Я поднимаюсь. Или пытаюсь подняться. Джада налетает на меня с приглушенным кряхтеньем, и ее руки на мне, повсюду — касаются, хлопают, тянут, освобождают меня от пут, и эти ощущения слишком сильны. Мое тело гиперчувствительно.

Наконец, она освобождает мои руки. Я отталкиваю ее и открываю глаза. Слишком быстро, слишком много. Свет вонзает безжалостные иглы в мой мозг.

Я быстро закрываю глаза. Запахи атакуют меня: едкая вонь миньонов Чистильщика, бетон и пыль, химикаты и пот.

— Выключи свет, — говорю я.

— Зачем? — спрашивает Джада.

— У меня голова болит, — я неподвижно жду, пока она торопливо носится по складу и гасит ослепляющие прожекторы, выставленные Чистильщиком для нашей операции.

Ощутив, что яркость снаружи приглушилась, я вновь открыла глаза. Терпимо.

— Мак, что ты сделала? — кричит Джада. — Они исчезли. Просто исчезли!

Звук воздействует на хрупкую конструкцию моих ушей, как будто она ударила в гонг. Не исчезли. Чистильщик и его миньоны просто были перемещены и все еще находились поблизости. Я говорю:

— Простое заклинание просеивания — назад, не вперед, — ни у кого из Фейри нет силы переносить вещи в будущее, и только я и король владеем маленьким фокусом, управляющим прошлым. Через считанные минуты Чистильщик окажется здесь, у наших операционных столов. Но я собираюсь уйти.

Я. Собираюсь.

Я поднимаюсь. Мое тело двигается не так, как планировалось. Оно дрожит, шлепается и хромает.

— Все затекло от долгого лежания на столе, — говорю я Джаде, наблюдающей за мной прищуренными глазами. Я втягиваю живот, сгибаюсь в талии, стабилизирую верхнюю часть туловища, поворачиваю бедра, одновременно перемещаю ноги к краю каталки и касаюсь ногами пола.

Я стою.

Я ЕСТЬ.

Желание. Похоть. Жажда. И я выбираю путь к господству.

Будучи мастером адаптации и эволюции, я с каждым вздохом более уверенно скольжу под этой кожей, наслаждаясь сложной, хоть и несовершенной элегантностью того, чем владею. Я глубоко и медленно вдыхаю, наполняя сначала живот, а потом и легкие воздухом. Дыхание вызывает натиск невообразимой вони, но я привыкну.

Все, что испытывала МакКайла Лейн, хранится в моем подробном ментальном хранилище, но во время своего ареста в ее теле я не могла видеть, я не могла слышать, я не могла ощущать запахи.

Я — как и она теперь — была заперта в темной безмолвной тюрьме, единственная связь с внешним миром выражалась в соединении с ее центральной нервной системой через господство над волей и неустанными попытками и поражениями. Все мое существование сводилось к нескольким комплексным электрическим импульсам, замысловатым схемам без физической сущности. Хоть я по максимуму шпионила за ее жизнью, я лишь однажды смогла заполучить контроль над ее телом, руками и глазами. Все остальное было лишь размытым восприятием из вторых рук, поглощенным изнутри. Все, кроме того пасмурного дождливого дня, когда я убила Серую Женщину и Мика О'Лири.

Сила. Слава. В тот день я знала, что выиграю.

В те неуклюжие изнурительные часы, что я впервые управляла телом.

Для обретения идеального контроля мне нужно время.

Мне. Нужно.

Я распрямляюсь внутри, собирая громадность, древность, голод и шторм своего существования и распространяя их по несовершенному биологическому сосуду, которым я завладела, насыщая и поглощая каждый атом. Я наполняю мою кровь, мои кости, мою кожу.

Я обращаю все свое внимание на Джаду, моргая и разоблачая себя. Мои глаза, отражающиеся в двери холодильника из нержавеющей стали, стоящего позади нее, наполняются обсидианово-черным без капли белого. Воздух вокруг меня холодеет, само мое присутствие ощутимо.

Она меняется в цвете. Страх влияет на нервы, соединяющие мозг с сердцем, мешая циркуляции. Кровь отливает от ее лица, оставляя веснушки на снегу. Ее глаза широко раскрываются, зрачки расширяются и застывают. Запах ее тела сменяется на тот, что я нахожу… интригующим.

Я ощущаю все это своими органами чувств. Это несравнимо. Моя сущность, внедренная в это украденное тело, перепрограммирует анатомию тех, кто находится рядом.

Власть.

Я была создана для этого.

Я бы предпочла содрать ее плоть с костей, но несколько причин останавливают меня. Я улыбаюсь своим новым лицом.

— На твоем месте я бы бежала, — мягко говорю я ей.

И она бежит, быстро как молния. Никаких сомнений, никаких долгих раздумий. В один момент здесь, в следующий уже исчезла. Она превосходит людей.

Я жажду ее скорости и ловкости. МакКайла Лейн называет это режимом стоп-кадра. Если бы я могла съесть Джаду и поглотить ее способности, я бы проигнорировала те вещи, которые меня останавливают от ее убийства.

Но я могу съесть кое-что еще. Умная МакКайла. Ущербная МакКайла. Падшие выстилают путь к моему господству. Когда начинаешь с низов, господство будет твоим.

Я покидаю склад и выхожу в пасмурный день.

Я вхожу.

Я существую. Чистильщик скоро появится. Даже у меня нет силы уничтожить его.

Я планировала притворяться МакКайлой, жить среди них, проникнуть в их круг, преследуя свои цели, но риск разоблачения слишком высок. Скрывать свое великолепие, притворяться чем-то настолько меньшим… невозможно. Кроме того, я только что выкованный меч, и время, проведенное с кувалдой и огнем, пойдет мне на пользу.

Время — мой враг, мой союзник. У меня есть те немногие драгоценные вещи, необходимые для реализации моего плана. Целесообразность прямо пропорциональна успеху. Когда соперники сражаются, выигрывает самый сильный и быстрый. Первым качеством я уже обладаю и намерена обзавестись вторым.

Пока они охотятся за мной, время — мой союзник. У меня есть оружие, необходимое для достижения моих целей. Я высоко ценю копье, но испытываю к нему отвращение. Оно может причинить мне вред. Его вес под моей рукой одновременно обнадеживает и отталкивает.

Тихо напевая себе под нос — одна из любимых песен МакКайлы «Ш-бум, ш-бум, жизнь могла бы быть мечтой, милая»[2]- я иду вниз по аллее и заворачиваю за угол, направляясь к первой цели. Моя карта Дублина, когда-то бывшая лишь переплетением нервных импульсов, теперь обрела визуальную долготу и широту. МакКайла бродила бесцельно, я — нет. Я обращала внимание.

Каким же жалким экспериментом она оказалась. Я желала большего.

Непоколебимая, лазерной точности концентрация на целях — и есть власть. Людям редко удается достичь этого состояния, они культивируют в своем саду паразитов эмпатии, сопереживания, сочувствия, взращивают личинок вины и раскаяния, рассыпая эмоциональное удобрение на каждом акре пахотной, плодородной земли, пока не останется ничего, кроме болезненных сорняков высотой до небес, заслоняющих им зрение. Слепой садовник не соберет урожая, не избежит хищника.

Мы — желание, похоть, жажда, и мы выбираем путь к господству.

Люди романтизируют эту правду. Факт: они жаждут секса. Факт: они желают запретить этому сосуду заниматься сексом с другими. Факт: они создали ритуал под названием «бракосочетание» и иллюзию, называемую любовью, чтобы придать законную силу своей жажде и праву господства над объектом своей похоти.

МЫ — ЖЕЛАНИЕ, ПОХОТЬ, ЖАЖДА, И МЫ ВЫБИРАЕМ ПУТЬ К ГОСПОДСТВУ. Записывайте. Кретины. Идиоты. Называйте вещи своими именами. А затем идите и завоевывайте.

На данный момент живы два принца Невидимых и одна принцесса. Они умрут. Я не потерплю, чтобы кто-то стоял между мной и троном.

Мое тело — человек, не принц. Ничтожество. Плоть Фейри избавила бы от надоедливых ограничений. Но в ночь, когда мне представилась возможность сбежать, под рукой не оказалось принцев. Мне недостает крыльев, чтобы взмыть в небо, полоснуть Смерть по горлу копьем и погасить огонь внизу его кровью.

Но моя первая жертва знакома с МакКайлой и встретит ее, не зная, что она — это я.

Я хихикаю.

— Сюрприз, — бормочу я, представляя этот момент.

Покидая Темную зону, я выслеживаю первого из своих детей, отпрыска заклинаний, которыми я являюсь. Они в большей степени мое семя, чем семя раскаявшегося короля. Какой оксюморон. Истинный король не знает раскаяния, не склоняет головы ни перед чем и ни перед кем.

Все знания МакКайлы об окружающем мире принадлежат мне. Ее названия предметов легко передаются мне. Мое существование внутри нее было намного более живым, чем все то, что я испытывала из-под обложки Книги, некогда содержавшей меня. Три из моей сорок девятой касты — той, что она называет Носорогами — имеют женщину в аллее, готовую пойти на жертвы ради их плоти. Они играют с ней ради кратковременного удовольствия, маленькие глазки, маленькие мозги, крохотные тени, дрожащие в крохотных пещерках.

Знания короля Невидимых тоже по большей части принадлежат мне. Я простираюсь до заклинаний, созданных им, чтобы дать жизнь Темному Двору, знаю истинные имена Невидимых, что дает мне власть над ними. К сожалению, есть и недавно рожденные Невидимые, вроде горца-принца, чьи имена еще не известны. Я могла бы просто призвать его и немедленно убить. Затем есть Круус, в данный момент заточенный магией короля в комнате, и его невозможно призвать.

Сначала я избавлюсь от самых сильных врагов.

Я издаю монотонные звуки Изначального Языка, и три головы поворачиваются ко мне. Я приказываю им боготворить меня, предложить мне плоть, которая даст мне силу и скорость Джады. Женщина брошена, мои дети спотыкаются, гнусавят и падают на колени, кланяясь, дрожа от страха и раболепства. Простая каста. Не лучшее мое творение.

Фейри долго жаждали того, кто поведет их вперед, примет решения, которых они страшились, смелые решения, которые принесут хаос, смерть и войну. На мгновение я возмущена их ограниченностью: эти хрупкие игрушки — все, что есть в моем распоряжении. Они не реальны, как я.

И все же лучше хрупкие игрушки, чем ничего. Ничего у меня было в изобилии.

Ничего — это ад. Ничего — это то, где теперь находится МакКайла.

Оно в ломании вещей через понимание их.

Оно в понимании их через контроль.

Невидимые дрожат передо мной.

Как будет дрожать весь мир.

Арлингтонское аббатство. Несмотря на мои усилия, крепость пала.

Хоть смертоносный ледяной огонь уже не горел, я не сумел предотвратить разрушение крепости. Крыша рухнула, и потемневшие балки торчали к небу точно сломанные ребра некогда великого зверя. Стены рухнули в могилы из известкового праха и расколовшегося камня. Древнее святилище, построенное сначала на шианском капище, затем как церковь, теперь стало руинами.

Слой льда толщиной в дюйм покрывает луг и теперь уже холодные кости аббатства. Вытянув влагу из неба — над Дублином всегда имеется целый потоп из дождя, ждущий возможности пролиться, как будто в день сотворения мстительный бог подвесил океан в воздухе над Изумрудным Островом[4]- я своим гневом преобразовал его в убийственный мороз и наслал на крепость, погасив неестественное сине-черное пламя.

Мои усилия обошлись мне недешево. Я может и Фейри, но моя спина и плечи горят от длительного полета, живот, все еще не пришедший в норму после повторяющегося потрошения на скале, скручивает спазмами.

Под рухнувшим бастионом находится лабиринт подземного города, в котором располагается и тюрьма Крууса. Поскольку он все еще не вырвался из недр земли, справедливо предположить, что подземная крепость все же устояла. Возможно, выжившие ши-видящие смогут перейти под землю. По крайней мере, та стена, что располагалась прямо над темницей Крууса, больше не стоит в опасной близости к черной дыре и не угрожает экспоненциальному росту прожорливой аномалии. Я обрушил ту стену внутрь аббатства мощным ударом воздуха, и теперь она превратилась в пыль на приличном расстоянии от радиуса черной дыры.

Крики разрывают воздух — ши-видящие кричат имена погибших и зовут помощь к тем, кто еще жив.

Я лечу над аббатством, темнокрылая тень в небе, полном грозных грозовых облаков, наблюдаю прищуренным взглядом за движениями на поле битвы. Те из людей Риодана, что сражались в человеческой или звериной форме за спасение аббатства, теперь патрулируют периметр великой стены, готовясь к следующему нападению. Хоть эта атака и подошла к концу, последует новая. Кампания за освобождение Крууса только начинается.

Краем глаза я замечаю дрожь крадущегося движения. Невидимый ползет между грудами покрытых льдом, обезглавленных тел. Когда он пересекается с ши-видящей, ищущей выживших, я камнем падаю вниз, рубя с плеча и калеча, пока он не перестает двигаться.

Когда ши-видящая оказывается в безопасности, я прекращаю свою атаку с воздуха, крылья тяжело хлопают по ветру, соединяющемуся с призванным мною льдом, и я поднимаюсь в небо. После нескольких кругов над местностью, во время которых я не замечаю ничего подозрительного, я приземляюсь посреди поля битвы, складывая крылья назад и вверх, близко к телу, чтобы потом перед сном не пришлось часами отчищать с ним кровь и кишки бессмертных созданий.

Подобрав труп ши-видящей, которая мертвой кажется совсем ребенком и, наверное, им и была, я спотыкаюсь о покрытого льдом и обезглавленного Невидимого, отвлекаясь на то, как много вокруг меня мертвых. Не их тел. Чего-то еще. Умирающие в момент смерти оставляют физический отпечаток; тело испражняется, душа омерзительно пердит одними из самых сильных эмоций, страхов и желаний. Останки повсюду. Они липнут ко мне. Я чувствую их ярость, слышу неслышные никому другому крики, эхом раздающиеся в воздухе вокруг меня. Я живу одной ногой в мире, который больше никто не может видеть.

Женщины дрожат на неестественно холодном ветреном воздухе, собравшись вокруг растущей кучи тел их падших сестер, настороженно глядя в мою сторону, когда я приближаюсь к ним, украдкой косясь на меня и поспешно отворачиваясь. Мои выцветшие джинсы, туристические ботинки и серый рыбацкий свитер лишь придают мне облик крадущегося волка, наполовину прикрывшегося овечьей шкурой и не спрятавшего ни одну из пугающих частей. Я вижу себя их глазами: огромный мужчина с отстраненным ледяным взглядом, который берет свою цену, если сомкнутые величественные черно-бархатные крылья, замерзшее ожерелье и татуировки, скользящие по моей коже точно черные змеи, как это всегда бывает, когда я охвачен жаждой — убийства или чего-то еще — несет на руках молодую светловолосую девочку. Выглядит, без сомнений, так, будто это я ее убил. На моем лице читается больше жестокости, чем ощущается внутри. Мы с этим трупом не могли выглядеть еще более неподходящими. И все же мы идеально гармонируем. Я возьму в свои руки лишь ту девушку, которая уже мертва или скоро умрет.

Одна из женщин слишком пристально смотрит мне в глаза.

Мысли ее очевидны, но я не из тех, кто умерит ее жажду сражения агрессивным сексом за оградой аббатства. Дура проклятая, говорю я ей глазами, встречаясь с ней взглядом. Отвернись. И больше не поворачивайся.

Кровь струйками вытекает из уголков ее глаз, и она смежает веки, прижимая руку к виску.

Надеюсь, я обеспечил ей головную боль. Больше она не станет смотреть мне в глаза.

Мое имя — Смерть. Моя фамилия — Келтар. Второе имя — Целибат.

Я вхожу в небольшую толпу. Женщины резко вздыхают и отстраняются, оставляя для меня широкий коридор. Некоторые из них, впрочем, включая ту, что таращилась, украдкой глядят в мою сторону. Хоть и будучи Невидимым, я сражался рядом с ними, погасил огонь, так что в своих головах они переписывают миф обо мне, романтизируя, одомашнивая превращенного Горца. Я не отрываю взгляда от трупа, который несу, движения мои жестки и холодны, будто проклинают их за то, что хоть на один безумный момент они допустили идею заняться сексом с Принцем Невидимых.

Впрочем, я это понимаю.

Война в этом плане забавная штука. Адреналин порождает жажду еще большего количества адреналина, пока все мы не превращаемся в наркоманов, когда мы лишь в опасности перестаем чувствовать боль, когда мы чувствуем себя живыми, лишь сцепившись челюстями со Смертью. Закаленные в сражении солдаты понимают, как спасти поставленный под угрозу день.

Но мы никогда уже вновь не поймем, как проживать нормальные дни.

Я бережно кладу тело мертвой девушки в общую кучу. Освободившись от легкого бремени и выпрямляясь, я неподвижно застываю, чувствую новопришедшего. МакКайла Лейн близко. Я знаю ее запах — это солнечный свет на коже, почти неуловимый запах хлорки из летнего бассейна и чего-то слишком неясного и сложного, чтобы дать этому имя. Для меня она всегда пахнет так — обещанием новой горячей девочки, которая может оказаться чокнутой.

Я проталкиваюсь сквозь ши-видящих, кругом огибаю замерзший фонтан и направляюсь в мрачное темное утро к южному крылу. Небо столь плотно заволокло грозовыми тучами, что на земле практически стоят сумерки. Мак где-то там, посреди ледяной горы обрушившихся камней, хотя я и представить не могу, почему она остается там одна, когда ее сестры здесь. Сегодня ее преданность аббатству, Дэни, человеческой расе не стояла под вопросом. Она принадлежит к их числу. В отличие от меня.

Чья-то рука приближается к моему плечу сзади. Я отбрасываю ее в сторону и разворачиваюсь, раскрывая крылья в предупреждении. Вокруг моей шеи извивается ожерелье, пылая холодным черно-синим светом. Никто не касается меня. Я решаю, кто. Я решаю, когда.

— Привет, — говорит та ши-видящая, что смотрела слишком долго.

Я бросаю на нее взгляд. Он говорит: Заткнись и уходи. И сделай это немедленно, не то умрешь.

Она выгибает бровь.

— Тебя что, убьет поздороваться в ответ?

У нее прекрасный голос, хриплый, резкий, как острие ножа, и с сексуальным французским акцентом.

— Ах, блестящий собеседник, — саркастично отвечаю я. — Чем ты поразишь меня в следующий раз? Остроумным «Как дела?»

— Ты сделал лед, который потушил огонь, — говорит она.

Я позволяю своему взгляду наполниться холодом, в который я превратился, молча бросая ей вызов вновь посмотреть на меня, но она уставилась в мою грудь.

— Я не мужчина для светских бесед. Говори по делу или проваливай.

Она стоит на своем, невозмутимо игнорируя мои попытки прогнать ее.

— Я слышала, у тебя проблема.

— И что за проблема?

Я пойду увижусь с Мак, проверю Дэйгиса, а потом отправлюсь домой, где и останусь в одиночестве, пока не подвернется что-нибудь, что покажет меня как мужчину, а не как монстра.

— Когда ты занимаешься сексом с женщиной, она умирает. И все же тебе это нужно как воздух. Я слышала, ты больше не делаешь этого, потому что не хочешь никого убивать. Как это тебе удается?

Почему она решила, что может подойти к Принцу Невидимых и завязать бойкий разговор о сексе? Кто знает о том, что я не занимаюсь сексом, и обсуждает меня с ши-видящими?

— Откуда ты это услышала?

— От Колин. Твоя сестра беспокоится о тебе.

Ее руки сжимаются в кулаки на талии. Этой девушке свойственно самоуверенное бахвальство и слегка желание смерти. Чертова Колин распускает сплетни среди своих чертовых друзей о своем чертовом брате. Придется с ней поговорить.

— И ты думаешь, что сможешь мне с этим помочь?

— В жизни ничто не сложнее остального. Нужна лишь дисциплина, а с ней я знакома. Я на этом собаку съела.

Выглядела она так, будто это правда — худая и высокая, с важной походкой и четко обрисованными шестью кубиками, заметными под разорванной и заляпанной кровью майкой. Под порванной курткой ее грудь крест-накрест пересекали полупустые ремни с боеприпасами. В отличие от остальных она если и чувствовала кусающий ветер, который я вызывал на лугу, то не дрожала.

С ее руки на потертом ремне свешивался автомат F2000, за пояс и в ботинки заткнуты ножи, покрытые коркой крови. Правая щека рассечена и заплыла синяком, костяшки пальцев содраны, нижняя губа покрыта брызгами высохшей крови. Она подходит ближе ко мне и наклоняется. Я опускаю голову и вдыхаю дым, пот сражения, кровь и женщину. Я улавливаю нотки верескового мыла. Колин говорит, что они в аббатстве делают его по старому рецепту. Это напоминает мне о шотландских нагорьях, о Таре, о предложенной и взятой невинности и о смерти.

— Поцелуй меня, — говорит она, уставившись на мой рот. — Я знаю, ты хочешь этого. Я видела, как ты смотрел на меня.

Мой взгляд опускается к ее окровавленным губам. Пухлым, розовым, точно ее рот — это Эрос[5], покрытый осадком Танатоса[6]. Я скучаю по поцелуям. Сейчас я как никогда нуждаюсь в том, чтобы выпустить из себя шторм сексуальной и эмоциональной энергии.

— Я хочу намного большего.

— Я не позволю, — она переносит свой вес, отводя автомат за спину. — Пока что нет.

— Ты не можешь остановить меня. — Никто не может. В этом и есть камень преткновения. Поцелуй приведет к траху, который станет ее последним, потому что я не могу себя контролировать. В постели я высасываю из женщины жизнь. Странно смотреть в глаза, которые никогда не смотрят в твои. Этого достаточно, чтобы заработать комплекс Бога. Ее зрачки увеличиваются, расширяются, затем снова сужаются с отблесками приглушенного огня. Не напугана — заинтригована. Ей нравится танцевать на натянутой проволоке.

Она увлажняет губы, чувствует засохшую кровь и стирает ее тыльной стороной ладони. Это не помогает, лишь хуже размазывает кровь по лицу.

— Один поцелуй. А потом уходи. Дисциплина начинается. Ты думаешь, я не смогу тебя ничему научить. Думаешь, никто не сможет. Когда-то я тоже так думала. Возможно, ты прав. Возможно, ты ошибаешься. Возможно, ты трус. Попробуй поцелуй.

Темные глаза встречаются со мной взглядом в спокойном вызове. Посыл предельно ясен. Она будет смотреть на меня, пока глаза вновь не закровоточат.

— Ты хочешь мерить свою силу силой тех, с кем ты играешь. Это заводит тебя, — презрительно усмехаюсь я.

— А я должна заводиться от посредственности?

— Ты должна возбуждаться от человека. Получай свой кайф с кем-нибудь другим, — две одинаковые капельки крови появляются в уголках ее глаз. Я резко отворачиваюсь.

— Конечно. Ну валяй тогда, — бросает она мне в спину. — Конечно, ты никогда не потерпишь неудачи — если никогда не попытаешься. Адова жизнь, скажу я тебе. Когда будешь готов вести себя как большой мальчик, ты знаешь, где меня искать.

— Мои штаны и то, что в них, уже слишком велики для тебя, — холодно отвечаю я. Она хочет искусить меня, сманить на темную тропу, которая в итоге приведет к греху убийства еще одной женщины на моей совести. Все потому, что она хочет поиграть с большим, могущественным, опасным мужчиной. Это не ради меня. Это ради нее. Ей нужно вытащить голову из задницы.

Она смеется и уходит, уверенная, сексуальная, спокойно шагая по скользкому льду, как будто ожидая, что я обернусь и посмотрю. Я знаю, потому что я оборачиваюсь и смотрю, невольно оценивая по достоинству гибкую агрессивную грацию ее позвоночника, поджарые мышцы ног, изгиб задницы.

Затем я в дрянном настроении широкими шагами пересекаю покрытый инеем луг, чтобы найти Мак. Как только я возбуждаюсь, это надолго. По моим венам бежит кровь принца Невидимых, извращенная и ненасытная, хоть ее и качает человеческое сердце.

Я ударяю себя кулаком по груди прямо по заточенному там зверю и напоминаю себе, что рожден Горцем, и Горцем и останусь.

— Кристиан! — голос Мак доносится торопливым шепотом.

Я спешу присоединиться к ней. Какой бы ни была наша следующая битва, мы встретим ее лицом к лицу вместе.

Темно. Я не могу дышать. Я не могу видеть.

Я слепо существую в вакууме, тесно сжатая Мак-в-коробочке, ожидающая, пока кто-нибудь повернет ручку моей шарманки.

Тело, которого у меня нет, отчаянно пытается глотнуть воздуха.

Хотя у меня больше нет рта, я каким-то образом кричу и кричу.

***

Она стояла у края матраса в кабинете на тихом и в остальном пустом первом этаже «Книг и сувениров Бэрронса», нахмурившись и глядя на тело, завернутое в почти прозрачные частички серебристой ткани.

Не то чтобы Риодан знал, что она хмурилась, или даже осознавал ее присутствие в комнате. Хоть его тело дрожало в агонии, грудь едва заметно поднималась и опадала; она считала его вдохи, дважды в минуту. Пульса практически не существовало. Он или ушел в глубокую медитацию, или кто-то (несомненно, Бэрронс) погрузил его в магический целительный сон.

Развернув протеиновый батончик, она опустилась на колени рядом с матрасом, подняла край одного из кусочков ткани и резко втянула воздух. Лишенная кожи, покрытая волдырями плоть сочилась розоватой жидкостью. Она аккуратно отпустила край ткани и приподняла другой.

Он местами обгорел до костей, чтобы защитить ее, пока она пыталась спасти того, кого, как она понимала на каком-то уровне, вообще здесь не было.

— Рана, которую я отказалась бинтовать, — прошептала она, на мгновение вновь став четырнадцатилетней, прикованной в подземной темнице, где Риодан пытался заставить ее посмотреть в лицо жестокости жизни, посмотреть трезвым взглядом, признать и каким-то образом — хоть как-нибудь — смириться с этим; его сорт жестокой любви, единственное, у чего был хоть малейший шанс пронзить ее мощную броню. Она сказала себе, что это не забота, а манипуляция. Ее мысли и чувства к этому мужчине всегда были противоречивы. Она идеализировала его. Жаждала его внимания и уважения. Никогда не доверяла ему. И все же то, что он сделал сегодня… она не видела ничего, что всемогущий Риодан мог бы с этого получить.

Она нашла свое успокоение, устремившись в будущее в режиме стоп-кадра, быстрее ветра, чтобы ни одна боль не могла догнать. Ища приключений, ощущений, стимуляции, потому что пока она чувствовала что-то новое, она не чувствовала старого. Прошлое — это прошлое, кричала она всем, кто слушал.

Она знала слова Риодана наизусть. Она знала все, что он сказал, наизусть. Немногие взрослые говорили ей что-то полезное. Заткнутые в мозг Меги между улыбкой девчонки-сорванца и беззаботным бахвальством, эти слова всегда ценились.

Рана, которую ты отказываешься перебинтовать — это рана, которая никогда не исцелится. Ты стремительно теряешь жизненную силу, и даже не знаешь, почему. Она ослабит тебя в критический момент, когда для тебя будет важно быть сильной.

Сегодня ее неисцеленные раны обошлись ей дорогой ценой. И ему тоже.

Однажды она видела, как он умирает, выпотрошенный Кровавой Ведьмой. Каким-то чудесным образом он вернулся из мертвых, свежий как огурчик. Она не беспокоилась, что он может умереть от этих ожогов.

И все равно, от вида его в таком состоянии к горлу подступала тошнота.

Она закрыла глаза, вновь переживая нападение на аббатство, кровавую баню сражения, столько погибших, столько вырезано молодых, адский огонь, момент, когда ее мозг переклинило.

Шазам.

Риодан, спотыкаясь, выходит из ада, неся ее и ее мягкую игрушку целыми и невредимыми.

Что заставило ее подумать о законченной татуировке у основания позвоночника, сотовом телефоне в кармане и уверенности, что Риодан может найти ее, куда бы она ни пошла.

Конечно, теперь, когда она получила то, что так долго хотела, она не могла оправдаться преследованием личных мотивов.

Забытый в руке протеиновый батончик подтаял, и шоколад тепло и липко потек по пальцам. Она заглотила его в два укуса, едва прожевав, облизнула руку и запихнула обертку в карман.

Руки сжались в кулаки.

— Риодан, у нас проблемы. Мак мертва. Она пыталась спасти нас от Чистильщика, воспользовавшись Синсар Дабх. Когда она взяла оттуда заклинание, Книга ее поглотила. Я не могу найти Бэрронса. Я не знаю, жива ли Мак где-то там. Я знаю лишь то, что Книга разрушит все на своем пути, — она помедлила, а потом спокойно сказала: — Логика говорит, что я должна убить ее при первой же возможности.

Которая, технически, уже осталась позади.

Она забрала копье Мак перед тем, как снять ее путы, действуя в интересах предосторожности. Она должна была атаковать в тот самый момент, когда Книга проявила себя через белладонново-токсичный взгляд. Она была быстрее, а Книга, очевидно, испытывала трудности с акклиматизацией, с трудом спустившись со стола и покачнувшись, как только встала на ноги. Она могла ранить ее копьем, разрубить мечом пополам, позаботившись, чтобы тело, содержащее Синсар Дабх, сгнило и умерло.

Тело Мак.

В конце концов.

Медленно и ужасно.

Ей, женщине, живущей по принципу «лови момент или двигайся дальше», в ту секунду меньше всего хотелось ловить момент.

Она знала, почему, и в сердцах сказала об этом мужчине без сознания.

— Потому что друзья не отворачиваются от друзей. Они никогда не сдаются.

Тело на матрасе дрожало, но ничего не говорило.

Потеряться в Зеркалах или потеряться в Книге: Джада воспринимала шансы на спасение как примерно идентичные. Исход, однако, может быть кардинально иным: одна девочка, которую больше никого не увидит, против полного покорения и разрушения Земли. При условии, что черные дыры не разрушат ее раньше.

— Лор сказал мне, что ты не знал, куда я пропала, — произнесла она в тишине комнаты. — Это не твоя вина. И не вина Мак. Людям надо перестать считать себя ответственными за мои действия. Я не нуждалась в спасении. Я никогда не нуждалась в спасении.

Она всегда находила способ спастись самой.

И все же она не понаслышке была знакома с отчаянием пролетающих друг за другом дней, за которыми приходят ночи — холодные, голодные, одинокие, и убежденность в медленной смерти.

Мак пожертвовала собой, чтобы обеспечить выживание Джады. Если бы Мак не открыла Синсар Дабх и не использовала заклинание, чтобы спасти их, Чистильщик выпустил бы на свет ужасающе «исправленные» версии Мак и Джады, которые могли оказаться столь же смертоносными, как и Книга, спущенная с поводка. И кто сказал, что работа Чистильщика над Мак не освободила бы Синсар Дабх? Этим вечером не было хороших, простых решений, лишь выбор меньшего зла — уничтожение двух женщин или одной.

И только через ее труп Мак останется ждать спасения, которое не придет.

Когда она встала и направилась к двери, Риодан пробормотал что-то слишком невнятное даже для ее острого слуха.

Она обернулась.

— Тебе не стоит пытаться разговаривать. Отдыхай. Выздоравливай. Встань на ноги.

Он снова забормотал, дергаясь с такой силой, что несколько кусочков ткани, защищавших его кожу, упали на пол. Когда она подошла к матрасу и опустилась на колени, чтобы поднять их, он сдул ткань с лица и мгновенно зашелся в конвульсиях от усилий.

Она не приказала ему прекратить попытки заговорить. Риодан сам принимает свои решения. Что бы он ни пытался сказать, он очень хотел, чтобы она это услышала.

Когда он вновь успокоился, она склонилась к его рту. Его некогда прекрасное лицо теперь превратилось в обугленную уродливую маску, веки покрылись волдырями, губы обгорели до голой плоти.

Она сотворила это с ним. Ее срыв. Ее сердце, которое Чистильщик оценил как бракованное. Она всегда великолепно играла в притворство. Но в этот раз зашла слишком далеко. Она потеряла грань между вымышленным и реальным. И это стоило им всего — тем, о ком ей ненавистно было заботиться, и все же она никогда не переставала этого делать.

Он старательно заговорил, а потом вырубился так сильно, что даже перестал дрожать. У него ушли все силы на то, чтобы пробормотать одно предложение.

Джада аккуратно вернула на место заколдованную ткань, глаза ее сияли, а сама она разрывалась между немым восторгом и отчаянным желанием захихикать.

Он сказал: «Святые чокнутые компы, Робин, у нас убийственный МакБук[10]на свободе!»

— Бэтмен, — сказала она, надеясь, что он в месте, где ему не больно. — В этот раз плащ придется надеть мне.

Я заставляю себя перестать кричать.

Тишина абсолютна.

Я в вакууме.

Нет, это не совсем так. Я дрейфую в пространстве, вслепую, без радиосигналов. Хотя поначалу казалось, будто меня запихнули в крошечную коробочку и я знаю, что где-то там есть стены, теперь кажется, будто я плавно плыву в бескрайней тьме.

Я осознаю лишь собственное осознание абсолютного ничего.

Это граничит с безумием.

Ад — это не другие люди, как утверждал Жан-Поль Сартр[13]; это быть навеки заточенным в темном тихом месте наедине со своими мыслями.

Ужас заполняет… то, чем я теперь являюсь.

Бесплотное сознание?

Я все еще существую? Я в коробке внутри собственного тела, или что-то похуже? Я мертва? Это и есть смерть? Я бы поняла?

Страх угрожает разрушить меня. Здесь, в аду, я хочу быть разрушенной. Я хочу, чтобы ужас адского осознания лишь собственного осознания прекратился.

Я облажалась.

Бэрронс, может, и достучался до меня однажды, спас меня от Синсар Дабх, но тогда я все еще контролировала собственное тело, а Книга была заперта и не открывалась. Теперь он никак сюда не попадет, не минует психопата, держащего меня в заключении. Я чувствую силу Синсар Дабх. Она непостижима. Уродливая, извращенная, ненормальная, жаждущая и огромная как сам Король Невидимых. Она выскребла меня из каждого уголка и щели моего тела, украла его у меня, и я ничего не могла сделать, чтобы помешать ей. В те краткие моменты контакта, которые я ощущала, я тоже была психопатом — ее прикосновение было осязаемым злом, столь поглощающим, что я была осквернена одним ее присутствием. Она сильнее меня. Более сосредоточенная, ведомая невероятной яростью и столь же непостижимой злобой. Я кажусь простой мышкой в ее доме.

Я помню ночь, когда материальное воплощение Книги едва не заставило Бэрронса пойти на попятную. Тогда я единственный раз видела, как Иерихон Бэрронс отступает. Он бежал по улицам Дублина прочь от врага.

Моя сенсорная депривация абсолютна. Как будто мира вообще не существует. И насколько мне известно, его и правда не существует. Насколько мне известно, Синсар Дабх уже К'Вракнула его. С помощью моего тела.

Ужас — прожорливая штука, он поглощает тьму вокруг меня. В считанные секунды он поглотит и меня.

Чем бы я ни являлась, я заставляю свою сущность… сделать паузу. Имей я физическое тело, я была бы неподвижно стоящей женщиной, искореняющей эмоции, сосредотачивая на проблеме чистый интеллект. Даже лишенная собственного тела я существую. Этого достаточно. Это начальная точка. Я начинаю думать, что все то плохое, что случилось со мной за прошедший год — это лишь экспресс-курс вселенной по пробуждению меня, чтобы я встретилась с этим лицом к лицу. Кстати о сжатом курсе. Чего я только не перенесла?

Это всего лишь еще одна проблема. Каждая следующая всегда кажется крупнее и непреодолимее предыдущей. Ничего нового.

Я не уступлю ни частицы своего существования безумной панике. Здесь, где нет ничего, я — это что-то, и этого достаточно: выбор.

Я выберу что угодно вместо страха.

Ярость — это топливо. Ярость — это бензин. И Риодан был не совсем прав — потому что ярость, использованная как оружие, с сосредоточенностью, с целью и умением — это еще и чрезвычайно полезная энергия. Злость способна совершенствовать, очищать, прояснять.

Кроме того, здесь нечему гореть, кроме меня самой.

И если я сожгу свое тело в процессе — хорошо.

Она сидела на пассажирском сиденье Хаммера, через широкую консоль от Бэрронса, и разрывала пакетик безвкусных чипсов, украденной из коробки с припасами сзади.

— Говори, — рявкнул Бэрронс, заводя мотор. — Что произошло с Мак? И где ты была в это время?

Джада подробно изложила историю, начиная с момента, когда она через окно спальни увидела Мак, спешащую по аллее за чем-то, напоминающим ходячую груду мусора, и зовущую Бэрронса по имени; свое решение последовать за ней; последующее нападение ДВЗ и пробуждение на складе; и до последних моментов, когда Мак решила взять заклинание из Синсар Дабх, чтобы спасти их. Она уже собиралась рассказать ему, что случилось, как только Мак поднялась со стола, как Бэрронс внезапно прорычал:

— Мак.

— Где? — Джада мгновенно выпрямилась. — Останови Хаммер.

— Не здесь. В аббатстве. Я только что почувствовал ее. Она в ярости.

— Как по мне, звучит совсем как Книга, — та злоба на складе была просто ошеломительной, буквально осязаемой, будто она высасывала из воздуха кислород.

— Это она. Я не мог чувствовать ее на протяжении нескольких часов, и внезапно она… гребаный ад… я снова ее потерял.

— Это татуировка? Ты поэтому знаешь местонахождение Мак?

— Интересуешься, может ли Риодан отследить тебя.

— Да.

— Он закончил татуировку?

— Да.

— Да.

Джада почувствовала, как под глазом нервно задергался мускул, прижала его соленым от чипсов пальцем, мечтая, чтобы подергивание прекратилось. Риодан не говорил ей об этом наряду с возможностью отследить ее по телефонному звонку — а это мяч в ее корзину — теперь у него есть своя версия Карты Мародеров[16]на нее, которую он может в любой момент разложить и понаблюдать — а это мяч в его корзину. Она нигде не могла спрятаться, ни с Танцором, ни разведать что-то в Честере, возможно, даже в Фейри ей не скрыться.

— Тебе нужно об этом подумать или ты просто постоянно знаешь, где она?

— Нужно немного подумать.

— Ты сказал, она в ярости. Татуировка позволяет тебе чувствовать то, что чувствует она?

— Определенные эмоции. Иногда.

— Насколько точно и на каком расстоянии? — холодно спросила она.

— Зависит от обстоятельств.

— Каких? — ледяным тоном спросила она.

— Смирись с этим. У каждой магии своя цена. Ты просила об этом. У Риодана нет мечей, заточенных лишь с одной стороны. И у тебя тоже.

— Возможно, нет. Но, по крайней мере, я не…

Бэрронс перебил ее:

— У нас есть проблемы поважнее твоего раздражения из-за отсутствия абсолютной свободы и контроля. Все мы хотим этого. И никто не получает. Важно одно: если бы ты знала, ты бы все равно попросила татуировку?

Джада закрыла рот. Даже зная это, да, она бы приняла его тату. Она быстро прикончила остаток чипсов и разорвала обертку батончика, гадая, где Девятка хранила свои завидные запасы еды — и почему? — она до сих пор не видела, как кто-то из них ест.

— Что произошло после того как Мак воспользовалась заклинанием? — сказал Бэрронс.

— Чистильщик и духи исчезли. Сначала Книга притворялась Мак и сказала, что отправила их назад.

Бэрронс резко посмотрел на нее.

— Во времени?

— Похоже на то, — мрачно сказала Джада.

— Проклятье, — тихо сказал он. — Если она может управлять временем…

— Мы в полном дерьме, — закончила она за него.

Бэрронс замолчал на мгновение, а затем сказал:

— Продолжай. Я хочу знать каждую деталь, какой бы незначительной она ни казалась.

Закрыв глаза, Джада воссоздала сцену в своей голове и нарисовала ему картину с таким вниманием к деталям, которое впечатлило бы даже Риодана.

Она подняла руку, чтобы защитить глаза от сияния солнечного света, отражавшегося от зеркала белого песка. Она стояла на широком залитом солнцем пляже, под безоблачным, головокружительно голубым небом. Пальмы шуршали листвой на тропическом бризе, лазурные волны лизали песчаное побережье. Яркие разноцветные гамаки болтались между деревьями. Рай.

Нет.

Она покосилась на принца Невидимых, стоявшего в дюжине шагов от нее. Он изменил себя чарами и теперь выглядел как принц Видимых В'Лэйн. Она подозревала, что он натянул на себя знакомое обличье для того, чтобы замаскировать увечные крылья, не желая позволять окружающим видеть его слабым. Его нынешнее обличье было воплощением исключительной красоты, смертоносный, эротичный Фейри из королевской линии, способный довести женщину до состояния безумной сексуальной жажды.

Она сфокусировалась на своем даре ши-видящей, пробираясь под слои чар и обнажая его темную форму. В'Лэйн высок, но Круус был гигантским, намного выше семи футов[22], более мускулистым, лицо — менее классическое, черты лица более острые, более варварские, высеченные злобным непокорным богом. Калейдоскопичные татуировки скользили под темной кожей. В обоих воплощениях он был одет в струящееся и переливающееся цветами радуги одеяние, блестевшее на ярком солнце и ослеплявшее хуже отражающего песка. Его лицо исказилось от боли, глаза наполовину прикрыты. Он намного больше пострадал от нападения Синсар Дабх, чем хотел ей показывать. В обоих воплощениях, сильный или слабый, он оставался ходячей Смертью-от-секса. И все же она не ощущала того сокрушающего волю желания, которое не раз чувствовала в прошлом. Но она не чувствовала и извращенного психопатического присутствия Синсар Дабх. Она позволила его истинному облику ускользнуть от ее зрения ши-видящей и сосредоточилась на золотой иллюзии.

— Дай мне браслет, ши-видящая, — прорычал Круус. — Иначе следующий мир, в который я тебя возьму, не будет столь гостеприимен. Ты там умрешь.

Она положила руку на рукоять меча.

— И ты тоже.

— Ты никогда не подберешься ко мне так близко.

— Испытай меня, — Джада перешла в режим стоп-кадра и появилась прямо перед ним, поднеся кончик лезвия к его подбородку.

Он исчез.

— Круус, — произнесла она, и он появился в полудюжине футов от нее, сердито хмурясь. Он попятился, и они принялись сверлить друг друга взглядами через три метра мелкого песка. Она быстро оценила ситуацию: вот перед ней стоит самый древний из принцев Невидимых, обладающий огромными знаниями и мощью, показавший себя превосходным стратегом, терпеливым, хитрым, сдержанным. Синсар Дабх была их первостепенным врагом. Они приходились друг другу второстепенными неприятелями.

Враг ее первостепенного врага — ее друг.

— Я бы назвала эту ситуацию безвыходной. Ты готов к переговорам?

— Я не веду переговоров с людьми.

— Человек только что отрубил тебе крылья и заточил в кокон, из которого ты никогда бы не выбрался. Этот человек намного могущественнее тебя, и ты ей явно не нравишься. Когда она узнает, что ты на свободе, она по-твоему просто забудет об этом?

— Члены королевской семьи регенерируют, и это был не человек. Твоя драгоценная МакКайла мертва. То, что осталось, никогда уже не будет человеком.

Мак не умерла. Бэрронс почувствовал ее. И для Джады этого было достаточно.

— Пока я ношу браслет, мы с тобой будем ближе, чем нам обоим хотелось бы, и у меня есть оружие, способное положить конец твоему бессмертному существованию.

— Я сам представляю собой оружие, способное положить конец твоему смертному существованию.

— Как я и сказала, безвыходная ситуация. Суть вот в чем: мы можем убить друг друга или работать сообща против общего врага. Переговоры. Чего ты хочешь? Мой список требований готов.

— Я хочу обратно свой браслет.

— Не обсуждается.

Зарычав, Круус метнулся вперед, но быстро остановил себя.

— У меня есть преимущество. Прими это и прекрати тратить мое время впустую. Мак — проблема для нас обоих. Если ты обладаешь знаниями из книги, возможно, тебе известно что-то, что поможет вернуть ее.

— Ничто ее не вернет. Это была не МакКайла. И не Книга, по крайней мере, не та, которой я коснулся. Это было…

— Что? — потребовала Джада.

— Чувство господства, превосходящее даже мои силы, а я ни за что не поверил бы, что такое возможно. Это оскорбительно для меня. Для Книги я казался ничтожным уродством… как человек. Она — порочность, злоба, садизм и жажда абсолютного господства. Фейри, но не похожий ни на кого из встреченных мной. Она изменилась.

— И мы изменим ее обратно, — ровно ответила Джада. — Если она снова завладеет тобой, а я подозреваю, что так и будет, в следующий раз мы не станем тебя освобождать. Так и оставим. Ты нуждаешься в нас. На твоем месте я бы заставила нас нуждаться в тебе, — она помедлила, а затем продолжила. — Этот браслет защищает носителя от многого, от Невидимых и не только. Это включает и тебя, верно? — она сумела встретиться взглядом с В'Лэйном и Круусом и обойтись без кровотечения из глаз. И она сильно сомневалась, что он нарочно приглушал себя.

Внезапная вспышка гнева в его радужном взгляде дала ей ответ. Она равнодушно улыбнулась.

— Ты не мог заставить его работать против других принцев, не защитив носителя от себя самого.

— Может, я и не могу навредить тебе, но смогу просеяться с тобой в огненный мир, ши-видящая.

— Где ты тоже умрешь. Я достаточно быстра, чтобы вызвать тебя обратно. Мне нужны знания, которые ты получил из Синсар Дабх. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все.

— Я хочу, чтобы МакКайла умерла. В нынешней форме ее можно убить.

— Это тоже не обсуждается.

— Тогда нам не о чем вести переговоры, — он просеялся.

— Круус, — пробормотала она, и он мгновенно вернулся с лицом, перекошенным от ярости.

Внезапно она очутилась на арктической пустоши под пронизывающим до костей ветром. Ее кожаная куртка застыла и потрескалась, когда она перешла в режим стоп-кадра. Вибрируя и двигаясь в более высоком измерении, она уже не так мерзла.

И кончик ее меча уперся прямо в сердце Крууса.

Он протащил ее по головокружительной веренице враждебных миров, испытывая, как быстро она может добраться на него.

Она ждала, пока он устанет. Он бы никогда не взял ее в огненный мир, не подтолкнул ее руку к действию. Он слишком любил свое бессмертное существование, чтобы искать смерти.

Наконец, они вновь вернулись на пляж.

Она спокойно вытащила протеиновый батончик и медленно съела его, несмотря на желание сожрать его в два укуса, компенсируя только что потраченную энергию. Она с удовольствием отметила, что под чарами он тоже страдал от переутомления, заметно побледнев.

— Так, так, а ты изменилась, малышка, — насмехался он. — Я помню тебя, человек. Все еще нахальная, но уже не такая неуклюжая, — его глаза сузились до полосок поблескивающего огня. — Вовсе не неуклюжая.

— Ты тоже изменился, — при предыдущих ее встречах с В'Лэйном принц всегда был игривым, но все же заботливым, разговорчивым, но все же высокомерным по многим людским меркам. С Круусом все притворство исчезло. На его место пришел гениальный темный принц, миллиарды лет строящий планы и плетущий интриги, ледяной, сосредоточенный, безжалостный. В'Лэйн был соблазнителем, Круус — завоеватель.

— Я хочу, чтобы Книга была нейтрализована. И до тех пор требую защиты.

— Принято. Ты будешь носить чары, защищающие людей от твоего сексуального порабощения, пока не будут достигнуты цели, которые мы обсуждаем.

Он склонил голову.

— Как пожелаешь. Я правлю двором Фейри. С этого момента.

— Тебе придется согласовать с Бэрронсом. Я не против этого, если ты немедленно уберешь их с нашей планеты.

— Это наша планета, и мы останемся здесь.

Она ожидала отказа, это было одной из запланированных уступок.

— Я хочу твоего полного содействия в восстановлении стен между нашими мирами.

Его глаза заблестели внезапным интересом.

— Я помогу тебе в поисках Песни Созидания.

— С расстояния и лишь с поверхностными знаниями о ходе дела, — условилась она. Это будет непрекращающейся войной, в которой держать врага близко — единственный путь к победе.

Он засмеялся, и этот звук напоминал симфонию перезвона темных кристаллов.

— Невозможно, и ты это знаешь. Ты не можешь пригласить меня и поставить на дверь решетку. Совместная работа влечет риски для всех нас, ши-видящая.

— Ты будешь полностью сотрудничать с нами на повседневной основе — просеиваться, помогать в выполнении задач, которые мы сочтем необходимыми. Это значит не тратить время впустую на эго и споры.

— Потребуй того же от Бэрронса, — презрительно отозвался он.

— Не придется. Время — роскошь, которой у нас нет, и он это знает.

— Ты вернешь мне браслет, когда наши общие цели будут достигнуты.

— В обмен на последнюю услугу.

— Какую услугу?

— Ерунда, которая тебе ничего не будет стоить. А потом я верну его.

Его голова повернулась совершенно нечеловеческим способом, а глаза остыли до состояния радужного льда.

— И за все это у меня есть лишь твое слово.

— Аналогично, — сказала она.

— С этого момента я король своей расы, и все будут признавать меня таковым. Моя власть неоспорима. Даже твой ублюдочный принц-горец присягнет мне на верность. Бэрронс и ему подобные признают мою власть и преклонят передо мной колени.

Она фыркнула.

— Сильно сомневаюсь насчет верности и преклонения коленей. С этого момента ты прикажешь своей расе перестать убивать людей.

— Не обсуждается. Слишком долго мои подданные находились взаперти, лишенные всего. Я не обреку их вновь на голодание. Текущее положение вещей остается прежним. Ничто не изменится, за исключением нашего сотрудничества ради общих целей разрушения Синсар Дабх…

— Пленения ее и спасения Мак.

— … и возвращения песни моей расе.

Ее рука крепче стиснула рукоятку меча.

Его взгляд переместился между ее глазами и рукой, и он зарычал.

— Когда наши цели будут достигнуты, моя раса перестанет убивать людей на твоей планете. Но не раньше.

Она знала, почему.

— Потому что с песнью ты сможешь отправиться куда угодно, покорить любой мир.

— Вернув былое величие, мы найдем более… гостеприимное место.

— Ты хочешь сказать мир, который проще поработить.

— Мы не монстры. Если бы моя раса не была в заточении миллионы лет, их нужды не были бы столь велики. Как знать… возможно, они были бы как двор Фейри, внешне и по характеру.

— Да, это намного лучше, — издевалась Джада.

Он рассвирепел, и она почти могла слышать шелест огромных несуществующих крыльев.

— Ты будешь относиться ко мне и моей расе с подобающим уважением.

— Мы будем относиться к тебе и твоей расе именно так, как вы этого заслуживаете. — Так устроен мир: лидеры объединяются в хрупкие союзы, пока их фракции продолжают воевать. — Согласен?

— Пока наши цели не будут достигнуты, и ни секундой больше — согласен. Если тогда ты пожелаешь продолжить деловые отношения, обсудим новые условия.

— Справедливо. Верни нас в аббатство.

— Как пожелаешь, — произнес он, глядя на нее опасным, полным льда взглядом.

Убедившись, что ши-видящие в безопасности в Честере, Джада оставила их устраиваться в комнатах на верхних этажах, и поспешила вернуться в «Книги и сувениры Бэрронса», чтобы заняться тем, с чем следовало разобраться ранее. Теперь каждая минута, каждый час жизненно важны.

Они потратили большую часть дня, одну за другой перенося женщин в клуб Риодана, посылая некоторых вперед на тех немногих машинах, что остались в аббатстве, и заботясь о раненых. Еще не покинув клуб, она потеряла четверых ши-видящих, чьи раны были слишком тяжелыми. Проломленные черепа и разрывы внутренних органов находились за пределами их скудных медицинских способностей, и хоть Круус обладал какой-то силой исцеления, он заявил, что слишком истощен пребыванием в коконе, чтобы воспользоваться этим даром. Правда это или нет, оставалось лишь догадываться. Древний принц негодовал бы от необходимости тратить свои драгоценные силы на простых людей, если только это не имело значения для него.

Они нуждались в полном сборе команды, и Риодан с его безжалостным и беспринципным интеллектом и познаниями в тайной магии был ключевым игроком. Если бы он не пострадал сегодня, он бы исцелил нескольких женщин, думала Джада. У нее самой такой способности не было, и она многое отдала бы, чтобы научиться.

Она стояла возле матраса, смотрела вниз, сквозь щелочки прищуренных глаз наблюдая за почти незаметным подниманием и опаданием его груди, сжимая кулаки и понимая, что ей глубоко неприятно видеть его боль. Раздраженная тем, что заставило ее прийти сюда второй раз за день, она сорвалась:

— Ты не спишь?

Его голова слегка шевельнулась под тканью.

— Ты не логичен, знаешь ли. Сколько ты будешь так исцеляться? Днями? Неделями? Я видела, как ты умер. И вернулся как новенький. Если ты можешь умереть и вернуться к жизни, почему не делаешь этого? Есть какие-то лимиты, сколько раз ты можешь это провернуть, типа у кошки девять жизней? Или, может, ты можешь делать это только в полнолуние? Короче, что ты такое? Кем бы ты ни был, ты бесполезен в нынешнем состоянии, — сердито произнесла она.

Он издал странный звук, который мог быть смешком, и фыркнул на ткань. Мгновение спустя она опустилась на колени и приподняла ткань с лица, склоняясь к нему.

— Мог. Ты. Нет, — с трудом выдохнул он.

Она расшифровала его комментарий.

— Ты мог умереть и вернуться, но из-за меня не станешь?

Он шевельнул головой, слегка кивнув.

— Ну, это просто оскорбительно. Я в порядке. Я взяла себя в руки. Больше не повторится, — она допустила ошибку. Она восстановилась. Дерьмо случается. Жизнь продолжается. Он поджарил себя до хрустящей корочки из-за нее, а теперь отказывается умирать, потому что беспокоится за нее. — Извини, что тебе пришлось поджариться ради меня, — немного помедлив, она проворчала: — Спасибо, — она уловила выражение его лица — хоть у него не осталось бровей, а лицо сильно обгорело, он все равно умудрялся смотреть на нее так, будто у нее только что выросло три головы. Она холодно пояснила: — Я благодарю людей, когда они этого заслуживают. Просто обычно ты этого не заслуживал. Не бездельничай за мой счет. Непохоже, чтобы в нынешнем состоянии ты мог что-то для меня сделать.

Он издал приглушенный смешок, резко оборвал его и сказал:

— Тату. Телефон… не… используй их.

— Почему нет? — он закончил татуировку на ее позвоночнике и сказал, что если она позвонит на ЯВСД, он сможет найти ее где угодно. Но согласно тому, что она сегодня узнала от Бэрронса, тату, которую он набил на ее кожу, позволяет ему определять ее местоположение и без звонка. Тогда зачем нужен телефон? — Потому что ты ранен?

— Слишком… многие… из нас… выбыли… из игры. Теперь… слишком… опасно.

Она изучала его в тусклом свете, гадая, что именно случится, если она позвонит по номеру, записанному в ее телефоне как Я В СЕРЬЕЗНОМ ДЕРЬМЕ, и на скольких из Девятки повлияет, если она воспользуется этим номером. Раздраженно мечтая, чтобы он ей сказал. Очевидно, телефон делает нечто большее, чем просто определяет ее местоположение. Но доверие не было его сильной стороной, и в это в равной мере относилось к ней.

— У меня есть две миссии: Мак и спасение мира от черных дыр, и я рассчитываю достичь их в этом порядке, поскольку полагаю, что спасение Мак поможет нам спасти мир. И в это время я не собираюсь пользоваться твоим телефоном. Когда ты умираешь, как быстро ты возвращаешься? — в последний раз прошло какое-то время, прежде чем она вновь увидела его.

— По-разному.

— Но быстрее, чем ты исцелишься таким образом.

— Да.

— Так умри, я буду здесь, когда ты вернешься.

Налитые кровью серебристые глаза пристально посмотрели на нее.

— Я останусь неподалеку. Даю слово. Ты знаешь, мне можно верить, — они, может, и не ладили, но она уважала его и знала, что он вернет услугу.

Его глаза переливались дюжиной блестящих, непостижимых оттенков холодного серебра.

Она изменила позу, нетерпение делало ее беспокойной.

— Чего ты ждешь?

— Не… так… просто.

— Почему?

— Двигаться… не могу. Как… умереть?

У нее вдруг защемило в груди.

— Ты всегда возвращаешься? Это не из тех штук, что срабатывают иногда? Это проверено, точно?

Он ответил еще одним почти незаметным кивком.

Она шумно выдохнула. Подростком она хвасталась, что однажды прикончит великого Риодана. Но тот день, когда она думала, что убила его, освободив Кровавую Ведьму, стал одним из самых ужасных дней в ее жизни.

— Кажется, ты заставляешь меня делать грязную работу, — раздраженно произнесла она.

Его глаза сузились, а губы сложились в гримасу улыбки.

— Ты смеешься надо мной?

— Думал… тебе в кайф… убить меня. Старые… обиды. Можешь… позвать Бэрронса. Ненавижу… когда этот… мудак… делает это. Слишком… наслаждается этим.

— Как ты мне предлагаешь сделать это? — напряженно спросила она.

— Меч. Живот. Как Ведьма.

Она осмотрелась вокруг, как будто более приемлемая альтернатива может выскочить из-за угла или из-за стола, или появиться в зеркале — менее жестокая, кровавая и личная.

— Может, я просто устрою тебе передозировку чего-нибудь?

— Яды… не… работают. Отрубить… голову?

— Ох, ты реально извращенец, — прошипела она.

— Форм… альности. Ты… права. Логично… умереть.

Она уронила голову на руки и потерла глаза. Убийство для нее было делом естественным. Она могла быть жестокой, смертоносной и безжалостной, и считала это проявлением силы. Но Риодан важен для нее. Она смирилась с этим в Зеркалах. Ей нравилось знать, что он есть в этом мире, живой, делающий свои риоданские штучки, неважно, как бы некоторые из этих риоданских штучек не раздражали ее. В первый год, блуждая по мирам, она рассказывала себе истории о множестве интересных/раздражающих вещей, которыми он занимался без нее, и во главе списка — охота за ней, со всеми сопутствующими приключениями. Эти истории всегда заканчивались тем, что он находил ее, они обменивались историями и вместе надирали задницы по дороге обратно в Дублин. И мысль о том, чтобы убить его, пусть даже его смерть будет временной, наводила на нее ужас.

Она подняла голову, глаза ее пылали эмоциями.

Она не думала, что он может лежать еще неподвижнее, но он как-то умудрился, глаза прищурились, всматриваясь в ее лицо.

Она ненавидела все, что имело для нее значение. И все же прошлой ночью все потери и горе, которые она подавляла, вырвались на свободу. Как только процесс был запущен, все, что когда-либо задевало ее, имело тенденцию срываться со дна океана подавляемых страданий. Теперь ее эмоции плавали на поверхности, и все причиняло боль.

Так будет не всегда, внезапно она отчетливо услышала его голос в своей голове. Убей меня быстро. Смерть никогда не становится проще. Но Джада, жить станет легче.

С гримасой решительности она поднялась на ноги.

— Тебе лучше вернуться, потому что если мне придется нести на своей совести еще и твою идиотскую смерть… — она не закончила мысль.

Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. На мгновение он замолчал, а потом добавил с немного мрачной ноткой в голосе, В будущем, если тебе понадобится помощь с чем-то, попроси меня.

Она таким же кислым тоном озвучила старую обиду.

— С чего бы мне это делать? Ты не помог мне, когда Джейн забрал мой меч.

Ребенок, я не имел ни малейшей гребаной идеи, что делать с тобой. Ты была Сверхзвуковой Боеголовкой[25].

Она не имела ни малейшей гребаной идеи, что делать с самой собой. Она была Мега-мощным взрывом чистого неповиновения любому, кто пытался установить для нее границы. Ей даже в голову не приходило, что для этих границ могли существовать весомые причины. «Любые ограничения без исключения — плохо», вот и вся философия в ее скорлупке. Гадая, когда же Риодан начал на самом деле читать комиксы — раньше он только притворялся, что знает их, она холодно произнесла:

— Я вовсе не походила на эту засранку, — она больше не собиралась произносить ни слова, но не удержалась и добавила: — Я была намного спокойнее.

Я имел в виду фильм[26].

Ее плечи расправились, и она выпрямилась. Даже Дэдпул был впечатлен экранной версией Боеголовки. Мысленно прихорошившись, она пренебрежительно бросила:

— Ты видел все. Как ты мог не знать, что делать с девочкой-подростком?

С гребаным супергероем на стероидах. Я никогда не видел никого, похожего на тебя.

Внутреннее самодовольство переросло в радиоактивный взрыв, осветивший ее лицо. Иногда она скучала по тем дням — как она чувствовала себя, просыпаясь, как будто жизнь — это электричество, и она тоже была электричеством, и каждый день — это всего лишь очередная офигительная пробежка по великолепному радужному потоку, по калейдоскопическому кусочку электрической жизни.

— Даже за все свои… сколько там тебе лет, говоришь? — закинула она удочки.

Думал, если меч останется у Джейна, это не пустит тебя на улицы.

— Не сработало. — Ничто не сработало бы. Она бы отправилась важно расхаживать по улицам голышом и абсолютно беззащитной, лишь бы доказать свою свободу. Все, за исключением абсолютной свободы, глубоко оскорбляло ее, как та клетка, из которой, как ей иногда казалось, она никогда не сбегала. Цена ее стратегии побега слишком высока. С побегами всегда так.

— Так сколько тебе лет, говоришь? — вновь надавила она.

Альтернатива была одна — заставить тебя переехать в Честер.

— Ты пытался. Под разными предлогами. Тебе пришлось бы вечно держать меня на цепи. Я бы удирала при каждой возможности и подпалила бы Честер, стоило тебе отвернуться, — и без сомнения подложила бы предварительно взрывчатку, чтобы превратить это в зрелищное шоу с фейерверками. — Я определяла себя неповиновением тебе.

Не знал, что ты это поняла.

— Я многое поняла. Я просто не тратила ничье время, ноя и ноя об этом.

Мы поможем тебе отстроить аббатство.

Она застыла. Она наслаждалась их взаимными подколами. Теперь уже нет.

— Я не просила тебя о помощи. Я в ней не нуждаюсь.

Вне зависимости от этого, мы поможем. Тебе нужно управлять аббатством.

Какая-то часть ее отшатнулась, отстранилась от него, и она сочла это хорошим освобождением. Она была осьминогом, протянувшим щупальца, а теперь превратилась в акулу. Щупальца можно отрубить. С акулами никто не шутит.

— Нихрена ты не знаешь о том, что мне нужно.

Он заговорил быстрым и яростным стаккато: Я всегда знаю, что тебе нужно. Злиться на кого-то достаточно сильного, чтобы вынести всю боль и ярость, которую тебе нужно выплеснуть, пока ты не сгоришь дотла, и не останется лишь горстка пепла, из которой восстанет феникс. Ребенок, женщина, кем бы ты ни была — я хочу видеть, как ты восстанешь. Даже если тебе придется меня возненавидеть.

Она вскочила в режиме стоп-кадра и взмахнула мечом так быстро, как только могла, вкладывая всю свою силу и безупречную точность. Когда его голова отделилась от тела и отлетела в сторону, от силы ее удара врезавшись в стену, Джада согнулась надвое в рвотном позыве.

Наконец, она выпрямилась, вытерла рот рукой и отступила с закрытыми глазами.

Дело сделано. Это был правильный поступок, мудрый поступок. И сделать это моментально, без предупреждения, избавило от ненужных страданий. Иногда ожидание плохого настолько же неприятно, как само плохое событие.

Это, к тому же, добавило дополнительный бонус — заткнуть его нахрен.

И ощущалось это дерьмово.

Я хочу видеть, как ты восстанешь.

Она выбросила эхо его слов из головы, вернулась к двери и прислонилась к ней, ожидая, пока отступит тошнота. Повертев в руках дверную ручку и не найдя никакого замка, она вытащила запрограммированный Риоданом телефон, не собираясь использовать магию, которой она научилась в Зеркалах, чтобы запереть дверь. Использовать заклинание на чем-либо, принадлежащем Иерихону Бэрронсу, не входило в ее ближайшие планы. Зная его, наверняка здесь уже есть какая-то неуловимая магия, и все, что она попробует наложить, может рвануть или трансформироваться во что-то иное. Однако она не могла вот так запросто оставить обезглавленный труп Риодана всего лишь за закрытой дверью, где кто угодно может наткнуться на него. Она может и не знала всех его секретов, но защищала те, что известны ей.

Она послала Бэрронсу смс. Ну или попыталась. Руки дрожали. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, медленно выдохнула. Уверенные пальцы затанцевали над клавиатурой.

Ярость ведет в никуда. Я вращаюсь по кругам из ничего, я полна дикой энергии, но мне некуда ее направить.

Спустя некоторое время — хотя это слово здесь ничего не значит — я замираю неподвижно (еще одно слово, которое технически ничего не значит, но все же имеет значение) и перевожу мысли на своего захватчика.

Недавно Бэрронс сказал: «Ты думаешь о Синсар Дабх как о реальной книге внутри тебя. Я сомневаюсь, что она открыта или закрыта. Перестань думать о ней так буквально».

Я ощущаю проблеск понимания его слов. «Хочешь сказать, она вставлена в меня, неотделимо, и моя этическая структура — это лишь общеизвестное прикрытие?» — ответила я.

В прошлый раз, когда Синсар Дабх захватила контроль над моим телом, я негодовала из-за своих подрезанных крыльев, из-за неспособности сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы положительно повлиять на мой мир. Я позволила этой злости и раздражению прорваться сквозь меня и взорваться вспышкой жестокости.

Я чувствовала себя крутой засранкой.

Но может, тогда вовсе не было крутости, лишь адова куча дерьма.

Здесь, в этом безмолвном темном месте, без отвлекающих факторов, я более ясно оцениваю свои действия в тот день. Я сломала свои цепи сомнений и страха актом свирепости, говоря себе, что раз Серая Женщина была из плохих парней, ее убийство делает меня хорошей.

«Зло, — как-то раз сказал мне Риодан, — плохо тем, что верит в свою доброту».

Убийство ее не было плохим поступком.

Плохой была причина, по которой я ее убила. Я говорила себе, что убиваю ее ради защиты Дублина, но на самом деле, я сделала это для того, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы приглушить чувство беспомощности. То, что это спасло потенциальных жертв, было лишь глазурью на торте моего эгоизма.

Я провела в Дублине год. Хоть я и встретила Иерихона Бэрронса вскоре после прибытия, многие из этих двенадцати месяцев потеряны в Фейри или проведены в Зеркалах, или же бездумно прожиты женщиной, обращенной в при-йю, но не были посвящены узнаванию Бэрронса. На самом деле я не уверена, знаю ли его вообще. Я узнала лишь то, что хочу, чтобы он всегда был рядом. И возможно однажды я узнаю его.

И все же за те несколько месяцев, что я прожила с ним бок о бок, я начала восхищаться его этической системой, непоколебимой сосредоточенностью и преданностью тем немногим людям и мотивам, которые он избрал для себя.

И хоть одна часть меня хочет вопить — почему он как-нибудь не спас меня от этого? — другая часть, более трезвомыслящая, наконец-то понимает, что именно это он пытался донести до меня все это время — он не мог спасти меня, и прекрасно это знал. Однажды он сказал мне, что страх — это не просто бессмысленная эмоция, это абсолютные шоры; что если я не могу встретиться лицом к лицу с моей истинной реальностью, то никогда не сумею ее контролировать, и все будет зависеть от желаний кого-то более сильного, чем я. Он знал это слишком хорошо по сражениям с собственным внутренним монстром, а я только здесь и сейчас начала это осознавать.

В самых важных и решающих битвах в нашей жизни мы сражаемся в одиночку.

Против самих себя.

Возможно, это значит пережить детство, полное насилия, каждый день бороться за сохранение веры в собственную значимость. Или страдать от лишнего веса и принять, что ты не должна выглядеть как современный идеал женской красоты, чтобы быть любимой. Возможно, это отказаться от наркотиков или бросить курить. Никто не может сделать это за тебя.

Всю свою жизнь я была расколота надвое.

И пора этому прекратиться.

Чистильщик был прав в своем желании исправить мой мозг: здесь не могут уживаться двое.

Я не просила о даре ши-видящей. Я не рвалась оказаться не в том месте не в то время еще эмбрионом, и уж совершенно точно я не просила, чтобы всю мою жизнь меня дурили Королева Видимых и Король невидимых.

И тем не менее, именно к этой войне моя жизнь толкала меня еще с материнской утробы.

Я могу быть или жертвой… или победителем. Нахрен жертвенность. Она мне не идет, она не подходит к моему гардеробу.

Я готова.

Лишь одна из нас останется в живых.

И это буду я.

Спустившись в дисгармонирующее музыкальное поле битвы между многочисленными подклубами Честера, Джада вовсе не удивилась тому, что ночной клуб был переполнен. Чем более ужасные вещи происходили на улицах Дублина, тем круче вечеринки, сотрясавшие гладкие стены из хрома и стекла на 939, Ревемаль стрит, где за деньги можно воплотить в жизнь самые темные фантазии.

Проталкиваясь сквозь битком набитые танцполы, она осознала, что несмотря на привычный ход дел, в сегодняшней клиентуре наблюдалось настораживающее отличие. Во многих клубах были только люди и Видимые. Она не заметила ни одного Невидимого, хотя проделала уже половину пути до охраняемых лестниц, которые обеспечивали доступ на приватные верхние уровни.

Прищурившись, она осмотрелась кругом. Невидимые были ненасытными постоянными клиентами Честера, но сейчас здесь не было ни единого Носорога, ни одной из тех причудливых единичных особей, ни даже одного из воинственных слуг Гроссмейстера. Даже Папа Таракан с его коротконогим тельцем, собранным из пластичных блестящих панцирей не шлялся здесь, предлагая свои жиропоглощающие тараканьи товары, а ведь она начинала подозревать, что это отвратительное существо жило где-то в роскошных владениях Риодана.

Синсар Дабх вернулась, а в Честере не осталось Невидимых — весьма тревожное сочетание фактов.

Холодно кивнув Фэйду и жутковатому беловолосому члену Девятки с темными горящими глазами, чье имя она еще не выяснила, она поднялась по лестнице, двигаясь как Джо, глядя вниз, на танцполы, поглощая каждую деталь. Хоть в режиме стоп-кадра было немало преимуществ, но двигаясь быстрее реальности, она оставалась слепа к окружению, и не могла оценивать и констатировать текущие события, если не тратила время на то, чтобы их увидеть.

Когда она добралась до офиса Риодана, темное стекло было настроено на уединение, а значит, находящиеся в нем могли видеть все вокруг, но никто не мог видеть то, что внутри. Она приложила ладонь к панели. Дверь отъехала в сторону, и она заглянула в тускло освещенную комнату.

Бэрронс с хмурым видом стоял в одном углу. Круус, клокотавший негодованием, возвышался в другом углу, верхней частью туловища не прислоняясь к стене и выдавая то, насколько его беспокоила искалеченная спина. Кристиан прислонился к стене в третьем углу, скрестив руки на груди, подняв величественные крылья и обхватив ими свое тело. Все они неподвижно уставились в никуда, держась друг от друга настолько далеко, насколько позволяло ограниченное пространство. В воздухе кабинета повисла враждебность, и она гадала, сколько же времени они провели в столь тесном помещении, дожидаясь, пока она к ним присоединится.

Бэрронс бросил на нее нетерпеливый взгляд.

— Охренеть как ты вовремя явилась.

Джада шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась. Она подошла к единственному свободному углу, оценивая остальных. Какая неожиданная и могущественная команда — при условии, что они не поубивают друг друга до достижения целей. Смерть, Война, Бэрронс, кем бы он ни был, и она сама, супергерой.

— Где ты нашел Кристиана? — спросила она у Бэрронса.

Горец бросил на нее взгляд, полный отвращения.

— Чертова Мак замотала меня нахрен в чертов кокон и оставила за грудой чертовых камней, вот где.

— У тебя хотя бы остались твои крылья, — ощетинился Круус.

Кристиан его проигнорировал.

— А потом эти слюнявые звери Бэрронса зализали меня нахрен до смерти. Сначала Ведьма, потом это. Иисусе, куда подевалось поступление в колледж и свидания с хорошенькими девушками?

Круус сверкнул жестокой улыбкой.

— Те дни давно прошли, братишка.

— Я тебе не братишка, черт подери. Я, мать твою, тебе никто.

— Звери Бэрронса? — спросила Джада. Почему Кристиан думает, что звери его? И насколько сильно повредило ему пребывание в коконе? Он казался бледным, переносил свой вес с ноги на ногу, точно пытаясь найти удобную позу.

— Кем бы они ни были, мать их, — пробормотал Кристиан. — Я видел их лишь один раз, в аббатстве. Думал, он привел их.

— Мак сказала, что это она привела их. Говорила, что нашла их в Зеркалах, — Джада попробовала закинуть удочки.

— Ну разумеется, девушка. Мак же никогда не врет и не совершает даже чуточку мутных поступков.

Проигнорировав его колкость, она повернулась к Бэрронсу.

— В Честере ни одного Невидимого.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — сухо ответил он. — Круус пытался призвать кое-кого из низших каст. Они не явились.

— Как призвать?

— Когда он поглотил заклинания из Книги, он получил Истинные Имена Невидимых.

Она пригвоздила Крууса острым взглядом.

— Что еще ты получил? — очевидно, Книга не повлияла на него так, как на Мак, но он получил не одни имена.

— Не твое дело, ши-видящая.

— Так почему Невидимые не явились? — надавила она.

— Потому что твоя ненаглядная МакКайла теперь владеет теми же знаниями, и они признают ее более могущественной, чем я. Но это изменится.

— Как Мак вообще оказалась под властью Синсар Дабх? — спросил Кристиан. — Я думал, существует только одна копия, и ее поглотил Круус. Откуда, черт подери, взялась вторая копия?

— Да, — Круус ухватился за эту тему с живым интересом. — Как ненаглядная МакКайла раздобыла еще одну копию Синсар Дабх?

— Двадцать два года назад, когда Айла О'Коннор несла материальное воплощение Синсар Дабх, Книга поместила копию себя в ее нерожденного ребенка, — коротко ответил Бэрронс.

Кристиан уставился на него с недоверием.

— Ты говоришь, что гребаная книга была у Мак все это время?

— Полагаю, она находилась в спячке до тех пор, пока Мак не приехала в Ирландию, — сказал Бэрронс. — Что-то здесь дало ей силу, которой она не располагала прежде. Когда Мак использовала одно из заклинаний, чтобы спасти Джаду от Чистильщика, Книга завладела ей.

Ноздри Крууса раздулись, а глаза сузились до щелочек.

— Все то время, что я охотился за Книгой, она была у нее внутри?

Бэрронс ответил:

— Она не знала, что Книга внутри нее до тех пор, пока мы не заточили тебя. Джада, Алина сумела найти Мак. Фэйд выследил ее и пошел за ней. Она залегла на дно в заброшенном особняке Мэллиса, Миля Невидимых окружает ее со всех сторон. Десятки тысяч этих ублюдков, их даже больше, чем при нападении на аббатство.

— Это проблема, — сказала она. — Нам нужно подобраться достаточно близко, чтобы разместить камни, а это десять футов или около того. К тому же нам придется вынести ее наружу после заточения.

— Фэйд сказал, что заходя в особняк, она шаталась, шла как будто с трудом, — сказал Бэрронс.

Джада рассказала ему, какой неуклюжей выглядела Мак, когда впервые встала со стола.

— Теперь твоя очередь, фея, — прорычал Бэрронс Круусу. — Когда ты поглотил заклинания из Книги, было ли в ней существо, наделенное разумом?

Температура в кабинете резко упала, на полу заблестели кристаллики льда.

— Корректное название — Фейри. И да, там было нечто разумное, но оно исчезло, как только Книга рассыпалась. Не думаю, что Синсар Дабх обладает силой воссоздать себя саму. Ни один Фейри этого не умеет. Ни королева. Ни даже король. Разум Синсар Дабх, должно быть, нашел способ разделить себя, перенеся часть в Айлу, а часть оставив позади, сотворив заклинание, чтобы его остатки оказались разрушены, если Книгу когда-нибудь прочтут. Фейри презирают саму идею дублирования себя. Мы высоко ценим свою индивидуальность и положение.

— И как это влияет на Мак? — потребовал Кристиан. — Насколько она могущественна?

Круус холодно улыбнулся.

— Достаточно могущественна, чтобы быть угрозой, требующей немедленного уничтожения. Король поместил все заклинания, использовавшиеся им для создания Невидимых, в один сосуд. Когда заклинания смешались, случилось именно то, что предположил бы любой, у кого есть хоть половина мозга — они дали жизнь самому могущественному Невидимому за все времена. Затем гребаный идиот оставил этого Невидимого в книге, одного. Мы не спим и не страдаем от одиночества. Худшее наказание для Фейри — это быть связанным без стимула. Любой Фейри, заточенный безо всего на полмиллиона лет, сойдет с ума. А затем вернется. Затем вновь сойдет с ума, только еще хуже. Снова и снова. Даже если МакКайла носит в себе лишь часть разума Синсар Дабх, она все равно является чистым психопатом с неизмеримыми знаниями и властью. Именно это вы хотите удалить из нее. Невозможно удалить такое создание из ее тела. Оно ее никогда не отпустит. Оно разрушит ее, если посчитает, что вы можете добиться своего. Для МакКайлы нет спасения. Вы должны признать, что у вас нет другого выбора, кроме как убить ее.

— Я никогда это не приму, — мягко произнес Бэрронс.

— Тогда ты обрекаешь всех нас, — предупредил Круус.

— У социопатов есть свои слабости, — пробормотал Бэрронс.

— И столь дикие, что редко кто выдерживает наступление достаточно долго, чтобы ими воспользоваться, — парировал Круус.

— Вам ли двоим не знать, — сухо сказал Кристиан.

Бэрронс закрыл глаза и потер подбородок. Звук, с которым его рука касалась щетины, отчетливо донесся до ушей Джады во враждебной тишине офиса. Наконец, он открыл глаза и спросил у Крууса:

— Если бы ты был Мак-версией Синсар Дабх, чего бы ты хотел?

— Лучшее тело, — сказал Круус без колебаний. — Не человеческое, без ограничений смертного. Это было бы главным приоритетом для любого Фейри.

— Как бы ты заполучил лучшее тело? Я уже предлагал свое. Она отказалась.

Джада резко втянула воздух.

— Ты издеваешься? Ты знаешь, что она могла сотворить с твоим… — она заткнулась, не собираясь обсуждать способности Девятки перед Круусом.

— Если она не может захватить другое тело, — сказал Круус, — а она должна сомневаться в своих способностях, иначе приняла бы твое предложение или попыталась бы завладеть моим телом — значит, она будет искать эликсир Королевы Видимых, истинный Эликсир Жизни.

— И где он?

Круус пожал плечами.

— Никто, кроме Королевы, не владеет этой информацией.

— Она пропала с той самой ночи, когда тебя заморозили в аббатстве, — сказала Джада. И они отчаянно нуждались в королеве, если собирались отыскать хоть какую-то надежду спасти их мир. Она одна умела обращаться с опасной Песнью Созидания.

— Значит, Книге не повезло, — беззаботно заявил Круус.

Кристиан покачал головой.

— Ложь. Она может что-то сделать, и ты знаешь об этом. Что это?

— Мы доставим тебя Мак на блюдечке с гребаной каемочкой, если не скажешь нам все, что тебе известно, — прорычал Бэрронс. — Ты либо со мной, либо стоишь на моем гребаном пути.

Круус полуприкрыл свои радужные глаза, и Джада буквально видела, как он подсчитывает варианты и возможности по колонкам, как и она сама. Мгновение спустя он сказал:

— Я предлагаю вам сделку.

— Мы уже заключили сделку, — резко произнесла Джада.

— Вы навязали условия в отчаянное время. Я настаиваю на пересмотре. Я знаю, чего хочет Книга, и как она будет этого добиваться.

— И что ты хочешь взамен? — саркастически отозвался Бэрронс.

— Ничего, чего я не хотел бы ранее, — беззлобно ответил Круус. — Убить королеву и стать полноправным правителем моей расы. В этот раз, впрочем, вы и ваша маленькая веселая шайка поможете мне в этом.

Бэрронс на мгновение застыл неподвижно, затем склонил голову в знак согласия.

— Ты же не серьезно! — воскликнула Джада. Что он творит? Они не посмеют убить королеву. Они нуждаются в ней.

— Ты не можешь убить королеву Фейри, черт подери, просто для того, чтобы вернуть свою чертову девушку, — прошипел Кристиан.

Круус посмотрел на Джаду и на Кристиана.

— Ты говоришь и от их лица?

— Да, — ответил Бэрронс, пригвождая их убийственным взглядом.

— Мы в деле, — Джада бросила на Кристиана взгляд, который говорил «Поверь, у Бэрронса есть план». — Но если придется навредить Мак, сделка отменяется.

— Спасти ее и не навредить — это ваша проблема, — сказал Круус, пожимая плечами. — Мое дело — всего лишь подвести вас достаточно близко, чтобы разместить камни.

— И самому положить один из камней, — добавила Джада.

— Мы не станем использовать его, — прорычал Кристиан.

— Он все равно будет там, — сказала она. — Чем меньше людей мы втянем, тем лучше.

— Но вы уже усложнили мой план, — ровно продолжил Круус, — и должны это исправить. МакКайла не будет искать королеву, пока не заполучит одно из бессмертных оружий в свое распоряжение.

— Ты хочешь, чтобы я вернула Мак копье? — с недоверием переспросила Джада.

— Нет. Я хочу, чтобы ты позволила ей вернуть его таким образом, чтобы она поверила, что победила тебя. Синсар Дабх крайне склонна к паранойе.

Кристиан окинул его мрачным взглядом.

— Она уже пришла за нами однажды, и ты хочешь дать ей оружие, способное убить нас обоих?

— Она считает, что убрала нас с дороги своими коконами, и ее приоритет — бессмертие. Чем дольше Синсар Дабх обитает в теле МакКайлы, тем сильнее презирает его ограниченность. Как только она получит копье, она отправится за королевой, чтобы забрать у нее Эликсир Жизни. И как только она это сделает, мы ее схватим.

— Но никому не известно, где королева, — напомнила Джада.

Круус сказал:

— Синсар Дабх знает место, в котором нашу королеву можно призвать, и Эобил не может не прийти на зов. Мне это место так же известно. И Книга, и я владеем обширным пластом знаний короля.

Бэрронс посмотрел на Кристиана.

— Правда.

— Где? — потребовал Бэрронс.

— Я доверяю вам не больше, чем вы мне, — холодно произнес Круус. — Как только МакКайла получит копье и приступит к следующему ходу, я отведу вас туда. Помещение небольшое, и ее армия не сможет сопровождать ее. Там-то мы и схватим МакКайлу, и убьем Эобил.

Кристиан прищурился.

— Если ты знаешь, как призвать Эобил, почему уже не сделал этого? Что тебе от нас нужно?

— Потому что он не может сам ее убить, — сказала Джада. — Ему пришлось бы запихнуть ее в тюрьму Невидимых и ждать, пока она умрет.

Бэрронс усмехнулся.

— Не в этом дело. И Круус, и Синсар Дабх жаждут мощи Королевы Фейри. Как только она будет убита, Истинная Магия их расы перейдет к следующему по уровню могущества Фейри. Исторически это всегда была женщина, но легенда гласит, что если мужчина Фейри достаточно силен, а все женщины мертвы, то матриархат превратится в патриархат. И ни Книга, ни Круус не уверены, кого из них выберет магия королевы, если они убьют ее прямо сейчас.

Кристиан посмотрел на Крууса с вызовом.

— Так легенды говорят правду, сила перескакивает в момент смерти, если ее предварительно не передать. Валяй, бро.

— Ах, теперь ты зовешь меня братом. Оставь свой вызов для другого дня, щеночек. Твоя неоперившаяся мощь не представляет для меня никакой угрозы.

— Так я тебе и поверил, — огрызнулся Кристиан.

— Книга верит, что сила королевы может перейти к усовершенствованной Чистильщиком Принцессе Невидимых, — сказал Бэрронс. — Круус боится, что она предпочтет ему Мак. Не так ли, фея?

Глаза принца Фейри опасно блеснули.

— Тебе лучше помолиться своим хилым богам…

— Я не имею богов и не молюсь им.

— … чтобы этого не случилось, потому что тогда МакКайла станет и Синсар Дабх, и Королевой Видимых, сверхсмертоносной, способной пролить дождем бесконечное разрушение на оба наших мира.

— А значит, мы можем доверять тебе ровно до того момента, когда мы поможем тебе убить королеву, потому что тогда ты тоже станешь таким.

Круус улыбнулся во все зубы.

— Именно так. Есть идеи получше?

— Когда Мак заполучит копье, как мы узнаем, когда она отправится в место, откуда можно призвать королеву? — спросила Джада.

— Мы будем наблюдать за принцессой Невидимых. Как только МакКайла использует ее Истинное Имя, чтобы призвать ее, она направится прямиком к королеве. В тот самый момент, когда принцесса исчезнет, мы будем знать, что пора выдвигаться и залечь в засаду.

— Пока Мак так удобно убирает принцессу Невидимых с дороги, — сухо произнес Бэрронс. — А потом мы уберем Мак с твоей дороги.

— Так точно. В этом и заключается сделка.

— Как насчет способности Мак чувствовать камни? — надавил Бэрронс. — Разве это не остановит ее от появления в том месте, куда ты нас отведешь?

— Ее способность чувствовать объекты силы там не имеет значения.

— Кристиан перенесет меня туда. Ты перенесешь Джаду, — приказал Бэрронс.

Кристиан покачал головой.

— Я не очень-то хорошо просеиваюсь. Мне нужно знать место назначения, чтобы было время прицелиться.

— Ты не очень-то хорошо просеиваешься, потому что противишься своей истинной природе, — презрительно фыркнул Круус. — Ты никогда не обретешь всю свою мощь, пока не перестанешь цепляться за драгоценную человечность. Отпусти ее, щеночек. Иди бок о бок с большими псами. Прими все то, что значит быть Фейри, бессмертным и могущественным, каким тебе не снилось даже в самых диких снах.

— Эта лодка никогда не покинет гавани. Тебе придется сказать мне, где это. Мне нужно попрактиковаться, или все это не сработает.

— Не имеет значения, — нетерпеливо оборвал его Круус. — Просеяться в это место невозможно, и по весомым причинам.

Бэрронс едва заметно самоуверенно улыбнулся, выглядя довольным по непонятным Джаде причинам, и сказал:

— Полагаю, тебе известно местоположение принцессы Невидимых?

Круус холодно ответил:

— Ранее сегодня, пока я переносил ваших ши-видящих, я нашел минутку подсунуть древний свиток в заинтересованные руки. Он содержал Истинное Имя принцессы. Эта сука уже поймана в клетку из железных решеток и считает, что один из новых, молодых принцев Видимых заполучил силу призвать ее из давно забытого свитка. Он всего лишь еще один идиот, который не ставит под сомнение внезапную удачу, слишком занятый обдумыванием вещей, которые считает несправедливым невезением. Он ждет одно из бессмертных орудий, чтобы прикончить ее, — Круус бросил взгляд на Джаду. — Тебе даже не придется его уговаривать.

— С чего бы мне? Я никогда не отдам принцу Видимых копье или мечу.

— Этому можешь дать, — весело заявил Круус.

— Ты уже призвал и заточил ее, не сказав нам? — возмущенно переспросил Кристиан. — Что еще ты сделал и не потрудился сообщить нам?

Джада нахмурилась.

— А Книге разве не придется уничтожить и принцев Видимых?

— Как я уже сказал, неоперившиеся птенчики не имеют значения, и так будет еще какое-то время. Они недостаточно сильны, чтобы привлечь Истинную Магию. Только Мак, я сам и принцесса Невидимых достаточно могущественны, чтобы быть кандидатами.

— Где сейчас принцесса Невидимых и кто этот новый принц Видимых? — потребовал Бэрронс.

— Вы найдете их обоих в Дублинском замке. Молодой князек Фейри — нынешний лидер ваших Новых Стражей. Но он им надолго не останется. Вскоре его трансформация сделается заметной для людей, а они никогда не станут следовать за тем, что ловят и убивают.

— Инспектор Джейн превращается в Фейри? — в ужасе воскликнула Джада. — В принца Видимых?

— Именно так. Он слишком долго каннибальствовал на нашей расе, чтобы уйти безнаказанным. Даже теперь я чувствую предродовые схватки, когда у остальных начинается трансформация.

— Кто еще? — потребовал Кристиан.

— Пока не знаю, — лаконично ответил принц.

— Почему я их не чувствую?

— Гав, гав, — последовал холодный ответ Крууса. — Прими это. Или вскоре они превзойдут тебя. Мы кружим как акулы, почувствовав кровь. Проголодайся. Или будь съеденным.

Здесь, в вакууме, в котором я дрейфую, мои мысли блестят подобно бриллиантам, прозрачно чистые.

Возможно, это потому что у меня нет физических поводов отвлечься. Возможно, это потому, что впервые с материнской утробы я оказалась абсолютно одна, свободна от непрестанного влияния и зловредных манипуляций Синсар Дабх.

Снаружи, за пределами моей коробки, в мире, Книга расхаживает вокруг, контролируя мое тело, творя с ним бог знает что (я отказываюсь следовать этим ходом мысли, я ничем не могу это остановить, и ужасные вещи, которые я могу представить, лишь ослабят ясность моих мыслей), но когда-то она была поймана. На двадцать три года.

Мне просто нужно повторить ее путь к свободе.

Но сначала мне нужно понять, что она сделала; что я сделала, что позволило ей забрать у меня контроль над телом. Бэрронс говорит, что владение — это девять десятых закона. Так что я сделала, что позволило Книге уничтожить оставшуюся одну десятую?

Я понимаю, как она завладела мной в тот день, когда я убила Серую Женщину, но не понимаю, как она выселила меня в этот раз.

Что-то в тот момент, когда я воспользовалась одним из заклинаний, дало ей возможность пересилить меня, но что?

Я возвращаюсь мыслями к мгновению, когда она получила контроль, и просматриваю свои мотивы. В отличие от того мрачного дня, когда я убила Серую Женщину, я не пыталась почувствовать себя лучше и не жаждала улучшить свою жизнь.

В тот момент, потянувшись за заклинанием, я думала лишь о Дэни, хотела, чтобы она жила открыто, всеми цветами радуги, не измененная, не переделанная бесстрастным существом, которое возомнило себя столь превосходным, что сочло себя вправе воссоздать ее в соответствии с собственным дизайном — и кому, черт подери, об этом судить? Я думала, что сделаю что угодно, лишь бы увидеть ее счастливой, вновь услышать ее безудержный смех, хихиканье, как она взрывается от хохота, возможно, влюбляется и — кто знает, если Шазам и правда реален, она бы спасла его, и они с важным видом будут расхаживать по Дублину, вместе делая свои супергеройские вещи. Я зашла так далеко, что даже представляла, как однажды у нее будут свои дети, какими потрясающими и умными они будут, и какой замечательной матерью она станет. Я хотела, чтобы она поднялась с этого чертова стола неизменной, неповрежденной. Она уже и так многое перенесла в своей жизни.

Мои мотивы были ясны и максимально альтруистичны, как мне казалось. Я вовсе не думала о себе. Я приняла это решение со странным отрешенным спокойствием, невозмутимым «Ладно, возьми меня, только позволь ей жить». Я отказываюсь поверить, что поступок, совершенный из чистой любви, делает нас слабее.

Тогда как такие благие намерения привели меня сюда?

Я рассматриваю этот вопрос под каждым углом и наконец прихожу к единственному заключению: Они и не приводили.

Было что-то другое, какой-то другой нюанс, перевесивший чашу весов в пользу Синсар Дабх.

Я снимаю с себя слой за слоем, как с луковицы, стремясь к драгоценной сущности, полная решимости определить, что именно было у меня на уме в момент, когда я решила открыть Книгу. Я избавляюсь от шелухи суеты, гордости, эго, кладу свое обнаженное сердце и изучаю его.

В момент, когда я открыла Книгу — как будто это нечто, что можно открыть или закрыть или иным образом подтвердить ее материальность — я думала, что верю в хорошую магию, что даже если сила Книги происходит от истоков зла, я могу использовать ее во благо, не платя за это свою цену.

Подождите. Не совсем.

Есть нечто более глубокое, скрывающееся за этой мыслью.

О Боже, я все еще боялась.

Я говорила, что верю в хорошую магию, но в мое сердце прокрался предательский страх, что я вновь потеряю контроль, как тогда, когда убила Серую Женщину. Только в этот раз все может оказаться еще хуже.

Надежда строит лестницу в Рай. Страх открывает бездну Ада. Мы постоянно стоим между двумя этими проходами, выбирая, в который из них отправится.

Возможно ли, что единственным, кто даровал Книге контроль надо мной в тот момент — была я сама?

Я ошеломлена своей следующей мыслью: что, если война между нами всегда была лишь войной воли? И она знала это. Не знала лишь я. И это давало бы ей адское преимущество надо мной — единственное преимущество, в котором она нуждалась. Материальная Синсар Дабх торговала обманом и ловкостью рук. Моя внутренняя копия не должна быть иной. С того самого момента, когда я узнала о Книге, я слышала лишь рассказы о том, как она сильна, как невозможно ей сопротивляться, и чтоб мне провалиться, я верила в это. Несмотря на то, что Бэрронс пытался доказать мне, что легенда зачастую более могущественна, чем сам объект.

Представьте себе: в комнате двое людей. Один — социопат, другой — нет. На чьей стороне преимущество?

На стороне социопата. Потому что он знает, что он социопат. А эмпат не знает. Эмпат думает, что они играют по одним правилам. А это не так. Они даже играют в разные игры.

Для социопата нет правил. Есть лишь…

ЖЕЛАНИЕ, ПОХОТЬ, ЖАЖДА И МЫ ВЫБИРАЕМ ПУТЬ К ГОСПОДСТВУ.

Слова взрывают пустоту вокруг, оглушая меня.

Я напрягаю свое сознание, как будто я могу поворачиваться туда-сюда, вглядываясь в темноту, которую не могу видеть глазами, которых у меня нет.

Я только что слышала Синсар Дабх!

Потому что я наконец-то начинаю видеть сквозь ее игры? Потому что этот гребаный эмпат знает, что стоит в комнате с социопатом? Ах, внезапно мы играем в одну и ту же игру.

Теперь у нас обоих нет правил. Я отставляю в сторону все свои предубеждения, все, во что я верила и что знала о Синсар Дабх, и начинаю с абсолютного нуля. Что на самом деле представляет из себя Книга? Сколько контроля надо мной она действительно имеет?

К собственному удивлению я осознаю, что до странности восхитительно быть одним лишь сознанием. Это удивительно… свободно. Не то чтобы я выбирала остаться в таком состоянии, но так намного проще собраться с мыслями. Я не чувствую боли. Ничего не болит, не чешется и немеет от слишком долгого сидения в одной позе. Я не беспокоюсь о том, как выглядят мои волосы или ногти, потому что их у меня нет. Я не голодна. Мне не нужно в туалет…

О Боже, но ей-то надо!

Рот, которого у меня нет, хочет рассмеяться. Я гадаю, как она справляется, как пытается приспособиться к требованиям моего тела, не имея инструкции по использованию. Она страдает от ограничений, которых никогда не имела. Как и Невидимыми, только что освобожденными из их тюрьмы, ей, должно быть, управляет бесконечная одурманивающая жажда — но в отличие от них, она владеет телом, о котором не привыкла заботиться, и будет совершать ошибки.

Хорошо. Надеюсь, у нее будут проблемы.

Не слишком крупные, добавляю я торопливо, потому что очень хотелось бы вернуть свое тело в целости. Надеюсь, она накосячит ровно настолько, чтобы королевски облажаться.

Моя копия Синсар Дабх никогда не была материальной за исключением нескольких смертоносных часов, и теперь ей нужно ходить в туалет, питаться, мыться (надеюсь) и делать все эти обременяющие и отвлекающие вещи, которые люди постоянно делают с собой.

До меня доходит, что в эти ранние часы или дни или сколько там прошло времени, она будет слабее всего, пока привыкает к телу. Надеюсь, Бэрронс это тоже поймет.

Хладнокровный аналитический разум изучал меня всю мою жизнь, отыскивая слабости.

В эту игру можно играть вдвоем.

ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ СО МНОЙ! ЧТО ЭТО?

Панические мысли Книги отдаются эхом, точно гром в горах, будоража меня. Я простираю дальше свое сознание, расширяясь, давя на неопределимые ограничения стен, которые я чувствую где-то вокруг себя. Почему мы просачиваемся друг в друга? Она играет со мной в игру? Пытается обхитрить, заманить на совершение очередной ошибки? Я могу совершить еще больше ошибок? Или она действительно слабеет?

Я не одинока. Она тоже здесь. Мы обе во мне. Нас разделяет барьер, но барьер можно снести.

Я выслежу его.

Я найду его. Изучу его. Выявлю трещины, несовершенства и слабости, которыми можно воспользоваться. Я ворошу информацию, полученную на курсе психопатологии — без отвлечений это делается на удивление легко — и раздумываю над характеристиками пограничного расстройства личностей. Это не битва магии, это битва «границ» — какое устройство мира мы принимаем как свое, таким мы будем считать самих себя, таково будет наше отношение к миру. Я должна изменить границы Книги, как она изменила мои, ослабить их, перестроить их так, чтобы она потеряла контроль. Но прежде их нужно найти.

Я НЕ ПОТЕРЯЮ КОНТРОЛЬ НАД ЭТИМ СОСУДОМ ВНОВЬ!

Я бы улыбнулась, будь у меня лицо. Да. Вот так. Потеряешь. Ты проиграешь, а я выиграю.

Что-то происходит с Книгой, меняет ее положение, и чем бы это ни было, оно угрожает ее способности удерживать мое тело. Это я? Это мое растущее осознание ослабляет ее хватку? Я простираю свое сознание, и по мне ударяет волной изнурительного изнеможения. Это первое ощущение, которое я чувствую с тех пор, как Книга превратила меня в Мак-в-коробке. Кто-то крутит ручку моей шарманки?

О Боже, я знаю, что происходит! Ей нужно поспать. Ее сознание привязано к моей физиологии, и в итоге она вырубится. Должна вырубиться. Она не сможет гонять мое тело вечно, иначе оно умрет. Тела умирают от перенапряжения. Что тогда случится с книгой? Что случится со мной?

Теперь я постоянно бодрствую. Я не страдаю от усталости, не нуждаюсь во сне. Я гипербдительна, как Риодановский замок из стекла, откуда все видно и за всем можно наблюдать.

Она вновь говорит, слабо произнося три слова.

Кто-то. Отравил.

Я жду, потягиваясь, надавливая, стремясь наружу всей своей волей.

Внезапно ощущение удерживающих меня стен пропадает, и я чувствую, будто меня вытянуло из моей коробки вакуумным пылесосом — расправляюсь, расширяюсь, увеличиваюсь.

На один долгий ужасный момент мне кажется, что мое сознание разорвано надвое, будто кто-то борется за то, чтобы удержать меня в коробке, но я сопротивляюсь и пинаюсь, пытаясь освободиться. Напряжение становится невыносимым.

Внезапно по мне ударяет боль.

Боль повсюду! Она потрясает меня.

Я открываю глаза, отчаянно пытаясь увидеть, что вызвало эту боль…

Дерьмо собачье.

Я.

Открываю.

Глаза.

— Выпусти меня отсюда, упрямый ты дурак! — Эобил погрозила кулаком потолку освещенного свечами и усыпанного цветами будуара, в котором она была заперта. Сияющие бриллианты, освещенные изнутри крошечными мигающими светлячками, россыпью окружали ее кулак и описали в воздухе спирали.

Ее слова, как и все остальное, что она говорила, угрожая и упрашивая, были проигнорированы — если безразличный Король Невидимых вообще слушал. Если он не убрел куда-то, отвлекшись на забавы, легкомысленный он ублюдок. Она даже пыталась говорить потолку, что вспомнила, кто она и вновь любит его, но если король подслушивал, ее ложь оказалась неубедительной.

Даже здесь, запертая в сегменте Зеркал, Эобил чувствовала смятения своего двора; злобные нападки среди ее каст со смертями принцев; возрождение новых принцев; и страдания в глубине планеты.

Она также чувствовала рождение огромной злобной силы внутри ши-видящей О'Коннор, на которую она так сильно полагалась. Синсар Дабх больше не пребывала в заточении и теперь бродила по Дублину, более осведомленная, более опасная, чем ее предыдущее воплощение. Бродила с намерением, целью и планом. Она знала, на что она навела свой прицел, но в то же время не имела понятия, как могут развернуться события. Этот мир и его обитатели вышли за рамки ее предполагаемых вариантов.

Она закрыла глаза и вздохнула. Ей не удалось защитить будущее своей расы. Были ли они обречены с того самого момента, когда песнь была потеряна? Или это начало ранее, в тот судьбоносный день, когда древняя королева отказалась превратить конкубину в Фейри ради короля? Если бы Первая Королева не отказала ему в просьбе, она не была бы убита, две смертоносные Синсар Дабх никогда не были бы созданы, а сама Эобил не оказалась бы заточенной в будуаре мертвой женщины, потому что безумный король решительно верил, что она — его давно утерянная любовь.

Их планета не умирала бы, а их раса не балансировала бы на грани вымирания.

Перед смертью Первая Королева сделала две вещи — одну из злобы, вторую из чувства долга. Она потратила драгоценное время, используя песню, чтобы сотворить стены тюрьмы Невидимых в наказание за неповиновение Короля.

Затем она перенесла силу двора Фейри, извлекая ее из глубин их собственного расколотого мира, забрасывая ее через световые года и галактики, хороня в другом мире. Средоточие их силы вновь переносилось между мирами стараниями других королев, но задолго до того, как Эобил получила корону, оно было погребено на планете Земля.

Все ныне существующие Фейри черпали свою магию из вихря силы, бурлящего в ядре планеты.

Без песни Эобил тысячелетия назад была вынуждена безвозвратно привязать их силу к этой планете, чтобы укрепить их расу. Если Земля будет разрушена, все Фейри тоже умрут в тот самый момент, когда их индивидуальные узы больше не будут связаны с источником.

Если бы только у нее была песня, она могла бы разрушить путы и освободить силу ее двора, чтобы вновь переместить ее!

Они могли бы покинуть этот мир, не заботясь об его судьбе!

Она открыла глаза, взгляд невольно переместился обратно к полупрозрачному худому силуэту конкубины, где она свернулась со своим темным любовником на кровати, покрытой горностаевым мехом и насыщенно пахнущими лепестками цветов.

Женщина во всем была идентична Эобил.

Но она не была Фейри. Конкубина была смертной.

И все же… Эобил ощущала необъяснимую связь с ней. Страсть призрачных любовников каким-то образом трогала ее, беспокоя нечто в ее сущности — не совсем воспоминания, скорее туманные образы чего-то, напоминавшего давно забытый сон. Будучи запертой в этой комнате, наблюдая, как они спорят с тем же жаром, что и любят, она начинала бояться, что сходит с ума. Их идиотские споры начали завладевать ее мыслями. Она начала… интересоваться их проблемами. Хотела вмешаться и сказать им перестать вести себя по-идиотски. Желала, чтобы король отпустил свою женщину. Позволил ей жить и умереть, как она хотела, и любил ее, пока мог.

Такие мысли чужеродны для нее!

Королева Фейри никогда не советует другому отказаться от бессмертия, если только нет другого пути выжить.

И все же она понимала… нет, она чувствовала смысл в словах конкубины. Женщина не хотела быть Фейри. Ее вера была иной, нежели у Короля. Она верила, что жизнь продолжается после того, что большинство считает смертью. У ее расы были души, загадочные аморфные штуки, которые не умирают вместе с телом, и стать Фейри для нее значило, что ее лелеемая душа в конце концов увянет и умрет. Для конкубины человеческая смерть значила всего лишь, что одна дверь закроется и откроется другая. Она не боялась этого. Кто такой король, чтобы заставлять его женщину выбирать его веру вместо ее собственной? И все же он насмехался над этим. Говорил, что смерть — это конец, что она должна отказаться от своей веры во что-то ради его веры в ничто. И все же пылкие уговоры конкубины влетали в уши, оглушенные эго и высокомерием.

Эобил отвернулась от кровати. Если, как заявлял король, она была рождена не Фейри, а смертной, она бы знала. Она не та женщина, которой когда-то была его конкубина. Ей скучно, она заперта в одиночестве и отвлекается на страстную игру.

И все же… король заявил, что ее использовали как заложницу, что она вынуждена была выпить, ничего не подозревая.

Такое случалось, когда в ее дворе назревала вражда, пока она не присвоила силу и не спрятала котел вместе с Эликсиром Жизни там, где она одна могла получить к ним доступ. Она тщательно позаботилась, чтобы все Фейри забыли. Защитила их друг от друга.

Она достаточно долго была заперта в будуаре, чтобы обдумать каждый аспект истории короля, и была вынуждена признать, что хоть его заявления возмутительны и абсурдны, тем не менее, они могут быть правдой. Если кто-то заставил ее выпить из Котла Забвения намного ранее в прошлом — в те времена, в которые нынешняя Эобил не знала, что жила — то все, что он говорил, могло быть правдой. Ее собственный Верховный совет обвинял ее в незаслуженной мягкости к смертным, а в редких случаях даже в их защите.

Все свое правление она провела за изучением и анализом возможностей, как лучше обустроить мир ее расы, не содержащий ничего слишком экстремального для развлечений.

Тогда как она считала это слишком неправдоподобным?

Эобил повернулась лицом к возвышающемуся черному Зеркалу, разделявшему две комнату — светлую и темную, уютную и пустынную, милую и пугающую. Этот таинственный портал охладил ее. Она делала первые шаги в узнавании историй, скрывавшихся за жутковатым царством Короля Невидимых, царством вечной полуночи и льда. Она недавно была в этом царстве, но потом ее спасла О'Коннор, которую она деликатно подтолкнула очутиться здесь в час ее испытаний, но ничего не видела даже краем глаза, заточенная в ледяном гробу.

Она не приходила в сознание, пока король не забрал ее из катакомб под аббатством, не предвидела, что он ее похитит. Она не имела ни малейшего понятия, как ее освободили из тюрьмы Невидимых, и теперь самое мощное ее оружие, ши-видящая О'Коннор, поглощена худшим оружием Короля Невидимых — и она определенно ее враг.

Она знала легенду о зеркале короля. Она гласила, что только двое могут пройти сквозь портал и выжить. Она осмотрела огромное Зеркало в позолоченной раме, отыскивая объективность, взвешивая свои ограниченные варианты. Возможно, у нее есть способ сбежать из своей тюрьмы через половину будуара, принадлежавшую королю. Высокомерный король был слишком озабочен собственным существованием, чтобы поверить, что Королева Видимых рискнет своей жизнью, пытаясь пройти сквозь портал.

Она горько усмехнулась. Он ее не знал.

Она пожертвовала бы чем угодно, столкнулась лицом к лицу с любой неприятной правдой, отказалась бы даже от собственной бессмертной жизни, чтобы обеспечить будущее своей расы. Для нее имело значение лишь то, что ее люди выживут. Даже если это означало ее погибель. Она была их королевой.

Если она попытается пересечь барьер и умрет, что тогда случится с ними? Виновный в смерти еще одной королевы, король, может, все же предпримет что-нибудь для спасения их расы?

Если она попытается и выживет, значило ли это, что все ее существование было ложью, что она была старше, чем думала, и была рождена, невероятно — смертной, человеком.

Одно неопровержимо — она в любом случае умрет, если останется на прежнем месте. Лучше умереть пытаясь.

Когда планета разрушится, каждый мир Фейри, включая Зеркала и все, что они в себе содержали, исчезнет. Даже сам король. Легенда гласит, что он предшествовал даже Первой Королеве, кто-то даже заявлял, что он создал ее. Создал их всех. И теперь ему было наплевать на то, что все его создания могут исчезнуть. С чего бы ему волноваться? Он будет двигаться дальше.

Она обернулась на конкубину, чье тело на льняных простынях переплелось с телом короля.

Они трогали ее, задевали струну где-то в глубине ее существа. Возможно ли, что это остатки воспоминаний, выживших после котла? Была ли это любовь, столь же всепоглощающая как и та, что делили король и конкубина, и она оставляла нестираемый отпечаток на самой сущности существа, несмотря на действие Эликсира Забвения?

Каждой фиброй души она хотела отрицать это. И все же она не повторяла эгоистичных ошибок упрямой Первой Королевы.

Зачастую лишь смелые, бесстрашные, рискованные поступки давали надежду обмануть надвигающийся рок, как будто Судьбу веселило красочное неожиданное, и пока она смеялась, можно было провернуть изменения под носом злобной суки.

Ее обязанность — исчерпать все средства в ее распоряжении, чтобы спасти ее расу. Какими бы пугающими или тошнотворными они не были.

Она осмотрела гладкое темное стекло, вглядываясь в темный интерьер королевской опочивальни.

Огонь для его льда, мороз для ее пламени.

Она понятия не имела, откуда взялась эта мысль.

Но каким-то образом она знала, что на другой стороне, его стороне было холодно. Так холодно, что тяжело вздохнуть.

Она задрожала от очередной бессмысленной мысли. Ей нет необходимости дышать. Она — энергия и проекция.

Стиснув зубы, она подхватила давно забытый плащ конкубины из снежного бархата и плюшевой шкуры.

Крепко обмотав им свое тело, она скользнула к зеркалу.

Я лежу на полу, глядя на дверь.

Где я? Каждый мускул в моем теле — моем теле! — горит от усталости, мои зубы болят. Почему у меня болят зубы?

Застонав, я оцениваю себя. Я могу двигаться?

Я осторожно вытягиваю ногу.

Гребаное «ой».

Такое чувство, будто кто-то избил меня с головы до пят. И мне отчаянно нужно в туалет. Какие бы гнусные дела ни творила Книга, в процессе она довела мое тело до предела. Я долго остаюсь неподвижной, привыкая к материальности. Та невероятная ясность, которой я достигла без отвлекающего меня тела, угрожает испариться под стремительной атакой ощущений.

Я упираюсь ладонями в пол, заставляю голову подняться как ручную кобру, и всматриваюсь в тускло освещенную холодную комнату, отделанную неоклассической готической мебелью — низкие парчовые и бархатные шезлонги, стулья с высокими спинками и жутковатый балдахин, огромная кровать с четырьмя столбиками, укрытая винтажным бархатом и тафтой.

Я знаю это место.

Я презираю это место. И теперь, вернувшись в свою шкуру, я чувствую осязаемую злобу кошмарного особняка, в котором было совершено столько убийств. Зло оставляет след, заражая и изменяя сами молекулы места, где оно случилось.

Еще я слышу кого-то за пределами этой комнаты, темную мелодию тысяч и тысяч Невидимых, собравшихся вблизи. Больше, чем я когда-либо чувствовала в одном сжатом пространстве с той ночи, когда съежилась на вершине колокольни, а небо почернело от орды монстров, вырвавшихся на свободу после вечности в заточении. Нестройная песнь столь многих каст, смешавшихся воедино, едва не оглушает меня, пока я не приглушаю свои способности ши-видящей. Оказывается, Книга предпочла окружить себя армией Двора Теней. И что могло быть более подходящим местом? Должно быть, она присмотрела его моими глазами, когда я была здесь с Бэрронсом в ту ночь, когда выкрала один из камней. Я гадаю, сколько ей удалось увидеть той ночью. Я гадаю, знает ли она все, что известно мне. Я дрожу от этой мысли. Как бы там ни было, она знала достаточно, чтобы понимать, где находится это место, и что оно подойдет.

— Мэллис, — звук получается надломленным шепотом. Горло горит, пересохло, а мой рот… о Боже. Я засовываю дрожащий палец в рот и достаю то, что застряло в зубах. Очевидно, Книга не утруждала себя зубной щеткой и зубной нитью, и сколько, черт подери, я отсутствовала, что я делала, и как очутилась здесь?

Я падаю обратно на пол и шарю по карманам. После того, что показалось мне вечностью неуклюжих поисков, я нащупываю его пальцами, вытаскиваю, кошусь на дату и время и облегченно обмякаю на полу.

Тот же день, поздняя ночь. Я определенно не К'Вракнула мир за такой короткий промежуток времени.

Я застываю, запоздало поглощая только что увиденное. Сокращая мышцы, которые громко протестовали против сокращения, я вновь поднимаюсь и настороженно смотрю на свои руки. Они все в порезах и ссадинах, ладони покрыты коркой крови и кусочками черных… я щурюсь… перьев, кажется. Мои ногти обломаны до мяса, и там застряло еще кое-что… фу!

Я только что засунула палец в рот. Неудивительно, что там чувствовался такой дерьмовый вкус.

— Дерьмо, — шепчу я. Мой палец на вкус ничуть не отличался от того, что было у меня во рту. Что за хрень жрала Книга? От этой мысли я едва не выблевываю загадочное содержимое своего желудка.

Я засовываю телефон обратно в карман. Мне требуется несколько долгих, полных агонии моментов, чтобы подняться на ноги. Опасно пошатываясь, я бреду по тускло освещенной спальне в поисках ванной комнаты Дж. Дж. Младшего.

Когда я нахожу ее, то сожалею об этом.

Очевидно, Книга не была заинтересована в чистке и уходе за нашим общим сосудом. Она была слишком занята… другими вещами.

Я стискиваю раковину в поисках опоры, глядя на себя в зеркало. Думая, что здесь не должно быть зеркала. Мэллис притворялся вампиром. С чего бы ему, черт его подери, вешать здесь зеркало?

Я закрываю глаза, покачнувшись от истощения и ужаса.

Единственная часть моего лица, не покрытая коркой крови — это белизна глаз. Даже веки заляпаны ржаво-красным. Волосы окрашены кровью и каким-то органическим веществом, которое мне не хочется видеть. Кусочки блестящего серого вещества. Невидимых, я надеюсь. Моя одежда разорвана и в равной мере покрыта клочьями плоти и еще большим количеством крови. Что, во имя Господа, я натворила?

Я открываю глаза и пристально смотрю на свое отражение.

Я убила. Волна ужаса угрожает накрыть меня. Кого? Какие ужасные вещи я совершила? Какие грехи несу на себе?

Я медленно вдыхаю, протяжно и ровно выдыхаю, чувствуя, как тошнота в животе и учащенное сердцебиение успокаиваются. Ужас ни к чему не приведет.

Я могу либо поддаться страху и сдаться — или отказаться позволять ему задевать меня и двигаться дальше.

Я выбираю последнее, потому что первый вариант лишен смысла, ведет к разрушению и сделает меня лишь большей проблемой для моего мира.

Опустошив мочевой пузырь, который никогда в жизни не бывал таким полным, я открываю кран, брызгаю водой на лицо, беру ее в рот, полощу и сплевываю, затем начинаю отмываться наполовину использованным куском мыла, который Мэллис не успел прикончить перед смертью. Я скребу и оттираю себя, затем разворачиваюсь и вслепую ищу полотенце, потому что слой засохшей крови на моей коже такой толстый, что не отмывается. Я едва не сдираю себе кожу горячим влажным полотенцем, затем ныряю головой в раковину и намыливаю волосы.

Несколько минут спустя, мелко дрожа от усилий, я отбрасываю мокрые волосы назад и снова смотрю в зеркало.

Я тщательно изучаю свои глаза, не замечая ни намека на безумие, ни глубоко погребенного проблеска психопатического веселья. Лишь широко распахнутый взгляд зеленых глаз женщины, которая понятия не имеет, какие отвратительные действия совершало ее тело за последние пятнадцать часов.

Воспользоваться зубной щеткой Мэллиса внушало меньше отвращения, чем то, что у меня во рту — а это многое говорит о том, насколько все ужасно — я ошпариваю зубную щетку мертвого вампира под струей горячей воды, затем выдавливаю зубную пасту и рьяно чищу зубы, не обращая внимания на боль.

Закончив, я шарю по ящикам под умывальником в поисках зубной нити, затем опускаюсь на пол и приступаю к мучительному процессу чистки между зубами.

То, что выходит, я сохраняю, прилепляю на кусочек туалетной бумаги и изучаю.

Я ела Невидимого, по крайней мере. Черные перья.

— Пожалуйста, скажите мне, что это был не Кристиан, — шепчу я.

Я с трудом снимаю куртку. И хмурюсь. Мое копье пропало, плечные ножны пусты. Почему? Куда оно делось? Книга заколола кого-то невезучего и не потрудилась вытащить копье? Она конечно не отдала бы такое могущественное оружие! Я снова гадаю, какого черта успела натворить за последние пятнадцать часов.

Стискивая зубы и отказываясь застревать в опасных мыслях, я сосредотачиваюсь на том, чтобы стянуть с себя футболку и в итоге вновь размазываю кровь по лицу. Копье исчезло. Столько крови. Я трясу головой, чтобы сохранить ясность, отчаянно желая раздеться догола, чтобы оставить позади все обличающие улики совершенного мною, но штаны Мэллиса мне не подойдут. И все же я могу переодеться в одну из его рубашек.

Вновь начисто вытерев лицо, я ползу в гардеробную, примыкающую к ванной. Я пропускаю драматичную винтажную готическую одежду, пока не нахожу простую черную рубашку из матового шелка, натягиваю ее и прислоняюсь к стене гардеробной, хмурясь, восстанавливая дыхание, обдумывая только что произошедшее.

Синсар Дабх заснула.

Готова поспорить на свою жизнь.

И каким-то образом я бодрствую и снова здесь. Но как это работает? Если она так устала, что вырубилась, почему это не мешает мне бодрствовать? Возможно ли, что именно это произошло в день, когда я убила Серую Женщину — потому что Книга не привыкла к физическому воплощению, она быстро выматывается и теряет надо мной контроль? Значит ли это, что я — это снова я, и все хорошо, пока я вновь не воспользуюсь заклинанием? Или это значит, что как только она восстановит силы, она мгновенно вновь возьмет надо мной верх?

Я чувствовала, как она теряет контроль над моим телом, испытала ее ярость, подслушала панические мысли.

Я чувствую себя точно так же, как тогда, когда пришла в себя после убийства Серой Женщины, только хуже — везде болит, и я отчаянно устала. Я гадаю, не выбиралась ли Книга на прогулку за минувшие годы? Может, в детстве я ходила во сне и даже не знала об этом? Мне хочется спросить об этом маму и папу. Будет ли Книга думать, что это сделала она сама, если она придет в себя и обнаружит, что находится в другом месте, чистенькая и в другой одежде?

Я вздыхаю. Я понятия не имею, что происходит или сколько у меня есть времени. Лучше воспользоваться им с умом. В тот единственный раз, когда я потеряла контроль, я вырубилась и абсолютно не осознавала, сколько времени прошло. В этот раз я все понимала, но была заперта. Было бы глупо прийти к выводу, что я вернула себе постоянный контроль. Я ничто не могу принимать как должное, когда это касается Книги.

Последнее, что я помню из своих действий — это как Синсар Дабх завладевает мною, а я кричу Джаде бежать. Я молюсь, чтобы она послушалась меня и бежала быстро и далеко. Если я пожертвовала всем, чтобы спасти ее, лишь для того, чтобы убить…

Я даже не могу закончить эту мысль.

Бэрронс. Конечно, он бы пришел за мной… за ней. Он мертв? Я убила его? Опять? Что делала Книга со своей свободой? Конечно, у нее есть цели, ориентиры. Но какие? Учитывая, что я таскала эту штуку в себе всю свою жизнь, я не очень-то много знаю о ней, за исключением того, что она склонна к ребяческим насмешкам и угрозам К'Вракнуть мир. Но чего она на самом деле хочет? Без сомнений, под ее развязным маниакальным поведением кроется острый, сосредоточенный, превосходный разум.

Я заставляю себя дышать медленно, глубоко, стараюсь упорядочить мысли, но запах Мэллиса заполнил гардеробную тошнотворным запахом его одеколона с ноткой разложения, которая пристала к его одежде, и внезапно я не могу оттуда выбраться достаточно быстро. Один лишь его запах отбрасывает меня назад ко времени, проведенном в адском гроте под Бурреном, а мне нужно полностью быть здесь и сейчас.

Я использую в качестве опоры шляпные коробки и небольшой сундук, пошатываясь, выбираюсь из гардеробной и вываливаюсь в спальню, где оседаю у стены, подтягиваю ноги к груди, обхватываю их руками и опускаю голову на колени.

Жизнь была такой простой. Когда мы молоды, кажется, что великие приключения поджидают нас за каждым углом. Мы сильны, выносливы, невредимы. Мы думаем, что наша вторая половинка уже на пути к нам, мы поженимся, заведем детей и будем любимы. Я купилась на это. Я думала, что буду воспитывать детей с Алиной, ходить по магазинам в Атланте, ходить на родительские собрания и наслаждаться семейными праздниками. Проводить ленивые летние вечера, слушая музыку тихо поскрипывающего крыльца под медленно вращающимися вентиляторами, потягивая пропитанный магнолиями бриз и сладкий чая, наблюдая, как растут мои дети в нормальном и приличном по большей части мире.

Возможно, для некоторых людей так и есть.

Но это никогда не было моей судьбой.

Думаю, мне были дарованы двадцать два блаженных, лишенных травм года лишь потому, что потом все грандиозно испортилось. Я серьезно, моя богомерзкая жизнь была предсказана тысячу лет назад Мориной Бин, полубезумной посудомойкой, которая напророчила, что одна из сестер Лейн умрет молодой, а другая будет желать смерти (да, именно такое чувство) и чем раньше их убьют, тем лучше будет для мира. Если это не судьба, то что?

Но погодите… прачка-предсказательница также сказала, что в великое озеро вселенной можно бросить много камней, много вариантов. И Кэт говорила, что мы лишь в самом начале предсказаний Безумной Морри. А значит, несмотря на губительное положение дел сейчас, Земля выживет и продержится еще какое-то время. Человечество справиться.

Мне нужно лишь выяснить, какова моя роль в обеспечении такого исхода.

Я должна убить себя? Мой нынешний возраст достаточно молод? И на этой ноте, действительно ли моя сестра все еще жива? Если да, не поэтому ли все пошло наперекосяк — потому что ни одна из нас не умерла?

Я очищаю мысль о суициде от всех эмоций и взвешиваю ее лишь как разумный вариант. Устранит ли это потенциальную угрозу, которую я представляю для мира?

Если это положит конец существованию Синсар Дабх, тогда безоговорочно — да.

Я не хочу умирать.

Внезапно знакомое напряжение стискивает мое тело. Я пристально смотрю сквозь тускло освещенную комнату на дверь.

Иерихон Бэрронс.

Он жив. Я не убила его.

И он здесь.

Дверь открывается, и время как будто зависает, проигрываясь в замедленном режиме. Такое чувство, будто я сто лет его не видела, возможно, потому что боялась больше никогда его не увидеть. Книга контролировала меня пятнадцать часов, и поскольку я знаю, что ему требуется больше времени, чтобы вернуться оттуда, откуда он возвращается, значит, я его не убивала. Слава небесам. Он невообразимо выходит из себя, когда я делаю это, как будто это личное оскорбление.

Он одет в черные кожаные штаны и белую рубашку, рукава закатаны, обнажая сильные предплечья и широкий кельтский браслет из серебра. Его прекрасное лицо как всегда непостижимо. Я использую слово «прекрасный», но для остального мира он не такой. Случайный наблюдатель нашел бы его пугающе кровожадным, животным, тревожно хищным. Генетический штамп лица Иерихона Бэрронса отправился в мусорную корзину генетического бассейна тысячелетия назад. Черты его лица резкие, первобытные, брови выступают, и он может казаться по-настоящему диким, если вам удастся взглянуть на него украдкой, когда он думает, что его никто не видит. Его глаза такие темные, что кажутся почти черными, а когда он злится, в них мелькают кровавые искорки. Его волосы цвета полуночи, гладкие и черные. Его лицо — одно из самых симметричных из всех, что я видела в своей жизни. Его тело… Ну, я вижу в нем грациозную ловкость и мощь зверя даже тогда, когда он в человеческой форме.

Он скользит в комнату тем гладким, животным способом, каким начал передвигаться при мне месяцы назад. Он пропадает из виду, затем появляется вновь прямо со мной, пристально глядя на меня.

Милая рубашечка, говорят его темные глаза. Он ничего не упускает. Я чувствую запах Мэллиса, и ему это не нравится. Мне это тоже не нравится, но рубашка вампира для меня предпочтительнее. Бэрронс одновременно самый сложный и самый простой мужчина из всех, что я встречала.

Моя запачкалась. Я сдерживаю смешок, потому что он кажется неуместным при столь мрачных обстоятельствах, но я нахожу до странного веселым, что сразу после моего превращения в полноценного психопата, первые слова, которыми мы обмениваемся, касаются моей одежды.

Он опускается рядом со мной, прислоняется к стене, нога и плечо касаются меня.

— Ты знал, что это снова я?

— Я почувствовал, когда ты вернула контроль.

Я потираю татуировку у основания черепа. Хотя сначала я злилась, что он пометил меня своей отметкой, теперь я начинаю ценить ее преимущества.

— Как ты пробрался мимо всех этих Невидимых снаружи? — он не выглядит так, будто побывал в драке. Или в нескольких тысячах драк.

— Feth fiada. Друидское заклинание невидимости.

Я хмурюсь.

— Ты никогда меня ему не учил.

— Тебя, вечно сующую нос не в свои дела? Да уж.

— Я убила кого-нибудь?

— Ты причинила вред, но похоже у Книги были проблемы с тем, чтобы привыкнуть управлять твоим телом. Джада в порядке, твои родители тоже.

Я прищуриваюсь. На моих руках, волосах, лице и одежде было слишком много крови, чтобы просто «причинить вред». Я изучаю его профиль. От меня не ускользает, что он ответил на простой вопрос «да-нет» предложением параллельной информации, которая хоть и уместна, но позволяла искусно уклониться. Он не солгал. Но он и не сказал правды.

Он поворачивает голову и смотрит на меня.

Я знаю, что убила, говорю я ровно.

Ну так не трать мое время впустую.

Наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу стену, через которую могу протолкнуться и узнать имена, места и то, как. Но если я запутаюсь в том, кого и как убила, мне конец. Я должна стать гладким ровным камнем, легко скользящим по черному озеру, способному меня утопить.

Несколько мгновений спустя я осознаю, что мое сердцебиение приходит в норму, желудок больше не угрожает тошнотой, и я уже и вполовину не так устала, как казалось. На самом деле, я чувствую себя… хорошо. Все благодаря мужчине, сидящему рядом со мной. Такая простая вещь, такая могущественная.

— Ты когда-нибудь видел фильм «Куда приводят мечты»?

Он резко качает головой влево.

Бэрронс всегда отрицает, что смотрел фильмы или сериалы, как будто это слишком плебейское времяпровождение для мужчины вроде него.

— Я любила этот фильм.

Он награждает меня холодным взглядом.

— Какого хрена там любить? Они все умерли. Сначала дети. Потом родители.

Я усмехаюсь.

— Так и знала, что ты его смотрел. — Мне он нравился потому, что когда жена убила себя, ее отправили в ад на вечные страдания в одиночестве. Но ее муж не дал этому произойти. — Ты пришел на мой диван и присоединился ко мне в моем аду.

Он слабо улыбается.

— Возможно, это ты пришла на мой.

— Думаю, неважно, чей это диван, — я поднимаю руку, колеблюсь и опускаю ее обратно на свое бедро. Он не из тех мужчин, что любят физическое проявление привязанности. Он либо занимается сексом, либо не касается. — Так что мне делать?

Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Его рука огромная, сильная и скрывает мою. Я замечаю черные и красные чернила свежей татуировки над браслетом, охватывающие его руку.

— Что ты хочешь делать?

Я опускаю голову на его плечо.

— Оставить этот мир и найти другой, который не жалко будет разрушить, пока я не убежусь, что контролирую себя.

— А. Так ты думаешь, что миры можно разрушить без последствий, — слегка насмехается он.

— Я могла бы отправиться на заброшенную планету, где нет жизни.

— Важно не то, что ты разрушаешь, а сам факт разрушения. В этом мире есть два типа людей — те, кто способен создавать, и те, кто не способен. Создатели могущественны, они формируют мир вокруг себя. Все существа жаждут власти над своим кусочком реальности. Те, кто создавать не способен, делают одно из трех: убеждают себя принять полужизнь посредственности и ненавидят неудовлетворенность, получая удовольствие от незначительных актов доминирования, которые им удается совершить над своими товарищами; находят создателя, к которому можно присосаться и эксплуатировать, чтобы наслаждаться паразитическим образом жизни; или разрушают. Так или иначе, те, кто не способен создавать, находят способ почувствовать власть и контроль. Разрушение ощущается как контроль.

Я отстраняюсь и смотрю на него.

— И что?

— Ты создатель, а не разрушитель. Разрушение разрушает разрушителя. Всегда. В конце концов. И сильно.

— И что?

— Синсар Дабх паразитирует на тебе. Тебе никуда не убежать. Битва последует за тобой.

— Но я могу минимизировать урон.

— Только для себя самой. Для тебя, может, будет не так важно, если Книга убьет незнакомца или какой-то другой мир. Но сомневаюсь, что это будет менее важно для незнакомца или для людей, которые его любили.

— Так, я не понимаю. С одной стороны, ты только что сказал мне, что все люди по натуре мудаки, за исключением создателей. А теперь ты вступаешься за этих мудаков.

— Я ни за кого не вступаюсь. Я просто утверждаю, что разрушаешь ты здесь или в другом мире, ты все равно разрушаешь. Вот в чем твоя битва — разрушать или нет. Как только ты углубляешься в детали, пытаясь убедить себя, что некоторые вещи более приемлемо разрушать, ты уже проигрываешь самую главную войну. Нет никакой пользы в том, чтобы переносить битву на незнакомую территорию.

— Ты думаешь, что я должна остаться здесь и сражаться, даже если это будет стоить жизни людям, которых я люблю?

— Твоя битва наполовину выиграна. Ты сидишь здесь, со мной. А Синсар Дабх нет. Сделай это постоянным.

— Но ты не говоришь мне, как.

— Чего хочет Синсар Дабх?

— Я не знаю, — об этом я и думала, когда он вошел. Пыталась определить ее конечную цель, чтобы суметь перехватить и помешать.

— Нет, знаешь. Она хочет быть в этом мире, контролировать себя. Чего хочешь ты?

— Того же.

— Почему?

— Потому что я могла бы быть счастлива, если бы все не пошло наперекосяк!

— Все вечно будет наперекосяк. Жизнь состоит не в том, чтобы ждать мира, а в том, чтобы научиться процветанию посреди войны. Потому что впереди всегда ждет следующая битва, — на мгновение он замолчал, а потом сказал: — Почему Синсар Дабх хочет жить?

— Будь я проклята, если знаю, — бормочу я. — Потому что она ненасытна? Ей скучно? Альтернатива — не жить?

— Почему ты хочешь жить?

Я смотрю на него. Потому что я люблю людей, не говорю я. И я хочу провести остаток жизни с тобой, видеть твои следующие шаги, праздновать твои победы, оплакивать твои потери, заниматься с тобой любовью. Боже, почему все всегда проясняет лишь тогда, когда кажется, что я могу все потерять?

Потому что ты все еще веришь, что можешь иметь все и сразу, говорят его темные глаза. Ты не можешь. У нас ничего нет. Лишь текущий момент. Как только ты это понимаешь, ты знаешь, что священно, а что нет, и больше никогда не упускаешь это из виду.

— Но у тебя есть вечность. В твоем распоряжении каждый момент.

— Нет. Как и у тебя, у меня есть лишь этот момент. Смерть — не единственный враг, крадущий у тебя вещи, которые тебе дороги. Ты думаешь, что монстр властен над тобой.

— Так и есть.

— Он властен над тобой лишь с твоего согласия.

Ощетинившись, я выдергиваю свои пальцы из его руки, провожу ими по влажным волосам и говорю:

— Это не правда. Я не выбирала Книгу. Я не впускала ее. Она завладела мной в утробе. Не было ни согласия, ни отрицания.

— Теперь есть.

— А твоего зверя так легко приручить, — говорю я ядовито-сладким раздраженным тоном. Он ведет себя так, будто это просто. Типа, почему я все еще не справилась?

— Никогда не говорил, что это так. Но я сделал это. И я не сидел в раздумьях, колеблясь между самоубийством и бегством. Оба для меня неприемлемы.

— Держись подальше от моей головы, черт подери, — срываюсь я.

— Как ты вернула контроль?

На мгновение я прикусываю нижнюю губу зубами, а затем сознаюсь:

— Я не знаю, что сделала. Возможно, она просто уснула.

— Гадал, случится ли это.

— Но в то же время я разобралась. Она слабела, а я обретала силу.

— И тогда она уснула?

— Вопрос на миллион долларов. Так как мне с ней бороться?

— Стань ею.

Я с недоверием таращусь на него.

— Помнишь руны, которые защищали стены тюрьмы Невидимых? Они черпали силу из сопротивления. Не сопротивляйся. Стань ею, — он встает и протягивает руку. — Идем.

Я отталкиваюсь от пола.

— Куда мы идем?

— Я отвезу тебя обратно в Честер, — он медлит, затем добавляет: — Где мы заточим тебя с помощью камней.

Я застываю.

— Ты только что навешал мне лапши про борьбу с ней. А теперь хочешь попросту запереть? Ты понятия не имеешь, что это сделает со мной или с Книгой. Это может привести нас обеих в подвешенное состояние, и я не смогу с этим бороться.

— Это может парализовать только книгу.

— Точно. Оставив меня полностью в сознании. Заточенной в ловушку. Навеки, — резко произношу я. Однажды я приняла эту судьбу ранее. Но я добилась успеха. Я была уверена, что могу победить в этой битве, если у меня будет достаточно времени.

— Ты сама сказала, что не уверена, захватит ли Книга контроль, когда проснется.

Моя челюсть напрягается.

— Может, я сумею с ней справиться.

— Мне это нравится не больше, чем тебе, Мак.

— Я, черт подери, уверена, что мне это нравится куда меньше, — с жаром отвечаю я. — Не тебя вот-вот запрут.

— Нет, но это мне придется вынести, что тебя запрут. Нет ни малейшей вероятности, что я останусь в подвешенном состоянии, пока ты будешь страдать. Я буду осознавать каждый гребаный момент.

Я вздрагиваю. Если посмотреть на это с такой точки зрения, все очень походит на то, что он пережил со своим сыном.

— Риодан вне игры, Джада держится на чистой силе воли, ши-видящие в полном раздрае в Честере, Дэйгис в полном гребанном хаосе, и мы понятия не имеем, что делать с черными дырами. Нам нужно избавиться от какой-то проблемы, и Книга — это то, что наиболее вероятно принесет немедленный катастрофический урон, — его темные глаза прикрываются. — Книга пока не сделала ничего, за что ты не сможешь себя простить, — осторожно произносит он. — Со временем.

Я слишком взбешена его фразой «избавиться от проблемы», что едва слышу его слова. Как будто я не аппетитный овощ, который можно запихнуть в контейнер и убрать в холодильник.

— И что потом? Мне пассивно ждать, пока вы либо спасете мир, либо нет? И если спасете, ты освободишь меня, чтобы я продолжила свою битву? А если нет, меня засосет в забвение черной дыры? — раздраженно говорю я. Я не хочу быть запертой. Не хочу быть пассивной. Недели своей жизни я потратила впустую, пассивно страдая и отрицая. Его последняя фраза запоздало доходит до меня, и я пристально смотрю на него, перепуганная, потому что он только что ясно дал понять, что я совершила нечто, за что буду ненавидеть себя. Мое раздражение гаснет под сокрушительной волной угрызений совести. Я убила кого-то. Кого-то знакомого. Кого-то, кто был для меня важен. Я закрываю глаза.

— Теперь ты понимаешь, почему мы должны это сделать. Не только потому, что Книга, возможно, разрушит планету куда быстрее черных дыр, но и потому, что владея твоим телом, она может сделать вещи, которые оставят на тебе неизгладимые шрамы. Я не имею в виду физические. Как только ты окажешься в заточении, я перенесу тебя в место, где я смогу убрать камни, и у тебя будет свобода для сражения.

Я открываю глаза.

— Что ты имеешь в виду? Что за место? — Кого я убила? Я сжимаю руки в кулаки и опускаю их вдоль своего тела, отчаянно желая знать. Отчаянно не желая знать. Он отдельно подчеркнул, что Джада и мои родители «в порядке». Значит, кто-то другой. Не из Девятки, потому что они бы возродились. Ши-видящие? Дети? Невинные случайные встречные? Кристиан? Джейн? Все они? Я убила тысячи одним сокрушительным ударом?

— Место, где твоя битва может длиться сколько угодно без последствий, без боязни разрушить миры. Даже те, которые тебе кажутся незначительными, — сухо добавляет он.

— И ты по чистой случайности знаешь такое место? — я прищуриваюсь. — О Боже, ты был так уверен, что я потерплю неудачу, так уверен, что я открою книгу, и приготовился к этому!

— У тебя внутри неизведанная страна. Это дает тебе два варианта — притвориться, что ее не существует и никогда туда не ступать, хотя ты знаешь, что ею правит маленький маньяк-Гитлер, собирающийся урезать твои границы и завоевать тебя — или прошагать прямиком туда и начать войну. Я был бы разочарован, если бы ты поступила иначе.

Он только что облек в слова то, что я чувствовала с того самого момента, как узнала, что во мне есть Книга, и оба варианта приводили меня в ужас. Я начинала все больше и больше склоняться к варианту «начать войну». Тогда я хотя бы не была бы бесхребетной. Жить в страхе двух вариантов всегда хуже, чем стиснуть зубы и выбрать один, с которым столкнешься лицом к лицу.

Потому что жить в страхе — это не жизнь.

— Но ты не дал мне взять заклинание для моего сына. Я могла бы войти туда еще тогда.

Он слабо улыбается.

— Я никогда не говорил, что торопил тебя начинать войну. Идем, — он вновь протягивает руку.

Вместо того чтобы принять ее, я тянусь, запускаю пальцы в его темные волосы и притягиваю его голову. Касаюсь его губ своими в шепоте поцелуя, дыханием и теплом, почти без движения. Я неподвижно прислоняюсь к нему, открывая все свои чувства, впитывая этот момент, каждый его нюанс, запечатлевая его в памяти до малейшей детали, чтобы когда я окажусь в заточении, каким бы оно ни было, я могла мысленно воссоздать его, нас вместе. Я запрокидываю голову и вкладываю во взгляд всю свою любовь. Позволяю ей собраться воедино и гореть.

Он долго смотрит на меня. Мускул на подбородке подергивается, глубоко в радужке вспыхивают кровавые искорки.

— Твой гребаный выбор времени охренеть какой неудачный, — напряженно говорит он.

— Я думала, мы только что установили, что этот момент — это все, что у нас есть. Значит, мой выбор времени всегда удачен, — легко отвечаю я.

Он накрывает пальцами мой подбородок, запрокидывает мне голову и обрушивает свой рот на мои губы в жарком голодном поцелуе, который ножами вонзается в мою душу.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, я вкладываю свою руку в его ладонь.

Он произносит слова feth fiadа, и мы исчезаем в ночи.

Чтобы заточить меня. Вполне возможно, навеки.

Джада сидела в кабинете Риодана — руки за головой, длинные ноги вытянуты, ботинки покоятся на столе, тело гудит неуемной энергией. Убивать время, ждать, пока что-то случится, не было ее сильной стороной. По правде говоря, такой карты вовсе не было в ее колоде, это все равно что содержание под стражей в тюрьме строгого режима. И все же она сидела, и будет продолжать сидеть целыми днями, если это значило, что Мак вернется.

Круус просеялся некоторое время назад, проинструктировав их вернуть копье как можно быстрее, тогда как он будет наблюдать за принцессой Невидимых, и как только Книга ее призовет, он просеется обратно и предупредит их. Кристиан исчез сразу за ним, пробормотав что-то о нуждах его клана.

Они с Бэрронсом сидели и анализировали стратегии, как вернуть Мак копье, и вдруг он внезапно застыл, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал он один. Возможно, нам только что повезло, сказал он мгновение спустя. Я чувствую только Мак, никакой Синсар Дабх. Оставайся здесь. Я пойду заберу ее.

И сделаешь что?

Приведу сюда, чтобы заточить ее камнями. Легче, чем пытаться вчетвером пробраться внутрь особняка Мэллиса и обратно.

Джада запротестовала. Но если она контролирует это, борется с этим. И побеждает. Ты не можешь запереть ее сейчас. Ей нужно время.

Ты забыла, что Книга умеет безупречно манипулировать этой стихией? Я подозреваю, что предсказания Крууса относительно ее ходов верны. С копьем Синсар Дабх откроет охоту на Королеву. Если она и ее силы заполучит, ее уже не остановить. Сейчас или никогда, Джада.

Каждой клеточкой своего существа Джада хотела не согласиться. Она презирала любые клетки, и меньше всего хотела запихнуть Мак в одну из них. Как только ты откладываешь что-либо, слишком легко становится отталкивать это дальше и дальше, пока этот предмет не оказывается в забытье, покрытый пылью и паутиной.

Никогда. И ты, черт подери, отлично это знаешь, прорычал Бэрронс.

Она сказала: Я призову… Бэрронс грубо зажал ей рот рукой, обрывая слова.

Не произноси его имени. Даже не думай об этом. Одно лишь произнесение имени вслух призывает его. Я не хочу, чтобы этот мудацкий Фейри приближался к Мак. Он слишком многое получит от ее уничтожения и ничего не потеряет. Мы сделаем это с помощью моих людей, и никого более.

Он исчез, оставляя ее одну в стеклянном доме Риодана.

Теперь она осмотрелась, пожала плечами, встала и приступила к обыску.

И все лишь для того, чтобы обнаружить, что его кабинет столь же лишен личной информации, как и сам мужчина. Стопок бумаг, которые у него раньше были, не виднелось нигде, шкафы для документов казались декорацией, уставленной пустыми папками, подтверждая ее подозрение, что на самом деле он ничем другим не занимался, а только пытал ее. В ящике стола не было ни единой ручки или карандаша.

Она прищурилась, вспомнив потайную панель, где он когда-то хранил ее контракт, и задумалась, сколько же еще потайных панелей у этого мужчины. Она обыскала очевидные места. Риодан был каким угодно, но только не очевидным.

Она пинком отодвинула его стул, опустилась на колени на пол и принялась прощупывать стол — столешницу, бока, ножки. Мгновение спустя она закрыла глаза и отключила мозг, направляя всю свою чувствительность в руки, отыскивая хоть малейшую аномалию. Поиск занял недолго.

Когда панель скользнула в сторону, она открыла глаза и села на стул. Перед ней оказался неглубокий ящик с рядами гладких квадратных черных кнопок. Она начала по порядку нажимать на них, тщательно осматривая офис и ожидая, когда что-нибудь произойдет.

Мониторы. Чертовы мониторы. Ну конечно, мужчина-который-был-бы-королем имеет подзорную трубу, чтобы обозревать каждый уголок своего клуба, высоко восседая на величественном троне.

Она нажимала, смотрела и снова нажимала, различные частные области клуба появлялись и исчезали из виду. Ничего интересного там не происходило.

Погодите, что?

Она вернулась на две кнопки назад. Она только что мельком увидела Кэт, которая пропала несколько недель назад.

И вот она, снова, с Кастео. Они находились рядом, откинувшись на скамейки под углом 45 градусов, перед огромным зеркалом, и делали широкие махи гантелями в идеальном ритме.

Катарина работала над бицепсами.

И широкими мышцами спины.

Она уставилась на монитор, не веря своим глазам. Хрупкая, безмятежная, сочувственная Катарина МакЛафлин живет в Честере, глубоко под землей, и превращается в воина? Как она убедила одного из Девятки, и уж тем более того легендарного, который не говорит, учить ее чему-либо? Знал ли Риодан, что она там?

Конечно, знал. Они были на его мониторах.

Ее хмурый взгляд сделался еще грознее. Кастео тренировал Кэт, а Риодан все равно отказывался научить ее хоть чему-нибудь, черт его дери. Она представляла собой куда лучший материал для работы, нежели опасливая и худенькая Катарина МакЛафлин. Она была чертовой валькирией, выкованной из стали, вооруженной мечом и готовой это доказать!

— Ты в моем черном списке, Риодан, — внезапно она оказалась в идеальном настроении, чтобы отрубить ему голову и не блевануть, не сожалея ни капли. Возможно, даже наслаждаясь этим. Оттяпать ее снова и снова, пока он не согласится снабдить ее личным тренером.

Она нажала другую кнопку. Посмотрела. Резко втянула воздух и нажала еще раз. 4 уровень был не лучшим местом, чтобы отвлекаться на него сейчас. Но она только что увидела вблизи и детально одного из Девятки, с которым встречалась лишь однажды и то издалека — в день, когда Бэрронс привел своих людей в аббатство, чтобы забрать прий-ю Мак. В тот день Девятка в полном составе вошла туда, лица одних были плотно укрыты капюшонами, другие же шли с непокрытыми головами и горящими глазами, и все они были вооружены автоматами.

Она нажала другую клавишу.

И застыла.

Она не думала, что что-то может ошеломить ее сильнее, чем странность Кэт с Кастео, но эта новая картинка лишила ее дара речи и способности двигаться.

Наконец сумев разморозить свой язык, она прошептала:

— Святой траханый Лазарь… он жив?

И никто ей не сказал. Как это вообще возможно? Чье тело Риодан отправил хоронить домой, в горы Шотландии?

Она прищурилась. Кристиан был с ним — высокая темная тень со сложенными крыльями, стоящая в дюжине футов от него. Кристиан знал. Кто еще? Все, кроме нее?

Дверь со свистом отошла в сторону, и на пороге показался Бэрронс, рядом с ним — Мак, позади — Фэйд и Лор.

Она мгновенно встала, задвигая панель бедром и рассчитывая, что они будут слишком заняты, чтобы поднять взгляд на мониторы. Немногие поднимают взгляд. Большинство людей проживают свои дни, блаженно шагая по туннелю и замечая лишь то, что находится на уровне глаз.

— Дэни, — произнесла Мак, слабо улыбаясь. — Рада тебя видеть.

Когда-то она называла Мак ЭП, сокращенное от «Эта Персона», потому что всякий раз, когда она произносила ее имя, даже мысленно, ее сердце ныло от боли. Но прошлой ночью они поговорили совсем как раньше, как горошинки в Мега-стручке, почти как сестры. Мак простила ее, пожертвовала собой, чтобы спасти ее, и стена льда вокруг ее сердца начала таять.

— Джа… Привет, Мак, — серьезно, какая разница? Постоянно поправлять ее было неэффективно, да и Мак знала, что она теперь другая, и приняла это. Главная причина, почему она окрестила себя Джадой — чтобы вдохновить ши-видящих, знавших ее как проблемного подростка, чтобы они приняли ее в качестве лидера лидера — чего они никогда бы не сделали, назовись она девочкой, которую они совсем недавно знали как хвастливую, наглую, беззаботную Мегу.

— Дэни, милая, выключи мониторы, — напряженно произнес Лор.

Ее ноздри раздулись, и она бросила на него ледяной взгляд. Они должны были сказать ей, что происходит, и Мак тоже имела право знать. Они или команда, или нет. Очевидно, нет.

— Я не разрешала тебе называть меня Дэни. Или милой. Только люди, у которых нет от меня секретов, могут называть меня так. Для тебя — Джада, — затем она вновь вернула тепло и обратилась к Мак: — Ты в порядке?

Насупившись, Лор прошел к столу, нажал на кнопки, захлопнул панель и снова встал у двери, широко расставив ноги и скрестив мощные руки на груди.

— Бывало и лучше, — сказала Мак с ноткой усталости в голосе. Взгляд ее скользнул к браслету Джады, она пересекла офис и присоединилась к ней за столом. Когда она потянулась к ней, Джада застыла, но Мак всего лишь поймала выбившуюся прядку ее волосы и заправила за ухо. Затем сказала: — Я скучала по тебе.

Джада неудобно поерзала.

— Чувиха. Личное пространство. Ты же видела меня прошлой ночью.

Губы Мак медленно изогнулись в улыбке.

— Никогда бы не подумала, что однажды действительно порадуюсь тому, что ты называешь меня «чувиха». Ну, то есть, до этого. Я рада, что ты вернулась. Рада, что мы вернулись. Я скучала по нам, — просто сказала она, и взгляд ее вновь опустился к браслету. ДВЗ все еще где-то там, как и Чистильщик. Браслет мешает им отследить тебя. Не снимай его.

Джада кивнула.

— И слушай Бэрронса. Делай, что он говорит. У него есть план.

Джада склонила голову.

— И ради всего святого, попытайся как-нибудь поговорить с Риоданом. Поговорите по-настоящему. Думаю, он сделает все, что ты захочешь, если ты просто попросишь. По-хорошему. Бэрронс такой же. С ним сложно договориться, но все же можно, если знаешь, на какие кнопки нажимать.

— Бэрронс здесь, мисс Лейн, и у Бэрронса нет кнопок, — натянуто отозвался Бэрронс, а Лор тихо заржал.

Джада посмотрела на Бэрронса, гадая, сказал ли он Мак, что они собираются сделать. Или они должны застать ее врасплох? Она отбросила эту версию. Бэрронс уже дал бы ей один из камней, если бы собирался.

Судя по тому, как Мак выдавала ей советы старшей сестры, Джада предположила, что она знает, но все равно спросила, заглядывая ей в глаза:

— Ты согласна с этим?

Зеленые глаза превратились в обсидианово-черные бассейны.

— Хрена с два, тупая ты сука.

И Мак исчезла.

Ее имя — Зара.

Его — символ слишком сложный, чтобы ее разум мог постичь его.

Она была одним из легендарных целителей ее расы.

Он был богом-королем, наполовину обезумевшим от долгого одиночества.

Ограниченная чем-то несравненно большим, чем простой камень и земля, будучи правой рукой великого мудрого Духовного Существа, что пронизывало вселенные, Зара была связана со всем и не привязана ни к чему.

Она была дикой и свободной, могущественной ведьмой лесов, звезд и морей, каждый ее вздох был наполнен радостью. Ее имя было молитвой, которую люди бормотали в тяжелые моменты.

Она всегда приходила: ухаживать за ребенком в лихорадке, лечить раненое животное или дерево, пострадавшее от шторма. Она исцеляла, выхаживала, восстанавливала и, когда это необходимо, помогала тем, кому пришло время перейти к следующему этапу. Смерть была лишь дверью в другую жизнь. Она могла видеть души живых, их цвета, формы, размеры, болезни и силы. Она могла чувствовать души Всех. Все было на своих местах — как это было, есть и останется.

И если не быть привязанной ни к кому означало временами быть одинокой — ночами, когда она украдкой заглядывала в окна, когда ее люди уютно устраивались и занимались любовью, заводили детей и строили будущее, когда приходил брачный сезон для животных, за которыми она ухаживала — быть связанной со Всеми того стоило.

Ну или она так думала.

Пока не пришел он.

Выселение из моего тела произошло мгновенно.

В ту же секунду, когда я услышала, как произношу слова, которых не говорила и никогда бы не сказала, я оказалась поймана титанической силой воли Синсар Дабх, вырвана из собственного тела и засунута обратно в коробку.

Никогда не считай меня слабой, мурлычет Синсар Дабх. Я контролирую тебя, детка. ВСЕГДА.

Когда она запихивает меня в тесное, темное помещение и захлопывает крышку, я думаю — дерьмо! Нет в моем теле никакого секретного отделения, куда меня можно запихать!

И точно так же во мне никогда не было настоящей книги, открытой или закрытой. Синсар Дабх нарисовала для меня две детальные иллюзии и чертовски хорошо впарила их. Я внушила себе эти иллюзии, поверила в них и тем самым оказалась в их плену. Но пленила меня не Книга.

А моя собственная доверчивость.

Вера — это реальность.

Здесь, лишенная тела, я постигаю эту истину в момент исключительной ясности и понимаю, что это краеугольный камень всего существования. Не только моего. Всего вокруг. Какой самый проверенный способ оказаться жертвой? Поверить, что ты жертва. А путь к победе? Поверить, что ты чемпион.

Я верю в свое тело, пинком открываю крышку несуществующей коробки, и окружающие меня границы стираются в ничто, ибо они и есть ничто.

Я выпрямляюсь в полный рост, и ярость моя безгранична по бесчисленному ряду причин. Для начала: я наслаждалась теплым разговором с Джадой. Первым за долгое время, кажущееся маленькой болезненной вечностью. Она позволила назвать себя Дэни. И глубоко в ее глазах я заметила приветственный проблеск того старого-доброго знакомого пламени. Моя девочка была там. И приближалась к тому, чтобы выбраться на поверхность.

А потом мой рот назвал ее «тупой сукой».

Ага. Этого точно достаточно, чтобы основательно меня выбесить.

Я ненавижу это слово. Понятия не имею почему. Просто ненавижу. И меня абсолютно сломила мгновенная боль в ее глазах, беззащитная эмоция, предшествовавшая осознанию того, что Книга вновь завладела мной. Я не сомневаюсь, она поймет, что я не имела этого в виду, но смысл не в том. Это всего лишь подводит меня ко второму пункту: мой незваный гость-психопат обдурил меня.

Опять!

Сколько раз я еще паду жертвой этого бесконечного мозготраха?

Да что со мной не так? Не похоже, чтобы Книга запросто могла творить надо мной заклинания. Я и есть она. Это я. Она может лишь пытаться контролировать меня ложью и обманом. И это продолжает срабатывать!

Я простираю свое сознание, проникаю в конечности, устраиваюсь за своими глазами и выглядываю наружу.

Хоть я и выбралась из коробки, но Книга все еще полностью контролирует мое тело. Я чувствую конечности, выглядываю через свои глаза, но не могу ничего контролировать. Я пассивный наблюдатель в смирительной рубашке.

Моя рука держит Джаду за горло и безжалостно трясет. Я не могу видеть свою руку, поскольку она невидима, но чувствую свои пальцы глубоко в плоти ее горла, пока она болтается примерно в футе над полом.

Замечательно. Я назвала ее сукой, а теперь я ее душу. Моя ярость умножается.

Я разрешила тебе остаться и наблюдать за ее смертью, злорадствует Синсар Дабх.

Разрешила, задница ты.

Я здесь, я никуда не ухожу, и ее смерти не бывать никогда. Ради Дэни я открыла Книгу, и ради нее я и уничтожу Книгу. Я собираю всю свою силу воли и сосредотачиваюсь на руке, держащей ее за горло.

ОТПУСТИ ОТПУСТИ ОТПУСТИ, повелеваю я со всей силой своей ярости.

НИКОГДА, ревет в ответ Синсар Дабх, расплющивая меня, сминая как бумажку, едва не вышибая меня из положения пассивного наблюдателя в своем теле.

Мои пальцы безжалостно сжимаются на горле Джады. Она хрипит, цепляясь за мою руку.

Как Книга может быть столь сильной, хотя еще недавно была так слаба? Я вновь сосредотачиваюсь на своей руке, нацеливаясь на один палец и поддерживая свою ярость. Если я смогу повлиять на один палец, это докажет, что я могу…

Сильная рука хватает меня сзади за горло и резко дергает, перекрывая кислород. Книга мгновенно ослабляет мою хватку на Джаде, запоздало понимая, что хоть она и сделала мое тело невидимым, подвешенное в воздухе тело Джады все равно выдавало ее положение.

Я с интересом хватаюсь за этот факт. Она несовершенна. Она допускает ошибки.

Книга использует мои губы, чтобы произнести беззвучные слова, и внезапно дюжины копий меня появляются на свет, наводняя кабинет идентичными Мак. Я смутно осознаю, что если наш внешний вид одинаков, то выгляжу я кошмарно.

Лор и Фэйд мгновенно переходят в наступление, атакуя копии меня.

— Я поймал настоящую, она все еще невидима! — ревет Бэрронс.

Может, это и правда, но другие Мак дерутся точно банши, набрасываясь на спины Лора и Фэйда, пиная и колотя кулаками. Книга или способна создавать чары, которые действительно материальны, или же создает тщательно продуманную иллюзию, которая убеждает других, что они действительно с ними взаимодействуют. Как бы там ни было, конечный результат один и тот же. Время, кажется, замирает на мгновение, когда я применяю эту информацию к моей сестре, Алине. Была ли она всего лишь одной из этих иллюзий? Никогда не возвращалась из мертвых и была всего лишь изощренной уловкой, на которую все купились? Если бы я допросила одну из Мак-копий, они тоже оказались бы полностью запрограммированы соответствующей информацией, как Алина? Теперь, когда Книга получила желаемое, значит ли это, что Алины больше не существует?

Книга не сопротивляется руке, обхватывающей мое горло, вместо этого она наносит мощный удар мимо моей грудной клетки, и я чувствую, как копье погружается в тело Бэрронса. Должно быть, она выхватила его из бедренных ножен Джады, когда держала ее за горло — в то мгновение, когда она медлила, ошеломленная моим превращением, и не перешла в режим стоп-кадра. Я упустила этот момент, поскольку была занята разрушением коробки и освоением своей силы. Я слышу тихое шипение, затем Бэрронс рычит и его хватка на моем горле ослабевает.

Книга пригибается и уворачивается от его хватки, ныряет в сторону и распластывается по стене. Я отчаянно пытаюсь посмотреть налево, чтобы увидеть, как тяжело я ранила Бэрронса, но Книга отказывается сотрудничать. Краем глаза я вижу, как он шевелится и вновь встает на ноги, и испускаю вздох облегчения. В последний раз, когда я пырнула его копьем, он умер.

Внезапно множество Мак неподвижно замирают и начинают монотонно напевать оглушительную мелодию, которая кажется такой неправильной, такой болезненной, что все в кабинете, включая Книгу, зажимают уши руками, содрогаясь. Адская пронзительная симфония нарастает до невыносимого крещендо. Я костьми чувствую ужасающую вибрацию.

Стеклянные стены кабинета дрожат и начинают трескаться с шумом надвигающегося урагана, пол подо мной сотрясается и внезапно обрушивается с взрывом стекла.

Хватаясь за воздух, я лечу вниз, на танцпол, и жестко приземляюсь на пол. Мое тело перекатывается, карабкается по груде людей и Видимых, топчущих друг друга в отчаянных попытках избежать стеклянного душа.

Бэрронс падает на пол примерно в дюжине футов от меня, приземляясь на постоянного посетителя, нещадно обезглавленного куском зазубренного стекла. Поскальзываясь на крови, он вскакивает на ноги и рычит:

— Куда нахрен она подевалась?

Лор приземляется в кучу орущих женщин, Фэйд падает рядом на стол, раскалывая его своим весом.

— Она снова исчезла, — рычит Лор.

— Найдите ее, — кричит Джада откуда-то из режима стоп-кадра. — Она забрала копье. Нам надо остановить ее, пока не поздно!

Они никогда не найдут меня. Я невидима.

И Книга уже наполовину довела меня до двери.

Эликсир памяти оказывал такое же действие, как передача Истинной Магии от королевы Фейри к ее преемнице, за исключением трех важных отличий: во-первых, эликсир восстановил воспоминания, тогда как передача матриархальной силы не несла с собой никаких воспоминаний, лишь магию и знания; во-вторых, эликсир не обездвиживал получателя до полного усвоения; и в-третьих, воспоминания из эликсира усваивались намного быстрее и органичнее, чем королевская сила.

В день, когда ее избрали преемницей исчезающей королевы, почти прозрачный матриарх призвала Эобил в свой будуар, прижала обе ладони к ее груди и передала Истинную Магию в ее тело, где та распустилась и устроилась. Эобил оказалась парализована на долгие несколько минут, неспособна говорить или двигаться, пока ее спутник, В'Лэйн, стоял рядом и оберегал ее в период уязвимости.

Ей пришлось ознакомиться со своей новоприобретенной силой.

Молодые королевы не могущественны. Необходимо время, чтобы разобраться, изучить множество легенд, мифов и магию, имеющуюся в ее распоряжении. Прошли человеческие десятилетия, прежде чем она полностью освоилась со своей силой.

Эликсир работал иначе. Она думала, что ее воспоминания были украдены. Это не так. Они всего лишь растаяли, сделавшись тенями без материи, контурами без содержимого, и как только золотистая жидкость проникла в ее организм, эти тени окрепли, обрели форму и вновь стали достижимыми.

Возможно, потому что когда-то она знала эти воспоминания, все до единого, их легче было усвоить, нежели чужеродные, не знакомые до тех пор факты. Когда огромный объем информации возродился в ее сознании, не возникло внезапной оцепенелости, никакого ощущения потрясения или захваченности чем-то; напротив, она вновь ощущала себя цельной. Умиротворенной, какой она не была на протяжении всего своего существования как Фейри. Как будто у нее ампутировали самые важные ее части, а теперь они внезапно восстановились, вновь органично слившись с ее телом.

Огонь для его льда, мороз для ее пламени.

Нет! Пока что она не испытывала ни малейшего желания видеть эти воспоминания.

Сначала она хотела узнать свои корни. Она хотела узнать то время в своей жизни, когда он еще не появился — беззаботные, бурные годы, в которые, согласно воспоминанию, спрятанному в огромном Зеркале короля, она была счастлива и свободна.

А, вот и она.

Зара, ведьма и целительница, связанная со всеми, с золотистой кожей, босоногая, она бежала домой через поле цветов. Ее длинные темные волосы завивались в блестящие локоны до самой талии. Глаза пылали эбонитовым огнем, короткая сорочка переливалась яркими цветами крыльев Т'мурр. Татуировки ее клана обвивали ее ноги, простирались по плечам и спускались по позвоночнику.

У нее была семья, четыре поколения под простой, но просторной крышей — бабушки и дедушки, родители, братья и сестры, племянницы, впрочем, у нее самой детей не было. Даже будучи смертными, они жили долго, спокойно доживая до сотни лет. Как и гласило первое воспоминание, данное ей королем, она любила свою жизнь, знала и ценила каждый дюйм своего небольшого мира.

Она даже любила его. Теперь она знала это без сомнений.

Но ее восстановленные воспоминания были абсолютно идентичны Истинной Магии в одном безжалостном аспекте.

Она могла посмотреть и изучить каждое из них.

Но она совсем не могла их прочувствовать.

Она узнавала факты, обширный контекст. Это походило на чтение человеческого романа о жизни вымышленного персонажа. Вот почему Фейри не имели книг и не записывали ничего. Они не получали никаких ощущений от чтения.

Она получила ответ. Потеря той, кем она когда-то была, необратима, ведь она стала Фейри. Когда-то она жила в полной мере. Теперь она могла лишь «читать» об этом и гадать, как ощущалась эта страсть. Зная, что когда-то чувствовала ее, но больше никогда не испытает.

Какой смысл королю подталкивать ее к восстановлению памяти? Она не сможет быть Зарой, никогда не будет женщиной, на которую он отвлекался и которую разрушал. Эта женщина, ушла, она мертва и не подлежит возрождению.

Как она и боялась, Королева Фейри с воспоминаниями или без них — результат один.

— Горечь, — сказала она и вздохнула.

— Оук! Горечь! — согласилась сидевшая на ее плече Т'Мурра.

Она вылетела из режима стоп-кадра на максимальной скорости и едва не врезалась в одну из колонн у входа в «Книги и сувениры Бэрронса».

Продолжим в книжном магазине, приказал Бэрронс перед тем, как исчезнуть из Честера.

Она пронеслась через Дублин быстрее, чем когда-либо перемещалась в режиме стоп-кадра, но Бэрронс, Лор и Фэйд все равно обогнали ее и нетерпеливо топтались перед дверьми.

Когда она затормозила в считанных дюймах перед колонной, Бэрронс прорычал:

— Как вовремя, мать твою.

Она ощетинилась:

— Не моя вина, что ты не научил меня передвигаться так же быстро, как вы. Бэрронс, нам нужно призвать…

— Не произноси это! — прошипел он. — Я же сказал, нахрен он нам не нужен.

— Но мы не знаем, куда она отправилась. План «Возможно, нам только что повезло» оказался полным провалом. Значит, его план, — она умышленно не назвала имени Крууса, — снова в силе.

- Я знаю, куда пойдет Книга, — холодно сказал Бэрронс. — Фейри-мудак думает, что он самый умный. Это не так. Идем, — он резко развернулся и зашагал вниз по аллее к задней части КиСБ. Она припустила вприпрыжку, чтобы поспеть за ним, Лор и Фэйд шли следом.

— Куда? — потребовала она.

Бэрронс бросил через плечо:

— Анализируй: просеиваться в это место невозможно, камни там нельзя почувствовать, помещение слишком мало для армии, оно достаточно близко, так как Круус считает, что мы можем добраться туда из Честера быстрее, чем Мак из особняка Мэллиса — допущение, на которое ему не стоит полагаться — и там кроется способ призвать Королеву Видимых.

Джада пришпилила эти критерии к своей мысленной доске.

— Подставь «возлюбленная» вместо «Королева Видимых», — подсказал Бэрронс.

Она зашипела, ненавидя себя за то, что не догадалась ранее.

— Белый особняк.

— Конкретизируй. Где именно?

Она быстро перебрала в памяти все, что знала об этом месте из своей краткой вылазки с Кристианом, не нашла ничего и раздраженно ответила ему:

— Я не так хорошо изучила особняк, чтобы отдать предпочтение одному месту против другого.

Бэрронс сказал:

— Даже если так, не думай как человек. Будь я Королем Невидимых, который построил вечный дом для своей женщины, мне бы не хотелось разыскивать ее каждый гребаный раз, когда я захочу ее увидеть. Я бы позаботился о способе вызвать ее. И я знаю, где бы я хотел ее видеть. Книга направляется в опочивальню возлюбленной.

И вот они очутились перед кирпичной стеной позади книжного магазина, в том самом месте, где она приняла решение, которое стоило ей пяти с половиной лет ее жизни.

— Он продолжает называть ее «королева», поэтому я решила, что это где-то в Фейри, — проворчала Джада. Круус делал это нарочно, чтобы сбить с толку, и преуспел в этом.

— В ответ на отдельные мои комментарии он выдал больше информации, чем намеревался, — сказал Бэрронс. — Мы нужны ему. Он не может коснуться копья. Он не может убить королеву. Утаивание информации — его единственный рычаг.

— Мы не можем позволить себе ошибки.

— Я говорил с Алиной, пока ждал тебя. Она подтвердила, что почувствовала присутствие Синсар Дабх в этом самом месте считанные минуты назад.

— Она знает, что чувствовала Мак?

— Нет, и я не сказал ей. Каждая секунда на счету. Шагай, — он толкнулся в зеркало, скрытое в кирпичной стене, и исчез.

Расправив плечи, Джада нырнула за ним.

Частично съеденный Носорог лежал на полу белой комнаты, хныча и скрежеща клыками, стискивая кровоточащий огрызок руки.

— Она восстанавливает силы, — мрачно сказал Лор.

Перепрыгнув через растерзанного Невидимого, Джада кинулась в соседнее Зеркало за Бэрронсом, Фэйд и Лор тут же последовали за ними. Чувство дежа-вю поцелуем скользнуло по позвоночнику, но не оставалось времени на воспоминания о том дне, когда четырнадцатилетняя Дэни так бесстрашно и слепо нырнула в одно из этих самых Зеркал лишь для того, чтобы затеряться в Зале всех Дорог. Не было времени и на воспоминания о вечере, когда она вошла в одно из Зеркал с Кристианом и выпустила в мир Кровавую Ведьму. Несколько лет прыгая в те, что посчастливилось найти, и на собственной шкуре узнавая, куда они вели, она обзавелась особенной ненавистью к Зеркалам.

Когда они ворвались в Белый особняк, пронеслись по головокружительным белоснежным коридорам с высокими арочными потолками и длинными сияющими окнами, которые обрамляли заснеженный сад и покрытый льдом лабиринт, Бэрронс открыл принесенный с собой мешочек и бросил один из камней через плечо Лору. Высокий мускулистый блондин поймал его и засунул в карман кожаной куртки.

Полы из белого мрамора сменились солнечным желтым, затем бирюзовым, после него — бронзовым, по мере того, как они углублялись в бесконечный и непрестанно изменяющийся Белый Особняк.

— Ты же знаешь, что делаешь, верно? — потребовала Джада, хватая холодный черно-синий камень, который ей бросил Бэрронс, и засовывая его в наружный карман рюкзака.

— Я знаю ровно столько, сколько любой другой может знать, куда, черт подери, здесь идти, — прорычал Бэрронс. — Мак здесь ориентируется не лучше нас. Ищи кроваво-красный пол, он ведет к черному, а там дальше в будуар, — он бросил четвертый камень Фэйду, который догонял их сзади.

Внезапно сзади раздался какой-то шум. Жестокое рычание, встреченное холодным смешком. Она резко остановилась и развернулась.

За ней стоял Круус, защищенный прозрачными сияющими стенами и держащий четвертый черно-синий камень в поднятом кулаке, а Фэйд безрезультатно бился о барьер.

Принц Невидимых одарил их ледяной улыбкой.

— Куда-то собрались?

В той части будуара, что принадлежала королю, тоже не было выхода.

Почти не заметная высокая дверь, врезанная в гладкие черные стены его опочивальни, отказалась подчиняться ее властной команде. И ее магия тоже не сработала. На его половине она точно так же была в ловушке, как и на своей.

Она фыркнула. Он всегда слишком крепко держался за нее. В этом и была проблема. Все должно было быть, как ему угодно.

Она любила его, когда они только встретились. Она любила его все еще, до самого конца. Но она поняла, что любви недостаточно. Можно любить кого-то, кто тебе совершенно не подходит. Можно потратить всю свою жизнь на любовь к этому человеку, причиняя огромный ущерб всем вокруг и окружающему миру.

Она никогда не хотела жить в его клетке, но пошла на это ради него, надеясь, что однажды он откажется от своей безумной задумки превратить ее в Фейри и будет радоваться тому, что у них есть. Надеясь, что в конце концов он может вернуться вместе с ней в ее мир. Все те тысячелетия, что он трудился в одиночку, пока она спала в одиночестве, они могли провести вместе — живя, любя, созидая.

Поначалу, поместив ее в изумительный Белый Особняк, он каждую ночь проводил в ее руках, везде и всюду: в ее кровати, в его; растянувшись в одной из эксцентричных комнат в башнях под открытым небом, считая звезды между поцелуями; на полу в ее гардеробной; на огромном рояле. Они расплескивали свою любовь по всему вечно меняющемуся и вечно растущему особняку, пока она пила с его губ нектар галактик, пробовала на вкус вечность в его руках и решила, что возможно, не так уж плохо жить вечно, пока он рядом.

Поначалу у них не было времени ни на что, кроме друг друга. Их любовь пылала как сверхновая звезда. Но тьма начала пожирать их свет. Тихая кипучая мания родилась в нем в тот день, когда королева отказала ему в просьбе превратить Зару в Фейри.

Тысячелетия спустя он стал все реже проводить с ней ночи, бесконечно работая в своих лабораториях, давая жизнь детям своего Двора Теней в попытке воссоздать песнь.

Однажды она осознала, что не видела его месяцами. Затем годами. Она проводила время, собирая всходы и молодые растения, хотя к тому времени он дал ей безделушки, с которыми она могла создавать потрясающие иллюзии в любых количествах. Она взрастила и лелеяла свои пышные благоухающие сады по-старому, по-настоящему. Она начала играть с маленькими зверюшками в лесу, леча их случайные травмы, находя удовольствие в красотах природы, которые изобиловали в ее мире.

Одинокая. Такая чертовски одинокая.

Скучая по своей семье, суматохе многочисленных приездов и отъездов, гомону шума и смеха под их крышей.

Между своими визитами он посылал ей подарки, чтобы повеселить ее — красивые сувениры, потрясающие украшения и роскошные платья. У нее были целые комнаты, заваленные одеждой и туфлями, кабинеты, наполненные восхитительными драгоценностями, и ничего более, лишь время, чтобы бродить и смотреть на то, что не для кого надевать.

С каждым все более и более щедрым подарком или объектом силы, присланным им — например, амулет, призванный сделать ее равной ему по силе — она начинала думать, что он вовсе ее не видел. А если видел, то считал, будто она для него недостаточно хороша. Иначе он увидел бы, что она не желала власти. Он бы прекратил свои попытки превратить ее в то, чем она не являлась. Но она все равно превратилась. Чем больше она оставалась в этом закутке его мира Фейри, тем бледнее она становилась, ее темная кожа светлела, эбонитовые локоны выцветали, пока со временем она, не являясь Фейри, не начала выглядеть как они.

Наконец настал день, когда она поняла, что его квест с воссозданием Песни Созидания не имел никакого отношения к ней и относился лишь к нему.

Королева Видимых отказала ему в чем-то. Высокомерному богу-королю, способному на великую нежность и страсть, но так же способному на великое помешательство.

Но дело не в ней.

А в том, чтобы доказать, что Королева Видимых ошибалась.

В отказе принять отрицательный ответ.

Он бы заполучил песнь и превратил свою возлюбленную в Фейри, чего бы ему этого ни стоило. И он не остановился бы, пока не достиг желаемого.

После того, как он создал свой Двор Теней и сотворил своего любимого сына, Крууса, она видела его еще меньше, и еще больше — Крууса, поскольку король стал посылать своего принца к ней с зельями.

Круус стал ее компаньоном, наперсником и другом. Он мог бы стать и ее любовником, но сердце Зары по-прежнему принадлежало королю.

Однажды она поняла, что сыта по горло. Она не видела своего короля так долго, что не могла припомнить, сколько времени прошло с его последнего визита. Черты его лица в ее воспоминаниях сделались расплывчатыми.

В тот день она попросила Крууса об услуге, и он согласился.

Все закончилось не так, как она планировала. Круус, в конце концов, был сыном своего отца и подавлял ее желания в угоду собственным.

Эобил застыла и поспешно вынырнула из воспоминаний, встряхиваясь и ломая тонкую ледяную корку, покрывшую ее тело. В особняк кто-то проник! Она чувствовала его приближение, чувствовала насилие и беспокойство. Белый Особняк — это обитель красоты, мира и безмятежности, ему не нравилось такое создание в его стенах. Т'Мурра на ее плече зашевелилась, внезапно напрягшись, оглядываясь туда-сюда, клюя воздух.

Она прижала руку к горлу, простирая свое сознание, стремясь ощутить и коснуться того, что встало на ее пути, предугадать пути, по которым может пойти ее будущее.

Здесь была Синсар Дабх! Принесла в эти пустые стены худшее от самого короля. Жажду власти. Неутолимую жажду возбуждения и любых смутных ощущений, которыми она могла насладиться.

Она приближалась с каждой секундой, спеша прямиком к ней.

Она знала, почему. Она провела тысячелетия при дворе беспрестанных предательств и вероломных поступков. Королева всегда должна быть осмотрительна. Среди членов королевской семьи всегда находятся те, кто жаждет ее короны.

Забавно, что в результате попытки короля искупить причиненное ей зло она может быть убита. Он сотворил Синсар Дабх, горюя из-за утраты возлюбленной, и теперь Книга желала ее смерти.

Любовь короля — это подарок, отдача от которого не прекращается никогда.

Ее губы изогнулись в горькой улыбке. Ох уж эти Фейри и их бесконечная погоня за властью!

Теперь, когда к ней вернулись воспоминания, прояснилось многое из того, что было загадкой для королевы. Она подозревала (поскольку ее воспоминания на самом деле никуда не девались, лишь утратили яркость и стали недосягаемыми), что даже как Эобил она сохранила основные черты характера и природу Зары. Она знала, что Фейри, пытавшийся ее свергнуть, вновь повторит попытку, несмотря на то, что его память была стерта глотком из котла. Люди говорят: «Злой человек — злой пьяница. Счастливый человек — счастливый пьяница». Король обычно говорил это проще — нельзя уничтожить саму суть себя. Неважно, сколько бы попыток не предприняли Фейри.

Она наконец поняла свою склонность связываться со смертными, свою предрасположенность защищать их, свое восхищение Адамом, который вечно оставлял ее, чтобы бродить среди смертных, и даже влюбился в одну из них.

И решил отказаться от своего бессмертия ради нее.

Она знала, почему она одна из всех Фейри могла видеть людские души. Почему она не раз тайком пробиралась в царство людей, в город под названием Цинциннати, чтобы незаметно шпионить и восхищаться золотым сиянием Адама. Ощущая слабое раздражение неудовлетворения. Будь она способна на истинные эмоции, она бы знала, что это — зависть.

Но она вновь предалась мечтам, а на это не было времени.

В ее особняк пришли другие, преследуя О'Коннор, одержимую Синсар Дабх, существом, воплощающим акт раскаяния короля.

Он даже это не сумел сделать правильно. И с тех пор пытался все исправить.

Но по какой-то причине он, похоже, передумал заточать ее и исправлять ситуацию. Иначе он был бы здесь, не дал бы случиться этому краху, вмешался и спас ее, не позволив заплатить за его ошибки фатальной ценой. Исправил множество ошибок, о которых сожалел.

Разве он не знал, что она выпила из бутылочки и восстановила воспоминания? Разве он не знал, что теперь она знает правду?

Всю.

Она расколола покрывшую ее ледяную корку и обратилась к своему сознанию, но не почувствовала его поблизости. С другой стороны, она понятия не имела, могла ли почувствовать его, если он скрывался.

На случай, если он был здесь и таился от нее, она отчетливо произнесла, тщательно подбирая слова:

— Воспоминания вернулись ко мне. Я оставила тебя по собственному выбору. Я написала тебе записку, перевязала ее локоном своих волос. Я написала: «Ты превратился в монстра. От моего любимого мужчины не осталось ничего». Я устала ждать. Ты не способен на жертву, и это сделало тебя неспособным любить. Круус предложил отвести меня домой, в мой мир, где я могла жить, умереть и вернуться ко Всем. Я хотела убежать от того, кем ты стал, вернуться домой и вновь быть Зарой. Чистые, маленькие создания вроде меня не очень ладят с богами. Если ты когда-либо по-настоящему любил меня, выпусти меня из своей тюрьмы. Моя свобода — единственное, что я от тебя хочу. Отпусти. Меня.

Договорив, она в тот же момент резко втянула воздух и застыла.

Синсар Дабх была здесь!

Я спешу по коридору к будуару.

Хотя союз КРЕТИНОВИДИОТОВДУРАКОВ приближается ко мне сзади, я не обращаю на них внимания. К тому моменту, когда они найдут дорогу к будуару по непрестанно меняющимся полам, будет уже поздно. Я уйду.

МЫ ЖЕЛАНИЕ, ПОХОТЬ, ЖАЖДА И МЫ ВЫБИРАЕМ ПУТЬ К ГОСПОДСТВУ.

Мой путь к господству мастерски спланирован и воплощен в жизнь с одной незначительной и несправедливой задержкой, от которой я с умом восстановилась.

Как легко было обмануть МакКайлу, манипуляциями заставить ее отвести меня прямиком к копью, в котором я нуждалась для реализации своих планов!

Я подробно разыграла свою хитрость и весьма убедительно, на случай, если она как-то шпионила за мной. Выдающийся ум вроде моего ничего не принимает на веру. Я позволила ей временно завладеть моим телом, выжидая, наблюдая, шпионя за Бэрронсом, изучая, как он обращается с ней, защищает ее от определенных сведений, сохраняя это знание для использования в подходящее время и выжидая идеального момента, чтобы вернуть контроль над ее телом.

Выражение лица Джады, столько веселья и игр! Я хотела ударить ее кулаком, восторженно хихикая, но вмешавшийся коварный Бэрронс несправедливо напал на меня, схватив сзади, хотя я была невидима.

Я тащу за волосы принцессу Невидимых, замотанную в кокон из кровавых рун. Я призвала и шлепнула их на нее, даже не сбившись с шагу, пока я шагала по Дублину. Хоть тело МакКайлы и продолжает слабеть, я плыву в облаке сияющей энергии, питаясь обещанием гарантированного успеха, который уже так близко.

Я ЕСТЬ.

И я заслуженно полна энтузиазма.

Я избавляюсь от заклинания невидимости. Оно мне больше не нужно, поскольку я волоку принцессу, и мое присутствие очевидно. Я не повторяю тех же мысленных упущений. Я весело насвистываю, приплясываю и устремляюсь в проход по кроваво-красным мраморным полам, разражаясь песней:

— Ш-бум, ш-бум, ша-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, ш-бум, ш-бум…

Скорость — это самое важное. Я убью принцессу, как только доберусь до будуара, одновременно призывая Королеву Видимых. Тупой король не понял, сколько своих знаний вложил в меня в день моего созидания. Я точно знаю, куда он приложил свою ладонь в комнате конкубины, чтобы призвать свою любовницу и не искать ее по всем владениям.

Два быстрых удара копья — принцесса, затем королева. Затем я мгновенно перенесусь во двор Фейри, чтобы выпить Эликсир Жизни, местоположение которого узнаю, как только поглощу Истинную Магию Королевы.

Затем повидаться с волшебником, как бы сказала МакКайла, заглянуть за его занавеску и разоблачить в нем шарлатана по сравнению с НАСТОЯЩЕЙ силой, которой обладаю я. Потом я убью ублюдка-короля, сотворившего и бросившего меня давным-давно.

У меня вырывается смешок. До сих пор все было так СЕРЬЕЗНО. Я так сосредоточилась на своих целях, что мне не удалось ПОИГРАТЬ, я не дала себе шанса продемонстрировать свои самые потрясающие способности, поскольку в этом мире мне нужны соответствующие вещи, но вскоре я это исправлю. А потом я не буду торопиться и покажу свои любимые заклинания. Я буду пытать мерзких, особенных, мягких Видимых, прежде чем покину этот мир, изувечу и изменю их, оставлю их уродливыми, деформированными, ампутирую куски и конечности, стреножу их и выверну наизнанку. Покажу им, каково это — вечно жить в Аду.

— Ш-БУМ! — я подчеркиваю эту возбуждающую мысль криком. Затем я затрахаю Иерихона Бэрронса до смерти. Снова и снова, с пытками и огромным количеством крови, я сдеру его кожу с костей, трахая его. Я испытаю ПОХОТЬ в наивысшей степени во всех возможных проявлениях.

А потом я устремлюсь внутрь и буду пытать мышку в своем доме, жалкую, хрупкую, морально кастрированную МакКайлу, которая уже так пострадала от слабости, что свернулась внутри меня неподвижным эмбрионом.

И чтобы оказаться в таком состоянии, ей понадобилось всего лишь увидеть, как она пытает и убивает, дать ей попробовать на вкус радости, которые позволило себе ее тело. Мне надо было давным-давно разрешить ей это. Я хихикаю и взрываюсь еще одной песней, пока шагаю дальше по коридору:

— Д-д-детка, ты еще ничего не видела! Вот тебе кое-что, что ты НИКОГДА не забудешь, ДЕТКА.

Например, когда я заставлю ее смотреть, как ее собственная ладонь скармливает сияющие руны черным дырам, в разы усиливая их рост, разрушая ее планету за считанные дни вместо месяцев, которые это могло занять.

ПРОСНИТЕСЬ НАХРЕН. ВСЕГДА ЕСТЬ ДРУГИЕ МИРЫ.

Я буду править ими всеми.

Меня будут бояться, уважать, поклоняться, я хорошо устроюсь в гребаном тенёчке.

Хрупкая МакКайла, ее так легко сломать. Она привязывается к вещам: к людям, местам, даже предметам одежды, как будто черт подери важно, что она носит и где живет. Как будто все эти люди вокруг действительно реальны. Никто не реален, за исключением меня. Они вещи, они неживые. Не такие, как я.

Я разочарована, что она так быстро прогнулась. Я позволила себе дополнительные развлечения по дороге к Белому Особняку, которых она, к сожалению, не увидела. Я хотела, чтобы она наблюдала за блестящими подвигами, которые я сотворила ее руками, но она УШЛА, она почти МЕРТВА, что я даже начинаю сомневаться, представится ли мне шанс вновь пытать ее.

Я воскрешу ее. Она не сможет от меня сбежать. В моем мире это абсолютно точно: мы ВСЕГДА будем вместе. У меня всегда будет моя маленькая грустная лошадка, которую можно ломать и чинить, ломать и чинить.

Она будет смотреть, как я К'Вракну ее мир и все в нем. Величие, подобное моему, требует аудитории. Я не лишусь шанса наблюдать, как она делает то, что дается ей лучше всего — ЧАХНЕТЧАХНЕТЧАХНЕТ — и наслаждаться, будучи МНОЙ, а не Этим, когда Это раскидывает всюду свои эмоции. Я не лишусь возможности видеть, как Это понимает, полностью осознает, как я умна, могущественна и величественна. Один из бесценных и идеальных моментов, которые я собираю как блестящие жемчужинки — когда по ужасающему пониманию в Его взгляде я пойму, что Это ЗНАЕТ, что Это помогло подстроить собственное разрушение. Этого момента я жажду, желаю, похотливо хочу — когда мои игрушки осознают, что это ОНИ ВИНОВАТЫ в собственной гребанной судьбе. Мне интересно, выпил ли кто-то отравленную воду в аббатстве и истек кровью, я жалею, что не была там в тот момент, когда они осознали, что сотворили сами с собой. Они не ОБЯЗАНЫ были пить. Они СДЕЛАЛИ ВЫБОР. Не я виновата. ОНИ УБИЛИ САМИ СЕБЯ. Но впереди ждут бесконечные возможности для таких моментов.

Пинком открывая дверь в будуар, я останавливаюсь, от удивления застыв на мгновение.

Триумф наполняет все мое существо.

Вселенная вновь на моей стороне.

Удача сопутствует подготовленному разуму. Вселенная обожает смелого бесстрашного завоевателя и жаждет ему помочь.

Нет нужды призывать королеву.

Она уже здесь.

Я заскакиваю в комнату, тащу за собой принцессу, захлопываю дверь и живо восклицаю:

— Ш-БУМ!

— Оно безумно, — тихо сказала Эобил, глядя сквозь расплывчатое прозрачное Зеркало на создание, только что ворвавшееся в будуар конкубины, крича какую-то бессмыслицу. — Абсолютно и безоговорочно безумно.

— Оук! Безуууумно! — согласилась Т'Мурра.

Она согнала птицу рукой, торопя ее.

— Лети сейчас же, малышка! Прочь! Я не хочу, чтобы ты тоже пострадала.

— Эк! Лети сейчас! — она резко клюнула ее в щеку, как будто подталкивая к действию.

— Я не могу, — сказала Эобил. Она в ловушке. Такую судьбу для нее приготовил король? Он решил положить конец ее существованию таким жестоким и ироничным способом, потому что она заставила его посмотреть в глаза тому, во что он отказывался верить тысячелетиями — что его любовница оставила его по доброй воле? — Иди! — она снова прикрикнула на птицу. — Она питается смертью и разрушением. Я не дам ей еще больше того, чего она хочет.

Т'Мурра все равно продолжала цепляться коготками за ее плащ.

— Слезай с меня! — она легонько шлепнула ее по оперенному животику.

— Эк! — она укоризненно посмотрела на нее и взлетела, громким криком вторя ее словам: — Дай ей то, чего она хочет!

Т'Мурра взмыла в безопасность ночного звездного неба, снова и снова выкрикивая случайные слова. Даже будучи миролюбивой Зарой, она иногда жаждала надеть намордник на болтливые клювики своих спутниц.

Приготовившись, она повернулась лицом к своему будущему палачу.

МакКайла О'Коннор, юное дитя, которое она так часто навещала во снах, теперь стала взрослой женщиной, ее джинсы покрывала корка засохшей крови и внутренностей, волосы превратились в неукротимые космы из спутанных колтунов, взгляд ее глаз был совершенно и абсолютно безумным.

Черные радужки вытеснили зеленый цвет, и глядя на нее сквозь расплывчатое Зеркало, королева Фейри ощутила тень сожаления. Она манипулировала О'Коннор точно так же, как манипулировали ей самой. Как король Фейри ремонтировал смертную Зару, так и королева Фейри ремонтировала смертную Мак.

Но сожаление ничего не меняло, будь оно сильным или лишь тенью. Синсар Дабх полностью владела некогда человеческим телом, а золотистое сияние души О'Коннор уже угасало. Ни одна душа не продержится долго, одержимая таким злом, которое теперь столкнулось лицом к лицу с Эобил с единственной целью — убить ее и поглотить Истинную Магию ее расы.

Нет. Не ее расы.

Расы, которую она презирала.

Раса, которая скоро вымрет без Песни Созидания.

Ну и поделом ей.

Книга, несомненно, потом отправится на поиски эликсира, станет бессмертной, тем самым окончательно предрешив смерть души О'Коннор. Она полностью станет монстром, подобным тому, что завладел ею.

Эобил прищурилась. Она чувствовала поблизости других, тех, кто жаждал остановить Синсар Дабх. Она также ощущала присутствие легендарных четырех камней, высеченных из кандалов тюрьмы Невидимых, с выгравированными на них мощными заклинаниями, способными удержать Синсар Дабх в подвешенном состоянии.

Еще не все потеряно.

Ее губы скривились в надменной насмешке.

Он тоже приближался!

Тот, кого она умоляла об одолжении, тот, кто солгал и под видом бокала вина за ее свободу украл ее воспоминания, а затем вынудил прожить сотни тысяч лет среди ее врагов. Притворялся союзником на ее стороне. Контролируя ее, придавая ей форму. Забирая желаемое, пока у нее не осталось ничего из того, что он хотел — и тогда он попытался убить ее.

Круус был с ними.

— Эк! — громко крикнула Т'Мурра где-то в вышине, эхом повторяя ее слова. — Дай ей то, чего она хочет!

Эобил склонила голову набок и резко посмотрела наверх. Слова Т'Мурры уже не казались случайными.

Так вот каково это — быть Синсар Дабх.

Только лучше. Я свободна даже от ее легкого раздражения и самодовольства.

Не осталось никаких эмоций и желаний.

Я — совершенный прицел, воля без личности.

Я — наведенная стрела без эго.

Я без труда завладеваю своим телом, выселяя паразита, который думает забрать то, что принадлежит мне.

Я чувствую маленькое темное пятнышко, оставшееся от него как будто вдалеке.

Как смеет это ходить в моих стенах?

Это мое королевство.

Я делаю выпад в сторону зеркала, бросая принцессу и оставляя ее позади. Закутанная в кокон, как Круус и Горец, она не представляет для меня угрозы, не может претендовать на Истинную Магию. Я жажду вкусить заслуженную победу и вернусь к ней и остальным моим игрушкам позже, когда у меня будет предостаточно времени, чтобы смаковать их страдания. Теперь я понимаю, что когда вселенная позволила Джаде забрать мое копье, она была на моей стороне, а не против меня, как я подумала изначально. После долгого заточения я слишком торопилась и быстро убила бы всех троих. Теперь же я могу растянуть их пыт…

ОСТАНОВИСЬ.

Мои ноги так резко останавливаются на черном мраморном полу, что я едва не падаю лицом вперед. Я пытаюсь рвануться вперед, но остаюсь на месте, словно вкопанная.

Я склоняю голову набок, больше не сопротивляясь и обдумывая странную причуду, заставившую меня просто остановиться. В человеческой форме у меня появилась возможность «чувствовать нутром»? И это чувство подсказывает, что существует некий риск, который я не приняла в расчет?

Я оцениваю королеву Фейри, ее расплывчатый силуэт за Зеркалом. Я держу в руке копье. Для меня здесь нет никакого риска.

Я вновь совершаю рывок.

ОСТАНОВИСЬ.

Мои ноги вновь остаются на полу, в считанных шагах от цели. Я так близко, что могу протянуть руку и коснуться Зеркала.

Голос принадлежал мне.

Но не был моим.

Тогда чьим? Внутри меня есть еще какое-то существо, которое все это время скрывалось от меня? Этот голос не принадлежал соплячке МакКайле. Это превратилось в бессознательного эмбриона внутри меня. Это уползло прочь, когда я позволила Этому взглянуть на одно из прекрасных убийств, совершенных нами. Это съежилось под стремительной атакой иллюзий вины, причастности, сожаления. Что, черт подери, такое сожаление? Я никогда не могла понять этой запутанной эмоции. Это никогда не могло говорить таким голосом.

Это голос силы.

Кто это? ЧТО ЭТО?

ЖЕЛАНИЕ, ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННОСТЬ И ВЕРНОСТЬ ВЫБРАННОМУ МНОЙ ПУТИ, говорит МакКайла голосом, в точности похожим на мой.

Я бы застыла на месте, не будь я уже неподвижна.

Что такого сотворило Это?

Как Это сотворило это?

Мой разум закручивается, танцует и мечется меж кусочков и частичек, фактов существования МакКайлы, которые я неустанно собирала годами. Я знаю это хиленькое создание! Я знаю его лимиты, его слабости. Я знаю, на что Это способно. А НА ЧТО НЕ СПОСОБНО.

Ааааах. Я бы прищурилась и улыбнулась, если бы могла контролировать наш сосуд, но в данный момент Это удерживает меня неподвижной.

Это не пыталось двигать мое тело. Не пыталось отстранить меня. Это неспособно на подобное. Не более, чем Это способно поддерживать эмоциональное состояние временной мощи, которого Это достигло. Это — новичок, мерзкий притворщик, претендующий на трон, который ему никогда не удержать.

Я хихикаю.

— Я польщена, правда, но смирись, МакКайла.

Это казалось мертвой, потому что Это ИМИТИРОВАЛО меня. Это сотворило то, что казалось мне невозможным для столь несовершенного существа. Отсекло эмоции как кожу, которую Это может снимать и надевать по желанию.

Изучала ли МакКайла меня, как я изучала ее?

Неважно.

Я НАСТОЯЩАЯ.

Это — нет.

Я делаю то, что делала прежде столько раз — тянусь к ее подсознанию и наполняю его яркими образами, чтобы манипулировать и отвлечь. Использовать столь-удобную-для-использования часть Этого. Я показываю Этому, что Это сделало с Кристианом, с Круусом, и жду, пока Это разлетится на осколки.

НЕСУЩЕСТВЕННО, следует безэмоциональный ответ.

Разгневавшись, я заваливаю Это визуальными образами момента, когда я вырвала все еще бьющееся сердце Марджери из ее груди.

ОТВЛЕЧЕНИЕ, говорит Это, не дрогнув.

Я чувствую, как моя правая нога отрывается от пола и движется НАЗАД, как Это смеет попытаться увести меня ПРОЧЬ от моей цели, которая так близко, так близко!

Позади меня распахивается дверь будуара, и я слышу крики «Размещайте камни! Быстро!» Затем Бэрронс ревет:

— Круус, гребаный ты ублюдок, делай это или сдохни!

Рычание наполняет воздух, и я слышу звуки борьбы.

Я полна ярости, я понимаю план МакКайлы. Ей не нужно поддерживать безэмоциональное состояние постоянно, достаточно лишь удержать меня на месте и дать им пленить нас. Это позволит заточить себя со мной навеки лишь для того, чтобы помешать мне занять место в этом мире, которое принадлежит мне по праву! Как несправедливо! Какое невероятное НАХАЛЬСТВО с ее стороны!

Я пробую свою козырную карту.

Я впечатываю в ее мозг образы, как я нахожу Джо и предлагаю ей отравленную воду.

Как хватаю ее за плечо, бью кулаком по ее лицу снова и снова. Размозжая мозг. Разрывая и сминая органы.

Опускаясь на землю.

ПОЖИРАЯ Джо МЕДЛЕННО и с отменным АППЕТИТОМ.

ДА, ДА, говорю я Этому, ВСЕ ВЕРНО, ВОТ ЧТО БЫЛО В ТВОИХ ЗУБАХ. КУСОЧКИ ДЖО ЗАСТРЯЛИ МЕЖДУ НИМИ. ТЫ СОЖРАЛА СВОЮ ПОДРУГУ. ТЫ УБИЛА ЕЕ, И Я СДЕЛАЛА ГЛАЗА ЗЕЛЕНЫМИ, ТАК ЧТО ОНА УМЕРЛА, ВЕРЯ, ЧТО ЭТО СДЕЛАЛА ТЫ.

Тогда я чувствую Это.

Слабость, которую я знаю и лелею в своей птичке в клетке. Поверхность ее лживого фасада трескается, эмоции просачиваются наружу. Ее так легко сломать, так просто контролировать. Меня таким образом никогда не сломить. Я превосхожу ее.

Прежде чем им удается разместить последние два камня, я возвращаю контроль над своим телом и прыгаю в Зеркало.

Пока мы пробираемся сквозь желеобразную мембрану, я с абсолютным неверием осознаю, что меня ВЫДИРАЮТ из МОИХ конечностей, из МОИХ глаз.

Эта сука каким-то образом ВЕРНУЛА контроль!

Затем мы минуем Зеркало, оказываемся в считанных дюймах от Королевы, и МакКайла натягивает поводок, удерживая меня в одном ударе копья от моей цели.

Мне нужно лишь вернуть контроль над моей рукой, чтобы убить суку-королеву и забрать то, что принадлежит мне.

Я с бездонной жаждой смотрю на Эобил глазами, на которые больше не могу влиять, не в состоянии пошевелить и пальцем. Я опять атакую МакКайлу зрительными образами, в этот раз — женщины, которую я насадила на забор по дороге к книжному магазину. Молодого, красивого парня, которого я лишила всего между ног, оставив истекать кровью на улице. Ребенка, которого я заколола копьем в глаз, а затем покрутила его в воздухе как на вертеле, прежде чем отбросить изуродованную тушу.

Последний образ задевает Это.

Это вздрагивает. Я получаю контроль над моей рукой, поднимаю копье и…

ЭТО СНОВА ЗАМОРАЖИВАЕТ МЕНЯ!

— Я не стану умирать за них, — презрительно усмехается королева. — Они — не мои люди. И никогда ими не были. Хочешь силу расы Фейри? Ладно. Забирай.

Эобил прижимает ладони к моей груди.

«Но мои глаза были зелеными», — бесстрастно думаю я, когда ладони королевы прижимаются к моей груди. Разве она не заметила?

Или, возможно, ей было наплевать, и она не хотела рисковать, вдруг мне не хватит сил выдержать эту битву.

Древняя мощь врывается в меня, проникая в мою грудную клетку, зарываясь вглубь, и я чувствую, как мое тело наполняет абсолютное сияние. Оно проливается в меня бесконечным потоком.

Слишком много, слишком много, я не могу вместить это!

Затем королева отталкивает меня назад, в зеркало, обратно на половину возлюбленной, и отдает властную команду Бэрронсу через Зеркало:

— Она будет неподвижна несколько минут, пока поглощает Истинную Магию. Вы должны заточить ее. Сейчас же!

Я бы сказала Бэрронсу, что в этом нет необходимости, поскольку я контролирую себя, но я не могу воздействовать ни на голосовые связи, ни на рот. Как и Синсар Дабх. Мы обе находимся в подвешенном состоянии, обездвижены передачей ослепляющей, одурманивающей силы королевы. Ощущение такое, будто пять тонн бетона только что залили в литровую банку. Я не Фейри. Как такое вообще возможно? Это меня уничтожит? Разорвет нас на части? В этом ее цель, ее умысел?

Я остаюсь наготове — собранное и неприкасаемое создание, в которое я превратилась — чтобы сокрушить Синсар Дабх навсегда в тот самый момент, когда передача силы закончится.

Если мы выживем.

Книга изо всех сил пытается вернуть мне эмоции, и ей это почти удается.

Но она терпит поражение.

Теперь я выше эмоций. Я не несу ни вины, ни грехов. Я не знаю ни хорошего, ни плохого. Есть лишь цель и ясность намерений, путь, по которому я выбрала идти.

Я слышу, как вдалеке яростно ревет Круус:

— Зачем было отдавать ее человеку? Я был здесь! Я более достойный носитель, и все же ты отдала ее ей.

Эобил говорит:

— Теперь я все знаю, Круус — тот, кто когда-то был моим дражайшим другом. Память вернулась ко мне. Ты предал меня. Ты обещал вернуть меня в мой мир и позволил мне умереть.

— Я дал тебе все! Я дал тебе бессмертие…

— Я никогда не хотела этого, — огрызается она. — Ты знал это!

— Но отдать все человеку? — глумится он. — Она хоть выдержит?

— Эта выдержит, — говорит Эобил, и я слышу что-то в ее голосе и понимаю, что она видела, что мои глаза были зелеными. Она знала, что это была я, а не Книга. И все равно сделала это. Зачем?

— Ты забрал у меня все, — говорит она Круусу. — Но тебе и этого было недостаточно. Со временем я могла бы предпочесть передать мою силу тебе после моего угасания, рискнуть и позволить воцариться патриархату. Я видела твою силу. Временами даже твою мудрость. Но ты попытался украсть у меня эту силу.

— Ради блага нашей расы!

— Твоей расы, — поправляет она с ледяным смешком, — не моей, и теперь у твоей расы не осталось надежды. Как только Земля погибнет — благодаря еще одному беспечному акту созидания Короля — вся раса Туата де Дананн погибнет, все до единого. Завязывай считать себя бессмертным. У тебя остались в лучшем случае считанные месяцы.

— Мы покинем эту планету, — шипит Круус.

— Беги куда хочешь. Это тебе ничего не даст. Я привязала силу нашей расы к Земле.

Круус резко втягивает воздух. Затем с недоверием произносит:

— Чем ты, мать твою, думала? Планеты умирают! Тебе это известно!

Она грустно смеется.

— А теперь умрут и Фейри. В то же мгновение, когда погибнет Земля.

Я не могу сделать ничего, чтобы воспрепятствовать скорости, с которой Эобил толкнула меня в Зеркало. После нескольких долгих мгновений прохождения через него я вырываюсь из липкой мембраны, лечу по воздуху и жестко приземляюсь на пол.

Моя голова запрокидывается и ударяется о мраморный пол с такой силой, что я вижу звезды.

Затем мной завладевает тьма, и я не вижу уже ничего.

Знаете такие фильмы, когда любовники разлучаются, не зная, увидят ли друг друга вновь, и когда после мучительных испытаний и злоключений они наконец-то встречаются, они безумно несутся навстречу друг к другу, и создатели фильма показывают это в замедленном движении, чтобы зритель насладился этим долгим растянутым моментом предвкушения, затаив дыхание и ожидая их первого страстного объятия?

У нас с Бэрронсом все получилось совсем не так.

Никто из нас не пошевелился. Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Его темные глаза светились… Понятия не имею, чем, потому что в тот момент я не могла чувствовать и как-то определять эмоции. Но я предпочла поверить, что это было удовлетворение, уважение и «чертовски хорошая работа, мисс Лейн».

Остальные присутствующие в будуаре тоже не шевельнулись. Они просто смотрели мимо меня.

Я обернулась и посмотрела на защитное поле.

Внутри черно-синей клетки бурлил и метался темный злобный ураган, то и дело ударявший по стенам клетки.

Безрезультатно.

Я ушла от него. Я оставила Синсар Дабх позади, навеки заточенной в ее личном аду.

Я недовольна исходом. Я буду довольна лишь тогда, когда она будет уничтожена.

— Ты это сделала, Мак! — яростно взорвалась Джада, вскидывая кулак в воздух.

Действительно, сделала. Но я по-прежнему была отстраненной и безэмоциональной, и хоть часть меня стремилась оставаться таковой, большая часть этого не хотела.

Я хотела вновь чувствовать, упиваться моментом, началом нового дня. Я хотела насладиться своей свободой, выигранной в тяжелой битве. Впереди нас ждало будущее, если мы сумеем спасти наш мир. Я оценивала шансы чуть более оптимистично, чем на самом деле.

Чувствовала в себе незнакомое присутствие Истинной Магии, тлеющей во мне. И хоть часть меня думала «Боже, ну супер, теперь во мне есть еще одна непрошеная штука, с которой надо разбираться», большая часть меня думала о том, как же удивительно, что по нежданному повороту судьбы я стала той самой женщиной, которая может завладеть Песнью Созидания.

Это серьезный плюс в нашей колонке. Круус владел по крайней мере какой-то частью Синсар Дабх. В Дэйгисе жили души тринадцати древних Драгаров. На нашей стороне потрясающие изворотливые умы Дэни и Танцора, безграничный опыт Бэрронса и Риодана в магии и темных искусствах.

Да, наши шансы определенно возросли по сравнению с тем временем, когда королева Фейри пропадала неизвестно где, а я была одержима.

Я прикрыла глаза, потянулась внутрь и приняла все то, что делало меня человеком: хорошее, плохое, лицеприятное и не очень, и когда эмоции вернулись, я посмотрела сквозь тюрьму Синсар Дабх, сквозь тени древнего огромного Зеркала короля на женщину, которая стояла на другой стороне с яркой птицей на плече.

Она встретила мой взгляд, и мне показалось, что я заметила слабый след печали в ее красивых радужных глазах. Я вновь могла распознавать эмоции.

Затем она развернулась и выскользнула в теперь открытую дверь на королевской стороне будуара, вышла, не сказав ни слова, исчезая в Белом особняке.

Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что пол задрожал, и огромное зеркало короля внезапно сделалось угольно-черным.

Зеркало сильно затряслось — золоченая рама и все остальное — затем оно просто исчезло, оставив на своем месте лишь гладкую белую стену.

Будуар возлюбленной больше не соединялся с будуаром короля.

Крошечные огоньки, поблескивавшие в парящих бриллиантах, внезапно погасли, оставив лишь холодные пустые кристаллики, которые с бряцаньем упали на пол меж лепестков, больше не благоухавших, но источавших сильную вонь разложения.

Призрак возлюбленной исчез с кровати.

Огонь в очаге погас.

Эта комната теперь стала всего лишь комнатой, утратившей все следы роскошной красоты, страсти и чувственности, пропитывавших ее.

Хоть я и не имела понятия, что случилось между двумя легендарными любовниками, я знала, что эти события означали: великому роману между Королем Невидимых и его возлюбленной пришел конец.

Меня охватило невыразимое горе.

Такое чувство, будто я чего-то лишилась. Мне нравилось верить в их бессмертную любовь. Когда-то я пережила их страсть в этих комнатах, всю глубину их преданности друг другу, которая была столь же сильна и бесконечна, как и сам Король Невидимых. Их мучительный роман был диким и романтичным, вдохновлял меня, наполнял чудом и желанием такой же вечной любви. За минусом мучений.

Я нахмурилась, пребывая не в восторге от только что увиденных последствий.

Король Невидимых запер дверь и погасил огни. Огни, чье горение он поддерживал сотни тысяч лет. Как будто ему больше не было дела до существования будуара как вечного свидетельства любви всей его жизни, его одержимости. Значит, королю уже наплевать. И его интерес к людским проблемам всегда был по меньшей мере капризом.

Возлюбленная/королева Фейри, которая могла помочь мне воспользоваться силами, которые она мне передала, только что вышла и захлопнула за собой дверь.

И не нужно обладать IQ гения, чтобы понимать, что значит их уход — не предвидится никакой божественной помощи человечеству.

Наш мир умирает.

Месяцы, в лучшем случае, сказала возлюбленная.

И мы остались одни.

Остальные начали препираться.

Начал это Круус. Неудивительно.

Джада всего лишь предложила предпринять дополнительные меры по удержанию Синсар Дабх в этой комнате, когда он разразился надменной тирадой о том, что никто никуда не пойдет, пока МакКайла не «притащит сюда свою человеческую задницу», не приложит ладони к его груди и не передаст Истинную Магию расы Фейри правомочному наследнику — единственному Фейри в комнате, тем самым, имеющему право, нет моральный долг… бла-бла-бла.

Лор заметил, что в комнате был и второй представитель Фейри, замотанная в кокон принцесса Невидимых, и по его мнению, если Истинная Магия куда-то и перейдет, то как матриархальная сила, она явно перейдет к принцессе.

Бэрронс зарычал, что я не потащу свою человеческую задницу к Круусу ни сейчас, ни когда-либо еще, и тогда вклинился Фэйд, обращая внимание, что являюсь я все еще человеком или нет — это важный вопрос.

Мы с Джадой уставились друг на друга с неверием.

— Заткнитесь вы все! — рявкнула я.

Тишина воцарилась мгновенно. Четыре взгляда метнулись ко мне. Даже Джада выглядела слегка изумленной, и я осознала, что мой голос прозвучал намного громче обычного, с недвусмысленной ноткой властности.

— Пока мы здесь, время течет иначе, — напомнила я им. — Возлюбленная сказала, что у нас в лучшем случае несколько месяцев до того, как черные дыры разрушат наш мир. Сколько мы здесь пробыли?

— Проклятье, — взорвался Бэрронс, его взгляд заметался между дверью и заточенной Синсар Дабх. — Мы не можем ее так оставить. Если кто-то найдет сюда дорогу и сдвинет хоть один камень, она вновь очутится на свободе.

Я легко могла представить такой вариант развития событий. Люди ненасытно любопытны. Фейри неутолимо жаждут власти и склонны переоценивать свои шансы с ней справиться. Многие поддадутся искушению проверить, смогут ли они контролировать Синсар Дабх. Круус и Дэррок оба пытались. Черт, даже я подверглась искушению, когда думала, что убила Бэрронса.

— И кто знает, на что она способна в этой форме, — сказала Джада. — Может, как в том фильме, «Падший» с Дензелом Вашингтоном, где Азазель мог прыгать от тела к телу. Мак могла нечаянно оставить ее в той форме, в которой ей проще завладевать людьми.

— И спасибо тебе, что ткнула носом, — язвительно отозвалась я, злясь на саму себя. Я хотела, чтобы эта штука ушла, умерла, разрушилась, обратилась в пыль, а не пребывала в еще более опасной форме, которая способна летать по воздуху, входить в людей и покидать их, словно они были удобными вращающимися дверьми, завладевая сотнями, даже тысячами, если удастся сбежать. Я обратилась к Бэрронсу:

— Ты можешь заколдовать дверь?

— Черт подери, это тебе не раз плюнуть. Заклинания требуют времени.

Я обратилась к Круусу:

— Что ты можешь предпринять быстро, чтобы защитить эту комнату?

Он скрестил руки на груди и окинул меня открыто враждебным взглядом.

— Это ты у нас теперь всемогущая. Вот и сделай что-нибудь. Или передай силу мне, и я займусь этим.

Мускул на моей челюсти начал подергиваться.

— Ты что, не слышал, что сказала возлюбленная? Если наша планета умрет, твоя раса тоже погибнет. Запри гребаную дверь, Круус, — ровно произнесла я.

Бэрронс вышел, и мы последовали за ним.

Стиснув зубы, Круус присоединился к нам, закрыл дверь и тихо пробормотал что-то.

На двери появились огромные стальные ворота, преграждавшие путь, надежно крепящиеся на болтах по бокам и сверху, и глубоко утопленные в пол.

— Но Фейри, оно же сможет пробраться через эти ворота, разве нет? — спросила я.

— Фейри — не оно, МакКайла, мы «он» или «она», — напряженно произнес он. — И технически ты теперь одна из нас. — Но потом он призвал на ладонь слабо пульсирующую черно-синюю руну и вплавил ее в центр решетки на воротах. — Это подойдет. На данный момент.

— Эм, ребят, мы забыли принцессу, — сказала Джада.

— Она в коконе и теперь уже дважды заточена, — мрачно ответил Бэрронс. — Каждая секунда на счету. В разы умножается в этом гребанном месте. Бежим.

Мы побежали.

Мы вернулись в абсолютно иной Новый Дублин, которым почти с военной точностью управлял Риодан.

Наше пребывание в Белом особняке стоило нам тридцати пяти дней по земному времени.

Когда Риодан вернулся оттуда, где там он возрождался, он обнаружил, что наша шестерка — Бэрронс, Джада, Фэйд, Лор, Круус и я — отсутствует уже неделю. Не имея ни малейшего понятия, что с нами случилось или куда мы отправились, он переключил свое внимание на насущную проблему — черные дыры, которые продолжали медленно, но неумолимо расти, безжалостно приближаясь к земле.

Никто не знал, что случится, если одна из черных дыр соприкоснется с почвой. Мы не совсем понимали физику черных дыр, обнаруженных в космосе, и неизвестно, были ли наши такими же. Танцор убежден, что они совершенно непредсказуемы и существенно отличаются от черных дыр естественного происхождения. Некоторые выдвигали теорию, что дыра будет медленно поедать почву, другие утверждали, что она мгновенно поглотит огромный участок, тогда как третьи настаивали, что вся Земля будет уничтожена в довольно быстром темпе, пока она не сформирует вокруг черной дыры аккреционный диск, позволив дыре неспешно поглощать себя.

Поскольку у Королевы Фейри имелась тесная связь с силой Фейри, покоящейся глубоко в земле, я не сомневалась, что ее прогноз на считанные месяцы был верен. И учитывая, что мы отсутствовали больше месяца из этих «считанных месяцев», я была благодарна, что Риодан занялся проблемой черных дыр с той же неослабевающей сосредоточенностью, с какой он занимался всем.

В наше отсутствие он подружился с Танцором. Ну или скорее приказал юному гению ежедневно докладывать ему о прогрессе в колледже Тринити, где команда из тридцати лучших умов, которую сумели собрать Танцор и Каоимх, билась над теоретической физикой и музыкальной теорией в попытке постичь нашу проблему и определить сущность Песни Созидания.

— Риодан по нескольку часов в день проводит с ними, — сказала Энио, молодая и крутая ши-видящая, полу-француженка, полу-ливийка, взявшая на себя ответственность за аббатство в отсутствие Джады. Она заколотила в дверь книжного магазина спустя минуту после нашего с Джадой прибытия, когда я поднималась наверх, чтобы снять с себя джинсы и переодеться во что-нибудь без кишок, крови и серого вещества. Вздохнув, я спустилась обратно и теперь сидела посреди разгромленного книжного магазина, слушая, как Энио вводит нас в курс дела. — Вникал в их теории, задавал каверзные вопросы, заставлял их умы мыслить вне рамок. Танцор определенно поменял свое мнение о Риодане.

По словам Энио, Риодан также переключал свой всевидящий взор на другую часть города, отправив в аббатство мужчин, которые трудились там день и ночь, перемещая обломки в надежде обнаружить и спасти как можно больше из библиотечных архивов аббатства. Ши-видящие просматривали найденные тома в поисках полезных сведений о Фейри. Он направил к основательно разрушенной крепости автофургоны и гастрольные автобусы, чтобы обеспечить временное жилье.

Он также сделал немыслимое: Честер был закрыт для посещений. Современные хромированные танцполы и стеклянные стены крупнейшего после падения стен дублинского ночного клуба теперь оставались темны как будуар короля. Никто не веселился в его стенах, пока над Землей нависла неумолимая угроза уничтожения. Улицы Нового Дублина днем и ночью патрулировались дюжинами отрядов Стражей — число которых значительно увеличилось в наше отсутствие за счет мобилизации мужчин и женщин со всего мира, поскольку поток иммигрантов в город не ослабевал. Энио проинформировала нас, что теперь они подчинялись новому лидеру, поскольку инспектор Джейн загадочным образом исчез и считался мертвым.

Я с грустью восприняла новости о смерти славного инспектора. Джейн мне нравился. Он с самого первого дня провел жесткую границу, но эта граница была необходима и продиктована от чистого сердца. Я глянула на Джаду, чтобы посмотреть, как она воспримет новости. Она встретила мой взгляд и медленно покачала головой. Потом расскажу, произнесла она беззвучно, когда Энио отвернулась.

Каждая черная дыра на карте Риодана, как сказала нам Энио, надежно охранялась, не только ограждающими оранжевыми лентами, но и до зубов вооруженными охранниками, и в нашей стране, и в Англии, Шотландии, Германии, Франции, Испании, Польше, Румынии, Греции, Марокко и Норвегии. К счастью, в остальных странах их было не так много, как в Ирландии.

Меня повеселило, что Риодан начал выпускать ежедневную вестник, «Мировые новости Риодана» — факт, который немало выбесил Джаду. Когда Энио протянула ей листовку Риодана, она еще сильнее рассердилась, обнаружив, что она хорошо и информативно написана.

— Люди каждое утро торопятся заполучить ее, — сказала Энио. — Расходится как свежее вирусное видео на YouTube.

Джада нахмурилась еще сильнее, и я знала, о чем она думает: Дэни Дэйли был в лучшем случае середнячком, а вестник Риодана стал бестселлером № 1. Она слегка успокоилась только тогда, когда я напомнила, что стать широко известной медийной фигурой — возможно, худший ночной кошмар для Риодана, впрочем, я не уточнила перед Энио, почему.

Бессмертные проживают вечность, прячась, оставаясь за кадром СМИ, и все же Риодан знал, что миру нужен сильный, умеющий говорить лидер, за которым можно следовать во времена надвигающейся катастрофы, и решил, что он единственный подходит под эти критерии.

Ага. Снова король.

Я гадала, сколько стран он вывел из кризиса и понимал ли, как ему повезло, что интернет сейчас выведен из строя. Как и в случае с любой другой недолговечной сенсацией, как только мы спасем мир, возможно, он сумеет тихо уйти на задний план, и ему не придется терпеть фан-страницу на Фейсбуке, где люди рьяно публикуют отчеты и фотографии последних появлений Риодана в свете. Я не могла себе представить, что может выбесить его еще сильнее. Ну, хотя могла кое-что вообразить.

По словам Энио, Риодан загадочным образом повлиял на лидеров черного рынка, убедив их обеспечивать бесплатной едой и припасами Стражей и вооруженных охранников во всех странах, а также позаботился о приходах Попечителей, превратив их в бесплатные столовые, которые давали пищу каждому голодающему, никому не отказывая.

— Ничего подобного, — сорвалась Джада, выпрямляясь. — Извини, Энио, я готова поверить во все, что ты говорила ранее, но не в это. Риодану совершенно наплевать на судьбу человечества, и он ни за что не выделил бы свои ресурсы, чтобы накормить людей.

— Мне не кажется, что ему наплевать, — с жаром возразила Энио. — Я видела его в действии, он лично следит за каждым дюймом этого города и своими операциями. Мне начинает казаться, что этот мужчина никогда не спит.

Я могла заверить Джаду, что так и есть. Но не собиралась.

Ее лицо скривилось в гримасе столь чистого отвращения, что на мгновение я увидела юную Дэни, и пришлось прикусить губу, чтобы сдержать улыбку.

— Ох черт подери, почему бы тебе не возвести его в ранг святого? — проворчала она. — Риодан то, Риодан се. Мировые новости Риодана, ну да, ну да… Разве он не знает, что нужен броский заголовок? Немного аллитерации, ритма, который легко слетал бы с языка?

— Или так, или просто самые свежие новости, — сказала я, не подумав, но потом заметила выражение лица Джады и торопливо добавила: — Я не имею в виду, что твои новости такими не были. Были. Я обожала твои вестники. Они были бесконечно развлекательными и информативными. Дэни Дэйли — то, что надо, и тот один Вестник Джады, что я видела…

— Ох, Мак, прекрати, — огрызнулась она. — Его идиотский вестник… — она раздраженно посмотрела на бумагу, лежащую на ее коленях. — Хорош, — напряженно признала она. — Он сообщает новости спокойным объективным языком, это внушает уверенность в том, что кто-то знает, что происходит. Это внушает надежду. Он держит руку на пульсе мировых событий — а не только того, что происходит в Дублине, как делала я — и его чертовы тезисные пункты в конце, со списками дел на каждый день, позволяют людям сосредоточиться на задачах и не дают им паниковать, — она вздохнула и пробормотала: — Мудак.

Вот и все. Я расхохоталась. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я видела ее похожей на рассерженного дикобраза. Ее темпераментность и характер вновь всплывали на поверхность.

Я согласна. Его списки дел были великолепной идеей, как и публикация вестника рано утром, до того, как люди просыпались. Никто не встречал день в растерянности, что же делать, а значит, меньше людей шляется и пакостит, доводя себя до паники, распространяя этот настрой — а там уже обернуться не успеешь, как назревает бунт. Он занимал их задачами, заставлял двигаться от одного дела к другому, и как я сама поняла на своем опыте чуть более года назад, списки — чертовски эффективный способ справиться с запутанными эмоциями.

Мгновение спустя Энио продолжила, и я слушала, прищурившись и начиная гадать, а не запала ли эта крутая и закаленная битвами ши-видящая на Риодана. Глянув на Джаду, по выражению ее лица я поняла, что она задумывается о том же.

Риодан разделил город на пронумерованные районы, рассказала нам Энио с восторгом, сияющим в ее взгляде, и в конце листовки для каждого района содержались разные задания для небольшой группы людей. Как только они приходили на работу, их объединяли в команду, их день начинался с обсуждения того, что им нужно сделать и как это поможет их долгосрочным целям и нуждам. Во время работы их трижды кормили, а заканчивался день ободряющим разговором. Каждым участком управлял руководитель, лично выбранный Риоданом за свои мотивационные и лидерские качества.

— Ладно, — с раздражением произнесла Джада, перебрасывая ноги через разодранный диван, на котором сидела, и направляясь по заляпанному краской полу к двери. — Это максимум восхвалений Риодана, который я могу вынести за раз. Мне надо выбраться отсюда и посмотреть на происходящее собственными глазами.

Я удивилась, что она просто уходит, не подождав, пока Энио закончит, чтобы сказать «Вау, Мак, ты теперь Королева Видимых, и что дальше?» или что-то подобное. Но с тех пор, как мы вернулись в Дублин, никто не хотел оставаться поблизости. Круус немедленно просеялся, не сказав ни слова, Бэрронс немногословно попросил меня «пожалуйста, отправляйся в книжный магазин и дождись меня, и да, я действительно только что сказал «пожалуйста», и нет, это не потому что ты чертова королева Фейри, а потому что хочу, чтобы ты сделала это и не спорила», а потом ушел с Лором и Фэйдом на поиски Риодана. Я бросила кроткое «Ладно» ему в спину, решив, что ему нужна передышка. Для меня достаточной передышкой стала долгожданная свобода от злобных когтей Синсар Дабх. Я была готова переключиться на следующую проблему и забыть о последней, пока не вернусь, чтобы уничтожить Книгу навсегда.

Когда Джада хлопнула дверью, я вспомнила, что мой маленький колокольчик сломался, и сделала мысленную пометку добыть новый. При условии, что через несколько месяцев у меня все еще будет дверь, к которой его крепить, здание, к которому можно приладить дверь, и планета, на которой мой книжный магазин будет существовать.

Я вернулась к разговору, который Энио все еще продолжала вести, несмотря на уход Джады и мое явное отвлечение, и как раз услышала:

— Итак, в общем, мы потеряли двести тридцать четыре человека из наших женщин в ночь битвы, еще семнадцать — на следующее утро, но за последние недели мы набрали почти вдвое больше из прибывших в Дублин. — Она с удовлетворением добавила: — Пошли слухи, что это самое место для ши-видящих, которые хотят надрать задницу Фейри.

Я выпрямилась, перекидывая ногу и верхом усаживаясь на стул, вытащенный мной из горы мусора, который все не было времени убрать из магазина. Еще семнадцать — на следующее утро, сказала она, а для меня это было сегодня.

Образ умирающей Джо, который скормила мне Книга, происходил как раз утром. Я увлажнила внезапно пересохшие губы.

— Я знала кого-то из убитых ши-видящих? Я мало с кем была знакома, но я знала Кэт и Кару, Шону и Марджери, кого же еще, дай подумать, Джози и Джо… — я умолкла, выжидающе смотря на нее.

Энио сказала:

— Мы думали, что потеряли Кэт, но она вновь объявилась несколько дней назад. Ни слова никому не сказала, где была, но она выглядела и вела себя совершенно иначе, — Энио прищурилась. — Мне лично было бы очень интересно узнать, где эту женщину черти носили, потому что готова поспорить, она каким-то образом убедила Риодана или одного из его людей тренировать ее. Перед исчезновением она не была такой спокойной и сильной, — зависть отразилась в ее прекрасных смуглых чертах. — Не знаю, что из себя представляют эти мужчины, но мне они нравятся. И мне хотелось бы самой поучиться у одного из них.

— А остальные ши-видящие? — я аккуратно вернула ее к теме разговора.

— Шона жива, в аббатстве. Кара погибла, Марджери и Джози тоже. Но больше всего я хочу отомстить за смерть Джо.

Мои связки внезапно так напряглись, что прозвучали как ненастроенная скрипка, когда я открыла рот и попыталась заговорить. Я сделала несколько медленных глубоких вздохов и тогда сумела выдавить тихое:

— Что с ней произошло?

Ноздри Энио раздулись, взгляд сделался смертоносным.

— Никто точно не знает, но я могу сказать одно — это была плохая смерть, — она посмотрела мне в глаза и произнесла с неожиданным хищным напором: — Я думала об этом, знаешь. В этом мире и при таких обстоятельствах ты дурак, если не думаешь о подобном. Что есть хорошая смерть, что плохая, и как ты хочешь уйти, когда придет время. Когда придет мое время, я хочу заниматься чем-то, что имеет значение, делает мир лучше и спасает людские жизни. Я хочу, чтобы моя смерть имела значение, — на мгновение она замолчала, уставившись перед собой и хмурясь, затем добавила тихим яростным голосом:

— Смерть Джо ни черта не значила. Похоже, что какой-то Невидимый наткнулся на нее, пока она обыскивала груду обломков в поисках пищи и воды для нас. Тот, кто это сделал, так же подмешал крысиный яд в бутыли воды, которые она собрала. Мы потеряли еще двух ши-видящих, прежде чем догадались об этой извращенной подлости. Если я когда-нибудь найду Невидимого, убившего ее, я сделаю с ним то же самое, что он сделал с ней, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — До последней гребаной детали.

Я заставила себя медленно и осторожно вдохнуть и выдохнуть. Я могла прямо сейчас сменить тему. Никогда не спрашивать. Никогда не узнать.

— Что оно с ней сделало? Я хочу знать детали, — произнесла я голосом, который, должно быть, прозвучал так же ужасно, как мне казалось. Энио странно покосилась на меня, и я торопливо добавила: — Как я могу помочь тебе свести счеты, если не знаю, что оно сделало?

Она посмотрела на меня с новым интересом и кивнула.

— Ты носишь копье, и я слышала, что ты Нуль. Мы можем сработаться.

Я не доверяла собственному голосу, и поэтому просто кивнула.

Подавшись вперед, натянутым от ярости голосом, она поведала мне каждую деталь, истолковав мою полную неподвижность и молчание как уместную демонстрацию полного ужаса и вторящей ей ярости.

Закончив, она вскочила на ноги, бурля неуемной энергией, сказала, что должна вернуться в аббатство и свяжется со мной позднее, чтобы мы могли поработать над поисками монстра, который сотворил такие ужасные вещи с Джо, и вместе охотиться на него.

Когда дверь захлопнулась, я опустила голову и со свистом сделала глубокий вздох. В моей груди взорвалась столь сильная боль, что она парализовала меня от легких до губ, я согнулась в беззвучных удушающих конвульсиях, колотя кулаком по полу. Наконец, когда я уже думала, что могу умереть, обжигающее как огонь рыдание вырвалось из моего горла, и я начала плакать.

Нет, я начала оплакивать. Нет, я начала скрежетать зубами, рвать волосы и вопить как банши из легенд моих ирландских предков.

Я знала, что за монстр убил Джо.

Я.

Я настолько рассердилась, что даже не подумала перейти в режим стоп-кадра.

Я шла как обычный человек, засунув руки глубоко в карманы, злясь на все на свете, бормоча себе под нос и не замечая смену окружающей обстановки и течение времени, пока не обнаружила, что стою посреди заросшего травой пустыря у колледжа Тринити.

Я остановилась и проанализировала свое состояние. Я до опасной степени вновь ощущала себя Дэни. Это неприемлемо. Мне надо спасать мир. И еще личная миссия, на которую нужно найти время.

Последние двадцать четыре часа казались чем-то сюрреалистичным, словно я вновь сражаюсь в Зеркалах. Хотя в Дублине прошло тридцать пять дней, для меня это было всего лишь двадцать четыре часа, плюс-минус, и эти двадцать четыре часа были под завязку набиты потрясениями, каждое из которых несло с собой значительный эмоциональный заряд.

Сражение в аббатстве. Наблюдать, как умирают мои женщины. Огонь. Шазам и мой срыв. Спаливший сам себя Риодан. Похитивший нас Чистильщик. Жертва Мак. Разбирательство с браслетом и Круусом. Отсечение головы Риодана моим мечом. Попытки предсказать шаги Синсар Дабх. Мак, вернувшая контроль над Книгой, присоединившаяся к нам в кабинете и вновь потерпевшая поражение. Синсар Дабх, схватившая меня в ту ничтожную короткую секунду, что я осмысливала трансформацию Мак, укравшая копье и едва не задушившая меня. Обрушившийся под нами пол, падение, подъем и поспешное отбытие в Белый Особняк в отчаянной надежде разместить вокруг нее камни до того, как она доберется до королевы.

Провал.

Королева, передавшая Истинную Магию ее расы Мак и отшвырнувшая ее сквозь зеркало, чтобы мы могли заточить ее, пока она неподвижна. Болезненная смесь триумфа и горя, когда я наблюдала, как вздымается черно-синяя стена, заточившая мою подругу в тюрьму, в которой она может пройти через черт знает какие страдания. Мы только что воссоединились.

Я опустилась на скамейку, повернулась лицом к слабым лучам солнца, пробивавшимся сквозь густое покрывало облаков, и просто дышала.

Я слабо улыбнулась, вспоминая момент, когда Мак вышла из тюрьмы, оставляя Синсар Дабх позади.

Затем нахмурилась, думая о «Святом Риодане».

Затем я собралась, очистила разум от всего, сосредоточилась посредством дыхания, встала и выполнила кату[49]для восстановления энергии. Отдав себя течению, я стала ничем иным, как сильным молодым телом, способным управлять еще более сильным молодым разумом. К тому моменту, когда я разрешила себе вновь вспомнить последние двадцать четыре часа, они скатились с меня как с гуся вода.

Я была спокойна, энергична и готова к этому дню.

Ноги отнесли меня в нужное место. Они обычно так делали. Можно сказать, что в ночь, когда я убегала от Мак и метнулась в Зал Всех Дорог, они этого не сделали, но я не считала, что в жизни все можно делить на определенно правильное и определенно неправильное. Есть то, что я сделала. И есть то, что собиралась сделать.

В данный момент пришло время добавить мои интеллектуальные ресурсы к ментальной энергии, запряженной в колледже Тринити, и усилить ее на несколько сотен тысяч киловатт.

Я решила отказаться от макияжа, нанесла на губы бальзам, потому что они были очень сухими, сделала шаг назад и изучила свое отражение в зеркале ванной.

Даже с выключенным светом можно было различить, что мои глаза покраснели, и очевидно, что я плакала, но в этом можно было винить многое, и мне бы поверили.

Я свернулась на полу душевой кабины, долго рыдая и гадая, были ли образы, подсунутые Синсар Дабх, правдой. Я совершила все эти ужасные вещи? Убила стольких, с такой леденящей жестокостью и варварством? Я лежала на полу, переживая каждую деталь, показанную мне Книгой. Признавая ее целиком и полностью. Смерть Джо была правдой. Что говорит о том, что и все остальное, скорее всего, тоже. Я сотворила непростительные вещи, которые никогда не смогу исправить. Мое решение взять заклинание из Синсар Дабх, чтобы спасти жизнь Дэни, стоило стольких жизней, и я ни за что не сумею сравнять этот баланс. Не просто стоило жизней, давайте будем абсолютно точными — мои руки, мое тело убило их.

Я погрязла в стыде и горе.

Я дрожала, плакала и кричала.

Затем я заставила себя остановиться, собрала безжалостное убийство Джо и другие непростительные преступления, совершенные мной, засунула их в коробку и закрыла крышку.

Мне ненавистно было использовать одну из тактик Синсар Дабх, но это работало, а ненависть к себе за свои грехи может подождать. Как и любой акт искупления, который рано или поздно я совершу. Не то чтобы хоть какое-то искупление имело значение для тех, кого я убила.

Убирание их прочь не избавило от боли. Я несла ее в себе. Всегда буду нести. Но поскольку мне передали силу королевы, мое душевное равновесие слишком критично для всеобщего выживания, я не могла развалиться на части. Это просто не вариант.

Пока я лежала на полу, до меня дошло, что рецепт коктейля горя состоит из двух частей дани уважения к любимому человеку и четырех частей жалости к себе, потому что ты его потерял. Или, в случае с Джо и остальными, четырех частей ненависти к себе.

В любом случае, горе являлось потаканием себе, а этого я себе позволить не могла. Если мы выживем, у меня будет уйма времени ненавидеть себя, как мне вздумается.

На данный момент я была единственной, кто может воспользоваться Песнью Созидания. И это значило, что я могла быть лишь стопроцентно сосредоточенной на нашей ситуации, и не меньше. Я была солдатом на линии фронта, а солдатам не представляется роскошь разбираться со своими проблемами, пока война не закончится, и все не окажутся в безопасности.

Я начала отворачиваться от зеркала, но потом прищурилась и посмотрела обратно. Что-то во мне изменилось. Что именно? Я высушила волосы, как обычно опрокинув голову вперед, глаза были зелеными, никакого черного. Мои зубы были почти ослепительно белыми после того, как я почистила их чуть ли не сотню раз, стараясь не думать о том, что застряло между ними.

Нахмурившись, я нашарила сзади себя выключатель и включила свет.

— Гребаный ад, я выгляжу как Кхалиси! — взорвалась я, отскакивая от зеркала. Я принимала душ и сушила волосы в темноте, будучи не в настроении отчетливо видеть себя. Пятна кровавой краски исчезли, а мои волосы стали светлее, чем когда-либо, почти белыми. Я опустила подбородок и всмотрелась в пробор — ага, до самых корней. Я собрала волосы в кулак, оценивая длину и пытаясь припомнить, какими они были несколько дней назад. Определенно казалось, что они выросли на несколько дюймов.

Волосы Королевы Видимых спускались до ее талии густым платиновым водопадом.

Волосы Кристиана из насыщенно-каштановых превратились в чернильно-черные.

Я превращаюсь в Видимую? Истинная Магия на самом деле превращает меня в Фейри? Мать честная. Сначала ши-видящая с кровью Короля Невидимых в моих венах, потом Синсар Дабх, теперь настоящая королева Фейри. Начинает казаться, что карты «просто Мак» не существовало в моей колоде.

Я прищурилась. Возможно, мое изменение будет частичным, как у Кристиана. Он сумел воспротивиться трансформации и даже повернуть ее назад до какой-то степени. Но опять-таки, я не могла себе позволить сопротивляться этой трансформации. Мне нужна вся ее сущность. Любой ценой.

Мгновение спустя я зарычала на свое отражение с платиновыми волосами.

— Что ж, поторопись, маленький ковбой, — произнесла я лучшей пародией на голос Джона Уэйна[51].

Как я выглядела, и даже то, кем я могла в итоге стать из-за дара, переданного мне Эобил — и это был дар, потому что он мог спасти наш мир — не имело никакого значения.

Важно одно — что я сделаю с этим.

Мои враги недооценивают меня.

Обремененные эмоциями, их дефектные мозги неспособны оценить изменившиеся варианты, особенно тот новый, который выдвинула МакКайла, покинув меня.

ПОКИДАТЬ МЕНЯ НИКОГДА НЕ РАЗРЕШАЛОСЬ! ОНА МОЯ ЛОШАДКА ДЛЯ ЛОМАНИЯ И ВСЕГДА ЕЮ ОСТАНЕТСЯ!

Защитное поле, воздвигнутое камнями, было создано, чтобы удерживать мою сущность дважды: во-первых, обложками заколдованного тома, во-вторых, защитным полем. Или во-первых, телом, во-вторых, полем. Без предыдущего барьера я пересиливаю способность тюрьмы удерживать меня.

Хотя требуется какое-то время, чтобы подобрать метод, и это рискованно — на мгновение я едва не рассыпалась ураганом черной пыли в форме куба — моя воля соответствует задаче.

Маленьким темным облачком я парю над закутанной в кокон принцессой Невидимых.

Как заботливо с их стороны оставить мне тело. В такой форме я бы быстро потеряла целостность.

И вновь вселенная содействует моему господству, сговариваясь со мной ради достижения моих желаний. Она признает превосходство моей сущности.

Руны, помещенные мною на темную кожу Фейри, отваливаются по моей команде, и принцесса шевелится. Когда она переворачивается и слегка приоткрывает рот, я нацеливаюсь в это отверстие и погружаюсь внутрь.

Она коченеет, кричит, сопротивляясь. Но она ничтожна, а я всеобъемлюща. Я быстро завладеваю ей, насыщая каждый атом.

В тот самый момент, когда я подключаюсь в ее нервной системе, я понимаю, что в отличие от МакКайлы, которую я буду пытать вечность, эта Невидимая не в состоянии долго выносить меня. Мой вчерашний отказ поменяться телами был мудрым решением.

Единственная причина, по которой МакКайла сумела УЙТИ ОТ МЕНЯ И БРОСИТЬ МЕНЯ — потому что у нее было защитное поле, которое помогло нам разделиться.

Но камни здесь, в Белом Особняке, где время течет иначе. А она там, снаружи, где скоро буду и я.

По земному времени любому потребуется месяц или больше, чтобы забрать их.

Для воплощения моего нового плана нужно совсем немного времени. Большая его часть уйдет на то, чтобы выбраться из этого места.

Мой новый сосуд неуклюже дергается, когда я приказываю ему поспешить к двери. Слабое, ничтожное создание. Но оно продержится достаточно долго.

Я спешу к выходу по черным мраморным полам, поворачиваю налево, затем направо, отыскивая кроваво-красные и проклиная вечно изменяющийся Белый Особняк, созданный ублюдком-королем для его возлюбленной. Каждый неверный поворот равняется нескольким дням по земному времени. Пройдет месяц или даже больше, пока я выберусь из этого лабиринта.

МакКайла сумеет почувствовать меня, как только я покину Зеркала, но она будет считать меня привязанной к телу, давая мне преимущество.

Я верну то, что принадлежит мне.

А потом я уничтожу этот гребаный мир.

Время для тебя не имеет такого значения, как для некоторых из нас.

Я не могла выкинуть из головы слова Танцора. Когда он бросил их в меня, они казались такими безобидными.

Но теперь нет. Неудивительно, что он ненавидел, когда я исчезала.

Каоимх сказала мне его диагноз, но отказалась от дальнейших обсуждений. Сказала, что мне нужно спросить у него. Уходя, она обернулась на меня с жалостью и тихо сказала: «Я правда думала, что ты знаешь. Иначе не питала бы к тебе такого отвращения».

Гипертрофическая кардиомиопатия.

Я знала, что это такое — болезнь, убивавшая молодых спортсменов на баскетбольной площадке или футбольном поле, без предупреждения подкашивавшая их в расцвете сил.

Симптомы: усталость, затрудненное дыхание, неспособность тренироваться, обмороки, ощущение учащенного сердцебиения, шумы в сердце. Иногда с этим можно жить, иногда это очень тяжело. Я уверена, все те случаи, когда он исчезал на несколько дней, он переживал тяжелые периоды и удалялся, чтобы я не узнала.

Причина: обычно генная мутация. Аномальное расположение клеток сердечной мышцы, называемое расстройством мышечного волокна. Много лет назад, когда моим единственным занятием был телевизор, я смотрела передачу об этом. Степень тяжести заболевания широко варьировалась. У большинства людей встречалась та форма болезни, когда перегородка между двумя нижними сердечными камерами увеличивалась и препятствовала потоку крови из сердца. Обычно это передавалось по наследству. В конце концов, утолщенная сердечная мышца могла стать слишком жесткой, чтобы эффективно качать кровь, и в итоге сердце отказывало. Внезапные остановки сердца были редкостью, но когда это случалось — это происходило с молодыми людьми до тридцати лет. С молодыми атлетичными людьми вроде Танцора.

Лечение временно облегчало состояние, смягчая симптомы, и носило превентивный характер: предотвращая внезапную остановку сердца.

Танцор никогда не говорил мне ни слова.

Мы носились по улицам на головокружительных, опасных скоростях, устанавливали бомбы и убегали. Он позволял мне таскать себя в режиме стоп-кадра, ударять его обо все на своем пути, награждая его синяками и причиняя боль. И все время хохотал.

Теперь я понимаю, почему он любил в редкие ясные дни нежиться на солнце как кот, впитывая солнечный свет: неподвижность была его другом. Умение полностью расслабляться, наверное, сохраняло ему жизнь до сих пор.

Теперь я понимала, почему Каоимх при каждой встрече пронзала меня взглядом.

Я могла убить его.

Когда-нибудь ты убьешь мальчишку, сказал мне Риодан пять с половиной лет назад по Зеркальному времени.

Гори в чистилище, чувак, выпалила я в ответ. Бэтмен никогда не умирает. И Танцор тоже.

Но у Бэтмена не было больного сердца.

А у Танцора было.

В пять часов этим вечером команда — те из нас, кто собирался спасти наш мир — начала собираться в «Книгах и сувенирах Бэрронса». Я сдвинула королевские честерфильды, чтобы они образовывали две стороны квадрата перед камином, и заполнила две другие стороны креслами. Неподалеку на стойке, которая как раз для таких целей раскладывалась в столик, стоял свежий кофе и ассортимент вчерашних пончиков.

Время возвращаться к работе. Я достала музыкальную шкатулку из-под половиц в моей спальне наверху, схватила браслет и бинокль — три предмета, которые я по непонятным причинам прикарманила во время смутного пребывания в Белом Особняке — и принесла их вниз, засунув в рюкзак.

Я понятия не имела, была ли польза от всех трех предметов или окажется ли нужным хотя бы один из них. Но я не могла отделаться от интуитивного ощущения, что музыкальная шкатулка каким-то образом важна для наших целей. Нам нужна песня, шкатулка играет песню, и она была в Белом Особняке. В этом что-то есть, я была уверена.

Существовало восемь реликвий Фейри — предметов, необычайно важных для древней расы, крупнейших и сильнейших ОС из всех ОС.

Четыре реликвии Видимых представляли собой уже существовавшие предметы, согласно легенде, и их получил в дар или заполучил иным способом Двор Светлых. Это Копье Судьбы, Меч Света, Котел Забвения и загадочный Камень — чем бы он ни был — не путать с четырьмя камнями, которые создал Король Невидимых, чтобы заточить Синсар Дабх.

Четыре реликвии Невидимых: Амулет — настоящий, который Бэрронс куда-то припрятал, а не те три амулета, которые я раньше носила на шее и которые он добавил к своему тайнику на хранение; Зеркала; Синсар Дабх; и таинственная Коробка.

В отличие от Светлых Реликвий Темные не существовали с самого начала. Амулет, Зеркала и Книга были созданы Королем Невидимых, который пытался обратить свою возлюбленную в Фейри. Логика указывала на то, что четвертая Реликвия так же была создана королем. Он отдал возлюбленной Амулет и часть Зеркал, которую он сумел удержать вне контроля Королевы Видимых, но по очевидным причинам он не дал ей Книгу. Он также дал ей музыкальную шкатулку, потенциальный объект силы. На мой взгляд, абсолютно правдоподобно, что она может оказаться недостающей четвертой Реликвией.

Два других предмета, бинокль и браслет, несомненно, являлись объектами силы, но я понятия не имела, что они собой представляли и для чего были нужны.

Но подозревала, что Круус знает.

Риодан приехал первым и припарковал свой крутой военный Хаммер матово-черного цвета перед входом.

Считанные минуты спустя Джада прикатила на не менее крутом мотоцикле, припарковалась рядом и вошла в магазин, длинноногая и агрессивная, с головы до пят одетая в черную кожу, ее длинные волнистые рыжие волосы покорно распрямились и были собраны в безупречный конский хвост.

Мгновенно стало заметно, что между этими двумя повисло серьезное напряжение, и я вздохнула. Я ожидала напряженности между Круусом и Кристианом, между Круусом и всеми остальными. Но за исключением Крууса мы были слаженной командой. Мы должны ладить.

Раньше Джада больше напоминала Дэни. Теперь она снова выглядела и вела себя как Джада. Хоть это меня и расстроило, я не совсем удивилась. Айсберг не тает за раз, и я подозревала, что случись это — с разумным существом — это вызвало бы стремительное превращение в лужу ужаса. Джада была айсбергом. Она подтаяла по краям. Естественно, она будет немного колебаться, прежде чем позволит большой части своей ледяной отчужденности растаять. Подтаявшие края — уже хорошо. Я могу с этим жить. Впрочем, я собиралась потом выяснить, что такого ей сказал Риодан, чтобы заставить ее вновь застыть, и устроить ему за это выговор.

Когда Джада опустилась в кресло (неудивительно, диван — это все равно что страна, которую делишь с остальными, а кресла — острова), я выгнула бровь и сказала:

— Серьезно, мотоцикл? Когда ты умеешь передвигаться в режиме стоп-кадра?

— Это Дукатти, — холодно поправила она. — Десять-девять-восемь S. Способен развивать скорость до…

— Двухсот семидесяти одной мили в час, — закончила я с улыбкой. Я люблю машины. И быстрые мотоциклы тоже. Когда-то я жаждала купить Додж Томагавк, хоть его и никогда не воспринимали всерьез как мотоцикл.

Она не улыбнулась в ответ.

— Нелогично ходить, в режиме стоп-кадра или нет, когда можно ездить, таким образом, экономия протеиновых батончиков. Не знаю, почему я раньше этого не делала.

Ой-ей. Слова «нелогично» и «таким образом» вернулись — верный признак, что Дэни дистанцируется от эмоций. Но почему? И я знала, почему она раньше никогда не ездила на байке. Она любила свой город и предпочитала передвигаться на своих двоих, а не ездить на машине. Дэни, которую я знала, любила чувствовать вещи.

Риодан сел на краю одного из диванов, лицом к входной двери. Ага. В этом весь Риодан. Наблюдать за выходом, иметь возможность легко напасть или сбежать.

Я налила себе чашечку кофе и села посередине дивана лицом к камину, рядом с Бэрронсом, который сидел справа от меня, тоже лицом к двери.

Следующим пришел Кристиан, посмотрел на меня и взорвался:

— Гребаный ад, что с тобой случилось, Мак?

— Никто тебе не сказал? — удивленно спросила я. И торопливо добавила: — Извини за кокон. Это была не я.

— Я знаю, что это была не ты, но девушка, я никогда больше не полезу вытаскивать щепку из твоего глаза. Ты скорее ослепнешь, чем я тебе помогу.

Мои брови нахмурились, но я не стала спрашивать. Я слишком была занята благодарностью, что у Книги не было копья, когда я нашла Кристиана.

Он продолжил:

— Я весь день был занят в аббатстве. Только час назад получил сообщение о встрече. Не мог просеяться. Бэрронс охраняет это место как Фейрийский Форт Нокс.

Хоть я и не видела его крыльев (если, конечно, не прикладывала усилий, он использовал мощные чары), судя по тому, как он двигал плечами, я могла сказать, что его величественные крылья сердито шевелились. Он предпочел встать возле камина, и я знала, почему.

— Ты все еще не выяснил, как создать чары, временно убирающие крылья, чтобы нормально сидеть, да?

Он нахмурился, глядя на меня.

— Чертов Круус ни черта мне не говорит. Больше не у кого спросить. Но ты, девушка, что за информацию я с тебя считываю? И что с волосами?

— Она превращается в Королеву Видимых, — сказала Джада.

Долгое мгновение Кристиан просто таращился на меня, нахмурив темные брови, затем его плечи задрожали, он запрокинул голову и расхохотался.

— Ну, черт подери, — сказал он, наконец отсмеявшись. — Добро пожаловать в клуб. Возможно, вместе мы разберемся с этими крыльями.

Я ответила с немалым сожалением:

— Не думаю, что у меня будут крылья. Никогда не видела их у королевы. Кто-нибудь знает, есть у нее крылья?

Все пожали плечами или покачали головой.

— А разве Круус не должен быть здесь? — сказал Кристиан.

Джада откинулась на спинку кресла, уложила ботинки на кофейный столик и холодно произнесла:

— Круус.

Принц Невидимых появился в нескольких футах от нее и выглядел весьма грозно. И все еще немного страдающим из-за потери крыльев. Он вновь маскировался чарами под В'Лэйна и двигался немного скованно. Он развернулся, мгновенно насторожившись, затем остановился и пробормотал:

— Я раньше никогда не бывал внутри книжного магазина, — его взгляд блуждал повсюду.

— Уверяю тебя, ты не найдешь ничего интересного, иначе я бы тебя не пустил, — сухо ответил Бэрронс. — Я переместил все, что могло тебя заинтересовать, еще до твоего прихода.

— Почему вы меня призвали? — потребовал Круус.

— Как вы его призвали? — тупо переспросила я.

Джада постучала по браслету.

— Теперь, когда он закрылся, Круус привязан к нему, как и носитель к Круусу. Насколько мне удалось выяснить, браслет замкнулся, когда Книга открыла двери своей темницы под аббатством.

Я нахмурилась.

— Так это правда. Если бы я надела его, когда ты притворялся В'Лэйном, ты бы смог призвать меня в любое время.

— Почему я здесь? — настойчиво повторил Круус и наградил меня ледяным взглядом. — Потому что ты образумилась и поняла, что я должен быть носителем Истинной Магии?

— Ты здесь, — ровно ответила я, — потому что если мы не найдем Песнь Созидания и быстро, ты и вся твоя раса прекратите существование. Я больше не буду тебе об этом напоминать. Не будет больше распрей или враждебности, если ты хочешь выжить. Когда мы спасем мир, можешь сколько угодно воевать со мной за то, кто должен владеть силой королевы.

— Обещаешь? — шелковым голосом произнес он.

Замечательно. Существовал ли какой-то хитрый закон Фейри, позволявший ему официально сразиться со мной за власть, если он захочет? Я фыркнула. Если так, разберусь с этим позже.

Танцор прибыл последним, хлопнув дверью, взгляд его возбужденно плясал.

— Привет, Мега! Привет, Мак! — сказал он с энтузиазмом. — Привет, ребята, — добавил он, кивнув группе. — Проклятье, — протянул он, медленно поворачиваясь по кругу. — Да в этой комнате просто чертова ядерная куча энергии!

Определенно так и было. Я лишь надеялась, что этого будет достаточно.

Я перебросила ногу через Дукатти, посмотрела на Танцора, чтобы жестом подтолкнуть его сесть сзади, но потом соскочила с мотоцикла и прорычала:

— Я передумала. Пошли пешком.

Если я разобью байк, для меня это не проблема. Но очень даже проблема для него. Кроме того, он уже взбудоражен новостями о Мак, песне и музыкальной шкатулке. Я не хотела, чтобы он еще сильнее волновался.

Не убивай парня прежде, чем он умрет, Джада, сказал Риодан своим серебристым взглядом мгновения ранее. Однажды ты себя за это возненавидишь. Иди поговори с ним.

Он был прав. Но мне точно не помешало бы чуть больше времени, чтобы смириться с дефектной биологией Танцора до того, как вновь иметь дело с приятной реальностью живого, смеющегося Танцора, готового сорваться на наше очередное беспечное приключение — чему никогда не бывать, потому что его сердце не разорвется под моим присмотром. За это я бы действительно возненавидела себя, и не в один день. Навечно.

— Да ладно, — запротестовал он. — Я раньше никогда не ездил на Дукатти. Покажи мне, на что он способен.

Меня охватило внезапное яростное желание защитить его. Или запереть его где-нибудь и никогда не позволять ему даже запыхаться.

— Серьезно, я хочу пойти пешком, — я размашисто зашагала по улице, зная, что он последует.

Он не пошел за мной. Но я еще полтора квартала этого не замечала, пока не повернулась осмотреть улицы и мельком глянуть на него, чтобы убедиться, нет ли в выражении его лица напряжения, словно я иду слишком быстро.

Я была одна, и это служило подтверждением того, насколько я не в себе. С моими органами чувств я должна была понять, что не слышу его.

Я развернулась, вглядываясь в ночь. Вон он, дальше по улице, все еще стоял перед «Книгами и сувенирами Бэрронса», скрестив руки на груди и прислонившись к фонарю. Я почувствовала, как в груди делается тесно, и задержала дыхание. Я всегда считала его привлекательным, но теперь, в янтарном свете газовой лампы, оттенявшим его темные волосы золотым поцелуем, его глаза цвета волн тропического моря. И это вызвало у меня противоестественную злость на Танцора.

— Какого хрена ты творишь? — сорвалась я.

— Жду, пока ты вернешься объяснишь мне, что, черт подери, с тобой не так, — сорвался он в ответ.

На моем языке вертелась дюжина саркастичных ответов, но наружу вышел лишь тихий страдальческий вздох. Вот стоит он, 193 сантиметра крепкого здорового мужчины, но сердце внутри его спортивного тела не обладает той же мощью. Что за вселенская сила выкинула такой дебильный фокус? И почему с ним? Почему не кто-нибудь гнусный лживый, скажем, Марджери, или кто-нибудь злобный как Ровена? Но нет, эта старая сука отлично жила до восьмидесяти с хвостиком! Я села на тротуар, скрестив ноги, и тут случилось немыслимое — слезы полились из моих глаз. Я опустила голову, чтобы он этого не заметил и подумал, что я просто упрямлюсь и остаюсь на месте, заставляя его прийти ко мне.

Несколько секунд спустя я подняла взгляд и увидела страннейшую вещь. Танцор спешил ко мне по улице, но странным было не это. Странным был Риодан. Он стоял снаружи книжного магазина, глядя на нас и сжимая руки в кулаки вдоль тела, и выглядел злее, чем я когда-либо видела. А я видела этого чувака на десять уровней выше злости, почти в смертоубийственной ярости.

Я знала, что он мог различить слабое поблескивание влаги на моих щеках. Орлиный Глаз увидел каплю влаги на ледяной скульптуре, которую я различить не смогла. Я посмотрела на него и пожала плечами, будто спрашивая: «Что? Ты хотел, чтобы я плакала и отпустила себя. Делаю именно то, что ты мне сказал? Ты хоть когда-нибудь бываешь доволен моими поступками?» А потом я показала ему средний палец. Дерьмо. Я засунула руку-предательницу в карман. Это была не я. Это та, кем я была в прошлом. Какого черта со мной происходит?

Но я знала ответ на этот вопрос. Сначала Шазам. Теперь Танцор. Вселенная затаила на меня злобу? Она не успокоится, пока не украдет у меня все, чем я дорожу?

— Я не тебе средний палец показывала, — сказала я Танцору, когда он приблизился.

Но когда Танцор обернулся посмотреть, кто меня выбесил, Риодан уже исчез.

Она стояла неподвижно, с неверием оглядываясь вокруг.

Это что, шутка?

Зара посмотрела на светящуюся вывеску «ГОЛОВА ОЛЕНЯ», болтавшуюся над ее головой на полосатом древке, затем обернулась на дверь позади себя, из которой она только что вышла.

Не в эту дверь она входила.

Абсолютно не в эту. Она прошла через дверной проем в солнечно-желтой части Белого Особняка, и едва миновав дверную коробку, ощутила сопротивление, и нечто отклонило ее в сторону, направляя иным путем.

К выходу через абсолютно иную дверь.

В дублинскую ночь.

Она нахмурилась, прищуриваясь.

Меньше всего она хотела очутиться на Земле.

Она не собиралась умирать в этом мире. Она покончила с этой планетой и любой другой, что когда-либо приютила на себе расу Фейри.

Она также не собиралась оставаться в Белом Особняке и доживать свои последние дни в клетке, построенной для нее королем. Покинув будуар, она направлялась в Сад Пылкой Музы, тот, что с серебряным фонтаном и великолепной террасой, тот, что уносил ее, если она забредала достаточно далеко и проходила через множество порталов, обратно в поток времени, в иной мир, далеко-далеко отсюда. Она обнаружила это место тысячелетия назад. В один из самых печальных своих дней, когда бродила и бродила, исполнившись безразличием, наугад выбирая тропы и, в конце концов, порталы.

Небольшая планета напоминала ей о доме, и она гадала, нарочно ли король поместил ее сюда, зная, что Зара ее найдет, давая ей возможность побега, потому что каждый год, столетие, тысячелетие, в которые она не воспользовалась этим шансом, он знал, что она на самом деле предпочитает его всему остальному.

Это так в его духе. Ему требовались бесконечные заверения, что она счастлива и желает находиться там, куда он ее поместил.

И сейчас она намеревалась отправиться в этот маленький мир и умереть там в одиночестве, когда и Земля, и она сама прекратят существование.

Но нет.

Она оказалась в грязном человеческом Дублине.

Закутавшись в плащ, она стремительно развернулась и вошла обратно в дверь паба.

И вошла лишь в паб.

— Это недопустимо! — прошипела она.

— Оук, недопустимо! — пронзительно вскрикнула Т'Мурра.

— Со мной нельзя шутить! Покажи мне дорогу обратно!

— Оук, дорогу обратно! — согласилась Т'Мурра.

Пылинки мерцали в луче лунного света, лившегося из сломанного окна, по спирали кружась в тихом неумолимом потоке.

Наблюдал ли за ней Король? Все еще ей манипулировал? Эта мысль приводила в ярость. Она ему не игрушка, не забава. Она женщина, которая должна быть свободной. Он задолжал ей это право.

Они попытались. Они потерпели неудачу. Время отпустить.

С чего бы ему отправлять ее в Дублин?

— Что ты от меня хочешь? — потребовала она.

— Оук, что ты хочешь? — эхом повторила Т'Мурра.

Поджав губы, Зара резко развернулась и пронеслась через дверной проем, пожелав, чтобы он мгновенно перенес ее на солнечные полы Белого Особняка.

Кусок туалетной бумаги прилип к ее шелковым домашним туфлям, и она ушибла палец на ноге о кусок сломанного бетона, незамеченный в темноте.

Все еще в Дублине.

— Эй, — позвал мужской голос. — Вы в порядке? Могу я вам чем-то помочь?

Она скованно повернулась к человеку, вторгнувшемуся в извечную Фейри-драму, в которую превратилась ее жизнь, и глаза ее бесконечно расширились. Мужчина спешил к ней, и когда он вышел на пространство, освещенное фонарями у паба, она осознала, что он очень привлекателен, красив той красотой, что время от времени заставляла Фейри похищать их. Молодой, сильный, с темными волосами, гибким телом танцора и прекрасными глазами.

— Я в норме, — натянуто сказала она.

— Мне так не кажется. Этот город может быть опасен, особенно ночью для одинокой женщины в таком наряде. Идем. Давайте найдем вам другую одежду. Ниже по улице находится магазин.

Зара запоздало осознала, что прозрачное платье, надетое под ее плащом, открывало все и не скрывало ничего, и тогда она мгновенно создала иллюзию более плотного платья, силой воли превратив его в мягкую плотную желтую ткань.

Ничего не произошло.

Молодой человек прищурился.

— Фейри? Или человек?

Она покрепче запахнула плащ на своем теле и просеяла его в другой, удаленный город.

Он стоял там же, не отводя взгляда от ее лица и ожидая ответа.

Она понятия не имела, какая судьба ждет королев, раньше срока передавших свою силу, и узнавала это по-плохому. Его вопрос был ценным. Она тоже не была уверена, кем является.

Она посмотрела на развалины мощеной улицы, заметила бутылку, наклонилась, взяла ее и разбила, затем закатала рукав и уколола себя осколком стекла. Появилась тонкая струйка крови.

Затем исчезла.

— Так вы Фейри, — сказал мужчина. — Если так, у вас есть силы убраться из этого места, не так ли?

Конечно, прямиком в ад, с помощью порталов короля, которыми он так легко манипулировал. Она освободилась от Зеркал и теперь могла просеиваться. Она немедленно перенеслась на остров Морар, чтобы скорректировать свои планы.

Ничего не произошло.

Она остановила свой выбор на крошечной, несущественной частичке магии и попыталась создать внезапный снегопад на своем месте.

Ни снежинки, ни порыва ветра.

Тогда она поняла. Передача силы забрала от нее все силы, даже те, что не являлись частью Истинной Магии. Несомненно, теперь ими владела О'Коннор. Теперь она знала, почему королевы дожидались, пока они почти полностью не испарялись в то загадочное туманное царство, куда отправлялись некоторые Фейри, и только тогда передавали бразды.

Они становились беспомощными. И все же оставались бессмертными. Адское существование.

Она улыбнулась с горечью, которая когда-то могла бы превратить весь город в ледник достаточной ширины и глубины, чтобы спровоцировать ледниковый период.

Планета умирала. Портал за ней закрылся.

Она оказалась в ловушке.

Опять.

Беспомощная.

Она не знала этот мир. Не имела ни малейшего понятия, как в нем выживать.

— Идем, — повторил мужчина, протягивая сильную руку. — Я тебе помогу.

Зара проигнорировала руку, но присоединилась к нему.

Я стояла на рассвете под проливным дождем в Килмэнхемском районе, к югу от реки Лиффи, к западу от центра города, и смотрела на неприметные высокие каменные стены, по всему периметру окружавшие Килмэнхем, бывшую тюрьму, превращенную в музей.

В тот день, когда я вырвалась из Зеркал и обнаружила себя дома, в Дублине, от меня не ускользнула ирония — после стольких лет блуждания черт знает где — что мои двери в свободу оказались в стене тюрьмы.

Я помнила ту ночь. Я на бегу приземлилась на землю, резко остановилась, повернулась и посмотрела на стену, фиксируя в памяти расположение портала.

Правило № 1 в «Справочнике по хождению в Зеркалах»: Запоминай обратную дорогу. Никогда не знаешь, когда возвращение будет предпочтительнее, чем тот мир, в котором ты оказался. Порой мне приходилось возвращаться на десять миров назад, чтобы обнаружить новое направление.

Как только я запомнила точное местонахождение, я отошла от стены. Приметив мусорный бак, я поспешила к нему и принялась копаться в хламе.

Правило № 2.9: (2.1 — для опасных примитивных миров, 2.2 — для враждебных зверей, 2.3 — для следов неведомых цивилизаций и т. д.) Если мир достаточно обустроен, чтобы иметь мусорные баки, в нем обычно есть и газеты. Найди и прочти ее. Чем быстрее я адаптируюсь к миру, тем более незаметно я смогу по нему передвигаться.

Той ночью я нашла скомканную бумажку — Дэни Дэйли.

Я тупо уставилась на листовку, затем развернулась и посмотрела на стену, издалека сумев узнать то, чего не различила вблизи — за стеной возвышалась тюрьма Килмэнхем.

Я медленно сделала круг вокруг своей оси, пытаясь осознать, что я дома. После стольких чертовых лет я наконец-то нашла Зеркало, которое привело меня обратно в Дублин.

Из всех времен именно сейчас.

— Гребаный ад! Твою мать! Пошли вы нахрен, тупые хреновы гребаные тупицы! — я подпрыгнула в воздух, двумя кулаками грозя далеким звездам.

Затем я рухнула на землю, сжимая свою скомканную листовку, какой-то частью мозга удивляясь, какой придурок выбросил мой безмерно интересный и информативный новостной вестник, и также гадая, почему здесь все еще было то же время, что и пять с половиной лет назад, и большей частью своего мозга пытаясь решить, какого черта мне теперь делать.

Я была измотана.

Я растянулась на земле и плакала. Рыдала, пока больше не могла дышать, а голова не начала раскалываться. Посвятив этому столько времени, чтобы сделать себя еще более несчастной, я начала хохотать. В конце концов, я сделалась холодной как лед.

Так каково это будет?

Посмотрим.

Я уже не была тем подростком, что пять с половиной лет назад. Я думала, что мое детство было сложным, но после стольких лет в Зеркалах детство начало казаться… детской игрой.

Я не зацикливалась на по-настоящему плохих вещах, случившихся в Зеркалах. Я выбрала помнить хорошие события, а остальные запихнула в глубокую темницу. Уже в четырнадцать в моем багаже было слишком много проблем, даже до того, как я прыгнула в Зал Всех Дорог, не хватало только накопить еще больше и позволять им мельтешить в голове. Мозг нужно держать чистым.

Как только я стала невидимой для своей матери, все быстро покатилось по наклонной. К четвертому месяцу седьмого года моей жизни, когда существование в клетке стало невыносимым, я научилась жесткому разделению, пропорционально распределяя части между мной и Другой, намного более жестокой и сдержанной, чем я.

Я всегда знала, кем была эта Другая — мной под гнетом невыносимого.

Когда ты настолько голоден, что едва можешь поднять голову, и ты не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь тебя вновь покормит, и ты начинаешь думать, что может стоит просто сдаться, прекратить бороться, тогда ты либо опускаешь руки и умираешь, либо находишь способ держаться за что-то кроме постоянной боли. Я нашла способ держаться.

Я проигрывала это в мозгу и научилась разделять это. Я не знаю, может, именно это случается на подсознательном уровне при диссоциативном расстройстве личности, но как только я начала сознательно это проделывать, остановиться стало сложно.

Быть Другой было проще. Быть Другой было безопаснее.

Особенно в конце.

Другая убила мою маму.

Я убила мою маму.

Я знаю, что оба этих утверждения идентичны.

Риодан считает, будто я не знала, но я всегда знала. Есть части моего мозга, куда даже он не в силах проникнуть.

И даже зная, что я должна была это сделать — что в противном случае я бы умерла — мне ничуть не легче с этим справляться. Я скучала по ней. Я ненавидела ее. Я любила ее. Я ненавидела себя. Я скучала по ней. Мамы, даже плохие — а она когда-то была хорошей — священны. Они — стержневой корень, от которого мы растем.

Ро, эта старая сука, выяснила, как довести меня до такого состояния, хоть я и не хотела. И как только я освободилась, я больше не хотела быть Другой.

За первые несколько недель свободы от клетки я узнала, что один из маминых «бойфрендов» в течение последнего года подсадил ее на иглу. Не вино так радикально изменило ее в конце. Это был героин. Наркотик сделал ее другой, той, которой она никогда бы не стала по доброй воле.

Этого ублюдка я тоже добавила в свой список убийств. Он скончался с иглой в руке, все равно флиртуя со смертью. Цени свою жизнь. Или умри.

Адаптация есть выживание. Когда Риодан сказал это мне, я знала, что он понимает. Я мгновенно ощутила родство с ним. Один взгляд в эти спокойные, ясные серебристые глаза — и я знала, что ему приходилось совершать такие вещи, которые никому не стоило делать. И он жил с этим.

Он нашел способ с этим жить.

В Зеркалах я тщательно отобрала лучшие черты себя и Другой и соединила их. По иронии, Зеркала для меня были во многом проще. Я, мое другое я и наше воображение создали Бесшабашные Радости Дэни и ее Шаз-тастического Приятеля Шазама! У нас даже была своя песня:

И так далее.

С той первой ночи возвращения на Землю я не раз приходила к этому месту у стены и просто стояла, глядя на серые камни.

Всякий раз я приходила сюда подумать. Иногда бросала туда вещи. Однажды швырнула большой помятый стальной бак для мусора. Перед броском я написала на нем краской из баллончика: Я ВИЖУ ТЕБЯ, ЙИ-ЙИ. КЛЯНУСЬ, Я ИДУ. И всякий раз в итоге я изо всех сил старалась не думать и в особенности не чувствовать.

Теперь же я опустилась на сырую траву, прислонилась к стене, вытащила телефон и принялась наигрывать песню, пребывая в редкостно мазохистском настроении.

Пока маленький Джекки Пейпер[58]путешествовал по лазурным морям на лодках с надутыми парусами, в поисках далеких пиратских кораблей на огромном хвосте Паффа, я думала обо всем том, что сделала за свою жизнь, сколько всего потеряла, я думала о Танцоре и о том, что потеряю и его в какой-то момент, и что я никак не могу это контролировать. И когда песня дошла до того момента, когда говорится, что драконы живут вечно, но маленькие мальчики — нет, я перекатилась на бок, свернулась клубочком и дала выход горю.

Я плакала и плакала, и произвела столько соплей, что можно подумать, что мы сделаны из соплей. Ну типа девяносто процентов соплей и процентов десять — кости, и кто знает, что за сила удерживает нас целыми в конце дня, что мешает нам расплавиться в лужу соплей?

Я знала, о чем эта песня. Я всегда ее ненавидела. Мама играла мне ее, когда я была ребенком, пела и танцевала по кухне, и я помню, как смотрела на нее и думала: Она РЕХНУЛАСЬ?

Какая ужасная песня! Почему кто-то вообще хочет ее слушать?

Я знала, что она о потере магии. Чуда и невинности. Потере веры в сказку, потому что мы ломаемся под весом ответственности и ошибочных ожиданий от мира. Я знала, как хорошо чувствовала себя, будучи ребенком. Я знаю, как плохо чувствовала себя моя мама, будучи взрослой. Я видела, что взросление делает с человеком, и не хотела ни капли из этого.

В тот день я поняла, что я умнее своей мамы. В день, когда она играла мне песню «Пафф, волшебный дракон». И от этого я не почувствовала себя счастливой, или значимой, или типа ух ты, круто, я реально умная.

Я почувствовала себя потерянной.

Если моя мама не умнее меня, а я завишу от нее, то кто о нас позаботится? Я практически решила, что это моя обязанность — заботиться о ней.

А потом я проснулась в клетке и поняла, что мы живем в мире, полном дерьма.

Мега-мозг. Я родилась с ним. Не знаю как. Не знаю почему. Возможно, Ро имеет к этому какое-то отношение, но если так, она играла с моей матерью еще до моего рождения. Зная Ро, она, возможно, создала меня в ходе какого-то эксперимента, смешивая людей с экзотическими Фейри, которых ловила, и кто знает, может быть, с частичкой Охотника, глазом тритона и лапкой жабы, оплодотворив мою маму в лабораторном сосуде.

Я понятия не имею, почему получилась такой, какой получилась.

Но чаще всего мне это нравится. Мне всегда это нравится.

За исключением таких дней, как сегодняшний. А их не было, не считая той ночи, когда я вернулась в Дублин, и еще другой ночи, когда мне было восемь. Кажется, три реально дерьмовых дня за двадцать лет — это не так уж плохо. О, еще ночь, когда Мак узнала, что я убила Алину. Четыре дня. Упс, день, когда Принцы Невидимых забрали мой меч. Ладно, пять дней. Все равно неплохо. Я наблюдаю за другими людьми. Некоторые плачут над рекламой открыток Холлмарк. Всякий раз, когда ее показывают.

Я потерла глаза кулаками, потом провела пальцами по крыльям носа, который теперь был полностью забит соплями.

Вот что ты получаешь от плача.

Головную боль. И я была так голодна, что могла сожрать лошадь с седлом и прочим.

И мои проклятые волосы снова вились. Это все гребаная влажность.

Я перевернулась, вытащила последний серебристый боб, и уже хотела было заглотить его, но потом подумала еще раз, почистила нос, попыталась вытереть с лица дождь, но он лишь продолжал меня мочить, и съела два протеиновых батончика. Боб был последним, что у меня осталось от Зеркал. Я не могла просто так с ним расстаться.

Я растянулась на спине, промокнув уже до нитки, закинула ноги на стену и сквозь дождь уставилась на камни. Я знала кое-что о потерях: медленная, постоянная эрозия рождает оползень. Превращает холм в бесформенную грязевую массу. Ты должен выяснить, как сохранить дорогие для тебя вещи.

— Шазам, — сказала я стене. — Я вернусь за тобой. Клянусь.

Я сказала те же слова, которые говорила всякий раз, приходя сюда.

И всякий раз я отбрасывала все эмоции прочь, в конце концов поднималась на ноги, расправляла плечи и направлялась прямиком к ломающему грузу ответственности и ошибочным ожиданиям от мира.

Но однажды я этого не сделаю.

После того, как все остальные покинули книжный магазин, а Бэрронс скрылся в своем кабинете, где я слышала его перемещения, я приглушила внутреннее освещение до мягкого янтарного света, разогрела себе чашечку горячего шоколада и свернулась на честерфильде перед камином. Вымотавшись до предела, я жаждала растянуться и проспать несколько дней, но еще не была готова к тому, чтобы этот успешный день закончился.

Надежно заперев свои недавние грехи в коробку, я выделила момент, чтобы сесть и пропитаться радостью, что это тот самый день, в который я победила Синсар Дабх.

Во мне больше не осталось другого сознания, плетущего интриги, планирующего, манипулирующего и обманывающего, запугивающего меня бесконечными перспективами ужасных вещей, которые она может заставить меня совершить. Я их совершила. Все кончено. И хоть я нанесла какой-то ущерб, я не К'Вракнула мир.

Я свободна.

Наконец-то одна в своем теле, я чувствовала разницу — и это было невероятно.

В детстве, когда я росла в Эшфорде, Джорджия, чужеродные, живые, подробные звуки и образы часто всплывали в моей голове без видимых причин.

Я напевала музыку, которую раньше никогда не слышала. Я страдала от ностальгии, вызванной мысленными образами потрясающих, роскошных комнат и экзотических земель, которых никогда не видела и даже не догадывалась об их существовании. У меня так часто бывали видения обнаженной прекрасной женщины, смотрящей на меня со страстью и похотью, что я даже начала сомневаться, не подавляю ли в себе лесбийские наклонности.

Но теперь все воспоминания Короля Невидимых ушли, и я чувствовала себя бесконечно светлее и чище. И не лесбиянкой.

Мне больше не приходилось подвергать сомнению каждую свою мысль и чувство.

По крайней мере, сейчас не приходилось.

Хоть часть меня и надеялась, что к Истинной Магии прилагались воспоминания и знания бывших королев, потому что так было бы намного проще разобраться, другая часть меня надеялась на обратное.

И все же, если внезапно в меня начнут просачиваться непрошеные чужеродные мысли, я хотя бы буду знать, откуда они взялись, и мне ни на минуту не казалось, что с ними будет так же тяжело справиться, как с Синсар Дабх.

Во время своего непродолжительного допроса у существа в мире с тремя лунами я поняла, насколько ценю, что Двор Светлых был для Видимых, а Двор Темных — для Невидимых. Воспоминания короля всегда несли в себе какую-то туманную непрозрачность, мужественную темноту. Они были примитивными грубоватыми, изображенными резкими оттенками льдисто-синего, бесцветного белого и чернильно-черного.

Сознание, с которым я столкнулась сегодня, было полной противоположностью: яркое как солнце, лучезарное, нежное, женственное, а цветы на просторном лугу были всех цветов радуги и еще бесчисленного множества оттенков. Там я чувствовала себя правильно. Хорошей. Частью того, что принимала сама Природа.

Я гадала о происхождении Фейри. Гадала, как Видимые могут быть столь безэмоциональными и ледяными, тогда как Магия, которую я чувствовала сегодня, была такой теплой и доброжелательной. Я гадала, всегда ли Истинная Раса была такой, как сейчас, или произошло нечто, изменившее их.

А потом я перестала гадать, потому что Бэрронс вошел в комнату, и мое тело ускорилось от интереса, желания, предвкушения, похоти.

Он прошел мимо меня, легко коснувшись моих волос, и направился к двери.

— Поспи. Тебе это нужно, — вот и все, что он сказал.

Я открыла рот, чтобы спросить, куда он уходит, потом вспомнила все те причины, по которым я никогда не задавала Бэрронсу этот вопрос, и вместо этого сказала:

— Иерихон.

Он мгновенно остановился, развернулся и уставился на меня в приглушенном свете.

— Мак.

— Ты должен уйти? — спросила я.

— Нет.

— Тогда почему уходишь?

Его темный взгляд был непостижим.

— Потому что мы так делаем. Ты и я. Оставляем друг друга в покое.

Чееее? Я замерла, осмысливая сказанное им. Я услышала это совершенно иначе, не так, как он сказал. Я услышала: Вы, мисс Лейн, всегда задавали курс, основные правила, определяли, как мы ведем себя друг с другом. Я строго придерживаюсь ваших гребаных правил.

Я открыла рот, чтобы задать вопрос «А что если я бы хотела это изменить?» Потом осознала заложенную в нем изначально трусливость. Он был гипотетическим, выпытывающим, ищущим заверений, переносящим вес любого решения или обязательства на него. Это все равно что отказ поставить себя по удар, отказ на самом деле сказать ему, чего я хотела от наших отношений.

— Я бы хотела это изменить, — сказала я, осторожно выбирая слова. — Думаю, было бы здорово, если бы мы больше времени проводили вместе.

Я содрогнулась, потому что фраза повисла в воздухе и прозвучала намного банальнее, обнажающе и открыто, чем в моей голове. Теперь он мог высмеять меня, бросить в мою сторону какой-то нравоучительный комментарий или же присоединиться ко мне на честерфильде, решив, что я хочу заняться сексом.

Он не сделал ничего из этого, просто наклонил свою темноволосую голову. В его древних обсидиановых глазах клубились тени.

— Что у тебя на уме? — мягко произнес он.

Мягко. В этом крылась опасность.

И намного больше.

Момент растянулся между нами, беременный возможностью, напоминанием о другом моменте, который случился целую вечность назад, когда я думала, что мы взяли верх, победили Синсар Дабх, заточив ее под аббатством. Я была опьянена победой, вдохновлена стопроцентной уверенностью, что мы сразились в нашей битве, и все кончено.

Моя жизнь должна была наконец-то вернуться в норму после долгих адских девяти месяцев. Я вновь видела для себя какое-то будущее.

Я пережила шторм и выжила. Я потеряла сестру, узнала, что меня удочерили, меня едва не убили, я научилась врать, жульничать, красть и убивать, подверглась групповому изнасилованию, превратилась в при-йю, меня еще несколько раз чуть не убили, я убила Бэрронса, едва не соблазнилась иллюзией Синсар Дабх, показавшей мне желанных родителей, убила Ровену, и все же выжила, чтобы навсегда нейтрализовать главного злодея всей этой истории.

В тот самый день я сказала Иерихону Бэрронсу «твоя задница принадлежит мне, приятель». Я заявила свои права, открыто, ясно, перед всеми, готовая с головой окунуться в каждый восхитительный, сексуальный, интимный, личный аспект отношений с ним.

Потом я узнала, что моя битва не окончена.

Впереди маячило кое-что похуже.

Я едва успела передохнуть перед вторым раундом.

Злодей, убивший стольких людей с такой беспощадностью, имел злобного близнеца. И он находился во мне. Слова не способны описать глубину ужаса и отчаяния, которые я испытывала.

Примерно полтора месяца назад по моему времени — три с половиной месяца назад для остального мира — я обнаружила, что во мне скрывается необъятный потенциал к убийствам, хаосу и разрушению, что моя битва, возможно, никогда не закончится, и это изменило меня.

Ни на секунду я не верила, что смогу просто уйти, не открывать ее и сбежать невредимой. Каким-то образом я понимала, что битва, через которую я только что прошла, покажется полной ерундой по сравнению с той, что ждала впереди.

В день, когда я узнала, что Синсар Дабх действительно находилась на дне моего озера, и я была — давайте будем, черт подери, честными в этом — одержима (и ей-Богу, я хотела полноценного обряда экзорцизма), я начала замыкаться в себе.

Я потеряла последнюю неделю мая и большую часть июня в Зеркалах. Последние дни июня и большую часть июля я один за другим возводила барьеры между Бэрронсом и мной.

Я упрощала и опредмечивала наши отношения в похоть и границы, и хоть и то, и другое необходимо для хороших отношений, для по-настоящему легендарных требуется нечто большее.

Что-то из этого у нас было — например, уважение и доверие, но нужны были еще и свободно высказываемые желания и прозрачность до такой степени, которая сделала бы обоих счастливыми. Это требовало работы, готовности честно и страстно бороться — за пределами постели, а не только в ней — а также преданности и честности. Это требовало просыпаться каждый день и говорить «я почитаю этого мужчину за святого, и так будет всегда. Он мое солнце, луна и звезды». Это требовало впустить в себя другого человека — то, что я перестала делать. Это требовало не бояться просить того, чего тебе хочется, подставлять себя под удар, рисковать всем ради любви.

Однажды мы почти достигли этого.

Пока я не сбежала.

Мои глаза расширились. Я всегда думала, что если кто-то из нас будет отдаляться в отношениях, то это будет он, а не я.

Но именно я убежала.

— Как первоклассный атлет, — согласился он, сверкая темными глазами. — Охренеть как быстро и не собираясь останавливаться, пока не пересечешь финишную черту.

У меня перехватило дыхание.

— Почему ты остался?

Для него было бы намного проще уйти. Многие мужчины так бы и сделали. Я всерьез покинула. Отстранилась, оставив для него лишь дурное настроение и секс, ничего более.

— Я понимал.

— Что ты понимал? — спросила я, потому что я-то, черт подери, не понимала. Почему я сбежала, зная, что вот-вот столкнусь с еще одной битвой, которая будет еще тяжелее? Умная женщина подпустила бы Бэрронса ближе, опиралась на него, подпитывала его исключительную силу и экстраординарную мощь. Но нет, я отгородилась от него. Полностью переосмыслила наши отношения, приуменьшив их. И он мне позволил. Ни разу не сказав ни слова. Просто держался в пределах, которые я была готова принять.

— Это никак не связано с интеллектом или отсутствием оного. Мы с тобой одинаковы, ты и я.

Я моргнула. Иерихон Бэрронс только что поместил нас в одну категорию.

— Альфы до мозга костей. Гордые. Независимые. Мы скрытные, злимся из-за наших сражений, особенно из-за внутренних. Мы не хотим, чтобы кто-то еще попал в гущу хаоса, в котором можем оказаться мы сами, и мы не хотим нечаянно причинить кому-то боль. Я бы полностью оставил тебя, если бы не разглядел это. По крайней мере, ты оставалась в моей постели. Время от времени.

Я взорвалась.

— Если ты когда-нибудь хоть подумаешь оставить меня, чтобы…

— Я больше не веду внутренних сражений, — на мгновение он умолк, а затем добавил: — И ты тоже. Даже из-за Джо и остальных. Да, я знаю, что тебе про них известно.

Я не потрудилась спросить, откуда он знал.

— Почему ты так решил? — я была чертовски уверена, что мне предстоит адская битва с самой собой.

— Потому что теперь ты понимаешь, что в нашей жизни есть вещи, которые мы совершаем и которым нет и никогда не будет прощения. Неважно, перед сколькими людьми ты извинишься. То, что ты сделала, необратимо, и ты не найдешь отпущения грехов.

— Вот уж спасибо, что так хорошо утешил, Бэрронс, — ответила я, задетая.

— С некоторыми вещами ты никогда не смиришься. Но как устрица, о которую трутся песчинки, ты не можешь уйти, и в итоге ты отполируешься в нечто ценное.

— Как может убийство Джо и остальных вообще стать чем-то ценным?

— Ценным становится не действие. А то, как ты чувствуешь себя из-за этого действия. Ты обнаруживаешь, что делаешь для другого человека что-то, чего раньше никогда бы не сделала. Ты платишь вперед. Это требует времени. Расслабься. Живи. Держи глаза открытыми. Смотри, что будет.

Расслабься. Живи. Держи глаза открытыми. Смотри, что будет. Я слабо улыбнулась. Это все, что каждый из нас мог сделать в отдельно взятый день.

Я встретилась с ним взглядом. Ты мое солнце…

Тише. Думаешь, я этого не знаю? Я разобрался с вами, мисс Лейн.

Я выгнула бровь. Ой-ой. Я была мисс Лейн. В этом весь Бэрронс: немногословный человек может сделаться прямо-таки болтливым от критицизма.

— Что? — в моем голосе звучали грубые нотки, но последние двадцать четыре часа были тяжелыми, и я устала.

В Белом Особняке был момент. Ты не двинулась с места. Я был бы не против, если бы ты сделала это.

Он открыл свои объятья.

Грубость испарилась как взрыв пузырьков. Когда я перелезла через диван, пробежала через весь книжный магазин и кинулась в его объятия, он подхватил меня и закружил, а я запрокинула голову и хохотала как героиня какого-то романтического фильма.

— Солнце, луна и звезды, — прорычал он мне на ухо.

Я ударила его по плечу.

— Тише. Думаешь, я этого не знаю?

Затем его рот накрыл мой, и мы оказались на полу, возвещая о начале ночи старым-добрым способом.

В алом и серебристом свете луны, просачивавшемся через передние окна моего книжного магазина, на жестком полу, который ощущался как облака, я занималась любовью с Иерихоном Бэрронсом. Не спеша, медленно, тягуче и нежно. Изливая через свои руки каждую каплю благоговения, которое я испытывала перед этим мужчиной, который понимал меня, как никто другой, видел насквозь мою потускневшую душу и любил каждую ее часть, терпеливо ждал, пока я делала глупости и находила из них выход, никогда не меняясь, никогда не переставая быть зверем, но в то же время был способен на невероятную преданность и великую нежность. Этот лев, к которому я пришла разодетой в яркие павлиньи перья, не откусил голову с моей худенькой разноцветной шейки, он лишь лизнул меня и ждал, пока я отращу клыки.

Теперь у меня не осталось ни ярких перьев, ни клыков. Я стала другой.

Стальным кулаком в бархатной перчатке.

Достаточно сильной, чтобы больше не бояться быть нежной. Достаточно могущественной, чтобы иметь возможность быть уязвимой. Имеющей достаточно шрамов, чтобы понимать и легко обходить самые глубокие чужие шрамы.

А потом сталь Бэрронса вошла в мою бархатную перчатку, и я больше не думала.

Когда я проснулся, Бэрронс уже ушел. Я потешила себя мыслью, что я его так основательно вымотала, что ему нужно было пойти поесть и восстановить силы. Я пыталась его вымотать. В итоге это я вырубилась на честерфильде. Неудивительно.

Прошлая ночь была потрясающей и стоила перенесенных ужасов, в результате которых я оказалась здесь, такая, как есть.

Я перекатилась на спину и одними губами поблагодарила потолок за свои недавние испытания. В ту ночь, когда мы победили материальную Синсар Дабх, я знала, что между мной и Бэрронсом существует серьезный дисбаланс могущества и силы духа, и это поедало меня изнутри. Теперь я больше не ощущала этого дисбаланса.

Скребление в парадную дверь выдернуло меня из моих мыслей. Вздохнув, я отбросила волосы с лица — срань Господня, они доставали почти до талии! — подняла голову и выглянула из-за спинки дивана.

Прищурившись, я попыталась осознать то, что увидела.

Маленькие фейри как разноцветные древесные лягушки налипли на каждый дюйм стекла в передней части магазина.

И таращились на меня.

Я таращилась в ответ.

Так мы провели несколько минут. Я понятия не имела, о чем думали они, но мои мысли представляли собой следующее: «Что это за блестящие пятнистые и полосатые создания, и почему они украшают мой магазин?» Этот вид Фейри мне раньше никогда не встречался, миниатюрный и изящный, похожий на убивающих-смехом-Фейри, но менее вычурные, попроще.

Я наконец поднялась, подошла к окну и коснулась рукой стекла, очерчивая силуэт маленькой изящной женской особи с песочного цвета пятнышками и рыжевато-коричневыми волосами.

Она задрожала и восторженно запищала.

Затем все они начали щебетать, галдеть и скрестись по влажному стеклу.

Сбитая с толку, я подошла к двери и осторожно ее отворила. Они остались висеть в воздухе, прилипнув к какому-то силовому полю, которое Бэрронс воздвиг вокруг магазина, чтобы предотвратить проникновение Фейри за исключением Крууса, когда тому разрешалось войти. Все они были худенькими, с фиолетовой кожей, у кого-то были пятнышки всех оттенков зеленого и болотные волосы, у других — серые и белые полоски и серебристые волосы. Были там и солнечно-желтые с лимонными локонами, темно-коричневые с короткими клочками волос цвета грязи, бледно-голубые с лазурными гривами, розовые с бледно-розовыми косичками. Вокруг кишела настоящая радуга из Фейри с огромным разнообразием окрасок и узоров на их коже.

Я махнула рукой, распугивая их, и они расступились в стороны, давая мне выйти. Как только я шагнула из алькова, тысячи Фейри размером с мою ладонь начали падать с небес вспышками ярких цветов. Я высунула голову из-за колонны и выглянула на улицу. Фейри, прилипшие к стенам каждого здания, падали, приземляясь на испещренную лужами улицу, где немедленно опускались на колени, склоняли головы и скрещивали руки на груди в безошибочно узнаваемом знаке…

Преклонения?

Внезапно их щебетание перестало быть неразборчивым.

— Наша королева! Наша королева! Разве она не мила? Ооох, она так прекрасна! — меж них вибрировали радостные трели.

— Кто вы такие? — спросила я у толпы крошечных существ. — То есть, какая каста и почему я вас до сих пор не видела?

Худая фейри с серыми пятнышками прошлепала вперед по грязи и низко поклонилась:

— О Грозная и Милосердная Королева, Спирсидхи давно находятся под запретом при дворе.

— Почему?

— Нас сочли неприемлемыми и изгнали, величественная подданная, — сказала она.

— Она говорит с нами! Она говорит с нами! — прокатилось по битком набитой и влажной от дождя улице. — Она может выслушать наше прошение?

— Предыдущая королева? — спросила я.

Она печально кивнула.

— Выгнала в мир Людей, устраивать дома на деревьях и в потоках воды, меж камней, в цветах и садах Людей. Мы ощутили восстание новой, другой королевы, и пришли к тебе с прошением, милосердная и мудрая Королева, в надежде, что ты выслушаешь нашу мольбу и пересмотришь нашу судьбу.

Все эти «королевские» штучки для меня были немного слишком, но я была не настолько глупа, чтобы принижать свой статус. Я выучила урок в тот день, когда сказала Охотнику, что не являюсь королем. Он сказал, что раз так, то я больше не могу летать. Пока я не разберусь со всем, я изо всех сил буду нести ответственность и сохранять уважение и помощь Фейри.

— Почему вас изгнали?

Фейри-мужчина с пятнышками цвета меди и загара подался вперед, опустился передо мной на колени прямо в грязь, приложил ладонь к груди и низко поклонился.

— О Великодушная Королева, в отличие от остальных представителей нашей расы, наши сердца не обратились в лед.

Ошеломленная, я наклонила голову. Он говорит, что они ощущают эмоции? Я как раз собиралась спросить, когда он продолжил:

— Как и наши чресла. Из зависти и злобы они изгнали нас, изумительная, всемогущая королева. Та, что больше не правит, постановила, что мы недостаточно Фейри, чтобы жить в их мире, как только мы начали производить на свет потомство.

Я ахнула.

— Вы можете иметь детей? — я думала, что для Фейри невозможно размножаться.

— Мало, но да, о Справедливая и Лучезарная Подданная. Это не происходило, пока мы не пришли в этот мир. Другие касты какое-то время терпеливо ждали, не случится ли этого и с ними. Когда этого не произошло, они обратили против нас ледяное сердце королевы. Она изгнала нас из нашего места обитания в Фейри.

Он указал на кого-то позади себя, и молодая, светло-пурпурная и зеленая Фейри с окрасом, идеальным для пряток в зарослях гортензий, подошла ближе, держа в руках крошечный сверток, баюкая его под блестящим листочком, чтобы защитить от влаги. Она убрала в сторону запотевший листок, чтобы показать мне голенького, прозрачного, новорожденного Фейри размером с ноготь.

— О! — воскликнула я, улыбаясь. Оно такое милое. И такое крошечное! — Она прекрасна.

Покраснев, фейри воскликнула:

— Я почтена вашей добротой, Великая Королева! Наши дети при рождении лишены цвета и медленно с возрастом обретают свои узоры, окрашиваясь цветами тех элементов Природы, которые они предпочитают. Некоторых влечет к водопадам, — она махнула рукой в сторону молодой фейри, отмеченной вертикальными волосками белого и бледно-серого. — Других — к камням или лесам или лугам с высокой травой или цветам. Какая-то часть Природы взывает к каждому из нас и окрашивает соответствующим образом, — она вновь покраснела. — Я живу среди можжевельника и вереска, Великая Королева. Если я буду благословлена, там же будет жить мой ребенок.

— Так почему вы хотите вернуться ко двору? Кажется, вам нравится этот мир.

Мужчина-фейри сказал:

— Моя Королева, но мы жаждем свободы приходить и уходить по собственному желанию, как и другие представители нашей расы. Мы хотим вернуть свое место в совете. Мы Фейри. Мы всегда ими были. Они не имели права нас изгонять. Мир Фейри — это и наш дом тоже, и мы хотели бы иметь право голоса в вопросах нашей расы.

И пока я смотрела на тысячи крошечных Фейри, собравшихся на мокрой улице, до меня наконец-то в полной мере дошло.

Я королева Фейри. Это не испытательный срок и не временное положение дел.

Они почувствовали мою силу и разыскали меня, выследили досюда. Без сомнений, другие Видимые тоже так поступят. И все они принесут с собой свои проблемы, жалобы и требования. Высшие касты (здесь вспомним Дри'лью) несомненно придут, вооружившись враждебностью, отторжением и убийством в своих замороженных сердцах. Я должна править их расой. Выслушивать и урегулировать споры, разобраться в их политике.

Это было слишком. Часть меня хотела влететь обратно в книжный магазин, захлопнуть дверь и отказаться от всего этого. Одно дело — когда тебе передают по наследству потенциальное спасение мира, и совершенно другое — на самом деле становиться королевой расы существ, о которых, как я понимала, мне ничего не известно. Расе существ, которых год назад я активно выслеживала и убивала. Я ничего так не хотела, как стереть расу Фейри с лица нашей планеты. В этом и крылся ответ? Спасти наш мир, найти им новый и передать свою силу другой, рожденной Фейри?

В данный момент, нравилось мне это или нет, я являлась их королевой, и пока я не выяснила, что с этим делать, надо вести себя соответствующе. Эти крошечные создания ждали от меня правосудия, решений, лидерства. Они могут рожать детей. Они могут чувствовать. Все мое представление о Фейри перевернулось с ног на уши.

Они являлись элементалами, связанными с Природой.

— Вы чувствуете повреждения в ткани этого мира?

Тысячи голов мгновенно кивнули.

— Вы как-нибудь можете помочь залечить эти повреждения?

Тысячи голов отрицательно покачались.

— Мы маленькие Фейри и делаем маленькие вещи, Прекрасная Королева, — сказала фейри вереска и можжевельника. — Удобряем почву, очищаем воду, заставляем цветы цвести ярче. Большие проблемы вроде болезни, пожирающей этот мир, за пределами наших возможностей.

— Я услышала ваше обращение и обдумаю его. Но мое первостепенное обязательство как вашей королевы — это обеспечение безопасности этой планеты.

Мужчина-фейри с загорело-медными пятнами вновь низко поклонился.

— Хорошо сказано, моя сияющая Королева. Мы удалимся в наши жилища и будем ждать подходящего момента.

Хлопнув ладошками по головам, они исчезли.

Нахмурившись, я поспешила в сухой и теплый книжный магазин. Я предположила, что они относятся к низшим кастам. Разве они могли просеиваться?

Мои глаза расширились. А я теперь могу просеиваться?

Однажды я устроила себе каникулы в Зеркалах, примерно три года назад.

Планета, которую я окрестила Дада — потому что там не было полного расцвета сюрреализма, а на мне сказывался нигилизм Шазама — была безумным радужным миром, вызывавшим у меня чувство, будто я живу в игре «Конфетная страна».

Все на этой планете было неправильного цвета, если сравнивать с Землей, но после нескольких месяцев на Даде я решила, что это шаблон Земли неправильный и скучный.

Это был маленький буйно заросший мир с влажными дождевыми лесами и розовыми океанами, дюнами и пляжами с мелким лазурным песком, и отвесными горело-оранжевыми горами. Я изучила этот мир от края до края, не найдя ни цивилизации, ни ее руин, и решила, что ее никогда здесь не существовало. Для меня и Шазама это был рай.

Все было съедобным.

Цветы на вкус были как кисло-сладкие мармеладные мишки и давали большой запас энергии. Древесная кора обладала разными шоколадными вкусами (я сдирала ее только с рухнувших деревьев). Вода была как розовый лимонад, а растения на вкус напоминали фрукты, даже сама листва. Грибы — хотя они по цвету и консистенции напоминали конфеты «Поцелуй» от Hershey — я не очень любила. Они были почти как земные. Тушеные, в панировке или безо всего, грибы для меня всегда были на вкус как грязь.

— Я люблю грибы, — запротестовал Танцор. — Ты когда-нибудь пробовала фаршированные шампиньоны?

Лежа рядом с ним на спине, я повернула голову и прищурилась.

— Теперь я считаю тебя крайне подозрительным и не думаю, что мы можем быть друзьями, Брейн.

Он широко улыбнулся.

— Продолжай, Пинки. Расскажи мне побольше о Даде.

Растения были такими огромными, с невероятно крупными, плотными, глянцевыми листьями, что мы с Шазамом могли сорвать их с сегментированных черенков и вместе плыть по розовым рекам, гоняясь за разноцветными летающими рыбами. Небо было светло-лавандовым, на закате делалось сиреневым, прежде чем обернуться темно-фиолетовыми сумерками. На Даде никогда не наступало ночи под этими семью ярко-фиолетовыми лунами, по очереди достигавшими зенита.

Я понятия не имела, сколько пробыла на этой планете. Я насчитала четыре месяца. Четыре блаженных мирных месяца, которые почти свели на нет ущерб предыдущих трех лет. Я пришла на Даду тяжело раненой. Ушла я оттуда готовой столкнуться с чем угодно, и черт подери, очень кстати, потому что следующий мир был враждебным и жестоким.

— Как ты вела счет времени? — спросил Танцор.

— Небрежно, — сказала я ему.

У меня не было часов, и дни в Зеркалах расстилались неисчислимым размытым пятном, хоть я и изо всех сил старалась вести подсчет. На каких-то планетах были короткие ночи, на других они, казалось, тянулись несколько суток, а на некоторых солнце вовсе не вставало. Эти были особенно плохими.

Хоть я и говорила людям, что провела там пять с половиной лет, это был очень грубый подсчет. И все же я была уверена, что сейчас нахожусь в промежутке между девятнадцатью и двадцатью одним годом.

— Так я могу оказаться намного младше, — сказал Танцор, усмехаясь. — Ты из тех, кто предпочитает помоложе.

Я тихо захихикала. Я предпочитаю помоложе. Ну конечно.

— Никоим образом это не имеет значения, — сказала я ему. Когда я с ним, возраст не существовал. Он был просто Танцором, а я просто была собой. Мы разлеглись на спинах на одном из столов лабораторий и держались за руки. Я заскочила за едой, но взглянула на его изможденное лицо и осталась, пытаясь рассказать что-нибудь, что поможет ему перезарядиться и вновь засиять.

Он приподнялся на локте.

— Расскажи мне побольше о Шазаме.

Я посмотрела в эти ясные глаза цвета морской волны, с длинными ресницами, глаза, которые я рада была видеть сияющими от смеха и восхищения, особенно когда они смотрели на меня. Что за ненормальный Бог даровал ему больное сердце? Я уже рассказывала, как мы встретились. Поэтому я рассказала, почему нам пришлось покинуть Даду.

— Он съел всю рыбу. Думаю, до полного вымирания. Остальные животные узнали и запаниковали, они гнались за нами до самого выходного портала, который я приметила вскоре после нашего прибытия. Он отсутствовал всего час, — я нахмурилась. — Я не уверена, как он съел всю рыбу так быстро. Думаю, у него есть иная форма, которую он никогда мне не показывал. Может, и не одна. Я многого не знаю о Шазаме. Вся эта фишка с прятками в воздухе, он никогда не учил меня этому, хоть я неустанно надоедала просьбами.

И научи он меня, это оказалось бы неоценимым. Некоторые миры блокировали мои способности ши-видящей. У Шаза была теория, что эти планеты густо пронизаны каким-то минералом, на который плохо реагировала моя кровь. В таких мирах я всегда плохо себя чувствовала и не могла передвигаться в режиме стоп-кадра. В этих мирах было тяжело выживать. Я понятия не имела, как обычные люди проживают свои дни.

— Шаз говорит, что есть вещи, которые ограниченным формам жизни вроде меня не дано знать, пока они не достигнут этой ступени эволюции. Знаешь, до того момента он правда хорошо придерживался диеты. Я ограничила его растительностью. Я не считала, что с его стороны было бы честно поедать других живых существ на Даде. Они были такими забавными, игривыми и любознательными. У них имелись сложные общества и сильные родственные связи. Я спросила его, каково было бы ему, если бы что-нибудь сожрало его. Он на несколько дней ушел в глубочайшую депрессию, бесконтрольно плача, а потом заявил мне с царственным гневом, что «ради моей Йи-йи я буду голодать, если она этого потребует», — добавила я сухо. — Она этого потребовала. Он не голодал. Жировых запасов на животе Шазама хватило бы на месяцы. Но я никогда ему об этом не говорила, — добавила я поспешно. — Он крайне чувствительно относится к своей внешности.

Танцор перекатился на живот, подпер голову кулаками, глаза его танцевали от веселья. Я с облегчением отметила, что он выглядел куда менее уставшим, чем когда я только пришла.

— Мега, я должен с ним встретиться! Почему ты не привела его с собой?

И вот так просто сияющий пузырь счастья, который я для нас надула, лопнул. Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Долгое мгновение спустя я сказала:

— Я умираю с голода. Не возражаешь, если я наберу твоих припасов?

Когда я открыла глаза, он оставался в прежней позе, наблюдая за мной ровным ясным взглядом.

— Почему он называл тебя Йи-йи?

Я не собиралась отвечать на этот вопрос, но я впервые так свободно говорила с кем-то о времени в Зеркалах. Я обнаружила, что мне невероятно сложно отказать Танцору в чем-либо, и мой рот произнес:

— Так он выражал свою любовь ко мне. Он часто говорил: Я вижу тебя, Йи-йи.

Танцор улыбнулся и поднялся на ноги.

— Чем хочешь перекусить? Я согрею нам какой-нибудь ланч.

— Мне нужно направляться в аббатство. Я и так потратила слишком много времени.

— Время от времени хорошо брать перерыв, Мега. Как твои каникулы на Даде. Спасибо, что рассказала. Я бы хотел услышать и о других мирах, например, куда ты попала в следующий раз. Я хочу послушать обо всех мирах, — он покачал головой с выражением частично восхищения, частично неприкрытой зависти. — Иисусе, я видел лишь один чертов мир. Ты видела, сколько там, сотни? Тысячи? Мега, когда все это закончится, давай уйдем из этого мира. Давай отправимся на поиски приключений! Мы можем заниматься чем угодно, отправиться куда угодно!

Я устроила набег на его маленькую кладовку сзади лаборатории, схватила пару дюжин протеиновых батончиков, засунула в рюкзак все, кроме одного, и направилась к двери.

— Конечно, — выдавила я сквозь ком в горле.

— Увидимся вечером, Пинки? — крикнул он мне вслед.

Мы привыкли подтрунивать над собой, называя друг друга Пинки и Брейн[61]в более простые времена, строя планы по захвату мира.

Он поцеловал меня прошлым вечером. Я осталась на ночь. Аббатство было в руинах, и ни одно из моих убежищ меня не привлекало. Оставаясь в этих местах, я была кем-то другим, кем-то, кем никогда больше не буду.

Я спала на диване вопреки его уговорам лечь в кровать и оставить ему диван.

Мои губы уже сложились в «Нет, я занята», я готова была бросить эту фразу через плечо. Внезапно в мозгу встала картинка: захожу завтра и нахожу его мертвым. И последнее, что он от меня услышал — «Нет».

Его сердце стало моей клеткой.

Диктующей мои действия. Заставляющей думать обо всем, что я говорила и делала. Зная, что все равно все закончится плохо, что бы я ни сказала или сделала. Как я должна была заботиться о ком-то, кого не сумею уберечь? По любой логике это было глупо. Саморазрушительно. Бессмысленно. Вело к эрозии. Прошлым вечером я сказала ему: Ты же понимаешь, что умрешь раньше меня, верно? Он рассмеялся и ответил: Вау, вот это было высокомерно, Мега. Я вообще не рассматриваю подобные риски. Никто не знает, сколько ему отведено. Перестань об этом думать. Я не думаю об этом. Живи моментом. Ты всегда так делала.

Раньше этого было достаточно. Я верила, что мои моменты вечны. Джеки Пейпер никогда не оставит Паффа.

— Конечно, Брейн, — я перешла в режим стоп-кадра.

Этим вечером мне достался кусочек рая.

В очаровательном таунхаусе с ярко-красной дверью, украшенном красочными клумбами влажных цветов под каждым окном, на северном берегу реки Лиффи, я обедала с моей сестрой Алиной и моими родителями.

Воссоединение семьи Лейн не могло быть более идеальным.

Когда я постучала в дверь, открыла мама, разрыдалась от счастья и крикнула через плечо:

— Джек, Джек, иди скорее! Наша малышка здесь!

Затем в дверном проеме появился мой папочка и сестра, и я очутилась в яростных медвежьих объятьях Джека Лейна, которые как всегда пахли перечной мятой и лосьоном после бритья. Затем Алина и мама тоже обняли нас, и мы стояли все вместе, обнявшись, плача и смеясь, и мое сердце едва не взорвалось, неспособное вместить столько радости.

Многочисленные ужасы прошлого года растаяли в этом объятии, и на несколько мгновений казалось, будто Лейны всего лишь отправились в Ирландию на семейный отдых. Моя сестра никогда не умирала, я никогда не убивала, и мир не должен был вот-вот рухнуть.

Нет. Но все равно ощущения были чертовски прекрасные.

Они сказали, что Алина нашла их несколько недель назад, и хоть поначалу они не верили и даже вели себя агрессивно, «заглянул милый мистер Риодан», забрал ее и сделал анализ крови, доказавший, что она бесспорно их дочь. (Я не сказала им, что он несомненно укусил ее, а не выкачал кровь шприцем, и переглянулась с Алиной, которая подмигнула, и мы тайком улыбнулись друг другу). Папа сказал, что они в итоге все равно поверили бы, что это она, даже без всяких тестов, потому что он-то знает своих девочек.

Мама приготовила жареную курицу (мистер Риодан прислал множество других продуктов — «мистер Риодан» хорошо знал, как обращаться с мамами), печенье и овощи, за которыми последовал лучший персиковый пирог в моей жизни.

Мы сидели за маленьким столиком в светлой кухне с высоким потолком, смеялись и говорили, наслаждаясь тем самым, что в этом мире уже казалось невозможным — быть семьей, которая проводит время за нормальной семейной болтовней. Мама заставила меня расплести волосы и сказала, что это слишком платиновый цвет, и какие бы я там витамины не принимала, мне лучше перестать, если я не хотела превратиться в кого-то из сказки, вроде Рапунцель. Я не сказала, что уже превращаюсь в нечто из сказки. Решила сохранить эту сногсшибательную новость на потом. Я заметила, что Алина больше не носила помолвочное кольцо, и не упустила мимолетной печали, мелькнувшей на ее лице, когда мама поддразнила ее красавцем, которого мистер Риодан несколько дней назад прислал занести продукты.

Я сделала мысленную заметку спросить у сестры, кто именно из Девятки это был. Меньше всего мне хотелось, чтобы Алина спала с кем-то из них, хотя, я мечтательно задумалась… вон тот с внешностью Джейсона Стетхэма был абсолютно горяч, ну и Алина не более нормальная, чем я. Ну ладно, немножко нормальнее, но ненамного. Папа сбросил вес, работая с Десятым Участком над различными проектами, и выглядел как никогда привлекательным и здоровым. Мама больше не состояла в Попечителях. Они нежданно-негаданно закрыли свои двери безо всяких объяснений. Вместо этого она переключила свои усилия на местный просветительский центр, который надзирал за многочисленными теплицами и управлял дюжиной местных ферм.

После ланча мы уселись в темно-синей гостиной, щеголявшей креслами с откидной спинкой, очаровательной люстрой, высокими окнами и белыми, обшитыми панелями стенами. Мы собрались возле тихо шипящего газового камина, и я посвятила их в причины своего столь долгого отсутствия (опуская МНОГОЕ). Когда я рассказала им, как я победила Синсар Дабх и оставила ее в будуаре, пойманной в ловушку, глаза моего папы засветились от гордости.

— Вот это моя девочка, — горячо сказал он. — Я знал, что ты не обречешь мир.

Я тихо просияла. Одобрение папы было подобно желанной целительной мази на рану многочисленных грехов, совершенных мной в процессе. Когда я сказала, что также являюсь королевой Фейри, и касты уже приходят ко мне с прошениями, больше всего меня удивила мама.

— Я не могу представить лучшего правителя для них, — сказала она. — Этот милый мистер Риодан рассказал нам немного из того, через что ты прошла за последний год. Думаю, теперь ты справишься с чем угодно.

Я моргнула. Вау. Рейни Лейн стала прямо-таки ручной. Но опять-таки, мне не стоило так удивляться — яблоко от яблони недалеко падает. Хотелось бы мне знать, что ей рассказал Риодан. Явно не про то, что меня изнасиловали, несколько раз чуть не убили, и что сама я тоже убивала. Я сделала мысленную пометку разведать это получше, если представится возможность. Мне сложно представить, чтобы он стал охотно обсуждать это со мной, но очевидно, что перед «нормальными» людьми он показывал себя совершенно иначе, чем передо мной.

Папа сказал:

— Значит, ты знаешь песню, способную спасти планету, и мы не покидаем этот мир? Боже правый, я только что сказал «покидаем этот мир», — он рассмеялся и потер ладони. — Должен признать, я нашел эти новости весьма интригующими. Я всегда испытывал жажду путешествий, но не имел времени ее утолить, — он сказал, что Риодан записал Лейнов в первую волну колонистов, упакованных и готовых уезжать по первому уведомлению.

Вздохнув, я покачала головой.

— Это значит, что я — та, кто предположительно может пропеть ее или умеет с ней обращаться, что бы это ни значило. Но нет, мы еще не выяснили, что это за песнь. Танцор прямо сейчас работает над этим, — я рассказала им о музыкальной шкатулке и содержащейся в ней странной песне, которую я слышала столь иначе, чем все остальные.

Алина ошеломила меня словами:

— Мак, я слышу музыку, стоя возле черных дыр. Ты тоже ее слышишь?

Я кивнула.

— Она ужасна, — сказала Алина. — Такое чувство, будто я разваливаюсь по швам или типа того. От нее меня тошнит почти так же сильно, как от Синсар Дабх.

— Я чувствую это точно так же! — мы с сестрой разделяли еще один необычный дар ши-видящих. — Ты тоже слышишь песни разных каст? — я сделала мысленную пометку дать Алине послушать музыкальную шкатулку, гадая, услышит ли она ее так же, как я.

Она кивнула.

— У каждой касты своя уникальная мелодия. Песни Видимых гармоничные, прекрасные, а музыка Невидимых неприятная и диссонирующая. Их песни кажутся… какими-то незавершенными, как будто чего-то не хватает, и с этим чем-то музыка была бы прекрасной.

— Именно! Вау, девочки О'Коннор реально наделены даром ши-видящих, не так ли? — и эти дары должны быть переданы по наследству. У Алины должны быть дети. Много детей, поскольку я сомневалась, что в будущем стану матерью. Хоть мы никогда это не обсуждали, я сомневалась, что для Бэрронса это вариант. Мы никогда не предохранялись, а он не походил на беспечного мужчину. Я не представляла его воспитывающим еще одного ребенка, как ни в чем не бывало.

— Насколько это странно, — спросила у меня Алина, — встать во главе той самой расы, которую мы рождены были убивать? — она нахмурилась. — Наверное, это значит, что я больше не должна убивать Фейри, да? Тяжело будет привыкать.

В прошлом, когда я только приехала в Ирландию, я часто представляла, как это могло бы быть — если бы моя сестра выжила — драться с ней спина к спине, две сильные ши-видящие, два Нуля, убивающие Фейри тысячами. Я знала, что этому никогда не бывать, ведь она мертва. И этому не бывать теперь, по совершенно иной причине. Моя жизнь не просто изменилась, она развернулась на 180 градусов.

— Надо привыкать, и да, возможно, будет лучше, если ты перестанешь их убивать, — сухо сказала я. Как сложно все стало. Сестра королевы, убивающая Фейри, определенно не понравится моей расе.

Когда мой телефон завибрировал, я вытащила его из кармана и посмотрела на экран.

Встречаемся в Честере. У нас проблема.

Это был Бэрронс.

— Мне пора, — произнесла я встревоженно. Я надеялась остаться подольше, возможно, даже на ночь. Нам с Алиной столько нужно было наверстать! Я хотела знать все, что случилось с ней перед тем, как она… ну, перед тем, как случилось то, что случилось. Я хотела бесконечно обнимать ее, говорить, как я люблю ее, смеяться с ней, сходить куда-нибудь вместе. Наслаждаться кусочком нормальности, пока можно.

Мы с ней договорились встретиться сегодня попозже в Темпл баре, где — даст Бог, была не была! — будем пить Корону с лаймом (и бесить каждого ирландца в баре, потому что кто бы предпочел эту мочу вместо темного, крепкого Гиннесса?) и говорить, пока у нас не закончатся темы (чего никогда не случалось и не случится), а потом пойдем домой, уснем в одной постели, а утром проснемся, и мама будет готовить завтрак, а папа будет читать у огня «Мировые новости Риодана».

Обменявшись с ними неоднократными объятиями и поцелуями, я выскользнула в дождь и открыла зонтик, посмотрела в небо и поблагодарила свои счастливые звезды за такие дни.

Затем произнесла жаркую молитву о том, чтобы в будущем таких дней было намного, намного больше.

Я оставила Бэрронса, Риодана и Крууса составлять Контракт при помощи моего папы, определив уступки, которые казались мне обязательными. Контракты — не самая сильная моя сторона. К счастью, в этом силен Риодан. И как только все будет закончено, Бэрронс напишет мне, и мы встретимся в книжном магазине, где Круус научит меня, как пользоваться силой королевы, и я восстановлю его крылья.

Моя сестра, та еще независимая женщина, ушла из дома вскоре после моего визита и направилась в Тринити колледж, чтобы посмотреть на музыкальную шкатулку, о которой я рассказывала. Я направлялась на встречу с ней, горя нетерпением узнать, слышала ли она ту же песню, что слышала я.

Джада осталась в Честере с Кристианом, чтобы помочь с его попытками воспользоваться теми же друидскими искусствами, которые он использовал при изъятии почвы из могилы моей сестры, чтобы убрать землю из-под черных дыр. Если ему это удастся — он беспокоился, что отделив землю, не сможет воспрепятствовать ее засасыванию прямиком в дыру — то он просеется в Шотландию и доставит сюда всех Келтаров, направив их к крупнейшим дырам, и они займутся работой.

И все же мы лишь выгадывали время. Согласно Джаде, теперь, когда эргосферы стали заметны, дыры оказывали более дестабилизирующий эффект на окружающую среду и росли еще быстрее.

Хоть я и сказала Круусу, что моя раса может уйти в другой мир и выжить, я чувствовала бесспорный (и весьма сбивающий с толку для ши-видящей) долг спасти Туата де Дананн от уничтожения. Я гадала, с чего бы им умирать вместе с Землей, но потом вспомнила, как королева говорила, что привязала расположение их силы к нашей планете.

В моей голове зажглась лампочка, и я резко остановилась посреди улицы, ошеломленная.

Если сила находилась в нашей планете, тогда логичным казалось, что я должна найти связь с этой планетой, чтобы заставить Истинную Магию работать. Может, это и есть недостающий ингредиент?

Я закрыла глаза, попыталась найти Истинную Магию и представила, как она пускает корни из моих ног в почву, расширяясь в стороны, расползаясь и углубляясь.

О Боже, я чувствовала мир! Я была его частью, и он был теплым и дышащим, бормочущим и шевелящимся. Живым!

И таким больным.

Слезы навернулись на мои глаза. Земля умирала. Королева всегда могла это чувствовать — ткань всего, океанов и пляжей, гор и пустынь, где все пребывало в гармонии, а где было разорвано и ранено.

Это было ошеломительно, слезы катились по моим щекам от чистой красоты и печали.

Ее прогноз был точным. Наше время почти истекло. Сферы были не просто дырами в ткани нашего мира. Они были раковыми клетками, изменяющими материю даже в тех местах, которых не касались, разъедающими, разрушающими саму канву реальности своей ужасной песнью.

Я была права. Дыры источали Песнь Разрушения, ту же адскую музыку, что я слышала в свое недолгое пребывание в Честере, ту же музыку, которая доносилась по вентиляционным шахтам от черной дыры глубоко внизу, вторгаясь в мой разум, пока я спала.

Меня пробрал озноб, и на мгновение я ощутила, как эта ужасная песнь касается меня, угрожая, как сказала Алина, разорвать меня по швам. Я отбросила ее, силой воли возвела между нами барьер. Моя новоприобретенная способность чувствовать этот мир была опасна. Я была связана со всем, даже с отравленными частями. Я должна была защитить себя.

Я представила аббатство, фонтан на лугу перед ним.

Открыв глаза, я очутилась именно там, и ветер доносил до моего лица водяную пыль от фонтана.

Это было просто. Я наконец-то поняла, почему Фейри могли влиять на климат и растительную жизнь. Они в разной степени были связаны с этой планетой, черпали силу из ее нутра, в зависимости от способностей своей касты.

Я могла просеиваться. Я могла просеиваться, вашу мать! Вот по этой способности я буду скучать, когда передам Истинную Магию Круусу.

Возле парадного входа возле Энио собралось около полудюжины ши-видящих, они болтали и наслаждались коротким отдыхом.

Когда я приблизилась, Энио подняла взгляд и умолкла на середине предложения. Ее брови собрались вместе, нахмурившись, взгляд метался от моих глаз к моим волосам, и вновь к моим глазам, а ее губы сложились в безмолвное «Какого хрена?»

Остальные ши-видящие приветствовали меня столь же шокированными лицами, их глаза стали зеркалом, сказавшим мне, что моя трансформация с каждым часом становится заметнее. Я быстро сказала:

— Королева Фейри передала ее магию мне, чтобы мы могли спасти этот мир. Очистите аббатство от рабочих. Думаю, я могу его восстановить.

Брови Энио кардинально сменили направление и подскочили на ее лбу.

— Ты нахрен шутишь что ли? С чего бы королеве Фейри…

Я перебила ее:

— Потому что она поняла, кем является, и больше не хотела править. Энио, это долгая история, и у нас нет на нее времени. Планета умирает быстрее, чем мы думали. Убери рабочих с руин. Мне нужна практика, а вам нужно вернуть аббатство.

Долгое мгновение она изучала меня, затем пожала плечами и принялась выкрикивать приказы.

Как только руины оказались свободны — я боялась возвести стену там, где стоял человек — я обратилась к колоссальной бурлящей силе под моими ногами. В этот раз я держала глаза открытыми. Круус никогда не закрывал глаза, когда пользовался магией Фейри. Я приняла в себя силу, происходящую из почвы, втягивая ее глубже, чем раньше, и ахнула.

Земля обладала чем-то вроде осознанности. Мать-земля в целом была живым существом с неким подобием обширного и необъятного сознания. Она знала, что когда-то здесь находилось — в любой момент времени. Я с такой же легкостью могла пожелать восстановить церковь, некогда стоявшую на этих землях, или же отправиться еще дальше назад и повелеть этой силе возродить древнее шианское капище.

Так вот почему сила Фейри была замурована в населенной планете. У миров долгая память. И для планеты время — совсем не то же самое, что и для человека.

Восстановите аббатство, попросила я могущественные сплетенные меж собой силы.

Наблюдая, как на моих глазах развалившаяся крепость обретает непрочную форму, я поразилась внезапной мысли: Насколько я теперь могущественна?

Могу ли я восстановить и Джо?

Полупрозрачный силуэт аббатства исчез.

Я смутно слышала испуганные крики ши-видящих и знала, что они тоже видели, как он начал формироваться, а потом исчез.

Я печально улыбнулась. Конечно, я не могла. Или, даже если бы могла, то была бы не лучше Синсар Дабх или самого Короля Невидимых. Я несомненно использовала бы силу на личные цели, скажем, просеиваясь на солнечный пляж, чтобы насладиться несколькими часами на солнышке. Но мне нужно было работать в ладу с Природой, а не против нее. Не мне обращать смерть вспять. На духовном уровне это имело смысл. И с уколом смущения я вспомнила, каким неправильным казалось, что я вернула Алину.

Я отбросила эту тревожную мысль и сосредоточила свои усилия на аббатстве.

И когда несколько минут спустя я просеялась под оглушительные крики радости, величественная крепость выглядела как никогда прекрасно.

Вскоре после этого я влетела в книжный магазин, Алина следовала за мной по пятам, обе мы держались за лица и бормотали себе под нос.

Мое первое просеивание в тандеме прошло неудачно.

Команда по переговорам насчет Контракта уже прибыла и дожидалась нас. Мой папа сидел на центральной подушке честерфильда, распластав руки по спинке дивана, Бэрронс и Риодан как всегда сидели по углам, а Круус легко прислонился к каминной полке.

Едва увидев меня, Бэрронс вскочил на ноги горой мышц и агрессии.

— Кто, черт подери, поставил тебе фингал? — прорычал он.

— Ты сам, — ответила я обманчиво сладким тоном, прижимая руку к ушибленной щеке. — И твои гребаные щиты. Такое чувство, будто в кирпичную стену врезалась.

К счастью, я быстро исцелялась. К несчастью, моей сестре не так повезло.

Уголки его рта дернулись, затем он сдался и просто сверкнул одной из тех редких полноценных улыбок, от которых у меня перехватывало дыхание. Он был так чертовски прекрасен, а его улыбки были подобны солнечному свету на черном бархате неба, невероятные и изумительные.

— Ты просеялась. Ты разобралась, как это работает, — пробормотал он. — Без Крууса.

— И восстановила аббатство, — гордо сказала я ему. — Выглядит как никогда здорово.

— Ты подпишешь Контракт и восстановишь мои крылья, — прорычал Круус.

— Я намереваюсь это сделать, — я подписывала его не только для того, чтобы узнать, как пользоваться Истинной Магией. Я хотела полного и безграничного доступа к богатым знаниям и информации Крууса. Я хотела знать, не доходили ли до него хотя бы малейшие слухи о том, что король приблизился к восстановлению песни. Я хотела проиграть ему музыкальную шкатулку. Занять его мозг на целые дни.

Я неподвижно замерла, чувствуя под собой прекрасную и раненную землю, и пригласила ее восстановить его оборванные крылья.

Круус резко вздохнул, выпрямился во весь свой огромный рост, запрокинул голову и оттолкнулся от камина.

— Ах, — промурлыкал он. — Да, этого-то мне и недоставало, — он на мгновение прикрыл глаза, поправляя и устраивая его массивные бархатные крылья. Затем открыл глаза и пронзил меня взглядом. — Подпиши Контракт. Сейчас же.

Временно игнорируя его, я подошла к маленькому холодильнику за прилавком, достала один из многочисленных пакетов со льдом, оставшихся у меня с моих первых дней в Дублине, когда меня постоянно избивали, и протянула его сестре. Она слегка прижала его к глазу и осела на диван рядом с папой.

— Привет, пап, — сказала я и поцеловала его в макушку, сияя. Не хватало лишь Дэни и мамы, и моя семья была бы в полном сборе.

— Привет, детка, — он улыбнулся мне. — Все готово. Вот, если ты все еще хочешь это подписать.

Я перебралась через спинку честерфильда и села с другой стороны от него, напротив Алины. Он опустил обе руки на наши плечи.

— Хочу, — я взяла протянутый мне пакет бумаг, пролистала и рассмеялась. Наш Контракт включал в себя пятьдесят две страницы. — Кажется, вы все предусмотрели.

С многословными дополнительными указаниями на случай каждой потенциальной возможности.

Джек Лейн настороженно посмотрел на меня.

— Ты уверена, что хочешь подписать это, дорогая? Я согласен с твоей матерью. Из тебя выйдет отличная королева.

Мне не терпелось это подписать. Я протянула руку назад, куда-то в сторону Бэрронса.

— Можно мне один из твоих ножей? — он всегда носил их с собой. Я едва не вытащила копье из ножей, но потому вспомнила, насколько мне нежелательно тыкать в себя этой штукой. Затем рот Бэрронса оказался на моем запястье. Я ощутила касание его языка, укол клыков, поцелуй, и его рот отстранился.

Ему пришлось проделать это еще пять раз, потому что я так быстро исцелялась, но наконец-то, с помощью древнего пера, предоставленного Бэрронсом, Контракт был подписан МакКайлой Эвелиной Лейн, королевой Фейри, и Круусом, затем повторно был подписан резким драматичным почерком, мерцавшим даже после высыхания, именем, не поддававшимся переводу на любой известный людям язык. Свидетелями тому официально выступили Джек Лейн, Бэрронс, Риодан и Алина Лейн.

— Нужно произвести обмен драгоценными металлами, насыщенными силой, — сказал Круус. — Я приму браслет, который был у тебя прошлой ночью.

— Нет, — сказал Риодан. Он бросил на меня взгляд, говоривший: если он хочет браслет, значит, он важен.

— Тогда связи не будет, — спокойно сказал Круус. — Я же не требую Амулет, который находится у вас и должен принадлежать мне. Это мое предложение драгоценного металла. Можете оставить себе, дар расы Фейри.

Бэрронс посмотрел на меня. Я могу предложить другие объекты силы.

Я прищурилась и посмотрела на Крууса.

— Можешь взять один из трех меньших амулетов.

— Я соглашусь на этот пакт только за браслет.

— И его требования продолжают расти, — издевался Риодан. — Неудивительно.

Я встретилась с темным бушующим взглядом Крууса и с изумлением ясно услышала его в своей голове. Я не пытаюсь изъять у тебя что-то, что ты когда-либо пожелаешь использовать, МакКайла. Это важно лишь для меня.

Его слова звенели правдой, ясно и просто раздаваясь внутри меня. Но опять-таки, он был великим обманщиком. Вне зависимости от этого, я понятия не имела, как пользоваться браслетом, и если мы одержим успех, Фейри вскоре навсегда покинут наш мир. А это сделает браслет еще одной неважной вещью.

Мгновение спустя, вопреки протестам остальных, я пошла наверх, взяла браслет и отдала его Круусу.

Дело сделано.

Как только мы спасем наш мир, я передам вес мантии и скипетра другому, Фейри уйдут, жизнь станет невероятно нормальной, а я наконец-то снова буду «просто Мак».

Несколько часов спустя я сидела на честерфильде, расфокусировав взгляд и занимаясь эквивалентом чтения Фейри-файлов древней истории. Подтвердив, что ключ к использованию моей силы лежит в связи с самой планетой, Круус также сказал, что новым королевам требовалось от пятидесяти до пятисот лет, чтобы ознакомиться с их силами, поскольку объем передаваемой информации был огромен.

Да уж, вообще неподходящий поворот.

Если и был способ мгновенно поглотить все это, ни одна королева его не нашла. Огромная часть моей новой высокой должности была чуть лучше обычного клерка. Если я сосредотачивалась, скажем, на «Песнь Созидания», то каждая из 9 722 342 записей, легенд, мифов и песней о ней всплывала в моем мозгу с неким подобием табличек, и эта файловая система для меня не имела никакого смысла, потому что я ни черта не знала об истории Фейри. Информация была записана под именами Фейри, которые играли наибольшую роль для данного куска информации. Для других королев эти имена могли быть узнаваемыми, и она могла мгновенно найти наиболее заслуживающие доверия.

Для меня они ничего не значили. Я часами тараторила имена, а Круус или качал головой в знак пропускать, или кивал в знак продолжить чтение.

А Бэрронс наблюдал и мрачно хмурился.

Представьте, что имеете доступ к миллиону лет человеческой истории, к каждому мифу, легенде или фактической (хоть и предубежденной) газетной вырезке. Представьте, что внутри вас интернет, а вы превратились в ходячий двигатель гугл-поиска.

Ощущалось все именно так. Я стала человеческим компьютером. Вот еще одна причина, по которой я была безмерно благодарна, что Круус это заберет. К тому моменту, когда он ушел, я начала всерьез сомневаться и в решении королевы передать мне Истинную Магию, и в разумности того существа на той планете, которое сочло меня достойной.

Бэрронс ушел вскоре за Круусом.

Попытки Кристиана убрать землю из-под сфер оказались успешными, но требовали много времени. Он перенес остальных друидов-Келтаров из Шотландии, и Бэрронс с Риоданом помогали, используя маленькие погрузчики, чтобы убрать землю из опасной зоны вокруг наиболее внушительных черных дыр.

Я сидела на диване, потирая виски, борясь с головной болью и думая, как же тяжела была работа королевы. Неудивительно, что они становились такими стервозными и безжалостными. Власть была сокрушительным весом. Но с другой стороны, у королев Фейри не бывало головной боли. Они в принципе не чувствовали боли, и насколько мне известно, не испытывали физиологических потребностей. Ни во сне, ни в пище.

Нахмурившись, я потянулась внутрь и поискала Эликсир Жизни. Не для себя, для Танцора. Я уже попыталась искать темы вроде Исцеление людей, на что не нашлось ни одной таблички, неудивительно. С чего бы Фейри а) исцелять людей, б) делать об этом записи, если такое и случалось.

Вот еще один лимит этой гребаной информации, имевшейся в моем распоряжении. Некоторые вещи были для Фейри очевидными, так что они не трудились их записывать. С чего бы мне писать, как чистить зубы или высушить волосы?

Вскоре я вздохнула и покачала головой. Зелье бессмертия — как и многие вещи Фейри — было украдено целую вечность назад другой расой. Оно не было способно «исцелять», но значительно изменяло существо, выпившее его. И оно несло с собой высокую цену — бесплодие и со временем уничтожение без остатка бессмертной души, если вы верили в такие вещи. А я верила. Когда умирали Фейри, не существовало жизни после жизни. В лучшем случае они дрейфовали, их сущность расщеплялась на молекулы в мире, в котором они умерли. В худшем случае они просто исчезали, как будто никогда и не существовали. Я с восхищением узнала, что Фейри верили, что люди вновь и вновь вечно реинкарнировали во множество жизней. Но мертвый Фейри никогда не мог соскрести свою сущность в кучку и стать чем-то иным.

Я гадала, что же заставило Фейри решить, что почти бессмертное существование без детей и боли — но с очень малым удовольствием — того стоило, внезапно я увидела в них не только намного более могущественную расу, но и трусов. Я скорее буду испытывать судьбу, играть в лотерею, наслаждаться непредсказуемой и иногда пугающей вечностью страсти и боли, чем судьбой, которую они избрали принять.

В любом случае эликсир не поможет Танцору.

Колокольчик на двери зазвенел, когда она открылась и закрылась. Моя голова поднялась.

А сердце рухнуло вниз.

В книжный магазин вошел Лор, огромный светловолосый викинг, одетый в черные кожаные штаны, ботинки и футболку Вудсток, которая походила на настоящую.

— Привет, Мак.

— Бэрронса здесь нет, — поспешно сказала я.

Он качнул головой влево.

— Не ищу его. Я пришел увидеть тебя.

Что ж, дерьмово. По сути, его я меньше всего хотела видеть. Я не могла смотреть на него, не рискуя тем, что моя коробка с мыслями о Джо взорвется.

Когда он опустился на диван, корпус заскрипел, протестуя против его веса. Лор, как и остальные из Девятки, был намного выше шести футов, массивным, мускулистым и с жуткими шрамами. Со своими густыми светлыми волосами и точеной красивой внешностью он представлял собой веселого пещерного человека, крутого рок-н-ролльного тусовщика, нажаривавшего сексапильных блондинок и как-то умудрявшегося оставлять их в умилительном ступоре, когда он их бросал. Его слабым местом были женщины и дети, и он был тенью Дэни многие годы, хоть она об этом и не знала.

Я отправила к нему Джо. После того, как она порвала с Риоданом. Я посмотрела в ее покрасневшие болезненные глаза и тут же поняла, что она никогда не сумеет придерживаться собственных правил. Так или иначе, если она не увлечется кем-то другим, она попытается вернуться.

А Риодан никогда не примет ее обратно.

Единственное, что может быть хуже того, когда ты бросаешь бойфренда, с которым в глубине души хочешь остаться, но по тем или иным причинам не можешь — это когда ты возвращаешься, и уже сама оказываешься брошенной.

Я проходила через это. Решение уйти дало мне ощущение контроля. Вернуться и быть отвергнутой надолго меня поломало. Как только ты уходишь, нужно продолжать идти и никогда не оглядываться.

В тот день в баре мой мозг сложил две вещи: любящего повеселиться Лора, который никогда не заводил отношения и по слухам считался крышесносным и фантастическим любовником, и Джо, нуждавшуюся в отвлечении от рецидива. Это казалось идеальным решением. Безвредным. С хорошим потенциалом. Лору встряхнут его мир, Джо двинется дальше. Они бы ни за что не повторили. Лор не повторяет дублей.

Я никогда не думала, что для Джо это обернется чем-то большим, нежели ступенькой в новую жизнь.

Но они заискрили друг от друга. Я видела это. Там что-то намечалось.

И я убила ее.

— Что нового? — резко спросила я. — Я как раз собиралась уходить, — соврала я.

— Слышала про Джо?

Я кивнула. Прочистила горло.

— Мне очень жаль, Лор.

Куда больше, чем он знал.

— У меня были на нее планы, — пробормотал он. — Ах, еще бы. Сумасшедшая сучка. Думала, что не хочет трахать меня, но всем было ясно как божий день, насколько ей нравилось меня трахать.

Ага. Проверни этот нож.

Он смотрел на меня на протяжении долгого нечитаемого момента. Наконец, он сказал:

— Я не могу говорить о ней с этими мудаками. Не могу ни с кем говорить. Подумал, что ты выслушаешь, потому что вы были подругами. Черт, да это ты привела ко мне эту маленькую злючку.

И я бесконечно об этом жалела.

— Видишь ли, у меня есть правило. Никогда не трахать брюнеток. Знаешь почему?

Неа, но, похоже, он собирался мне рассказать. Я покачала головой, не доверяя собственному голосу. Я видела лишь то, как раскалывается череп Джо. Как я ем ее. Я отбросила эти образы. Это опасно. Девятка слишком хороша в чтении мыслей.

— Когда-то у меня была жена. Давным-давно.

Дайте угадаю. Она была брюнеткой.

— Знаешь, — быстро сказала я, — мне не положено знать об этом? Что сделает Риодан, если узнает, что ты говорил со мной?

— К черту Риодана. Ублюдок имел ее дольше, чем я, — его лицо потемнело, и игривый дикарь Лор исчез без следа, оставляя жестко высеченный образ фактически незнакомца.

Я осознала, что впервые вижу настоящего Лора. Брутального, холодного, в той же мере зверя, как и все они. Костелом. Слово всплыло в моем мозгу, но я понятия не имела, почему.

— Ты хоть представляешь себе, каково это — переживать всех? Поначалу ты думаешь, что это лучшая гребаная вечеринка, на которую только можно быть приглашенным. Ты трахаешься, пируешь, делаешь абсолютно любую хрень, какую хочешь, и думаешь, что держишь мир за яйца. А потом ты понимаешь, что каждый проклятый человек, с которым ты зависаешь, умрет. Знаешь, сколько музыкантов умерло на моих глазах, не дожив до тридцати? И женщины, дерьмо. Сколько раз можно оставаться небезразличным? Сколько нужно до тех пор, пока ты начнешь ненавидеть? Презирать. Посылать их к херам.

Его глаза впились в мои, и я прерывисто вдохнула. Серия разрозненных образов пронеслась в моей голове, и я знала, что это он скармливает их мне. Когда-то Лор был совершенно иным мужчиной. Худшим из них. Костеломом. Он был в хороших отношениях с Чингисханом и управлял монголами, он воевал с Атиллой, устраивал бойни с Калигулой, неистовствовал с Нероном, смеялся с Иваном Грозным, был палачом Робеспьера, пил кровь из черепов их врагов вместе с Владом Колосажателем. Тысячи лет он искал войны за войной, бесконечно убивая. Он отрекся от своего клана, пока однажды ночью они не пришли силой, возглавляемые Риоданом, схватили его и утащили.

— Вы, мудаки, назвали бы это оперативным вмешательством, — сказал он с холодными мертвыми глазами.

— Ты любил Джо, — прошептала я.

— Неа, — коротко ответил он. — Но эта женщина вызывала у меня чувство, будто, может быть, я вновь ввяжусь в это дерьмо, буду смотреть, как она стареет, умирает, справляться с этим. И теперь она мертва, черт подери.

Из всех людей, которых я могла убить, это оказалась именно Джо.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Ее уже забывают. Столько всего происходит, что никто даже не говорит о ней. Когда мы вернулись, она была мертва больше месяца. Я только что узнал. Куски ее тела сбросили в могилу. Собираюсь выкопать их и выследить Невидимого, который это сделал. И пытать этого мудака до смерти сотней разных способов.

Холодок пробежал по моему позвоночнику.

— Ты на такое способен? Учуять по ее останкам, кто убил ее?

— О да. Раз плюнуть. Заскочил сказать тебе. Учитывая, что ты королева Фейри и все такое, решил дать тебе знать, что сегодня умрет охренеть как много Невидимых. Не только тот, кто это сделал. Я собираюсь вырезать всю касту, до последнего гребаного мудака.

Я тяжело сглотнула.

— И ты пришел за моим благословением?

Он поднялся на ноги и зашагал к двери, бросив через плечо.

— Неа. Говорю тебе не путаться у меня под ногами этим вечером. Я и тебя прибью, если встанешь на моем пути.

Дверь захлопнулась за ним.

Я на мгновение сидела неподвижно, позволяя себе утонуть в позоре, горе, сожалении и боли, принимая эту расплату — око за око.

Затем я отступила от сокрушительных эмоций и проиграла возможные сценарии, выделяя наиболее вероятный: Лор находит останки Джо, чует, что ее убила я, убивает меня, песнь никогда не будет спета, Земля будет разрушена.

Все потому, что я убила Джо.

Бэрронс однажды убил принцессу Фейри. Несомненно, Лор сумеет убить королеву. Особенно новую и молодую.

Ему придется повременить с моим убийством, пока мы не спасем мир.

Пока я вытаскивала телефон, я осознала, что мое решение было столь же хладнокровным и безжалостным для постороннего наблюдателя, как и те, что часто принимали Бэрронс и Риодан. Прикрыть свою задницу. Даже подло.

Мои пальцы запорхали над буквами.

Лор направляется выкапывать останки Джо, чтобы учуять личность ее убийцы. Он снова Костелом.

Ответ Бэрронса был мгновенным:

Я об этом позабочусь.

Я вышла из режима стоп-кадра и ворвалась в двери физического корпуса, отбрасывая влажные волосы с лица и осознавая, что выгляжу так же, как себя чувствую — бесконтрольно — но не было времени делать все, что хочется, и чем-то приходилось жертвовать. Поскольку на сушку и выпрямление моих волос уходила целая вечность, я часто несколько дней не принимала душ, но сегодня я должна была помыться и не хотела тратить время, так что мои волосы представляли собой кучу спутанных локонов, совсем как раньше, за минусом застрявших в них скользких кишок. Превращение Мак в королеву Фейри временно пригасило мой азарт убийства. Все мои эмоции всплыли на поверхность, и я не могла убивать. Это просто рецепт катастрофы.

Когда я раньше ушла от Танцора, сказав, что направляюсь в аббатство, меня отвлек звонок Мак, и в итоге я целый день провела с Кристианом, мокла и возилась в грязи. Хоть он и сумел убрать почву из-под черных дыр, та, что в Честере была особенно проблемной, поскольку висела близко к земле. Ему приходилось осторожно освобождать по полдюйма уплотнившейся почвы за раз, не поднимая слишком много, чтобы дыра это не засосала. Я то подливала под сферу воду с помощью шланга, чтобы увлажнить землю, то лежала на животе и с помощью граблей с супер-длинным черенком аккуратно разрыхляла грязь.

Такая близость к дыре очень смущала. Я не слышала исходящую от нее музыку, как Мак, но отчетливо осознавала, что прямо над моими плечами нависала мгновенная смерть. Я налепила на волосы грязь, чтобы они не топорщились, и распласталась по земле как тонкий блинчик, но это было не так просто как в четырнадцать лет. Сиськи иногда были той еще занозой в заднице.

Некоторая часть почвы все равно оказалась в дыре. Это было неизбежно.

Но когда мы ушли, сфера висела на высоте добрых трех метров от обширного кратера под ней.

Кристиан был решительно против, чтобы я работала граблями, но чтобы сопротивляться гравитации эргосферы так близко к дыре, требовалась сила, и поскольку нам нужно было работать над столькими дырами, он в итоге согласился, что любой, кто обладал необходимой силой, был жизненно необходим, в том числе и я. У нас ушел весь день на то, чтобы достичь удовлетворительного результата.

Во время короткого перерыва Кристиан перенес меня в аббатство — я слышала, Мак теперь тоже обладает этой силой. Я пришла в ступор, увидев, что она без проблем восстановила крепость. Девятка на ее фоне начинает казаться не такими уж супергероями. Хочу быть Мак, когда вырасту. Хотя с другой стороны, может, и не хочу. Я слышала, что Фейри уже начали приходить к ней со своими проблемами, а мне своих хватает.

Вернувшись в Дублин, я заскочила в старое убежище, приняла душ и на стремительной скорости направилась в Тринити. Весь вечер мне приходило множество восторженных сообщений от Танцора.

Танцор.

Однажды, ребенок, сказал мне Риодан давным-давно, ты будешь готова заложить свою гребаную душу ради кого-то.

Я искренне надеялась, что этот ублюдок не окажется прав во всем, что он когда-либо говорил.

Я помню сражение с Ледяным Королем в аббатстве в свои четырнадцать, и как я прятала Танцора в безопасном месте, отталкивала на обочину, потому что он «всего лишь человек». А потом уже меня прятали и отталкивали на обочину, и я почувствовала, каково это.

Кто я такая, чтобы запрещать Танцору жить полной жизнью и всеми красками радуги?

Для лицемеров в Аду был уготован особый котел, и я не собиралась в нем оказываться.

Так что я решила притворяться, что с Танцором все в порядке, именно до той степени, до какой он ждал от меня этого притворства. Мы вдвоем придерживались тщательно продуманного сговора. Так поступают друзья, когда не остается иного выхода.

Все в этой ситуации меня бесило. Я всегда думала, что однажды мы будем чем-то большим, чем просто друзья. Я была абсолютно готова ждать, пока до этого дойдет.

Но благодаря генетическому изъяну, превратившемуся в предательскую бомбу с часовым механизмом, вкупе с нависшим над нами концом света, все это представало в единственном свете — однажды уже наступило.

Я либо пользуюсь шансом, либо его упускаю. Никаких гарантий. Меньше обещаний будущего, чем я рассчитывала.

Нахмурившись, я отбросила волосы с лица, затем остановилась, чтобы посмотреть в одно из окон, мимо которых проходила в коридоре, глядя в свое отражение и распутывая самые худшие колтуны.

Я осознала, чем занимаюсь, и скорчила гримасу.

Мне не было дела до своего внешнего вида. Мне всегда было наплевать. И я не собиралась это менять.

Уже собираясь войти в дверь лаборатории, я резко остановилась и нахмурилась. У меня в животе возникло ощущение трепетания, которое часто появлялось в юности и всякий раз оно ослабляло мои силы. В Зеркалах я выяснила, что это случалось, когда я или ощущала крайне сильные эмоции, или напряженно думала о сексе. Почему эти вещи ослабляли меня, я не понимала. Но они ослабляли.

И в данный момент я испытывала и то, и другое.

Я глубоко вдохнула. Медленно выдохнула. Храбрость. Безжалостность. Энергия. Действие. Упорство. Голод. Вот что такое дыхание[67].

Когда трепетание унялось, я сделала то же, что и всегда — влетела в комнату в режиме стоп-кадра и напугала Танцора, заставив его выпрыгнуть из кресла.

Выражение его лица было бесценным.

Он знал, что раз я сделала это, я приняла решение, и именно это я хотела ему сообщить. Люди склонны впустую тратить дыхание на слова, тогда как простое действие передавало информацию куда более сжато.

Я не собиралась сажать его в клетку. И я не собиралась позволять его сердцу стать моей клеткой.

Я собиралась делать то же, что и всегда делала. То, что делал Танцор.

Жить сейчас.

Как будто завтрашнего дня не наступит.

Это не означало, что все будет просто. Но я, черт подери, собиралась попробовать.

Он был одет в линялые джинсы и белую футболку со словами «СВЯТОЙ ПЕРЕНОС! ПОСМОТРИТЕ НА АСИМПТОТУ НА ЭТОЙ МАТЕРИНСКОЙ ФУНКЦИИ!», выведенными на груди.

— Это значит, что ты прокатишь меня на своем крутом байке? — он сверкнул своей коронной улыбкой Танцора, которая всегда освещала его лицо, ничего не утаивая, аквамариновые глаза светились и были полны жизни.

Я кивнула. А затем я подалась вперед и поцеловала его. Совсем не так, как когда-то целовала Риодана. Я сделала это, чтобы позлить его, и это сработало, хоть он и притворялся, что нет. Меня это тоже разозлило.

Я целовала Танцора той частью себя, которую не понимала. Ту «я», которая целовала Риодана, я понимала. Она была жесткой, могущественной, обладала древней душой и яростным сердцем. Та «я», что целовала Танцора, была молодой, невинной, и хоть между миром и ее мягким сердцем стояла массивная дверь, к нему все равно вела тропа, рядом с дверью висел ключ с выгравированной Д — Дэни и Танцор[68]. Иногда я действительно чувствовала себя так, будто внутри меня живут двое разных людей, хотя это не так. Одну версию меня влекло к Танцору, а другая была мотыльком, одержимым пламенем Риодана. Они пробуждали во мне совершенно разные качества.

Я целовала Танцора медленно и мягко, касаясь его рта будто крыльями бабочки, ожидая, что же он сделает, каково это будет между нами.

Он запустил руки в мои влажные волосы и произнес в мой рот:

— Боже, как я люблю, когда ты распускаешь волосы, Мега. Это так похоже на тебя, полную огня, большую чем жизнь.

Мы просто стояли там, медленно целуясь и переговариваясь, и он сказал мне, что думал, будто ему никогда не доведется поцеловать меня, и уж точно я его никогда так не поцелую. А я сказала, что всегда думала, что у него самые невероятные глаза, на что он ответил, что у него много невероятных частей тела, и я вольна заценить их в любой момент.

Его руки скользнули вокруг меня, и я задрожала, потому что никто никогда не обнимал и не держал меня так, как он. Как будто я действительно что-то для него значила, и он никогда не хотел переставать касаться меня. Как будто он поверить не мог в свое счастье держать меня, и я была самым крупным призом, который он вообще мог выиграть в своей жизни.

Он с поцелуем отстранился, и мы как будто просто дышали друг в друга, пока он давал мне время привыкнуть к ощущению его тела, теплым и сильным рукам, близким, но не слишком тесным объятьям. Мне было сложно заставить себя оставаться на месте. Я никогда не позволяла никому касаться себя. Слишком личное. Слишком много сопутствующего риска.

Поэтому мне потребовалось минут десять просто объятий и близости, чтобы отпустить себя и стать гибкой, как во время медитации. Это было самой сложной медитацией в моей жизни, потому что рядом со мной находился другой человек. Мне казалось, что я вся сделана из обнаженных граней, и я жаждала возвращения своих стен и личного пространства.

Но и этого мне тоже хотелось, и мне начинало казаться, что возможно, если я никому не позволю себя коснуться, то вообще никогда себе этого не позволю. Что станет все легче и легче держать всех на расстоянии вытянутой руки, и все сложнее кого-то впустить. Думаю, наше стремление к близости похоже на окно. Которое может закрыться. Я могла навсегда остаться Джадой, и если Джада занималась бы сексом, это были бы отношения на одну ночь, и я никогда не познала бы того цвета радуги, который именуется любовью.

В конце концов, я обвила его шею руками и с огромным дискомфортом опустила голову на его плечо, впитывая, каково это — прислониться к мужчине. Это мой Танцор. Парень, который нашел меня девчонкой, носящейся по улице, вылетающей из режима стоп-кадра, с ног до головы забрызганной кровью и кишками, и который мгновенно меня полюбил. И пока я тараторила миллион слов в секунду, бросаясь кучей слов «черт» и «чувак», он смотрел на меня так, будто я была каким-то экзотическим существом с другой планеты и самым изумительным и потрясающим, что он когда-либо видел.

Я сплавила наши тела воедино, свою грудь к его грудной клетке, свой таз к его бедрам, сосредотачиваясь лишь на его силе, отказываясь думать об этой его значимой предательской внутренней мышце.

Это ощущалось так хорошо. Тихая гавань. Порт во время шторма. Что-то во мне расслабилось, та часть меня, которая, возможно, никогда в жизни не расслаблялась.

Так вот почему люди обнимались. Вот почему близость желанна.

Это все равно что заехать на заправочную станцию и восполнить запасы топлива.

Как будто пока ты обнимаешься, время застывало, и было что-то в обнимающих тебя чужих руках, что нельзя заменить, обнимая саму себя. Я больше не была одинока. Рядом со мной был кто-то, стоящий на моей стороне, готовый выступить вперед и вместе принять удар. Это было самое странное и ободряющее чувство, что я когда-либо испытывала.

Потом мы целовались глубоко, жарко и ненасытно, тем поцелуем, который он обещал мне, сексуальным девятнадцатилетним поцелуем, и мои руки оказались в его волосах, я чувствовала себя кем-то, кто вырос нормальным, ходил в школу как другие дети, возможно, даже ходил на танцы в старших классах, и я впервые танцевала медленный танец с парнем. Но он был мужчиной.

И я определенно была женщиной. Я чувствовала его твердость, прижимавшуюся ко мне, и я хотела коснуться его, попробовать на вкус, ощутить его внутри себя. И я хотела вырваться из его рук и, не оглядываясь, побежать к двери. Я, которая ничего не боялась, смотрела в лицо врагу, сражалась в любой битве, убивала без колебания, теперь трусила, участвуя в сражении, которого избегала всю свою жизнь — близость.

— Мега, — простонал он, — ты меня убиваешь таким поцелуем. Хочешь уйти отсюда?

Я отстранилась и посмотрела на него. Мои губы сделались чувствительными и припухшими, они хотели продолжать целоваться. Внутри я чувствовала тепло и искрящиеся пузырьки, я сделалась томной, но гудела энергией, которой нужно было дать выход. Для меня это было так важно. Я всегда обещала себе, что это будет эпично. Я всегда думала, что это будет с супергероем вроде меня. Я уверена, что Мак думала, будто я это уже сделала. Или беспокоилась, что все равно сделаю. Но я никогда не оставалась на одном месте достаточно надолго, и хоть в Зеркалах были люди, я испытывала проблемы с доверием, и на уме у меня была одна цель: вернуться домой.

Риодан был первым мужчиной, которого я поцеловала.

Я хороша во всем, что делаю. Я посмотрела кучу порно-фильмов и многое знала о сексе. У меня прекрасное воображение. И голод — его у меня в избытке. Я знала, что когда наконец займусь сексом, это будет эпично.

Но это я хранила. Одно большое решение о том, как я хочу прожить жизнь, полностью принадлежащую мне.

Девственность — это дверь, в которую можно войти лишь раз.

Я не знала, как снять свою броню. Я носила ее слишком долго. Я не знала, как жить подобно другим людям. Я была Железным Дровосеком без масла для смазки.

— Ты говорил, что хочешь что-то мне сказать и показать? — уклонилась я.

Он воспринял мое бегство с привычной стойкостью. Он тут же широко улыбнулся, поспешно пряча разочарование во взгляде.

— Мак слышит песню наоборот, Мега. Она слышит ее совершенно иначе! И мне нужно показать тебе видео. Ты не поверишь своим глазам, черт подери.

Затем он оказался за столом, момент ушел, но я знала, что он вернется.

Затем он проиграл для меня песню, и это была самая прекрасная музыка, что я когда-либо слышала.

Когда Бэрронс написал смс, что позаботился о моей проблеме с Лором, я так усердно мерила шагами книжный магазин, что едва не воспламенила под собой ковер, бесясь из-за того, как решала проблемы.

Я обратилась к Бэрронсу за помощью. Он об этом позаботился. Это меня беспокоило. Я не хотела так жить, вечно прячась за своим мужчиной от остальных.

Я сражением прокладывала свой путь сквозь насилие, травмы и унижение, и я пережила все это. Я была королевой Фейри. Да даже если бы я ей не являлась, я была женщиной, которой нужно знать, что она может стоять на своих двоих, может провести границы и требовать их соблюдения. Как только я передам Истинную Магию Круусу, кем я стану — снова слабой?

Никогда. Мне нравилось, кем я стала. Я хотела расти и избегать соскальзывания назад.

Если Девятка будет знать, что мне для защиты нужен Бэрронс, они никогда не станут меня уважать. А я планировала еще долго торчать рядом с ними. Я не хотела быть женщиной с сильным мужчиной. Я хотела быть сильной женщиной.

Когда я позвонила, Бэрронс ответил после первого гудка.

— Как ты об этом позаботился? — потребовала я без предисловий.

— Я избавился от останков. Я был рядом с кладбищем и знал, что сумею его опередить.

— Ты от них избавился? — спросила я, обескураженная двумя вещами: во-первых, это лишь отсрочило неизбежное. Я не собиралась вечно скрывать правду от Лора. Во-вторых, я испытывала очень человеческую реакцию, желая, чтобы останки были там, где им место — в могиле. Меня все еще беспокоило видение пустого гроба моей сестры. Это же так странно — беспокоиться, где лежат кости дорогих нам людей? Но я беспокоилась.

— Я просто перенес их в другое место. Ты можешь перезахоронить их когда-нибудь, — прорычал он. — Хотя я не понимаю желание создавать маленькие участки общности и единства для разлагающейся плоти.

— Мне надо с ним поговорить, — ровно сказала я.

— Я запрещаю.

Каждая клетка моего тела взорвалась. Я буквально закричала:

— Ты — что?

— За. Пре. Ща. Ю.

— Ты не говорил мне этих слов только что.

— Мак, я знаю, на что он способен. Я знаю…

— Я тоже. Он сказал мне.

— Не одно и то же, — холодно сказал он. — Видеть значит верить. Потребовалось гребаных полвека, чтобы успокоить этого придурка. Ты не станешь к нему приближаться. Я сказал, что позабочусь об этом, и я это сделал. Так будет и дальше. Оставь это.

Я ничего не ответила.

— Мак, даже не смей нахрен вешать трубку, — выпалил он быстрым и жарким стаккато.

— Я не вешала, и не стала бы, — прорычала я. — Ну, — уточнила я, — по меньшей мере, я бы попрощалась, — возможно, очень быстро и едва слышно, но все же. — Подожди секунду.

Я потянулась внутрь, обращаясь к своим файлам, отыскивая нечто подобное защитному барьеру, который использовал Круус той ночью, когда мы запечатали первую Синсар Дабх. Когда появились мои ментальные таблички, я фыркнула. Там было несколько тысяч удобных маленьких табличек, все с незнакомыми именами, ура, блин. Я переключила внимание обратно на Бэрронса.

— Я использую заклинание, чтобы защитить себя барьером, как Круус. Ты не смог пробиться через него той ночью в пещере под аббатством. Он не сможет меня коснуться, и ему придется меня выслушать.

Молчание затянулось, и когда он заговорил, я знала, насколько взволновала его, поскольку слова звучали невнятно и слегка искаженно. Я знала, что это значило — его клыки удлинились.

— Ты считаешь, что он способен мыслить разумно. Если он Костелом, это не так.

— Я должна попытаться.

— Мне это не нравится.

— А мне не нравится, что тебе приходится обо мне заботиться. Я не тороплюсь. Я просто та, кем должна быть. Я заварила эту кашу. Мне ее и расхлебывать. Я не жалею, что написала тебе смс, и я ценю, что ты выиграл мне время. Но я должна сказать ему, прежде чем он выяснит это сам, — я должна была сделать это в любом случае, но Лор с его глазами Костелома весьма пугал.

— Твое чертово защитное поле не сработает.

— У Крууса сработало.

— У Крууса тогда была Синсар Дабх. Умножала его силу.

— Это сработает, я сделаю несколько слоев или типа того. И не смей являться в качестве моего подкрепления. Я буду в порядке.

— Черт подери, лучше бы так и было, — Бэрронс повесил трубку.

Я раздраженно выдохнула и потерла глаза.

Я устала, мучилась от похмелья, и как же это было хреново. Я могла справиться почти с чем угодно, но мне все еще требовалось время, чтобы прийти в себя после смеси пива с текилой.

Надо признать, что я смешала много пива и много текилы. Но вчера поздно вечером Алина написала мне смс, и я вспомнила, что обещала с ней встретиться, и ни за что не упустила бы шанс потусоваться в Темпл баре со своей сестрой.

Мы говорили часами. О всяких глупостях. О серьезных вещах. Мы предавались воспоминаниям. Мы поддавались сентиментальности. Мы смеялись над глупыми историями. Я рассказала ей про ее похороны (ужасно!), про Бэрронса (изумительно!) и свой последний год (травматично как сам ад).

Она тоже рассказала мне свою историю, начиная со дня, когда она приземлилась в Дублине, и заканчивая тем, когда впервые увидела Фейри и узнала, кто она такая. Как познакомилась с Дэрроком и почти сразу же в него влюбилась.

И все же с самого первого дня какое-то шестое чувство говорило ей не доверять, и поэтому она солгала о своей семье и обо мне. Затем Синсар Дабх начала играть с ней в игры, очень похожие на те, в которые она играла со мной.

Вместе они узнали о себе правду — моя старшая сестра и ее прекрасный, экзотичный падший Фейри. И узнали друг друга. В эти месяцы она стала замечать в нем значительные перемены, и это заставило меня задуматься, что могло случиться, если бы я встретила В'Лэйна раньше, чем Бэрронса. Я была бы в восторге, нашла бы его пугающим и в то же время неотразимым, по крайней мере, на какое-то время, и возможно даже попыталась бы убедить себя, что он на стороне хороших парней, списывая его безжалостность на чужеродную природу, может, даже убедила себя в том, что могу помочь ему эволюционировать. Так, как, по словам Алины, изменился Дэррок, становясь более человечным. Он утратил остатки ледяного характера Фейри, которые демонстрировал в начале их отношений, утратил ту древнюю отстраненность, которая удерживала ее от рассказывания ему многих вещей. Он стал интересоваться ее миром, ее заботами, их совместным будущим.

Когда Дэррок попросил ее выйти за него замуж, она сказала «да», хоть и изумилась тому, что он готов был участвовать в столь человеческом ритуале.

Два дня спустя она проследила за ним до дома 1247 по Ла Ру и узнала, кем на самом деле был ее будущий муж и чем он все это время занимался. Когда он поднял взгляд и увидел ее, она убежала, уверенная, что он станет ее преследовать, но он этого не сделал. Она часами бродила по улицам, наконец, решив позвонить мне, и вернулась домой.

Он вломился в ее квартиру, пока она оставляла мне сообщение. Она боялась, что он пришел ее убить. Но хоть они горячо поспорили, он просто вылетел за дверь, сказав, что ей надо вытащить голову из задницы, хорошенько осмотреться вокруг и решить, чего она хочет. А он будет ее ждать.

Через несколько часов пришла Дэни и сказала, что Ровена хочет с ней встретиться. Алина отрешенно последовала за ней.

Остальную часть истории я знала.

Но она сказала мне одну вещь, которая мне не была известна.

Юная ши-видящая, которая отвела ее тогда в ту аллею на верную смерть, в итоге плакала так же сильно, как и Алина. Она вся тряслась, как будто пыталась справиться с физическим принуждением. Она скрежетала зубами, ее тошнило, пока не осталось ничего кроме желчи, она рвала свои волосы и наконец закричала, как будто это она лежала в аллее и умирала.

В этот момент я принялась опрокидывать в себя стопки с текилой, пытаясь приглушить сердце и пережить эту ночь. Пока я не смогу обнять Дэни и сказать ей, как люблю ее и что все это не ее вина.

Я хотела найти ее первым делом после пробуждения этим утром, но заставила себя отложить это, пока не просмотрю по крайней мере несколько сотен файлов. Мне хотелось показать Дэни свою любовь и поддержку, но еще сильнее мне хотелось убедиться, что у нее будет долгое будущее.

Так что я сидела на диване в КиСБ с пульсирующей головой, где и провела последние четыре с половиной часа, уставившись перед собой, заваленная деталями и чувствуя себя абсолютно неспособной справиться с текущим заданием.

Единственное, что мне пока что удалось узнать о песне — это то, что она происходила из совершенно другого источника, нежели Истинная Магия. Фейри понятия не имели, кто дал им ее и зачем. Она была дарована с прямым указанием — пользоваться ей только при крайней необходимости и всегда помнить, что у нее есть своя цена.

Вторая часть указания заставила меня поволноваться. Что за цена?

Мое воображение пустилось во все тяжкие. Песня убьет того, кто ее поет? Если мы ее найдем, я умру во время ее использования?

Остальное, что я узнала, было лишь бессмысленными мифами и легендами — некоторые говорили, что песнь божественна и представляет собой истоки знакомой нам жизни, что это она спровоцировала «Большой Взрыв». Другие утверждали, что она происходила от расы, более технологически развитой, чем Туата де Дананн, от расы, эволюционировавшей до более высокой ступени и даровавшей песнь другой расе, которую они сочли перспективной.

Впрочем, каждый миф имел в себе общую черту — песнь имела свою цену. Некоторые гласили, что если раса ею «воспользуется» (опять это чертово слово), то не случится ничего неправильного, цена не будет слишком высока.

«Неправильное» — это крайне неопределенное слово. Я сделала много всего неправильного. Аналогично, «высокая» цена — тоже крайне неясное понятие, зависящее от того, кому ее придется платить.

Телефон завибрировал новым сообщением от Танцора.

Несколько месяцев назад я написала несколько длинных писем: одно для родителей, одно для Бэрронса, одно для Дэни. Это было до возвращения Алины, иначе я бы и ей написала.

Они хранились наверху, в моей спальне, между двумя моими любимыми книгами, слегка заметные. Я знала, что если умру, то или мои родители придут разобрать мои вещи, или Бэрронс в конце концов на них наткнется.

Я написала ему смс.

Если я умру сегодня, то одним из последних хочу увидеть лицо Бэрронса.

Однако я не хотела, чтобы кто-то из моей семьи это видел.

Когда люди абсолютно не могут контролировать вещи, которые для них действительно важны, они склонны делать одно из трех: превращаться в животных и охотиться на других, потакая своим примитивным инстинктам (волки); сбиваться в стада ради утешения и защиты от хаоса (овцы); или взывать к жесткой ежедневной рутине, получая контроль над теми немногими вещами, которые они могут контролировать, одновременно предпринимая попытки изменить то, что кажется неизбежной судьбой (пастушьи собаки).

За следующие несколько недель наш мир буквально разделился на эти лагеря. Произошло еще больше убийств вооруженных охранников, массовые самоубийства в черных дырах, создававшие еще больше работы для тех из нас, кто попадал в категорию пастушьих собак. Возросло количество жестоких преступлений: изнасилования, убийства, кражи, вандализм. Люди вырывали недавно посаженные деревья и переезжали машинами клумбы в публичных местах с настроем типа «Ну, если я умру, видит Бог, я заберу с собой весь мир», и это было вне моего понимания. В отношении некоторых вещей я разделяла менталитет своей матери — я бы садила новые цветы до самого момента уничтожения. Бэрронс говорит, это потому что некоторые люди не могут перестать созидать, даже при нехватке аудитории и средств. Они создают, потому что должны, не ради мира, а ради самих себя.

К счастью, овцы были заняты проблемами переселения в новый, более старый мир, и сотнями тысяч проходили через Зеркала в один из семи подходящих миров. Они приезжали со всего мира, привлеченные слухами, что здесь есть выход с планеты. Кристиан просеивался в различные страны вокруг, предупреждая людей о том, что происходило в Дублине, и говоря им добираться сюда как можно быстрее, затем просеивался еще дальше и возвращался с людьми. Когда я в последний раз видела его, он постоянно спотыкался, был почти не в себе от постоянного просеивания с пассажирами на буксире. Девятка тем временем разделяла свое время между копанием под черными дырами, чтобы не дать им коснуться земли, и формированием колониальных отрядов с руководящими органами и припасами, и сопровождением их через Зеркала.

«Овцы», как я их окрестила, являются скелетом общества, и по мере того, как они входили в порталы, они отбрасывали свой ступор, оживлялись, становились живыми и активными, я осознала, что овцы могут превращаться в пастушьих собак при определенных обстоятельствах.

Глядя, как они входят в Зеркала через порталы, которые Риодан и Бэрронс организовали из зеркал, я чувствовала огромную надежду для нашей расы. Этот мир умирал. Но были рождены еще семь. Пределом будущего для наших детей станет лишь небо среди звезд.

Впрочем, радость, которую я ощущала из-за перспектив человечества, безжалостно омрачалась тем фактом, что если (и все указывало на то, что скорее «когда») Земля умрет, с ней умрут и многие из нас. Не только в моем узком кругу, но и миллионы из тех, кто просто не успел добраться сюда вовремя. На наших плечах буквально покоился груз всего мира.

На личном уровне творилась абсолютная и полнейшая катастрофа. Если каким-то чудом я сумею пропеть Песнь Созидания и исцелить мир, это отменит все, что было создано несовершенной песне: всех Невидимых, Алину, и возможно Кристиан, Бэрронс, Девятка и Дэйгис тоже умрут.

Если я не сумею ее пропеть, и миру придет конец, будет разрушено само средоточие силы расы Фейри, и все Фейри, Видимые и Невидимые, Бэрронс и остальная Девятка точно умрут, вероятно, как и Кристиан и остальные гибриды среди нас. Я тоже умру. Но Алина будет жить. По меньшей мере, у моих родителей останется одна дочь. При условии, что я не пропою песнь, Алина будет наслаждаться нормальным течением жизни. Она была не Фейри, а человеком, воскрешенным несовершенной песней.

Вы можете подумать, что я проводила все свое время, тщательно просматривая свои внутренние файлы. Так и было. Целых два дня.

А потом Бэрронс и Риодан указали на бесспорный факт, что если бы королева владела песнью, она бы воспользовалась ею и не обрекала свою расу, привязывая их силу к Земле. Если бы у нее были какие-то стоящие зацепки, она бы над ними работала. В моих файлах не было ничего, что могло бы спасти наш мир, и я приносила больше пользы, встречаясь с Танцором и делясь каждой нотой иномирной музыки, которую когда-либо слышала в своей голове, пытаясь закончить вторую половину песни. Мы день и ночь работали над этим.

Безрезультатно.

Согласно Танцору, мы пытались совершить невозможное, а он не произносил этого слова впустую. У нас не было параметров. Не было ни малейшей идеи, была ли вторая половина короче, длиннее или точно такой же длины, как первая. Не знали, появлялись ли в ней совершенно новые мотивы. Искусство, которое представляла собой песня, сказал он, это совершенно субъективная вещь, а не математическая формула. Все зависит от творца, и ничье видение не может быть идентичным.

В конце концов, во мне уже не осталось музыки, которой я могла поделиться, так что я присоединилась к Кристиану, просеиваясь и просеиваясь, торопясь провести как можно больше людей с этой планеты через порталы.

С каждым уходящим днем наша ситуация становилась все рискованнее.

Существовало две дыры, под которыми мы больше не могли копать: одна возле Честера, вторая возле церкви. Их эргосферы стали так мощно искажать пространство, что никто не мог подойти ближе, чем на двадцать шагов без риска быть засосанным. Мы пытались делать туннели под улицей, работая из подземных пещер и тоннелей, давным-давно проложенных вдоль реки Лиффи, но как только мы начали пробиваться вперед, эргосфера втянула разрыхленную землю и многократно выросла, заставляя нас признать поражение.

Риодан попытался отправить моих родителей в другой мир с первой волной колонистов, но они отказывались уходить до самой последней минуты.

Затем последовали еще более худшие новости: по мере того, как слабела наша планета, слабела и Истинная Магия. Ее применение сделалось опасно неточным, и мы больше не могли просеиваться и собирать людей для спасения. Временами сила во мне была подобна радиоактивному излучению, в другие моменты она спадала до слабого свечения. Я периодически пыталась возвращаться на планету, где прошла инициацию, чтобы спросить то безграничное сознание, но ни разу не сумела туда попасть.

Бэрронс считал, что у нас оставалась в лучшем случае неделя. Затем одна из черных дыр коснется земли, и мы на собственной шкуре узнаем, что случится.

Когда тебе остается жить всего неделю, самым насущным становится вопрос: как ты хочешь ее прожить?

Припарковав свой байк снаружи, я вошла в Честер медленно, как обычный человек. Помещение было темным, стулья перевернуты на столах, и так тихо, что я слышала тихое гудение геотермальной энергии, на которой работала обитель Риодана.

У меня в голове заиграла Closing Time. Я всегда любила эту песню. Я видела пару концертов группы Semisonic по телику, когда была ребенком, и к тому моменту семьи из разных сериалов, которыми меня пичкали, начали ощущаться как моя собственная семья. Берешь то, что можешь. Так что я смотрела, как они растут, ходят в клубы и на свидания, и думала о том, каково это будет, когда я наконец-то выберусь в мир. Школа, свидания, выпускной, все эти мысли казались такими экзотичными, необычными, загадочными и восхитительными. Я гадала, буду ли я когда-нибудь такой же, как нормальные люди. Иногда казалось, будто я нечто большее, но в то же время имею пустоты в некоторых местах, где должны быть чувства.

Я посмотрела на танцпол и слабо улыбнулась, вспоминая, как танцевала с Лором, одетая в красное платье. Как Риодан смотрел на меня. Люди во многих мирах находили меня привлекательными, но его глаза говорили: Прекрасная по всем стандартам, в любом веке и в любом мире, женщина.

Когда я была ребенком, он казался огромным как сама жизнь, и даже теперь рядом с ним я чувствовала себя маленькой. Но я также чувствовала, что он, возможно, единственный, кто когда-либо по-настоящему меня понимал.

Танцор — с которым я провела последние несколько недель, работая над песней, отправляясь в безумно быстрые прогулки на мотоцикле, таская его по городу в режиме стоп-кадра — видел меня сквозь фильтр. Он полировал меня в тех местах, где я не сияла. Я любила это в нем.

Холодные ясные глаза Риодана не имели фильтров в интересующих меня местах. С ним я в них не нуждалась.

Сегодня я не собиралась заглядывать в Честер, но всякий раз, когда я за последние несколько недель проносилась мимо клуба по дороге обратно в аббатство, я ощущала непреодолимую нужду припарковать свой байк снаружи и войти внутрь, и я наконец осознала, что он опять использовал на мне какое-то заклинание.

Он был на такое способен. Так что сегодня, почувствовав это, я решила наехать на него по этому поводу. Сказать ему прекратить использовать на мне свои темные искусства и оставить меня в покое. Больше никаких заклинаний Дэни-иди-сюда. Я удивлялась, что он не выследил меня, как обычно, правда, я каждую ночь проводила у Танцора.

И не совсем спала. Каждую ночь, когда мы заканчивали на сегодня и возвращались в его пентхаус, я осторожно заходила с ним все дальше, упиваясь каждым новым ощущением. Танцор не давил на меня, отступая всякий раз, когда я этого хотела, и радуясь разделенным со мной интимным моментам. Эти несколько недель стали для меня экзотическими, наполненными глубокой, легкой дружбой, бóльшим количеством объятий, поцелуев и физической привязанности, чем я когда-либо знала, и чувством принадлежности. Вся эта привязанность запутывала мои мысли. Изменяла меня.

Ночи были невероятными — я растягивалась рядом с моим лучшим другом, который возбуждал меня своим гениальным мозгом и длинным стройным телом. Мы делали все, целовались, как будто вот-вот настанет конец света (а так и было) и ласкали друг друга пламенным желанием и молодыми, голодными телами. Но всякий раз, когда его рука скользила вниз, чтобы расстегнуть мои джинсы, я ловила ее и удерживала, начинала разговор, говорила с ним о чем угодно, пока он наконец не засыпал. Пока мои джинсы оставались на мне, я чувствовала себя в безопасности.

Затем я лежала рядом с ним, слушая, как он дышит, глядя в потолок и гадая, что же меня удерживает.

Я хотела, чтобы Танцор стал моим первым. И я хотела избавиться от того, что меня останавливало.

Я доверяла ему. Он не выдвигал требований. Никогда не спрашивал, куда я иду или когда вернусь. У него была своя жизнь и свои интересы, они полностью завладевали им, и мы шли раздельными путями, переживали отдельные приключения, но возвращались друг к другу и делились новыми частями себя самих, а потом мы переживали переключения вместе. Быть с ним — естественно и легко, как дышать. И мы столько научились друг у друга!

С того самого дня, когда я его нашла, я считала Танцора своим. Вот почему я была столь шокирована узнать, что все это время у него был свой мир, не включающий меня, с друзьями и девушками, которые влюблялись в него по уши.

Я любила его. Я не хотела, но любила, и менять это было слишком поздно, потому что как только мое сердце что-то испытывало, я не могла повернуть вспять. Это глюк в моей системе.

Я решила, что Риодан каким-то образом не дает мне пройти весь путь с Танцором. Не хочет, чтобы я потеряла девственность с кем-то, кто может умереть. Не то чтобы Риодан знал, что я девственница. Но это вполне хитроумно: типа «не позволять Дэни слишком заботиться о Танцоре, потому что когда он умрет, у нее может снести крышу, и она будет не такой продуктивной».

Добравшись до его офиса, я была так раздражена, думая о том, как он портит мне жизнь — снова — что ворвалась внутрь в режиме стоп-кадра, и мои вибрации в двадцать-с-чем-то-лет были куда более впечатляющими, чем в четырнадцать. Я могла не только поднять в воздух бумаги и растрепать волосы; на высоких скоростях я способна сотрясать стекло в стенах.

Весь его офис затрясся и задрожал, а я стояла там и смотрела на него из режима стоп-кадра. Затем он оказался в нем же рядом со мной, стоя совсем близко.

— Что? — потребовал он.

— В каком смысле «что»? — прорычала я.

— Ты так врываешься сюда только тогда, когда ты чем-то взбудоражена. Выкладывай, и покончим с этим. У меня есть дела.

— Например, бумажная работа? Как будто ты когда-то ей занимался. Это твоя татуировка меня притягивает, или ты сделал что-то еще? — я перешла сразу к делу.

— Притягивает как?

— Каждый чертов раз, когда я прохожу мимо твоего клуба, твое маленькое внушающее заклинание пытается затянуть меня внутрь. Сними это с меня, — он мгновенно вышел, и я последовала за ним в реальность с нормальной скоростью, затем ткнула пальцем в его грудь. — Если хочешь обсудить со мной что-то, напиши смс. Не используй против меня магию. Хватит с меня этих манипуляций.

Его серебристые глаза сверлили меня взглядом.

— Всякий раз, проходя мимо моего куба, ты хочешь зайти внутрь?

— Ты применил какое-то заклинание. Ты знаешь, как это работает.

Он слабо улыбнулся.

— Я не использовал против тебя никаких заклинаний.

Как только он это сказал, я знала, что он говорит правду. Я могу понять, когда он увиливает, как когда нет. Метод Риодана — не врать напрямую, а складывать слова в маленькие запутанные крендельки помутнения. Его ответ был слишком прямолинеен, чтобы содержать какие-то увертки.

Я стояла, мечтая просто стереть последние несколько моментов с доски моей жизни. Я только что выдала Риодану то, что я так часто и напряженно думала о нем, что решила, будто он меня приворожил. А у его серебристых глаз появилось то слабое самодовольное выражение, которое, возможно, никто кроме меня и не заметил бы.

Так или иначе, я собиралась выйти из этого с достоинством.

— Так твоя татуировка не имеет на меня никакого воздействия?

— Наоборот. Это мне она доставляет проблемы.

— Никаких заклинаний?

Он качнул головой влево, и это сияние самодовольства слегка замерцало.

Я шумно выдохнула и сказала:

— Значит, это потому что я не могу перестать об этом думать.

Он выжидающе выгнул бровь.

— Шазам, — пояснила я. — Всякий раз, приезжая сюда, я начинаю думать о нем. Ты сказал, что можешь мне помочь.

Эти последние несколько недель я заставляла себя отложить мысли о Шазаме в анабиоз, сосредотачиваясь на спасении мира и Танцоре, именно в таком порядке. Как я могла оправдать погоню за чем-то, чего я хотела просто потому, что мое сердце болело до такой степени, что меня едва не тошнило посреди ночи, когда мир затихал, а я беспокоилась о том, где Шазам, как он, плачет ли он в одиночестве — а в это время миллиарды людей могли погибнуть, если мы их не спасем? Как я могла оставить Танцора? Что, если он умрет, пока меня не будет?

В детстве мои мысли были такими линейными — из точки А в точку Б. Было то, чего я хотела, и что я делала, чтобы это получить. Но с возрастом у тебя внезапно появляются еще и В, Г, и так до Я, которые ты тоже должен принимать в расчет.

Впервые вернувшись в Дублин, я четко осознала, сколько времени пройдет для Шазама, пока я буду искать способ спасти его и вернуть нас обоих домой. Чем больше времени проходило, тем больше я волновалась, что когда вернусь за ним, он уже уйдет. У меня не только по-прежнему не будет его, мне придется заплатить цену, в которую мне обойдется возвращение — и все впустую.

Я опустилась на стул возле стола Риодана и подождала, пока он сядет по другую сторону. Когда он наконец-то сделал это, я сказала:

— Ты говорил, что можешь найти меня где угодно с этой татуировкой. Ты попросил меня не пользоваться ею, когда ты был ранен, и я этого не сделала. Теперь я хочу ей воспользоваться, — хоть и сказав это, я гадала, как мне поступить, если он скажет «да». Могла ли я оставить этот умирающий мир? Танцора?

Риодан потер подбородок, щетина бородки скребла по руке, и внезапно я представила, как эта челюсть вгрызается в человеческое бедро, вспомнила, каким мощным гладким черным зверем он стал, и я задрожала. Достав протеиновый батончик, я разом откусила половину.

— Думаю, у нас есть в лучшем случае неделя, прежде чем одна из дыр коснется земли, — сказал он. — Это потребует больше времени.

Неделя? Мак мне этого не говорила! Но с другой стороны, я не видела ее несколько дней.

— Все об этом знают?

Он отрицательно покачал головой.

— Это породит панику. Мы как можно быстрее уводим людей из этого мира. Расскажи мне про Шазама.

Я удивила себя, подчинившись. Я собиралась кратко обрисовать ситуацию, но как только я начала говорить, все просто полилось наружу, как океан, сдерживаемый протекающей дамбой. Шазам жил, когда я о нем говорила. Я почти вновь чувствовала его тепло своим телом, слышала, как он сердито бормочет, требует ухода, внимания и еды, всегда больше еды. Боже, как я по нему скучала!

Я рассказала Риодану про встречу с Шазамом на планете Олеан с телепортирующимися деревьями, как он стал моим лучшим другом и компаньоном, о множестве миров, по которым мы путешествовали вместе, и приключениях, которые мы пережили. Я вспоминала, смеялась и светилась изнутри. Разговор отнес меня обратно в те миры, где мы с удовольствием самозабвенно играли, когда позволяли обстоятельства.

Я рассказала ему, как каждый день засыпала и просыпалась рядом с Шазамом. Четыре года, плюс-минус, мы были друг для друга целым миром. Мы охотились, готовили еду, заботились друг о друге, сражались и бежали со всех ног. Он был моей опорой, моим учителем, моим чемпионом, моим постоянным спутником, и день без моего любимого, ворчливого, смешного, потрясающего, депрессивного друга был равносилен дню, проведенному с ампутированной конечностью.

Риодан слушал, откинувшись на спинку кресла, уложив ботинки на стол, скрестив руки за головой, и пока я говорила, он менялся. И чем больше он менялся, тем больше я говорила.

Эти отстраненные серебристые глаза потеплели и ожили, открывая за собой сложные хрустальные глубины. Он улыбался, смеялся, полностью погружаясь в мои истории и задавая бесчисленное количество вопросов. Пролетали целые часы, пока я щедро кормила его историями о наших чудных приключениях, и застывшая часть меня оттаяла в нежное летнее озеро.

— Но не всегда были лишь игры и веселье, — сказал он наконец.

Я пожала плечами, перебрасывая ногу и оседлывая стул.

— А чья жизнь состоит лишь из них?

— Почему тебе пришлось его оставить?

Я закрыла глаза и тихим голосом рассказала ему о последнем мире, в который я прыгнула, следуя за Шазамом. У каждого мира были свои риски, но эта планета имела сразу несколько опасностей, которые в сочетании образовывали идеальный шторм.

Портал на планете Х — так я называла ее потому, что не пробыла там достаточно долго, чтобы узнать ее название — находился на маленьком острове посередине озера. Обитатели представляли собой примитивные племена со странно развитыми технологиями или магией, полуголые люди с тщательно украшенными перьями головными уборами. Они исполняли что-то вроде ритуальных танцев вокруг зеркала, когда мы пришли, и очевидно, имели дело с людьми или монстрами, вторгавшимися в их мир через портал, потому что они воздвигли вокруг него мощное поле, ловившее все и вся в момент выхода.

Планета также была одной из тех, что лишали меня силы ши-видящей.

Мы запрыгнули в портал, убегая от орды чудовищных ночных созданий на предыдущей планете, без вариантов вернуться, и оказались пойманы меж двух огней. Шазам мгновенно оказался заточен в мерцающей клетке. Либо я в последний момент ускорилась и увернулась от нее, либо она по какой-то необъяснимой причине меня не удержала.

Я знала, что клетка должна была меня удержать, потому что когда представители племени осознали, что я на свободе, они на меня напали.

Я слышала, как позади меня шипит и рычит Шазам, пытаясь вырваться и защитить меня, но защитное поле держало его, и он начал кричать, что я должна уйти и вернуться за ним позже.

Я опустила веки, потерла глаза и перестала говорить.

Я никогда никому не рассказывала об этом дне. Я ненавидела этот день. Я переживала его столько раз, пытаясь выделить свои ошибки, понять, что еще я могла сделать.

Я сжала руки в кулаки и открыла глаза. Риодан смотрел на меня с такой тихой яростью и напряжением, что создалось ощущение, будто он переживал все, что я ему рассказывала.

— Ты знаешь, как работает мой мозг, — сказала я наконец.

— На гребаной скорости света? — сухо сказал он.

Я горько улыбнулась.

— Я гадала, где же находится портал выхода и сколько времени уйдет на его поиски, как вдруг увидела мерцающее отражение, танцующее меж представителей племени, и стала искать его источник. По ту сторону воды находился огромный крутящийся ряд бесконечных зеркал, вращавшихся в головокружительном круговороте. Невозможно было сказать, сколько именно, потому что все они вращались бесконечным кругом. Может, сто тысяч, может, миллион, там все было не лучше, чем в Зале Всех Дорог. Они никогда не переставали вращаться, ловя солнечные лучи и расплескивая их на нас. И я подумала, ладно, я поплыву, безумно метнусь в зеркало, и в какой бы мир я не угодила, я наберу кучу оружия, вернусь и спасу Шазама, верно?

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Ты выбрала зеркало, которое привело тебя домой.

— Бинго, — утомленно сказала я. — Я сказала, что вернусь за ним. «Жди меня», сказала я. «Не уходи никуда. Если освободишься, не прыгай в другое зеркало, иначе мы никогда друг друга не найдем. Клянусь, я вернусь. Я не позволю тебе потеряться в одиночестве». И он сидел там, смотрел на меня своими большими грустными сиреневыми глазами, по лицу его катились слезы, и он печально сказал: «Я вижу тебя, Йи-йи»[74].

— И ты знала, что если вернешься за ним, — тихо сказал Риодан, — то можешь никогда не найти дорогу домой. Нет ни единого шанса выбрать то же зеркало. И если он освободится, нет гарантии, что он сможет выбрать то же зеркало, что и ты.

— Именно. Моей единственной целью было возвращение в Дублин. Черт подери, я жила этой целью пять гребаных лет! Что, если я вернусь, а он мертв, и я никогда не найду дорогу домой? Что, если он сбежал и ушел — и я вернулась зря? Что, если он даже не стал ждать? Что, если он выбрал другое зеркало? — Что если на самом деле он меня не любил? Я этого не говорила, но подумала. — И что, если он будет ждать вечно, веря, что я приду за ним, и день за днем теряя надежду? Он так много плачет и так глубоко все чувствует. Риодан, я вернулась месяцы назад. Ты знаешь, что это значит? Если он все еще там, он ждет меня десятки лет! Десятки!

Мой голос сорвался, потекли слезы. Я никогда никому не рассказывала об этом, и теперь, когда все это вышло наружу, мое сердце словно разрывалось на части, совсем как в тот день, когда я подобрала из мусорки скомканный Дэни Дейли и осознала ужасающую иронию. Я так ликовала, очутившись в мире с цивилизацией — читай, оружие и крутое вооружение. Но мое ликование погасло, и я сделалась холодной и жесткой как камень. Я не могла справиться. Я не могла преодолеть боль.

Я беззаветно любила Шазама. В наших отношениях не было злоупотреблений или манипуляций. Они были полны радости, доверия и физической привязанности. У меня никогда не было ничего подобного. Я потеряла единственное, что имело для меня значение. Снова. Я всегда теряла вещи. Как и с моей матерью, эрозии просто случались. Я чувствовала столько боли и горя, я просто хотела, чтобы все это прекратилось, и я наконец поняла, почему моя мама пила и кололась. Но я не могла разрешить себе это. Так что я притупила себя известным мне способом. И последние несколько недель я приглушала связанную с Шазамом часть себя, одновременно пытаясь оживить остальные части себя и делать вещи, подобающие супергерою.

Внезапно Риодан очутился в моем личном пространстве. Я ощетинилась и попыталась отстраниться, но он поднял меня со стула и привлек в свои объятия.

Я сорвалась.

Внутри меня взорвалось что-то огромное и жестокое, даже более жестокое, чем давление на ту чертову хрупкую дамбу, которое заставило меня рассказать ему так много, и я атаковала его как дикое животное. Я била кулаками, пиналась, извергала шторм ругательств, обзывая его, обзывая себя, проклиная вселенную за то, что она так дерьмово со мной обошлась. Я ругалась и бранилась. Я схватила свой стул и вдребезги разбила его о колено. Я разломала его кресло и растоптала его в щепки, затем переключилась на его стол, этот дурацкий гребаный стол, за которым не место могущественному мужчине вроде него, и расколола его пополам.

Когда я переключила свою ярость на стены, он встал на моем пути, не давая запустить в них мои кулаки. Я хотела сломанного стекла. Я хотела крови. Я хотела, чтобы болело что-то еще, кроме моего сердца. Я нуждалась в физической боли как в отвлечении.

Я так долго столько всего сдерживала, что больше не могла удержать крышку закрытой. Я налетела на него, и он просто выдержал это, позволяя мне колотить его как какого-то непробиваемого Железного человека, удар за ударом. Ловя мои кулаки руками, иногда просто пропуская удары достаточно смертельные, чтобы остановить сердце человека, и все это время наблюдая за мной яростным, напряженным взглядом.

Моя ярость исчезла так внезапно, что я сдулась, будто лопнувшая шина.

И не осталось ничего, кроме того, что я пыталась избегать все это время — боли.

Я стояла неподвижно, глядя на него сквозь спутавшиеся локоны, выбившиеся из моего хвоста, открыла рот, чтобы извиниться, но наружу вышел лишь долгий, бесконечный вопль.

Он обнял меня, и я утонула в его объятиях.

Руки Риодана. Обнимающие меня.

Так странно.

Такой сильный. Непобедимый.

Этот мужчина всегда был моим главным соперником, моей грушей для битья, моим конкурентом. Но теперь он им не являлся, и я начинала гадать, а был ли он им когда-либо.

Я прислонилась к нему так, как прислонялась к Танцору, уткнулась лицом в изгиб его шеи и плакала у него на груди, словно шторм вырвался на свободу, пока его накрахмаленная белая рубашка не промокла и не сморщилась. И в какой-то момент я начала смеяться, потому что я извозила соплями безупречного накрахмаленного Риодана и превратила его в мятый беспорядок, и я нашла это безумно забавным. Затем я снова рыдала, пока не осталось ничего, пока я не вымоталась и не притихла в его руках на какое-то время, слушая до невозможного медленное биение его сердца.

— Ты поможешь мне спасти Шазама? — наконец, спросила я.

Он застыл, и мое сердце камнем ушло на дно того ненавистного озера, разделявшего меня и Шазама.

Я отстранилась и посмотрела на него.

Он заправил прядь волос за мое ухо, глаза его омрачились печалью.

— Если бы ты рассказала мне это сразу после возвращения, то да. Но Дэни, теперь у нас не осталось времени.

— Сколько бы это заняло? — страдальчески воскликнула я.

— Невозможно предсказать. Мне пришлось бы отправиться туда, выяснить, насколько далеко от Земли располагается Планета Х, и сколько зеркал мне понадобится для создания туннеля. Мне пришлось бы умереть, чтобы вернуться. И самая непредсказуемая переменная — это сколько времени у меня уйдет на воскрешение. И со всеми черными дырами и МЭВ мне придется делать все очень аккуратно.

— Хочешь сказать, это не трехдневное воскрешение или типа того?

Его взгляд закрылся.

— Я не говорю об этом.

— Риодан, мы оба знаем, что если бы ты собирался убить меня, то сделал бы это давным-давно, — нетерпеливо сказала я. — Я взломала твои камеры наблюдения. Я видела, как ты превращаешься в зверя. Я знаю твои секреты, ты знаешь мои. Это максимально близко к семье.

— Я даже не начинал оценивать глубину твоих секретов, — сказал он. — И ты не взламывала мои камеры. Твой мальчик-гений сделал это. Мы нашли оставленную им визитку.

— Он оставил чертову визитку? — он мне этого не говорил! Я была в ярости, что он так глупо рисковал, но потом начала улыбаться. Это мой Танцор. Без страха. Я любила его за это.

Риодан вздрогнул, и у меня создалось впечатление, что он только что услышал мои мысли. И очевидно я была права, ему не нравилось, что мне есть дело до того, кто в любой момент может умереть. Моя улыбка погасла, потому что я презирала саму себя.

Если бы я рассказала Риодану сразу после возвращения, если бы я доверилась ему, он бы помог мне спасти Шазама. Если предположить, что мой привередливый милый зверь был жив, он был бы сейчас со мной.

Я проклинала это.

С-О-Ж-А-Л-Е-Н-И-Е. Теперь я могу разложить это слово по буквам. Кровоточащее. Бесконечное. Горе. Дождь. Нескончаемых. Слез.[75]Вот что такое сожаление.

— У тебя не было причин доверять кому-либо, Дэни, — пробормотал он. — И были все причины не доверять.

— Да была у меня причина, и весомая — доверие могло его спасти, — горько произнесла я.

— Тебе не разрешается лупить себя. Это моя привилегия, — сказал он, и я слабо улыбнулась, нервно хихикнув.

— Ты не можешь пометить Зеркало с этой стороны? — я ненавидела, как мой голос ломался на этих словах. На поиски этого я тратила большую часть своего времени — заклинание, способное нацарапать символ на зеркале, который показывался бы на другой стороне, гарантирующий, что мы найдем дорогу домой. Нам бы нужно было быстро нырнуть в нужное Зеркало, но мы же с Шазамом просто демоны скорости. И все же, если бы я не искала, если бы я только доверилась и попросила… Если бы только. Теперь я понимаю. Вот почему люди так меняются, взрослея. Невозможные выборы, невозможные сделки, каждая эрозия имеет цену, которую ты вечно носишь в своем сердце.

— Мы с Бэрронсом долго пытались исхитриться и найти способ сделать это, но безуспешно. Ты сказала, они заточили его. Прошли десятки лет. Ты правда веришь, что он все еще там и все еще жив?

Мои руки вокруг его шеи сжались в кулаки.

— Я должна попытаться.

Какое-то время он ничего не говорил, а я просто стояла в его объятиях, не торопясь делать шаг назад, потому что тут было так тихо, надежно и безопасно. С Танцором тоже было тихо, надежно и безопасно, но по-другому.

— Подожди несколько дней. Если на Земле все окажется безнадежно, мы пойдем туда вместе и спасем его. Но ты должна пообещать, что никогда не попытаешься вернуться на эту планету.

— Я не могу этого обещать. Здесь мой дом. Может, мы сумеем вернуться вовремя.

— Не узнаешь, пока не попробуешь. И высока вероятность, что ты умрешь. Тебе стоило уже уйти с другими колонистами. Иди куда-нибудь. Живи, — он начал говорить, но потом остановился, встряхнулся и хрипло произнес: — Мы возьмем с собой Танцора. Вы втроем сможете где-нибудь устроиться и жить.

— Конечно. Чтобы я видела, как умрет Танцор, — здесь и сейчас я могла справиться с состоянием своего парня. Но отправиться с ним в новый, потенциально опасный мир? Начать жить, возможно, даже однажды почувствовать себя в безопасности и завести детей — лишь для того, чтобы потерять его? Боже, почему больше не осталось простых решений?

— Как думаешь, сколько гребаных людей умерло на моих глазах? — его серебристые глаза сверкнули кроваво-красным. — Снова и снова. Именно это ты и делаешь. Ты любишь их, пока они рядом, а когда они уходят, ты скорбишь. Это жизнь. По крайней мере, они какое-то время были рядом.

Я уставилась на него, понимая, что, как Танцор видел лишь часть меня, так и я видела Риодана через фильтр. И теперь я видела его таким, каким не видела никогда раньше. Он любил. Много раз. Сильно. И он бесчисленное количество раз терял. Вот почему он так отчаянно сражался за то, чтобы удержать своих людей вместе. Он был крайне сдержанным, потому что в самом сердце он бескрайне любил, и даже будучи бессмертным, он никогда не выключал эмоции. Я прищурилась, глядя ему в глаза и изумляясь, насколько мы похожи. Он чувствовал столь же отчаянно, как я, и подобно мне, он надевал свою версию Джада-личности. Каждый день он надевал свою маску безупречного бизнесмена, свою холодность, свою расчетливость.

— Знаешь, почему я не убил Ровену?

— Ро? — я покачала головой, не улавливая внезапной смены темы, все еще пребывая в смятении от того, насколько иначе я его видела. Он стал цельной личностью, а не карикатурой на моего злейшего врага. Мужчиной.

Его руки обхватили мою голову, и он силой воли заставил меня закрыть глаза, и это было заклинание внушения, потому что веки опустились без моего разрешения, и он наполнил мою голову видениями, и я смотрела на эти картинки с ужасом, потому что он показывал детство, которое было намного хуже моего. Оно было жестоким, зверским, отчаянным и суровым, и Риодан действительно был когда-то ребенком, чем-то вроде ребенка, и он подвергся такому ужасному насилию, что я не могла поверить в то, что он выжил. Один мужчина сделал с ним все это, и его ненависть к этому мужчине, державшему его на цепи в темной яме, была столь всепоглощающей, что там не осталось места для маленького мальчика.

Но однажды он сбежал. Как и я.

И он поклялся отомстить.

Но мужчина, столь гнусно надругавшийся над ним, был убит раньше, чем Риодану представился шанс, и его лишили его мести.

Он сказал:

— Тридцать два года, три месяца и восемнадцать дней я носил в своем сердце ярость и ненависть ко всем и вся. Тридцать два года я был ходячим мертвецом с единственной эмоцией: ярость. Затем я нашел его. Живым. Меня обманули. Он не умер. Кости, которые я выкопал и сокрушил в пыль, принадлежали не ему. Его друзья защитили его. Солгали. Увезли его прочь.

Другое видение: Риодан убивает мужчину, хорошо выглядящего в свои семьдесят. Сворачивает шею. От жизни до смерти за мгновение.

— И тебе не стало легче, — пробормотала я, потерявшись в каком-то древнем времени.

Он убрал руки с моей головы, и я открыла глаза.

— Ошибаешься. Это изменило весь мир. Как только я убил его, яд внутри меня исчез. Я почувствовал себя невесомым. Свободным. Я родился в тот день. Я нуждался в мести. Я должен был убить его. Прав или не прав, вот таков я. Иногда люди забирают у тебя слишком многое, и ты должна это вернуть.

Я кивнула. Я понимала. Убийство Ро закрыло бы во мне кровоточащую рану, но будучи подростком, я удержала себя от действий по одной-единственной причине: другие ши-видящие отвергли бы меня, а я хотела быть с ними. Когда ты молод, люди не верят, что ты способен трезво мыслить и иметь весомые причины. Мак сошло бы с рук ее убийство, потому что слова взрослых имеют вес. Мои слова веса не имели. Я не ощутила бы ни капли сожаления. Я чувствовала бы себя так, будто усыпила бешеную собаку, и именно так поступают с бешеными собаками. Я не пытала бы ее и не стала бы растягивать это. Я никогда так не делаю. И да, это заставило бы мою злобу испариться. Особенно когда я узнала масштабы ее участия в судьбе моей матери. Я чувствовала бы, что правосудие свершилось.

— Я хотел убить Ровену сильнее, чем ты думаешь, — сказал он. — Но еще сильнее я хотел, чтобы это сделала ты.

Я склонила голову в безмолвной благодарности.

— Бери Танцора, — сказал он. — Я проведу вас и помогу тебе освободить Шазама. Но потом вы втроем оставите этот мир и никогда не обернетесь. Лови жизнь за хвост, Дэни. Черт подери, я видел надгробие твоей матери.

— Ну конечно, и кто теперь проныра? — спросила я, криво и натянуто улыбаясь, но мгновенно посерьезнела. — Несколько недель назад Мак сказала, что вы привязаны к этой планете, возрождаетесь здесь, так что если планета будет разрушена, ты тоже умрешь, — хотя она говорила, что не уверена, умрет ли Девятка мгновенно или продолжит жить, пока они не будут убиты и не смогут возродиться. Как бы там ни было, это означало конец их бессмертия, мгновенно или же в пределах нормального срока жизни.

— Мак слишком много болтает.

— Миру приходит конец. Смирись с этим, — я протянула руку и коснулась его волос, провела пальцами по его жесткому точеному лицу. Я касалась Риодана. И он просто стоял, позволял мне это и выглядел столь же удивленным, как и я сама. Эта фигня с касаниями вызывала зависимость, как только я начала это делать. Это меня пугало. Я не знала правил. Часть меня хотела обнимать всех подряд и наблюдать за их реакцией. Часть меня никогда больше не хотела обниматься. Я отвергала силу всех эмоций, которые это вызывало во мне. Для Джады все было таким простым. Теперь уже ничто не было простым.

Вот только Риодан был таким сильным, электризующим и таким чертовски живым. И через неделю, плюс-минус несколько дней, хоть я пойду спасать Шазама, хоть я пойду туда, куда должен пойти супергерой — вести колонистов в другой мир, отказываясь от личных желаний, потому что так поступают супергерои, и где вы видели счастливого супергероя? — он может умереть. Я могу никогда больше его не увидеть. Я могу потерять моего злейшего врага, моего наставника, мужчину, несшего в себе столько радости, что ее буквально можно было ловить руками, когда он смеялся. Я не хотела, чтобы он умирал. Я хотела, чтобы он оставался бессмертным и всегда был где-то там, всегда знал, что мне сказать, делал что-то, чтобы бросить мне вызов. Я хотела знать, что он всегда жив где-то там.

Я не подумала, прежде чем сделала это.

Я вытянулась в полный рост и поцеловала его. Как я целовала Танцора. Мягкими, чувственными касаниями крыльев бабочки по его губам. В отличие от предыдущего раза, когда я целовала Риодана, этот не был призван провоцировать, бросить вызов или сказать «Пошел ты — ты не можешь этого коснуться». Это был поцелуй, который всего лишь говорил: «Я вижу тебя, восхищаюсь тобой и хочу, чтобы ты жил».

Он застыл, и только когда я осознала, какую идиотскую вещь сотворила, и начала отстраняться, температура в кабинете резко подскочила на пятьдесят градусов, точно воспламенился сам воздух, воспламенилась я сама, и он тоже, и он поцеловал меня в ответ таким поцелуем, который я себе и представить не могла.

Это было совсем не так, как целоваться с Танцором. Поцелуй Танцора был сладким, мечтательным и волнующим. Поцелуй Риодана был острым как бритва, резким и опасным, как и сам мужчина. Находиться в объятиях Танцора — все равно что жить на съедобной планете. Находиться в объятиях Риодана — все равно что ступить в око урагана. Танцор был легким смехом и нормальным будущим (за исключением внезапной смерти). Риодан был бесконечным вызовом и будущим, которое невозможно было себе вообразить.

Танцор принимал меня такой, какой я хотела быть, без вопросов. Риодан заставлял меня сомневаться в себе и доводил до собственных пределов.

Затем мои волосы оказались распущены, его руки зарылись в них, и он целовал меня так глубоко, что его клыки царапали мои зубы, и я ощутила вкус крови. Я четко осознавала каждый дюйм своего тела, касавшийся его: его предплечье, задевавшее край моей шеи, его руки, бережно державшие мой череп, его рот, такой мягкий и все же жесткий, его мощная грудь, прижимавшаяся к единственной части моего тела, состоящей не из сплошных мышц, одно из его бедер, скользнувшее между моих ног, отчего мои колени дрожали и едва не подкашивались.

Он целовал меня так, как делал все остальное — с исключительным умением, страстью и стопроцентной сосредоточенностью. Это был Риодан, отбросивший свою маску бизнесмена, свой холодный фасад, и оживший с жаром и мощностью тысячи солнц. И я осознала, что именно это так восхитило меня на четвертом уровне — я видела, как он отбросил все свои щиты и трахался как возбужденный мужчина, ничего не сдерживая. Открытый, незащищенный, каким он был, когда мы разговаривали.

Контролирующий себя Риодан крайне восхищал.

Открывшийся Риодан вызывал неописуемую зависимость.

Он целовал меня так, будто я была империей, которую он поклялся защищать и умер бы тысячью смертей, чтобы сохранить ее в безопасности. Он целовал меня так, будто я была женщиной с темной глубинной дикостью, требовавшей утоления, и он точно знал, как это сделать. Он целовал меня так, будто он умирал, и это был последний уготованный ему поцелуй. Затем поцелуй изменился, язык его был шелковым и бархатистым, и он целовал меня так, будто я была отменным тонким фарфором, требующим огромной заботы и нежности. Затем в нас обоих вселился шторм, и я вжималась в него, и он искал своим поцелуем, его руки скользили ниже, к той части меня, что была диким животным, как и он, и мы собирались забыть о мире и превратиться в двух примитивных, неусложеннных зверей, трахающихся так, будто наша страсть служила топливом для вселенной. И я была уверена, что мы можем. Я чувствовала, как что-то поднимается во мне, жажда, радующаяся жизни, и я знала, что она вырвется наружу и порезвится так жестко, как ей угодно, потому что я никогда не смогу сломать этого мужчину. Даже своими суперсилами. Я могу выплеснуть на него все, что угодно, и мне не нужно беспокоиться, что у него случится сердечный приступ, сломается кость, или я нечаянно поставлю ему фингал. Он может справиться с чем угодно. С моим вспыльчивым характером, моей жаждой приключений и побуждений, моим интеллектом, яростью, ругательствами, моей исключительной физической силой, даже с тьмой моего подсознания. Он был широкоплечим зверем. Он был крепким, умелым, стойким, и имел бессмертное сердце. Во мне взорвалось безумие страсти, и я ответила на ярость его поцелуя всей яростью своей души, а уж этого было дохрена. Отдаленной частью мозга я подумала о Танцоре и гадала, что возможно, он мог справиться лишь с малой частью меня, возможно, я сдерживалась не только потому, что боялась быть такой чертовски уязвимой, но и потому, что я боялась навредить ему и…

Риодан оборвал поцелуй и оттолкнул меня так резко, что я споткнулась о стул и едва не грохнулась. Мое тело замерзло там, где был жар его ладоней. Мои ноги тряслись, и я настолько преисполнилась жара и нужды, что на мгновение утратила дар речи. Я просто стояла там, желая, чтобы он вернулся, снова касался меня, держал меня, разрывал меня изнутри и пробуждал каждую клеточку моего тела. Каково было бы оказаться голой рядом с этим мужчиной, закрыться от всего мира и отпустить все, зная, что он справится с чем угодно? Уйти от ответственности, позволить ему взять верх, почувствовать себя в безопасности. Отдохнуть. Перезарядиться. Выйти в мир целой.

Я восстановила равновесие и встала, уставившись на него. Он открыл во мне коробку, которую я не могла закрыть. По крайней мере, не так быстро.

— Погоди, что? — я покачала головой, пытаясь избавиться от ступора. — Почему ты так на меня смотришь?

— Тебе нужно уйти. Сейчас же, — прохрипел он.

— Ты этого не хочешь. Твое тело совсем этого не хочет, — мне было больно от отсутствия контакта с его телом.

— Ты траханая девственница.

— Оксюморон. Я нетраханая девственница. И нет ничего плохого в том, чтобы быть девственницей. Я хранила это по весомой причине.

— Убирайся, — повторил он, и его серебристые глаза стали холодными и жесткими, как древние монеты. Открытый, незащищенный мужчина исчез прямо на моих глазах, и было больно видеть, как он уходит. Как будто тебя отрезали от чего-то священного. Как будто посчитали недостаточно святой, чтобы это увидеть.

— Ну конечно, теперь ты будешь вести себя как Джада? — сорвалась я.

— В Джаде есть смысл. Я просто не хотел, чтобы ты все время была ей.

Мои руки сжались в кулаки.

— Я не понимаю. Ты целуешь всех. Черт бы тебя подрал, ты целовал Джо. Я такая же хорошенькая, как и Джо.

— Ты. Не. Все, — он помедлил, затем хрипло добавил: — И ты не хорошенькая. Проклятье, Дэни. Ты прекрасна.

— И вот еще одна причина, по которой твои слова не имеют смысла, — сердито сказал я. Он может умереть! — Что, если ты умрешь и никогда больше меня не поцелуешь?

Серебристые глаза прищурились, сверкая злостью.

— Вот почему ты хотела заняться со мной сексом? Потому что я могу умереть раньше Танцора, и решила трахнуть нас по порядку, кто первый умрет?

Я взорвалась.

— Я не говорила, что хочу тебя трахнуть. Я просто целовала тебя. И ты целовал меня в ответ. И тебе это нравилось.

Он сделал шаг назад, и свет теперь падал на его лицо так, что одна часть была на виду, а другая — скрыта тьмой.

— Возвращайся через три дня с Танцором, — сказал он так же ровно, как говорила я, будучи Джадой. — Мы спасем Шазама. Ты найдешь мир, обзаведешься домом с Танцором и никогда не вернешься на Землю.

— Отъебись, Риодан, — сказала я, задетая его отказом, его ледяной отстраненностью и тем, что опять оказалась по другую сторону его дьявольских стен. Несколько минут я провела в райском саду. И меня изгнали.

— Только что отказался от этого, — холодно сказал он.

Я развернулась и перешла в режим стоп-кадра.

Ничего не произошло.

Мои силы отказали.

Иногда я правда ненавижу этого мужчину. В тот момент я очень, очень ненавидела его.

Притворившись, что и не хотела переходить в режим стоп-кадра, я медленно вышла из его офиса, длинноногая и чертовски сексуальная, показывая ему то, чего он никогда не получит. Я пустила в ход все те невероятные ощущения, которые пробудил в моем теле Танцор и он сам.

У него был шанс, и он его упустил. Отверг меня.

Ни один мужчина не получает второго шанса с Дэни-О.

Даже великий Риодан.

Я вышла из душа и вытерла себя насухо, улыбаясь и слушая, как Танцор гремит на кухне, готовя ужин.

Был лишь этот момент, эта ночь. Тепло дома, восторг от того, что мой лучший друг готовит домашнюю пиццу, обещание фильма, который мы будем чаще ставить на паузу, чем смотреть, чтобы иметь возможность поговорить обо всем на свете.

Я заключила сделку с самой собой — сегодня не думать. Никаких мыслей о завтрашнем дне, о Шазаме или сердце Танцора, или судьбе мира. Я знала правду: от беспокойства завтрашний день не станет лучше; он станет только хуже. Я хотела одну-единственную золотую ночь, прежде чем я приму тяжелые решения, с которыми должна столкнуться.

Мозг аккуратно разделил меня, убирая части Джады и освобождая Дэни. Я высушила волосы, провела пальцами по кудрям, затем сделала шаг назад и посмотрела на себя. Обнаженная. С ясными глазами. Без макияжа. Без духов или лосьона. Просто я.

На обратном пути в пентхаус я кое-что осознала. Секс с Риоданом был бы всего лишь сексом. Он был бы ураганным, диким, сводящим с ума. Секс с Танцором был намного сложнее. Это уже занятие любовью. Это было бы сладко, нежно, до разрыва сердца. Надеюсь, не буквально.

Я нашла способ обмануть себя. Поскольку я застывала в тот момент, когда Танцор снимал с меня джинсы, я просто их не надену. Проблема решена.

Когда я голышом вышла из ванной, Танцор стоял ко мне спиной, но он, должно быть, услышал меня, потому что повернулся, держа пирог и поддразнил:

— Мега, я знаю, ты определенно хочешь грибы на твоей п-п-… АХ.

Он выронил пиццу, и она шлепнулась на пол, разлетевшись в стороны. Корка теста ушла в полет, соус разбрызгался по доскам пола и шкафчикам. Не то чтобы он заметил.

— Охренеть нахрен! — яростно произнес он и просто стоял там с приоткрытым ртом, ничего не говоря. Мгновение спустя он закрыл рот так резко, что зубы клацнули друг о друга.

Он стоял там, стараясь удержать взгляд на моем лице, как будто пялиться на мое тело было бы невежливо, и я поддразнила:

— Танцор, грандиозная ты зануда, я сняла всю одежду, чтобы ты смотрел на меня.

Получив разрешение, его взгляд камнем рухнул вниз. Он посмотрел вниз, вверх, вниз и снова вверх. Я задрожала от того, что его взгляд блуждал по мне, заставляя меня одновременно гореть и мерзнуть.

Он смотрел и смотрел, и как раз тогда, когда я гадала, что мне придется сделать для того, чтобы подтолкнуть развитие событий, он потянулся рукой за спину, стянул футболку, расстегнул ремень, скинул джинсы, отшвырнул их в сторону прямо в соус от пиццы, и тоже остался голым.

— Не мог позволить тебе быть голой в одиночку, — пробормотал он.

— Нет, — согласилась я, — это было бы неправильно.

— А я хочу, чтобы все было правильно. Я хочу, чтобы у нас все было идеально. Ради тебя. Ты этого заслуживаешь, — он направился ко мне — наконец-то! — все еще осматривая меня сверху донизу, медленно и напряженно, изумляясь и радостно трепеща.

Вопреки своему хвастовству, что когда я займусь сексом, это будет эпично, я чувствовала дрожь и нервозность, и вовсе не была собрана. Бабочки порхали в моем животе до самого горла. Я проверила свою способность перейти в режим стоп-кадра. Она пропала, и я облегченно вздохнула. Я не хотела ему навредить.

— Я уверена, это будет неидеально, раз мы оба этим никогда не занимались.

Но он был идеален. Мне доводилось видеть обнаженных мужчин, и хоть сердце Танцора подводило, ничем другим он не был обделен. Он был молод, горяч и сексуален, и глаза его ярко сияли, округлившись от изумления.

— Шутишь? — он потянулся к моей руке. — С нашими-то IQ и сердцами, если мы не сможем правильно заняться любовью, значит, с нами что-то всерьез не так.

Я позволила ему вести себя, легко шагая за ним, наслаждаясь видом его спины и задницы. Его кожа была темнее моей, но опять-таки, так было почти с каждым, и мне не терпелось всюду его потрогать. От движений мускулы сокращались, и я задрожала, представляя, как он простирается надо мной голый, проникает внутрь, а мои ноги обхватывают его. Его имя ему подходило. Он двигался как танцор, мощный, собранный, сильный.

Остановившись у кровати, он повернулся, долгое мгновение смотрел на меня, а затем с шумным выдохом сказал:

— Иисусе, Дэни, ты так прекрасна. Так, так…

— Эпична? — услужливо подсказала я.

Он рассмеялся.

— Во всех возможных смыслах. Я мечтал об этом. Молился, чтобы я прожил достаточно долго, и ты прожила достаточно долго, чтобы ты выросла и увидела во мне мужчину. Ты самая бесстрашная, замечательная, невероятная женщина, которую я когда-либо встречал. Что я сделал, чтобы заслужить тебя? Ты уверена, что хочешь, чтобы я стал твоим первым? — сказал он, будто не в силах в это поверить. — Мега, я всего лишь обычный парень, а ты… ну, ты — это все.

Его прекрасные глаза были такими честными и искренними, что это растопило меня. Я взяла его руку и притянула ее к своему телу, прижала его ладонь к своему животу и скользнула ей вверх, к груди, задрожав, когда он потер мой сосок большим пальцем.

— Ты не просто кто-то, и не мог быть, ты сделал все, чтобы заслужить меня. Ты слушаешь меня, позволяешь мне дышать, говорить, учишь меня разным вещам. Ты потрясающий. И ты добрый, и хороший, и постоянный. И ты тоже эпичный. Да, я абсолютно определенно на сто процентов уверена, что хочу, чтобы ты был моим первым. Нет никого другого, Танцор. Это ты.

Вот так запросто я изгнала призрака Риодана, стоявшего между нами.

Он резко втянул воздух, а затем его руки принялись двигаться по моей коже, скользя, чтобы нежно обхватить мои груди, затем жадно сжать, и впервые с нашей первой встречи он посмотрел на меня и не сделал ничего, чтобы скрыть желание и похоть, которые он ко мне ощущал, и я задохнулась. Это было ошеломительно. Он так сильно меня хотел! Мне нравилось видеть это в его глазах! Я ощущала все, что делали его руки, столь же явно, как собственные эмоции, как будто клетки его тела вплавлялись в клетки моего тела, касаясь меня и прокладывая путь туда, где была моя душа.

Все было не как в фильмах, где все проходит безупречно, размытый мягкий свет и идеально подходящая музыка.

Это иллюзия. Реальность — это двое людей, которые искренне заботятся друг о друге, узнают друг друга на самом интимном уровне, и это полно звуков, неловких движений и случайных натянутых смешков. Нам потребовалось какое-то время, чтобы миновать часть с неловкостью и дрожью, но когда мы это сделали, то обнаружили, что наши тела двигались вместе столь же легко, жадно и страстно, как и наши умы.

Когда я дни напролет мечтала о потере девственности, я всегда думала, что в первый раз занимаясь с сексом, я устрою шоу, буду роковой женщиной, головокружительной, дикой, и определенно буду сверху. Я встряхну весь его мир и не подумаю о своем. Я произведу впечатление, потому что я всегда так делаю. Я произвожу впечатление, потому что не уверена, что в противном случае люди меня полюбят.

Ничто из этого не имело значения с Танцором.

Он уже был впечатлен мною, и я могла просто быть собой, и все было медленно, легко и прекрасно. И временами это было неловко, так чертовски интимно и уязвимо, он простер надо мной свое длинное стройное тело и нежно, с исключительной заботой, раскачивался надо мной, обхватывая руками мою голову и все время глядя мне в глаза.

И когда мы нашли свой ритм, и он принялся двигаться во мне, я начала плакать и не могла остановиться.

Никакой сырости.

Лишь безмолвные слезы, скатывающиеся по моим щекам.

Я посмотрела на него, он посмотрел на меня, и он тоже начал плакать, и не сказав ни слова, мы оба понимали, почему плачем.

Неважно, сколько бы времени мы не провели друг с другом, этого будет слишком мало, потому что он мог умереть или я могла умереть, или же мы могли прожить целый век, и этого все равно было недостаточно. Он был просто хорошим, и с ним я тоже была такой, и когда мы были вместе, жизнь утрачивала все ее острые опасные грани.

Я плакала, потому что никогда в жизни не ощущала столько эмоций. Я плакала о своей маме, которая никогда не чувствовала себя в безопасности и, возможно, никогда не познала такого момента. Она знала другие, унизительные, оставляющие тебя опустошенной. Я плакала обо всем, что потеряла. Я плакала из-за его сердца и из-за мира. Я касалась слез, блестевших на его длинных темных ресницах, ловила капельки и сцеловывала их, затем целовала его с соленым привкусом наших слез на наших языках.

Затем мы оба уже не плакали, но наши взгляды не отрывались друг от друга, глаза расширились от удивления, и он начал двигаться быстрее и глубже, мое тело задрожало вокруг него, а оргазм устроил калейдоскоп внутри моего черепа. Кончило не только мое тело, взрыв такого количества ощущений сделал что-то с моей головой. Как будто он вколол какой-то невероятный препарат в мой мозг, и я больше не была лишена своих сил, я начала вибрировать. Мы посмотрели друг на друга, и он зарычал, а я осознала, что моя вибрация делала с ним, и начала смеяться, и он тоже рассмеялся, но он рычал и хватал ртом воздух, затем качнулся надо мной, запрокинул голову, застонал и как будто даже зарычал, и это был лучший звук, что я когда-либо слышала — Танцор, свободный, счастливый и абсолютно живой.

После я держала его, баюкая его голову на груди и улыбаясь, потому что я умела делать кое-какие реально крутые штуки, и мне не терпелось опробовать их все с ним.

Я слегка дрейфовала, и он тоже, и когда я уже уплывала в то сонное место, он тихо сказал мне на ухо:

— Я вижу тебя, Йи-йи.

— Я тоже вижу тебя, Танцор.

Мужчина, называвший себя Рейн[79], нашел ей дом с огромным обнесенным забором садом на окраине Дублина, и она все дни проводила снаружи, шел ли дождь или светило солнце, занимаясь прополкой и сея принесенные им семена ради животных, разговаривая со своей Т'Муррой, но не с ним.

Она понятия не имела, почему он о ней заботится, если только он не считал ее прекрасной и беспомощной, и ему, как и многим мужчинам, прекрасные беспомощные женщины нравились куда больше сильных королев.

Будь она смертной, возможно, она провела бы с ним всю жизнь, потому что по большей части он оставлял ее одну.

Иногда она замечала, как он наблюдает за ней, думая, что она затерялась в своих мечтах. Иногда ей казалось, что она видит в его глазах печаль, но связывала это со странной игрой света и тени.

Он, казалось, ждал чего-то. Она не знала, чего именно, и честно говоря, не хотела знать.

Она ждала смерти.

Она больше не могла чувствовать землю, лишь более приглушенным и притупленным образом, как когда-то это делала Зара. Ослабленная сущностью Фейри, лишенная Истинной Магии, она имела лишь слабую связь с миром вокруг, и все же она продолжала симулировать, машинально повторяя те действия, что когда-то приносили ей радость.

Она радовалась, что земля умирает и однажды заберет ее с собой, потому что такая жизнь вовсе не была жизнью. Для королевы Фейри сила, забота об ее расе и бессмертие были ее компенсацией. Для беспомощной бессмертной, не способной испытывать ощущения, не было ничего.

Если бы он захотел заняться с ней любовью, она бы сделала это. Если бы он хотел, чтобы она спала, ела или танцевала, она бы сделала это. Теперь не имело ни малейшего значения, что она делала, а чего не делала.

Когда однажды он взял ее за руку и сказал, что хочет ее кое-куда отвести, она пошла, потому что не было никакой разницы между тем, чтобы остаться или уйти.

Жизнь была долгой, пустой и утомительной.

С тех пор, как приехала в Дублин, я наблюдала много разных закатов.

Когда я только приехала, закат часто подкрадывался ко мне, неуловимо превращаясь в более темный оттенок угольно-серого тумана, не оставляя четкой границы между вечером и ночью.

Девушку из жаркой, солнечной южной Джорджии это повергало в глубины депрессии. Невозможно сказать «О, ну разве не замечательный закат?», когда ты ни черта не можешь разглядеть. Небо просто целый день хмурилось и мутнело, укутывалось в густые грозовые тучи, и в следующий момент ты осознаешь, что наступила ночь — как будто была какая-то разница.

Иной раз небо затягивало так резко, что это пугало меня — в одно мгновение небо как синий агат, а в следующее мгновение я буквально вслепую пробираюсь по аллеям между Тенями и монстрами в свете огней моего МакНимба.

И все же в иные вечера, когда Фейри уже окончательно обосновались в нашем мире, закат наступал бесконечно медленно и с красотой, от которой захватывало дух: расплескивая по горизонту головокружительную радугу на целых полчаса или более; рисуя жирный кровавый нимб, окрашивающий луну. Калейдоскопичные цвета Фейри целовали все, начиная от неоновых вывесок, отсвечивающих от мокрых тротуаров, и заканчивая янтарными газовыми фонарями, раскрашивая Дублин в невероятные оттенки розового, пурпурного, оранжевого и золотого, каких люди никогда не видели.

Сегодня вечером, пока я возвращалась в КиСБ с ужина со своей семьей, небо побаловало меня одним из этих медленных потрясающих закатов, и благодаря Истинной Магии, связывавшей меня с Землей, это так глубоко меня тронуло, что я остановилась и стояла на улице, глядя в небо и плача. Добрых полчаса я стояла и смотрела, как опускается ночь, а по щекам катились слезы.

Наш мир был таким больным, таким зараженным.

И таким чертовски прекрасным.

И я ничего не могла предпринять, чтобы спасти его. Я прошла такой долгий путь, победила Синсар Дабх не раз, а дважды, по счастливой случайности стала преемницей королевы Фейри, разгадала загадку музыкальной шкатулки и заполучила половину легендарной песни. Но это все равно, что иметь половину машины, или половину пистолета, или половину ребенка.

Бесполезно.

Предсказание было не совсем верным. Я не разрушу мир.

Мне просто не удастся его спасти.

Дублин стал городом-призраком. Мы отсылали людей из этого мира, как только они приезжали, и когда опустел город, Фейри тоже начали исчезать. Когда людей не стало, им не оставалось причин находиться в этом городе, и они вернулись в Фейри.

Теперь они сбились в стадо, перепуганные, пойманные в ловушку при дворе, больше не способные просеиваться оттуда, как и я не могла попасть туда. Я чувствовала их, расу, которую я должна спасти, их поверхностный страх и волнение. Их нетерпение и недоверие, пока они ждали, когда их новая королева перенесет средоточие их силы из умирающего мира, и не знали, что это невозможно.

Я не сказала им. Очевидно, Круус этого тоже не сделал. Лишь предыдущая королева знала, что их судьба неразрывно связана с планетой. Молчание Крууса относительно этого было благословением, которому я была благодарна. Если бы он ударился в месть (а видит Бог, при нашей последней встрече он был настроен весьма мстительно), он мог бы рассказать правду обоим Дворам и повести их войной на нас, зловредно уничтожая как можно больше людей, не давая им покинуть мир.

Но он этого не сделал. Он исчез, и мы не слышали от него ровным счетом ничего.

Какой силой обладал Круус! Он держал в своих руках судьбу целой расы и планеты. Озлобившись на то, что королева выбрала преемницей меня, не имея внутри ни капли любви к людям и еще меньше — к Видимым, чем он теперь занимался?

Несомненно, пытался найти способ обмануть смерть, отыскать какой-то объект силы или лазейку.

Я вздохнула. Если бы смерть спасла Невидимых, я бы поверила, что Круус на это пойдет. Но ради спасения Видимых? Какая ему разница, если они умрут вместе со всеми людьми, которых мы не успеем вовремя вывести из мира?

Как и Круус, и Видимые, Невидимые тоже исчезли. Я понятия не имела, решил ли он забрать их куда-то, или же они решили бежать из нашего умирающего мира, пока они могли просеиваться, неуклюже двигаться, скользить или ползти в Зеркала.

Мои родители наконец-то согласились уйти и покинут мир завтра вечером, но только потому, что я пообещала присоединиться к ним через два дня.

Этому не бывать. Бэрронс может пережить, если я умру на его глазах. Я никогда не поступлю так с моими родителями. Родители никогда не должны видеть смерть своих детей.

Я не могла отделаться от чувства, что могу сделать что-то еще.

Но что?

Даже ши-видящие отказались от поисков среди древних историй, и либо уже покинули мир, либо проводили свои последние дни с любимыми людьми, наслаждаясь временем на нашей планете, пока не будут вынуждены ее покинуть.

У меня есть половина песни. У Крууса есть другая половина. И эти двое никогда не встретятся.

— Мисс Лейн, — мужчина присоединился ко мне, когда я медленно подходила к сияющим огням КиСБ. Поглощенная смакованием последних дней созерцания своего магазина, я рассеянно пробормотала:

— Джейн, — затем: — Инспектор Джейн! — я резко развернулась к нему и ахнула. Если бы я увидела его прежде, чем услышала его голос, я бы его не узнала.

Теперь я знала, почему Дэни странно посмотрела на меня, когда Энио сказала, что Джейн мертв или пропал без вести, но ей так и не довелось сказать мне, что он превратился в принца Видимых.

— Все уверены, что вы мертвы или пропали без вести, — воскликнула я.

Он слабо улыбнулся.

— Я ушел прежде, чем трансформация стала очевидна. Они не последовали бы за мной. Я тренировал их убивать Фейри.

И теперь он тоже стал Фейри, как и я. Высокий, крепкий, похожий на Лиама Нисона[81], теперь он превратился в мускулистую молодую версию самого себя с характерными для Фейри рыжевато-коричневыми волосами, радужными глазами и пугающей степенью знойной чувственности. Как и все Фейри, он был прекрасен.

— Жена не жалуется, — сказал он, тихо фыркнув.

— Уверена, что не жалуется, — пробормотала я.

— Звучит совсем как в старые времена, когда мы только встретились. Мои малыши считают, что это самое прекрасное. Хотя я утратил способность просеиваться. А вы?

— В последний раз сработало несколько дней назад.

— Мы умираем, не так ли? Не только мир, но и мы с вами.

Я кивнула и рассказала ему то, что не говорила большинству людей, предупреждая, что если он еще не вывел свою семью из мира, то должен обеспечить их безопасность. Попрощаться, потому что даже если он уйдет, он не выживет, и его детям, возможно, придется наблюдать, как он умирает.

— Вы знаете, что произойдет? Мы просто прекратим существование? Или на самом деле как-то умрем?

— Понятия не имею, — я и сама об этом гадала.

— Я помню день, когда вы угостили меня чаем и сэндвичами. Вы открыли мне глаза, показали, что происходит. И сейчас вы вновь открыли мне глаза. Я благодарю вас за это. В прошлом году я умер бы, сплоховал бы где-нибудь в аллее и, возможно, потерял бы и свою семью. Я отправлю их отсюда, когда придется. Сколько у нас времени?

— Нельзя сказать. В лучшем случае неделя до того, как… — я умолкла, пытаясь придумать, как объяснить то, что я чувствовала. Не то, что черная дыра коснется Земли, а деформация, вызываемая ими, сотворит нечто совершенно новое, катастрофическое, невероятно. — Я бы отправила их завтрашним вечером. Тогда же уйдут мои родители.

Он кивнул.

— Так вы теперь королева Фейри.

— А вы принц Видимых.

— Какого хрена, — тихо сказал он.

— Возможно, все те Невидимые, которых мы съели.

— Нет, — сказал он, запрокидывая голову и глядя на звезды. — Я имею в виду, как этот мир может быть столь прекрасным и просто умереть? Как мы можем это допустить?

Я восхищалась этим мужчиной, хоть иногда он знатно выводил меня из себя. У него хорошее сердце. Теперь я восхищалась им даже больше. Хоть он и умирал, он печалился не о себе, а о нашей невероятной планете, этом чудесном изумительном шаре, вращающемся в пространстве, наполненном пустынями и горами, долинами и степями, реками и пещерами, ледниками и океанами, всевозможными животными, которых мы не сумеем вывезти из этого мира. Столько редких и драгоценных видов будут уничтожены через считанные дни.

Он вновь посмотрел на меня, и в его сияющих глазах идеалиста мерцали слезы.

— Как мы можем потерять Землю, Мак? Неужели мы ничего не можем сделать?

Его слова были подобны удару под дых. Это моя вина. Я не могла пропеть песню. Наш мир умирал из-за меня. Я не доверяла своему голосу, поэтому просто покачала головой.

Он вздохнул и печально сказал:

— Ах, что ж, Мак. Удачи вам и вашим близким, — он салютовал мне и быстро зашагал в ночь. Миновав половину квартала, он бросил через плечо: — Возможно, вы захотите увидеть Шона О'Банниона. Он превратился в Невидимого. Он и эта его девушка не уходят. Они заняли таунхаус на Мокинберд Лейн, — он назвал мне адрес и исчез в вечерних сумерках.

— А, Кэт, — сказала я, вздыхая. Затем я поплелась в КиСБ, волоча на плечах вес всего мира. Буквально.

Полы из блестящей бронзы сменяются солнечно-желтыми.

Желтый быстро приводит меня к белому мрамору, в пустую белую комнату, к зеркалу к моей свободе.

— Мак-КАЙ-ла, — произношу я нараспев и смеюсь. — Готова или нет. Я иду!

Я стояла перед передней дверью КиСБ и смотрела на свой магазин, слегка улыбаясь.

Он был идеален.

Сегодня я решила закатить вечеринку в честь Конца Света, и все дорогие мне люди приглашены.

После вечеринки я провожу своих родителей и Алину, вместе с Дэни и Танцором — если только они не решат отправиться в другой мир — к порталу на Новую Землю и попрощаюсь. Конечно же, притворяясь, что скоро к ним присоединюсь.

Я солгала папе. Я сказала ему, что собираюсь передать Истинную Магию. Я не была уверена, что в противном случае он уйдет.

Затем мы с Бэрронсом фактически останемся одни во всем городе, не считая Риодана. Остальные члены Девятки ушли в другие миры, делая ставку на то, что они могут пережить гибель Земли и насладиться последним сроком жизни. Ушел даже Кастео, утащив с собой Кэт и Шона О'Банниона. Мне было интересно, как она справлялась. Как она справится с тем, когда Шон умрет в тот же момент, когда Земля прекратит существование. Я попыталась спроецировать ее будущее. Если Кастео выживет, построят ли они совместную жизнь в новом мире?

Позади меня звякнул колокольчик.

— Привет, Мак. Ты где нашла воздушные шарики?

Я повернулась, улыбаясь и раскрывая объятия для Дэни, и к моему удивлению, она шагнула в них и действительно обняла меня. Хорошее, теплое объятие. Как будто я ей действительно нравилась. Я поцеловала ее в щеку и на мгновение прислонилась своей головой к ее. Затем отстранилась и пристально посмотрела на ее лицо.

Моя Дэни полностью была там, пылая в изумрудных глазах. Ее волосы представляли собой длинные спутанные рыжие кудри, и она потрясающе выглядела в линялых джинсах, ботинках и кожаной куртке, поперек спины висел меч. Я прищурилась. Что-то изменилось. Она была другой, не такой, какой я видела ее подростком или женщиной.

— Выкладывай. Что произошло? — потребовала я, подводя ее к дивану.

Она рассказала мне.

Все. Даже слишком много, честно говоря, но она была юной и бурлила новыми ощущениями первой влюбленности. Я получила детали, которые никогда не смогу выжечь из своего мозга. Я громко хохотала, когда она рассказала, как решила свою проблему с разрешить-добраться-до-третьей-базы. Я успокоилась, когда она рассказывала, как он изумлялся тому, что она его хочет. Я приглушила ее, мысленно напевая ла-ла-ла, когда она рассказывала кое-какие детали.

Она была девственницей. Никакие слова не могут выразить моего облегчения на этот счет. Прошлой ночью она отдала невинность Танцору. И опять, никакие слова не могут выразить моего облегчения на этот счет. Поначалу, когда она превратилась в Джаду, я думала, что это будет и наверное должен быть Риодан. Ожесточившаяся, хладнокровная Джада казалась на десять лет старше женщины, сидевшей со мной сейчас. Но для Дэни Танцор был идеальным выбором. Он дал ей нормальный, подростковый ритуал прохождения — единственный известный ей.

И моя девочка просто горела этим чудом, ее свежая юная кожа сияла, глаза светились! Ее кудряшки буквально трещали от энергии, она даже двигалась иначе. Она слегка по-новому ощущала себя и была восхищена тем, что могло готовить будущее. Она находилась в самом начале своей жизни.

Я находилась в конце своей.

И это более чем устраивало меня, все хорошо, потому что не так давно я готова была умереть, лишь бы увидеть, что она получила еще один шанс. Теперь у нее не просто есть шанс. Она снова была Дэни. Активно участвующей и сопереживающей.

— Итак, я подумываю поймать Риодана на слове, — сказала она наконец.

— А именно?

— Он сказал, что проведет меня и Танцора, чтобы спасти Шазама, позаботится, чтобы оттуда мы попали в новый мир, — ее сияющие глаза померкли, и она неуютно заерзала.

— Как Танцор? — тихо спросила я.

Зеленые глаза встретились с моими.

— Он умрет. Я просто не знаю, когда. Ты можешь что-нибудь сделать? Ну то есть, как королева?

Я печально покачала головой.

— Единственная возможность — это Эликсир Жизни. Я уже предложила ему, и он отказался.

— Да? Погоди… он отказался?

— У него дерьмовые побочные эффекты. Он разрушает бессмертную душу.

Она закрыла глаза и вздохнула.

— Он никогда бы этого не сделал, потому что однажды уже умирал и знает, что там есть что-то дальше.

— Умирал? Он знает это? — я ухватилась за это. — Точно?

То есть у нас с Бэрронсом действительно есть шанс вновь найти друг друга, как у двух детей на их лодочках в конце «Куда приводят мечты»[84].

— Он уверен. А значит, это наверное правда. Его нелегко обмануть, и он не склонен к нелогичной сентиментальности, — на мгновение она притихла, а потом сказала: — Я могла бы подлить эликсир в один из его протеиновых коктейлей.

Мои брови взметнулись вверх.

— Ты бы сделала это с ним? — не то чтобы я могла и дала бы ей эликсир. Он был спрятан в Фейри, и я не могла туда попасть.

Она порывисто выдохнула.

— Нет, — сказала она почти не слышно. — Хотела бы, но не смогу.

— Никто из нас не знает, сколько времени нам осталось, Дэни. Возможно, это и делает жизнь такой насыщенной. Спаси Шазама. По крайней мере, попытайся. Возможно, в итоге у вас троих будет долгая жизнь. Возможно, Шазам знает способ помочь ему.

Она ошеломленно посмотрела на меня.

— Я даже не подумала об этом, но ты права, он может знать.

Дверной колокольчик звякнул, и вошла Алина.

Дэни обернулась через плечо и застыла, лицо ее побледнело.

— Это всего лишь моя сестра, — легко произнесла я.

— Привет, Дэни, — сказала Алина с теплой улыбкой. — Я столько всего слышала о тебе от Мак, но мы так и не представились друг другу.

— Потому что я, типа, убила тебя вскоре после нашей встречи, — напряженно сказала Дэни.

Алина медленно подошла к нам, остановившись в нескольких футах.

— Сколько ты помнишь из того дня?

— Более чем достаточно.

— А я помню, как в конце ты кричала, рвала волосы, и тебя тошнило прямо на себя. Дэни, дорогая, это не твоя вина. И если ты не перестанешь себя винить, я пропинаю тебя через весь город и обратно. Ты не глупая. Возьми себя в руки. Ровена была старой сукой-садисткой, а ты была ребенком. Хорошим ребенком. Все, конец. Отпусти это.

Люблю тебя, сестра, беззвучно сказала я Алине одними губами. Она произнесла в точности нужные слова. Не слишком много, не слишком мало. Не слишком грубо, не слишком мягко.

Долгое время Дэни ничего не говорила, просто сидя молча. Затем сказала:

— Ты говоришь серьезно. Ты не ненавидишь меня.

— Нет. И не ненавидела тогда. Я чувствовала грусть. За нас обоих. За то, что мы оказались в обстоятельствах, которые не могли контролировать. Было очевидно, что тобой управляют, и ты сопротивляешься этому изо всех сил. Уходи с нами из мира, Дэни, сегодня. Начни новую жизнь. Мак придет через пару дней. Мы будем сестрами, — она просияла. — Втроем.

Ох, проклятье, это вогнало нож мне в сердце. Дэни пойдет за Шазамом. Алина пойдет с мамой и папой. Я умру. Мы втроем никогда не будем горошинками в Мега-стручке. Это время прошло.

Но какое-то время мы могли притворяться.

— Что скажете, если мы пойдем прогуляться по нашему городу? — поспешно предложила я. — В последний раз насладимся видами? Втроем.

Дэни повернулась и перевела взгляд с меня на Алину, снова на меня и снова на Алину. Затем сказала:

— Я бы с удовольствием.

Следующие три часа я просидела в «Книгах и сувенирах Бэрронса», стиснув зубы и делая все возможное, чтобы просто удержать песню.

Она не хотела оставаться во мне.

В тот момент, когда Круус передал ее мне, вторая половина мгновенно трансформировалась и соединилась с первой, как будто они могли существовать во мне лишь воедино, стирая все сомнения о том, как мне придется их крутить и соединять.

И заодно стирая мои беспокойства о том, как ее использовать.

Она хотела быть спетой. Она чувствовала страдания мира и жаждала его восстановить. Прямо сейчас, в это самое мгновение. И если бы я открыла рот, она просто вырвалась бы наружу мощным потоком.

Но я дала два обещания, которые собиралась сдержать: подождать четыре часа и рассказать миру легенду о Круусе.

Так что я сидела, крепко стиснув губы, удерживая все в себе, глядя на часы и стараясь вовсе не думать ни о чем. Мне чертовски хотелось пить. Кушать.

Попытайтесь удержать губы сомкнутыми на протяжении четырех часов. Это, черт подери, почти невозможно.

Я сидела неподвижно, медленно и ровно дыша, боясь, что могу рыгнуть или чихнуть. Удерживая рот закрытым с помощью руки, сдерживая зевки. Издавая забавные звуки в глубине горла, когда хотелось закашляться.

Думая о Бэрронсе. О своей сестре.

Однажды я потеряла их обоих и получила их обратно. Я никогда не была так счастлива, потому что я испила горе до дна, и это сделало мою радость лишь слаще.

Я собиралась вновь убить мою сестру и вполне возможно Бэрронса. И вероятно Кристиана.

Это нелегкий путь. Если я не пропою песнь, все существующее в итоге будет разрушено. Но пропев ее, я буду вынуждена убить своих любимых.

Я не доверяла себе увидеться с Бэрронсом. Я знала, что если бы он пришел посидеть со мной, и мы попытались бы провести последние часы вместе, я бы не удержала рот закрытым. И в тот самый момент, когда я его открыла бы, Бэрронс мог умереть. Да уж. Эти события я совсем не тороплю.

Но с Алиной я могла смириться, и я должна была увидеть ее. Она определенно умрет, и мне нужен был последний шанс попрощаться.

Я не могла говорить, но могла писать смс.

Мой экран мгновенно вспыхнул.

Она появилась через десять минут. Мы уселись на диване, и я отправляла сообщения, объясняя, что произошло, а она отвечала вслух.

И когда с разговорами было покончено, моя старшая сестра улыбнулась, обняла меня и сказала, что понимает, хоть поначалу и была растеряна. В конце концов, ее воспоминания обрели ясность.

Она знала, что умерла в той аллее.

Она рассказала мне о своих последних мыслях перед смертью. Вся жизнь не пронеслась перед ее глазами, как говорят люди. Она ни на минуту не задумалась о том, что она сделала или хотела сделать, или о деньгах, славе или успехе.

Единственное, о чем она думала в конце своей жизни — это любовь. Сказала ли она достаточно, показала ли достаточно, достаточно ли чувствовала. И когда процесс умирания стал совсем тяжелым, она нашла утешение в воспоминаниях о бескрайней любви, которую она познала, и боль исчезла, и она больше не боялась.

Она сказала, что в этом и заключается жизнь, и мудрый человек узнает это задолго до смерти. Я дала ей больше времени, шанс попрощаться со знакомым ей миром, и она была благодарна.

И она гордилась мною.

Я легонько ударила ее и заставила замолчать, потому что я начинала плакать, и песнь могла вырваться наружу.

Мы сидели вместе на диване, плечом к плечу, и следующие двадцать минут слушали наши любимые песни, потому что мне оставалось пятнадцать минут, чтобы сдержать обещание.

Затем, с тяжелым от горя сердцем, я написала Бэрронсу и Риодану, сказала им взять с собой Танцора, надеясь, что песнь может исцелить его сердце, и встретиться со мной у черной дыры возле Честера как можно скорее.

— Не пиши маме с папой, — сказала Алина. — Что бы ни случилось, я не могу позволить, чтобы они это видели. Просто скажи им, что я люблю их и благодарю за все. Они правда самые лучшие.

Я тяжело сглотнула и кивнула.

Рука в руку, мы вышли в ранний вечер.

И вновь вселенная подыгрывает мне.

Я владею Фейри-сосудом, а все Фейри могут чувствовать свою королеву.

Прорываясь сквозь кирпичную стену позади «Книг и сувениров Бэрронса», я в точности знаю, где Это. Я чувствую, как Это движется по улицам Дублина.

Воздух густой от вони смерти и разложения. В мое отсутствие черные дыры выросли, и их зловредная громадность восхищает меня, но в то же время заставляет поторопиться. У меня осталось скудное количество времени, чтобы завладеть своей лошадкой, загнать Это в Фейри и стать полностью бессмертной прежде, чем планета пожрет саму себя.

Затем я оседлаю эту суку, КОТОРАЯ ПОСМЕЛА МЕНЯ ОСТАВИТЬ, ускачу на ней в другой мир и проведу остаток вечности, пытая Это за Его многочисленные грехи.

Возбужденная мыслью о том, как покорю Это, заставлю Это вновь и вновь молить о смерти — НИКОГДА НЕ ОТПУЩУ ТЕБЯ, МАККАЙЛА, ЛЮБЛЮ НАВЕКИ! — я сосредотачиваюсь на Этом и приказываю распакованной, но очень сломанной принцессе просеять нас туда.

Когда мы прибыли в Честер, Бэрронс, Риодан, Дэни, Танцор и Кристиан уже ждали нас на безопасном расстоянии от черной дыры.

Едва взглянув на Бэрронса, я поняла, что ему все известно. И ему было известно с того самого момента, как это произошло.

Моя проклятая метка. Я хотела поставить такую же на него. При условии, что он выживет.

Если ты думаешь, что сможешь с этим справиться, сказали его блестящие глаза.

Он почувствовал, как я целовала Крууса, не зная причин. Я восхищалась его сдержанностью, его терпением. В его глазах не было обвинения. Не было неуверенности или угрюмой ревности. Он поверил, что я совершила этот поступок по весомой причине, и это ничуть не изменило его чувств ко мне.

И все же был в его темном древнем взгляде безошибочно узнаваемый территориальный собственнический инстинкт, и я знала, что как только мир окажется в безопасности, если он это переживет, то будет нуждаться в том, чтобы как следует заявить свои права на меня. Он также знал, что я получила песню и не связалась с ним немедленно. Я удостоилась абсолютной свободы, которую даровал мне этот мужчина.

Я показала на свой рот и подтолкнула Алину, которая сказала им:

— Она не может говорить. Если она откроет рот, песня вырвется наружу. Круус отдал ее Мак при условии, что она не воспользуется ей в течение четырех часов. Через две минуты можно приступать.

Это заявление не вызвало ни единого вопроса у странной кучки людей, которой мы являлись. Все эти решительные солдаты лишь кивнули и ждали того, что случится дальше.

Я осмотрела нашу маленькую группу, переводя взгляд с одного дорогого лица на другое.

Алина. Она спокойно встретила мой взгляд и слабо улыбнулась.

— Готова, малышка Мак.

Стиснув зубы, чтобы не выпалить ответ и не разреветься, я переключила свой взгляд на Дэни и Танцора, стоявших в стороне и державшихся за руки, и хоть Танцор выглядел усталым, его глаза сияли восхищением. Лицо Дэни было мраморным, резко очерченным и твердым как камень, взгляд ее был холодным, но я хорошо знала свою девочку, и когда она испытывала больше всего эмоций — в этот момент каждой клеточкой своего тела надеясь, что песня сотворит чудо с его сердцем — и когда изо всех сил пыталась это скрыть. Она украдкой быстро глянула на Риодана, и та рука, что не держалась за Танцора, сжалась в кулак, а лицо сделалось еще более застывшим. На мгновение ее глаза дрогнули, эмоции едва не пробились наружу, но она вновь взяла себя в руки.

Риодан, напрягшись, стоял от них так далеко, как только мог, оставаясь в группе, достаточно близко к черной дыре, чтобы его рубашка хлопала на ветру. Я подумала о метке Дэни и предположила, что прошлая ночь была для него тяжелой. Я гадала, сколько ее страсти, ее удовольствия, ее любви к Танцору он ощутил. Риодан взглянул на Дэни, и его взгляд переместился от ее лица к их соединенным рукам. Он слабо улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Они остались древними, холодными, в высшей степени непроницаемыми.

Он бросил свой серебристый взгляд на меня и заговорил в моей голове. Если я не выживу, помоги ей спасти Шазама. Как можно быстрее. И это значит как-можно-быстрее-черт-подери-все-остальное-неважно. Поклянись.

Я кивнула.

Позаботься о ней.

Всегда.

И скажи ей не вибрировать на парня. Его сердце не может с этим справиться. Это вызывает легкий электрический разряд.

Я моргнула. Что ж, я получила свой ответ. Метка передает практически все. Я вновь кивнула, и он быстро отвернулся.

Кристиан. Я встретила его взгляд, и он слабо улыбнулся, пожимая плечами и как будто говоря «Я все равно не рассчитывал, что все станет лучше». Затем он запрокинул темноволосую голову и рассмеялся.

Дэни бросила на него взгляд.

— Чувак, — восхищенно произнесла она.

Как изменился Кристиан. Как все мы изменились. Сохраняя лучшие части, позволяя худшему отпадать.

Я посмотрела на Бэрронса.

Вполне возможно, что через очень короткий промежуток времени здесь будем стоять лишь я, Дэни и Танцор.

Бэрронс плавно подошел ко мне в той жутковатой грациозной манере, остановился и переплел наши руки.

Мы будем держаться друг за друга до последнего.

Солнце, луна и звезды, сказала я ему.

Он склонил голову. Из всех лет этот год с тобой был моим лучшим. Пламя для моего льда, Мак.

Мороз для моего пламени, Иерихон.

Навсегда, сказали мы, и эта клятва была могущественнее и связывала сильнее, чем любое кольцо или бумажка.

Больше нечего было сказать. Если мы еще этого не сказали, мы облажались, и никакие компенсации не могли возместить ущерб за последний час.

Но его глаза говорили, что он гордился тем, какой женщиной я стала. А мои глаза говорили, что я горжусь тем, что он — мой мужчина. И мы улыбались друг другу, а затем он сказал что-то, чего я никогда не думала услышать от Иерихона Бэрронса. Он сказал…

— Проклятье! — взорвалась Алина. — Мак, Синсар Дабх здесь!

На мгновение я просто не могла осознать, что она сказала. Мы оставили Синсар Дабх заточенной в будуаре. Она может быть здесь, только если А) она освободилась из камней, Б) нашла себе тело и В) сбежала через считанные минуты после нашего ухода.

Я совсем ее не чувствовала. Мои способности ши-видящей абсолютно заглушала песнь во мне. Я дико завертелась, пытаясь найти ее, затем лихорадочно глянула на Алину, и она указала куда-то позади меня.

Я развернулась и обнаружила в десяти шагах от меня принцессу Невидимых, которую мы оставили в коконе в будуаре.

Ее рот растянулся невероятно широко, обнажая ряды вращающихся острых металлических зубов и напоминая мне о Дереке О'Баннионе, когда он был одержим первой книгой. На мгновение я подумала, что она собирается меня съесть, откусить и проглотить мою голову, но она содрогнулась, как будто ее тошнило, затем из ее рта резко вырвался темный шторм.

Он метнулся прямиком ко мне.

Я не могла просеяться. Во мне осталось немного Истинной Магии, но во мне была песнь, я должна была ее пропеть, немедленно, чтобы уничтожить Синсар Дабх раз и навсегда. Я открыла рот, но чернильно-черное облако, которое исторгала принцесса Невидимых, сузилось до узкой воронки токсичной пыли и устремилось прямо к моим губам. Я стиснула зубы так крепко, что боль отдалась во всем черепе. Затем Бэрронс сделал выпад, пытаясь перехватить черный ураган своими невероятно широкими челюстями, на ходу трансформируясь в зверя.

Облако вернулось в принцессу Невидимых, и пока я ошеломленно наблюдала, Бэрронс извернулся в воздухе, шлепнул на нее кровавую руну, о наличии которой у него я не подозревала и не знала, откуда он ее взял, затем схватил ее за плечи и прижался к ее губам в яростном поцелуе.

Одним долгим вдохом с сомкнутыми губами он высосал Синсар Дабх из тела принцессы.

Принцесса Невидимых замертво рухнула на землю.

У меня в голове осталась лишь одна мысль — Бэрронс может убивать через поцелуй? Я-то думала, что знаю, кто он. Я прищурилась. Я столько раз целовала этот смертоносный рот.

Он развернулся и обрушился на меня, глаза обсидиановые, полностью черные, ни капли красного, ни капли не осталось от моего Иерихона, и он прорычал:

— Пой нахрен, Мак, я не могу долго ее удерживать!

Когда он заговорил, из его рта вырвалась тень. Он затрясся и рванул когтями по воздуху, силой засасывая Синсар Дабх обратно.

Я бросила на Алину отчаянный прощальный взгляд, затем встретилась глазами с Бэрронсом, открыла рот и выпустила Песнь Созидания.

Я никогда не смогу описать это словами. Частота, которая восходит к уровню бытия, который мы еще не понимаем, но в то же время делает неважными многочисленные ежедневные ноши, которые мы думаем, что несем с собой. Песнь была сотворена в Раю, если такое место существовало, спрядена ангелами из божественного начала.

На мгновение я очутилась нигде и везде одновременно, слушая — нет, являясь — музыкой столь исключительного совершенства, что я была целой, правильной, и я знала абсолютно все, и все понимала. Каждая деталь бытия открылась без загадок и смятений. Я постигла себя, мир, других с исключительной ясностью. Все наше существование было плавным, живым, и как и раса, планета, вселенная, все было взаимосвязано, и все мы были частью друг друга. И когда мы вредили друг другу, мы вредили себе. И когда мы воевали, мы причиняли урон вселенной, а она — это мы сами. И иногда мы были столь глупы, что я поверить не могла, что песнь вообще нашлась и позволила нам ею воспользоваться.

Для людей многое оставалось загадкой. Для женщины, которая пропела древнюю мелодию, все было ясным и правильным. Вселенная была именно тем, чем должна быть. Никакой Судьбы. Никакого сведения счетов и баланса. Вселенная склонялась к жизни и красоте, так всегда было и так будет. Мы есть вселенная: каждый из нас, светлый или темный, правильный или неправильный, все мы были крошечными жизненно важными зубцами в огромном могущественном колесе. Каким-то образом даже Синсар Дабх.

Когда песнь пролилась из меня, я начала светиться и сделалась прозрачной, и подумала: Что ж, дерьмо, возможно, я все-таки умру. Но мне было все равно, потому что я сделала то, что нужно. Я была зубцом шестеренки, которым больше всего хотела быть.

Ослепительный поток света вырвался из моего тела, и воздух наполнился бесчисленными крошечными жидкими стрелами света.

Тогда события разворачивались передо мной в замедленном действии, хотя потом мне скажут, что все случилось буквально за секунду. Я подозреваю, что к тому времени каким-то образом выпала из времени, зыбкая, измененная текущей через меня мелодией.

Тысячи ослепительных золотых частичек метнулись к черной дыре, которая задрожала, затряслась, а затем съежилась.

Разрушительная черная сфера делалась все меньше и меньше, пока со слышимым хлопком она не разрушилась и попросту не исчезла, оставляя лишь выкопанный под ней глубокий котлован и веревки, ограждавшие нормальную здоровую реальность.

Бесчисленное множество стрел понеслись вперед, устремляясь в мир, как будто космический корабль, переходящий на сверхзвуковую скорость и ищущий остальные черные дыры.

Мы это сделали. Песнь Созидания на свободе и лечит наш мир!

Я повернулась и увидела, что каждый из моих спутников поочередно пронзен стрелами, исходящими от меня. Mea culpa[88]. Пожалуйста, позволь им жить, умоляла я какого-то бога, создавшего мелодию.

Ослепительные мечи света прошли сквозь Дэни и Танцора, и через Риодана тоже, выходя с другой стороны.

Затем один из них исчез в Кристиане, но не прошел насквозь. Он задрожал и зарычал, и когда я уже подумала, что мы точно его потеряем, стрела резко вылетела и двинулась дальше. Кристиан резко потряс головой, выглядя ошеломленным.

Бэрронс принял в свое полузвериное, получеловеческое тело дюжину таких стрел, и все они остались внутри.

Его лицо исказилось агонией, глаза встретились с моими.

Я смотрела на его темное лицо, мучаясь и отчаянно желая перестать петь. Но я бы не сделала этого. Я знала свою роль. Я принимала ее.

Яростно содрогаясь, он согнулся пополам и выблевал темный шторм Синсар Дабх из своего тела. Она вылилась из него потоком, черной, порочной, масляной рекой, растекаясь по тротуару, и это чертово вещество буквально сложилось в слова: ПОШЛА ТЫ, МАККАЙЛА, ТЫ УМРЕШЬУМРЕШЬУМРЕШЬУМРЕШЬ.

Если бы мой рот не был занят пением, я бы фыркнула. Напыщенный комплекс превосходства до самого конца.

Сотни сияющих стрел изогнулись и развернулись в воздухе, вонзаясь в чернильное пятно Синсар Дабх, словно снаряды, автоматически наводимые на зло. Слова исчезли, темнота задрожала и пошла рябью, затем взметнулась в воздух, яростно извиваясь и мечась.

Потом это исчезло.

Стрелы вырвались из тела Бэрронса. Стоя на четвереньках, он запрокинул голову и посмотрел на меня.

Я все еще здесь, Радужная Девочка, яростно произнес он в моей голове.

Мое сердце воспарило. Он не умер. Я не убила его.

Я посмотрела на Алину, и сердце мое упало. Сотня золотых стрел пронзила ее со всех сторон и больше не вышла наружу.

Люблю тебя, Младшая.

Моя сестра была мертва.

Сегодня мы закатили вечеринку в честь Начала Света.

Лучшая. Вечеринка. В жизни.

Это как то, что я видела по телику. В моей жизни не было времени и возможностей для вечеринки, ну вы понимаете, для таких, где все в хорошем настроении, ни у кого нет личных гнусных мотивов, есть музыка и вся еда, какую только пожелаешь, и кажется, будто ночь будет длиться вечно. А люди играют в карты и в кости лжеца[90], хохочут от души и выпивают.

И ты с мужчиной, который считает тебя прекрасной и горячей, не может отвести от тебя взгляд и любит тебя.

Да, такая вечеринка.

Золотая.

Мы зависали в КиСБ, и хоть Мак снова потеряла Алину, в ней ощущалась та же умиротворенность, что и в Джеке и Рейни Лейн. Думаю, в конце концов, они однажды оплакали ее смерть, и просто были бесконечно благодарны за дополнительное время с ней.

Плюс мир был спасен. Невозможно было не бурлить энтузиазмом. Мы так приблизились к тому, чтобы потерять его. Но не потеряли. Мы получили отчеты из каждой страны, зараженной разрушительными сферами. Черные дыры исчезли, и наша планета исцелилась.

Синсар Дабх уничтожена. В этот раз навсегда. Все Невидимые прекратили существование. Мак сказала, что ощущает абсолютную пустоту на месте, где когда-то существовал Темный Двор. Видимые жили и здравствовали, и она говорила, что они уже требовали ее немедленного появления при дворе. Мне интересно было узнать, как это пройдет. Мак теперь навсегда осталась королевой Фейри. Странно.

Мы послали весточки в каждый из новых миров и вскоре ребята начнут возвращаться на Землю, хотя я предполагала, что некоторые рискованные типы выберут остаться и колонизировать. Где-то там лежала огромная великая вселенная, и все изменилось.

Насколько Танцор мог сказать, песня не исцелила его сердце. Он сказал, что чувствует себя по-прежнему, и если он был разочарован, то в истинной манере Танцора этого не показал. Я пала духом, но отказывалась зацикливаться. Дела не стали лучше — но они и не ухудшились. И с каждым днем я находила новые способы справляться с нашей ситуацией. Он имел проблемы уже одиннадцать лет. Я легко могла получить еще одиннадцать лет, и кто знает, что принесет завтрашний день, или какое чудодейственное лекарство может предложить Шазам? Или может быть Мак с ее Фейри-силой или сам Танцор с его огромным мозгом что-нибудь придумают со временем. Возможности безграничны.

Очевидно, песнь не посчитала, что Кристиан или Шон О'Баннион сотворены несовершенной песнью, как я подозревала.

Кристиан все еще был принцем Невидимых.

— Я не понимаю, черт подери, — сказал он мне в третий раз, опрокидывая в себя глоток скотча. — Я Невидимый. Это должно было или убить меня, или вычистить из меня Невидимого, оставив меня нормальным человеком, — раздраженно сказал он. Может, песнь его и не изменила, но что-то в нем стало иным. Возможно, ему просто было более комфортно с тем, кто он есть.

Танцор сказал:

— Песнь уничтожила только то, что создано несовершенной песнью. Ты не был создан ей. Ты был рожден человеком.

— Мои гребаные крылья созданы несовершенной песнью.

— Нет, это не так, — сказал Танцор. — Ты человек, получивший части Фейри, но твоя сущность — человеческая. Я серьезно сомневаюсь, что песнь допускает ошибки. Она не посчитала тебя несовершенным. Мать твою, ты умереть хотел?

— Нет. Я просто хотел быть снова собой.

— Думаю, смысл в том, что ты уже тот, кто ты есть. Ты слышал музыку. Она вонзила в тебя стрелы. И оставила тебя в покое. Значит, то, чем ты стал, не так уж плохо. Возможно, тебе стоит попытаться…

— Не говори мне нахрен, что мне стоит нахрен попытаться принять то, чем я стал. Этот ублюдок Круус достаточно часто повторял это.

— Этот ублюдок Круус, — сказала Мак, проходя мимо с выпивкой в руке, — спас наш и нашу планету, а не должен был. Нет черного и белого, Кристиан. На твоем месте я бы начала играть со своей силой, выясняя, на что она способна. По крайней мере, ты не королева Фейри. Если кто-то и должен психовать из-за положения, в котором застрял, так это я. А я не психую. Так что выше нос, ковбой. Я королева Фейри, ты Смерть, жизнь продолжается.

Затем она отошла, чтобы присоединиться к Бэрронсу и Риодану, которые играли в покер с Лейнами и инспектором Джейном.

— Да, ну не она же не может заниматься сексом, — мрачно пробормотал Кристиан. — Они, черт подери, постоянно занимаются сексом.

— Говорю же, я буду абсолютно счастлива помочь тебе с этим, — сказала Энио, присаживаясь на спинку дивана рядом с ним.

Кристиан вскочил и отошел прочь.

Я посмотрела на Энио, выгнув бровь, а она пожала плечами.

— Война окончена. Мне нужен вызов, — затем она тоже поднялась с дивана, следуя за ним.

Потом мы с Танцором танцевали медленный танец, пока все вокруг не обращали на нас внимания, как будто во всем мире мы были вдвоем. Затем музыка сделалась быстрой и веселой, появились некоторые ши-видящие, которые не покинули мир, и мы наполнили книжный магазин танцами и смехом, а когда зазвучала Tubthumping, присоединились даже Мак с Бэрронсом.

Часами позже Танцор наконец сказал:

— Хочешь уйти отсюда, Мега? — глаза его казались усталыми, но как всегда яркими, цвета тропической лазури.

Еще бы. Я хотела, чтобы эта ночь длилась вечно. Но я также хотела, чтобы она закончилась.

— Да. Завтра мы займемся…

— Спасением Шазама, — воскликнул Танцор с сияющим взглядом. — Гребаный ад, мне не терпится с ним познакомиться!

Я поцеловала его. И снова поцеловала его. Затем я прижала его к книжному шкафу, сделалась его второй кожей, и мы потерялись в долгом мечтательном поцелуе, который сказал мне, как именно продолжится эта ночь.

Я поискала Риодана, чтобы попрощаться перед уходом, но его нигде не было видно.

— Возьми меня в режим стоп-кадра, Дэни, — нетерпеливо сказал Танцор, и я не могла отказать. Мы были на вершине мира, молодые, и наши сердца бились идеально слаженно. Он любил бывать в потоке, говорил, что это помогает очистить мозг для новых идей.

Когда я забросила нас в другое измерение, и вокруг нас развернулся звездный туннель, он поцеловал меня, что абсолютно разрушило мою концентрацию, и мы споткнулись, пролетев по улице и хохоча. Затем он развернул меня к кирпичной стене, и мои джинсы спустились, и его тоже, мой меч отлетел в сторону, а он целовал в шею, входя в меня сзади, и я знала, что завтра выцарапаю Д&Т на стене в этом самом месте, и я рассмеялась, подумав, что если сделаю так везде, где мы занимались сексом, то скоро весь город окажется расписан буквами Д&Т.

— Я люблю тебя, Дэни Мега О'Мэлли, — сказал Танцор мне на ухо, двигаясь во мне. — Больше всего мира. Глубже синевы неба. Истиннее широты вселенной. Я люблю тебя бесконечнее числа Пи.

Бурный восторг заполнил мое сердце, и я выдохнула:

— Я люблю тебя так же, Танцор.

Затем единственными звуками, разносившимися по улице, стали те, которые издают мужчина и женщина, когда они живут на полную катушку, каждым цветом радуги.

Когда я пришла к тюрьме Килмэнхем, люди как будто закатили еще одну вечеринку. Возле портала на планету Х собралось несколько сотен людей. Я осмотрелась вокруг, пытаясь сообразить, что происходит. Они, конечно же, пришли посмотреть не на мой уход?

Сразу же после моего появления ко мне поспешили Джек и Рейни. Рейни задушила меня в крепких материнских объятиях, пригладила мои волосы и вообще так старательно хлопотала вокруг меня, что я просто стояла и смотрела на нее, поскольку ни одно из того, что я чувствовала или хотела сделать, не было социально уместным.

— Я так рада видеть тебя на ногах, Дэни, — воскликнула она, прижимаясь поцелуем к моей щеке. — Мы так беспокоились!

Я бросила взгляд на Мак, она тоже посмотрела на меня, и будь я проклята, если не услышала ее голос у себя в голове. Я не говорила им и никогда не скажу. Но подозреваю, что это сделала Алина. Никто тебя не винит, все тебя любят. Точка.

Какого черта? У всех есть способности к телепатии, кроме меня?

Я нахмурилась и какое-то время ее игнорировала.

Затем вокруг меня собрались Энио, Кэт и несколько ши-видящих, все они говорили разом, и для моих Мега-ушей это было слишком, но я вошла в толпу, приветствуя всех по очереди, оценивая Кэт и с изумлением осознавая, как она изменилась. Энио была справа от меня, Кэт слева. Это казалось правильным, мы как команда, и взглянув на их лица, я поняла, что они тоже это чувствуют. Мак не знала, как пропеть так, чтобы между нашими мирами вновь поднялись стены. Возможно, ей потребуется немало времени, чтобы выяснить. Ши-видящие были жизненно важны. Мы втроем найдем свое место среди них и поможем остальным найти свои места.

Кристиан ненадолго присоединился ко мне, его радужные глаза поблескивали. Сказал, что будет приглядывать за мной, так что если я иногда буду видеть его рядом, не стоит беспокоиться. Он будет поблизости, если мне понадобится помощь.

Риодан, Кастео, Фэйд и Бэрронс стояли по отдельности недалеко от портала. Я заметила в толпе Лора, но он как будто держался на расстоянии от меня и Мак.

Но как только она удалилась поговорить с родителями, он подошел, широко улыбаясь мне, и впервые со смерти Танцора я почувствовала, как мое лицо расслабляется и складывается в улыбку. Невозможно не улыбаться Лору, когда он широко улыбается тебе. Но в нем что-то изменилось. Впервые за все наше знакомство он выглядел каким-то… древним, как и остальные из Девятки, каким он никогда не был раньше.

— Готова, дорогуша?

Я кивнула.

— Я бы пошел с тобой, но у нас с Мак небольшая проблема, которую мы решаем.

Я прищурилась.

— Что за проблема?

— Сука убила меня, потому что она меня выбесила. Я бы убил ее в ответ, но тогда Бэрронс убьет меня, и мне пришлось бы убить его, и тогда мы бы убивали друг друга столетиями, как уже делали раньше, и мне не хочется возвращаться к этому дерьмовому скучному времени.

Я выжидающе выгнула бровь, но он ничего больше не сказал. Мне не терпелось расспросить Мак. Если она убила его, значит, у нее была весомая причина.

— Сочувствую насчет Джо, — сказала я.

— Ага, — ответил он.

Когда мне наконец удалось отвязаться от всех, кто по каким-то странным причинам хотел сказать мне «Привет», я присоединилась к Риодану, Бэрронсу и Мак у портала.

— Вам не стоит идти со мной. Он может не выйти, если вы там будете.

Три безоговорочных взгляда просто уставились на меня, и меня пронзило внезапное осознание, что я, возможно, никогда не избавлюсь от этих людей. Они оставались в моей жизни. И теперь они шли со мной. Вот и все.

Я пожала плечами. Я найду способ заставить их уйти, если вопрос станет серьезно.

— Ну ладно. Давайте сделаем это.

Когда мы двинулись к стене, в толпе воцарилась тишина. В дюжине футов от незаметного портала в стену было встроено высокое широкое Зеркало.

— Мы работаем над тем, чтобы установить аналогичные связи со многими мирами. Мы работаем в рамках вселенной, а не глобально, — сказала мне Мак.

Гребаный ад, как изменился наш мир.

Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула, подготавливая себя к худшему. Пылко надеясь на лучшее.

Планета Х. Я отправлялась туда. В этот самый день.

Я никогда не верила, что я покину мир, в котором не будет Танцора. Это все еще не укладывалось у меня в голове. Мак сказала, что так будет какое-то время. Что я буду ожидать увидеть его за углом. Что я могу написать ему смс или взять телефон, чтобы позвонить ему, и его отсутствие ударит по мне как двухтонный грузовик. Я знала, что пройдет немало времени, прежде чем я смогу пройти мимо Тринити колледжа. В городе были места, которых я буду постоянно избегать.

Все же я была любима. Невероятно любима. И этого у меня раньше никогда не было. Это изменило меня. Дало мне новые части.

— Спасибо, Танцор, — прошептала я, шагая в портал.

Я растянулась на честерфильде перед шипящим газовым камином, слушая, как дождь стучит по окнам магазина, давая себе время на раздумья, прежде чем я встану и приступлю к очередному, несомненно, полному событий восхитительному дню.

Завтра был Хэллоуин — и день рождения Бэрронса — и ши-видящие устраивали огромную вечеринку в аббатстве.

Дэни перебралась обратно в крепость вместе с Шазамом и быстро стала живой легендой, изобилуя энергией и интеллектом, путешествуя в режиме стоп-кадра со своим загадочным эпатажным Адским Котом. Кэт и Энио собирали еще больше ши-видящих, и ходили разговоры о возобновлении мирового порядка.

Черные дыры исчезли из нашего мира, и песнь пробудила жизнь даже в опустошенных Тенями Темных Зонах. Хоть на дворе стояла поздняя осень, у нас была дождливая весна, я подозревала, что несколько лет времена года не будут совпадать с календарем.

Глубоко в земле, соединенная с ядром Истинной Магией, я чувствовала новую, слабую магию в нашей планете. Наш мир ожил таким, каким не был сотни или тысячи лет.

Дублин вновь расцветал, каждый день мы восстанавливали новую часть города, и жизнь медленно возвращалась в норму, насколько это было возможно.

Неповторимые Фейри все еще встречались в нашем мире, и пока я разбиралась, как пропеть стены между нашими мирами или изъять силу нашего двора и переместить ее в новый мир, они так и останутся тут.

Что делать с моей расой бессмертных, было следующим пунктом в моем списке. Это должно быть интересно.

Мои родители устроились в Дублине, не собираясь возвращаться в Джорджию.

Мы теряли и обретали, мы горевали и праздновали. Будущее для всех нас было загадкой. Которую мы разгадаем вместе.

Больше всего я беспокоилась о Дэни. Возвращение Шазама несколько ослабило те страдания, которые, по моим опасениям, могли снова превратить ее в Джаду. Но она больше не была полностью Дэни, какой была с Танцором. В ее манере выражаться сквозила холодность, взгляд был отстраненным, и как подозревала, какое-то время таким и останется.

Все же, в конце концов, жизнь была неплохой, и я не желала быть где-то еще.

Я перекатилась на спину и потянулась, отсутствующим взглядом уставившись в потолок, в эти пять этажей над моей головой.

Медленно осознавая наличие смутной фрески.

Я прищурилась, в сотый раз гадая, что это такое. Затем, фыркнув, я попросила стихии вокруг меня воздвигнуть высокий сияющий помост, вскочила с дивана и вскарабкалась по удобной лестнице сбоку. В положении королевы Фейри есть несколько вещей, против которых я совсем не возражала. И все же просеиваться и зависать в воздухе мне было не совсем удобно, отсюда и помост.

По мере того, как я забиралась по перекладинам выше и выше, сцена, выгравированная в гипсе, покрытая краской, частичками золота и кристаллами, становилась четче, и я ахнула.

Я растянулась на вершине платформы и долго смотрела на фреску, впитывая ее, позволяя правде просочиться в меня таким образом, какого я ни за что не позволила бы, когда впервые приехала в Дублин.

Я восхищалась красотой, пытаясь осознать, как она так долго от меня ускользала, ведь она была столь детализированной, написанной невероятными Фейри-цветами. Я наконец-то нашла причину искажения пространства в моем магазине. Сияющее зеркало на картине, нарисованной над моей головой, было открытым Зеркалом, одним из самых могущественных, и я точно знала, куда оно вело.

Затем воздух вокруг меня изменился, и мое тело заработало на всю катушку, как это всегда бывало, когда рядом оказывался Иерихон Бэрронс.

Он поднялся на платформу и растянулся на спине рядом со мной. Я глянула на него и встретилась с его темным взглядом.

Теперь я знала его до мельчайших подробностей: кем он был когда-то, кем являлся сейчас и в кого превращался. Я любила каждое его воплощение и никогда не хотела быть без него.

Что ты здесь делаешь, Радужная Девочка?

Смотрю.

Ты видишь?

Вижу.

Мы сыграли свои роли в пьесе жизни, и как и с любой постановкой, хоть способ игры может быть различным, как и сами личности, но количество ролей ограничено.

Все предлагалось.

Ты пробовал.

Ты выбирал. Жить или умереть. Быть дублером или звездой.

— Ты знал, что это было здесь. Ты ждал меня, — сказала я. — С того самого момента, когда я вошла в твой магазин.

— Да.

— Кто это нарисовал?

Он пожал плечом.

— Понятия не имею. Это было здесь, когда я купил это место. Но здание со временем изменилось.

Теперь я видела вещи так ясно. Как он учил меня, помогал мне эволюционировать, давал и утаивал информацию, иногда даже вводил в заблуждение, чтобы я могла выбрать свой путь, пытался выровнять игровое поле, чтобы мы стали равными, старался избегать ошибок Короля Невидимых. Я помню ночь, когда он едва не повторил важную ошибку, когда он думал, что я умираю в логове Мэллиса под Бурреном. Он рычал, что не выбрал бы это, находясь на грани превращения меня в подобное ему существо, чтобы сохранить меня рядом навеки.

— Ты мог бы сказать мне. Уберег бы меня от беспокойства, что я была тобой.

— Некоторые вещи нельзя сказать. Только узнать. Или нет.

— Значит, это было предрешено, — эта мысль злила.

— Никогда не предрешено. И все еще не высечено на камне. Просто возможно. Как и многие другие исходы.

Я вновь посмотрела на мужчину и женщину, изображенных на фреске на потолке «Книг и сувениров Бэрронса».

Его крылья.

Ее корона.

Лицо Бэрронса.

Мое лицо.

Я изучала их, счастье в их глаза, обещание будущего, которое я принимала.

— Возможно, у нас получится лучше.

Он рассмеялся.

— Ах, неиссякаемая людская надежда. — Затем он сказал, протягивая руку: — Мак.

Он предлагал намного больше, чем просто руку: ночи любви столь всепоглощающей, что она обжигала, дни охлаждающего горя, королевство черного льда и особняк из алебастра. Все возможные ошибки и все вообразимые достижения.

У нас получится лучше. Нарисованное надо мной было лишь приглашением в будущее. Мы могли принять его или отвергнуть. Фейри были подобны звездам, возрождались, когда умирали старые, восставали новые. Я знала одно — какой путь мы бы ни выбрали, мы пойдем по нему вместе.

Я взяла его за руку.

— Иерихон.

Огонь для его льда.

Мороз для моего пламени.

Навеки.

КОНЕЦ