовила все необходимое для того, чтобы полностью разрушить вашу репутацию. В общем, у вас был серьезный мотив для убийства.

— Но я ее не убивал!

— Мы с вами оба знаем, что вы не раз применяли физическое насилие по отношению к женщинам, — напомнил Даймонд. — К своей бывшей подружке, к жене. И если суд истолковал это как улику против вас…

— Вы же прекрасно понимаете — это было истолковано как улика, потому что вы, зная об этих обстоятельствах, работающих на вашу версию, сообщили о них присяжным.

— Да. У меня имелось еще одно преимущество перед жюри присяжных. Я лично осматривал труп и видел травмы, которые вы нанесли жертве — то есть, простите, какие нанес жертве преступник. В данном случае речь не шла о хладнокровном убийстве. Оно было совершено в приступе ярости. Тело находилось в ужасном состоянии, Джон.

Маунтджой поднял голову и посмотрел на небо. Над Батом пролетал небольшой самолет, но он находился слишком далеко, чтобы с него могло вестись наблюдение. Он посмотрел Даймонду в лицо.

— Значит, вы отказываетесь проанализировать материалы дела еще раз?

— Почему вы обратились ко мне? — поинтересовался Питер. — Мне кажется, я последний человек, которого вам следовало бы просить об этом.

— Вы не правы, — твердо возразил Маунтджой. — Вы занимались расследованием моего дела. Через ваши руки прошли все документы, в том числе протоколы допросов. У вас должен был остаться список подозреваемых.

— Какой список? Подозреваемый был только один — вы.

— Вы просто зациклились на мне и не искали никого другого.

Даймонд вздохнул:

— Помните, сколько времени потребовалось присяжным, чтобы вынести вердикт? Десять минут? Пятнадцать?

— Если кто‑то и может найти настоящего убийцу, то только вы.

— Вы просите меня не только пересмотреть мои выводы и доказать вашу невиновность, но и повесить преступление на кого‑то еще?

— Найти настоящего убийцу — единственный способ добиться отмены моего приговора.

— Вы самый большой оптимист, которого я когда‑либо встречал, — сказал Даймонд, будучи не в силах сдержать улыбку. — Вы хоть понимаете, что это значит для меня — взяться доказывать, что все мои выводы, сделанные в 1990 году, ошибочны?

— Но вы же честный человек. Иначе я бы к вам не обратился, — произнес Маунтджой.

— Вы можете предоставить в мое распоряжение какую‑то новую улику или улики, способные изменить мое мнение, касающееся дела четырехлетней давности?

— Нет. Но вы должны что‑нибудь накопать. Как я мог раздобыть какие‑то новые улики, сидя в камере тюрьмы Олбани? Но кто‑то же убил ту женщину. И преступник до сих пор на свободе. Наверное, он очень собой доволен и посмеивается над вами. Вас это не задевает?

Даймонд ничего не ответил. Выждав немного, Маунтджой продолжил:

— Наверное, этот тип ненавидел ее — если только он не просто сумасшедший. Похоже, у нее были любовники, которых она бросила. Или конкуренты по работе. Может, она отбила у кого‑нибудь кусок хлеба.

— В свое время мы отработали данные версии, — заявил Даймонд.

— Да, но, поскольку подозреваемым был я, вы сделали это без излишнего рвения. Будь я проклят, так оно и было.

Оба замолчали. В тишине стало отчетливо слышно журчание ручья, прокладывавшего себе путь по каменистому руслу. Маунтджой, по мнению Питера, не представил никаких серьезных аргументов в поддержку своей позиции. Единственное, что свидетельствовало в его пользу, было то, что он действительно преодолел множество трудностей, чтобы добиться встречи с Даймондом, человеком, который отправил его в тюрьму. Любой другой беглый заключенный на его месте постарался бы залечь на дно и никак себя не обнаруживать.

Однако в руках Маунтджоя находилась заложница — молодая девушка. Это означало, что Даймонд должен пойти на уступки.

— А если я еще раз изучу материалы дела, как вы просите, и в итоге все равно приду к выводу, что убийца — вы?

— Это будет означать, что вы как професионал ни на что не годитесь, — усмехнулся Маунтджой.

— Как долго вы рассчитываете оставаться на свободе? Ведь розыск мы в любом случае не прекратим.

— Ничего, с этой проблемой я как‑нибудь справлюсь.

— С девушкой‑заложницей? Кстати, то, что вы удерживаете ее, — преступление.

— Перестаньте говорить ерунду. Мне нужно, чтобы вы действовали, Даймонд. Будет лучше, если, когда мы встретимся в следующий раз, вы сообщите мне, что добились хоть каких‑то успехов. А то я, знаете ли, на взводе.

— Каким образом я смогу войти с вами в контакт?

— Я сам вас разыщу. — Маунтджой подвел мотоцикл вплотную к Даймонду. — Я прожил в Бате больше времени, чем вы. Мне известны здесь все ходы и выходы. Так что девчонку никто не найдет. Во всяком случае, до того, как вы сделаете то, о чем я прошу. Ну, а теперь махните мне рукой на прощание.

Маунтджой надел шлем и пнул стартер. Мотоцикл взревел и помчался в сторону Бата.

Никто из полицейского начальства не произнес в адрес Даймонда ни слова благодарности.

— Вам удалось что‑нибудь выяснить о моей дочери? Мне кажется, именно это было вашей основной задачей, — грубовато произнес Тотт.

Судя по всему, он больше не считал нужным быть вежливым и предупредительным — ведь согласие Питера на сотрудничество уже было получено. Урвав несколько часов сна, начальник полиции Бата стал прежним Тоттом — желчным и придирчивым.

— Вообще‑то я думал, что моей задачей было выяснить, каковы требования Маунтджоя.

— А меня они нисколько не интересуют, — мгновенно отозвался Фарр‑Джонс. — Этого типа осудили совершенно справедливо. Не можем же мы пересматривать дело только потому, что ему не нравится находиться в тюрьме.

— Мы упустили великолепную возможность схватить его, — добавил инспектор Уоррилоу. — Даймонд не сообщил нам ничего важного — за исключением того, что у Маунтджоя теперь есть мотоцикл.

— И соответствующая экипировка, — добавил Джон Уигфулл, находившийся в другом конце комнаты. — Интересно, где он ее раздобыл?

— Если Маунтджой сумел бежать из тюрьмы Олбани, то разжиться мотоциклом и кожаной курткой и штанами ему ничего не стоит! — злобно бросил Фарр‑Джонс.

Было очевидно, что бывшие коллеги Питера пребывают в меланхолии, близкой к отчаянию. Впрочем, его это устраивало. Во время своего весьма непростого пешего путешествия от ручья до Лансдаун‑роуд, где ему удалось остановить попутную машину, Питер принял решение по поводу своей дальнейшей стратегии. Он прекрасно понимал, что в течение какого‑то времени Фарр‑Джонс и его подручные, будучи полностью деморализованными, станут посыпать свои головы пеплом. Именно этим Даймонд и решил воспользоваться. В любой другой ситуации они не согласились бы на его условия. Именно по этой причине теперь он терпеливо выжидал, не выдвигая никаких требований или предложений.

Уоррилоу изложил свой план поимки беглеца. Он был самым заурядным и предполагал тщательные проверки на дорогах, тиражирование фотографии Маунтджоя, прочесывание местности с особым акцентом на заброшенные строения и отдельно стоящие загородные фермы. Разумеется, он не преминул заявить, что для реализации его замысла потребуется больше людей, чем могло предложить местное отделение полиции, и подчеркнул, что в интересах розыска необходимо задействовать прессу.

Далее последовал долгий и утомительный спор по поводу отмены запрета на освещение истории с похищением девушки в СМИ. Следовало ли проинформировать общественность лишь о том, что в районе Бата видели беглого заключенного по фамилии Маунтджой и по этой причине операция по розыску проходит именно в городе и окрестностях? Уоррилоу настаивал на немедленном снятии запрета на информацию, что в руках преступника находится заложница. По мнению инспектора, именно широкое освещение происходящего в прессе было единственной надеждой Саманты на спасение. Фарр‑Джонс и Тотт считали, что отмена запрета сорвет сложный процесс переговоров с преступником об освобождении пленницы и поставит под угрозу жизнь и здоровье Саманты. Они особо упирали на то, что Маунтджой склонен к проявлениям физического насилия по отношению к женщинам.

— И как же вы собираетесь сдвинуть это дело с места? — воскликнул Уоррилоу после долгого обсуждения. — Вы твердите о переговорах. Но единственное, что мы имеем, — параноидальные требования этого типа о повторном расследовании и пересмотре его дела. Вы ведь не собираетесь идти у него на поводу и всерьез заниматься данным вопросом? Какой в этом смысл, если речь идет о самом обычном деле без каких‑либо загадок?

— По‑вашему, мы идиоты? — язвительно осведомился Фарр‑Джонс. — Но если мы хотим о чем‑то договориться с этим мерзавцем, то нам придется подыгрывать ему, чтобы он поверил, что мы предпринимаем какие‑то действия.

— Зачем это нужно?

— Чтобы вовлечь его в процесс переговоров, получить возможность еще раз с ним встретиться. Заставить его сотрудничать с нами.

— И что дальше?

— А дальше — проследить за ним и выяснить, где именно он скрывается.

— Это можно было сделать и сегодня утром.

— При помощи вертолета? — Фарр‑Джонс больше не мог скрывать раздражения. — Нет, мистер Уоррилоу, тут нужно действовать осторожно. Необходимо использовать мистера Даймонда, которому Маунтджой, судя по всему, доверяет.

Инспектор Уоррилоу отвернулся и принялся молча смотреть в окно, всем своим видом ясно давая понять, что больше не надеется услышать какие‑либо рациональные предложения от других участников совещания. Взгляды остальных обратились на Даймонда, который в этот момент также выглядел разочарованным.

Фарр‑Джонс потрогал свои тщательно причесанные волосы, словно хотел убедиться, что они не растрепались. Раньше ему не приходилось общаться с Даймондом, но его наверняка предупредили, что характер у Питера колючий.

— Разумеется, обращаясь к вам за помощью, мы понимаем, что можем создать определенные затруднения, — наконец с трудом выдавил начальник полиции Эйвона и Сомерсета. — И все же мы решили рискнуть, надеясь, что вы войдете в наше положение.

Даймонд с бесстрастным, словно у Будды, лицом молчал, выжидая.

— Мы не можем настаивать на том, чтобы вы откликнулись на нашу просьбу. Но если вы этого не сделаете, мы попадем в затруднительное положение, поскольку Маунтджой, похоже, считает, что вы все еще являетесь сотрудником полиции, и к тому же испытывает к вам доверие. — Фарр‑Джонс сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, после чего, нервно потирая руки, с вымученной улыбкой поинтересовался: — Итак, что скажете?

— Мне нужно сделать телефонный звонок.

Даже самая обычная просьба может быть облечена в такую форму, что прозвучит словно угроза — особенно в устах такого человека, как Даймонд, слывущего мрачным и несговорчивым. После его слов Фарр‑Джонс напряженно застыл, сверля собеседника подозрительным взглядом.

— Своей жене, — пояснил Даймонд.

— Но вы не ответили на мой вопрос.

— Я это сделаю — после того, как переговорю с супругой.

Питер встал из‑за стола и, вежливо кивнув, вышел из комнаты. Он знал, что Стефани должна находиться дома. Обычно в это время она возвращалась из утреннего похода по магазинам. После обеда имела привычку наведываться в местное отделение благотворительной организации «Оксфам», поэтому звонить ей лучше всего было именно сейчас.

Питер решил спуститься вниз и сделать звонок с аппарата, висевшего на стене в холле.

— Похоже, мне придется задержаться здесь на несколько дней, — сообщил он, когда Стефани сняла трубку. — Справишься без меня?

— Важнее, справишься ли ты, — ответила супруга, которая никогда не изводила Питера бессмысленными упреками. — Ты не взял с собой даже самого необходимого.

— Зубную щетку я куплю здесь.

— Тогда уж купи и лосьон для бритья, да подушистее — если только не собираешься сам стирать себе рубашку. И во что же ты, интересно, впутался?

— Всплыла одна старая история. Похоже, здешним сотрудникам не обойтись без моей помощи.

— Какое‑нибудь незаконченное дело?

— Я думал, что оно закончено. Но кое у кого на сей счет другое мнение.

— Если помнишь, ты говорил, что никогда больше не станешь с ними связываться.

— Речь идет не о сотрудниках полиции. Извини, я не могу вдаваться в детали, моя дорогая.

— Что ж, не вдавайся. Речь ведь идет о Маунтджое? Директоре колледжа, который зарезал женщину‑журналистку? Знаешь, я тут ждала одного телефонного звонка, да так и не дождалась. Зато успела просмотреть газеты. Питер, не забывай, ты больше не полицейский. Ловить Маунтджоя — не твоя забота, а твоих бывших коллег.

— Помню.

Стефани немного помолчала, а затем поинтересовалась:

— Разве ты не собираешься посоветовать мне запереть все двери и окна и спать с полицейским свистком под подушкой?

— К тебе он точно не заявится.

— Значит, я могу пригласить кого‑нибудь в гости — так, чтобы соседи не видели?

Стефани знала, как прокусить толстую шкуру Питера.

— Что?

— Чем еще может заняться женщина, если ее муженек отправился бог знает куда? Ты ведь сорвался словно на пожар. Что же мне — скучать в одиночестве?

— Я скоро вернусь.

Стефани рассмеялась.

— Где ты остановился? — спросила она.

Питер невольно порадовался ее вопросу — он до сих еще ни разу не подумал о том, где собирается ночевать.

— В отеле «Фрэнсис», — ответил он.

— Что ж, мне, как образцовой супруге, остается сказать только одно: будь осторожен.

Даймонд вернулся в комнату, где проходило совещание, и присутствующие, горячо что‑то обсуждавшие, замолчали.

— Я бы хотел изложить свои условия, — произнес он, усевшись за стол напротив Фарр‑Джонса и поставив локти на стол. Никогда прежде ему не приходилось говорить в подобном тоне с начальством, и Питер наслаждался каждой секундной разговора. — Я готов оставаться здесь до того момента, когда мисс Тотт будет освобождена.

— Что ж, прекрасно, — промурлыкал Фарр‑Джонс. — Я знал, что мы можем на вас положиться.

— А теперь об условиях. Прежде всего мне нужен доступ к материалам дела об убийстве Бритт Стрэнд.

Фарр‑Джонс, Тотт и Уигфулл обменялись встревоженными взглядами. Уоррилоу закатил глаза.

— Вы серьезно? — удивился Фарр‑Джонс. — Вы же сами сказали, что этот тип виновен на сто процентов.

— Если я стану тесно контактировать с ним, мне необходимо быть в курсе всех деталей.

Фарр‑Джонс беспокойно заерзал на стуле.

— Не уверен, что я могу это санкционировать, — промолвил он. — Вы ведь больше не работаете в полиции.

— Забавное наблюдение — особенно в свете всего того, чем мне пришлось заниматься сегодня утром. Чем же я, по‑вашему, буду заниматься во время моего пребывания в Бате — сидеть в местной кофейне?

Фарр‑Джонс покраснел и опустил голову, словно ему вдруг показалось, что он забыл застегнуть «молнию» на брюках.

— Ладно, — пробормотал он. — Если возникнет необходимость ознакомиться с материалами дела, вам предоставят такую возможность.

— Никаких «если», мистер Фарр‑Джонс, — жестко возразил Даймонд. — Я должен изучить все до мелочей сегодня же. Теперь второе условие. Мне нужен помощник.

— Помощник? То есть человек, с которым вы будете работать в связке? Что ж, пусть это будет Джон. Как в добрые старые времена.

— Я имею в виду Джули Харгривз, — заявил Питер, избегая зрительного контакта с Уигфуллом.

— Женщина‑помощник? — переспросил Фарр‑Джонс с таким удивлением в голосе, что при желании его вполне можно было бы обвинить в нарушении закона о недопущении сексуальной дискриминации. — Для этого есть какая‑то причина?

— Да. Я так хочу.

— Но…

— Ничего личного, но старший инспектор Уигфулл в данный момент является одним из тех, кто руководит операцией. Я же хочу действовать совершенно независимо, для чего мне понадобятся соответствующие полномочия.

— Но это невозможно.

— Мой интерес к делу носит отнюдь не формальный характер. Если я обнаружу что‑нибудь интересное или оставшееся невыясненным, мне придется провести необходимые следственные действия.

— Ваши требования все осложняют.

— Я не просил привозить меня сюда.

Фарр‑Джонс повернулся к Тотту и, понизив голос, обменялся с ним несколькими фразами.

— Что ж, хорошо, — сказал он, переводя взгляд на Даймонда. — Мы откомандируем в ваше распоряжение инспектора Харгривз. И еще у вас будет собственный кабинет.

Подальше от центра руководства операцией, подумал Питер. Это было почти то же самое, что посадить его в камеру. Однако отказываться от предложения он не стал. В его удаленности от остальных имелись свои преимущества.

— Еще мне потребуется машина.

— Если у вас возникнет необходимость куда‑то поехать, сообщите дежурному. Вас отвезут.

— Я имею в виду автомобиль, который полностью будет в моем распоряжении.

На лице Фарр‑Джонса появилось страдальческое выражение.

— Хорошо. Это все ваши требования?

— Не совсем. Мне хотелось бы уточнить кое‑какие детали, касающиеся субординации. Я буду подчиняться лично вам — и никому иному.

— Но наша организация не предполагает полного единоначалия. Мне приходится делегировать значительную часть своих полномочий другим сотрудникам. Мистеру Тотту, например.

— Мистер Тотт в данном деле — лицо заинтересованное.

— Мы понимаем.

— Я хочу, чтобы мы достигли полной ясности в этом вопросе сейчас, чтобы потом у нас не возникло проблем, — продолжил Даймонд. — Могут возникать ситуации, когда решение нужно будет принимать быстро. Я вовсе не прошу, чтобы мне передали все руководство операцией.

— Спасибо и на этом, — пробормотал Уоррилоу.

— Что конкретно вы предлагаете? — надтреснутым голосом спросил Фарр‑Джонс, давая понять, что его терпение на исходе. — Мы ведь должны как‑то координировать наши действия.

— Я просто пытаюсь заглянуть немного вперед. Если обнаружу в деле об убийстве Бритт Стрэнд какие‑то факты, требующие прояснения, и нужно будет провести определенную работу, мне никто не должен мешать.

Фарр‑Джонс со свистом втянул воздух.

— Это опасно.

— Я знаю закон. Я вовсе не намерен выдавать себя за полицейского. Если мне потребуются полномочия, со мной рядом будет инспектор Харгривз.

Фарр‑Джонс задумался.

— Если хотите, чтобы я с вами сотрудничал, вам не следует размышлять слишком долго, — заметил Питер.

— Наверное. Но все же мы должны…

— И последнее. Мне нужно где‑то устроиться на ночлег.

— Это не проблема, — с облегчением произнес Фарр‑Джонс, думая, что Даймонд вполне удовлетворится койкой в общежитии для полицейских.

— Я хочу, чтобы меня поселили в отеле «Фрэнсис».

— А для этого имеется какая‑то особая причина?

— Да. Мне там нравится.

Когда Джули Харгривз пришла к Даймонду в отведенное ему помещение на первом этаже, она была в черном свитере и белых джинсах. Светлые волосы гладко зачесаны назад — так обычно делают молодые женщины, уверенные в себе и силе своего обаяния.

— Давайте, я раздобуду где‑нибудь пару стульев? — предложила она.

— Хорошая идея.

Комната, в которой пришлось разместиться Питеру, была не кабинетом, а кладовкой. Никто даже не попытался что‑либо изменить в ее интерьере. На деревянных стеллажах громоздились упаковки писчей бумаги и коробки с конвертами. Стол и файловый шкаф в комнату занесли, но оставили их прямо у двери.

— Я не знаю, почему в качестве помощника вы выбрали меня, — сказала Джули.

Вернувшись с двумя стульями, сложенными сиденье к сиденью, она стала помогать Питеру расставлять мебель.

— Я очень мало знаю о деле, которым нам предстоит заниматься, — добавила она.

— Вы сами ответили на свой вопрос. Нужна свежая голова. Конечно, я могу рассказать вам все подробно и изложить свою версию, но тогда ваше мнение об этом деле станет предвзятым. Мне бы хотелось, чтобы вы прочитали материалы сами, без моих комментариев, а потом рассказали, что вы думаете.

— О том, было ли расследование проведено безупречно?

— Никто и ничто на свете не является безупречным. Ищите дыры, Джули. Скользкие моменты, допускающие двойное толкование. Встретимся в три часа.

Оставив свою помощницу в импровизированном кабинете, Даймонд отправился за покупками на Столл‑стрит. Там он приобрел пару рубашек, три пары трусов, а также принадлежности для бритья и умывания. Пожалел о том, что не договорился с Фарр‑Джонсом о компенсации своих личных расходов. Затем он неторопливо прогулялся пешком до Куинн‑сквер и уже собирался отправиться в отель «Фрэнсис», чтобы забронировать себе номер, когда вдруг вспомнил, что совсем рядом, всего в пятидесяти ярдах от Чепэл‑роу, находился книжный магазин. Он не разочаровал Питера. В магазине он обзавелся книгой для чтения перед сном. Она была издана в 1947 году и называлась «Хоруэлл из Скотленд‑Ярда». У Питера дома уже были книги этой серии — «Черилл из Скотленд‑Ярда», «Корниш из Скотленд‑Ярда» и «Фабиан из Скотленд‑Ярда». Он не коллекционировал их — просто ему нравились старые детективы, и он покупал их, когда они попадались ему на глаза.

Сняв номер в отеле, Питер принял ванну, а затем решил зайти в бар. Не успел он осушить пинту «Ашерс», как в зале появилась Джули Харгривз, и ему поневоле пришлось заняться выполнением своих обязанностей руководителя.

— Ну, что скажете, Джули? — произнес он.

— Все непросто, мистер Даймонд.

— Непросто потому, что не можете ничего найти? Или вы что‑то обнаружили и не знаете, как я это восприму?

— На первый взгляд в деле все ясно. Маунтджой вложил в создание частного колледжа на Гай‑стрит все свои сбережения.

— Он выбрал помещение в одном из самых престижных районов, — заметил Даймонд, осторожно присаживаясь на пластмассовый складной стул. — Здание Георгианской эпохи в самом центре Бата. Это отчасти объясняет факт, что Маунтджой собирал такие большие деньги с учеников, которые записывались на курсы только для того, чтобы обзавестись справкой для своего посольства.

Джули кивнула:

— К моменту его ареста в колледже было почти две сотни слушателей, они, судя по отчетности, обучались на дневном отделении и платили по три тысячи фунтов в год. А здание могло вместить не более восьмидесяти человек.

— И тут появилась молодая шведка с разговорником в руках, планирующая написать разоблачительный репортаж.

— Верно. Бритт Стрэнд записалась на сокращенные курсы английского языка, заявив, что она иностранка, живущая в британской семье. И Маунтджой принял ее.

— Думаю, он был только рад это сделать. В конце концов, ему нужны были и настоящие ученики. Все, что мне довелось прочитать о Бритт Стрэнд, свидетельствует о том, что она была умной женщиной и профессиональной журналисткой. Иностранка, работающая как фрилансер в Бате и печатающая свои статьи в зарубежных изданиях, — это впечатляет.

— Сейчас журналисту необязательно сидеть в редакции. Современные технологии все упростили, — произнесла Джули, внимательно разглядывая лежавший перед ней лист бумаги. — У нее имелись хорошие связи в серьезных изданиях: в «Пари матч», «Огги», «Штерне».

— И еще у нее было много источников информации. Наверное, многие из них даже не знали, что их используют для получения сведений. Бритт Стрэнд обладала большим обаянием и умела легко входить с контакт с самыми разными людьми. Это видно из показаний ее знакомых. Один ее поклонник считал, что она — фанатка рок‑музыки из тех, что щеголяют в кожаных куртках и штанах. Другой думал, что она спортсменка и всерьез увлекается бадминтоном. Что же касается других слушателей колледжа, то для них она была весьма целеустремленной женщиной, стремящейся как можно лучше выучить язык и для заработка помогающая по хозяйству мифической английской семье.

— Мы все открываемся разным людям разными сторонами, — промолвила Джули, словно стараясь оправдать Бритт Стрэнд.

Питер, однако, не поддержал свою помощницу:

— Дело не только в этом. Бритт Стрэнд была опытной журналисткой и, преследуя профессиональные цели, обманывала людей. А это опасно. В ее случае это оказалось смертельно опасно.

— Вероятно.

— А у вас есть другое объяснение ее гибели? — прищурился Даймонд.

— Не слишком ли многого вы хотите от человека, который ознакомился с делом только сегодня?

— Извините. Рассказывайте, какие у вас впечатления от прочитанных материалов. И не позволяйте мне себя перебивать.

— Итак, Бритт Стрэнд убеждала окружающих в том, будто она плохо говорит по‑английски.

— Хотя в действительности она делала это не хуже, чем мы с вами.

— Персонал колледжа верил в это, как и слушатели курсов. Между тем Бритт Стрэнд собирала материал, необходимый для написания статьи. Ей удалось подружиться с секретаршей. Благодаря этому Бритт Стрэнд получила возможность бывать в административных помещениях колледжа, не вызывая никаких подозрений. Мы знаем, что она сумела сделать ксерокопии множества документов — после смерти Бритт Стрэнд их обнаружили в файловом шкафу в ее квартире. Кроме того, она часто болтала с Маунтджоем и вскружила ему голову, создав у него впечатление, будто неравнодушна к нему. Ей же просто нужно было получить от него признательные заявления.

— Давайте поговорим о том вечере, когда было совершено убийство, — предложил Питер.

— Хорошо. Маунтджой пригласил ее поужинать.

— Это был первый случай, когда они появились на людях вдвоем.

— Да. Они отправились во французский ресторан «Божоле».

— Тот, что на Чепэл‑роу. Там еще пробки, извлеченные из винных бутылок, нарочно навалены кучей у окна. Сегодня утром я проезжал мимо.

— Согласно показаниям официанта, они вели себя спокойно, не ссорились, — продолжила Джули после паузы. — Маунтджой оплатил счет, и они ушли. Это было примерно в половине десятого. Маунтджой проводил Бритт Стрэнд домой, в Ларкхолл. Она пригласила его на кофе. Бритт Стрэнд жила на последнем, третьем этаже. Хозяева снизу уехали на Тенерифе, так что, кроме Бритт и Маунтджоя, в доме никого не было. В том, что Маунтджой принял приглашение зайти и выпить кофе, нет сомнений: в квартире обнаружили отпечатки его пальцев и волосы. Да он и сам не отрицал, что побывал у Бритт Стрэнд в гостях. По его словам, выпив кофе, он ушел. Бритт Стрэнд стала задавать Маунтджою конкретные и непростые вопросы по поводу того, как он управляет колледжем, и у него пропало желание остаться у нее на ночь.

— Если вы верите этому, значит, можете поверить во что угодно.

— Вы хотите, чтобы я продолжила? — невозмутимо поинтересовалась Джули.

— Да. — Привстав, Даймонд подсунул ладони под себя и уселся на них сверху, словно это могло помочь ему сдерживать волнение. — Рассказывайте дальше.

— Через два дня Биллингтоны, соседи Бритт Стрэнд снизу, они же владельцы квартиры, в которой она жила, вернулись из отпуска. У ее двери они увидели молоко и ее почту. Никакой записки Бритт не оставила. Биллингтоны забеспокоились, да так, что вечером, улегшись в кровать, не смогли заснуть. В конце концов они поднялись наверх, отперли дверь квартиры Бритт, вошли и увидели труп. Тело лежало на кровати. На убитой была голубая пижама. Бритт Стрэнд нанесли четырнадцать колотых ран. Тот факт, что на месте преступления нашли розы, газеты вынесли в заголовки.

— Ах да, розы.

Большинство флористов Бата ввозили цветы откуда‑то из‑за границы. Шесть полураспустившихся алых бутонов роз кто‑то запихнул в широко раскрытый рот убитой женщины. Их яркий цвет резко контрастировал с бескровными губами и бледным лицом жертвы. Еще шесть цветков в беспорядке лежали на теле. Питер вспомнил детали так отчетливо, что не удержался и заговорил сам, хотя незадолго до этого приказал себе не перебивать свою собеседницу.

— Скорее всего цветы уже находились в комнате. На полу мы нашли отрезанные стебли. Но ни обертки, ни визитной карточки обнаружить не удалось. Когда Бритт Стрэнд и Маунтджой пришли в ресторан, цветов у нее в руках не было. Мы проверили каждого флориста в Бате и в Бристоле. В день убийства и накануне было раскуплено более двадцати букетов из двенадцати красных роз. Никогда бы не подумал, что в этом городе и в его окрестностях живет столько романтиков.

— Красные розы могут также выражать чье‑то желание попросить прощения, — сообщила Джули.

Даймонд не обратил внимания на ее слова.

— Примерно половина приобретенных букетов была доставлена покупателям самими флористами, — продолжил он. — Но в Ларкхолл — ни одного. Вероятно, цветы принес Маунтджой, когда зашел за Бритт Стрэнд к ней домой. Но где он их купил, мы не знаем.

— А зачем он запихнул ей в рот бутоны?

Питер покачал головой.

— На этот вопрос может ответить только психиатр. Наверное, преступник не удовлетворился тем, что нанес жертве более десяти ударов ножом, и решил добавить к ним своеобразный заключительный штрих.

— Красные розы могут символизировать очень многое, — снова напомнила Джули. — Например, их мог преподнести Бритт Стрэнд отвергнутый любовник.

— Вы хотите сказать, что розы стали выражением обиды и разочарования? Предположим, что после ужина в ресторане Бритт Стрэнд пригласила Маунджоя домой, а затем отказала ему в физической близости. Могло это вывести его из себя? Пожалуй.

— Но все же я не думаю, что это стало мотивом для убийства.

— Это было не главным мотивом, — заявил Даймонд. — Попробуйте взглянуть на ситуацию глазами Маунтджоя. Привлекательная молодая женщина проявляет к нему интерес. Он дарит ей цветы и приглашает в ресторан. Вскоре они вместе возвращаются в ее квартиру. А дальше начинается совсем не то, чего ожидал Маунтджой. Бритт Стрэнд внезапно устраивает ему допрос третьей степени по поводу его мошеннической схемы, какую он использует, руководя колледжем. Маунтджой выходит из себя, становится агрессивным и убивает ее. Ему на глаза попадаются цветы, которые он купил, надеясь на благосклонность своей спутницы. Он отрезает стебли и запихивает бутоны в рот убитой.

Джули немного помолчала, размышляя.

— Пожалуй, все могло быть и так, — наконец сказала она. — Но вам не кажется, что Маунтджою вполне достаточно было бы изрезать жертву ножом?

— Кто знает, что для него достаточно, а что нет? Джон Маунтджой — человек несдержанный.

Джули вынула из лежавшего перед ней пухлого дела пятнадцатистраничное заключение паталогоанатома, снабженное фотоснимками и рисунками. Во вводной части говорилось о том, что тело опознал Уинстон Биллингтон. Далее значилась дата и место проведения вскрытия, а также имена и личные данные присутствовавших при процедуре. Затем — подробное описание результатов внешнего осмотра, внутреннего осмотра и выводы по поводу причины смерти. Если бы Даймонд спросил Джули, насколько внимательно она прочитала все эти материалы, она бы призналась, что проглядела их наспех — она не обладала ни нужными познаниями в области анатомии, ни хладнокровием медика, чтобы изучить их подробно. Все раны были скрупулезно описаны, измерены и зафиксированы с помощью диаграмм. В заключении отмечалось, что многие из них являлись поверхностными. На теле жертвы обнаружили четырнадцать колотых ранений, но лишь три из них оказались по‑настоящему глубокими. Остальные были нанесены вскользь, по касательной. Это свидетельствовало о том, что Бритт Стрэнд оказывала активное сопротивление нападающему. Порезы были найдены на пальцах обеих рук и на левом запястье. Какие‑либо признаки сексуального насилия отсутствовали. Причиной смерти стало повреждение аорты, самого крупного кровеносного сосуда в человеческом теле. Оно было нанесено обоюдоострым предметом длиной в несколько дюймов.

На фотографии, сделанной перед вскрытием, было хорошо видно, что ранения в основном пришлись на зону вокруг левой груди и над ней. Это не оставляло сомнений в том, что убийца был твердо намерен расправиться с жертвой. Один из его выпадов оставил длинный порез на шее. На лице убитой повреждений не было, поэтому оно не выглядело отталкивающе, несмотря на широко раскрытый рот, в который были с силой втиснуты бутоны роз.

— Боюсь, это будет нелегко, — произнесла Джули.

— О чем вы?

— О работе над данным делом. Маунтджой не вызывает у меня никакого сочувствия.

— Он мерзавец.

Возникла неловкая пауза, а потом Джули спросила:

— Тогда почему мы этим занимаемся? Чтобы спасти Саманту?

— Нет.

Ответ Даймонда поразил Джули Харгривз.

Питер встал и подошел к единственному небольшому окну, имевшемуся в кладовке, которая временно стала его кабинетом. Люди, проходившие мимо по Манверс‑стрит, держали над головами раскрытые зонтики.

— Насколько я понимаю, этот тип виновен в убийстве. Я уверен в этом на девяносто девять процентов. Вчера я сказал бы, что уверен на все сто. Сомнения возникли у меня из‑за его поведения после побега. Он мог спокойно убраться куда‑нибудь подальше и залечь на дно — или, по крайней мере, попытаться это сделать. Но Маунтджой поставил на карту все и, вернувшись в Бат, вышел на меня, чтобы убедить, что я в свое время совершил ошибку. Это поколебало мою уверенность в своей правоте.

— И вы решили поискать в его деле нечто такое, чего раньше не заметили?

— Именно. Он виновен — и тем не менее пытается заставить меня доказать его невиновность. В нашем деле всегда есть вероятность ошибки. Но если во всем сомневаться, то можно поверить и в невиновность Криппена. Или Кристи.

— А вы не можете попасться на эту удочку?

Питер посмотрел Джули в лицо, отвел взгляд и ответил:

— Надеюсь, нет.

— Но вы все же считаете, что в деле Маунтджоя нужно покопаться еще раз?

— Начальство было бы просто счастливо, если бы мы с вами день‑деньской играли в домино. Но я бы предпочел потратить свое время, и ваше тоже, на то, чтобы прояснить ситуацию с тем самым одним процентом из ста. Я не могу сказать, что это как‑то облегчит положение Саманты. Поисково‑спасательная операция, на которой настаивает Уоррилоу, дала бы ей гораздо больше шансов. Но если уж мы взялись за дело, давайте заниматься им всерьез. Договорились?

Джули Харгривз кивнула:

— Договорились.

— Вот и хорошо. Теперь посмотрим, есть ли возможность хотя бы чисто теоретически включить кого‑нибудь еще в круг подозреваемых, — предложил Даймонд. — Допустим, Бритт действительно была жива в тот момент, когда Маунтджой ушел от нее той ночью, и в ее квартиру проник кто‑то другой и убил ее.

— Это должен быть тот, кого она впустила сама, — заметила Джули. — Следов взлома на двери не обнаружили.

— Верно. Убийство было совершено незадолго до или вскоре после полуночи. Как обычно, паталогоанатом смог определить время смерти лишь приблизительно. Значит, мы ищем человека, которого Бритт Стрэнд могла спокойно впустить в квартиру после ухода Маунтджоя. А кстати, когда он ушел, вы помните?

— Около десяти тридцати.

— Убитую нашли в пижаме. Она могла переодеться в нее и в то время, когда убийца находился в ее доме. У нее наверняка имелись какие‑то приятели, поклонники. Что мы знаем о ее личной жизни?

— Тех двоих, которые упоминаются в деле, допросили. Ни один из них в то время, когда было совершено убийство, с Бритт не встречался.

— Это они так сказали?

— Об этом написано в дневнике жертвы. С тем типом, который преподает верховую езду, Бритт виделась в последний раз восьмого октября — в конно‑спортивной школе, где он работает. Я полагаю, исключительно с целью получения очередного урока.

— Верховой езды?

Джули, не удостоив улыбкой неуклюжую попытку Питера отпустить не слишком пристойную шутку, ограничилась кивком.

— А убийство было совершено…

— Восемнадцатого октября.

— А что вы скажете насчет того рок‑музыканта?

— Джейка Пинкертона? Он в дневнике вообще не упоминается. Вернее, последние записи о нем относятся к 1988 году.

— Речь, насколько я помню, идет не столько о дневнике, сколько о календаре личных встреч.

— Хотите на него взглянуть? — Порывшись в папках, Джули достала одну из них с репродукцией Матисса на обложке и передала ее Питеру.

— Я полагаю, что здесь должны быть упоминания и о встречах с молодыми людьми — друзьями, и, возможно, не только, — произнес Даймонд, листая страницы.

— Да.

— Есть искушение сделать вывод, что других встреч с ними, кроме тех, которые здесь отмечены, не было. Вы понимаете, о чем я? Но если Бритт Стрэнд, предположим, познакомилась с кем‑то на улице или на какой‑нибудь вечеринке, не факт, что она обязательно занесла бы имя этого человека и факт знакомства с ним в свой календарь.

Даймонд открыл страничку ежедневника, на которой сине‑зелеными чернилами, аккуратным круглым почерком было написано имя Джона Маунтджоя, а напротив него проставлено время — 19.30. Это была не последняя запись в календаре Бритт Стрэнд — некоторые встречи были запланированы на декабрь.

Перелистнув несколько страниц назад, Даймонд обратил внимание на имя Маркуса Мартина. Оно регулярно упоминалось в августе. Это был тот самый мастер верховой езды.

— Этот тип имеет безупречные манеры, — припомнил Питер. — У него большие связи, а живет он в особняке на другом берегу Фрома.

— Да, в деле сохранился протокол допроса. Он заявил, что они с Бритт Стрэнд расстались.

— Когда я с ним встречался, он не произвел на меня впечатления человека, способного на убийство из ревности. К тому же к тому времени Маркус Мартин успел сойтись с кем‑то еще. Во всяком случае, в доме я видел какую‑то женщину, которая что‑то пекла ему.

— Полагаю, блинчики.

— Не знаю, мне попробовать не предложили, — сказал Питер, с удивлением услышав в голосе Джули осуждающие нотки. Инспектор Харгривз своим тоном словно бы выразила свое неодобрительное отношение к стряпне незнакомой женщины. — Так или иначе, у этого Маркуса с личной жизнью все было в порядке.

— И алиби тоже имелось.

— В определенном смысле да.

— Оно вызвало у вас сомнение?

— Его алиби обеспечила ему та женщина, которая пекла блинчики. Она заявила, что ночь убийства Маркус провел в ее квартире.

Питер снова принялся листать страницы с таким видом, словно вопрос о Маркусе был закрыт.

— А что насчет второго приятеля Бритт Стрэнд? Ну, того рок‑музыканта, Джейка Пинкертона?

— С ним я не встречался. Его допрашивал кто‑то другой. Мне он с самого начала показался бесперспективным.

— Как музыкант? — спросила Джули, и в глазах ее мелькнул восторг. — Он классный. Его первый сольный альбом сразу попал на первую строчку в британских рейтингах.

— Как подозреваемый.

— А музыка его вам не нравится?

— Я люблю классику. Вообще музыкальная революция прошла мимо меня. Вот что, давайте ограничимся теми сторонами жизни Джейка Пинкертона, которые не имеют отношения к его творчеству.

— Похоже, пару лет назад у него с Бритт Стрэнд были близкие отношения. По его словам, они стали охладевать друг к другу в 1989 году.

— Я припоминаю, что на одном из наших совещаний кто‑то выдвинул версию, связанную с наркотиками. Пинкертон пару раз привлекался к ответственности за хранение запрещенных веществ. Так вот, согласно той версии, Бритт Стрэнд могла что‑то накопать на него по этой линии и угрожать ему публикацией раздобытых ею материалов. Это нанесло бы серьезный ущерб его репутации.

— И вы все же исключаете его из числа подозреваемых?

— Пока да. Однако он остается в поле моего зрения как бывший бойфренд жертвы. Где он находился в ночь убийства?

— У себя дома, в Монктон‑Кумбе.

— Кто‑нибудь может подтвердить его показания?

— Вечером его видели в одном из местных пабов. Он ушел оттуда примерно в десять тридцать.

— У него было достаточно времени, чтобы добраться до Ларкхолла. А других подозреваемых не может быть? Мне бы хотелось, чтобы вы изучили календарь встреч убитой внимательно. И составили досье на каждого, кто в нем упоминается.

— Досье? В компьютере?

— Шутите? Когда я говорю о досье, то имею в виду материалы, с которыми можно работать — из бумаги и картона. А не эти ваши компьютерные файлы, от них глаза начинают слипаться.

Джуди был хорошо известен консерватизм Даймонда, поэтому она не стала спорить.

— Вот еще что, — продолжил Питер. — Пока вы не начали этим заниматься, расскажите мне, удалось ли вам найти странности или несоответствия в уликах против Маунтджоя.

Инспектор Харгривз молча изучающе смотрела на Питера Даймонда огромными голубыми глазами, а затем, тщательно подбирая каждое слово, чтобы не обидеть собеседника, произнесла:

— Я знаю, что вы в курсе этого, но меня очень удивил факт, что на одежде Маунтджоя не обнаружили следов крови.

— Их искали, и очень тщательно. Мы отправили в лабораторию все его рубашки, какие только нашли. Но преступники тоже смотрят телевизор. А там каждый вечер говорят про анализы ДНК и ультрафиолетовые тесты — и в новостях, и в детективных сериалах. В общем, научные методы не всегда срабатывают.

— Орудие убийства так и не было найдено, — напомнила Джули.

— Вероятно, Маунтджой избавился от него, как и от выпачканной в крови одежды.

— Очевидно.

— Это все?

Джули Харгривз кивнула. Ей не удалось обнаружить в деле Маунтджоя ничего больше, что могло бы поставить под сомнение справедливость приговора.

— В таком случае займитесь дневником, — подытожил Даймонд.

За десять дней до того, как ее убили, Бритт Стрэнд упомянула в своем дневнике название одной из улиц города Бат. К сожалению, без номера дома. Если Даймонду не изменяла память, Трим‑стрит была совсем короткой. На всей этой тихой, вымощенной булыжником улочке, расположенной к востоку от Куинн‑сквер, стояло не более двадцати домов. Отправляясь туда на закате октябрьского дня, Питер подумал, что, если его поход и не даст каких‑либо результатов, он, по крайней мере, вспомнит, как выглядит этот приятный уголок города. В Бате, как и везде в провинции, жизнь замирала довольно рано, и к тому времени, когда Даймонд добрался до нужного места, город уже почти опустел.

Он зашел со стороны городской крепостной стены — старинного фортификационного сооружения, где уже в Викторианскую эпоху для придания ему большей внешней исторической достоверности проделали бойницы. Здесь, рядом с внешней границей средневекового Бата, находилась одна из достопримечательностей города, которую редко посещали туристы, — небольшой огороженный дворик, он же кладбище. На нем, если верить табличке, были похоронены двести тридцать восемь пациентов городской больницы. Там же было указано, что в 1849 году кладбище закрыли «ради сохранения здоровья живых». Эти слова были завуалированным напоминанием об эпидемии холеры, свирепствовавшей в городе. Взглянув на табличку, Даймонд зашагал дальше.

Еще немного — и он оказался на Трим‑стрит. Своим названием улица была обязана некоему Джорджу Триму — ему когда‑то принадлежала земля, на которой теперь стояли здания. По сути дела, Трим‑стрит представляла собой небольшой музей архитектурного неоклассицизма восемнадцатого века с более поздними наслоениями 60‑х годов двадцатого. В целом в облике улицы присутствовал элемент дисгармонии, но образовался он главным образом из‑за недостаточного внимания городских властей к внешнему виду фасадов старинных зданий, а точнее, по причине его полного отсутствия. Так, например, розовое здание могло соседствовать с некрашеным, демонстрирующим кладку из местного, кремового цвета камня, в то время цвет фасада дома, стоявшего рядом с ними, вообще невозможно было различить под двухсотлетним слоем сажи и копоти.

Дойдя до начала Трим‑стрит, Даймонд замедлил шаг. Этой части улицы архитектурная модернизация 60‑х годов двадцатого века не коснулась. С одной стороны располагались два магазина, лавка торговца предметами искусства и бутик. Все они имели второй выход, ведущий на кладбище у крепостной стены. Напротив стояло старинное здание, фасад которого явно требовал ремонта. Табличка, укрепленная на нем, объясняла, почему дом избежал превращения в кафетерий или винный магазин: генерал Вольф, герой битвы при Квебеке, останавливался в нем, когда его пошатнувшееся здоровье потребовало ежедневного посещения местных источников лечебной воды. Кроме нескольких лавок и бутика, на Трим‑стрит имелись еще два заведения, свидетельствовавшие о том, что на тихой улочке все же происходит какая‑то жизнь. Ими были студия фитнеса и танца и некое загадочное учреждение, у входа в которое висела табличка со словами: «Мастерская идей». Любопытное словосочетание, подумал Даймонд. Может, предложить сотрудникам отделения полиции на Манверс‑стрит повесить на двери вывеску «Мастерская расследований»? Поразмыслив немного, Питер решил, что поделится своими соображениями с Джоном Уигфуллом и посмотрит, какой будет его реакция.

Он пытался понять, что могло привести Бритт Стрэнд на Трим‑стрит. Поводом для визита сюда вполне могла оказаться тренировка в фитнес‑зале — в конце концов, в Швеции, на родине Бритт, занятия спортом были весьма популярны. Даймонд несколько раз позвонил в звонок у входной двери в клуб, вскоре сообразил, что все любители фитнеса и танцев уже разошлись по домам. Стоя под старинным фонарем, он внимательно огляделся. Впереди, там, где улица поворачивала вправо, Питер увидел мастерскую по ремонту электроприборов, которая еще не закрылась. Разумеется, Бритт Стрэнд могла привести туда необходимость отремонтировать вышедший из строя электрочайник. Но тогда она упомянула бы в своем дневнике именно мастерскую, а не просто название улицы.

У выхода из бутика Даймонд заметил двух женщин, они возились с ключами и задвижкой, собираясь уходить. Поняв, что действовать нужно быстро, он решительно пересек булыжную мостовую и постучал согнутым пальцем по стеклянной двери. Женщины переглянулись. В своем плаще и коричневой фетровой шляпе Даймонд не был похож на человека, ради которого следовало бы задерживаться на работе. Но кто может сказать, когда именно мужчине придет в голову идея купить что‑нибудь эксклюзивное и дорогое для своей жены или подруги?

Одна из женщин в черном пальто отодвинула в сторону задвижку. Высокая, загорелая, холеная, она и глазом не моргнула, когда Даймонд объяснил, что проводит полицейское расследование, и показал фото Бритт Стрэнд. Ей не потребовалось объяснять, что речь идет об убийстве, совершенном четыре года назад, — женщина хорошо помнила этот нашумевший случай. Но она была совершенно уверена в том, что никогда не видела Бритт Стрэнд в бутике. Впрочем, добавила женщина, может, Бритт обслуживал кто‑то другой. Затем она попросила Питера присесть и подождать, пока она просмотрит список постоянных клиентов.

Даймонд осторожно опустился на изящную козетку рядом с камином и принялся глядеть на свои грубые туфли, размышляя о том, как неуместны они на фоне розового ковра и сколько стоит висевшая на вешалках одежда. Судя по всему, выставленные на продажу вещи сшили во Франции или в Италии. Во времена их со Стефани относительного материального благополучия его супруга наверняка не прошла бы мимо такого магазинчика.

Продавщица, а может, и владелица бутика вернулась, но без обнадеживающих новостей — имя мисс Стрэнд в списке клиентов не значилось. Отвечая на вопрос Питера, какие еще магазины находились на Трим‑стрит четыре года назад, она назвала лавку «Минерва», где торговали предметами искусства, и магазин электротоваров «Никсис». Затем поинтересовалась, не связан ли визит незнакомого джентльмена с грязнулями.

— С грязнулями? — удивился Даймонд.

— Надеюсь, вы понимаете, о ком я?

— Догадываюсь, — вздохнул Питер.

Ему просто не пришло в голову, что подобная тема может возникнуть в таком месте, как бутик. Под грязнулями его собеседница имела в виду перепачканных, одетых в лохмотья людей со слипшимися косичками‑дредами, в основном бродяг. Они имели обыкновение собираться в центре города и доводили до отчаяния городской совет, отвечавший за развитие туризма.

— Я упомянула о них только потому, что когда‑то они были настоящим бичом этих мест, — пояснила женщина. — Они облюбовали один из заброшенных домов и организовали в нем незаконное поселение. Разумеется, об этом сообщили в полицию. Я хочу сказать, что из‑за них невозможно стало вести здесь бизнес. Да вы, наверное, помните.

— Вероятно, я тогда был слишком занят расследованием убийства женщины, фото которой я вам показал, и эта история не отложилась у меня в памяти, — сказал Даймонд. — И чем все закончилось?

— К счастью для нас, эти типы надолго в том доме не задержались. Но я слышала, что они привели его в ужасающее состояние.

— Вы считаете, что эти самые грязнули, как вы их называете, могли иметь какое‑то отношение к гибели той женщины?

— Она ведь была журналисткой?

— Да, но в своей профессии она входила в высшую лигу. Ее статьи печатали зарубежные элитные журналы. Вряд ли кучка бродяг, поселившихся в заброшенном доме на Трим‑стрит, могла чем‑то заинтересовать кого‑либо во Франции или в Италии. Кстати, эта женщина никогда ничего не писала о вашем бутике?

— Нет. Иначе я бы наверняка знала.

В девяноста девяти процентах случаев беседы с потенциальными свидетелями не дают какого‑либо результата, но в подобных делах необходимо быть настойчивым. Так утешал себя Питер, покидая бутик и отправляясь в галерею «Трим‑Бридж», расположенную в конце улицы.

— Все бесполезно, — сообщил он Джули, вернувшись в отделение полиции на Манверс‑стрит. — Поначалу я возлагал кое‑какие надежды на фитнес‑клуб, но потом сообразил, что он появился уже после убийства. Никто на Трим‑стрит убитую не помнит.

— Все‑таки это было давно, — заметила инспектор Харгривз.

— В любом случае прогулка пошла мне на пользу. Ну, что там с дневником?

Джули выписала все имена и названия, которые ей удалось обнаружить в заметках Бритт Стрэнд, на отдельный лист бумаги с левой стороны, а с правой — соответствующие даты с января по декабрь. Таким образом, неоднократные, а тем более регулярные упоминания сразу бросались в глаза.

Питер молча разглядывал результаты трудов своей помощницы, после чего сказал:

— Скорее всего это дни, когда она вносила плату за квартиру. Это — ее посещения школы верховой езды. Здесь мы видим даты ее встреч с Маркусом Мартином. Кстати, в списке есть кое‑какие женские имена. Кто такая Мэй? Она упоминается довольно часто.

— Мэй Тан, парикмахерша.

— Ясно. Бритт тщательно следила за своей внешностью.

— А Хилари Мадд…

— …ее косметолог. Догадаться об этом не так уж трудно. — Питер провел указательным пальцем вниз по списку. — Соответственно Прю Шортер, наверное, маникюрша.

В тех редких случаях, когда Даймонд пытался шутить, пусть даже не слишком удачно, ему требовалось одобрение собеседника. Однако на сей раз он его не получил: Джули болезненно сморщилась:

— Вообще‑то Прю Шортер была профессиональным фотографом, снимавшим для прессы. Бритт Стрэнд иногда сотрудничала с ней.

Лицо Даймонда стало серьезным.

— Значит, они в каком‑то смысле были коллегами? Вероятно, ее в свое время допросили. Пожалуйста, Джули, постарайтесь ее разыскать. Мне бы хотелось знать, над какими еще статьями в свое время работала Бритт Стрэнд. Я полагаю, у человека, занимавшегося журналистскими расследованиями, имелось немало врагов. Наверняка у Бритт были недоброжелатели еще до того, как она познакомилась с Маунтджоем.

— Я проверю, нет ли адреса мисс Шортер в телефонном справочнике.

— Если есть, она ваша. Я хочу, чтобы вы сегодня же вечером встретились и поговорили с ней. А я подумаю, что можно выжать из этого рок‑музыканта.

Джули Харгривз не стала возражать — знала, что пока будет действовать под началом Даймонда, ее рабочий день будет ненормированным. Правда, Джули предпочла бы, чтобы Даймонд отправил ее побеседовать со звездой рок‑музыки, а сам отправился к женщине‑фоторепортеру. Но сказать об этом Питеру она не решилась.

Что же касается Даймонда, то он быстро вошел во вкус, снова почувствовав себя детективом, и радовался возможности хотя бы на время вернуться к прежней работе. Правда, его радость была бы более полной, если бы начальство выделило ему и Джули не крохотный «Эскорт», а автомобиль попросторнее. К счастью, до Монктон‑Кумбе было всего пятнадцать минут езды. Если данные досье не устарели, Джейк Пинкертон проживал в коттедже неподалеку от частной школы.

Как только Даймонд подошел к крыльцу коттеджа, автоматически зажегся уличный фонарь, освещающий пространство у входа. Тщательно подстриженная лужайка и ухоженные фруктовые деревья на участке совершенно не вязались со сложившимся в воображении Питера образом одуревшего от наркотиков сумасшедшего, сочиняющего и исполняющего музыку в стиле хэви‑метал. Ничего общего не имел с этим образом и тот, кто открыл Питеру дверь. Это был мужчина в пурпурной дизайнерской рубашке, застегнутой на все пуговицы, тщательно отутюженных кофейного цвета брюках и легких туфлях из мягкой кожи. На вид ему было лет сорок. Высокий, стройный, с чуть редеющими волосами, он, похоже, не удивился неожиданному визитеру.

— Мистер Джейк Пинкертон? — осведомился Даймонд.

Мужчина неохотно кивнул.

— Четыре года назад вы помогли полиции в расследовании одного убийства. Если помните, его жертвой стала женщина, шведка. Ее зарезали. Мы проводим дополнительное расследование и повторно опрашиваем основных свидетелей.

Даймонд представился таким образом, чтобы Пинкертон не догадался о том, что по своему статусу он не полицейский, а гражданское лицо. Лицо хозяина коттеджа приобрело такое выражение, словно перед ним стоял один из назойливых проповедников‑евангелистов.

— Разумеется, — продолжил Питер, — вы скажете, что преступника уже давно арестовали, осудили и мне следовало бы знать об этом. Тем более что именно я, Питер Даймонд, занимался данным делом. Насколько я помню, мы с вами не знакомы.

— Он сбежал из тюрьмы, — произнес Пинкертон. — Об этом написали все газеты.

— Могу вам сказать, мистер Пинкертон, разумеется, конфиденциально, что, по нашему мнению, этот человек сейчас находится где‑то неподалеку. — Даймонд повел глазами слева направо и обратно, словно ожидал, что Маунтджой вот‑вот покажется из‑за угла коттеджа с кувалдой в руках. — Не возражаете, если я войду?

Интерьер дома вполне годился для того, чтобы его снимки были помещены в каталоге недвижимости класса люкс. На поиск старинной мебели, которой было обставлено жилище Джейка Пинкертона, наверняка потребовалось немало времени — как и денег на ее покупку. Три золотых диска, взятых в рамки, висели на стене в специальной нише. Странно, подумал Даймонд. На полированных поверхностях не было ни следов от сигарет, ни винных пятен. Ничто не указывало на то, что хозяин — наркоман со стажем и устраивает в доме безумные вечеринки с приятелями.

Пинкертон усадил Питера на белый кожаный диван и расположился на другом напротив окна.

— Итак, вы снова открываете дело об убийстве Бритт Стрэнд, и именно поэтому вы тут. Я вас правильно понял? — спросил хозяин.

— Я бы обрисовал ситуацию иначе. Речь идет всего лишь о рутинном мероприятии. Оно проводится на случай, если Маунтджой решит вступить в контакт с кем‑нибудь из свидетелей, фигурировавших в его деле. Он утверждает, что был осужден несправедливо.

— Сейчас кто только этого не утверждает.

— Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто есть причины для паники, — сказал Даймонд, хотя внешне его собеседник демонстрировал полное самообладание. — Вы знакомы с Маунтджоем?

— Никогда с ним не встречался.

— Однако вы были близким другом его жертвы.

Этого Пинкертон отрицать не стал, но по его тону стало понятно, что, будь у него такая возможность, он с удовольствием бы это сделал.

— Да, одно время мы с Бритт были довольно близки. Но к тому времени, когда ее убили, все это уже было в прошлом. Она погибла через пару лет после того, как мы с ней расстались.

— Вы совершенно перестали с ней видеться?

— У каждого из нас появился другой партнер, но мы все же поддерживали контакт. Она мне нравилась.

— Вы признаете, что между вами существовала любовная связь?

Пинкертон задумался, после чего промолвил с недовольным видом:

— Можно сказать и так.

— Когда это было?

— В 1987 году и 1988‑м.

— Какой она была? Я имею в виду, что она была за человек?

— Бритт? Умная.

— Разбиралась ли она в моде?

— Она во всем разбиралась. Бритт всегда знала, чего хочет и как этого добиться. Она ведь работала репортером. Правда, я читал только одну ее статью — ту, которую она написала обо мне. Этот материал был в сто раз лучше, чем те, что кропают другие журналисты.

— Где вы с ней познакомились?

— В Конкуэлле.

Даймонд удивился — речь шла о небольшой деревушке, расположенной в лесу к юго‑востоку от Бата.

— Вы давали там концерт?

— Нет.

— Я подумал, может, там есть какой‑нибудь паб.

— Я уже давно не даю концертов и никогда не давал их в пабах, — медленно произнес Пинкертон. — Я продюсер.

— То есть менеджер других музыкантов?

— Повторяю, я продюсер.

Чувствовалось, что вопрос Даймонда задел Пинкертона за живое.

— Простите мою неосведомленность, — промолвил Питер. — Но в чем разница?

— В Конкуэлле мне принадлежат земельные угодья. Если быть точным, это большой участок, покрытый лесом. Я построил там студию. — Пинкертон немного помолчал. — Об этом хорошо известно в музыкальном мире. В студию отовсюду приезжают группы, музыкальные коллективы, ансамбли. И я создаю для них уникальное звучание.

— Понятно. Значит, Бритт приезжала туда, чтобы осмотреть студию и потом о ней написать?

— Именно так.

— А дальше, надо полагать, все закрутилось само собой, — сказал Даймонд с таким видом, будто в его жизни постоянно случались любовные истории с участием миловидных шведок, работающих в СМИ.

— Ну да.

— Ваш роман был непродолжительным?

— Да.

— И все же вы могли бы рассказать мне о Бритт Стрэнд подробнее?

Пинкертон взглянул на часы.

— Что я могу сказать? Она была очень целеустремленным и организованным человеком. Опубликовав одну статью, Бритт могла позволить себе несколько месяцев жить ни в чем себе не отказывая, пока не подвернется подходящая тема для нового репортажа. Дело было не только в том, что она собирала необходимый материал. Она еще и умела взглянуть на проблему под неожиданным углом. Однажды Бритт взяла какой‑то журнал и стала показывать мне статьи, которые могли бы быть гораздо интереснее, если бы их авторы сумели раскрыть тему с какой‑нибудь необычной стороны. Помнится, тогда ее рассуждения поразили меня.

Пинкертон говорил о своей бывшей подруге хотя и без особой теплоты, но с искренним восхищением. Даймонд понял, что это тот случай, когда один профессионал отдавал должное другому. Было ясно, что Джейк Пинкертон не принадлежит к числу рок‑певцов, топящих свою жизнь в алкоголе и наркотиках. В своей студии в Конкуэлле этот человек делал деньги на современных технологиях музыкального производства.

— Она когда‑нибудь упоминала о колледже?

— Я понятия не имел, что она поступила в колледж. Мы охладели друг к другу задолго до того, как это произошло.

— Вы хотите сказать — расстались?

Пинкертону явно не понравилась трактовка его слов Даймондом.

— Нет, я же ясно говорю — охладели. Мы ведь были взрослыми людьми, так что остались друзьями. Но зачем вам все это?

— Я стараюсь взглянуть на ситуацию глазами Маунтджоя, — объяснил Даймонд. — Если он появился в окрестностях Бата, значит, желает либо свести с кем‑то старые счеты, либо что‑то выяснить. С этим человеком шутки плохи.

— Вряд ли он заявится ко мне. С какой стати?

— И все же мне хотелось бы получить более полное представление о личности Бритт Стрэнд, — произнес Питер, проигнорировав вопрос собеседника. — Что еще вы можете рассказать о ней?

Пинкертон посмотрел вверх, словно надеялся увидеть на потолке фотографию своей бывшей подруги.

— Она обладала впечатляющей внешностью. Безупречная фигура, идеальная кожа, светлые волосы. Бритт, кстати, была натуральной блондинкой. Чудесная улыбка. Возможно, над ее зубами как следует поработал дантист. Что ж, бизнес требует уверенности в себе. Она буквально излучала ее. И еще секс. В общем, можно сказать, что Бритт была типичной шведкой. Для нее не существовало никаких запретов. Не хотите чего‑нибудь выпить?

Своей последней фразой Джейк Пинкертон словно подвел черту разговору о Бритт Стрэнд. Даймонд покачал головой.

— Бритт, кстати, любила неразбавленный виски, — заметил Пинкертон. — При случае могла выпить довольно много.

— Я думал, она не употребляла алкоголь.

— Она была журналисткой. К тому же в Швеции спиртное дорого стоит. Приехав в Британию, шведы в этом смысле словно с цепи срываются. Кстати, теперь, после вашего замечания, я вдруг вспомнил, что в последний раз, когда мы с ней встречались, она заказала тоник со льдом и с лимоном. Вероятно, ее мучило похмелье.

— Наверное, она употребляла алкоголь, чтобы поднять себе настроение.

— И пила тоник, чтобы протрезветь?

— Была ли она романтичной?

— Романтичной? — переспросил Пинкертон с таким видом, словно произносил незнакомое ему иностранное слово.

— Да.

— Вообще‑то нет. Скрипичная музыка и розы — все это было не для нее. Ах да, я понял. — Пинкертон секунду помолчал, глядя на Питера. — Ясно, куда вы клоните. Розы. Нет, я никогда их ей не дарил. В наших отношениях не было красных роз. И я не допускаю и мысли, что кому‑нибудь из ее знакомых могло прийти в голову, будто подобными вещами ее можно порадовать.

— Скажите, ваши отношения…

— Мы не жили вместе.

— А здесь она бывала?

— Вы хотите знать, где мы встречались — у нее или у меня? Только у меня. Здесь или в студии. В общем, приехав ко мне, вы напрасно тратите время.

Сколько раз Даймонд слышал подобные слова от подозреваемых, стремящихся сбить его со следа!

— Повторю еще раз — я хочу, чтобы вы рассказали мне о Бритт Стрэнд как можно больше.

Пинкертон встал, подошел к столу из розового дерева, в который был встроен бар, и достал из него бокал.

— Может, выпьете? — поинтересовался он еще раз и, снова получив отрицательный ответ, плеснул в бокал порцию коньяку. — Что же я могу вам рассказать?

— Она никогда не говорила вам, что чего‑то боится?

— Чего, например?

— Других мужчин, которые ее преследуют. Вы ведь сами сказали, что она была весьма привлекательной.

— С мужчинами Бритт умела справляться.

— Однако с кем‑то, кто явился к ней с ножом и букетом роз, ей справиться не удалось.

Воцарилось молчание, однако у Пинкертона оно, похоже, не вызвало неловкости.

— По какой причине вы с Бритт охладели друг к другу? — наконец спросил Питер. — Если не ошибаюсь, вы выразились именно так.

— Никаких особых причин не было.

— Вы ведь с ней спали. Со сногсшибательной блондинкой, которая была помешана на сексе. Она вас бросила? Так сказать, дала вам отставку? — поинтересовался Даймонд в надежде, что ему удастся разговорить Пинкертона, спровоцировав у него вспышку раздражения. Но тот отлично владел собой.

— Мы оба друг друга бросили, если вам угодно использовать подобные выражения. Не было никаких ссор. Никаких сцен. Мы даже ничего не сказали друг другу. Просто перестали трахаться. Если вам трудно в это поверить, мистер Даймонд, это ваша проблема.

— А вам никогда не приходило в голову, что Бритт Стрэнд могла написать нелицеприятную статью о вашем прошлом?

— О моем прошлом? Знаете, если в молодости я выкурил несколько сигарет с травкой, то по нынешним понятиям это не бог весть какой компромат. Написав свой репортаж, Бритт согласовала со мной весь текст. Его напечатали сразу в нескольких журналах. Он был посвящен моей высокотехнологичной студии, расположенной среди лесов в Уилтшире, где по утрам поют соловьи. Никакой грязи — ни обо мне, ни о ком‑либо из тех, кто со мной работает. У меня нет никаких секретов, мистер Даймонд. Я не встречаюсь ни с кем из членов королевской семьи и не умею предсказывать результаты скачек. Вы удовлетворены?

После этой контратаки собеседника Питер Даймонд понял, что несколько утратил форму, и невольно порадовался, что при разговоре с Пинкертоном не присутствует никто из его бывших коллег.

— Вы присутствовали на похоронах? — спросил он, заранее зная ответ.

— Да.

— Почему? Ведь вы не слишком переживали по поводу гибели Бритт Стрэнд?

— Если бы я не пошел, многим это показалось бы странным. Всем газетчикам было известно, что я — бывший любовник Бритт. В таблоидах и так содержались на мой счет грязные намеки. Так что, если хотите знать, я отправился на похороны из эгоистических соображений.

Даймонд молча кивнул. И тут Пинкертон сказал нечто такое, чего Питер никак не ожидал:

— И это не я был тем идиотом, который прислал на кладбище охапку красных роз.

Когда в тот же вечер Даймонд вернулся в отделение полиции на Манверс‑стрит, он сразу заметил, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Вокруг стола в комнате, где проходили совещания по поводу мер, необходимых для поимки Маунтджоя, сидели трое сержантов. Они принимали рапорты от сотрудников в штатском, которые целый день прочесывали город в поисках мест, где преступник мог спрятаться. Однако, когда Питер вошел в кабинет, все собравшиеся, включая небольшую группу полицейских, которые еще не успели проинформировать начальство о результатах своих действий, молча смотрели на Уоррилоу. Тот говорил с кем‑то по телефону. Увидев на пороге Даймонда, он сделал рукой приглашающий жест.

К тому моменту, как телефонный разговор закончился, на лице Уоррилоу появилось довольное выражение.

— Вы как раз вовремя, — обратился он к Питеру. — Мы вот‑вот возьмем Маунтджоя. Он прячется на территории старого кемпинга на какой‑то ферме в районе Этуорта. Одна машина с оперативными сотрудниками уже на месте, еще две в пути. Мы вызвали снайперов.

— Когда это произошло?

— Вы имеете в виду, когда его обнаружили? Минут двадцать назад. Хотите поприсутствовать при операции?

— Пожалуй.

— Тогда по дороге я расскажу вам, что и как.

Идя по коридору, Уоррилоу говорил так громко, что его могли слышать все, кто находился на втором этаже:

— Первые признаки того, что мы, похоже, нашли нужное место, появились примерно в шесть тридцать. Работник одной из ферм заметил на территории кемпинга блуждающий луч света, будто кто‑то зажег фонарик. Он приблизился и услышал голоса, доносящиеся из одного из старых прицепов. Работник рассказал об этом хозяину фермы, но тот не обратил на его слова внимания — похоже, был слишком занят своими коровами. Позднее, во время ужина, фермер услышал шум мотоцикла и вышел посмотреть, в чем дело. Звук доносился со стороны кемпинга, но там в это время обычно никого не бывает. В том месте находится проселочная дорога. Прицепы, а их там больше сотни, хозяева запирают и оставляют пустовать на всю зиму. В общем, фермер решил проверить, все ли в порядке, и обнаружил, что замок одного из прицепов взломан. Он хотел войти внутрь, но на пороге появился Маунтджой, толкнул его в грудь и сбил с ног.

— А вы уверены, что это был именно Маунтджой?

— Абсолютно. Мы показали фермеру фото, и он его опознал. Хозяин фермы не стал с ним связываться, вернулся домой и позвонил в полицию.

— Но Маунтджоя, наверное, уже и след простыл.

— Даже если так, мы его возьмем, — уверенно заявил Уоррилоу. — Место там открытое, одни поля, спрятаться негде. Все дороги мы перекрыли.

— Есть какие‑нибудь новости о Саманте?

— Пока нет. Я не хочу, чтобы кто‑нибудь приближался к прицепу, который облюбовал Маунтджой, пока мы там все не проверим.

На улице стояла вереница полицейских машин с работающими проблесковыми маячками. Уоррилоу и Даймонд уселись в первую, и вся кавалькада покатила через центр города на север. Даймонд смутно помнил, что небольшая деревушка Этуорт находилась к западу от Мелксхэма, так что ехать предстояло недалеко. Питер терпеть не мог езду на большой скорости, особенно когда за рулем находился не он сам, а кто‑то другой. Отвлечься же, разговаривая с Уоррилоу, не было возможности, поскольку он постоянно раздавал указания по рации. Похоже, к старому кемпингу стягивались едва ли не все полицейские силы не только из Эйвона и Сомерсета, но и из Уилтшира.

Проехав по шоссе, ведущему на Лондон, вереница машин нырнула под железнодорожный мост. Здесь на дороге уже стоял полицейский кордон. Дорога сузилась, и с заднего сиденья Питеру порой казалось, что разъехаться с очередным встречным автомобилем нет никакой возможности. Научной теории, которая утверждала бы, что мчащаяся на огромной скорости полицейская машина имеет меньше шансов попасть в аварию, чем любая другая, не существует. Более того, статистика свидетельствует об обратном. Не один раз, когда водитель направлял автомобиль в слепой поворот, Питер сжимался и закрывал глаза.

— Кажется, это вон там, слева, — сказал Уоррилоу.

У въезда на ферму стояла еще одна машина с включенным маячком. На ней, судя по всему, прибыла оперативная группа. Офицер указал, как проехать к дому фермера. Когда кавалькада остановилась, первым из машины выбрался Уоррилоу, желая продемонстрировать, что именно он является центральной фигурой. Даймонд остался в салоне. В данной ситуации он был лицом неофициальным и прекрасно понимал, что, если в ход пойдет оружие, ему лучше не высовываться. В отличие от Уоррилоу Даймонд не упивался происходящим — ему просто хотелось знать, чем все закончится. Было ясно, что в случае, если операция окажется успешной, начатое им дополнительное расследование дела об убийстве Бритт Стрэнд сразу свернут, и Фарр‑Джонс с Тоттом с радостью отправят его обратно в Лондон.

Подобный исход сильно разочаровал бы Питера Даймонда. Он только‑только начал входить во вкус работы. Да, конечно, он не слишком далеко продвинулся вперед, но интуиция подсказывала ему, что его действия могли оказаться результативными. Такой важной детали, как бутоны роз во рту убитой, никто, включая его самого, не уделил достаточного внимания. Как и тому обстоятельству, что кто‑то анонимно прислал на похороны букет из дюжины красных роз. Даймонду хотелось еще раз как следует изучить дело — хотя бы для того, чтобы окончательно избавиться от сомнений.

Рядом затормозила машина без опознавательных полицейских знаков. Это приехал Джон Уигфулл. Даймонд не без язвительности подумал, что его бывший коллега, вероятно, отдыхал дома после дежурства, развлекаясь со своей игрушечной железной дорогой, и потому оказался на месте проведения операции позднее других. Выбравшись из автомобиля, Уигфулл зашагал в сторону заброшенного кемпинга.

— Не понимаю я жизни на колесах, — сказал Даймонд, пытаясь завязать беседу с водителем. — И вы, наверное, тоже? Что за удовольствие тащиться куда‑то за город, чтобы потом жить в прицепе в ужасных условиях? Для меня отдых — это комфорт, приятный вид из окна, вкусная еда. А стоит купить один из этих драндулетов — и вот ты уже торчишь где‑нибудь в поле и питаешься лапшой быстрого приготовления. Я бы уж лучше снял какой‑нибудь коттедж или номер в хорошем отеле — если бы, конечно, денег хватило.

Водитель промолчал. Возможно, он был членом какого‑нибудь клуба любителей отдыха в кемпингах.

Почувствовав, что на неудобном заднем сиденье у него затекают ноги, Даймонд все же решился выйти из машины. Сделав это, он пересек узкую проселочную дорогу и присоединился к сотрудникам полиции, которые считали, что им удалось занять очень удобную позицию для наблюдения. Среди них оказался и хозяин фермы. Вероятно, он опасался, как бы во время операции не пострадали прицепы, оставленные на его попечение. Ему вовсе не улыбалась перспектива объяснять владельцам, когда они вернутся, почему их собственность изрешечена пулями.

— А вы уверены, что мужчина в прицепе — именно тот, за кем мы охотимся? — обратился Даймонд к фермеру.

— На все сто процентов, сэр, — ответил тот.

— Вы хорошо рассмотрели его лицо?

— Он был от меня на таком же расстоянии, что и вы.

— Да, но ведь было темно.

— Я в темноте вижу, как кошка.

— Правда? И в чем же ваш секрет? Едите много моркови?

— Вы шутите, мистер? Да этот тип меня с ног свалил.

— И что, это как‑то помогло вам в его опознании?

Последнее слово в этом препирательстве осталось за Даймондом: именно в этот момент на краю поля зажегся прожектор, и все участники операции устремили свои взгляды на освещенный мощным лучом белый прицеп, стоявший в ряду из двух десятков других. Занавески на двух небольших окошках прицепа была задернуты.

Раздался усиленный громкоговорителем голос Уоррилоу:

— Маунтджой, я хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали! Я офицер полиции. Вы окружены. Сотрудники, участвующие в операции, вооружены. Делайте то, что я вам скажу, и тогда никто не пострадает. Прежде всего вы должны освободить мисс Тотт. После этого выходи́те сами с поднятыми руками. Вам все понятно? Итак, отпустите мисс Тотт. Пусть она выйдет прямо сейчас.

Еще один луч прожектора прорезал темноту и уперся в дверь прицепа. Полицейским стал хорошо виден взломанный замок. Все замерли в ожидании, но из прицепа никто не вышел.

— Все кончено, Маунтджой! — снова раздался голос Уоррилоу. — Освободите девушку немедленно. Вы ведете себя неразумно. У вас есть еще двадцать секунд!

Даймонд подумал, что неразумно ведет себя как раз Уоррилоу. Устанавливать какие‑либо временные сроки в экстремальных ситуациях, в одностороннем порядке — совершенно бесперспективно.

Прошла минута, а потом собравшиеся на краю поля заметили двух человек в респираторах, подбирающихся к фургону с неосвещенной стороны. Подойдя вплотную к задней стене прицепа, они на секунду остановились, а затем быстро обогнули дом на колесах. Один из них резким движением распахнул входную дверь, а другой бросил что‑то внутрь.

— Слезоточивый газ, — тихо пробормотал кто‑то из наблюдателей.

Однако и после этого из прицепа никто не появился.

— А если их там уже нет? — поинтересовался кто‑то.

— Тогда можно будет обыскать остальные фургоны. Если их здесь сотня, остается всего девяносто девять, — сказал Даймонд и демонстративно зевнул.

— Но этот тип находился там, внутри, — заявил фермер.

Никто не начал с ним спорить, но напряжение стало спадать.

Вооруженный оперативник в респираторе проник в фургон. Пробыв там несколько секунд, он выбрался наружу и сделал руками красноречивый жест, означавший, что внутри никого нет. Участникам операции оставалось лишь одно — расширить зону поиска. Уоррилоу снова принялся отдавать приказы по рации.

Даймонд решил держаться поближе к ферме. Впрочем, он вовсе не ожидал обнаружить беглеца и заложницу в доме или в одной из хозяйственных построек. Питер был уверен, что после столкновения с хозяином фермы Маунтджой немедленно покинул кемпинг — если только человеком в прицепе в самом деле был Маунтджой.

Глядя на ферму, Даймонд пришел к выводу, что она вряд ли заслуживала этого названия. У него сложилось впечатление, что основным доходом ее владельца были деньги, получаемые от хозяев фургонов за обеспечение сохранности их собственности, а не продажа произведенных сельхозпродуктов. Никакой живности на территории участка Питер не заметил, если не считать нескольких кур. Из техники у хозяина имелся только трактор, да и тот стоял без движения так давно, что успел врасти колесами в землю.

Сделав круг, Даймонд вернулся на прежнее место. Тут на глаза ему попался оперативник, побывавший в фургоне — теперь он был уже без респиратора.

— Ну и что там, внутри? — спросил Питер.

— Где, в прицепе? Могу сказать, что там явно кто‑то побывал, сэр. Я видел недоеденную булку, свежие яблочные огрызки, пакет с молоком и кусок веревки. Думаю, преступник не мог уйти далеко.

— Почему вы так считаете?

— У забора мы обнаружили мотоцикл. Так что он теперь без колес.

— Я бы на это не рассчитывал.

— Что вы сказали, Даймонд? — вмешался в разговор Уоррилоу.

— Я сказал, что не рассчитывал бы на то, что Маунтджой остался без средства передвижения. В фермерском доме есть дверь, которая откидывается вверх. Она ведет в гараж. Так вот, она открыта, а гараж пуст. Я бы на вашем месте поинтересовался у фермера, какая у него машина.

— «Гордон‑Беннетт».

— Вот как? Ему бы больше подошла старая «Кортина».

Медленно всплывая из глубин освежающего сна, лежа на спине, Питер постепенно осознал, что на потолке нет знакомых трещин, а значит, он находится не в квартире на Эддисон‑роуд. Еще через несколько секунд вспомнил, что он в Бате, в одном из номеров отеля «Фрэнсис». Мысль, что ему предстоит традиционный для гостиницы завтрак, включая яичницу с беконом и прочими аппетитными добавками, помогла ему встать в постели. Восстановив в памяти события прошлого вечера, Питер ощутил тихое удовлетворение по поводу неудачи, постигшей Уоррилоу, и последовавшей за ней взбучки. Злорадство — недостойное чувство, но именно благодаря ему Питер Даймонд улыбнулся, что по утрам случалось крайне редко.

Питер потянулся, почесал живот, зевнул и босиком прошлепал по ковру к окну. Ухватился за занавеску, собираясь отдернуть ее, но внезапно почувствовал резкую боль в большом пальце правой руки. Вначале он подумал, что случайно наткнулся на острие иглы, которую по оплошности оставила в занавеске какая‑нибудь работница, штопавшая небольшую дырку. Однако боль не утихала. Поскольку занавески так и остались задернутыми, Питер не мог как следует рассмотреть руку и понять, что произошло. Потряхивая кистью, он поспешил в ванную, подставил палец под струю холодной воды, а затем внимательно рассмотрел его при электрическом свете. Вокруг того места, которое болело сильнее всего, кожа покраснела, но крови не было. Вероятно, его кто‑то ужалил.

Вечером в комнате было душновато, и Даймонд приоткрыл окно. Видимо, в комнату влетела оса — некоторые из этих насекомых еще не впали в зимнюю спячку. Нельзя было исключать, что оса все еще находилась в комнате и готовилась атаковать Питера вторично.

Он плотно закрыл дверь в ванную комнату и стал одеваться. Это было непросто, ведь ему приходилось действовать только одной рукой. Никогда не знаешь, что с тобой может случиться, думал Питер. Просыпаешься в номере приличного отеля, мечтаешь о вкусном завтраке и утренней газете, и тут вдруг тебя жалит в палец оса. Просто черт знает что!

Спустившись вниз, он поинтересовался, не жаловались ли другие постояльцы отеля на укусы ос.

— Как вы это сделали? — поинтересовалась молодая женщина за стойкой администратора.

Вопрос показался Даймонду странным.

— Я ничего не делал. Меня ужалили.

— Вы уверены, что это была оса, сэр? — Женщина за стойкой восприняла вопрос Питера как критику в адрес отеля и его сотрудников.

— Я знаю одно: меня ужалили.

— Но вы видели осу?

Даймонд почувствовал себя свидетелем, чьи показания вызывают сомнения у следователя.

— Вы мне не верите? Может, мне описать ее приметы?

— У нас в аптечке есть антигистаминные препараты. Но позвольте мне сначала взглянуть на ваш палец.

Питер вытянул руку вперед. Несколько постояльцев, собирающихся оплатить свои счета, вытянули шеи, явно желая принять участие в постановке диагноза.

— Вас ужалила не оса, — уверенно заявил маленький человечек в спортивном костюме. — Это пчела. Посмотрите, она оставила свое жало.

— Верно, — вступила в разговор высокая американка. — Скорее всего вас укусила пчела. Пчелиное жало выглядит именно так — оно похоже на крохотную стрелу.

— Скорее кончик стрелы, — добавил коротышка.

— Теперь я тоже вижу жало, — произнесла женщина‑администратор.

— А я нет, — возразил Питер, которого происходящее начало раздражать.

— Нет, это определенно была пчела, — снова с нажимом сказала сотрудница отеля, обозначая твердость своей позиции.

— Вам, наверное, нужны очки, — обратился человечек в спортивном костюме к Питеру. — В вашем возрасте люди становятся дальнозоркими. Хотите, я вытащу жало? Его надо извлечь.

— С пчелиными укусами надо быть осторожным, — сообщила американка.

— Подождите минутку, я принесу пинцет, — промолвила женщина‑администратор.

Операция была проведена в 8.40 утра. Все то время, пока она происходила, пациент оставался в сознании. Затем возник спор по поводу методов послеоперационного ухода. Одни предлагали раствор соды, другие йод, третьи холодную воду и прогулки на свежем воздухе.

— Послушайтесь моего совета и проверьте зрение, — выдал на прощание миниатюрный мужчина в спортивном костюме.

— Спасибо, — пробурчал Питер.

У него пропал аппетит, и теперь ему хотелось только чаю с поджаренным хлебом. Палец все еще болел, хотя его и покрыли толстым слоем антигистаминной мази. В результате на странице «Дейли мейл» рядом с репортажем о том, что в городе и его окрестностях проводится масштабная операция по поимке беглого заключенного по фамилии Маунтджой, появилось обширное жирное пятно. Что же касается облавы в пустующем кемпинге, то она происходила слишком поздно, чтобы новости о ней попали в утренние газеты.

Итак, куда же отправится Маунтджой? Размышляя об этом, Питер старался не обращать внимания на пульсирующую боль в большом пальце. Ясно, что беглец вряд ли будет долго использовать угнанную у фермера машину — каждый полицейский на западе страны к этому времени наверняка уже знал наизусть ее номер. Видимо, Маунтджой должен воспользоваться каким‑то запасным вариантом и найти новое убежище, где он мог бы провести какое‑то время. Попытка устроиться в другом заброшенном кемпинге была бы слишком рискованной. Так что же преступник мог предпринять?

Может, обратиться за помощью к кому‑то из своих друзей или знакомых? Вряд ли кто‑то мог решиться приютить у себя беглого заключенного, похитившего человека, и в результате стать его соучастником. Люди, способные ради дружбы пойти на подобный риск, встречаются нечасто.

Серьезной проблемой Маунтджоя являлась Саманта. Одинокому мужчине, путешествующему налегке, не так уж трудно найти более или менее безопасное место. Но тот, кто вынужден таскать с собой взятую в заложницы молодую женщину, легко навлечет на себя подозрения. В общем, наилучшим укрытием для Маунтджоя стал бы заброшенный дом. В окрестностях города пустующих домов, выставленных на продажу, было более чем достаточно.

Когда в начале десятого Даймонд добрался до отделения полиции на Манверс‑стрит, Джули Харгривз уже находилась на месте, свежая и отдохнувшая.

— Ну что, мы еще в деле? — спросила она.

— Естественно, — сдержанно произнес Питер. — Мой палец немного побаливает, но это пройдет — антигистаминная мазь, несомненно, окажет лечебный эффект.

— Похоже, мы говорим о разных вещах, — улыбнулась Джули. — Я имела в виду вчерашнюю облаву на Маунтджоя. Каким образом ему удалось ускользнуть?

Чтобы покончить с недоразумением, Питер рассказал Джули об утреннем инциденте с пчелиным укусом. Она посочувствовала своему временному руководителю. Затем они заговорили о деле.

— Как прошла ваша встреча с Джейком Пинкертоном? — спросила инспектор Харгривз, удостоверившись, что тема большого пальца Питера закрыта окончательно.

Он вкратце изложил содержание своей вчерашней беседы с бывшим рок‑музыкантом, переквалифицировавшимся в музыкальные продюсеры.

— В общем, он подтвердил то, что мы уже знаем: они с Бритт прервали свои отношения раньше чем за год до убийства. По его словам, решение было обоюдным, без обид с чьей‑либо стороны. У нее не было никакого интереса лить на него грязь, поскольку ее давным‑давно опередили другие журналисты — в те времена, когда он был помоложе. Единственной любопытной деталью, всплывшей во время разговора, было то, что он присутствовал на похоронах и помнит, что видел среди цветов присланный кем‑то букет красных роз.

— Кем же?

— Неизвестно. Людей, страдающих отсутствием вкуса, вокруг предостаточно.

— Как и ненормальных.

— А что у вас нового? Вам удалось встретиться с женщиной‑фотографом?

— С Прю Шортер? Да, удалось. Прю живет в Стипл‑Эштон. Она готовила иллюстрации к трем материалам Бритт. Однако опубликован был лишь один из них. Остальные два так и остались незаконченными.

— И один из них — тот, который был посвящен колледжу Маунтджоя?

— Да. Прю несколько раз сфотографировала здание снаружи и собиралась сделать снимки Маунтджоя, когда представится подходящая возможность. Но Бритт сказала, что будет лучше, если это будет сделано после того, как она закончит расследование. Бритт намеревалась сообщить Маунтджою о том, что собирала на него компромат, в тот самый вечер, когда ее убили.

— Я всегда так думал, но в любом случае хорошо, что это мое предположение подтвердилось, — заметил Даймонд. Похоже, пока повторное расследование свидетельствовало о том, что несколько лет назад он не совершил никакой ошибки. — А что с напечатанной статьей?

— Бритт Стрэнд сделала эксклюзивный репортаж о Лонглит‑Хаус и виконте Веймуте. Правда, теперь он лорд Бат. В репортаже главным образом рассказывалось о галерее портретов его любовниц — их насчитывалось пятьдесят четыре.

Даймонд улыбнулся:

— Однажды я присутствовал на одном совещании, где речь шла об обеспечении безопасности в Лонглит‑Хаус. Оно проводилось в самом поместье. Нам тогда показали комнату для любовных утех. Там стояла огромная кровать с балдахином на четырех резных столбах, а стены сам виконт расписал фривольными картинами. Предполагалось, что все это очень эротично.

— Предполагалось? Я видела фото комнаты.

— Вряд ли вас могут возбуждать подобные вещи, — пошутил Даймонд.

Джули густо покраснела.

— Я хочу сказать, что эротика — это в первую очередь продукт человеческого сознания, — снова поддразнил ее он.

Инспектор Харгривз решила не реагировать на подначки и продолжить свой рассказ:

— Члены семьи виконта, как и он сам, отнеслись к идее репортажа благосклонно. Прю Шортер получила разрешение снимать столько, сколько сочтет нужным, а виконт дал Бритт Стрэнд эксклюзивное интервью. Репортаж опубликовали несколько крупных журналов на континенте. Все необычное, касающееся британской аристократии, пользуется в Европе большим успехом.

— Необычное? Что ж, пожалуй, вы подобрали удачное слово, — сказал Питер. По его мнению, репортаж из Лонглит‑Хаус вряд ли имел какое‑то отношение к убийству. — Значит, Прю Шортер делала снимки для трех материалов Бритт Стрэнд. Один из них — про виконта Веймута, второй — о мошенничестве Маунтджоя. А третий?

— Третий был по поводу Трим‑стрит.

— Неужели? — удивился Даймонд и наклонился вперед.

— Да вы, наверное, уже и так все знаете. Какие‑то бродяги захватили на Трим‑стрит один из пустующих домов и обосновались там, создав нечто вроде стихийно образовавшегося незаконного поселения. Бритт была знакома с некоторыми из них и договорилась, что Прю поснимает, как они живут.

— Когда это происходило?

— Точную дату она не помнит, но это было примерно за неделю до убийства. Репортаж Бритт так и не написала. У Прю сохранилось несколько хороших снимков участников коммуны в захваченном ими здании. Она мне их показала.

Даймонд снова принялся изучать свой ужаленный большой палец.

— Я не совсем понимаю, о чем она хотела написать, — задумчиво промолвил он. — Бездомные захватывают пустующие дома по всей Европе. В этом нет ничего необычного. А Прю не объяснила, под каким углом зрения Бритт собиралась освещать эту историю?

— Что?

— На чем она собиралась сделать акцент?

— Я не спросила.

— Пожалуй, мне следует встретиться с этой женщиной. Где она живет? В Стипл‑Эштон? Я могу застать ее дома сегодня утром?

Джули предположила, что скорее всего да. Как ей удалось выяснить, Прю Шортер в основном работала дома и в последнее время перестала выезжать на съемки.

Они отправились в гости к Прю Шортер вместе. За руль «Эскорта» села Джули. До сих пор Питер ни разу не пожалел, что выбрал в помощники именно ее. Это решение было продиктовано тем, что он привык судить о людях исключительно по их профессиональным и личным качествам, а инспектор Харгривз являлась хорошим детективом. Джон Уигфулл тоже был хорошим детективом, гораздо более опытным, чем Джули, но работать с ним было бы просто мучением.

Стипл‑Эштон располагался к западу от Бата, в соседнем графстве — Уилтшире. Вообще‑то Питеру следовало сообщить коллегам из Уилтшира, что собирается опрашивать свидетелей на подведомственной им территории. Джон Уигфулл не преминул бы напомнить ему об этом. К счастью, у Джули хватило ума и такта этого не делать.

Каменный коттедж Прю Шортер с камышовой крышей стоял в южной части поселка, у дороги, по которой часто гоняли коров. На участке рос сад из старых яблоневых деревьев.

— Надеюсь, она более или менее дружелюбна? — спросил Питер.

— Полагаю, все будет хорошо. Только с вашим больным пальцем я бы на вашем месте не стала обмениваться с ней рукопожатием. Она крупная женщина.

— Неужели?

— Да.

Из трубы коттеджа вился дымок. Это давало основание надеяться, что хозяйка дома. Вероятно, Прю Шортер услышала шум подъехавшей машины, и дверь распахнулась прежде, чем Питер и Джули успели подойти к ней и постучать.

— Это опять вы?

— На сей раз я с мистером Даймондом. Это мой непосредственный начальник, — объяснила Джули и, демонстрируя свою верность субординации, остановилась на полшага позади Питера. — Он не будет пожимать вам руку, потому что сегодня утром его ужалила пчела.

— Бедняжка! — проворковала Прю Шортер. — Вы наложили на место укуса мазь или компресс?

— Со мной все в порядке, спасибо, — сухо сказал Даймонд, не желая больше обсуждать эту тему. — Я решил встретиться с вами, поскольку вы работали с Бритт Стрэнд, ставшей жертвой убийства. Я не знаю, что успела вам рассказать об этом деле инспектор Харгривз…

— Мне известно, что Маунтджой находится в бегах, — заявила хозяйка коттеджа. — Но полагаю, мне не стоит беспокоиться по этому поводу. Мы с ним никогда не встречались. Он даже не подозревает о моем существовании. Может, все‑таки зайдете? Я сейчас поставлю чайник.

Когда Прю Шортер развернулась и распахнула дверь пошире, Даймонд вынужден был признать, что Джули права. Хозяйка дома была намного крупнее его — настолько, что он почувствовал себя небольшим буксиром, двигающимся в кильватере океанского лайнера. Чтобы протиснуться в дверной проем кухни, где, судя по запаху, готовилось нечто восхитительное, Прю пришлось повернуться боком.

Оставшись вместе с Джули в гостиной, которая занимала значительную долю площади первого этажа, Даймонд принялся осматриваться, в надежде оценить плоды работы Прю Шортер на дому, но не увидел ничего. Возможно, подумал он, на втором этаже есть кабинет, а гостиная с обитыми ситцем диваном и креслами, телевизором и музыкальным центром предназначена для отдыха. В комнате также имелся камин, в нем тлели поленья. На стенах висели картины с изображением оборонительных редутов времен Гражданской войны, обсаженных розовыми кустами. Они, а также украшенные орнаментом декоративные вазы и букет хризантем в небольшом стеклянном сосуде свидетельствовали о том, что хозяйка коттеджа обладает художественным вкусом и способностями к дизайну. В стене, в белой нише Даймонд увидел скрипку. Словом, несмотря на свои внушительные габариты, Прю Шортер явно не была человеком грубым и примитивным.

— Вы, вероятно, музыкант? — спросил Питер, когда хозяйка вернулась в гостиную с подносом.

— Почему вы так решили? Ах да, скрипка. Она детская. Инструмент принадлежал моей дочери. Она умерла.

— Простите, я не хотел…

— Все в порядке. Я довольно толстокожая. А музыку я действительно люблю и постоянно слушаю компакт‑диски. Проигрыватель — единственный инструмент, которым я владею.

— Музыка — это прекрасно. Если только она не мешает работе, — произнес Даймонд. Он затронул щекотливую тему и надеялся, что Джули это поняла.

— О, для моей работы это именно то, что надо! — воскликнула Прю Шортер. — Я пеку и декорирую кексы. Один из них сейчас в духовке.

— Пахнет он соблазнительно. А фотографией вы, значит, больше не занимаетесь?

— Я фотографирую только кексы, — ответила Прю, ставя поднос на стол. — С удовольствием дам вам попробовать один из них.

— С удовольствием отведаю.

— Вы правильный мужчина, — сказала Прю Шортер и приветственным жестом подняла сжатый кулак в знак солидарности с Питером. — К черту мысли о калориях, главное — чтобы было вкусно.

Она отрезала солидный кусок кекса, покрытого толстым слоем замороженных фруктов, и вручила его Даймонду.

— Ну а вы, инспектор Харгривз? Попробуете мое изделие?

— Спасибо, но я обычно так рано не ем.

— А вчера вечером было слишком поздно. Когда же вы едите? Впрочем, не буду настаивать, дорогая. — Прю решительно опустилась на диван, от чего его пружины жалобно заскрипели. — Да, профессия журнального фотографа переживает спад — в том числе и из‑за отсутствия Бритт. Я всегда была фрилансером. И еще я не хотела жить в Лондоне, а именно там сосредоточена вся высокооплачиваемая работа. И я снова занялась выпечкой кексов. Научилась этому много лет назад. Даже побеждала в соревнованиях — моя глазурь была вне конкуренции. В этом деле есть один большой плюс — и это, как вы понимаете, не моя фигура. Дело в том, что даже во времена спада люди женятся, и им нужны торты на свадьбу. Каких бы глупостей ни наделало правительство в стремлении разрушить экономику, детей надо крестить, а для этого тоже требуются торты и кексы. И Рождество наступает каждый год, а это значит, что для меня опять найдется работа.

— Ваши соображения кажутся мне весьма разумными, — улыбнулся Даймонд.

— И вы тоже находитесь в таком же выигрышном положении, — заметила хозяйка. — Преступления совершались, совершаются и будут совершаться. Вы никогда не останетесь без дела.

— Мне бы хотелось задать вам пару вопросов, помимо тех, которые вам уже задавала инспектор Харгривз. Они касаются Маунтджоя. Скажите, Бритт рассказывала вам о тех мошеннических схемах, которые она обнаружила в колледже, которым руководил Маунтджой?

— Немногое. Она была настоящим профессионалом.

— И, судя по всему, считала таковым и вас.

— Да, я умела делать неплохие снимки. Впрочем, к чему излишняя скромность? Да, я хорошо умею работать с камерой. Когда показала Бритт мои работы, она меня сразу наняла.

— Так вы и познакомились — на сугубо профессиональной почве?

— В журналистике, мой дорогой, важно вовремя подсуетиться. Я услышала о том, что в Бате живет первоклассный репортер‑женщина. Однажды утром я появилась на пороге ее квартиры и продемонстрировала, что умею. Вызывать фотографов из Лондона всякий раз, когда она работала над очередным материалом, было затруднительно, а поскольку я вовремя оказалась под рукой, Бритт попросила меня провести съемку в Лонглит‑Хаус. Мне удалось сделать действительно классные фото, и репортаж опубликовали журналы всего мира.

— Возвращаясь к Маунтджою…

— Вы хотите знать, много ли рассказывала мне Бритт о содержании репортажа? Она проникла в колледж Маунтджоя под видом слушательницы курсов. Бритт сделала это, чтобы раскопать какую‑то грязную историю. Но я и понятия не имела, что речь идет чуть ли не об иракских шпионах. Бритт попросила меня поснимать здание снаружи, и я выполнила ее просьбу. Потом она сказала, что в нужный момент ей будут нужны фото директора колледжа. Максимум, что я могла предположить, — старый козел крутит шашни с какой‑нибудь принцессой из европейских карликовых государств, приехавшей изучать английский. Например, неправильные глаголы. — И Прю откусила едва ли не половину своей порции кекса.

— Вы поддерживали близкий контакт с Бритт в последние дни ее жизни?

Некоторое время хозяйка неторопливо жевала, а затем ответила:

— Нет, если только вы не считаете общение по телефону близким контактом. Мы беседовали по телефону за день до ее гибели — обсуждали проекты, по каким вместе работали. Бритт сообщила, что ее расследование в колледже продвигается успешно и я должна быть наготове, чтобы сфотографировать директора.

— Она говорила как обычно? Не показалось ли вам, что Бритт чем‑то взволнована?

— Ничего подобного я не заметила. Говорила она, как всегда, спокойно, именно так, как говорят по‑английски шведы. На ее фоне я выглядела неуравновешенной болтушкой.

— Она не упоминала, что собирается с кем‑нибудь встретиться?

— Нет.

— А об обеде в обществе Маунтджоя?

— Нет. Она вообще была немногословной. И говорила в основном о делах.

— У меня создается впечатление, что вы ей не слишком симпатизировали. Или я ошибаюсь?

Прю Шортер задумалась.

— Ну, так как же? — поторопил ее Питер, выждав немного.

— Она платила мне хорошие деньги. Мы уважали друг друга как профессионалы. Что же касается дружеских отношений, то их не было. Бритт в этом плане была настоящей ледышкой. Очевидно, ее интересовали только отношения с мужчинами. Уж с ними‑то она умела ладить. Это я точно знаю.

В голосе Прю прозвучали неодобрительные нотки. Даймонду вдруг пришло в голову, что, возможно, дело в ревности. Если бы Питер не знал о том, что у хозяйки коттеджа когда‑то была дочь, он пришел бы к выводу, что Прю Шортер лесбиянка и имела виды на Бритт Стрэнд, но была отвергнута. Впрочем, полностью исключать такой вариант в любом случае нельзя, решил Даймонд.

— Вы рискнете сказать, что Бритт использовала свою внешность в карьерных целях?

Прю Шортер громко расхохоталась:

— Это что еще за чушь? «Вы рискнете сказать, что…» Это называется политкорректностью, так, что ли? Да, конечно, она старалась использовать свои прелести для карьеры, и правильно делала. — Прю Шортер посмотрела на Джули. — Вы со мной не согласны?

Джули покраснела:

— Ну, я не знаю…

— Я бы хотел кое‑что выяснить по поводу той работы, что вы делали для Бритт на Трим‑стрит, — сказал Даймонд. — Я имею в виду репортаж о незаконном поселении в заброшенном доме.

— Что же вы хотите знать?

— Как ей удалось уговорить тех, кто захватил строение, пустить вас внутрь с фотоаппаратом?

Прю Шортер широко развела руки, давая понять, что ответ на вопрос очевиден:

— Бритт использовала свое обаяние. У поселенцев был лидер. Его звали Вэ Бэ — не спрашивайте меня почему. У всех этих грязнуль были какие‑то дурацкие прозвища, даже у девушек. Так вот, Вэ Бэ имел обыкновение болтаться около кладбища — того, что рядом с аббатством, в самом центре города. Именно там Бритт встречалась с этими типами из заброшенного дома. Не знаю, как она выдерживала. От них ведь воняет, как из нечищеного нужника. Вэ Бэ вечно таскал с собой на веревке собаку, злобную и страшную тварь. Бритт покупала для зверюги мясо — видимо, чтобы втереться в доверие к ее хозяину. Она понимала, что, если ей удастся поладить с ним, он договорится с остальными обитателями дома на Трим‑стрит о чем угодно.

— Но зачем? С какой целью? — с недоумением спросил Даймонд.

— Чтобы я могла проникнуть в дом с камерой и сделать нужные снимки.

— Это я понял. Меня интересует другое. Какие‑то асоциальные люди захватили заброшенный дом и живут в нем. Ну и что? Тема для репортажа не идет ни в какое сравнение с колледжем Маунтджоя.

Прю Шортер кивнула:

— Да, в этом деле, наверное, было нечто такое, о чем Бритт мне не рассказывала. Она умела хранить секреты. Помнится, в какой‑то момент у меня даже возникли сомнения — нужно ли рисковать и тащиться туда, где обосновались эти полудурки. Но Бритт была настойчивой. В общем, мы с ней проникли в дом, и я отсняла пять пленок.

— Удалось сфотографировать что‑нибудь интересное?

— Если хотите, можете взглянуть на фотографии — я их проявила и напечатала. С точки зрения профессионального мастерства они хороши. Но я не знаю, кому их можно продать. На снимках молодые люди в татуировках, со странными прическами и с кольцами в носах лежат вокруг камина в георгианском стиле и пьют пиво и сидр. В общем, скучно.

— А кто‑нибудь возражал против съемки?

— Из этих оборванцев? Какие‑то две девицы из их компании попытались мне грубить, но Вэ Бэ быстро поставил их на место. Находясь в доме, мы с Бритт были совершенно свободны в своих действиях и передвижениях.

— А этот Вэ Бэ — он все еще болтается где‑нибудь в округе?

— Вы имеете в виду, в Бате? Я иногда вижу его на улицах в разной степени опьянения. Эти типы переехали с Трим‑стрит куда‑то в другое место вскоре после того, как мы с Бритт там побывали.

— А вам известно, почему они это сделали?

Прю Шортер покачала головой.

— После того что вы мне рассказали, мне захотелось все же взглянуть на снимки, сделанные внутри того дома, — произнес Даймонд.

— Ладно. Только помогите мне немного, хорошо?

Для того чтобы Прю могла встать с дивана, ей действительно потребовалась помощь. Питер, подавший ей руку, в полной мере ощутил, насколько велик ее вес. Хозяйка стала тяжело взбираться вверх по лестнице. Даймонд же, оставив на тарелке недоеденный кусок кекса, вернул чашки на поднос и понес его в кухню. Джули тоже встала с места, но Питер качнул головой, давая понять, что справится сам, ему хотелось осмотреть кухонное помещение. Там царил порядок. В центре стоял прочный квадратный стол. Питер обратил внимание на немецкую плиту с духовкой и кастрюли французского производства. К пробковой доске, висящей над разделочными столиками, были приколоты разноцветные бумажки из тех, которые не выбрасывают либо потому, что они им о чем‑то напоминают, либо просто из лени. Даймонд успел рассмотреть выцветший детский рисунок, изображавший женщину с пышными волосами, тело которой словно бы состояло из палочек. Еще заметил несколько открыток с видами Испании и Флориды, карикатуру Гэри Ларсона, две газетные вырезки, посвященные свадьбам, и пару визитных карточек. Кроме того, к пробковой поверхности было пришпилено некое подобие рабочего графика, где каждая суббота отмечалась особо, поскольку именно по субботам местные жители праздновали свои бракосочетания.

Когда Прю Шортер снова спустилась вниз, держа в руке большой манильский конверт, Даймонд успел вернуться в гостиную. Вынув из конверта фотографии, хозяйка разложила их на кофейном столике.

— Вот, смотрите сами. А я пойду погляжу, как там кекс.

Снимки были черно‑белые, размером восемь на десять дюймов. На них были изображены молодые бродяги с грязными, свалявшимися волосами, заплетенными в бесчисленные косички. Они расположились в весьма вольготных позах в комнатах пустующего здания — одни в потрепанных креслах, другие прямо на полу. Среди снимков оказалось несколько интересных портретов. Худые неулыбчивые лица свидетельствовали о том, что жизнь — далеко не сахар.

— Кто из них Вэ Бэ? — поинтересовался Питер, когда Прю Шортер вернулась в комнату.

Хозяйка взяла со столика один из снимков:

— Вот этот. Вы бы решились по очереди лакомиться одним и тем же мороженым с таким типом? А Бритт это сделала. Жаль, что в тот момент у меня не оказалось с собой фотоаппарата.

Вэ Бэ оказался молодым человеком с бритой головой и тяжелыми верхними веками. Зубы его выглядели так, словно он только что ел черную смородину. Определить возраст было сложно. Он был в армейской шинели. Шею его охватывал кожаный ремень с металлическими шипами, обращенными наружу. В каждой руке Вэ Бэ держал по банке с пивом.

— Какого он роста? — спросил Даймонд.

— Примерно шесть футов три дюйма. И плечи у него широченные. Наверное, раньше занимался бодибилдингом.

— Вы что‑нибудь о нем узнали? Я имею в виду личные данные — кто он, откуда и прочее.

— Полагаю, это сделала Бритт. По его произношению я бы сказала, что он уроженец Лондона. Вообще‑то, судя по разговору, человек образованный.

— Он умен?

— Умнее, чем большинство окружавших его тогда придурков. У них от наркотиков все мозги сгнили.

— Вы сказали, что Бритт использовала свое обаяние, чтобы сойтись с ним поближе. Насколько далеко она в этом зашла?

— Вы хотите знать, было ли между… Господи, как вам могла прийти в голову такая мерзость!

— Вы спрашивали Бритт об этом?

— Я бы не стала ее так оскорблять.

— Но между ними был хоть какой‑нибудь физический контакт? Может, они целовались, обнимались? Прикасались друг к другу? Вы понимаете, к чему я клоню. Были ли у Вэ Бэ основания считать Бритт своей подружкой?

— Я понятия не имею, что у него было на уме. Но я бы очень удивилась, узнав, что Бритт позволяла ему так думать. Вокруг нее было полно достойных мужчин, и при желании она могла выбрать любого.

Даймонд, однако, продолжал гнуть свою линию:

— И все же, когда вы находились в том доме на Трим‑стрит, вам не показалось, что между ними что‑то было?

— Не уединялись ли они где‑нибудь наверху? Если бы они это сделали, я бы пошла следом за ними. Знаете, мне было не по себе среди всех этих странных людей. Но нет, Бритт, слава богу, постоянно была рядом со мной. Всякий раз, когда нам нужно было перейти в другую комнату или переставить мебель, чтобы получить нужный снимок, она говорила об этом Вэ Бэ, и он с готовностью выполнял любую ее просьбу. Мы с Бритт сделали все, что хотели, менее чем за час.

— Бритт передавала ему какие‑нибудь деньги?

— Я этого не видела.

— Я могу оставить фото Вэ Бэ у себя?

— Пожалуйста. У меня остались все негативы, так что, если мне когда‑нибудь захочется вспомнить, как выглядела его мерзкая физиономия, я смогу сделать новые отпечатки. Может, еще кусочек кекса?

Питер отказался от добавки.

— Могу я задать вам один вопрос? — произнесла Джули, сев за руль и сунув ключ в замок зажигания.

— Какой именно?

— Кто будет заниматься розыском Вэ Бэ?

— Есть вещи, которые никогда не перестают меня удивлять, — сказал Даймонд.

— О чем речь на сей раз?

— О женской интуиции.

Питер распахнул дверь и застыл на пороге. На столе в кладовой, которую ему выделили под кабинет, он увидел пчелу. Огромную, размером с бумажник.

Можно было сразу понять, что это не живое насекомое, а его имитация. Питер разозлился на себя за свою первую реакцию, от которой его спина покрылись мурашками. Стиснув зубы, он шагнул к столу и взял в руки напугавший его предмет.

Это была мягкая игрушка из черной и желтой шерсти, с жесткими проволочными антеннками на голове, крыльями из прозрачного пластика и большими глазами с черными зрачками, которые двигались, когда тельце пчелы поворачивали или встряхивали. Вероятно, кто‑то положил пчелу на стол, желая пошутить. Интересно, могла ли это сделать Джули Харгривз? Нет, не Джули, решил Даймонд, у которого едва ли не впервые за последние дни появилась возможность применить свои дедуктивные способности для решения конкретной задачи. У инспектора Харгривз просто не было возможности. Она находилась рядом с Питером с того момента, когда впервые узнала об инциденте с пчелиным укусом, а теперь — на кладбище при аббатстве. Там ей следовало расспросить местных бродяг о Вэ Бэ.

Кому же подобная шутка могла показаться остроумной? Любому из тех, с кем Даймонд работал в прежние времена. Утром, добравшись до Манверс‑стрит, Питер рассказал о случившейся с ним в отеле неприятности дежурному сержанту. Это, несомненно, было ошибкой. Вероятно, история об укушенном пальце теперь известна всем сотрудникам отделения.

В коридоре послышались шаги. Питер открыл верхний ящик стола, сунул туда игрушечную пчелу и уселся на стул лицом к двери, откинувшись на спинку. Интересно, кто из его бывших коллег перешагнет порог кабинета первым? Ведь хорошо известно, что первым, кто появляется на месте преступления, часто оказывается злодей, его совершивший.

В кабинет вошел Джон Уигфулл. Нет, только не он, подумал Даймонд. Уигфулл был слишком туп и самодоволен, чтобы опускаться до подобных детских шалостей.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Это как посмотреть, — ответил Даймонд. — Пока новостей немного.

— Хорошо.

— Возможно.

— Я хочу сказать, что с делом Маунджоя все нормально. Вы отправили за решетку именно того, кого нужно.

— Спасибо.

— Все, чем вы сейчас занимаетесь, — лишь повод вспомнить старые добрые времена.

— Я бы сказал, что это просто повторная проверка.

В том, что Уигфулл назойливо пытался выяснить, как идут дела у Даймонда, было нечто комичное. Своими мелкими суетливыми движениями он напомнил Питеру грызуна, суетящегося у прорвавшегося мешка с зерном.

— Ну и как? Удалось раскопать что‑нибудь новое?

— Мы повидались кое с кем, кого у меня не хватило времени допросить при первичном расследовании.

— И каков результат?

— Так, ничего существенного.

Если Уигфулл пришел не за тем, чтобы проверить, как подействовала на Даймонда шутка с тряпичной пчелой, значит, для визита наверняка имелся какой‑то другой повод. Питер прекрасно понимал, что Джон Уигфулл не стал бы тратить время на светскую беседу. Протянув руку, Уигфулл взялся за спинку стула Джули, но сесть так и не решился.

— Вероятно, вам скучно от бездействия, — заявил он. — Ничего, скоро мы этого Маунтджоя возьмем.

Даймонд кивнул, подумав, что все зависит от того, насколько толково и квалифицированно будет вестись розыск.

— Сегодня ночью мы подобрались к нему совсем близко, — произнес Уигфулл.

— Я был на месте проведения операции, — напомнил Даймонд.

— Мы расширили зону поиска. Если Маунтджой снова выйдет на связь, это нам поможет. Он вроде намекнул, что ему потребуется еще одна встреча с вами, чтобы выяснить, каких результатов вам удалось добиться. Ведь так?

Даймонд устало кивнул.

— Вы сообщите нам, если он выйдет на вас напрямую?

Вот, значит, зачем он явился. Потеряв след, Уигфулл и другие бывшие коллеги Даймонда пребывают в отчаянии.

— Разумеется. Вы же меня знаете, Джон.

— Да, конечно. — Уигфулл обвел взглядом комнату. — Если вам станет совсем скучно, вы могли бы заняться составлением психологического портрета преступника.

— Правда?

— Ну да. — В голосе Уигфулла прозвучали покровительственные нотки. — Кстати, вы не слышали о новой методике? Ее начали применять незадолго до вашего… отъезда в Лондон. Суть ее состоит в применении статистики для моделирования личности разыскиваемого.

— Наверное, все это подразумевает использование компьютера?

— Да. — Лицо Уигфулла засветилось. — Существует компьютерная программа, которая называется «Поймай их».

— Как?

— «ПОЙМАЙ ИХ». Это акроним. Ну, вроде как аббревиатура от Подразделение индивидуального математического анализа и инновационных характеристик. Из начальных букв получается «Поймай их». Понятно?

Глаза Даймонда сузились, лицо покраснело. Даже шерстяная игрушечная пчела не произвела на него такого эффекта, как замечание Уигфулла, который, сам того не желая, задел Питера на живое.

— Да за кого они нас принимают? — с презрением произнес Даймонд.

Уигфул, непонимающе глядя на него, заморгал.

— Они считают, что имеют дело с семилетними детишками? Что за болваны выдумывают эти названия? Полагают, что если придумать для компьютерных программ подобные идиотские названия, то старые кони вроде нас с вами проникнутся любовью к персональным ЭВМ? Как бы не так! Мы взрослые люди, Джон. Работаем в полиции, а не в начальной школе или в детском садике!

— У меня с компьютерами нет никаких проблем, — торопливо заявил Уигфулл.

Даймонд сердито посмотрел на него. Взгляд его означал, что он ожидал другого комментария.

— Эти типы высасывают из пальца дурацкие аббревиатуры, а потом подгоняют под них такие же дурацкие словосочетания. Вы знаете, что существует полицейский компьютер, название которого сокращенно читается как ХОЛМС?

— Да. Хронологическая объединенная логическая межведомственная система. Нечто вроде архива. Ну и что в этом такого?

Даймонд с трудом удержался, чтобы не схватить Уигфулла и не встряхнуть его, как куклу.

— Неужели вас не раздражает подобное? Зачем все это? А я вам скажу, зачем. Однажды какой‑то тупица, занимающий высокую должность, потер руки и сказал: «Давайте назовем эту штуку ХОЛМС. Это же весело». Меня такие вещи приводят в бешенство. А вас?

Уигфулл смущенно пожал плечами.

— Что молчите? Скажите хоть что‑нибудь! — воскликнул Даймонд.

— Я уже сказал — меня все это не беспокоит. А что касается программы «Поймай их», то я упомянул о ней на тот случай, если вы захотите посмотреть, что будет, если проанализировать с ее помощью дело об убийстве Бритт Стрэнд.

— «Поймай их»! Ну надо же!

— Я уже сожалею, что завел об этом речь. — Уигфулл выпустил из рук спинку стула Джули и шагнул назад. — Пожалуй, я лучше вернусь в оперативный штаб.

— В ОШМЗ, — буркнул Даймонд.

— Простите?

— В Оперативный штаб моей задницы. Не обращайте внимания, Джон. Идите к сотрудникам. Я уверен, сейчас там полно работы.

Оставшись один, Питер наложил еще немного мази на укушенный пчелой большой палец. Визит Уигфулла сбил его с рабочего настроя. Даймонду нужно было заняться изучением материалов дела, но теперь он никак не мог заставить себя сосредоточиться. Взяв одну из папок, перевернул несколько страниц, но сразу отложил бумаги. Затем, сняв трубку телефона, принялся нажимать кнопки, набирая номер.

— Алло, это миссис Вайолет Биллингтон? С вами говорят из полиции Бата. Извините, что беспокою вас, мэм. Моя фамилия Даймонд. Скажите, ваш муж дома? Нет? В таком случае не возражаете, если я поговорю с вами? Мне нужно прояснить кое‑какие вопросы, касающиеся мисс Бритт Стрэнд, которую убили несколько лет назад. Это не займет много времени. А если я подъеду к вам минут через двадцать? Прекрасно! Вы очень любезны.

Выйдя в коридор, он увидел Уоррилоу. Тот оживленно беседовал с молодой стройной женщиной, длинные темные волосы которой были заплетены в тяжелую косу. Ее, пожалуй, можно было принять за балерину, если бы не ее армейская шинель и тяжелые ботинки. Женщина стояла спиной к Даймонду. Своим необычным видом она настолько заинтриговала его, что он последовал за ней и за Уоррилоу в главный компьютерный зал в надежде увидеть ее лицо.

К счастью для Даймонда, один из операторов ЭВМ принялся о чем‑то докладывать Уоррилоу. Женщина стала осматриваться. Кожа ее была бледной, под глазами — вероятно, от усталости — залегли темные круги. Назвать женщину красивой в традиционном смысле этого слова было, пожалуй, нельзя, но ее тонкое лицо с небольшим ртом и узковатым подбородком было довольно приятным.

— Вы знаете, кто она? — спросил Даймонд у Чарли Стайлса, старого сотрудника отделения, который по каким‑то непонятным причинам оказался в рядах полицейских, «друживших» с компьютером.

— В форме ефрейтора? Так это вроде она сообщила о пропаже мисс Тотт. Они жили вместе в каком‑то заброшенном доме в Уидкомбе.

— Значит, это Уна Мун. А что она здесь делает?

— Думаю, пришла узнать у Уоррилоу, как идет розыск.

— В таком случае не представляйте ей меня.

— Здесь очень холодно, — сказала Саманта Тотт.

— Неправда, — возразил Джон Маунтджой. — Во всяком случае, замерзнуть насмерть тут невозможно.

— Вот спасибо, обрадовали! Я думала, что тот фургон был самым холодным местом на свете. Но, похоже, я ошибалась!

— Мы здесь временно.

— И сколько же мы будем тут сидеть? Еще одну ночь в этом ужасном месте я просто не переживу!

Выкрик Саманты эхом отразился от известняковых стен.

На холмистой местности к востоку от Бата расположено множество старых, заброшенных каменоломен. В качестве убежища Маунджой выбрал одну из них, закрытую полвека назад. Основные входы в шахту были заблокированы, но при желании проникнуть внутрь не составляло труда. Время от времени полиции приходилось проводить операции по поиску и спасению безрассудных и наивных искателей приключений, заблудившихся в лабиринте туннелей. Маунтджой, однако, не был ни безрассудным, ни наивным. В его случае необходимость найти место, где он мог бы спрятаться, значительно перевешивала риск заблудиться.

Он привез Саманту в Куорри‑Хилл ночью, вскоре после того, как им с ней пришлось покинуть заброшенный кемпинг. Спотыкаясь, Джон и Саманта долго бродили по зарослям в поисках одного из запасных выходов из каменоломни. Найдя его, Маунтджой включил фонарик и вместе со своей пленницей, согнувшись в три погибели, осторожно спустился по неровным каменным ступенькам в один из главных туннелей шахты, где можно было выпрямиться в полный рост. С правой стороны туннеля тянулся ров примерно двухметровой глубины. Это была выработка, где раньше добывали камень. Вероятно, в какой‑то момент шахту сочли неперспективной и закрыли. С точки зрения Маунтджоя, именно выработка являлась наиболее подходящим местом, в котором можно укрыться, — гораздо более безопасным, чем центральный туннель.

Джон помог Саманте спуститься в ров с таким гордым видом, словно он был агентом по продаже недвижимости, демонстрирующим клиенту особенно интересный объект. Учитывая, что у них был фонарик и запасные батарейки к нему, а также еда и одеяло, место действительно было вполне подходящим. Саманта даже немного поспала, Маунтджой тоже.

Но в это утро она постоянно жаловалась на холод. Женское хныканье даже в самой безобидной ситуации быстро выводило Маунтджоя из себя. Неудивительно, что вскоре он начал злиться. По его мнению, в те две ночи, которые им с Самантой пришлось провести в фургоне на территории заброшенного кемпинга, обоим было гораздо холоднее, но тогда его пленница не жаловалась. Возможно, она думала, что имеет дело с насильником, и опасалась спровоцировать его. Однако теперь, проведя в его обществе несколько ночей и убедившись, что Маунджой не пытается добиться от нее физической близости, Саманта осмелела и стала проявлять недовольство по поводу дискомфорта.

Чтобы хоть немного успокоить ее, Джон несколько раз повторил прописную истину, которую многократно слышал в Олбани: спать под открытым небом в любом случае намного холоднее, чем в любом помещении.

— Значит, вы считаете то место, где мы находимся, помещением? — язвительно осведомилась Саманта. — Может, нам лучше все‑таки вернуться в кемпинг? Вряд ли полиция от нас ожидает этого.

— Зато ожидает фермер. Теперь он наверняка будет сторожить свой участок.

— Тогда давайте найдем какое‑нибудь другое место.

— У меня есть план.

Саманта захлопала в ладоши от радости:

— Так поехали скорее! Там наверняка будет не хуже, чем здесь.

— Сначала я должен все проверить.

— Вы собираетесь делать это без меня?

— Разумеется. А вы чего ждали?

— Не оставляйте меня здесь одну. Пожалуйста, не оставляйте. Я очень боюсь темноты!

В голосе пленницы снова зазвучали истеричные нотки.

— Возможно, мне удастся раздобыть для вас какие‑нибудь теплые вещи, — произнес Маунтджой.

— У вас нет денег.

— Я не сказал, что собираюсь покупать их.

— Не бросайте меня одну.

— У меня нет выхода.

— Но почему? Меня никто не узнает. Когда вы намазали мне волосы той дрянью, вы заявили, что это изменит мою внешность. На меня никто не обратит внимания.

Саманта раздраженным жестом отбросила с лица прядь волос. Маунтджой подумал, что коричневая краска действительно помогла: если раньше пышная шевелюра пленницы стояла вокруг ее головы почти торчком, то теперь волосы безвольно свисали вниз. К тому же время от времени Саманта переставала жаловаться на холод и начинала проклинать Маунтджоя за то, что он сделал с ее прической. Эти претензии ему почему‑то было легче переносить.

— Вы выйдете наружу только в случае необходимости, — предупредил Маунтджой. — Что касается меня, то я просто отправляюсь на разведку.

— Я не стану кричать, и вообще буду вести себя хорошо.

— Я пойду один.

— Жестокий ублюдок.

— Если хотите остаться здесь навсегда — что ж, ладно, я никуда не пойду. Будем тут сидеть и гнить заживо.

— Сколько времени вас не будет? — спросила Саманта после паузы.

— Я не собираюсь никуда идти прямо сейчас.

— Далеко находится то место — ну, которое вы присмотрели?

— Нет, не очень.

— Но это ведь не другая пещера, правда?.

— То место, где мы сейчас находимся, не пещера, а шахта, точнее, каменоломня. Нет, то место, куда я собираюсь, находится не под землей. Скорее наоборот.

— А мне с вами нельзя?

— Не задавайте дурацких вопросов.

— Я здесь умру от страха.

— Если вы не заткнетесь, я опять засуну вам кляп в рот.

— А если вас поймают, а я так и останусь здесь?

— В этом случае я сообщу полицейским, где вы находитесь.

Саманта впилась взглядом в лицо Маунтджоя, пытаясь понять, не утаивает ли он от нее чего‑нибудь.

— А вы с ними связывались еще раз? Ну, с полицейскими?

— Нет, — ответил Маунтджой. — Я решил сделать паузу, чтобы у них было время поразмыслить. Им нужно проделать кое‑какую работу — по крайней мере, одному из них. Ваш отец не упоминал при вас о детективе по фамилии Даймонд?

— Он никогда не говорил со мной о своей работе. Собственно, отец вообще со мной ни о чем не говорил. У нас с ним мало общего.

— Наверное, ему не нравится, что вы участвуете в уличных представлениях.

— Ему во мне многое не нравится. А что вы там говорили про этого детектива?

Маунтджою, похоже, удалось заинтересовать Саманту. Она была на грани паники от того, что он собирался оставить ее одну, и единственный способ не допустить истерики состоял в том, чтобы отвлечь девушку. Разумеется, Маунтджой мог плюнуть на все и просто уйти. Крики Саманты никто бы не услышал. Но он знал, какое отчаяние в душе узника вызывает равнодушие тюремщика. Маунтджой был не из тех, кому доставляют удовольствие страдания других. К тому же страх Саманты не улучшил бы его положение. И он решил подбодрить свою пленницу, снабдив ее кое‑какой информацией.

— Даймонд — один из лучших детективов, работающих под началом вашего отца. Четыре года назад он расследовал дело об убийстве и здорово напортачил — засадил за решетку не того человека. Вы ничего об этом не слышали?

Саманта покачала головой. Маунтджой подумал, что ему удалось одержать маленькую победу — девушка, по крайней мере, перестала хныкать и жаловаться.

— Есть продажные полицейские, а есть такие, как Даймонд, они искренне заблуждаются. Он не продажный, нет. Он действительно считает, что раскрыл дело и вычислил убийцу. Даймонд типичный полицейский, туповатый и ограниченный, но в нем есть что‑то настоящее. Он не обладает личным обаянием и допросы проводит так, что допрашиваемый почти сразу доходит до белого каления. Особые лидерские качества тоже отсутствуют. Коллеги терпеть его не могут. И все‑таки у него есть одна черта, которая мне нравится. Даймонд прямой и честный. Может ошибаться, но на подлость не способен. И я даю ему шанс доказать, что он порядочный человек.

— Значит, это он отправил вас в тюрьму?

Два дня назад, чтобы не напугать Саманту. Маунтджой стал бы отрицать, что он беглый заключенный. Но сейчас, как ни странно, единственный способ наладить отношения с заложницей и завоевать ее доверие состоял в том, чтобы признать, что ее догадка верна.

— Чувствуется, что в колледже вы учились не зря, — сказал он, улыбнувшись.

— Ваш сарказм неуместен.

— Студенты мне всегда нравились. — Маунджой едва удержался, чтобы не добавить, что когда‑то сам был директором колледжа, но решил, что это будет уже чересчур. — Так вот, вернемся к Даймонду. Он ошибся в своих выводах, и я потребовал, чтобы он исправил ошибку.

— Через четыре года?

— Да.

— Но что он может сделать? А вы знаете, кто настоящий убийца? Вы ему об этом сказали?

— Я знаю только то, что Даймонд повесил преступление на меня, а я никого не убивал. Я ему об этом сообщил.

— Но у вас ведь должны быть какие‑то соображения по поводу того дела. Наверное, вы много думали об этом в тюрьме.

— Да, я постоянно думал об этом. Но так и не пришел ни к какому выводу, поскольку у меня не было фактов. Если у человека нет полной картины преступления, он его не раскроет, сколько бы ни размышлял.

— А этот полицейский, Даймонд…

— Что?

— У него есть полная картина?

— Видимо, пока нет. Но он единственный, кто может докопаться до правды. У него имеются все материалы дела, показания всех свидетелей, и он знает…

— Что это там такое? — внезапно воскликнула Саманта.

— Где? О чем вы?

— Я слышала какой‑то странный звук.

— А я нет, — пожал плечами Маунтджой.

Оба напряженно прислушались. Маунтджой подумал, что, если одна из поисковых команд спускается или уже спустилась в шахту, он наверняка должен был услышать шаги и голоса. Однако определить, откуда именно эти звуки, непросто — в каменоломне было слишком много входов и целый лабиринт туннелей. В подобных условиях попытка ускользнуть от преследования представляла бы собой нечто вроде лотереи, в которой все зависело исключительно от удачи.

— Вот опять, слышите? — прошептала Саманта. — И опять!

Маунтджой уловил какой‑то звук, похожий на шипение. Ему сразу стало понятно, что его издал не человек.

— Это каменная пыль или мелкая крошка, она сыплется откуда‑то сверху. Я почувствовал, как она попала мне на шею. — Маунтджой зажег фонарик и направил его вверх, обшаривая лучом каменный свод. Внезапно в свете фонаря мелькнуло что‑то темное.

— Летучая мышь.

— О, боже!

— Эти существа не причинят вам никакого вреда.

— Но я ужасно боюсь летучих мышей!

— Мы их нисколько не интересуем. Просто это их дом. Видите выступ вон там? Зверюга, какую мы видели, прилетела оттуда. От движения воздуха вниз посыпалась известняковая пыль — только и всего.

Саманта зажмурилась, скрестила руки на груди и принялась раскачиваться, издавая громкие стоны. Маунтджою никогда не приходилось видеть ничего подобного. У него возникло впечатление, будто приступ страха скрутил тело Саманты, словно эпилептический припадок. Маунтджой вдруг подумал: что́ он станет делать, если Саманта страдает эпилепсией? Разрабатывая свой план действий, он не предвидел таких осложнений.

Нарушив собственное решение ни при каких обстоятельствах не прикасаться к девушке, Маунтджой положил руку ей на плечо и слегка встряхнул.

— Прекратите сейчас же! — потребовал он. — Это же просто курам на смех.

Саманта открыла глаза:

— Почему бы вам не убить меня и не покончить со всем этим? Ну же, убейте меня. Я бы на вашем месте так и поступила. Расправьтесь со мной, убийца!

Маунтджой повалил Саманту, с силой завел ей руки за спину и связал.

Всю дорогу до Манверс‑стрит Даймонд держал Джули в неведении. Она была почти уверена, что, обсуждая с ней изменения во внешности, на которые ей предстояло решиться, чтобы завоевать доверие компании бродяг, Питер говорил не всерьез. Но сомнения все же оставались, и Даймонд посмеивался, наблюдая за выражением ее лица. Разумеется, инспектор Харгривз могла бы обойтись париком из дредов, а если бы на складах Скотленд‑Ярда не нашлось брюк от полевой военной формы, ей хватило бы черных легинсов с несколькими прорехами. Еще Джули нужна была собака — Даймонд понимал, что отдел материального обеспечения раздобудет для нее какую‑нибудь дворнягу. В общем, шагая по улице рядом с инспектором Харгривз с непроницаемым лицом, Даймонд тем не менее чувствовал, как настроение у него постепенно поднимается, и причиной этого было отнюдь не выпитое им в баре пиво.

Когда они, добравшись до полицейского участка, проходили через холл, Даймонд заметил в окошке дежурной комнаты какой‑то предмет.

— Не могу поверить, — сказал он, приблизившись.

За стеклом была подвешена на нитке еще одна плюшевая пчела. Питер постучал согнутым пальцем в окошко, чтобы привлечь внимание дежурного констебля.

— Кто оставил здесь это? — требовательным тоном осведомился он.

— Что именно, мистер Даймонд?

— Пчелу.

— Это шмель, сэр.

— Чьих это рук дело?

Констебль нахмурился.

— Я спрашиваю, кто придумал эту идиотскую шутку? — Лицо Даймонда приобрело ярко‑розовый цвет. — Это все, что я хочу знать.

— Это вовсе не шутка, сэр.

— Не надо водить меня за нос, приятель. Когда я выясню, кто за этим стоит, этому типу будет не до смеха.

Помолчав немного, чтобы собраться с духом, дежурный констебль поинтересовался:

— А вам разве не доставили такую же игрушку, мистер Даймонд?

Заданный исключительно вежливым тоном вопрос остался без ответа.

— Сегодня утром их всем раздавали, — продолжил дежурный. — Акция такая. Называется «Операция „Шмель“».

Глаза Даймонда вонзились в лицо констебля, словно два кинжала. Стоя у него за спиной, Джули опустила голову и крепко прижала ладони к животу в отчаянной попытке сохранить серьезный вид.

— Если хотите, можете забрать и этого шмеля, сэр, — сказал бедолага‑констебль, чем, сам того не желая, привел Даймонда в бешенство. — У нас их целая коробка. И к ним еще постер.

Нужно было что‑то делать, чтобы спасти положение, причем немедленно. Боясь, что, заговорив, она не выдержит и начнет хохотать, Джули молча дотронулась до плеча Питера и указала ему на большой рекламный плакат справа от окошка. На нем была изображена мультяшная пчела в полицейском шлеме и форменных ботинках. Рекламный слоган на плакате гласил:

Даймонд принялся молча изучать это произведение типографского искусства.

— Это нужно для контакта с общественностью, — выдавила Джули, выждав немного.

— Если позволите, — вмешался констебль, — это не только пиар, мэм. С тех пор как в прошлом году мы начали «Операцию „Шмель“», количество краж со взломом резко сократилось. В акции заняты пять человек, координатором группы является сержант Вуд. У него даже прозвище появилось — инспектор Шмель.

— Как‑как? — с изумлением переспросил Даймонд.

— Понимаете, тут вот в чем дело, каждое сообщение о незаконном проникновении в жилище пропускается через центральный улей — разумеется, это просто компьютер. Поднявшись на второй этаж, вы даже в коридоре услышите, как он жужжит. Так вот…

— Спаси нас, господи! — воскликнул Даймонд.

— В общем, получается так, что, сравнив преступления по почерку, легче выйти на того, кто их совершил. В итоге злодей оказывается ужаленным, то есть его ловят. Ну так что, возьмете еще одного шмеля, мистер Даймонд?

Питер покачал головой, и они с Джули направились в кабинет.

Когда они поднимались наверх, Джули Харгривз спросила Даймонда, хочет ли он, чтобы она присутствовала при разговоре.

— Конечно, хочу. Этот тип здесь только благодаря вам.

— Я вовсе не организовывала эту встречу.

— Вы вспахали поле, а потом на нем появились всходы, — с рассеянным видом пошутил Даймонд, пытавшийся привести свои мысли в порядок и настроиться на нужный тон.

Войдя в их импровизированный кабинет, Питер и Джули в изумлении застыли у порога. Решивший навестить их бродяга спал в кресле, откинув голову и задрав ноги на стол. Рот его был широко открыт. Ни Даймонд, ни инспектор Харгривз не говорили об этом, но оба были уверены, что увидят в комнате молодого мужчину. Однако бродяжка неожиданно оказалась женского пола. Проснувшись от скрипа двери, она зевнула и спросила:

— Вы кто такие?

— Мы здесь работаем, — произнес Даймонд. — Это наш кабинет.

В ответ он получил недоверчивый взгляд прищуренных глаз. Судя по всему, их гостья полагала, что полицейские должны выглядеть иначе. Вероятно, внизу ее принял один из офицеров в форме, а еще один сопроводил наверх.

— Мы работаем в штатском, — пояснил Даймонд. — А вы кто?

— Я просто зашла на минутку.

Чтобы не ходить больше вокруг да около, Питер назвал свою фамилию, а также должность и фамилию Джули.

— Ширл, — наконец представилась неожиданная гостья.

Она была одета в некое подобие военной летной куртки из светло‑коричневой потертой кожи с флисовым воротником, черную футболку, кожаную мини‑юбку с бахромой, сетчатые колготки и стоптанные ботинки военного образца. При этом девица не обнаружила ни малейшего желания снять ноги со стола при появлении хозяев. Ее черные волосы были острижены значительно короче, даже чем у Джули, причем над ушами с обеих сторон было довольно искусно выбрито изображение британского флага. В ушах болтались большие серебряные кольца. Однако ни колечек в носу, ни татуировок, по крайней мере на открытых глазу участках тела, у гостьи не имелось. Судя по всему, она была консервативной представительницей племени современных бродяг.

— Чем вас угостить, Ширл? Может, кофе?

Девица жестом показала, что хочет закурить. Даймонд и инспектор Харгривз переглянулись, после чего Джули вышла из кабинета, чтобы позаимствовать у кого‑нибудь из курящих сотрудников сигареты.

— Что привело вас сюда? — осведомился Даймонд.

Ширл окинула его подозрительным взглядом, по‑прежнему не снимая ног со стола. По причине ее раскованной позы Даймонд не мог не заметить, что ноги у девицы короткие и мясистые, и этот факт не могли скрыть ни мини‑юбка, ни сетчатые колготки, а армейские ботинки только подчеркивали. Впрочем, наверное, когда девица стояла, это не так бросалось в глаза, поскольку выше талии она была сложена вполне пропорционально.

Решив, что пора все же дать какое‑то объяснение своему присутствию в кабинете на втором этаже полицейского участка, посетительница произнесла:

— Говорят, сегодня утром какие‑то копы на Столл‑стрит спрашивали про Вэ Бэ.

— А вы его знаете?

— Конечно, я его знаю, иначе с какой стати я бы сюда приперлась? Ну, так зачем же он вам нужен?

— Чтобы помочь нам кое‑что прояснить, — ответил Даймонд, после чего, сообразив, насколько превратно могут быть истолкованы его слова, добавил: — Я хочу поговорить с ним об одном человеке, с которым он когда‑то давно был знаком.

— Где? В Бате?

Даймонд улыбнулся, стараясь выглядеть максимально любезным.

— Если быть точным, то на Трим‑стрит.

— Понятия не имею, где это.

— Знаете, где заканчивается Милсом‑стрит? Там еще стоят телефоны‑автоматы и кофейня «Карвардайнс»?

— Ее больше нет.

Питер нахмурился:

— Нет. Только не «Карвардайнс».

— Говорю вам, ее закрыли.

— Господи, помоги нам.

— Но я знаю место, про которое вы говорите, — заявила Ширл.

— Ну так вот, Трим‑стрит совсем рядом, в двух шагах оттуда. Четыре года назад Вэ Бэ жил там в одном из пустующих домов. Что же касается человека, о котором я говорю, то это была женщина, журналистка. В свое время она сумела договориться с Вэ Бэ, чтобы он разрешил ей побывать в том доме и сделать фотографии для статьи в журнале.

— Шведка, репортер? Которую убили?

— Верно. — Приободрившийся Даймонд продолжал говорить в любезном тоне. — Значит, вы ее помните?

— Меня тогда здесь не было. Я еще ходила в школу.

— Но про убийство вам известно?

— Только то, что мне рассказывали другие.

— А вы можете устроить мне встречу с Вэ Бэ?

От вопроса Даймонда девица испуганно вздрогнула:

— Нет, вы что! Я этого не говорила.

— Тогда зачем вы здесь? Он вас прислал?

— Он мой парень.

Вернулась Джули с тремя сигаретами и коробком спичек. Жадно схватив сигареты, Ширл закурила одну, а две остальные спрятала в карман. Даймонд рассказал своей помощнице о том, как проходила беседа в ее отсутствие, и намекнул, что теперь ее очередь спрашивать.

— Где вы живете? — поинтересовалась Джули.

— Везде. Я путешествую, понятно?

— В фургоне?

— Что‑то вроде того.

— А сейчас вы разбили лагерь где‑нибудь неподалеку от Бата?

— А вам какое дело?

— Мы могли бы подвезти вас обратно.

— Отвяньте.

Даймонд решил снова взять инициативу в свои руки:

— Мы бы хотели встретиться с Вэ Бэ и послушать его воспоминания о событиях четырехлетней давности. Как вы думаете, он согласится?

— А я откуда знаю?

— Мы бы с радостью спросили об этом у него самого, если бы он был тут. Но его нет, а вы — второй человек после Вэ Бэ, кому имеет смысл задать данный вопрос. Вы говорите, он ваш парень. А он знает о вашем визите в полицию? Если хотите, мы можем сделать так, что ему об этом никогда не станет известно.

— Я его не боюсь, — заявила Ширл, но ее слова прозвучали не слишком убедительно.

— Так это он вас прислал?

Она не ответила.

Даймонд решил сделать паузу. В конце концов, уходить девица, судя по всему, не собиралась, а значит, пришла с какой‑то целью. Бродяги обычно не ходят по полицейским участкам, чтобы общаться со служителями закона.

Джули поняла тактику Питера и тоже молчала, глядя на кипу канцелярских принадлежностей с таким сосредоточенным видом, будто пыталась пересчитать сложенные в стопку конверты.

Ширл терпела полную тишину примерно минуту. Затем стала с преувеличенной энергией затягиваться сигаретой, нервно вдыхая и выдыхая дым. Наконец потушила окурок и положила его на край стола, спустила ноги на пол и, не вставая со стула, наклонилась вперед.

— Вы думаете, что Вэ Бэ ее прикончил? — Взгляд густо накрашенных глаз гостьи впился в лицо Даймонда. — Ведь так?

Питер принялся молча равнодушно разглядывать висевший на стене плакат, который призывал уничтожать колорадских жуков. Не дождавшись ответа, Ширл произнесла:

— Вы посадили за убийство шведки не того парня, а теперь он смылся. Он учитель, по‑моему. Маунтджой. Он не убивал ту тетку. Так говорит Вэ Бэ.

— Это он вам сказал? — уточнил Даймонд. — А еще что‑нибудь он говорил?

Питер сразу понял, что, перебив Ширл, совершил тактическую ошибку. Посетительница оскорбленно замолчала. Более того, она встала со стула и направилась к двери, вернувшись лишь затем, чтобы забрать со стола погашенный окурок. Воспользовавшись этим, Джули положила ей на плечо руку:

— Вам потребуется место для ночевки. Вы не можете вернуться к нему.

— Я его не боюсь, — усмехнулась Ширл, сбросив руку Джули. — Он ничего не сделал — во всяком случае, ничего серьезного.

Даймонд понял, что нужно срочно спасать положение.

— Совершенно очевидно, что вас прислал Вэ Бэ, — сказал он. — И это понятно — ему хочется знать, по какой причине мы им интересовались. Вы не могли бы передать ему послание от меня? Я хотел бы встретиться с ним и поговорить о Бритт Стрэнд. Вероятно, что он может стать ключевым свидетелем по делу о ее убийстве. Передайте Вэ Бэ, что меня интересуют события четырехлетней давности, происходившие в то время, когда он жил в заброшенном доме на Трим‑стрит. Ради дружеской беседы с ним я готов отправиться куда угодно. В любое место, какое он назовет.

Неожиданно Ширл выскочила за дверь и побежала по лестнице вниз. Питер даже не был уверен, что она дослушала до конца его предложение о встрече.

— Может, подогнать машину? — спросила Джули.

— Нет смысла. В Бате мы ее наверняка потеряем. Я собираюсь установить за ней наблюдение, но только в пешем режиме.

— Тогда вам следует поторопиться, — произнесла она.

— Вести наблюдение будете вы.

Джули бросила на Даймонда удивленный взгляд:

— Но ведь она знает меня в лицо.

Он кивнул:

— Она в любом случае наверняка ожидает, что кто‑нибудь отправится за ней следом, так что это вполне можете быть вы. Держите меня в курсе происходящего по рации.

Инспектор Харгривз молча выбежала в коридор.

Оставшись один, Даймонд откинулся на спинку стула и принялся размышлять над тем, с какой целью приходила Ширл. Скорее всего это была попытка действовать на опережение. Однако трудно рассчитывать, что после того, как Ширл передаст полиции заявление Вэ Бэ о том, что Маунтджой невиновен, блюстители закона так просто ее отпустят, а самого Вэ Бэ перестанут разыскивать. Но если Вэ Бэ действительно известны некие факты, которые до этого не попадали в поле зрения следствия, они могли стать поворотным пунктом при повторном расследовании. Наиболее вероятным объяснением визита Ширл было то, что Вэ Бэ, замешанный в ряде других преступлений, не имеющих отношения в убийству Бритт Стрэнд, просто хотел выяснить, по какой причине им интересовалась полиция. В этом случае он не просил подружку сообщить о невиновности Маунтджоя. Наверное, она сделала это по собственной инициативе.

Покинув кабинет, Даймонд прошел по коридору до комнаты, в которой располагался оперативный штаб, чтобы узнать, как продвигается операция по розыску и поимке Джона Маунтджоя. В помещении сидели несколько сотрудников в штатском, отчаянно барабаня пальцами по клавиатурам компьютеров. В центре с мрачным видом стоял Уоррилоу. При виде Питера он молча окинул его угрюмым взглядом.

— Есть какие‑нибудь успехи? — спросил Даймонд.

— Полно.

— Вот это я называю позитивным подходом.

— Мы только что получили сообщение о том, что преступника видели и опознали.

— Отличная работа!

— Человека, словесный портрет которого подходит под описание, час назад заметили в Цирке.

— Он что, расхаживал там по канату? — спросил Даймонд, прекрасно зная, что речь идет не о здании для цирковых представлений, а о круговых террасах, которые считались одной из достопримечательностей Бата.

Уоррилоу никак не отреагировал на его попытку сострить.

— Специалисты работают там, обследуя канализационные трубы. Всю последнюю неделю в том районе несколько инспекционных люков оставались открытыми.

Глаза Даймонда расширились от удивления.

— И вы предполагаете, что…

Уоррилоу кивнул:

— Канализационные трубы проходят прямо под зданиями, и диаметр у них очень большой. Человек может стоять в полный рост. Мы полагаем, что Маунтджой прячется в одной из них. Я собрал специальную группу, и она готова приступить к поисковой операции.

Даймонд принялся задумчиво насвистывать. Уоррилоу состроил недовольную гримасу и повернулся к нему спиной.

Даймонд отправился в пункт связи и попросил дежурного сержанта, чтобы тот немедленно сообщил ему, когда Джули Харгривз даст о себе знать.

— Это должно произойти довольно скоро, — объяснил он. — Могу я на время взять наушники?

Вскоре Джули вызвала Даймонда по рации. Выяснилось, что она, следуя за Ширл, дошла до здания железнодорожного вокзала. Там Ширл ненадолго задержалась, чтобы переговорить с двумя другими бродягами, ни один из которых не подходил под описание внешности Вэ Бэ.

— Сейчас объект наблюдения направляется к туннелю под железнодорожным полотном, у выхода из него расположена стоянка такси. Продолжаю следовать за объектом, — закончила свой доклад инспектор Харгривз.

Даймонд повернулся к дежурному сержанту:

— У нас еще есть подразделение, которое занимается отслеживанием действий бродяг на транспорте и объектах транспортной инфраструктуры?

Появление подразделения было связано с неприятным инцидентом, произошедшим однажды летом. Тогда бродяги в знак протеста против полицейского произвола перекрыли автомобильную трассу, полностью блокировав движение примерно на час.

— Оно работает в летние месяцы, сэр, — ответил дежурный. — Сейчас с бродягами меньше проблем.

— Значит, они вроде мух, которые с наступлением осени засыпают? А зимой мы не обращаем на них никакого внимания?

— У нас не хватает людей и ресурсов для осуществления контроля за ними круглый год.

Бормоча под нос ругательства, Даймонд опять надел наушники. Джули вышла на связь через двадцать минут и доложила, что находится на трассе, то есть на Уорминстер‑роуд. По ее словам, Ширл в это время стояла на обочине и пыталась остановить попутную машину.

— Какие будут инструкции на случай, если кто‑нибудь согласится ее подвезти? — спросила инспектор Харгривз.

— Пожалуй, я сейчас подъеду и заберу вас оттуда, — ответил Питер. — Можете указать точное место, где вы находитесь?

— Я же только что сказала! — возмущенно воскликнула Джули.

Даймонд не стал извиняться. Он плохо помнил названия городских улиц, и гонки за преступниками на автомобиле не являлись его любимым занятием. Дежурный сержант, слышавший разговор, нажал кнопку, и на карте города высветился нужный участок. Даймонд с видом мученика отправился за «Эскортом». Сев за руль, он не торопясь, со скоростью остального транспортного потока, проехал через центр города и пересек Пултни‑Бридж.

Джули ждала его у административных зданий, напротив церкви. Увидев подъезжающую машину, она помахала Питеру рукой.

— Вы ее потеряли? — спросил Даймонд, когда Джули устроилась на пассажирском сиденье.

— Нет, если мы немного поторопимся. Девица в одном из вон тех длинных грузовиков с желтыми кабинами, которые везут стройматериалы. Ее подобрали всего пару минут назад. Уверена, мы без труда сможем сесть ей на хвост.

— Что ж, давайте попробуем, — сказал Даймонд без особого энтузиазма. — На этой дороге нелегко совершать обгоны — по крайней мере, на такой рухляди.

Питер дернул руль и грубо подрезал «БМВ», водителю которого пришлось резко притормозить. Сзади раздался возмущенный сигнал клаксона.

— Что бы нам не помешало, так это переносной проблесковый маячок на магните, как в сериале про Коджака, — усмехнулся Даймонд. — Высовываешь руку в окно, лепишь эту штуку к крыше — и готово. Всем сразу понятно, что полицейский преследует преступника.

Дорога стала пошире, и Даймонду удалось обогнать небольшой белый фургон.

— Она заметила, что вы за ней следили? — спросил он.

— Вряд ли, — ответила Джули. — Правда, пару раз оглядывалась, но мне в эти моменты удавалось нырнуть в толпу.

Дорога пошла под уклон, что дало Даймонду и инспектору Харгривз возможность лучше видеть то, что происходит впереди.

— Где та машина? — нетерпеливо произнес Питер.

— Не могу разобрать… Есть! Вон она — сейчас скроется из виду! Разглядели?

Пока Даймонд напряженно всматривался в даль, белый фургон, единственный автомобиль, который ему до сих пор удалось обогнать, снова обошел их «Эскорт» и неспешно покатил впереди. На протяжении двух миль встречные машины не позволяли Питеру повторить маневр. Затем его задержали светофоры у паба, стоявшего рядом с виадуком. Потом начался крутой подъем, и на нем всем участникам движения пришлось снизить скорость.

Когда «Эскорт» наконец взобрался на холм, наградой Даймонду и Джули стал вид стоящего у обочины грузовика с желтой кабиной, из которой выбиралась Ширл. Вдоль дороги в этом месте росли деревья.

— Смотрите внимательно, куда она пойдет, — велел Даймонд, вспомнив о своем руководящем статусе. — Я проеду мимо.

Резко сбросив скорость, к возмущению водителя двигавшегося следом за ним «БМВ», он миновал грузовик, протащился немного вперед и, выбрав более или менее подходящее место, съехал на обочину и остановился. Взглянув в зеркальце заднего вида, он увидел, как водитель грузовика включил указатель поворота, давая понять, что собирается тронуться с места и снова выехать на дорогу.

— Она осталась на той же стороне. Дорогу не переходила, — сообщила Джули, когда они с Питером выбрались из машины.

Ширл, однако, нигде не было. Наверное, она направилась в густую лесополосу, расположенную рядом с шоссе. Вернувшись к тому месту, где стоял подвозивший Ширл грузовик, Питер и Джули увидели дорожку для верховой езды. Логично было предположить, что Ширл пошла именно по ней.

Даймонд и инспектор Харгривз тоже зашагали по дорожке, шурша опавшими листьями. Вскоре тропа вывела их на поляну, где стояли более десятка брошенных автомобилей. Тлеющие остатки костра и пара собак, разразившихся при появлении незнакомцев громким лаем, давали основания надеяться, что место обитаемо. Какая‑то женщина с обветренным, хотя и вполне интеллигентным лицом, совершенно непохожая на Ширл, выбралась из проржавевшего насквозь двухэтажного автобуса и уставилась на неожиданных посетителей. Даймонд поинтересовался у нее, где можно найти Вэ Бэ.

Женщине на вид было лет тридцать.

— А кому он понадобился? — спросила она, настороженно разглядывая Питера и Джули.

— Меня зовут Питер Даймонд, а это — Джули Харгривз. Мы друзья Ширл.

— Ширл?

— Ну да, Ширл. Уверен, вы ее знаете. Но только сейчас нам хотелось бы повидаться с Вэ Бэ.

Внезапно из стоявшего неподалеку большого черного фургона послышались крики: «Нет! Не трогай меня, чертов ублюдок! Убирайся отсюда!» Затем раздался пронзительный крик. Боковая дверь фургона распахнулась, и из нее вывалилась молодая женщина в одной футболке и трусиках. Вскочив, она бросилась бежать через поляну к дому‑прицепу. В дверном проеме черного фургона появился мужчина с широким кожаным ремнем в руке. Взявшись за ручку с внутренней стороны, он с грохотом захлопнул дверь.

— Это он? — поинтересовался Даймонд.

— Вы имеете в виду Вэ Бэ? — уточнила женщина, которую, судя по всему, больше удивил вопрос Питера, чем сцена, свидетелями которой они стали. — Нет, не он. Идите за мной.

Женщина двинулась вперед, Даймонд и Джули последовали за ней. Вскоре они снова углубились в лес, но буквально через несколько секунд вышли по тропинке на другую поляну. Там находился большой дом на колесах, причем совсем нестарый — судя по номерному знаку, ему вряд ли было более двух лет. На крыше Питер увидел тарелку спутникового телевидения.

— Подождите, — произнесла женщина и, остановившись перед дверью, тихонько постучала в нее костяшками пальцев.

Дверь распахнулась. На пороге возникла Ширл. Увидев позади женщины Даймонда и Джули, она в испуге поднесла ладонь к горлу, словно стараясь сдержать крик. Затем обернулась назад и что‑то сказала. Ей ответил мужской голос.

— Ладно, вы можете войти, — промолвила она недовольным тоном. Видимо, ее недовольство было вызвано тем, что ей приказали уйти.

Вэ Бэ, демонстрируя вполне приличные манеры, встал, чтобы поздороваться с неожиданными гостями. Хозяин не был создан для жизни на колесах — его голова практически уперлась в потолок, так что ему пришлось слегка пригнуться. Между тем Даймонд, которого никак нельзя было назвать миниатюрным мужчиной, войдя в фургон, мог стоять прямо без всяких помех. Говорил Вэ Бэ не как обычный бродяга.

— Пожалуйста, садитесь, — вежливо произнес он. — Итак, насколько я понимаю, вы хотите кое‑что выяснить по поводу шведки, которую несколько лет назад убили в Бате.

— Да, — кивнул Даймонд. — Кстати, Ширл неплохо поработала для вас. При желании она могла бы сделать карьеру в полиции.

— Вряд ли, — возразил Вэ Бэ. — Я не посылал ее к вам.

— Значит, она действовала по своей инициативе?

— Верно. Ох, уж эти женщины. Трудно с ними.

Узнать Вэ Бэ было непросто. На фото, которое имелось у Даймонда, он был побрит налысо. Теперь же отрастил волосы, и они были подстрижены так искусно, что Вэ Бэ неплохо смотрелся бы в ролике с рекламой мартини. Черный свитер, джинсы и дизайнерские кроссовки вполне можно было бы демонстрировать с обложки мужского журнала «Джи‑Кью». Новый Вэ Бэ был настоящим щеголем с обезоруживающей улыбкой на губах. Экстремальный стиль полностью исчез из его внешнего облика, а поведение перестало быть угрожающим. Единственное, что Вэ Бэ был не в силах изменить, — амблиопия левого глаза, которую зафиксировал объектив фотоаппарата Прю Шортер. В целом же, если сравнивать Вэ Бэ нынешнего и Вэ Бэ четырехлетней давности, изменения казались настолько разительными, что их можно было приравнять к превращению гусеницы в бабочку.

Дом на колесах, где он проживал, был новым, превосходно оборудованным и обставленным со вкусом. Даймонд подумал, что перед ним, возможно, продавец наркотиков, который пытается дистанцироваться от тех, кто употребляет распространяемое им зелье. Это была хорошо знакомая Питеру история. Сначала дилер тесно общается со своими потенциальными клиентами, одевается и ведет себя как они. Затем, разбогатев, резко меняется. Между тем несчастные, кого он подсадил на наркотики, остаются в полной зависимости от него. Даже если бы он носил шляпу‑котелок и брюки в полоску, они все равно покупали бы у него отраву.

— Вэ Бэ — ваши инициалы? — поинтересовался Даймонд, осторожно опустившись на невысокую скамейку. Он тоже решил быть с хозяином дома на колесах максимально вежливым, подумав, что, в конце концов, борьба с распространением наркотиков — не его забота.

— Нет, просто прозвище, — пояснил хозяин. — Я получил его за патриотизм, поскольку в свое время держал бульдога, у которого шкура была выкрашена в цвета британского флага. Вэ Бэ — сокращение от «Великобритания». Вам чаю или кофе?

Питер и Джули не ожидали, что им предложат угощение, но это вполне соответствовало новому облику Вэ Бэ.

— Мне чаю, — ответил Даймонд.

— И мне, — сказала Джули.

— А как ваше настоящее имя?

— Вэ Бэ. Я охотно откликаюсь на него. Когда‑то у меня имелись прозвища похуже, так что я остановился на этом.

Даймонд решил, что пора переходить к делу.

— Когда я занимался расследованием убийства Бритт Стрэнд, мы с вами не встречались, — произнес он.

— Для этого не было причин, — парировал Вэ Бэ, повернувшись к Питеру спиной, чтобы поставить чайник.

— Если не считать того, что в течение нескольких недель, предшествовавших смерти мисс Стрэнд, вы неоднократно встречались с ней. А мы между тем пытались опросить всех ее знакомых.

— Да, я действительно встречался с ней, — признал Вэ Бэ, снова поворачиваясь к Даймонду и Джули лицом. — Но, помнится, встречался и с сотнями других людей. Как и Бритт.

— Мы старались поговорить со всеми, с кем она контактировала. Однако побеседовать с вами тогда не получилось.

— Наверное, вас очень расстроило то, что вам так и не удалось найти настоящего убийцу, — сочувственно улыбнулся Вэ Бэ. — Но теперь это вряд ли возможно. Слишком много времени прошло.

— А мы все же попробуем.

— Человеческая память ненадежна.

— Ничего, мы ее простимулируем.

— Ну что ж, удачи вам.

Слушая Вэ Бэ, Даймонд думал о том, что, пожалуй, его собеседник слишком старается показать себя гостеприимным хозяином. В доме на колесах вполне могли быть спрятаны наркотики. Подчеркнутая вежливость Вэ Бэ могла объясняться именно этим. Однако нельзя было исключать и того, что она как‑то связана с возобновлением расследования убийства Бритт.

— Расскажите нам, пожалуйста, как вы познакомились с Бритт Стрэнд.

— Она меня разыскивала и в конце концов нашла. Это было летом, а осенью того же года ее убили. Мне рассказали, что какая‑то блондинка расспрашивала обо мне бродяг рядом с киоском с минеральной водой. Я был уверен, что речь идет о какой‑нибудь ищейке из службы социального обеспечения, и затаился. Но Бритт все же вышла на меня. Я тогда жил в заброшенном доме на Трим‑стрит. Однажды она, стоя на углу, дождалась момента, когда я проходил мимо. Кажется, я был с ней очень груб, но она все никак от меня не отставала.

— Бритт объяснила вам, что ей нужно?

— Да, причем сразу. Назвалась журналисткой и сказала, что пишет статью про Трим‑стрит. Показала свою пресс‑карту. Но я на все это не повелся. Мне не хотелось, чтобы обо мне писали таблоиды.

— Она работала не на таблоиды.

— А вы сами поверили бы словам репортера? — усмехнулся Вэ Бэ, опуская в три чашки пакетики с чаем. — Бритт настаивала на своем, говорила, что собирается писать не лично обо мне, а о нашем поселении в пустующем доме. Но когда вы незаконно вселяетесь куда‑то, реклама нужна вам не больше, чем индейцы полковнику Кастеру. Я так ей и сказал. А она предложила мне пятьдесят фунтов за право написать эксклюзивный репортаж с фотографиями и пообещала, что ни одно имя в нем не будет упомянуто. Добавила, что статью опубликуют не ранее чем через шесть месяцев, и к тому же появится она только в элитных журналах, издающихся за границей. Должен признать, Бритт заинтриговала меня. Я не мог понять, кого в Америке или во Франции может заинтересовать статья о кучке бродяг, живущих в заброшенном доме в таком городишке, как Бат.

— А вы ее об этом спрашивали?

— Вообще‑то нет.

— Вы клюнули на пятьдесят фунтов?

Вэ Бэ улыбнулся:

— В то время для меня это была приличная сумма. Эта блондинка была прямо‑таки набита деньгами. Одевалась дорого. Помню, первая моя мысль — что‑то она слишком шикарно выглядит для социального работника. Когда Бритт сунула мне бумажку в десять фунтов только ради того, чтобы я пришел на следующую встречу, я ее взял.

— Значит, вы решили вступить с ней в переговоры?

— Я бы не назвал это так. Мы с ней просто встретились еще пару раз в парке Виктория.

— По предварительной договоренности?

— Естественно.

— А почему в парке? Почему не рядом с кладбищем, что у аббатства, где обычно собираются люди?

— В парке мы могли пообщаться не на глазах у всех.

— Вы не хотели, чтобы другие участники незаконного поселения знали о вашей сделке с Бритт?

— Я этого не говорил.

— Но имели это в виду.

Вэ Бэ снова отвернулся — на сей раз, чтобы посмотреть, не вскипел ли чайник, хотя Питеру показалось, что он просто тянет время.

— Это было летом 1990 года? — спросил Даймонд, не желая давать собеседнику передышку.

— В сентябре, — ответил Вэ Бэ, продолжая стоять к Питеру и Джули спиной. — Но погода была еще хорошая. Мы с блондинкой сидели на траве и беседовали.

— Бритт села на траву рядом с вами? — с удивлением уточнил Даймонд. — Ей нравились грубые, неухоженные мужчины?

Обернувшись, Вэ Бэ уставился на него ничего не выражающим взглядом. Даймонд сообразил, что допустил бестактность. Стараясь смягчить возникшую неловкость, он повернулся к Джули и сказал:

— Надеюсь, вы не феминистка? — Затем снова обратился к Вэ Бэ: — Давайте говорить прямо. Бритт была очень привлекательной женщиной. Она просила вас об услуге. И вы рассказываете мне, что сидели вдвоем на траве в парке Виктория и беседовали? Вы только что намекнули, что этот парк — укромное место.

— Верно — по сравнению с кладбищем при аббатстве. Вы что же, мистер Даймонд, считаете, что у нас с Бритт возникла любовная связь? Нет, мы с ней не были любовниками. Не стану отрицать, что мы немного пообнимались — устоять было трудно, она действительно была красивой женщиной. Но и только. Все же парк Виктория не вполне подходящее место для занятий сексом.

— Вы такой робкий?

— В половом акте обычно участвуют двое.

— Робкой была Бритт?

— Она была классная.

— Значит, Бритт сумела настоять на своем, а вы нет? — предположил Даймонд после паузы.

— Хотите сказать, что она меня поимела? — Вэ Бэ рассмеялся. — Бритт получила то, что желала.

— Она вас поимела, как вы выразились? Но ведь пятьдесят фунтов остались у вас.

— Я заработал каждый пенни из этой суммы. Мне пришлось уговаривать других ребят, живших в доме на Трим‑стрит, позировать жирной тетке‑фотографу, чтобы она могла сделать свои идиотские снимки. Уломать остальных было нелегко. Они все получили свою долю.

— И что дальше?

— Однажды вечером Бритт пришла вместе со своей громадной подружкой, и та провела съемку. Извела целую кучу пленок.

— Некоторые фотографии мы видели, — кивнул Даймонд.

— А я нет. После фотосессии Бритт сразу и думать обо мне забыла. Вам с молоком или без?

После того как Вэ Бэ поставил перед гостями чашки с чаем, Даймонд снова взял инициативу в свои руки.

— Я правильно понимаю, что у вас возникло желание повидаться с ней снова? — спросил он.

— Бритт любила крутить динамо, — невозмутимо заметил Вэ Бэ. — Обвела меня вокруг пальца, но я уверен, что то же самое она делала и с другими, причем много раз.

— А вы пытались встретиться с ней? — продолжил гнуть свою линию Даймонд, уверенный в том, что Бритт Стрэнд серьезно задела самолюбие своего знакомого.

Прежде чем ответить, Вэ Бэ какое‑то время молча размышлял, а затем произнес:

— Да, я предпринял пару попыток увидеться с ней. Мне удалось выяснить, что она жила в Ларкхолле. Я нашел ее фамилию в телефонном справочнике. У журналистов ведь обычно есть телефон, ведь так? Несколько раз я пробовал позвонить ей, но всякий раз натыкался на автоответчик.

— Вы оставляли Бритт Стрэнд сообщения?

— Нет. Мне хотелось поговорить с ней лично.

— Злились на нее?

— Нет. Думал, что нравлюсь ей. Только после того, как Бритт убили, стало известно, что она водила за нос и других парней — рок‑музыканта, наездника и беднягу Маунтджоя.

— Итак, вы не смогли дозвониться до нее. Что вы предприняли?

— Пару раз я приходил туда, где она жила, но ее не оказывалось дома — или она просто мне не открывала. Во всяком случае, на звонок никто не откликался.

— Вспомните, когда именно это было.

Вэ Бэ пожал плечами:

— А вы бы смогли вспомнить такие детали через четыре года?

— Фотосессия на Трим‑стрит состоялась за десять дней до убийства, — подсказал Даймонд. — Вы говорите, что после нее заходили к Бритт, пытаясь застать ее дома, пару раз. Это было днем?

— Днем я действительно заходил дважды. И еще один раз — ночью.

— Ночью?

Вэ Бэ вздохнул так, словно разговор ему сильно наскучил.

— Однажды один из наших людей из поселения на Трим‑стрит находился на Куинн‑сквер с приятелями. У них была бутылка сидра. Вдруг они увидели Бритт с каким‑то типом. Они входили во французский ресторан — «Божоле», кажется. Эти парни знали, что я неравнодушен к Бритт. Вернувшись на Трим‑стрит, они начали надо мной смеяться.

— Вероятно, это было… — начала Джули, но Даймонд взглядом прервал ее.

— Ну да, это происходило в тот вечер, когда ее убили, — произнес Вэ Бэ. — Бритт была с Маунтджоем.

— А откуда вы знаете, что это был именно Маунтджой? — поинтересовался Даймонд.

— Подождите, я еще не закончил. Парни, что их видели, начали меня подначивать, мол, тот, с кем была Бритт, какой‑то старый слизняк. Вскоре я вышел на улицу, сказав, что мне нужно погулять с псом. Вы, конечно, понимаете, куда именно я направился. Ресторан находится рядом с Трим‑стрит. Мне хотелось убедиться, что это правда. Я был не в лучшем настроении и собирался закатить Бритт сцену. Но ее в ресторане не оказалось. Какое‑то время я бродил вокруг этого самого «Божоле» словно неприкаянный. Когда наконец пришел в себя, было уже поздно. С того момента, как мои приятели рассказали мне, что видели Бритт с каким‑то мужчиной, прошло часа два. В ресторане убирали со столов. Я чувствовал себя обманутым. Мне хотелось точно знать, действительно ли Бритт закрутила с кем‑то другим. И я направился в Ларкхолл, где она жила. Просто чтобы кое в чем убедиться, понимаете?

— Да, — кивнул Даймонд. — И что было дальше?

— До Ларкхолла от ресторана примерно миля, так что по дороге я немного успокоился. Но меня все же грызло любопытство. Когда я оказался у нужного дома…

— В какое время это происходило?

— В то время я не носил часы.

— До полуночи?

— Думаю, часов в одиннадцать. Наверху горел свет, но я не был уверен, что это окна квартиры Бритт. Мне был известен только номер дома. Я присел на какую‑то ограду на противоположной стороне улицы и стал ждать. Вскоре на первом этаже зажегся свет, и из дома вышел какой‑то тип. Я уверен, что это был Маунтджой. Я видел его фотографии в газетах.

Даймонду едва хватило сил, чтобы сдержать охватившее его возбуждение. Если то, что говорил Вэ Бэ, являлось правдой, его показания давали основания взглянуть на дело об убийстве Бритт Стрэнд под иным углом зрения.

— Кто‑нибудь провожал этого мужчину до двери?

— Ну да, она сама. Я ее ясно видел.

— Вы имеете в виду Бритт?

— А кого же еще?

— Уверены?

— На сто процентов.

— Как она была одета?

— В юбке и какой‑то блузке, застегнутой до самого горла. Помню, меня это тогда удивило. Более того, не было ни прощальных объятий, ни поцелуев — ничего. Они даже парой слов не перекинулись. Как только он шагнул за порог, Бритт сразу закрыла дверь, еще до того, как он дошел до калитки. И он ни разу не оглянулся. Выйдя на улицу, он зашагал в сторону окраины города. В общем, он ее не убивал. В общем, вы посадили невиновного, мистер Даймонд.

— А вы, значит, утаили от полиции важную информацию, — мгновенно огрызнулся Питер. — Почему не пришли в участок и не сообщили о том, что видели?

— Кто, я? Да вы шутите. Убийство просто повесили бы на меня, вот и все. И я бы уже четыре года мотал срок в Олбани. Ну как же — я ведь находился в Ларкхолле в ночь убийства. И мотив у меня имелся, и возможность расправиться с Бритт тоже. А по поводу всего остального никто бы не стал заморачиваться.

— И что же, интересно, с тех пор изменилось? Почему сообщаете мне обо всем этом сейчас?

— Сейчас, мистер Даймонд, вы сидите в моем передвижном доме и задаете мне вопросы, касающиеся убийства. Мне приходится защищаться.

— Верно. Иначе откуда мы будем знать, что вы не зашли в дом и не убили Бритт?

— Преступление совершил кто‑то другой.

— Сказать можно что угодно.

— Но я кое‑кого видел.

У Даймонда резко участился пульс.

На сей раз, прежде чем продолжить, Вэ Бэ сделал долгую паузу, видимо, понимая, что теперь ему следует тщательно подбирать слова.

— После того как Маунджой ушел, я хотел зайти к Бритт. Чувствовал обиду из‑за того, что она меня бесцеремонно использовала, а затем, когда стал не нужен, прервала со мной всякие отношения. Я просто хотел цивилизованно обсудить с ней эту проблему.

Последняя фраза прозвучала не слишком убедительно, но Даймонд, чтобы не смущать собеседника, промолчал.

— Так вот, — продолжил Вэ Бэ, — меня удивило, как решительно она указала Маунтджою на дверь. Впечатление было такое, словно он оскорбил ее мамашу, или пнул любимого кота, или сделал нечто подобное. Я постоял немного на улице, размышляя, как мне лучше поступить — постучать в дверь дома, где жила Бритт, или перенести свой визит на другой день. Наверное, я глубоко задумался, потому что не сразу заметил еще одного типа, идущего по улице. Я не видел, откуда он появился. Помню, он был не очень молодой. Открыв калитку, он приблизился к входной двери с таким хозяйским видом, точно дом принадлежал ему. Вынул из кармана ключ и вошел внутрь.

— У него был ключ от входной двери? Расскажите подробно, как он выглядел.

— Я видел его со спины, да и то секунд десять. Средних лет, худой, невысокий. В плаще и кепке.

— А это не мог быть Маунтджой, который по каким‑то причинам вернулся?

— Нет. Маунтджой крупнее и одет был по‑другому.

— У человека, которого вы видели, было что‑нибудь в руках? Например, букет цветов?

— Цветов я не заметил.

— Конкретно я говорю о розах.

Вэ Бэ покачал головой.

— И что было потом? — спросил Даймонд.

— После того как этот тип вошел в дом, желание повидаться с Бритт у меня пропало. Если бы я постучал в дверь, наверняка открыл бы он и поднял шум, а скандала мне не хотелось.

— Значит, вы решили, что это домовладелец?

— Да.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что не хотели скандала?

Вэ Бэ весело улыбнулся:

— Если бы он начал на меня наезжать, я мог бы ему врезать.

— А после этого, надо полагать, цивилизованный разговор с Бритт не получился бы?

— Да. Про убийство я позднее прочитал в газетах. Из них же узнал, что хозяева дома находились на Канарах, а когда вернулись, обнаружили труп. Получается, тот тип, которого я видел, не мог быть домовладельцем, верно?

Даймонд не ответил, понимая, что это вопрос риторический. Мысленно он в этот момент уже был в ином месте и задавал вопросы совсем другому человеку. Однако он выяснил у Вэ Бэ, отправился ли тот после всего случившегося прямиком на Трим‑стрит, в заброшенное здание, где проживал вместе с бродягами. Затем он попытался составить подробный словесный портрет таинственного посетителя, но оказалось, что Вэ Бэ не может добавить ничего к тому, что уже сказал.

Когда они с Джули вышли из дома на колесах, Питер ощутил приступ дурноты. Показания Вэ Бэ стали для него страшным ударом. Если они подтвердятся, это будет означать, что четыре года назад он совершил чудовищную ошибку, отправив за решетку невиновного человека.

— Будет лучше, если за руль сядете вы, — сказал Даймонд, взглянув на Джули.

Фрэнк Уиггс работал телевизионным техником и жил на Морфорд‑стрит. Его квартира была расположена в одном из домов на склоне Лансдаун‑Хилл, представлявших собой архитектурные памятники Викторианской эпохи. Собираясь уходить, он крикнул жене Нине, что скоро вернется. Та ответила, что, если он не явится вовремя, она запрет дверь изнутри на засов. Это была их обычная пикировка перед уходом Фрэнка в паб «Свинья и скрипка» на Сарацин‑стрит. Нина давно перестала провожать мужа на работу.

Проверив карманы, чтобы убедиться, что у него есть хоть какая‑то наличность и сигареты, Фрэнк закрыл за собой входную дверь и быстро зашагал вниз по улице.

Оставшись в одиночестве на весь вечер, Нина и не думала грустить. Взяв в руки пульт от телевизора, она убрала звук, чтобы не слышать реплики участников какой‑то дурацкой викторины. Затем открыла выдвижной ящик буфета и достала оттуда коробку бельгийского шоколада, купленную днем в магазинчике на Пултни‑Бридж. Взяв из коробки конфету, женщина жадно разжевала ее, проглотила и сразу потянулась за второй. Открыв дверцу нижней секции буфета, в которую Фрэнк заглядывал лишь под Рождество, когда приезжали родственники, Нина Уиггс извлекла оттуда бутылку бренди. Ее муж пил только пиво.

Налив себе полбокала напитка, Нина поставила порцию бренди на поднос рядом с коробкой конфет, положила туда же мобильный телефон и отнесла поднос в ванную комнату. Там она поставила его на бачок унитаза. Затем налила в ванну горячей воды и плеснула туда ароматной пены. Завершив приготовления, перешагнула через бортик и, замурлыкав от блаженства, опустилась в воду по шею. Полежав неподвижно несколько секунд, Нина, вытянув обе руки, взяла в одну бокал с бренди, а в другую — телефон.

Через двадцать минут, оживленно беседуя со своей подругой Молли из Олдершота, Нина услышала донесшийся откуда‑то снизу шум, похожий на звон разбитого стекла. Сначала она подумала, что забыла закрыть дверцу буфета и кот, забравшись внутрь, опрокинул на пол бокал или стакан. Глупое животное уже отбило ручку у кубка из уотерфордского фарфорового сервиза, подаренного им с мужем на свадьбу тетушкой Мэйв. Но, если кот действительно расколотил что‑то из посуды, ущерб уже был нанесен, а четвероногий вредитель наверняка успел спрятаться, так что вылезать из ванны не имело смысла. Сделав лишь небольшую паузу, чтобы набрать в легкие воздуха, Нина принялась пересказывать подруге содержание французского фильма о пожилой богатой женщине, которая нанимала в качестве слуг молодых людей, а затем соблазняла их.

Вскоре Нина услышала скрип ступеней на лестнице. Но и это ее не насторожило, поскольку из‑за жара, исходившего от батарей центрального отопления, доски сильно пересыхали и нередко самопроизвольно издавали разнообразные звуки. Затем дверь ванной комнаты распахнулась, и на пороге возник мужчина. От неожиданности Нина прижала телефон к груди.

— Вы кто такой? Убирайтесь отсюда! — крикнула она.

— Лежите спокойно, и я вас не трону, — невозмутимо произнес незнакомец.

— Дорогая, по‑моему, в наш разговор кто‑то вклинился. Я слышу еще чей‑то голос, — заквакала из микрофона сотового аппарата Молли из Олдершота.

Нина погрузилась в воду как можно глубже, оставив на поверхности лишь рот, нос и глаза. Молли услышала в трубке странные шумы, после чего связь прервалась. Она еще двадцать минут пыталась дозвониться подруге, но безуспешно.

— Я сейчас позвоню в полицию, — пробормотала Нина, обращаясь к мужчине. Однако угроза на него не подействовала, поскольку телефон находился под водой.

Мужчина уставился на скорчившуюся в воде хозяйку. Ему было лет сорок, а насильники, как слышала Нина, обычно моложе. У незнакомца было худое лицо и темные глаза. Он так и не вошел в ванную комнату, а продолжал стоять на пороге.

— Думаю, вам лучше вылезти из воды, — сказал он.

«Черта с два», — подумала Нина. На крючке, привинченном к двери ванной изнутри, висел махровый купальный халат. Мужчина снял его и повесил на смеситель.

— Вот, наденьте это. У меня мало времени. Я Джон Маунтджой, и мне необходима помощь.

— Маунтджой? Тот самый, что сбежал из тюрьмы?

— Да. Из Олбани.

Нина изумленно ахнула.

— Теперь вы знаете, зачем я здесь, — произнес он.

— Вы от Дэнни? — прошептала женщина.

Мысленно Нина на мгновенье вернулась на десять лет назад, в тот вечер, когда она в последний раз видела Дэнни Буна. Это было за несколько часов до того, как его арестовали за убийство почтальона. Почти год Нина и Дэнни грабили филиалы почтовых отделений в графствах, расположенных к юго‑западу от Лондона. Из‑за прессы они приобрели немалую известность как Бонни из Бристоля и Клайд из Клифтона. В те времена Нина обладала стальными нервами, постоянно, как и ее напарник, носила с собой оружие и была готова в любое время применить его — хотя, пожалуй, не для того, чтобы убить, а просто напугать или ранить того, кто встанет у нее на пути. Действуя в тандеме, они сумели сколотить крупную сумму денег. Часть своей доли Нина потратила на покупку дома, в котором она сейчас жила. А потом Дэнни застрелил в Уорминстере почтового служащего, который очень некстати захотел стать героем. Приятель Нины не собирался убивать его, но объяснить это суду было невозможно. Нашлись свидетели, которые помогли полицейским составить фоторобот преступника. Благодаря этому блюстителям закона удалось найти Дэнни в своих архивах и установить его личность. Когда фото уже красовалось на первых страницах всех газет и ежеминутно демонстрировалось по телеканалам, он рискнул встретиться с Ниной в Шэм‑Касл. Был холодный, промозглый февральский вечер. Подельник пообещал Нине, что ничего не расскажет о ней полиции, и сдержал слово. Она ему — что навсегда покончит с криминалом, и тоже осталась верна своей клятве. Нина ни разу не навещала Дэнни в тюрьме.

После той последней встречи с Дэнни Буном Нина превратилась в образцовую законопослушную гражданку и оставалась таковой даже в ту длинную холодную зиму, когда и она сама, и Фрэнк остались без работы. Замуж за Фрэнка Нина вышла главным образом от тоски по своему бывшему подельнику — ну, и еще, пожалуй, чтобы сбить со следа полицию, которая продолжала разыскивать сообщницу Дэнни. Фрэнк не смог бы отличить автоматический пистолет от банана, но он появился в жизни Нины в переломный момент. Она ничего не рассказывала ему о своем прошлом.

— Дэнни хороший парень, — сказал Маунтджой.

— Вы его знаете?

— Немного. Мы с ним посещали уроки живописи в тюрьме. Послушайте, вы должны мне помочь. Мне нужна еда, одежда, одеяла, деньги. И еще я собираюсь позаимствовать вашу машину. Я сообщу вам, где потом вы сможете ее забрать. Давайте, вылезайте из ванны!

Нина смотрела на Маунтджоя с недоверием:

— Дэнни вас ко мне не посылал. Он бы никогда этого не сделал.

Он шагнул через порог в ванную комнату:

— Вы правы. Он никому ничего не рассказывал. Но я здесь. Я вас вычислил.

— Что?

Маунтджой протянул руку и дернул за рычажок, высвобождающий пробку. Вода в ванне стала убывать. Сняв с крючка халат, он протянул его хозяйке. Та завернулась в него и умудрилась встать, сохраняя достоинство. Перешагнув через бортик ванны, Нина, стараясь говорить спокойно, спросила:

— Какая именно одежда вам нужна?

— Женская. Полный комплект. Что‑нибудь теплое — брюки, свитер, нижнее белье.

— Значит, вы не один?

— Принесите мне все, и побыстрее.

— Но мой размер может не подойти.

— Пусть вас это не беспокоит.

Завязав на талии пояс халата, Нина прошла в их довольно тесную, общую с Фрэнком спальню и открыла гардероб.

— Думаю, вам лучше всего взять джинсы на резинке и свитер двойной вязки. Они на верхней полке.

Затем она извлекла из выдвижного ящика несколько пар трусов и пока не вскрытую упаковку с колготками.

— Если ваша женщина в бегах вместе с вами, ей, наверное, нелегко приходится. Можете брать все, что хотите, — сказала Нина, стараясь скрыть страх и чтобы ее голос звучал дружелюбно.

Нина была готова отдать Маунтджою всю одежду, лишь бы завоевать его расположение. Боязнь физической расправы немного отступила, но страх продолжал держать, словно в тисках. Нежданный гость знал о ее связи с Дэнни, а значит, мог сдать Нину полиции, которая быстро отправила бы ее за решетку за соучастие в убийстве. Она принялась лихорадочно перебирать вещи, с готовностью предлагая Маунтджою то одну, то другую.

— Ну как, этого достаточно? — спросила она через несколько минут. — Я могу собрать для вас еще один чемодан.

Кроме одежды, Маунтджой взял два одеяла, хранившиеся в сундуке у окна.

— Куда отправился тот мужчина, который недавно вышел отсюда? — спросил он.

— В паб.

Нина хотела добавить, что Фрэнк вернется домой только после закрытия заведения, да и то не сразу — чтобы, будучи навеселе, пройти через всю Брод‑стрит, ему требовалось немало времени. Но передумала и промолчала. Она мечтала, чтобы неожиданный посетитель убрался из ее дома как можно скорее.

Маунтджой подошел к окну и выглянул на улицу.

— Где вы держите свою машину?

Парковаться на проезжей части Морфорд‑стрит было запрещено.

— Позади дома есть гараж. Он не заперт.

— На чем ездите?

— На старом «Рено 8» зеленого цвета.

— Ключи?

— Внизу. Принести?

— Лучше возьмите чемодан. И без глупостей. Я буду у вас за спиной.

Спускаясь вниз, Нина увидела разбитое стекло в задней двери дома. Коврик для обуви был усыпан осколками. Значит, вот как Маунтджой проник в дом, подумала она. Сколько раз она говорила Фрэнку, что они слишком беспечны!

— Ключи от автомобиля! — потребовал Маунтджой.

В одной из комнат первого этажа Нина отыскала свою сумочку.

— Мне необходима какая‑нибудь еда, — напомнил Маунтджой.

В кухне Нина наполнила продуктами два контейнера, вынимая из холодильника все, что было готово к употреблению.

— Мужчина, который пошел в паб, ваш муж? — поинтересовался Маунтджой.

— Да, — ответила Нина.

— Вот как. Муж, значит.

— Я не стану ему ничего про вас рассказывать, — заверила Нина. — Он ничего не знает о моем прошлом.

— А Дэнни, полагаю, ничего не знает о нем, — отозвался Маунтджой и бросил на Нину неприязненный взгляд.

Она только что подтвердила обоснованность циничного убеждения подавляющего большинства заключенных в том, что их подруги очень быстро их забудут. Нина пожалела о своих словах.

— Вам придется как‑то объяснить отсутствие машины, — произнес Маунтджой.

— Муж ничего не заметит, — сказала Нина и, повинуясь жесту Маунтджоя, направилась к парадной двери дома, держа в руках контейнеры с продуктами. — Как там Дэнни?

— С ним все в порядке. Он крепкий парень.

— Он вам обо мне не рассказывал?

— Про ваше дело много писали в газетах. Я в то время жил здесь. Вас называли Бонни из Бристоля.

— Но мое имя никому не известно.

— И мне тоже. Я только знаю, где вы живете.

— Но откуда, если Дэнни вам ничего не говорил?

Маунтджой помедлил, словно не был уверен, что бывшая подруга Дэнни Буна заслуживает того, чтобы знать правду, а затем объяснил:

— В тюрьме были курсы для заключенных. Кто‑то, видимо, решил, что человека можно исправить с помощью образования. Я занимался живопистью, и Дэнни тоже. Единственная картина, которую он закончил, была написана акриловыми красками. Он работал над ней много месяцев. На ней изображена часть улицы. Дэнни нарисовал ее как смог — без учета законов перспективы. Просто красивые старинные домики, стоящие почти впритирку друг к другу на склоне крутого холма. Вдоль них установены металлические перила, сквозь которые на фасадах хорошо видны подвальные окошки. Все детали были прорисованы тщательно. У двух из домиков венецианские окна. Верхняя часть центральных проемов имеет полукруглую форму, вроде арки. В одном из окон видно женское лицо с грустными глазами. Правда, Дэнни не мастер рисовать людей.

— Это я?

Задав вопрос, Нина стиснула зубы, боясь расплакаться из‑за внезапно нахлынувших эмоций.

— Вот и я подумал, что это вы, — продолжил Маунтджой. — Знал, что вы с Дэнни орудовали где‑то в этих местах, а все улочки Бата мне хорошо известны. Дэнни, конечно, не бог весть какой художник. Пожалуй, его стиль знатоки живописи при желании могли бы назвать наивным примитивизмом. Но он старался как можно точнее передать детали — склон холма, окна, металлические перила перед домами, через которые видны отдушины подвалов, кованые оконные рамы в доме, где нет венецианских окон. Похоже, у него фотографическая память. Разумеется, подобных улиц в Бате немало — если бы не двери домов. На его картине они без ручек, без замков и без почтовых ящиков. Насколько мне известно, в Бате подобное можно увидеть лишь в одном месте — в нижней части Морфорд‑стрит. Вход в дома находится не с фасадной, а с задней стороны. Чтобы попасть внутрь, нужно пройти через арку.

Выслушав Маунтджоя, Нина не произнесла ни слова.

— Я думал, вы собираетесь мне помочь, — сказал Маунтджой, выждав немного.

Она послушно кивнула. Больше всего на свете ей хотелось одного — чтобы он наконец ушел.

Маунтджой позвенел ключами от автомобиля.

— Машину я оставлю на стоянке на станции, — произнес он. — Завтра утром вы сможете забрать ее. Кстати, у меня к вам еще одно дело.

— Какое?

— Когда вы с Дэнни грабили филиалы почтовых отделений, оба были вооружены. Куда вы дели свой ствол?

— Я от него избавилась.

Лицо Маунтджоя приобрело жесткое выражение.

— Полагаю, вы спрятали его в надежном месте.

— Я говорю правду.

— Лживая дура. У меня была жена, она тоже мне врала. Знаешь, что я с ней сделал?

Нина покачала головой.

Маунджой был прав. Оружие находилось в доме — в гостиной, под полом, прикрытое неприбитой доской, ковром и бронзовым цветочным горшком. В свое время Нина решила, что спрятать его будет безопаснее, чем выбросить — оружие могли найти и, проведя экспертизу, связать с ней и преступлениями, в которых она являлась соучастницей. До этой минуты ее замысел вполне себя оправдывал.

— Я выбросила ствол в реку, — пробормотала она.

— Ну‑ка, иди сюда! — поманил ее Маунтджой.

У Питера Даймонда имелись недостатки. Возможно, у него их было больше, чем у большинства других людей. Но скрытность не входила в их число. Сейчас ему срочно требовалось с кем‑то поговорить. Его самооценка только что не просто рухнула, а разбилась вдребезги. Несколько лет назад он совершил катастрофическую ошибку — если только Вэ Бэ рассказал правду о том, что видел, стоя в роковую ночь у дома Бритт Стрэнд. И из‑за этой ошибки убийца избежал наказания.

Когда Даймонд и Джули шли через лес обратно к дороге, Питера буквально распирало от желания покаяться. Однако ситуация была неподходящей для исповеди. Быстро темнело, и внимание Даймонда и его помощницы было направлено на то, чтобы не заблудиться и не вывихнуть лодыжку, наткнувшись на выступающий из земли узловатый корень. Что же касается соображений по поводу того, кем мог быть мужчина, которого Вэ Бэ видел входящим в дом, где жила Бритт, то ими тоже правильнее было обменяться в машине.

— Думаю, это Уинстон Биллингтон, — произнес Питер, с трудом натягивая ремень безопасности на свой внушительных размеров живот. — Кто еще это мог быть в такое время суток, как не домовладелец?

— Вы закрываете обзор, — пожаловалась Джули. — Мне нужно развернуться.

— Валяйте, вокруг все чисто.

Когда маневр был закончен, Питер наклонился к Джули так низко, что поля его фетровой шляпы едва не коснулись ее волос.

— Ну, что скажете? — промолвил он.

— Я полагала, что у мистера Биллингтона есть алиби. Ведь он находился на Тенерифе вместе с женой и вернулся после убийства.

— Но разве мы проверяли его алиби? — Даймонд отстранился и с силой ударил себя кулаком по бедру. — Мы ведь в свое время не проверили его!

— Я не занималась расследованием.

— У нас имелись показания супругов Биллингтон, что они вернулись через два дня после преступления и обнаружили труп. Вот отсюда все и пошло наперекосяк. Я не удосужился проверить дату, номер рейса, время его прибытия. Даже не позвонил в отель и не выяснил, когда Биллингтоны из него съехали. Почему так случилось? Наверное, вы думаете, что с моей стороны это была небрежность. Соглашусь с вами. Но Биллингтон не входил в число тех, кто, по нашему мнению, мог совершить убийство.

— Вы хотите сказать, что его не включили в круг подозреваемых?

— Да. Надо же — такой грубый прокол!

— Но какой у него мог быть мотив?

— Например, гнев — из‑за того, что Бритт отказалась вступить с ним в связь. Маркус Мартин говорил, что Биллингтон симпатизировал Бритт.

— Дарил ей цветы и шоколадки.

Даймонд кивнул:

— Кстати, вот вам и объяснение такой детали, как розы.

— Миссис Биллингтон особо подчеркнула, что те розы были не из их сада, — напомнила Джули.

— Это очевидно для любого человека, который когда‑либо занимался выращиванием роз, — заметил Даймонд с таким видом, словно был опытным садовником, постоянно носящим во внутреннем кармане ножницы для подрезки стеблей. Знала бы Джули, что все свои познания в области садоводства он почерпнул из разговора с миссис Биллингтон! — Цветы импортные, приобретенные у флориста. И еще один важный момент: мистер Биллингтон, насколько нам известно, был единственным поклонником Бритт, имевшим обыкновение выражать свои чувства с помощью букетов.

Перед виадуком Джули свернула налево, в сторону Брасснокера, и включила пониженную передачу. «Эскорт» с ревом двинулся под уклон.

— И все же кое‑что кажется мне странным, — сказала она. — Вы считаете, что Биллингтон мог совершить убийство в собственном доме и потом сам сообщить в полицию об обнаружении трупа?

— Да. И это со стороны преступника тонкий ход. Глупо пытаться вынести тело из дома и сбросить где‑то на улице. Избавляться от трупов — сложное дело. Они плохо горят, в воде всегда рано или поздно всплывают. А чтобы выкопать могилу, нужны время, физическая сила и кое‑какие навыки. Нет, похоже, Биллингтон четыре года назад действительно сумел выйти сухим из воды, а я совершил грубую ошибку.

— Мне кажется, вы уже пришли к определенным выводам.

— Нет. — Питер бросил на Джули сердитый взгляд. — Я просто анализирую разные возможности. Поведение жены Биллингтона было весьма показательным. Жаль, что вы не присутствовали при моем разговоре с ней. Кстати, где вы находились?

— Вы же приказали мне опросить бродяг и втереться к ним в доверие, — напомнила Джули.

Машина, спустившись к подножию холма, начала набирать скорость.

— Странную вы себе выбрали компанию, — пошутил Даймонд, чтобы скрыть смущение. — Видите ли, у меня возникло ощущение, будто миссис Биллингтон не хотела, чтобы я встретился и побеседовал с ее мужем. Похоже, она его прикрывала, причем не из любви или супружеской солидарности. Она говорила о нем холодно, с оттенком презрения. «От Уинстона вы ничего не добьетесь» — кажется, так она сказала. И вид у нее при этом был такой, словно ее саму он чем‑то сильно разочаровал.

— Какой он, этот мистер Биллингтон? Вы опрашивали его во время первого расследования?

— Я опрашивал одновременно обоих супругов, и говорила в основном миссис Биллингтон. Что же касается ее мужа, то он выглядел обыкновенно — тихий, застенчивый, немолодой уже мужчина, каких множество.

— Ну и как вы все это представляете? — поинтересовалась Джули, когда «Эскорт», приближаясь к Бату, опять покатил под гору.

— В свете того, что убийство мог совершить Биллингтон? Ну, смотрите: мужчина в возрасте пытается добиться благосклонности молодой, красивой женщины, снимающей квартиру в его доме. Она, будучи далеко не монашкой, не включает его в число своих фаворитов, хотя он пытается привлечь ее внимание с помощью небольших подарков — шоколада и цветов. Биллингтон возвращается с Тенерифе чуть раньше, чем предполагалось, по причине какого‑то срочного семейного дела или аврала на работе. В конце концов, повод придумать не так уж трудно. Жена остается на заграничном курорте и должна вернуться домой через день или два после супруга. Вот вам та самая возможность, которой Биллингтон долго ждал. Он остается в доме наедине с Бритт как минимум на целую ночь. В аэропорту покупает букет из дюжины красных роз и приезжает домой в районе одиннадцати часов вечера.

— Розы? В аэропорту?

— Во всех аэропортах торгуют цветами.

— Вэ Бэ не говорил, что у человека, которого он видел, был в руке букет, — заметила Джули.

— Биллингтон мог прятать его под плащом. Ему не хотелось, чтобы соседи увидели его с цветами в руках, да и Бритт он желал сделать сюрприз.

— Значит, он рассчитывал, что при виде дюжины роз она растает? — В голосе Джули прозвучали скептические нотки.

— На женщин подобное действует.

— Звучит так, словно вы говорите, основываясь на личном опыте.

— При чем здесь я? Мы говорим о Биллингтоне. Итак, он идет в квартиру Бритт, но та его отшивает. Биллингтон выходит из себя и наносит ей несколько ударов ножом, а потом запихивает ей в рот бутоны роз.

— И оставляет труп в квартире? На два дня?

— Разумеется. Но Биллингтон не может околачиваться где‑то поблизости. Поэтому он куда‑то уезжает, чтобы появиться дома через пару дней и сделать вид, будто приехал с Тенерифе вместе с женой. Конечно, ему пришлось договориться с ней, чтобы она подтвердила его алиби.

— Укрывательство преступника?

— Это случается довольно часто. Жены, готовые выдать своих супругов и отправить их за решетку, встречаются редко, Джули. У жены в таких случаях всегда присутствует сомнение. Ей трудно поверить, что ее муж — убийца. К тому же она лично заинтересована в том, чтобы супруг оказался невиновным. Вот она и готова ухватиться за любую соломинку и поверить, что так оно и есть. Быть женой убийцы, на которую все косо смотрят и за кем охотятся журналисты, — перспектива не из приятных. Я уверен, что миссис Билингтон в сложившейся ситуации предпочла обеспечить своему супругу алиби. Кстати, допускаю, что поначалу она верила в его невиновность. Но сейчас, четыре года спустя, у нее иное мнение на сей счет. Разумеется, она не станет его выдавать. Но при этом миссис Биллингтон настолько презирает мужа, что даже не может это скрыть. Жаль, что вы с ней не поговорили.

— Гораздо интереснее было бы побеседовать с мистером Биллингтоном.

— Встреча с ним у меня уже запланирована.

— На какое время?

— Не волнуйтесь, перекусить мы успеем. Если на следующем перекрестке повернете направо, там будет паб, в котором ко мне всегда хорошо относились.

Увы, Даймонда ждало разочарование. Заведение оказалось совсем не таким, каким он его помнил. Во‑первых, весь зал был заставлен столами, покрытыми красными скатертями, на которых уже разложили приборы. Во‑вторых, повсюду красовались искусственные цветы в горшках. И официантка огорошила Питера вопросом, зарезервирован ли у них с Джули столик.

— Вообще‑то, если я правильно понимаю, это паб, — язвительно сказал Даймонд. — А значит, мы можем просто выпить и закусить, не заказывая столик.

— Разумеется, вы можете выпить у барной стойки. Но закусок там не подают — только чипсы и жареный арахис.

После того как Даймонд высказал официантке все, что он думает о чипсах и жареном арахисе, они с Джули поехали в другой бар, который инспектору Харгривз не раз приходилось посещать в последнее время. Там в зале горел камин. Резервивать место за столиком было необязательно, но меню посетителям швыряла неприветливая официантка в не слишком чистом переднике. В общем, Питер и Джули предпочли остаться у барной стойки и заказать пиво и печеный картофель в мундире.

Когда им подали заказ, Даймонд все еще возмущался по поводу чипсов и жареного арахиса.

— Ноги моей больше не будет в том пабе!

— В подобных местах в вечернее время клиентура меняется, — пояснила Джули. — Вечером большинство заведений из пабов превращаются в рестораны. Это выгоднее.

— Я понимаю, все меняется, — буркнул Даймонд. — По Бату это хорошо видно. Была в городе симпатичная кофейня, оригинальная — ее закрыли. А «Оуэн»? Был такой универмаг на Столл‑стрит — я там покупал себе рубашки и носки. Так и его больше нет! И что же я вижу на его месте? Магазин под названием «Уолт Дисней». Но ведь это же американское название! Дальше располагался торговый центр «Вулворт». Так вот, он тоже исчез. Исчез, понимаете?! Одно из моих самых ранних детских воспоминаний связано с тем, как я потерялся в «Вулворте». Это было не в Бате, нет. В другом городе. «Вули» — это, если хотите, частичка нашего культурного наследия.

— Но это же тоже американская сеть, — возразила инспектор Харгривз. — Если уж говорить о «Вулворте».

— Знаю! — раздраженно бросил Даймонд и тут же, следуя ходу собственных мыслей, уследить за которым Джули была не в состоянии, поинтересовался: — Здесь есть телефон? Пока нам не принесли еду, хочу позвонить жене.

В их полуподвальной квартире в Западном Кенсингтоне Стефани, супруга Даймонда, смотрела австралийский сериал.

— Я уж думала, ты про меня окончательно забыл, — сказала она. — Ну, как дела? Хотя бы сегодня вечером я тебя увижу?

— Сомневаюсь. Наверное, завтра. Похоже, я вот‑вот раскрою это дело.

— Значит, до сих пор оно оставалось нераскрытым, — произнесла Стефани, не подозревая, насколько болезненной окажется для супруга ее реплика. — Эй, ты меня слышишь? Надеюсь, твои бывшие коллеги оценят, на какие жертвы ты пошел, чтобы оказать им помощь?

— Я тоже надеюсь!

— Между прочим, сегодня мне буквально оборвали телефон. Все хотят знать, почему ты два дня отсутствуешь на работе. А я и объяснить ничего не могу, кроме того что ты внезапно куда‑то уехал.

— Ты могла бы сказать, что за мной пришли полицейские и увезли меня в неизестном направлении.

— Вот как?

— Шутка.

— Кстати, о шутках. Похоже, ты действительно мог бы неплохо зарабатывать в качестве натурщика в школе живописи.

На сей раз смех Даймонда тоже был фальшивым, но менее убедительным. Он только недавно осознал, насколько приятно ему заниматься привычной полицейской работой — даже если речь шла об исправлении своих прежних ошибок.

— Может, задержишься в Бате подольше? — внезапно предложила Стефани, которая хорошо знала своего мужа и улавливала его интонации. — Вдруг твои бывшие коллеги одумаются и попросят тебя вернуться? Может, тебе все же удастся поладить с тем типом, с которым ты вечно был на ножах? Кажется, его звали Тотт?

— Знаешь, меня сегодня утром укусили.

— Кто? Тотт?

— Нет, пчела. В палец.

— Ну, это не страшно.

— Что?

— Я говорю, ты в порядке? Место укуса обработал чем‑нибудь?

— Да. Думаю, останусь в живых.

— Я ведь предупреждала, чтобы ты не совал руки куда попало.

После короткого обмена колкостями, несколько двусмысленными и даже фривольными, Даймонд повесил трубку. Когда он вернулся к столику, настроение у него улучшилось.

— А вам никому не надо позвонить? — спросил он у терпеливо ожидавшей его Джули.

Она покачала головой. Даймонда это огорчило, потому что Джули носила на пальце обручальное кольцо.

— Вы что, развелись? — спросил он.

Она улыбнулась:

— Нет. Просто муж сейчас на работе. Он тоже полицейский.

В это время принесли печеный картофель. Рискуя обжечься, Питер потрогал хрустящую корочку, затем ковырнул вилкой одну картофелину и положил кусочек в рот.

— Я люблю, когда ее запекают в духовке, а не в микроволновке, — заявил он. — Но вкус, в общем, неплохой. Хорошо приготовленный картофель даст сто очков вперед и пасте, и рису, и чему угодно. Помню, однажды кто‑то сказал мне, что, если бы ему пришлось всю жизнь питаться только чем‑нибудь одним, он выбрал бы картофель. В нем есть все питательные вещества, необходимые человеку. И к тому же от него не толстеют.

— Зато толстеют от масла, — заметила Джули, указав Питеру на желтые потеки, которыми сочились разрезанные пополам картофелины.

— Не надо читать мне лекций по диетологии, — заявил Даймонд, словно не он только что сам затеял разговор о питательных свойствах картофеля. — В любом случае это лучше, чем есть чипсы. Когда я был помоложе, я грыз их постоянно. Правда, тогда я сжигал лишние калории, играя в регби.

— Вы играли в регби?

— Да.

— За какую команду?

— За «Централов».

— То есть за «Центральную полицию»? Но ведь это очень хорошая команда!

— Была когда‑то. Сейчас она болтается где‑то в пятом дивизионе южной лиги. — Даймонд положил на половинку печеной картофелины немного измельченной ветчины, откусил, пожевал. — Вот то, что мне было нужно. Хотите историю из моего спортивного прошлого? В середине семидесятых мы должны были играть в кубковом матче с одной валлийской командой — кажется, «Суонси». У нас в команде был один южноафриканец. Его включили в состав временно, на полгода — он работал у нас инструктором‑кинологом, дрессировал собак. Огромный был мужчина и к тому же прекрасный спортсмен. Он там у себя, в Южной Африке, постоянно играл в регби. Звали его Брюс, а вот фамилию забыл. Она была какая‑то чудная — у них там, в Южной Африке, слова частенько читаются не так, как пишутся. В общем, мы ехали на игру в Уэльс на «Форде» вчетвером — тогда автобусов у команд не было, каждый добирался на матч как мог.

— И Брюс находился с вами?

— Да. Причем это был его первый матч. Он считал, что уровень игры в Южной Африке гораздо выше, и ему не терпелось показать нам, какой он мастер. А наши ребята обожали розыгрыши. Когда мы уже были неподалеку от Уэльса, одному из парней пришла в голову идея спросить у него, взял ли он с собой паспорт. Видели бы вы его лицо. Он, естественно, сказал, что паспорт ему не понадобится. Ну а мы давай его подначивать, рассказывать про то, какие строгости у валлийцев на границе и что сегодня участвовать в игре ему наверняка не придется. Кто‑то предложил высадить Брюса на английской стороне Северн‑Бридж, а потом подобрать на обратном пути. Он страшно занервничал.

Потом один из наших говорит — мол, давайте запихнем Брюса в багажник и прикроем его трико и прочим тряпьем и так перевезем через границу. Он очень обрадовался такому решению. Когда мы остановились перед самой границей, надо было видеть, как этот Брюс забрался в багажник и пытался улечься так, чтобы его не было видно.

— Господи!

— В общем, мы захлопнули багажник, пересекли границу и остановили машину прямо за пунктом пропуска. Затем вышли и принялись стучать по крыше машины, словно это злые пограничники ищут контрабанду.

— Но потом‑то вы его выпустили?

— Только после того, как отъехали от границы миль десять. Но никто ему ничего не стал объяснять, и потому на обратном пути мы проделали все еще раз.

— Мне кажется, это была жестокая шутка, — заметила Джули. — Мужской юмор часто ставит меня в тупик.

Одним из первых, кого Питер и Джули увидели, вернувшись на Манверс‑стрит, был старший инспектор Джон Уигфулл — через весь коридор он громко отдавал какие‑то указания сотруднице в штатском.

— А‑а‑а, вот и вы, — протянул он при виде Даймонда и его временной помощницы и поинтересовался: — Мне хотелось бы с вами поговорить.

— О чем?

— По поводу миссис Вайолет Биллингтон. Насколько я понимаю, сегодня утром вы провели с ней беседу.

В голосе Уигфулла нетрудно было различить обвинительные интонации.

— Да, провел.

— В одиночку?

— Да, — ответил Даймонд, пытаясь вспомнить в деталях разговор с миссис Биллингтон и определить, что он сделал не так и с какой стороны на него могли обрушиться неприятности.

Неужели старая карга подала на него жалобу? Нет, только не это, подумал Питер. Однажды его уже вызывали на ковер к начальству из‑за сфабрикованного обвинения в нападении на допрашиваемого. Именно тогда он ушел из полиции.

— И как она? — спросил Уигфулл.

— О чем вы?

— Я о миссис Биллингтон. С ней все было в порядке?

Даймонд пожал плечами:

— Да, в порядке.

— Видите ли, сейчас она у нас в отделении — там, внизу. Она избила своего супруга — до потери сознания. Может, у вас есть предположения, почему она это сделала?

Даймонд, будучи не в силах вымолвить ни слова от изумления, покачал головой. Уигфулл рассказал ему, что час назад из дома супругов Биллингтон в Ларкхолле поступил телефонный звонок. Звонила студентка‑квартиросъемщица. Вернувшись с занятий, она обнаружила хозяина дома, Уинстона Биллингтона, лежащим без сознания в холле с окровавленной головой. Решив, что в дом проникли злоумышленники, студентка бросилась в кухню, посмотреть, не пострадала ли и миссис Биллингтон. Выяснилось, что та цела и невредима. Жена хозяина дома сидела за столом и пила водку. Миссис Биллингтон сообщила квартиросъемщице, что это она избила своего мужа, и согласилась, что, поскольку он все еще дышит, будет лучше вызвать «Скорую».

— Где сейчас мистер Биллингтон?

— В университетской больнице, в реанимации. Мы оставили в палате своего сотрудника на случай, если он придет в себя.

— Неужели он настолько плох?

— Медики говорят, травмы очень серьезные. Супруга отходила его пластиковым пакетом, наполненным медными монетами. Они держали пакет у двери и складывали туда мелочь, чтобы раздавать людям, собирающим средства на благотворительность. Монет в пакете было много. Получилось нечто вроде импровизированного кистеня. Таким можно проломить голову.

— Показания у нее взяли?

— Пока нет. Она в туалете — ее выворачивает наизнанку. Слишком много водки. Не беспокойтесь, с ней Блинстон.

Даймонд повернулся к Джули:

— Пожалуй, вам лучше поехать в больницу.

— Вы что, меня не слышали? — удивленно вскинулся Уигфулл. — Я же сказал, что в палате дежурит наш человек.

— А я хочу, чтобы там находилась Джули, — резко возразил Даймонд. Атмосфера мгновенно накалилась, но он, вопреки обыкновению, решил не обострять ситуацию и пояснил: — У нас появились новые сведения, что мистер Биллингтон, возможно, замешан в убийстве Бритт Стрэнд. Мы собирались допросить его. Если он вдруг придет в себя, все, что он скажет, может иметь важное значение.

После того как Джули отправилась в больницу, Даймонд присоединился к Уигфуллу в комнате для допроса свидетелей и расположился рядом с ним за столом. Напротив них усадили миссис Вайолет Биллингтон — избившую мужа домохозяйку, признавшуюся в своем преступлении. Одетая в салатово‑белый кардиган, она была так бледна, что ее кожа по цвету почти не отличалась от лежавших перед ней бумажных салфеток. Однако водянистые голубые глаза излучали то же презрение, с каким утром она смотрела на Даймонда. Судя по всему, миссис Биллингтон была готова давать показания.

Включив диктофон, Уигфулл произнес несколько фраз, предшествующих любому допросу. Затем поинтересовался у женщины, намерена ли она рассказать о том, что случилось с ее мужем.

Миссис Биллингтон суммировала все происшедшее в одной емкой фразе:

— Он пришел домой, и я его ударила.

— Но для этого должна быть какая‑то причина.

Последовала долгая пауза, после которой миссис Биллингтон решительно произнесла:

— Он чудовище — вот вам причина.

— Постарайтесь объяснить, миссис Биллингтон, что вы имеете в виду.

Она бросила на Уигфулла испепеляющий взгляд:

— А то вы сами не знаете. Он убил нашу квартирантку.

Надо отдать Даймонду должное — услышав это заявление, он не издал торжествующего вопля и не подпрыгнул до потолка, а, беря на себя инициативу, хладнокровно и сдержанно поинтересовался:

— Вы говорите о Бритт Стрэнд? Я задаю уточняющий вопрос, чтобы при последующем прослушивании записи ни у кого не возникло сомнений.

— А о ком же еще я могу говорить — о царице Савской?

— Значит, вы имеете в виду именно Бритт Стрэнд?

— Да ладно вам! Конечно, ее!

— Муж сам сообщил вам об этом?

— Нет. Но ему и не нужно было ничего говорить. Я и так все знаю. И вы тоже. Вы ведь собирались арестовать его сегодня вечером?

— Я собирался допросить его, — кивнул Даймонд, ни на секунду не забывая о том, что разговор записывается. — Итак, если ваш муж не признавался вам в убийстве Бритт, почему вы думаете, что его совершил именно он?

— Да потому, что никто не знает его так, как я. Я вижу мужа насквозь. Он был просто помешан на сексе — и это в его‑то возрасте! Вы, наверное, считаете, что пожилым мужчинам подобное не особенно интересно. Может, оно и так. Да только к нему это не относится! Он вечно пытался флиртовать с девицами, которые по возрасту годились ему в дочери. Сколько раз я ловила его за этим занятием. Он даже скрыть толком ничего не умел. То нам домой звонили какие‑то девки и спрашивали мужа. То находила в машине сигаретные окурки со следами помады. То я натыкалась на счета из отелей.

— Очевидно, вы правы в своих подозрениях. Но то, о чем вы говорите, и убийство — разные вещи.

— Он убил эту девушку, потому что она не отвечала на его ухаживания. Уинстон постоянно домогался ее, а она держала его на расстоянии. Это уязвляло его самолюбие.

— Откуда вам известно?

— Все происходило практически у меня на глазах. Муж испытал на ней все свои трюки. Дарил шоколадные конфеты, цветы. Но она не обращала на него внимания.

— Он делал ей подарки в вашем присутствии? — изумился Уигфулл.

— Нет, до этого не доходило.

— Тогда откуда вам об этом известно? Вы заходили в ее квартиру?

— В этом не было необходимости. Она выбрасывала его подношения в мусорный бак. Цветы из нашего сада и целые коробки шоколада — нераспакованные. Муж всегда дарил ей один и тот же сорт — «Милк трэй». Трогательно, не правда ли? Наверное, телевизионный рекламный ролик прямо‑таки въелся ему в мозги. В общем, шоколад оказывался среди отбросов — она его даже не разворачивала. Это свидетельствует о том, что она моего муженька ни во что не ставила. Эта штучка была не чета тем продавщицам, с кем он кокетничает в магазинах. Они‑то вечно изнывают от недостатка мужского внимания. Нет, у нашей квартирантки было из кого выбирать.

Если миссис Биллингтон и испытывала сожаление по поводу печальной судьбы Бритт Стрэнд, она никак этого не показывала. То, как она ее назвала — «эта штучка», — красноречиво свидетельствовало о том, что Вайолет Биллингтон к убитой не благоволила. Даже несмотря на то, что та не отвечала на ухаживания похотливого мистера Биллингтона. Видимо, женское самолюбие миссис Биллингтон было задето слишком сильно.

— Боюсь, вы не поняли мой вопрос, — сказал Даймонд. — Я хочу понять, откуда вам известно, что ваш муж, как вы утверждаете, убил мисс Стрэнд?

На сей раз ответ миссис Биллингтон оказался таким, что сомневаться в ее искренности было невозможно:

— Он попросил меня солгать вам и создать ему алиби. На самом деле он не был со мной на Тенерифе в ночь убийства. Муж в это время уже находился в Англии. Кто‑то позвонил ему, и он сократил свой отпуск. Мне объяснил, будто его вызвали на какое‑то экстренное совещание.

— Когда это случилось?

— Что именно? Телефонный звонок?

— Нет. Когда он улетел домой?

— В тот самый день, когда была убита наша квартирантка. Муж не понимает, насколько он отвратителен. Ему кажется, что для любой женщины он — подарок судьбы. Молодые девицы, кружившие вокруг бассейна в нашем отеле, его не оценили, вот он и решил вернуться домой и еще раз попытать удачи с нашей квартиросъемщицей.

— Вы знали об этом четыре года назад?

Мисис Биллингтон опустила голову:

— Нет. Тогда я поверила. Решила, что его действительно срочно вызвали на работу.

— А когда сами вернулись обратно, ничего не заподозрили?

— Нет. Муж встретил меня в аэропорту Бристоля и отвез домой.

— Как он выглядел, как себя вел?

— Нервничал. Я решила, что это из‑за проблем на работе. Когда мы приехали домой, первое, что бросилось мне в глаза, — бутылки с молоком на ступеньках. Получалось, что Бритт не забирала их в течение двух дней. Впрочем, я не придала этому большого значения. В конце концов, Бритт могла срочно уехать куда‑нибудь, чтобы взять у кого‑нибудь интервью. Но что я не могла понять, так это как Уинстон мог позволить скиснуть двум пинтам молока. Помню, он по этому поводу сказал, что ему пришлось задержаться в Лондоне — якобы у него там помимо совещания была еще какая‑то встреча. Уинстон не мастер лгать, и я сообразила, что это вранье.

— Вы дали мужу понять, что сомневаетесь в правдивости его слов?

— Нет. Я слишком устала. Мы легли в постель, но я, хотя и вымоталась до предела, почему‑то никак не могла уснуть. Думала о нашей квартирантке, и меня не оставляло смутное беспокойство. Бритт никак не выходила у меня из головы. В конце концов я попросила мужа сходить и проверить, все ли в порядке наверху. Остальное вы знаете.

— Не совсем так, — возразил Даймонд. — Например, мы не знаем, что заставило вас дать ложные показания, когда на место преступления прибыла полиция.

— Я этого не делала.

— Как? — удивился Даймонд.

Миссис Биллингтон подняла голову и поджала губы:

— Уинстон сказал мне, что не хочет, чтобы полиция беспокоила его боссов, проверяя, правду он говорит или нет. Он дорожил своей работой и боялся, что потеряет ее, если полиция начнет задавать вопросы по поводу того, где он находился и что делал. Проще всего было сказать, что мы вернулись вместе. Я отказалась давать ложные показания и заявила ему, что он может говорить от имени нас обоих. Так оно и было. Вы можете сами убедиться, посмотрев старые протоколы. Во время допроса я сказала, когда именно приехала в Бристоль, но при этом не упомянула о том, что Уинстон меня встретил.

На мгновение в глазах миссис Биллингтон вспыхнуло торжество.

— Значит, он вел себя так, словно Бритт Стрэнд убил не он, а кто‑то другой? — уточнил Даймонд.

— Во всяком случае, он сделал все, чтобы убедить в этом меня.

— Вы ему поверили?

— Тогда — да. Я знала, что Уинстон — неисправимый охотник за юбками. Но мне и в голову не пришло, что он может быть опасен.

— А когда вы это поняли?

— Сегодня утром, когда вы пришли со мной поговорить. Все ведь очевидно, не правда ли? Вы сообразили, что Маунтджой не убивал Бритт. И вы наконец напали на след Уинстона — стали спрашивать, что за скабрезные открытки он продает, выращиваем ли мы у себя в саду розы.

Десять минут назад Даймонд ликовал по поводу того, что ему удалось найти доказательства причастности Уинстона Биллинтона к убийству. Но теперь радость исчезла. Подтвердились худшие опасения. Ведь именно его встреча с супругой подозреваемого стала причиной нападения на Биллингтона.

— Вы заявили, что розы не могли быть из вашего сада, — уточнил Питер.

— Он дарил ей розы из сада раньше.

— Но те, которые нашли на месте преступления, купили у флориста.

— Я знаю, — кивнула миссис Биллингтон. — Ну и что? Какое это имеет значение? Я кое‑что проверила после того, как вы ушли. Просмотрела выписки по кредитной карте мужа. Этот болван хранит их в течение пяти лет. Так вот, в тот день, когда Уинстон улетел с Тенерифе домой, он истратил сумму, эквивалентную ста фунтам шестидесяти пяти пенсам, в лавке флориста в аэропорту Лос‑Родеос.

— Вот почему мы не смогли отследить покупку в местных магазинах.

— Чтобы окончательно удостовериться, что права в своих подозрениях, я позвонила в головной офис его фирмы и попросила секретаря управляющего директора проверить, действительно ли у них было экстренное совещание восемнадцатого октября 1990 года. Оказалось, что нет. Их босс в это время сам находился в недельной командировке в Шотландии. Теперь вы понимаете, почему я отдубасила этого подонка, как только он вошел в дом сегодня вечером?

Даймонд понимал. Единственным, что его хоть немного утешало, было то, что он оказался не единственным виновником избиения Уинстона Биллингтона.

— Боюсь, изменений никаких, дорогая, — ответила дежурная сестра, когда Джули Харгривз поинтересовалась состоянием Уинстона Биллингтона. Слово «дорогая» было использовано из добрых побуждений — она приняла Джули за родственницу пострадавшего.

Инспектор Харгривз подошла к молодому констеблю, который сидел в углу палаты и от скуки барабанил пальцами по перевернутому картонному стаканчику из‑под кофе.

— Он подает какие‑нибудь признаки жизни?

— Стонет иногда, и все, — ответил констебль.

— А это хорошо или плохо?

— Не знаю.

— Почему бы вам часок не подышать свежим воздухом? Я вас сменю на время. Когда будете возвращаться, принесите мне чаю. С молоком, но без сахара.

Молодой констебль благодарно кивнул и ушел.

Оставшись одна, Джули осторожно приблизилась к кровати. Ей была видна только часть лица пострадавшего. Кожа землистого цвета, верхние веки закрытых глаз вспухли и покраснели. Голова мистера Биллингтона была забинтована, из носа и изо рта торчали трубки. Еще одна трубка тянулась от руки к капельнице. Уинстона Биллингтона подключили к кардиомонитору, отслеживающему частоту сердечных сокращений. В общем, выглядел главный подозреваемый не лучшим образом. Джули удивилась, насколько тяжелые травмы нанесла мужу в приступе ярости миниатюрная миссис Биллингтон, а также силе денег в виде пластикового пакета, набитого мелкими монетами.

Усевшись на стул, она приступила к выполнению обязанностей дежурного. По крайней мере, у нее появилась возможность хоть немного отдохнуть от общества Даймонда. Работать с ним было нелегко. Ей не раз приходилось слышать, как другие отзывались о нем как о человеке брюзгливом и вечно всем недовольном, и на данный момент она не стала бы оспаривать это мнение. Правда, Джули понимала, что его терзает профессиональное недовольство собой в связи с событиями, происшедшими четыре года назад. В любом случае колючесть и язвительность Даймонда все же импонировали ей больше, чем приторные манеры Джона Уигфулла, ее настоящего, а не временного руководителя. При всей внешней грубоватости Даймонда он производил впечатление человека порядочного и надежного. Открыто высказывал свое мнение, не пытался выглядеть веселым, когда пребывал в мрачном состоянии духа. А уж если улыбался, хотя это случалось редко, его улыбка была искренней. Даймонд интересовался мнением Джули и внимательно выслушивал ее соображения. Собственно, она была единственным человеком среди его бывших коллег, кому он доверял. Всех остальных он считал тупицами. Вероятно, Даймонда возмущало то, что она, Джули, не вполне понимала мотивы его ухода из полиции два года назад. Она лишь догадывалась, что Питер Даймонд никогда не ходил в любимчиках у начальства. Однако, несмотря на это, заслужил репутацию компетентного и энергичного руководителя отдела, о котором на Манверс‑стрит многие до сих пор вспоминали с восхищением. При нем сотрудники являлись единой командой, сплоченной и эффективной. Теперь же все было иначе.

О Питере Даймонде как о человеке Джули было известно мало. Теперь, правда, она знала, что когда‑то он играл в регби. Слышала, что порой его видели на трибуне местного стадиона, где команды города Бата по футболу и регби проводили домашние матчи. Ей также говорили, что Питер хорошо умел ладить с детьми, хотя собственных не имел. В первые рождественские праздники после ухода из полиции он нанялся Санта‑Клаусом в торговый центр «Колоннада» и в этой роли пользовался у малолетних жителей города большой популярностью.

Джули было бы интересно узнать, какая у Даймонда жена. Ей хотелось бы взглянуть на женщину, живущую под одной крышей с Питером и способную выдерживать его брюзгливый нрав ежедневно. Пока Джули удалось выяснить лишь то, что миссис Даймонд миниатюрна, обладает сильным и независимым характером и много времени посвящает общественной деятельности — например, в последнее время она работала в магазинах, отдающих часть выручки на благотворительные цели. В связи с этим даже шутили, мол, Питер Даймонд с ног до головы одет на средства Оксфордского комитета помощи голодающим.

Внезапно мистер Биллингтон издал стон, который прервал размышления Джули о супругах Даймонд и напомнил, с какой целью она находится в палате интенсивной терапии. Встав со стула, она вгляделась в лицо пострадавшего. Однако ничто не свидетельствовало о том, что он пришел в сознание.

Порой в газетах появлялись сообщения об избитых мужьях, что являлось логичным следствием происшедшей в обществе феминистской революции. Однако это был первый случай нападения жены на собственного супруга, с которым инспектор Харгривз столкнулась за время своей работы в полиции. Однажды Джули посмотрела телевизионную передачу, посвященную домашнему насилию в отношении мужчин. Передача вызвала у нее удивление — она так и не поняла, почему пострадавшие, зачастую крупные представители сильной половины человечества, позволяли своим подругам колотить себя тяжелыми предметами. Конечно, в статистическом отношении подобные истории были редкостью по сравнению со случаями избиения жен. К тому же Джули часто приходилось заниматься расследованием дел как раз о причинении телесных повреждений женщинам, и она видела, какие страшные травмы наносят им разбушевавшиеся мужья или приятели. Наконец ей самой неоднократно доводилось противостоять попыткам нападения со стороны мужчин. Поэтому в целом Джули не шокировали ситуации, когда все происходило наоборот и трепку получали представители сильного пола.

Совсем недавно она внимательно изучала фотографии тела Бритт Стрэнд, и ей трудно было вызвать в своей душе сочувствие к Уинстону Биллингтону. Джули хотела, чтобы он поскорее очнулся и пошел на поправку не из сострадания, а по той причине, что тогда его можно было бы допросить. Если мерзавец умрет, думала она, будет трудно доказать, что суд совершил ошибку и приговор, вынесенный Маунтджою, был несправедливым. Если бы имеющиеся улики можно было подтвердить признанием со стороны Биллингтона, решить проблему стало бы гораздо легче.

Уинстон Биллингтон снова издал какой‑то звук. На сей раз он даже слегка пошевелил головой. Через стекло в двери палаты Джули взглянула в коридор, чтобы убедиться: дежурная медсестра находится поблизости. Она понимала, что, если Биллингтон в ближайшие несколько минут очнется на короткое время, на ее плечи ляжет огромная ответственность.

Джули принялась размышлять, какие вопросы ей нужно будет задать. Если она объявит Биллингтону, что он подозревается в убийстве, это сообщение может отправить его на тот свет. Правда, служебный долг обязывал ее это сделать. Хороша же она будет, если доложит Даймонду: «Биллингтон ненадолго пришел в себя, и я спросила его, как он себя чувствует. Он ответил: „Да не очень“. А потом взял и умер».

Черт бы побрал Вайолет Биллингтон с ее мешком с медными монетами!

Затем в голове Джули Харгривз возник еще один страшный сценарий. Если Биллингтон умрет, показания его жены станут принципиально важными. Джули не присутствовала при беседе Даймонда с миссис Биллингтон и не могла судить, насколько убедительно звучали ее показания. Да и можно ли вообще им верить? А если она все придумала, чтобы оправдать свое нападение на мужа и его зверское избиение?

Впрочем, нет. Есть ведь показания, полученные от независимого источника. Бродяга по прозвищу Вэ Бэ видел мужчину, похожего на Биллингтона, перед домом в Ларкхолле уже после того, как Маунтджой ушел.

Да, вот на чем все держалось. На показаниях Вэ Бэ. Если бы не они, легко можно было бы допустить, что ревнивая жена решила отомстить похотливому мужу. В конце концов, Вайолет Биллингтон не знала, просто не могла знать, что случилось в ту роковую ночь четыре года назад. Ведь когда убили Бритт Стрэнд, она находилась на Тенерифе. И по ее словам, на которые ссылался Даймонд, Уинстон Биллингтон ни в чем не признался. Супруга нанесла ему первый удар по голове прежде, чем он успел изложить полиции свою версию событий.

В палату вошла дежурная медсестра, проверила показания кардиомонитора, а затем взглянула на капельницу.

— Ваш отец? — спросила она.

— Нет, — ответила Джули. — Я вообще не родственница.

— Значит, он ваш знакомый?

— Вообще‑то я здесь на дежурстве. Я инспектор полиции. Детектив.

— Правда? — Любопытство во взгляде медсестры стало явным. — А разве вы не должны быть там, где находится его жена? Я слышала, это она на него напала.

Несмотря на предупреждение Питера Даймонда о том, что предстоящий день потребует много сил, его помощница Джули отвергла предложение позавтракать поплотнее. Ограничилась мюсли с чаем. Даже дивный запах яичницы с беконом, которую официант поставил перед ее временным руководителем, не заставил Джули изменить свои планы. Однажды Даймонд услышал, как кто‑то сказал, что мюсли похожи на мусор, убранный из клетки хомяка, и с тех пор никогда к ним не прикасался. Правда, на сей раз воздержался от объяснения своей неприязни к данному продукту.

Они с Джули сидели за столиком у окна, из которого открывался вид на лужайку посреди Куинн‑сквер и на растущие позади нее мощные платаны. Скатерть, покрывавшая стол, была безукоризненно белой и накрахмаленной, приборы и чайный сервиз — серебряными. В центре стола стояла ваза со свежими цветами. Благодаря всему этому Питер почти не обращал внимания на серое небо за окном. Большой и грузный, он любезно болтал с Джули, нисколько не расстраиваясь по поводу пасмурной погоды. Немцы и канадцы, с которыми он познакомился в баре накануне вечером, бросали на него любопытные взгляды — никто из них не видел, как Джули подъехала к отелю в половине девятого утра.

— Однажды я пригласил в этот ресторан свою жену, и с нами произошла смешная история, — рассказывал Питер. — Мы что‑то такое праздновали — по‑моему, мое назначение старшим инспектором. Хорошо поели, и я спросил Стеф, не хочет ли она выпить кофе с ликером. Вообще‑то обычно мы с ней ликер не употребляем. Но ей иногда нравится меня чем‑нибудь удивить. И она сказала, что хочет заказать бокал того итальянского напитка — не помню, как он называется, — в который бросают кофейные зерна и поджигают перед тем, как подать на стол. Мы видели, как это делают, и с тех пор ей хотелось это попробовать.

— Самбука.

— Точно, самбука. Пахнет анисом. Сам я бы к ней в жизни не притронулся, но в тот момент я был готов заказать все, чего пожелает моя любимая женщина. И вот нам принесли горящий бокал. Мы смотрели на него, а потом Стеф спросила, сколько еще он будет полыхать — ей все же хотелось попробовать эту экзотику на вкус. Я предположил, что, наверное, нужно погасить огонь. Сделать это было нечем — кроме пустого бокала. Я объяснил жене, что огню нужен воздух, и, если прекратить его доступ, пламя погаснет. Потом поставил винный бокал донышком на бокал с горящей самбукой. В результате огонь потух. Но я забыл, что ликеры обычно довольно липкие. Донышко винного бокала приклеилось к краям ликерного. Пытаясь убрать винный бокал, я вместе с ним поднял над столом и ликерный…

— О, боже! — рассмеялась Джули.

— …а тот уже в воздухе отделился и упал на стол. Огонь погас не полностью. В результате вспыхнула скатерть. Я схватил сифон с содовой и стал тушить пламя. Вскоре мне это удалось, но скатерь сильно обгорела. В общем, кофе нам пришлось пить за другим столиком.

От смеха у Джули выступили слезы на глазах.

— Я слышала, что с вами часто случались подобные истории, — произнесла она.

— Кто вам сказал? — удивился Питер.

— У всех есть слабые места. Я, например, никогда не запоминаю таких вещей.

За едой Питер ни слова не сказал о ходе расследования. Затем, когда с завтраком было покончено, вкратце изложил Джули содержание своей последней беседы с Маунтджоем.

— Теперь передо мной серьезная проблема, — подытожил он. — Я должен решить, следует ли мне доложить о состоявшемся контакте начальству с Манверс‑стрит? Вы, вероятно, скажете, что это мой долг.

— Разумеется.

— Но я не могу сообщить ничего нового — кроме того, что Маунтджой вооружен.

— Этого более чем достаточно.

— Если я сообщу Уоррилоу, что у Маунтджоя есть пистолет, он раздаст оружие всем сотрудникам. И какой‑нибудь идиот пристрелит Маунтджоя, только увидев его.

— Но вы должны доложить о том, что он вооружен, — возразила Джули. — Он может убить кого‑нибудь из полицейских.

— Все‑таки он идиот, — тяжело вздохнул Даймонд. — Его задача — доказать, что он невиновен. На кой черт ему понадобился пистолет?

— Очевидно, хотел вас напугать. Ему нужен быстрый результат.

— На его месте я хотел бы того же самого. Но я ведь не сижу без дела. Мы с вами копаем, Джули. — Протянув руку, Питер взял с соседнего стола кусок поджаренного хлеба, запихнул его в рот и принялся жевать. — Нет никакой необходимости приставлять мне к голове ствол.

— Вы сказали, что Маунтджой сообщил вам нечто такое, что вносит в расследование новый элемент неопределенности, — напомнила Джули.

— Представьте ситуацию: после ресторана Маунтджой оказывается в доме Бритт.

— Когда? В ночь убийства?

— Да. Они неплохо провели вечер, вкусно поели. Маунтджой полагает, что его пригласили в дом не просто так, а с определенной целью, и настроен соответствующим образом. Но именно в этот момент Бритт заявляет, что у нее есть улики по поводу его мошенических действий с набором на курсы иракцев. Он понимает, что попал в ловушку. Как сказал мне вчера вечером сам Маунтджой, он был уверен, что Бритт записывает их разговор. Будучи квалифицированной журналисткой, она умела собирать доказательства. Нам известно, что Бритт не раз применяла для этого диктофон. У нее их было два — один постоянно находился в гостиной…

— Наверное, был встроен в музыкальный центр?

— Именно. И еще Бритт Стрэнд пользовалась маленькой японской машинкой, которую легко было спрятать в кармане или в сумочке. После убийства мы нашли в ее квартире несколько коробок с записями. Любопытно, сохранилась ли запись того разговора Бритт с Маунтджоем, и если да, то где она находится?

— При условии, что она вообще была, — заметила Джули.

— Была — готов спорить на что угодно.

— Я изучила список записанных материалов. Бритт Стрэнд в этом вопросе была очень аккуратна. В ее квартире обнаружили более пятидесяти кассет, все подписанные и пронумерованные. И даты на них тоже проставлены. Но среди записей не оказалось ни одной, которая была бы сделана в день убийства.

— Единственный человек, который был заинтересован в том, чтобы заполучить эту запись, сам Маунтджой.

— Если только запись не продолжалась и в момент убийства.

Даймонд внимательно посмотрел на Джули и щелкнул пальцами:

— Действительно, запись мог забрать убийца!

— Вы считаете, что кто‑то, совершив убийство, принялся искать включенный диктофон?

— Не исключено.

— Впрочем…

— Или он мог забрать запись позднее.

Даймонд устремил взгляд в окно, на Куинн‑сквер:

— Мы опять возвращаемся к Биллингтону. Уверен, это сделал он.

Последовала долгая пауза. Наконец Джули произнесла:

— Вы не хотите, чтобы доказали, что убийство совершил Биллингтон?

— Разумеется. По‑моему, это очевидно. Как и причина. Я ведь в свое время не просто так исключил его из списка подозреваемых.

— Да, вы говорили, что у него алиби. Есть какие‑нибудь новости по поводу его самочувствия?

— Сегодня утром я позвонил в больницу. Ему уже лучше, но врачи считают, что он пока не в состоянии отвечать на вопросы. Вот если бы нам удалось обнаружить в его доме интересующую нас магнитофонную запись…

— Наверняка он ее уничтожил. Я бы поступила именно так.

— Наверное, — кивнул Даймонд.

— Может, нам все же обыскать дом?

— Без ордера?

— Под видом изучения места преступления, которое было совершено вчера. Я имею в виду нападение на мистера Биллингтона, — бросила Джули, глядя в пустую чашку из‑под мюсли.

Даймонд улыбнулся:

— Что ж, давайте попробуем.

Понимая, что его полномочия ограниченны, Даймонд поручил Джули провести обыск в доме Биллингтонов. Помимо всего прочего, он отдавал себе отчет в том, что, будучи крупным и довольно неуклюжим, мог скорее уничтожить какие‑нибудь важные улики, чем обнаружить их. Сам Питер предпочел отправиться в Стипл‑Эштон, чтобы попытаться как можно больше узнать о журналистских расследованиях Бритт Стрэнд. Опросы свидетелей ему всегда удавались, и нужно было извлечь из этого максимальную выгоду.

Он поспел к одиннадцатичасовому второму завтраку.

Дом был наполнен ароматом двух фруктовых пирогов, только что извлеченных из духовки. Прю Шортер приготовила кофе и вручила Питеру чашку и щедро наполненную свежей выпечкой тарелку.

— Как ваш палец? — поинтересовалась она.

— Палец?

— По‑моему, недавно вас ужалила в большой палец пчела.

— Ах да, пчела. — Питер бросил взгляд на свою руку. — Я уже успел забыть про это — значит, все в порядке.

— Вы так и не нашли вашего беглого заключенного? Думаю, его уже нет в этих местах.

— Розыском занимаются другие. А я собираю информацию о вашей бывшей коллеге.

— О Бритт? Но я ведь рассказала вам все, что знаю.

— Разве вы не слышали, что ее бывший домовладелец попал в больницу после стычки с женой?

— В больницу?

— Она ударила его по голове увесистым мешком с монетами и обвинила в убийстве Бритт.

— Господи! — Прю Шортер расхохоталась и уселась за кухонный стол напротив Даймонда.

Решив, что увертюру пора заканчивать, Питер перешел к делу:

— Вам ведь приходилось бывать в квартире Бритт Стрэнд? Вы встречались с Биллингтонами, когда заходили к ней в гости?

Прю тряхнула головой. Это была реакция не на вопрос Даймонда, а на последнюю новость, которую он ей сообщил.

— Встречалась ли я с Биллингтонами? Да, встречалась. Мерзкие твари, что он, что она. Эти типы никогда не улыбаются.

— Они запомнили ваши визиты. По крайней мере, миссис Биллингтон.

— Наверное, я просто была уж очень не похожа на других гостей Бритт.

— Вам доводилось разговаривать с супругами Биллингтон?

— Я с ними даже словом не перемолвилась.

— Говорила ли что‑нибудь о них Бритт? Особенно о муже?

— Этот старый болван, разумеется, был от нее без ума, как и многие другие мужчины. Бритт рассказывала, что он не раз заводил с ней беседу в те моменты, когда его жены не было поблизости. Дарил ей идиотские подарки. Он действительно под подозрением?

— Он когда‑нибудь пытался предпринять практические действия — если не считать подарков?

Прежде чем ответить, Прю немного помолчала.

— Я не настолько близко была знакома с Бритт, чтобы она посвящала меня в такие вещи. Вокруг нее вилось много мужчин. Все это выплыло на суде. Но я думаю, что до Биллингтона она бы не опустилась. У нее было из кого выбирать. Кстати, вы женаты, мистер Даймонд?

Питер почувствовал, что краснеет:

— Вообще‑то да.

— А дети у вас есть?

— Нет. Какое это имеет отношение к делу?

— Просто интересно. Я заметила, что вы не носите кольцо.

— Может, вам поступить на работу в полицию? — В голосе Питера прозвучали язвительные нотки. — У вас на руках я тоже не вижу кольца.

— В наше время это ничего не значит.

— Но когда‑то вы были замужем?

Прю кивнула:

— Этот мир очень несправедлив. Вы, вероятно, хотели бы иметь ребенка, но у вас его нет. А мой появился на свет по недосмотру. Его папаша сделал свое дело, но мы с ним пробыли вместе всего лишь год.

— Он претендовал на то, чтобы ребенок остался с ним?

— Нет. Джонни был рад, что дочь у меня, потому что собрался уезжать в Северную Ирландию. — Прю, колыхнув массивным животом, усмехнулась. — С 1982 года он так и застрял в Белфасте, где живет его мамаша. И слава богу. Мужчины? Нет уж, увольте. Я снова взяла свою девичью фамилию. С какой стати я должна всю оставшуюся жизнь носить фамилию бывшего муженька?

— То есть вы стали, как теперь принято говорить, матерью‑одиночкой?

— Это было нелегко. Откровенно говоря, если бы можно было повернуть время вспять и начать все сначала, я вела бы себя иначе. Когда меня изредка просят сделать торт ко дню рождения чьего‑нибудь ребенка, я обычно пла́чу.

— Ну а сейчас?

— Что сейчас?

— У вас есть кто‑нибудь?

— Если вы собираетесь спросить меня, не лесбиянка ли я, не трудитесь. Я прочитала этот вопрос в ваших глазах, когда вы явились сюда в первый раз. Если я не сижу на диете и не ношу дорогую одежду, это не означает, что я всегда была сложена как слон.

— Я вовсе не собирался вас ни о чем таком спрашивать. Просто вы поинтересовались, женат ли я, и я ответил. А дальше все пошло как‑то само собой.

Прю Шортер немного смягчилась:

— Честный ответ. Я одинока и ни с кем не связана никакими отношениями. Привыкла прямо говорить то, что думаю. Мне интересны другие люди. Так что у нас, двух толстяков, есть много общего, не правда ли?

Последняя ее фраза не понравилась Даймонду. Он предпочитал, чтобы его называли не толстым, а крупным.

— Бритт когда‑нибудь обсуждала с вами свою личную жизнь?

— Мужчин, с которыми она спала? Нет. В прошлый раз я уже говорила вам, что она была не из болтливых. Если я о чем‑то и узнавала, то не от нее, а путем сопоставления фактов. Последним ее бойфрендом — ненавижу это словцо, но слово «любовник» по нынешним временам звучит старомодно — был мастер по скачкам с препятствиями.

— Маркус Мартин? Вы с ним встречались?

— Нет. Однажды, когда я пришла к Бритт в гости, она смотрела по телевизору его выступление на каких‑то соревнованиях. Для меня подобные мужчины вообще не существуют. Мелкий рыжий дохляк.

— Этот мелкий рыжий дохляк весьма богат, — заметил Даймонд. — Кстати, насчет Вэ Бэ. В прошлый раз вы исключили возможность того, что между ним и Бритт могла быть любовная связь. Так вот, после того нашего с вами разговора я встретился с ним. И он признался, что в свое время был неравнодушен к вашей коллеге.

— Знаю. Во время съемки на Трим‑стрит он буквально раздевал ее глазами. Наверное, считал, что у него есть шансы. Но Бритт просто играла с ним.

— Теперь и он говорит то же самое.

— Мужчины так наивны.

Даймонд пожал плечами:

— Если не возражаете, мне бы хотелось еще раз взглянуть на те ваши фотографии.

— С Трим‑стрит? Пожалуйста.

Прю Шортер поднялась наверх. Запах фруктовых пирогов стал настолько сильным, что Даймонд почувствовал: еще немного — и он не справится с искушением. Он встал и вышел из кухни. Питер сразу заметил, что после его предыдущего визита хозяйка внесла изменения в интерьер гостиной. В нише, где раньше находилась маленькая скрипка, теперь стояла зеленая фарфоровая ваза — предмет, безусловно, занятный, но, с точки зрения Даймонда, не настолько интересный. Детские вещи, свидетельствующие о каких‑то особых навыках ребенка, всегда вызывали у него теплое чувство — за исключением вышивок. При их виде ему становилось не по себе от мысли, сколько в них вложено упорного труда. К счастью, в доме Прю Шортер их не было. Кроме того, Питер обратил внимание, что хозяйка заменила кое‑какие картины. В частности, вместо изображений редутов с кустами роз у их подножия развесила лесные пейзажи, которые Даймонду не понравились.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросила хозяйка, спускаясь вниз с альбомами в руках. — Я нашла их в одном антиварном магазинчике в Брэнфорд‑он‑Эйвон.

— Коллекционируете картины Коро?

Прю удивленно подняла брови:

— Вы разбираетесь в живописи?

— Там разборчиво проставлена фамилия автора.

— А‑а‑а!

Даймонд уловил презрение, прозвучавшее в последнем возгласе, но не подал виду. Неожиданно он вспомнил одну из лекций, которые в свое время слушал на курсах повышения квалификации.

— И все же я могу сказать кое‑что о работах Коро, — заявил он. — Например, то, что на каждый из его подлинников приходится более сотни подделок. Он, если можно так выразиться, самый подделываемый в мире художник. Но эти‑то картины, я уверен, настоящие.

— Настоящие репродукции, мой дорогой, — улыбнулась Прю и вручила ему конверт с фотографиями. — Что вы пытаетесь установить на сей раз?

— Причину, по которой Бритт решила лично посетить поселение бродяг, — признался Даймонд. — Я так и не понял, почему ей это было интересно. И Вэ Бэ мне в этом не помог.

— По крайней мере, вы его нашли.

— Да. Он неглупый, но в моем расследовании толку от него оказалось немного.

— А почему для вас это важно?

— Потому, — сказал Питер, медленно перебирая фотографии, — что это может пролить свет на причину убийства Бритт.

— А разве старый Биллингтон — не ответ на данный вопрос?

— Мы пока не уверены в этом.

— Вы считаете, что Бритт могла впутаться во что‑то опасное?

Даймонд покачал головой:

— Вряд ли. Она всегда знала, чего хочет и почему.

— И все же она могла своим появлением напугать кого‑то из бродяг, — предположила Прю. — Вы только посмотрите на этих типов! Некоторые из них представляют серьезную опасность. Мало ли что они натворили в прошлом. А если кому‑то из них показалось, будто его старые делишки всплывут? Говорю вам, мне там было по‑настоящему страшно.

Даймонд продолжал молча рассматривать снимки. Для него бродяги, когда‑то обосновавшиеся на Трим‑стрит, не являлись безликой массой — глаз полицейского разделял ее на вполне конкретных людей. Его не удивляло, что они казались Прю закоренелыми преступниками. Например, молодой человек, который обрил себе голову, оставив узкую полосу волос, тянувшуюся ото лба к затылку. Или женщина с короткой стрижкой и с круглыми очками на носу. Или весь покрытый татуировками мужчина. На большинстве снимков он лежал с закрытыми глазами, сжимая в руке бутылку с сидром. Ну и, разумеется, сам Вэ Бэ, выделявшийся среди остальных ростом. Тщательно изучив лица, которые встречались на фото чаще других, Питер принялся рассматривать тех, кто был менее фотогеничен и попадал в объектив лишь изредка, да и то не в фокусе.

— Взгляните на нее, — сказал он, указав на стройную девушку с большими глазами и заплетенными в косу темными волосами. — Вы ее помните?

— Я помню всех, — ответила Прю, — но понятия не имею, как их зовут. Нас, знаете ли, не представляли друг другу.

— Имя ее, кажется, мне известно.

— Вот этой худышки?

— Так вы ее помните?

— Смутно. Она старалась держаться на втором плане. Кто она?

— Ее зовут Уна Мун.

— Полагаете, я могла о ней слышать?

— Нет.

Даймонд не стал ничего объяснять. Уна Мун была той самой молодой женщиной, которую он видел в отделении полиции в обществе Уоррилоу. Именно она сообщила об исчезновении Саманты Тотт.

Маунтджой пытался сообразить, каким образом в его камере в тюрьме Олбани могла оказаться женщина. Он ясно слышал ее стоны рядом с собой. Пришла к нему на свидание? Те, кто плохо знал тюремные порядки, часто рассуждали о том, что это бывает, и к тому же не так уж редко. Но Маунтджою было известно, что подобное невозможно. Свидания в Олбани? Скорее можно было представить, что местные надзиратели устраивают для заключенных полеты на воздушном шаре. Да и потом, даже если бы такая практика существовала, кто и с какой стати пришел бы на свидание к нему, Джону Маунтджою? Софи после развода поклялась, что больше никогда не будет иметь с ним ничего общего.

Почему он, Джон Маунтджой, лежит на полу, а не на кровати? Правда, матрасы в камерах были совсем тонкими. Лежать на них по ощущениям — практически то же самое, что валяться на полу. Но Маунтджою было и жестко, и холодно. И где‑то рядом с ним находилась женщина.

Чуть повернувшись, он высвободил затекшую руку и убедился, что лежит на плоской, твердой поверхности, которая показалась ему куском линолеума. Нащупав край листа, он приподнял его и ощутил под пальцами шов между двух досок. Маунтджой прекрасно знал, что дощатых полов нет ни в одной тюрьме.

Открыв глаза, он увидел перед собой старомодный камин, окно без решетки и вспомнил, где находится. Маунтджой выругался, злясь на себя за то, что не выдержал и заснул.

— Прекратите стонать, — обратился он к Саманте.

— Я ненавижу это место.

— Что?

— Я его ненавижу. — Она сидела на полу в центре комнаты, завернувшись в одеяла, и потирала лицо кистями связанных рук. — У меня от него мурашки ползут по телу. Это самое гнусное и страшное место из всех, где мне приходилось бывать. И еще здесь ужасно воняет плесенью.

— Я ведь увел вас из той шахты, разве не так? Принес вам одеяла, еду, питье. Позволил держать при себе вашу чертову скрипку.

Как и следовало ожидать, аргументы Маунтджоя на Саманту не подействовали.

— Такое ощущение, что здесь никого не было много лет. И туалет тут с деревянным сиденьем. Прямо древность какая‑то! И этот старый камин с железной решеткой. Мы словно попали в другую эпоху.

— Пожалуйста, помолчите!

— Где мы? — спросила Саманта. — Я слышу шум машин. Почему вы не говорите мне, где мы находимся?

— Вы голодны?

— Нет.

— Может, вам холодно?

— Тоже нет.

— Тогда помолчите.

— Где я?

— Вы не в состоянии хоть немного…

— Я всю жизнь прожила в Бате. Поверить не могу, что в городе существуют такие места, как это.

— Век живи — век учись, — произнес Маунтджой и зевнул.

Борясь с сонливостью, он встал и подошел к окну. Далеко внизу увидел плотный поток машин, ползущий по Ориндж‑Гроув, мимо Бог‑Айленд и вверх по Пьерпонт‑стрит в сторону железнодорожной станции. Вид из окна открывался великолепный — поблизости не было никаких высоких сооружений, за исключением квадратной башни аббатства с правой стороны. Маунтджой заметил, как блестит вода в реке Эйвон, и разглядел тщательно подстриженные лужайки Пэрэйд‑Гарденс. За шпилем католического собора над железнодорожным виадуком возвышался лесистый склон Линкомб‑Хилл, а еще дальше виднелась вершина Бичен‑Клифф. С левой стороны располагалась Батхэмптонская низина. Прошлой ночью, выйдя на балкон, Маунтджой видел залитый светом замок Шэм. Нынешнее убежище, безусловно, имело свои преимущества, но Маунтджой, будь у него выбор, все же предпочел бы заброшенный кемпинг. Старая каменоломня его не устраивала — там можно было остановиться лишь на одну ночь, не более. Он всерьез подумывал о том, чтобы на время обосноваться в доме на Морфорд‑стрит, но для этого пришлось бы захватить еще двух заложников. Подобная перспектива ему не нравилась. В итоге Маунтджой привел Саманту туда, где они сейчас находились, решив, что водопровод и канализация эдвардианских времен — не самое страшное на свете.

Он понимал, что имела в виду Саманта, заявив, что они словно попали в иную эпоху. Место действительно выглядело странно. Вопрос, однако, состоял в том, сколько времени Маунтджою и его пленнице придется здесь пробыть.

Он снова зевнул. Хроническая усталость стала для него серьезной проблемой. Маунтджой продолжал держать Саманту связанной по рукам и ногам и находился в постоянном напряжении, опасаясь, что полицейские найдут его и схватят. От этого он стал еще более нервным и раздражительным, чем обычно. На него наваливалась депрессия. Если бы он просто сбежал из тюрьмы, а не добивался того, чтобы его оправдали и признали невиновным в убийстве, то давно бы уже сдался, пожертвовав свободой за всего лишь одну спокойную ночь в своей камере в Олбани. Маунтджой твердо решил, что, каким бы ни оказался итог его авантюры, первое, что он сделает после того, как все закончится, — это как следует отоспится.

Спать урывками было опасно, но Маунтджой мечтал о том, чтобы расслабиться хотя бы на несколько минут. Решив, что в сидячем положении бороться с дремотой легче, чем стоя, он опустился на пол и прислонился спиной к стене. Глаза у него стали слипаться.

Маунтджой открыл глаза, как ему показалось, всего через несколько минут, хотя не мог бы сказать даже приблизительно, сколько времени проспал. Первое, что он сразу понял, — Саманты в комнате не было. «Сбежала», — подумал Маунтджой. Скомканные одеяла лежали на полу рядом со скрипичным футляром. Там же он увидел веревку, которая стягивала запястья и лодыжки пленницы. Вскочив, Маунджой бросился к двери, но она оказалась запертой. Значит, Саманта заблокировала ее снаружи. Ощупав карман, он понял, что ключ остался у него. Выходит, он запер дверь сам. Но где же тогда Саманта? Маунтджой подошел к приоткрытой двери, ведущей в другую комнату. Прежде чем распахнуть ее, немного помедлил. А если Саманта поджидает его внутри и ударит чем‑нибудь?

Вынув из кармана пистолет, Маунджой громко произнес:

— Выходите оттуда немедленно!

В ответ не раздалось ни единого звука.

— Саманта!

Подождав немного, Маунтджой пинком распахнул дверь. И снова — ни шороха, ни движения.

— Учтите, у меня в руке пистолет, — сказал Маунтжой и шагнул через порог.

Комната была пуста. Он испытал приступ паники, которая сменилась болезненным недоумением: если Саманты в комнате не было, а через дверь она не проходила, то могла выбраться наружу только через балконную дверь. Но та тоже была закрыта.

Распахнув ее, Маунтджой вышел на балкон и увидел Саманту. Она стояла слева от балконного окна, там, где ее нельзя было увидеть изнутри. Сняв с себя белую футболку, отчаянно размахивала ею в надежде привлечь чье‑нибудь внимание.

Заметив Маунтджоя, Саманта начала громко звать на помощь. До этого она действовала молча. Крича во весь голос и продолжая размахивать майкой, наклонилась над бетонными перилами. Небольшая грудь с заострившимися от октябрьского холода сосками дергалась и колыхалась в разные стороны.

Маунтджой сунул пистолет в карман. Оружие было бесполезным, пока Саманта находилась в истерике. До сих пор он воздерживался от любого физического контакта с пленницей и старался вести себя так, чтобы у нее не возникло причин для обвинения его в домогательствах. Единственным исключением являлась процедура связывания и освобождения от пут, но она была необходимостью, и к тому же Маунтджой не позволял себе никаких вольностей. Теперь же решил отбросить в сторону всякую деликатность.

Ему нужно было затащить Саманту обратно в помещение, но при помощи уговоров сделать это было невозможно. Подойдя к пленнице, Маунтжой одной рукой обхватил ее сзади за туловище, а другой стал отрывать ее пальцы от балконных перил, в которые она отчаянно вцепилась. Саманта продолжала кричать и к тому же, как выяснилось, была физически довольно сильной. Когда ее пальцы начали разжиматься, она неожиданно уперлась в бетонные перила ступней и, резко выпрямив ногу, оттолкнулась от них. Не ожидавший этого Маунтджой невольно попятился, угодив плечом в балконное окно. Одна из секций зазвенела и рассыпалась осколками. Маунтджой, удерживая пленницу уже обеими руками, упал, увлекая Саманту за собой.

Борьба продолжилась. Саманта оказалась сверху, прижатая спиной к животу и груди Маунтджоя. Ее волосы лезли ему в глаза, в рот и в нос. Чтобы не дать ей встать, он передвинул левую руку чуть выше и почувствовал, как его кисть легла на правую грудь девушки. Саманта яростно ударила его правым локтем в ребра, а левой рукой попыталась сдвинуть его ладонь. При этом продолжала бешено брыкаться. Наконец Маунтджою удалось прижать правую ногу взбунтовавшейся заложницы. После этого уставшие противники некоторое время лежали неподвижно. Маунтджой находился в таком бешестве от всего случившегося, что был готов избить пленницу до потери сознания.

Две полицейские машины с работающими проблесковыми маячками на большой скорости влетели на Манверс‑стрит и затормозили у здания участка, когда Даймонд подъехал к нему с другой стороны улицы. Исполненный собственного достоинства, Уоррилоу сидел во втором автомобиле рядом с водителем. Даймонд предположил, что его бывшие коллеги вернулись с проверки очередного сигнала об опознании Маунтджоя, и зевнул. Припарковавшись, он вошел в здание и отправился искать Джули. Он заметил ее в столовой, полной сотрудников. При виде Питера, остановившегося на пороге, Джули поднялась из‑за стола, за которым сидели несколько человек, и приблизилась к нему.

— Общаетесь с коллегами, инспектор? — с сарказмом осведомился Даймонд.

— Собираю последние сплетни, — невозмутимо ответила Джули. — Это ребята из группы «шмелей». Помните о таком эксперименте?

Язвительная улыбка на губах Даймонда исчезла. Джули, похоже, нашла противоядие от его иронии.

— Хотите меня похитить? — поинтересовалась она.

— Да, — кивнул Даймонд. — Я за этим и приехал.

— У вас есть время выпить кофе?

— А вы пьете кофе здесь?

— Со здешним кофе что‑то не так? — удивилась Джули.

— Пожалуйста, раздобудьте мне чашку чая, и давайте поделимся друг с другом последней информацией.

Питер и Джули расположились у столика, за которым не было больше никого. Джули сообщила Даймонду о результатах обыска, проведенного в доме Биллингтонов.

— Если кассета, которую я искала, и была там, то я ее не нашла. Причем в моем распоряжении было спецоборудование. Думаю, что Уинстон Биллингтон избавился от пленки — если только она вообще у него имелась.

— Что‑нибудь интересное обнаружили?

— Пачку фривольных картинок в конверте, спрятанном в потайном ящике антикварного письменного стола. Какое разочарование! Я‑то надеялась найти золотые украшения или нечто подобное. А мне достались изображения чьих‑то задниц.

— Чьих именно? — поинтересовался Даймонд. — В конверте есть изображения задниц тех, кого мы знаем?

Джули покачала головой:

— Лиц там практически не видно.

— Вы сказали «картинки». Это фотографии?

— Снимки, вырезанные из эротичеких журналов — тех, что относятся к так называемому мягкому порно. Как подумаешь, что кто‑то это вырезал и прятал, жалость берет.

— Каждый развлекается по‑своему, — философски заметил Питер.

— Мне показалось, что все это грустно.

— И кого же вы жалеете — Биллингтона?

— Женщин на снимках.

— Поверьте, они не нуждаются в вашем сочувствии. Им платят больше, чем полицейским.

— Я бы ни за какие деньги на такое не согласилась.

Внезапно Даймонд вспомнил о полученном им предложении поработать натурщиком, но решил не упоминать о нем. В конце концов, в данном случае речь шла о живописи, то есть об искусстве, а не о порнографии.

— В общем, вы ничего интересного не обнаружили?

— Нет.

— Может, письма, какой‑нибудь дневник?

— Мы ведь искали нечто такое, что по форме и размеру напоминало бы аудиокассету, — напомнила Джули. — Времени было мало, не хотелось распыляться.

— Понимаю, — кивнул Даймонд и рассказал ей о разговоре с Прю Шортер.

Упомянул он и о том, что узнал на одной из фотографий, сделанных на Трим‑стрит, Уну Мун. Питер постарался сделать это таким образом, чтобы Джули не показалось, будто он хвалится своей проницательностью и цепкой памятью.

— Удивительно, как все подходит одно к одному, — завершил он свой рассказ.

— Я полагаю, это просто совпадение, — заметила Джули.

— Черта с два! — резко возразил Даймонд. — Сейчас она обитает в стихийном поселении в Уидкомбе. Логично предположить, что ей и раньше приходилось проживать в брошеных домах. Я нисколько не удивился, узнав ее на одной из фотографий. Эти бродяги друг друга знают. Они представляют собой — как это сейчас говорят? — целую субкультуру.

— Вы собираетесь допросить ее? — поинтересовалась Джули и, не дождавшись ответа, скорректировала вопрос: — Простите. Вы считаете, мне следует ее допросить?

— Вы или я, неважно, но кто‑то из нас должен это сделать. Четыре года назад я совершил большую ошибку, не отработав все версии.

— При расследовании убийства сложно глубоко проработать все возникающие версии. Тем труднее будет сделать это теперь, когда нас лишь двое.

— Уна Мун может оказаться ключевым свидетелем, — сказал Питер.

— Но если убийца — Уинстон Биллингтон, при чем здесь она?

— Не уверен, что преступником является именно он.

Во взгляде Джули мелькнул интерес — она явно ждала продолжения. Даймонд нечасто показывал, что в чем‑то сомневается. Однако его следующая реплика разочаровала ее:

— Нам не следует рассчитывать, что, придя в себя, Биллингтон признается в убийстве.

— Но ведь его видели входящим в дом!

— Значит, вы верите показаниям Вэ Бэ?

— А вы нет?

— Вэ Бэ был торговцем наркотиками, а может, остается им и сейчас. Такие люди, как он, привыкли лгать.

Слова Даймонда расстроили Джули. Она вдруг сообразила, что ее временный руководитель, готов перечеркнуть все то, чего им удалось достичь, и не понимала, чем вызвано подобное изменение его позиции.

— Миссис Биллингтон подтвердила, что муж вернулся с Тенерифе раньше, чем она. Ее показания совпадают с показаниями Вэ Бэ.

— Однако не подтверждают их.

Джули не оценила лингвистическую тонкость, содержавшуюся в реплике Даймонда.

— Мы точно знаем, что Биллингтон лжесвидетельствовал в суде.

— Но нам неизвестно, почему он это сделал.

— У меня голова кружится, — вздохнула Джули.

— Ну, смотрите, — принялся объяснять Даймонд. — Биллингтон сократил свой отпуск и вернулся раньше, чем предполагалось. У нас пока нет стопроцентной уверенности, но это подтверждают два источника, поэтому мы можем предположить, что так оно и было. А теперь представьте, что Вэ Бэ узнал об этом — еще тогда, в 1990 году, или позднее. При желании он мог бы сочинить историю, которая свидетельствовала бы о причастности Биллингтона к убийству.

— Но зачем?

— Чтобы направить полицию по ложному следу.

— И отвести подозрения от себя?

— Или от кого‑то, кого он хотел бы защитить.

— Но каким образом Вэ Бэ мог выяснить детали, касающиеся отпуска Биллингтонов?

— Из‑за слухов, которые циркулировали среди бродяг, например. Все те, кто жил тогда в заброшенном доме на Трим‑стрит, хорошо запомнили визит Бритт в их берлогу, и новость о ее убийстве они наверняка обсуждали между собой. К тому же свидетельские показания Биллингтона опубликовали в прессе. Его фото многие местные газеты тоже напечатали. Так что нужен был человек, который вдруг вспомнил бы, что видел Биллингтона в Бате в то самое время, когда он должен был находиться на Тенерифе.

— Но ведь мы исходили из того, что Биллингтон вернулся раньше времени, поскольку хотел приударить за Бритт. Вспомните, он купил цветы в аэропорту Тенерифе.

— Так сообщила нам миссис Биллингтон.

— Мы можем поднять данные по платежам с кредиток.

— Да.

— Вы хотите сказать, что этого могло и не быть?

— Не исключено, что у этого имелось другое объяснение.

— Своей жене он сказал, будто его вызвали на срочное деловое совещание в Лондоне.

— Верно. Если верить ее словам.

— А вы ей тоже не верите?

— Нет — до тех пор, пока мы сами все не проверим. Я составил список того, чему мы должны найти четкое подтверждение. Одна из позиций — то самое совещание. Позвоните в головной офис фирмы, в которой работает Биллингтон, и выясните, могут ли они подтвердить, что оно действительно проводилось в интересующий нас день. Вдруг у них остались какие‑то записи. Еще я хочу знать, не проходила ли по нашим архивам Уна Мун.

— Я пропущу ее имя через ОСКП — Общенациональную систему компьютерного поиска, — сказала Джули.

— Разве в этом отделении не существует собственного архива? — неприязненно осведомился Питер.

— Общая поисковая система выдаст результат быстрее.

— Ладно, раз это так просто, займитесь и всеми остальными — я имею в виду Биллингтона, Маркуса Мартина, Джейка Пинкертона и Вэ Бэ.

Джули не стала возражать.

— У нас есть фамилия Вэ Бэ?

Вопрос поставил Даймонда в затруднительное положение. Он хорошо помнил, как пытался выяснить у предводителя местных бродяг его настоящее имя, но так и не смог этого сделать. Злясь на себя, Даймонд, как и всегда в подобных случаях, выдал очередную нелицеприятную характеристику современного компьютеризированного общества:

— Сейчас кругом одни инициалы и аббревиатуры. Слова, похоже, людям уже не нужны. ОСКП, Вэ Бэ… Черт знает что такое! Я в Бате всего три дня, а у меня уже мозг кипит от этих бесконечных сокращений.

— Так что же мне делать?

— С чем — с вашей Общенациональной системой компьютерного поиска?

— Я имею в виду Вэ Бэ, — едва заметно улыбнулась Джули.

Когда его загоняли в угол, Питер Даймонд иногда обнаруживал недюжинные способности извлекать полезную информацию из закоулков своей памяти.

— Вот что, на время летнего фестиваля в отделении создается временное подразделение, сотрудники которого обязаны осуществлять контроль за местными бродягами. Кажется, это называется «Операция „Стоунхендж“». Впрочем, название наверняка сократили до ОС. Те, кого обычно включают в состав этого подразделения, должны знать, как на самом деле зовут этого Вэ Бэ.

— Хорошо, обращусь к ним. А Прю Шортер мне тоже проверить?

— С помощью вашей поисковой системы? Да.

— Она все еще входит в число подозреваемых?

Даймонд кивнул.

— Я думала, вы уже исключили ее из списка.

— С какой стати?

— Ну, вы поначалу считали, что она лесбиянка и могла испытывать ревность из‑за того, что у Бритт были любовники‑мужчины. Но теперь мы знаем, что у нее была дочь. Получается, Прю не имела мотива для убийства.

— Не вижу логики в ваших словах, — желчно заявил Питер. — Неужели сексуальная революция обошла вас стороной, Джули? Множество лесбиянок имеют детей.

— Вы правы. Что ж, проверю и ее тоже.

Даймонд допил свой чай и поставил чашку на блюдце.

— А я, пока вы подвергаете свой организм воздействию гамма‑радиации, поищу Джона Уигфулла. Хочу узнать, предъявили ли уже обвинение миссис Биллингтон.

Уигфулл находился в кабинете, где располагался главный оперативный штаб. Он разговаривал с кем‑то по телефону. В помещении сидели еще несколько сотрудников. Все они были в наушниках и тихо говорили в микрофоны. Похоже, чрезвычайный режим продолжал действовать. Увидев Даймонда, Уигфулл отнял трубку от уха и прижал к груди.

— Вы слышали? — обратился он к Питеру. — Похоже, мы вот‑вот выйдем на Маунтджоя.

— Где вы его обнаружили?

Не ответив Даймонду, Уигфулл снова приложил трубку к уху и продолжил разговор с невидимым собеседником:

— Послушайте, мы здесь находимся в полной боевой готовности. Если мне в ближайшее время не удастся выяснить кое‑какие важные детали, я прибегну к помощи Уилтса.

— Это что, конспиративное прозвище Уоррилоу? — поинтересовался Даймонд.

Уигфулл покачал головой и сказал в трубку:

— Спасибо. Только, пожалуйста, как можно скорее.

— Маунтджой в Бате? — спросил Даймонд, когда Уигфулл положил трубку.

— В отеле «Эмпайр».

Даймонд немного помолчал, а затем щелкнул пальцами:

— Это огромное здание неподалеку от Гилдхолла, которое уже несколько лет пустует?

— Они в номере на одном из верхних этажей. Окна выходят на Ориндж‑Гроув. Сорок минут назад Саманту видели на балконе — она пыталась привлечь к себе внимание.

— Вы уверены, что это была именно она?

— Абсолютно. Голая по пояс, размахивала футболкой, как флагом.

— Не думал, что вы настолько хорошо с ней знакомы.

— Говорю вам, это она! — крикнул Уигфулл, покраснев. — Какой‑то японский турист снимал видео с верхнего этажа высотной парковки в Хэм‑Гарденс. Он принес свою камеру сюда. Если увеличить изображение, видно, что это Саманта, хотя волосы ее окрашены в другой цвет.

— А Маунтджой?

— Его нигде нет.

— А что происходит сейчас?

— Уоррилоу уже на месте. Готовит операцию по освобождению заложницы.

— Предупредите его, что Маунтджой вооружен.

— Что? — вскинулся Уигфулл. — Что вы сказали?

— Я сказал, что у Маунтджоя есть оружие — пистолет. Если речь идет о штурме, нужно, чтобы участники операции об этом знали.

Уигфулл рванул трубку с телефона.

— Соедините меня с Уоррилоу, срочно! — выкрикнул он, после чего бросил полный бешенства взгляд на Даймонда. — Черт побери! Почему вы не сообщили мне об этом раньше?

Питер не стал торопиться с ответом, рассудив, что в данный момент важнее всего, чтобы информация как можно быстрее была донесена до адресата.

— Да, это я. Он вооружен… пистолетом, — произнес Уигфулл, обращаясь к взявшему трубку на другом конце провода Уоррилоу. — Мне об этом только что сказал Питер Даймонд. Я не знаю, сэр… Я просто не имел возможности его спросить. Простите, может, вы, пока есть время… Да, думаю, это самое главное.

Положив трубку, Уигфулл снова устремил неприязненный взгляд на Даймонда:

— У меня просто нет слов. Могли погибнуть люди!

— Что решил Уоррилоу? Он отзывает штурмовую группу?

— Разумеется. Питер, расскажите мне все, что вам известно.

Даймонд объяснил, как Маунтджой застал его врасплох в отеле «Фрэнсис» и некоторое время держал на мушке.

— Не спрашивайте меня, где Маунтджой взял пистолет, Джон, и заряжен ли он. Не знаю. В общем, мы с ним поговорили. Он сказал, что теряет терпение и ему нужны результаты.

— И все это произошло вчера вечером? Подумать только, вчера вечером! Почему вы об этом не доложили?

— Честно говоря, Джон, по одной простой причине. Мне казалось, если Уоррилоу узнает, что Маунтджой вооружен, он прикажет стрелять на поражение. Теперь, когда Уоррилоу в курсе, что у Маунтджоя есть пистолет, он имеет формальное право отдать такой приказ. Вы ведь знаете правила, Джон. И вам хорошо известно, чем заканчиваются в подобных случаях операции по захвату преступника.

— Если Маунтджой будет представлять угрозу жизни наших сотрудников, мы его прикончим, — подтвердил Уигфулл.

— Что ж, в этом есть своя логика.

Уигфулл воспринял эту фразу Питера как своеобразную капитуляцию, поэтому раздражение его понемногу пошло на убыль.

— Но ведь из‑за вас офицеры полиции могли оказаться под огнем, будучи неготовыми к этому!

— Нет, не могли. Как только я услышал, что они готовятся к штурму, я сразу рассказал вам обо всем.

— Но почему вы не сделали этого вчера вечером?

— Я вам только что объяснил.

— Что такого особенного в Маунтджое, что вы так печетесь о сохранении его жизни?

— Джон, я почти уверен, что он невиновен.

— Невиновен? Но он похитил дочь мистера Тотта. Это очень серьезное преступление.

— Я хотел сказать, что он скорее всего невиновен в убийстве. Проблема в том, что я, похоже, отправил его за решетку за преступление, которого он не совершал.

— Я понял! Значит, вы верите в показания миссис Биллингтон, согласно которым Бритт Стрэнд убил ее супруг, мистер Биллингтон?

— Я просто подчеркиваю, что Маунтджой стал жертвой ошибки правосудия. Основным виновником этого являюсь я. Поэтому мне хочется, чтобы его оправдали.

— Если подобное случится, это не пойдет на пользу вашей репутации.

— Вы действительно думаете, что я пекусь о своей репутации? Я проработал в полиции много лет, меня считали хорошим детективом, но я был не безупречен. И если уж мне довелось совершить ошибку, то я должен иметь мужество признать ее и попытаться исправить.

— Я вас не понимаю, — вздохнул Уигфулл и провел ладонью по темным волосам. — Вас привлекли в связи с похищением Саманты Тотт, а не для того, чтобы вы доказывали невиновность Маунтджоя. Ее жизнь находилась под угрозой, Маунтджой выдвигал требования. Вас привезли в Бат, чтобы вы установили с ним контакт, посулили бы ему что‑нибудь для проформы и тем самым облегчили нам его поимку и освобождение заложницы.

— Я с самого начала заявил, что если участвую в этом деле, то в любом случае буду проводить дополнительное расследование по Маунтджою. А обещать что‑нибудь, заранее не собираясь выполнять обещания, не в моем характере.

— Я не представляю, каким образом вы вдвоем с инспектором Харгривз собирались добиться результата, — проворчал Уигфулл. Внезапно в голову ему пришла какая‑то мысль, от которой его глаза изумленно расширились. — А инспектор Харгривз знала о том, что Маунтджой вооружен?

— При нашем разговоре с Маунтджоем она не присутствовала, — ответил Даймонд.

— Но вы сообщили ей о том, что у преступника есть пистолет?

— Давайте не будем вмешивать во все это Джули.

— Возможно, вы, не являясь больше сотрудником полиции, не несете ответственности за человеческие жизни. Но инспектор Харгривз — одна из нас. И если ей было известно о пистолете…

— Она о нем не знала, — солгал Даймонд, стараясь вывести Джули из‑под удара. — Послушайте, Джон, вам нужен человек, который бы хорошо знал здание, где скрывается преступник. Оно большое, и сориентироваться в нем будет непросто. Вы уже раздобыли план здания?

— Пока не успели.

— Попробуйте обратиться в муниципалитет, в департамент недвижимости и коммунальных служб. У них наверняка есть схемы и планы. Возможно, там найдется и человек, который знает, что представляет собой интересущее вас строение внутри.

— Я как раз собирался этим заняться.

— На вашем месте я бы сейчас бросил на это все силы, Джон.

Уигфулл снова схватился за телефон. Когда он закончил переговоры с муниципалитетом, Даймонд продолжил:

— Разумеется, я согласен с тем, что, раздобыв оружие, Маунтджой лишь осложнил свое положение. Теперь против него задействуют снайперов, а у человека с пистолетом нет никаких шансов против дальнобойной винтовки с оптическим прицелом. Вероятность того, что он останется в живых, крайне мала.

— Если бы с ним не было Саманты! — вздохнул Уигфулл.

— Да, когда речь идет о жизни заложника, операцию нужно проводить предельно осторожно, — сказал Питер. — Джон, а вы уверены, что Уоррилоу не начнет пороть горячку? По‑моему, он не тот человек, кто может руководить операцией по обезвреживанию вооруженного преступника, в руках которого находится заложник.

— Этот вопрос вне моей компетенции.

— А мистер Фарр‑Джонс в курсе? Или мистер Тотт?

— Все произошло слишком быстро.

— Я бы на вашем месте доложил им.

Уигфулл клюнул на наживку мгновенно и снова схватил трубку телефона. Поговорив с обоими начальниками, он сообщил:

— Мы немедленно выезжаем к отелю. Шеф хочет провести срочное совещание.

— А Уоррилоу будет на нем присутствовать?

— Да. Ну что, поехали?

— По поводу Уны Мун… — задумчиво произнесла Джули.

«Эскорт», за рулем которого она сидела, проезжал мимо поля для гольфа на Уэстон‑роуд. Они с Даймондом направлялись в западную часть города.

— Что? — отозвался Даймонд, по голосу которого сразу стало ясно, что он думает о чем‑то другом.

— Помните, вы просили меня выяснить через поисковую систему, не проходила ли она по нашим учетам? Так вот, ее дважды арестовывали за хранение марихуаны. И еще раз за сопротивление сотрудникам полиции. Вы меня слушаете, мистер Даймонд?

— Да.

— Джейк Пинкертон и Маркус Мартин абсолютно чисты — как и Прю Шортер. Что касается настоящего имени Вэ Бэ, то его мне пока установить не удалось.

Было настолько очевидно, что Даймонд ее не слушает, что инспектор Харгривз решилась на рискованную шутку:

— И еще я проверила послужной список мистера Фарр‑Джонса. Представляете, он отбывал срок за кражу нижнего белья, развешенного для просушки.

— Ясно.

Взглянув на Питера, Джули добавила:

— Он сознался в пятнадцати эпизодах.

— Вот и хорошо.

— Что именно?

— Теперь мы знаем, где он раздобыл плавки, в которых щеголяет в последнее время.

Джули хихикнула. Она понемногу начинала привыкать к своеобразному чувству юмора своего временного руководителя.

— Значит, вы меня все‑таки слушали.

— Разумеется. И очень внимательно.

Черта с два, подумала Джули. И чтобы проверить Даймонда, поинтересовалась:

— Хотите знать, что поисковая система выдала по поводу Уны Мун?

— Конечно! И по поводу всех остальных тоже.

Джули повторила все, что ей удалось выяснить. На сей раз Даймонд усвоил адресованную ему информацию. Это стало ясно, когда, дождавшись окончания доклада, он сказал:

— Не знаю, где взять на это время, но мне нужно встретиться с мисс Мун лично.

Джули резко свернула налево, к Комбе‑парку, где находился вход в университетскую больницу. Их визит был вызван тем, что, как сообщил констебль, дежуривший в палате интенсивной терапии, Уинстон Биллингтон пришел в себя и может говорить.

Даймонд поинтересовался у Джули, сколько времени, хотя на приборной доске «Эскорта» имелись часы.

— Уже почти половина второго, — ответила она.

— Для ленча слишком поздно, — буркнул он.

— Для меня это не проблема.

— Как и для меня — в нынешней ситуации. У нас десять с половиной часов на то, чтобы найти убийцу.

Когда они вошли в палату, пациент сидел на кровати и разговаривал с какой‑то женщиной в темно‑красном стеганом пальто.

— Кто это? — тихо спросил Даймонд у стоящего в углу палаты констебля.

— Сестра больного.

— Разве к нему разрешено пускать посетителей?

— Прямого запрета не было, сэр. Она просто вошла, и все.

— А вы здесь зачем, констебль, как вы полагаете? — усмехнулся Даймонд и закатил глаза к потолку. — Не для того же, чтобы строить глазки медсестрам.

Как только Питер подошел к кровати, женщина, мгновенно покраснев, резко поднялась со стула. Аромат ее духов перебивал все больничные запахи. На вид ей было лет сорок пять. Темные крашеные волосы, круглое, довольно симпатичное лицо — таких женщин можно было часто встретить в пятидесятые годы, но к концу двадцатого века этот типаж почти исчез.

— Прошу меня простить, но мы из полиции, — произнес Даймонд.

— Ясно. — Женщина наклонилась над пациентом. — Я еще приду, Уин. Держись, дорогой.

И она запечатлела на лбу мистера Биллингтона поцелуй, оставивший на его коже пятно помады.

Шагнув в сторону, чтобы дать ей пройти, Даймонд по неосторожности задел локтем кардиомонитор и тут же ухватился за него, чтобы не дать ему упасть. При этом он успел шепнуть на ухо Джули:

— Проследите за ней.

Затем Питер окинул внимательным взглядом продолжавшего сидеть на кровати пациента. Голова его была по‑прежнему забинтована, но от аппарата искусственной вентиляции легких его отключили. Кровать установили уже не совсем горизонтально, а под углом. Неужели, подумал Даймонд, этот невзрачный, немолодой мужчина со слезящимися глазами — убийца, который четыре года назад обвел полицию вокруг пальца? Вот этот распространитель открыток с изображениями женских задниц, задаривавший Бритт Стрэнд шоколадом «Милк трэй» в надежде добиться ее благосклонности?

— Вы меня помните, сэр? — обратился он к сидящему на кровати человеку. — Я Питер Даймонд, полиция города Бат. Мы встречались с вами несколько лет назад. Вы готовы рассказать мне, что случилось?

Биллингтон пробормотал что‑то.

— Простите, вы не могли бы говорить погромче?

— Голова кружится.

— Ничего удивительного. Вы целые сутки были без сознания. Вы помните, что произошло?

— Не понимаю, чем могу помочь.

Услышав эту фразу, Даймонд мгновенно вспомнил суд четырехлетней давности. Тогда Биллигтон говорил отчетливо, но линия его поведения была такой же: он — честный, законопослушный гражданин и готов сотрудничать с правоохранительными органами, но не понимает, почему его вызвали на судебное заседание и чего от него хотят. Невинный вид помогал Биллингтону в продаже скабрезных открыток.

— Итак, что с вами случилось, мистер Биллингтон?

— Моя жена…

— Что ваша жена?

— Она… говорила с вами?

Может, голова у пациента и кружилась, однако это не помешало ему сообразить, что сначала следует прозондировать ситуацию.

— Да, говорила.

— Мы с ней поскандалили. Она вам рассказала?

— Мне бы хотелось выслушать вашу версию случившегося.

— На сей раз она совсем потеряла контроль над собой. Наверное, ударила меня. Не могу сказать, чем именно.

— Мешком с монетами.

— Значит, это были просто монеты?

— Когда их много, они весят немало. Во всяком случае, достаточно для нанесения серьезных повреждений.

— Голова болит просто ужасно.

— Вам повезло, что остались в живых. Какова была причина ссоры?

Биллингтон помолчал, обдумывая ответ:

— Она напридумывала себе всякой ерунды.

— То есть вы ее не провоцировали? — уточнил Даймонд, разглядывая пятно помады на лбу Биллингтона.

— Совсем потеряла голову. Это все ее воображение.

— Вы не могли бы назвать причину, по которой жена на вас напала?

— Я не хочу…

— Простите?

— Я не хочу выдвигать против нее обвинений. Мы сами решим свои проблемы.

— Но это было серьезное нападение, сэр. Она чуть вас не убила.

— Бедный я, бедный. Не повезло мне.

Ты проникнешься еще большей жалостью к себе, узнав, в чем она тебя обвиняет, подумал Даймонд.

— Миссис Биллингтон заявила, что причиной ее гнева стали события четырехлетней давности. По ее словам, они связаны с убийством проживавшей в вашем доме женщины из Швеции.

— Да? — Биллингтон отвел взгляд в сторону, всем своим видом показывая, что ему трудно вспомнить то, что происходило четыре года назад.

— Миссис Биллингтон сообщила нам, что вы вернулись с Тенерифе до убийства Бритт Стрэнд. Но проблема в том, что ее слова расходятся с вашими показаниями, которые вы дали четыре года назад сначала в полиции, а затем на суде.

— Неужели это так важно? — пробормотал Биллингтон.

— Да, важно.

— Все это происходило очень давно.

— Но я должен знать, как все было на самом деле.

Биллингтон посмотрел Питеру в лицо и внезапно с превосходной дикцией, четко и ясно произнес:

— Я не хочу свидетельствовать против жены. Причина, по которой она на меня напала, типична для подобных ситуаций.

— Откровенно говоря, сэр, меня больше интересует то, что случилось в 1990 году. Ваша жена обвинила вас в убийстве Бритт Стрэнд.

Биллингтон помолчал, а затем проговорил:

— Пожалуй, это чересчур, не так ли?

— Вы действительно вернулись с Тенерифе за два дня до окончания отпуска?

— Я не обязан отвечать на ваш вопрос.

— Мистер Биллингтон, возможно, вам это неизвестно, но Джон Маунтджой, человек, которого осудили и отправили в тюрьму за убийство Бритт Стрэнд, совершенное в 1990 году, сбежал из мест заключения и сейчас находится на воле. Он удерживает в заложницах молодую женщину и утверждает, что не убивал Бритт Стрэнд. В то же время ваша супруга заявляет, что преступление совершили вы.

— Она не может ничего про это знать, — возразил Биллингтон. — Когда Бритт убили, моей жены не было в Англии.

— Да, но в Англии находились вы. То, что рассказала ваша жена по поводу времени вашего возвращения, правда?

— Да.

— А еще она сообщила, что вы купили цветы в аэропорту Тенерифе.

— А откуда ей об этом известно?

— Из платежного документа. Вы оплатили букет кредиткой.

Уинстон Биллингтон промолчал.

— По какой причине вы вернулись раньше?

— Я должен был присутстовать на деловом совещании. В Лондоне.

Снова это мистическое совещание. Даймонд обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Джули — она должна была разузнать, проводилось ли совещание на самом деле. Однако Питер тут же вспомнил, что инспектора Харгривз в палате нет — он сам отправил ее проследить за посетительницей, представившейся сестрой Биллингтона. А что Джули говорила ему в машине? Даймонд со стыдом признался себе, что вспомнить не может. Тогда он решил рискнуть.

— Никакого совещания не было, — произнес он. — Вы вернулись в Бат с букетом цветов. В ночь убийства вас видели входящим в дом.

— Но ведь это мой дом.

— Значит, не отрицаете, что находились дома в тот вечер, когда было совершено преступление?

— Я отрицаю свою причастность к убийству Бритт.

— И тем не менее вы были в доме в то время, когда ее убили.

— Нет.

Даймонд решил, что пришло время ошарашить допрашиваемого.

— Мистер Биллингтон, у нас есть свидетель, который видел, как человек, по описанию похожий на вас, входил в ваш дом между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера. Свидетель утверждает, что человек вел себя так, словно являлся хозяином дома. К тому же у него был ключ от входной двери. А всего за несколько минут до этого Бритт Стрэнд появилась у дверей дома и выпустила на улицу Маунтджоя. Понимаете, о чем я говорю? Маунтджой, человек, которого обвинили в убийстве вашей квартиросъемщицы, вышел из дома, а вскоре после этого в дом вошли вы. Бритт Стрэнд в это время была еще жива.

Биллингтон, не моргая, молча смотрел на Даймонда подернутыми влагой карими глазами, а затем четко проговорил:

— А этот ваш свидетель с орлиным зрением случайно не видел, как через несколько минут после этого я покинул дом?

Внезапные приступы идеальной дикции, которые время от времени демонстрировал Биллингтон, убедили Даймонда, что он лишь симулирует головокружение и спутанность сознания. На самом деле Уинстон Биллингтон был в полном порядке и прекрасно осознавал происходящее.

— Вы покинули дом? Нет, мистер Биллингтон. Об этом наш свидетель не упоминал.

— Но он оставался на прежнем месте после того, как я вошел?

Вопрос смутил Даймонда. Он попытался вспомнить слова Вэ Бэ. Остался ли он там же, где был, после того, как второй мужчина вошел в дом? Да, точно, предводитель компании местных бродяг заявил, что он сразу ушел — потому что, если бы постучал в дверь, ему наверняка открыла бы не Бритт, а хозяин, а скандалить и поднимать шум Вэ Бэ не хотелось. Таким образом, показания Биллингтона и Вэ Бэ совпадали. Это означало, что нужно проверить все как следует еще раз. Даймонд снял шляпу и положил ее на кровать. Чей‑то голос у него за спиной строго произнес:

— Вы напрасно думаете, что вам позволят задержаться здесь надолго. У мистера Биллингтона до вас уже была посетительница, и она провела в палате двадцать минут. Мы не можем допустить, чтобы мистер Биллингтон переутомлялся.

Обернувшись, Даймонд заметил фигуру в синей униформе. Судя по всему, голос принадлежал строгой сиделке, договориться с которой было сложно.

— И куда же вы отправились? — поинтересовался Даймонд, наклонившись к пациенту.

Биллинтон молчал, явно рассчитывая на то, что сиделка вот‑вот прервет неприятную для него беседу.

— Если вы действительно покинули дом, то куда пошли? Кто‑нибудь может подтвердить ваши показания? Где вы провели остаток ночи, если не в собственном доме?

Биллингтон отвел взгляд.

— Если вы не ответите на мой вопрос, мне придется сделать вывод, что вы лжете.

— Думайте, что хотите.

— В ту ночь вы пытались как‑то сблизиться с Бритт?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Биллингтон.

Даймонд снова взглянул назад и, убедившись, что сиделка ушла, произнес, понизив голос:

— Не пробовали ли вы познакомиться с ней на ощупь?

Щеки Биллингтона порозовели.

— Да я ее даже не видел! Она находилась наверху. Мы с супругой живем на первом этаже.

— Откуда вам известно, что она была наверху? Вы слышали какие‑то звуки, подтверждающие это?

— Еще когда был на улице, видел в ее окне свет.

— Значит, в ту ночь вы не входили в ее квартиру. Правительно я вас понял? И даже в дверь к ней не стучались?

— Нет.

— Не секрет, что вы ей симпатизировали. Дарили шоколад, цветы. И вот вы оказались в ситуации, когда, кроме вас с ней, в доме никого не было. Не говорите мне, что вы не воспользовались такой возможностью.

— Я не пробыл в доме и пяти минут.

— Ах да, вы же утверждаете, что сразу ушли и отправились куда‑то еще. Пока не могу поверить в эту историю. Если не хотите сообщить мне, где провели остаток той ночи, может, объясните, чем занимались в те пять минут, которые провели дома?

— Я взял ключи от машины и сходил в туалет.

— И сразу ушли?

— Да.

— Забрали ключи от машины? Значит, вы куда‑то ездили?

Вывод Даймонда был очевидным. Биллингтон, видимо, понимал, что, если отпустит саркастическое замечание по этому поводу, его собеседник насторожится: люди, которых мучает тошнота и головокрушение, обычно не отпускают язвительных замечаний. Поэтому он ограничился взглядом, в котором так и сквозили ирония и презрение.

— Да, — произнес он. — В отпуске ключи были мне не нужны, поэтому я оставил их дома. Моя старая машина пару недель простояла на улице. Я зашел домой, потому что собирался ею воспользоваться. Ну, что еще вы хотите знать?

— И все же, почему бы вам не сказать, где вы провели оставшуюся часть той ночи? Кстати, вы возращались домой до появления вашей супруги?

— Нет.

— Все это время вы были с женщиной?

Ответа не последовало.

Если бы беседа проходила в допросной комнате отделения полиции, Даймонд проявил бы жесткость. Но в больнице, в разговоре с пациентом, недавно пришедшим в себя, это было невозможно. Оставалось одно — действовать максимально деликатно, добывая нужную информацию окольными путями.

— Давайте поговорим о Бритт? — предложил он. — Мы знаем, что в тот период, когда она снимала квартиру в вашем доме, у нее было несколько приятелей‑мужчин. Один из них некий рок‑музыкант. Вы с ним знакомы? Его зовут Джейк…

— Пинкертон.

— Вы его знаете?

— Я устал, — заявил Биллингтон.

— Должен признать, он неглупый мужчина. Накопил денег, выступая в качестве музыканта, и вложил их в продюсирование. Теперь зарабатывает миллионы. Он бывал в вашем доме? В смысле к Бритт он приходил?

— Если вам хочется поговорить, почему бы вам не выбрать для этого какую‑нибудь другую палату?

— И все‑таки — вы когда‑нибудь встречались с Джейком Пинкертоном?

Биллингтон тяжело вздохнул:

— Если бы он хоть раз появился в моем доме, об этом знал бы весь белый свет, включая вас. Пинкертон — человек известный. Его постоянно показывают по телевизору. — И он притворно зевнул.

— Насколько мне известно, — продолжил Даймонд, — у них с Бритт был роман. Они провели несколько ночей в его доме. Но оба дорожили своей свободой. Они не из тех любовников, которые предпочитают жить вместе.

Биллингтон прикрыл глаза. Даймонд понял, что пора сменить тему.

— Мистер Биллингтон, скажите, о какой машине идет речь?

— «МГБ».

— Как вы сказали?

— «МГБ».

Даже Питеру Даймонду, равнодушному к автомобилям, было известно, что «МГБ» — предмет восхищения многих. Эту машину перестали выпускать в 1980 году. Даймонду и в голову не пришло, что такой бесцветный персонаж, как Уинстон Биллингтон, может ездить на подобном чуде автомобильной индустрии.

— Вы хотите сказать, что, отправившись в отпуск, оставили спортивный «МГБ» на улице?

Биллингтон моргнул и снова уставился на Даймонда:

— Я этого не говорил.

— Вы только что заявили, что заходили в дом в ночь убийства, чтобы взять ключи от вашей машины.

— Да, но сейчас мы говорим не о моей машине. У меня старый «Воксхолл».

Интересно, подумал Даймонд, либо этот тип пытается меня запутать, либо у него действительно кружится голова.

— И что же это за «МГБ»?

— Это была машина Бритт. Просто вы говорили о том, что она когда‑то крутила роман с Пинкертоном. И мне почему‑то вспомнилось, что в то время у нее был «МГБ». Красный маленький автомобиль. Просто чудо.

— Я не знал этого.

— Позднее она от нее избавилась, а другую, насколько мне известно, так и не купила.

— Мы говорим о том, что происходило задолго до убийства?

— Ну да. Я, во всяком случае.

— Итак, у Бритт имелся красный «МГБ». За сколько времени до убийства это было?

— За пару лет. Я точно не помню. Да и не мое это дело, разве не так?

— Но вы уверены, что после того, как Бритт избавилась от красного «МГБ», других машин у нее не было?

— Да.

— Она обходилась без автомобиля? Вы когда‑ниубдь подвозили ее на своем старом «Воксхолле»?

— Пару раз — до станции.

— А вам приходилось встречать ее на станции, чтобы подвезти домой?

— Нет.

— Вы когда‑нибудь покупали ей цветы?

— Нет.

— Значит, срезали для нее розы в собственном саду?

— Да. Она жила в моем доме. Люди могут проявлять дружелюбие по отношению друг к другу, даже если для этого нет конкретных причин.

По тому, как это было сказано, Даймонд понял, что фраза была заранее отрепетирована. Итак, Биллингтон пытался представить знаки внимания, которые оказывал Бритт Стрэнд, как проявления обычного цивилизованного поведения. У Питера возникло искушение перевести разговор на вырезки из эротических журналов, которые обнаружила в доме Биллингтона Джули. Однако он опасался, что беседу в любой момент прервет сиделка, и решил затронуть более актуальную тему.

— Незадолго до своей гибели Бритт встречалась с еще одним достаточно известным мужчиной. Я говорю о Маркусе Мартине, мастере верховой езды. Он специалист по скачкам с препятствиями. Скажите, а он бывал у вас в доме?

Биллингтон немного взбодрился — его обрадовало то, что под подозрением, помимо него, может оказаться кто‑то другой.

— Маркус Мартин заходил незадолго до нашего с женой отъезда в отпуск.

— Значит, вы видели его у себя в доме. Когда он появился у вас в первый раз?

— Примерно за неделю до того, как мы отправились на Тенерифе. Этот чванливый ублюдок разговаривал с нами так, словно мы слуги.

— Что вы имеете в виду?

— Он заявился с собакой. Здоровым таким, пятнистым псом. Я не знаю, что это за порода, и кличку тоже не помню. Так вот, этот Маркус привязал свою зверюгу за поводок к столбу в холле и потребовал, чтобы я за ней присмотрел. И даже «пожалуйста» не сказал. Полы у нас деревянные, полированные. А эта псина, когда ее хозяин зашагал по лестнице наверх, давай скрести пол своими когтищами. Я вежливо попросил его оставить собаку на улице. Мы, между прочим, держим дома кошку. Так этот тип даже головы не повернул. В общем, я сам отвел собаку на крыльцо и привязал к перилам.

Похоже, этот инцидент произвел сильное впечатление на мистера Биллингтона, раз он вспомнил о нем через четыре года. Видимо, прилив адреналина на время снял симптомы сотрясения мозга — глаза Биллингтона сверкали яростью.

— Что произошло, когда хозяин вернулся и обнаружил собаку не там, где оставил ее?

— Он пришел скоро, потому что псина подняла вой. В общем, этот тупоголовый тип снова отвязал собаку и заявил, что мы не имели права этого делать. Вы представляете, каков наглец? Ну, тут Снежинка и задала жару этой парочке.

— Снежинка?

— Наша кошка. Когда этот болван вошел, держа своего пса на поводке, собака увидела Снежинку и бросилась на нее. А наша кошка возьми да и запусти когти ей в нос. Снежинка у нас бесстрашная. Если бы вы слышали, как эта псина выла и скулила! Больше этот тип с собакой к нам не приходил.

— А Бритт как‑то прокомментировала этот случай?

— Нет. Ей хватило ума остаться в стороне.

У Даймонда возник неожиданный вопрос:

— А куда вы деваете кошку, когда уезжаете в отпуск?

— Отдаем соседям. Их дом для Снежинки и так всегда открыт. У них у самих есть старенькая полосатая кошечка. Так что им нетрудно положить в кормушку немного больше, чем обычно.

— Связь между вашей квартиросъемщицей и мастером верховой езды возникла за несколько недель до гибели Бритт?

— Насколько я знаю, да.

— Когда вы уезжали в отпуск, они еще встречались?

— Кажется, да.

— А Мартин приносил Бритт цветы?

Биллингтон покачал головой.

— Это не в его духе.

— Может, кто‑то еще? Ей никогда не доставляли букеты на дом?

— Не припомню таких случаев.

— Мартин когда‑нибудь оставался на ночь?

— Нет. Ни он, ни кто‑либо другой. Это было наше условие, и Бритт его соблюдала.

— Скажите, а вы относились к ней с уважением?

— Не понимаю, о чем вы? — нахмурился Биллингтон.

— Я имею в виду ваше отношение к ее праву на тайну частной жизни. Вы заходили к ней в квартиру в ее отсутствие?

— Только для проведения работ по обслуживанию и ремонту помещения.

— О чем конкретно вы сейчас говорите?

— О проверке батарей на предмет протечек, замене перегоревших лампочек. Ничего особенного, обыкновенная профилактика.

— Могу представить, — задумчиво протянул Даймонд.

— Причин для жалоб у нашей квартиросъемщицы не было.

— Скажите, а в ту ночь, когда вы обнаружили ее мертвой… Вы зашли к ней примерно в час ночи? С какой целью это сделали — тоже для проведения ремонта и обслуживания помещения?

— Это не смешно.

— И все же мне нужен ответ на вопрос.

Биллингтон устремил глаза в потолок.

— Понимаете, у нее было очень тихо, — промолвил он. — Обычно мы слышали, как Бритт ходит там, наверху. Перед сном она всегда принимала душ, и нам было хорошо слышно, как шумит вода. А в ту ночь царила полная тишина.

— Но ведь наверняка бывали случаи, когда она проводила ночь где‑нибудь в другом месте. У нее были любовники. Почему именно в ту ночь ситуация показалась вам подозрительной и вы решили подняться к Бритт?

— Нас долго не было дома. Мало ли что могло случиться? К тому же мы заметили, что Бритт не забрала доставленное ей молоко. Мы, разумеется, предположили, что она куда‑то уехала. Но Бритт в таких случаях всегда предупреждала о своем отъезде молочника. Она была организованной женщиной, даже педантичной. В общем, Вайолет забеспокоилась, да так сильно, что не могла заснуть. Настояла, чтобы я сходил в квартиру Бритт и проверил, все ли в порядке.

Зная Вайолет Биллингтон, Даймонд подумал, что хозяйка опасалась не за Бритт Стрэнд. Скорее всего испугалась, что квартиросъемщица могла съехать, не заплатив.

— Расскажите мне подробно, что вы обнаружили наверху, — потребовал Питер.

— Я уже рассказывал. И вам, и в суде.

— Что ж, освежите мою память.

На лице мистера Биллингтона отразилось возмущение. Он метнул взгляд в сторону двери, за которой скрылась сиделка. Однако та не торопилась ему на помощь.

— В общем, я поднялся по лестнице на второй этаж и окликнул Бритт из‑за двери, — произнес Биллингтон. — У меня возникло странное ощущение: мне казалось, будто квартира пуста и в то же время — что в ней кто‑то есть. Неприятное чувство. Войдя внутрь, я направился в спальню. Дверь была открыта. Я не сразу зажег свет и потому в первую минуту разобрал только то, что на кровати кто‑то лежит. Мне почудился какой‑то неприятный запах. Обращаясь к Бритт, спросил, все ли с ней в порядке, но она не ответила. Тогда я шагнул в коридор и включил люстру. И тут передо мной предстало такое зрелище, что мне до сих пор снятся кошмары. Это был самый ужасный момент в моей жизни.

— Что вы предприняли?

— Спустился вниз и рассказал обо всем Вайолет. Она тоже поднялась наверх, чтобы взглянуть на этот ужас. Потом мы вызвали по телефону полицию.

— Как выглядела Бритт?

— Что значит — выглядела? — Биллингтон недоуменно пожал плечами. — Она была мертва.

— Ладно, тогда опишите комнату.

— Вы же ее видели собственными глазами. Помню, вы были одним из первых, кто прибыл на место происшествия.

Видя, что Даймонд намерен настоять на своем, Биллингтон пожал плечами, закрыл глаза и заговорил монотонным голосом, словно медиум, погрузившийся в транс:

— Шторы задернуты. Одежда Бритт находится на стуле рядом с туалетным столиком. Туфли стоят на полу рядом с кроватью. Бритт лежит на кровати лицом вверх, в голубой пижаме и надетом поверх нее белом халате. Халат сшит из толстой махровой ткани. Он распахнут на груди. На пижаме пятна крови. Они не красные, а коричневые, поскольку кровь уже засохла. Стеганое одеяло под телом тоже окровавлено. Правая рука убитой откинута в сторону. Левая — согнута. Лицо у Бритт ужасного цвета. Оно желтое. А рот… ярко‑красный. Он набит бутонами роз.

Биллингтон открыл глаза.

— Ваше время истекло, инспектор. Вы и так пробыли здесь слишком долго, — раздался сзади строгий голос сиделки.

— Нет, — сказал Даймонд.

— Что? — удивилась сиделка.

Обернувшись, Питер с улыбкой взглянул на нее:

— Я еще не закончил. Но у меня много других дел. Сейчас я ухожу.

Даймонда начали преследовать неудачи. Во‑первых, когда он стал искать «Эскорт», на котором они с Джули приехали, машины он не обнаружил. Это, впрочем, было логично: Джули отправилась следом за женщиной, приходившей навестить Биллингтона. Во‑вторых, вспомнил, что у него нет рации — к сожалению, ему не пришло в голову позаботиться о том, чтобы ему выделили переговорное устройство. Чтобы попасть обратно в Бат, Питеру пришлось вызывать такси из будки телефона‑автомата. Утешением стало то, что Питеру попался водитель, с которым он был знаком с тех времен, когда жил и работал в городе. Они вдоволь позлословили по поводу происходящих в Бате перемен: черных, лондонского типа, такси, туристических автобусов, огромных торговых центров, школьников, городских советников, голубей, рождественских украшений, праздничных карет и многого другого. Когда такси затормозило перед обшарпанной террасой заброшенного дома в Уидкомб‑Хилл, где жила Уна Мун, а до недавнего времени — и Саманта Тотт, настроение у Даймонда немного поднялось. Однако оно снова ухудшилось, когда длинноволосый молодой человек в полевой армейской форме сообщил, что Уна Мун съехала.

— Где я могу ее найти? — спросил Питер.

— А вы кто?

— Ее друг.

— Сколько сейчас времени?

— Половина третьего. Где она может находиться?

— На уни.

— На площади рядом с университетом?

— На уницикле.

— Ясно, — пробормотал Даймонд, ничего не поняв.

— Она там, рядом с аббатством, — подсказал молодой человек. — Вы ее друг, а не знаете, что Уна Мун жонглер?

Даймонд, не ответив, снова сел в такси.

На кладбище рядом с аббатством собралась толпа из примерно восьмидесяти зрителей. Люди полукругом обступили двух артистов. Один из них, мужчина в грязном, измятом вечернем костюме, сначала глотал огонь, а затем зажег факелы и передал их молодой женщине, тонкой и стройной, словно тростинка, с темными волосами и красивым, запоминающимся лицом. Та, балансируя на одноколесном велосипеде, принялась ловко жонглировать ими. Вне всякого сомнения, это была Уна Мун. Питер сообразил, что для расспросов о событиях четырехлетней давности, когда она жила в заброшенном доме на Трим‑стрит, момент не самый подходящий.

Церковные часы пробили без пятнадцати три. Он уже намеревался прервать представление, хотя публике это наверняка бы не понравилось, но решил дать артистам еще несколько минут. Хотел использовать это время для того, чтобы узнать, что происходит вокруг бывшего отеля «Эмпайр» — северная часть аббатства выходила на Ориндж‑Гроув. В ту сторону Даймонд и направился.

На перекрестке с Гилдхоллом доступ на Ориндж‑Гроув преграждали металлические барьеры. Констебль протягивал через тротуар специальную ленту.

Даймонд объяснил ему, кто он, и поинтересовался, как развивается ситуация. Констебль рассказал, что согласно приказу Уоррилоу на всем пространстве, примыкающем к «Эмпайр», приостановили автомобильное и пешеходное движение. Вблизи бывшего отеля полицейские установили аппаратуру прослушивания высокой чувствительности, а в нескольких стратегических точках оборудовали специальные пункты. Наблюдателя разместили также на крыше аббатства, в северо‑восточной башне, — констебль был уверен, что речь идет не о снайпере. По его мнению, было бы настоящим кощунством поместить на крыше подобного сооружения человека с оружием.

— Кто‑нибудь появлялся в окне после того, как девушку заметили на балконе здания? — спросил Даймонд.

— Насколько я знаю, нет, сэр, — ответил констебль. — Вряд ли преступник мог дважды допустить один и тот же промах и дать девушке возможность еще раз как‑то заявить о себе. В его распоряжении целое здание, так что он может держать заложницу в какой‑нибудь комнате с другой стороны строения или в помещении без окон.

— Да, но ему надо осматриваться, чтобы понимать, что происходит вокруг, — возразил Даймонд.

— Для него важнее наблюдать за лестничными маршами внутри здания. Именно по ним наши сотрудники собираются проникнуть в него — если только мистер Уоррилоу не планирует использовать вертолет.

— Меня бы это не удивило, — заметил Даймонд.

Пора было вернуться туда, где уличные артисты давали импровизированное представление. Шагая через двор аббатства, Даймонд услышал аплодисменты. Выступление Уны Мун и ее партнера завершалось. Зрители начали понемногу расходиться. Некоторые, наиболее щедрые, бросали в перевернутый цилиндр монетки. Наступила очередь музыкантов — чуть в стороне Даймонд увидел настраивавших инструменты участников струнного квартета.

Когда Питер подошел к Уне Мун и представился, она собирала еще курившиеся дымом факелы. Как только он упомянул имя Саманты, молодая женщина воскликнула:

— С ней все в порядке? Вы ее нашли?

— Давайте выпьем чаю и поговорим? — предложил Даймонд, не отвечая на вопрос. — Вон там, на территории крытого рынка, есть кафе, где можно спокойно посидеть и побеседовать.

Уна Мун спросила, может ли к ним присоединиться ее партнер — глотатель огня. Когда речь идет о дармовом угощении, уличные артисты предпочитают держаться вместе, подумал Питер. Молодой человек в цилиндре, услышав слова Уны, подмигнул Даймонду. Тот, однако, выудил из кармана горсть мелочи, протянул ему и подмигнул, дав понять, что парню лучше перекусить где‑нибудь в другом месте.

Затем Даймонд любезно предложил Уне Мун донести до рынка одноколесный велосипед. Рыночное кафе было довольно уютным и подходящим для беседы. Усевшись за столик из зеленого пластика, молодая женщина, грея ладони о толстые стенки заварочного чайника, устремила на Питера взгляд своих темно‑карих глаз.

— В такую погоду вам следовало бы одеваться теплее, — заметил Даймонд, рассматривая черный хлопчатобумажный свитер Уны.

— Расскажите мне о Саманте, — попросила она.

Даймонд умел, когда это нужно, не обращать внимания на слова собеседника.

— У нас мало вермени, — произнес он. — Скажите, Уна Мун — ваше настоящее имя?

Женщина нахмурилась:

— А вам какая разница?

— Люди вашей профессии нечасто выступают под своими настоящими именами.

— И что? Это свободная страна. Мы имеем полное право защищать себя от подобных вам болванов, которые пытаются втиснуть нас в рамки существующей системы. Я хочу сохранить индивидуальность. Мне не нравится быть всего лишь фрагментом данных из какого‑то компьютерного файла.

— И все же Уна Мун — ваше подлинное имя.

— Откуда вы знаете?

— Благодаря компьютеру. Как бы вы ни переживали по поводу своих гражданских прав, в общенациональном компьютерном архиве есть данные о вас. И обо мне тоже. И о премьер‑министре. А также обо всех автовладельцах.

— У меня нет машины!

— Вот и Саманта тоже выступала под своим именем.

— Она в нашем деле недавно. Думаю, скоро она поумнеет — если только останется в живых. Это просто позор, что вы до сих пор не смогли схватить этого типа.

— Вам неприятно, что кто‑то знает ваше настоящее имя?

— Отвяжитесь. Что вам от меня надо, чертова ищейка?

— По тому, как вы говорите, чувствуется, что вы воспитывались в приличной семье и получили неплохое образование. Вы учились в университете?

— Послушайте, училась я в университете или нет — не имеет никакого значения. Чего вы хотите? Повесить на меня какое‑нибудь дело? Вам больше заняться нечем?

— Насколько я понимаю, вы ведете ваш нынешний образ жизни уже давно.

— Что значит — «ваш нынешний образ жизни»? Давно ли я бродяжничаю и живу в заброшенных домах? Разумеется — с тех самых пор, как бросила Оксфорд. И раз уж об этом зашла речь, то скажу — да, я проучилась там год. Но, может, мы все‑таки поговорим о чем‑то более важном? Например, о том, что вы собираетесь сделать для спасения Саманты.

Даймонда невозможно было заставить сменить тему разговора, если он этого не хотел.

— В то время, когда убили Бритт Стрэнд, вы жили в заброшенном доме на Трим‑стрит. Я видел вас на одной из фотографий, сделанных там.

— Ее убили вовсе не том доме. Никто из наших не имел к этому отношения.

— Бритт Стрэнд приходила в дом, потому что писала статью о бродягах. И к тому же ей нужны были фотоснимки. Это было всего за десять дней до ее смерти. Вы что‑нибудь помните о том, что происходило четыре года назад?

— Сигарета у вас найдется? — внезапно спросила Уна Мун.

Даймонд покачал головой:

— Вам придется курить свои.

Она достала коробку спичек и извлекла из нее окурок. Затем зажгла спичку и, прикурив, глубоко затянулась.

— Бритт Стрэнд знала, чего хочет и как этого добиться. Она выбрала одного из наших — лидера. И принялась обхаживать, чтобы с его помощью войти с нами в контакт и написать статью.

— Вы имеете в виду Вэ Бэ?

Уна кивнула.

— Вот вам пример человека, который предпочитает скрывать свое настоящее имя, — заметил Даймонд.

— Это его право.

— Наверное. Но я готов биться об заклад, что в документах по социальному страхованию он фигурирует не как Вэ Бэ, а под своими настоящими именем и фамилией.

— Этого я не знаю.

— Вы когда‑нибудь были его подружкой?

Уна Мун бросила на Питера неприязненный взгляд:

— Если мы жили в одном здании, это не означает, что мы с ним трахались. Там было полно других девчонок. Это ведь была коммуна, если помните.

— Никто не возражал, когда он привел в вашу общину светловолосую очаровашку из Швеции, которая собиралась написать про вашу коммуну статью?

— Я бы не сказала, что никто не был против. Но, в конце концов, именно Вэ Бэ обнаружил, что дом на Трим‑стрит пустует.

— Каким образом?

— Есть много разных способов. Например, насовать сухих листьев между входной дверью и косяком, а через пару дней проверить, на месте они или нет. Можно набросать в почтовые ящики рекламный мусор и посмотреть, вынимает его кто‑нибудь или он так там и лежит. Конечно, существуют варианты попроще. Если вечером ни в одном окне не горит свет, это верный признак того, что в доме никто не живет. Вэ Бэ все это проделал и первым проник в здание. В общем, ночлег на Трим‑стрит мы получили благодаря ему.

— Я смотрю, этот Вэ Бэ сообразительный парень.

— Да, он был с головой. Но потерял свой авторитет, когда стало понятно, что эта шведская сучка крутит им как хочет. Она действительно подцепила его на крючок.

— Откуда вам об этом известно?

Уна вздохнула и посмотрела на Даймонда, как на умственно отсталого.

— Их много раз видели вместе. В таком крохотном городке, как Бат, ничего нельзя удержать в секрете.

— Но ведь он предупреждал вас и других членов общины, что собирается привести Бритт в ваше убежище, советовался с вами?

— Да, рассказал нам, что она попросила его об этом. Мы обсудили этот вопрос. Многим не хотелось, чтобы их фотографии попали в газеты. Вэ Бэ объяснил, что Бритт готовит статью не для английского журнала, а для зарубежного. В общем, мы согласились. В конце концов, она пообещала заплатить за свой визит.

— И больше никто ни о чем не беспокоился?

— Что вы имеете в виду?

— После того как Бритт Стрэнд побывала у вас в гостях, никто не волновался по поводу того, что́ она напишет?

— С какой стати? Чего нам бояться? Что она заклеймит нас как воров и попрошаек? К таким вещам мы давно привыкли.

— Она задавала членам общины какие‑нибудь личные вопросы?

— Только не мне. — Уна стряхнула пепел с окурка в металлическую пепельницу. — К чему вы клоните? Думаете, ее убил кто‑то из наших?

— Не исключено. Вы ведь сами сказали, что кое‑кто не хотел, чтобы их фотографии попали на газетные или журнальные полосы.

— Если бы это были наши, они бы разделались не с Бритт, а с женщиной‑фотографом.

— Убивать фотографа было бы слишком поздно, — возразил Питер. — Какой смысл? Снимки уже сделаны. Другое дело — пишущий журналист. Бритт так и не закончила статью. А раз не было статьи, то и фото не были опубликованы.

— Вы говорите, что видели снимки. Где именно?

— У их автора. Надеюсь, вы помните Прю Шортер? Она очень крупная женщина, такую забыть трудно.

Уна кивнула и окинула взглядом грузную фигуру Даймонда. Ему показалось, что она хочет что‑то сказать, но Уна промолчала и поднесла к губам окурок.

— Я видел все, что отсняли в тот день, — продолжил Питер. — Это не такие фото, которые можно увидеть в гламурных журнальчиках. Я много размышлял о том, почему выбор Бритт пал именно на вашу общину и зачем она вообще решила написать о таких, как вы. Что интересного в бродягах или в куче пивных банок на задворках Бата?

— Кое‑кто из наших перед съемкой прибрался в доме на Трим‑стрит, — вспомнила Уна.

— Значит, вскоре после убийства вы переехали из того дома куда‑то еще?

— Да.

— И что же послужило тому причиной?

— Это все из‑за Вэ Бэ. Я уже говорила, что он нашел дом на Трим‑стрит. После смерти Бритт у него началась депрессия. Его подавленное настроение передалось другим. Возникли ссоры. Многие не выдержали и ушли. С тех пор я жила в шести местах.

— С кем‑то из прежней общины?

— По‑разному.

— Между прочим, Вэ Бэ до сих пор обитает здесь.

— Верно. — Уна Мун улыбнулась. — Он остепенился.

— У вас не осталось по отношению к нему горького чувства, каких‑то претензий?

— Нет. Вэ Бэ в порядке.

Интонация подсказала Даймонду гораздо больше, чем произнесенные собеседницей слова, — в ней прозвучало не только одобрение, но и восхищение.

— Значит, он был парень что надо?

— Еще бы! Он ведь мог потребовать с нас плату. Я слышала, что парни, найдя пустующий дом, в котором можно жить, берут деньги с тех, кто захочет в нем поселиться. Вэ Бэ не брал с нас ни пенни.

— Полагаю, он зарабатывает деньги продажей наркотиков.

Уна, затянувшись, молча выпустила дым вверх.

— А Саманта? — произнес Питер, решив сменить тему. — Когда она поселилась там же, где вы?

— В Видкомб‑Хилл? Летом. У нее возник конфликт с родителями. Обычная история. Она моложе меня и еще не совсем обтесалась, не вполне притерлась у нас — если, конечно, вы понимаете, о чем я говорю. Но Саманта мне нравится. Я считаю, что, когда газеты опубликовали репортаж о том, что она зарабатывает на жизнь, давая уличные концерты, это было безответственно. Ведь ее отец работает в полиции.

— Обвинять прессу в данном случае некорректно.

— Корректно! — сверкнула глазами Уна Мун и поджала губы.

— Вы достаточно хорошо ее знаете. Как по‑вашему, способна ли она справиться со стрессом, вызванным похищением?

— Характер у нее сильный. Думаю, должна выдержать. Я только боюсь, что этот тип, Маунтджой, может с ней плохо обращаться. Он и раньше проявлял жестокость по отношению женщинам. Однажды я прочитала статью про него после того, как его осудили. Брак Маунтджоя рухнул из‑за того, что он истязал жену. А потом вроде избил какую‑то свою подружку. — Уна резким движением потушила в пепельнице докуренный почти до фильтра окурок и добавила: — Вы должны найти Саманту как можно быстрее.

— Это мы уже сделали. Она находится неподалеку отсюда.

Даймонд вкратце рассказал, как Саманту заметили на балконе бывшего отеля «Эмпайр», и обо всем, что последовало дальше. Его собеседница, впившись в него глазами, выслушала его, ни разу не перебив.

— Так что теперь, — подытожил Питер, — отель оцеплен вооруженными полицейскими, а начальство решает, что делать дальше.

— Он вооружен? — шепотом спросила Уна.

— Да. И если мы хотим предотвратить трагедию, нужен кто‑то, кто сумеет успокоить преступника. Предполагается, что это сделаю я. Но для Маунтджоя главное — чтобы я раскрыл убийство Бритт Стрэнд и выяснил, кто на самом деле ее убил. Я почти уверен, что преступление совершил не Маунтджой. У меня есть несколько подозреваемых. Для прояснения ситуации я и решил побеседовать с вами.

— Вы подозреваете меня?

Выдержав испытующий взгляд Уны, Питер, не кривя душой, ответил:

— Для этого у меня нет причин. Но вы — одна из тех людей, кого я не допросил четыре года назад. Возможно, вам известно то, о чем не знает больше никто.

— Вы поэтому расспрашивали меня о Вэ Бэ? Подозреваете его?

Питер молча поднес ко рту чашку с чаем.

— Он вовсе не склонен к насилию, — торопливо затараторила Уна. — Я ни разу не слышала, чтобы Вэ Бэ кого‑то ударил. Никогда такого не было. Да, он большой, но это вовсе не означает, что он опасен. Вы не правы, подозревая его.

Откинувшись на спинку стула, Даймонд провел ладонью по своей массивной голове и промолвил:

— На сей счет я пока ничего не решил.

— Вэ Бэ был неравнодушен к Бритт. Он бы не причинил ей вреда.

Даймонд мог бы поспорить с собеседницей. Опыт подсказывал, что даже самый миролюбивый представитель сильного пола, неравнодушный к своей подруге, теоретически может убить ее, узнав, что она развлекается с кем‑то на стороне. Однако Питер предпочел не вступать в дискуссию.

— Сейчас мне необходимо понять, почему Бритт кокетничала с Вэ Бэ.

— Чтобы проникнуть в заброшенный дом, где жила наша община!

— Но зачем она туда рвалась? Что такого особенного было в этой вашей общине?

— Дело не в нас, а в бывшем владельце дома.

Даймонд насторожился, всем своим видом давая понять, что ждет продолжения.

— Разве вы не знаете, кто раньше жил в том доме на Трим‑стрит?

— Нет.

— Джейн Остен.

Даймонд нахмурился:

— Та самая писательница?

— Да. Ее перу принадлежат четыре или пять величайших романов, написанных по‑английски.

— Спрошу еще раз: в заброшенном доме, в котором поселилась ваша община, когда‑то жила Джейн Остен? Вы уверены? — уточнил Питер, сообразивший, что, наверное, это именно та информация, которую он безуспешно пытался добыть последние дни.

— Нет, не уверена. И никто не может быть уверен, потому что номер дома в ее письмах не указан. Известно лишь то, что после смерти отца Джейн Остен ей и матери пришлось снимать жилье на Трим‑стрит. Это была ужасная дыра, и они ее ненавидели.

Даймонд почувствовал мощный эмоциональный подъем. Хотя на нужные сведения он наткнулся почти случайно, часть загадки можно было считать разгаданной.

— Откуда вам все это известно? — спросил он.

— Джейн Остен была едиственным автором, чьи книги мне нравились. От всех остальных тошнило. Я прочитала все, что она написала, — и романы, и детские произведения, и письма. В письмах содержались упоминания о Трим‑стрит. Когда наша община въехала в заброшенный дом на этой улице, я отправилась в городскую библиотеку, чтобы навести справки. В одном из писем, написанных еще до переезда семьи Остен в Бат, Джейн сообщает, что ее мать готова сделать все возможное, чтобы не оказаться на Трим‑стрит. Представляете, что они испытали, когда в 1806 году им пришлось поселиться именно на этой улице? Наверное, для них это был настоящий ад. Теперь вы понимаете, почему Бритт интересовал именно тот дом, где мы обосновались благодаря Вэ Бэ?

Даймонд пытался скрыть охватившее его волнение, но ему это плохо удавалось.

— Дом Джейн Остен, занятый бродягами? Это отличная зацепка для написания интересной истории.

Было очевидно, что Уна Мун давно пришла к аналогичному выводу:

— Никто не знает точно, в каком именно доме на Трим‑стрит жила семья Джейн Остен. Бритт имела полное право предположить, что это было строение, на которое положил глаз Вэ Бэ. Во всяком случае, никто не доказал бы, что она не права.

— Верно, — кивнул Даймонд. — Глядя на те фотографии, читатель наверняка поверил бы в версию автора. Великолепные камины Георгианской эпохи, забитые банками из‑под пива и исписанные граффити, а вокруг — бродяги с шелудивыми собаками. Дом Джейн Остен подвергается осквернению!

Последнюю фразу, похоже, Даймонду произносить не следовало. Услышав ее, Уна Мун воскликнула:

— Эй, мы ничего не оскверняли! Туалетами мы пользовались аккуратно, окна не выбивали, огонь в доме не разводили.

— Дело не в том, как вы себя вели. Просто именно так историю подал бы любой уважающий себя журнал. Джейн Остен…

— К чертям Джейн Остен! Пока вы здесь сидите и рассуждаете о писательнице, которой давно нет в живых, Саманта лежит где‑то связанная, под дулом пистолета, и ждет помощи!

На Даймонда ее слова, однако, не произвели никакого впечатления.

— В этом деле один человек ничего не решает, — невозмутимо произнес он. — Здание бывшего отеля «Эмпайр» находится под наблюдением. То, что вы мне рассказали, очень важно. Мне просто необходимо было это знать. Кому еще вы про это говорили?

— Господи, да кому это интересно?

— А Вэ Бэ? Вы не рассказывали ему?

Уна Мун кивнула.

— На сто процентов?

— Зачем было причинять ему лишнюю боль?

— Почему эти сведения должны были причинить ему боль?

— Он‑то, бедняга, думал, что нравится Бритт.

Джули позвонила Маркусу Мартину. Его горничная сообщила, что его нет дома. Он уехал на похороны. Вместо приличествующих случаю слов соболезнования Даймонд выхватил у нее трубку и крикнул:

— Черт бы его побрал! Где проходит церемония?

Горничная, решившая, что подобных грубиянов к кладбищу и близко подпускать нельзя, сухо промолвила:

— Мистер Мартин вернется домой вечером.

— Я не могу ждать до вечера! Спрашиваю еще раз: на каком кладбище похороны?

— Простите, но я думаю, что там мистеру Мартину будет неудобно с вами общаться.

— Мне на это наплевать, мадам. Вы говорите с инспектором полиции.

— Вот как? — Горничная немного помолчала, а затем сообщила: — По‑моему, это где‑то на съезде с нижней Бристоль‑роуд.

— Кладбище «Хэйкомб»?

— Нет. «Последний столб».

— Как вы сказали? Повторите, мадам.

— «Последний столб». Я уверена, что кладбище называется именно так.

— Никогда не слышал, — пробормотал Даймонд. — Вы уверены? Может, это название паба рядом с кладбищем?

— Нет, именно кладбище. Вы что, не читаете газет? Сегодня похороны Горацио.

— Это еще кто такой?

— Горацио — скаковая лошадь. Я думала, все помнят его выступление на Олимпийских играх, хотя он уже несколько лет не участвует в соревнованиях. Его усыпили позавчера — после трагического инцидента на охоте в Бофорте.

— Лошадь? Речь идет о похоронах лошади?

— Горацио — чемпион, национальное достояние. Телефон в доме в последние дни звонит не переставая. Погребение назначено на три тридцать.

Сидя в машине, Даймонд не стал высказывать свое отношение к такому новому явлению, как похороны лошадей. Он попросил Джули рассказать о том, какое у нее сложилось мнение о Маркусе Мартине. Надеялся, что, помимо прочего, это поможет ему освежить собственные воспоминания об этом субъекте.

— Он принадлежит к тому типу мужчин, который на женщин производит неотразимое впечатление. Аристократические манеры, особые интонации при разговоре.

— Но на вас они не действуют?

По короткой паузе, которая последовала, прежде чем Джули ответила, Даймонд понял, что его помощнице неприятен перевод разговора в личную плоскость.

— Нет, не действуют.

— Вы считаете, что Бритт на это клюнула?

— Ни в коем случае. Если учесть, что она была за человек, это невозможно.

— Жаль, что мы располагаем только версией Мартина по поводу того, как развивались их отношения.

— Тем более что эта версия представляется мне недостоверной.

— Объясните, почему?

— Он сказал, что их отношения были недолгими, и оба знали, чего хотели. То есть Мартин представил дело так, что это была связь, вызванная исключительно физическим влечением, словно речь шла о проститутке.

— Возможно, это его обычный подход к отношениям с женщинами.

— Когда он говорил об их бурном трехнедельном романе, после которого они якобы стали отдаляться друг от друга, мне показалось, что это прозвучало неубедительно.

— Полагаете, Бритт его бросила?

— Я сомневаюсь, что между ними вообще что‑то было. Есть мужчины, которые постоянно говорят о своей сексуальной жизни, но их рассказы зачастую не соответствуют действительности.

— Значит, они не были любовниками?

— Я не верю в трехнедельный бурный роман. Тип мужчин вроде этого Мартина любой женщине хорошо известен. Они и ему подобные распускают руки, в их взглядах так и читается похоть. Они словно пытаются кому‑то что‑то доказать.

— Реагируют на все, что движется? — усмехнулся Даймонд.

Джули молча улыбнулась.

— Инспектор Харгривз, в данном вопросе вы полагаетесь на интуицию.

— Нет, на здравый смысл.

— Исходите из собственного опыта?

— Из здравого смысла, — с нажимом повторила Джули.

— Справедливости ради должен отметить, что, когда я допрашивал этого типа четыре года назад, он рассказал мне ту же самую историю.

— Не сомневаюсь. Уверена, что и слова были одни и те же.

Даймонд помолчал.

— Ну хорошо, предположим, вы правы, — наконец произнес он. — Неужели он соврал мне, зная, что является свидетелем по делу об убийстве?

— В том, что касается их сексуальной жизни, мужчины — неисправимые лжецы.

— Сейчас вы говорите как завзятая феминистка.

— То есть высказываю вполне разумные мысли. Вы это имеете в виду?

Даймонд не стал отвечать на этот укол. В интересах дела они оба не обращали внимания на подобное, опасаясь, что споры помешают расследованию.

— И все же нельзя исключать, что Мартин настойчиво добивался взаимности, а Бритт отказала ему. Это уязвило его самолюбие и вызвало гнев.

По лицу Джули Питер сразу понял, что данная версия кажется ей сомнительной.

— Вы считаете, она могла впустить его в дом? — спросила она.

— Возможно, именно для того, чтобы проникнуть в дом, он захватил с собой цветы. Из‑за этого она не решилась захлопнуть дверь у него перед носом.

— В такое время, ночью? Я бы захлопнула.

— Вы — сотрудник полиции, подготовленный к самым неожиданным ситуациям. А Бритт была всего лишь молодой женщиной, привыкшей к беспроблемной жизни, к тому же иностранкой.

— Хотите, я предложу другую версию? Мартину удалось уговорить Бритт пустить его к себе. Не исключено, что цветы сыграли в этом определенную роль. В конце концов, они оказались в постели. Но когда дошло до дела, у него ничего не получилось.

Последовала долгая пауза, за время которой машина успела пересечь реку Эйвон по Черчилль‑Бридж и приблизиться к Мидленд‑Бридж‑роуд.

— А мне ваша верия нравится, — сказал Питер. — Она хорошо учитывает характеры и Бритт, и Мартина. Он решает предпринять еще одну попытку к сближению, покупает букет роз и отправляется к ней в гости. Бритт впускает его в квартиру и уступает его напору. И тут вдруг он чувствует свою мужскую несостоятельность и в гневе и отчаянии убивает Бритт. Да, пожалуй, это лучшая версия из всех. Однако же это лишь ваши домыслы, Джули. У нас нет ничего, что могло бы их подтвердить.

— Как вы собираетесь действовать дальше? Может, побеседуете с Маркусом Мартином с глазу на глаз? При мне ему будет труднее сознаться в том, что он отнюдь не тот жеребец, каким желает казаться.

— Нет, я хочу, чтобы вы присутствовали при разговоре. Вы будете как бы безмолвным подтверждением всего того, что я скажу. Он у нас запоет! А мы посмотрим, насколько его показания нас устроят. На следующем перекрестке поверните налево, пожалуйста.

Машина выехала на Локсбрук‑роуд, где располагались промышленные предприятия города. Были здесь и жилые дома — невзрачные строения, лепившиеся вплотную друг к другу. Эта часть Бата разительно отличалась от центра города, привлекавшего толпы туристов. Когда Питер и Джули свернули на Брассмилл‑лейн, справа и слева от дороги потянулись сплошной чередой заводы и склады. Вскоре впереди показался пустырь, на нем паслись козы. За пустырем виднелся обнесенный невысоким забором запущенный сад.

— Это здесь, — сказала Джули, притормаживая у ворот.

Надпись на медной табличке подтвердила ее правоту.

«„ПОСЛЕДНИЙ СТОЛБ“. Крематорий и кладбище для животных», — прочитал Даймонд.

Судя по тому, что вдоль забора была припаркована целая кавалькада машин, похороны Горацио еще не закончились.

— Оказывается, у этого коня действительно было много поклонников, — усмехнулся Питер.

— Интересно, как его сюда привезли? — Джули с любопытством огляделась. — Не вижу здесь ни одного грузовика или автобуса.

— Возможно, усопшего доставили задолго до траурной церемонии, — предположил Даймонд.

Пройдя через ворота, Питер и Джули увидели большую лужайку с многочисленными цветочными клумбами, выстроившимися в аккуратную «елочку». Поскольку был октябрь, на них лишь кое‑где сохранились отдельные цветки роз, но и их лепестки уже увяли. В землю примерно на равном расстоянии друг от друга были вкопаны невысокие столбики с табличками с указанием даты рождения и смерти погребенных животных. Почти на всех были укреплены выцветшие от времени фотографии чьих‑то питомцев, ушедших в мир иной. На некоторых можно было прочитать строки посвящений в стихах. Захоронения венчали пластмассовые и металлические памятники в виде фигурок собак и кошек. На большинстве столбиков висели обтрепанные искусственные венки. У подножия лежали живые цветы.

Питер и Джули увидели большую группу людей — по меньшей мере человек сорок. В основном это были молодые женщины с букетами цветов. Среди них Даймонд заметил священника в черной сутане. По левую сторону от остальных стоял Маркус Мартин. Легкий ветерок трепал рыжие пряди его волос. В руках он держал деревянную шкатулку размером с коробку для обуви.

— Лошадка, похоже, была небольшая, — тихо пробормотал Даймонд, обращаясь к Джули. Та молча метнула на него гневный взгляд. Участники траурной церемонии опустили головы.

— Можете присоединиться к остальным, — негромко произнес кто‑то у Питера за спиной. — Вы не опоздали.

Обернувшись, он увидел бородатого мужчину в темном костюме.

— Вы здесь главный? — спросил Питер.

— Я — владелец кладбища.

— Скажите, на похороны одного животного всегда собирается столько народу?

Собеседник Питера указательным пальцем слегка оттянул воротник рубашки и ответил:

— Полагаю, это уникальный случай.

— А кремировали лошадь здесь?

— Нет, во Фроме. Именно там находится крематорий для крупных животных. Затем прах собрали и доставили сюда для захоронения. Учитывая, что Горацио был весьма известной и даже прославленной лошадью, ее хозяин принял решение похоронить останки своего питомца тут, где могилу смогут посещать те, кто восхищался им. Ворота «Последнего столба» всегда открыты.

Одним из положительных качеств Даймонда было умение поддерживать серьезную беседу на любую тему.

— А на вашем кладбище это первые похороны лошади?

— В общем‑то, да.

— Насколько я понимаю, у вас в основном хоронят кошек и собак.

— Именно поэтому кладбище называется «Последний столб». Кошки любят точить о деревянные столбы когти. Собак столбы тоже притягивают — правда, по другой причине. Иногда попадаются кролики. Кремировать лошадь у нас нет возможности, но я не вижу причин, по которым это нельзя сделать где‑нибудь еще. Дело непростое и сто́ит недешево.

— Насколько мне известно, обычно туши издохших крупных животных продают фирмам, занимающимся изготовлением кормов для кошек.

Хозяин кладбища громко откашлялся — видимо, опасался, как бы слова Даймонда не услышали участники похоронной церемонии.

— А просто останки лошадей вы не хороните? Без кремации?

Прежде чем ответить, собеседник Даймонда приложил ладонь ко рту.

— Здесь это невозможно. Нужен экскаватор. Хотя королева похоронила нескольких любимых лошадей обычным способом на землях, принадлежащих ей.

Даймонд переключил внимание на людей, собравшихся, чтобы проводить лошадь Горацио в последний путь.

— Между прочим, — сказал он, — у молодых особ в руках красные розы.

— Эти девушки воспринимают смерть Горацио как личную потерю, — пояснил владелец кладбища.

— Вот уж не думал, что красные розы — символ горя, — пробормотал Даймонд себе под нос. — Наверное, люди считают, что хоронить животных, как людей, — чересчур?

— Речь не идет о похоронах в полном смысле этого слова. Тут церемония, в ходе которой хозяин благодарит своего умершего питомца за ту радость, какую он доставлял ему при жизни. Если когда‑нибудь заведете кошку или собаку, то после ее смерти поймете тех, кто хочет увековечить память о своем любимце.

Между тем захоронение праха Горацио шло своим чередом. Маркус Мартин опустил шкатулку в вырытую в земле ямку. Другие участники церемонии стали по очереди подходить к ней и класть на землю цветы. Сверкнула вспышка фотокамеры. Священник шагнул назад и зацепился сутаной за шипы розового куста.

Обернувшись, Мартин увидел Даймонда и Джули, направляющихся к нему. Он узнал обоих, но отвел взгляд и заговорил с кем‑то из пришедших выразить ему соболезнования.

— Не возражаете, если еще немного побеседуем с вами? — произнес Даймонд, подойдя к Мартину. — Нам необходимо кое‑что уточнить.

— Боюсь, мне нечего добавить к тому, что я уже сказал, — ответил Мартин. — И потом, сейчас не самый подходящий момент.

— Ничего, мы отведем вас в машину и поговорим там! — бросил Даймонд.

Дождавшись, когда Мартин усядется на заднее сиденье «Эскорта», Даймонд, с трудом втиснувшись в салон, расположился рядом с ним.

— У нас мало времени, — заявил он. — Скажите, во время вашего бурного романа с Бритт Стрэнд вам хоть раз приходилось видеть ее обнаженной?

По идее подобное заявление должно было удивить Мартина, но этого не произошло.

— Конечно, — спокойно ответил он.

— Больше одного раза?

— Я видел ее голой довольно часто.

— Надо полагать, она не стеснялась своего тела?

— Разумеется, нет. А почему вас это интересует?

— Потому что вы тот человек, кому можно задать вопрос о татуировке в виде бабочки на ее левой ягодице.

Ловушка была не слишком изощренной, однако она сработала.

— Ах, вот вы о чем, — промолвил Мартин, стараясь, чтобы его реплика прозвучала непринужденно.

— Наверное, она выглядела очень оригинально при ходьбе, — продолжал расставлять силки Даймонд. — Вы, кстати, определили, что это была за бабочка — адмирал или павлиний глаз?

— Я ничего не знаю о бабочках.

— Вы ничего не знаете о бабочке на ягодице Бритт — вот что можно сказать совершенно определенно, — заявил Даймонд. — Никакой татуировки у нее не было. Я ее выдумал — так же как вы выдумали свой роман с Бритт Стрэнд.

— Но…

— Давайте не будем ходить вокруг да около. Она вам отказала? Никакого бурного трехнедельного романа не было и в помине.

— Э‑э…

— Жаль, я сразу не сообразил, что вы специалист не по женщинам, а по лошадиному дерьму! Кстати, вы знаете, что мы можем привлечь вас к ответственности за дачу ложных показаний? Не играйте с огнем и расскажите, как все происходило на самом деле. Бритт пришла к вам, чтобы взять несколько уроков верховой езды — и только. Верно?

Даймонд находился в приподнятом состоянии — он любил моменты, когда ему удавалось разоблачить лжеца. То, что на сей раз он изобличил такого высокомерного и самодовольного типа, как Маркус Мартин, было вдвойне приятно.

Мартин откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, стараясь казаться спокойным.

— Скажем так, в целом вы правы, — неохотно признал он.

— Вы распустили перед ней хвост, а она не клюнула на ваши уловки?

— Вы, полицейские, ужасно прямолинейны. Все упрощаете.

— Тем не менее, если верить вашим предыдущим показаниям, вы бывали дома у Бритт, в Ларкхолле, и не один раз.

— Да. — Мартин открыл глаза и наклонился вперед, опершись локтями о колени. — У нее не было машины. Я подвозил ее несколько раз на своей.

— Надежда умирает последней. Но Бритт всякий раз отвечала на ваши поползновения отказом? Чаепитие в кафе «Канарейка» было частью вашего плана по завоеванию Бритт?

— Нет, мы оказались там совершенно случайно, — ответил Мартин, повысив голос. — В тот день Бритт собиралась пройтись по магазинам. Я припарковал машину в центре города и присоединился к ней, чтобы выпить чаю.

— В тот раз, когда увидели Бритт рядом с Вэ Бэ, вы занервничали из‑за того, что она водит компанию со странными людьми, и высказали ей свои опасения?

— Я был прав на сто процентов. У меня еще была надежда…

— Забраться ей в штанишки?

— Вы вульгарно выражаетесь. Но по сути правы.

— Значит, вы не сдались? Решили, что «нет» — не окончательный ответ?

— Какая женщина открыто скажет «да»? — Мартин криво усмехнулся. — Все они поначалу говорят «нет».

— А на самом деле хотят сказать «да»? Советую вам быть осторожнее в словах, мой друг. Инспектор Харгривз — убежденная феминистка.

Джули, сидевшая на водительском сиденье, промолчала. Однако взгляд, брошенный ею в зеркальце заднего обзора, свидетельствовал о том, что разговор между Даймондом и Мартином ее раздражает.

— Итак, вы продолжали попытки добиться взаимности, — произнес Даймонд, с удовольствием продолжая морально уничтожать Маркуса Мартина. — Вы не могли поверить, что Бритт отказала вам, известному спортсмену, обожаемому девушками, которые любят околачиваться вокруг конюшен. Кстати, вы никогда не дарили Бритт цветы? Будьте осторожны. Один раз мы уже поймали вас на вранье.

— Нет, не дарил.

— А мне кажется, что для вас подарить женщине охапку роз — гораздо более естественный поступок, чем для многих других мужчин. Мы проверили лавки, торгующие цветами, во всей округе. Может, все‑таки вы преподносили ей букеты? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

— Я никогда не покупал для нее никаких цветов! — воскликнул Мартин. Не было никаких сомнений, что он понимает, почему ему задали такой вопрос.

— Когда вы видели Бритт в последний раз?

— Я вам уже говорил.

— Даю вам шанс исправиться и рассказать обо всем, — заявил Даймонд.

Маркус Мартин покачал головой.

— В последние выходные перед тем, как Бритт убили, я ездил в Брюссель с национальной сборной по конкуру. Незадолго до моего отъезда — кажется, это было в четверг — она пришла днем на занятие. Объяснила, что это ее последняя возможность потренироваться, поскольку она записалась на какие‑то курсы и предполагала, что их посещение займет все свободное время. Я, как обычно, предложил подвезти ее в Бат, но Бритт сказала, что уже вызвала такси. Тем самым она еще раз ясно дала мне понять, что шансов у меня никаких. После тренировки мы даже не обменялись рукопожатием.

— А когда вы вернулись из Брюсселя?

— Поздно вечером в воскресенье.

— Вы больше не виделись с Бритт?

— Нет.

— И никак с ней не контактировали?

— Никак.

— Напомните мне, что вы делали в четверг, восемнадцатого октября 1990 года, в тот самый вечер, который стал для Бритт Стрэнд последним?

— Конец дня я провел в компании своей приятельницы.

— Это та самая молодая женщина, которая вскоре умерла от менингита?

— Верно. Она жила…

— Это мы знаем, сэр! — тон Даймонда был предельно жестким. Опасность состояла в том, что от этого допрашиваемый мог впасть в ступор. — Ваши прежние показания нам хорошо известны, и мы здесь не для того, чтобы выслушивать их снова. Мы знаем, что у вас было стопроцентное алиби. Четыре года назад вы заявили, что в тот вечер, когда произошло убийство, находились в квартире на Уолкот‑стрит, у своей знакомой. Как, кстати, ее звали?

— Келли Маклюр.

— Кто‑нибудь еще сумеет подтвердить ваши показания?

— Я еще тогда, четыре года назад, сказал вам — никто.

— Очень жаль. Я делаю для вас все, что могу. Вы предоставили мне чрезвычайно важную информацию, которая оказалась точной. Поэтому я даю вам шанс выпутаться из этой истории.

— Какая информация? — удивился Мартин, полагая, что Даймонд решил сменить тактику и атаковать с какого‑то другого направления.

— Вы сообщили, что владелец квартиры, в которой жила Бритт, домогался ее, дарил ей подарки и так далее. Я все проверил — оказалось, что это правда. Вероятно, вы хорошо умели слушать Бритт, если она была с вами настолько откровенна.

— С ее стороны это был всего лишь способ намекнуть мне, чтобы я держался от нее подальше. Когда Бритт рассказала мне о домогательствах хозяина, она весьма нелицеприятно высказалась о мужчинах в целом.

— Кроме того, вы навели нас на еще одного мужчину, с кем Бритт общалась, — бродягу по прозвищу Вэ Бэ.

— Он не был ее любовником. Она его просто использовала.

— Это Бритт вам так сказала?

— Не прямо. Но она дала это понять достаточно ясно. — Маркус Мартин стал гораздо более словоохотливым, сообразив, что Даймонда в первую очередь интересует не он, а кто‑то другой. — Бритт была прекрасным журналистом, профессионалом, а это подразумевает умение налаживать контакты. Она писала статью о городских бродягах.

— Это мне известно. Вы уверены, что Бритт не играла в те же игры с вами?

— В какие игры? — нахмурился Мартин.

И Даймонд озвучил версию, которой он еще не успел поделиться с Джули — по той простой причине, что она пришла ему в голову несколько минут назад.

— Вы сами только что сказали, — пояснил он. — Может, с вами Бритт тоже устанавливала контакт?

— И что же такого интересного я мог ей сообщить?

— Мистер Мартин, конкур, то есть преодоление препятствий верхом на лошади, считается элитным видом спорта. Глянцевые журналы, для которых писала Бритт, наверняка публикуют материалы, посвященные данной теме. Она и сама ездила верхом. Возможно, Бритт следила за карьерой известных спортсменов международного уровня. В профессиональном спорте нередко возникают скандалы, поэтому вы могли стать для Бритт ценным источником информации.

— Вы действительно так считаете? — усмехнулся Мартин.

Даймонд решил наудачу копнуть поглубже, хотя с миром лошадей и конного спорта был незнаком:

— Взять, например, лошадиный допинг. Как называется обезболивающий препарат, который вводят животным, принимающим участие в соревнованиях? Кажется, бют?

— Это уже вчерашний день, — заявил Мартин.

Даймонда, однако, это не смутило:

— Впрочем, для гламурных журналов главное — не животные, а люди. Наверняка в вашем виде спорта существует множество конфликтов и интриг. Уверен, вы можете рассказать об этом много интересного.

— Если бы я хоть раз сделал нечто подобное, меня бы вышвырнули вон из нашего профессионального сообщества. Я бы не стал рисковать своей спортивной карьерой!

— Если Бритт могла подвергнуть вашу карьеру риску, значит, у вас имелся мотив для убийства.

— Что?

— Предположим, что вы раскрыли ей кое‑какие грязные тайны, а затем пожалели об этом, вернулись и заставили Бритт замолчать навсегда.

— Нет же! — Мартин ударил кулаком по спинке переднего сиденья. — Я рассказал вам правду. Бритт не интересовали ни я, ни моя карьера. Она просто приходила ко мне, чтобы тренироваться. Да, мне она нравилась, я несколько раз подвозил ее домой, но Бритт четко и ясно дала мне понять, что будет лучше, если я оставлю ее в покое.

Сгущались сумерки. Для октября это было закономерно. Все машины разъехались, за ислючением «Лендровера», который, вероятно, принадлежал Маркусу Мартину. А выяснить у него что‑либо существенное Даймонду так и не удалось. Сделав над собой усилие, Питер принялся забрасывать сеть еще раз:

— Хорошо, мистер Мартин, я принимаю все, что вы мне сообщили. Вы не были любовником Бритт Стрэнд. Не снабжали ее материалом для статьи. Вы ее не убивали. — Даймонд сделал паузу, после чего продолжил: — И все же вы являетесь важным свидетелем, вероятно, ключевым. Вы несколько раз общались с Бритт на протяжении последнего месяца ее жизни. Рассказали мне о других мужчинах, о которых она упоминала — Биллингтоне и Вэ Бэ. Может, помимо них, она говорила о ком‑нибудь еще?

— Нет, — ответил Мартин.

Даймонд, однако, не сдавался:

— Однажды я спрашивал вас, упоминала ли Бритт Стрэнд когда‑нибудь о Джоне Маунтджое.

— Я понятия не имел о его существовании до того момента, когда мне стало известно, что его арестовали.

— А может, Бритт говорила о ком‑то косвенно, не называя имени? О мужчине, с которым встречалась?

— Нет.

— Возможно, кто‑то следил за ней? Кто‑то незнакомый? У вас никогда не возникало впечатления, будто Бритт знала, что ей угрожает опасность?

— Наоборот, она буквально излучала спокойствие и уверенность в себе.

— Как человек, полностью контролирующий свою жизнь?

— Да. Хотя…

Питер замер.

— Однажды Бритт призналась мне, что она… сейчас я постараюсь вспомнить, как именно она это выразила… что она не хочет быть никому обязанной. Кажется, я сказал, что не буду брать с нее плату за тренировки. Ей, однако, моя идея не понравилась, и она настояла на том, что заплатит все сполна. Еще упомянула о каком‑то друге, мол, он помог ей в трудные времена. Бритт заметила, что добрые дела связывают обязательствами тех, в отношении кого они совершаются.

— Она назвала имя друга?

— Нет.

— Но речь шла о мужчине?

— По‑моему, да.

— И что же? Он ее терроризировал? Создавал проблемы?

Мартин покачал головой:

— Она выразилась иначе. Как я понял, года за два до того времени, о котором мы говорим, Бритт пережила какой‑то кризис. Сложный период.

— Здесь, в Англии?

— Наверное, потому что Бритт говорила об этом человеке так, словно он по‑прежнему находился где‑то неподалеку. Он помог ей справиться с кризисом, причем это потребовало с его стороны определенного риска. Бритт понимала, что обязана ему, и от этого чувствовала себя неуютно.

— Иными словами, она опасалась, что он потребует от нее ответной услуги? — уточнил Даймонд.

— Не знаю.

— И это все?

— Не исключено, что я придаю этому слишком большое значение. Просто Бритт сказала…

— Вы свободны, — внезапно перебил его Даймонд и, протянув руку, открыл заднюю дверцу автомобиля с той стороны, где сидел Мартин.

Когда дверь снова захлопнулась, Питер обратился к Джули:

— Мы едем в Конкуэлл.

Она спросила, не хочет ли он пересесть на переднее сиденье.

— Нет, — ответил Питер. — Гоните, Джули! Надо действовать быстро. У нас даже меньше времени, чем я думал.

На подъезде к бару «Уэстон» они увидели впереди целое море красных тормозных огней и вспомнили, что именно в этой части улицы вечером обычно скапливается огромная пробка. Даймонд, явно нервничая, поинтересовался, можно ли ее как‑то объехать.

— Единственное, что мы можем сделать — пересечь реку по Виндзор‑Бридж, — сказала Джули. — Собственно, я так и планировала. А почему Конкуэлл?

— А вы не помните? — с упреком проворчал Даймонд. — Именно там у Джейка Пинкертона звукозаписывающая студия. В лесу неподалеку от Конкуэлла.

— Я не присутствовала при вашем разговоре с Пинкертоном, — холодно заметила Джули.

— А где же вы тогда находились?

— А вы не помните? — усмехнулась она. — Вы отправили меня к Прю Шортер, к моему большому разочарованию. Мне еще ни разу не приходилось допрашивать рок‑звезд.

— Ничего интересного вы не пропустили, — заверил Питер.

— Десять лет назад за такие слова я выцарапала бы вам глаза. Плакат с фотографией Джейка Пинкертона когда‑то висел у меня в спальне.

— Большинство рок‑музыкантов тупы как пробки.

— Если Пинкертон держится на пике известности и популярности столько времени, значит, он не дурак, — сказала Джули, съезжая вправо и вливаясь в поток машин, собирающихся пересечь реку. — А вы, значит, предполагаете, что именно Джейк Пинкертон был тем мужчиной, который помог Бритт преодолеть трудный период?

— Предполагаю? Нет, Джули. Я пришел к этому выводу благодаря мастерскому использованию дедуктивного метода. Мы знаем, что он являлся другом Бритт и жил неподалеку от нее. Он был хорошо знаком с Бритт за пару лет до ее убийства. И к тому же он обладает достаточно большими возможностями, чтобы помочь ей справиться с трудностями. Все это делает вероятность попадания практически стопроцентной.

Джули промолчала.

— Все сходится, — продолжил Даймонд. — На лошадиных похоронах я увидел девушек с букетами роз и вспомнил слова Пинкертона. Он сообщил, что какой‑то болван прислал на похороны Бритт дюжину красных роз. В общем, я не зря вспомнил про Пинкертона.

— Болван, пожалуй, подходящее слово. Поразительная бестактность!

— Если только это не было сделано специально, — возразил Даймонд. — Розы мог прислать убийца.

— Вы полагаете?

— Такой вариант возможен, — сказал он и бросил взгляд на скопление машин впереди. — Трогайтесь потихоньку, сейчас загорится зеленый. Мы имеем дело с типом, который превращает труп в некое подобие вазы для цветов. Стоит ли удивляться тому, что он в состоянии прислать розы на похороны своей жертвы?

За Виндзор‑Бридж на дороге стало чуть свободнее, однако поток автомобилей все же оставался плотным. Протащившись по нижней Бристоль‑роуд до Видкомб‑Хилл, Джули и Питер срезали путь по Клавертон‑стрит. Затем они уперлись еще в одну пробку в конце Брасснокер‑стрит, в том месте, где улица пересекалась с шоссе. Даймонд, сидевший сзади, нервно барабанил пальцами по подголовнику переднего пассажирского сиденья.

— Фонарь у нас есть? — спросил он.

— Я не посмотрела, — ответила Джули.

— Он бы нам сейчас пригодился.

Подъехав к почтовому отделению в Лимпли‑Стоук, они остановились около магазина и купили фонарь, светящий как в постоянном, так и в мигающем режиме, и испытали его тут же, рядом с местным пабом.

— Вы знаете, как добраться до нужного нам места? — произнес Даймонд.

— Думаю, в Конкуэлл я вас доставлю, — улыбнулась Джули. — Мне не раз приходилось проезжать мимо указателя на Уинсли‑роуд.

— От Конкуэлла до дома Пинкертона можно добраться пешком, но расстояние приличное. Нужно пройти от акведука через поле, подняться на крутой холм и еще какое‑то время топать по лесу. Сегодня я к такому подвигу не готов.

— Не знала, что вы любитель пеших прогулок.

— Не я, а мой сосед, — пояснил Питер. — Он постоянно вытаскивал меня в какие‑то дурацкие походы. Вечно бродил по округе в сапогах, кепке, с палкой в руке.

Найдя нужный поворот, Джули и Питер покатили по узкой дороге, по обеим сторонам которой тянулись заборы. Сгустившийся туман ограничил видимость практически до нулевой. Джули пришлось сбавить ход — ехать на скорости сорок миль в час в таких условиях было опасно.

Дорожное полотно было настолько узким, что, казалось, на нем невозможно разъехаться даже с мотоциклистом. Даймонд, чтобы не отвлекать Джули, молчал, хотя нервы его были напряжены до предела.

Вскоре они увидели здания. Дорожный знак предупреждал, что в конце дороги нет поворота налево, поэтому Джули съехала на обочину и затормозила. Они с Даймондом вышли из машины. Теперь им предстояло проверить, чего сто́ит приобретенный ими фонарь.

Конкуэлл представлял собой небольшую деревушку, каменные коттеджи которой теснились на крутом склоне долины реки Эйвон. Посещать такие места днем — одно удовольствие. Но не вечером или ночью, в кромешной темноте. Осмотревшись, Питер и Джули заметили, что в окнах домов горит свет. Дойдя до ближайшего из них, они постучали в дверь и попросили открывшего им пожилого хозяина подсказать, где находится студия звукозаписи. Старик объяснил, что им следует пройти с милю, но лучше не ходить по лесу в такое время.

Поблагодарив, Питер и Джули, не послушавшись его совета, зашагали по тропинке, и она привела их на опушку леса. Включив фонарь, они углубились в чащу, чувствуя, как под ногами пружинит подстилка из опавших листьев. Первым шел Питер.

— Иногда в это время года еще можно услышать пение соловьев, — тихо сообщил он. — Так говорил мой сосед.

Однако единственным звуком, который мог уловить слух, был шум машин, пересекающих долину по шоссе. Джули и Питер видели свет фар.

— Разве не удивительно? — хмыкнул Даймонд. — В лесной чаще скорее услышишь адский грохот рок‑музыки, чем пение соловьев.

— Думаю, вы не правы, — заметила Джули. — Студия наверняка имеет отличную звукоизоляцию.

Каждые несколько секунд Даймонд направлял луч фонаря не под ноги, а вперед, выхватывая из темноты покрытые мхом и увитые ползучими растениями стволы деревьев и черные ветки. Тропинка, к счастью, была хорошо видна. По обе стороны ее окаймляли низкие кусты ежевики. Питер и Джули спугнули какую‑то птицу, и она, вспорхнув с ветки, полетела искать более спокойное и безопасное место.

Через несколько минут Даймонд и инспектор Харгривз наткнулись на забор из металлической сетки, по верхней кромке которого проходила натянутая в три ряда колючая проволока. Изучив препятствие при свете фонарика, Питер убедился, что оно покрыто толстым слоем ржавчины. Это свидетельствовало о том, что за забором вряд ли находится студия Джейка Пинкертона — она была построена в середине восьмидесятых годов, то есть относительно недавно. Тропинка огибала забор и углублялась в лес. Питер и Джули решили идти дальше по ней.

Забор вокруг владений Джейка Пинкертона оказался более высоким. На нем не было даже следов ржавчины, а по верхнему краю располагались фонари. Через равные промежутки к забору были прикреплены металлические таблички с названием охранной фирмы, обеспечивающей безопасность объекта.

Даймонд и Джули двинулись вдоль ограждения в поисках входа. Питер направлял луч фонаря в глубь территории, обнесенной забором, и всматривался в темноту.

— Ищете что‑нибудь конкретное? — спросила Джули.

— Возможно, — пробормотал он. — Но в любом случае то, что я ищу, должно быть хорошо спрятано.

— То есть отсюда с помощью фонарика это не найти?

— Нет.

Внезапно в глаза Питеру и Джули ударил мощный свет двух прожекторов. Ослепленные, оба замерли, словно попавшие в свет автомобильных фар кролики. Вскоре, придя в себя, увидели ворота, к которым вела довольно широкая подъездная аллея.

— Значит, было совсем необязательно приводить в негодность мои ботинки, — пробормотала Джули, стараясь успокоиться.

Даймонд, однако, ее не слушал. Увидев на воротах черный ящичек системы двусторонней звуковой коммуникации и видеокамеру над ним, он, дождавшись щелчка приемо‑передающего устройства, громко и внушительно произнес:

— Полиция. Мы к мистеру Джейку Пинкертону.

— Мистер Пинкертон уехал, — раздался голос из динамика.

— Тем не менее нам необходимо войти.

— В таком случае пройдите в калитку.

Распахнулась металлическая дверь. Даймонда и Джули встретил человек в черной униформе с серебряными пуговицами и фуражке с лакированным козырьком. Он поинтересовался, может ли быть чем‑нибудь полезен неожиданным посетителям. Сказано это было таким тоном, что сразу стало ясно: слова «чем‑нибудь» означают не желание помочь, а скорее некое ограничение.

— Уверен, что можете, — заявил Питер. Ему не раз приходилось бывать в подобных ситуациях, и он отлично знал, как действовать. — Это инспектор Харгривз, а моя фамилия Даймонд. Покажите свое удостоверение, Джули. Итак, как давно уехал мистер Пинкертон?

— Час назад.

— Он отправился домой?

— Этого я не знаю, сэр.

— Полагаю, у него в машине есть телефон, — вмешалась в беседу Джули.

— Отличная мысль. Сообщите ему, что мы здесь, — сказал Даймонд с повелительными нотками в голосе, обращаясь к охраннику. — Кто‑нибудь еще есть в доме?

— Две студии сейчас заняты. Одна группа записывает новый диск.

— Полагаю, это здесь обычное дело?

— Главный инженер звукозаписи и руководитель студии сейчас в помещении, где находится пульт управления. Их можно беспокоить только в случае крайней необходимости.

— Ладно, мы их беспокоить не станем. То, что я хочу увидеть, можете показать мне вы, мистер… Хамфри. Вы, случайно, не бывший полицейский?

Даймонд прекрасно знал, что разговор складывается лучше, если обращаться к собеседнику по имени или фамилии. Поэтому он решил воспользоваться тем, что ему удалось подойти к охраннику достаточно близко, чтобы прочитать надпись на пластиковой карточке, прикрепленной к лацкану. Секьюрити покраснел.

— Ничем не могу вам помочь, — заявил он. — Я ничего не знаю о том, как работает студийное оборудование.

— Студия нас не интересует, — пояснил Питер. — Я хочу увидеть место, где паркуют машины.

— Это с другой стороны.

— Что ж, значит, нам надо попасть именно туда.

По дороге Даймонд и Джули имели возможность убедиться, что современные тенденции в строительстве студий звукозаписи предусматривают наличие в здании огромных окон. Благодаря современным технологиям звукоизоляции теперь помещения, где музыканты записывают свои альбомы, необязательно должны представлять собой нечто вроде подземного бункера с толстыми, словно в бомбоубежище, стенами. По этой причине, как убедились Питер и Джули, любой проходящий мимо мог через окно видеть, что происходит в студии, принадлежащей Джейку Пинкертону. Вероятно, именно этим объяснялись жесткие меры безопасности, предпринимаемые по периметру ограды. Даймонду и Джули тоже представилась возможность заглянуть внутрь. Правда, за окнами ничего не происходило — длинноволосые юнцы с утомленным видом слонялись по помещению, потягивая кофе из картонных стаканчиков.

— Если вы хотите видеть парковку, то нам сюда, — сказал сопровождавший Даймонда и Джули охранник.

На квадратной заасфальтированной площадке стояло с десяток автомобилей. При этом на остававшемся свободным пространстве можно было разместить еще втрое больше машин. Даймонд по очереди оглядел автомобили, светя себе фонариком.

— А хозяин студии тоже оставляет свою машину здесь? — поинтересовался он.

— Мистер Пинкертон? Нет, сэр. У него есть гараж по другую сторону здания.

— Его нам тоже необходимо осмотреть.

— Не получится. Он открывается только с помощью электронного ключа.

— То есть снаружи?

— Да. В машине мистера Пинкертона есть сенсор — он открывает дверь.

— Приводит в действие электронный механизм?

— Верно. Запасного электронного ключа у нас нет.

— Представим, что дверь гаража открылась и мистер Пинкертон въехал на машине внутрь. Дверь закрывается сама?

— Да, сэр, — ответил Сирил Хамфри, довольный тем, что ему удалось не допустить осмотра гаража хозяина изнутри неожиданными визитерами.

— И в гараже должна быть внутренняя дверь, ведущая в офис? Что ж, в таком случае мы войдем в здание и проникнем в гараж через эту дверь.

— Я не имею права пускать вас в офис мистера Пинкертона без его разрешения, — твердо заявил Хамфри.

— Офис нас не интересует. Повторяю, мы хотим осмотреть гараж.

— Он пуст.

— Я сказал — «гараж», а не «машину» или «машины».

— Вы ведь можете позвонить мистеру Пинкертону, — напомнила охраннику Джули.

Не желая немедленно ставить Пинкертона в известность о том, что полиция хочет проникнуть в его гараж, Хамфри пошел на уступки. Он пустил Даймонда и Джули в здание, провел их по застеленному ковром коридору, на стенах которого висели картины, в кабинет секретаря, а затем и в святая святых — личный кабинет хозяина студии. Выдержанный в черных и серебристых тонах, он напоминал декорацию к одной из опер Вагнера. В центре комнаты возвышался громадный кованый металлический стол круглой формы. По краям стола стояли огромные и невероятно тяжелые литые металлические кресла, которые правильнее было бы назвать тронами. На стенах были развешаны мечи и рыцарские доспехи.

Хамфри подвел Даймонда и Джули к незаметной узкой двери в стене помещения и открыл ее. Затем все трое спустились по каменным ступеням в личный гараж Пинкертона — просторное помещение с бетонным полом, потолком и стенами, рассчитанное на четыре машины.

— Вот видите? — произнес охранник. — Здесь ничего нет.

Даймонд обошел помещение, а затем спросил:

— Скажите, а нет ли на территории поместья еще одного гаража? Например, где оставляют свои машины важные гости, когда приезжают к мистеру Пинкертону? Есть ли на этот случай еще какое‑нибудь крытое помещение?

— Нет, это единственный крытый гараж.

— Что ж, спасибо. А какие внешние меры безопасности вы предпринимаете?

Лицо Хамфри приняло озабоченное выражение.

— Вы имеете в виду, вдоль периметра? Вблизи забора?

— Нет, на территории поместья. Что вы используете? Собак? Специальное освещение? Сигнализацию?

— Система, которую мы используем, является весьма эффективной, — осторожно ответил охранник.

— Я могу прогуляться по территории, не опасаясь, что мне в горло вцепится доберман?

Хамфри понял, что имеет дело с эксцентричным человеком.

— Хотите пройтись по территории поместья? — уточнил он. — Но это невозможно.

— Почему?

— Вокруг здания — настоящий дикий лес, не приспособленный для прогулок.

— Это нам известно. Мы ведь уже прошлись вдоль ограды. Так что дайте нам возможность побродить по территории, мистер Хамфри. У нас мало времени.

— Но там никто никогда не гуляет! В лесу ничего нет, кроме деревьев.

— Что ж, теперь в лесу на какое‑то время окажемся мы — инспектор Харгривз и я, вооруженные фонариком. И тот, кто захочет нас сопровождать. Если вы пойдете с нами, вам тоже понадобится фонарь. С двумя фонариками нам будет комфортнее.

Доведенный до отчаяния Хамфри сдался. Он проводил назойливых гостей в дежурную комнату охраны, чтобы взять дополнительные фонари.

— Интересно, что вы надеетесь обнаружить? — поинтересовался он.

— Затерянный город инков, — пробормотал Питер себе под нос.

— Где, на участке? Говорю вам, там ничего нет.

— Откуда вы знаете, если там никто никогда не ходит?

— Ну, понимаете…

— Нечто, что было спрятано там шесть лет назад, сейчас, наверное, не так просто заметить.

Идя впереди и светя себе под ноги фонариком, Даймонд дошел до того места, где кусты почти вплотную подступали к автомобильной стоянке. В темноте точно оценивать расстояние сложно, но, по расчетам Питера, сейчас студия находилась от них на дистанции, равной примерно половине футбольного поля. Большая часть незастроенной части участка примыкала к задней стороне здания.

Изобилующий колючками кустарник образовывал идеальную живую изгородь. Подняв с земли палку, Даймонд раздвинул плотно растущие ветки и с трудом протиснулся между ними. Из‑за кустов послышались его глухие ругательства. Затем он появился снова и вручил по палке Джули и Хамфри. Однако прежде, чем они успели приступить к поискам, со стороны студии появились еще несколько человек. Это были музыканты и техники, пожелавшие узнать, что случилось. Они восприняли идею Даймонда прочесать участок как развлечение и выразили желание присоединиться к поискам. Даймонд попросил включить фары трех машин, припаркованных на стоянке, расположив их таким образом, чтобы свет падал в глубь заросшего лесом участка. Происходящее стало принимать масштабы крупной полицейской операции. Расположившись цепью, участники поисков двинулись сквозь кусты, шурша листьями и подавая сигналы, когда им под ноги попадался какой‑нибудь мусор. Несмотря на холод и темноту, настроение у всех было приподнятое.

— А теперь что мне делать? — крикнул кто‑то из музыкантов.

— Что там у вас? — спросил Даймонд.

— Я застрял. Не могу идти дальше.

— Почему?

— Тут какое‑то строение. Я уперся прямо в него.

— Сейчас я к вам подойду.

К тому времени, как Даймонд добрался до невидимого в темноте собеседника, около него уже собрались остальные. В самом деле, он наткнулся на вросшее в землю невысокое строение, сложенное из кирпича, с проржавевшей металлической крышей. Разглядеть его из окон студии или со стороны забора было невозможно даже днем. Чтобы добраться до двери, пришлось долго разгребать почти скрывшие ее побеги плюща. Ржавый замок открылся легче, чем можно было ожидать. Наконец двустворчатая дверь распахнулась. Темное пространство за ней прорезал свет фонарей.

— Это то, что мы ищем? — поинтересовался кто‑то.

Луч выхватил из темноты разбитую автомобильную фару в хромированной окантовке. Осторожно шагнув вперед, Даймонд рукавом стер с передней части капота толстый слой пыли. Машина оказалась красного цвета. Над черным полиуретановым бампером виднелась восьмиугольная эмблема «МГБ». Питер почувствовал, как у него резко участился пульс. Наклонившись вперед, он протер пластину номерного знака и различил буквы и цифры: ВПЛ 294С. Перед ним была машина Бритт Стрэнд.

— Посветите сюда, пожалуйста, — попросил Даймонд, с трудом протискиваясь между стеной и бортом машины и стряхивая с нее ладонями пыль и сухие листья. Похоже, они нападали на машину через дыры в крыше. Джули направила луч своего фонарика туда, куда он просил.

— Сбоку на крыле есть вмятина, — сказал Даймонд. — Вот, видите? Взгляните, пожалуйста, с другой стороны тоже имеется повреждение?

— Нет, здесь все в порядке, — ответил кто‑то из «добровольцев».

— Итак, кроме вмятины мы имеем разбитую фару и покосившийся бампер. Машина наверняка наткнулась на какое‑то препятствие. — Даймонд посмотрел на Джули. — Вот, значит, в чем дело. Сколько у нас остается времени?

— До полуночи? Менее четырех часов.

Просыпаясь, Саманта почувствовала, что ее лицо обдувает теплый воздух. Ощущение было удивительно приятным — тем более что тело ломило от холода, — пока она не заподозрила, что это чье‑то дыхание. Наконец Саманта отчетливо различила ритмичные звуки вдохов и выдохов. Она открыла глаза, но ничего не увидела. Все вокруг было погружено в темноту.

Саманта попробовала отвернуться, но оказалась не в состоянии это сделать. Она была связана по рукам и ногам. Саманта мгновенно вспомнила, откуда на ее теле веревки, где она находится и что с ней происходит. После того, как она попыталась привлечь к себе внимание, выбравшись на балкон, взбешенный Маунтджой повалил ее, затащил обратно в комнату и снова связал — на сей раз затянув узлы с такой силой, что полностью лишил ее возможности двигаться. Затем залепил ей рот куском клейкой ленты и оставил лежать на полу, обнаженной по пояс.

Саманта боялась, что он станет бить и пинать ее, но этого не произошло. Маунтджой куда‑то ушел. Видимо, вскоре после того, как она заснула, он набросил на нее одеяло.

И вот теперь Саманта лежала на полу, туго стянутая веревками и с заклеенным ртом. Это был первый случай, когда Маунтджой проявил по отношению к ней подобную жестокость. Раньше он вел себя корректно и относился к ней с уважением — если только можно говорить об уважении преступника по отношению к захваченному им заложнику. Он не пытался приставать к ней или распускать руки.

Дыхание стало чаще. Саманта напряглась. В ту же секунду она почувствовала руку Маунтджоя на своем плече.

— Вы проснулись? — спросил он.

Клейкая лента на лице не давала Саманте возможности ответить. Вспомнив об этом, Маунтджой сказал:

— Если проснулись, кивните.

Саманта повиновалась. Может, приблизившись к ней вплотную, Маунтджой пытался понять, не умерла ли она? Положив ладонь ей на голову, он пальцами другой руки стал сдирать скотч с ее губ.

— Если начнете кричать, не получите еды! — предупредил Маунтджой.

Кожу Саманты обожгла боль. Она шумно втянула воздух, чувствуя во рту отвратительный вкус. Затем Маунтджой развязал ей руки, и она почувствовала, что он вложил ей в пальцы какой‑то предмет. Оказалось, что это банан. Очистив его, Саманта принялась жадно есть.

— Я наблюдал за полицией, — произнес Маунтджой. — Они знают, что мы здесь, в здании, — из‑за вашей выходки. Движение по улице перекрыто. На крышах домов вокруг полно их людей.

Саманта молча возликовала, стараясь не выдать своих чувств. Значит, кто‑то все же заметил ее, когда она размахивала футболкой на балконе. Доев банан, она осторожно потрогала онемевшие губы.

— И что будет дальше? — спросила она.

— Откуда мне знать?

— Но вы чего ожидаете?

— Я скажу вам, чего я ожидаю, — с горечью произнес Маунтджой. — Надеюсь, толстый детектив, который несправедливо засадил меня в тюрьму, исправит свою ошибку. Но где он? На улице я его не вижу.

Уловив в его голосе нотки ожесточения, Саманта сообразила, что ей следует как‑то поднять ему настроение и молиться, чтобы действия полиции не напугали Маунтджоя. Ведь он прятал где‑то пистолет.

Только бы руководство операцией не поручили отцу, подумала Саманта. Она понимала, что в сложившейся ситуации ему не удастся сохранить хладнокровие. А оно было необходимо для того, чтобы решить проблему мирно, не допустив стрельбы.

— Нам надо сменить местонахождение, — сказал Маунтджой.

— Опять? — воскликнула Саманта.

— Здесь, внутри здания. Они не должны точно знать, где мы.

— Но куда же мы пойдем?

— В более безопасное место. Такое, где они не смогут застать нас врасплох. Пока вы спали, я немного осмотрелся. Хотите попить?

Саманта кивнула. Она сделала бы это, даже если бы не испытывала жажды — любое предложение еды или питья следовало поощрять. Маунтджой сунул ей в руку жестяную банку с каким‑то напитком. Саманта ощутила под пальцами кольцо, но потянуть за него не смогла — пальцы онемели. И Маунтджой сам вскрыл банку.

— Я вовсе не пытаюсь себя обманывать, — продолжил он. — Эти типы специально обучены штурмовать здания. У них есть современные средства наблюдения, подслушивающие устройства и прочее. Возможно, сейчас, когда я говорю с вами, они слышат каждое мое слово. К тому же это старое здание — отнюдь не крепость. У них есть разные возможности проникнуть в него и добраться сюда в обход главной лестницы. С задней стороны здания находится пожарная лестница. К тому же они сумеют забраться сюда по балконам. При желании даже могут использовать подъемный кран или вертолет. Единственное, что их сдерживает, — они не знают, в каком именно из помещений мы сидим.

Маунтджой замолчал. Саманта обратила внимание на то, как тяжело он дышит.

— А вы знаете, где мы сейчас? — наконец спросил он.

Разумеется, Саманта знала. Не знала она другого — как ей следует ответить на подобный вопрос.

— Где‑то наверху, недалеко от крыши?

— Выше мы забраться не смогли бы, даже если бы захотели. Если встать перед зданием и взглянуть вверх, с левой стороны расположен двойной фронтон. Мы в левой части здания. Вы когда‑нибудь смотрели внимательно на бывший отель?

— Нечасто.

— Вот поэтому вы и не знаете, куда я вас отведу. Это место с противоположной стороны здания. Нечто вроде башенки с бойницами. Самая высокая точка строения. Попасть туда можно по узкой винтовой лестнице. Там я смогу какое‑то время сдерживать штурмующих с помощью пистолета. И к тому же, что немаловажно, там нет балкона.

Маунтджой включил фонарик, и Саманта увидела, что в другой руке он держит оружие. Он приказал ей подобрать с пола куски веревки и накинуть на плечи одеяло. Она спросила, может ли надеть футболку, которую, как выяснилось, использовала в качестве импровизированной подушки. Маунтджой разрешил. Затем Саманта потянулась к футляру со скрипкой — ей и в голову не пришло оставить ее. Поверх футболки она набросила одеяло.

Саманта и Маунтджой осторожно выбрались в коридор и на цыпочках двинулись по нему. Маунтджой светил себе под ноги фонариком. В конце коридора он приказал Саманте свернуть направо, а потом — налево. Луч света выхватил из темноты узкие ступеньки винтовой лестницы.

Поднимаясь по ним, Саманта почувствовала отчаяние. Маунтджой прав — башня казалась совершенно неприступной. Застать здесь ее похитителя врасплох будет невозможно. Заняв стратегическую позицию наверху, с пистолетом в руках он мог держать оборону довольно долго. Это означало, что штурм закончится перестрелкой, а итог ее предвидеть нельзя.

Поднимаясь по лестнице, Маунтджой шел следом за Самантой на минимальном расстоянии, чтобы она не могла пнуть его ногой.

— Дверь прямо перед вами, — сказал он и подтолкнул ее в спину стволом пистолета.

Саманта увидела перед собой короткий коридор с тремя дверями. Каждая из них вела в одно из помещений, на которые была разделена башня.

— Вероятно, в этих комнатах обитала прислуга, — произнес Маунтджой, когда они с Самантой вошли в помещение, расположенное по центру. Странно, но в его голосе Саманта уловила извиняющуюся интонацию. По сути, эта была первая фраза, произнесенная им нормальным тоном за последние несколько часов. Она поняла, что будет лучше, если поддержит разговор.

— Сейчас тут снесли бы центральную стену, установили джакузи и назвали все это элитным пентхаусом, — сказала она.

Когда луч фонарика Маунтджоя скользнул по арочному окну, Саманта обратила внимание, что оно заколочено почти до самого верха.

— Если доски убрать, отсюда, наверное, открылся бы отличный вид.

— Мы здесь именно потому, что окно частично заколочено, — сказал Маунтджой, и в голосе его снова зазвучала враждебность. — Это значит, что за нами нельзя наблюдать из аббатства или из какой‑нибудь другой точки. А теперь сведите руки за спиной.

С таким трудом восстановленный контакт снова прервался. Маунджой принялся связывать запястья Саманты — весьма умело, но не так туго, как в прошлый раз.

— А ноги вы мне тоже свяжете?

— Обязательно. Мне нужно, чтобы вы постоянно находились в этой комнате.

На сей раз Маунтджой не стал затыкать или заклеивать Саманте рот. Усадив ее, связанную, спиной к стене, он набросил на спутанные ноги одеяло.

— Пойду посмотрю, что творится вокруг, — сказал он и вышел из комнаты в коридор.

Саманта снова подумала о том, насколько правильно он все рассчитал, расположившись именно в башне. Ее, связанную, в комнате с частично заколоченным окном, не увидел бы никто. В то же время сам Маунтджой из соседней комнаты мог наблюдать за окрестностями.

— Вот ублюдки! — услышала Саманта.

Сердце у нее отчаянно заколотилось. Если что‑то вызвало у Маунтджоя гнев, это означало, что она находится в опасности. В следующую секунду Саманта поняла, что́ вывело беглого преступника из себя. Сквозь верхнюю, полукруглую часть окна, не закрытую досками, в комнату проник яркий луч света. Видимо, где‑то снаружи заработал прожектор.

— Им следовало бы начать с нами переговоры, а не светить нам в физиономию, — сказал Маунтджой, вернувшись.

— Наверное, они ищут, в какой части здания мы находимся, — предположила Саманта. — Как они могут вести с нами переговоры, не зная, где мы?

Маунтджой промолчал. Решив, что он готов к диалогу, она осторожно произнесла:

— Вам нужен мобильный телефон.

— Спасибо за совет! — бросил он. — В следующий раз, когда совершу побег из тюрьмы, обязательно захвачу.

— Я хочу сказать, что они, вообще‑то, заинтересованы в том, чтобы предоставить вам такое устройство. Им ведь надо как‑то с вами разговаривать.

— Неужели? И как они это сделают?

— Например, через этого полицейского, Даймонда. Вы ведь общались с ним.

— Верно, да только проку никакого.

— Я уверена, что мистер Даймонд сделает все, чтобы выяснить правду.

— Это еще что? — насторожился вдруг Маунтджой.

— Я сказала, что уверена…

— Тихо! — Маунтджой напряженно прислушался, затем встал и, крадучись, вышел на верхнюю площадку винтовой лестницы. Саманта, наблюдая за ним, наклонилась вперед настолько, насколько позволяли веревки. Ей показалось, будто она услышала какой‑то звук. Определить, где находится его источник, снаружи или внутри башни, не удалось.

Маунтджой с пистолетом в руке бесшумно шагнул обратно в комнату.

— Раз вы не в состоянии сидеть тихо, я сейчас снова заклею вам рот, — заявил он. — Здесь кто‑то есть.

— Возможно, мистер Даймонд?

— Как бы не так! — бросил Маунтджой и, взяв в свободную руку скотч, стал подцеплять ногтем его край.

— Если начнете стрелять, вам конец, независимо от того, виновны вы в убийстве или нет.

Отделив конец клейкой ленты, Маунтджой оторвал небольшой кусок, прилепил его на губы Саманты и сказал:

— Я дошел до такого состояния, что мне уже безразлично. Эти ублюдки так или иначе прикончат меня.

Он встал и снова направился к лестнице.

О похищении узнали люди. После того как здание бывшего отеля «Эмпайр» оцепили, продолжать соблюдать конспирацию стало невозможно. Четвертый канал показал снимки беглого заключенного Маунтджоя и захваченной им девушки по имени Саманта, а также репортаж из окрестностей гостиницы и интервью с начальником полиции Эйвона и Сомерсета Дунканом Фарр‑Джонсом. Послений подчеркнул, что беглый преступник является убийцей и, по данным полиции, вооружен. Заявил, что правоохранительные органы делают все возможное для того, чтобы «освободить мисс Тотт живой и невредимой». По поводу того, намерена ли полиция позаботиться о том, чтобы в живых остался и Джон Маунтджой, ничего сказано не было.

Несколько сотен жителей города Бат собрались неподалеку от отеля, наблюдая за происходящим. Питер Даймонд прибыл на Ориндж‑Гроув в начале девятого вечера и увидел, что там, где утром была протянута заградительная лента, теперь стояли полицейские кордоны. Сотрудники в желтых жилетах со светоотражающими элементами пытались удержать зевак подальше от здания. Судя по количеству полицейских микроавтобусов, подкрепления к бывшему отелю «Эмпайр» прибыли со всего графства.

Джули высадила Даймонда в северной части Пьерпонт‑стрит, после чего развернулась и уехала. Операция вступила в решающую фазу, а это требовало, чтобы они с Даймондом на время разделились. Следовало как можно точнее оценить текущую ситуацию. Даймонду предстояло выяснить самое главное — в каком состоянии находится Маунтджой. В последний раз Питер общался с ним много часов назад. За это время настроение беглого заключенного могло измениться. Если Маунтджой почувствует себя загнанным в угол, это вызовет у него страх и даже панику. Резко возрастала вероятность того, что он откроет стрельбу, а это перечеркнуло бы всю ту работу, которую за последние часы проделал Даймонд. Нужно было как можно скорее проинформировать Маунтджоя о наличии новых сведений, доказывающих, что в убийстве он не виновен. Это должен был сделать Даймонд, причем с глазу на глаз. Использовать для этого громкоговоритель или мобильный телефон было бы глупо.

Перед Джули поставили задачу добыть данные о машине, обнаруженной в Конкуэлл‑Вуд.

Помимо полицейских автомобилей и микроавтобусов, рядом с бывшим отелем припарковались два автомобиля «Скорой помощи». Врачи с любопытством наблюдали, как луч прожектора обшаривает фасад здания. Начальник полиции, выглядевший несколько необычно в бронежилете и тирольской шляпе, говорил о чем‑то с журналистами. Импровизированная пресс‑конференция проходила рядом с большим полицейским фургоном, где располагался временный штаб. При виде Даймонда Фарр‑Джонс прервал интервью и жестом пригласил Питера внутрь. Но он сделал это не для того, чтобы провести с ним дружескую беседу.

— Где вас носило все утро? — раздраженно произнес Фарр‑Джонс. — Вы должны были находиться на связи.

Вопрос был задан в присутствии экперта по радиосвязи Кайта Халлиуэлла и мистера Тотта. Последний при появлении Даймонда встал, словно собираясь поприветствовать его, но, поняв, что Питеру собираются устроить головомойку, снова сел.

Даймонда удивила враждебность начальства. Опыт подсказывал: она является результатом какого‑то неприятного для него решения, принятого без его ведома.

— На какой стадии находится операция? — спросил он, проигнорировав заданный ему вопрос. — Контакт с Маунтджоем установлен? Он на связи?

— Нет, не установлен.

— Не вам говорить о контакте и пребывании на связи! — злобно бросил Фарр‑Джонс.

Даймонд с трудом удержался, чтобы не ответить резкостью — в конце концов, его статус гражданского лица позволял ему подобную вольность.

— В таком случае я не понимаю, что здесь происходит. Речь идет об освобождении заложника. Я полагал, что прежде всего нужно войти в контакт с похитителем.

— Сначала следует установить, где именно находится Маунтджой и мисс Тотт, — желчно заметил Фарр‑Джонс.

— А вы что же, до сих пор этого не сделали?

— Они где‑то на пятом или шестом этаже. Оттуда, где их видели, они ушли. Наши люди уже заняли этажи с первого по четвертый.

— Вы послали туда людей? — воскликнул Даймонд. — Ведь вы дали мне слово, что не будете штурмовать здание.

— Не надо драматизировать, — сухо произнес начальник полиции Эйвона и Сомерсета. — Никакого штурма здания мы не проводим, а лишь планомерно проникаем в него. Я принял это решение час назад.

— Ваши люди вооружены?

— По‑вашему, я должен был отправить их туда с одними дубинками и пластиковыми щитами? У преступника пистолет!

— Но мы ведь с вами обо всем договорились. Вы дали мне время до полуночи, чтобы я уговорил преступника сдаться. То есть до полуночи вы не должны были ничего предпринимать. Черт бы вас побрал!

Фарр‑Джонс резко выбросил вперед руку, указывая пальцем на Питера.

— Не мешайте мне, Даймонд! Это полицейская операция, и вся ответственность лежит на мне — каждую минуту, каждую секунду. Именно я отдаю здесь приказы. Что же касается вас, то вы шлялись неизвестно где и с вами невозможно было связаться.

— И в чем же состоят ваши приказы? — спросил Даймонд, представляя возможную бойню.

— Сотрудники должны блокировать все выходы из здания, проникнуть в него и подняться по лестнице как можно выше, но не подвергая себя риску.

— Мы действуем исходя из схемы здания, которую нам предоставил городской совет, — сказал Тотт, стремясь разрядить обстановку. — Проблема в том, что бывшая гостиница похожа на пчелиные соты — там огромное множество помещений. Многие комнаты на верхнем этаже имеют выходы на крышу. И еще там очень сложная система труб.

— А где Уоррилоу?

— Инспектор Уоррилоу командует группой людей, находящихся внутри здания, — объяснил Фарр‑Джонс. — Мы поддерживаем с ним связь по рации.

Итак, оправдались самые худшие ожидания Даймонда. Уоррилоу мог устроить в здании стрельбу, а затем оправдать свои действия угрозой жизни сотрудников полиции.

— В таком случае сообщите ему, что я иду в здание прямо сейчас, так что пусть притормозит.

— Не наглейте, Даймонд!

— Мистер Фарр‑Джонс, я всегда делаю то, что обещал. Я должен был решить вопрос мирно. Теперь у меня есть такая возможность. Я готов поговорить с Маунтджоем — но только не в присутствии вооруженных людей, готовых открыть огонь.

— Вы наткнулись на некую важную информацию, имеющую отношение к делу?

— Ни на что я не наткнулся, — ответил Даймонд, презрительно прищурившись. — Я искал эту информацию и нашел ее. Точнее, мы — я и Джули Харгривз. Это нам удалось благодаря проделанной нами серьезной и кропотливой полицейской работе. Теперь можем доказать, что Джон Маунтджой не убивал Бритт Стрэнд.

— Отличная работа, — выдохнул Тотт и стиснул кулаки.

Начальник полиции, однако, воспринял услышанное без восторга.

— И кто же тогда, черт возьми, ее убил? — поинтересовался Фарр‑Джонс.

Он напрасно рассчитывал, что Даймонд сразу назовет ему имя настоящего преступника.

— Сейчас нам надо решить вопрос с заложницей, — сказал Питер. — Пожалуйста, сообщите инспектору Уоррилоу, что я иду в здание, и прикажите отозвать людей с четвертого на третий этаж. Я не хочу разговаривать с Маунтджоем под дулами автоматов.

— Похоже, вы не понимаете, — покачал головой Фарр‑Джонс. — То, что вы собираетесь сделать, очень рискованно.

— Теперь, когда в здании полно вооруженных полицейских, — да.

— Наши люди уже заняли практически все строение.

— Верно — вопреки обещанию, которое вы мне дали, — напомнил Даймонд и бросил на стол свою козырную карту: — Вы намерены отказаться от моих услуг, мистер Фарр‑Джонс? Хотите, чтобы делом занялся Уоррилоу и устроил в здании перестрелку?

— Боже, только не это! — воскликнул Тотт.

Фарр‑Джонс молчал — вопрос Питера поставил его в сложное положение.

— Если вы намерены отказаться от нашей с вами договоренности, я требую, чтобы вы немедленно это подтвердили, — усилил давление Даймонд. — Разумеется, неофициально, без огласки, как выражаются журналисты.

Последняя фраза Даймонда попала в цель. Начальник полиции со свистом втянул воздух, затем повернулся к специалисту по радиосвязи и приказал:

— Свяжите меня с Уоррилоу.

Не дожидаясь, пока Фарр‑Джонс огласит свой приказ, Даймонд направился ко входу в бывший отель. К нему бросились журналисты с микрофонами, но он шагал дальше, не обращая на них внимания. Поднявшись по ступенькам лестницы, ведущей к дверям, он заметил констебля, охранявшего вход. Тот сделал рукой приглашающий жест.

Оказавшись в холле, освещенном флуоресцентными лампами, Даймонд увидел у подножия широкой лестницы с перилами из красного дерева большую группу вооруженных людей в спецобмундировании и бронежилетах. Когда‑то лестница была застелена красным ковром, теперь ее покрывал линолеум, прижатый металическими стержнями. Справа от входа располагалась современная на вид конторка портье, за которой раньше сидел еще и представитель охранной фирмы, обеспечивающей безопасность постояльцев. Из‑за нее вышел Уоррилоу, всем своим видом демонстрируя, что именно он здесь главный.

— Я полагаю, лифт не работает? — спросил Даймонд.

Осторожный Уоррилоу решил, что прямое противодействие — не лучший способ общения с атакующим носорогом.

— Если вы собираетесь подняться наверх, вам придется идти по лестнице, — произнес он. — Надеюсь, вы в хорошей форме?

— А я надеюсь, что начальник местной полиции все вам объяснил четко и ясно, — жестко заявил Даймонд. — Я иду наверх один и без оружия и не хочу, чтобы мне мешали, сколько бы времени я там ни пробыл. Моя задача — успокоить Маунтджоя и уговорить его сдаться. Мне нужно, чтобы он мне доверял.

— А вы знаете, где он? — усмехнулся Уоррилоу.

— А вы нет?

— Нам пока не удалось установить его местонахождение. Насколько мы можем судить, в той комнате, где он находился раньше, его нет.

— В той, с балконом?

— Да.

— А девушку он тоже забрал с собой?

— Видимо, да.

— И куда, по‑вашему, он мог направиться вместе с заложницей? План здания у вас есть?

С небрежно‑усталым видом, словно перед ним был назойливый постоялец отеля, Уоррилоу подошел в стойке портье, достал папку с бумагами и протянул Даймонду. Тот внимательно пролистал ее. Пятый этаж, где располагалась комната, на балконе которой видели Саманту, имел форму буквы V. На нем находились двадцать пять номеров, разделенных коридором. Часть из них выходила окнами на Ориндж‑Гроув, остальные — на Гранд‑Пэрэйд и Пултни‑Вейр. Над заостроенным концом буквы V возвышалась нелепая семиугольная башня.

— Я полагаю, они отправились именно сюда, — сказал Даймонд, указывая на башню.

— Сомневаюсь, — отозвался Уоррилоу и, перелистнув страницу, раскрыл схему шестого этажа. — Посмотрите, башня разделена на три сектора. Каждый из них — это комната с дверью. Забравшись туда, они окажутся в ловушке.

— Между прочим, туда ведет винтовая лестница, — возразил Даймонд. — Там легко держать оборону. А вот здесь я вижу еще ступеньки. Похоже, это пожарная лестница. Если Маунтджой свяжет пленницу и разместит ее в одной из комнат башни, он может расположиться вот тут, одновременно держать под контролем и пожарную лестницу, и винтовую.

— И все же для него это ловушка, — продолжал настаивать на своем Уоррилоу. — На крыше уже мои люди.

Даймонд прикрыл глаза и медленно выдохнул.

— Как они туда попали? — спросил он.

— По внешней пожарной лестнице. Она расположена с задней стороны здания.

— Какой у них приказ?

— Наблюдать за крышей. Они не будут пытаться проникнуть внутрь здания, пока я не отдам соответствующее указание. Не беспокойтесь, Даймонд, все под контролем. Когда Маунтджой поймет, что ему некуда деваться, он сам поднимет лапки кверху.

— Я должен с ним поговорить!

— Все же хотите осуществить свой план?

Вопрос не требовал ответа. Отложив папку со схемой здания, Даймонд повертел головой, осматриваясь.

— Вам нужно оружие? — спросил Уоррилоу.

— Нет.

— Но оно вам потребуется. У вас есть пистолет?

— Мне будет нужен только бэтфон.

— Что?

— Портативная рация. Разве вы их не так называете?

Уоррилоу подозвал констебля и приказал ему отдать свою рацию Даймонду, после чего объяснил Питеру, как ею пользоваться. Неприязнь Даймонда к техническим устройствам была настолько сильной, что его память отказывалась хранить воспоминания о том, как работают даже те из них, которые ему в свое время удалось освоить.

— Значит, вы настаиваете на своем? — В голосе Уоррилоу прозвучало нечто похожее на беспокойство. Его враждебность исчезла, когда он убедился, что Даймонд даже толком не умеет пользоваться переговорным устройством.

— Разумеется.

— И вы не собираетесь брать с собой оружие?

— Нет.

— Тогда сразу сообщите по рации, если что‑то пойдет не так.

— Я намерен передать рацию Маунтджою.

Потребовав, чтобы ему еще раз пообещали, что сотрудников полиции не будет ни на пятом, ни на шестом этаже, Даймонд бодро зашагал вверх по лестнице.

К третьему этажу бодрости у него поубавилось. Он остановился на площадке, чтобы немного отдохнуть и заодно поговорить с участниками группы захвата, облаченными в шлемы и бронежилеты и вооруженными автоматическими винтовками. Они сообщили, что с пятого этажа несколько раз доносились какие‑то звуки, похожие на шум воды.

На следующей площадке Питер увидел еще шестерых вооруженных до зубов бойцов — группу спецназа. Все шестеро были снайперами. По их словам, они собирались занять пятый этаж, но получили от Уоррилоу приказ остаться на четвертом. По мнению Даймонда, все спецназовцы были слишком молоды для участия в серьезной операции. Они в один голос уверяли Питера, что, если бы им дали такую возможность, давно взяли бы Маунтджоя и освободили Саманту. Ни одного из них Даймонду раньше не приходилось видеть, и они держались не слишком приветливо. Это, впрочем, не помешало ему напомнить спецназовцам, чтобы они не поднимались на верхние этажи до тех пор, пока там будет находиться он.

Комплекция Даймонда была не самой подходящей для пешего марафона вверх по лестнице. Чем выше он поднимался, тем сильнее его одолевала одышка. Он пожалел, что не захватил с собой фонарь, и подумал о том, что его самого — просто по ошибке — могут застрелить полицейские. Будь его воля, он бы вообще убрал всех вооруженных сотрудников из здания. Молодые люди, размахивающие автоматическими винтовками, пугали его гораздо больше, чем вооруженный пистолетом Маунтджой.

Итак, он, Питер Даймонд, бывший полицейский, а теперь гражданское лицо, решился с риском для жизни побеседовать с вооруженным преступником, который засел в здании, оцепленном полицией. Почему? В деле присутствовал личный момент. Четыре года назад он совершил ошибку. И теперь для него дело чести — исправить ее. Он в долгу перед Маунтджоем.

Была и еще причина, по которой Даймонд ввязался в эту историю, причем отнюдь не альтруистическая. Он хотел вернуться на работу в полицию. Правда, повздорил с Фарр‑Джонсом, а это никак не могло пойти Питеру на пользу. Но ведь Фарр‑Джонс нарушил свое слово и передал оперативный контроль за операцией Уоррилоу. Еще немного, и молодые спецназовцы загнали бы Маунтджоя в угол и открыли пальбу. Между тем операцию следовало провести без применения оружия. Для полицейского инспектора старой школы, такого, как Даймонд, это было очевидно. И еще одно: будучи полицейским старой закалки, он превыше всего ставил две вещи — истину и справедливость. Именно благодаря этому такие люди, как Фарр‑Джонс, не смогли вышвырнуть его с работы, пока он не ушел сам, хотя не раз пытались это сделать. Все объяснялось тем, что правда была на его стороне.

Даймонд добрался до пятого этажа. Чтобы немного отдохнуть, остановился и, наклонившись вперед, уперся ладонями в согнутые колени, но тут же, выругав себя за это, снова выпрямился. Настало время дать знать Маунтджою о своем появлении.

— Маунтджой, это я, Питер Даймонд! Мне нужно с вами поговорить. Я обещал прийти — и вот я здесь.

Поднявшись до половины последнего лестничного пролета, он прислушался. Ему показалось, будто раздался какой‑то шорох.

— Маунтджой, это вы?

Внезапно прогремел выстрел, затем второй. Даймонд отпрянул к стене и прижался к ней спиной. Огонь вели откуда‑то сверху, с пятого этажа. Эхо все еще металось между стенами лестничного колодца. Поначалу Даймонд решил, что Уоррилоу обманул его и где‑то неподалеку в полной боевой готовности расположились на позиции снайперы, которые, уловив движение на лестнице, открыли огонь. «Вот идиоты», — в бешестве подумал Питер. Затем он пришел к выводу, что стреляли не в него. Если бы он стал мишенью одного из снайперов, его бы уже не было в живых. Попасть в него хорошо обученному стрелку ничего не стоило. Следовательно, мишень находилась в коридоре. Кто‑то из снайперов заметил Маунтджоя.

Даймонд простоял неподвижно примерно с минуту, чувствуя, как от выстрелов у него звенит в ушах. Раздалось негромкое попискивание. Он выхватил из нагрудного кармана рацию и нажал на рычажок переключателя.

— Штаб вызывает Даймонда. Прием, — услышал он искаженный помехами голос Уоррилоу.

— Вы сказали мне, что на пятом этаже и поблизости от него не будет вооруженных людей, — произнес Даймонд в микрофон. — Только что кто‑то выстрелил два раза.

— Выстрелы мы слышали. Где вы сейчас находитесь?

— На пятом этаже.

— Выше четвертого никого из наших людей нет. Правда, есть сотрудники на крыше, но они никаких действий не предпринимали.

— Но кто‑то же нажал дважды на спусковой крючок.

— Я постоянно на связи и отлично знаю, где находятся мои подчиненные, все до единого. Никто из них не менял позицию и тем более не стрелял. Наверное, это Маунтджой. Я посылаю к вам подкрепление.

— Не надо! Я справлюсь сам.

— Этот тип вышел из‑под котроля. Он может застрелить заложницу, — сказал Уоррилоу.

Даймонд невольно содрогнулся — он вынужден был признать, что его собеседник прав и подобное развитие событий исключать нельзя.

— Остановите всех, ничего не предпринимайте, — прошипел Питер. — Выстрелов было два, вполне возможно, что Маунтджой пустил пулю и в себя тоже. Не посылайте сюда никого, пока я не разобрался, что и как.

— Вы не можете отдавать мне приказы, — заявил Уоррилоу.

— Я нахожусь в здании, на пятом этаже, рядом с преступником. Поэтому и решения принимать мне. Отмените предыдущие приказы. Вы меня слышите, Уоррилоу? Когда я все проверю и выясню, что произошло, я с вами свяжусь.

Даймонд понимал: у него нет никакой гарантии, что Уоррилоу сделает так, как он сказал. Однако он выиграл по меньшей мере несколько минут.

— Маунтджой! — крикнул Питер в темноту.

Эхо снова прокатилось по каменным сводам. В воздухе витал запах сгоревшего пороха.

— Маунтджой, это я — Питер Даймонд. Где вы? Вам нужна помощь?

Ответа не последовало, но Даймонд его и не ждал. Скорее всего Маунтджой не выдержал нервного напряжения и, приставив ствол пистолета к собственной голове, вышиб себе мозги. Однако выстрелов было два. Это означало, что перед тем, как свести счеты с жизнью, Маунтджой мог расправиться с заложницей.

Даймонд преодолел последние несколько ступенек и вышел на лестничную площадку пятого этажа.

— Я один! — прокричал он. — У меня нет оружия! Вы меня слышите?

Тишина.

Даймонду показалось, будто он различил слабый звук, донесшийся откуда‑то сверху. Наверное, его издал кто‑то из сотрудников полиции, засевших на крыше здания. Питер надеялся, что звук повторится, но этого не произошло.

Стоя в начале V‑образного коридора, Даймонд мог лишь гадать, где именно сходятся под углом два его ответвления и где начинается винтовая лестница, ведущая в башню. Он двинулся вперед в полной, кромешной темноте. Вскоре он достиг нижней площадки винтовой лестницы.

— Маунтджой, — негромко произнес он.

И опять тишина.

— Если вы где‑то рядом… — начал Питер, но тут рация в нагрудном кармане ожила и издала писк. Он сжал ее в ладони, пытаясь отключить устройство, но из динамика донесся голос Уоррилоу:

— Штаб вызывает Даймонда. Наша аппаратура уловила звуки в верхней части башни. Даймонд, вы меня слышите? В верхней части…

Уоррилоу не успел закончить фразу — Даймонд изо всех сил припечатал рацию ладонью к стене. Пластмассовый корпус хрустнул, и стало тихо.

Если из башни доносились звуки, значит, те, кто находился в ней, были живы.

— Маунтджой, это я, Даймонд.

Вытянув руки вперед, Питер нащупал перила винтовой лестницы.

— У меня нет оружия. Я хочу вам помочь.

Неожиданно Даймонд что‑то услышал. Ему показалось, будто неподалеку кто‑то перешептывается. В сердце его вспыхнула надежда. Нащупав первую ступеньку, он начал медленно подниматься.

— Я иду к вам! — крикнул он. — Я безоружен. Обещал прийти — и пришел.

Даймонд стал осторожно продвигаться наверх. Внезапно вспышка яркого света прорезала темноту, осветив лестничный колодец. Это был блуждающий луч прожектора, обшаривавший фасад здания. От неожиданности у Даймонда закружилась голова. Он крепко вцепился в перила, чтобы не упасть, но в ту же секунду все вокруг погрузилось во тьму. Шепот наверху стих, и теперь, как Питер ни прислушивался, он не мог уловить ни звука.

Сложность подъема в темноте по винтовой лестнице состоит в том, что человек полностью теряет ориентацию. Только когда перила под его рукой закончились и пальцы ухватили пустоту, Даймонд понял, что добрался до самого верха башни. Он попытался представить план здания. По его расчетам, ступеньки должны были заканчиваться небольшой лестничной площадкой. На нее выходили три двери, и каждая вела в отдельную комнату — сегмент семиугольника.

Даймонд размышлял, за какой из дверей находятся люди. К тому же ему следовало быть готовым к тому, что, войдя, он окажется на мушке.

— Я здесь, наверху, — предупредил он. — Если вы меня раньше не слышали, повторяю: это я, Питер Даймонд. Я один.

Он широко развел руки, пытаясь нащупать хоть что‑нибудь. Одна из дверей должна была находиться слева, вторая — прямо перед ним, третья — правее. Но, сколько Питер ни шарил в темноте, его пальцы хватали лишь воздух. Он подумал, что, наверное, имеет смысл дождаться новой вспышки прожектора, но сообразил, что это не лучшее решение. Он объявил, что находится совсем рядом, а значит, его появления ждали сейчас. Любая задержка — и Маунтджой мог заподозрить неладное.

Даймонд шагнул вперед. Левая рука коснулась плоской поверхности, которая под нажимом его ладони сдвинулась с места. Это была дверь. Питер толкнул ее сильнее.

— Вы здесь? — спросил он.

В комнате было пусто. Даймонд понял это почти сразу, потому что сквозь окно просачивался свет, и входить в комнату не стал. Он вернулся в коридор и пошарил во тьме в поисках второй двери. Он нащупал ее почти сразу. Как и ожидал Питер, она тоже оказалась приоткрытой. Он осторожно нажал на деревянную поверхность, и ему показалось, будто кто‑то испуганно ахнул.

Стоя в дверном проеме, Питер ощутил, что рядом с ним кто‑то есть. Во второй комнате было гораздо темнее, чем в предыдущей. Окно было частично чем‑то прикрыто, не то изнутри, не то снаружи. Лишь его верхняя, полукруглая часть пропускала внутрь помещения немного вечернего сумрака.

Питер осторожно обогнул дверной косяк слева и принюхался, ожидая уловить запах грязной одежды и немытых тел, но его не было. Странно. Находясь в бегах уже несколько дней, Маунтджой неизбежно должен был пахнуть весьма неприятно — как, впрочем, и его пленница.

Еще шаг вперед — и с левой стороны донесся негромкий скребущий звук, а затем приглушенное восклицание. Его издала женщина.

— Саманта! — позвал Питер и двинулся на голос. Под ногами он почувствовал какую‑то мягкую ткань. Что это? Одежда? Одеяло?

Комнату внезапно залил яркий свет. Луч прожектора, ворвавшись в окно, осветил двух человек, прижавшихся к стене, — испуганную женщину и вооруженного мужчину. Вот только женщиной была Уна Мун, а мужчиной — Вэ Бэ, державший в руках ружье‑двустволку.

Луч прожектора сдвинулся в сторону, и комната снова погрузилась во мрак. Даймонд произнес те же слова, которые сказал бы Маунтджою:

— Опустите оружие. Это я.

Он так долго мысленно твердил эти фразы, что теперь просто не смог перестроиться. Однако он был уверен: увиденное — не плод его воображения. Питер никогда бы не перепутал Уну Мун с ее бледным лицом и стянутыми на затылке темными волосами с Самантой Тотт. В том, что мужчиной с двустволкой в руках был именно Вэ Бэ, он тоже не сомневался — бывший бродяга был значительно крупнее Маунтджоя.

— Только не паникуйте, вы оба, — раздался в темноте голос Уны Мун. — Я собираюсь включить фонарик.

Слабый луч света выхватил из мрака ноги Даймонда и пространство вокруг него. Питер увидел, что Вэ Бэ выполнил его требование лишь частично — отвел стволы ружья немного в сторону, и теперь они смотрели не прямо на Даймонда, а чуть вверх и влево. Но палец Вэ Бэ по‑прежнему лежал на спусковом крючке. Вид у бывшего предводителя местных бродяг был словно у школьника, уличенного в прогуливании уроков. Уна Мун и Вэ Бэ вжимались в стену спинами, будто хотели спрятаться.

Даймонд обвел взглядом комнату, пытаясь привести мысли в порядок. Лежавшие на полу одеяла и скрипичный футляр свидетельствовали о том, что Маунтджой и Саманта какое‑то время провели в этом помещении.

— Вы стреляли? — обратился Даймонд к Вэ Бэ.

Тот кивнул.

— Оба раза?

— Да, — ответила за Вэ Бэ Уна. — И оба раза промахнулся.

— Это еще неизвестно, — возразил тот.

Она презрительно усмехнулась:

— Да ладно! Если ты попал в этого типа, то куда же он делся? Что‑то я нигде не вижу трупа. А ты?

— Значит, вы стреляли в Маунтджоя? — уточнил Даймонд.

— Ну да, — снова заявила Уна. — Должен же кто‑то спасти Саманту! Вот я и обратилась к Вэ Бэ. Не могла больше сидеть сложа руки. Саманта столько времени в плену у маньяка, а вы, тупоголовые полицейские, ничего не предпринимаете!

— Это неправда, — сказал Даймонд.

— Саманта — одна из нас, а мы друг за друга горой!

— Каким образом вы попали в здание?

— Через окно. Вэ Бэ мастер по части проникновения в заколоченные дома. Нас никто не видел. Мы прошли через погреба и пробрались наверх по лестнице с задней стороны здания, пока вы и ваши коллеги толклись, как стадо баранов, у главного входа и в вестибюле.

— И ради чего было все? Хотели взять Маунтджоя самостоятельно, без помощи полиции? Насколько я понимаю, вы наткнулись на него случайно.

— Мы засекли этого подонка в коридоре. Сначала обшарили все комнаты на четвертом этаже, в том числе ту, на балконе которой Сэм видели днем. Но никого не нашли. Мы уже собирались подняться выше, но тут заметили какое‑то движение. И вдруг этот тип пересек коридор неподалеку от нас. Это был он, точно он, и Вэ Бэ хотел снести ему башку, но оба раза промазал.

— Он был на виду пару секунд, не больше, — стал оправдываться Вэ Бэ.

— В общем, мы решили, что он побежал наверх, и поднялись сюда, на пятый этаж, чтобы продолжить поиски, — пояснила Уна Мун.

— Они находились в этой комнате, — снова вступил в разговор Вэ Бэ. — Посмотрите на вещи. Футляр от скрипки принадлежит Саманте. Они тут были, точно.

— Боюсь, вы спугнули Маунтджоя, и теперь он затаился, — вздохнул Даймонд.

— Ну и что?

— Во‑первых, я пытался добиться, чтобы он мне доверял, и теперь все мои усилия пошли насмарку. А во‑вторых, он теперь может занервничать и причинить Саманте вред. На вашем месте только сумасшедший стал бы стрелять.

— У него есть разрешение, — вступилась за приятеля Уна Мун.

— На что? На стрельбу по людям? Сколько времени вы здесь?

— Минут сорок пять.

— А вам не пришло в голову, что будет лучше, если этим делом займутся профессионалы?

— Ну, теперь‑то нас трое, и мы с ним справимся, — заявил Вэ Бэ.

— Нет! — резко бросил Даймонд. — Вы все испортили. Вы не понимаете, что снайперы, которые расположились снаружи, ищут цель? А вы бродите по зданию, размахивая ружьем, да еще с фонариком в руках. Благодарите бога, что вас до сих пор не пристрелили. В общем, так. На сегодня ваша прогулка по коридорам закончена.

— А если мы вас не послушаемся?

— Привлеку вас за незаконное вторжение, применение огнестрельного оружия с угрозой для жизни других людей и создание помех работе полиции. Дальше я буду действовать один. И еще: прежде чем покинете здание, я хочу, чтобы вы разрядили ружье и отдали мне все запасные патроны.

— Черта с два! — воскликнул Вэ Бэ и направил двустволку на Питера.

Преимущества, казалось, были на стороне бывшего предводителя городских бродяг: он моложе Питера, выше ростом, находится в хорошей физической форме и к тому же вооружен. Однако опыт игры в регби дал Даймонду ряд специфических навыков и, что еще важнее, умение точно выбирать момент для атаки. Не теряя ни секунды, Питер бросился вперед, поднырнув под ружейные стволы. Резко выбросив вперед левую руку, толкнул Вэ Бэ ладонью в плечо. Благодаря более чем солидному весу Даймонда, толчок получился настолько сильным, что противник пошатнулся, ударился головой о край приоткрытой двери и рухнул навзничь, выпустив из рук ружье. Не пытаясь поднять его, Вэ Бэ вскочил и, широко разведя руки в стороны, бросился на Питера, нагнув голову, словно разъяренный бык. Тот остановил его приемом, который во время матча по регби любой судья расценил бы как грубое нарушение правил: шагнул влево и нанес Вэ Бэ мощный встречный удар правым коленом, угодив прямо в челюсть. Голова Вэ Бэ резко дернулась, и он снова упал, на сей раз ничком.

Подскочив к нему, Уна с криком «Придурок, о чем ты только думаешь!», словно дубинкой, огрела приятеля фонариком. Больше не помышляя о продолжении схватки, Вэ Бэ медленно перевернулся на спину и застонал. Фонарик несколько раз мигнул и погас.

Уна Мун обратилась к Даймонду:

— Давайте договоримся так: ничего этого не было. Ладно? Ружье не заряжено, а запасных патронов у нас нет. Но вы можете забрать двустволку.

— Оставьте ее на полу, — сказал Питер. — И поднимите своего приятеля. Я собираюсь сдать вас полицейским, которые находятся на крыше.

Это заявление не вызвало у Уны возражений.

— Но вы ведь спасете Саманту, верно? — спросила она.

— Именно для этого я здесь.

Уну Мун его слова удовлетворили. Она принялась тормошить Вэ Бэ, требуя, чтобы он встал. Тот, выругавшись, с трудом поднялся. Даймонд шагнул назад, пропуская их к выходу из комнаты. Миновав дверной проем, Уна Мун и Вэ Бэ свернули влево по коридору, к деревянной пожарной лестнице, которая вела к люку, проделанному в крыше.

— Когда выберетесь наверх, держите руки за головой! — крикнул им Даймонд. — А то вас примут за кого‑нибудь другого.

Он проследил за тем, как Уна и Вэ Бэ поднялись по ступенькам, откинули вверх люк и выбрались на крышу. Кто‑то громко окликнул их и в полном соответствии с инструкцией приказал обоим лечь лицом вниз. Сотрудники, дежурившие на крыше, начали действовать. «По крайней мере, появление Уны Мун и Вэ Бэ хотя бы на время избавило их от томительного и бесплодного ожидания», — подумал Питер.

Он буквально кипел от негодования. Колено, которым он отправил в нокаут Вэ Бэ, сильно болело. Но главная неприятность заключалась в том, что глупые и наивные действия Уны Мун и ее приятеля сделали его миссию во много раз сложнее и опаснее. Усилием воли он заставил себя перестать злиться по поводу случившегося и сконцентрироваться на мыслях о Маунтджое. Даймонду нужно было удостовериться, что в остальных двух комнатах башни никого нет. Они были слабо освещены прожекторами, лучи которых хаотично скользили по фасаду здания. Заглянув поочередно в одну и в другую и убедившись, что комнаты пусты, Питер ощупью спустился по винтовой лестнице обратно на пятый этаж.

Маунтджой и его заложница могли находиться в любом из двадцати номеров, расположенных вдоль V‑образного коридора. Или на одном из балконов. Или на крыше. В любом случае Даймонд был уверен, что Маунтджой и Саманта Тотт наверняка прячутся на пятом этаже. Что же касается конкретного места, которое они выбрали в качестве убежища, то у Питера были кое‑какие соображения. Он помнил, как Тотт говорил, что техническое помещение, откуда осуществлялось управление системой водопровода и канализации, напоминало машинное отделение военного корабля. Даймонд знал, что резервуары, из которых когда‑то снабжался водой весь отель, должны размещаться именно на пятом этаже, в специально отведенном зале. В комнатах, расположенных в башне, Даймонд видел радиаторы батарей. Вероятно, в свое время их установили там для обеспечения комфортной температуры воздуха служащим военно‑морского министерства. Это означало, что к ним должны быть подведены трубы как холодного, так и горячего водоснабжения. А также то, что резервуары с водой огромные — как и помещение, в котором они установлены.

Скорее всего это помещение располагалось в центре здания, неподалеку от того места, где Даймонд находился в данный момент. Он решил подождать, пока луч прожектора поможет ему разглядеть пространство коридора. Когда это произошло, Питер успел заметить то, что искал: простую дверь без резных украшений и выступов, с масляными пятнами вокруг ручки. Он быстро шагнул к двери и распахнул ее.

— Маунтджой! — позвал Питер.

Он почти ничего не видел, но хорошо слышал, как где‑то неподалеку от него с журчанием течет вода. Питер осторожно, боком протиснулся в дверной проем и шагнул на край некоего подобия деревянного настила. В ту же секунду он наткнулся коленями на что‑то мягкое и закругленное — это была труба, обернутая теплоизоляционным материалом, похожим на губку.

— Послушайте, Маутджой, если вы здесь… Я Даймонд.

— Верно, ты Даймонд, — раздался голос. — И ты мертвец.

В горло Даймонду уперлось что‑то холодное и твердое, в чем он без труда узнал ствол пистолета.

— Я тебе поверил, ублюдок, — медленно и раздельно произнес Маунтджой. Если во время их встречи с Питером в отеле «Фрэнсис» его голос звучал взволнованно, то сейчас Маунтджой говорил как человек предельно измотанный, на грани нервного срыва.

— Я не стрелял в вас, — сказал Даймонд.

— Значит, мне померещилось? У меня вся спина в крови и нашпигована дробью — это мне тоже кажется?

— Вы ранены? — спросил Питер, стараясь, чтобы Маунтжой уловил в его голосе сочувствие. — Говорю вам, стрелял не я. Какие‑то идиоты пробрались в здание без моего ведома. Они не полицейские. Я только что от них избавился. Они выбрались на крышу, и там их взяли. Они даже не знали, что попали в вас.

— Хочешь сказать, что тот тип в коридоре, который выпалил в меня из дробовика, не ты?

— Ранение серьезное? — поинтересовался Питер, проигнорировав вопрос.

— Ты лжешь, Даймонд! Ты окликнул меня перед тем, как раздались выстрелы. Я шагнул в коридор, и меня сразу подстрелили. Ты меня подставил, урод.

— Нет, я этого не делал. Не знал, что в здании есть кто‑то еще, кроме меня. Я хочу решить все миром. У меня для вас хорошие новости.

— Да уж, — усмехнулся Маунтджой. — Могу представить. Это здание кишит полицейскими. О, черт!

Он заскрежетал зубами от боли и сильнее ткнул в шею Даймонда пистолет.

— Вас действительно несправедливо осудили. И теперь я могу доказать это.

Последовало долгое молчание. Но оно было вызвано не тем, что Маунджой пытался осмыслить слова Питера. Чувствовалось, что он изо всех сил борется с болью.

— Предатель, — наконец вымолвил он.

Даймонд снова заговорил, хотя это было нелегко — пистолетный ствол, упиравшийся в горло, мешал ему дышать.

— Мы заключили сделку. Вы хотели, чтобы я выяснил правду об убийстве Бритт Стрэнд — к сегодняшнему дню. Я свое слово сдержал. Теперь знаю, кто ее убил.

— Сейчас я вышибу тебе мозги!

— Может, все‑таки выслушаете меня?

Мозг Даймонда лихорадочно работал. Было ясно, что от боли Маунтджой утратил способность мыслить рационально.

Давление на горло Даймонда стало ослабевать, и это был плохой признак. Он был уверен, что Маунтджой вот‑вот приставит пистолет к его голове и нажмет на спусковой крючок. Пытаясь опередить его, Даймонд отбил руку Маунтджоя с пистолетом в сторону и одновременно сделал нырок. Грохнул выстрел.

Говорят, что, получив серьезную травму, например пулевое ранение, человек в первый момент не чувствует боли. Питер не сумел сразу определить, ранен он или нет. Он упал на пол, откатился влево и внезапно провалился в какую‑то неглубокую щель. Видимо, упал на лаги — пол в комнате, вероятно, настелили не весь. Даймонду стоило немалых усилий сдержать крик боли — края лаг впились ему в тело. Съежившись, он замер.

Вдруг на потолке появились ослепительно‑белые полосы света — в окне снова мелькнул прожектор. Маунтджой находился неподалеку от Даймонда — он наклонился, чтобы поднять с пола выпавший из его руки пистолет. Боль от засевших в теле дробинок была сильной, и из груди его вырвался стон. Чтобы дотянуться до оружия, ему пришлось опуститься на одно колено.

Вскочив, Даймонд бросился к нему, вытянув руку вперед, в надежде первым завладеть пистолетом. Маунтджой, однако, успел схватить оружие и начал разворачиваться в сторону противника, но опоздал. Даймонд обрушился на него всей своей массой и сбил на пол, словно кеглю. Упав, Маунтджой не выпустил пистолет, однако воспользоваться этим преимуществом не смог. Навалившись на него сверху, Даймонд распластал его на спине, стиснул обеими руками запястья и колотил ими об пол до тех пор, пока пальцы Маунтджоя, сжимавшие оружие, не разжались. Тогда он ослабил хватку и отбросил пистолет подальше. Обессиленный Маунтджой перестал сопротивляться.

— Что ж, мы с вами в расчете, — пробормотал Даймонд и, завладев оружием, приставил его к голове противника. — Где Саманта?

Ответа не последовало.

— Если вы причинили ей хоть малейший вред…

— Не причинил, — медленно процедил Маунтджой. — С ней все в порядке. Пожалуйста, слезьте с меня.

— Где она?

— Там, за главным резервуаром.

— Где он?

Главный резервуар мог находиться где угодно. По окну снова скользнул луч прожектора.

— Всего в нескольких футах отсюда.

— Отведите меня к ней, — потребовал Даймонд. — Вы уверены, что с ней все в порядке? Почему она до сих пор не издала ни звука?

— Я залепил ей рот.

Питер встал. Маунтджой, постанывая, поднялся на колени. Питер видел, что он не способен продолжить схватку, но решил не расслабляться. Не обращая внимания на стоны и гримасы Маунтджоя, он приставил ствол пистолета к его окровавленной спине. Когда тот наконец встал и, пошатываясь, направился к огромному сооружению, которое при ближайшем рассмотрении оказалось емкостью с холодной водой, Даймонд двинулся за ним. Дойдя до резервуара, Маунтджой стал обходить его, опираясь ладонями на металлические бока.

— Вот здесь, — сказал он. — Осторожно, не наступите на нее. Где‑то тут должен быть фонарик.

— Без шуток, иначе пристрелю! — бросил Даймонд.

Его глаза пока не привыкли к темноте, и он почти ничего не видел, хотя и был готов отреагировать на любое резкое движение Маунтджоя. Даймонд ощущал присутствие рядом кого‑то еще, но не смог бы объяснить, откуда у него это чувство.

— Вот, — пробормотал Маунтджой.

Вспыхнул свет, и Даймонд увидел молодую девушку, лежащую на полу в углублении между двумя лагами. Бедра и лодыжки были опутаны веревками, руки связаны за спиной, губы заклеены куском коричневой липкой ленты. Один глаз налился кровью, на лбу темнел синяк.

— Вот и все, — обратился к ней Даймонд. — Все позади.

Из главных героев драмы, разыгрывавшейся в бывшем отеле «Эмпайр», лишь Даймонду довелось принять участие в заключительном акте. Когда закончились многочисленные интервью, состоявшиеся в отделении полиции на Манверс‑стрит, Джон Маунтджой лежал лицом вниз на койке в процедурной палате местной больницы, где ему выковыривали дробь из спины и ягодиц. Инспектор Уоррилоу в сопровождении двух вооруженных сотрудников полиции присутствовал при процедуре, и пациент не сомневался, что стоит ему сделать хоть одно резкое движение, как к уже полученным им повреждениям прибавятся новые.

Саманта позволила отцу отвезти ее домой — она изнемогала от желания поесть горячей пищи, принять ванну и поспать на чистых простынях в нормальной кровати. Но, несмотря на усталость, настояла на том, что уже на следующий день вернется в свою общину, хотя и призналась, что пока больше не планирует участвовать в уличных представлениях.

Сделав официальные заявления по поводу стрельбы, Вэ Бэ и Уна Мун получили нагоняй от Кайта Халлиуэлла. После этого им сказали, что вопрос об их судебном преследовании решится позднее. Оба, впрочем, прекрасно понимали, что наказание им не грозит. Они покинули здание отделения полиции незадолго до полуночи.

В кабинете на втором этаже, где стоял большой овальный стол и висел портрет королевы, в том самом помещении, где Даймонду поручили ответственное задание, начальник полиции Эйвона и Сомерсета тепло поблагодарил его за успешное проведение операции по освобождению мисс Тотт и поимке беглого заключенного Маунтджоя.

— Я обещал это сделать — и сделал, — произнес Даймонд. — Полагаю, теперь моя очередь поблагодарить вас.

— Что?

— В свете нашей с вами договоренности.

— Ах да, — кивнул Фарр‑Джонс.

— Согласно заключенной сделке, я должен был обеспечить мирное и успешное завершение сегодняшней операции, — напомнил Даймонд.

— Верно. Правда, Маунтджой вряд ли согласился бы с эпитетом «мирное» — я имею в виду состояние его задницы, — ухмыльнулся Фарр‑Джонс.

— Но он жив, сэр.

— Еще как жив, — пробормотал начальник полиции и, видя нетерпеливое ожидание на лице Даймонда, помявшись, продолжил: — Что ж, не могу сказать, что одобряю все, что вы сделали за последние пару дней. Но я дал вам слово и готов похлопотать о вашем восстановлении на службе. Вы уверены, что хотите продолжить карьеру в полиции?

— Карьеру в уголовном розыске, сэр.

— Я поставлю этот вопрос перед руководством и дам вам соответствующую рекомендацию. Вы действовали очень храбро. Мы умеем быть благодарными.

Даймонд крепко пожал жесткую короткопалую руку Фарр‑Джонса. Начальник полиции, подчеркивая свое доброе отношение к Питеру, положил левую ладонь ему на плечо:

— Хорошо и то, что вы взяли Маунтджоя без всякой чепухи. Я имею в виду, не открывая снова дело об убийстве Бритт Стрэнд.

— А, вот вы о чем, — улыбнулся Даймонд. — Но это вовсе не чепуха.

— Что?

— Мы раскрыли это дело и нашли настоящего убийцу — инспектор Харгривз и я. Поэтому Маунтджой и сдался. Я дал ему торжественное обещание взять у убийцы Бритт Стрэнд письменное признание. А оно, как вам известно, является неоспоримым доказательством. Прежний приговор придется отменить.

Лицо Фарр‑Джонса стало наливаться кровью.

— Надеюсь, вы шутите? Этот человек снова взят под стражу. Для меня это дело закрыто — и для вас тоже, если вы не потеряли рассудок.

— Дело не в моем рассудке, сэр, а в справедливости. Вероятно, открытие данного дела нанесет ущерб моей репутации, но этого требует справедливость. В ближайшее время я возьму у убийцы признательные показания.

— Черта с два! Когда вы все успели?

— Видите ли, сэр, пока мы проводили операцию в отеле, Джули Харгривз вносила завершающие штрихи в наше повторное расследование. Она один из ваших лучших детективов.

— Это мне известно.

— Но вам неизвестно о том, что сегодня вечером Джули привезла сюда, в отделение, одного человека для допроса.

Брови Фарр‑Джонса от изумления взлетели вверх и выгнулись, словно арка Тауэр‑Бридж.

— Он сейчас внизу, в допросной, и собирается сделать заявление, содержащее важную информацию.

— Кто же он? — тихо спросил начальник полиции.

— Джейк Пинкертон.

— Певец?

— Продюсер, сэр. На сцене он больше не выступает. — Хотя Даймонд говорил совершенно спокойно, внутренне он ликовал, наслаждаясь испугом и удивлением Фарр‑Джонса. — Хотите понаблюдать за допросом? Я обещал помочь Джули. Она считает, что мое присутствие лишним не будет.

По странному стечению обстоятельств колокольня приходской церкви в Стипл‑Эштон не имела шпиля. Его уничтожила буря в 1670 году. Колокольня уцелела и до сих пор оставалась самым высоким сооружением к северу от Уэстбери‑Хилл. Церковь Святой Марии представляла собой внушительное строение. Отсутствие шпиля компенсировалось ребристыми башенками, благодаря которым здание выглядело скорее вычурным, чем лишенным какого‑то необходимого элемента. Размеры и убранство церкви были свидетельством высоких доходов, которые в Средние века получало графство Уилтшир от торговли шерстью. Пухлые каменные гаргульи, прячущиеся в нишах здания, напоминали вязаные детские игрушки.

Впрочем, сотрудники полиции, топчущиеся и потирающие руки у южного входа в церковь, ничего этого не замечали. Они напоминали участников похоронной процессии, ожидающих выноса гроба. Ежиться и приплясывать их заставлял сильный мороз, покрывший инеем церковное кладбище, и задувающий с востока резкий ветер.

Когда стрелки на желто‑голубом циферблате церковных часов показали ровно одиннадцать, из‑за угла появились Питер Даймонд и Джули Харгривз и подошли к остальным.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес Питер. — Все здесь?

Вопрос был излишним. Рядом с церковью собрались и Фарр‑Джонс, и Тотт, и Джон Уигфул, и Кайт Халлиуэлл, и даже двое инспекторов, которых по приказу начальства откомандировали в помощь инспектору Уоррилоу. Последний, ко всеобщему облегчению, рано утром отбыл восвояси, на остров Айл‑оф‑Уайт, вместе с Джоном Маунтджоем, которому наскоро заштопали его раны.

Даймонд и Джули приехали на место на час с лишним раньше остальных и не потеряли даром ни одной минуты. Серые отпечатки их обуви густо покрывали проходы между захоронениями у западной стены церкви.

— Что ж, в таком случае пойдемте за мной, — сказал Даймонд. — Это не займет много времени.

Шагая по хрустящей, покрытой инеем траве, он повел остальных к могилам, расположенным в строгом геометрическом порядке. Даймонд остановился у одной из них, в изголовье которой был установлен невысокий каменный крест. Короткая надгробная надпись гласила:

Когда Даймонд заглянул в их с Джули импровизированный кабинет, его напарница набирала на клавиатуре компьютера протоколы допросов.

— Сколько осталось? — спросил Питер.

Джули вздохнула:

— Здесь две страницы. А потом еще все, что записала я.

— Ненавижу бумажную работу. А вы?

Питер задумчиво пролистал стопку листов, которую держал в руках. Это были предложения риелторов, там перечислялись дома, выставленные на продажу в Бате и его окрестностях. Даймонд решил, что просмотрит их по дороге в Лондон.

Джули, напечатав пару фраз из протокола, произнесла:

— Хорошо что она, по крайней мере, во всем призналась.

— Через четыре года! Не поздновато ли?

— Я понимаю, она убийца. Но мне было ее жаль!

Даймонда, однако, ее слова не тронули.

— Я не заметил, чтобы она жалела Маунтджоя, который последние четыре года просидел в тюрьме.

— Но его ведь скоро освободят?

— Не знаю. Колеса правосудия крутятся медленно. Начальник полиции пообещал мне, что отправит доклад непосредственно в министерство внутренних дел.

— Кстати, я спросила у нее, что она думает по поводу Маунтджоя, — сообщила Джули. — Не смущает ли ее, что его, по сути, посадили в тюрьму из‑за нее? Прю сказала, что читала о нем в газетах. По ее мнению, он это заслужил, поскольку избивал женщин.

— Мнение Прю Шортер — не закон, Джули.

— Я не говорила, что согласна с ней, — заметила она, и ее пальцы снова запорхали по клавиатуре.

— Пожалуй, нам с вами надо выпить.

— Не хочу показаться неблагодарной, но я бы предпочла поскорее покончить с этим, — ответила Джули, указав на листы протоколов. — И к тому же у меня нет желания вас задерживать.

— Могу я хотя бы угостить вас кофе перед отъездом?

— Спасибо, не нужно.

— Приободритесь. Далеко не все новости плохие — есть и хорошие.

— Вы про то, что скоро снова вернетесь в полицию, на свою прежнюю работу?

Даймонд помахал рукой и отправился на станцию. Решил, что будет лучше, если он успеет на ближайший поезд до Лондона.