— Ничего, — сказал Мартын и захлопнул потрепанный переплет не менее потрепанной книги.

— У меня тоже, — кисло добавила я, отодвигая разноцветные тома.

Пашка промолчала. Явидь давно дремала на стопке исписанных инописью листов. Мы трое — все, что осталось от исчезнувшей в небытии стежки.

Я потерла слезящиеся глаза, двое суток в библиотеке filii de terra оставили после себя раздраженную усталость и тающие надежды. Так увлекательно мне не доводилось коротать ночь со времен студенчества.

Библиотека земли детей еще не доросла до электронной обработки и хранения информации, хотя пара компьютеров уже занимала почетные места в центре зала. Толку от технологий было мало, в электронную базу еще не внесена и десятая доля имеющихся в библиотеке книг. Мы добывали сведения, не вбивая буквы в поисковые строки, а более привычным способом — задавая вопросы и перебирая тома на деревянных полках.

Потянувшись, я встретилась с полными мольбы карими глазами. Ошибка, нас осталось четверо. Сын Веника — Марик, которого на ночь всегда отправляли в корпус, и который каждый раз возвращался, задавая глазами один и тот же вопрос. Я не ответила, но он все понял и опустил голову.

Теоретически можно было еще найти дочку баюна, но зачем? Чем нам поможет еще одно испуганное создание? И уж тем более, никому не хотелось рассказывать ребенку, что у него больше нет дома. И нет отца. Наверное, вообще, никого нет. Нечисть редко заводит большие семьи.

Во рту давно поселилась противная горечь, ее привкус с каждым днем становился все сильнее. Привкус поражения.

— Так не бывает, — старший сын Константина встал и прошелся по вытянутому залу, — неужели никто никогда не пытался их вернуть? Пусть ничего не вышло, но, — он пнул ножку стула, — ни намека на успех или неудачу. Ни одного упоминания, ничего!

— Я могу забрать книги? — спросил хранитель знаний.

— Да, — выдохнул Мартын и повернулся к стеллажам.

Мужчина поправил очки и стал аккуратно составлять тома в стопочку. Я пододвинула еще несколько, оставив лишь одну книгу в желтом кожаном переплете. Она больше напоминала дневник или журнал, который долго таскали за пазухой. Пашка предпочла не шевелиться.

Добавили мы библиотекарю работы, но он не жаловался, лишь глаза за стеклами очков иногда вспыхивали вкусным цветом малинового варенья. Я с трудом представляла, какому испытанию подвергается выдержка стяжателя[1], вынужденного хоть на время отдавать в чужие руки книжные сокровища. Но, судя по спокойствию, с которым он взирал на шумных малышей шести — семи лет, бегающих по залу и хватающих все подряд, ворий был стар и умел сдерживать инстинкты.

Дети продолжали пускать бумажные самолетики, сделанные, слава святым, не из книжных страниц. Ученики входили и выходили из библиотеки — основательного дома, сложенного из серых валунов, пользовавшихся большим спросом у дворян прошлого тысячелетия для постройки родовых замков. Мы не покидали читальный зал уже два дня, не считая коротких отлучек в столовую да в детскую к Неверу. Спала я общей сложности часа четыре, и краткие моменты забытья не приносили удовлетворения, каждый раз возвращая к глубокому снегу и к пустоте, что разверзлась на месте нашей стежки.

И оставшись без дома, мы вернулись туда, куда вели все дороги в этом мире, дороги отчаявшихся и нуждающихся в убежище. В filii de terra. И что еще удивительнее, земля детей впустила нас. Змею, отбывшую наказание в замке хозяин, и его несостоявшуюся убийцу.

Молодой целитель положил на стол несколько толстых томов.

— Должно же быть хоть что-то, — парень сел, открыл ближайший, пробежал глазами предисловие и потер переносицу.

За соседним столом хихикали девочки, по виду, первого года обучения, разглядывая что-то, несомненно, веселое в иллюстрированном анатомическом атласе. Трое мальчишек в голос спорили у стола вория. Это очень отличалось от стерильности и безмолвия человеческих библиотек. Вдоль высоких окон, забранных переливчатым, как мыльные пузыри, стеклом, стояли круглые столы. Здесь не рассаживали детей, согласно утвержденному министерством плану, не делили на выпускников и малышей, здесь не заставляли молчать, здесь не давали знания, здесь учили задавать вопросы и находить ответы в шуме, в гаме, в хаосе веселых и иногда кусающихся нелюдей и в четко выверенных движениях библиотекаря. Может, это связано со слухом нечисти, сводящим на нет любые приватные разговоры, а может, с тем, что обитатели нашей тили-мили-тряндии никогда не ходили строем и начинать не собирались.

— Достойное упорство, — пробормотала Пашка, поднимая голову, — искать дом, из которого тебя должны с позором выгнать.

— Точно, — Мартын перевернул страницу. — Вот найдем, и сразу выгонишь.

— А если нет? — спросила я.

Ответом стал судорожный вздох Марика, пацан никуда и не ушел, бродя вокруг стола с потерянным видом. И не уйдет, пока не прогоним.

— Найдем, — молодой целитель резко захлопнул книгу. — Перевернем Северные пределы, а если понадобится, и соседние. Нам бы зацепку, намек, направление, а там нас никто не остановит.

— Нас? — удивилась явидь.

— Нас, — он встретил горящий медью взгляд. — Мое обучение окончено, не вижу смысла сидеть тут до шабаша взросления и официального роспуска, — парень взялся за вторую книгу. — Я иду с вами, и это не обсуждается, — зеленые глаза вызывающе вспыхнули.

Пашка в ответ лишь зевнула и чуть напряглась. К нашему столу подошли две девочки, вернее, девушки. Минутой ранее их компания о чем-то переговаривалась у дверей и вроде уже собиралась уходить.

— Март, — позвала более худенькая с короткими черными волосами.

— Не сейчас, Лил, — Мартын даже не обернулся.

— Но, — девушка поправила волосы, — это насчет шабаша, ты в совете и надо…

— Потом, — парень сосредоточился на книге.

К счастью, спутница черноволосой, пухленькая, рыженькая, с задорными веснушками, оказалась сообразительней настойчивой подруги:

— Потом так потом, — она потянула девушку к выходу. — Пошли, Лили.

— Суров, — хмыкнула Пашка, скулы Мартына чуть порозовели.

Последующие пять часов мы провели, зарывшись в бумаги, слушая смешки и пересуды учеников, тихие шаги вория, недовольное шипение явиди, приправленное напряженным ожиданием Марка. Его два раза отсылали на занятия, и он два раза возвращался. Помощь не предлагал, но и не мешал.

Ярким светлым пятном выделялся визит Алисы. За двое суток мы виделись чаще, чем за последние три года. В какой-то момент я чувствовала на плечах ее руки и начинала улыбаться. По-дурацки, как охарактеризовала Пашка.

Быстро пересказав мне новости о разорванной блузке, невкусном рагу и приглашении на шабаш сразу от троих парней, моя Легенда зимы убежала на занятия. Улыбка не сходила с лица еще час, желтый дневник так и остался открытым на первой странице.

Стежки пропадали в нашей тили-мили-тряндии редко. Известно о семи случаях. Юково восьмое. Каждое выдергивание нити перехода неотделимо от артефакта ушедших. Вещи из запретного города, из Дивного городища. Сценарий списан под копирку: хозяин или хозяйка брали в руки пакость, притащенную кем-то к тому времени покойным, а ушедшие взимали за это плату. И плату немалую. Если обычная нечисть, схватившись за запретное, могла потерять как дырявый носок, так и голову, то с хозяев спрос особый — демоны лишались переходов.

Предсказать, какая из тысяч дорог уйдет к низшим, невозможно. Может, крестик на карте, через который непрерывным потоком идут товары, а может, глухой угол с населением в три глухих деда и говорящей козой не привязи. В долговой расписке оставлена пустой графа под сумму. Взявшись за артефакт, демон подписывал пустой чек. Ушедшие его обналичивали. Они никогда не отпускали в долг.

Первым в истории расплатился за силу артефакта предок Видящих. В алой цитадели до сих пор хранилось каменное кайло, способное по слухам, пробивать твердь земли, давая выход воде. Там, где ударял камень, рождался чистый источник. За чудо заплатили жители Йоронбурга, маленького исчезнувшего поселка на западе континента.

Примеру огневолосого последовал Прекрасный демон, тогда это еще был «он». Хозяин юга раскрутил старое рассохшееся деревянное веретено, которое может как ускорить, так и замедлить время. Село Гейтари, по версии людей, осталось погребено под тоннами грязи внезапно сошедшего селя. Но уроком это Прекрасным не послужило, и артефакт вернулся в мир, спустя столетие. Южане снова оплатили счет хозяина, ушел в небытие Ай-Тодор, населенный пункт, упраздненный в связи с убытием жителей, как написано в людских исторических хрониках. Без подробностей, куда это они так неожиданно всей толпой убыли.

Три артефакта осели на востоке. Ожерелье из ста одной деревянной бусины, глиняный чайник и кисточка из шерсти степной рыси. Что они делают до сих пор, неизвестно. Простой не покидает границ предела, не распространяется о подвигах и не хвастается спрятанными сокровищами. Ушедшие забрали Кадычкан, любовно прозванный людьми Долиной смерти. Бывший лагерь ГУЛАГ — жемчужина в короне Простого, самое громкое исчезновение Тихой эпохи. Дороговато за кисточку из драной кошки.

В Эпоху истребления исчезновение Шежама в горне междоусобных войн прошло практически незамеченным. Надеюсь, чай из старой растрескавшейся посудины того стоил. В графе «причина исчезновения» даже люди написали правду — ликвидация дорожно-транспортного сообщения. Нет дороги — нет жизни.

Бусы, которые не наденешь ни на одну женщину, появились на востоке в эпоху единения. Их силу обменяли на Алысень, нелегальный поселок, так и не нанесенный ни на одну человеческую карту.

Седые не остались в стороне. Прапрадед Кирилла напоил из чаши жизни ведьмочку, ставшую впоследствии его женой. Живая вода, в которую посудина превращала жидкость, — единственное, что могло вернуть к жизни убитого на алтаре. Воскрешающая водичка обошлась северным пределам в Погыдино, по которому, судя по записям, никто особенно не скучал.

Спустя эпоху, его потомок взял в руки часть зеркала ушедших и, не получив желаемого, расплатился за химеру. Вопреки ожиданиям, в чужих руках стекляшка не смогла убить демона, а вела себя ничем не лучше обычного ножа.

А мы остались без дома. Без нашей дороги. Без Юково.

На этом страшные истории об исчезнувших поселениях заканчивались. Совсем. Ни одна из ушедших стежек не вернулась. Никто больше не видел и не слышал об их жителях. Ведьмы, нелюди, бесы и прочие твари сгинули в одночасье. Но больше страшило другое. Ни один хозяин никогда не пытался вернуть утраченное. В свете упрямства и жадности нечисти это наводило на нехорошие мысли.

Я снова взялась за книгу в желтом переплете. Хрупкие страницы исписаны от руки синими чуть расплывшимися чернилами. Как и предполагала, это был дневник. Записи путешественника, бродившего пятьдесят лет назад по внутреннему кругу по стежкам. Подвий был бродягой, что само по себе странно, нечисть тяготеет к оседлому образу жизни. Он потратил жизнь на поиски налокотника доспехов кого-то из ушедших. Я заглянула в конец тетради. Не нашел, но побродить ему пришлось изрядно.

Лаконичные строки отправили меня на полвека назад вместе с Туром Бегущим в горы, у людей, носящих название Уральских. Он прошел немало дорог и сменил не одну дюжину стёжек ради своей неясной и недостижимой цели. И записал это.

Бумкнуло так, что вздрогнули стекла. Я подпрыгнула на месте, Пашка обросла чешуей меньше чем за секунду. Малыши замолкли, ученики постарше наоборот разразились ругательствами. Мы кинулись к окнам, не замечая, как падают стулья и шелестят страницами брошеные книги.

Снаружи был слышен лишь хохот. Четверо мальчишек лет восьми — девяти стояли на лужайке перед библиотекой, склонив друг к другу головы. На миг они замерли, а потом отпрыгнули в разные стороны так быстро, что человеческие глаза едва могли уловить смазанное движение. На траве остался лежать маленький красный цилиндрик с коротким шнуром запала. Раздалось еще одно зубодробительное «бум».

— Святые, — с облегчением выдохнула я, — думала что…

— Знаю, — откликнулась стоящая на хвосте явидь, — я тоже.

Дети засмеялись. Всего лишь петарда, обычная новогодняя пугалка, которая заставляет таких «бабушек», как я, хвататься за сердце. Демоны стучали не в пример громче, заставляя содрогаться остров детей, но в первое безумное мгновение нас с Пашкой посетило одно и то же неприятное воспоминание.

Ворий уже был на улице, и через мгновенье трое хулиганов удрали через газон, бросив на прощание еще один цилиндрик. Четвертый отчаянно старался вырвать ухо из крепких пальцев стяжателя.

Дети и в нашей тили-мили-тряндии дети, пусть их шутки заставят поседеть человеческих учителей. Думаю, скоро пробуждение с красным цилиндриком под подушкой станет для местных реальностью.

Третий глубокий пробирающий до костей хлопок уже не произвел нужного впечатления. Скрипя ножками о каменный пол, поднимались стулья, шуршали страницы, собирались раскатившиеся карандаши. Пойманный мальчишка шипел, скаля клычки, безуспешно сопротивляясь втащившему его внутрь стяжателю. Кто-то засмеялся, кто-то вздохнул, им нравился бессильный злой страх пойманного, нравилось предвкушать чужое наказание.

— Низшие, а где книги? — растерянно спросил Мартын, возвращаясь к столу. — Кто взял? — парень отодвинул стул и заглянул под стол. — Вы? — он посмотрел на вория.

Глаза хранителя зажглись, рука опустилась, и мальчишка, потирая красное ухо, шмыгнул в раскрытую дверь. Стяжателя больше не волновали шалости.

Я посмотрела на стол, стопка листов с инописью, которую сутки переводила явидь, лежала на прежнем месте. Ни желтого дневника, ни пары томов по истории пределов, что листал целитель, не было.

Тихий библиотекарь, передвигавшийся среди стеллажей неспешным шаркающим шагом, вырос рядом с нами в один удар сердца. Взмах рукой — и стол оказался отброшен в сторону. Листки с инописью взлетели в воздух белыми неуклюжими птицами.

— Мои книги, — прошипел собиратель. — Мои!

Хранитель шаг за шагом наступал на Мартына. Глаза мужчины разгорались малиновым огнем, пока стекла очков, треснув, не осыпались на пол. Пол, потолок и стены исчезли, на краткий нереальный миг библиотека стала тем, чем была на самом деле — глубокой пещерой в агатово черной скале. Смех стих.

Я поняла, кем был ворий на самом деле. Увидела за оболочкой среднего неприметного человека нелюдя, собирателя и охранника сокровищ, того, кто жил в пещере, пуская в ее нутро желающих посмотреть на блестящие камушки, дотронуться до толстых переплетов. Стяжатель. Гигантский ящер с малиновыми глазами и чешуей, на которой играли блики. Люди назвали их драконами.

Не благородные и мудрые создания, а воры, вымогатели, испытывающие болезненную страсть к предметам, не брезгующие убийством и шантажом, чтобы получить желаемое. Одна из истин обоих миров звучит так: никогда не воруй у дракона. Все. Ни вариантов, ни двояких толкований.

— Мои книги, — повторил ворий, рыча и подступая к Мартыну.

— Не пойдет, — целитель нахмурился, в глазах парня засверкала зелень. — Я все еще воспитанник, и если ускорить сердцебиение, то хранительница будет здесь…

— Остынь, Картэн, — появившаяся из воздуха Мила положила руку на плечо библиотекарю. — Остынь, он не вор.

Я мало где бывала, мало путешествовала. Ездила в детские лагеря, но не дальше границы области, маме так и не удалось выбить нам путевку в легендарный Артек. Куда еще? Дом отдыха, пара экскурсий в Москву, к бабушке на Климовские карьеры, к брату в Переславль, тогда он еще работал, не пил и был жив. К сестре на другой континент не выбралась ни разу, не успела, ушла на стежку. То время вроде бы обычное, человеческое сейчас вспоминалось с теплом. Тогда я знала, кто я.

До Вепревой пустоши добирались верхом, по нашей тили-мили-тряндии не проложены железные дороги, да и никакие другие тоже. Вагон покачивался, колеса стучали, рельсы убегали вперед, иногда встречаясь с другими, иногда расходясь в разные стороны. Транссибирская магистраль, как свидетельствовал буклет, выданный в окошке кассы вместе с билетами, и который так и не поднялась выбросить рука, уходила на восток. Северный путь, как его еще назвали (поживешь на стежке, поневоле начнешь обращать внимания на такие обозначения), проходил через Москву, Ярославль, Данилов…

Я и забыла, каким успокаивающим может быть стук колес, и каким настойчивым многоголосый гомон продавцов беляшей, шариковых ручек и кроссвордов, которые вытеснили газеты. Мне вспоминались Северный край, Советский спорт, что всегда покупали серьезные дядьки в кепках, и разворачивали сидя на жестких сиденьях электричек.

Галич, Нея, Шарья…

Почти сутки до Екатеринбурга, города в голове той, что перепрыгнула несколько десятилетий, оставшийся по-прежнему Свердловском. Я так и сказала кассирше, покупая билеты, вызвав пару смешков за спиной, и надзирательную, но, к счастью, краткую тираду женщины. В сущности, она права. Слова человека не причинили боли, за ними не последовал рык и удар, приятное разнообразие.

Мы выкупили купе, и явидь проспала всю дорогу на верхней полке, открыв глаза дважды. Первый, когда к нам заглянула проводница с парой дежурных вопросов про белье и чай. Второй, когда я, обеспокоенная ее неподвижностью, встала и подняла руку, но коснуться матраса не успела.

— Оставь, — Сказал Мартын, — Она в спячке.

— Вижу, что спит, — распахнувшиеся медные глаза, в которых не было ни грана осмысленности, закрылись.

— Я сказал в спячке, — парень поднял голову от ноутбука. — Восстанавливает силы, неизвестно с чем придется столкнуться.

Глазов, Балезино, Первоуральск…

Города сменяли друг друга за окном, как хорошо сохранившиеся фотокарточки. Чем-то неуловимо похожие друг на друга здания вокзалов. Светлые стены, часто колонны и обязательно часы, большие и круглые, которые наверняка оглушительно тикали, если бы висели в помещении.

Я пялилась на серую хмарь за окном, считая верстовые столбы, и думала. Никогда раньше никогда так далеко от дома не забиралась. Ни в прошлой жизни, не в нынешней.

— Ольга, — потряс меня за плечо молодой целитель. — Слушайте…

Я захлопала глазами, понимая, что умудрилась заснуть сидя за столом, положив голову на руки. Небо за окном уже успело расцвести блеклыми красками зари, темные верхушки елей смотрелись упирающимися в небо пиками.

— Слушайте, — у парня в руках был так и «ненайденный» желтый дневник Тура Бегущего. Библиотека земли детей закрылась на неопределенное время. Я почему-то думала, что стяжатель последует за нами, вернее, за книгой, но Пашка и Мартын только пожимали плечами, как бы говоря, вот когда последует, тогда и будем думать.

— Почему ты обращаешься ко мне на «вы»? — я потерла глаза. — Собственно, ты один так делаешь.

— Вы же мать легенды Зимы, — он говорил это, как само собой разумеющееся, — Человеческая игрушка хозяина.

— Впервые слышу, чтобы слово «игрушка» произносили без пренебрежения. Давай на «ты», вроде вырос уже.

— Мне все равно, — отмахнулся парень, — лучше слушай, — и раскрыл дневник и нараспев прочитал, — Аже роздать душу демосу и заяти в долонь налокотыню павшего, ведати алафу велицею, али Навь кликнуть.

— «Роздать душу деймосу»? — я зевнула, — Тур был заложником?

— Не уверен, прямо он об этом не говорит, только рассуждает, пока ищет свой налокотник — «налокотыню павшего» чтобы получить великую «алафу».

— Или сдохнуть, — вспомнила я слова о Нави, — И как это нам поможет?

— Пока не знаю.

— Тогда я еще посплю?

— Не стоит, через полчаса прибываем.

За его спиной с верхней полки бесшумно спрыгнула Пашка.

Сутки в поезде и два с половиной часа в нашей тили-мили-тряндии. Время штука странная. Люди — разгоняющие нашего мира, у них оно несется так, что иногда становится страшно, зато в глубине время концентрируется, сгущается как сироп, и способно вместить в один день с десяток человеческих. Так мы и отстаем, так и теряемся, когда за три года проходит три десятка и эра черно-белого телевидения сменяется цифровым, а люди начинают говорить так, словно выучили другой язык.

Екатеринбурга я толком не увидела. Это беда всех путешественников, которые чаще запоминают залы ожидания и электронные табло, чем парки и храмы.

Мудрить не стали, взяли на вокзале частника согласившегося отвезти нас в Пустошь. Вернее, в точку на карте, что Март указал высокому мужчине, водившему совсем невысокую ладу.

Города бывают разными ажурными и тяжелыми, открытыми, и похожими на лабиринт. Первый эпитет, который пришел на ум, пока я разглядывала широкие улицы и светлые здания сквозь автомобильное стекло, это — основательный. Не знаю уж почему.

— Уверен, что переход там? — спросила в пол голоса Явидь, — Откуда ты вообще знаешь?

— Прогуглил — усмехнулся Март, указывая на ноутбук, змея фыркнула, — Почти правда, — парень повернулся с переднего сиденья, — Восточное Подгорное внесено в реестр стежек, и все что рядом тоже. Парни стараются, скоро все оцифруют.

Я позволила себе легкую улыбку, безуспешно пытаясь скрыть недоверие. Да, я научилась пользоваться техникой, компьютерами и интернетом, но не научилась доверять им. Каждый раз, заглядывая в экран планшета, я ожидала, что информация исчезнет, тот очередной кусок знаний, который смогло отгрызть новое поколение нечисти.

Водитель запросил за вояж хорошую, как минимум завышенную вдвое, цену. Я на его месте, собираясь отвезти трех чудиков неизвестно куда, точно бы завысила, но потом, подумав, еще и умножила на три. А когда привезла на место и получила отрицательный ответ на вопрос об ожидании, как и он, быстренько бы уехала, оставив ненормальных мерзнуть на ветру.

Вепрева пустошь встретила нас промозглым дождем, и бурными, разжиревшими от талой воды ручьями, сходившими со склонов. Если на равнине весна уже согрела землю теплом, пробуждая деревья и мелкое зверье, то здесь в предгорьях Урала еще только сошел снег.

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались холмы, пологие склоны, поросшие лесом, начинались сразу за нашими спинами и шли до самого горизонта. И ни одного поселения. В обычном мире Вепревой пустоши не существовало.

Хотя чуть более трехсот лет назад по внешнему кругу Пустошь была вписана в церковные ведомости людей, но до строительства прихода дело не дошло. Просуществовав менее сезона по внутреннему кругу, поселение исчезло, будто бы выкошенное чумой. Так ли это на самом деле проверять не стали.

Но Пустошь все еще была там внизу, в глубине мира.

Тропа, уходившая в неглубокий заполненный туманом овраг начиналась метрах в пятидесяти от того места, где нас высадил водила. На вид обычная тропа, спускающаяся в обычный овраг и почти сразу поднимающаяся, сколько таких на просторах страны, и не сосчитать. Только есть тропы, на которые лучше не вставать, лучше повернуть назад. Вспомнив, что не выключил дома утюг, не запер дверь, не налил коту молока, что угодно лучше, чем пройти по стежке до конца.

По ногам пополз холод, в животе привычно натянулась тревожная струна ожидания. В голове поселился шепот чужих мыслей, которые так легко принять за собственные, и побежать куда глаза глядят, или еще дальше.

Я шла сразу за молодым целителем, замыкала цепочку из трех человек бесшумная явидь. На спине парня подпрыгивал черный рюкзак. На нем я и сосредоточилась. На рельефных швах, на грубой плотной ткани, на чуть поблескивающих молниях. Смотрела и не позволяла голосам приблизиться. А они говорили, уговаривали, угрожали. Но идти, видя перед собой спину Мартына, и знать, что позади неслышно скользит Пашка гораздо проще, чем в одиночку. Мои спутники крепче людей, они не дадут мне сойти со стежки и броситься в безвременье. Это знание, эта уверенность вела за собой не хуже поводка. Я знала, что пройду.

Переход остался за спиной в считаные минуты, пугающие голоса в голове затихли, дурацкие мысли развеялись, как исчезает по утру кошмар, и, оглядываясь назад, ты не понимаешь, почему хотел убежать, закричать и проснуться.

В нашей тили-мили-тряндии холодная изморось превратилась в монотонную стену дождя. Первый дом виднелся сквозь нее размытым пятном, где-то вдалеке раздавался тоскливый вой. До троих незнакомцев бредущих по стежке ее жителям не было никакого дела. Мы прошли из одного конца села в другой, не встретив ни одной живой или мертвой души. Лишь дома, наполняющиеся водой из стоков бочки, немытые стекла окон и грязь под ногами, где-то в стороне на ветру монотонно скрипела калитка. Начало даже закрадываться нехорошее предчувствие, но, как оказалось, жители никуда не ушли. Они собрались в одном месте на северной околице села.

Собрались по достойному поводу. Чуть в стороне от дороги, где заканчивалась ломаная линия домов, начинался выложенный золой и солью круг — лобное место с потемневшим от крови каменным алтарем.

Ни один не остался дома, ни один не решился переступить соляную черту. Ни один кроме палача и его жертвы. Очередной вой, от которого все внутри перевернулось, спугнул одинокую ворону, в небе захлопали черные крылья.

Жертвоприношение или казнь? Отличия были существенными. В том, что ты жертва твоей вины не было, и в идеале выбором низших надлежало гордиться. Но жизнь, как правило, далека от идеальной. На деле на алтарях ничего достойного не происходило.

Мартын растолкал нестройный ряд нелюдей и вышел к соляному кругу. Никто даже не подумал обернуться. Все как загипнотизированные смотрели на происходящее действо. Даже я, замершая за спиной целителя, не смогла оторвать глаз.

По бледной коже распластанного на камне толстого мужчины скатывались холодные капли дождя, смешиваясь с алой кровью. В его наготе не было ничего привлекательного, пухлое тело вздрагивало под ударами палача. В отличие от людских палачей прошлого и настоящего нечистый делал это с открытым лицом. И делал с удовольствием. Атам поднимался и опускался. Мужчина на алтаре еще был достаточно жив, чтобы кричать.

Я зажмурилась, но это не помогло, видение человека, которого режут на части, отпечаталось на сетчатке.

Остальные трепетали. Даже те, кто пришли со мной, с жадным любопытством вглядывались поверх голов в чернеющий круг. По лицу явиди побежали очертания чешуек. Меж губ скользнул раздвоенный язык, словно пробуя на вкус воздух, смакуя болезненный крик. Прерывисто вздохнул Мартын, его глаза вспыхнули зеленью.

Стоящая ближе всех ко мне женщина повернулась. Расширенные зрачки, вместо рта зубастая темная щель. Ноздри втянули воздух, словно хотели вобрать в себя мой запах, запах человека.

— Что он сделал? — спросила Пашка, протискиваясь меж нами, слова перемежались с шипением, двойные зрачки явиди горели медью.

— Из-за него издох устаток[3], — отрывисто бросила та, что выглядела как неопрятная баба лет сорока. — Род лихачей прерван. Орол платит по счету низших.

Орол, он же «крикун». Он не кличет смерть, как карка. Он крикун в буквальном, а не в переносном смысле. Тот, кто силой голоса заставляет сходить лавины и сели. Тот, от чьего крика рвутся барабанные перепонки, лопаются, вытекая глаза, разрываются сердца и выплескивают кровь артерии. Низшая и очень опасная нечисть. Первым же удар атама выпил из голоса орола силу, оставив ему лишь боль и отчаяние. Но он все равно не мог молчать. Никто бы не смог.

— Староста где? — спросил Мартын.

Женщина указала на мужчину в центре круга, на раздетого по пояс палача, чью кожу украшала алая роспись кровью, на того, кто, улыбаясь слизывал ее с собственных пальцев. Провожаемое десятками глаз лезвие поднялось в очередной раз. И опустилось. Толпа охнула, подаваясь вперед. Мужчина повернул атам в ране и движением от себя вспорол толстое трясущееся словно студень брюхо. Живот лопнул, как переспелый арбуз, на камень вывалились сизые потроха, над которыми в холодном воздухе заклубился пар. Орол захлебнулся криком, тело задрожало в агонии и замерло.

Тягучий миг над пустошью царила тишина, а потом нечисть встрепенулась. Кто-то что-то сказал, кто-то засмеялся, кто-то застонал.

— Не зевай, — Пашка толкнула меня в плечо, указав на идущего вдоль линии круга целителя.

Я стиснула зубы и направилась следом, глаза то и дело возвращались к влажному от крови и дождя камню, к неподвижному телу на нем. Палач переступил соляную черту, перекинулся парой слов с седоватым старичком в клетчатой рубашке, хлопнул по заду замешкавшуюся женщину. Высокий мужчина с перекатывающимися под кожей мускулами, с темными волосами, пронзительными голубыми глазами и ленивой улыбкой. На вид чуть больше сорока, из той породы мужчин, что нравятся всем женщинам без исключения. Из тех, кто обладает первыми красавицами и заставляет таких, как я кусать от зависти подушку.

— Рад видеть, — палач протянул парню руку, от улыбки на щеках обозначились ямочки, в лице появилось что-то знакомое, в чертах, в линии губ, глядя на него, мне вспоминался экран черно-белой «Радуги» и лица актеров. — Гости в Пустоши редки.

— Эээ, — молодой целитель пожал широкую ладонь, и от чего-то смешался. — Я… мы…

— Мы идем по следам Тура Бегущего подвия с севера, — оттеснила пасынка змея.

— Низшие в помощь, — улыбка осталась такой же безупречной, даже когда он посмотрел на меня.

— Вообще-то мы рассчитывали на вашу, — Пашка по-змеиному оскалилась.

— В своих странствиях, — Мартын торопливо открыл рюкзак, достал желтую тетрадь, — Он бывал и у вас, — парень зашуршал страницами, — «Стёжка на двадцать дворов».

— Ну, уже давно по боле, — мужчина поймал кинутое кем-то полотенце и стал вытирать шею, на мягкой светлой ткани оставались краснокирпичные полосы — Так что вы хотите от меня?

— Он останавливался тут на ночлег, может, вы знаете у кого? — спросила я.

— Откуда? — мужчина отбросил покрасневшую тряпку в сторону, — Я тогда еще не родился.

И в этот миг, когда улыбка палача стала нарочито сочувствующей, лежавший на камне орол шевельнулся. Вдохнул, хрипя, словно старый засорившийся пылесос, и заорал. Почти беззвучно, так же как умирающий старик на Заячьем холме.

Мое сердце заколотилось, воздух никак не хотел наполнять легкие. То, что я видела, было за гранью понимания, за гранью добра и зла. Липкие кишки елозили по земле, собирая черную золу, а он продолжал цепляться за жизнь.

Конечно, они об этом знали, потому и не торопились покидать лобное место. Сюрпризом это стало лишь для человека.

— У нас обширная программа, — то ли похвастался, то ли предостерег палач.

— Тогда не будем отвлекать, — Пашка с сожалением отвернулась от алтаря, и легонько толкнула Мартына. — До заката как раз успеем в Подгорный.

Целитель заморгал, словно пробуждаясь от сладкого сна, в котором продолжала литься кровь, и слышались стоны. Не будь с ними человека они бы остались.

Змея слышала стук моего сердца, чувствовала панику, загнанной птицей бьющуюся в голове. Она знала, как хрупко человеческое самообладание. Если сорвусь и побегу, они не смогут противиться инстинктам, они кинуться за добычей. Не исключено, что целитель и явидь присоединятся к охоте. Именно поэтому меня так долго не пускали в filii de terra. Дети контролируют себя куда хуже взрослых, а я так долго училась не быть добычей, не чувствовать себя ею.

Но иногда даже этого было мало. Как сейчас. И Пашка отступала, а закинувший на плечи рюкзак целитель следовал. Пусть с сожалением. Это было сродни оттаскиванию падальщика от свежего трупа, тяжело и бессмысленно. Но именно эта бессмысленность и происходила.

Никогда этого не забуду, потому что дружба — это не всегда бой плечом к плечу, это еще и отступление, тогда как хочется искупаться в крови.

Я вспомнила восторг, когда лезвие входило в тело бессмертника, вспомнила теплую искру жизни, перетекающую в руку из атама. Сердце сладко заныло. Отчасти я их понимала, и это пугало.

— Вы идете в Подгорный? — хорошее настроение старосты испарилась вмиг.

— Да, — парень снова раскрыл книгу, — Тур Бегущий провел ночь и там.

— Святые, — улыбка старосты превратилась в гримасу, — вы смеетесь надо мной?

Вопрос улетел в хмурое небо и остался без ответа. Рука орола стала конвульсивно подергиваться, пальцы заскребли по алтарю, словно желая поцарапать камень. Его внутренности лежали отдельно от тела, на лице не хватало части кожи, а он не умирал.

Земля и небо качнулись, но я устояла, хотя убежать захотелось сильнее, чем в переходе.

— Тогда мы можем помочь друг другу, — взгляд голубых глаз палача переместился на Пашку, теперь он был серьезен.

— В чем? — она говорила чуть насмешливо.

Я заставила себя не думать об алтаре. Не смотреть, а слушать.

— Двадцать часов назад, — стал рассказывать мужчина, — Охотник загонял последнее лихо на сотню верст вокруг. Оба спустились сюда и столкнулись с оролом, — краткий взгляд на алтарь, — Но от его крика растекся не защищенный амулетами чужак, а устаток лихого рода, шальной, необученный, его родители лишились голов еще в первую свалку с Видящим.

Целитель пожал плечами и захлопнул книгу. Таких историй в северных, да и в любых других пределах без счета. Войны вспыхивали и затихали, дети рождались, родители умирали, и не всегда в свой срок.

— Охотник ушел, — в голубых глазах старосты сверкнул гнев, — Его взяли восточники из Подгорного.

— Взяли ветра — охотника? — засомневалась я, — Тогда им никто уже не поможет.

— Человека, — припечатал палач.

Слово упало, как немой укор. Иногда такое случалось. Кто-то из людей в силу обстоятельств получал информацию о нашей тили-мили-тряндии, о ее обитателях.

У таких было три (замечательное число, не правда ли?) пути. Первый — сделать вид, что ничего не было, и жить дальше. Ему следует большинство. Второй — прийти в неистовство от открывшихся перспектив и нырнуть в омут с головой. Примерно четверо таких закладывают душу и вливаются в наш дружный коллектив. Шестеро из каждого десятка исчезают. Возможно, уходят в безвременье, а, возможно, волки что-то недоговаривают.

Есть и третий, самый трудный путь, для твердолобых и отчаянных. Из добычи превратиться в охотника. На тот короткий срок, пока везение будет на вашей стороне. Может, удастся очистить мир от лиха, орола или даже падальщика. Пока ваши благие цели не привлекут внимания тех, кто человеку не по зубам — лгунов, ведьмаков, изменившихся, нелюдей или ветров — охотников. На этом карьеру истребителя нечисти можно считать оконченной.

Это и произошло с безымянным охотником. Старосту расстраивало то, что точку поставят восточники, а не он сам.

— Может быть, вы сумеете подобраться к нему, — глядя в сторону, стал рассуждать палач, — Мои все на виду, рожи успели примелькаться, а вы чужаки.

— Может быть, — осторожно ответила явидь.

— И, может быть, вы, совершенно случайно, обозначите его местонахождение указующим амулетом, — мужчина нагнулся, подобрал обычный серый камень, такие сотнями валяются в пыли.

Темные глаза вспыхнули, перед нами стоял не обычный палач, на нас смотрел ведьмак, наделенный властью как над живой, так и не живой материей. Камень на секунду раскалился докрасна, и с едва слышным шипением остыл.

— Взамен я узнаю, у кого останавливался этот ваш Тур, и каким тропами шел.

— Узнай, — Пашка подставила ладонь, и на нее упал ставший серым и неприметным камешек. — Мы тоже по сторонам внимательно посмотрим, но если не получится, не обессудьте.

— Не обессудим, — на лицо мужчины вернулась улыбка. — Какие обиды между земляками.

Нам предложили работу. Я была единственной, кто отказался. И не потому, что считала зазорным мыть стаканы в чайной у Ахмеда или торговать мороженым с лотка, а просто не видела ни смысла, ни необходимости. Не мне бить себя в грудь и гордиться трудовым прошлым. В свое время я отдавала долг выучившему меня обществу на заводе у станка. Слава святым недолго. Но смысла в том, чем занимались Пашка с Мартыном, больше не становилось.

Мне не было ни скучно, ни тоскливо. Я легко встроилась в неторопливое течение человеческого времени. Нечисть же совершенно не представляла, куда его девать. Они, как и все, кто родился и жил на стёжках, привыкли концентрированному коктейлю событий, поступков и происшествий, а когда выдавались свободные часы, дни, недели просто не знали чем себя занять.

Проще говоря, они смертельно скучали, раздражались и все чаще скалили клыки друг на друга и на меня и даже на шарахавшихся прохожих. Конечно, и змея и целитель не раз и не два покидали стёжку, выходя в мир людей. Но чего они никогда не делали, так это не жили в нем.

К концу весны мы оказались по ту сторону Уральских гор. Не очень далеко «по ту», но все же. Остановились в Остове Кусинского района немного восточнее Злокозово. В округе этого маленького городка собрались целых три стежки, одна из которых вела в несуществующее для людей Кусово, а от него, в свою очередь, начиналась дорога на Желтую цитадель. Вопрос был в том, позволят ли нам на нее ступить?

Причина нашего безделья была более чем уважительной. Охота летних, по каким-то не зависящим ни от кого причинам, собралась в начале лета.

— Почему сейчас? — спросила я Пашку сидя в восточной чайной.

— Потому что, — отмахнулась она, — Все равно не поймешь.

— Високосный две тысячи двенадцатый так действует на неокрепшую детскую психику?

— Скажи еще вспышки на солнце, — вставил Мартын, сидя под навесом летнего кафе, явидь как раз смотрела на оное, и реплика получилась издевательской.

— Ясно, — подвела я итог, — Не для человеческого ума.

— Именно, — подтвердила змея, а целитель махнул рукой Ахмеду, прося принести счет.

Мир нечисти — это разноцветное конфетти, брошенное на карту. Это касается и пределов, и стежек, и жителей. Во владениях Седого и Видящего в процентном соотношении зимние подданные превышали летних, у Прекрасной и Простого — наоборот. Так исторически сложилось. Или, существует зависимость от силы хозяина и тех, кто живет под его властью. В реальности и те и другие существовали бок о бок и владели магией обеих стихий. Их можно сравнить с художниками, к примеру, с портретистом и пейзажистом. Оба способны нарисовать светлый лик любимой девушки, как и избушку на краю леса. Но что у кого получается лучше, объяснять не надо. С магией тоже самое. Летние тяготели к теплу, зимние к холоду, хотя технически владели обеими. Но на чуждую магию требовалось в два раза больше усилий, чем на ту, которая течет в жилах с рождения.

Были и те, к кому деление не применялось. Бесы, детей, которых никто никогда не видел. Нелюди, не интересующиеся такими тонкостями вовсе, их дети присоединялись к любой охоте, по выбору. Изменяющиеся, нашедшие простое решение, кто в какое время года созрел для первого обрастания шкурой, тот к такому лагерю и относится.

В общем, это разделение было скорее условным. С моей точки зрения, дети летних и зимних, в разное время осознавали насколько хотят пустить кровь живому существу. И пускали ее под присмотром старших.

Поэтому мы выжидали, желая не оставлять летнее сумасшествие молодых восточников за спиной. Главным образом из-за меня, из-за человека, для которого такая встреча смертельна.

Ахмед принес счет, а я все никак не могла найти карточку, чтобы расплатиться. И видя, что ни парень, ни Пашка не торопятся помогать в этом благородном деле, смуглый мужчина истолковал заминку по-своему.

— Деньга нет, да? — поинтересовался он вместо того, чтобы покрыть матом неубедительно роящегося по карманам посетителя, — Работа нужен, да? У Ахмеда работа есть. Чай есть. Деньга есть, — он белозубо улыбнулся, я вздохнула, разглядывая мелочь на ладони.

Так и получилось, что Мартын стал развозить на старом хозяйском мотороллере пиццу и суши. Окружающие не видели ничего странного в наборе блюд восточной чайной и не замечали, что итальянская пицца по вкусу напоминает шаурму.

В перерывах между заказами молодой целитель перемещался в соседскую аптеку, где изучал полки и обсуждал эффективность того или иного препарата с фармацевтом Егорычем, на деле Егором, молодым мужчиной всего пятью годами старше нашего парня.

Змея, в образе девушки встала под полосатый зонт к белоснежному боку холодильника с яркими этикетками внутри. Пашка снабжала мороженым молодое поколение Остова с улыбкой и тщательно спрятанными клыками, когтями и глазами. Мне она как-то призналась, что развлекала себя мыслями о том вывалиться ли это самое мороженое, если она прямо сейчас вскроет чью-нибудь тоненькую шейку.

Я слонялась по улицам, открыла для себя мир детективов в мягкой обложке и пила чай. Для мытья стаканов Ахмеду пришлось найти Алию, которая почти не говорила по-русски. Она, вообще, предпочитала молчать.

День шел за днем. Десяток здесь, один на стежке. В нашей тили-мили-тряндии время шло коротким путем. Здесь длинным и утомительным. Пока в один из солнечных дней мои друзья не исчезли.

Я тогда только вернулась с прогулки по местному музею бересты, куда меня занесло после осмотра памятника бездомным животным. Вдоволь налюбовавшись на поделки: фигурки медведей и мужиков с дубинами, лапти, подносы, посуду. Примерив пару расписных платков и потрогав тряпичных кукол, не очень понимая, где здесь собственно береста, я вернулась домой, решив сегодня избежать визита к Ахмеду по причине банальной лени и яркого солнца, которые требовали, как можно скорее завалиться на диван и раскрыть очередной томик с отважными домохозяйками — сыщицами.

Мы сняли маленькую двухкомнатную квартирку на той же улице, что и чайная. Не отказались бы и от большой, но тут таких попросту не было. Из окон кухни прекрасно просматривалась аптека, к которой так тяготел целитель и угол заднего двора чайной, откуда шел дым. Значит, Ахмед или его повар — официант — заместитель Муса жарил шашлык. Или делали вид, что жарили, подавая клиентам вчерашний.

Лоток с мороженым стоял на тротуаре, притягивая взгляды немногочисленных прохожих. Помню, я заметила переминавшуюся перед ним парочку детей пяти и пятнадцати лет, старшая девочка ни на минуту не выпускала руку брата. Пашки на рабочем месте не было. Иногда она перемещалась в тень чайной, особенно если не было покупателей, сейчас увидит детей и выйдет.

Но когда я минут через десять снова кинула рассеянный взгляд в окно, дети были на прежнем месте. Девочка, вытянув шею, пыталась заглянуть за деревянный забор. Пашка не спешила к покупателям. Спустя еще пару минут из чайной вышла Алия в цветастой юбке, из-под которой выглядывали не менее цветастые штаны и тапки. Женщину сопровождал размахивающий руками Муса. Не прерывая монолога, мужчина взял деньги, а она, открыв крышку холодильника покрасневшими руками, вручила по яркому брикету.

Спустя минуту, к ним присоединился Ахмед. Несколько подкрепленных жестикуляцией фраз и Муса упираясь в белый бок, покатил холодильник внутрь летнего кафе. Вроде все просто и буднично. Кроме одного, волнующего только меня вопроса — где Пашка?

Могла ли она бросить, волей случая доставшуюся, человеческую работу? Легко. По сотне причин и даже их отсутствия. Но для того, чтобы бросить меня, вернее, то, чем мы занимались, к какой цели шли, повод должен быть серьезный. Я сходу не смогла придумать ни одного. Впрочем, тогда мои мысли еще не зашли так далеко.

В квартире царил беспорядок, змея бросала вещи прямо на кровать, похоже не задумываясь о назначении шкафа. Одежду пришлось приобретать специально, как оказалось, ходить день за днем в одном и том же в мире людей считалось плохим тоном.

Я набрала номер, что-то задрожало в груде блузок, а потом разразилось стонами и ахами из фильма для взрослых. Телефон явидь оставила дома. Повинуясь импульсу, я нажала сброс и тут же набрала Мартына. Он в силу специфики работы, должен быть доступен, мало ли кто в городе свихнулся настолько, чтобы заказать суши со вкусом плова в восточной чайной. Гудок сменялся гудком, пока вежливый голос девушки не попросил меня оставить сообщение или перезвонить позже.

Я прошлась из комнаты в комнату, из коридора на кухню. Больно кольнули воспоминания о том, как из мира людей исчезли Кирилл и Алиса. Кольнули и отступили. Что собственно случилось? Ничего. Ушли люди, или нелюди, по своим делам, такое бывает сплошь и рядом. Ну, бросили работу, бывает.

Спросить в чайной? Я подошла к двери, остановилась и, развернувшись, вернулась в комнату. Просто так, без причины. Или она была спрятана очень глубоко, и отказывалась выходить на свет.

Номер целителя я набирала несколько раз, и каждый во мне поднималась надежда, что сейчас он возьмет трубку. Не взял.

Надо признать, что оба: и целитель и явидь, могли бросить человека. Глупо было рассчитывать на «особое отношение», хотя именно на него я и рассчитывала. Бросить меня, но не Юково. Цель была важнее, чем задерживающий их балласт в виде человека. Они бы просто пошли дальше.

Только в этом случае, я не понимала, почему бы Мартыну не ответить на звонок? Нечисть не страдает угрызениями совести и не бегает, пряча глаза, от тех, кому откусила палец. Игнорировать и не придавать значения еще куда ни шло. А уж жизнерадостно бросить в трубку «привет» и насладиться растерянной беспомощностью и кучей обиженных вопросов, сами Святые велели.

Я отложила аппарат, понимая, что это бесполезно, пусть пальцы сами тянулись к кнопке повтора.

Была еще одна возможность, в которой от них ничего не зависело. Например, Седой отдал приказ прямо противоположный, озвученному темной ночью на склоне Сосновой. Неважно, что было, неважно по какой причине, важно, что ослушаться они не могли.

Я прошла в соседнюю комнату. В отличие от кровати явиди и моего дивана, софа Мартына была застелена покрывалом, доставшимся нам в пользование вместе с квартирой. Смена одежды на стуле, под ним на полу рюкзак. Я подцепила черную матерчатую лямку, вытащила его, закинула на кровать и потянула за язычок молнии. Дневник Тура Бегущего лежал сверху.

Пора перестать ходить кругами, а признать, они могли уйти и бросить меня по множеству причин. Все. Точка. Я ничего не могла с этим поделать. Кое-кто удивился бы, почему они не сделали этого раньше.

Но перед глазами лежало доказательство обратного. Несколько скрепленных меж собой колец и часть сустава, высушенного вместе с мышцами, сухожилиями и еще Святые знают с чем. Они бросили бы человека, но не артефакт с объявленной стоимостью. Особенно после слов Кирилла, где бы он хотел его видеть, и с чьим родом покончить. Подарок Простому демону все еще лежал в рюкзаке молодого целителя.

На улице уже успело стемнеть. Ахмед ушел, Муса закрыл чайную, за ним молчаливой тенью выскользнула Алия. В таких городках, как Остов не было круглосуточных кафешек или клубов. За исключением «разливайки» за автобусной станцией, да и там после захода солнца продажи шли через форточку, прямоугольное окошко во входной двери. Егорыч, работавший пять дней в неделю, три часа как ушел вверх по улице весело насвистывая. Фонари погасли.

Свет в комнате я не зажигала, продолжая наблюдать за темной чайной и аптекой. Продолжая думать. Вспоминать, как Ахмед подмигивал, каждой встречной женщине, сыпал многословными комплиментами и подливал коньяк. Исключение составляли трое: я, Алия и Пашка. Ладно мы с Алией, а молодая и красивая Пашка? Она просто обязана была попасть в радар хозяина чайной. Но южанин сторонился своей симпатичной мороженщицы.

Какая только глупость не лезет в голову за полночь, начинаешь искать черную кошку в черной комнате. Я потерла лоб. Змея могла при первых же поползновениях легонько заехать мужчине в бок, и все вопросы отпали бы сами собой. Мусу же, когда он ухватил ее за пятую точку, задела плечиком так, что он раскатал по полу целое блюдо шашлыка. Ахмед тогда ругался, вся улица слушала, назвал Пашку: «не женщин, а гадюк, да».

Я перевела взгляд на темные окна аптеки. Егорыч, ее единственный и бессменный работник спокойно пускал за прилавок парня с длинными волосами, пусть и представившегося студентом — медиком, но никак этого не подтвердившего. Разве может человек с улицы иметь доступ к препаратам, отпускаемым «строго по рецептам»?

Святые, в книгах, скопившихся возле изголовья дивана, у героинь все так ловко получалось. И одновременно абсурдно, заставляя читателя смеяться или недоверчиво качать головой. Я же не видела перед собой ничего кроме мрака и зарождающейся полоски зари за домами. Наступал новый день кисельного времени внешнего круга.

Ни Пашка, ни Мартын не вернулись. Артефакт переместился обратно в рюкзак. Не зная, что это даже самый непривередливый грабитель вряд ли покуситься на такую гадость.

В восемь утра Егорыч не открыл аптеку. Какой-то ранний посетитель дернулся в дверь, удивился и пошел дальше. Спустя два часа явился Муса и распахнул ворота чайной. Алия в темном платке тенью проскользнула в кафе десятью минутами позже.

Мне предстоял разговор с обоими, нужно убедить их в его необходимости, и добиться искренности. Способ на ум пришел только один, банальный и очевидный. Я почувствовала острую тоску по клинкам. Как говорят, добрым словом и пистолетом можно добиться больше, чем просто добрым словом. Сжала руки в кулаки, кончики пальцев закололо, словно после сна в неудобном положении. Я вспомнила тяжесть серебра в ладони. На некоторых людей один вид оружия действует лучше всяких уговоров. Я вспомнила, что на кухне имеется неплохой набор ножей для хлеба.

За спиной что-то шевельнулось, уловив краем глаза движение, я развернулась. Не скажу, что готовая к любой опасности, скорее готовая заорать и поднять на уши квартал. Но там никого не было. Лишь у стены, чуть потеснив табуретку с облетевшей краской, стоял коричневый туалетный столик с белым орнаментом. «Следующая» вещь Нинеи. Вернее, уже моя. Покалывание в пальцах унялось. Артефакт наконец-то догнал хозяйку.

Не до конца доверяя глазам, я подошла ближе и подняла широкую крышку. Бледное лицо с запавшими после бессонной ночи глазами смотрело на меня и абсолютно целого зеркала. Словно не было бессмертника Ивана ткнувшего меня в него головой. Пальцы легли на медное кольцо и потянули. Правый ящик легко выдвинулся. В нем по-прежнему тускло поблескивало серебро. Нож и стилет. Пара со светлыми навершиями, подаренная и помеченная Пашкой. С ними соседствовало, словно вышедшее из очередного кошмара, малахитовое жало Раады.

— Кирилл, — прошептала я с горечью и восхищением. Вряд ли кто другой отдал распоряжение заменить зеркало и положить атам в ящик.

Вытащив серебро, я позволила себе пару простых перехватов, вспоминая уроки Николая Юрьевича. Губы сами раздвинулись в улыбке.

Из глубины зеркала на меня смотрела женщина без возраста. Не красивая, но и не уродина, с хищной кривой улыбкой, прищуренными холодными глазами. В ее руках готовые колоть и резать шевельнулись острые лезвия.

Я отпрянула. Что со мной? Иду разговаривать с людьми и не мыслю беседы без оружия, без насилия? Мало того, почти предвкушаю его.

Клинки легли обратно во тьму.

— Нет, — сказала я той, что отражалась в зеркале, — Ты изменишься. Но не так, — и сожалением закрыла ящик. Потом снова открыла.

Планируешь, планируешь, а жизнь берет и делает поворот до того резкий, что у тебя долго кружится голова. Я оглянулась раз пятый, наверное.

— Она не придет, — сказал шагающий рядом Мартын.

Я это знала, но все еще не могла поверить. В Желтую цитадель Пашка не пошла. Это было настолько неожиданно и неправдоподобно, что я все продолжала оглядываться в надежде, что вот сейчас из-за поворота покажется гибкая фигурка в черной чешуе. Но она не показывалась.

— Ей тяжелее, чем нам, — целитель смотрел только вперед, дорога изогнутой желтоватой лентой уходила за горизонт.

— Знаю. Она нелюдь, — я сняла не отстиравшуюся от крови рубашку, оставшись в майке: солнце источающим жар диском висело над головой, в нашей тили-мили-тряндии наступил пик короткого жаркого лета. — И она боится.

— Дело не только в страхе, — парень поправил лямки рюкзака. — я тоже боюсь, но ей труднее. Ты родилась человеком, я тоже, во всяком случае, внешне, с двумя ногами, руками и кожей. Она же вылупилась из яйца, с хвостом, черной чешуей и ядом в полых зубах. Тебя не испугает превращение, скажем, в черта, хотя бы гипотетическое?

— Оно меня каждый день пугает, — я вспомнила, сколько раз мне предлагали сходить к вестнику и сколько раз я отказывалась.

— То-то и оно, — молодой целитель скупо улыбнулся. — а она ненавидит бояться.

Мы шли, из-под ног взлетала желтоватая пыль. Сухая потрескавшаяся дорога скорее походила на глиняную, нежели песчаную, но Пашку такие тонкости не интересовали.

Стоило вынырнуть из перехода под Остовом, как она, скинув человеческий облик и туго свив в кольцо хвост, отпрыгнула в сторону. Мы не были к этому готовы. Она не была. Дорога на Желтую цитадель была полностью песчаной. Вряд ли этому стоило удивляться. Если Простому не понравятся пришедшие по ней гости, он продемонстрирует, насколько иссушающими бывают пески. Настоящие пески.

Не помогло ничего: ни уговоры, ни угрозы, ни взятое на раздумье время. Пашка металась, хвост стучал по земле. Мартын сидел на рюкзаке, задумчиво разглядывая железные кольца доспеха.

— Не могу представить, кто его носил, — невпопад произнес он, посматривая на ползающую туда-сюда змею.

— Что, так и тянет примерить? — огрызнулась она.

Целитель по-мальчишески улыбнулся и спокойно просунул в доспех руку, оставив широкое железное кольцо болтаться на предплечье.

— В бою как зарядишь таким с локтя в голову, — его пальцы пробежались по гребню уплотнения, — судьба враз изменится.

— Точно. С живой на мертвую, — явидь остановилась и посмотрела на пасынка. — Ладно у нее, — кивок в мою сторону, — башка варит с перебоями, но ты… Ты пойдешь по этому? — она указала на грунтовку. — Глупость стала заразной? Или у тебя летнее обострение, зимний?

— Мы ведь ради этого сюда и шли, — он тоже посмотрел на дорогу.

— Хозяину Желтой цитадели вовсе не обязательно применять магию, чтобы нас убить, — вставила я. — Если он захочет, мы трупы. Так что не вижу повода для паники.

— Сказала та, которой пески нестрашны, — сыронизировала Пашка и отвернулась. — У меня есть для чего жить. Невер ждет мать, а потому вариант с возвращением сил этой гадостью, — под взглядом медных глаз парень снял железку с руки. — не для меня. Понятно?

— Понятно, — в этой части я была полностью с ней согласна. — Что предлагаешь?

— Вернуться в Остров, поговорить с Ависом, искать другой путь. Должна быть еще дорога.

— Лови, — парень достал из кармана телефон и кинул змее, — поговорить с травителем можно и отсюда. Но ведь ты догадываешься, что он тебе скажет, — чешуйчатая лапа сжала пластиковый корпус. — Будь я демоном, к моему дому не вело бы иных дорог, кроме тех, что подчиняются мне.

— Да иди ты, умник, — она швырнула телефон обратно.

— Это приказ Седого, не забыла? — прибегла я к последнему аргументу. — Надо идти.

— Хозяин не приказывал сдохнуть в песках, — она повела плечами, а я в который раз позавидовала изворотливости сознания нечисти: Кирилл не говорил о магии Простого, и приказа жертвовать собой так далеко от цели действительно отдано не было. — Я не отказываюсь выполнять приказ, лишь ищу другой путь. И кто сказал, что он не окажется короче вашего.

Змея отступила к переходу, становясь миниатюрной темноволосой девушкой.

— А если не найдешь? — прошептала я, отказываясь поверить в то, что происходило, в ее уход.

— Отработаю с десяток обедов и вернусь к сыну.

— Что сказать отцу? — Мартын поднялся.

— Ничего. Ты его не увидишь, — явидь выдохнула и нырнула в переход.

Такие вещи всегда встречаются неожиданно. И в них очень трудно поверить. Я настолько привыкла к своей надзирающей, к подруге, или что там нечисть вкладывает в это понятие, что не сразу поверила в ее уход. Это как вывалиться из теплого дома в лютый мороз и едва не захлебнуться ледяным воздухом. Дышать можно, но так и тянет назад в тепло. Настал момент, когда жизнь потребовала от нее слишком много, и змея отступила, чувство самосохранения не позволило ей поступить иначе.

Мы шли по желтой дороге уже два часа. Разговор не клеился. Без Пашки я не знала, как вести себя с Мартыном, словно она была тем, что объединяло молодого целителя и немолодую женщину.

Пейзаж, состоящий из густой травы, кустарника, разбросанных по сторонам чахлых рощиц, не менялся. Солнце стояло над головой, пыль покрывала желтым налетом ботинки. Было жарко и отчего-то тревожно.

До Желтой цитадели своим ходом полтора дня, а если засчитывать ночлег и другие остановки, так необходимые слабому человеку, то все два. Дорога была достаточно широкой, и нам советовали не стирать зря ноги, а взять или украсть машину. Именно поэтому мы ее и не взяли. Я и своим-то поостереглась верить, а уж чужим и подавно.

Кто бы мог подумать, что однажды я начну делить нечисть на свою и чужую.

Остов мы покинули поздним утром и шли, пока день не перевалил во вторую половину. Тени удлинились, стелясь по желтоватой дороге, но до наступления темноты оставалось еще несколько часов.

Я устала, но проигнорировала вопросительный взгляд Мартына, способного снять любую усталость. Магия, как соль: щепотка придает жизни вкус, а ложка отравляет, оседая на костях, суставах, органах. А мою жизнь уже достаточно приправили.

Вдоль шедшей под уклон дороги стали попадаться чахлые кустики, через час сменившиеся подлеском, а затем густой рощей стволов-великанов в основном лип. Но попадались клены и березы. Грязно-желтая грунтовка неожиданно изогнулась почти под прямым углом. И когда мы снова вышли на открытое пространство, я поняла, что путь окончен.

За поворотом дорога плавно перешла в знакомую до малейших мелочей улочку, с рядами домиков вдоль, редкими деревьями и полным отсутствием заборов. Я ускорила шаг, а потом побежала. Первый поворот направо, первый дом, второй, третий, четвертый. Даже от теней я так не бегала. Спортивная сумка хлопала по боку, и я сбросила ее в пыль, как ненужную. Быстрее мы бежим не от чего-то, а к чему-то. Если цель важна, то тебя не догонит ни одна гарха.

Я с разбегу взлетела на крыльцо, дернула дверь и вбежала в дом.

— Марья Николаевна! — голос предательски сорвался.

Четвертый дом по первой улице Юкова был моим. Моя дверь, мое окно, мой стол, моя плита, лестница из темного дерева, кладовка, превращенная во вторую спальню, низкая кровать с вышитым покрывалом. Из моей комнаты исчезли картинки лазоревого, сливающегося с морем неба. Не было шкатулки с украшениями, не было вазочки с печеньем у изголовья, не было иконы. Ничего не было — ни одной личной вещи, придававшей дому неповторимый и жилой облик. Исчезли мелочи, выдававшие принадлежность, как личная роспись, то, что принадлежит лишь тебе. Остались стены, окна, пол, потолок, уже не новая мебель. И все. Дом напоминал выскобленную скорлупу.

Я распахнула дверь в подвал, лестница, начинавшаяся за порогом, уходила в темноту, раньше уютную, теперь же тревожно-безликую. Щелкнул выключатель, лампочка осталась равнодушна к моим усилиям, электричества не было. Я стал быстро спускаться, там, внизу я знала каждый поворот, каждую доску или кирпич в стене. Знала раньше. Теперь это был обычный подпол, если не считать излишеством семигранную форму. Тусклый свет экрана телефона прошелся по голым стенам. Ни полок с книгами, ни мягких подушек на диване, ни ставшего частью меня знака на стене.

От страха похолодел затылок, по коже маршировала болезненная шеренга мурашек.

Я развернулась и взбежала вверх по ступеням. В гостиной ничего не изменилось, лишь от входа вела цепочка моих же собственных следов. Я присела и провела пальцами по темным доскам пола. Нет, не пыль. Песок, вездесущий песок востока.

— Ефим, — закричала я, — Ефим!

— Бесполезно, — раздался хриплый голос, и бешено-колотящееся сердце провалилось в живот.

В дверях стояла знакомая сутулая фигура. Веник оперся рукой о косяк и спросил:

— Что случилось? — черная пиратская повязка была покрыта тем же желтоватым налетом, что и пол. Падальщик встряхнулся, запустил пятерню в голову, с русых волос посыпался песок.

— Не знаю.

Ноги сами понесли вперед, и я с разбегу налетела на мужчину, утыкаясь лицом ему в грудь. В этом объятии было мало сексуального, что бы там не думала Пашка. Я просто рада была его видеть. Раз жив один, значит, могли уцелеть и остальные. Гробокопатель напрягся отстраняясь.

— Похоже, что-то действительно поганое, — мужчина отвернулся.

Улица была пуста, целитель за мной не побежал.

— Что ты помнишь? — спросила я, выходя в сгущающиеся сумерки.

— Мало чего. Все перепутано, — гробокопатель потер висок, — гархи, источник, хозяин, ммм… драка, мертвая, нетекущая кровь… или это было раньше? — он выглядел растерянно, словно человек, проснувшийся в незнакомом месте: ему нужна пара-тройка секунд, чтобы прийти в себя, вспомнить, где он и как сюда попал.

— Мы дома?

— Да, если не обращать внимания на то, что Юково как-то переместилось на восток под крылышко к Простому.

Веник спрыгнул с моего крыльца, в два счета оказался на своем и толкнул дверь. Та не шелохнулась. Падальщик зарычал, отступил на пять шагов и ударил с разбега. Я ждала треска и вывернутых петель, но результат был тем же. Вернее, его отсутствие, разве что гробокопатель схватился за плечо и выпустил воздух сквозь сжатые зубы.

— Что, к низшим, здесь происходит? — спросил он. — Где все?

— Я здесь, похоже, не дольше твоего, — я остановилась, — и знаю не больше. Как ты здесь очутился?

— В смысле?

— В смысле, я пришла вон по той дороге. А ты?

— Я здесь живу. Если ты спятила за компанию с остальными, это не мои трудности.

— То есть сегодня ты встал с кровати, вышел из этой двери… — я наклонилась к брошенной на обочину сумке и потянула за лямку, — и во сколько это было? Утром? В обед? Час назад?

— Черт его знает, — гробокопатель потер висок, — все мутно, словно после жбана пива в бытность человеком. Четок только твой голос, как ты зовешь хранителя.

— Ты сказал, это бесполезно.

— Сказал. Не знаешь почему?

— Нет. А ты? — я перекинула ремень через плечо.

— Тоже, но я до сих пор уверен, что это бесполезно, — мужчина замолчал, настороженно поворачивая голову.

Я знала этот жест, видела не раз. Нечисть услышала что-то недоступное человеческому уху.

— Кто-то кричит, — гробокопатель вышел на дорогу, взгляд единственного темного глаза был устремлен в центр стежки, — зовет отца.

— Целитель, — проговорила я и побежала к центральной улице, чертова сумка снова стукала по бедру.

Когда мы вышли из-за поворота, он увидел то же, что и я. Когда побежала, Мартын меня не остановил. У парня свой путь и свое место, куда он хотел попасть больше всего на свете и судя по всему попал. Там, куда смотрел падальщик, жил черный целитель Константин, по совместительству отец Мартына.

Серый кирпичный дом с плоской крышей, покрытой листовым железом, был таким же пыльным и пустым, как и мой. И как у моего, его дверь была распахнута настежь.

— Отец, хватит, — голос парня сорвался.

На пороге просторной спальни, скорее, знакомой мне по одному видению, чем виденной воочию, валялся черный рюкзак.

— Ты. Снова. Сбежал. Из filii de terra, — холодный голос ронял каждое слово, словно каменное, — гаденыш.

— Отец, какого низшего…

Перед глазами предстала дивная картина, на которой отец ласково прижимал сына к стене за шею.

— Я не сбегал. Я выучился. Все. И прошу, давай я это прозвище младшему передам. Ему оно подходит больше меня, — Мартын предпринял попытку освободиться. — Не веришь, спроси ее.

— Привет, — поздоровалась я, Константин знакомым жестом потер висок. — Дайте угадаю: все, как в тумане, и события чередуются в голове, как карты в колоде, а состояние напоминает похмелье?

— Продолжай, — целитель отвернулся от сына, опустил руку.

— В себя пришли, проснулись, очнулись, называйте, как хотите, от голоса сына, так?

— Примерно, — ответил Мартын, потирая шею, — я в сердцах низших помянул, тут меня и встретили.

— Меня тоже, — согласилась я, — только не так горячо.

— Дом справа чей? — спросил Веник, неслышно появляясь в дверях.

— Падаль, — процедил Константин вместо приветствия.

— Падаль, падаль, — не стал возражать гробокопатель. — Так чей?

— Викарии, — Константин оглядел классический черный костюм, в который по насмешке ушедших оказался одет, — ведьмочки, что камушки заговаривает, — Константин скинул пиджак и стал закатывать рукава белой рубашки. — Пашка к ней за побрякушками бегала.

— Но самой ее здесь нет? — уточнил Веник.

— Фиг знает, — ответил за него сын.

— Он-то знает, — падальщик задумался, — слева дом заперт, как и мой, справа — открыт.

— Это важно? — спросил черный целитель.

— Может, и нет, — Веник пожал плечами, — но лучше это выяснить. Предлагаю осмотреть стёжку, возможно, есть еще «неразбуженные» выжившие.

Черный целитель ничего не ответил, ожег взглядом гробокопателя, тот сразу сделал шаг в сторону и вышел на улицу.

Если нарисовать план Юкова на бумаге, то он будет походить на двусторонний гребень или телевизионную антенну. Середина — стежка, или улица Центральная, которую с юга на север пересекают двенадцать прямых, словно по линейке, улиц: Январская, на которой живу я, Февральская, Мартовская, Апрельская, где стоял дом черного целителя, Майская…

До того как село солнце, мы успели осмотреть почти все дома, некоторые только снаружи, некоторые изнутри, таких было чуть больше двух десятков, в том числе и уютный домик ведьмака. Электричества не было нигде. Черный целитель остался стоять около своего дома, вглядываясь в темный лес, и только святые знают, что там видел. Он не отвечал на вопросы и игнорировал все живое, лишь раз послав нас с его сыном в далекие и не очень края. И ни разу не спросил, где змея и его младший сын. Наверное, к лучшему.

Я ходила от дома к дому, смотрела на знакомые и незнакомые дома, двери, окна и очень хотела убежать из того места, куда еще так недавно стремилась. Моей была правая сторона улицы, гробокопатель тенью скользил по левой, Мартын двигался с другой стороны Центральной. Если дверь открывалась, ее стопорили куском кирпича, камнем или сломанной доской, что валялась возле крыльца. Святые знают зачем, но я уже давно усвоила простую истину, никакая информация в нашей тили-мили-тряндии не бывает лишней.

Мы заканчивали осмотр домов по Декабрьской на северо-восточной окраине села, когда на глаза попалась какая-то странность, но потребовалось время, чтобы понять, какая именно. Все дома на моей стороне оказались закрыты, как и на предыдущей улице, включая треугольный дом Антона Зибина. Но было здесь и нечто другое. Для того чтобы понять причину беспокойства, пришлось отойти и взглянуть на ровный ряд построек со стороны.

За спиной раздавалась ругань падальщика, когда очередная дверь не пожелала сдаваться.

— Посмотри, — позвала я, указывая на дома, — Мне кажется, или они вправду все одинаковые?

— Вправду, — ответил гробокопатель.

Последние пять домов смотрели на нас совершенно одинаковыми непримечательными фасадами. Облупившаяся зеленая краска на дощатых стенах слишком уж одинаково облупившаяся, словно под копирку. Грязные припорошенные песком стекла, песчинка к песчинке.

— И все закрыты, — сочла нужным добавить я.

— Эти тоже.

Мы повернулись, но те, что стояли, за спиной были разными по цвету и по постройке.

— Эй! — раздался крик с другой стороны Центральной, там осматривал дома Мартын, — эй! — снова раздался голос парня.

В нем не было паники, он кого-то звал, и этот кто-то, явно, не его отец, тот на «эй» не откликается.

Гробокопатель скользнул между домов на параллельную улочку, мгновенно скрываясь от глаз. Я побежала, не скрываясь, порой, быть нечистью немного утомительно.

Дверь в дом нашего сказочника была открыта настежь. Гостеприимный хозяин был прибит к ее полотну чем-то похожим на гигантские сосульки.

— Эй! — третий раз позвал молодой целитель, выдергивая прозрачный кол из груди сказочника.

Баюн вздрогнул, раскрыл черные глаза и захрипел. Мартын ухватился за второй и вытащил. По майке Ленника расползались черные пятна, и раненый сполз на доски крыльца.

— Ушедшие, — парень склонился над мужчиной, призывая магию, глаза зажглись и тут же погасли, Мартын, не оборачиваясь, крикнул, — Найдите отца! Скорее!

— Зачем? — не поняла я.

— Затем. Я его не вытяну. Не могу. Не получается. Не знаю почему. Еще вопросы? — он отвечал быстрее, чем я успевала спрашивать. — Бегом!

Вода начала капать на вторую ночь. Сперва, медленно и даже как-то неохотно.

Плинк-плинк.

Долгий растянутый миг тишины, и снова это мягонькое плинк-плинк.

Капающая вода — неотъемлемый штрих любой уважающей себя темницы. Светло-желтые песчаные стены, камера два на три метра, ни окон, ни дверей, лишь камень и тусклый круг света керосиновой лампы.

Если внутренние часы не врали, ее меняли на новую где-то раз в сутки. Именно тогда на монолитной с виду стене появлялась дверь. Ее контур проступал на песчанике жирными штрихами угольного карандаша, как рисунок на шершавой бумаге. Несмазанные петли скрипели сухим песком. В камеру ступал высокий широкоплечий мужчина с нереально синими глазами, скорее молодой, чем старый. Он ставил на пол миску, обычно с кашей, пластиковую бутылку с водой, менял прогоревшую керосинку и уходил.

Видят святые, я пыталась быть дружелюбной, пыталась плакать, уговаривать и угрожать, особенно в самый первый раз, когда была уверена, что замурована в каменном мешке навсегда. Тогда я еще не знала, насколько это бесполезно. Пройдет еще неделя, прежде чем со мной заговорят.

Плинк-плинк.

На третью перемену блюд и ламп это ударяющее по вискам «плинк» вызывало нервный тик, от желания завернуть протекающий кран чесались руки. Я понимала, что на самом деле злюсь не на то и не на тех. Но злость была предпочтительнее страха и бессилия. Да, мы попали в Желтую цитадель, но радоваться достигнутой цели не получалось.

Плинк-плинк.

К исходу четвертой ночи, а может, и не ночи, звук капающей воды стал быстрее, интервалы между каплями меньше, а сам перестук привычнее.

Несколько раз я пыталась вызвать столик Нинеи, не задумываясь, как буду объяснять тюремщику присутствие в камере столь экзотической детали интерьера. Но стало только хуже: если в песчаной иллюзии я еще ощущала зуд в ладонях, пусть и бесполезный, но здесь не было даже этого. Что-то не пускало следующую вещь ко мне.

А может, артефакт решил найти себе более достойную хозяйку? Три раза «ха-ха». Если вещь выбрала себе хозяина, это навсегда. Пока не умру, она моя. Правда, думаю, ждать осталось не так уж и долго.

Плинк-плинк.

Кровати в обычном понимании в камере не было. Если не считать за таковую длинный, во всю камеру ящик с песком, высотой мне по бедро. Я долго рассматривала странную противопожарную конструкцию, а потом улеглась сверху. Всяко лучше, чем на полу. Камера была сухой и теплой, после бессонной ночи в иллюзии я отключилась на несколько часов и пропустила первый приход тюремщика.

Плинк-плинк.

На пятый день я обшарила всю камеру, но источника воды не нашла. Звук сделался еще отчетливей.

Плинк-плинк-плинк — плинк.

А шестой ночью рухнула стена. Во всяком случае, я думала, что была ночь и легла спать. Та самая стена, вдоль которой стоял ящик. Меня бы завалило песком, но за миг до обвала я открыла глаза, потому как быстрое, но еще раздельное «плинк-плинк» слилось в сплошное бесконечное «ппплииииинннккк». Теплый плещущийся звук вытолкнул из бурного сна, где я бродила по комнатам без окон, без дверей и звала то Веника, то Пашку, а один раз даже Кирилла. Настойчивый звук ворвался в сон и развеял его самым прозаическим образом. Очень захотелось увидеть ведро, стоящее в углу камеры, и, возможно, что-то добавить к его содержимому. Это спало мне жизнь.

Когда тонна песка обрушилась на кровать, я уже вставала, а потому успела отскочить к противоположной стене, к той, где раз в сутки появлялась дверь. Ящик с песком погребло в долю секунды, желтая взвесь поднялась в воздух, окрашивая все в цвет пыли. Совру, если скажу, что было не страшно. Я прижалась спиной к светлому камню и смотрела, как течет песок, заполняя камеру. Словно меня заперли не в темнице, а в песочных часах.

Теперь я понимала, чем отличаются пески Простого от их подделки. Это как сравнивать поселковый пруд с океаном, утонуть можно и в том, и в другом, но какая разница в масштабе, в мощи, в силе.

Как появилась дверь, я не видела. Меня без слов схватили за шиворот и выдернули из полузасыпанного каменного мешка. И переселили в другой, ничем от предыдущего не отличающегося. Все, что я увидела во время переезда, это часть закругляющегося коридора, стены из песчаника и железные крюки, вбитые в камень на уровне глаз, на которых висели керосинки. Свет был неровный, дрожащий и какой-то тусклый, из людей — двоих мужчин, синеглазого тюремщика и незнакомца, высокого и массивного. На меня второй не посмотрел ни разу. Он запомнился частями: грубоватые черты лица, короткая аккуратная бородка, ежик волос, светлая кожа и часы на вычурном блестящем браслете.

Прежде чем дверь новой камеры исчезла из интерьера, я успела услышать, как один из мужчин сказал другому:

— Перекрытия двух этажей рухнули.

И снова осталась одна.

«Плинк-плинк», — приветливо отозвалась вода из-за стены.

В этой камере я провела две перемены ламп, и история повторилась. Журчание воды и поток песка. После этого был еще третий каменный мешок, который постигла та же судьба. Меня не обвиняли, не кричали, не ругали — со мной вообще не разговаривали. Потом, судя по всему, камеры закончились или оказались заняты постояльцами, но привычный распорядок изменился.

Меня перевели этажом выше, где комнаты были не в пример лучше. Там стояла кровать и даже с бельем, пусть несвежим и серого цвета. Стул, низкий столик с кувшином и тазом, где я с наслаждением умылась. Окон дизайном предусмотрено не было.

«Плинк-плинк», — веселились капли.

Комната не пережила и первой ночевки. Увы. Спальню, где наверняка спали тюремщики, сменила каморка для прислуги.

Плинк-плинк.

Эта не продержалась и нескольких часов.

Терпение кого бы то ни было закончилось. Пришел целитель. Он не представился, но человек, задумчиво рассматривающий содержимое ночного горшка, о да, оцинкованные ведра остались этажом ниже, не мог быть никем иным. Из руки выкачали пробирку крови. К слову, в процессе меня держали двое, а я верещала, как недорезанный поросенок, не от страха или боли, а больше назло. Целитель Простого ухмылялся, хотя мог одним движением руки превратить меня в послушную овечку, но предпочел этого не делать.

— Отпустите! Хватит! Да что вам надо, скажите же, наконец! Пошли вы все! Аааа!

Чтобы я ни говорила, чем ни грозила, чтобы ни обещала все было бесполезно. Они словно не видели меня. И не слышали. Равнодушие иногда пугает больше назначенной к сроку казни. Даже в Юково со мной никогда не обращались, как вещью, сразу повысив в статусе до главного блюда.

С домашними животными обращаются лучше: на них смотрят, даже если потом награждают пинками. А эти меня не видели, не слышали. Я была неодушевленным предметом, возможно, люстрой, чтобы включить, достаточно нажать кнопку на стене, и совсем необязательно задирать голову к потолку.

Кстати о люстрах, их здесь не было ни одной, как и других электрических приборов, как и самого электричества.

Плинк-плинк.

Два раза меня раздевали догола и осматривали. Холодными равнодушными пальцами дотрагиваясь до кожи, заставляя предполагать худшее, а потом давиться слезами унижения в край грязной подушки. Но вещь не вызывала у них сексуального желания. Я снова звала артефакт, представляя, как втыкаю жало в одного из охранников, а он снова не откликнулся.

Плинк-плинк.

К концу недели я получила комнату с окном. Со скупым видом на степь и чахлый кустарник. Но как же великолепен был этот монотонный, лишенный красок пейзаж. Я смотрела на него и ждала. Может, очередного «плинк-плинк», а может, целителя с ножом, и в этот раз прядью волос и куском ногтя дело не ограничится.

Тюремщики были обеспокоены, что чувствовалось в их жестах и голосах. Происходящее в Желтой цитадели мало походило на плановый ремонт со сносом стен и перепланировкой.

Через восемь дней именно в этой комнате, украшенной следящими камнями — артефактами, со мной впервые заговорили. За стеклом завывал холодный ветер наступившей осени. Все лето по внутреннему кругу я провела взаперти.

Хоть что-то хорошее из этого вышло. С меня сняли браслет от кандалов, покормили и заперли в уцелевшем после обвалов каменном мешке.

Лестницы в правой башне больше не было, как и самой башни. В камеру меня вели по второй, с противоположной стороны крыла. С десяток камер перестало существовать еще несколько дней назад, и сомневаюсь, что кого-нибудь заботила судьба сидевших там людей. Как и нечисти, что томилась этажом ниже. Я представила план подвала и даже немного порадовалась за Пашку, ее камера осталась в стороне от своеволия песка.

Принесли позавчерашний хлеб или позапозавчерашнюю кашу. Не скажу, что было вкусно, но я все съела. С утра меня должны были отдать лгуне. Жизнь заканчивалась хуже не придумаешь, но я запрещала себе об этом думать. Получалось плохо, картинка завтрашней казни то и дело вставала перед глазами. Пара часов болезненных метаний — и мозг устал настолько, что отключился.

Память любит подкидывать пищу для размышлений. Мы беззащитны перед ней, перед фактами и ложью, перед игрой в прятки, перед намеками и обрывками, что выталкивает подсознание. Никогда не знаешь, какой лоскуток прежней жизни всплывет в голове. И зачем он это сделает.

Я нырнула в полусон, в полуявь. В соседнем доме жил парень. Вернее, приезжал к тетке на праздники и выходные. Лет на восемь старше нашей дворовой компании. У него были все шансы стать ее предводителем. Тем, кто угостил нас первой сигаретой, играл на гитаре темными вечерами и дал попробовать портвейн. Тем, за кем пошли пацаны, и в кого влюбились все девчонки, а он выбрал бы самую красивую, вроде Маринки. Но он им не стал. Может, не умел играть на гитаре, а может, еще почему. Белобрысый, молчаливый, если не сказать угрюмый. Он всегда садился чуть поодаль, всегда только смотрел.

Я помню, как мы с девчонками хихикали, шептались и делали все остальное, до чего могли додуматься глупые двенадцатилетние подростки. К счастью, приезжал он нечасто, а иногда уезжала я, так что настойчивость его круглых глаз не успела обеспокоить ни маму, ни бабушек на лавке.

Через четыре года он пригласил меня на свидание и сделал это не сам, к сожалению, ему бы я отказала сразу не задумываясь. С такими странными парнями девчонки не встречаются, даже не очень красивые.

Однажды субботним днем его тетка пришла к маме. Тогда мы знали по именам соседей не только по коммуналке, но и всех окрестных домов. Они вместе сажали цветы, сушили белье и решали, что делать с Петькой из первого подъезда, когда он в очередной раз разбил стекло на кухне бабы Любы из угловой квартиры. Ее окна были последними перед глухой стеной на торце, об которую так удобно пинать мяч, сама грешна.

Тетка Аля была доброй женщиной и, поскольку своих детей у нее не было, души не чаяла в племяннике. Они с мамой по-женски поболтали за блинами. Даже во сне рот наполнился слюной, никто не пек такие блинчики, как мама, и никто не варил такое вкусное земляничное варенье, как бабушка. Мама пришла в комнату через час, немного смущенная и растерянная, и попросила, вернее, предложила прогуляться по набережной с «хорошим мальчиком». Я умела отличать просьбы от мягких приказов. Это был приказ, немного неловкий и беспокоящий что-то в ней самой. Никогда больше ни до ни после она не устраивала мне свиданий, но на то пришлось пойти.

Оно не было ужасным или прекрасным. Оно было никаким. Я мало что запомнила из прогулки. Мы шли на расстоянии полуметра друг от друга, молчали и смотрели, как ленивые волны Волги лижут каменную пристань. Он вроде что-то рассказывал, память, играя в прятки скрыла подробности. Я кивала, ежась под настойчивым тяжелым мужским взглядом. Вернувшись к дому, мы пошли каждый в свой подъезд. На прощанье я услышала самый искренний и самый неуклюжий комплимент в своей жизни.

— Ты такая красивая, когда не улыбаешься.

Несколько правдивых слов, которыми можно охарактеризовать мою улыбку. Через полтора года я встретила Кирилла и забыла обо всем. О его словах тоже. Но тогда это здорово разозлило. Я больше никогда не хотела с ним встречаться. Тем же вечером, побросав в рюкзак вещи, села на вечернюю электричку и уехала к бабушке. Не то чтобы специально, ведь стояло лето, и я бы все равно уехала. Наверное. Так что днем позже, днем раньше, не имело значения.

Как оказалось, у племянника соседки были другие планы. На следующий день парень пришел к нам с цветами, собираясь отвести меня в кино, на которое я якобы согласилась. Не помню, но вполне могла кивнуть, не особо слушая, что он там рассказывал или спрашивал, пока мы гуляли. Об этом неделю спустя рассказала мне мама. Больше он не приходил, а если и приезжал к тетке, то наши пути не пересекались.

Став старше, я иногда представляла, как он стоит на пороге в отглаженной форме с гладиолусами в руках, а женщина с натруженными руками объясняет ему, куда уехала ее своенравная дочь. Мне было уже не двенадцать, чтобы с восторгом гонять по просторам на велике и купаться с пацанами в пруду, шестнадцатилетней девушке город казался более привлекательным. Но я уехала от его прибивающего к земле взгляда и неловких комплиментов.

Дураком он не был и больше не приходил. Его жизнь сложилась более или менее удачно: работа, семья, дети и, надеюсь, внуки. Меня ничего больше не связывало с тем парнем. Но иногда среди ночи я ни с того ни с сего просыпалась от настойчивого взгляда синих глаз.

Я рывком села в ящике с песком, заменяющем здесь кровать. Спину тут же прострелило щемящей болью.

— Он был конвоиром, — прошептала я, вспомнив серо-зеленую форму, натягивающуюся на широких плечах.

Парень пришел из армии и устроился в службу исполнения наказаний, где работал его отец. В этой форме он был в то наше единственное свидание. Воспоминание всплыло внезапно, как обрывок сна, как его продолжение. Память капризна и своенравна. Я вспомнила его одежду, но начисто забыла имя.

С трудом сев, я протерла глаза. Темнота так и осталась темнотой, в этот раз на лампу никто не расщедрился. Святые, как же надоел песок!

То, что утро уже наступило, я поняла, когда проступившая на стене дверь распахнулась, впуская в камеру поток тусклого, но с непривычки все равно режущего глаза, света. Еще минуту назад казалось, время тянется бесконечно, и вот его уже не осталось.

Гортанный скрипучий голос отдал сухой приказ. Сердце заколотилось о ребра, в безумной непонятной надежде. Через порог камеры Киу переступила одна. На вид обычная девушка в джинсах и тунике. Перчатки, на этот раз белые, закрывали руки до плеч.

— Наорочи, — просипела гостья Простого.

— Киу, — ответила я.

Она стояла в прямоугольнике света, напряженная, такая тоненькая и эфемерная, словно ненастоящая.

— Сколько у меня времени? — спросила я, постучав указательным пальцем по запястью.

Девушка ответила гортанной фразой и со злостью пнула песочную стену ногой в элегантной туфельке.

— Согласна, — фыркнула я, происходящее мне тоже мало чем нравилось.

Она в два шага оказалась рядом и заглянула в лицо.

— Гаро, наорочи?

— Гаро, Киу, — ответила я.

Какой теперь смысл выяснять, что она имела в виду? Никакого. Можно соглашаться со всем.

Киу прикрыла глаза, выпрямилась и кивнула, словно приняв решение. Она медленно подняла руку, сжатая в кулак рука в перчатке раскрылась. На ладони лежала маленькая куколка — статуэтка из неизвестного камня или дерева.

— Со Киу, тажан, — она вложила бирюзовую поделку мне в ладонь и крепко сомкнула пальцы. — Гаро?

Сотни вопросов вертелись в голове, но я не задала ни один. Она вручила мне якорь души, предмет, через который я могла бы влиять на призрак, если б умела. Пальцы скользнули по гладкой поверхности статуэтки. Не отрывая глаз от напряженного лица девушки, я сунула игрушку в карман джинс.

— Гаро.

Я не понимала смысла подарка, но раз она доверяла мне, решила довериться ей.

Киу отступила, задев ногой железную миску из-под каши, в темноте я просто бросила ее на пол, и вышла не оглядываясь. Нарисованная дверь качнулась, свет мигнул, языки пламени мигнули и исчезли.

Время я так и не узнала. Сколько минут или часов прошло, прежде чем дверь открылась второй раз, неизвестно. Но я успела много о чем подумать, много придумать и вспомнить. Например, кайло, которое я видела в руках Вестника один-единственный раз, когда он висел, цепляясь за потолок. Или о перемещении воды по ступеням, словно она имела ноги. Попыталась представить Радифа плечом к плечу с пленниками, вгрызающимися в твердую породу камня, расширяющих владения Желтой цитадели. Сюрреалистическая вышла картинка. Скорее, он кому-нибудь головы им пробьет.

Так зачем ему инструмент? Его кирка чем-то отличалась от остальных? Я старательно вспоминала. Одно отличие все же нашлось. Его кайло было каменным, тогда как те, что были свалены у стены, и те, что носил на плече Денис, мягко поблескивали металлом. Что это могло значить? Ничего. Или все.

Замок разрушает вода, и не просто влага, а чистая вода из источника, которого тут нет. Как он мог здесь оказаться? Простой вопрос — простой ответ. Что-то или кто-то его вызвал. Вряд ли ошибусь, предположив, что замок — это артефакт, по аналогии с Серой цитаделью. Его стены живые, и источнику, чтобы выйти на поверхность, нужно их разрушить, чем он и занимался.

От открывшихся перспектив у меня заломило зубы. В мире существовал артефакт, способный вызвать на поверхность чистую воду там, где она никогда бы не вышла. И его владелец не делал из этого секрета. Кайло Видящего, заключившего союз с Седым. Плюс передел территорий, предвоенное положение. Неужели «дети» втянули Простого в свою возню в песочнице и притащили с собой целое ведро воды?

Почему я одна ее слышу? Потому что человек? Чистая вода — чистый человек, не очень сложная ассоциация. Так в Желтой цитадели был еще один чистый с синими глазами. Но он по большей степени молчал.

Очередное появление двери я встретила, морщась от боли в спине и стараясь отогнать страх. Но тот упорно не желал расставаться с так понравившейся ему добычей. Неужели все? Холод побежал по позвоночнику, подавить дрожь не удалось. Я боялась и больше не могла скрывать этого даже от самой себя.

Что толку с пришедших в голову догадок и предположений? Здесь человека вряд ли кто удосужится выслушать. Зачем мне спасать песчаные стены? Пусть рушатся, хоть посмеюсь напоследок.

В камеру широким размашистым шагом вошел Денис. В глубине его синих глаз была растерянность и какая-то странная обида, словно это его, а не меня собрались сейчас казнить.

— Жаль, что это ты, — едва слышно сказал тюремщик, мужчина, с которым мы едва перемолвились парой слов, жалел почти незнакомого человека.

— Не представляешь, как жаль мне, — голос внезапно охрип, — пора?

— Да, пора, — он сожалением кивнул.

Хотела бы я сказать, что шла к месту казни с высоко поднятой головой, полная презрительного достоинства. Увы… Меня тащили двое. А я брыкалась, плевалась и выла на всю цитадель.

Все сплелось в один бесконечный хоровод из мелькающих песочных стен, знакомых и незнакомых лиц и волны всеобъемлющего ужаса, поднимающейся откуда-то из глубины, где нет места ни личности, ни разума, есть лишь животный страх.

Меня притащили на минус третий, в грубый прямой штрек, расходящийся на два. И прежде чем меня швырнули в левый, я даже успела увидеть дикие глаза Мартына, все еще сжимающего и толкающего рукоять, и отвратительно довольную морду лгуны.

В левом штреке горели многочисленные светильники, создавая едва ли не торжественную обстановку. Колеблющиеся огни, оставляющие болезненные отпечатки на сетчатке. Судя по потолку, это ответвление было чуть меньше правого, неровной, ломаной формы. Двое охранников, на допросе которых я еще недавно присутствовала, деловито затащили меня на матово поблескивающий металлом стол и зафиксировали руки и ноги кожаными ремнями.

Дыхание было шумным и сиплым, как у больного пневмонией, из горла уже давно не выходило ничего членораздельного.

Сейчас я бы, не задумываясь, променяла подвал на спальню Простого, холодный стол на кровать. И еще поблагодарила за предоставленную возможность. Не выйдет из меня героини эпоса.

Денис деловито расстегнул мою рубашку, откидывая полы в разные стороны, обнажая живот и грудь в старомодном бежевом бюстгальтере. Знала бы, что меня ждет, надела что-нибудь симпатичное. Или, что еще скорее, сиганула из окна, не дожидаясь развязки. Святые, о чем я думаю на пороге вечности?

Синеглазый тюремщик достал нож. Меня затрясло так, что голова с глухим звуком ударилась о железо, зубы клацнули. Мужчина придержал ладонью подергивающуюся ногу и вспорол штанину. Отстранился, посмотрел на дело рук своих, словно художник на вазу с фруктами для натюрморта и перешел к второй ноге. Я стиснула зубы, загоняя отчаянный крик обратно. Боли пока не было, лишь один страх, животный ужас перед грядущим. По лицу потекли беспомощные слезы. К разделочному столу приблизился Радиф, взмахом руки отсылая синеглазого в сторону.

Ярость Вестника утихла, он был бледен, но спокоен. Я смотрела в черные глаза, чувствуя, как внутри все дрожит, как к страху примешивается ненависть.

— Доброе утро, — поприветствовал мужчина, словно мы пили утренний кофе, — есть предложение. Первое и последнее. Твоя душа в обмен на жизнь. От тебя требуется лишь сказать «да», — он выжидательно поднял брови.

Слезы все текли и текли. Я не могла остановить их, как не могла открыть рот и сказать «да». Как не могла сказать «нет».

Вот оно, избавление, на расстоянии вытянутой руки. Согласись — и металлический холод стола, ремни, что впиваются в кожу, паскудный взгляд лгуны и яркий свет ламп останется позади. Избавление, после которого я вполне могу завязать петлю под потолком и шагнуть с табурета. Вот только это мне уже не поможет. Ничто не поможет. Моей смертью отныне будут распоряжаться другие. Как и жизнью. Заложнице Востока не будет хода на север. Ей не позволят подойти к Легенде Зимы, а если и позволят, то только для того, чтобы одна перегрызла горло другой. Это даже не инстинкт, это суть, отражение мироустройства, его не изменить никакими медальонами матери.

И отказаться я тоже не могла. Будь на месте Радифа Александр, другой Вестник, Северный вестник, я бы дала согласие еще до того, как он успел предложить сделку.

Я продолжала глотать беспомощные злые слезы, не в силах согласиться, и не в силах отказать. Но нечисти не нужны слова. Торговец душами не стал повторять, грозить или уговаривать, он втянул в себя мой страх, словно аромат аппетитного кушанья и отошел. Я испытала крохотное, едва осязаемое облегчение, оно было почти кощунственным на фоне всего того, что происходило, потому что будь у Простого Вестник искушеннее, а не тот, кто сперва бьет, а потом разговаривает, уверена, они бы меня сломали.

Шумное дыхание выходило из груди неровными судорожными толчками. Каждую секунду я ожидала увидеть над собой зубастую лягушачью улыбку лгуны. Только одна мысль помогала сдерживаться, не давала превратиться в воющее обезумевшее создание — так или иначе, все скоро кончиться. Надо потерпеть и постараться умереть быстро.

Святые, помогите! Высшим мастерством у низших, живущих за счет других, считается умение снять кожу с человека, пока тот еще жив. Агония должна продолжаться. Это будет настолько скверно, что и представить сложно.

Я сосредоточилась на потолке, на неровных ломаных линиях, на чуть более темном пятне. Перед глазами все расплывалось. Я снова затряслась, как осиновый лист, и не могла остановиться.

В штрек вошли трое, двое на своих ногах, а третий невидимым холодным воздухом пробежал по коже. Я помнила это липкое прикосновение, но от страха мало что соображала. Сила Простого сгустилась в штреке, заставляя всех присутствующих замирать в почтительном ожидании. Хозяин Востока был невидим, но никто не сомневался в его присутствии. Одной из тех, кто пришел поглазеть на казнь, оказалась Киу, ее черные глаза встретились с моими карими.

«Гаро, наорочи», — эхом пронеслись в голове чуждые слова.

Уродливая и обнаженная лгуна, позвякивая длинной цепью, сделала шаг к столу. Мир сузился до заостренных серых ногтей на узловатой старческой руке. В лицо снова пахнуло теплым молоком и молодым сыром.

Плинк-плинк.

Я вздрогнула, и это непонятным образом помогло унять дрожь. Но никто не обратил внимания, жертве дергаться по сценарию положено. Лгуна мягко провела рукой по обнаженной ноге. Один раз я видела, как Веник так же ласкал труп.

Плинк-плинк.

Сухой колючий ветер закружился под потолком. Пальцы лгуны поднялись к животу, обрисовали пупок. В свете огненных фитилей блеснул каменный цветок на ее шее.

«Не смотри, — приказала я себе. — Не думай. Уйди в такое место, где они тебя не достанут. Туда, где у тебя есть семья: муж, дочь, дом и уверенность в том, что тебя любят. Уйди в воспоминания. Пусть они будут последним, что увидит воспаленное воображение. Это, а не собственные дымящиеся кишки на полу».

Короткая острая боль, и кожа на животе разошлась под нажимом острого ногтя, чужой палец погрузился в кровь.

Я застонала.

Один из мужчин, притащивших меня сюда, с улыбкой сказал что-то Денису, тот ответил, Радиф шикнул на обоих, словно зритель в кино, которого отвлекают от происходящего на экране шумные соседи.

Плинк-плинк.

Святые, помогите! Не выдержу, знаю, что не смогу, расползусь, как желе.

Я повернула голову и встретилась взглядом с Киу. Девушка не улыбалась, она смотрела и словно чего-то ждала. Чего?

Плинк-плинк.

Коготь лгуны заскользил выше, едва касаясь расходящейся кожи. Сухой ветер бросил песок в лицо. Киу закрыла глаза и упала, словно героиня романа о любви. Просто взяла и осела сломанной куклой на пол.

Плинк-плинк-плинк.

К девушке подскочил Радиф, поднимая за безвольно мотающуюся на тонкой шее голову. Взметнулся песок. Денис вдруг оказался рядом и оттолкнул от меня не обращающую ни на что внимания лгуну. Один из швов на груди твари лопнул, и по дряблой коже потек остро пахнущий гной. Заложница огрызнулась, и он ударил ее кулаком в лицо, снимая раздутый нос. Мне на щеку брызнула горячая кровь, и то, что выглядело, как старая больная женщина, упало куда-то вниз. Тюремщик расстегнул ремень на правой руке.

Плинк-плинк-плинк — плинк.

Звук набирал обороты, ускоряясь и приближаясь, шаг за шагом.

У стола возник Радиф с искаженным от ярости лицом.

— Пошел вон, — рявкнул на Дениса Вестник, и тюремщик отпрянул.

Я почувствовала горячий комочек у бедра, словно в карман запихнули вынутый из печки уголек. Статуэтка девушки! Ее якорь!

— Гаро, наорочи? — прошелестело в ушах, на этот раз я была уверена, что это не воображение.

— Гаро, Киу.

Глаза Радифа округлились, он издал рык и теперь уже сам схватился за ремень, удерживающий вторую руку.

Уголек в кармане прожег ткань и коснулся кожи. Я замычала, кусая губы.

«Со Киу», — сказала девушка, вручая ее.

Понимание было мгновенным и острым, как удар ножом. Я вдруг осознала, что знаю все что она говорила мне. Все до последнего слова. И поняла, на что с таким упорством дала согласие.

«Она Киу. Она Киу. Она Киу. Она Киу», — слова повторялись в голове, словно запись на заезженной, заикающейся пластинке.

Волна чужой души накрыла меня с головой, втекая сквозь поры прямо внутрь, просачиваясь под кожу и наполняя тело неимоверной свинцовой тяжестью. Она и я теперь едины. Призрак, как и бес, — бестелесное создание, и ему тоже нужно согласие «костюма» на вселение. Я свое дала. Мертвая девушка была внутри меня.

Плинк-плинк-плинк — плинк-плинк.

Киу ударила Радифа. Ударила моей рукой, разорвав кожаную петлю, словно та была бумажной. Удовольствие от удара в ненавистное лицо получили мы обе.

— Тварь, — Радиф вытер с поцарапанной щеки кровь и, резко развернувшись, исчез из поля зрения.

Тяжесть, наливавшая мышцы, вдруг исчезла, собираясь, съеживаясь до едва осязаемого уголька в чудом сохранившемся кармане разорванных штанов.

Плинк-плинк-плинк — плинк-плинк.

Пятно на потолке, раньше едва заметное, сейчас казалось черной набухающей кляксой, пульсирующей в такт каждому удару невидимой капели. Я села, судорожно дергая за ремни на ногах, ломая ногти и сдирая со щиколоток кожу. Нужна всего пара секунд, чтобы расстегнуть, всего чуть-чуть, чтобы освободиться…

Пллииииннк.

Выход из штрека был так же далек, как и Дивное городище. Брюхо темного пятна на потолке разошлось, извергая в лавину песка. Я успела выдернуть ногу из кожаной петли и прыгнула вниз, под железное ложе устаревшей медицинской кушетки, с которой давным-давно оторвали клеенчатый матрас. Я забилась под нее, как маленькая девочка забивается под кровать в ожидании чего-то настолько страшного, что тьма под ней кажется уютной. Последнее, что я сделала, прежде чем меня погребло под рухнувшим потолком, — это отпихнула ногой вяло шевелящуюся лгуну.

А потом мир упал, окружая влажной тяжестью и тишиной.

Ножки кушетки подломились, основание приземлилось на спину. Удар был страшен, из тех, что заставляют забыть собственное имя. Святые! Я захрипела, дыхание стало почти непосильной задачей, на спине словно выстроили дом. Со всех сторон двигалась влажная сыпучая темнота. Ладони ушли в песок, грудь сдавило сильнее, в глазах заплясали белые искры.

Словно почувствовав мое отчаяние, по телу разлилась свинцовая тяжесть чужого присутствия, сила потустороннего существа наполнила суставы. Киу снова нырнула в тело. И снова меня спасла. Иначе лежать бы мне раздавленной под рухнувшими перекрытиями. То, что рвало ремни, словно бумагу, что смогло разбить скулу Радифу, позволило мне продержаться несколько минут, необходимых, чтобы Простой или его Вестник вернули себе контроль над песками и сдули их в сторону, как ребенок сдувает с ладошки сухую пригоршню. Чтобы чужие руки вдруг появились из ниоткуда, ухватили мои и выдернули на свет. Они не успели всего на одно мгновение, в тот миг, когда мужские ладони сжались на запястьях, уголек в кармане треснул. Чужая душа тут же исчезла, унося с собой силу, оставляя на прощание знакомый шепот: «Гаро, наорочи? Гаро?»

— Да, Киу, — просипела я, но с губ сорвался лишь невнятный всхлип.

В воздух поднялась сухая пыль, заменившая здесь воздух. Песок был повсюду: внутри и снаружи, сухой, взлетающий пылью к потолку, и мокрый, забивающийся колючей тяжестью в обувь. Он лип к стенам, к обломкам, к людям и нелюдям, покрывал глиняными масками лица Мартына и Радифа, все еще державших меня за руки.

— Где она? — Вестник угрожающе качнулся, отбрасывая мою ладонь.

Переспрашивать и уточнять не было нужды, я знала, благодаря кому была вытащена из-под завала столь быстро и не по частям. В кармане медленно остывала фигурка, теперь уже пустая и бесполезная. Я закашлялась, подцепила пальцами и вытащила маленькую куколку. Через продолговатое тело деревянной игрушки шла длинная трещина.

Мы смотрели на останки мертвой девушки. Давно мертвой. Мысли были отнюдь не радостные.

Осколки души. Я держала на ладони якорь, предмет, к которому привязывают вызванную из-за грани ушедших душу. Сколько таких куколок у Киу? Одна? Две? Пять? Семь? Одинаковых деревянных куколок, сделанных и раскрашенных одной рукой. Один в один, одним мастером, в одно время, для одной цели. Их нельзя отличить друг от друга, это в сущности одна и та же вещь. Якоря могут быть раскиданы по мирам, цитаделям и стежкам, как высшие на душу положат, и призрак может перемещаться между ними, как между станциями метро.

Это все в теории, на практике же редко кто держит призраков вместо домашних животных. Даже бесчувственная, по человеческим меркам, нечисть не выдерживает и ломает якоря спустя максимум полгода. Как бы близкие ни тосковали по ушедшим, обречь их на существование в мире, где мертвые всего лишь дым, решаются единицы. Любовь — это не только возможность видеть, это еще и желание ощущать, чувствовать, касаться. Близкие этого лишены. Это пытка, которую не выдержать. Нарушая целостность предмета, они рвут нити, которыми призрак привязан к миру живых.

Радиф сплюнул темную слюну и бросился вон из штрека, больше похожего на гигантскую песочницу, в которой маленькие человечки играли во взрослые игры.

Я посмотрела на молодого целителя, на покрытый ржавчиной ошейник, на болтающуюся, покрытую крупинками песка цепь.

— Денис меня открепил, — пояснил Мартын, — хотя я уже почти освободился сам. Не хотел казнь пропускать, не каждый день такое зрелище.

Из центрального штрека послышались шум и угрожающие выкрики.

— Открепил? Зачем? Меня тоже пытался…

Я коснулась рассеченной кожи на животе и едва слышно зашипела, пальцы окрасились красным. Мартын пожал плечами, принюхался и произнес:

— Царапина, рассечен кожный покров, жировой слой. Жить будешь.

— Уверен? — я завязала полы разорванной рубашки под грудью, стараясь не смотреть на залитый кровью живот.

Песком завалило полштрека, казнь прервали на самом интересном месте и разбежались кто куда. А и в самом деле куда?

— Стоять на месте! — закричал молодой голос из центрального коридора.

Парень бросился к выходу, гремя цепью. Я последовала за ним с куда меньшим энтузиазмом. Мышцы болезненно сокращались, спина казалась одеревенелой и негнущейся, песок забился под одежду, в волосы и скрипел на зубах. Иллюзий, что нам удастся сбежать, я не строила, да жизнь давно уже научила не нестись неизвестно куда сломя голову, если, конечно, за тобой не гонится что-то клыкастое и голодное.

Сделав два неловких шага, я осторожно выглянула из-за неровного каменного края, из песка буквально в двух шагах торчали гладкие деревянные рукояти заступов. У противоположной стены штрека стоял Денис, у ног тюремщика растрескавшейся глиняной статуей лежало тело Киу. Ее ударили так сильно, что раскололи грудную клетку. Тюремщик сжимал в ладони что-то пульсирующее живым бирюзовым светом. Маленькое бьющееся сердце. Пальцы, словно подсвеченные на рентгеновском снимке, выделялись четко очерченным рисунком костей, сухожилий и вен.

— Один шаг и ей конец. Уже навсегда, — выкрикнул синеглазый.

Справа к тюремщику подступали охранники: ведьмак в амулетах и изменяющийся, одно неверное действие — и бросятся. Слева стоял Вестник. Ни один восточник не решался пресечь границу, отбрасываемую пульсирующим светом. Дениса окружал невидимый круг страха, ненависти и неверия, что это происходит.

Мартын замер в двух шагах от развилки, цепь звякнула, оставив в песке извивающийся след.

— Я хочу видеть Простого! — громко сказал Денис, чем, похоже, удивил не только меня, но и остальных.

— А я хочу, что б ты сдох, — медленно растягивая каждое слово, ответил вестник, — Чего тебе не хватало? Тебе дали все: дом, помощь, работу. Ты не полы мыл, ты работал на Хозяина.

— Я и сейчас на него работаю, — невозмутимо ответил тюремщик. — Это сложно. Вряд ли ты поймешь.

— Тогда упростим, — Вестник ухмыльнулся, а через секунду появился позади целителя и ударил парня в спину. Я инстинктивно спряталась за камень.

— Эй, — закричал Мартын, едва не упав на колени.

— Отдай или твой помощник окажется без головы.

— Я не… — очередной толчок заставил парня замолчать.

— Да ради ушедших, сверните уже ему башку и перейдем к делу. К Простому и его любимой дохлятине. Пора выяснить, насколько любимой, — лицо синеглазого неуловимо изменилось, делая его старше и искушеннее.

Радиф даже не стал ничего обсуждать, он легким стремительным движением швырнул целителя в волосатые руки изменяющегося.

— Убить, — прозвучал короткий приказ.

— Нет! — не выдержав, закричала я, хотя и понимала, что это глупо.

— Я ему не помогал, я сидел на привязи… — удар охранника прервал оправдания Мартына.

Здесь и сейчас слова не имели значения. Они все равно убьют его, для того чтобы посмотреть, останется ли Денис столь хладнокровен, как говорит.

Охранники не рассуждали, они слушались. Изменяющийся наступил на конец цепи, ведьмак пнул парня, опрокидывая на землю. Цепь звякнула и натянулась. Глаза ведьмака посветлели, ошейник на шее Мартына повернулся вокруг собственной оси. Потом еще и еще, медленно набирая скорость. Целитель захрипел, призывая силу в ответ, и металл с готовностью поглотил ее. Почти всю, но изменяющийся вдруг зашипел и схватился за ногу, освобождая конец цепи. И только. Ошейник оставлял парню лишь жалкие крохи магии.

— Я хочу поговорить с Простым. Лично, а не с одной из его дворняжек, — повторил Денис, не удостаивая валяющегося в пыли парня взглядом. — Пора ему показаться, — тюремщик поднял руку с пульсирующим предметом выше.

И я поняла что это, что держал в руках синеглазый и что заставило Вестника и остальных остановиться. Якорь души, и судя по неистовой пульсации, последний. Сломай его, и Киу отправится туда, откуда пришла навсегда, потому что призвать одну и ту же душу дважды невозможно.

— Откуда у тебя якорь? — зарычал Вестник. — Кто тебе его дал? Назови предателя и умрешь быстро.

— Правда? — синеглазый прищурился. — Я пока не тороплюсь к ушедшим. Но отчего ж не сказать, раз просят. Сама девка и дала. Не веришь?

Не знаю, как Вестник, а я поверила сразу. Потому что мне девушка дала статуэтку, маленькую куколку, маленькую копию самой себя. Зачем? На первый взгляд, нелогичный поступок. А на второй? А на второй самоубийственный. Может, в этом все и дело?

— Я буду говорить только с Простым! — повторил тюремщик.

— Все, что хочешь сказать ему, скажи мне. Я его голос, его уши, его глаза. Я Вестник его воли. Чего тебе еще? — Радифа трясло от злости.

Ошейник на шее Мартына уже крутился беспрестанно, как диск для заточки ножей на ременной передаче. Мартын старался его остановить, просовывая руку под тусклый металл, глаза парня то и дело вспыхивали и гасли. Кожа на шее покраснела, пальцам было не за что зацепиться, с двух уже слетели ногти.

Я бросилась на все еще трясущего ногой оборотня, даже не знаю почему выбрав его, а не ведьмака. Он был ближе или из-за атаки целителя казался более уязвимым. Казался, вот ключевое слово. Он отмахнулся почти небрежно, как от надоедливой вертящейся перед глазами мошки. Я отлетела обратно к развилке, ударившись спиной о стену, снеся несколько заступов, прикусив язык. Он не бил прицельно, он отбросил помеху, но не учел, что приговоренной «мошке» уже нечего терять.

Я приподнялась, сплюнула кровь и подхватила с пола кусок обрушившейся стены. Тот тут же рассыпался. Это были не камни кладки, это был все тот же песок. Не позволяя себе ни минуты раздумья, я схватилась за гладкую деревянную рукоять кирки, замахнулась и швырнула в охранника.

Нечисть редко принимает людей всерьез, не берет в расчет их неуклюжие попытки вмешаться. В большинстве случаев пренебрежение оправданно. Не сосчитать, сколько раз я оказывалась бессильна и старалась забыть каждый из них. И не просто забыть, а начисто стереть из памяти. Но иногда у меня что-то получается, как правило, что-то еще более хреновое.

Кирка кувырнулась в воздухе. Измененный не дал ей врезаться в напарника, отбив рукой на подлете. Охранник — колдун сбился, потерял концентрацию, и ошейник едва ли не снявший кожу с шеи целителя замедлился, продолжая вращаться скорее по инерции. Парень тут же сжал металл пальцами останавливая. Кирка отскочила от волосатых рук и упала на глиняное тело девушки, разбив его на куски.

Святые!

Да, как правило, результат еще хуже. Доказывать, что охранник сам отбил кирку, я скорей всего буду с того света.

Все смотрели на расколотое глиняное тело, замершие, почти очарованные картиной разрушения. Пользуясь секундным промедлением, Мартын вскочил с пола, подхватил цепь и закинул звякнувший конец на ведьмака, захлестывая шею. Охранник дернулся, но было уже поздно, в свой рывок парень вложил все, что у него было, все оставшиеся силы. Он практически повис на ведьмаке, натягивая цепь, перекрывая охраннику кислород и делая это с непередаваемым наслаждением.

Теперь уже восточник пытался призвать магию, но цепь, оказавшаяся продолжением артефакта, не делала различий между охранником и пленником, ей, как и ошейнику, было все равно, что поглощать.

Взгляд синих глаз тюремщика на долю секунды переместился на целителя, и Радиф атаковал. Рывок был почти неуловим для человеческих глаз. Вестник перехватил руку с зажатым якорем, одновременно нанося кулаком удар в переносицу. Нога Вестника угодила в фарфоровое лицо Киу, вдавливая в пол остатки ее красоты. Денис уклонился от летящего в лицо удара, неосознанно чуть сильнее сжимая кулак. Фатально сжимая.

Якорь — хрупкая штука, даже если изначально отлить его от чугуна. Никакой металл не сохранит свойства при прикосновении с призванной душой. То, что внутри нас, несоизмеримо сильнее того, что снаружи, хоть мы не можем это ни измерить, ни взвесить, ни разложить на атомы.

Раздался сухой треск. Простой и обыденный звук, будто ботинком наступили на пустую яичную скорлупу. Киу мертва, и сейчас уйдет навсегда. Уйдет под аккомпанемент ломающегося дерева, а не под стоны боли. Может, это не так уж и плохо?

— Ушедшие, — ладонь тюремщика разжалась, на влажный песок упала лишенная головы куколка, на месте слома белело светлое дерево.

Все снова пришло в движение, словно фильм сняли с вынужденной паузы и запустили ускоренную перемотку. Измененный бросился на Мартына, который почти висел на брыкающемся ведьмаке, и ударил в спину. Резанул изменяющимися когтями. Потекла кровь, но Мартын не выпустил цепь, продолжая затягивать ее на шее охранника. Раны заживут, а вот если он даст охраннику шанс, зарастать будет уже не чему и не на ком.

Я бросилась к ним, совершенно не представляя, как буду оттаскивать оборотня от Мартына, в очередной раз досадуя на человеческую медлительность.

Рядом с Вестником выросла колеблющаяся, сотканная из тумана фигура. Она была намного красивее своего глиняного тела. Киу в старомодном перетянутым широким поясом кимоно, с высокой прической, в антураже, для которого была рождена, девушка выглядела просто ослепительно. Чуть виноватая искренняя улыбка тронула яркие губы. Она не смотрела ни на кого, ее темные раскосые глаза сияли. По темному подземному коридору разнесся едва слышный мягкий смех. Киу качнулась, легкая и невесомая, как пушинка, срываемая ветром с головки одуванчика. Качнулась и пролетела прямо сквозь меня. Для нее больше не существовало ни стен, ни песка, ни якорей с цепями.

Ноги вдруг ослабели, и я грохнулась в пыль, не добежав до оборотня полметра. Призрак Киу ощущался потрескивающим, пахнущим озоном облаком. Сделав вдох, я едва не задохнулась от свежести, этот воздух с легким привкусом камфары можно было пить глотками. И не напиться. Потому что это был лишь миг, один удар сердца, а потом все исчезло, и все вернулось: штрек, нелюди, кровь и борьба.

Вместо того чтобы убить лишившегося преимущества Дениса, Радиф упал на колени. Его рука, все еще сжимающая запястье синеглазого тюремщика, подрагивала, а на лице расцветала счастливая улыбка, показывая, каким красивым мужчиной он когда-то был, до того как внутреннее уродство взяло верх над внешностью.

Затылка коснулись липкие пальцы гуляющего по штреку ветра. Знакомое ощущение, невидимые руки один раз подняли меня посреди ночи. Я вспомнила испуг от постороннего присутствия, вспомнила забранное решеткой окно и капающую воду. Вспомнила и поняла, кто это. Поняла, кого увижу, еще до того, как обернулась к шевельнувшемуся песку за спиной.

Кто проявлял интерес к игрушке Седого? Кто все время был рядом, незримый, но почти осязаемый? Чью силу призывал Вестник?

Песок собрался в кучу, в грубую тяжеловесную фигуру, в громадную статую, которую скульптор вырезал из скалы, да так и не закончил. Квадратная голова подпирала остатки ломаного потолка, ноги — грубо отесанные колонны, руки со сжатыми кулаками напоминали кувалды размером с автомобиль, глаза — куски тусклого кварца, рот — темный провал мусоропровода.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, этого собранного из песка монстра уже не было. Он двигался не просто быстро и бесшумно, он был мгновенным, как молния, как луч света, как рожденное в одночасье желание.

Изменяющийся отпустил уже занесенную для удара лапу и повалился на колени, утыкаясь выпуклым лбом в пол, из глотки вырвалось тоскливое подвывание.

Глаза недодушенного ведьмака вспыхнули, но не магией, а торжеством, он перестал беспорядочно дергаться, пытаясь стряхнуть со спины парня, зарычал и со всей силы припечатал того к угловатой стене штрека. Мартын сдавленно вскрикнул, но цепь не выпустил.

— Спасибо, — поблагодарил, глядя в пространство Вестник.

Трепещущий огонек фитиля на миг отразился в потемневших глазах Дениса. Круглый зрачок сменил форму, и теперь напоминал полевой цветок или пятиконечную звездочку с чуть скругленными краями.

И как тогда в глухой тьме я почувствовала сдвиг реальности. Не той что снаружи, а той, что внутри. Как он двигался, как уклонился от удара, как уверенно, без малейшей тени страха вел себя. Человек — тюремщик. А человек ли?

Я снова была слепой. Пусть и в другом смысле. Моя память, мои сны и даже мои страхи просто кричали о происходящей вокруг неправильности, но я не видела и не слышала их. Не слышала саму себя. Синеглазый сосед — конвоир, укоризненно смотрящий из мира снов после того, как он закрыл дверь камеры наяву. Я неспроста вспомнила того, кто ассоциируется у меня с тюрьмой, неловкостью и виной. А он позволил видеть желаемое. Он всегда был добр. Смертельная щедрость психарей. Их невозможная милость. Мы не видели в Желтой цитадели джина, хотя он совсем не прятался.

Громада песка открыла похожую на ковш экскаватора пасть и взревела.

— Приветствую, джараш, — звездчатые глаза налились насыщенным фиолетовым цветом ночного неба, а сам тюремщик съежился, рост стал меньше, лицо, наоборот, шире, морщины глубже, волосы короче и реже. Сельский мужичок в серой спецовке, случайно заглянувший на бал к чудовищам. Джин из Кощухино. Евгений. Тот, кто завел меня в пузырь безвременья, в насмешку очень сожалея об этом. Так же как сожалел, когда часом ранее вел на казнь. О да, сожаления много значат.

— Ты, — зашипела я, поднимаясь. — Ты…

Он услышал, разобрал тихое слово человека сквозь утробный, заставляющий вибрировать рев монстра. Поднял голову и смущенно улыбнулся. На его лицо снова легла чужая маска и тут же растаяла. Я больше не хотела обманываться.

Молоты рук песочного существа ударили по обе стороны джина. Пол отозвался гулом, песок взметнулся в воздух. Один кулак превратил коленопреклоненного Вестника в кровавое месиво из крови, внутренностей и костей. Часть скулы и половина глаза фарфорового лица Киу откатилась в сторону. Второй кулак прошел в сантиметре от лица исполнителя желаний и расколол пол. Трещины ажурными линиями разошлись в стороны. Цитадель вздрогнула.

Из глотки монстра снова вырвался рев, в котором смешались боль и ненависть. Я зажала уши, изменяющийся сделал то же самое, не переставая скулить, кадык охранника ходил по горлу ходуном. Мартын выпустил оставившую на ладони кровавые вмятины цепь и сполз на пол. Ведьмак повалился вперед, припал на руки, жадно вдыхая воздух и мотая башкой.

Джин все так же неловко улыбался.

Создание закрыло рот, вой оборвался. Сланцевые глаза наткнулись на покачивающийся фарфор лица, и песок с гротескной фигуры стал осыпаться. Сначала тонкими струйками, потом целыми оседающими на пол пластами. Все лишнее слетело с песочной фигуры, как шелуха с лука, открывая взглядам лишь то, что на самом деле важно.

Обычного мужчину, пусть и сделанного из песка. Больше всего он напоминал начавшуюся разрушаться статую какого-нибудь писателя и политического лидера в костюме, галстуке и ботинках. Короткие волосы навсегда застыли на крупной голове. Он смотрел на мир глухими непроницаемыми глазницами гипсовых бюстов, что стояли у нас в школе. Рот выдавался вперед, словно он каждую секунду порывался что-то сказать, но сдерживал себя.

Мужчина склонился и поднял кусочек фарфорового лица. И то, с какой осторожностью он это сделал, сказало о его чувствах лучше слов.

— Вы добились моего внимания, — тихим голосом проговорил живой памятник. — Да помогут вам Низшие.

В воздух взвились тонкие струйки песка, подобно гибким прутикам, напомнив мне о выскакивающих из земли мутных кольях иллюзорного Юкова. Только эти застыли не сразу, а после того, как лентами обвились вокруг щиколоток, захватив мои ноги в стеклянный неподвижный плен. Упавших охранников окольцевало поперек туловища и еще сильнее прижало к земле. Сидящего Мартына приковало наискось к стене, словно ремнем безопасности. На долю исполнителя желаний пришлись сразу три ленты, две удовольствовались ногами, третья перекинулась через запястье, чуть развернув мужчину к кровавой луже, оставшейся от Радифа.

Мы были здесь пленниками. Ими же и остались.

— Постарайтесь умереть тихо. — попросил Простой, не отрывая взгляда от глиняных останков Киу.

Пески дрогнули и пришли в движение. Застывшие стеклом ленты стали погружаться во влажную глубину. Я вскрикнула. Все заговорили разом.

— Помогите Хозяину в поисках исчезнувшего, и он вернет вам несуществующее. — как по писаному затараторил Мартын.

Он так давно хотел сказать эту фразу, что наверняка повторял ее в голове снова и снова, как приставучий припев глупой песенки. Удивило другое. Джин сказал почти то же самое:

— Помогите Хозяйке в поисках ушедшего, и она отдаст вам несуществующее.

Лишь я отличилась, выкрикнув первое, что пришло в голову:

— Не надо! Это не мы!

Ленты погрузились в грунт еще на сантиметр, ступни засыпало песком полностью.

— Как всегда, — посетовал неизвестно кому памятник, песок застыл, и мы вместе с ним, — не вы?

— Нет, — я говорила чересчур быстро, перепрыгивая с одного на другое, стараясь уместить в связный рассказ пришедшие в голову в полной темноте догадки, чаяния и выдумки. Я вывалила их на него, как ворох старой одежды, тогда как в голове билась одна мысль: пока он слушает, пески спят, пока он говорит — мы живем. — Это ваш Вестник. Он вызывал чистую воду, я ее слышала. Наверное, потому что тоже чистая. Я человек. У Радифа кайло Видящего — артефакт, что пробуждает источники. Вода шла за мной, потому что ее направляли. Вестник всегда знал, где я, знал, куда бить, знал на кого свалить вину. Но источнику не так легко пробиться сквозь цитадель, это ведь не просто стены и потолок, не просто замок? Не знаю, зачем вашему вестнику понадобилось уничтожать замок, но наверняка…

Я замолчала, вдруг вспомнив, как чистая вода в одно касание превратила мои артефакты в обычные безделушки. Цитадель устроена сложнее, но она все равно остается песком, наполненным магией.

Именно в этот момент, высказав вслух догадки, я вдруг поняла, насколько нелепо они звучат. Увидела всю неправильность произошедшего, Источнику все равно, что разрушать. Ему плевать на сложности мироустройства, как реке плевать на смену времени года. Она не перестанет течь даже подо льдом. Одно касание и вода вышла бы наружу, она не отступила бы, она не стала бы думать, она просто сделала то, для чего предназначена, а песок остался бы песком. Происходящее в замке Простого больше походило на пробу, на проверку возможностей, но никак не на стихию.

— Цитадель — это я, наорочи.

— Значит, он пытался убить вас, — не знаю чего было в голосе больше упрямства или желания доказать невозможное.

Прозвучавшее обвинение выглядело детской попыткой свалить вину на Петьку из первого подъезда, стеклом больше, стеклом меньше, ему уже все равно.

Я подняла взгляд на Мартына, лицо которого болезненно кривилось. Парень со злостью мотнул головой, ударился затылком о неровную стену позади и тихо зашипел.

— Простите ее, джараш, — уголки губ джина чуть подрагивали, словно он едва сдерживал улыбку. — Она человек и не понимает, что говорит.

— Я Джар Аш[7], — демон выпрямился, и произнес это рычащее слово не так, как Вестник или Евгений, а раздельно, будто каждая часть произносимого была важна сама по себе. — А она должна понимать, за что умрет. Я помню завет о праве приговоренного на знание, высказанный Кайором. Наверное, только я один и помню. Надо было ему рот зашить. Покажи, что у тебя в кармане, желальщик[8].

Исполнитель желаний сунул руку под полу серой спецовки, извлек пузатую, обшитую кожей, флягу и протянул Простому.

«Право знать» — сознание зацепилось за эту вроде бы обычную фразу, в которой больше пафоса, чем смысла. Но что-то в ней было, что-то знакомое. Право знать — два слова, слышанные ранее и именно в таком сочетании, в таком контексте. Только голос был другой, чуть более насмешливый и небрежный. Я уцепилась за воспоминание, стараясь вернуться в прошлое, представить его как можно четче, ярче. Тембр голоса, движение губ, наклон головы, черные глаза, седые волосы. Староста Юкова, именно он говорил что-то о старых изжитых традициях.

Воспоминание было ярким, как вспышка. Сваар, приговоренный за то, что влез в отношения нелюдей накануне прибавления в семействе, уж очень сладкой оказалась их ярость. Не удержался, подтолкнул. В итоге четыре трупа и заложник, опьяневший от силы. Он тоже хотел знать, почему его казнят. За что? За его суть? За его природу? Бывший человек так и не понял, что даже нечисть не гадит в собственном доме.

Я помню ответ старика:

«Право знать соблюдали лишь святые, лишь ушедшие, нам так высоко летать грехи не дают».

Сказал и отмахнулся.

«Право знать» — закон тех, кто управлял этими землями до эпохи Единения. Демоны вышли из тени Высших и Низших только после их ухода. Вышли и прибрали к рукам пределы. Так почему Простой соблюдает закон, который давно никто не помнит? Или все дело в том, что помнит он?

Кирилл тоже говорил об этом. Говорил, что Простой лично беседует с приговоренными. С теми, кто должен умереть. С нами.

Когда хозяин востока двигался, его песочная одежда не натягивалась и не собиралась складками. Она выглядела монолитом. Продолжая держать на широкой ладони часть расколотого лица Киу, другой рукой мужчина взял флягу, большим пальцем раскручивая крышку на узком горлышке, пока та без единого звука не упала на песок. Простой поднес флягу к лицу, и на одно безумное мгновение мне показалось, что он сейчас хлебнет оттуда. Но он всего лишь вдохнул воздух. Выглядело абсурдно. Разве может песок ощущать запахи? Видимо, да, но не всякий, а именно этот, собранный в статую чужой волей, не имеющий ни органов, ни рецепторов, и все-таки чувствующий.

— Боль шамана, мед психаря, яд нелюдя, шкура заложника, кровь демона, — монотонно перечислил памятник и наклонил сосуд.

С горлышка сорвалась тягучая капля и упала на его ботинок. Песок тут же брызнул в разные стороны, словно там внутри взорвалась петарда.

— Выворотное зелье, — без эмоционально сказал целитель, — выворачивает наизнанку все, с чем соприкасается.

— Не вы? — устало переспросил демон.

— Но я его слышала? — глупее возражения не придумаешь, но другого у меня не было.

— Потому что он, — взгляд на джина, — позволял тебе слышать.

— Должен же был кто-то отвлечь Радифа, — не стал отпираться Евгений.

Да, все именно так, пришло запоздалое понимание, для этого он и пошел на сделку с Мартыном, для этого освободил его во время казни, мы всего лишь отвлекающий фактор, а никак не главные герои. «Жаль, что это ты», — вот, что я услышала от тюремщика накануне казни, но вряд ли он действительно сожалел. Перед глазами одна за другой вставали картинки: плачущая явидь — «они забрали мой яд», лягушачья улыбка лгуны и ее расползающаяся шкура, прикованный целитель, подающий руку тюремщику. Сбор ингредиентов — вот что это было.

Кайло Видящего там же, где и всегда, на западе. Я человек и рассуждаю, как человек. Для меня артефакт ушедших — это вещь, очень опасная, но всего лишь вещь. Вряд ли хозяин запада думает так же, и вряд ли он когда-нибудь расстанется с ним, тем более передаст в руки южного джина, чтобы разрушить цитадель востока. Даже для нашей тили — мили — тряндии это перебор. Только как же в этот перебор было удобно верить.

— Ммм… кровь Прекрасной? — под взглядом песочного мужчины ботинок снова обрел четкие очертания.

— Хозяйка предлагает сделку: знание в обмен на жизнь, — Евгений склонил голову.

— На чью жизнь? — вопрос прозвучал равнодушно, словно все, что мог сказать исполнитель желаний, не имело значения, Простой протянул флягу обратно и скомандовал, — пей.

— На вашу, джараш.

— Я Джар Аш. Я первый. Я видел, как ваши хозяева сменяют друг друга, будто лепестки на увядающем цветке. Киу была со мной с первого дня эпохи единения. Что может предложить новый лепесток взамен «той, что цветет осенью»[9]? — фляжка перешла в руки джина, и я заметила, что ладонь психаря дрогнула, соприкасаясь с обтянутым кожей сосудом. — Пей! Эта смерть будет быстрой.

— Она предлагает вам тело, — будь в слепых глазницах памятника глаза, они бы сейчас налились злостью, сила песков всколыхнулась, заставляя кристаллики на полу подрагивать от напряжения, но песчаное лицо оставалось равнодушным, — со всем уважением, — быстро добавил исполнитель желаний, склоняясь. — Когда-то давно вы нарушили клятву крови, данную другому демону, и выжили. За это знание Хозяйка вернет вам тело. Тело демона.

Я прерывисто вздохнула. Вот что значит его высокопарное «Цитадель — это я, наорочи». Не бравада, не самолюбование. Я ошиблась еще раз. Вода, та вода, которой не существует, но которую я слышала, шла не за мной, не за Вестником, она шла за Простым. Каждый раз, когда вертикаль цитадели выворачивало наизнанку, сила Хозяина Востока была рядом — в комнате, в коридоре, на казни. Как сказал Мартын, он много раз пытался докричаться до Простого. Джин пошел другим путем, психарь, ставший тюремщиком, чтобы поговорить с Хозяином Востока, слуга, который так ни разу и не увидел демона. Выворачивающее зелье — это не больше чем крик мальчишки, желающего привлечь внимание старшего. Всего лишь истерика подростка, которого не хотят слышать.

— Каждую эпоху находится герой, готовый меня облагодетельствовать. Не хочешь пить? Твой выбор. Я буду великодушным и сохраню его за тобой до конца, когда решишь, что с тебя хватит, — он посмотрел на флягу в руке Евгения. — Что же касается клятв, я научу их произносить, научу клясться на крови, на кишках, на еще бьющемся сердце. Прежде чем время оббежит внешний круг, ты дашь тысячи обетов и кожа слезет с твоих губ.

— Джараш, прошу, — простонал джин, но не был услышан.

Дернулся в путах, оглянулся, но не нашел ни поддержки, ни ответа. Его ждал песок.

Рука Простого шевельнулась, путы на теле исполнителя желаний пришли в движение. Три стекловидных отростка погрузились в песок, утягивая за собой джина. Только эти три и только его.

— Джараш, простите.

Фляжка так и осталась в крепких мозолистых руках, ладонях, словно созданных для обычного физического труда. Мы проводили его с тишиной, граничившей с отчаянием. Психарь дергался, горящие фиолетовым глаза не отрывались от застывшего лица памятника. Он не верил, что умрет. Никто из нас не верил. Каждый подошедший к черте не в силах осознать и принять собственную смерть. Каждый чувствует себя главным героем книги под названием «жизнь». А главных героев не убивают, других — пожалуйста, но не нас, потому что это не может закончиться именно так, не имеет права.

— Вы тоже желаете сначала поговорить? Или ускорим? — пальцы памятника ласково скользнули по сохранившейся части скулы фарфорового лица Киу.

— У вас нет тела, — только и смогла выговорить я. — Вас не существует!

— Значит, поговорить. Я не отказываю в последнем желании, — он поднял слепую безглазую голову, на которой не шевельнулось ни волоска. — У меня есть тело. Замок — мои руки, ноги и голова, весь океан песка, существующий на земле, — мое тело.

— Вы нас слышали, — устало проговорил парень, — с самого первого дня вы знали, зачем мы пришли.

— Я редко обращаю внимания на муравьев, ползающих по ногам.

— И тогда они начинают кусаться, — парень чуть шевельнул плечами, но лента из стекла осталась неподвижной.

— Прошедшие тропой иллюзий бывают настойчивы, — мужчина стал снова смотреть на останки лица девушки. — Я стараюсь казнить их сразу. Не надо было отступать от правила.

— Тропа иллюзий? Вот как это называется, да? Вы вытащили на свет, — мой голос стал тонким и писклявым, я сглотнула подступившие слезы, — наш дом и испоганили его.

— Не надо патетики. Это всего лишь испытание.

Простой разговаривал с нами спокойно и неторопливо, как с умственно отсталыми детьми или животными, понимающими лишь интонации, но не смысл слов. От этого демона не шло той волны животного иррационального страха, что внушал Седой, не было благоговейного болезненного восхищения, что вызывала Прекрасная. Он был отстранен от действительности. Но и вместе с тем тот, кого не существовало, выглядел и вел себя как человек, в нем было что-то… простое. Джар Аш говорил, не испытывая брезгливости или превосходства, он был равнодушен, так могла отвечать на вопросы компьютерная программа.

— Гости редко спрашивают разрешения на вход. Слухи о моей сокровищнице будоражат каждое поколение. Они подкупают слуг, ищут подземные ходы, притворяются посыльными, поставщиками. Некоторые пытаются спасти Киу от злого и нехорошего меня. Я устал. Давно. Теперь сюда попадают только достойные.

— Достойные казни? — я потерла начинающие зудеть глаза.

— Хотя бы. Большинство не заслуживают даже ухода. Вы заслужили. — мужчина взмахнул рукой, и изломанный потолок рухнул нам на головы.

Закричать я не успела, только набрать воздух, чтобы с безвольным отчаянием выпустить его в песчаник, внезапно выросший со всех сторон настолько близко, что можно сделать слепок с тела, а потом отлить в броне. Как раз вместо надгробия. Нас запихнули внутрь замка буквально. Я не стояла в коридоре, я очутилась в его внутренностях, в стене, полу или потолке. В песке. Сухость сменилась влажностью, потом снова сухостью. На пять гулких ударов сердца меня погребли заживо. Сам Простой не пугал, его магия справилась с этим куда лучше.

Темнота отступила, песок разошелся в стороны, из груди вырвался судорожный вздох, тут же перешедший в кашель. Ругань Мартына слышалась чуть дальше. Я несколько раз моргнула, стараясь избавиться от песка, стряхивая его с рук, лица, волос, шеи.

Потолок не рухнул. Он даже не шевельнулся. Магия Простого не затягивала нас внутрь, она сделала нечто иное. Подняла сквозь перекрытия, протащила через этажи, переместила так быстро, что мы этого даже не почувствовали. Не было ни ощущения движения, ни чередования света и тени, ни звука. Удушливая ловушка из песка вытолкнула скованных стеклянными лентами пленников в залитое сероватым светом нового дня помещение. Лифт в демонском исполнении.

Мы оказались в продолговатой комнате с длинным рабочим столом вдоль правой стены. Затертая деревянная поверхность была заставлена колбами и ретортами, весы у самого края, поддон со зловещего вида железками разом напомнил последний визит к стоматологу. Тишину нарушал лишь размеренный стук черного пластикового маятника, отбивающего одному ему понятный ритм. Тик-тик-тик…

Не маятник — метроном, — вспомнила я название, — у нас такой стоял в классе пения. Святые, кому тут петь? И о чем?

За столом сидел целитель и презрительно морщил нос, разглядывая мою рваную одежду, грязное исцарапанное тело, простенькое белье. Тот самый, что еще недавно отказывался видеть в человеке живое существо, тот, чьи пальцы деловито сантиметр за сантиметром осматривали кожу, не оставив мне места ни для стеснения, ни для стыда.

Ленты никуда не исчезли, по-прежнему привязывая нас к полу. Вокруг пленников просто сменили декорации. Мартын продолжал ругаться, глаза целителя Востока вспыхнули, и парень подавился очередным «чтоб вам», дергаясь уже молча. Ошейник не давал ему скинуть чужую магию. Еще одна лента вылезла из стены и обхватила лоб, зафиксировав голову Мартына. Глаза парня бешено вращались в глазницах.

У окна на куче песка сидел еще один заключенный, которым целитель занимался до нашего появления. Вернее, сидела. Страх тут же сменялся злостью.

— Пашка, — прошептала я.

Но явидь предпочитала ничего не видеть и не слышать. Кандалов не было, но бежать она не собиралась. Змея ничего не собиралась делать, только сидеть на куче песка и раскачиваться из стороны в сторону, обхватив колени тонкими, потерявшими силу руками.

— Они убили моего визирга, — сказал Простой поднимающемуся целителю. — Пришла пора возместить. Вырежи из них души, мне нужны новые советники. А эта, — он кивнул на меня, — твоя. Ты просил материал для опытов.

— Я ничего не сделала. Скажите, за что? — тихо спросила я, зная, как это глупо, но все равно не в силах сдержаться, да никто бы не смог. Он может ответить, может изобрести тысячи причин, а может промолчать, реальность от этого не изменится. Но это был Простой, и что-то в нем позволяло мне спрашивать, позволяло открывать рот. — Не я разрушала Цитадель, не я сломала Киу. Я хотела помочь, пусть и не по своей воле.

Я снова посмотрела на монотонно раскачивающуюся Пашку. Так-так-так — сопровождал каждое ее движение маятник на столе. Лучше бы лгуна закончила казнь, потому как в конце ее изысков стояла точка. Смерть. Вряд ли теперь стоит на это рассчитывать. Судьба заспиртованного в банке образца, возможно, не худший вариант развития событий. Самое время позавидовать спутникам, но тело человека не годилось для переселения души.

— Ничего? — повернулась ко мне безглазая голова. — Ты уничтожила якорь Киу.

— Неправда.

Целитель вопросительно посмотрел на хозяина, но тот мотнул головой, оставляя человеку голос. Да, Простой отличался от других хозяев и, не намеревайся он нас казнить, сказала бы, в лучшую сторону.

— Цветок Осени дала обещание похоронить одного из ошеров[10] Кайора. Но когда я снял с него голову, некоторые части тела растащили на амулеты. Она была настойчива. Она искала. Даже после собственной смерти. Невыполненное обещание тоже было якорем. Вы принесли в мой дом последнюю часть того глупца. Ты, — песочная рука сжалась в кулак, — дала обещание отнести эту тысячелетнюю падаль к месту захоронения. Ты разрушила якорь, — он повернулся к слуге. — Сделай так, чтоб она пожалела.

Памятник рассыпался с тихим шорохом, вновь став тем, из чего был создан, мусором под нашими ногами.

Задрожав, я упала на пол. Пережатые стеклянными лентами ступни начали неметь. Все зря! Все, что мы сделали, все, на что надеялись, все впустую. Именно сейчас в этот момент, я вспомнила слова Пашки, сказанные у начала дороги из желтого песка: «У меня есть для чего жить». Потеря Юкова была невозможно болезненной, утрата дома, исчезновение бабки, Веника… Больно, но не смертельно. От этого можно оправиться. У меня тоже было для чего жить. Для кого.

Целитель взял со стола скальпель, показавшийся нестерпимо ярким и острым. Я отпрянула назад, едва не застонав от боли в обездвиженных ступнях, но мужчина не удостоил человека и взглядом. Для него я осталась всего лишь предметом, материалом для опытов.

Восточник подошел к монотонно покачивающейся девушке, склонился и резким движением полоснул Пашку по предплечью. На коже выступила самая обычная красная кровь. Первый надрез. Сколько их еще потребуется, чтобы душа покинула тело?

Так-так-так, — раскачивая груз, покивал маятник.

Змея осталась безучастной. Целитель взмахнул рукой, стряхивая алые капли на пол, и повернулся к Мартыну. Парень выгнулся дугой, с кривящихся губ вместо звука слетела слюна и повисла на подбородке. Март поднял руки, которыми до этого безуспешно пытался ослабить стеклянные ленты, он не будет столь покорным.

Глаза восточника засветились магией. Парень, замычав, уронил ладони на пол. Руки повисли плетьми, словно из них разом вытащили кости. Вот и все сопротивление. Восточник беспрепятственно склонился к лицу Мартына, губы мужчины изогнулись в улыбке, ему нравилось чужое отчаяние, приправленное надеждой, но большую остроту блюду придавало то, что все это он проделывал с собратом. Есть что-то завораживающее в унижении себе подобного.

Почти неуловимое движение, и на щеке пленника появилась аккуратная наклонная линия, края раны чуть разошлись, по коже потекла кровь.

Так-так-так… Пашка и маятник двигались почти синхронно, завораживая своей монотонностью.

Мужчина вернулся к столу. Легкие щелчки метронома смешались с мягким перезвоном колб, шорохом открываемых и закрываемых ящиков. Я посмотрела на парня, мозг метался в поисках решения и не находил его. Мы обездвижены и лишены магии. Мы готовились умереть, еще не до конца веря в это.

Мартын раздул ноздри, вбирая аромат чужой крови, и в отчаянии так стукнул ногой, что с нее слетела кроссовка.

Так-так-так-так-так… Маятник едва заметно ускорился. Явидь продолжала раскачиваться все сильнее и сильнее, к отрывистым движениям добавился тонкий, похожий на скулеж звук. И запах сочной травы. Так вдыхаешь полной грудью воздух над свежескошенным лугом, прогретый полуденным солнцем. Теплый, чистый запах. Вторая кроссовка полетела прямиком в меня. Парень снова раздул ноздри, путаясь пошевелить плечами, но руки бессильными обрубками продолжали лежать на полу. Толку от его рывков не было никакого, восточник даже не оглянулся. Кровь из пореза почти не текла. И это «почти» ударило меня сильнее кувалды.

Я задержала дыхание и стала медленно поворачиваться. Шея словно одеревенела. Не от страха, от внезапно вспыхнувшей надежды на чудо. Она неотделима от человека, и неважно, во что он верит — в бога, царя или отечество. Лишь бы не столкнуться с очередной химерой, рожденной пытающимся найти выход мозгом, лишь бы…

Так-так-так… Пашка качалась, стараясь вжаться в собственные колени, словно желая стать маленькой, незаметной, несуществующей. Рана на руке девушки уже начала закрываться.

Мартын не мог говорить, но нос, по его же собственным словам, ему пока не отбивали. Он понял все сразу, как скальпель коснулся тонкой кожи девушки. Кровь человека не пахнет травой и не останавливается, спустя несколько мгновений.

Но самое важное я услышала из песчаных губ Простого, но не поняла, не придала значения. Нельзя взять душу и переселить в человеческое тело. Почему, не знаю, но нельзя и точка. Только в тело нечисти, заменив одну личность другой.

Пашку не лишали сил. Ее заставили поверить в это. Им нужна именно явидь. Сперва ее память, потом яд, а теперь тело. Не человек — нелюдь. Но она этого не знала.

И она одна была не прикована.

Целитель подхватил из лотка железку, похожую на большую скобу для степлера и шагнул к парню. Босые пятки бесшумно стукнулись о пол. Но восточник даже не моргнул, осторожно вводя конец поблескивающей металлом скобки в красную глубину раны на лице. Мартын задрожал выгибаясь.

«Вырежи из них души», — скомандовал Простой.

Так-так, — согласился маятник, — так-так. Сколько еще таких «так-таков» нам осталось? Губы пересохли. У нас был не шанс, а всего лишь его тень.

— Пашка, — позвала я.

Металл вошел в рану на сантиметр. Целитель востока выпрямился, прислушиваясь к моему голосу, дыханию, к лихорадочному биению сердца. От меня на километр несло страхом. Но сейчас я боялась не его, я боялась упустить эту тень. Его же полностью устраивал сам факт человеческого ужаса.

Явидь не ответила, не остановилась и не открыла глаз.

— Ты должна вспомнить Невера, — я подхватила с пола черную кроссовку парня.

Восточник толкнул железку и повернул, разводя края раны в стороны. Мартын задрожал, совсем как я на железном столе. Неизвестный металл побелел, словно раскаляясь, зашипела, закипая, в ране кровь. Скоба была не просто изогнутым железом, она была инструментом. Я замахнулась и швырнула в Пашку обувью, одновременно выкрикивая:

— Вспомни, как пахнет твой сын, как пахнет нелюдь, а много ли нелюдей ты здесь види…

Губы вдруг стали непослушными, чужими, немного прохладными и совершенно неподвижными. Язык скользнул по внутренней стороне сомкнутых зубов. Я замычала, впервые ловя на себе пристальный взгляд восточного целителя. Пашка чуть сбилась с ритма, когда пыльная кроссовка вскользь задела локоть, стукнулась о стену и толкнула метроном, сразу перескочивший с размеренного «так-так» на быстрое, скользящее «та-так-та-так-та-так».

Пашка возобновила ритуальное равнодушное покачивание.

Мужчина хмыкнул, в руке сверкнула металлом вторая скоба, и он неспешно пошел к девушке. Мартын захрипел, раскаленная железка осталась торчать из его щеки, словно кто-то приставил к голове парня строительный степлер и нажал на спуск. Пахло не только травой, пахло поджаривающимся мясом. Кровь заливала нижнюю часть лица Мартына, подбородок, шею и грудь, делая его похожим на героя второсортного фильма ужасов. А ошейник все так же исправно поглощал магию, на которую тот был еще способен.

Я почувствовала, как по щекам снова потекли слезы. Бесполезно. Надо просто закрыть глаза и не смотреть, потому что иначе можно сойти с ума, как Пашка.

Восточник коснулся пальцем нанесенной минуту назад раны и поднял скобу. Чешуйчатый хвост, взметнувшийся с пола, стал неожиданностью для всех. Но дороже всех заплатил за нее целитель, его с размаху отбросило в стену. Для меня все выглядело так, будто мужчина сделал два шага, взлетел, ударился спиной о стену и съехал на пол. Так быстра была явидь. И так зла.

Шипение угольно черной змеи было едва слышным и вместе с тем оглушало, вкрадчивый звук полный ненависти.

Та-так-та-так-та-так, — наращивал темп маятник.

Парень замычал, снова стукая ногами, большой палец на правой ноге беззастенчиво выглядывал сквозь рваную дыру серого носка. Пашка подцепила когтем торчащую из его щеки железку и небрежно выдернула из плоти. На одном из блестящих концов повис крохотный кусочек мяса.

Парень заорал, зажал внезапно ожившими руками рану. Я почувствовала, как онемение, сковывающее губы, отступило. Восточнику стало не до контроля над пленниками.

Не сводя горящих медью глаз с экспериментатора, змея отбросила вырванную скобу. Звякнув о светлую стену, та упала на пол в шаге от моей закованной в стекло ноги.

— Сними с Мартына ошейник, — закричала я.

Но восточник пришел в себя быстрее, словно очнувшись от крика, он открыл посветлевшие глаза. Чешуя на правой стороне змеи тут же встала дыбом. То, что он сделал, походило на чистку рыбы, так хорошая хозяйка проводит ножом по блестящему боку, убирая чешуйки. Шипение сменилось ревом боли, хвост взвился, ударил восточника. Еще и еще.

Так-так-так, — отвечал ударом на удар метроном.

Брызнула кровь. Из носа мужчины, из-под встопорщенных чешуек явиди. Удары целителя были не столь очевидны, но не менее действенны.

— Ошейник! — повторила я.

На этот раз она послушалась. Лапа с когтями подцепила кольцо, и тут же превратилась в тонкую человеческую руку.

Мы одновременно охнули. Парень все еще хрипел, заживляя собственные раны и теряя силы. Артефакт забирал у нечисти магию. Целитель не мог колдовать, а нелюдь? У Пашки магия в крови, в обращении. Святые! Артефакт выпил из нее эту нечеловеческую силу, и перед восточником снова стояла девушка.

Экспериментатор медленно поднялся. По лицу явиди зазмеилась серая цепочка и тут же исчезла, растворяясь в светлой коже. Чешуя не спешила нарастать обратно. Пашка отступила на шаг.

— Вот что бывает, когда слушаешь человека. Оковы пьют силу любого, нелюдь, — мужчина поддел ботинком звякнувшую цепь и перешагнул через нее. — Пройдет некоторое время, прежде чем твоя вернется. Как раз когда дом займет новый хозяин.

Целитель поднял все еще зажатую в руке скобу и улыбнулся. Кровь медленно стекала по правому виску, но он все еще был силен. А Пашка вновь стала человеком, сильным, быстрым, по сравнению со мной, но все равно человеком. Мы с Мартом были прикованы к полу. Парень с трудом отводил руки от раны на лице. И все же что-то изменилось, не в окружающем мире, в нас. В явиди.

Змея зарычала, грубо и неловко, неприспособленным человеческим горлом. Сейчас она была готова драться. И не она одна. Подвижный конец цепи взлетел и захлестнул ладонь целителя. Мартын не мог встать, но руки снова слушались парня, и он нашел им лучше применение, нежели трагично прижимать к лицу.

Экспериментатор дернулся, но было поздно, металл пришел в соприкосновение с кожей. Одно из звеньев наделось на скобу, и первое самое естественное движение, стряхнуть, сбросить цепь, пропало в туе.

Пашка с тонким девчачьим визгом налетела на восточника, толкая маленькими кулаками в грудь. Мужчина сделал шаг назад, споткнулся о ногу парня и стал заваливаться на спину. Его глаза вспыхнули магией, Пашка дернулась от боли, но не остановилась, снова ударяя целителя в грудь. Цель на ладони не дала мужчине сделать больше.

Восточник упал навзничь. Мартын тут же обхватил его ногами, фиксируя руками голову, и не давая подняться. Цепь вместе с зажатой в кулаке скобой оказалась зажата между мужчинами, и теперь артефакт пил силу из обоих.

Змея бросилась на целителя, сперва беспорядочно пиная все, до чего могла дотянуться, а потом прыгнула сверху и запустила когти в лицо. Обычные человеческие когти, но их хватило, чтобы вспороть кожу. Экспериментатор пытался отмахиваться свободной рукой, цепь звякала, глаза вспыхивали и гасли, наполняясь неверием, ругательства слились в один сплошной вой. Грязная драка зверей без правил, без сожалений и без намерения останавливаться. На краткий миг я порадовалась, что прикована стеклянными лентами к полу, что мне не надо влезать в это месиво. Подумала и отогнала трусливую, но такую удобную мысль.

— Я вскрою тебя и так, умник, — мстительно прошипела явидь, запуская когти глубже в лицо восточника.

Целитель ударил ее, дергаясь всем телом, стремясь сбросить с себя девушку и захват Мартына. Движения восточника напоминали пародию на гротескный вульгарный секс. Секс на грани боли и убийства.

Так-так-так-так, — отбивал груз на стальной полоске и все подчинялись этому странному ритму.

Пашка, не удержавшись, лизнула вымаранные в крови восточника пальцы, скривилась, как от лимона и ударила уже кулаком. Хрустнул нос, голова мужчины запрокинулась.

Мартын держал, а она била. В исступлении, снова и снова, как еще недавно хвостом, пока хриплый рев, вырвавшийся из разбитых, расплющенных губ восточника не отрезвил всех, даже меня, зачарованно провожавшую глазами каждое движение, каждый удар, каждую стекающую каплю крови. Беспомощный крик вернул упивающуюся болью нечисть в реальность, в которой мы по-прежнему были приговоренными пленниками, а он целителем ближнего круга Простого.

— Убей! — прорычал парень.

Пашка огляделась и, чуть сместившись, потянулась к валявшейся на полу скобе. Мужчина тут же ударил ее в бок рукой, девушка зашипела. Я подхватила железку и толкнула. На ладони остался кровавый отпечаток и кусок плоти, выдранный вместе с инструментом из щеки Мартына, но впервые мне было на это наплевать. Кровь больше не пугала.

Тонкие пальцы со сбитыми костяшками ухватились за окровавленное железо. Змея повернулась и дала восточнику сдачи.

Скоба вошла острым концом целителю в мясистую ляжку. Мужчина низко зарычал, заглушая равномерный стук маятника, заглушая победный крик явиди и шуршание песка под их сплетенными телами.

В руках девушки инструмент не торопился раскаляться, но вполне сгодился в качестве шила. Змея выдернула железку и ударила в корпус, в правое подреберье. Металл вошел в плоть сразу на десяток сантиметров. Звук был очень похож на тот, с которым вилка входит в жесткое мясо, тихий треск разрывающихся волокон. Рык перешел в булькающий хрип. Рука восточника безвольно упала, ладонь задрожала и разжалась.

Целитель тяжело дышал, глаза под веками бешено вращались, продолжая гореть, но цепь послушно впитывала магию. Мы выиграли несколько секунд, а в драке с нечистью это равнозначно вечности.

— Хорошо, — похвалил поднимающуюся Пашку парень, отталкивая бессознательного восточника, — а теперь сними с меня ошейник. Не руками, — одернул он, потянувшуюся к кандалам явидь. — Железка подойдет не хуже.

В какой момент это произошло? В какой момент они поменялись ролями? Молодой парень и взрослая нелюдь, у которой уже есть змееныш? В тот самый, когда она беспомощно раскачивалась взад и вперед на куче песка? Когда осознание неполноценности превратило ее в растерянную девочку?

Пашка ухватилась за скобу, и та с чмоканьем вышла из тела мужчины. По телу восточника прошла судорога.

— В соединяющее кольцо, — направлял действия Пашки молодой целитель.

Явидь продела окровавленный конец в небольшое звено, соединявшее две половинки массивного круга на шее Марта, и потянула. Железо заскрежетало о железо, концы ошейника чуть разошлись.

— Нужен упор, — сказал парень, поворачивая голову к стене.

Пашка тут же приставила уголок скобы к светлому камню и надавила. Ушко разошлось сразу на треть своего диаметра. Посыпался песок. Мартын перехватил импровизированный рычаг и дернул со всей силы. Звено выскочило и, тихо звякнув о пол, исчезло в пыли. Ошейник распался на два массивных полумесяца. Парень облегченно выдохнул и зажмурился.

— Препоганая штука, — прошептал он. — Надо Аррко подарить к выпуску, — и горько расхохотался.

Каким же далеким сейчас казался его сокурсник — черт из filii de terra, как и вся Земля детей, как и все ее обитатели.

Произошедшее следом было в какой-то степени ожидаемым, но от этого не менее страшным. Парень посмотрел на восточника, настал его черед улыбаться, зло и цинично, становясь разом похожим на Константина. Сила, больше не сдерживаемая артефактом, устремилась к противнику. Глаза целителя востока вдруг распахнулись, рот широко открылся в оскале. Меж посиневших губ не прорвалось ни звука, но я знала, что он кричит. Не раз видела, как воют от боли, орала сама, а потому знала.

Скулы мужчины заострились, выделяясь, очерчиваясь тенями провисающей кожей. Лицо вытянулось, потерявшие силу руки съежились, мышцы усохли, кожа пошла морщинами. На полу лежал уже не мужчина, а глубокий старик. Впалая грудь под ставшей свободной рубашкой с трудом поднялась и опала, поднялась и… замерла.

Так-так-так-так, — частил маятник.

Глаза незряче моргнули, веки застыли, прикрыв мутные белки. Металлические звенья цепи съехали со съежившейся ладони, открывая взгляду старческую в пигментных пятнах руку. За пять секунд он состарился на пять веков. Младший целитель заставил его состариться.

Мартын отпихнул ногой ставшее легким тело, на лице парня не осталось и следа страшной раны. На нетронутой ровной коже играл немного лихорадочный румянец. Я видела такое раньше, таким же ко мне вышел его отец из того желтого дома на холме, дома, где он убил Вестника и Веру, и теперь я знаю как. Парень взвесил в руке скобу, словно приноравливаясь к тяжести, и вдруг поднес испачканную в крови целителя востока железку к перетягивающей грудь стеклянной ленте. Та послушно осыпалась песком на его и без того грязное тело. Мартын поднял скобу к лицу, словно намереваясь воткнуть себе в глаз, коснулся фиксирующего лоб ленты, и наконец освободился.

В Серой цитадели работал тот же принцип, магия замка слушалась лишь того, в ком была «правильная кровь». У Целителя был допуск, и пока его кровь на железке не засохла, у нас тоже.

— Надо уходить, — сказал Мартын и вкрадчиво уточнил, — возражения?

— Ни малейших, — твердо ответила я, глядя на острую железку в его руке.

— Приказ Хозяина мы выполнили. В Желтую цитадель дошли, предложение сделали, дальше пусть уж как-нибудь без нас, — кивнула Пашка и тише добавила, — пока Простой и в самом деле не превратил нас в людей, — она покосилась на песок, который пока, как это ни прискорбно признавать, был довольно милостив, раз мы пока еще живы.

А потом одним стремительным движением хвоста смахнула со стола метроном. Захрустел пластик, маятник качнулся, ударился о камень и замер. Тиканье стихло. Я с облегчением выдохнула, звук, казалось, забравшийся под черепную коробку, исчез.

— Три дня уже это слушаю, — пробормотала Пашка.

— Простой резонатор, — буркнул Мартын, поднимаясь, — Лучше бы мне отдала, воздействие, положенное на колебания, можно усилить раз в пять. Как раз хотел прикупить…

— Давайте вы список подарков к Рождеству обсудите в другом месте, желательно за этими стенами, — предложила я, все еще прикованная к полу.

Мартын встряхнулся, вернув себе силы и стремительность движений, он в один шаг оказался рядом, поддел кровавой железкой удерживающие мои ноги стеклянные путы, и те исчезли. Часть дела сделана, мы скинули кандалы, но пока еще оставались в темнице.

Стоило коснуться стены скобой, как нарисованная дверь стала настоящей. Пашка первой выбежала в коридор.

— Направо! — закричала я вслед явиди.

— Ты знаешь, где мы? — удивился натягивающий кроссовки Март.

— Наверху, — кратко ответила я, — лестница в левой башне разрушена вашим выворотным зельем.

— Логично, — парень тряхнул головой, — и зелье не мое, я только идею подкинул, когда совсем скучно стало вокруг колеса ходить.

— Теперь уже не заскучаешь, — проворчала явидь, разворачиваясь и первой устремляясь к высокой светлой арке, за которой начиналась железная лестница.

— Тебя, кстати, как взяли? — спросил целитель.

Я оглянулась. Ни одной двери не было на светло-песчаной стене коридора. Ни одной, кроме той, из которой мы вышли, словно других комнат в этом крыле не существовало. Или кто-то не хотел, чтобы их видели.

«Замок — это я, наорочи», — от воспоминания по спине побежал холод.

— Просто, — огрызнулась змея, вспоминать об этом ей явно не хотелось, — сразу, как ушла, сразу, как оставила вас. На той тропе караулили, будто знали, что кто-то вернется. Чертов травитель, а с ним еще двое, целитель и… Джина я слишком поздно почуяла, злилась на вас и на себя, вот и проморгала. Он едва коснулся, а дальше, как в тумане, думать не могу, обернуться не могу, яда нет. Чуть крыша не поехала, — она вздохнула.

— Поехала, не сомневайся, — парень обернулся, — Ольга, давай бегом.

Я бежала на пределе сил и все равно едва успевала. В любой момент они могли включить третью передачу и исчезнуть за одним из поворотов. Инстинкт выживания — самый сильный инстинкт.

Мы преодолели четыре пролета, оказавшись на втором наземном этаже, когда я была вынуждена остановиться, чтобы отдышаться.

— И что дальше? — спросила Пашка, присматриваясь к уходящему от арки коридору, по узкому лицу побежала цепочка черных чешуек, на этот раз не торопясь исчезать. — Ты знаешь, где парадный выход?

— Почти, — прохрипела я, выпрямляясь и указывая вниз, — знаю, где запасной. Во всяком случае, надеюсь.

Бегство запомнилось в основном странной гудящей тишиной. Сперва в голове, затем под нашими шагами вздрогнули и отозвались вибрирующим звуком железные ступени. Монотонные песчаные стены и полная безлюдность. Была пустая караулка, наши с Мартыном рюкзаки, одежда, надетая прямо здесь наспех и без малейшего стеснения. Была незапертая железная дверь по соседству и решимость идти до конца. Лишь раз мелькнула мысль: не слишком ли нам везет в замке, где даже стены — часть чего-то большего, чем просто песок, камни и раствор?

В саду ничего не изменилось. Пашка тут же сунула руку, а потом и лицо, все больше и больше напоминающее морду, в пыльную бурю, встряхнулась и вынесла вердикт:

— Если найдем чем завязать рот и нос, можно попробовать, но без гарантии.

Мартын полез в рваный рюкзак.

— Тетрадь Тура пропала, — проговорил он, извлекая бутылку воды, в которой плескалось едва ли на четверть, и трусы в клетку. Вполне обычные семейники, чуть более аккуратные, чем дедовы кальсоны до колена, которые бабушка развешивала после стирки на заборе на зависть соседкам.

— Да и наплевать, — огрызнулась змея. — Пусть оставит себе. На память.

Парень невозмутимо полил белье водой и просунул голову в одну из штанин так, чтобы она закрывала нижнюю часть лица.

— Я там даже глаза открыть не могу, — предупредила я, бросая змее одну из блузок и начиная пропитывать водой футболку.

— Тебе и не придется, — ответил парень, голос из-под ткани звучал чуть приглушенно.

— Было бы куда идти, а там, если понадобится, выползем, — явидь покосилась на стену летающего песка, продолжая обматывать голову тканью на манер чалмы и оставляя кусок ткани свободно свисать у лица.

— Еще брательнику буду рассказывать, как убегал из Желтой цитадели с трусами на башке, — целитель встал позади меня и крепко сжал плечо.

— Не надо, — откликнулась Пашка, вставшая впереди, — а то он вознамерится повторить подвиг. Напомните, почему мы не вылезли через окно на нормальную дорогу?

Я понимала, о чем она говорит. Сама не раз раздумывала над этим, сидя на подоконнике и разглядывая скудный пейзаж, казавшийся среди здешних песков просто буйством красок.

— Потому и не вылезли, что на дороге нас возьмут в первый же час, — ответил Мартын, подталкивая меня вперед. — Решетку опять же снимать, а это время, шум и магия, риск возрастет втрое. Ольга дело предложила, сюда вряд ли кто сунется, да и встать на наш след будет трудновато. Еще вопросы? Нет? Тогда давайте быстрее, раньше войдем, раньше выйдем.

Змея отбросила опустевшую бутылку и, на миг задержав дыхание, нырнула в песчаную бурю. Я за ней. И Мартын. Мы выстроились друг за другом, ухватив впередиидущего за плечо. Пашка направляла, парень замыкал, самое слабое звено стояло по центру. От меня требовалось всего ничего: переставлять ноги, не открывать глаз и не паниковать, оставаясь в абсолютной темноте.

Кожи коснулся колючий воздух, наполненный миллиардами летающих песчинок. В ушах зашумело, дышать, несмотря на влажную ткань, стало трудно. Но мы все равно шли вперед сквозь бурю, чувствуя на себе удары меняющего направлении ветра, его сухое, жесткое прикосновение.

Это была долгая прогулка. Иногда казалось, ей не будет конца. Иногда рука соскальзывала с внезапно обросшего чешуей плеча, и несколько ударов сердца я вслепую водила пальцами в воздухе в поисках опоры и направления, зная: если хоть на миллиметр приоткрою веки, взвою от боли. И только твердая ладонь идущего позади целителя не давала впасть в панику. А потом прохладные, шершавые пальцы встречались с моими, подхватывали и возвращали ладонь на место.

И мы шли дальше.

Один раз стало совсем плохо, ноги подогнулись, и я упала на колени. Легкие сжимались и разжимались, никак не получалось сделать вдох, организм словно отказывался принимать затхлый воздух с привкусом горчицы, что проходила сквозь высыхающую ткань. Несколько минут меня окружала лишь буря. Лишь ветер и песок. Пока не пришло тепло, янтарной каплей скользнувшее от плеча в грудь и согревшее изнутри. Я смогла встать и пойти дальше в кромешной хрипящей темноте, с каждым шагом благодаря святых, что не отважилась на переход в одиночку.

Через час Мартын попытался что-то сказать, вплотную склонившись к затылку. Я скорее уловила его дыхание, движение губ, чем услышала звук.

— Что? — громко переспросила я, и ветер унес слово, сделав его частью бури.

Он, кажется, повторил, но с тем же успехом.

Все имеет свойство заканчиваться, даже песок, каким бы бесконечными он ни казался. Сделав очередной шаг, я вдруг вывалилась в оглушающее тихое пространство. Тело, вырвавшееся из плена хаоса, где каждый шаг давался с трудом, показалось нереально легким и воздушным.

— Мы в заднице, — проговорил Мартын.

Я опустила натянутую на лицо футболку и открыла глаза. Сказано было даже слишком мягко. Перед нами возвышалась все та же светло — песчаная громада цитадели. Несколько пожелтевших деревьев, скамейки, кусты, чуть правее ряд жердей с увядшими плетьми, за которым пряталось надгробие.

— Ты сбилась с пути? — рыкнул парень, поднимая с песка брошенную чуть более часа назад пластиковую бутылку.

— Нет, — чешуя явиди встала дыбом, глаза с раздвоившимся зрачком вспыхнули медью, сила нелюдя вернулась к ней полностью. — Если я начала ходить кругами, ты бы это почувствовал. Но мы не ходили, я все время шла прямо на северо-запад, — черное тело покрывал песчаный налет, делая его похожей на фигуру, что лепят на пляжах художники.

Я оглядела осенний сад, что-то в нем изменилось, что-то цепляло глаз. Сердце вдруг забилось у самого горла.

— Тогда как мы здесь оказались? — Мартын стянул с головы облепленную песком тряпку.

— Магия — по твоей части, — огрызнулась явидь.

Она сантиметр за сантиметром осматривала сад, хвост свился в кольцо. Змея чувствовала мой внезапный испуг, но никак не могла найти его причину. Я и сама не могла.

Сделав шаг в сторону, так, чтоб могила и памятник полностью попали в поле зрения, я остановилась. Потому что именно там и было это самое «не так». Сильно не так. На краю растрескавшейся могильной плиты стояла белая картонная коробка.

Песок под ногами ожил, потек, стягиваясь в одно место. Словно отхлынувшая вода, собираясь сформировать очередную, готовую обрушиться на берег волну.

— Мы не одни! — зарычала змея, срывая с головы перекрученную, так похожую на чалму, блузку.

— Мы никогда не были одни, — успела сказать я, прежде чем безглазая голова памятника, сформировавшись, повернулась в мою сторону.

— Ты ведь не собираешься нарушить обещание? — проговорил Простой. — Я уже нарушил одно и лишился тела.

— Клятву крови, — поправил его целитель. — Говорят, вы нарушили клятву крови.

— Может быть, — ответил демон и вдруг сказал то, что мы так хотели услышать, то, на что уже перестали надеяться. — Я согласен на предложение Седого.

В саду установилась выжидательная тишина. Мы ожидали чего угодно, но только не этого. Казнь? Пытки? Мгновенная смерть? Силы, которые уходят в песок? Чего угодно, но не согласия. И не сейчас, когда мы снова пойманы, а целитель мертв.

— Значит, мы можем идти, да? — спросила через минуту Пашка жутким тонким голосом обиженного ребенка, в которого ее превращала Желтая цитадель.

Даже Мартын отвел глаза в сторону.

— Как из одного следует другое? — казалось памятнику и в самом деле интересно. — Что важнее для Седого: ответ на вопрос или жизни посланников?

Риторический вопрос. Назови Простой конкретную цифру жизней, которую надо принести за знания, сюда бы уже маршировала шеренга пленников с улыбками на устах и светом высшего предназначения в глазах. Кириллу стоило лишь приказать.

— Но, — чешуя вдруг исчезла, и перед восточником снова стояла девушка с темными волосами, — но…

Что она могла сказать? Что не хочет умирать? Так он это знал.

Был один вопрос, ответ на который не столь важен. Важно было понять, почему его никто не задает.

Я посмотрела на могилу Киу и, передернув плечами, пошла к надгробию. Стало грустно.

— Ольга, — рявкнул целитель.

Так взрослый одергивает ребенка, который вроде и не делает ничего совсем уж страшного, но перед соседями все равно неудобно. Пашка громко сглотнула, может, чересчур громко, но Простой молчал.

Приблизившись к коленопреклоненной фигуре, я тихонько провела рукой по плечу.

«Гаро, Киу».

Взяла в руки белую коробку и сняла крышку. Скрепленные кольца доспеха лежали там, как и завернутая в целлофан кость.

— Ольга, — чуть громче и чуть отчаяннее повторил парень, одно дело быть дерзким перед лицом вынесенного приговора, другое потерять нечаянную надежду из-за неосторожного поступка человека.

Я только покачала головой. Они забыли одну очень важную вещь, истину, которую усваиваешь первой при общении с нечистью. Никто не будет с вами разговаривать, если это никому не нужно. Демон мог уже тысячу раз убить нас, но не сделал этого. Чем на этот раз Простой оправдает словоблудие? Еще одним замшелым законом? Биллем о правах для первых блюд? Конституцией мертвых? Пактом об отмене пыток для каждого третьего пленника?

Да, ничем. Все уже решено и, чтобы мы не сказали, чтобы не сделали, этого не изменить. Так почему не взять коробочку, я ведь обещала.

— Почему вы не согласились сразу? — я посмотрела в слепые глаза памятника. — К чему все это? Казнь? Целитель? Приказ? И даже попытка бегства? Так забавно наблюдать за бегающими по колесу хомячками?

— Человек оказался не в пример умнее, надо выразить Седому поздравления, или соболезнования, — задумчиво, словно самому себе, сказал памятник. — Может, в чем-то Кайор был прав. И не все, что вылетало из его рта, стоило затолкать обратно, — из голоса пропали эмоции, собранный из песка мужчина снова стал собой — демоном, простым и равнодушным. — Победа, доставшаяся без труда, не многого стоит. Она обесценивается везением. Зато сейчас вы готовы говорить и даже умолять.

— Я и тогда была готова, — пробормотала я.

— Киу ушла, — он посмотрел на коленопреклоненную статую. — Может, пора и мне двигаться дальше? Снова жить и умереть от руки потомка? Такое объяснение тебя устроит, наорочи севера?

— Нет, — ответила я.

— Да, — одновременно сказал целитель.

Явидь промолчала, не сводя взгляда с подвижного песка у ног демона. Ей было все равно.

— Простите, но оно слишком человеческое, — пояснила я.

— Все-таки соболезнования, — решил для себя хозяин Востока. — Я согласен на предложение Севера, точка. Без обсуждений и объяснений. На вас мне наплевать, но, если уйдете целыми, это расценят, как слабость. Толпы охотников за сокровищами будут рыть подкопы, кто-то из моих собратьев обязательно попытается втянуть Восток в распри за пределы, так что…

Простой повернул слепую голову, земля у его ног вспучилась, приподнимаясь, словно там действительно пробивался источник, только состоял он не из воды, а из светлых кристалликов песка.

— Я кое-чего вас лишу, вернее, вы сами отдадите. Или умрете. Мне все равно.

— Нет-нет-нет, — замотала головой Пашка, пятясь от поднимающейся кучи песка и моментально обрастая чешуей, — силы я вам не отдам, человеком жить не стану.

— Если это все, что тебя волнует, мы закончим раньше, чем я надеялся.

Песочный бугор, выросший едва ли не выше меня, прорвался, как прорывается нарыв на коже, выплескивая наружу гной. Мы снова увидели джина. Его все еще обхватывали прозрачные ленты, а в правой руке все еще была пузатая фляга. Тот же исполнитель желаний. И совершенно другой. На левой руке от плеча до запястья отсутствовала кожа, без всякого стеснения открывая голубые вены, белые жилы, перекрученные жгуты мышц и кровь. Много крови. От него пахло паленой кожей и чуть сладковатым мясом с дымком. Каждый сантиметр открытых мышц покрывали узорные ожоги рун.

Больше всего это напоминало то, как клеймят каленым железом скот. Видела один раз в детстве на колхозном поле. Выпученные от боли коровьи глаза, мотающаяся башка, надрывное отчаянное «мууу» заставляли пятилетнего ребенка тихо плакать по ночам еще с неделю.

Последний час плохо прошел для Евгения, в его глазах плескалось нечто такое, чему я даже не сразу подобрала определение. Не страх, не неверие, не вызов, нет. Это было нечто невозможное, униженная жалость, такими глазами собака смотрит на хозяина, который пинает ее сапогом. Смотрит и продолжает вилять хвостом.

Железная дверь распахнулась, в сад вышел Радиф. Тот самый, что еще недавно премиленько смотрелся размазанным по полу. Не представляю, как они восстановили тело, но душа заложника не дала Восточнику умереть.

Встретившись с черными бесстрастными глазами, я вздрогнула. Даже джин не вызывал такой сильной ненависти, как Вестник Простого. Исполнитель желаний никогда не унижал меня, даже копаясь в голове и зная, как это сделать наилучшим образом. Он всего лишь отправил меня на смерть. Радиф же заставлял спрашивать разрешения, чтобы открыть рот и сказать слово.

— Вы отдадите мечты. Только и всего, — Простой поставил ногу на железный остов скамейки, песок с его подошвы посыпался на землю.

— Мечты? Я прошу вас пояснить, джараш, — голос Мартына звучал очень официально. И очень настороженно.

Радиф подошел к Евгению и, не говоря ни слова, заехал кулаком в лицо. Со всего маха. Джин упал на одно колено, не издав ни звука, с полных губ закапала кровь.

— Вы откажетесь от грез. Оставите их здесь. Это просто. Ты, — он указал на целителя, — хочешь…

— Хочу стать целителем вне категорий, бесцветным, — парень шагнул вперед, — и стану. Силу на жизнь не поменяю.

— Как вы трясетесь, цепляясь за то, чему не знаете даже определения. Пресная мечта мальчика из церковного хора мне не нужна.

— Тогда не знаю, — пожал плечами парень, — это все, чего я хочу.

— Да? — Простой повернулся к джину, — желальщик?

— Нет, — ответ джина был тих, но непреклонен.

— Тогда выбирайте любую, — фыркнул целитель.

— Выберем, — памятник поднял каменную руку и занесенный для второго удара кулак Вестника застыл в воздухе. — Желальщик касался каждого и знает ваши грезы.

Радиф все-таки ударил, на этот раз в ухо. Джин даже не сделал попытки уклониться, он по-прежнему стоял на колене, смотря куда-то вдаль, по руке, шее текла темно-бордовая кровь.

Святые! Тихая эпоха, безграничные силы и древние знания, магия за спиной, а какой-то опьяневший от собственной значимости придурок избивает связанного пленника, на вид вдвое старше себя. И дело не в самом факте, дело в бесцельности. Нечисть умеет наслаждаться болью, умеет смаковать ее, пьянеть от медного вкуса крови, как от изысканного коктейля. Но физические страдания, боль тела — это всего лишь газировка в высоком стакане, приятно щекочет нёбо, но не более. Что джину эти удары, когда в глазах плещется бездна? Так, комариные укусы. Затратив вдвое меньше усилий, Вестник мог бы заставить психаря визжать от ужаса, но предпочитал грубость и грязь. Для нечисти боль — искусство, Радиф не был художником, он был мясником.

— Он хочет уехать. Навсегда, — прошептал разбитыми губами Евгений.

— Это не новость, все подростки хотят.

— Нет, не так, — исполнитель желаний поднял голову, ловя взгляд целителя. — Он не может смотреть на свой дом, не может в нем находиться. Там, где отец убил его мать. Убил после его доноса, но не сразу.

— Сколько она там просидела? — спросил Простой, казалось, ему и в самом деле интересно.

— Девять месяцев, — глухой голос джина мало напоминал прежний вкрадчивый баритон, одна из рун, похожая на взлетающую птицу, вдруг наполнилась яркой рубиновой кровью, заставляя исполнителя желаний говорить и говорить. — Ты сказал отцу об измене матери, но она и не думала отрицать, она бросила ему это в лицо, как подвиг, похвасталась своим положением, плодом, что носила под сердцем. Плодом от другого. Она была уверена, что черный целитель не нарушит закон. Он и не нарушил. Для всех твоя мать пропала, а на самом деле сидела там, где ее крики никого не побеспокоили, в подвале, пока не разрешилась от бремени. Черный целитель сделал так, чтобы ребенок в ней не нуждался. Он не нарушал закон и поклялся в этом на камнях правды тем же утром, когда изменница была найдена повешенной на позорном столбе, тем же утром, когда один из мужчин нашел на пороге корзинку с ребенком и, обнюхав, опознал родную кровь, тем же утром, когда ты сбежал, ревя от страха…

— Хватит, — скривился парень. — Это не мечта, это плохие воспоминания.

Святые, а ведь еще год назад я тоже верила, что они соблюдают свои жестокие законы. Сейчас тогдашняя я самой себе казалось дурочкой.

— И я сделаю так, чтобы они остались с тобой, — безглазый повернулся к парню. — Ты останешься в этом доме навсегда.

— Как вы это сделаете? Выставите стражу? Чем та тюрьма будет отличаться от этой? — Мартын храбрился, но даже я слышала в его голосе волнение.

— Зачем усложнять, это не камера, никто не запретит тебе переступать порог. Но каждый день ты будешь туда возвращаться. Так будет всегда, год за годом, век за веком. Если заход солнца застанет тебя вне стен — умрешь.

— «Всегда» — это слишком долго, — парень огляделся, Пашка все еще стояла позади него, не сводя горящих глаз с демона.

— Торг? Полдела сделано. Заменим «всегда» на «до смерти»?

— Моей или вашей?

С минуту Простой рассматривал парня.

— Давай, моей, — нога на скамейке чуть шевельнулась, железное перекрытие срезало с подошвы песчаного ботинка еще один осыпавшийся на землю слой.

Мартын посмотрел под ноги, зажмурился и глухо ответил:

— Выбора ведь все равно нет? Согласен, — он протянул памятнику правую руку.

Простой пожал ее. Парень вздрогнул от его прикосновения, на лбу выступила испарина, словно целителя настиг внезапный приступ лихорадки. Когда две ладони разъединились, на живой остался след. Оттиск руны обязательств, так похожей на небрежный росчерк пера или оплывший зиз-заг. Первая мечта исчезла в песках.

Пашка зашипела, парень потряс рукой и невозмутимо спросил:

— Это все? Ни цветов, ни фейерверков? Ни отрезания конечностей? Можно идти?

— Иди, — Простой отвернулся, безглазая голова уставилась на сжимающую лапы явидь. Собранное из песка лицо застыло, если так вообще уместно говорить о памятнике.

Но вместо нее к нему шагнула я.

Какая разница? Мечта человека — разве это не самое жалкое понятие на свете?

Видят святые, я уже отступилась от сотни желаний и неплохо научилась это делать. Но была одна мечта, от которой меня оттащат только в направлении гроба, независимо от того, когда это будет, сейчас или через десяток лет. Я должна была знать, как далеко в мою голову забрался исполнитель желаний, как много желаний успел прочитать.

— А если он, — я указала на Евгения, — тоже откажется от мечты, сможет уйти вместе с нами?

Памятник вздрогнул, запрокинул голову, и заскрипел. Звук, вылетевший из его каменного нутра, больше всего напоминал движения старой рассохшейся двери. Шуршаще-скрипящее «схиу-схиу». Смех Хозяина Востока был таким же сухим и пыльным, как его цитадель. Выражение каменного лица не изменилось ни на миллиметр. Скрип оборвался так же внезапно, как и начался, будто кто-то протянул руку и остановил качающуюся створку.

— Челове-е-ек, — протянул Простой, слепые глаза сосредоточились на мне. — Подумай, желальщик, насколько плохо ты выглядишь, если тебя пожалел человек, — он качнулся, словно в раздумье, и ответил. — Нет, наорочи, не уйдет.

На миг взгляд джина ожил, наполняясь прежним огнем, заставляющим верить в его видения, в его героев. На мгновение он стал прежним, а потом фиолетовая искра потухла, растворилась в жалобной апатии, веки закрылись.

Слишком много крючьев пронзало его тело, слишком много рун. Он не мог позволить себе ни движения против, ни мысли о неповиновении.

— Сама скажешь или предоставишь желальщику? — спросил голос из песка.

Я ответила молчанием. Ни слова, ни звука, ни намека, потому что они поймут, они читают меня, все время, каждый миг, как поздравительную открытку, читают и наслаждаются.

— Желальщик?

— Вы знаете, — ответил джин, — знаете, что для нее страшнее смерти, — голос мужчины был глух, — вдохните ее страх.

Сердце скакнуло к горлу. Видят святые, психарь не соврал, хоть я и продолжала надеяться на чудо. Но сказать правду можно по-разному, этому у нечисти учишься в первую очередь.

— Да, — сказал Джар Аш, — знаю. Радиф, — позвал Хозяин Востока, и мужчина тут же склонил голову, — повтори наше предложение наорочи Севера.

— Не стоит, — я почувствовала, как пальцы стискивают края коробки, упругий картон чуть поддался.

— Любое желание в обмен на душу, и твой страх исчезнет навсегда, — Радиф улыбнулся, но добился прямо противоположного эффекта, вместо облегчения меня начало подташнивать.

— Я хочу остаться человеком. Всегда и во всем.

— Мечтаешь, — поправил Простой. — Видишь, не так уж трудно признаваться в сокровенном. Твой ответ?

— Нет.

Я посмотрела на Радифа, который вопреки воле хозяина не произнес ни слова. А может, и не вопреки. Все уже учтено и просчитано, и мой отказ тоже. Если уж я не согласилась на сделку, лежа на том холодном столе, то почему должна согласиться сейчас? Или я чего-то не знаю? Не вижу?

— Даже не поторгуешься? — казалось, Простому на самом деле интересно.

— Нет, — повторила я.

— Ты не будешь жить человеком, — мягко повторил слова явиди восточник, по иронии судьбы у нас с ней были противоположные желания. И страхи.

— С ним, — я указала на Вестника, — никаких сделок заключать не буду.

— С ним? Уже лучше. Есть торговец, который тебе по душе больше? Не отвечай, — он качнул слепой головой, — не имеет значения. Важен факт, а не детали. Любой из Вестников, любой из демонов на твой выбор. Душа должна уйти в залог. Это мое условие, — памятник протянул руку.

Как во сне, словно боясь передумать, или что передумает он, я сжала каменную ладонь.

Это было ожидаемо больно. Руку словно проткнули раскаленным гвоздем и повернули. Я стиснула зубы, не позволяя крику вырваться. Мир смазался и потемнел, а потом нехотя обрел четкость.

Ладони разъединились, одна песчаная, другая из плоти и крови. Я сжала и разжала пальцы, кожа вокруг нечеткого, будто нарисованного ребенком зиг-зага покраснела и собралась буграми. Святые, пахло шкварками. Рисунок руны врезался в ладонь на полсантиметра. Боль разъяренной птицей клевала руку. Но когда я выжигала на стене знак опоры, было во сто крат хуже.

— Сдержишь слово — она исчезнет, — проговорил памятник. — Не сдержишь — сожжет дотла. Времени — сотня дней внешнего круга. Не медли.

Еще одна мечта мертва, и это вызывало сожаление, приправленное малой толикой облегчения. Так всегда бывает, когда сложное решение принимают за тебя, когда можно с полным правом сказать, что не было выбора, и возложить ответственность на другого.

Исполнитель желаний не поднимал головы, и за это я была ему благодарна. Здесь и сейчас, в эту минуту я простила ему все. У меня не одна мечта. И страх, лежащий в ее основе тоже не один. Страхи имеют обыкновение множиться. Джин не молчал, руна не оставляла ему такой вольности. Он не соврал Простому. Но он не стал уточнять. Вопрос в том, что услышал демон?

Лежа на холодном столе перед казнью, я боялась не перестать быть человеком. Я боялась больше никогда не увидеть Алису. Это все, чего я хотела, а остальное… Мне действительно не впервой отказываться от чего-либо. Знаю, придется трудно, но будет враньем сказать, что никогда не думала о залоге.

Простой не сделал ни шага, ни жеста, но Пашка стала пятиться, шипение вырывалось из ее глотки рваными толчками. Увы, она тоже знала все о своих мечтах. И о страхах. Хуже, когда о них знают другие.

— Ты отделаешься дешевле всех. Ты расскажешь правду, — восточник смотрел куда-то поверх змеи.

— Кому? И что? — голос явиди сорвался.

— Желальщик, — скомандовал памятник.

— Черному целителю, — послушно сказал Евгений, не дожидаясь рывка руны, — о том, что произошло в ночь на карачун, в ночь, когда он пропал. Ты должна была быть с ним, но была в другом месте и с другим.

— Что? — одновременно выкрикнули парень и явидь.

Черная чешуя враз утратила агатовый блеск, покрываясь пепельным налетом, словно бледнея. К парню это относилось уже без всяких «словно».

— Конечно, у тебя были причины, — продолжил Джар Аш, — они всегда есть, и наверняка важные. Так ему и скажешь. К тому времени ты уже отложила яйцо, так что на сыне твои откровения не отразятся.

— Вы не понимаете, — она сделала очередное крошечное движение назад.

— Твоя мечта исполнилась, разве нет? Ты хотела семью, хотела змееныша. Ты их получила, — голос восточника снова стал равнодушным, он постепенно утрачивал интерес к беседе, к произносимым словам.

— Он убьет меня.

— Меня не касается. Вырвет язык, убьет, съест, поимеет, все сразу — это уже за рамками договора, — памятник шевельнулся, выпрямляясь. — Подумай, ты расскажешь сама так, как захочешь, а не так, как донесут соседи. Правда бывает разной. Соглашайся. Или умри, — песочный человек вдруг распался, осыпался песочным холмом, чтобы через миг собраться за спиной явиди. — Я устал от разговоров на десять кругов вперед.

Пашка закрыла янтарные глаза и качнулась на хвосте. Мы все знали, что она согласится. Уже согласилась хотя бы потому, что черный целитель где-то там, в неизвестности, а Простой со своими песками здесь, в шаге за спиной.

— Мне нужно время, — проговорила змея.

— Ты его получишь, — восточник сделал шаг и обхватил песочными ладонями чуть вздрагивающие чешуйчатые плечи. — Но не путай время с вечностью.

Явидь выдохнула едва слышное «да», и памятник коснулся твердыми неподвижными губами черного затылка. Наверное, то же самое чувствовала Киу. Поцелуй Простого убил еще одну мечту, оставив еще один след на чешуе. Никто его не увидит, не узнает, не поймет, так как стоит ей стать человеком, руну скроют волосы.

Болезненное шипение слилось с шорохом взвившегося к небу песка. Все, что лежало у нас под ногами, вдруг взлетело в воздух, словно мы снова шагнули в бурю, только на этот раз порознь. Ветер бросил в лицо горсть колючей пыли, солнце виделось мутным овсяным печеньем в утопающем киселе воздуха. Глаза резанула боль, и я зажмурилась. Голос, который мы уже слышали, голос, который проникал всюду, голос восточного Вестника загремел в хаосе вставшей на дыбы земли:

— Хозяин заключил сделку с Хозяином. Восток выполняет свою часть обязательств. Посланникам Севера будет доверен носитель информации. Ваша цель — доставить его Северу.

В ушах загудел ветер, в каждую клеточку тела впилось по сотне острых стеклянных песчинок. Я захрипела, силясь вдохнуть. Песок взвился и опал. Осыпался, как недавно тело Простого.

Мы стояли посреди коричневой степи. Я, вцепившаяся в белую коробку, Мартын со рваным рюкзаком за плечами. Пашка с опущенной вниз головой и смутно знакомый мужчина, смотрящий в одну ему видимую точку на горизонте. Сын Ависа Лихорадного. Он пришел в цитадель вместе с нами, вместе и ушел.

Все остальное исчезло — Простой, Радиф, джин и даже песок. Желтой цитадели на этой земле больше не существовало. Но я знала, она все еще там, прячется или ждет очередных неудачников, прошедших сквозь иллюзию.

Змея стеганула хвостом, но целитель успел закричать, останавливая смертоносное движение:

— Нет! Это носитель! Носитель информации.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Потому ничего другого нам не выдали, — ответила я, перекладывая из руки в руку коробку, последнее мое обещание Киу.

— У Джар Аша странное представление о флешках и не очень практичное. Тащи его теперь, — парень помахал рукой перед остановившимися, смотрящими в никуда глазами мужчины. — А ты изменилась, Ольга, — протянул он, не оборачиваясь, и тут же передразнил. — «Слишком человеческое», — сказала моська слону.

— Точно, — явидь стукнула хвостом по земле. — Раньше ты не противоречила демонам в лицо. Что изменилось?

— Ничего, — я посмотрела на знак, изуродовавший кожу. — Все.

И поменял все не Простой демон и не руна. Поменяла все хрупкая мертвая девушка, которую заставили жить. Впервые я поняла, что смерти можно желать, ждать и надеяться на нее, как на старого друга, который однажды все же придет за тобой.

Мне отмерено сто дней внешнего круга. И всего десять нашего. Десять суток. Простой был более чем щедр.

Внутри уже начал отсчет времени маятник. Тик-так, Ольга, тик-так…

Атам — жертвенный нож, передающий жизненную силу убитого убийце.

Стяжатель (ворий\ворья, собиратель) — нечисть из рода нелюдей, испытывающая страсть к коллекционированию, собирательству вещей.

Крылатая фраза из сказки Д. Ч Харриса «Как Братец Кролик перехитрил Братца Лиса».

Устаток — применительно к нечисти «последний в роду».

Телевизионные сериалы, отличающиеся запутанными семейными отношениями.

Он же разносчик, род моров

Debitorem — с латинского «должник», «взявший на себя обязательства».

Имеет место игра слов «джараш» — имеющий право приказывать, Джар Аш — первый демон, родоначальник рода (впер. с инописи).

Желальщик — пренебрежительное обращение к исполнителям желаний, к живущим чужими желаниями.

Киу — осенний цветок, цветущая осенью.

Ошер — воин, сражающийся (в переводе с инописи).