— Вы так и не поняли, что произошло, майор Смит? Тогда прочтите вот здесь — где этот умник Полански на вопрос, был ли он прежде знаком с морем, простодушно отвечает, что нет, он из Невады, и артиллерист, а не моряк — «но разве это важно, мишень плавает, или стоит на земле?». Он слишком хороший артиллерист, на свою и нашу беду — сумел положить снаряды по навесной точно в палубу этого французского корыта, с пробитием, в машинное отделение! А теперь я спрашиваю вас, Смит, кто виноват, что эта бронированная лохань в двадцать пять тысяч тонн весом потеряла ход точно на фарватере, в самом узком месте, где ее и застал авианалет? В результате вход в порт оказался заблокирован — и конвой, что от него осталось, не мог войти!

Формально вам будет вынесен приговор за неподчинение приказу и драку со старшим по званию. По сути же — за то, что из-за излишнего усердия вашего подчиненного мы все оказались в такой жо..! Победителей не судят — так, я слышал, говорят русские. Только победителей, майор Смит — а проигравших, совсем наоборот!

Так что, выбирайте. Или вас отправят в Англию, для вступления приговора в законную силу. Если вы туда долетите — гунны устроили настоящую охоту за транспортными самолетами — но если все же вы там окажетесь, то можете смело надеяться остаться живым до конца этой войны, хотя и в очень некомфортных условиях и с неприятными последствиями, хе-хе. Или же вам придется повоевать в пехоте, как Поланскому — у нас нет для вас вакансии командира даже батареи, как впрочем, нет и лишних пушек. А в пехоте потери огромные, особенно в офицерском составе, и все говорит о том, что гунны вот-вот начнут решающий штурм. И очень может быть, что завтра нас бросят под гусеницы, как в Лиссабоне — а если мы выживем, нам придется еще долго сражаться, пока над развалинами Берлина не взовьется наш флаг, а Гитлера наш расстрельный взвод не поставит к ближайшей стенке. Но ваша воинская честь, а также послужной список, майор Смит, останутся незапятнанными. Так что вы выбираете?

— Конечно, пехоту, сэр!

В ту Великую Войну маршал Жоффр невозмутимо выслушал известие, что немцы на Марне прорвали фронт и идут на Париж. Потому что уже был готов план контрнаступления, отданы приказы, войска приведены в движение, и оставалось лишь молиться и ждать, решая чисто технические мелкие проблемы.

Адмирал Спрюэнс, герой Мидуэя, был так же спокоен. Лишившись «Банкер Хила», «Йорктауна», «Монтерея». А там, куда они шли, творился ад — вчера немцы вышли к морю у Марина-Гранде, и португальский плацдарм оказался рассечен на две части. Но если Седьмой корпус в Порту еще мог держаться, имея к тому же поддержку с воздуха, с английских аэродромов, то положение Пятого корпуса на юге казалось безнадежным. «Если вы не разгрузитесь через сутки, будет поздно! Немцы форсируют реку Тежу. У нас большие потери, кончаются боеприпасы. Первая дивизия, „железнобокие“, практически уничтожена. Завтра утром, самое позднее, танки Роммеля ворвутся в Лиссабон».

Но Спрюэнс, получая эти известия, одно за другим, был спокоен. Потому что знал, сегодня вечером эскадра вместе с конвоем войдет в Лиссабонский порт — и весы военной удачи качнутся в другую сторону. А если появится «еврорейховский» флот, то сначала по нему будет нанесен авиаудар, а затем быстроходное линейное соединение пойдет преследовать и добивать поврежденных, превращая поражение в разгром. И это будет «Мидуэй» европейского театра войны.

Адмирал Спрюэнс был спокоен — до сегодняшнего дня. Немцы высадили десант прямо в порту Лиссабона — и весь план летел к чертям, разгружать конвой будет негде! Десантников поддерживает огнем вошедшая в бухту эскадра, в составе которой линкор. И генерал Симпсон просит помощи у флота, уверяя что своими силами исправить положение он не может.

Что ж, это значит, что наша сторона — не белые, а черные, чей ход не первый, а ответный. Придется слегка подкорректировать план, сил должно хватить — пусть осталась лишь одна авиагруппа, зато в ней много опытных пилотов, прошедших Гуадаканал! И эскадрильи с эскортников в поддержку, оставив лишь минимум для ПВО и ПЛО. Все учтено и рассчитано, у немцев мало бомбардировщиков, хорошо поработал Дулитл три дня назад! Хотя и у нас на юге плацдарма в воздухе полный крах — аэродромы выбомблены, авиации практически не осталось, немцы делают в небе все, что хотят. Но как известно, сухопутная авиация плохо воюет над морем, так что на удалении от берега преимущество наше. А после тихоокеанских авианосных сражений, здешние воздушно-морские баталии вызывали лишь смех!

Также, Спрюэнс не мог считать серьезным противником вражеские линкоры. Флот Тиле, это «сборная солянка» совершенно не сплаванных между собой отрядов — насколько известно, итальянские и немецкие корабли не взаимодействовали друг с другом никогда. И из семи линкоров — грозной силы на бумаге! — лишь один внушает к себе уважение: «Фридрих», бывший «Ришелье», пожалуй, его можно считать равным «Саут Дакоте». Итальянцев же можно было вообще не брать в расчет, на Средиземном море они ни разу не принимали бой с британскими кораблями, всегда спешили уйти — Сокотра была исключением, но там слишком уж не равны были силы, будь на месте старого «Рамилиеса» «Нью Джерси», Спрюэнс не сомневался бы в победе! Ну а остальные четыре противника были линейными крейсерами, недомерками, коим следует держаться подальше от «больших серьезных парней» вроде «Саут Дакоты» или «Нью Джерси». Мы все же не покалеченная «Айова» под флагом неудачника Мак-Кри — на «Алабаме» и «Дакоте» по-настоящему боевые командиры и экипажи, закаленные сражениями Тихого океана!

Проблемой было отсутствие надежной разведки. Высотные «Лайтнинги» из Англии не доставали до Лиссабона (с расчетом, в оба конца) даже с подвесными баками, а приземлиться в Португалии значило с высокой вероятностью, остаться тут навсегда. На аэродромы в Марокко ночью совершен налет большой группы Ю-188, гунны понесли потери, но и те авиабазы до полудня как минимум выведены из игры. Так что сведения о противнике «здесь и сейчас» — только те, что получены из Португалии, от наших, флотских представителей при штабе Симпсона, которые с дотошностью сводили вместе все, что удалось узнать армейцам. И флот тоже вступал в боевое соприкосновение — так что какая-то информация была. Но все равно выходило — если мы бьем «в ответ», то нашего хода ждут, время и место выбираем не мы.

Однако же штаб соединения, тщательно просчитав все возможные варианты, выдал вердикт — атака имеет все шансы на успех. Впрочем, Спрюэнс знал, что выбора у него нет — гибель армии по его вине ему не простят. Сам командующий перешел на «Нью Джерси» — еще вчера вечером отряд Флетчера присоединился к конвою. Главной целью удара конечно же, был «Цеппелин», после уничтожения которого американское превосходство в воздухе стало бы подавляющим. А Тиле однако, хитер! Высадив десант в порту, он может спокойно отходить в Гибралтар, так как полностью выполнил свою задачу, сделав невозможной ни разгрузку конвоя, ни эвакуацию. Что ж, даже если так, мы поймаем его в следующий раз. А сейчас — спасаем наших парней!

В 8.00 строго по плану начали взлетать ударные эскадрильи. Три с «Интрепида» — две пикирующих бомбардировщиков, и одна торпедоносцев. И пять эскадрилий торпедоносцев с эскортников. И шесть истребительных, в прикрытие. Черт бы побрал этого сумасшедшего гунна (хотя кто-то из радистов клялся, что слышал в эфире японскую речь — наверное, психика не в порядке после гуадаканальского ада), в результате конвой остался без новых истребителей, утонувших вместе с «Монтереем»! Спрюэнс был опытен и осторожен — и только одна эскадрилья «хеллкетов» ушла на восток, навстречу восходящему солнцу, вторая же стояла на палубе «Интрепида» в готовности отразить ответный удар, а еще оставалась сильная группа на «Сэнгамоне», двенадцать «хеллкетов» собственной эскадрильи и четыре севших с «Монтерея» (еще один разбился при посадке, у другого пилот прыгнул с парашютом, не решившись рисковать). А вдруг десант гуннов имеет еще одно назначение, максимально ослабить ПВО конвоя и эскадры, и ударить всем, что осталось? Тридцать четыре «хеллкета» и две дюжины «уайлдкетов» должно было хватить, чтобы отбить любую воздушную атаку, на какую, по оценке штаба, были способны немцы!

Американцы допустили одну ошибку. Ну не встречались еще палубные пилоты, в отличие от армейских, с немецкими истребителями — события весны этого года в счет не идут, авиагруппа «Карда» погибла полностью, вместе с кораблем. Никакая теория и цифры не заменят реального опыта, и наработанных тактических приемов — и на Тихом океане «лайтнинги» и «корсары» первоначально терпели поражения в боях с японскими «зеро», пока не подобрали ключик, соответствующую тактику — и противопоставить этому самураям оказалось нечего. Был еще Нарвик, когда «хеллкеты» с «Йорктауна» вроде бы на равных дрались с «фокке-вульфами» — но вот реальная боеспособность старых «уайлдкэтов» против немцев доселе была неизвестна. А из семидесяти восьми истребителей прикрытия, шестьдесят были именно «уайлдкетами» (эскадрильи на эскортных авианосцах были уменьшенного состава, по двенадцать машин).

Но — сто восемь торпедоносцев, тридцать шесть новейших пикирующих бомбардировщиков «хеллдайвер» и семьдесят восемь истребителей. По тихоокеанской мерке, очень большая сила — числом половина того, что было у японцев при атаке на Перл-Харбор. И лишь чуть больше было у самого Спрюэнса, в его победном сражении у Мидуэя.

И эскадра в составе «Алабамы», «Саут Дакоты», трех крейсеров и десяти эсминцев уже ушла на восток, торопясь к месту боя. В момент авиаудара они будут в ста милях от места сражения, четыре часа хода. Конечно, тактически выгоднее было авиации атаковать перед самым началом сражения линкоров — но время атаки выбирали не мы. Впрочем, четыре часа, это ничтожно мало, чтобы исправить повреждения от бомб и торпед — эскадра расчистит путь, жаль конечно, что этот бандит Тиле успеет удрать, но ничего попадется в следующий раз. И конвой придет и разгрузится, точно по расписанию!

При конвое, помимо «Нью Джерси», «Интрепида» и «Теннеси», оставались четыре крейсера, шестнадцать эсминцев, восемь эскортных авианосцев, и тридцать шесть малых кораблей охранения. Казалось, что этого достаточно, чтобы не бояться неожиданностей, если таковые и последуют.

И гораздо большее беспокойство доставляла мысль, продержатся ли там наши парни на берегу?

Немецкий разведчик, встреченный над морем на полпути, был сбит «хелкетами». Но он успел увидеть воздушную армаду, и послать радиосообщение. Немцы среагировали на удивление быстро — и еще над океаном, хотя и в видимости берега, американцев встретили полсотни «мессеров» 4-й истребительной эскадры, и столько же «фоккеров» 101-й штурмовой, затем появились еще. Воздушный бой начался на подходе, внезапного удара не получилось. Старые истребители с эскортников оказались самым слабым звеном, как обнаружилось, они не могли противостоять немцам, уступая и в скорости и в маневре. «Хеллкеты» рванулись в бой — но помимо того, что их было мало, также выяснилось, что они могут драться с «фоками» в лучшем случае, на равных, все же лишняя тонна веса для истребителя, это очень много! Правда, «коты» обоих пород, что «дикие», что «адские», были прочными машинами с завидной живучестью — но не настолько, чтобы вынести залп пушек «фокке-вульфа», это было слишком даже на Восточном фронте для русских Ил-2. И янки на Тихом океане привыкли совсем к другому противнику с другой тактикой, ну не получалось здесь переигрывать на вертикалях, у немцев скороподъемность и пикирование были не хуже. Кроме того, немцев было больше и они брали числом.

«Авенджеры» упорно рвались к цели. «Уайдкеты», поняв, что в активном воздушном бою у них шансов нет, ушли в глухую оборону, лишь отсекая немцев, пытавшихся прорваться к бомбардировщикам. Где-то наверху кружились «хеллкеты», изрядно убавившиеся в числе, на них наседало вдвое большее количество «мессеров». И часть «худых» на самом верху не вступали в бой, высматривая зазевавшихся, тогда следовала молниеносная атака с высоты, и еще одна огненная комета падала в океан. Едва треть американских истребителей оставалась в строю, когда впереди на поверхности моря наконец мелькнули черточки вражеских кораблей. И понеслись навстречу трассы зениток, и вспухли в воздухе черные клубки разрывов. «Авенджеры» с торпедами снизились к самой воде, с бомбами остались на той же высоте, пикировщики полезли вверх — и истребители не сумели прикрыть все три группы. И еще три «хеллдайвера» и четыре «авенджера» рухнули в волны, кто-то из «котов» пытались, по уставу, уйти в сторону, ведь нечего было делать истребителям под зенитным огнем, своих подопечных можно было встретить и после — и попали под удар немцев! И снова падали в море толстые горбатые самолеты, не их это был бой — ведь пилоты на эскортниках лишь числились истребителями, да, они проходили в свое время полный курс боевой подготовки, но имели гораздо меньше практического опыта воздушных боев, чем «настоящие» истребители с «Интрепида».

Но свою задачу истребители выполнили до конца. До цели дошли десять «хеллкетов», семнадцать «уайдкетов» — и семьдесят четыре «авенджера», и двадцать девять «хеллдайверов». То есть, ударные эскадрильи сохранили три четверти своей силы. Теперь и для проклятого пирата Тиле настал черед платить по счетам!

Пилоты противолодочных эскадрилий не были трусами. Не их вина, что им пришлось сейчас идти в непривычный для них бой, и с плохим оружием. Американские авиаторпеды Мк-13 мало того, что требовали сброса с малой скорости и малой высоты (сто узлов и сто футов), так еще были очень ненадежны, плохо держали глубину, часто не срабатывали даже при попадании. Только летом этого года появилась улучшенная модель, Мк-13А, «ring-tailed», лишенная этих недостатков, ее можно было бросать с предельной скорости «авенджера» и восьмисот футов высоты. Но приоритет был за Тихим океаном, и эскадрильями на больших авианосцах, противолодочники же, имея на борту комплект торпед «неприкосновенного запаса», на крайний случай, перевооружались в последнюю очередь — никому и в голову не приходило, что эскортники могут участвовать в эскадренном бою, особенно когда рядом целых трое «больших парней» класса «Эссекс». Зная об этой особенности своего оружия, большая часть «авенджеров» с малых авианосцев несла не торпеды а бомбы, эта тактика была уже отлично отработана против подводных лодок здесь, в Атлантике — заход на цель с пологого пикирования, градусов тридцать, максимум сорок пять, и с высоты пятьсот футов сбросить «пачку» бомб, четыре штуки, с временным интервалом, заданным специальным прибором, в зависимости от скорости самолета. Как минимум одно попадание было гарантировано… при отсутствии противодействия цели! Ведь даже когда U-боты этой весной стали при появлении самолета не идти на срочное погружение, а встречать врага огнем зенитных автоматов, пришлось вводить совместные группы «авенджеров» и «уайдкетов», истребители атаковали первыми, выбивая зенитные расчеты, затем следовала собственно атака. Еще этот метод применялся на Тихом океане — с успехом, если учесть, что основным средством ПВО японских кораблей был 25-миллиметровый автомат, скопированный с французского «гочкиса» образца еще 1930 года, с низкой скорострельностью из-за обойменного питания, плохой баллистикой и отсутствием какой-либо системы управления огнем. Но американские пилоты были храбры, самоуверенны, и горели желанием отомстить, почти никто из них не свернул с боевого курса.

Те, кто шел в Лиссабонский залив, отработали великолепно. Старый французский линкор не имел противоторпедной защиты, и двух попаданий хватило, чтобы «Прованс» лег на борт, глубина здесь была недостаточной, чтобы корабль затонул. Также был потоплен эсминец «Ле Палм», два миноносца, один транспорт с десантом, другой с танками, так и не успевшими разгрузиться. На берегу не упустили шанс, американцы стали теснить лишенных поддержки французов назад к причалам. Но это была лишь половина дела.

Огонь немцев был страшен. У японцев даже на крейсерах, не говоря уже об эсминцах и прочей мелочи, не было ничего подобного «фирлингу» а также 37-мм автоматам, лишь их новейшие эсминцы «Акицуки», специально спроектированные как «корабли ПВО», могли бы считаться достойным противником. А крупный японский калибр, 127-мм, числящийся универсальным, на деле не являлся таковым из-за низкой скорости наведения и опять же, устаревшей СУО. У немцев же сейчас на «Шарнхорсте» и «Гнейзенау» 88-мм зенитки в ходе модернизации были заменены еще более мощными 105-мм, эти пушки, в спаренных установках, стояли и на «Фридрихе» (бывший «Ришелье»), и на «Дюнкерке» со «Страсбургом», заменив там 130-мм универсалы в броневых башнях, слишком неповоротливые для зениток. И были «бофорсы», имевшие у немцев обозначение Флак-28. И шестидюймовые противоминные орудия немецких линкоров и «Цеппелина» стреляли по низколетящим торпедоносцам, и небезуспешно — три «авенджера» рухнули в волны, наткнувшись на этот огонь, опасны были не только разрыв и осколки, но и водяные столбы.

Не повезло итальянцам, обстреливавшим полуостров с запада и первыми попавшим под удар. Номинально их зенитная батарея была достаточно сильна, но вот с надежностью и качеством были проблемы. Результат: два торпедных попадания в «Литторио». ПТЗ не пробита, и линкор сохранил ход в двадцать пять узлов, вот только получить еще по торпеде в те же места крайне нежелательно. Одно попадание в «Витторио Венето» — и еще многие клянутся, что видели, как две или даже три американские торпеды прошли под килем, не взорвавшись. Одно попадание в крейсер «Евгений Савойский», только что отремонтированный после боя у Сокотры, ну карма такая у корабля, и здесь все гораздо серьезнее, еще одно боевое воздействие противника, и надо будет снимать экипаж. Одно попадание в эсминец «Берсальере», потерял ход, дай бог дотащить до Гибралтара, если никто не помешает. Два бомбовых попадания в «Венето», разрушены кормовой мостик и катапульта, пожар, но вроде не опасный. Горит крейсер «Сципионе Африкано», крен на левый борт, взрывы. Тысячефунтовая бомба прямо у борта «Литторио», но кажется, ущерба нет. И самолет вместе с бомбами едва не влетел в «Филиберто», рухнув буквально в десятке метров за кормой, взрывом у крейсера поврежден руль.

У французов, маневрирующих у входа в залив: одна бомба в «Страсбург», разрушения и пожар в надстройке, в целом же линкор сохранил боеспособность. Два попадания в крейсер «Гаррисольер», опасности потопления нет, но повреждена одна орудийная башня и система управлении огнем. Опять же, как утверждают свидетели из экипажа, торпеда прошла под килем «Дюнкерка», не сработав. И большое количество близких разрывов и осколочных повреждений — вот только от них, на «Могадоре» вышла из строя СУО, очень капризная была конструкция! И затонул лидер «Касссард», каким-то образом подвернувшись под бомбу так «удачно» что прямо в артпогреб, взрыв, корпус разорвало надвое, причем почти никто не спасся.

Но главное сражение развернулись на правом фланге, где в открытом море находился немецкий отряд. Спрюэнс все же остался верен «тихоокеанской» тактике, когда именно авианосец считался приоритетной целью — две эскадрильи с «Интрепида», одна пикировщиков, вторая торпедоносная, ударили по «Цеппелину». Но и немецкие истребители были эшелонированы по высоте, они перехватывали «авенджеров», прижимающихся к воде, и крутились наверху, на пути пикировщиков. По команде старшего группы, все уцелевшие «хеллкеты» рванулись в бой, отчаянно пытаясь отвлечь палубных «мессов». А противолодочные эскадрильи — простите, парни, но если главная задача не будет выполнена, то выйдет, что все кто не вернется сегодня, погибли зря! Особенно трудно было тем, кто старался прикрыть торпедоносцев — на малой высоте «хеллкет» явно уступал немецким истребителям. Но все же бомбардировщики прорвались!

«Цеппелин» получил четыре торпеды, и почти десяток бомб, это было слишком много даже при хваленой немецкой живучести и высокой выучке команды. Авианосец горел и заваливался на борт, и палубные истребители, увидев это, входили из боя и тянули на последнем бензине к берегу, уже захваченному немецким десантом — но были и такие, кто продолжал атаковать, а после выбрасывался с парашютом. И их атаки как правило, оказывались наиболее эффективными — по самолетам, выходящим из боя часто с повреждениями, потерявшими строй. Что еще страшнее, тут появились «мессера» 27-й эскадры, опоздавшие к началу, но совершенно свежие и с полным боекомплектом. И это было самое кровавое, как всегда на войне — преследование и избиение отступающих в беспорядке! Из девяноста «авенджеров» эскортных эскадрилий вернулись на авианосцы лишь семнадцать. Из шестидесяти «Уайдкетов» — тринадцать. На «Интрепид» пришли назад шесть «хеллкетов», семнадцать «хеллдайверов» и девять «авенджеров». Всего, в итоге, было потеряно сто шестьдесят самолетов — и некоторые из вернувшихся пришлось сбросить за борт, как не подлежащие восстановлению, другие нуждались в ремонте, и в экипажах были убитые и раненые. Немцы потеряли свой единственный авианосец — но палубная авиация соединения TF-52 утратила больше половины своего потенциала.

И это был еще не конец битвы.

За борт свешивалась доска. Из «аварийного леса», предназначенного для срочной заделки пробоин. Кок опорожнил вниз котел с камбуза, и вскоре в волнах мелькнул плавник акулы.

— Швайне! — сказал Тиле — ну что, сам прыгнешь, или тебе помочь?

Желтомордый японец, стоящий рядом, обнажил свою железку, и вдруг коротко, без замаха, держа за рукоять обеими руками, ударил ближнего из американцев. «Полет ласточки», когда человека разрубают наискось, от плеча к бедру. Тут же подбежали матросы, выбросили останки за борт, акулам. Палубу мыть не стали — значит, кровь здесь прольется сейчас снова.

— Свинья, не слышу ответа!

Хартману казалось, что это кошмарный сон. Что не на него сейчас смотрят и грозный адмирал-берсерк со своей свитой, и его, Хартмана, товарищи по эскадрилье, и свободные от вахты из команды, и эти желтомазые, и даже шестеро пленных янки, только что выловленных из воды. А он, Эрих Хартман, никакой не швайн, а Белокурый Рыцарь, легенда и мечта Рейха! Ведь нельзя же убивать его, человека, арийца, европейца, только за то, что ему, как и всем, дорога жизнь?

— Ты…. — «берсерк» выплюнул слово из лексикона гамбургских матросов — что, не знаешь, в чем смысл жизни палубного истребителя? Так я отвечу — сдохнуть, дважды, трижды, если потребуется — но не пропустить врага к своей палубе! Война, знаешь ли, тут иногда убивают! И если ты испугался сдохнуть в бою с честью — то сдохнешь с позором сейчас!

За что?! Он же не в кустах просидел весь бой, а на высоте, смотрел, как лучше ударить. И конечно, чтобы не попасть под удар самому! Когда прямо на него шла целая орда американских «толстяков», он благоразумно отвалил в сторону, не самоубийца же он, принимать бой против целой эскадрильи? А после он сумел все же подловить одного, не из бомбардировщиков, а «хеллкет» замыкающей пары, янки даже не успел понять, откуда к нем пришла смерть! И потом, когда американцы уже удирали, там два «авенджера» шли парой, один явно подбитый, второй же отчего-то его не бросал. Они показались верной добычей, еще двоих на боевой счет — вот только лезть под их пулеметы не хотелось, стрелял издали. До чего же живучая машина, этот бочкообразный самолет, ведь он, Хартман, никак не мог промазать, наверняка все же попал! И добил бы — но черт принес откуда-то тех, из 101-й эскадры… хотя дать очередь у них перед носом, это моя добыча, не трогать, наверное, был все же перебор! Так ведь он и не собирался попасть, просто, чтобы поняли! Но эти дернулись к нему, приняв за янки — пришлось спешно удирать самому, что стало с той парой торпедоносцев, он так и не видел. Но все равно, он же дрался, и даже сбил сегодня одного! За что же?

И тип из министерства пропаганды тут же, с кинокамерой. Снял расправу с американцем, сейчас так же заснимет, как он, Эрих Хартман, ступит на доску, или этот желторылый нашинкует его своим мечом? Его, героя Рейха — и кригс-комиссар смотрит, не возражая, и люди из СД! Я не хочу умирать, не хочууу!!!

— Танабэ-сан — тут Тиле глянул на японца — говорит, что в его стране с трусами поступают именно так. Даже с теми, кто искусен во владении оружием. Но что с того, если трус побежит от боя? Это хорошая традиция, и я думаю, ее было бы полезно ввести и в Ваффенмарине.

Это же дикость! Какой-нибудь, семнадцатый век! Мы же цивилизованные европейцы, а не азиатские дикари, дешево ценящие свою жизнь! Если «берсерку» так хочется кого-то убить, есть же вон те, американские унтерменши! Как смотрят, тоже радуются его унижению, а ведь здесь, для поднятия боевого духа команды, должны стоять они, а не я! Я герой Рейха, мой пример вдохновляет, что станет с арийскими боевым духом, если я умру так?

— Запомни раз и навсегда, «рыцарь» — при этом слове, адмирал скривился — если такое еще раз повторится, то тебе лучше не возвращаться. Прогуляешься до конца этой досочки, если конечно свои же при посадке не прибьют, так что можешь сам в воду прыгать — всё едино. А коли есть желание попасть в тёплые объятья американо-еврейских унтерменшей, сдаться и сбежать захочешь — то мне интересно, что они придумают персонально для тебя? После того, что мы им учинили, они сделают с тобой такое, что Танабэ-сан с его саблей покажется тебе добрым и любящим отцом. Так ты понял как себя впредь вести, или сам сейчас прыгнешь, чтоб не мучиться?

Он сказал «впредь»?! Значит его не будут сейчас убивать? Жизнь снова прекрасна — ну а вину свою он постарается искупить. Всего лишь, сбить еще десяток унтерменшей! И эти, смотрят, ухмыляются, ненавижу! Всех — и этих янки, лично бы поубивал, и желтомордого, и тех, кто завидуют моей славе, и этого больного на голову адмирала! И обязательно отплачу, когда представится случай — ведь истинно германский рыцарь не прощает унижения!

Мори Танабэ читал это на лице Хартмана. Что ж, если этот презренный гайдзин решится перейти к делу, то проживет очень недолго. А все же эти европйские гайдзины, презренный народ, хотя среди них встречаются такие великие воины как Тиле-сан — но что это за порядок, когда нельзя тут же покарать труса? Хорошо хоть адмирал разрешил провести этот маленький спектакль, сценарий которого придумал он, Танабэ!

Все было срежиссировано. Даже тот американец, попавший под его меч, не был случайной жертвой. В его взгляде угадывался воин, он не был сломлен, и давал пример другим — ну а вон те офицеры немецкого кемпейтай проявили явную заинтересованность в информации от пленных. Значит, надо было сломать волю янки, и лучший способ это сделать, убить одного из них у всех на глазах, причем выбрать самого сильного духом. И это вовсе не месть за непокорность, а знак уважения, даже оказанная честь достойному врагу — разве принять смерть от древнего клинка работы самого Мурамаса, это позор для идущего по пути бусидо?

Тем более, что этот меч не пил крови уже давно. В последний раз это было под Владивостоком в двадцатом, и там были не воины, а русские крестьяне, даже женщины — что делать, если Меч долго не вкушает крови, то он теряет свою силу. Может быть, очень скоро придется еще раз накормить его кровью этого белоголового гайдзина, который смотрит на него, Мори, как на злейшего врага. Не понимая, что ненависть туманит разум и лишает сил.

Убил и не моргнул, азиат! — подумал Тиле — верно говорят, что у них жизнь стоит дешевле горстки пыли. Но мне нужно, чтобы все на борту поняли, отступать нельзя! Если я потерплю поражение, фюрер мне не простит… и высоко же тогда придется падать, как Редеру и Деницу! А для победы мне надо, чтобы все эти асы дрались как дьяволы, а не искали случая набить свой счет, плевав на остальное. Что мне твои триста сбитых, если янки с торпедами прорвались? И нет больше «Цеппелина»!

Авиагруппу «Цеппелина» можно списать всю. Даже тех, кто как было указано как раз на этот крайний случай, тянул до заданной точки на южном плацдарме, десантники должны были там подготовить полосу, но не было ни запасов бензина и патронов, ни ремонтной базы — просто, место спасения, сейчас туда спешно шлют транспортные «юнкерсы» со снабжением и аэродромным персоналом, но ближайшие несколько часов рассчитывать на боеспособность группы не приходилось. Десятерых точно сбили над эскадрой, или прыгнули сами, израсходовав бензин — причем среди них двое японцев! Все было так, как сказал еще до боя этот самурай, берегитесь чтобы не было как у Мидуэя, отвлечетесь на избиение торпедоносцев, пикировщики прорвутся поверху — и одна эскадрилья, и все пятеро японцев были там, на верхнем эшелоне. Кто ж знал, что этот «герой Рейха» с позывным Засранец, рванет в сторону, увидев американцев, идущих на него в лоб? А за ним и остальные, ну как же, если «лучший ас всех времен и народов», значит и нам не грех — только японцы остались, позор, желтомордые одни сражались с честью, когда бежали истинные арийцы! Но что они могли сделать впятером против двух эскадрилий? Только один из них после выпрыгнул, и еще этот их главный Мори Танабэ, когда все уже завершилось, возник откуда-то рядом с «Фридрихом», посадил свой «мессершмидт» на воду, и ловко перебрался в плотик прежде, чем истребитель затонул. Отчего не прыгал — оказывается, железку свою спасал, без нее вернуться, для желтолицых страшный позор, тогда надо после самому резать себе живот. Так зачем тогда с собой это таскать? Говорит, духи предков, присутствующие в Мече, оберегают его и дают удачу в бою — о чем могут подтвердить те десять гайдзинов, кто никогда уже не осквернят этот мир своей никчемной жизнью.

— Что?! Мори-сан, вы один сбили десятерых?!

— Нет, Тиле-сан. Но насколько я знаю, в экипаж «авенджера» входят трое, в экипаж пикировщика двое. Два торпедоносца, пикировщик и два истребителя уничтожены мною в этом бою, на большее не хватило патронов и бензина. Ваш Ме-155 отличный самолет, и очень жаль, что иногда столь совершенное оружие попадает в руки труса.

И еще этот самурай просил, лично отрубить голову недостойному! На что Тиле согласия не дал. Хотя у него не было сомнений в том, что Хартман заслужил это — но что черт побери, он же теперь «национальный герой Германии», что скажут в Берлине? И тем более, чтобы он принял смерть от руки неарийца? Но устроить спектакль, чтобы Засранец оправдал свое прозвище перед всей командой — никто запретить не мог!

Что делать дальше? Строго говоря, задача выполнена — десант высажен успешно, вход в порт заблокирован, сами янки потопили это древнее французское корыто так, что фарватер почти закрыт — по крайней мере, доложить в Берлин можно и так. И никто бы не упрекнул его, адмирала Тиле, если бы сейчас он скомандовал, отходить в Гибралтар. Но не было и запрета на продолжение битвы!

Сколько там в конвое «жертвенных барашков» — двадцать, тридцать тысяч? Тиле представлял, как они барахтаются в воде у борта, кричат и протягивают руки в надежде что их спасут — унтерменши, цепляющиеся за свою жалкую жизнь! В последний раз, когда такое было у Бреста, Тиле чувствовал себя полубогом, стоя на мостике, он едва сдерживался, чтоб не хохотать, прыгать, махать руками, как дикарю у костра, на котором жарится его добыча. И он почти физически ощущал, как жизни этих существ за бортом, оставляя их тела, вливаются в него, наполняя энергией. Отказаться от такого было все равно, что смертельно проголодавшемуся встать из-за накрытого стола. Сколько еще не хватает, до заветных ста тысяч?

Но никому об этом — лучше не знать. Даже людям из Аненербе. Пусть все считают своего адмирала непобедимым берсерком, жаждущим боя. Надеюсь, проклятый демон не оставит его сегодня, своей непобедимостью? Ну а когда он, Тиле, вберет в себя жизненную силу ста тысяч жертв — то уже демон станет играть по его правилам!

— А если я подчиню себе эту силу, кто сможет меня остановить? И место Редера будет уже тесно — всего лишь гросс-адмирал? Нет — Великий, Непобедимый, и никогда не ошибающийся Вождь! Фюрер арийской нации Тиле — а отчего бы и нет? И демон у меня в услужении — если я сам не стану таким же, сверхсуществом! Тогда Рейх снова пойдет от победы к победе — и падите на колени, унтерменши, и на западе, и на востоке — может быть, тогда вас и пощадим! Фюрер — нет, настоящий живой бог на земле, которому будут приносить кровавые жертвы, сотни тысяч, миллионы недочеловеков — а он будет вбирать в себя их жизненную силу, становясь еще сильнее!

Но для этого надо, всего лишь, взять жизни еще нескольких десятков тысяч человекоподобных? Будет!

План не отменен с гибелью «Цеппелина». Ведь янки тоже понесли большие потери, и наверняка среди тех, кто ушли, тоже многие с повреждениями, да и все просто смертельно устали. Я же могу пока рассчитывать на поддержку 4-й, 27-й, 101-й эскадр с берега — их потери пока уточняются, но примерно, десятка четыре самолетов, правда, многих летчиков спасли. Но прикрыть меня, в ста милях от берега, смогут — а большего и не надо.

И бросить наконец в бой 6-ю и 100-ю эскадры! С потерями не считаться. Если в итоге будет победа — МОЯ победа! И мой, новый мир!

Адмирал Спрюэнс мог похвалить свою прозорливость — ответный налет немцев последовал. И последствия могли бы быть тяжелыми — если бы удара не ждали.

От англичан уже поступала информация, что немцы имеют управляемые бомбы с высокой точностью попадания, именно так еще весной они потопили «Герцога Йоркского» и при штурме Гибралтара нанесли смертельные повреждения «Нельсону» и «Родни». Потому на перехват десятка больших двухмоторных бомбардировщиков (это были «дорнье» из 100-й эскадры) взлетела полная эскадрилья «хеллкетов». И шесть самолетов были сбиты, а оставшиеся поспешили удрать, сбросив бомбы в море. А если бы прорвались и не промазали?

Зато не промахнулись другие. Тройка необычно скоростных для своих размеров бомбардировщиков (а это были Ю-188 6-й эскадры) с истинно гуннским коварством пристроилась в десятке миль за возвращавшимися после удара — спикировав затем на конвой, они сбросили бомбы и ушли на полном газу, без потерь. Эскортный авианосец «Коррехидор» получил попадание, только одна полутонка, но фактически гражданскому кораблю, лишенному брони, этого хватило — после пожара и взрывов, он затонул вместе с десятью «авенджерами» и четырьмя «уайлдкэтами».

А главное, немцы успели хорошо рассмотреть и сфотографировать ордер конвоя и сопровождающей эскадры. И конечно же, зафиксировать координаты, курс и скорость цели. Также, один из возвращавшихся «дорнье» прошел почти над «Алабамой» и «Саут Дакотой» — и сумел избежать ожесточенного зенитного огня. И эта информация была без задержки передана Тиле, на борт «Фридриха», послужив последним, завершающим штрихом.

Если ты слабее — то у тебя одна лишь надежда, опередить, перехитрить, переиграть. В этом и состоял План.

Не отрицая своей вины в случившемся, заявляю, что если бы командиры на войне были наделены даром предвидения, война стала бы из искусства банальным ремеслом. И хотел бы увидеть моих критиков на моем месте в тот самый момент, располагая всего лишь той информацией, которая имелась у меня, с такой же степенью достоверности!

Мной предоставлен полный отчет об всей фактической стороне дела. Если вам интересны мотивы, которыми я руководствовался, принимая то или иное решение… Начнем с того, что никоим образом не могу нести ответственность за разделение оперативного соединения TF-52 на два отряда, 52.1, в который входили «Нью Джерси» и «Интрепид», и 52.2, вверенный мне, «Саут Дакота» и «Алабама»! Насколько мне известно, это решение было принято адмиралом Раймондом Спрюэнсом, моим непосредственным начальником, причем после уведомления о том по радио Штаба морских операций — без последующих возражений с его стороны! Основанием для него послужили доклады пилотов, участвовавших в атаке, а также данные воздушной разведки, проведенной после, и расшифровка перехваченных радиосообщений противника. Была достоверно установлена гибель авианосца «Цеппелин», и наблюдались торпедные и бомбовые попадания в другие корабли — и радиообмен врага свидетельствовал об отходе его сил к Гибралтару. Отмечу, что с военной точки зрения такое решение немцев казалось весьма оправданным. Так как авиагруппа «Интерпида» понесла большие потери, то было решено послать вперед быстроходный отряд, не связанный скоростью конвоя, для преследования и добивания противника — считая что часть его кораблей ограниченно боеспособна и не в состоянии развить полный ход. Да все на эскадре горели желанием сквитаться с проклятыми гуннами за наших парней, погибших на «Элизабет»! И считали, что будет очень несправедливо, если им опять удастся унести ноги.

Да, мы знали, что авиации у нас на плацдарме практически не осталось, и прикрыть нас с берега нечем. Но мы прикинули, а сколько авиации должно остаться у немцев, после всех этих боев. Выходило, тоже не слишком много, и в подавляюще большинстве лишь истребители. В отчете это указано. И над нами барражировало звено «хеллкетов». Одиночек бы отразили — а массированного налета ждать не приходилось.

Да, мы получили после сведения от воздушной разведки, о действительном положении противника. Но во-первых, радиограмма была получена и расшифрована слишком поздно — когда мы уже обнаружили итальянскую эскадру, и вот-вот должны были открыть огонь. Во-вторых, там сообщалось лишь, о еще двух отрядах кораблей южнее, но не западнее — что не противоречило нашей уверенности на тот момент, что гунны удирают, а не выдвигаются для атаки. Тех нам было уже не догнать — но в наших силах было расправиться с той частью их сил, что перед нами. Черт побери, мы ведь отрезали им путь к Гибралтару, они должны были принять бой!

И лично у меня не было сомнений в его исходе! После получения донесения от воздушной разведке о противнике в указанном квадрате, я попросил упомянутых выше истребителей — врагов в воздухе все равно не было в данный момент! — провести доразведку. Враг был опознан как два линкора типа «Литторио», ну а репутация итальянцев известна, по Средиземному сорок первого, считалось, что мы справимся с ними легко! И мы занимали чертовски выгодную позицию — берег там, с севера на юг, в тридцати милях южнее Лиссабон, они шли на юг, а мы надвигались практически с запада, под прямым углом, и их опережали, в момент обнаружения был пеленг 45, дистанция 15 миль. Они просто не успевали бы проскочить у нас под носом — ну а на севере им нечего делать, там ближайшая база Эль-Ферроль, это вдоль всего португальского побережья! А уходить в океан для них было еще глупее, тут уж точно мы их перехватим. Тем более, летчики обнаружили, что они прикрывают отряд своих «инвалидов», они дальше вдоль самого берега едва ползли, а кого-то даже тянули на буксире. В общем, ситуация была такая, что не принять бой было просто нельзя! И повторяю, не было на тот момент никаких доводов «против».

Атаки их эсминцев мы не опасались. Днем, при отличной видимости и идеальном состоянии моря, волна балла в два, не больше? Это было бы самоубийство — впрочем я, на месте их адмирала, все же рискнул бы, чтобы «приоткрыть дверь», шанс был, хотя и самый малый. Но для этого надо было идти до конца, под огнем, стиснув зубы и не замечая, как рядом горят и тонут товарищи — нет, макаронники на такое не способны!

Мы резко пошли на сближение, а итальянцы замешкались, делая поворот. И мы успели сократить дистанцию до десяти миль. Уже можно было стрелять — но я решил выждать до восьми, чтобы не тратить впустую снаряды. Помня, что в море еще два отряда врага, и возможно, придется иметь дело и с ними. Ордер наш и противника был, как по схеме — «Саут Дакота» и «Алабама», строем пеленга, «Балтимор» был впереди, сместился вправо с нашего курса, став почти перед «Денвером», а «Уичита» оставалась слева, и эсминцы все по четыре за каждым из крейсеров. Итальяшки же удирали на север — у берега хромали три подбитых (крейсера «Савойский», «Филиберто», «Сципионе» — идущий до того на буксире эсминец «Берсальере» затопили, сняв экипаж), ход у них был не больше пятнадцати узлов, мы же разогнались до двадцати четырех, и ясно было, что им не уйти. А главные их силы, «Венето» и «Литторио», имея по носу у себя, дальше от нас, «Горицию» с парой эсминцев. Два крейсера типа «Гарибальди» (это были «Гарибальди» и «Абруцци»), бывший их авангард, ставший арьегардом, удирали левее, вместе с четырьмя эсминцами, пристраиваясь в кильватер их фланговому прикрытию, малому крейсеру тип «Сципионе», («Помпео Магио)» с тремя эсминцами. Ход их главных сил был примерно двадцать, но они шли «змейкой», прикрывая подбитых.

Да, я решил подторопить события, послав крейсера вперед. Исключительно потому, что помнил о еще двух отрядах противника — и считал своим долгом закончить эту стычку как можно быстрее. Тем более, положение благоприятствовало. Когда их линкоры начали очередной галс влево, так и напрашивалось вбить клин в образовавшуюся щель. Чтобы отсечь и добить калек — не тратя на них шестнадцатидюймовые снаряды.

Да, я предвидел, что крейсера окажутся на дистанции обстрела с линкоров. Но простите, итальянцы не были известны, как меткие артиллеристы. Вы можете видеть на схеме, положение на 13.15. Дистанция от «Балтимора», идущего головным, до переднего из подбитых, восемь с половиной миль. До «Венето» девять с половиной. От «Саут Дакоты» в этот момент до «Венето» было девять — что говорит о том, как сильно итальянцы уклонились к западу, и продолжали держать курс норд-вест. Это уже была дистанция прицельного огня, и я приказал начать обстрел. Наша стрельба была выше всяких похвал! Уже на пристрелке добились двух попаданий в «Венето»! В левый борт, ближе к корме — но как показали пленные, в главный бронепояс. А макаронники отвечали, но не по нам, а по «Балтимору». И это был чистый случай, в конце концов так попасть! Всего одно попадание — дальше им стало не до того.

Это ведь война! А на войне случается, и убивают. И что — не посылать солдат в атаку? Пятнадцатидюймовое попадание в башню (вторую, носовую-возвышенную), и критический пожар в погребе — но это была всего лишь случайность, как шальная пуля. И замечу, что выучка экипажа «Балтимора», его борьба за живучесть была выше всяких похвал! При том что аварийная партия понесла большие потери — но пожар погасили. И при этом крейсер продолжал стрелять по врагу из всех стволов, кормовая башня и пятидюймовки! Именно его снаряды, а не «Денвера» потопили «Сципионе» — выловленные из воды пленные показали, что смертельные попадания были восьмидюймовыми. Да и огонь с «Венето» очень скоро прекратился — эсминец «Бенкрофт» наконец поставил дымзавесу, прикрывшую с запада, а в сторону берега стрелять это совершенно н мешало. Да, признаю, надо было сделать это в самом начале боя. Но кто ж знал что макаронники сумеют так быстро попасть?

Дальше все было рутинно-предсказуемо, какое-то время. Мы догоняли итальянцев, накатываясь на них фактически строем фронта, курсом 350. Мы отжимали их линкоры в открытое море, чтобы наши крейсера сумели расправиться с инвалидами без помех. И они успешно делали эту работу, хотя на «Балтиморе» вторая башня вышла из строя окончательно, а в первой были серьезные проблемы. Но у итальянцев уже затонули «Сципионе» и «Савойский», один «Филиберто» еще держался, но весь горел. Минус три крейсера, тоже отличный результат! Да и в их линкоры мы попали еще несколько раз, и «Алабама» тоже. На «Венето» был виден пожар, но хода он не сбавлял.

И тут итальянские линкоры довернули еще влево, даже не вест а зюйд-вест! С нашей же стороны логичным было также взять влево, обрезая им корму, и огонь всем бортом! Дистанция быстро сократилась, до семи миль. Считаю, что с их стороны это была не храбрость, а вполне разумное решение. Линкоры типа «Венето» имеют великолепное вертикальное бронирование, и в то же время никуда не годную артиллерию, разгар ствола и падение кучности происходит буквально в ходе одного боя! Следовательно, им выгоден именно бой накоротке, когда легче попадать, а броня держит. Согласен, что такое не в итальянском характере — но может найтись хотя бы один, и как раз тот, кто на мостике? Да и не было у них другого шанса — лишь попробовать прорваться мимо нас!

Да, как раз в этот момент, 13.55, мы получили вторую радиограмму. Требующую от нас все бросить и спешить к конвою — авиаразведка доложила, что немецкий отряд, двигаясь на запад, уже находится в опасной близости от соединения TF-52.1. Но мы физически не могли это выполнить, взгляните на карту и схемы нашего маневрирования! Как раз в этот момент итальянцы были от нас по пеленгу 285, запад-северо-запад, почти между нами и конвоем! Мы могли выполнить этот приказ, лишь разбив их. Так что я ответил — «полагаю свое место наилучшим для выполнения главной задачи».

Поначалу все шло по-прежнему. Итальянцы промахивались — даже по падению их снарядов было видно, как садится у них меткость. И первое серьезное попадание было в «Венето», ход его заметно упал, был виден крен. И тут, да, никто не ожидал от итальянцев такого, мог бы решиться разве что японский адмирал! Что они повернут еще, выходя нам на контркурс!

У меня нет другого объяснения этому их поступку, кроме отчаяния загнанной в угол крысы, и трезвой оценки своей огневой мощи. Ведь пока с начала боя они добились всего двух попаданий — то, в «Балтимор», и еще одно, в «Алабаму», разрыв на бронепоясе, без последствий. А мы вогнали в них не меньше десятка снарядов — и только на сближении, в «Витторио», с моей «Саут Дакоты», четыре! В 14.20 было попадание в барбет третьей башни «Алабамы». И как выяснилось позже в «Витторио» почти одновременно получил то же самое, но броня удержала, погреб не взорвался. Ну а дальше попадания пошли одно за другим, дистанция быстро сокращалась! У итальянцев на обоих кораблях были видны пожары, у «Алабамы» выбило кормовую башню, мы тоже горели. На контркурсах нас бы быстро разнесло вдаль, но «Литторио» стал сильно терять ход, мы попали ему в машину. Это была, по словам матросов, «дикая резня в упор», «Алабама» кренилась на левый борт и села носом, у нас кормовая башня не стреляла — но итальянцы выглядели еще страшнее, было очевидно, что им не прорваться. У всех у нас в рубке не было страха, одно лишь ожесточение, еще немного, еще один снаряд в цель, и все! Нам казалось, что сейчас итальянцы спустят флаги. «Литторио» едва полз, даже за шесть миль видно было, как он глубоко осел, наверное, принял уже тысячи тонн воды. И тут сообщение с «Алабамы» пожар на корме все не удается взять под контроль, огонь перекинулся в погреб! Нам досталось меньше, лишь не стреляла кормовая башня, остальные повреждения не критичны.

Но первым взорвался «Венето». В 14.55, уже когда расходились. Рвануло в носу, первая или вторая башня, или оба погреба сразу, с мостика и боевой рубки не спася никто, их адмирал погиб. Мы еще стреляли, и видно было, что «Литторио» совсем плох. А на «Алабаме» все никак не могли справиться с пожаром! Отчего сразу же не затопили погреб? В предоставленных вам документах есть доклад механика «Алабамы», ему повело остаться живым. В момент попадания, и начала пожара, корабль уже имел крен на левый борт и дифферент на нос, и это на циркуляции влево. Затопить погреб — это принять еще, минимум, около тысячи тонн воды (сам погреб и сопутствующие отсеки). Еще неизвестно, что было опаснее — после такого, можно было просто опрокинуться! И контрзатоплением отсеков правого борта и кормы вопрос не решить — не хватило бы запаса плавучести. К тому же трюмный дивизион тоже понес потери, не хватало людей, часть оборудования была повреждена. Взгляните, там приведены все цифры и расчеты.

«Алабама» взорвалась в 15.10. Причем никто в нее в этот момент не стрелял. Эсминец «Саттерли» успел подобрать выживших, их было довольно много для такой катастрофы, почти две сотни, из более чем двух тысяч человек экипажа. Да, я знаю, что в Перл-Харборе погибших было всего две тысячи четыреста — но это же война! И макаронникам досталось больше. «Литторио» затонул в 15.30, у нас на глазах. Уже вне нашего обстрела — очевидно, так был избит, что уже не мог бороться за живучесть.

До того еще была атака их эсминцев. Девять вполне современных кораблей. Выпустили торпеды с предельной дистанции и бросились наутек. Мы наблюдали несколько попаданий пятидюймовыми в три эсминца и лидирующий их крейсер, но этого было недостаточно, чтобы сбить им ход. Одна торпеда все же попала, но ПТЗ выдержало, корабль серьезных повреждений не получил.

Дальше, бой стих как-то сам собой. Итальянцы смещались теперь к югу, и мы за ними, даже сумели подобрать с воды нескольких пленных с «Венето», после мы узнали, что «Бенкрофт» выловил и кого-то с «Литторио». От них мы и узнали подробности боя, при взгляде «с той стороны», протоколы допроса перед вами. И там записано, что они никак не ожидали встретить нас — Тиле бросил своих союзников фактически как приманку.

В эту минуту, в 15.30 мы получили третью радиограмму. Где сообщалось, что немцы атакуют конвой, и положение очень серьезно, TF-52.1 ведет тяжелый бой! Но нам очень мешал «Балтимор» — разделавшись наконец с последним из итальянцев, заставив его выброситься горящим на берег, крейсер сам получил два попадания в нос, и еще затопленные погреба носовых башен, осадка «свиньей» и переборки едва выдерживали напор воды — ход не превышал тринадцати узлов. И мы никак не могли его бросить — еще в 15.25 радары обнаружили групповую цель, курсом прямо на нас — «хеллкеты» опознали два линейных крейсера типа «Дюнкерк» в сопровождении крейсеров и эсминцев. Бросить «Балтимор» означало бы просто убийство — и, снова соединившись в общий ордер, мы начали выдвижение к конвою. Французы следовали за нами, сохраняя дистанцию в пятнадцать миль, но до времени не решались атаковать.

Мы подошли к конвою не с северо-востока, а почти прямо с севера. Когда бой там вступил в свою кульминацию. И все же успели к финалу!

Мы совершенно не хотели воевать с американо, сеньоры! Но что мы могли сделать, имея рядом этих грубых и злых тевтонов? Представьте, когда мы стояли в Гибралтаре, этот варвар Тиле открыто нам угрожал! На совещании, где присутствовали наш адмирал и командиры кораблей он прямо заявил, что надеется, что итальянский флот выполнит свой долг, иначе все виновные будут сурово наказаны — и не надейтесь на заступничество вашего дуче, который «сидит в Риме лишь постольку, поскольку наш фюрер его поддерживает»! Это возмутительно, разговаривать в таком тоне офицерами флота дружественной страны!

Да, сеньоры, дома, в Италии, я не раз слышал, от довольно высокопоставленных лиц, что наш дуче зарвался, и следует его… вот только пока он друг фюрера, и немецкие войска стоят у наших границ! И если мы выступим преждевременно, они войдут и сделают из Рима Варшаву! Вот если бы вы, американцы или британцы, были поблизости… Кое кто у нас уже сожалеет, что мы помогли немцам захватить Африку и взять Суэц! А кто-то не стесняется говорить открыто, что и русские были бы приемлемым вариантом, ведь не свергли же они законных монархов ни в Румынии ни в Болгарии? После авантюры, в которую втравил нас проклятый Гитлер и наш идиот дуче, в Италии не найдется семьи, где кто-то не был бы убит или изувечен — в подавляющем большинстве, на русском фронте, оттуда возвращаются лишь калеки и рассказывают страшные вещи. И немцы конечно мерзавцы — но очень может быть, они не врут, когда говорят нам, если русские придут, то сделают с нами то же, что варвары с тем Великим Римом!

Мы не хотели сражаться с вами, мы помним, как ваши добровольцы помогали нам в ту Великую Войну! Но этот мужлан и варвар Тиле приказал нам обстрелять позицию вашей тяжелой батареи — той самой, которая подожгла «Прованс» — и еще одно место к северу, где как нам сказали, предполагалась такая же замаскированная батарея. И мы сделали это чисто символически, чтобы не подвергаться репрессиям — ну какой вред могли нанести буквально пара снарядов, без всякой корректировки? Но прилетели ваши самолеты, тут уж нам пришлось стрелять, но ведь защита собственной жизни не может являться преступлением?

Ваши пилоты бомбили очень хорошо! Три наших крейсера и эсминец были повреждены очень серьезно, и едва ползли, а «Берсальере» вообще вели на буксире — когда вдруг появилась ваша эскадра! Мы не хотели открывать огонь — если бы вы прошли мимо, мы не выстрелили бы ни разу — но ваш флот повернул, с явным намерением нас атаковать! А мы хотели всего лишь сохранить корабли для Италии, ведь кончится же когда-то эта война! Мы отвернули и стали уходить вдоль берега на север, в надежде что у американского флота найдутся какие-то другие дела, и он оставит нас в покое. Я не знаю, что думал адмирал, может он хотел вести нас в Эль-Ферроль, или же после повернуть в океан, и вернуться все-таки в Гибралтар, и в Италию!

Нет, немцы ни о чем нас не предупреждали. Конечно, мы знали, что в Лиссабон идет ваш конвой, но нам не сообщали ничего конкретного, когда, какие силы при нем — мы ведь не имели здесь своей разведки, только то, что сообщали немцы! И мы совершенно не думали встретить здесь вашу эскадру! Офицеры «Литторио» открыто возмущались поведением наших немецких союзников, и даже называли это предательством. Но мы понимали, что нас обвинят в трусости, вздумай мы возражать, и скажут, что «солдат должен стоять там, где его поставили, и не бояться внезапной атаки врага». Мы хотели всего лишь спасти свои жизни. Эта война была нам совершенно не нужна!

И первые выстрелы сделали американцы, по нашим поврежденным кораблям! Это было не по-христиански, бросить своих товарищей, и мы ответили, так получилось, что едва ли не первый наш снаряд попал в ваш крейсер. В ответ и мы получили несколько попаданий, но броня пока держала удар. Хотя по числу стволов мы были равны, ваш огонь был гораздо более меток, и ведь говорил я этим тыловым болванам, чтобы партии снарядов, сдаваемых нам, были хотя бы подобраны по маркировке, с одинаковым отклонением по весу — но эти бараньи дети даже не почесались! Ваш флот не отставал, и попадания снарядов были часты, хотя пока не наносили большого ущерба, но повреждения множились, и было ясно, что вопрос лишь времени, когда нас добьют!

Я не знаю, чем руководствовался адмирал, скомандовав сначала поворот, а затем выход на контркурс, даже со сближением. Могу предположить, что он решил, что вы проявите благоразумие и уйдете с нашей дороги, ну а после мы будем приближаться к дому, пусть и с вашей погоней на корме! А может в нем проснулась ярость древних римлян, когда ваши расстреляли и потопили последнего из наших калек, не могущего даже ответить! Это правда, что на «Савойском» спустили флаг и подняли белый — но вы продолжали стрелять? Когда меня подняли к вам на борт, ваши матросы были очень злы, и кричали что-то «за ублюдка Тиле», но мы-то не имеем никакого отношения к кригсмарине, итальянцы никогда не нарушали законов и обычаев войны!

Синьоры, я не немец, не эсэсовец, а добрый католик — и всего лишь делал свою работу. Я управлял огнем по кораблям, стрелявшим в меня. Если бы вы не стреляли, мы разошлись бы миром. И еще могу сказать, в свое оправдание, что «Литторио» не вел огня по тому из ваших кораблей, который взорвался. Это была всего лишь случайность, неизбежная на войне! И наш флагман погиб точно так же и раньше — вместе с нашим адмиралом, и большей частью команды!

Это был ужас, синьоры! Вблизи ваши снаряды пробивали нашу броню, и взрывались внутри, превращая в кашу конструкции корпуса и людей. Одна из наших аварийных партий в полном составе погибла в затопленном машинном отделении, они просто захлебнулись, не успев выбраться наверх! «Литторио» сел почти по палубу, и а затем, несмотря на все принятые меры, вдруг опрокинулся, мне повезло в это время быть наверху, и меня не затянуло в воронку, но вся машинная команда и персонал погребов так и остались внутри корабля — могу засвидетельствовать, что не был отдан приказ, им покинуть свои посты и подниматься наверх. Эсминцы стали было подбирать плавающих — но очень скоро прекратили это занятие, и ушли, опасаясь ваших снарядов, от которых гибли наши люди в воде!

А после меня выловил ваш эсминец. И я сказал себе, Франческо, для тебя эта война наконец закончилась, и ты вернешься домой живым. Ведь вы же не расстреляете меня — как офицер итальянского, а не германского флота, я не совершал против вашей страны никаких военных преступлений?

План трещал по швам. Он был построен на скрытности и внезапности — кинуть на отвлечение (и на убой) итальянцев — уж если на севере вот так приходилось посылать русскому Ужасу немецкие субмарины, так с чего здесь жалеть макаронников, которые даже не Еврорейх? И обходом по флангу, пока янки будут добивать потомков римлян (про американскую тактику, «линкоры впереди» рассказывал японец), обрушиться на конвой! «Фридрих» связывает боем последний оставшийся там линкор, в то время как «Шарнгорст» устраивает бойню купцам, «Гнейзенау» присоединяется, или помогает флагману, смотря по обстановке, «Зейдлиц» же отбивает атаки эсминцев. Но из-за этого проклятого труса выбыл «Цеппелин», который должен был обеспечить воздушное прикрытие! Да, у янки после того боя тоже должно остаться мало самолетов — но что делать с их разведчиками?

Летают постоянно. Уже два раза вызывали «мессеров» с берега, и они появлялись исправно — вот только и янки сразу становилось больше, и в воздухе завязывалась драка. И аглосаксы несли потери, ну не могли их «бочонки» на равных драться с Ме-109 — хотя во второй раз появились «хеллкеты», как назвал их Мори-сан, и тут туго пришлось уже немцам, общий итог воздушных боев пожалуй, был все же в пользу Рейха — но что толку, если очистить небо от чужих самолетов так и не получалось? А значит, о скрытности не приходилось и мечтать, американцы будут готовы.

Оставалась еще надежда, что итальянцы сумеют продержаться хоть какое-то время. Иллюзий касаемо реальной боеспособности потомков римлян, Тиле не испытывал — но надеялся, что они свяжут тот отряд янки, о котором доложил воздушный разведчик, до того как его сбили. Все было так, как он ожидал, американцы поверили и выслали для преследования быстроходный отряд. И можно было навалиться на него, всеми силами, и своя авиация с берега оказала бы большую помощь. Вот только на транспортах конвоя были десятки тысяч жертв! Которые должны были достаться ему, Великому Тиле.

Своя задача была у французов. Они изображали поспешный отход эскадры на юго-восток — ведь локаторы американских «либерейторов» фиксируют лишь цель, а не ее принадлежность? Еще с борта «Дюнкерка» вел передачу спешно пересаженный туда радист с «Гнейзенау», знакомым почерком и давно не сменяемым шифром. Ну и наконец, лягушатников, в отличие от макаронников, следовало поберечь, все же они были Еврорейхом. Впрочем, расстояние и скорость позволяло им при необходимости вмешаться. Четыре корабля против двух (не считая мелочи) позволяло надеяться хоть на какой-то успех, даже с учетом «высокого» боевого духа итальянцев, гораздо худшей их выучки и качества оружия. Все, что требовалось от них — это не дать янки быстрой и легкой победы. Кригс-комиссары получили строжайший приказ следить за боевым духом командиров и экипажей — так что французы не побегут из боя при первой же возможности, помня что сражение, это еще не стопроцентная смерть, в отличие от гестапо.

Курс выхода на конвой был рассчитан так, чтобы ударить лоб в лоб. Стадо транспортов смешается в кучу, будет напирать, мешать своему же эскорту. Но янки знали — и успели изменить генеральный курс, повернув всем ордером. И выдвинуть вперед оба линкора — старый «вашингтонец», которого вообще нельзя считать за противника, так, пол-единицы, и новейший «супер-Дакота», а вот это было очень серьезно! Конвой открылся по пеленгу 320, курсом почти точно на восток, вместо того, чтобы атаковать в лоб, германская эскадра выходила ему на правую раковину (сектор справа-впереди).

Но между конвоем и германскими кораблями шел «вашингтонец». А главные силы янки, были видны на севере, но тоже гораздо ближе транспортов — новый линкор, три крейсера, три дивизиона эсминцев.

За «Фридрихом» шел «Гнейзенау», не в кильватер, а правее. За ним, таким же строем пеленга, «Шарнгорст», замыкал строй «Зейдлиц». Оперативное время 14.15. Двенадцать миль до «вашингтонца» (это был «Теннеси»). Можно начинать пристрелку — а заодно взглянуть, то такое французская артиллерия с немецкой командой. Полузалпами — по четыре снаряда. Тактика простейшая — быстро потопить, и прорываться вперед, к конвою, если сделать это быстро, янки не сумеют помешать!

Отлично! Уж на втором полузалпе накрытие, на третьем одно попадание! И еще одно! Кстати, пора и «Гнейзенау» вступить, пожалуй, он достанет до второго янки. Великолепно — первым же залпом, одно попадание, на «супер-Дакоте» пожар! Тиле почувствовал радость — если такое начало боя, то что же будет в конце?

— Как на маневрах — произнес Хюффмайер, командир корабля, такде пребывая в отличном настроении (и наверное, уже мысленно примеряя Мечи к своему Рыцарскому Кресту — подумал Тиле — Дубовые Листья наш Фридрих уже получил за Брест) — кажется, мы выбили у него четвертую башню. Сейчас взорвется! А, черт!!

«Фридрих Великий» задрожал от ударов по броне. «Нью Джерси» наконец открыл огонь, быстро пристрелявшись, добился подряд сразу нескольких попаданий — хорошо, что все пришлись в броневой пояс, на предельной дистанции выдержавший удар. И это было неприятно, хотя пока терпимо.

— «Шарнхорсту», обход слева — приказал Тиле — надеюсь, герр Кранке не забыл. Все, как обговаривалось. «Зейдлицу» — с ним, от него тут толку мало, от эсминцев отобьемся сами, а вот если он врежется в конвой…

Два замыкающих корабля покинули строй эскадры и на полном ходу устремились влево, почти точно на запад. Не отпустить ли с ними и «Гнейзенау» — нет, там у янки один лишь легкие крейсера, для него не противники, а вот здесь он может мне помочь, пушки на нем не слабее моих. Вот только не попадает отчего-то. Черт, черт!!

Снова попадание с «Нью Джерси» — на этот раз не в борт, а в надстройку «Фридриха», вспыхнул пожар, первая шестидюймовая башня правого борта выведена из строя. А этот старый линкор впереди, горит, принимая мои снаряды, но не уходит с пути! Он тоже стреляет, но дистанция все же великовата, и у него работают лишь две башни из четырех. Да когда же он взорвется, или утонет?!

И тут, со страшным грохотом, будто обрушилось небо. Или крыша боевой рубки — отправив всех присутствующих в ней в глубокий нокдаун. Было полное ощущение, что весь отсек подняли, и с силой встряхнули. Прямое попадание шестнадцатидюймового снаряда «Нью Джерси» в рубку с правого борта.

— Герр адмирал!

Тиле пришел в себя. Очень болела голова, из ушей текла кровь. Вокруг была суета, в тусклом свете аварийного освещения, кто-то стонал, кого-то куда-то несли. Часть оборудования и приборов была разбита, но броня выдержала удар. Увидев Хюффмайера, державшегося на ногах и даже отдающего команды, Тиле испытал облегчение — значит, руководство утеряно не было, бой управлялся. Доложите обстановку!

— «Гнейзенау» взорвался, герр адмирал! Попадание в погреб, носовые башни!

Может кто-то и остался жив — хотя вряд ли. Вопреки распространенному заблуждению, взрыв погреба боезапаса не разносит корабль в мелкие куски — но причиняет такие повреждения, что потеря плавучести и остойчивости происходит очень быстро. И обычно нет времени выскочить наверх, даже тем, кто не был ранен, контужен, оглушен, обожжен паром из лопнувших паропроводов. Те, кто остаются в задраенных отсеках, еще могут завидовать захлебнувшимся сразу. Впрочем, те, кто успел выпрыгнуть за борт, проживут немногим дольше — мы не можем подобрать их, оставшихся далеко за кормой, янки тоже будет не до того, разве что найдут кого-то после боя.

Так что — к дьяволу! Единственное, что мы можем для них сделать — это отомстить!

«Фридрих» хорошо держал курс, не получив пока серьезных повреждений, все же французы сумели построить хороший корабль. «Теннеси» впереди горел весь, от носа до кормы, и на «Нью Джерси» тоже видны были пожары. Время 15.00 — от начала боя не прошло и часа, все еще впереди!

Судьба решила пока подыграть немцам. Шесть «юнкерсов» 6-й эскадры вышли на «Интрепид». «Хеллкеты» отработали великолепно, четыре бомбардировщика были сбиты, но авианосец получил попадание в палубу полутонной бомбой. Большого пожара не было, американцы извлекли должный урок из гибели «Монтерея» — всего лишь дыра в полетной палубе, несколько метров в поперечнике. Это могло быть исправлено в походных условиях, но на то требовалось время, и лучший из авианосцев на несколько часов лишился возможности принимать самолеты — выпускать же, теоретически, было можно, катапультами, после чего они должны были садиться на эскортники. Проблема была в том, что для «хеллкетов» и «хеллдайверов» это было далеко не простой задачей, все ж для них оптимальной была палуба побольше — и на борту эскортных авианосцев был малый запас торпед, причем старого ненадежного образца, Мк-13, а крупнокалиберных бомб не было совсем. Тиле не мог этого видеть, ведь «Интрепид» занимал место в ордере по другую сторону конвоя — но трудно было не заметить, что самолетов янки в небе заметно убавилось.

И начался бой на левом фланге, в хвосте конвоя. «Нью Джерси» был связан боем с «Фридрихом», находясь к тому же к востоку от него, а у «Теннеси» были выбиты кормовые башни — и остановить прорыв к транспортам «Шарнхорста» и «Зейдлица» могли лишь «Санта Фе» и «Монпелье», отличные корабли, нового проекта, недавно вошедшие в строй — но всего лишь легкие крейсера, с шестидюймовым главным калибром.

«Теннеси» горел. Старый корабль принял в себя не меньше двадцати попаданий, сам ни разу не поразив противника — но пока еще держался. Хотя стреляла лишь одна башня из четырех. Спасала, как ни странно, отличная баллистика вражеских пушек, высокая скорость их снарядов — попадания шли по настильной траектории, в борт и надстройки, причиняя страшные разрушения и пожары в небронированных частях, но броневой ящик «цитадели» по ватерлинии не был поврежден. Мачты и труба были снесены, но антенны уцелели — а скорее всего, матросы дивизиона живучести ползают там под огнем, соединяя порванные кабели, чтобы работали связь и СУО. И страшно было представить, какие там потери в экипаже.

— Но это война — подумал Спрюэнс — и ведь «Теннеси» был включен в состав соединения в последний момент, считалось что его девятнадцать узлов безнадежно свяжут эскадру, а значит, он не примет участия в бою. Немцев считали дичью а не охотниками, мы строили планы как поймать Тиле, а не как отразить его атаку. Жаль парней — но если бы не было «Теннеси», все эти снаряды достались бы нам.

Бой поначалу все же развивался успешно. Казалось, немцы сами лезут в капкан, впереди «Теннеси», в то время как «Нью Джерси», пользуясь преимуществом в скорости, обходит справа, и эскадра Тиле оказывается зажатой в два огня с разных сторон, поврежденных добьют эсминцы, а хвост конвоя прикроют крейсера. Если же «берсерк» повернет влево, пытаясь обрезать конвою корму, то под удар «Нью Джерси» сначала попадают слабейшие, «Шарнхорст» и «Зейдлиц», а после их расстрела и «Ришелье» с «Гнейзенау» не уйти. Мы задержались с пристрелкой, и успели даже получить, не слишком, но неприятно — но ответ был сокрушителен: «Гнейзенау» взорвался! И почти одновременно, доклад — два последних корабля немцев уходят на запад. А «Ришелье» остается на прежнем курсе, не давая их преследовать!

Где этот чертов Олдендорф? Он должен был спешить сюда, нам на помощь, так быстро, как только может! Будь у нас четыре линкора против даже всех семи — и спорить было бы не о чем. Теперь остается лишь скорее потопить флагман Тиле и идти на выручку крейсерам. «Санта Фе» и «Монпелье» сумеют задержать противника, но ненадолго, два легких крейсера против линейного и тяжелого, это слишком разная весовая категория. Есть еще эсминцы — но шанс на успех дневной атаки слишком мал.

Кто там сказал, что планы живут до столкновения с врагом? Черт бы побрал этих гуннов, прорвавшихся к «Интрепиду»! В воздухе творится непонятно что — самолеты, поднятые с эскортных, пытаются атаковать гуннов, те огрызаются зенитным огнем, а еще появляются «мессершмидты» и начинается свалка, что не добавляет хладнокровия пилотам — какой-то недоумок на «авенджере» умудрился отбомбиться по «Кросби», как можно спутать эсминец постройки 1919 года с немецким крейсером? Теперь зенитчики стреляют, как кажется отсюда, почти по любой воздушной цели, оказавшейся в пределах досягаемости, не работает привычная по Тихому океану тактика, истребители в дальней зоне, зенитки над кораблями, слишком близко сошлись эскадры, прямо над палубами идет воздушный бой, и если мои парни еще как-то отличают своих и чужих, то эскортные этому не обучены! По докладу, уже сбили четверых — не удивлюсь, если половина окажется своими. И этого проклятого «Ришелье» все не удается разбить, а два других гунна уже стреляют по крейсерам!

Адмирал принимал доклады, представляя поле боя. И отдавал приказы, подобно шахматисту, передвигающему фигуры. «Теннеси» развернуться, полуциркуляция вправо, и на контркурс, идти на выручку крейсерам. А «Нью Джерси» продолжить движение на юго-восток — если немец будет по-прежнему идти на конвой, то он подставит нам корму, где нет орудийных башен, «мертвый сектор», и мы начнем бить его совершенно безнаказанно, значит он отвернет вправо, от конвоя. И мы сделаем его, черт возьми!

«Ришелье» не отворачивал. Он мог бы уже достать до конвоя, но ему мешала дымовая завеса, поставленная эскортными кораблями. У гуннов не было хороших радаров, тем более связанных с СУО, он не мог стрелять, не видя цель. Теперь он развернул башни вправо, и «Нью Джерси» начал получать попадания — в носовую часть, хорошо что выше ватерлинии, в надстройки, в лоб второй башни (без пробития, но несколько человек были убиты и ранены осколками, отлетевшими от брони). Пожалуй, не следует отпускать «Теннеси» — подчинившись переданному приказу старый линкор начал обратный поворот. Адмирал понимал, что у избитого корабля есть все шансы не пережить этот бой — но другого выхода не видел. Если немецкий линкор, управляемый взбесившимся маньяком-убийцей, врежется в строй транспортов, стреляя на оба борта из всего, включая зенитки, будет бойня, тысячи тел в воде, расстреливаемые и под винтами. Значит, допустить этого нельзя, любой ценой.

Одним из преимуществ американцев была безупречно работающая связь — с более совершенной аппаратурой и лучшей организацией. Спрюэнс знал, что там, за дымом, должна быть оперативная группа TF-52.7 — эскортный авианосец «Кроатан» и четыре «корабля ПЛО», бывшие эсминцы еще той войны, те самые «четырехтрубники», за полсотни которых Америка приобрела у Британии все ее базы в Западном полушарии. По иронии судьбы, этим эсминцам, как и «Теннеси», так и не довелось повоевать тогда, вступая в строй уже в восемнадцатом-девятнадцатом году, а к этой войне они уже устарели. При переоборудовании в противолодочники, с них снимались два трехтрубных торпедных аппарата из четырех, и часть артиллерии, взамен ставились новые зенитки и «хеджехоги» — но старички все еще развивали тридцать узлов, и могли дать шеститорпедный залп. А по левому борту «Нью Джерси» разрезали волну легкий крейсер «Окленд» и восемь «флетчеров», эсминцы постройки этого года, тридцать два узла и по десять торпед с каждого. И еще восемь торпед с «Окленда». Пока лишь приготовиться — Спрюэнс знал, что такое, эсминцам атаковать днем линкор с еще не выбитой артиллерией. Ублюдку Тиле осталось до конвоя всего семь миль, меньше двадцати минут хода. И оставалась еще надежда, что удастся влепить ему хорошо, сбить ему окончательно ход, просто заставить отвернуть — и не кидать эсминцы в убийственную атаку.

Доклад с «Санта Фе»: крейсерам приходилось очень туго. «Нас рвут снарядами на куски, большие затопления и пожары. Если не будет разрешения на отход, через полчаса погибнем». Разрешения не будет. Простите, парни, но за вами конвой!

Что может произойти за полчаса? Например, разберемся с этим большим ублюдком. И подойдет наконец Олдендорф — если опоздает, сделаю все, чтобы он предстал перед трибуналом, «президентский крестник». Тогда уже гуннам придется думать о своем спасении. А пирату Тиле болтаться на рее — он не заслужил, чтобы с ним обращались, как с честным врагом!

И тут очередной немецкий снаряд попал в «Нью Джерси» и разорвался где-то в глубине корабля. И доклад в ЦП — от сотрясения вышел из строя центральный автомат стрельбы, главный вычислитель. Башни перешли на резервный режим, по таблицам, что ощутимо снижало меткость и скорострельность. Шанс остановить пирата до того, как он ворвется в ордер конвоя, стал призрачным. Значит, эсминцы в бой, и «Америка надеется, что каждый выполнит свой долг».

Это было красивое зрелище — дивизион эсминцев в атаке. А навстречу им, с другого борта, от конвоя, рванулись «четырехтрубники». Уставная дистанция пуска торпед, две мили, максимум две с половиной, дальше уже нет никакой уверенности попасть, а с пяти миль не попадал никто и никогда. А для артиллерии пять, это дистанция ниже средней, а две, считается уже накоротке, промахнуться нельзя. Взорвался и затонул «Окленд», засыпанный градом шестидюймовых снарядов из бортовых башен немца, и в завершение получивший два попадания главным калибром, единственной пользой было, что крейсер отвлек на себя большую часть огня, иначе доставшегося бы эсминцам. Погиб «Ишервуд», разорванный надвое прямым попаданием пятнадцатидюймового снаряда. Затонул «Рингголд», до выпуска торпед. Горящие «Фуллом» и «Хатчинг» свернули с курса, не решившись продолжать. «Льюис», успевший дать залп, с трудом ковылял назад, кренясь на правый борт. На «Коттвее» была снесена за борт рубка вместе с мостиком и командиром, на ее месте бушевал пожар, угрожая погребам носовых орудий. Даже «Тейлор» и «Поттер», пострадавшие меньше других, имели по паре-тройке попаданий. Как ни странно, но «четырехтрубники» оказались более удачливыми, только один из них, «Кейн», был потоплен, остальные три, с разной степени повреждениями, благополучно укрылись за дымовой завесой, выпустив торпеды.

Шестьдесят четыре «рыбки» ушли к цели, с двух сторон. Попали шесть. «Ришелье» имел хорошую ПТЗ, даже с такой экзотикой, как заполнение «резиновой пеной», «Эбонит муссе». Но — целых шесть торпед, причем две почти в одно место. Немец кренился, оседал носом, и быстро терял ход. Ему во было не до прорыва к конвою.

— Уважающий себя игрок спустил бы флаг — подумал Спрюэнс — и если этот сумасшедший не намерен, то тем хуже для него.

Следующий доклад однако, не был так хорош. На левом фланге создалась чрезвычайно опасная ситуация. И надо было немедленно вмешаться, бросив здесь все. Или ж добивать проклятого пирата — но тогда все усилия по спасению транспортов пошли бы прахом.

Мы не могли атаковать! Всего четыре эсминца, днем, при хорошей видимости, против линкора и тяжелого крейсера, не имеющих повреждений — это самоубийство, и ничего больше. Мы не добились бы ничего, лишь напрасно погубили бы корабли и людей. Потому мы держались поодаль, и лишь смотрели, как дерутся наши крейсера. Им очень доставалось — и когда «Санта Фе» опрокинулся и затонул, «Монпелье» держался каким-то чудом, накренясь и осев носом так, что палуба полубака почти вошла в воду. И оба гунна прошли мимо, к конвою, сейчас они ворвались бы в него, как волки в отару овец!

Из дыма навстречу выскочили эскортные миноносцы. На что они рассчитывали, с их двадцатью узлами, не знаю — «Шарнгорст» играючи разделался с ними огнем носовых башен, я сам видел, как тонул минимум один, и еще несколько горели, и поспешили скрыться в дыму. Но гунны приняли их атаку всерьез, и уворачиваясь от торпед, свернули вправо, сблизившись с нами.

И тогда я приказал, торпедная атака! Просто потому, что нельзя было дальше смотреть, это было неправильно, надо было сделать хоть что-то. Нас встретили бешеным огнем, и «Джон Хенли» получил тяжелый снаряд, загорелся и отвернул, слава богу, не погиб. А мы выпустили торпеды, дистанция от нас до гуннов была меньше трех миль, и им оставалось пройти не больше мили до стены дыма, за ей уже был конвой.

И ведь мы попали, сэр! Одна торпеда в «Шарнгорст», у самой кормы, и должно быть мы повредили ему управление, потому что его понесло куда-то вправо, видно было, что он плохо держится на курсе. А второй гунн шел ему в кильватер, и отчего-то не стрелял.

И тут за дымом взорвалось. Очень сильно, как солнце загорелось, и столб дыма вверх облаком. Пять тысяч тонн боеприпасов на «Леопольде» — нет, сэр, я не допускаю, что… Дистанция до транспортов была минимум пять миль! Да, сэр теоретически это возможно, что на третьем «дальнем» режиме наши торпеды могли бы достать, но я приказывал ставить первый, скоростной! Сэр, а отчего вы считаете, что эту злосчастную торпеду не выпустили гунны, насколько я знаю, у них даже на «Шарнгорсте» есть торпедные аппараты, они ведь и «Айову» топили так. Нет, я не допускаю, что на моем корабле могли перепутать установку режимов торпед. Примерное совпадение по времени — ни о чем не говорит, это могло быть и случайностью! Ведь никто и никогда не попадал торпедой на дистанции свыше пяти миль, это общеизвестно! Нам и при желании было трудно попасть в этот злосчастный транспорт — а вот гунны вполне могли!

Ну а после нас накрыло волной. Нет, не взрывной — а настоящей волной, как цунами, нет, она была не «выше мачт эсминцев», как написал кто-то, но полубак нам накрыло, ударило очень ощутимо. Больше всего досталось подбитому «Хенли» — слава богу, что он и был дальше всех нас, мог бы и затонуть. А гунны скрылись в дыму, и мы больше их не видели — на этом наше участие в битве закончилось, сэр!

Виновным себя не считаю. Так как не доказано, что в «Леопольд» попала именно наша торпеда. А не выстреленная с того же «Шарнхорста» сквозь дым. Наугад? Скорблю о погибших — но отчего отвечать за все должны мы?

Адмирал Кранке впервые за бой пожалел, что у него нет торпед. Теоретически «Шарнгорст», одной из ипостасей которого было дальнее рейдерство, имел два трехтрубных торпедных аппарата. Однако это оружие годилось лишь для добивания врага в упор, а не для настоящего боя — не было не только СУО но даже штатных расчетов, эта задача возлагалась на матросов зенитного дивизиона, естественно, в свободное от основных обязанностей время. И запасные торпеды должны были храниться здесь же, на палубе, в стальных ящиках — иметь столь взрывоопасный и незащищенный груз на линкоре, ведущем артиллерийский бой, мог бы только сумасшедший. Потому аппараты стояли сейчас не заряженными, а торпеды к ним не принимались на борт с того самого весеннего похода. Но сейчас они пришлись бы очень кстати — с близкого расстояния, по «коробочке» транспортов!

Эти чертовы янки все-таки сумели хорошо попасть не только по своим! Торпеда в левый борт, ближе к корме — левый вал стал «бить», пришлось сбавить на нем обороты, и руль был заклинен, по счастью, в положении «вправо», так что можно было управляться машинами, не сильно потеряв в скорости, но очень заметно в поворотливости.

Было потоплено минимум два американских сторожевых корабля — те, которые затонули на виду. Еще на двух был пожар, причем на одном очень сильный — но янки ушли обратно в дым, остались на плаву или нет, неизвестно. И тут эти проклятые эсминцы, причем на них даже не сразу перенесли огонь, считая более опасными тех, кто мог сейчас вскочить из дыма. Эту атаку удалось отбить, но боже, что будет дальше, бой ведь еще не закончен!

И тут взрыв, на вид очень впечатляющий, даже сквозь дым. Слишком сильно для чьих-то погребов — неужели транспорт с боеприпасами? Затем пришла волна, как от большого океанского шторма, «Шарнгорст» зарылся почти по носовую башню. Однако малые корабли янки, бывшие к тому же гораздо ближе к месту взрыва, должны были пострадать куда сильнее! И если прикинуть дальность хода американских торпед — выходит, за дымом, совсем близко, жирная дичь, причем подраненная и беззащитная!

— Вперед! — с пафосом воскликнул Кранке — покажем унтерменшам, истинную арийскую ярость!

И покосился на кригс-комиссара — отметил ли?

Ордер конвоя янки, по крайней мере на ближнем, правом фланге, сейчас больше характеризовался бы словом «куча», с эпитетом «беспорядочная». Злосчастный «Леопольд» шел третьим, предпоследним, во второй от края колонне, и когда он взорвался, соседям досталось тоже. Лишь два судна, шедшие ближе всех, затонули — но еще на нескольких были пожары, причем замыкающим в колонне был танкер, который горел очень сильно, выбрасывая огромные клубы черного дыма. Зато появление в непосредственной близости двух немецких тяжелых кораблей вызвало панику и полное смятие строя. Несколько десятков «купцов», на дистанции досягаемости даже средним калибром — ни один командир немецкого рейдера не мог мечтать о таком даже в «жирные годы»!

Но первой жертвой «Шарнгорста» на этой фазе боя стал не кто-то из торговцев, а «Кроатан». Эскортный авианосец, потерявший свою охрану в атаке на флагмана Тиле, не успел скрыться в дыму, но был потому, на взгляд Кранке, приоритетной целью, транспортам же было некуда бежать! Пеленг 90, дистанция три мили — от попаданий одиннадцатидюймовых снарядов на «Кроатане» взрывались самолетные боеприпасы, горел бензин. Затем, оставив позади пылающий авианосец (затонул меньше чем через час), немцы прошли перед конвоем, типичный «кроссинг Т», стреляя беглым огнем на левый борт, из всех стволов, включая зенитки. На «Зейдлице» вскоре закончились снаряды главного калибра, зато «Шарнгорст» свирепствовал, расстреливая транспорта. Однако же затонувших было на удивление мало, хотя на многих были видны взрывы и пожары от попаданий.

— Измените курс! — потребовал кригс-комиссар — мы проходим слишком быстро и далеко.

— Мы не можем управляться — ответил Кранке — и если потеряем скорость, трудно будет ее набрать. И это вы видите? Если нас догонят, я за наши головы и пфенинга не дам!

Он кивнул на планшет, с нанесенной тактической обстановкой — по наблюдениям с КДП, с радара, и по сообщениям с «Фридриха». «Нью Джерси», оставив в покое избитый немецкий флагман, быстро шел курсом на север — прямо на них.

Чинов захотелось, и славы. Забыл, дурак, что адмирал, в отличие от генерала, не посылает в бой, а ведет. Сидел бы на тихой тыловой должности, незаметной, но дающей все основания надеяться дожить до конца войны, кто бы ни победил. Нет, захотелось наверх — боже, оказывается командовать эскадрой в бою, это совсем не то, что надрывать глотку на собраниях общества «Шарлемань»! Тогда немцы были на Волге — ну кто же знал, что Сталинград окажется для Гитлера тем же, что Москва для Наполеона! Год всего прошел, а русские уже на Висле, и любому ослу ясно, что немцы проигрывают войну! А наш маршал поступил как идиот — вместо того, чтобы прицепиться к победителю, оказаться в обозе у побежденных — в обозе, на который накатываются ордой дикие русские казаки, такое лишь злейшему врагу пожелаешь! Хорошо, если они, как сто с лишним лет назад, просто промаршируют по Парижу и уйдут, стерпим, не впервые. Ну а если поступят так же, как по слухам, англичане — контрибуции, оккупация, отторжение территории? Гордым и свободолюбивым французам менять германское порабощение на славянское — не бывать этому никогда!

И выходит, что лучше всего, если бы во Францию вошли американцы! Если бы завтра янки высадились где-нибудь у Бреста или Гавра — вот только боже упаси тогда оказаться даже похожим на «берсерка» Тиле, которого, без всякого сомнения, при поимке немедленно вздернут на рею как самого последнего пирата! Значит, усердствовать в битве нельзя, да и страшно, в бою всякое может случиться, и лучше быть живым трусом, чем мертвым героем! Показаться, пострелять издали, и убежать, пока не догнали!

Вот только что с кригс-комиссарами делать, которых на каждом корабле по нескольку штук? Смотрят высокомерно и с подозрением, «братством по оружию» тут и не пахнет, всюду суют свой нос, высматривая «измену» — и имеют полномочия вплоть до немедленного расстрела любого, чьи действия сочтут «изменническими». И если сейчас по подозрению в нерешительности и нелояльности тащат в гестапо чистокровных немцев — то что же они сделают с нами?

Значит, приказ будет исполнен. Но и только, ни в коем случае не проявлять неуместной инициативы — делать ровно столько, сколько укажут. И помнить, что самому остаться живым куда важнее, чем нанести кому-то ущерб!

Потому, французская эскадра до времени тихо и мирно шла вслед за американцами, отходящими на запад. Янки тоже не горели желанием вступить в бой, и Дюпен был доволен. Ведь это не измена, а разумная осторожность, не подставляться под шестнадцатидюймовые снаряды, держаться в отдалении? Американцы отходят к конвою, там может быть и нам выпадет случай дать пару залпов — а там и ночь впереди, и полный ход назад, домой. Мы сделали все, что могли — что еще вы хотите от нас?

Этот сумасшедший «берсерк» уже вступил в бой? Что ж, если его там потопят, не жалко — тогда для нас это будет законный повод отходить. Пока же отвечать на его радиограммы — спешим как можем! Ну а что выходит не слишком быстро, так это военная необходимость. Надеюсь, что и американцы поймут и оценят то, что мы в них не стреляем.

Конвой открылся как-то внезапно. Облако дыма на горизонте, эскорт стремится закрыть транспорта. Канонада слышна далеко на юге, судя по радиосообщениям, «Шарнхорст» выходит сейчас на тот, дальний фланг каравана! Преследуя янки, мы так и оставались с их левого борта, позади — и сейчас подходим к конвою параллельным с ними курсом, но восточнее. Доклад — наблюдаем уход на юг американских крейсеров с эсминцами. Янки поняли, что мы не собираемся драться всерьез, и направляются против этих «бешеных гуннов»?

Адмирал был на мостике «Страсбурга». По одной весомой причине: этот корабль был гораздо лучше бронирован, чем «Дюнкерк», считавшийся однотипным. И ход у обоих одинаков: под тридцать узлов, так что удрать успеем всегда! И еще Дюпен благоразумно послал второй линкор вперед — если что случится, так не со мной! Крейсера, «Гарисольер» и «Марсельеза», держались оп флангам, но позади траверза, «Могадор» с двумя эсминцами выкатился вперед, левее строя эскадры — подальше от пушек «Саут Дакоты».

И когда вокруг «Дюнкерка» вдруг встали высокие водяные столбы, первой мыслью Дюпена был даже не страх, а удивление и возмущение. Зачем — ведь мы же, кажется, договорились? Неужели янки не поняли, что мы не хотим с ними воевать? Проклятый дым — из-за него не заметили резкий отворот «Саут Дакоты» влево, и «Дюнкерк», выскочив из-за края дымзавесы, оказался в опасной близости. Он тоже пытался повернуть, но было поздно, 406-мм снаряды с такой дистанции пробивали двадцатидвухсантиметровую броню как картон. Попадание, еще, еще — тут только опомнившийся Дюпен скомандовал, к повороту, тоже влево, на курс 90, зрелище американского линкора, идущего прямо на него, стреляя из носовых башен, было ужасным — хорошо что янки, пристрелявшись по несчастному «Дюнкерку» не стал менять прицел. «Страстбург» уже уходил на восток самым полным, когда горящий «Дюнкерк», далеко уже за кормой, взорвался и опрокинулся. Что ж, если американцы начали воевать сами, они не обидятся, если и мы немного постреляем в ответ?

Конвой шел в трех милях, параллельным курсом, на восток. Строй транспортов был плохо виден из-за дыма, да сколько же его тут, эскортной мелочи наверное с полсотни, и все нещадно дымят! Дюпен приказал открыть огонь, и вроде бы вдали были видны попадания и пожары, но докладов о потопленных не поступало. А идти на юг, имея на фланге быстро накатывающуюся с запада «Саут Дакоту» — ищите других дураков!

«Страстбург» полным ходом убегал на восток, опережая конвой. Вскоре почти прямо по курсу была замечена крупная цель, в которой опознали тяжелый авианосец. Гонка за такой дичью была оправданной — а то кригс-комиссар уже неодобрительно косится, черт его знает, какой доклад напишет по возвращении, вдруг обвинит, отчего не стали сближаться с конвоем? Добыча однако оказалась резвой, ход у «эссексов» был отличным, а на «Интрепиде», увидев за кормой вражеский линкор, механики выжимали из машин все — сократить дистанцию никак не удавалось, хотя несколько снарядов со «Страстбурга» легли накрытием, а один или два вроде бы и попали! Затем справа, у конвоя, на параллельном же курсе был замечен второй авианосец, меньшего размера — ход у него был меньше, и Дюпен приказал перенести огонь на него. После пары залпов эскортный авианосец «Сэнгамон» вспыхнул как свечка (спасти корабль не удалось, затонул через полтора часа — что было очень ощутимой потерей, так как с ним погибло двенадцать «хеллкетов»). А «Интрепид» тем временем удирал, растворялся в наступавших сумерках на северо-востоке — зачем его сопровождение, четыре эсминца, решились на самоубийственную атаку против линкора и двух крейсеров, было непонятно, их расстреляли как на полигоне, один эсминец потоплен, два уходили с пожарами — но одна торпеда все же попала в «Марсельезу», и это было очень серьезно, ход крейсера сразу упал до восемнадцати узлов.

А сзади неотвратимо надвигалась «Саут Дакота», следуя тем же курсом, что и французы. Рисковать ради одного неудачника всеми прочими кораблями, а заодно и собственной головой — да что вы, месье, адмирал Дюпен был благоразумным человеком!

Только что здесь был эпицентр сражения! И бой не закончился, нет — но ушел куда-то в сторону. Кранке на «Шарнгорсте» добрался наконец до конвоя — и французики, как соизволили доложить по радио, тоже вышли на него, с другой стороны. Сейчас там начнется такое — тысячи беспомощных унтерменшей в волнах! — вот только его, Тиле, пока адмирала и будущего фюрера, там нет! Неужели проклятый демон и это предусмотрел, сегодня поддержав не его, а кого-то другого?

В голове до сих пор звенело, он все же сильно ударился, когда прямо в рубку попал снаряд. Но в то же время адмирал чувствовал бешеную энергию, наполнявшую его, ощущение себя почти что богом. И очень хотелось кого-нибудь убить — пусть даже кого-то из этих медлительных бестолочей рядом! Любого — кто посмеет встать на его пути!

«Фридрих» еще держался. Конструктивная защита у линкоров типа «Ришелье» была едва ли не лучше, чем у более поздних «Айов» янки. И германский флот всегда славился образцовой борьбой за живучесть — в нижних отсеках матросы аварийного дивизиона по горло в воде ставили упоры, подкрепляя переборки, заливали цементом разошедшиеся швы, тянули шланги, откачивая воду — пожары были уже потушены, машины работали исправно. Пожалуй, был реальный шанс дотянуть до берега — ведь сумел же «Зейдлиц» в ту войну после Ютланда, страшно избитый огнем британских сверхдредноутов, приняв семь тысяч тонн воды, дойти все же до базы? Но это значило, что он, Тиле, уже никогда не сможет быть с демоном на равных. Ведь другого такого случая, войсковой конвой в прицеле, может и не быть!

Туда поспешил новый американский линкор. А «вашингтонец» остался, всего в четырех милях, даже не стреляет, лишь стережет нас. Солнце уже на закате, скоро будут сумерки. Хватит ли еще на последний бросок к конвою — и когда он, Тиле, вберет в себя жизни еще десятков тысяч низших особей, и станет с демоном на равных, что ему какие-то янки?

Так ведь и демон легко не сдастся, не уступит! Пытаться взять его под контроль во время боя — это, пожалуй, перебор! И все же не хватит там «жертвенных барашков» до заветной сотни тысяч! И доклад механика — после всех повреждений, едва можем держать двенадцать узлов, и то под вопросом. И доклад старшего артиллериста — снарядов главного калибра осталось едва по десятку на ствол. Когда «Нью Джерси» вернется, мы уже не сможем с ним драться, несколько залпов, и все!

— Мы возвращаемся — сказал Тиле — идем домой. Курс 120, к Гибралтару.

Был соблазн дать несколько залпов по обнаглевшему «Теннеси». Но нельзя — чтобы не остаться совсем безоружными, если догонит более опасный противник. На северо-западе продолжался бой, «Шарнгорст» стрелял по транспортам, или янки по «Шарнгорсту»? А «Фридрих», неуклюже развернувшись, отползал прочь, скрываясь из виду на темной стороне горизонта.

Доклад — в воде плотики и люди в спасжилетах. Судя по месту, с потопленных эсминцев — «Гнейзенау» погиб гораздо дальше к югу. Демон решил кинуть подачку — их там едва сотня, но все же лучше, чем ничего? Янки тщетно пытались отгрести в сторону, чтобы не попасть под винты, трассы зенитных автоматов рвали в клочья плотики и тела, ну а в завершение кок вывалил за борт котел с помоями, хотя акулы и без того должны были появиться, почуяв кровь в воде, но разве помешает?

Странно, но Тиле испытал то же самое чувство через несколько часов, когда в море хоронили погибших и экипажа. Неужели демон не различает кровавые жертвы, и ему все равно, с какой они стороны?

Геройствовать надо в меру — ну зачем покойникам слава и награды? А поскольку наукой установлено, что рая и ада нет, то корветтен-капитану Шнее было глубоко наплевать, что скажут о нем после смерти — умереть трусом или героем, по большому счету, разницы никакой. Однако суеверие не есть вера — и Шнее искренне беспокоился, что потопив столь жирную цель, он исчерпал тем лимит удачи, отпущенный на этот поход, и маятник готов качнуться обратно. Так что не рисковать, и выбирать лишь верные цели! И если бы не кригс-комиссар, можно было бы и найти причину вернуться домой!

Но когда акустик доложил, цель одиночная, сильно шумящая, быстроходная, пеленг 190 — Шнее решил, что судьба посылает ему еще один сладкий кусок. Судя по изменению пеленга, и шуму — линкор или крейсер, идущий полным ходом. И без охранения — шума винтов эсминцев рядом нет.

Хотя это мог быть и кто-то из своих. Как раз на этот случай, особым приказом субмаринам запрещалось заходить южнее широты сорок. Но навигация, это наука неточная — в процессе накапливается невязка, расхождение между истинным положением корабля и счисленным, и устраняют ее периодически, обсервацией по звездам, по радиомаякам, по визуальным ориентирам. Что для подводников проблематично. Так что это более чем вероятно мог быть «Шарнгорст» или «Цеппелин» (о гибели единственного немецкого авианосца Шнее еще не знал), выходящий из боя.

А кригс-комиссар уже тут, рядом. И стопроцентно, заявит о трусости и нерешительности, если уклонюсь от атаки. А потопить своего — это, по завершении похода, гестапо и расстрел однозначно. И как свою шкуру спасти?

Пока — сближаемся с целью. И если не удастся — я не виноват! Честно сделал все, что мог, но не вышло — и это даже комиссару должно быть понятно. Судя по пеленгу, курс цели восток, почти перпендикулярно нашему, там же побережье, милях в шестидесяти — вроде, янки там делать нечего, а вот «Шарнгорст» вполне мог быть послан обстрелять что-то, или просто уйти на юг, прижимаясь к берегу. Дистанция пока велика, по оценке урояня сигнала. И тут цель повернула, на север, на нас — пеленг почти не меняется, зато шум быстро возрастает!

U-1505 шла навстречу. Если удастся на контркурсах сойтись вблизи, в перископ можно опознать, кто это. Хотя наверху уже солнце село — но все же различить можно. В перископ пока ничего не было видно. Затем акустик доложил, пеленг смещается вправо, цель поворачивает к западу. Что для своего было бы странно, хотя мало ли как мог быть расклад в бою, какая там тактическая обстановка, кто победил и с каким счетом?

А, к дьяволу! Моторы — на полный. Но не дольше чем на четверть часа, чтобы батарею не разрядить. Может быть, нам этих четырех миль для визуального контакта как раз и не хватает!

Акустик докладывает, цель близко! Всплыть под перископ, сбавить ход. Вот он, черный силуэт на расстоянии мили, пожалуй даже меньше. Шесть торпед в носовых готовы, ждут приказа, и ракурс удачный — вот только кто это? Высокий борт, маленькая надстройка посреди, орудийных башен не видно — авианосец? Что делать авианосцу янки без эскорта — а вот на «Цеппелин» это было бы похоже. И он скоро выйдет из положения для стрельбы, у нас заряжены электрические «угри», ими вслед быстроходной цели стрелять бесполезно. Хотя у «Цеппелина» надстройка-остров большего размера и сдвинута к носу, а у этого точно посреди корпуса? К дьяволу все — залп!

Промазать было сложно — авианосец шел хоть и быстро, но постоянным курсом, упреждение можно было рассчитать даже вручную, не то что автоматом стрельбы. Четыре взрыва, четыре попадания из шести! Авианосец еще двигался, но резко сбавил ход и кренился на правый борт. Антенну поднять — если это все же наши, то должны радировать в штаб, на заданной волне! Нет, в эфире чисто. Множественные шумы винтов на юге, пока еще далеко — эсминцы! Успеем еще уйти — а пока рассмотрим поближе, кого поймали!

Авианосец горел и кренился. U-1505 подошла к нему на пять кабельтовых, и Шнее тщательно рассмотрел жертву в перископ — от сердца отлегло, точно, не «Цеппелин»! Это что ж выходит, я единственный подводник, потопивший уже два американских авианосца — у Нарвика, и еще вот этот? (что еще одним потопленным был «Йорктаун», Шнее еще не знал). Дубовые Листья с Мечами к моему Рыцарскому Кресту! А пока надо удирать — сейчас янки здесь все море перепашут локаторами и глубинками. А командир их эскорта точно пойдет под трибунал.

Слава Господу, немцев с французами удалось отогнать! Потеряно всего девять транспортов, но еще полтора десятка имеют повреждения и пожары, причем на некоторых очень тяжелые, можем до Лиссабона не дотянуть. И среди них «Джон Горнсби», перевозивший войска — два попадания одиннадцати дюймовыми с «Шарнхорста», не затонул каким-то чудом, что там с людьми, страшно представить! Погиб «Монпелье», почти со всем экипажем — с эсминцев докладывают, он держался хорошо, когда гунны уже ушли, и появилась надежда, что крейсер удастся спасти, ведь так будет по справедливости, если бы не он и «Санта Фе», немцы ворвались бы в конвой как волки в овчарню! Но десяток одиннадцатидюймовых попаданий слишком много для легкого крейсера — «Монпелье» все больше садился носом, а когда вода закрыла полубак, вдруг перевернулся, до того, как был отдан приказ «оставить корабль», отчего такое число жертв. «Теннеси» избит сильнее, чем в Перл-Харборе, большие потери в экипаже — и очень может быть, корабль и восстанавливать не станут, дешевле обойдется списать в лом. И этот чертов «Балтимор», которым Олдендорф оправдывает свое бездействие — ползет со скоростью десять узлов, медленнее чем транспорта, как гиря на ногах уже всей эскадры, а ведь в сражении у конвоя не сделал ни одного выстрела, и куда лучше было бы, прикажи Олдендорф его затопить, сняв команду, еще там, после боя с итальяшками, и идти к нам на выручку полным ходом!

Теперь еще и «Интрепид», удирая от французов, растеряв свой эскорт, был атакован субмариной! И ему на помощь пришлось послать последние боеспособные эсминцы. Что критично: «берсерк» отползает в свое логово, виден еще на радаре, к юго-востоку, и можно было бы его догнать, добить, и его самого привезти в Норфолк в кандалах — жалко что не в железной клетке, как когда-то поклялся перед боем сделать со своим врагом какой-то европейский адмирал.[5] Но если немцы развернули здесь завесу подлодок, то запросто можно и «Нью Джерси» погубить! Олдендорф передает, что на «Саут Дакоте» заканчивается боезапас — и что тогда будет, если вернутся французы и «Шарнгорст», положим, немцы тоже должны растратить снаряды, но «Страсбург» почти не стрелял, у него должны быть полные погреба!

И если я прав, то сейчас мы пойдем сквозь строй подлодок. И нам потребуются все силы, чтобы отбивать их атаки. И пройти надо быстро, уже началась темнота, а с рассветом конвой должен быть разгружен. Только что передали — «Интрепид» затонул. У меня осталось всего пять малых, эскортных авианосцев, с ополовиненными авигруппами, причем «хеллкеты» погибли все, на «Интрепиде», «Монтерее», «Сэнгамоне» — а «уайдкеты» немецким истребителям не противники. С рассветом на нас навалится вся немецкая авиация, сколько ее осталось. А самолеты у них лучше японских — впрочем, тут и японцы есть, радисты слышали переговоры по-японски во время воздушного боя, и на немецкой частоте! Японские морские летчики на немецких самолетах — большей угрозы и представить трудно! Только что мы шли, уверенные в своей победе. Теперь, если мы допустим еще одну оплошность, нас перетопят всех.

Я отвечаю перед президентом и Америкой за те десятки тысяч американских парней, которые я должен в безопасности доставить в Лиссабон. Потому сожалею, но приказа преследовать Тиле не будет. Пусть пока живет, мерзавец, виселица ему будет гарантированно.

До Лиссабона осталось всего шестьдесят миль. Или целых шестьдесят — в зависимости, что у нас на пути.

И боюсь, что «Нью Джерси» уже не повезет нашего Президента на встречу с русскими. По возвращении — если вернемся! — то встанем на ремонт. Надеюсь что немцам досталось побольше — и Тиле еще с месяц не будет нас беспокоить.

Эрих Хартманн снова радовался жизни. Быть национальным героем — дело не только приятное, но и весьма полезное. Ведь подвиги, совершаемые героем, выгодны и для его начальства, а вот его гибель совсем наоборот!

На востоке был ад. На востоке и севере Испании — американские бомбардировщики, вдрызг разнеся аэродромы, переключились на железнодорожные станции, мосты, автодороги, 301-я истребительная эскадра несла тяжелейшие потери, почти как на русском фронте. Неуютно было и над плацдармом, американцы закопались в землю и вели бешеный зенитный огонь — после прибытия того проклятого конвоя, снарядов им хватало. И в воздухе все еще появлялись их истребители, не только прилетевшие из Англии, но и базирующиеся где-то здесь, несколько мест, откуда они вроде бы взлетали, перепахали бомбами — без результата. И где-то среди них был и тот проклятый русский ас — хотя Хартман очень надеялся, что его уже сбили.

После той безобразной сцены на борту «Фридриха», что устроил ему «берсерк», Эрих испытал еще больший ужас, когда узнал, что их группу — то, что от нее осталось — перебрасывают на север, где и был замечен русский. Южный плацдарм был уже практически уничтожен, но на севере у Порту американцы упорно сопротивлялись — говорят, у них там командует генерал, прошедший еще ту войну, успел организовать там едва ли не линию Мажино в полевом исполнении, прорвать оборону быстро никак не выходит, к тому же впервые за всю операцию уже немцы стали испытывать трудности со снабжение, амриканский воздушный террор по дорогам принес свои плоды, к тому же часть дивизий спешно выводилась на Остфронт, где русские вторглись в Восточную Пруссию и угрожали Кенигсбергу. В итоге, хотя до Порту на некоторых участках фронта осталось пятнадцать километров, преодолеть их немцы не могли — ну а на союзных испанцев надежды было мало.

Бывшая авиагруппа «Цеппелина», сократившаяся до двух эскадрилий, занимала полевой аэродром совсем недалеко от океанского побережья. В штабе здраво рассудили, что палубным пилотам привычнее летать над морем — и оттого главным занятием была охота за транспортными самолетами, «Дугласами» и летающими лодками. Это было Хартману по душе — тем более что в первые дни янки иногда появлялись в воздухе днем, и что может сделать транспортник, даже вооруженный пулеметной башней, против четверки «мессов», внезапно свалившихся из-под облаков? Имея сверхострое зрение, Хартман замечал цель издали, даже в сумерках, а один раз и ночью, при свете луны. Пять сбитых Си-47 и «каталин» всего за одну неделю, а сколько будет еще?

Проблему с русским асом Эрих отчасти решил, переговорив с кригс-комиссаром. Точное содержание разговора так и осталось в тайне, но после комиссар объявил всем летчикам группы, что их боевой товарищ Эрих Хартман, это национальное достояние Германии, и если с ним что-то случится, это будет не просто пятном на репутации группы, но и предметом расследования гестапо. Так что Хартман, вылетая в составе четверки или восьмерки, надеялся, что от русского аса его будут прикрывать, не жалея себя — русский может промахнуться, а гестапо нет.

В тот день было все как обычно. Они взлетели еще в темноте, чтобы с рассветом быть над морем, имея шанс поймать припозднившийся транспортник. Как бывало, не раз, Хартман первым заметил цель, «Дакота», Си-47, курсом на Порту. Все было так просто, что стало уже надоедать, доворот, выход в атаку, сейчас этот янки полетит в воду горящей кометой. Здесь, на высоте, уже было светло, и потому Хартман сразу заметил какое-то движение справа и выше. На него летел остроносый истребитель в характерном русском камуфляже.

Один на четверых, и атакует — если это не самоубийца, то ас, тот самый! Откуда они узнали, что я здесь — у них тоже есть разведка, наверное и этот транспортник был приманкой? И он будет атаковать меня, прорываться ко мне, не думая о себе — иначе его расстреляет НКВД за невыполнение приказа, так рассказывали нам на Остфронте. И очень может быть, он меня убьет — даже после сам погибнув, но ведь русские все бешеные! А я не хочу, не надо, жизнь прекрасна, зачем мне эта лотерея! Хартман все же был отличным пилотом с быстрой реакцией. Крикнув, «уходим», он свалил мессершмидт в пике и включил форсаж. Ему хотелось сейчас лишь оказаться как можно дальше от своего убийцы.

Выровнявшись над водой, он мчался так несколько минут, выжимая из мотора все. Боялся оглянуться и увидеть, что русский гонится за ними. Только не меня, ведь позади еще трое, более удобные цели, сбей хоть кого-то из них! Он мчался, пока не услышал по радио голос Шмидта, ведущего второй пары — мы уходим в океан, что мы там забыли?

Эрих наконец решился посмотреть назад. Русского, к счастью, нигде не было видно, зато все трое его звена были налицо. Что они подумают о причинах бегства, Хартмана беспокоило мало — зато сам он остался живой. И в следующий раз будет намного более осторожным — даже увидев одиночный транспортник, сначала тщательно осмотреть небо, не прячутся ли где-то «охотники за охотниками», неужели он забыл Орел, июнь месяц, когда его подловили именно так?

Самое паршивое, что до аэродрома они не долетели. На форсаже бензин расходуется быстрее в разы, назад хватило лишь дотянуть до берега, а там садиться на первую попавшуюся площадку. Хартман отделался ушибами, но фельдфебель Экерт, ведомый второй пары, погиб. И самолеты были сильно побиты.

Но это, на взгляд Хартмана (доложившего, что вел бой с целой эскадрильей американских палубных истребителей), было самой малой из неприятностей. Ведь не признают же виновным его, национального героя?

Немцев было четверо. Целых четверо, или всего четверо — против него одного. Хотя можно не лезть в бой — похоже, немцы еще его не заметили. И облака рядом.

— Su-ka-blyad'… - сквозь зубы сказал Джимми. Несколько дней назад он не мог бы и помышлять принять бой с четверыми. Но все, что было прежде, сейчас казалось ему бесконечно далеким, будто прошли не дни а годы.

Для начала, ему очень повезло с техником. Впрочем, техников на этом аэродроме было явно больше, чем самолетов. Стив Белью был мастером своего дела, а еще, веселым и общительным парнем, и главное, он казалось, совершенно не замечал, что Джимми чернокожий. Что было немыслимо для истинного белого американца.

— А я не американец — ответил Стив — мы за океан в девятьсот двенадцатом приехали, я совсем мальцом был. За лучшей долей, билеты на пароход третьим классом купили уже, и так вышло, что пришлось следующим ехать, чтобы всей семьей. А тот, первый пароход, на который мы не попали, назывался «Титаник». И мамка узнав, назад хотела, мол, бог нам знак дает — а батя ей, геть, дура! Чем малых, меня то есть и двух братиков еще, кормить будем?

В тот, самый первый день, они сделали три вылета. Армейские на плацдарме с утра обрывали телефоны, требуя прикрытие с воздуха. Их эскадрилье дали квадрат в сорок миль, и велели сбивать всех встречных гуннов. Джимми получил позывной «Иван» — очевидно, из-за красных звезд на своем самолете. В первый вылет наткнулись среди облаков на четверку ФВ-190, те уклонились от боя, и парни приободрились — выходит, кто-то боится и их тоже! Затем заметили десятку «фоккеров», неспешно разворачивающихся над линией фронта, атаковали удачно — один стал падать, другой задымил, остальные тут же сбросили бомбы, и удирать пришлось «киттихокам». Затем сбили Джека, вот только что они летели восьмеркой, среди чистого неба — и вдруг пара «мессеров» свалилась на них сверху, обстреляла и ушла на предельной скорости, гнаться было бесполезно — но истребитель с девяткой на киле беспорядочно кувыркался вниз, без дыма и пламени, и Джек даже не пытался выпрыгнуть, наверное был убит сразу.

Во второй вылет они, снизившись, увидели большую змею немецкой колонны, ползущей через перевал. Джимми доложил, с земли приказали атаковать. Они прошли на бреющем и прочесали дорогу из пулеметов. Гуннам хорошо досталось — идя на второй заход, Джимми видел несколько пылающих машин. Он высадил весь боезапас, и тут появились «мессы» — удачно, что после гибели Джека все очень внимательно смотрели по сторонам, и кто-то вовремя заметил рой приближающихся точек, на вид совсем не страшных. И Джимми заорал, уходим — было не до геройства, патронные ящики у всех были если не пусты, то близки к этому, а немцы явно горели желанием поквитаться — но облака были рядом, нырнуть в них было делом нескольких секунд.

В третий раз им подвесили по три пятисотфунтовых бомбы, целью была немецкая кампфгруппа, наступающая от Авейру. Танки! Если они прорвутся, то через пару часов будут здесь, сказал майор, отчего-то бледный. И тогда, парни, вам некуда будет садиться. Самолеты еле ползли. Джимми снова ошибся в расчетах, и долго кружил в облаках, пытаясь сориентироваться, а замыкающее звено, Гек с Дилом, так вообще где-то потерялись, отстав. Потом Дил вышел на связь, он заметил танки, назвал ориентиры. И почти сразу же раздался крик Гека: 'Я подбит! Гунны!' Джимми с парнями рванули туда.

Сначала они увидели ленивые пыльные хвосты на земле — это шли танки. Шли в сторону моря. Наверняка это была та самая кампфгруппа. Бомбы бросали с пологого пике, попала ли в цель хоть одна, в дыму и пыли не было видно. Дил больше не отвечал, наверное тоже был сбит. Не успели они набрать и пять тысяч футов, появились гунны. Две четверки 'мессеров', с разных сторон. Джимми скомандовал уходить в облака — он трезво оценивал свои возможности. Слава богу, облака к вечеру стали гуще.

Возвращались поодиночке, на разной высоте, в сумерках. Джимми отпугнул пару охотников, пытавшихся атаковать Энжа, который пришел первым. А потом приполз и Дил, у него отказало радио — разбило осколками. Их бы послали и еще, но стемнело. А Джимми так устал, что уснул прямо в кресле у капонира. В то время как Стив и другие техники спешно латали их самолеты — мелкие повреждения, пробоины от осколков и пуль, были почти у всех.

Утром их подняли затемно, немцы вели артподготовку, значит, вот-вот должны были появиться их штурмовики. Они пробарражировали почти два часа, гунны так и не появились. Потом их самих отправили на штурмовку. С земли стреляли, много, и Джимми подумал, вот Стиву снова будет работа — но не сбили никого. А затем появились «мессера», на этот раз не свалились сверху, а выскочили из-за горы, пара, затем еще одна. Дил загорелся, прыгнул. Но и один «сто девятый» тоже попал Джимми в прицел, и устремился к земле с хвостом черного дыма, оставшаяся тройка рванулась вверх, в сторону солнца, и быстро пропала из виду. А когда Джимми уже решил, что немцы сбежали, они появились сразу с двух сторон, восемь с одной, восемь с другой. И снова им повезло удрать, немцы были опытными бойцами, если бы догнали, посбивали бы всех. И зенитный огонь в этот раз был точнее — Бак не дотянул до аэродрома, сел на вынужденную, слава богу, на своей территории.

И так день за днем. Господи, кто из великих сказал, что трудно в учении, легко в бою — никакой учебный бой не может сравниться с настоящим! Но Джимми недаром был лучшим, уже после второго дня он заметил, что устал меньше, хотя нагрузка была такая же. А еще он вдруг заметил, что видит весь бой — замечает и понимает маневры, свои и противника! Раньше он умел управлять своим самолетом — теперь же у него стало получаться управлять эскадрильей!

Четвертый самолет Джимми сбил легко, это был бомбардировщик, «хейнкель-111», с испанскими опознавательными знаками. А вот с пятым пришлось повозиться, и это было страшно — вспоминая тот бой, Джимми уверен, его убили бы тогда, если б не Стив.

С механиком он разговорился вечером второго дня — и сам он устал меньше, как уже было сказано, и самолет был почти целый, повезло. Кажется, он спросил тогда Стива, откуда он, поляк или чех, судя по акценту? А Стив усмехнулся — полтавские мы, но дом совсем не помню, ну совсем малый был, только отец рассказывал. Язык немного знаю — оттого меня даже в Россию посылали, зимой в Мурманске был, самолеты сопровождал, передавал, и обучал их техников. Такие же «киттихоки», только русские воевали на них совсем по-другому. У нас вот предписано, мотор держать на таких оборотах, и боже упаси превысить — до войны, за нарушение инструкции можно было и под штраф попасть, и даже в тюрьму, «за ущерб армейской собственности». А русским что, самолеты не их, истраченное-изношенное дядя Сэм возместит — и они регулятор подкручивали, так что обороты все время были повышенные, нет, не форсаж, ты что, тут и впрямь, пять минут и клинит — но заметно сверх номинала. И еще облегчали самолет, или пару пулеметов снимали, ну у тебя и так уже версия «Эль», четыре ствола вместо шести, или заправляли бак не до конца. В итоге выходило, что «киттихок» с любым «мессером» не только на равных, но даже превосходство имеет. Но моторесурс от этого сгорал по-страшному, бывало, один хороший воздушный бой, и движок в переборку, ну а пара боев, меняй мотор совсем!

— А сделай мне так! — попросил Джимми — если меня собьют завтра, так мотор с самолетом вместе сгорит, что толку с моторесурса?

— Бутылка виски — ответил Стив — и сделаю.

Еще Стив зачем-то учил его русским словам. Слова были звучные, непонятные, говорить их надо было свирепо, резко — наверное, крутые ребята эти русские! Еще Стив даже пытался петь русские песни, которые он слышал в Мурманске — но получалось плохо, «тут гитара нужна, а не банджо», музыкальный инструмент принадлежал одному из тех, кто тут до вас были, теперь ничей, когда имущество делили, никто не позарился. А слова песен, в вольном переводе с русского, Джимми понравилось — двое против восьми, и десять вылетов в сутки, я истребитель, и что-то еще.

— Русские говорят, «ты должен сделать» — рассказывал Стив — тебе ставят задачу, исходя из высших соображений, и ты обязан ее выполнить. Сумел при этом еще и остаться живым — хорошо. Погиб — что делать. Погиб и задачу не выполнил — ну хоть попытался, как мог. Даже награды не жди — ты ведь делал, что должен! Жестоко выходит — не знаю сумел бы я так. Только немцам от такого еще страшнее. Двое против восьми — а пятеро против восьмидесяти, не хочешь? А ведь было такое, русские конвой прикрывали и знали, что выходить из боя нельзя![6]

В том бою, на следующий день, их было двое, а немцев шестеро. Джимми крутился как угорь на сковородке, закладывая такие виражи, что в глазах темнело — его бы точно сбили, если бы Стив не отрегулировал мотор «по-русски», а так он каким-то чудом успевал увернуться за миг до того, как трасса прошивала то место, где он только что был. То и дело в прицеле мелькали хвосты с крестами, но Джимми не всегда успевал дать очередь. Зато он орал, как учил Стив, и плевать, кто его сейчас слышит — urrody! Jmrri, padla! Jo-ba-na-vrot! — рычал, произнося звук 'R' не так, как французы, а как грызущиеся собаки.

Один раз он попал хорошо — немец вспыхнул, и начал разваливаться прямо в воздухе. И еще двух зацепил — судя по тому, что они поспешили выйти из боя. И тут оставшиеся немцы, хотя их было все еще трое против двоих, не выдержали, и тоже отвалили. Гнаться за ними было бессмысленно — стрелка бензиномера неумолимо ползла к нолю, только-только хватало добраться до дома. Чак был сильно побит, садился на брюхо — хорошо, что остался жив и не покалечен. А Джимми почувствовал гордость — выходит, в бою он стоит троих немцев?

Хотя наверное, это были у немцев не самые лучшие бойцы. Когда майор сказал, что по данным разведки, на нашем участке фронта воюет немецкий супер-ас, Джимми стало страшно: если русские так умеют сражаться, как рассказывал Стив, то каким же должен быть ас, сбивший три сотни русских? Мне против него — все равно что на ринге драться с самим Джеком Демпси,[7] убьет в первом раунде, одной левой, и даже не вспотев. Одна надежда, что скорость «подкрученного» Р-40, как успел убедиться Джимми, не уступала таковой у «мессеров» и «фокке-вульфов» — ну а уклониться от боя с таким врагом, это совсем не трусость, а разумная осторожность.

И вот, майор вызвал Джимми и сказал — надо встретить транспортный самолет с ценным грузом. По времени, он не успеет сесть до рассвета — и спроси что полегче, отчего там задержались с вылетом. После того конвоя, ни одно судно не вошло в порт — слишком велики потери, да и запасов, тогда доставленных, пока хватает. А самолеты прилетают каждую ночь — и слава богу, у гуннов здесь пока не замечены истребители-ночники. Но иногда случается, что кто-то попадает и на светлое время. Надо, парни — если этот транспорт дойдет, награды всем обещаю.

В эскадрилье оставалось два исправных самолета и четыре пилота. И девятнадцать сбитых немцев на общем счету — лишь те, факт падения которых установлен достоверно. Джимми решил лететь один — в конце концов, задача казалась простой. От точки встречи до аэродрома, где садятся транспорты, лететь не дольше десяти минут. А немцы не очень любят летать над морем — тем более, что делать там их сверх-асу, ведь если он охотник, то пойдет туда, где легче встретить жирную дичь, как например группы В-17, регулярно летающих бомбить испанскую территорию. Ну а Джимми со своим подопечным тихо и незаметно проскользнет в стороне — никаких подвигов, лучше вообще не ввязываться в бой.

Но незаметно — не получилось. Четверо немцев будто ждали в условленном месте. И уже заметили «дуглас», собираясь атаковать.

Еще неделю назад Джимми бы и не вмешался — «а что я могу сделать»? Он не знал, что за груз на борту этого Си-47, и чем он так ценен. Теперь же он чувствовал больше злость, чем страх. Пожалуй, есть шанс и защитить свою собственность, и уцелеть самому. Бить на скорости сверху, и делать «качели», как учили еще в школе — вроде бы, этот прием против немцев себя не оправдал, так ведь и самолет у него сейчас более быстрый и легкий! А значит, есть шанс сыграть с этими «мессами» как с японцами. По крайней мере, стоит попытаться, чтобы было по-русски. Сделай все, что должен и в силах твоих — и пусть бог и удача рассудят, достаточно ли этого, чтобы выжить.

Джимми довернул самолет, и толкнул штурвал от себя. Отвернуть было уже нельзя. Удастся ли зацепить одного, а то и двоих — и уж атаку немцам он точно сорвет. А пока эти будут с ним разбираться, транспортник успеет уйти, берег уже рядом, своя земля. О том, что будет, если один из немцев окажется сверх-асом, Джимми предпочитал не думать. Кажется, он кричал что-то по-русски, как учил Стив — проклятия или молитвы, какая разница?

Заметили! Но вместо того, чтобы разомкнуться, уходя из прицела, а затем взять его в клещи, немцы вдруг метнулись прочь, все четверо. Это было настолько невероятно, что Джимми даже оглянулся, ожидая увидеть за собой целую эскадрилью «лайтнингов». Но небо было пустым, если не считать одинокого транспортника, удирающего к берегу на максимальной скорости. Опасаясь подвоха, Джимми не стал гнаться за немцами, а занял позицию выше и позади «дугласа», бешено крутя головой, чтобы не пропустить охотников, могущих ударить и исчезнуть. Больше всего он боялся, что немцы сейчас наверное, орут по радио о своей неудаче, и если груз такой важный, бросят в бой «тяжелую артиллерию», появится кто-то вроде того сверх-аса, и тогда придется умирать, потому что удрать будет ну очень неправильно. Но за оставшиеся минуты ничего не произошло.

И когда самолет уже катился по полосе, Джимми почувствовал покой и умиротворение, как в церкви. И удовольствие от хорошо сделанной работы.

А ведь у него уже пять сбитых на счету! Значит, он может считать себя асом, пусть пока без приставки «супер»?

Отправляясь во время войны за границу на какую-нибудь конференцию, отец желал иметь при себе человека, которого он хорошо знал и которому доверял, — по возможности кого-нибудь из членов нашей семьи. Я не хочу дать этим повод думать, что отец недостаточно знал своих официальных советников или не доверял им; но только в обществе своих сыновей он чувствовал себя действительно свободно. С ними он мог разговаривать, как бы размышляя вслух. Мне чаще, чем братьям, удавалось быть его адъютантом.

Как адъютант отца я в большинстве случаев присутствовал на совещаниях военного, политического и дипломатического характера, в которых он участвовал. Я сочетал при этом обязанности секретаря, курьера и протоколиста. В этом полуофициальном качестве я имел возможность слышать, как договаривались между собою, официально и неофициально, представители всех воюющих союзных держав. Я видел Черчилля, Сталина, Молотова, генералиссимуса Чан Кай-ши и его жену, членов Объединенного совета начальников штабов, генералов и адмиралов, командовавших всеми театрами военных действий и представлявших все роды оружия, Смэтса, де Голля, Жиро, Гопкинса, Роберта Мэрфи, королей Египта, Греции, Югославии и Англии, эмиров и шахов, султанов и принцев, премьер-министров, послов, министров, халифов, великих визирей. Я встречал их у входа, провожал к отцу, присутствовал при беседах с ними, а потом отец делился со мной своими впечатлениями.

А когда кончались долгие дни совещаний, когда уходил последний посетитель, мы с отцом почти каждый вечер проводили перед сном несколько часов наедине, обсуждая события прошедшего дня, сравнивая свои впечатления, сопоставляя наблюдения. Отец относился ко мне с таким доверием, что рассказал мне о результатах своих переговоров со Сталиным даже до того, как сообщил об этом своим начальникам штабов и министрам. Между нами сложились хорошие, близкие, товарищеские отношения, и он, мне кажется, не только любил меня как сына, но и уважал как друга.

Таким образом, я присутствовал на этих конференциях, с одной стороны, как официальный адъютант президента, а с другой — как ближайший друг человека, который играл ведущую роль в обеспечении единства Объединенных наций. Именно как друг я был поверенным самых затаенных его мыслей. Он делился со мной заветными мечтами о всеобщем мире, который должен был наступить вслед за нашей победой в войне. Я знал, какие условия он считал решающими для обеспечения всеобщего мира. Я знал о беседах, которые помогли ему сформулировать эти условия. Я знал, какие заключались соглашения, какие давались обещания.

Теперь, по прошествии многих лет, я берусь за перо, чтобы рассказать, чем руководствовался отец, принимая то или иное политическое решение. Какие были его планы, нацеленные на величие Америки, рассчитанные на много лет вперед — и не вина отца, что он не дожил до их практической реализации, вызвавшей нередко совсем другой результат. Но помыслы его были чисты, и я хочу рассказать вам о них.

В Рейкъявике в ноябре 1943 годя отец и Черчилль встретились второй раз. Первая их личная встреча, как я уже написал, состоялась в августе 1941, недалеко отсюда, возле Ньюфаундленда, на борту корабля ВМС США, о ней я подробно рассказал в главе про Атлантическую Хартию. Но я вынужден здесь упомянуть про те события еще раз, так как речи Черчилля в Рейкъявике были настолько пронизаны идеей «соблюдения духа и буквы Хартии», что при беглом прочтении создается впечатление, что эта встреча была продолжением предыдущей, тем более что отец на ней был немногословен, а говорил в основном британский премьер.

—..согласно Второму и Третьему пунктам Хартии, любые изменения границ и политического строя европейских государств после 1 сентября 1939 года могут быть признаны законными лишь с одобрения авторитетной международной конференции, созванной после окончания этой войны. А не по воле кого-то, пожелавшего захватить территорию или установить марионеточное правительство, явочным порядком. Единственно законный путь — это плебисцит народов тех стран, при условии свободного волеизлияния и пропаганды — для наблюдения за этим, должны быть допущены наши представители, а в особо оговоренных случаях, и наши войска! И перед Сталиным следует поставить вопрос о включении в этот список Прибалтийских государств, Бессарабии и Галиции — Первый пункт Хартии позволяет мне надеяться в этом вопросе на помощь Соединенных Штатов!

—.. чтобы предложенные русским взаимные обязательства не вступать в сепаратные переговоры и требовать исключительно безоговорочной капитуляции Германии, не ограничивали нам пространство для политического маневра, следует принять для нас, что это условие теряет силу, если речь идет не о Гитлере, а о новом демократическом правительстве Германии — чисто юридически, сторона-то сменилась? Конечно, русских об этой казуистике предупреждать не следует. Сказанное относится и к случаю, если еще до свержения Гитлера, эмиссары этого будущего демократического правительства выйдут с нами на связь.

—.. мы должны успеть встать перед русскими стеной на Рейне, Эльбе, или даже Одере! И сказать им — all right, вы хорошо поработали, русские парни, а теперь идите по домам! Будете хорошо себя вести, может быть мы и позволим вам немного округлить свои границы.

—.. ну какие моральные обязательства могут быть у нас перед тем, кого мы собираемся стричь и использовать? Русские же сейчас играют для нас роль наших «сипаев», «аскари», пушечного мяса. Веря, что сражаются за себя и свой интерес — но так уж вышло, что в данный конкретный момент он совпал с нашим, ну зачем нам еще один конкурент, я про Германию говорю? И сейчас нам важно, чтобы русские шли в этом до конца — а не пытались заключить мир с Германией.

—.. согласно Седьмому и Восьмому пунктам Хартии, мы можем вместе требовать от СССР полного роспуска своего флота и армии после окончания этой войны.

И так далее, о том же. Он был истинный оратор — но я подумал, что еще и неплохой писатель, журналист: его язык, образы, сравнения, были достаточно хороши.

— Истинный тори старой школы — проворчал отец, когда мы остались одни — к его несчастью, он немного опоздал родиться. Такая политика привела Британию к величию в восемнадцатом и девятнадцатом веке, но совершенно не подходит для века двадцатого. Для него высшая истина — завоевать, покорить, присоединить, чтобы над владениями Британской Империи по-прежнему никогда не заходило солнце. Но мир меняется, и мне страшно представить, что будет, когда он начнет проводить свою политику не в колониях, а в Европе.

Я уже слышал про задуманный Черчиллем план «Евробритания», он казался мне подобием недавней Версальской системы. Огромная контрибуция, изъятие колоний, военные ограничения, даже оккупация вражеской территории длительное время после войны — то, чему была подвергнута Германия в 1919, теперь по замыслу британского премьера, предназначалось для всех европейских стран, поддержавших Гитлера в этой войне. Чисто по-человечески, этот план вызывал у меня отвращение своим откровенно грабительским характером, если тогда унижение и разорение Германии всего через четырнадцать лет привело к торжеству фашизма, то что же будет теперь, когда еще большему ограблению и унижению подвергнутся еще большее число стран и народов Старого Света?

— С экономической точки зрения, такая политика разорительна и для Британии, и для мирового хозяйства — сказал отец — вот доклад, о положении в Британской Гамбии. Средний заработок туземного рабочего, один шиллинг и девять пенсов, это меньше пятидесяти центов — не в час, а в день! А еще грязь, болезни, огромная смертность — и средняя продолжительность жизни у них, двадцать шесть лет! С этими людьми обращаются хуже, чем со скотом — даже рабочий скот живет дольше! И так повсюду в Африке и Азии — при природном богатстве, множестве плантаций, рудников, железных дорог, настоящей европейской цивилизации на вид, хорошо живется только белым колонистам и нескольким туземным князькам. А удел всех остальных — нищета, болезни, невежество. Ты знаешь, что индусы так и называют одно из времен года — сезон голода? Вот британская политика — самая жестокая эксплуатация Индии, Бирмы, Малайи, выкачивать из этих стран все их богатства и не давать им ничего взамен — ни просвещения, ни приличного жизненного уровня, ни минимальных средств здравоохранения — самый минимум, чтобы туземцы не умирали с голода и могли работать! Так стоит ли удивляться, что результатом будет безудержное накопление горючего материала, способного вызвать пожар войны?

Я пожал плечами. Не так давно, и о том еще не забыла наша американская читающая публика, и наши, и европейские газеты злословили по поводу одного торгово-кредитного соглашения, заключенного нашей страной, «в Гватемале, на деньги гватемальцев и руками гватемальцев построили плантации и рудники, чтобы брать себе богатство Гватемалы, и железную дорогу, чтобы все это вывозить — и так составили контракт, что гватемальцы еще и остались должны, до конца этого века». И просочившиеся в газеты слова отца про никарагуанского диктатора Сомосу, «он сукин сын — но наш сукин сын», и еще там было продолжение, не попавшее в газеты, «потому что благодаря ему наши, американские избиратели имеют на столе дешевые бананы. А я, как американский политик, несу ответственность прежде всего перед ними. Что же до этой средневековой жестокости, то это конечно, ужасно — но для того господь и придумал границы, чтобы у нас не болела голова от творимого на той стороне».

— Ты не понял — сказал отец — это не филантропия, не благотворительность! А выгодное вложение капитала, которое требует благоприятных условий. Конечно, в самом начале строгости не избежать, и я, как помощник морского министра, ни разу не усомнился, посылая нашу морскую пехоту, чтобы прекратить беспорядки и грабежи в какой-нибудь «банановой» стране. Но нельзя и дальше править жестокими мерами, выживая все соки — просто потому, что нищий раб не будет работать с усердием, не будет покупать наш товар, и требует затрат на вооруженную стражу, чтобы избежать бунта. Очень многие британские колонии или являются убыточными, требуя от метрополии больших затрат, чем приносимый ими доход в казну, или сохраняют прибыльность именно за счет жесточайшей эксплуатации местного населения, терпение которого имеет свойство кончаться. Отчего в Индии с таким восторгом встретили Чандру Боса и пошли за ним? И этот твердолобый тори не имеет иного плана, кроме как усмирять мятеж химическим оружием, «даже если Индию придется после снова заселять!». Боюсь, что результат будет обратный — вспомни историю Мадагаскара, Индокитая, да и недавних Риффов. А теперь представь, что будет, если он попробует подобную политику, силой выжимать все соки, проводить в Европе? Думаю, лет через пять его будут проклинать еще больше, чем Гитлера — а британским войскам придется бросать участников нового Сопротивления в концлагеря. А теперь, вопрос: что в это время будет с нашим, американским капиталом? Если рынки сбыта будут пребывать в таком состоянии? С какой стати мы должны нести убытки, ради британского интереса?

Я спросил отца, неужели нельзя объяснить это британскому премьеру? Который при всех своих недостатках, очень опытный политик и умный человек. Отец усмехнулся.

— Это все равно, что Саймона Легри из «Хижины дяди Тома» убеждать в выгоде гуманного отношения к своей же рабочей силе. Я пытался доказать нашему дорогому Уинстону, что часто прибыльнее быть не рабовладельцем с кнутом, а добрым дядюшкой, раздающим печенье. Потому что все потраченное вернется с прибытком. Он даже не понял, ответив — а если они все сожрут, а работать не захотят?

Отец часто был откровенен со мной, как бы обкатывая свою будущую речь, или даже свое собственное понимание проблемы. И наш разговор как-то незаметно сместился на картину будущего мира, который настанет после этой войны.

— Это будет совершенно новый мир! — сказал отец — в котором не будет войн, эта станет последней. Мир довольных потребителей, а не рабов. И для Америки это будет не благотворительность, а чертовски выгодное предприятие — представь, как если бы французы, индусы, русские покупали исключительно американские товары? А если эти товары произведены на заводах, находящихся в той же Франции, Индии, России, но принадлежащих нам — так это еще выгоднее, нет затрат на транспорт. Вот отчего мне миллион долларов, вложенных в экономику той же Франции кажется гораздо более выгодным, чем такой же миллион, полученный в качестве контрибуции. Не ограбить чужую страну, а прибрать к рукам «контрольный пакет» ее хозяйства, торговли и промышленности — и стабильно стричь прибыль, как шерсть с овец. Войны, милитаризм — фи! Можно будет тем же европейцам распустить свои армии за ненадобностью, и оставить лишь полицейские силы. Зачем воевать — если все не больше чем поросята, довольно хрюкающие у нашего корыта? Всецело зависящие от нас — но не ненавидящие, а бесконечно благодарные нам, когда мы щедрой рукой отсыпаем им корм!

Я вспомнил слова британского премьера. Если есть поросята, то обязательно найдутся и серые волки, да и в любом стаде не одни агнцы, но и козлища будут непременно.

— Уинстон великий военный вождь — сказал отец — но в мирное время он абсолютно непригоден. Однако он еще пригодится нам на первом этапе. Да, мы добрый пастух для нашего стада — однако если появятся волки, пастух сразу станет суровым охотником с тяжелым ружьем. В будущем новом мире не будет войн, но будут выражение нашего неудовольствия несогласным. Ради будущего спокойствия и порядка, придется применять силу, особенно поначалу. Но без излишней жестокости — мы же не Гитлер с его «планом Ост», зачем нам трупы вместо потребителей? Не война, но ограниченная акция, в виде десяти тысяч «летающих крепостей» на один вражеский город — а после ультиматум, вы считаете себя в состоянии войны с нами, и получаете то же самое еще и еще, пока не вбомбим вас в каменный век — или сразу садитесь за стол переговоров? Цель оправдывает средства — если посчитать число жертв таких ограниченных акций (причем все они не с нашей стороны), и потери в полномасштабной войне, подобной этой. И вот тут нам нужны англичане — даже новейшие В-29 не долетят с нашего побережья с возвратом, до большинства европейских столиц — но с британских островов легко достанут и до Урала. А может быть… если умники сделают Бомбу, это сразу решило бы проблему!

Я знал о программе, которая позже стала известна всему миру под именем «проект Манхеттен». В ноябре 1943 он казался весьма далеким от завершения — неясно было, удастся ли сделать Бомбу вообще? А если удастся — то какова будет ее мощность? Стоимость? Масса и габариты? После неудачных экспериментов, и огромных затрат без видимого результата, даже у некоторых участников программы исчезала вера в успех — но отец всегда относился с огромным уважением к науке и техническому прогрессу, видя в них инструмент решения многих насущных задач.

— Если бы удалось сделать Бомбу, как обещали, мощностью в тысячи тонн тротила! Тогда, имея несколько эскадрилий бомбардировщиков, можно поставить на колени любую страну, заставить принять наши условия, а если нет, то принудить капитулировать в первый же день, без ужасов мясорубки Вердена или Сталинграда! И это превосходство чрезвычайно легко удерживать — просто объявив, что любой кто ведет работы по созданию этого бесчеловечного оружия, это враг человеческой цивилизации, готовящий новую мировую войну — а значит Америка не потерпит, и в случае непринятия нашего ультиматума, немедленно нанесет удар! Если мы получим Бомбу, то не будут нужны армии — достаточно иметь несколько эскадрилий в ключевых точках земного шара, чтобы при необходимости достать до любых координат! И полагаю, что тогда любой недовольный трижды подумает выступить против — с риском за это без всякого предупреждения получить Бомбу на один из своих городов! Я надеюсь, что умники сдержат обещание, дать результат хотя бы к сорок шестому!

Мы не знали тогда, что уже выпустили из бутылки джинна. Если верить русским, которые позже всегда будут твердить, что их атомная программа была ответом на наш «Манхеттен». Я часто спрашиваю себя, что было бы если отец узнал? Можно ли было избежать атомного противостояния, если убедить русских, что наше оружие не направлено против них? Знаю, что у отца были мысли относительно британцев, влившим в наш «Манхеттен» свою программу «Тьюб Эллой» — создать что-то вроде Объединенных миротворческих сил, кто единственно и будет распоряжаться этим ужасным оружием — с сохранением производства Бомб единственно в Америке, но с включением нескольких британских высших офицеров в состав штаба этих сил. Может быть, и можно было как-то договориться, скооперироваться с русскими, развеять их непонятное и фанатичное убеждение, что мы делали Бомбу исключительно против них. Но теперь бессмысленно рассуждать, могло ли быть иначе!

— Я не думаю, что будет много недовольных — сказал отец — мы же не собираемся никого грабить и убивать, для обывателя любой страны наш новый мир будет весьма комфортен. Ведь «хлеба и зрелищ» куда легче и приятнее, чем куда-то стремиться? А герои всегда в меньшинстве перед толпой. Вот зачем нужна демократия — толпой управлять гораздо легче. После ужасов этой войны, вряд ли европейцы и русские захотят великих свершений — если мы предложим им помощь, с условием, не затрагивающим интерес обывателя, а напротив, ему выгодным? Например, отменить воинскую повинность — да и вообще, отказаться от армии, кроме сугубо полицейских сил, доверив нам поддержание мирового порядка? Передать нам свою промышленность, свои финансы, свою науку — если мы сохраним рабочие места? Доверить нам место за штурвалом, самим взяв роль пассажиров — ведь так гораздо спокойнее, чем быть ответственными за что-то? Надеюсь, нам удастся превратить всех этих французов, германцев, русских, индусов в единую массу, электорат — наш электорат. И без всякого насилия с нашей стороны, и сопротивления с их — усмирять недовольное население, это не только дорого стоит, но и лишает нас рынка, «бунтовщики не покупают наш товар».

Я представил, и мне стало страшно. Мир сытых, довольных, ни к чему не стремящихся, и ни о чем не беспокоящихся… поросят, а не людей!

— Ты не понял! — сказал отец — в новом мире будут и ученые, и инженеры, и солдаты — и просто, беспокойные, с огнем в душе, кто хочет нового. Но это будут наши люди — американцы. Именно они составят экипаж корабля «планета Земля», они будут его штурманами, рулевыми, механиками, да и просто матросами — а пассажирам, согласись, лучше не лезть к штурвалу! Впрочем, отчего бы не взять на службу в наш экипаж и достойных отдельных представителей иных наций? Если же кто-то не согласится — будет жаль. Ничего личного — но анархии на мостике быть не может!

Я спросил отца — так мы собираемся указать Сталину на его место? Или переговоры будут пока еще дружескими?

— Дружественность того, кого используешь, это очень ценный ресурс — ответил отец — даже Черчилль, при всем его уме, этого не понимает. Что для друга сделаешь много больше, чем для врага. И чем дальше русские будут считать нас союзниками, тем выгоднее для нас. Хотя русских я бы охотно нанял для грязной полицейской работы — у них хорошо получается воевать на суше. Бомбардировки устрашат цивилизованного противника — но грозить ими толпе голых негров или индусов? Химическое оружие будет тут более эффективно — но боюсь, что и оно полностью проблемы не решит. И вот тут пригодятся храбрые русские парни, чтобы они, вместо наших, американских парней, погибали за становление нового мирового порядка в джунглях какого-нибудь Индокитая. Да, так будет — когда мы научим и заставим их полюбить нас.

Погода мерзейшая. Воспринимаешь ее именно как таковую — и это хорошо. Значит, переходим понемногу у мышлению мирного времени, когда ясное небо уже не воспринимается как угроза авианалета. После Нарвика, насколько мне известно, Северный флот боестолкновений с немцами не имел, и появления противника не предвидится, офицеры уже шутят, скоро на мирные нормы выслуги перейдем. Хотя в штабе прорабатывают планы будущих наступательных операций — дальше освобождать Норвегию, или Шпицберген занять.

Пока же занимаемся текущими делами, и боевой учебой. Сформирована Нарвикская военно-морская база, туда перешел дивизион «эсок», бывшие тихоокеанцы, С-51, С-54, С-55, и С-56, которая здесь пока не стала Гвардейской, но Краснознаменной успела, за пять потопленных транспортов. А еще тральщики, катера, авиация. И бывшие немецкие батареи числятся в строю — помня их судьбу в иной истории, тут особо была оговорена сохранность техдокументации, а после помощь нашим артиллеристам, так что семь шестнадцатидюймовых стволов охраняют подходы к Нарвикскому порту. И говорят, что на островах там до сих пор болтаются «робинзоны», одиночки и мелкие группы из состава немецких гарнизонов или американского десанта — но думаю, что это треп, не тропики ведь, в наших широтах на подножном корму столько не выжить.

Конвои идут по расписанию. Поначалу очень опасались «двадцать первых» субмарин — но больше их в наших водах ни разу не замечали. То ли у немцев их мало, то ли боятся нас. Потому «Воронеж» и стоит в Полярном в готовности, но в море не выходит, заряд реактора и ресурс механизмов решили поберечь для наиболее важных дел. Честно говоря, скучаю по Северодвинску, и моей Анечке, оставшейся там. И «большаковцев» тоже нет сейчас с нами, воюют вроде бы, где-то на Висле. А мы стоим, ждем — после расскажу, чего. И вроде бы по завершении, вернемся на зиму в Северодвинск, оказывать научную помощь и служить наглядным пособием для изучения. Поскольку те две лодки, что стоят на стапелях Севмаша, хотя и называются «613-й проект», но имеют с тем, что мы знаем под этим именем в иной истории, лишь самое общее сходство — скорее это импровизация на тему нашей информации, отдельных черт «типа XXI», и даже нашего «Воронежа» (касаемо судовых систем, электрооборудования — не копия конечно, но влияние есть). И первейшее внимание уделено снижению шумности — если расчеты верны, то для этого времени «613е» вполне заслужат прозвище «черных дыр в океане», не обнаруживаемых акустикой. И это лишь «первые ласточки», предсерийные лодки, чтобы получить опыт, внести изменения. Каковы же будут полноценные доатомные субмарины нашего флота?

А что могут лодки, опережающие свое время, сделать с кораблями этой войны, мы видим у Португалии, где «двадцать первые» немки потопили два американских авианосца. «Ютланд этой войны», эта фраза какого-то их журнала, недалека от истины — и по кровавым потерям обоих сторон, и по хаотичной бесплановости сражения, и главное, по результату. Флота Еврорейха по сути, больше нет, четыре линкора и авианосец погибли, и заменить их нечем. Американцы потеряли линкор, три авианосца, три эскортных авианосца, три легких крейсера, с десяток мелочи, и еще злополучный «Балтимор» по пути в Англию был торпедирован подлодкой, оставлен экипажем. А когда конвой пытался войти в порт — тут сведения очень обрывочные, союзники сообщают, цедя сквозь зубы — один из транспортов в темноте налетел на затопленный французский линкор, и сам полузатонул, окончательно блокировав фарватер. И пока янки осторожно и медленно пропихивали транспорта как через игольное ушко, пока ставили к причалам — а разгрузочное хозяйство было в значительной части выведено из строя немецким десантом, к тому времени уже уничтоженным — наступил рассвет, и появилась немецкая авиация, и немцы успели вытащить артиллерию на берег, а их танки уже врывались в Лиссабон с севера. И наверное, Спрюэнс был абсолютно прав, приказав остаткам конвоя идти в Порту — ну а тот десяток транспортов, что все же встал к лиссабонским причалам, в конечном счете лишь пополнил список немецких трофеев и пленных. Южно-португальский плацдарм потерян, генерал Фридендол капитулировал, с остатками 5го американского корпуса — тактически, сражение окончилось победой немцев. Ну а по стратегии, вопрос!

Ведь в нашей истории, ноябрь 1943, это битва за атолл Бетио, Тарава. Сражение, где против японского гарнизона в четыре тысячи человек при четырнадцати береговых орудиях (самыми крупными среди них были четыре восьмидюймовых, образца русско-японской войны), авиацией и флотом обороняющиеся не располагали совсем, американцы бросили двенадцать линкоров, семнадцать авианосцев (в том числе шесть тяжелых, пять легких, шесть эскортных), двенадцать крейсеров, шестьдесят шесть эсминцев и две десантные дивизии, больше тридцати тысяч солдат с плавающими танками, перевозимыми на тридцати пяти транспортах! В ходе четырехсуточного сражения, остров был взят, гарнизон полег весь, в плен были взяты лишь один офицер и шестнадцать солдат, американцы же потеряли убитыми и ранеными свыше трех тысяч человек, весь атолл был буквально перепахан снарядами и бомбами. Это сражение считается этапным в цепи тихоокеанских баталий, «от острова к острову», к победе — Тарава, Иводзима, Филиппины, Окинава.

Здесь же, в нашей версии истории, хотя планы взятия Таравы надо полагать, уже лежат в сейфах американских штабов, сама операция пока не проводилась. Слишком много взяла Атлантика — «Айова», «Алабама», «Лексингтон», «Йорктаун», «Интрепид», «Белью Вуд», «Монтрей», повреждены «Нью Джерси», «Саут Дакота», «Банкер Хилл». А с меньшим перевесом американцы не воюют — не хватает сил. До весны — когда поднимет флаг «Миссури», и еще то ли три то ли четыре, вот не помню, надо посмотреть, авианосца типа «Эссекс». То есть, с одной стороны, американцы уже дали японцам передышку в лишние полгода — и если учесть, что тут Япония имеет с Еврорейхом прямую и регулярную связь, один конвой уже прошел и вернулся, и собирается следующий — то Тихий океан обещает стать для американцев еще более кровавым. С другой же стороны, флот Еврорейха выбыл из игры, и война в Атлантике обретает привычный вид сражений в основном с субмаринами, а линейные и авианосные эскадры могут быть переброшены на Тихий океан. И все возвращается на круги своя, только с задержкой на полгода-год, и вместо «Айовы», «Алабамы», «Лексингтона» и «Интрепида» у янки в бой пойдут еще более мощные «монтаны», у нас так и не вступившие в строй, и «мидуэи», не успевшие повоевать.

А как же Спрюэнс, все ж флотоводец и боевой адмирал, допустил такие потери? Так ведь не приходилось в иной истории американцам сражаться против связки «берег, авиация, подлодки, линейная эскадра», и при примерно равных силах! Аналогом Лиссабонского сражения в нашем мире мог бы быть удар по японской метрополии, не в сорок пятом, а в сорок третьем, когда японский флот еще не уничтожен, и авиация не выбита — и навстречу американцам с берега взлетают сотни самолетов, и выходят «Ямато» и «Мусаси», и развертываются флотилии субмарин. И результат вполне мог быть примерно таким же.

Так что, сижу, пишу доклад для Кузнецова, анализ Лиссабонской битвы. И еще одно дело будет сегодня, можно сказать, политическое. Наш «жандарм», старший майор, простите, уже комиссар госбезопасности третьего ранга, товарищ Кириллов, и раньше нам по-дружески пенял, что мы к союзникам относимся едва ли не хуже чем к немцам. Но поскольку в поступках своих мы неукоснительно следовали приказу и линии товарища Сталина, на эти настроения внимания обращали мало, лишь советовали придержать языки. А образ мыслей наш, оказывается, тихо проникал в массы, ладно, видяевцы, с нами общающиеся ближе всех, так оказывается во всей бригаде подплава уже разговоры ходили, что англо-американцы, это такой друг, что с ним никаких врагов не надо — и не только в подплаве. И после того, как чуть было до стрельбы у нас с англичанами не дошло, это когда мы наш трофей из Нарвика вели — так экипажам эсминцев тоже рты не заткнешь, такое началось, и наши, из экипажа гвардейской «моржихи», знаменитой на весь СФ, добавляли — а мы что говорили, правду ведь, британцы спят и видят, как оттяпать себе, что плохо лежит, чего вы еще хотите от нации воров и пиратов — да ведь они сами слухи распускают, что после войны Архангельск им отойдет в концессию, в уплату за ленд-лиз![8] В итоге, их матросов у нас стали просто бить, поодиночке и толпой — и хорошо еще, что большая часть флота успела перебазироваться в Норвегию, а в Полярном и Мурманске остались лишь тылы. Тут уже обеспокоилось командование флота, и к его чести, предпочло действовать не репрессиями, а убеждением.

Партсобрание, политинформация, или просто доклад по текущему моменту — называйте как хотите. В клуб собрали большинство «смутьянов» — в основном, с «Воронежа», Щ-422, «Куйбышева», «Урицкого», но был тут народ еще их многих экипажей и береговых подразделений. А со сцены выступал наш комиссар Елезаров, которому сказали, твои начали, ты и выправляй!

Начал Григорьич с того, что фашистская угроза никуда не делась, и гитлеровский зверь, хоть и сильно побитый, опасен по-прежнему. И не может быть к немцу никакого снисхождения — это нам, товарищи, везет, что мы тут уже как в тылу, а газеты все читают, как в Польше еще один концлагерь освободили, так там были целые рвы трупов, а немногие живые на скелеты похожи, и это были наши, советские граждане, угнанные в фашистскую неволю, и пленные, кто по малодушию руки поднял в бою! Так что нет и не может быть к фашистам пощады и жалости!

— А что же вы их «гэдээровцами» иногда называете, причем со снисхождением, товарищ капитан первого ранга, что это такое?

А это, когда мы их победим, не будет больше никакого их поганого Рейха, а станет Германская Демократическая Республика, строящая социализм под нашим руководством. И жить там будут исключительно «гэдээровцы», потому что никому другому, всякой мрази, кто против дела Маркса-Ленина-Сталина, мы вообще на свете жить не позволим! Сегодня будущие «гэдээровцы» на наших стройках трудятся, порушенное восстанавливая — ну а с любым фрицем, который против тебя с оружием, надо как товарищ Симонов писал, «сколько раз увидишь, столько и убей». И ясно с этим! Еще вопросы, по этой части?

Теперь с англичанами (и американцами, поскольку один черт, то или это). Верно считаете, что дружбы у нас с ними нет и быть не может — так ведь они и не друзья нам, а союзники, то есть враги наших врагов! И хрен они против нас сговорятся, поскольку никогда не решат меж собой, кто в Европе будет главным — перегрызлись они насмерть, и лишь когда кто-то сдохнет, драку прекратят. А значит, чем больше фрицев союзники поубивают, или хотя бы отвлекут — тем легче нам! А потому, никаких ссор между нами и ими, пока не кончится война с фрицами, быть не должно! Тем более, это лишь главарям их, капиталистам и банкирам, будет новая война нужна, уже с нами, поскольку наш социалистический строй для них как нож острый самим своим существованием. А с их пролетариями нам делить нечего — и помните, что они воюют здесь против того же фашистского зверя, что и мы.

— В сорок первом так же верили, «эй геноссе, я арбайтен». А если завтра их главные буржуи прикажут, эти английские пролетарии против нас пойдут воевать?

А вот не факт. Фотография в газете — подлинная, не постановка: английские рабочие провожают с завода танки «Валентайн», сделанные по советскому заказу. На танках надписи «Stalin», и по лицам собравшихся видно, что в большинстве они рады, что Красная Армия фашистов бьет, которые еще недавно Лондон бомбили! Конечно, когда их главборов Черчилль прикажет, и пропаганда заработает, мозги промывая — может, и пойдут. Вот только это пока еще вилами на воде писано — а с немецкими фашистами мы воюем уже сейчас! И не забудьте, что напал на нас Гитлер потому, что к войне мы не были готовы. А если теперь будем готовы, то не найдется дураков, на нас напасть! И потому, наш долг, каждого на своем месте, делать все для повышения обороноспособности СССР. Будут тогда английские и все прочие бандиты рядом кругами ходить, как тогда у Нарвика, но начать войну не решатся, увидев что мы сильнее!

И так далее, еще часа полтора. Старался наш Григорьич, как красный комиссар гражданской, перед революционными матросами. Все ж был у него талант оратора — не учили этому в позднесоветские времена, когда утвержденную свыше речь по бумажке читали. Сыпал цитатами не только из классиков марксизма, но из выступлений Сталина — неужели наш главполитработник добросовестно весь «Краткий курс» прочитал? Закончилось, как водится, за здравие нашего дорогого и любимого Вождя — и я аплодировал вместе со всеми. Почему — да потому, что в этом времени у меня ощущение появилось, занятости действительно нужным Делом. Ну а кто в будущем станет меня попрекать, если в этой реальности таковые заведутся — «нехай лесом идут», как любит говорить наш старший мичман Сидорчук.

А среди всяких неудобных вопросов, которые задавали в процессе и после не только краснофлотцы, но и комсостав, по счастью не было одного. Который уже по окончании и наедине задал Григорьичу наш мех, Серега Сирый.

— Так значит, закончилась война за выживание Отечества? И началась — за его интересы, в послевоенном мире.

Именно — за интересы! Поскольку зачем мы ждем в Полярном, знают кроме меня даже в нашем экипаже лишь Григорьич, Петрович, и командиры БЧ. «Товарищ жандарм» категорически предупредил, пока молчок, даже самым надежным своим — помня о недавней истории с алмазами. В этой истории, вместо встречи в Тегеране, который здесь ну очень опасное место, намечается «саммит» Сталина, Рузвельта и Черчилля то ли в Ленинграде, то ли в Москве — и прибудут заморские гости в Мурманск по воде. Интересно, на чем — в нашей истории, Рузвельт в Касабланку на «Нью Джерси» пришел, а уж у англичан для Первого Лица что-то меньше линкора просто несолидно. И вроде даже, как сказал мне Головко, заявлены были «Нью Джерси» и «Кинг Георг» — вот только первый из них после Лиссабона во временно нетоварном виде, чем заменят? И линкоры тоже тонут и очень хорошо — «Айова» тому пример, которую мы считай и не трогали, ну почти — немцы справились сами. Тогда отсутствие немецких субмарин в наших водах, это затишье перед бурей — а когда пойдет эскадра с двумя правителями на борту, выпустят на нее целую «волчью стаю» породы «двадцать один», и ведь шанс будет кого-то утопить, судя по тому как они у Португалии отметились!

А нам это совсем не надо. Рузвельт и Черчилль конечно, сволочи — но с ними хоть дело иметь можно. А если придет какой-нибудь бешеный — Трумен, слава богу, помре уже, волею господа бога и товарища Судоплатова, так например, генерал Макартур в президенты полезет, тот самый псих и отморозок, который в нашей истории всерьез предлагал Китай и Корею атомными бомбами забросать? Или сенатор Маккарти — кто там у них самым ярым антисоветчиком был, вот не помню я их значимых фигур в политике, не интересовался никогда! Но говорят же — даже черт знакомый лучше незнакомого. Так что пусть поживут Вожди, сколько им предназначено. Мы обеспечим!

Тем более, что инструмент у фрицев один, и известный — подводные лодки. В их линейное сражение после лиссабонской мясорубки верится с трудом. А авиация не достанет — именно под маркой «обеспечения безопасности гостей», наши из Нарвика продвинулись на юг до Буде, теперь лететь фрицам придется далековато, да и летная погода на Севере в это время года, редкость. Но вот штук пять-шесть «двадцать первых» на такое дело найти могут.

Так что нам ожидается работа, сбегать до острова Медвежий, границы нашей зоны ответственности, там встретить гостей, конечно же, не показывась, и обеспечить ПЛО. Затем точно так же обратно — и идти в Северодвинск. Белое море замерзло уже, ну так нас ледоколом протащат.

И что там моя Аня сейчас делает?

Этот американец подсел ко мне за столик в «Белых ночах». Сначала сидел чуть поодаль, я подумала, кто-то из преподов здешней Корабелки, их из Ленинграда столько приехало совсем недавно, что всех я еще не знаю. И лицо его мне смутно показалось знакомым, вроде видела где-то, но вспомнить не могу. А так мужчина вполне приличный на вид, лет сорока, в штатском костюме с галстуком. Нет, в принципе против такого знакомства ничего не имею, для тех кто не замужем, и если человек хороший. Но не с иностранцем же — это себя надо не уважать! Ведь ясно, что серьезных намерений тогда быть не может — а «поматросить и бросить», ищите своих дур!

А он к официантке обратился, по-русски, но с заметным акцентом. И указывает на мой столик, просит что-то передать. Визитная карточка — это у них в приличном обществе так знакомиться принято. И что мне с этим делать? На меня уставился, ждет ответа.

Вообще-то «Белые ночи», это лучшее заведение здесь. И в смысле порядка тоже — если что, патруль появится через минуту. И знают тут меня очень хорошо — в моей воле, устроить этому типу проверку документов и установление личности, пару-тройку часов в холодной. Вот только сильно подозреваю, что это не флирт а совсем другое. Уж больно все тихо — англичане после истории с Беннетом никак себя не проявляют, и мистер шимпанзе из госпиталя вышел, но ведет себя тише воды ниже травы, исправно кушает дезу, что ему скармливают. А так быть не должно — значит процесс идет, вот только мы не видим. Так что стоит разобраться подробнее.

И тут я опускаю взгляд и читаю имя на визитке. Вот это номер! Этого человека здесь быть не должно, ну не приезжал он в СССР, разве что много позже. На известном фото он уже старый, с сединой и бородой — вот почему я сходство уловила, а не узнала. Но здесь-то он что делает? Ленка, стерва, хотя бы предупредила, через нее ведь все документы на приехавших иностранцев проходят — а впрочем, она же не знает ничего, для нее это лишь имя в списке. Сама виновата, надо было внимательнее прочесть! И патруль звать как-то неудобно — зачем нам международный скандал?

Вообще-то он в той истории считался другом СССР, «прогрессивно мыслящим». И в работе на ЦРУ и ФБР замечен не был. В эту войну же, вспоминаю его биографию на компе, вот запомнилось — «участвует в боевых полётах бомбардировщиков над Германией и оккупированной Францией. Во время высадки союзников в Нормандии добивается разрешения участвовать в боевых и разведывательных действиях, встаёт во главе отряда французских партизан численностью около 200 человек, бои за Париж, Бельгию, Эльзас, прорыв „линии Зигфрида“, часто оказывается на передовой впереди основных войск». В Англии он с сорок третьего — а что, вполне мог заинтересоваться, что у нас происходит. Вот только на меня ему кто указал? Или все ж случай, если по биографии, он четыре раза женат был, вот не понимаю я этих «творческих, и духовно богатых», стало неинтересно, разбежались, с другими сошлись, не любовь это, а черт знает что! Не нужен мне никто, кроме моего Адмирала — и даже этот, если ухаживать начнет, неприятностей получит, несмотря на имя! Но все ж интересно, что ему от меня надо? Когда-нибудь своим детям расскажу, как беседовала с самим…

— Миссис Лазарева?

Значит, знает. И кто же ему на меня указал?

— Простите за беспокойство, в этом городе я проездом, в Ленинград. И один мой друг в Лондоне советовал мне обратиться к вам, отрекомендовав вас как «самую влиятельную особу, которая может там решить любую проблему, или напротив, вам проблему создать». Могу ли я просить вас о небольшом интервью, если конечно, вы располагаете временем?

Так спрашивайте, мистер. Что вы хотите узнать? Только боюсь, что вы обратились не по адресу. Если вы ищете на свою голову приключений как в осажденном Мадриде, то вам для начала следует поспешить в Ленинград, там вам расскажут очень много такого, что ваши добропорядочные читатели поседеют. Затем вам следует проехать по освобожденной советской территории, взглянуть и послушать, что творили там фашисты. Ну и в завершение, может быть вам не откажут и в поездке на фронт — увидите, чем эта война отличается от той, вам знакомой. Ну а тут глубокий тыл, где не падают бомбы, не рвутся снаряды, здесь не происходит ничего интересного для вас.

— Мне интересны не события, сами по себе, а люди. Сюжет лишь раскрывает психологию персонажей. Мне казалось, что я хорошо узнал русских, по Испании. Теперь я вижу, что это не так.

— Отель «Гавана»?

— Нет, это место называлось «Флорида». Ваши называли меня «товарищ Эрнесто». Не «дон», как было написано в каком-то журнале, для республиканцев это было бы, наверное, так же как для вас «благородие». Кроме Мадрида, была еще Барселона — чтобы написать, надо было видеть своими глазами.

— А герою вы конечно же, дали некоторые свои черты? Американского профессора, ставшего партизаном-подрывником. Три последних дня его жизни.

— Не знал что эта вещь издавалась на русском.

— Я прочла на английском. Попала случайно в руки.

— И как вам?

— С правдой написано — отвечаю — все как у нас в сорок первом, когда партизаны только начинались, и анархия, и умения мало. Вот только у вас и на той стороне тоже люди, со своей правдой. А у нас фашисты — вроде чумных крыс, которых и давить надо, без всяких сомнений. И еще, у вас в книге бессмысленно все — зачем мост взрывали, зачем разведку вели. Только трупы с обеих сторон, единственным результатом — и общая идея, какое ужасное дело война!

— Я прежде всего о людях писал. Как человеком остаться. И смысл найти, ради чего жить.

— Общую цель лишь бог знает, если он есть — говорю я — а смысл здесь и сейчас, чтобы Победа. Как в песне, что вы слышать у нас могли — одна на всех, мы за ценой не постоим. И это справедливо — ведь победа общая, за всех, и значит, ты свою и жизнь и любовь и все другое хорошее спасаешь, после — все уже приложится.

— Понимаю. Это и есть русский фанатизм.

Я кручу в руке визитку. На которой написано — Эрнест Миллер Хемингуэй, писатель и журналист.[9]

— Вы, мистер Хемингуэй, читали Льва Толстого? Как он писал про исход из Москвы, что под французами оставаться нельзя, не потому что плохо, а именно нельзя! И что иначе будет — не по правде. Это ведь только у нас, русских, слово «правда» обозначает и истину, и справедливость. Фанатик — это скорее, изувер, «пусть тысячи людей сгорят, ради идеи». А у нас, это просто черта, которую переступать нельзя. Нельзя иначе, и все, потому что так быть не должно.

— А вам приходилось видеть войну вблизи?

Я ответила не сразу. Пила молча горячий чай, смотрела на собеседника. Он, при всей прогрессивности, ведь всю жизнь именно Цель искал. Первая его книжка, про «потерянное поколение» в Париже двадцатых, утративших смысл жизни. А самое лучшее, что ты напишешь, на мой взгляд, это про старого рыбака — пусть пойманную рыбу акулы съели, но ты боролся, искал, не сдавался. Не поймешь ты, хоть уже знаменитый — чтобы Цель была, надо при социализме жить, когда завтра непременно будет лучше, ну если только всякие гады не мешают, как эта война — и когда это «лучше» ты видишь, от твоего труда прямо зависит. Видела я это — от пятилетки к пятилетке, а как мы после Победы заживем, если про опасность знаем, и никакой «перестройки» надеюсь, не будет. Жизнь улучшать, не для себя, для всех — это та подлинная Цель, за которую и умереть не страшно. Но буржуазному писателю этого не понять!

— Я мог бы держать пари, что вы воевали, миссис Лазарева. В Испании мне приходилось видеть тех, кто заглядывал в лицо смерти на передовой — и поверьте, их не спутаешь с тыловыми. Даже с теми из тыловых, кто обвешается оружием и говорит очень воинственные речи. Не спрашивайте, как — чисто по ощущениям. Но мне достаточно было взглянуть, чтобы определить, этот солдат, этот нет. И я никогда не ошибался.

Ну что ж мистер, слушай мою историю — может в свой роман вставишь. Конечно, я рассказала ему не все, а лишь в рамках моей «официальной» биографии. Еще два года назад была студенткой, Ленинградский университет. Лето сорок первого, в деревню к родне — и тут немцы. Они нас, русских, вообще за людей не считали, так что одна дорога была, в лес, к партизанам (ну не рассказывать же про Школу, дядю Сашу, и минское подполье). Чем занималась — да по-разному, и разведать, на женщину внимание меньше обращают, и на связи работала, еще до войны зная радиодело, и винтовку в руки брать приходилось — как еще одна героиня того вашего романа, только к врагу не попадала, на последний случай гранату берегла. Повезло, не убили, даже не ранили ни разу — теперь, как партизан нет, вся наша земля освобождена, здесь служу, при штабе, вот и вся моя история. Одна из многих — вы у Фадеева прочтите, теперь по них вся страна знает, ну а мне не повезло.

Он слушал очень внимательно. Переспрашивал, записывал что-то. Эх, придется мне после дяде Саше рапорт писать — и подробно вспоминать, а что я такого рассказала, и думать, а не принесло ли это вред? Так я, повторяю, ничего и не говорила, кроме того, что здесь и так известно — ну, партизанка бывшая, устроилась сейчас в штаб. А польза точно есть — вдруг он что то вроде «колокола», но уже про наших партизан напишет? И весь мир будет это читать?

Ой, дура, а вдруг это не Хемингуэй был, а представившийся им какой-нибудь майор американской разведки? Ну, это проверить просто — во-первых, документы есть, сейчас же у Ленки узнаю, есть это имя в списках прибывших? А во-вторых, думаю, наши сумеют оперативно найти кого-то, кто знал того, настоящего, по Мадриду, и устроить встречу. И если это не он, то можно и арестовать, «вы не тот за кого себя выдаете», а может, немецкий шпион?

Или другое может быть — писатель Хемингуэй настоящий, но кто-то там сообразил, что тайна людей с «Воронежа» важнее конструкции самого корабля! И кто лучше справится — правильно, не офицер морской разведки, а психолог, писатель, начинавший в свое время полицейским репортером. Не пытаться украсть чертежи, а подбивать мостики к людям — ну, вроде я ничего такого и не рассказала! Неужели он на разведку работает? Хотя могли его и просто попросить по-дружески — встретиться, побеседовать, свое мнение составить. А он мог и согласиться — союзники ведь, и ничего шпионского выяснять не надо?

Остаток дня писала отчет. Сдала дяде Саше, тот быстро просмотрел и спрятал в сейф, сказав лишь — посмотрим, что из этого выйдет. Писатель Хемингуэй по первой проверке, настоящий, действительно здесь проездом в Ленинград, аккредитован при… впрочем, тебе это знать пока рано. Но если получится, еще один канал передачи нужной нам инфы на запад развернем. Не поблагодарил, но и не отругал — и на том спасибо!

Вечером на тренировку в «Север». Три раза в неделю, по полтора часа — это совсем немного, у «песцов» из учебного отряда осназа СФ побольше. Но, как сказал дядя Саша, поддержание тела в тонусе повышает общую работоспособность и укрепляет ум — так что считайте это не повинностью, а элементом боевой подготовки, в рабочее время и за казенный счет. Хотя занимаемся там не только мы — есть группы и для флотских, и даже для заводской молодежи (эти — добровольно, по желанию), как на довоенный Осоавиахим.

А ведь прав мистер Хемингуэй, никогда я уже той, довоенной веселой и доброй Анечкой не буду! Тогда я тоже училась, и стрелять из винтовки и нагана, и с парашютом даже прыгала — но все это было как-бы понарошку, хоть и говорили нам, будь готов к труду и обороне, но не думала я, что буду убивать врагов. А теперь, на тренировке мне замечания делали — не так резко, ты же своего партнера так изувечить можешь, аккуратнее, не фашист же перед тобой! Я и стараюсь, вроде получается. Удары не так страшны, никогда наверное у меня не получится рукой кирпичи разбивать, как сам Смоленцев показывал — а вот при проведении приема, если перестараться, сложный перелом или разрыв связок обеспечен, это на всю жизнь можно инвалидом стать!

Уход с линии атаки. Скользящий блок, сразу же переходящий в захват. Отвлекающий, расслабляющий удар. И сразу провести прием.

Уширо-тенкай, маэ-тенкай — вот не привились у нас наши названия, не выходит по-русски коротко и ясно! И тренеру привычнее — Смоленцев больше занят был, так что большинство занятий с «первым составом» тех, кто сами сейчас инструктора, вел Логачев. А у него система своя — если у Смоленцева главное, это «комбо», связки ударов, подсечек, захватов, отрабатываемые до автоматизма, то у Логачева в основе более простые, базовые элементы, сначала удары ногами и руками, как «артподготовка», и после переход к болевому захвату прямо в стойке. Что сильно отличается от того, чему учили нас в школе, там даже стойка была скорее борцовской, фронтально, ноги широко расставлены, и руки в стороны, и схватка большей частью проходила в партере, на земле. А тут стойка под сорок пять, или даже боком, и руки по-боксерски. Причем что ценно, движения хорошо накладываются на работу ножом, штыком, прикладом, даже против двоих-троих противников. Ну а наша система была приспособлена к взятию «языка» и снятию часовых, «а других задач, чтобы без оружия, у вас и не будет, товарищи курсанты». Что правильно — если, пытаясь снять часового, махать ногами, так фриц крикнет, и все!

Так что, «северный бой» строго говоря, не является для нас оружием. Ну если только научиться, как товарищ Смоленцев — как он показывал нам, что может сделать безоружный против патруля. Две деревяшки-«ножа» из рукавов, длинный скользящий шаг с разворотом — и удары в сонную артерию, полосующим по горлу, и последнему в печень колющим, настоящим клинком пробило бы насквозь. Как нам показалось, меньше секунды времени на все — никто из бойцов полка НКВД, игравших роль «патрульных», к бою изготовиться не успел. Это вам урок тоже — говорит Смоленцев — один из вас должен был на дистанции быть, и готов стрелять, в случае чего. Хотя, добавил он, я бы и тут справился, вот так — тут он откуда-то нож достал, настоящий, не деревянный, и кинул. И нож прямо в яблочко вонзился, на деревянном щите, для того поставленном, и дистанция была шагов в пять.

Ну, чтоб так научиться, десять лет тренироваться нужно! Но кое-что и мы можем. Главное же, это идеально учит в любой ситуации не зевать. Ну и конечно, это уже лично для меня и моих «стервочек», отличная физподготовка — как я прочла, в будущем у женщин это «фитнес» называется, для идеальной стройности фигуры. Так сказал же товарищ Сталин, что красота, это закрепленное в памяти совершенство (думаю, фантаст Ефремов что-нибудь новое еще напишет), ну а для всего живого это здоровье и способность к движению, так я понимаю, «Лезвие бритвы» прочитав.

Наконец, упали-отжались, тренировка закончена. И освобождаем зал — сейчас следующая группа придет, а «Север» не резиновый. В душ — мальчики направо, девочки налево. И — домой. Ленка с подружками направо, по Первомайской, тут наше общежитие (где мы английскому Ромео алмазы продавали) рядом совсем, рукой подать. Я тоже иногда с ними, всегда место найдется — но чаще иду в нашу квартиру, на территории «бригады строящихся кораблей», это за западными воротами завода, за Торфяной. Четыреста метров всего пройти, через пустырь, тут уже дорожки натоптали, а кое-где и аллеи проложены, парк тут и в другой истории после войны был, и здесь намечается.

Темно уже. В прошлом году в это время снег лежал, а сейчас что-то мокрое с неба падает, и навстречу летит. Ветер, как здесь говорят, «вмордувинд», довольно сильный, так в лицо и сечет. Открываю зонтик — да, вид у меня откровенно не пролетарский, а впрочем, благодаря вкусам наших потомков, поставкам от мистера шимпанзе, и даже тому труду товарища Сталина, у женщин здесь военная форма и телогрейки решительно не в ходу, все стараются быть нарядными, по мере возможности. Даже обувь на мне, «берцы», сшитые уже здесь, по подобию тех, что у Смоленцева, и то отдаленно похожи на те высокие ботинки на шнуровке, какие дамы в начале века носили. А мундир я с того дня не надевала, как мой Адмирал в море ушел — если тогда я еще иногда перед его кабинетом сидела, изображая секретаршу, то сейчас меня по службе лишь свои видят, и так знающие, кто я. Его слова помню, что я как барышня серебряного века, на какую-то Лизу Боярскую похожа, это его знакомая из будущих времен? А Ленка про «барышню» услышала однажды, и подхватила — хотя сама она тоже случай не упускает покрасоваться. И другие мои «стервочки», и даже заводские, на нас глядя.

И вдруг тревога толкнула — уже знакомое ощущение «взгляда в спину». Еще не убийственного, через прицел, а оценивающего, как тогда, с Беннетом, но гораздо сильнее. Оглядываюсь, вижу какую-то фигуру, одиночную, шагах в тридцати сзади. Для пистолета слишком далеко, особенно при такой погоде и видимости, а враг с автоматом или винтовкой здесь, это уже немыслимое, до первого патруля. Слежка — а зачем, и так ясно, куда я иду, в двухстах шагах ограда завода, еще столько же вдоль нее влево, проходная. А там не только охрана, но рядом может оказаться и патруль!

Продолжение истории с нашим Ромео? В то, что он захочет мстить за свою дурочку-джульетту, верится слабо. С ним, кстати, встретились еще раз, обменяли алмазы на барахло — что у них груз был уже наготове, удивляться не приходится, наверное, британцы и мистер шимпанзе, это одна шайка, информацией обмениваются. Тем более, что товар, женские тряпки, аксессуары к ним, отрезы материи, в большинстве даже не английские а американские, может быть, шимпанзе и одолжил? Но получается, что с самого начала собирались не только про Джульетту узнавать, но и на меня выходить? Или считали, что я точно что-то знаю? Но это точно не Беннет, фигура не похожа, и рост ниже.

В обычную уголовщину не верится тоже. Преступность в Молотовске конечно, есть, много на завод понаехало всякого народа — но все давно знают, что связываться со «стервочками» и кто с ними дружит, опасно. Было в сентябре, Катерину нашу ограбили, ударили и сумку отняли. Так тех резвых и наглых помимо милиции и угро, как положено, еще искали совместно НКВД, и наша «тимуровская команда» из «Севера» — отчего НКВД, ну как же, нападение на сотрудницу, в военное время! — а когда поймали, после всех законных процедур, уступили на время «песцам» в качестве макивар, чтобы ставить удар в полную силу, на живой цели, уворачивающейся и сопротивляющейся. Ну а после в Норильск, как они там работать будут с отбитыми внутренностями, их проблемы. И еще пара случаев была — в общем, теперь хулиганы и грабители здесь с модно одетыми женщинами предпочитают не связываться, а вдруг на «стервочку» попадешь, выйдет себе дороже. Что имело еще один результат — заводские тоже стали стараться быть нарядными, ну а так как модный товар часто не продавали, а вручали в завкоме передовичкам, производительность труда женской части коллектива заметно возросла.

Может, просто прохожий? Нет, это чувство никогда еще меня не обманывало, и в оккупированном Минске, и после, в лесу. Да и должна уже ночная смена на завод пройти. Пытаюсь прибавить шаг, ветер навстречу, зонтик рвет и пальто надувает парусом. Браунинг с собой, вот только спрятан далеко, надо было муфту взять, в нее даже ТТ отлично ложится, не видно, и палец на курке — но неудобно вместе с зонтом, тем более в ветер, расслабилась я непозволительно, вот дура! Резкий порыв вдруг выхватывает у меня зонтик и несет прочь. За ним бежать, или к проходной? А преследователь уже рядом.

— Ну куда же вы, фройляйн Бауэр? Или как тебя там по-настоящему?

Вот уж кого не ждала тут встретить, так эту сволочь! Из моей «минской» жизни, там я Анна Бауэр была, документы на фольксдойче, имя оставили мое, чтобы не путаться. Но этот-то как здесь оказался, и не под конвоем?

— Со мной значит, тогда не захотела, «славянский швайн, во мне арийская кровь, герр майору скажу»? А сама значит, большевистской шпионкой была, вот сука, мне за тебя после, как ты сбежала, в гестапо морду били, хорошо, разобрались, что ни при чем. И сейчас я горбачусь, а ты чистенькая ходишь — так за все платить надо, тварь!

И бьет меня ножом в грудь. Я даже не заметила, как он его достал! Но у меня после тренировки сработал «автопилот», и мышцы еще были в тонусе. И мы отрабатывали как раз этот прием!

Уширо-тенкай (ну не звучит наше, «разворот на сто восемьдесят, назад»). Как Логачев со мной бился, не ногу сначала выставлять, и уже на нее вес тела, а сразу закрутить себя волчком на опорной ноге. Одновременно руки накрест, на атакующую руку, протягиваю его вперед, так что мы вообще оказываемся плечом к плечу, с линии атаки ушла, своей левой ему меня не достать. Движения корпусом, его вес и инерция, много сильнее, чем рукой — «чтобы удержать, ваш противник должен быть геркулесом». Но если он сейчас развернется даже на месте, без зашагивания, простой «тенкай», то вырвет у меня свою вооруженную руку — тут полагается мне сделать еще шаг вперед, чтобы вывести его из равновесия, рука протянута вперед и вниз, ноги не успевают, я вместо этого делаю тенкай, тащу его не вперед а вбок, в принципе, то же самое, успеваю перехватить за кисть руки, и уже мае-тенкай вокруг его головы, да как можно резче, болевой на запястье — и он летит наземь, на спину, и прежде чем успевает опомниться, я делаю еще один зашаг, вокруг его головы, не ослабляя захвата, он переворачивается мордой вниз, а рука вытянута назад и вертикально. Теперь нажать вниз, со всей силы — кажется даже, слышу, как рвутся сухожилия в запястье, а плечо выходит из сустава, это наверное, адски больно, и он дико орет, срываясь на визг, затем резко обмякает, сознание потерял от болевого шока. Вынимаю из его ослабевших пальцев, не нож, как мне показалось, а арматурный пруток, заточенный как штык от мосинской винтовки. Все заняло времени много меньше, чем этот рассказ.

Много позже и Смоленцев, и Логачев, мне пеняли — что приемы сочиняются не просто так. Тенкай вместо шага — и противник имел бы шанс после, когда ему крутишь кисть, коротко дослать клинок вперед, ткнуть острием бы хватило. А что сработала в «уро» а на «омотэ», уход за его спину с линии атаки, а не самой отбрасывать его руку влево, это правильно, когда он заметно крупнее и тяжелее, ну если только совсем на опережении, самое начало атаки поймать. Ну а дальше — мы на тренировке отрабатывали, его руку обернуть и провести подмышкой, и переход на конвоирование, вставай и иди куда прикажут, но я ему уже руку свернула напрочь.

Удерживая его левой, правой достаю пистолет. Жутко неудобно, и холодно, ветер насквозь продувает, расстегнутое пальто забрасывает выше головы. Делаю шаг назад, дважды стреляю в воздух — может, услышат? Если нет, тогда придется этого, как очнется, самой вести. Ой, холодно как!

Услышали. Двое бегут, от завода. Окликают, я отвечаю, меня узнают — ребята из полка НКВД. Быстро объясняю им, что случилось, показываю заточку, они нагибаются над этой тварью, хотят вздернуть на ноги, но прежде я с размаху бью того ботинком в лицо. Он хрипит что-то — легко бить лежащего, сука?

— Это тебе за то, что зонтик потеряла — отвечаю — будет тебе сейчас хуже, чем в гестапо. А мне о тебя руки марать противно!

Теодор Троль. Или пан Троль, как он сам себя предпочитал называть. Или т. Троль, как он расписывался, отчего-то так, с маленькой буквы. Мелкий гаденыш, на столь же мелкой должности в минской управе, очень любящий порассуждать о диких русских и культурной Европе, по его словам, русские непригодны даже в рабы, из-за своей лени и тупости. Весь какой-то склизкий, скользкий, угодливый до отвращения, особенно перед немецкими господами.

Именно поэтому, как выяснилось, он и был здесь расконвоирован. Попался нашим в Белоруссии (сбежать не успел), но ни в чем серьезном не был уличен, срок получил мизерный, всего пять лет на стройках народного хозяйства, здесь из кожи вон лез в лояльности перед администрацией, выпячивая свою образованность, отчего и получил место учетчика в рабочей бригаде. Стоп, это все равно должность подконвойная, как он за воротами и вне казармы оказался? Так он был, как говорят, «подай-принеси», всякие поручения у начальства исполнял. Нарушение внутреннего распорядка?!

Да, устроил же дядя Саша всем кому надо веселую ночь! Вот как у него получается — не кричит, даже голос не повышает, а страшно! Несколько человек должностей лишились, а кого-то даже арестовали «до выяснения» — оказалось, пан Троль не один такой был, и выходит, явные враги имели возможность свободно перемещаться по секретному объекту, и собирать шпионскую информацию, и передавать ее вовне, и конечно же, вредить? А отчего, собственно, этот Троль проходил по уголовной статье, если он предатель? И кто это решил, что уголовным — меньший надзор и большая свобода, уже полгода как отменены «классово близкие», или кто-то не в курсе про новый Кодекс?

Зам дяди Саши, Воронов, тоже тут. И я тихо, в углу сижу, за секретаршу — учусь, как дядя Саша сказал. Ну а пана Троля в это время допрашивают, сам он решился, или по чьему-то наущению — и спрашивают жестоко, закон о «особых методах воздействия» к таким как он никто не отменял! Воронов после доложил, что как следователи ни старались, следов заговора не выявили. А зная пана Троля, ни за что не поверю, что он стал бы вести себя, как партизан в гестапо, не выдав никого. Вот отомстить по-подлому, незаметно — на него было очень похоже. Мелкий гаденыш — но убить ведь мог вполне! Если бы не тренировка…

— Ну а этому, вышак? — спрашивает дяд Саша — по закону, нападение на сотрудника НКВД, в военное время.

Я мстительно усмехаюсь.

— Не надо, дядь Саш! Можно его «мешком» сделать — пусть советской науке послужит?

«Мешками» товарищ Сирый, а с его подачи и наши атомщики отчего-то называли подопытных медицинского отряда «арсенала два». Что это такое, знали лишь посвященные — но ходили слухи, что это страшнее и Норильлага и даже «вышки».

Да, пан следователь, знаю я этого человека. Отчего не знать, если наш городок, как большая деревня, все на виду? А с этим гавнюком мы считай, в соседних дворах росли. Все его так и звали — за то, что когда его бить хотели, он начинал, вы не поверите, дерьмом швыряться, и откуда он брал его, в карманах что ли таскал? За что бить — так он трусоват был, вороват, и всегда по-подлому норовил, а после ржал в лицо — обманули дурака, ну а я умнее!

Еще не нравилось, что он высокородного из себя корчил. Показывал всегда, что нам не ровня — якобы у него родители при царе в Петербурге жили, то ли из благородиев, то ли из образованных. Но у нас его папаша работал счетоводом у пана Микульского и был на вид как все. Его в сороковом НКВД арестовало, что с ним после стало, не знаю, а мамаша еще раньше умерла. А этот сразу от отца отрекся — еще как в тридцать девятом ваши пришли, так он сразу активистом заделался, «за Ленина за Сталина» орал, на всех собраниях. И даже подписывался всегда перед именем «т» — «товарищ». А по пьянке говорил — вот было у него, как выпьет, так что на уме то и на языке — завтра я в комсомол вступлю, а затем и в партию, вы все мне будете в ноги кланяться, и называть «пан секретарь»!

Но что-то у него не сложилось с комсомолом, а тут война, и немцы. Так он сразу полицейскую повязку надел, ходил с ружьем, и говорил, поймаю партизана или москальского парашютиста, немцы сразу старшим полицаем сделают! Но не поймал никого — не было тогда у нас никаких партизан. Да и были бы, не поймал — он же настолько тупой был, что уже при немцах расписывался с буквой «т» в начале, сообразить не мог. А после как-то исхитрился в Минск перебраться — «карьеру делать», как он говорил.

Да, еще стишки писал — что-то там про «коммунячьи орды, визга впереди, убегают в Азию, им пинка дадим», «мы костер из марксов дружно разожжем, мерзость коммунячью вылечим огнем». И очень обижался, когда кто-то не восторгался, сразу в драку лез.

Один раз после на побывку приехал важный весь, в кожаном пальто и начищенных сапогах, серебряные часы в кармане, дорогие сигареты курит — и хоть бы угостил! Я ему, здорово, Федька — а он мне в морду с размаху — что гавкаешь, пес, я культурный европеец, а не славянское быдло, не Федька Сруль, а пан Теодор Троль!

Свобода — это высшая ценность, высшее право человека. Пусть лучше погибнет весь мир — но восторжествует свобода. И всякий, кто мыслит иначе — тот не человек, а быдло, достойное лишь рабского ошейника.

Так говорил мне мой сосед по лагерному бараку. Лишь будучи арестованным, я нашел единомышленников, узнал по-настоящему, какие люди еще есть в нашей несчастной стране — и величайшее преступление сталинского режима, что эти творческие личности, подлинная элита нации, гнили за колючей проволокой, вместо того, чтобы занимать самые высокие посты. День тяжелой и бессмысленной работы, под окрики конвоя и издевательства уголовной сволочи — и лишь после отбоя мы могли, собравшись в углу, вести беседы на самые высокие философские темы. Моим наиболее частым собеседником был, назовем его П., очень может быть, что этот человек еще жив и страдает, в заключении или нет, СССР весь как одна огромная тюрьма. Истинный русский интеллегент старой школы, вся вина которого состояла лишь в нахождении на оккупированной территории во время войны, был брошен за это в лагерь, в разлуке с семьей. И супруга его, полностью разделяющая его убеждения, разделила с ним и его судьбу. В те судьбоносные годы они вместе вели дневник, который отобрали при аресте — однако же П. помнит оттуда каждую строчку. Я позволю себе, также по памяти, привести здесь некоторые записи:

22 июня 1941. Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы — хуже нашего не будет. Я страстно желаю победы любому врагу советской власти, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас все, в том числе и чувство патриотизма.

24 июля 1941. Бомбят, а нам не страшно. Бомбы-то освободительные. И так думают и чувствуют все. Никто не боится бомб.

11 сентября 1941. Я составил цельную и продуманную теорию насчет большевистских фикций. Будет жалко, если эта теория умрет вместе со мной. Только бы свободы дождаться… Ведь сколько в России умных и талантливых людей, таких как я — и сколько литературных, художественных, музыкальных, философских шедевров дожидается своего часа! Сколько высокодуховного хлынет в мир, как только совдепия падет! Неужели это время почти уже пришло?

18 сентября 1941. Немецкие самолеты сбрасывали пропагандные листовки. Какое убожество, глупость, вульгарный язык, какая бездарность! «Мчатся в небе мессершмидты, сокрушать совок. пусть бежит усатый в Англию, уж приходит срок! Уж по трупам комиссаров панцеры ползут, жиды-оккупанты в панталоны ссут.» Кошмарное впечатление — неужели немцы похожи на то, что о них говорит советская пропаганда? Наверное, это большевики, чтобы скомпрометировать немцев, под их марку выпустили листовки!

19 сентября 1941. Свершилось. ПРИШЛИ НЕМЦЫ! КРАСНЫХ НЕТ! СВОБОДА!

18 ноября 1941. Морозы уже настоящие. Население начинает вымирать… У нас уже бывают дни, когда мы совсем ничего не едим. Надоело все до смерти. Немцы в подавляющем своем большинстве народ хороший, человечный и понимающий. Но идет война, коммуняки упорно сопротивляются — и даже хорошие люди нередко делают ужасные вещи! И все же мы рады бесконечно, что с нами немцы, а не наше дорогое и любимое правительство.

26 ноября 1941. Продали мои золотые зубы. Зубной врач за то, чтобы их вынуть, взял с меня один хлеб, а получил я за них два хлеба, пачку маргарина и пачку леденцов и полпачки табаку…

31 января 1942. Число умирающих возрастает с каждым днем… Говорим очень слабыми голосами. Всегда на одну и ту же тему: какова будет жизнь, когда немцы наконец победят, и закончится эта проклятая война. Пока пишем идеальный план устройства государства, программ народного образования, землеустройства и социальной помощи — стараюсь предусмотреть все случаи жизни.

Но все же, если бы сейчас пришел к нам какой-нибудь добрый волшебник и предложил бы нам перенестись в советский тыл, где довоенная жизнь и белый хлеб, и молоко, и табак, и все прочее. Или сказал бы, что и до конца дней наших будете жить вот так, как сейчас. Я, моя жена, и дети, без сомнения выбрали бы второе. Лучше голод, чем советская власть![11]

Отчего же был упущен уникальный шанс сделать несчастную Россию — свободной и счастливой? Ведь среди русского народа было много людей, кто мог бы восстать, и коммунистическая власть не устояла бы, особенно в первый год, когда все висело на волоске. Но немецкая политика была поразительно близорукой, «зачем усложнять, если довольно нашего фельдфебеля» — и русские люди, лояльные новой власти, или никак не использовались, или получали мелкие административные должности. А сотни тысяч бывших красноармейцев, попавших в плен — очень многие, из-за нежелания сражаться и умирать за сталинский режим! — были бессмысленно загублены, вместо того, чтобы создать из них армию Новой России! А ведь, как рассказывал П., «мы надеялись, что очень скоро образуется русское правительство, временное, конечно, отчасти из представителей интеллигенции, отчасти из русских эмигрантов, начнет формироваться армия и внешняя война перейдет в гражданскую. Немцы будут только давать оружие и поддерживать авиацией, которую нельзя создать скоро». Но Гитлеру были нужны лишь новые земли для Великой Германии, и бессловестные рабы. Тем самым был упущен исторический шанс, раз и навсегда покончить с русским большевизмом!

Причем часть вины в этом лежит и на нашем несчастном народе. Да, война часто излишне жестока и несправедлива — но после нее настала бы совсем другая жизнь! Если немцы не желали сделать шаг навстречу, значит нам надо было, в смирении, сделать два. Даже если ты и твои родные неправедно пострадали — подумай, что немецкая жестокость это не более чем временный эксцесс, в отличие от большевистской, основополагающей и постоянной. Далеко не все партизанские банды создавались парашютистами из НКВД. Ты хочешь мстить за свою семью, друзей, односельчан? Но подумай, кого конкретно ты отомстишь — скорее всего, совсем другим людям, пусть и одетым в такие же мундиры. И если тебе удастся после убежать в лес, в ответ сожгут еще одну деревню — если и там найдутся свои мстители, это приведет лишь к тому, что маховик жестокости будет раскручиваться все сильнее!

И если мальчишки из «Молодой Гвардии» просто не думали, кто ответит за их безумное геройство — то образ партизана-героя стал высочайше одобренным образом советской пропаганды! Вопреки общепринятому в цивилизованном мире, что воюет лишь армия, а население не сражается, как бы оно к войне ни относилось. И любой, взявший оружие, но не носящий мундир — преступник, независимо от всех прочих обстоятельств. Партизаны были не героями, а преступниками — потому что каждый выстрел из леса в «оккупантов» убивал возможность диалога, конструктивного сотрудничества с победителями. Что еще укрепляло немцев в их изначально ошибочном отношении к всему русскому народу, как к нации подлых бандитов.

Был один островок в этом море безумия — «Локотская республика». Территория, размером превышающая Бельгию — и юридически, независимое государственное образование, союзник Рейха! У нее был флаг — российский триколор. И суверенная власть — когда немцы полностью возложили именно на нее, а не на свои комендатуры, все государственные функции, как обеспечение порядка, сбор налогов, снабжение проходящих частей вермахта продовольствием, охрану немецкой собственности и грузов. И эта власть была отнюдь не пришлыми «варягами» — среди руководителей Локотской республики были бывший председатель райисполкома, председатель колхоза, директор мастерской, главбух райпотребсоюза, директор школы — в общем, целое собрание бывших коммунистов, весьма статусных в СССР людей! Благодаря их усердию, республика стала стремительно развиваться и восстанавливаться, работали крупные промышленные предприятия — кожевенный, сахарный, спиртовой заводы! — открывались школы, больницы, даже театр. По заверению немцев, население здесь жило лучше всех территорий, оккупированных вермахтом — при том, что исправно выполняло все поставки по требованию германских властей. Такого оживления и расцвета творческой и интеллектуальной жизни, такого подъема Локоть никогда не видел в своей истории ни до сорок первого года, ни после войны![12]

Но пришел Сабуров, офицер НКВД, особист разбитого батальона, и с ним первоначально было всего девять человек. Всего через три месяца он командовал отрядом из трех сотен партизан, и это еще не имея никакой связи с Москвой. А через полгода в его отряде было уже больше тысячи. «Тащ командир, возьмите к себе, а то поборами задавили, житья нет» — глупцы, сменявшие сиюминутную выгоду на будущую свободу! Ведь в Локотской республике было сделано то, что больше нигде — отменены колхозы! Земля, скот, рабочий инвентарь были розданы в личную собственность, причем с учетом отобранного в 1917 году — если бывший владелец мог предъявить свидетелей или бумаги. Конечно, германское командование, испытывающее в то время большие трудности под Москвой, возложило значительную повинность, по поставке продовольствии и теплых вещей, на республику в целом — тем самым, бежавшие в лес, перекладывали свою ношу на соседей! — но эти трудности были сугубо временными, и безусловно, победившая германская сторона даровала бы Локтю щедрые послабления и привилегии, и можно лишь мечтать, какой «Швейцарией» стала бы эта территория, если бы не Сабуров, и местечковый эгоизм.

Кровавые «подвиги» Сабурова после надолго запомнят Галиция и Польша, где его «прославленное» соединение, по заслугам переформированное в дивизию НКВД, искореняло «бандитизм». Но первым преступлением этого генерала-партизана, за свои заслуги награжденного Сталиным Золотой Звездой, был захват города Локоть и убийство Воскобойникова, законно избранного президента Республики. И главным итогом того налета партизан стало падение доверия немцев даже не конкретно к Локотской Республике, просуществовавшей еще год с лишним, а к самой идее русского самоуправления, отныне воспринимаемого ими как «партизанский заповедник». А жители Белоруссии, Брянщины, Полесья, ставшие безвинными жертвами германских зондеркоманд, должны благодарить Сабурова, что им не довелось жить как в Локте.

Русский характер — к своей беде, не видеть, что завоевание более культурной нацией есть благо для нации менее культурной — один лишь Достоевский вложил в уста своему Смердякову гениальное прозрение! Партизаны 1812 года, с вилами выходящие на большую дорогу, виновны в том, что немцы сто с лишним лет спустя видели в нас варваров, не признающих законов войны. Так же как краснодонские «молодогвардейцы», воспетые Фадеевым, уже виноваты, что к нам станут относиться как к дикарям в войне будущей. И отчего вместо германцев в этой войне нашим противником не был народ англосаксонской расы, с давними традициями Хартии Свободы, все тогда могло быть совсем иначе!

Я призываю Америку, как самую сильную нацию, вершителя судеб мира, не повторять ошибок Гитлера! Нельзя воевать с русскими, как с единым целым! Сначала разложите, разделите их изнутри, умелой политикой и пропагандой. Найдите опору в дружественном вам слое, прежде всего интеллегенции, которая в советской реальности лишена всего, она станет вашим верным союзником и проводником ваших идей. И берите себе все, оставьте нам лишь нашу маленькую «швейцарию», по месту компактного проживания русского народа, скажем, в радиусе сто-двести километров от Москвы. Этого хватит для сытого проживания истинно духовного русского народа, хранителя давних традиций и культуры. А судьбой прочих миллионов быдла можете распорядиться по собственному усмотрению, хоть выморив в резервациях, как своих индейцев.

Ведь лучше жить в малом числе, на малой территории, но в свободе — чем быть рабами в огромной жестокой Империи, где «служение», «тягло», почитается выше прав и интересов отдельной свободной личности?

Я призываю вас, не тяните! Помните, что каждый день в нашей несчастной стране умирают истинно великие люди, так и не дождавшиеся освобождения. В лагере я знал еще одного, русский самородок, поразивший меня своим талантом, глубиной и остротой своих суждений, у него было готовое, свое, оригинальное мнение на каждый поставленный вопрос. И такого человека, на мой взгляд, достойного быть депутатом Государственной Думы (если этот орган власти, существующий при последнем царе, будет когда-либо воссоздан) сталинские палачи не просто гнобили в лагере, а использовали в бесчеловечных медицинских экспериментах, необратимо подорвав его бесценное здоровье, а после кинули умирать «доходягой» — открыто говоря, «ну когда же ты подохнешь, на свободу тебе все равно не светит».

Звали его Теодор Троль. Я призываю вас, народы Америки, и всего свободного мира, придите и оккупируйте нас, чтобы спасти если не самого Троля, то таких как он.

Все началось с пакета, доставленного спецкурьером. Что вам известно о влиянии гамма- и нейтронного излучения на живой организм? Какие есть меры профилактики, и лечения вредных последствий? Жду от вас подробный доклад — подписи, член ГКО Берия, нарком ВМФ Кузнецов, и последним, начальник Главного Медицинского управления флота. А такие приказы положено исполнять точно, в срок, и без обсуждения.

Известно было очень мало. Все же основные интересы науки тех лет лежали несколько в иной области, рентгеновское излучение, это совсем иное, а гамма-лучи, не говоря уже о нейтронах, были большой экзотикой, и мощного искусственного источника их просто не существовало. Ранняя смерть многих ученых, занимающихся исследованием радия и ему подобных минералов, позволяла предполагать, что эти лучи оказывают чрезвычайно вредное влияние на биологические объекты — но в настоящий момент эта проблема беспокоила лишь немногих энтузиастов межпланетных полетов, читавших труды Цандера и «Звезду КЭЦ», то есть такого отдаленного будущего, что в суровое военное время не стоило о том и говорить. И Георгий Артемьевич честно изложил на бумаге все, известное науке, отправил ответ в Москву, и благополучно забыл бы о нем за кучей насущных проблем.

Забыть не дали. В Киров, куда была ВМА эвакуирована из Ленинграда, прилетел Сам, Лаврентий Палыч Берия, причем именно по душу профессора Зенгенидзе. Никакого неудовольствия скудостью доклада однако, не проявил, а сначала разговаривал вроде бы ни о чем, как о деталях биографии Георгия Артемьевича, без всякого сомнения известных всемогущему главе госбезопасности. Будто присматривался, изучал в личной беседе, что за человек. И наконец сказал — было бы лучше, если бы вы, товарищ Зенгенидзе, в ответ на мой запрос, прислали бы мне вот это. Только простите, сначала подписку о неразглашении. И вы все забудете, если решите мое предложение отклонить!

Предложение, не приказ? Это становилось даже любопытным. Георгий Артемьевич открыл папку со штампом «Сов. секретно», и через минуту забыл обо всем на свете. Этого просто не могло быть — никто в мире, насколько известно, не продвинулся настолько в радиобиологии, чтобы получить такую информацию, с количественными расчетами, данными биохимии, клинической картиной наблюдений. По крайней мере, этого точно не было до войны — и казалось невероятным, чтобы кто-то сумел совершить такой скачок за два года!

— Откуда это?

— Вы откроете, Георгий Артемьевич. Если примете мое предложение возглавить работу по этому направлению. Очень перспективная работа, имеющая огромное значение для СССР. Вот только простите, с секретностью высшей пробы. Так что с мировым признанием — придется подождать. И очень может быть, что надолго — по причине огромного оборонного значения.

— Простите, товарищ нарком, странно слышать это про медицину, спасение человеческих жизней? Я приму ваше предложение, но мне хотелось бы знать подробнее.

— Георгий Артемьевич, вы слышали, что при распаде атомного ядра теоретически можно извлечь огромное количество энергии? И несколько килограммов атомного вещества может заменить эшелон цистерн с нефтью? Так вот, это не фантастика Беляева, такие работы активно ведутся в Америке, Германии, и у нас. Но оказалось, что при работе атомного котла возникает губительное излучение, крайне опасное для всего живого — больше того, под его воздействием, посторонние материалы, и самого «котла», и окружающей среды, сами начинают излучать. В то же время, некоторые вещества, как например свинец, сталь, бетон, это излучение ослабляют. Эту проблему будут решать товарищи физики, вам же будет другая задача — что делать с людьми, которые уже получили опасную дозу? Как их лечить — и возможно ли какими-то мерами, например медикаментозными, снизить восприимчивость организма к излучению? Я предлагаю вам место ответственного за медико-биологическую часть советского Атоммаша. Поскольку сам я отвечаю перед Правительством СССР и Коммунистической Партией за весь атомный проект целиком.

— Когда приступать к работе? И я так понял, что все бюрократические формальности будут улажены?

— Уже улажены, Георгий Артемьевич, только подписать. Первой вашей задачей будет собрать эффективную и надежную команду, кого вы берете с собой — пока что медицинскую часть программы тянул на себе по сути один человек, который кстати и дал мне это Наставление, что вы прочли — но он не может взвалить на себя полностью эту нагрузку, поскольку у него штатных обязанностей хватает, корабельного врача.

— Корабельный доктор написал то, о чем не знаю я?

— Георгий Артемьевич, когда вы включитесь в работу, то узнаете еще очень много нового. И получите ответ на ваши вопросы — естественно, на те из них, на которые мы можем вам ответить. А пока — распишитесь здесь и здесь…

Молотовск поначалу не показался профессору центром науки — тут даже старая Вятка (она же Киров), выглядела поприличнее. Молодой промышленный город, вроде Магнитки или Кузнецка, жилые кварталы при огромном заводе. Холод, снег, полярная ночь — все больше напоминало теплолюбивому Зенгенидзе нижний круг Дантова Ада, где томятся казнимые предатели (он еще не подозревал, насколько окажется прав). Тут был Кораблестроительный Институт, уже развернувшийся до размеров полноценного филиала той, Ленинградской Корабелки, но не наблюдалось никакой медицины, за исключением обычного госпиталя. Однако, разместив гостей даже не в общежитии, а в квартирах нового дома на улице Полярной, дальше их повезли куда-то от берега и завода, вдоль путей узкоколейки. За окнами мела метель, горели редкие фонари.

— На Второй Арсенал — сказал капитан ГБ, встретивший и сопровождающий группу — там теперь будете трудиться, товарищи ученые. Автобус ходит, как в мирное время — впрочем для вас выделен и отдельный транспорт от места жительства, туда в восемь, обратно в шесть.

Высокий забор с колючей проволокой поверх, блестящей в лучах прожекторов (значит, новая совсем). Широкая полоса вокруг, где между рядами колючки ходят патрули с собаками. Несколько бетонных дотов, зенитные батареи, бетонный КПП с пулеметами, больше похожий на крепость — а весь объект на укрепрайон, способный при необходимости выдержать и нападение, и осаду. И строительство продолжалось: уже по эту сторону периметра были видны коробки новых корпусов, ближние к дороге были почти завершены.

— Тесновато становится — сказал капитан — хотя там, дальше, будет не производство, а жилье. Для вас — отсюда до железки квартал «литер А», за железкой в плане «литер Б». Пленные немцы в три смены работают — как завершим, к весне вас сюда переселим.

Территория внутри довольно большая — несколько цехов и мастерских, котельная, склады, казарма охраны, еще пара домов, похожих на жилые, у одного из них на окнах решетки. И гостей повели как раз туда.

— Вах! — подумал Зенгенидзе — смертью и жутью веет! Куда я попал?

Внутри однако оказалось стерильно чисто, тепло и уютно. Обстановка действительно походила на научное учреждение. В кабинете на втором этаже, по виду директорскому, ученых ждали комиссар госбезопасности и штатский, еще молодой, но уже с короткой бородкой. В углу за столиком сидела красивая молодая женщина, в белом халате поверх платья, наверное, секретарша.

— Здравствуйте, товарищи — сказал комиссар — я, Кириллов Александр Михайлович, главноответственый за секретность и безопасность Проекта.

Штатский с бородкой тоже представился — Курчатов, начальник первой лаборатории Проекта (и до вчерашнего дня, волею случая, числился и начальником третьей, хотя в основном руководящие указания давал товарищ Князев, сейчас его здесь нет). Первая лаборатория — общая физика, вторая — оборудование и приборы (так что сейчас, после осмотра рабочих мест, составите заявку, что вам не хватает и очень желательно было бы иметь), ну а третья будет ваша, в стадии формирования. Что есть непорядок, поскольку вы обеспечиваете и нашу работу, мы не можем позволить себе терять персонал — нас, ученых и инженеров атомщиков, и так очень мало в СССР.

Разговор свернул в рабочее русло, затем был осмотр лабораторий, довольно неплохо оснащенных. Помимо научного оборудования, наличествовал и виварий с подопытными животными — белые мыши, морские свинки, кролики, собаки. Опыты были жестокими: предполагалось облучить объект, при разных условиях, и дальше пытаться вылечить, опробуя разные методы, или просто наблюдать за развитием болезни, а после препарировать, наблюдая патологию. Все эти зверьки, пищащие и копошащиеся в клетках, должны будут рано или поздно умереть, во славу науки.

И люди тоже. Оказывается, в подвале этого дома находилась и спецтюрьма. Несколько десятков человек ждали своей очереди в камерах — после, в процессе эксперимента, их переведут наверх, в отдельные палаты, где на окнах решетки, стальные двери запираются, а в коридоре стоит охрана. Их тоже ждала судьба лабораторных крыс.

— Исключительно преступники, приговоренные к высшей мере — сказал Кириллов — эсэсовцы, гестаповцы, украинские националисты, польские и прибалтийские бандиты, и наши предатели. На каждом из них висит столько, что расстрел они заслужили по праву — но самый гуманный советский суд в соответствии с последним дополнением к Уголовному Кодексу, дал им выбор. Который теперь строго по закону может быть предложен любому приговоренному к высшей мере — или исполнение приговора, или замена на двадцать пять лет заключения, с условием на первом этапе, или десять лет опасных для жизни и здоровья медицинских экспериментов, или пятнадцать лет такой же опасной работы на стройках народного хозяйства. Добровольное письменное согласие — с условием, собственный отказ в процессе ведет к немедленному исполнению приговора, прекращение же первого этапа по состоянию здоровья независимо от отбытого срока влечет дальнейшие двадцать пять лет «от звонка до звонка» без права на амнистию.

И конечно, никто из них свободы не увидит — подумал Кириллов — мразь, у которой руки по локоть в нашей крови, да еще и привлеченная к секретным работам! Если потомки правы, то после десяти лет экспериментов или пятнадцати лет на урановых рудниках вынести еще десять-пятнадцать лет в лагере никак невозможно. Впрочем, если такой уникум и появится, достаточно телефонного звонка в оперчасть. Или же, предусмотреть на будущее, спецпометку в личном деле — указывающую, что объект на свободу живым выйти не должен. Но товарищам ученым и вообще широкой публике о том знать необязательно.

По букве — закон будет строго соблюден. А по сути — жизнь нескольких злостных врагов, палачей и мерзавцев, стоит успеха Атоммаша!

Сейчас наградим непричастных и накажем невиноватых. Позднесоветское армейское правило — но оказывается, действует и здесь.

У меня на борту своих дел — даже не вагон и маленькая тележка, а целый товарный состав. Поскольку часто приходится заниматься и тем, за что в наше время отвечали береговые службы. И конечно, дневать и ночевать на борту, лично вникая во все проблемы, глаз не спускать с матчасти, чтобы все работало — нам лавры киношной К-19 ну совершенно не нужны! Предки, надо отдать им должное, охотно идут навстречу — Мыльников, комдив-два, по электрике, ходит радостный, дюриты местного изготовления привезли, причем плетенки, на первый взгляд, ничем не хуже «родных». И это не первый случай — осваивают предки наши технологии и материалы, я в Северодвинске видел, какое оборудование на «613-е» планируется, и что-то уже и на «эски» ставят при ремонте, но там по мелочи — по аккумуляторной батарее, водяное охлаждение, механическое перемешивание электролита, печи дожига — что позволяет заметно поднять емкость батареи и безопасность ее работы. Электрокоммутационное оборудование новое, автоматические силовые выключатели вместо рубильников и плавких вставок. А вот на Щ-422, бывшей видяевской, с тех пор от стенки завода выходившей лишь на полигон, команда конструкторов во главе с Перегудовым и Базилевским похоже, решила проверить технические решения, перенятые от нас — вскрывали корпус, все механизмы поставили на многоярусную амортизацию, и заменили не только АБ но и электродвижки — убрали редуктор, главный источник шума под водой, дизель работает только на генератор, и моторы двухъякорные, как было уже на «катюшах», что в дополнение к возможности подключение аккумуляторных групп как последовательно, так и параллельно, дает широкий диапазон мощностей и оборотов, от малошумного подкрадывания до полного подводного хода. Получили снижение шумности в разы, если не на порядок, вот их акустики задолбаются наши лодки искать — плюс повысили мощность движка и емкость батареи, так что под водой по расчетам, будем обгонять и «двадцать первые». И гидро- и радиолокаторы уже на уровне английских и американских, этих лет.

Так что какое-то техобслуживание, и комплектующие, и ремонт — нам доступны уже сейчас. И пожалуй, еще года три-четыре в строю протянем — а там предки на месте не стоят, еще научатся, так что оптимистически можно рассчитывать и на десять лет службы нашего «Воронежа». Так это выходит, до 1953 года, когда уже вполне могут здесь первые атомарины и местной работы со стапелей? А мне ж только полтинник стукнет, вполне реально стать и флагмехом дивизии, а это вполне может быть по штату и контр-адмиральская должность! А после, и флагмехом флотилии, когда советский атомный флот во всю мощь развернется.[13]

Если я прежде всего, командир БЧ-5, значит это для меня основное дело? Ну а все прочее — «общественная нагрузка». Как и консультирование местных товарищей, отчего бы хорошим людям не помочь и Советскому Союзу не послужить. Ну, было такое, что когда мы в Северодвинске стояли, я и к заводским, и в хозяйство Курчатова ходил, как к себе на борт. И вдруг в разговоре по ВЧ делает мне внушение сам Лаврентий Палыч, нет, еще не разнос, но «высочайшее неудовольствие». А ему наверное, Кириллов нажаловался — ну, мать-перемать! И Князь наш, светило медицинское, под раздачу попал тоже.

Связываюсь с Северодвинском, выясняю. По ВЧ — которую, как нас авторитетно заверяли, прослушать невозможно, правительственная связь! Эти великие дела в Проекте еще при нас начались, как раз мы в Полярный уходили. Всего лишь, нашли третьего, на медицину — да, непорядок, что этим Курчатов занимался в нагрузку и не по профилю. Фамилия Зенгенидзе мне ничего не говорит — тут Князь мне, да ты что, это ж у нас был фигура первой величины, академик, создатель школы советской радиологии, первый директор НИИ радиологии, и прочая, и прочая. Здесь же, как оказалось, про него вспомнил и включил в Проект сам Лаврентий Палыч. И естественно, после поинтересовался, у него самого, как дела?

А Зенгенидзе прежде всего врач. И в отличие даже от Курчатова (нет еще в этом времени страха перед радиацией — читал, что на заре атомной эры даже отцы-основатели работали с материалами буквально голыми руками), хорошо представляет, что такое санитарно-эпидемиологическая опасность, «а ваша радиоактивная зараза, которую вы сапогами разносите, не менее опасна, чем бациллы». Нет, мы с Князем предкам конечно говорили, и они вроде бы и сделали как положено, внутренний периметр для «грязных» работ и проход через санпропускник — вот только, «по производственной необходимости» бегали туда-сюда все, включая Курчатова, как бог на душу положит. Зенгенидзе же это вопиющее безобразие прекратил, в соответствии с нашими же писаными наставлениями, «правила есть, составлены хорошо, отчего не исполняете?». И сразу — многоярусная колючка вокруг внутреннего периметра (вместо забора, в котором уже наделали дыр), и проход только и исключительно через душевую (как, с горячей водой в нужном количестве проблемы? Обеспечить!), и переодеваться решительно всем (как, сменного обмундирования не хватает? Срочно пошить!), и строжайший дозиметрический контроль, и территории, и личного состава (нет еще «накопительных» индивидуальных дозиметров? Так фотопленку в конверте в карман, после проявить, не потемнеет ли?) — в общем, куча тому подобных мер. Тут уже встал на дыбы Курчатов, усмотрев угрозу снижения темпа работ — короче, дело дошло до Лаврентия Палыча, которому пришлось стать третейским судьей.

Курчатова тоже понять можно. На реакторе сейчас не героика первопроходства, а однообразный «китайский» труд. Как например, выяснение коррозионной стойкости материала, монолита или сварного шва, к конкретному химическому реагенту, при изменении физических условий (давление, температура — и гамма- или нейтронное облучение!). Нет у нас столь подробных данных, кто ж знал что мы в 1942 год провалимся — и приходится эту конкретику открывать заново, чтобы построить уже энергетическую или оружейно-плутониевую машину, а не тот лабораторный стенд, именуемый по недоразумению тем же словом, «реактор». Чтобы не было тут аналога Чернобыля или «Маяка».

Говорить о таких делах даже по ВЧ не очень рекомендуется. Но из намеков нашего «жандарма» понял, что товарищ Берия рассудил, правы оба. Товарищ Зенгенидзе действовал абсолютно правильно — но и товарищу Курчатову надлежит никаких проволочек не допускать. Изыскивайте внутренние резервы, людей и ресурсы при необходимости выделим. Родине надо — значит, исполнять!

И мне то же самое, что я от Лаврентий Палыча слышал. Нет у нас непричастных — все, к чему вы касаетесь, на благо Советской страны, это должно стать вашим личным делом. Командовали на Объекте не вы, так что прямой вашей вины нет — зато степень опасности представляли больше всех, так отчего же не указали, не обратили общее внимание — а не послушали бы, мне не сообщили? Выходит, что если кто-то пострадает, в том и ваша доля вины есть. Нет у нас правила «моя хата с краю», такая теперь политика Партии, и спрашивать будут со всех, всюду и всегда. Как сам товарищ Сталин в «Правде» указал, еще четыре дня назад — вы что, не читали? Делаю вам замечание, товарищ Сирый — и постарайтесь впредь таких ошибок не допускать.

А что есть тут замечание, мы уже усвоили. Первая степень — за ней предупреждение, за ней расстрел. Положим, третье, это если уж совсем сильно, или злонамеренно накосячишь — Воронов, зам нашего «жандарма», уже с предупреждением бегает, и ничего, живой пока. Но вот что мои контр-адмиральские погоны сейчас стали от меня чуть дальше, это я понял однозначно. И что по приходе в Северодвинск у меня резко прибавится головняков, как у «внештатного» консультанта — тоже.

В принципе, задача решается чисто организационно. Пересмотреть логистику, чтобы люди и грузы через периметр перемещались по минимуму — утром туда, вечером обратно. И привыкать теперь вам, товарищи из советского Атоммаша, к полной замкнутости — даже в отпуск вам придется ездить исключительно в «свои» дома отдыха, а не куда захочется, про заграницу вообще молчу! Зато жилье у вас будет комфортное — в иной истории, еще при Сталине, рассказывали мне, не только руководители, но и инженеры Атоммаша жили в семейных коттеджах, затем им квартиры полагались, в девятиэтажках улучшенной планировки, ну а техники, рабочие, молодые специалисты после вуза — в общежитии, но не плотнее чем по двое-трое в комнате, причем санблок с кухней, душем, туалетом полагался один на пару комнат, а не один на коридор. Питание опять же — паек вам шел, как при коммунизме, со всеми деликатесами и по копеечной цене. И медицина была своя, что тоже в плюс — уже приспособленная под специфические проблемы со здоровьем, о которых врач в районной поликлинике мог и вовсе не знать. Так что жизнь выходит очень даже комфортная, если не слишком свободу любить!

А что есть свобода? Мое право решать то, в чем я лучше разбираюсь, здесь никто не ограничивает — судя по словам Лаврентий Палыча, совсем наоборот! Ну а то, в чем я не разбираюсь, пусть решают те, кому положено. К нашему «вольнодумству» в словах здесь уже все привыкли, при условии, что не при посторонних. В отпуск поехать, так думаю, не откажется Сталин сделать для нас (и экипажей уже здешних атомарин) дома отдыха хоть в Карелии (ягоды, грибы, рыбалка), хоть в Крыму (который еще никакой Незалежной не отдали, а теперь и хрен отдадут, даже своей же ССР). Зарплата у меня такая, что точно, проблемой не будет и «Победу», и «Волгу» купить, когда их делать начнут. Единственно, как командир мечтал Париж увидеть, мне хотелось бы просто по Европе проехать, посмотреть, как там, вживую — но будем реалистами, здесь скорее дозволят Кукурузнику генсеком стать, чем кого-то из нас выпустят за кордон. Ну и ладно, переживу!

Что там еще остается? Ах, да, на личном фронте. У нас женатые писем ждут, а кому особенно повезло, как командиру, могут и по ВЧ пообщаться — нет, не треп, но пара слов, что все в порядке, и просто голос услышать, это очень много! Как я вчера, с Курчатовым разговаривал, ну а после, вдруг Настя — Сережа, возвращайся, жду! Не иначе, от Лазаревой замечание получила — вот не поверю, что в меня может двадцатилетняя влюбиться, как в какую-нибудь телезвезду!

— Дурак ты, Серега — говорит Петрович — конечно, кто знает, что у этих женщин на уме? Но ты пойми, в этом времени защитники Отечества, да еще с нашими заслугами — куда выше стоят, чем у нас были всякие там «звезды». И мужиков на войне повыбило — так что не удивляйся, что женщины на нас так смотрят; и народ еще не развращен квартирным вопросом. Ты главное, понять постарайся, она играет, или искренне — если второе, то отчего бы и нет? Мне вот Елена Прекрасная сказала — не знает она, откуда мы, и думает, я Галю свою на этой войне потерял, ну как часто здесь, сорок первый, отступление, она там осталась. Так сказала мне Елена — если ваша жена живая найдется, я уйду и слова не скажу. И слезы у нее на глазах — а всегда такая бой-баба, хохотушка. Я ей, что стар уже для тебя — а она улыбается, «так, Иван Петрович, это куда лучше, когда муж старше, уже крепкий хозяин, а не парень безусый — у нас на севере всегда было принято так».

Сидим в кают-компании, пьем чай. Князь, третий за столом, тоже слово вставляет:

— А в самом деле, чем плохо? Если назад, в свое время, мы уже не вернемся. А монахом быть, авторитетно заявляю, очень часто вредно для здоровья. Тут тебе даже беспокоиться не надо — жену подберут, точно в твоем вкусе. И главное, ты сам выбираешь — из тех красивых девушек, твоего любимого типажа, кто с тобой вдруг станет пересекаться невзначай. Причем не только внешне — общие интересы, близость характера, тоже учтут.

— Так тебя тоже?!

Мы посмотрели друг на друга, и нам отчего-то стало смешно.

— Ну, Лазарева! Вот ведь, стерва!

В ресторане «Шарлемань» шумно праздновали победу.

Если по правде, американцы еще держались. Ликвидировать северную половину плацдарма так и не удалось — но Пятый американский корпус, оборонявший Лиссабон, был разбит, уничтожен или пленен полностью. Ценой потерь, как указывалось в рапорте, «не больших, чем доблестный вермахт мог себе позволить». И в общем, это было не слишком далеко от истины — потери янки были больше, раза в три. Так что картина напоминала победоносный сороковой год — пленные, трофеи, и очередная столица падает к ногам германского солдата. Вот только в веселье были видны черты пира во время чумы.

Французы, хозяева — офицеры Тулонской эскадры, вместе с какими-то штатскими — сидели в стороне. Союзников-итальянцев вообще было почти не видно. Центральные столики зала, разукрашенного флагами со свастикой и большим портретом Гитлера, занимали немцы, в подавляющем большинстве, моряки. Люфтваффе вело отчаянные бои с американцами, развернувшими против Испании настоящее воздушное наступление, а армейские части с трудом выводились по разбитым бомбежками дорогам, сначала во Францию, а после пополнения на Восточный фронт, откуда приходили все более тревожные вести. Русские начали там свое наступление, вышли к берегу Балтики, отрезав Кенигсберг, и прорвались наконец через Карпаты в Словакию, и становились все активнее на зависленских плацдармах — хотя Геббельс орал, что Висленский рубеж неприступен, все помнили, что всего полгода назад это же утверждалось про Днепр.

— Нас вывели сюда на отдых и переформирование, мы сдали позиции дивизии «новой волны» — громко говорил подвыпивший пехотный оберст — нас остались ошметки, но мы были привычные, а эти мальчишки еще ничего не умеют! И пока они успеют стать солдатами, их выбьют всех. А ветераны на вес золота, их почти нет. Французики пришли в ужас после той войны, потеряв всего лишь треть молодых мужчин. В Германии после этой войны «цветущих возрастов» не останется совсем. А русские шлют на фронт все новые и новые дивизии, да сколько же «диких монгольских орд» болтается в их степях? Хотя их солдаты в большинстве, вполне европейского, и даже арийского вида — и столь же умелые и храбрые, как наши ветераны, какой кретин называет их унтерменшами, черт возьми? Безусые юнцы, наслушавшись такой пропаганды, воображают, что сейчас будут убивать русских сотнями, защищая фатерлянд — и гибнут без пользы в первом же бою! Нельзя недооценивать врага!

Офицер СД вопросительно посмотрел на Тиле — прекратить пораженческие речи? Адмирал благодушно махнул рукой, пусть говорит! Мне бы твои проблемы — сформировать и обучить всего лишь дивизию! В сравнении с экипажем корабля!

У Еврорейха больше нет флота. Ремонт «Фридриха» займет не меньше полугода. Даже «Шарнхорст» простоит в доке минимум месяц — с повреждениями не только руля, но и валопровода. У итальянцев вообще не осталось тяжелых кораблей, если не считать совершенного старья и только что спущенного «Имперо». Французики — с этой швалью, разговор отдельный! Если итальянцы хотя бы сражались, то лягушатники вообще избегали боя — и какого черта они вообще делали в море, кроме того, что умудрились потерять «Дюнкерк» и «Марсельезу»? Причем крейсер даже не погиб в сражении, а спустил флаг!

У Еврорейха не будет флота. «Цеппелин», «Гнейзенау», «Дюнкерк», «Венето», «Литторио», и это не считая крейсеров и эсминцев! Зато американцы быстро восстановят потери: по сообщениям разведки, через полгода у них будет уже три линкора типа «Нью Джерси», и шесть авианосцев «Эссекс». И они просто задавят массой — и даже на субмарины надежды нет. Хотя U-1505 записала на счет сразу два американских авианосца, и это в дополнение к третьему, у Нарвика! Неплохо показала себя и U-1507, добив поврежденный «Балтимор» и потопив два транспорта у Порту. Но U-1504 пропала без вести, не сообщив ни об одной победе — возможно, от аварии, у самых первых лодок этой серии было множество «детских болезней». А подлодки прежних проектов, «семерки» и «девятки», задействованные в этой операции, не добились вообще ничего (по крайней мере, нет точных данных) — зато потеряно целых пять, считая и U-123, пропавшую в этом же районе в тот же период! И даже если в Берлине решат снова сделать ставку на подводную войну и развернут массовое строительство «двадцать первых» (которых пока в наличии две, 1505-я и 1507-я) — героем там будет не он, Тиле, а Дениц.

Победа? Конвой все же дошел, ночью, в полном беспорядке, а кто-то даже выбросился на берег, боясь потонуть. И когда первые транспорта разгружались, германские танки ворвались в порт. Рассказывают, там была паника и сумбур, в смеси с отвагой — но на стороне немцев был орднунг, четкое управление боем, вдобавок кто-то из транспортов сел на мель, обходя затопленный «Прованс», еще больше загородив фарватер. И повезло, что линкоры янки не стреляли по берегу, снаряды берегли? Или скорее, ночью не могли разобрать, где свои, где чужие, бой у причалов был совсем накоротке. Если считать с потопленными, то американцы потеряли половину конвоя — формально, это победа! Вот только океан теперь принадлежит англосаксонским унтерменшам!

— … солдаты уже не верят в победу! — распинался все тот же пьяный оберст — знаете, что они поют, в личное время? «Мертвого барабанщика», и тому подобное — чем русские забивают наш эфир, мешая командам! Хотел бы я знать, русские в сорок первом пели «Лили Марлен»? И откуда идут слухи — не от русских, от наших! — что как раз русские это подлинные арийцы, за которых вступились арийские боги? Говорят о том почти в открытую, причем даже в Ваффен СС — что в восемьсот двенадцатом, как и в сорок первом, был необычный мороз, это как раз боги восстали в наш мир, и все помнят, что было после? Мы сражаемся, и будем драться, хоть с самим дьяволом — но без надежды победить!

Шваль, шайзе! Если бы французы верили в победу, они бы навалились на конвой с той стороны — и тогда, море покраснело бы от крови унтерменшей! Если бы итальянцы верили в победу, они не допустили бы, чтобы вторая американская эскадра сумела бы вмешаться! Только свои, доблестные и непобедимые германские воины, сражались в этой битве, не жалея себя! Бешеный взгляд Тиле остановился на французах — что они делают здесь, и по какому праву празднуют победу, к которой не приложили никаких усилий? Эй, лягушатники! Всем встать! Хайль Гитлер!

За «немецкими» столами все вскочили, вытянув руку, взревели в ответ. Но итальянцы демонстративно остались сидеть молча! И их примеру последовали многие из французов! Бунт?! Неуважение к Рейху?! Гестапо сюда!

Французы дрогнули, нестройно встали, протянули руки в приветствии. Адмирал однако остался недоволен — не слыша в голосах рвения, многие из лягушечников едва мычали что-то, а некоторые и вовсе молчали. Так, а теперь повторить, и только французам! Хайль Гитлер — и громче, французская шваль!

Подчинились, а куда денутся! Кажется, Бисмарк говорил, что для заключения союза нужны наездник и осел, причем в роли первого всегда Германия. Так и Еврорейх — чтобы было пушечное мясо, сдохнуть вместо нас за наш интерес, иначе все эти жабоеды нужны нам лишь как рабы! Хорошие, старательные рабы, низшие особи, в которых нет ни капли арийской крови! Ну вот, уже почти хорошо — а теперь еще раз хайль, да чтобы стены тряслись! Отлично — теперь почти на людей похожи! Дозволяю сесть!

Сразу полегчало, и настроение поднялось. В конце концов, самое неприятное, это будущий гнев и удивление фюрера — как, вы не принесли мне победы? Так ведь и безусловным поражением это тоже не назвать — и было бы хуже с репутацией победителя получить приказ ловить Полярного Змея! А я еще не готов — число моих «жертвенных барашков» явно не дотягивает до ста тысяч! Хотя, может быть генерала Достлера спросить — а вдруг он такой же как я? Не только раненых, чтобы не везти и не лечить — но и вполне здоровых пленных расстреливал сотнями по любому поводу, и говорят, что в России он делал то же самое. А вдруг и такие жертвы подойдут — думаю, рейхсфюрер не откажется выделить мне недостающее число пленных? Чтобы их убили перед курганом, на вершине которого буду стоять я, великий и непобедимый, будущий Вождь германской нации — как Аттила, полторы тысячи лет назад! А когда я обрету Силу — бойтесь тогда все, и янки, и русские, и этот псих в Берлине! Потому что у великого народа может быть лишь один Вождь!

Ну а флот — что флот? Не все еще потеряно. Если реквизировать «Имперо» у макаронников и «Страсбург» у лягушатников, а также все их крейсера и эсминцы, посадить на них германские экипажи. «Цеппелин» заменить — у макаронников строится авианосец «Аквила», почти уже готов, в отличие от французского «Жоффра», который пока лишь груда железа на стапеле. Итого выходит, через полгода, пять линкоров (отремонтированный «Фридрих», «Шарнгорст», «Страстбург», «Рома», «Имперо»), один авианосец, семь тяжелых крейсеров (французы, четыре тип «Сюффрен», два тип «Турвиль», итальянский «Гориция»), два легких крейсера у французов («Гарисольер» и «Жан де Винн»), еще у итальянцев, надо посмотреть, сколько у них в строю, и свыше тридцати эсминцев, считая французские лидеры, которые не слабее «нарвиков». Корабли есть, дело лишь за экипажами (тот оберст из пехоты может заткнуться — подумаешь, всего лишь дивизию сформировать!). Поскольку доверять союзникам категорически нельзя. Особенно итальянцам, они уже на грани бунта, отчего-то убежденные, что я сознательно подставил их под расстрел (вообще-то это так и есть, ну отчего вы не сдохли, прихватив с собой всю американскую эскадру?). Это я и скажу фюреру! Гнусное предательство — и если флот Рейха все равно был на грани победы, что было бы, выполни французы и итальянцы свой долг до конца! Итальянский адмирал, к его счастью, погиб — ну а если Дюпена, это надутое ничтожество, расстреляют, жалеть нисколько не буду!

Застолье плавно перетекало в неофициальную фазу. Становилось откровенно скучно — «Шарлемань» (интересно, как этот кабак назывался до войны) считался очень приличным заведением, и «дам полусвета» сюда не пускали. Так что единственным женским обществом в зале были жены французских офицеров, немногочисленные связистки-немки, и еще меньшее число «приличных» француженок. А что может быть истинной наградой солдату, после тягот и лишений в боях и походах? Тиле с неудовольствием подумал, что сейчас придется вернуться в особняк (в охраняемом квартале, выделенном для размещения высших чинов) и провести остаток вечера в одиночестве.

И тут он встретился взглядом с женщиной, довольно красивой, лет тридцати, в эффектном вечернем платье. Она улыбнулась в ответ, и кажется, явно была не против более близкого знакомства. Указав на даму, Тиле спросил у офицера-порученца от СД, кто это такая. На «полусвет» явно не похожа. И замужем ли?

Графиня Мари Липская. Отец у нее был то ли русским, то ли поляком, но перебрался во Францию еще до той Великой Войны, женился на француженке. Родилась в 1912, в Париже, еще десять лет назад перебралась в Тулон, о слухам, из-за романа с каким-то морским офицером. Образованна, свободно говорит по-немецки и по-итальянски. Благонадежна, в подозрительных и порочащих связях не замечена. Владеет здесь что-то вроде клуба, где бывает весь «высший свет», и германские офицеры тоже. Этим и живет — перепродажа антиквариата, произведений искусства, старых книг, а также посредничество в торговых сделках, и информация, она в Тулоне знает всех сколько-нибудь значимых. Ну и женщины — нет, герр адмирал, не бордель, хотя по сути… У нее есть подруги, такие же приличные дамы, замужние и нет. Им тоже хочется бывать в обществе, а не скучать дома, и они посещают клуб, и нередко находят мужчин, с которыми встречаются постоянно — ясно, что и графиня имеет что-то с этого, за услугу. Живет богато, явно не стесняясь в средствах. Постоянного мужчины не замечено.

Для Тиле все стало ясно. Он, фактически командуя морскими силами Еврорейха на Западном направлении, держал свой флаг в Нарвике, Бресте, Ферроле, Гибралтаре — но вот в Тулоне не бывал. В то же время «адмирал-берсерк», кавалер всех мыслимых наград кригсмарине — и Рыцарского Креста с Мечами, Бриллиантами, Дубовыми Листьями, и Почетного Кортика (который ему вручил в Берлине лично рейхсфюрер, номинально командующий Ваффенмарине) — адмирал, принесший Германии «победу, равную Скагерраку», был фигурой, знакомство с которой, уже капитал. А значит эта курица (умна, образованна — значит, с напыщенным видом может рассуждать о самых заумных материях, и не больше!) — будет безумно горда назавтра рассказывать в «обществе», как беседовала, а может и не только, с «самим Тиле». Что ж, курица, будут у тебя после такие воспоминания! И не только о беседе.

Дама охотно села к его столику. И то, что было дальше, полностью оправдало ожидания Тиле — любезности, красивые слова, обо всем, что в «обществе» согласно этикету может служить темой пристойной беседы. Дура, неужели неясно, что мне от тебя нужно лишь одно? Ведь старый солдат, давно не слышавший слов любви — заслужил большую награду, чем какие-то слова!

Куда поедем? О, герр адмирал, а разве вы не хотите посмотреть на мой клуб, и произведения искусства, что я там собрала — сейчас там никого нет, и никто нам не помешает! И это совсем рядом, буквально в нескольких кварталах!

Графиня сама вела маленький «ситроен», «мерседес» с Тиле, адъютантом, и двумя охранниками от СД ехал следом. Ехать и в самом деле оказалось недалеко, центр города, фешенебельный район, апартаменты графини занимали целый этаж старого дома — это рассказал адмиралу один из офицеров-охранников, там уже бывавший. Тремя кварталами дальше находилось гестапо, по улице мимо прошел немецкий патруль — сама мысль о нападении макизаров казалась невероятной, однако же, как положено по инструкции, двое телохранителей поднялись в дом первыми, чтобы убедиться в отсутствии любой угрозы, и подозрительных лиц — вернувшись, доложили, все чисто. Графиня рассмеялась — ах, герр адмирал, неужели вы думали, что я связана с маки? Меня же знает весь Тулон, уже столько лет! И поверьте, мне здесь ну совершенно не нужны проблемы!

У тебя будут проблемы, курица, если ты не замолчишь! — подумал Тиле, на время отпустив охранников (не хватало еще чтобы они торчали за дверьми). И мне не интересны твои рассуждения про импрессионизм, или как там называется эта мазня, что развешана по стенам? Предлагаешь пройти в гостиную, где уже сервирован стол? Вино, фрукты, прибор на двоих — но я, после ресторана, сыт уже! И мне надо совсем другое — спальня где?

Меч путался в ногах. Настоящий самурайский меч, который все же вручил ему Мори Танабэ — меч, принадлежащий одному из пилотов, «вопреки обычаю, он ушел на вылет без клинка, несущего удачу, и не вернулся». Японский меч-катана был мало похож на саблю, полагающуюся офицерам кригсмарине при полной парадной форме, а уж носить его вместе с кортиком не укладывалось ни в какой порядок — но кто будет указывать адмиралу, да еще герою, с такой репутацией; отчего Тиле пристегнул меч, отправляясь на торжество, не знал он и сам — может быть, из-за иррациональной веры, что японец прав, и Меч действительно дарует владельцу какую-то способность, или просто удачу. Рукоять, приятная на ощупь, удобно лежала в ладони, а тонкий, слегка изогнутый клинок казалось, сам просил крови — взяв меч в руку, хотелось прочувствовать, как он рассекает плоть; сейчас Тиле отлично понимал самураев, проверявших новый меч на первом встреченном путнике, а также считавших, что если клинок долго не пил кровь, он теряет не только остроту, но и Силу, даваемую владельцу.

Захотелось вдруг выхватить меч и ударить эту курицу, как учил Танабэ-сан, сверху вниз, «опусканием журавля». Желание было таким сильным, что Тиле даже убрал руку с эфеса, боясь не сдержаться. Да не хочу я сейчас твоего вина — а, вот это кажется, спальня! Что за беспорядок, все разбросано, какой-то чемодан посреди, и свернутая трубкой картина, вынутая из рамы? Курица пищит, что только приехала, не успела распаковаться? А вот на кровать тебя — воистину, королевских размеров, с пологом поверх!

Он взял ее, грубо, как матрос, год не видевший берега. Даже разорвал на ней платье, не дожидаясь, пока она его снимет. Она что-то пищала, ему же хотелось ее придушить. Что у вас есть хорошего, французики, кроме ваших женщин? И лучшие женщины должны принадлежать победителю, во все времена, разве это не так? Ему не было дела до ее чувств, и даже — жива ли она вообще. Он хотел получить удовольствие и снять напряжение, все остальное было неважно.

А когда все закончилось, и он, одевшись, пристегивал меч, то снова отчего-то захотел опробовать клинок на этой курице, но сдержался. Потому что он снова придет в этот дом, когда захочет, и без всякого приглашения — он здесь хозяин, и в его власти отправить эту даму, и всех ее знакомых, в гестапо. Напряжение почти исчезло, какое-то едва заметное беспокойство еще сидело на самом краю его сознания, но он не стал задумываться, не о того. Можно теперь и выпить вина. А затем — повторить.

И когда он уже поднес бокал ко рту, в голове его вдруг все стало четким и ясным, как во время боя, когда Полярный Демон касался его сознания.

Она только приехала? Беспорядок в комнате — при собранном чемодане? И нет следов пыли — может, убирает прислуга? И стол, накрытый на двоих — значит, она заранее знала, что я буду здесь? Или она собралась немедленно уехать, сразу после того, как я уйду?

Но он успел проглотить содержимое бокала. И почувствовал, как качается под ногами пол. А графиня смотрела с усмешкой, взглядом умным и жестоким — глазами врага. Ты меня отравила, тварь?!

Рукоятка меча будто сама ткнулась в ладонь. Но в глазах уже все плыло, и не было сил. Кажется, он успел еще выбросить клинок вперед, целясь прямо в ненавистное красивое лицо женщины, и услышал вскрик. Затем паркет стал вертикальным, и сознание померкло.

Он пришел в себя… сколько прошло времени, неизвестно. В той же самой комнате, посаженный в кресло посредине. Еще здесь были двое, в штатском, один молодой, второй постарше. На краю стола лежала медицинская сумка, шприц, ампулы, а тарелки были сдвинуты все в сторону.

— Вы все видите, слышите, находитесь в полном сознании — сказал пожилой — но не можете пошевелить и пальцем. Новейший препарат, разработанный УСО. Как судья, я сейчас зачитаю ваш приговор — ну а после, как доктор медицины, удостоверюсь в вашей смерти, и подпишу документ. Эти британцы такие законники — нет бы просто, пристрелить или взорвать! Но стрельбу на улице сочли слишком шумной, не меньше десяти человек бы потребовалось, с автоматическим оружием, и несколько автомобилей. Так что проще и дешевле — вот так, заодно и суд по всей форме проведем. За прокурора выступит мсье Гастон — ну а адвоката вы себя лишили сами!

Молодой человек подошел к Тиле и с размаху ударил его по лицу. Странно, но адмирал ничего не почувствовал, лишь голова сильно мотнулась назад.

— Немецкая свинья! — прошипел Гастон — та женщина, которую ты изнасиловал, и изуродовал, это моя жена! Сейчас я тебе отрежу нос, уши, выну глаза. Чтобы было как в Библии, око за око, зуб за зуб!

— Не надо — сказал доктор — он все равно ничего не почувствует, этот препарат работает еще и как анестетик. И через час нас не должно быть в Тулоне. Итак, Август Тиле, родившийся в 1893 году, в Шарлотенбурге, обвиняется в военных преступлениях, как то: в убийстве пятнадцати тысяч человек пассажиров и экипажа лайнера «Куин Элизабет», двух тысяч человек экипажа линкора «Айова», а также еще, в общей сумме двенадцати тысяч человек, терпящих бедствие на море. В нарушении правил и обычаев войны, никак не вызванных военной необходимостью. В расправе с особой жестокостью с беззащитными людьми, гражданами Великобритании и Соединенных Штатов. Факт преступления и вина подсудимого доказаны достоверно. Приговор — смерть! Приведен в исполнение 6 декабря 1943 года. Протокол составлен, подписи, доктор медицины Анри Брокар и лейтенант французского флота Гастон Сенжье. Мадам Сенжье выйти не может, вы изуродовали ее, рассекли лицо, для женщины это хуже, чем если бы мне отрезать руку или ногу — но ее супруг имеет право подписи за нее.

Тиле хотелось взвыть. Не только затем, чтобы его услышал на улице патруль. Он не раз представлял себе русского адмирала, одержимого Полярным Ужасом, или даже управляющего им — без всякого сомнения, это был беспощадный ледяной великан, истинно арийской внешности, живое воплощение скандинавского бога Тора — однако же, смерть в бою с таким врагом, это не позор, а даже почет, в какой-то мере! Но этот старый, толстый, низенький француз (интересно, как он убегал от нас в сороковом!), презренный унтерменш, грязь на арийском сапоге — как он смеет посягнуть на него, своего господина! Франция, эта европейская подстилка, может лишь подло бить из-за угла, а не сражаться честно! Или служить шавкой для других, более сильных — пока мы были сильнее, склонились перед нами, стоило же весам качнуться, переметнулись на сторону англичан! И вы за все заплатите, вы и ваша ублюдочная страна — мне не придется объяснять фюреру, отчего я не победил, теперь это с охотой сделают другие, сказав: из-за измены, предательства лягушатников! Что после будет с Францией, страшно и представить!

Вот только ему это, здесь и сейчас, не поможет никак. Мысли метались лихорадочно, пытаясь найти выход. И не находили.

— Однако, герр Тиле, у нас времени мало — сказал доктор, и достал фотоаппарат-«лейку» — это, чтобы в доказательство запечатлеть ваш труп. Ну что, Гастон, справимся сами, или кого-нибудь с постов позвать?

— Что вы, мсье, я эту работу за честь сочту! — усмехнулся Гастон — мы тебя на британский манер казним, свинья! Ты у нас попляшешь, как на рее. Жаль, что ты не прочувствуешь — чертов препарат!

Они накинули на шею Тиле петлю, прямо в кресле — веревка была уже пропущена через крюк от люстры на потолке. И вместе, дружно, потянули за свободный конец. Адмирал захрипел, боли не было, но перехватило горло, и стало нельзя дышать. Затем в глазах поплыли красные круги, как у утопленника.

И наступила тьма.

Опять предательство?! Лучшего флотоводца Германии, моего «берсерка» убили французы! Истинный германский рыцарь непобедимый в бою, пал, сраженный подлым ударом в спину! Мы не смогли тебя уберечь — но сумеем страшно отомстить!

И вы говорите, до того эти лягушатники предательски уклонились от боя? В то время как Тиле на своем флагмане дрался с двумя американскими линкорами, они пришли, показались, и не вступили в сражение, испугавшись всего одного корабля? А крейсер «Марсельеза» перешел на сторону врага во время битвы? Они украли победу у флота Рейха! Я говорил, что французам нельзя доверять — и что они недостойны служить даже добровольцами в частях СС. Вы же настаивали на обратном — и кто оказался прав?!

Измену надо выжигать с корнем! Расстрелять адмирала Дюпена, и командиров французских кораблей! А куда смотрели кригс-комиссары — всех их, рядовыми на Восточный фронт! Провести самое тщательное расследование, на предмет причастности высшего командования французского флота и французских властей! Решили ударить в спину сражающейся с русскими ордами Германии? Они об этом пожалеют!

Год назад я обещал французам за непокорность, режим самой жестокой оккупации. Они решили, что я шучу? Так пусть они это получат!

— Заключенный номер… прибыл.

— Ну, Руди, ты уж прости старого друга. И позволь поздравить с возвращением свободы и чина.

— Генрих, давай без любезностей. И скажи прямо, что тебе снова понадобился мой опыт сыскаря. Что на этот раз случилось?

— Я распорядился, чтобы тебе давали газеты. Что скажешь — про убийство нашего «берсерка» Тиле?

— Я так понял, что кого-то уже поймали? Или пока нет?

— Поймать исполнителей, это полдела. Главное — найти тех, кто за ними стоит.

— Подозреваешь заговор? Французы — или наши?

— А вот на это вы, группенфюрер Рудински, и дадите ответ.

— Если рассуждать здраво, собственно макизарам, адмирал никак не мешал. Значит — приказ был из Лондона.

— Вот только кому, Руди? Одно дело — если это узкая операция их УСО, руками привлеченных маки, или собственной агентуры. Второе — если это не одни британцы, но и общефранцузский заговор, в чем уверен фюрер. И он сгоряча отдал приказ немедленно расформировать экипажи всей французской эскадры — а я, как командующий Ваффенмарине, не могу такого допустить, поскольку сейчас эта эскадра, практически все, что осталось от флота Еврорейха! Так что приказ фюрера будет исполнен, но с поправкой — будут изъяты лишь причастные к заговору, которых найдешь мне ты, а не все подряд. Если конечно, этот заговор есть — если же нет, то будет достаточно списка наиболее неблагонадежных и наименее ценных, для показательной расправы. И третье, самое худшее — если в игре кто-то из наших, решивших слить фронт на западе перед англичанами и янки. Такие вот три слоя, три дна — и постарайся нырнуть поглубже, Руди, мне нужно знать, с чем мы имеем дело. Подчиняться будешь мне одному, полномочия у тебя будут самые широкие. Даже сам Модель, который сейчас во Франции все решает — вместо декоративной фигуры Петена, лишь озвучивающей его волю — может только просить тебя, но не приказывать. Ты только найди — кто?

— Сделаю, Генрих. Если это дела людей, а не поднявшихся богов.

Да, это я, Гастон Сенжье. Участник той самой, «наиболее известной акции французского Сопротивления» — куда уж известнее, после этого фильма! Как видите, совсем не похож на Жана Марэ, сыгравшего там меня.

Количество «Оскаров», совсем не показатель исторической правды! Не мог я сходить с борта «Страсбурга» после Лиссабонского сражения, поскольку на тот день был дезертиром, живущим в Тулоне по чужим документам — если бы поймали, штрафные батальоны Остфронта, это самое меньшее, что мне грозило. И у моей Мари с Тиле не было романа, и она не терзалась сомнениями, кого предпочесть меня или его, и что выбрать, патриотический долг, или чувство — потому что впервые увидела этого мерзавца всего за час до того, как это случилось. И сам «великий Тиле» вовсе не был похож на древнего викинга, каким он там изображен, гигант безупречной нордической внешности, вполне уместный на палубе драккара, в рогатом шлеме — мне он не показался ни великим, ни ужасным, и к тому же был гораздо старше, чем киногерой.

«Убить Берсерка» — и на афише, Мари с мечом в руке? Уверяю, она никогда не держала в руках оружия! Жизнь была для нее, как игра, театр, блеск — она просто не воспринимала всерьез опасности, легко порхала, как мотылек у огня! И то, чем мы занимались, было для нее не больше, чем очередная роль, «шпионка в стане врага, как это романтично!». Парадоксально, но это ее выручало — наверное, в гестапо были очень серьезные люди, и они не могли представить, что столь легкомысленное на вид существо может быть хоть сколько-то опасно!

Нашим куратором от британского УСО был «месье Поль». Не знаю его настоящего имени и звания, он безупречно говорил по-французски, и по виду и манерам был как настоящий француз. Он уже был с «доком» Андре, когда я и Мари присоединились к группе. Но это был британец, знаю достоверно. Как — из очень напряженного разговора, как раз перед тем делом. Когда он передал нам приказ — и ясно было, что после все мы скорее всего, погибнем, ведь гестапо будет очень искать виновных, а скрыть следы почти невозможно! В то же время мы уже слышали про британские планы после взять с нас огромную контрибуцию, а возможно, и установить свой оккупационный режим — и Андре спросил, ради чего нам идти на смерть, чтобы сменить немцев на англичан? Но «месье Поль» не уклонился от ответа, а честно сказал — разве Британия не является пока единственной европейской страной, непримиримо воюющей с немецким фашизмом, единственным островом света в океане тьмы, и несущей тяжелые потери, терпящей огромный урон? Разве не справедливо, что все прочие, поддавшиеся злу, хотя бы возместят Британии эти затраты, вместе с расходами на свое освобождение? Но если Франция восстанет и присоединится к стороне добра, это обязательно будет зачтено — и эта акция нужна прежде всего нам, чтобы показать, что и по эту сторону Пролива, злу служат не все.

— Вы рассуждаете как проповедник — заметил Андре.

— А разве эта война не является чем-то большим? — ответил англичанин — битва, где решается судьба всей мировой цивилизации, фашизм или демократия, гнет или свобода?

Наверное. «месье Поль» был священником, миссионером в той, довоенной жизни. Как это было давно!

Я вспоминал, как мы ездили с Мари на Ривьеру, летом тридцать девятого. Последний раз мы были счастливы вместе. Ей нравилось быть в центре внимания — помню, как она ответила мне, когда я делал ей выговор по поводу кого-то из ее поклонников, «если хочешь, вызови его на дуэль, а я посмотрю на это зрелище!». Но она всегда возвращалась ко мне. И все же была патриоткой — «прекрасная Франция» была для нее не пустой звук!

Она и была центром нашей группы. Хотя командиром был Андре. Еще в группе были Марселец, бывший матрос, Иван, русский, бежал из лагеря пленных, кажется, летчик, и я не знаю его подлинного имени, мы звали его так, еще Легионер, действительно отслуживший в Иностранном Легионе, а также Фернандо, Родриго и Исабель — двое парней и девушка, испанцы, у них были какие-то проблемы с режимом Франко после их гражданской войны. Нет, радиста у нас не было — мы передавали все Андре, а он «месье Полю» во время его приездов в Тулон. И основную информацию добывала Мари, а мы были на подхвате. Я даже не мог у нее появляться открыто, ведь по документам я был совсем не ее муж — лишь иногда, не чаще чем раз в месяц или два… Потому я ждал, когда мы, выполнив приказ, должны наконец будем бежать из Тулона. В Швейцарию — и будем жить там до конца войны, а затем долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас. Мы были молоды, и верили в лучшее.

В тот день мы собрались все в доме Мари. Родриго с Исабель изображали влюбленную пару снаружи, на улице, а мы шестеро ждали в квартире этажом выше. «Месье Поля» не было, он никогда не ходил с нами на акции, лишь до того передавал приказы, а после принимал рапорт. Мы слышали, как все подъехали, сначала зашли гестаповцы, осмотрели внизу — и поднялись к нам, позвонили в дверь. Тут выглянула соседка напротив, мадам Тарваль, и сказала, что «это квартира месье Дефанжа из интендантства (на это имя были документы у Андре), но сейчас он в отъезде, там никого нет». Она отвечала искренне — мы зашли с черного хода, и сидели тихо, не зажигая свет. Милейшая старушка, чуждая войне и политике — я узнал, что ее после арестовали и отправили в концлагерь, всего лишь за то, что она невольно выручила нас!

Мы сидели и слушали. Так как в квартире-«клубе» Мари нередко бывали очень интересующие нас лица, то мы сделали прослушку — скрытые микрофоны в нескольких комнатах, а наверху не репродуктор, а телефонный аппарат, и если снять трубку, и нажать одну из кнопок под ним, то слышно, что происходит в выбранном помещении. И тогда слушал я — как этот подонок насиловал Мари! Но Андре приказал, ждать, не вмешиваться! Мы должны были войти, лишь когда мерзавец уснет, после бокала вина. Снадобье дал «месье Поль», и несколько раз повторил, все должно быть по всей форме, не просто труп, но с фотографиями и подписанным приговором. И если бы поднялся шум — по улице даже в этот час ездили и ходили немцы, нам было бы не уйти.

А после, мы не поняли что случилось. Затем Мари сказала странным и спокойным голосом — заходите, я открою. Она прижимала к лицу окровавленное полотенце — и упала в обморок, лишь отперев дверь. Эта немецкая скотина ударила ее саблей, снизу вверх, вот сюда, в скулу — и, клинок был острый, как бритва, слава богу, череп не рассек, но снес ей щеку, ухо, нос, левый глаз — как она не упала сразу от боли, а еще сумела нас впустить, не знаю! Андре наложил повязку, что еще мы могли сделать? Затем мы разошлись, как было сговорено, Иван с Марсельцем в подъезд, Легионер с Фернандо к черному ходу, Родриго с Исабель так и прогуливались внизу, ну а я и Андре приступили к исполнению приговора, эта фашистская свинья уже пришла в себя, но не могла шевелиться, так и было задумано, чтобы он все видел и понимал.

Так что не было сцены из фильма — когда он всего лишь бьет Мари кулаком, не успев выпить вина, тут вбегаем мы, он выхватывает саблю, а мы пытаемся одолеть его приемами французского бокса сават. И тем более не могло быть — когда он хочет добить меня, раненого, и тут очнувшаяся Мари хватает со стены рыцарский меч и отважно вступает в бой. Там было оружие, развешанное по стенам — но не в этой гостиной. И конечно, женщина не может так легко и долго махать громадным двуручником — это лишь кино. Не говоря о том, что эпизод явно затянут — и такой шум был бы слышен на улице, первому же немецкому патрулю. И что в таком случае делали наши товарищи на лестнице? Но сама сцена снята эффектно, эх, если бы все было так!

Ну а после нам надо было бежать, как можно скорее и дальше. Порознь — так легче было затеряться. Я сопровождал Мари, «несчастную жертву мужа-ревнивца», мы ехали к швейцарской границе, вместе, но при проверке документов не показывая, что знакомы. Это спасло ее, когда меня сняли с поезда. На вторые сутки немцы уже устраивали по всей Франции облавы, проверку с личным досмотром и обыском багажа, не ограничиваясь одними документами. Я взял кортик Тиле — по бумагам, я был отставным офицером, мог иметь кортик в вещах? Из глупого самолюбия — кортик того самого адмирала, которого так боятся британцы. Если бы не слухи о британской контрибуции, и если бы я не был моряком… Глупость, мальчишество, погубившее всех нас! Но я сделал это — и уже не повернуть назад.

Это был наградной кортик — Почетный Кортик Кригсмарине, украшенный бриллиантами, с золотым эфесом и дамасским клинком. Всего их было сделано, кажется, полсотни, и награжденные были наперечет, ведь кортики вручал, по уставу, лично командующий немецким флотом. И эта вещь никак не могла оказаться у французского отставного офицера! Немецкие жандармы не были знатоками флотских наград, но, не разъясняя причины, предложили мне сойти, вежливо предложили, «формальность, месье, уладим и поедете следующим». А Мари поехала дальше одна — слава богу, немцы не поняли, что мы были вместе! Затем приехал немец-флотский, увидел кортик — и для меня начался ад!

Не верьте, что попав в гестапо, можно молчать. Меня сломали через сутки. Я рассказал все, что знал, про всех — и про Мари тоже, надеясь, что она уже в Женеве! Странно, но немцы не знали про ее ранение — а ведь в квартире осталась ее кровь, и полотенце, и бинты! И окровавленный меч — это лишь в фильме она носит катану в зонтике, ну как бы это было возможно, у японского меча клинок не только длиннее, но и изогнут, и спрятать его так, переделать зонтик под ручку-ножны, просто нельзя! И не было никогда сцен, где она, в секунду выхватив меч, рубит немецкий патруль, или убивает их офицеров, подошедших к одинокой даме на вечерней улице — если бы все было так ярко, просто и красочно, как в фильме! Но она сумела уйти в Швейцарию, в ее состоянии, и не попасться — вот это был подвиг!

А у меня были очные ставки с теми, кого поймали. С Марсельцем, с Фернандо, с Легионером — и хочу верить, что не я первый заговорил, выдав всех. Слышал, что Иван был убит, пытаясь перейти границу в Швейцарию. Андре был арестован позже, уже в сорок четвертом. Про Родриго и Исабель ничего не знаю, но никогда после не слышал о них как о живых — хочу надеяться, что их не поймали, и они живут где-то, долго и счастливо. Как не вышло у меня.

Я не знаю, отчего меня не расстреляли — как всех моих товарищей. Может быть, считали более важной фигурой — если привезли в Берлин, и допрашивали уже там. И каждый день я ждал смерти — ну а после, пришли русские.

Блистательный Жан Марэ, это я в фильме. И полуслепой инвалид, не могущий сделать шаг без костылей — живу на пенсию от французского правительства, едва хватает на эту квартиру, и чтобы не помереть с голода. И так шестнадцать лет — как закончилась война.

И Мари… Как я разыскал ее после, это отдельная история. Благодарю за все еще одну святую женщину, Веру Аткинс.[14] Именно она вытащила меня из лагеря для «перемещенных лиц», куда я попал после репатриации от русских, находясь под подозрением, не был ли я перевербован сначала гестапо, затем НКВД. А после она же дала мне адрес Мари — перебравшись в Париж, я сразу написал ей, это все, что я мог сделать, ведь даже путь до продуктовой лавки давался мне с трудом. И моя Мари вернулась ко мне, в сорок седьмом, и мы прожили вместе еще пять лет.

Тогда еще не умели делать хорошей «пластики». Боже, что эти коновалы сделали с ее лицом! После той светской жизни, к которой она привыкла — сидеть со мной безвылазно в этой квартирке, умирая от скуки и безденежья! А я не мог дать ей того, что она заслуживает — видите, на кого я похож, после гестаповских пыток? И она еще боялась, что я встречу другую, не изуродованную, и ее брошу! Кончилось тем, что она приняла яд, и не проснулась. И все было, как мы мечтали когда-то, «вместе, пока смерть не разлучит нас». Ну а я еще доживаю.

Вот, последняя наша хорошая фотография, сохранившаяся, несмотря на все. Ривьера, август тридцать девятого. Мы молоды, красивы — и нет еще войны.

От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов. Норманнский ветер ладьи погнал, надул щиты парусов.

Эта песня, из нашего времени, запускаемая по корабельной трансляции при выходе в боевой поход (не на учения), уже стала нашей традицией. В отличие от «растаял в далеком тумане Рыбачий», которую сейчас, наверное, так же крутят на эсминцах, сопровождающих нас. Мы еще помним, что мы не отсюда, и хотим сохранить что-то из наших родных времен, чтобы напоминало нам о доме.

Но эта война — наша война.

Вместе выходим из Главной Базы, курс на север, до изобаты триста, тут наши пути разделяются, на время. Эсминцы уходят на запад, пойдут привычным уже путем, в шхерах, мимо Печенги, Киркенеса, Вадсо, Варде, Лаксэльва, и до Нарвика — теперь у нас в дополнение к Печенгской и Порсангерской, сформирована еще и Нарвикская вмб (для сухопутных поясню, что военно-морская база в данном случае — не синоним военного порта, а скорее аналог военного округа, со своей территорией ответственности и прикрепленными силами). Ну а мы, погрузившись, идем в Норвежское море, осмотрим там на предмет немецких лодок, встречаемся с эсминцами в установленной точке рандеву, и идем к острову Медвежий, встречать гостей.

Такого Мурманск наверное, еще не видел — ну разве в восемнадцатом году, в британскую интервенцию! Но теперь они идут к нам именно как гости, как союзники, пока! Какие корабли — от американцев, линкор «Массачусетс», тяжелые авианосцы «Уосп» и «Хорнет» (не те, довоенные с этими названиями, успевшие уже отличиться и погибнуть в боях на Тихом океане, а новейшие «эссексы», оба только что вступили в строй), тяжелые крейсера «Уичита» и «Канберра», легкие «Хьюстон» и «Майами», две дюжины эсминцев… и целый дивизион, восемь больших подлодок типа «Балао», эти-то какого черта здесь? От британцев — линкор «Кинг Эдвард», тяжелые крейсера «Норфолк», «Лондон», «Девоншир», легкие крейсера «Роялист» и «Беллона», десять эсминцев… и тоже подлодки, пять штук? Это с кем же союзники воевать собрались — у немцев, насколько нам известно, от Арктического флота в Тронхейме осталось три эсминца (и то, «нарвик» всего один), пять «больших миноносцев» тип Т, и всякая мелочь, внимания не заслуживающая — хотя бы потому, что ей дальности хода не хватит до маршрута союзной эскадры. Субмарины, это серьезнее — но и их в 11-й (арктической) флотилии кригсмарине, по данным разведки, осталось десятка полтора, причем новейшие «тип XXI» не замечены вовсе — хотя могли из Германии прийти. Так ведь «лодки с лодками не воюют», не изобрели пока в этом времени противолодочных торпед?

Мы, это совсем другой разговор. И имеем приказ, переданный мне комфлота Головко, но исходящий из Москвы. Поскольку единственная в ВМФ СССР (и в этом времени вообще) атомарина подчинена непосредственно Ставке, а Северному флоту лишь оперативно придается на время конкретной операции. А значит, боевая задача, перед нами поставленная, это дело политическое, а не просто, утопить несколько боевых единиц противника.

Первое — быстро пробежаться по району, при обнаружении немцев — топить. Там, конечно, и наши силы ПЛО смотрят — но если проскочит кто, та же «двадцать первая» неучтенная? Вторая — встретить союзную эскадру, на которой, как нам сообщили, следуют в Мурманск, и дальше в Ленинград, Рузвельт и Черчилль (да, если в будущем станут снимать кино, то выйдет не «Тегеран-43», а «Ленинград-43»). И третья, «полуофициальная», присмотреть, чтобы союзники хорошо себя вели. Надеюсь, что властители не идиоты — но ведь это вполне по-английски, не война, а «ограниченный инцидент», недоразумение, силу показать, а что кого-то при этом убили, ай эм сору, извинении примите — в диких странах вроде Занзибара такое сплошь и рядом было. Это, конечно, если их президент с премьером дружно спятили, мы все ж не какая-нибудь Нигерия — но лучше быть параноиком, чем благодушным!

Хотя весьма вероятно, что все это — работа «на публику». Показать до переговоров, какие мы сильные, страшно аж жуть! Ну а подлодки — читал, что в нашей истории англичане посылали свои субмарины на наш театр, «чтобы с условиями ознакомить» — наверное, на случай, если завтра воевать.

Нам в общем, по барабану. Топить союзников нам дозволено, или по получении особого на то приказа, или же если они первыми откроют по нашим огонь. Даже две «шестьдесят пятых» под этот случай в аппаратах так и лежат — родные еще торпеды, нашего времени. А чтобы контролировать правомерность наших действий, с нами идет Кириллов — без санкции которого я применить оружие по англо-американцам, права не имею.

Выйдя в Норвежское море, получили сводку из штаба — немцы зашевелились! Их лодки идут из Тронхейма на северо-запад, дальнее ПЛО Нарвикской базы уже потопило две штуки, а обнаружено было больше. Так, значит тут и наши «катюши» должны быть — ведь «дальнее ПЛО», это самолеты обнаруживают, сообщают место, курс и скорость, а большие лодки типа К, первый дивизион, выходят на перехват, без всяких противолодочных изысков — обычными торпедами, по надводной цели. Но ситуация «своя своих не познаша» нам не грозит, сигнатура «катюш» у нас записана, а нас на поверхности никто не увидит. Так что — обнаруживаем и топим.

Ничего героического не было. Похоже на отработку учебно-боевой задачи — доклад с ГАК, «контакт, пеленг, предположительно ПЛ, дизельная». Сближение, уточнение сигнатуры. И выход в атаку. Немцы шли под шнорхелем, это может быть, и спасало их от обнаружения нашими самолетами — но в таком виде лодка мало того что слепая и глухая, так еще и сама гремит дизелем на все море. Они обычно не замечали нас, идущих на двадцати узлах наперехват — и даже, до самого последнего момента, не слышали наши торпеды.

Буров, наш торпедист был недоволен — ему опять по каждому случаю подробный доклад писать. Поскольку наши «целевые» торпеды пока еще малосерийные, почти штучного изготовления — зато управляются по проводам. Причем наши из БЧ-3 так наловчились, что ГАК в активном включают на последнем этапе, а до того наводят по совмещению пеленга. И немцы ничего не успевают понять. Но Бурому от этого не легче — конструктора систем наведения требуют, чтобы было указано подробно, все условия стрельбы, а также гидрология, и как работала техника, не было ли сбоев — как иначе узнать, отчего мы этими торпедами здешнего производства попадаем более-менее стабильно, а «катюши» через раз — да оттого, что компьютерная БИУС не чета здешним «Бусям», погрешность ниже в разы, и торпеда с гарантией подходит к цели на радиус сработки неконтактного взрывателя, а с местными выходит лотерея. Но все равно выше, чем прямоходными болванками стрелять. Но неэффективнее, поскольку болванки стоят на порядок дешевле.

Потопили уже четвертую «немку», по сигнатуре «семерки», ни одной «двадцать первой». Саныч после сказал, что я стоял в ЦП с видом киплинговского полковника — Африка или Индия, девятнадцатый век, и смотрит полковник со стены крепости, как внизу несется в атаку громаднейшая орда, с дикими воплями, тряся железом. А полковнику скучно, потому что на стене пулеметчики уже закладывают ленты в «максимы», а за воротами строятся солдаты, примкнув штыки — и будет сейчас, как много раз прежде, сначала грохот очередей, а затем ворота открыть, и добить уцелевших — и одна лишь у полковника мысль, господи, где ж их столько хоронить, опять же вонять будет, хоть святых выноси! Так и я, слыша доклад об очередной цели, думал с раздражением, да сколько же вас — скорее бы, потопить и идти наконец к Медвежьему! А то ей-богу, надоело уже!

Помню как в моем времени где-то в девяностых, в день Победы по телеящику показывали встречу с ветеранами. Ведущий, насквозь демократический, какой-то вонидзе, журналисты — и несколько стариков с орденами. И одному из них, отрекомендовавшемуся как снайпер, убил двести фашистов — какая-то демократическая журналисточка встав, задала вопрос, «а вы не думали, что они такие же люди? Что у них там семьи есть? Неужели после вам никогда не было стыдно?». И я очень хотел бы услышать, ответ вскинувшегося деда — но ведущий тут же вмешался, заткнув всем рот, словами «о памяти павших в той войне», длинной такой тирадой, в завершение которой «павших солдат ВСЕХ воюющих сторон». Интересно, что сказал бы этот козел, попав вместе с нами в это время? Нет, мне не доводилось самому видеть зверств фашистов на нашей земле — но Большаков и его ребята видели. И Аня рассказывала — а уж она-то в своем партизанстве насмотрелась… Бывают ли добрые и хорошие фашисты — я скорее в волков-вегетарианцев поверю!

Знаю, что скажут мне: в вермахте и кригсмарине, в отличие от нас, на время службы приостанавливалось даже членство в нацистской партии. С поправкой: в этой истории уже такого нет, после Сталинграда Гитлер такой порядок упразднил, вместе с введением кригс-комиссаров. И какая разница, носит или нет этот конкретный фриц партбилет в кармане, если он воюет за установление своего фашистского порядка? Отличие будет после: когда победим, беспартийные будут воевать уже за наш порядок, под флагом ГДР, ну а партийные как минимум поедут далеко и надолго, в теплые места вроде Норильска или Магадана. Ну а пока вы не сдались — как сказал не только Симонов и Эренбург, но и (в этой истории) патриарх Алексий, глава нашей Церкви: убийство фашистской твари грехом считаться не может.

На четвертом утопленнике немцы наконец закончились. Ну все, идем к Медвежьему!

Шайзе! Швайне! И это офицер кригсмарине?

Сначала все было хорошо: фанфары, награды. Вернувшись в Брест, корветтен-капитан Шнее узнал, что оказывается, на его счету не два, а целых три американских авианосца, если считать первым еще тот, у Нарвика. И еще «папой» Деницем было установлено, что при награждении подводников никакой бюрократии и волокиты не было, так что Шнее получил Мечи к своему Рыцарскому Кресту с Дубовыми Листьями (еще Бриллианты, и будет сверх-герой кригсмарине!). А назавтра его портрет был на обложке журнала, где напечатан и рассказ о его подвигах — что было, если подумать, не совсем хорошо, зачем нужна слава как у Тиле, которого взбешенные янки вместе с британцами клятвенно обещали повесить?

Но пока ведь жизнь прекрасна? Была, в течении двух дней! Вопреки ожидаемому отдыху в прекрасной Франции по случаю такой победы, экипаж U-1505 совместно с U-1507 получил приказ идти на север. 1507-й командовал этот неудачник и трус Штрель — и за что он получил Дубовые листья к своему Рыцарскому Кресту, подумаешь, добил уже поврежденный «Балтимор», а затем долго прятался и удирал от эскорта, и вернулся, не одержав больше ни одной победы — но тяжелый крейсер был сочтен в штабе достаточной причиной для награды, и еще два транспорта, потопленные по всей видимости пропавшей U-1504, приписали этому слабонервному, который, услышав, что надо снова на север, первым делом предпринял попытку опять напиться до белой горячки и был доставлен на борт под конвоем, со строжайшим приказом кригс-комиссару, особо следить чтобы командир не брал в рот ни капли спиртного!

Адальберт Шнее тоже боялся. Но гестапо казалось ему еще страшнее. Значит, надо все же как-то выполнить приказ, и остаться живым.

Цель — англо-еврейская эскадра, идущая из Рейкъявика в Мурманск. Любой ценой, не считаясь с потерями, потопить один, или оба линкора в ее составе. Отказ от атаки будет считаться трусостью в бою, запомните особо, герр Шнее. И никому неинтересно, что за демона русские выпустили в море — германский офицер должен сражаться за свой фатерлянд даже против всех чертей ада! Сделай все — а не сумеешь, так сдохни!

В наличии лишь две лодки нового проекта — U-1505 и U-1507, командиром которой назначен этот Штрель, как имеющий боевой опыт, старший в чине и награжденный Рыцарским Крестом. Тот болван в штабе, отдавая приказ, не видел лица Штреля — ясно было, что этот «герой» всеми силами мечтает оказаться где угодно, но только не на Севере! Какой решимости, инициативы от него следует ждать — проще отстранить сразу. Есть еще лодки Арктической флотилии — но в данном случае они скорее «мясо», массовка, исключительно для отвлечения на себя сил англичан или русских. Поскольку если эта эскадра так важна, то наверное, русский «змей» тоже в игре?

И как всего лишь двумя лодками организовать завесу в океане? Как лодке, имея всего лишь пятнадцать узлов полного хода (над водой, длительное время — что уже нереально) найти и перехватить эскадру, идущую со скоростью даже двадцать узлов? А ведь решение есть — и подскажут его русские!

Точка встречи их флота с янки. Где-то на границе «зон ответственности». Могут ли «кондоры» из Тронхейма засечь русскую эскадру и передать ее курс? У русских нет авианосцев, и значит, для разведчика риск невелик. И атаковать надо в английской зоне, где не будет «змея». Занять позицию заранее, и патрулировать на малом ходу, не поднимая ни перископ, ни антенну. Парижский узел связи уже вступил в строй, его передачи на длинных волнах можно принять на глубине десять-пятнадцать, без всплытия на перископную. Штабы предупреждены — самолет скинет информацию на берег, где она немедленно будет передана в Париж, а оттуда нам в море.

А дальше — помоги бог унести ноги! Надеюсь, будет не труднее, чем авианосцы топить!

И если вернусь… Рейху нужны Герои! Жалко адмирала-берсерка, проклятые французы! — но это значит, что место Первого Героя Кригсмарине вакантно! И если в люфтваффе кричат, «будь таким как Хартман, белокурый рыцарь Рейха», то отчего же в кригсмарине нет равной фигуры, ведь это не только чины и награды — Первого Героя и гестапо тронуть не решится! А то каждый раз выходить в море под топором, «если не сделаешь, во враги», это никаких нервов не хватит!

Не знаю, кто там плывет в Мурманск — не сам же Черчилль, или Рузвельт, а может быть оба? Но вот Бриллианты, а главное, дальнейшую спокойную жизнь, они мне обеспечат!

Если вернемся живыми.

И что это было?!

Идем, тихо-мирно, никого не трогаем, глубина сто пятьдесят, ход четырнадцать. И вдруг за кормой, на правой раковине (по-сухопутному, сзади-справа), грохот, да такой, словно целый дивизион эсминцев кого-то бомбит! Мы, естественно, действуем по тактике, курс изменить, увеличить глубину до трехсот, ход полный — свою задачу имеем, и непонятки нам не нужны. Затем стали разбираться, а что собственно, случилось? Акустики клянутся, что наверху не было никого. Без хода стояли, в засаде? А как тогда нас вычислить сумели, и отчего не преследуют? Не нас бомбили, а кого-то другого — так нет тут никого, уж подлодку бы точно не прозевали! Глубины тут уже под километр, так что в самоподрыв (или управляемый подрыв) минного поля верится с трудом, не изобрели еще ни «кэпторов», ни даже наших реактивно-всплывающих.

Ну и ладно. Корабль никаких повреждений не получил, непосредственной опасности не наблюдается. А в то что у немцев вдруг появились средства, способные поймать атомарину на такой глубине и скорости… ну если только те же «зеленые человечки», что нас сюда перебросили, теперь и фрицам что-то одолжили? А хрен его разберет, с них станется! Так что бдить, и докладывать немедленно, если что-то необычное засечем! Хотя если у этих, из будущего, такая техника, что ж они так плохо стреляют — хотели бы «восстановить равновесие», так не промазали бы настолько?

В общем, обошлось нам это еще в столько-то сожженных нервов. И лишь когда всплыли под перископную в точке рандеву и связались с «Куйбышевым», то узнали, что сами того не желая, устроили переполох на весь Северный флот — ну, включая штаб, командование ВВС, и Нарвикскую базу, точно!

Ведь знали же что у фрицев есть летающие магнитометры! И даже сбивали этих уродцев — летающая лодка «Блом и Фосс» с огромным кольцом антенны под фюзеляжем. Появились они в прошлую зиму, и именно после наших дел — но уже с лета их было незаметно, и пользы мало, уж очень мал радиус обнаружения, надо совсем над лодкой проскочить, какова вероятность? — и слишком уязвимы, и ценны — а наши дальние истребители над морем уже летают, скольких фрицев отправили рыбу кормить!

Но вот сейчас немцы снова взялись за свое. И совсем по «еврейскому счастью», один такой проскочил прямо над нами. И дал засечку. А вот дальше все пошло не так, как фрицы думали. Прибор срабатывает, когда дистанция до лодки минимальна. А вот курс ее — не определить! И скорость самолета даже в поисковом режиме, под триста камэ в час, и такая же инерция у бомбы, или буя-маркера, даже если бросать немедленно по сработке аппаратуры. А еще добавьте время, необходимое следующей позади эскадрилье «юнкерсов» отработать глубинными бомбами по площади вокруг маркера, который еще и ветром и волнами сносит. В общем, промахнулись почти на километр, а второй раз засечь нас, уже не повезло. И не одно везение — на ста метрах глубины нас еще могли как-то заметить, но на трехстах под водой аппаратуры этого времени точно, не хватит!

Тут спохватился штаб Северного флота, перехватив немецкий радиообмен. И представив, что будет, если «моржиху» не дай бог, потопят, поднял в воздух не только истребителей, но и торпедоносцы, «Бостоны-Ж», скорость как у «пешки» и батарея крупнокалиберных в носу. И именно «бостоны» перехватили возвращающихся немцев, а истребители уже к самому концу подошли — короче, из девятки бомберов ушли лишь трое, и магнитометр тоже свалили. Но вот живы мы или нет, не имели понятия, пока мы не вышли на связь. И теперь, как заверил Кириллов, обязательно последуют «оргвыводы» — ведь могли же по тому же радиообмену и раньше понять, кто над морем шастает? И без всякого милосердия к виновным — а вдруг завтра так кого-то из наших потопят? Вы же, товарищ Лазарев, сами рассказывали, что у вас так в сорок четвертом свои же по халатности штаба авиаполка Щ-402 утопили со всем экипажем, Гвардейскую и Краснознаменную? Мы про ту историю тоже помним — и подобную халатность каленым железом выжигаем, чтобы и думать никто про нее не смел!

Да, если так пойдет, то и меня по возвращении спросят, а отчего на недостаточной глубине и малой скорости шел? Так отвечу — чтобы металл не перегружать! Ресурс же наш не бесконечен, хочется подольше СССР послужить — и ясно, что а трехстах метрах и полном ходу нагрузка и на корпус, и на всю арматуру, и на механизмы, гораздо больше? А полноценно сделать ремонт, если всерьез что поломается, вот очень сомневаюсь, что сумеют, на здешней технологии и материалах. Хотя и говорил мне Сирый, что в металлургии и сварке тут здорово продвинулись вперед, уже марки стали есть, которые в нашей истории лишь в пятидесятые пошли. Но надеюсь, примут такое объяснение за уважительную причину?

Ходим в точке встречи, уже с американцами. Вот-вот они уже должны быть, слышим их по акустике, до них миль пятьдесят. Наверху наши эсминцы, связь с ними уже установлена. И — «не поход боевой, а шикарный круиз», как в песне, которая в этом времени тоже успела стать известной, если бы еще солнышко, свежий воздух, и тепло, а не двести метров арктической воды над головой. Условия наверху, как нам передали, волна балла в четыре, и видимость плохая, скоро сумерки — эта информация для нас не роскошь, а необходимость, насколько перископ и выдвижные устройства будут заметны. Противника не наблюдается — немецкой авиации наши хорошо дали прикурить, корабли их ждем с нетерпением, и лодку тоже издали услышим. Сколько у нас боевой счет — уже шестьдесят с чем-то? Может все же успеем до конца войны и трехзначную цифру набрать.

Ну, накаркал! Акустик докладывает — поймал контакт! Не захватил уверенно, а удалось ухватить на какую-то секунду, и пропал. Компьютер идентифицирует по сигнатуре — с шестидесятипроцентной вероятностью, «двадцать первая», пеленг 260, вероятная дистанция свыше десяти миль. Гидроакустика, это наука не точная — тут очень много факторов влияют, как гидрологических, так и курсовой угол относительно наших антенн, отчего помимо уверенного радиуса обнаружения возможны единичные случай таких вот «проблесков» на дистанции, большей в разы. Но ситуацию понять легко: немец, держась от нас в чужой зоне, подкрадывается к союзникам. И очень может быть, атакует удачно. Слышали мы уже «двадцать первую» у Нарвика в бою против эскадры янки — и асдики ее не брали.

Так ведь линия разделения зон ответственности — это не госграница? И никто нас за ее пересечение не покарает. Хотя формально пока еще мы ни за что не отвечаем, и американский президент с британским премьером, это мерзавцы еще те — но вот гибель кого-то из них в настоящий момент СССР категорически не выгодна! И что нам стоит быстро пробежаться на ту сторону, найти фрицев и потопить — тут главное, под американские бомбы не попасть, ну так не надо к эсминцам вплотную подходить, противолодочное оружие у них очень недальнобойное, слава богу, ракето-торпеды «Саброк» (примерный аналог, наша «Метель») изобретут лет через двадцать — да и мы постараемся, чтобы нас не заметили! Излагаю это Кириллову, тот кивает, соглашаясь — под вашу ответственность, товарищ Лазарев!

Боевая тревога. Реактор на полную, курс 265, погрузиться на триста — чтоб меньше шуметь. Мы не надводники, снизу хорошо слышим, даже на таком ходу. Идем почти в лоб союзной эскадре, дистанция очень быстро сокращается. Саныч отмечает обстановку на планшете.

Есть контакт, устойчивый! Пеленг 243, «двадцать первая», уточнить дистанцию — короткий «пинг» в активном режиме. Куда ты сейчас денешься, попалась — и на глубину не уйдешь, как тогда у Нарвика, после того боя наши ЭТ-8 °CН доработали, теперь они и погружение на триста терпят. Три мили всего, вот чудесно, и некогда мне с тобой возиться, ход сбавить и аппараты товсь — это лишь в Голливуде лодки торпедами с полного хода стреляют, можно конечно и с двадцати узлов, если подопрет, но лучше все-таки с меньшего хода, чтобы торпеды вышли нормально. Кажется, заметил, судя по изменению пеленга, резко увеличил скорость и пошел на глубину, снова подсветить его ГАС активным — не стоит, до американцев меньше десяти миль, работу локатора услышат. Так тоже услышат, когда мы на последнем участке будем ход торпед корректировать — но гораздо меньше. Нет еще у нас гидролокаторов на торпедах, и чтобы по проводу на лодку картину передавала, и по тому же проводу шли корректирующие команды — приходится лодочной ГАС светить, определяя координаты цели и торпед, и выдавать команды, у нас они автоматически идут, рассчитанные компом, а на «катюшах» вручную, особому номеру торпедного расчета приходится ручки крутить, отметки совмещая — и то, для сороковых годов двадцатого века, хайтек невероятный, в иной истории что-то похожее в начале шестидесятых появилось, а тут предки сумели нашу информацию использовать. Интересно, как там наши молодые гении из «Региона», фирмы-разработчика торпедного оружия в 2012 году, Гоша и Родик, приписаные к экипажу и провалившиеся в это время вместе с нами, их после первого же похода с корабля сняли и больше мы их не видели — станут наверное здесь академиками и лауреатами, ну если Родик свои «демократические» заблуждения уже излечить успел.

Ну все, залп! Попадем или не попадем? Два взрыва — но доклада, «слышу звук разрушения корпуса» нет. Бурый однако сообщает, что точно, рвануло вблизи, так что достаться ему должно и неслабо. А немец всплывает, не понял, это ж выйдет прямо на виду у янки, даже если наверху уже стемнело, то радары его точно возьмут, на такой дистанции! Американцы, там, или англичане, уже засекли, такой шум под водой, теперь слышны винты эсминцев, идут прямо на нас! Но торпеды быстрее — получай, фашист проклятый, еще залп!

На этот раз мы его достали хорошо — у самой поверхности, или уже всплывшего, сказать уверенно нельзя. И поворот на контркурс, и ходу! Эсминцы от нас были в полутора милях — но мы уже легли на курс отхода, и разгонялись на глубине, и вряд ли нас слышали, шумим мы меньше, чем «двадцать первая», и их локаторы, благодаря нашему покрытию на корпусе, засекут нас совсем уж в упор. Мы уходили, а за кормой гремели взрывы глубинок, эсминцы старательно перепахивали море. Между прочим, судя по сигнатурам, британцы, а не янки. А позади них отчетливо различались шумы винтов больших кораблей.

Оторвались мы без происшествий. И через час уже нарезали глубину под нашей эскадрой — все, как и должно быть. А со стороны союзной эскадры акустики слышали взрывы — да с кем они там воюют, черт побери? Еще одна лодка — так медведи стаями не охотятся, так кого они там бомбят?

Я, корветтен-капитан Зигфрид Штрель, командир субмарины U-1507. Прошу об отношении к себе, согласно конвенции о военнопленных. Ваши матросы, едва выловив меня из воды, жестоко избили и угрожали при этом, что «будет хуже чем в гестапо». Но я все же офицер, и кавалер Рыцарского Креста. И, признавая свой статус пленного, готов дать показания без всяких пыток.

Да, я получил Дубовые Листья к своему Кресту за бой у Нарвика. Но я всего лишь исполнял свой долг, как солдат, как немец. После был арестован гестапо за потерю своего корабля. Тогда я командовал лодкой U-1506, захваченной русскими прямо на базе. Заявляю, что это были русские диверсанты — среди моего экипажа не было предателей. Хотя я сочувствовал идеям «свободной Германии», считая что фюрер ведет нас к пропасти. Но не считал возможным идти против воинской чести.

Да, «тысяча пятисотые», это лодки нового типа. Увеличена глубина погружения и подводная скорость, снижена шумность, могут гораздо дольше оставаться под водой. Насколько мне известно, разработка их была ускорена после появления у русских сверхсубмарины, намного превосходящей наши «семерки». И эти новые лодки, «тип XXI», первоначально были задуманы как ее противовес. Но русские и здесь оказались сильнее.

Да, я абсолютно убежден, что то, что у нас называют «Полярный Ужас», это всего лишь подлодка с невероятно высокими боевыми качествами, а не что-то сверхъестественное. Поскольку я, наверное единственный в кригсмарине, встречался с ней в море четырежды. И полагаю, что сверхъестественной сущности вовсе не было нужды стрелять в нас торпедами и привлекать в помощь другие русские корабли.

Первый раз это было в октябре прошлого года, я тогда командовал лодкой U-435. Это случилось у Киркенеса, нас атаковали русские эсминцы, они отлично видели цель. А когда меня с остатком экипажа подобрал гидроплан, что-то прошло прямо под нами на огромной скорости, подняв волну, и мы едва спаслись! А две другие лодки, бывшие в завесе рядом с нами, исчезли бесследно.

Второй раз это случилось три месяца назад. Я уже командовал U-1506, вместе с U-1503 мы были первыми лодками этого типа, перешедшими на север, в Нарвик. После к нам присоединилась U-1505, а U-1504 пришла уже в Тронхейм, когда в Нарвике все закончилось. Мы вели поиск в русской зоне, когда были внезапно атакованы, и спаслись лишь благодаря моему умению и опыту, погрузившись на трехсотметровую глубину — а вот русские так не смогли.

Да, я считаю, что двести, это максимальная глубина, на которую может идти русская сверхлодка. Зато она развивает под водой скорость свыше сорока узлов, насколько мы могли судить по изменению пеленга и дистанции. Нет, мы не включали локатор в активном, мы не самоубийцы — но поверьте, что такой опытный подводник как я, вполне способен приблизительно оценить расстояние по уровню шума. И замечу, что русская лодка очень тихая, услышать ее можно лишь на короткое время, когда она идет максимальным ходом, и еще не вышла за радиус слышимости. И когда мы лежали на грунте, а русские прошли почти над нами, мне показалось, что у них турбина, а не электромотор. Мы спаслись — а U-1503 не вернулась. Насколько мне известно, первые лодки этого проекта, с U-1501 по U-1503 имели конструктивный дефект, из-за которых глубина их погружения была ограничена ста двадцатью метрами, они не могли нырнуть так глубоко, как мы.

Третий раз это случилось, когда мне было приказано вместе с корветтен-капитаном Шнее выйти на U-1505 на перехват уводимой русскими из Нарвика «пятьсот шестой». И мы сумели занять позицию на пути русского конвоя, но когда уже готовились выйти в атаку, мой акустик, Петер Цише услышал и опознал шум сверхлодки. Он был очень хороший акустик, ну разве только у Маркса на U-376 был лучший, с прозвищем «Моцарт» — но и 376-я тоже сгинула в русских морях, еще в прошлом году. И мы лежали на грунте и молились, заглушив все, что можно — зная, что выдать себя, это смерть. По утверждению акустика, сигнал был очень характерный — кроме шума винтов, можно было различить низкочастотный звук турбины, но это если очень хорошо слушать, с близкого расстояния, и когда русская лодка идет большим ходом, меняя свое положение в ордере — когда же она шла наравне с конвоем, четырнадцатиузловым ходом, мы не слышали ничего.

И четвертый раз это произошло здесь. Против вашей эскадры были посланы U-1505, под командой Шнее, и U-1507, командовать которой назначили меня. Это были пока все боеспособные лодки нового типа — U-1501, самая первая в серии, считается учебной, из-за множества дефектов, U-1502 погибла на Балтике при испытаниях, U-1504 пропала без вести у португальского побережья, про судьбу U-1503 и U-1506 я уже рассказал. Мерзавец Шнее — это он настоял, чтобы я занимал позицию восточнее, и атаковал первым — «вам нужно оправдаться за потерю корабля, Зигфрид», прикрылся мной, свинья, как приманкой, не здесь ли русский Ужас?

И когда мы уже готовились выйти в атаку, мой «моцарт» сказал — пеленг 85, это Он! Идет большим ходом, прямо на нас. Что нам было делать — уходить под эскадру, как мы поступили бы с конвоем? Но мы не знали, насколько вы и русские договорились — что, если Ужас погонится за нами и там? Мы пытались нырнуть на предельную глубину, но в этот раз русские торпеды достали нас и там, взрывы были близко, хорошо что чуть выше, основной удар пошел вверх — но в кормовом отсеке началась течь, если бы она расширилась, на глубине это смерть! И мы помнили — те, кто был со мной на 1506-й — как Ужас охотился за нами почти сутки, и выдержать это было выше человеческих сил! Мы солдаты, а не самоубийцы, и готовы выполнить свой долг, а не идти на верную гибель!

Да, я приказал всплывать, и готовиться покинуть лодку. Поскольку знал, что сейчас будет — и британский плен казался не самым худшим выходом. Я оказался прав, торпеда попала в нас, когда я открывал верхний рубочный люк — первым выходя наверх, как положено командиру. Я успел выскочить, про судьбу остального экипажа не знаю. И бог дал мне силы продержаться в ледяной воде, пока меня не заметили и не подняли на борт вашего эсминца.

Хочу спросить лишь об одном. Удалось ли вам потопить этого ублюдка Шнее?

Ну вот, отбегался Штрель — подумал Шнее, выслушав доклад акустика — удача значит такая, попасться этому русскому неизвестно чему. А тот сожрал и не подавился — нет, лучше быть живым трусом, чем мертвым героем! Тем более, что и героями стать не успеем — пока будем занимать позицию для атаки, Ужас нас услышит, и пошлет вслед за Штрелем! Так что — полная тишина, как под бомбами, отключить все что можно. И ждать.

Наверху был слышен визг винтов эсминцев. И более низкий шум — больших кораблей. Судя по пеленгу, они проходили перед лодкой, может быть их можно было достать торпедами, даже не всплывая под перископ, рассчитав положение по акустике, примерно оценив эскадренную скорость, и по изменению пеленга, дистанцию? Но для залпа требовалось как минимум всплыть со ста метров на десять-пятнадцать. И быть замеченными — даже если Ужас не успеет перехватить во время этого маневра, он после уже не выпустит. Так что лучше — не делать глупостей. Что там будет на берегу, это после — а здесь конец настанет немедленно.

Шнее был опытен и умен. И считал, что дожил до четвертого года войны (что не удалось даже его учителю, великому подводному асу Отто Кречмеру), исключительно благодаря своему благоразумию, заменяющему азарт. Играть лишь верную игру — и пас, когда положение сомнительно. Пусть рискуют и гибнут дураки.

Русского нечто не слышно. Но вряд ли он сунется прямо к эскадре, у янки есть привычка, сначала стрелять, разбираться потом. Судя по пеленгу, американцы (или англичане) уже прошли вперед, мы почти сзади, от них справа за кормой. И кригс-комиссар молчит — наверняка по возвращении донесет, «уклонение от атаки»! Значит, атака должна быть — теперь, когда это безопасно. Всплывать под перископ, цель по пеленгу… готовить полный залп (веером, задав торпедам угол растворения — может, в кого-нибудь да попадет!). И позаботиться, чтобы в журнале, на схеме маневрирования, объектом атаки значился вражеский линкор — кригс-комиссар, это береговая крыса, не подводник, нестыковок не заметит! Залп — и сразу на глубину, и снова полная тишина, а вдруг Ужас вернется?

Эскадра — или целый флот! — шла двумя отрядами. Линкор «Кинг Эдвард», в окружении тяжелых крейсеров, завесы эсминцев впереди, с двумя легкими крейсерами, и по флангам, замыкали строй подводные лодки. Позади и левее в десяти милях в подобном же ордере шли американцы.

Одна торпеда с U-1505 попала в «Джавелин», замыкающий из эсминцев правофланговой завесы. Остальные ушли «в молоко», из-за веера растворения, заданного автоматом стрельбы, и слишком большого расстояния, немецкие электрические торпеды имели максимальную скорость всего двадцать восемь узлов, а Шнее стрелял уже вслед уходящей эскадре, не конвою, залп просто не успевал догнать цели. Но «Джавелину» не повезло — судьба такая у корабля, однажды он уже перенес попадание двух немецких торпед, оторвавших ему и нос и корму — и больше года провел в доке, с ноября сорокового, по январь сорок второго. Сейчас же и одной торпеды хватило, чтобы эсминец потерял ход — через сутки, когда корпус буксируемого корабля начнет переламываться на штормовой волне, британский адмирал прикажет снять экипаж, людские потери будут минимальны, всего восемь человек, погибших при попадании торпеды. Но это случится лишь на следующий день, а пока же Шнее, услышав взрыв, с чистой совестью приказал записать, поражен британский (или американский) линкор, миссия выполнена, и пора уносить ноги.

Доклад с «Ашанти», одного из головных, немецкая подлодка потоплена неизвестно кем, или погибла от взрыва своей же торпеды. Почти одновременно торпедирован «Джавелин», и явно другой лодкой. Значит, эскадра попала в зону охоты «волчьей стаи» — ситуация была хорошо известна англичанам, и меры защиты отработаны — увеличить ход, и отворот в сторону (в данном случае, влево), чтобы оставить прочие лодки стаи за кормой. И передать оповещение американцам!

Все могло быть иначе, не задержись американский отряд с поворотом, всего на десять минут. Подчинение не было установлено, и в радиограмме от англичан было «рекомендую», а не «приказываю». По замыслу, американцы тоже должны были отвернуть на шестьдесят градусов влево, сохраняя прежнее положение относительно британского отряда, ну а после, пройдя миль двадцать на север, так же синхронно повернуть на прежний курс.

Так и не удалось узнать, отчего подводные лодки «Тюдор» и «Тайрлес» отвернули чуть круче, чем должно. Эскадра шла без огней, радары были включены лишь на эсминцах, но не на лодках. И две английские субмарины, оторвавшись от своих, выкатились влево из общего строя, пройдя за кормой эсминцев левофланговой завесы — никто не подумал, что скорость подлодок чуть меньше заданного по эскадре «в маневре уклонения», они неизбежно отстанут, на короткое время, и ничего бы не случилось, по завершении маневра они заняли бы свое место в строю.

Но из-за задержки с поворотом американского отряда, идущая концевой «Тюдор» была замечена с «Мелвина», самого правофлангового их эсминцев американской головной «завесы». Расследование показало, что на «Мелвине» ничего не знали о повороте англичан, зато приняли предупреждение о подводной угрозе. И, как изрек один из национальных героев янки, «пусть лучше меня судят двенадцать присяжных, чем несут на кладбище двенадцать могильщиков — всегда стреляй первым!» Разрывы пятидюймовых легли недолетом, на «Тюдор» сделали правильные выводы и поспешили погрузиться «от этих сумасшедших янки», тем самым, по мнению американцев, обозначив себя как врага. И в то время как «Мелвин» совместно с пришедшим на помощь «МакДермутом», бомбили «Тюдор», быстро обнаруженную сонарами, третий эсминец, «Хелси Пауэл», заметив «Тайрлес», атаковал немедленно. Британцы пытались передать опознавательные, помня об инструкции, не погружаться, чтобы не приняли за немцев — но уже вторым залпом «Пауэлл» добился прямого попадания в рубку лодки, затем еще и еще, и наконец, протаранил «обнаруженную немецкую субмарину», пока она не ушла на глубину. Только восемь человек из экипажа «Тайрлесс» успели выскочить наверх, и были подобраны эсминцем, остальные пятьдесят три погибли, как и весь экипаж «Тюдор». И лишь тогда американцы разобрались в обстановке.

После Уинстон Черчилль скажет, что это было символично, по пути на переговоры с СССР, пролилась английская кровь, от рук американцев. По утверждению биографов, он до конца жизни так и не простил бывшим союзникам «предательства общих англосаксонских интересов» — что, на взгляд «старины Уинни», было не меньшим грехом, чем мировой коммунизм.

…густо падали американские бомбы. Это началось с первых чисел декабря, но целями тогда еще были не города, а объекты ПВО — радиолокационные станции, аэродромы. Кажется странным, что тогда американцы еще гордились, «мы бомбим не мирных жителей, а военные объекты — в отличие от англичан, этих ночных убийц». Англичане же в оправдание вспоминали сороковой год — Лондон, Ковентри, Роттердам — «гунны начали первыми». Но сами же признают, что эти бомбежки английских городов оказались спасением для своей же ПВО, получившей передышку — если бы немецкие удары по аэродромам и авиазаводам продолжились в то лето еще две недели, у Англии бы закончились самолеты-истребители и пилоты для них. И ничто бы тогда не мешало немцам, завоевавшим господство в воздухе, сделать «Морского Льва» из плана реальностью, ничего не стоило бы тогда британское морское превосходство, применительно к отдельно взятому проливу Ла-Манш, ну а что из себя представляла английская сухопутная армия сорокового года, в сравнении с вермахтом, только что раздавившим Францию, это даже не смешно! Тем более, что большая часть техники и тяжелого вооружения этой армии было потеряно в дюнкерской катастрофе, и против немецких танков будущего Вторжения британское командование всерьез рассчитывало на обычные грузовики, наспех покрытые котельным железом, просто потому, что не было ничего другого!

Теперь настал час мести, за пережитый тогда страх. За норы в огородах — наспех выкопанные бомбоубежища. И за клетки из толстых стальных прутьев, которые ставились под стол — предполагалось, что если спрятаться там при бомбежке, то когда дом рухнет, тебя не раздавит, и спасатели смогут после откопать. Уже были разрушенные Гамбург и Эссен, и разбитые плотины на Рейне. Колбасники — бояться теперь, пришел ваш черед!

Американцы поначалу брезгливо сторонились такой меры ведения войны. Но решение уже было принято. Война была тотальной — и очень многие, надевшие генеральские погоны, сохранили мышление штатских политиков. Чтобы победить врага, надо заставить его электорат понять, что капитуляция, это самый лучший выход. И если в самом начале войны на Германию с самолетов падали миллионы листовок, по воспоминаниям современников, «обеспечившие потребность Рейха в туалетной бумаге на десять лет вперед», то очень скоро аргументы стали гораздо более убийственными. Мы разрушим твой дом, и убьем твою семью — чтобы ты, если тебе конечно повезло остаться живым, понял, нашей мощи противиться бесполезно — и сдался бы, на нашу милость, победителей.

В то же время бомбить города куда легче, чем военные объекты — просто невозможно сделать там столь же мощную ПВО. И экипажи бомбардировщиков, а значит и уровень собственных потерь — мизер в сравнении с численностью сухопутной армии. Так что выгоднее, устроить новый «верден» и слать домой похоронки сотнями тысяч — или заменить потери своих солдат, потерями чужого гражданского населения? Для любого политика ответ очевиден.

Считалось что В-17 в плотном строю сумеют отбить атаку истребителей. Война показала тщетность этих надежд — и существенным оказалось еще и то, что хотя плотный строй «летающих крепостей» действительно был трудной мишенью для немецких асов, сохранить его монолитность было практически невозможно, пройдя сквозь зону интенсивного зенитного огня.

Как сейчас — несколько сотен «крепостей» накатывались на обреченный город, «меркло солнце, и бомбы падали как дождь». Головные эскадрильи бросали тяжелые фугаски, стряхивающие дома с фундаментов, сносящие стены и крыши, выворачивая наружу легко возгорающееся содержимое комнат и чердаков. Вторая волна бомбардировщиков несла зажигательные бомбы и напалм. И меркло солнце от дыма пожаров, и зоны поражения на земле сливались в один очаг — а если пожары были особенно сильны, возникал «огненный шторм», единый костер шириной и высотой в несколько километров.

И бешено стреляли зенитки. В-17 были живучими машинами, и редко поражались насмерть прямо над целью — но многие были повреждены осколками и близкими разрывами, и отставали от строя. И тогда на них набрасывались немецкие истребители, до того кружащиеся вдали в ожидании — «будь как Хартман, белокурый рыцарь Рейха, набивай больше свой боевой счет», а сбивать подбитых одиночек намного легче и безопаснее, чем атаковать «коробочки» эскадрилий, простреливающие из крупнокалиберных «кольт-браунингов» каждую точку пространства вокруг. И асы люфтваффе брали с американцев цену, после рапортуя о десятках сбитых — вот только тем, кто на земле, это не помогало уже никак.

Ночью прилетали англичане, по той же схеме — фугаски, напалм, и снова фугаски, чтобы не давать тушить начавшиеся пожары. И стреляли зенитки, будто стараясь в ответ поджечь небеса, и устремлялись вслед бомбардировщикам истребители-ночники. И те из экипажей сбитых самолетов, кого брали в плен немецкие солдаты, могли считать, что им крупно повезло — попавших в руки толпе обычно забивали насмерть. Немцы, это законопослушный народ — скажите это тем, кто только что потерял своих родных, и свои жилища!

По городу каждую неделю — ценой потери нескольких десятков бомбардировщиков. На взгляд англо-американского командования, приемлемые потери! Надо же показать, и не одним немцам, но и русским, слишком много возомнившим о себе, истинную военную силу!

Если войны меняют ткань нашего мира, то дипломаты закрепляют эти изменения. Париж 1815 года дал Европе почти полвека мира, Версаль 1919 всего два десятилетия. Я хочу здесь рассказать о Договоре Великих Держав, одним из авторов которого был мой отец. Ленинград 1943 года и Стокгольм 1944 в значительной мере сформировали тот мир, в котором мы живем сейчас. Даже в незавершенном виде — и я часто спрашиваю себя, что было бы, проживи отец еще хотя бы десятком лет дольше? Наивно было надеяться, что участники Договора будут думать о соблюдении его условий больше, чем о собственных интересах — однако в том и состоит мудрость политика, построить такую систему, что подчиняться ей будет выгодно для всех ее ключевых участников.

Необходимость встречи глав воюющих держав стала очевидной еще летом 1943 года. США, Англия и Россия напрягали все силы в битве со страшным врагом — но победа русских на Днепре показала, что Еврорейху не суждено пережить эту войну, прежде же в высших политических кругах допускалось, что будет заключен мир на тех или иных условиях, с сохранением прежнего состава мировых игроков. Это создавало иную политическую ситуацию, чем в 1941 году, что потребовало от трех держав скоординировать усилия по окончательному разгрому германского фашизма, с решением принципиальных вопросов.

По внутриполитическим причинам, Сталин категорически не мог покинуть территорию своей воюющей страны. Потому, было решено, что мой отец и сэр Уинстон будут его гостями. Место встречи было выбрано — не Москва, а Петербург (вернее, Ленинград), бывшая еще имперская русская столица. Был ли в этом намек на послевоенный политический курс СССР? А также, это один из крупнейших в России промышленных центров, куда в последний год направлялось очень много закупаемого русскими оборудования для срочно восстанавливаемых заводов — отчего в нашей свите кроме военных и политиков присутствовали еще и представители американских деловых кругов.

Наш путь в Россию начался снова в Рейкъявике, где совсем недавно отец встречался с сэром Уинстоном. По морю или по воздуху — окончательно решили, что оба способа должны быть задействованы. Летная погода в этих широтах зимой, явление весьма относительное, а в Мурманске, бывшем первым пунктом нашего маршрута на русской территории, стояла полярная ночь. Также, чтобы произвести впечатление на русских, и до известной степени компенсировать отвернувшуюся от нас в это время военную удачу, было решено послать не просто эскадру, а Флот — это было возможно, благодаря победе у Лиссабона, после которого Еврорейх не имел в Атлантике значительных военно-морских сил. И отец склонялся к «морскому» варианту — если бы «Нью Джерси», новейший мощный линкор, по замыслу должный выступить в роли президентской яхты, не отправился на ремонт после того боя… Его роль флагмана эскадры была срочно передана «Массачусетсу», но отец решил, что путешествовать самолетом быстрее и, лично для него, комфортнее. При этом командование ВВС предлагало воспользоваться не штатным президентским самолетом, С-54, имеющим собственное имя «священная корова», а также лифт для инвалидного кресла отца, и президентские апартаменты со спальней на борту — а одним из переоборудованных новейших бомбардировщиков В-29, чтобы показать русским нашу воздушную мощь, а заодно испытать новую технику в дальнем перелете — но риск был признан чрезмерным, первые «суперфортрессы» имели проблемы с двигателями — и в итоге, из Рейкъявика вылетел С-54, в сопровождении эскадрильи, шести В-29, имевших на борту часть сопровождающих отца лиц, а также личный самолет британского премьера (примечательно, что это был не «ланкастер», переоборудованный в ВИП-класс, а такой же американский С-54), свита сэра Уинстона была гораздо меньше числом, и к тому же на борту английского самолета был де Голль, на участии которого в переговорах настоял сам Сталин. Что до флота, то он должен был выйти заблаговременно, играя роль подстраховки, если что-то случится над неприветливым северным морем.

Полет не обошелся без приключений. Уже над Норвежским морем у самолета с бортовым номером «6» возник пожар в мотогондоле четвертого двигателя, возгорание удалось потушить, но было принято решение посадить этот бомбардировщик на русской базе Банак, не имеющей полосы достаточного качества и размера, в результате при посадке самолет был значительно поврежден — к счастью, все бывшие на борту люди остались живы. Остальные самолеты без помех достигли русского аэродрома Ягодник, как было предусмотрено планом. Предполагалось, что нашим воздушным эскортом на пути до Ленинграда станут палубные истребители с «Уоспа», по согласованию с русскими — но отец не захотел ждать полутора суток, когда наш флот прибудет в Полярное. К нашему приятному удивлению, у русских оказался полностью готова как раз на этот случай целая авиагруппа (три эскадрильи) истребителей Ла-7, внешне похожих на наши «Хеллкеты». Они и стали нашим сопровождением, больше для почета, чем для охраны — так как Финляндия стала русским сателлитом, разместившим у себя русские военные базы, а Эстляндия и Лифляндия были уже освобождены русскими от немцев, так что германские истребители появиться не могли даже теоретически.

Впрочем, русские умели нас удивлять. Так, парни с эскадры, с которым мне довелось встретиться уже в Ленинграде, рассказали, что были удивлены слабостью русского флота на севере, наше и английское корабельные соединения встречали всего пять русских эсминцев! Однако, по пути от Рейкъявика до русской зоны ответственности, несмотря на то, что кроме нашей эскадры, были развернуты и привлечены для обеспечения дополнительные силы флота и авиации (еще четыре авианесущие корабельные группы, завеса подводных лодок, базовая патрульная авиация), были отражены четыре попытки немецких субмарин атаковать эскадру, причем в последний раз был потоплен британский эсминец, и, к сожалению, две английские подлодки, «дружественным огнем». В русской же зоне, несмотря на видимую слабость русских морских сил и близость немецких баз в Норвегии, никаких инцидентов не произошло!

Мы приземлились на аэродроме, носящем имя «Шоссейная».[15] Нам сказали, что еще прошлой зимой тут недалеко была линия фронта, но сейчас все было восстановлено, специально к нашему прилету. Машины и охрана были уже готовы, нас повезли по шоссе, идущему строго на север, по Пулковскому меридиану, от знаменитой обсерватории, сейчас полностью разрушенной, передний край проходил как раз по ее территории, по гребню высот. Запомнился по пути какой-то громадный дом посреди заснеженного пустыря — нам сказали, что это Дом Советов, до войны предполагалось перенести сюда центр города, пока же тут еще недавно был штаб Ленинградского Фронта, и это здание было среди предложенных для нашего размещения и переговоров — однако же, было решено от него отказаться, «на случай, если наши гости захотят посмотреть Ленинград». Действительно, дворец, стоящий на пустом месте, никак не ассоциировался с бывшей русской столицей — с таким же успехом он мог быть расположен хоть в Сибири.

Помню огромную площадь, и столь же величественный собор, куполом напомнивший мне Капитолий. Напротив него располагался дворец, в котором и должны были происходить переговоры, нас разместили, частью в самом дворце, частью в отеле «Англетер» рядом с собором, все вокруг было оцеплено солдатами НКВД. Помню памятник посреди, конная статуя — как нам сказали, единственная в мире, стоящая на двух ногах (я удивился, вспомнив памятник Эндрю Джексону перед Белым Домом). Кто это? — император Николай. Тот, которого свергли? — нет, его прадед, подавивший восстание декабристов. Какое восстание? — это когда гвардейские офицеры при его коронации потребовали вольностей. Так это обычное «пронунсиамиенто», причем неудавшееся — если в каком-нибудь Уругвае или Гаити ставить монументы каждому правителю, устроившему или подавившему подобное, не хватило бы площадей! Русские, это странный народ — после революционных событий, всего четверть века назад, еще помнят своих царей, очевидно, не умея жить без сильной власти — человеку подлинно свободного мира их не понять! Но сейчас они нужны нам, чтобы победить еще более страшную тиранию!

Я читал о страшных бедах, пережитых этим городом в немецкую «Блокаду». Однако же сейчас Ленинград выглядел не хуже, чем Лондон. Сохранялось затемнение, и на многих домах были видны следы обстрелов и бомбежек, как и надписи на стенах, указывающие что «эта сторона при обстреле наиболее опасна». Но велась и очень большая стройка, почти на каждом поврежденном здании были строительные леса, и возводились новые, не дома, а целые кварталы — понятно, отец и сэр Уинстон не покидали предоставленного нам дворца, по соображения безопасности — однако люди из нашей свиты, в том числе журналисты, имели гораздо большую свободу перемещений, и рассказывали и мне, и отцу, все что видели, да и сам я не раз выезжал в город. Работали заводы, и учреждения, и театры, ходили трамваи и автобусы, и повсюду поддерживался идеальный порядок — казалось, русские превзошли немцев даже в этой особенности. И очень много было пленных немецких солдат, которых русские называли пренебрежительным словом «гастарбайтеры» — они представляли здесь наиболее неприятное зрелище, физически здоровые, и не старые, но какие-то неопрятные, опустившиеся, многие без зубов — если они не перемещались куда-то строем и под конвоем, то непременно были заняты, работали на стройках, или убирали с улиц снег. Глядя на эту толпу, я был удивлен — неужели это те самые, непобедимые легионы Гитлера, что за год прошли всю Европу, не зная поражений?

Относительно мер безопасности. Все знают кадры, когда сэр Уинстон на улице Лондона, вместе с толпой, осматривает разрушения от немецкой бомбежки. Я слышал, что до войны и Сталин случалось, ходил по улицам совсем без охраны, не прячась и не боясь. Не знаю, насколько это соответствует истине — но могу сказать, что неправы те, кто называет Россию «полицейским государством», лично я и другие из делегации вообще не видели на улицах полицейских, кроме тех, кто регулировали уличное движение, хотя часто встречались военные патрули, причем вооруженные автоматами. Также было оцепление вокруг площади, и дворца — но на вид, не слишком густое, лишь чтобы заворачивать заблудившихся прохожих, никаких танков рядом, как позже писали иные газеты, мы не видели, как и бетонных дотов, Ленинград на время нашего визита вовсе не был превращен в крепость, откуда были выселены все жители. Вообще, недоверчивость и подозрительность русских сильно преувеличена — так, когда я дважды выезжал на нашей машине, с американским шофером, сзади так и не появилось автомобиля с агентами, ведущими слежку, более того, у нас и документы не проверили ни разу! Но простим русским эту беспечность, поскольку наше пребывание в Ленинграде не было омрачено ни одним неприятным инцидентом.

— Центр, я 14-й. Объект проследовал мимо, свернул на Невский. 21му и 22му, принять!

— Центр, я 22-й, Объект движется к Гостиному двору.

— Центр, я 27-й. Стою у Дворца пионеров, заглох, не могу завестись! Если что — я не мобилен!

— Мля! 34-й, я Центр, срочно выдвинуться, на замену 27му!

— Центр, я 25-й, интерес к объекту, мужчина в полушубке, с мешком. 252-й, видишь? Пешим группам, приготовиться!

— Я 252-й, цель вижу, готов.

— Центр, я 25-й, объект проследовал мимо, порядок. 252-й, оптикой не блести, тебя видно!

— Центр я 34-й, объект проследовал мимо.

— Центр, я 25-й, документы у подозрительного проверили, пустышка. Машиной заинтересовался, «паккард» больно приметный. Надо было Объекту «эмку» дать.

— Зато нам проще. И прекратить посторонние разговоры в эфире!

— Центр, я 29-й, объект поворачивает на Литейный.

— 58-й, я Центр, доложитесь!

— Центр, я 58-й, стоим перед Литейным мостом.

— Центр, я 54-й, объект проследовал мимо, прямо.

— Я Центр, колонне «сотых», готовность к выезду, развернуть сеть на Выборгской, по плану. 58-й, если объект появится раньше, притормози его.

— Центр, я 56-й, объект свернул на Пестеля. 71-й, прими!

— Я Центр, «сотым» на выезд, по набережной, готовиться перекрыть Кировский мост.

— Центр, я 71-й, подозрительная активность, «газон», номер…

— Вижу, я 72-й! Сейчас остановим.

— Центр, я 74-й, объект проехал Летний сад, свернул на Садовую, к Неве.

— 90му Центр, готовиться тормознуть объект у моста. Пока «сотые» не подойдут.

— Центр, я 90-й, объект проехал по Халтурина, на мост не пошел. Опять наверное, даст круг и назад.

— Я Центр, 42му, и 43му, готовьтесь принять, как только на Мойку свернет!

В зале переговоров кроме Большой Тройки (и де Голля) присутствовали лишь переводчики, я, как доверенное лицо и адъютант отца, и секретарь-референт Сталина, молчаливый молодой человек в штатском, который не произнес ни слова, лишь стоял позади своего босса с папой в руке, и когда русскому Вождю был нужен какой-то документ, то он тотчас оказывался в его руке. Вопреки моему ожиданию, Сталин был без трубки; он был в простом генеральском мундире с золотыми погонами, без единой награды. После обычного обмена приветствиями, и общих слов, Сталин взял инициативу в свои руки, заявив:

— У нас, русских, есть поговорка, «не делить шкуру неубитого медведя». Я предлагаю главной темой нашей встречи принять, координацию наших действий по разгрому Еврорейха. А политические реалии послевоенного мира будем обсуждать после победы, на особой конференции — вы ведь это предлагали, мистер Черчилль?

Это было так. Сэр Уинстон в разговорах с отцом раньше, неоднократно выражал свое опасение, что, «русские захватят всю Европу!». Действительно, положение их выглядело необычайно выигрышным — после Днепра, и Висла (за которой у них уже были захвачены плацдармы), и Одер, и даже Рейн вовсе не казались неодолимыми. И ясно было, что с выходом русских армий на Рейн и занятием всей собственно германской территории, Францию Гитлеру не удержать, а Италия и Испания вовсе не выглядели сильными противниками, и вся Европа была готова упасть в руки СССР как спелый плод, по праву победителя. В этих условиях, с точки зрения геополитики, открытие нашего фронта в Европе было больше нужно британцам, русские вполне могли обойтись и без него. Сталин продолжил:

— Первым вопросом я предлагаю обсудить, что мы должны поставить за цель этой войны. Безоговорочная капитуляция Германии — с категорическим недопущением сепаратного мира ни с кем из нас. Вы что-то хотите сказать, мистер Черчилль?

Сэр Уинстон напомнил Сталину его же слова, что «гитлеры приходят и уходят, а германский народ остается». Следует ли отнести предложение о безоговорочной капитуляции и запрете на сепаратный мир к демократическому германскому правительству, если таковое придет к власти?

Сталин ответил — а можете ли вы, мистер Черчилль, назвать хотя бы одного авторитетного германского «демократического» политика, не связанного с гитлеровским режимом? И если, допустим, в Германии завтра случится успешное покушение на Гитлера, и к власти придут Гиммлер или Геббельс, или кто-то из генералов, будете ли вы их считать «демократическим» правительством, независимо от лозунгов, которые они при этом провозгласят? За что сражались и умирали советские солдаты под Сталинградом, американские в Лиссабоне, английские в Каире и Гибралтаре? Виновные в разжигании агрессивной войны должны будут понести суровое наказание! Только и исключительно безоговорочная капитуляция Германии перед СССР, США, Британией — а дальше уже будем совместно решать вопрос о «демократичности» германского правительства.

Тут заговорил де Голль. Франция, это формально член Еврорейха, однако должна ли она нести ответственность за Гитлера, втянувшего французов в войну на своей стороне? Знаете ли вы, что происходит во Франции сейчас? В южной ее части установлен самый жестокий оккупационный режим, и назначенный генерал-губернатором Достлер, тот самый «лиссабонский палач», творит там неслыханные зверства! Число расстрелянных уже достигло многих тысяч, людей арестовывают по малейшему подозрению или доносу, даже за нахождение вдали от места жительства без причины, уважительной для германских властей! Уже не хватает тюрем — и схваченных французских патриотов держат как скотину, под открытым небом за колючей проволокой, в городах для этого часто используют стадионы. Широко практикуется взятие заложников, причем в их число часто попадают даже семьи тех, кто числится на службе у оккупантов. В городах практически повсеместно введен комендантский час, идут обыски и облавы, запрещено собираться группами больше трех, забастовки и любые иные формы протеста подавляются с предельной жестокостью, организаторам и активным участникам расстрел, прочим же концлагерь. Причем больше всего зверствуют ваши бывшие подданные, маршал Сталин — головорезы из «варшавского корпуса», а также «вспомогательная полиция» из мусульман. Так неужели Франция, понеся такие жертвы, еще и будет считаться перед вами врагом?

Сталин ответил, мы скорбим конечно о безвинных жертвах французского народа. Вот только как быть с без малого миллионом французских солдат, которые Петен отправил на Восточный фронт? С военной продукцией, идущей в вермахт с французских заводов? Вы говорите о нескольких тысячах расстрелянных, а сколько до того было казнено немцами участников французского Сопротивления — десять, двадцать тысяч, и это с начала войны? А на Восточном фронте погибло в боях против Красной Армии полмиллиона — причем в это число входят сто тысяч французских добровольцев Ваффен СС! И все они — подданные Французской Республики, в отличие от бандитов корпуса Каминского, которые, попади они в наши руки, будут поголовно повешены за свои гнусные преступления против мирных жителей на оккупированной советской, польской, а теперь и французской территориях, что до мусульманских легионов, то СССР не имеет к ним никакого отношения, все претензии к президенту Иненю, впрочем если там действительно есть какое-то количество предателей из нашей страны — чеченцев, калмыков, крымских татар — то это именно изменники Родины, заочно приговоренные к смерти. Да и французы, арестованные «за нелояльность», часто направляются не в концлагеря, а в штрафные батальоны на Восточный Фронт, «искупать вину», у нас уже есть пленные и перебежчики из этих частей — вам это известно? Так на какой стороне, исходя из сказанного, фактически воюет Франция, и как мы должны, в свете этого, к ней относиться?

Гордому французу нечего было ответить, и он промолчал. Тогда Сталин обратился с вопросом ко всем нам, ожидается ли Второй фронт в Европе в обозримом будущем? Отец ответил, что в Португалии сражались с немцами лучшие дивизии американской сухопутной армии, и к сожалению, военная удача там была не на нашей стороне. На что Сталин возразил, что дело не в удаче, а в малости сил — всего десяток дивизий, любой из советских фронтов, хоть Второй Прибалтийский, хоть Четвертый Украинский, имеет больше. И каковы, кстати, военные перспективы португальского театра? Сколько времени вы собираетесь идти от Порту хотя бы до Мадрида, про Париж уже не спрашиваю? Отчего освобождение Европы от фашистского ига должно быть оплачено исключительно русской кровью? Нет, если надо, мы дойдем до Гибралтара — но хотелось бы, чтобы и наши союзники что-то сделали, со своей стороны!

При стратегической выгоде для СССР закончить войну исключительно своими силами, и я, и отец поняли беспокойство Сталина так, что он не надеется удержать все захваченное, и больше думает о том, чтобы завершить войну в кратчайший срок. Прикрываясь словами о сбережении жизней своих подданных — что в устах тотального диктатора выглядело лицемерием, известная русская поговорка, «бабы еще нарожают», подобно английской, «у короля много». Странно что многоопытнейший сэр Уинстон этого не понял, восприняв слова Сталина, как изощренный азиатский сарказм, насмешку лично над собой и «успехами» британского оружия. В оправдание можно сказать, что положение Британской Империи на тот момент было не просто плохим, а очень плохим. «Жемчужина Империи», Индия, была охвачена японской оккупацией и гражданской войной — единственным светлым пятном был анклав в Пенджабе и вдоль долины Инда, где вице-королю лорду Маунтбеттену удалось сохранить поддержку воинственных раджпутов и сингхов, удержать территорию и мобилизовать промышленность, успешно отражая атаки японцев и нападения банд. Гонконг, Малайя, Сингапур, Бирма, а также Мальта, Гибралтар, Египет, Судан, большая часть Кении кроме узкой прибрежной полосы с портом Момбаса — были утрачены. Канада и Австралия в значительной части переориентировались на наш, американский рынок, сильно ослабив связь с метрополией. Казалось весьма вероятным, что послевоенная Британия будет низведена до роли какой-нибудь Швеции, развитой, но сугубо европейской страны. И можно представить, какую боль при взгляде на все это испытывал сэр Уинстон, без преувеличения, один из создателей великой Империи, «над которой никогда не заходит солнце»!

Тогда же Черчилль стал весьма возбужденно доказывать, что дела Британии не столь плохи! В битве у деревни (или оазиса?) Кокамунга (где-то на границе Кении и Танганьики), британские войска нанесли решительное поражение итальянцам, «подобно тому, как вы под Сталинградом», и теперь начнется изгнание подлого агрессора из британских пределов, «и уж вы должны помнить, как всего год назад немцы были на Волге, и положение казалось катастрофой». На что Сталин ответил, что это прекрасно, что Кокамунга войдет в анналы славных побед британского оружия, однако как это повлияет на положение в Европе? Особенно если учесть, что там с обоих сторон сражались, как нам известно, всего по нескольку рот, причем в значительной части, а со сторон итальянцев, больше чем наполовину, туземных — которые сами разбежались, поголовно дезертировав, еще в начале сражения. Потери собственно британской армии составили один офицер, трое сержантов и полтора десятка рядовых, а заявленные многотысячные потери итальянцев, это в подавляющем большинстве взятые в плен негры-носильщики, правда, с итальянским военным имуществом, что тоже неплохо. Хотя итальянцы, посчитав потерю этого пункта опасным, отступили — но вы это называете своим Сталинградом? Так я вам напомню, что в Сталинградской битве, от Волги до Днепра, не итальянцы, а немцы потеряли два миллиона своих лучших солдат! И сколько же вам, мистер Черчилль, еще потребуется таких побед, пока не закончатся итальянцы?

Сэр Уинстон ответил, что и вы, русские, не сразу научились воевать, вспомните свой сорок первый. Так и британская армия, постепенно повышает свое мастерство. Сталин ответил, что вы воюете дольше нас, с сорокового года, пора бы и научиться. Сэр Уинстон процедил сквозь зубы, что по причинам чисто географическим, Англия отделена от континента водами океана, а потому британские войска не в состоянии вступить с немцами в бой, современное же состояние военного дела таково, что стратегический десант против укрепившегося на берегу противника заведомо обречен на неудачу, что показали как Галлиполи прошлой войны, так и Дьепп, и Нарвик войны этой. На что Сталин возразил, что Советская Армия успешно высаживала десанты — в Печенге, на Моонзундские острова, на Тамань — да и форсирование Днепра имело все черты десантной операции, и вся советская морская пехота готовится одинаково, быть силами «первого броска» на вражеский берег, что реки, что моря. Черчилль ответил, что вероятно, вам не жалко своих солдат — «а я несу ответственность за пролитую кровь британских подданных». Тут Сталин удивился — неужели затягивание войны уменьшает людские потери? И помните, мы собрались здесь, чтобы совместно выработать план военных действий против общего врага. Так я хочу услышать, что конкретно вы собираетесь делать — и собираетесь ли вообще? В последнем случае, мне неясен смысл нашей встречи.

Тут слово взял отец. Он сказал, что американские вооруженные силы взяли на себя задачу воздушного разрушения Германии. Десять дней назад полностью уничтожен город Нюрнберг, позавчера — Регенсбург. Мы намерены и дальше разрушать по городу в неделю, «вбомбив Германию в каменный век, если понадобится». Сколько потребуется для того, чтобы принудить немцев к капитуляции — два, три месяца, полгода? Современная война носит иной характер, чем прошлая — повинуясь строго научному подходу, решающему обычную транспортную задачу, доставки боеприпасов на головы врагов. Кровавые мясорубки Вердена или Сталинграда уходят в прошлое, бомбам все равно, падать на головы трусов или героев, обученных или новобранцев. И как Наполеон говорил, побеждают «большие батальоны», так и сейчас, сильнее тот, кто может поднять в воздух больше бомбардировщиков — вы, мистер Сталин, можете видеть, на каких самолетах мы прилетели, равных им в мире нет, с Британских островов они долетают до вашего Урала, и абсолютно неуязвимы для средств ПВО. И через год мы будем иметь в строю тысячи таких машин!

Сталин был не напуган этой завуалированной угрозой, а скорее удивлен. Он сказал, взгляните в окно. Этот город был в осаде полтора года, и в самую страшную зиму, холод и тьму, в нем не было продовольствия, тепла, света и воды, зато во множестве падали немецкие снаряды и бомбы. Немцы делали все, чтобы «вбомбить Ленинград в каменный век», как вы сказали, но это лишь заставляло нас драться насмерть, даже не думая о сдаче, зато желая отомстить. Вы считаете, что тот, у кого ваша бомба убьет семью, поспешит перед вами капитулировать? Не надо недооценивать врага, считая его малодушным! Единственное, чего вы добьетесь, массово истребляя гражданское население, это ненависть к вам. Или в цивилизованной Европе уже не так?

Впрочем — сказал Сталин, не дожидаясь ответа — мы обсуждаем сейчас не гипотетическую войну между СССР и вашими странами. Но я прошу у вас ответа на вопрос, что вы намерены предпринять для разгрома немецкого фашизма? Я не требую конкретных мер и сроков — а всего лишь желаю знать, какую часть общей работы придется делать нам, и что берете на себя вы. Это необходимо для планирования военных действий, со стороны СССР и вашей.

Черчилль хотел что-то сказать, но отец его опередил. Мы готовы начать вторжение во Францию, не позднее весны этого года. После общефранцузского восстания, в результате которого будет захвачен один из крупных портов, куда высадятся войска — поскольку, как верно замечено, десант на необорудованный берег, активно защищаемый противником, по нашему опыту равнозначен самоубийству. Высаженные силы надо как-то снабжать, а сделать это при отсутствии портовых сооружений сложно, если только вообще возможно — и причина успешности ваших десантов, мистер Сталин, в том, что они были сравнительно невелики, и снабжение можно было подвозить на малых плавсредствах, но что делать с армией, а не с парой полков? Наше УСС совместно с англичанами уже провело необходимую подготовку, снабдив французских повстанцев оружием, боеприпасами, средствами связи, и послав достаточное количество инструкторов. У нас готовы для высадки больше двадцати дивизий, включая две парашютно-десантные, это без учета британских частей. Мы имеем достаточные воздушные силы, развернутые на английских аэродромах — в час Икс они будут полностью переключены на цели во Франции. Есть лишь некоторая проблема — во время битвы за Португалию, наш флот понес значительные потери, и пока они не будут возмещены…

Я заметил, как Черчилль посмотрел на отца, его взгляд пылал ненавистью, на какое-то мгновение. Ничего личного, сэр Уинстон, это всего лишь бизнес — если Британской Империи суждено пасть, то пусть это произойдет с пользой для более удачливого, кто займет в мире ее место. Если ты был автором плана «Евробритания», то это не значит, что у тебя есть на него исключительный патент. Этот план должен быть реализован нами, с дополнениями и улучшениями. Без всяких контрибуций — ну зачем нам нагло грабить того, кого можно долго и методично стричь?

Сталин сказал, что «судя по тому, на чем вы пришли в Мурманск, флота у вас достаточно». Отец ответил, что при всей мощи ВМС США, их совершенно недостаточно, чтобы контролировать весь Мировой Океан, ввиду насущной задачи разгрома Японии. На что Сталин ответил, в данном случае речь идет не об океане, а о проливе Ла-Манш. И что советскому флоту, «при том что он в сумме меньше одной вашей эскадры в Мурманске», вполне хватило сил, чтобы навести порядок во всех прилегающих к советской территории европейских морях — Норвежском, Балтийском, Черном — в чем тогда проблема у вас?

Отец ответил, что не хватает определенных классов кораблей. Например, требуемый десантный тоннаж, с учетом необходимости в нем еще и на Тихом Океане, никак не может быть обеспечен раньше февраля. Это касается и особого типа «штурмовых десантных транспортов», и десантных кораблей-доков, в дополнение к очень удачной серии «Эшланд», улучшенных «Каса Гранде», девять тысяч тонн, трюм-доккамера, откуда выплывают десантные катера с полной загрузкой, включая танки, «что позволяет за самое короткое время высаживать на вражеский берег танковую дивизию со средствами усиления». Но согласно разведданным, немцы построили на французском побережье достаточно мощные укрепления, и потому высаживать там войска, когда у Гитлера еще остались резервы, не связанные на Восточном фронте, это все равно, что бросить в мясорубку! В общем, мы будем готовы — но начните вы, а мы подключимся, ударим гуннов в затылок, когда они обернутся к вам.

Сталин выслушал, задал несколько уточняющих вопросов. Затем обратился к сэру Уинстону, сидевшему, как мне показалось, с оскорбленным видом. Британия обеспокоена затянувшейся африканской кампанией, и желает при это сберечь жизни своих солдат? Желание похвальное, но вот методы его решения никуда не годятся. Чем возиться где-то на периферии, лучше ударить по центру вашей проблемы. Нам известно, что в Италии, даже среди «верхов» — королевского двора, армейского командования, и даже верхушки фашистской партии — растет недовольство фигурой дуче и его политическим курсом. А если главы трех воюющих Держав сделают совместное заявление, потребовав от королевского правительства Италии отстранения Муссолини от власти и как минимум, объявления нейтралитета? Сказав, что в противном случае Италия получит на своей территории полновесную сухопутную войну, после которой Сталинград им покажется раем — советские войска уже стоят на итальянской границе, по линии Любляна-Триест, и готовы к наступлению. Вы полагаете, потомки легионеров покажут подлинно римский дух — или предпочтут капитулировать? Нет, СССР может обратиться к Риму и в одиночку — но согласитесь что требование, исходящее не от одной стороны, а от трех, куда более весомо. И ровно в три раза больше вероятность, что к нему прислушаются, и британцы перестанут погибать в Африке, поскольку африканский фронт исчезнет. Также имеет смысл в подобном заявлении в адрес Турции, а то непорядок, когда какая-то страна поддерживает наших врагов, нападает на наших союзников, и в то же время считается нейтральной! В Анкаре должны наконец определиться, сделать выбор, с кем они, на чьей стороне?

— Поддерживаю! — сказал отец — пора наконец прекратить этот нелепый конфликт, я про Африку и Ближний Восток говорю. Италия, колониальная держава — это, простите, смешно! Ну а Турции следует указать, что в случае ее несогласия, на послевоенной мирной конференции вопрос о ее границах и даже самом существовании независимого турецкого государства будет решаться без ее участия. К тому же мы обеспокоены сведениями о дикой резне мирного арабского населения в Аравии, Йемене и Омане, равно как и осквернением христианских святынь в Сирии и Палестине. Турецкие солдаты в арабских поселениях ведут себя как зондеркоманды СС — но сейчас, слава богу, не шестнадцатый век, и никто не потерпит новую Османскую Империю! Я полагаю, сэр Уинстон, что это заявление будет более действенным шагом, чем «посредничество», с просьбой о котором турки успели уже надоесть и вам, и мне? Сразу решатся все проблемы Британской Империи к западу от Инда — ну а с японцами придется повозиться подольше. Вы что-то хотите сказать?

На Черчилля было жалко смотреть. Я-то знал, что «посредничество», о котором просил турецкий посол, касалось занятых русскими Проливов — и ради требования к русским от нас и англичан, турки даже соглашались немедленно вернуть Британии часть захваченных ими территорий. И просьба к Сталину от одних англичан, в этом вопросе звучала бы просто смешно — из-за очевидного ответа, а как насчет посредничества СССР к туркам же, по иракской проблеме? — и потому сэр Уинстон настаивал, что инициатива должна исходить от отца, а Британия лишь присоединится. И вот, отец недвусмысленно дал понять, что в этой игре англичане могут рассчитывать лишь на себя.

Легко было также понять ход мыслей сэра Уинстона. Отказаться от столь выгодного предложения — избиратели категорически не поймут, на политической карьере можно ставить жирный крест. Но принять — значит, отдать в русскую «зону влияния» Италию точно, а Турцию весьма вероятно, хватит ли войск в британском Пенджабе, чтобы быстро занять арабские территории, прежде русских?

А отец был спокоен. Поскольку истинный хозяин территории — не тот, чьи войска и администрация там находятся, а тот, кто управляет товарно-денежными потоками, и получает с этого прибыль. И в этом смысле, Соединенным Штатам будет принадлежать и Европа, и Аравия, и Африка, и даже сами Британия и Россия. Лишь бы держатель территории обеспечивал порядок, способствующий сбыту американских товаров. И все конфликты критичны лишь в той мере, поскольку они мешают выгодной торговле. Эта политика безупречно работала уже сто лет, в Латинской Америке. Доктрина Монро нужна была тогда, поскольку в Европе была целая команда более сильных игроков — теперь же, когда они все повыбиты, и Соединенные Штаты решительно выходят в высшую лигу, те же принципы могут быть распространены и на Азию, Африку… а отчего бы не на Европу, чем Россия в принципе отличается от Бразилии?

А что до сэра Уинстона — то его время ушло. Вместе с когда-то великой Империей, над которой никогда не заходило солнце — и от которой сейчас не осталось почти ничего.

Север против Юга, джентльмены! Рабовладение экономически неэффективно. А когда оно мешает прибыли других, то уже не имеет права жить.

1943 год Англия прошла с чрезмерным напряжением сил. Оглядываясь назад, на бесконечную сумятицу войны, я не могу вспомнить другого периода, когда связанное с ней напряжение и обилие нахлынувших проблем были столь тягостными для меня и моих коллег, как в сорок третьем году. Нас постигли ещё более тяжкие катастрофы, но к этому времени наши судьбы были связаны с судьбами Великого союза. Ни одна из проблем, стоящих перед нами, не могла быть разрешена вне связи с остальными проблемами.

(еще бы! Сила нашей, англосаксонской расы — в дарованной нам господом способности манипулировать другими народами. Без различия — дикий негр, или цивилизованный француз, или полуварвар-русский. Так сложилось исторически — островной народ, живущий на весьма ограниченной территории с достаточно суровым климатом и без природных ресурсов, не сумел бы выжить без умения ловко стравливать между собой более сильных врагов и внушать им, что работая на наш интерес, они работают на себя. Политика, доступная лишь для островной державы — чем кончила Византия, пытавшаяся вести себя подобным образом, можно также вспомнить Геную, да и Нидерланды — как в китайской притче, стоит дерущимся тиграм оглянуться, и умной обезьяне придется очень плохо, если только она не сидит на очень высоком дереве. Но Британия, это владычица морей! А кто владеет морями, тот владеет мировой торговлей — владеет миром!

Но в мемуарах о том лучше не писать! Там все должно быть гладко и благопристойно).

Неудача в Португалии, как до того в Норвегии, показала всю сложность десанта на континент. Англия напрягала все силы, помогая нашим американским союзникам, но сложность переброски подкреплений для нас и лёгкость для Германии поставили союзные войска в чрезвычайно серьёзное положение, вынудив население свободолюбивых стран и четвёртый год безропотно нести тяжкий груз войны. Однако же мы сумели удержать за собой море, у Лиссабона уничтожив объединенный флот Еврорейха. Затем, в результате блестяще проведенной операции британских спецслужб, при помощи французского Сопротивления, был убит адмирал Тиле, кровожадный монстр, убийца, но безусловно, лучший флотоводец Германии и самый опасный из наших противников.

(снова не для мемуаров. Несмотря на тяжелейшие потери ВМС США, и гибель лучших дивизий американской армии, по завершении сражения, янки не скрывали своей радости — всего лишь тем, что даже сам великий и ужасный Тиле не сумел их победить! Впрочем, если вспомнить, как год назад после Тобрука наш Монти особым приказом по североафриканской армии запрещал бояться Роммеля, «который не более чем человек, а не дьявол»…)

На этом фоне мы готовились к конференции решавшей судьбы послевоенного мироустройства. Мы были едины как в целях так и в намерениях отдать все силы общему делу — но имели серьёзные расхождения касаемо методов, тактики, очередности решения задач. Это было неизбежно, потому что три партнёра подходили к принятию необходимых решений с различных точек зрения.

(не для мемуаров: скорее, с диаметрального различия уже своих послевоенных интересов. После русских побед было очевидно, что Еврорейх этой войны не переживет. Конечно, основной дележ его наследства был намечен на уже послевоенной конференции Великих Держав — но кое-какие «точки над и» надо было расставить немедленно. По одной причине — очень трудно отнять у кого-то взятое им с боем. И как сказал мой друг Бэзил, «отбирать землю, на которую уже вступила лапа русского медведя, выйдет себе дороже». К сожалению, мы слишком поздно поняли, что Великой Империи необходимы и сильный флот, и могучая армия. У нас же перед войной даже флот страдал от пресловутой «экономии» — в результате, мы оказались не в состоянии одновременно прикрыть метрополию от вторжения, защитить наши коммуникации в Атлантике, и обеспечить наши интересы в Средиземноморье, Индийском океане, и на Дальнем Востоке. Даже какие-то турки соблазнились отнять у нас Ирак, Иорданию, Кувейт — и мы стерпели, сделав вид, что «передаем им территории под охрану», куда дальше?! Британия «потеряла лицо» среди туземных народов, показав свою слабость. И если Индию, Бирму и Малайю еще оставалась надежда усмирить, то Ближний Восток оказался под угрозой русского вторжения. Исмет-паша, идиот и мерзавец, как он смел покуситься на британскую собственность, в благодарность за то, что мы столетиями защищали Турцию от русского аппетита? И русский медведь в один миг откусил от бедных османов и Проливы, и Армению — поделом дуракам, но ведь теперь для русских открыта дорога к Суэцу! Чувствую, на послевоенной конференции за Проливы будет битва страшнее, чем Эль-Аламейн!)

Мы договорились встретиться с президентом Рузвельтом в Рейкьявике, чтобы обменяться мнениями по возникшим вопросам и обсудить будущее Атлантической хартии, которую я предложил положить в основу послевоенного мироустройства. Президент благожелательно отнёсся к моему предложению приложить все усилия к тому, чтобы не только разоружить Германию и разделить её на несколько государств, дабы искоренить прусскую агрессивность, но и предложить Сталину присоединиться к хартии с обязательным её исполнением. Это дало бы страдающим народам вечный мир, в котором нет места агрессии.

(именно так — на чем держалась Империя! Не одним кнутом — но убеждением: белый командовал, негры работали — и были при этом счастливы, что работают на белого! Примерно так же, только более утонченно, обстояло дело в Европе. В течении веков — британское золото легко создавало и разрушало коалиции, свергало королей, меняло границы. И именно с русскими эта политика прежде не давала осечки — стремление этой варварской страны быть признанной за свою в «европейском концерте» было самой действенной струной, на которой можно было играть!)

На встрече в Ленинграде, мною были выдвинуты предложения, по скорейшему завершению этой разрушительной войны. Прежде всего, мы все, от лица трех Великих Держав (и будущей Французской демократической республики, в лице генерала де Голля) обратились к Турции, потребовав от нее объявить войну Еврорейху, на подконтрольной ей территории разоружив его войска, арестовав всех его подданных и собственность, передав нам в качестве пленных и трофеев, открыть свою территорию для нашего военного транзита, и уступить по нашему выбору свои военно-воздушные и военно-морские базы, с размещением там войск, авиации и флота Британии и СССР (с обязательным выводом после войны). Также, Британия берет на себя обязательство по своим каналам передать аналогичное (от Трех Держав) обращение к Италии, с требованием немедленно сместить Муссолини и перейти на сторону антигитлеровской коалиции (что обязательно зачтется Италии и ее народу по окончании войны). В перспективе, такое же предложение может быть сделано Испании. Наконец, Британия, совместно с СССР, настоятельно рекомендует всем сторонам внутриюгославского конфликта (кроме, естественно, немцев и их сторонников), оказывать всякое содействие Советской Армии при ее движении в Италию для помощи законному итальянскому правительству и разоружения германских войск — или, в случае прискорбного отказа Италии признать предложения Большой тройки, содействовать в продвижении советского фронта на территорию Италии по ходу боевых действий. В дальнейшем же СССР и Британия выступают гарантами соглашения между всеми антифашистскими силами в Югославии, и содействуют образованию там правительства Национального Согласия.

(Не для бумаги — но побудем пока честными союзниками! В конце концов, разместив в Турции «галифаксы» Берегового Командования, мы можем засыпать минами подходы к Суэцкому каналу и Порт-Саиду, прервав опасную для нас связь Рейха с Японией. Ну а «вывести после войны» можно потребовать заодно и русских из зоны Проливов! Также, новое правительство Италии после свержения Муссолини будет, с большой степенью вероятности, проанглийским. Как и в Югославии, мы получим у власти не единолично русскую марионетку Ранковича, но и нашего Тито, и даже, возможно, представителей законного короля Александра, он ведь не отрекался, убегая в Лондон от немцев в сорок первом — какие еще здоровые политические силы мы сумеем подключить?

И это не будет стоить Британии ничего! Югославы подчинятся — поскольку, без нашей помощи и поддержки, они никто. А в Италии и Турции, при их несогласии, всю работу сделают русские, которым после мы предложим убраться домой.

Об авторстве этих предложений? Простите, а какая разница, чья была идея? Важно лишь то, что окончательная редакция принадлежала нам!)

К сожалению, не все конструктивные и миролюбивые предложения, исходящие от нашей и американской стороны, были приняты русским. Следует отметить, что Сталин, хотя и был, бесспорно, одним из великих русских правителей, в большей мере оставался азиатским вождем с исконно азиатской психологией, недоверчивостью и подозрительностью. Диктатор по своей сути, он не мог понять самих принципов свободы, либерализма и демократии. И слишком часто видел в наших предложениях мнимое «ущемление русских интересов». Так, поднятый мной вопрос о послевоенной Дунайской конфедерации под управлением Объединённых наций встретил с его стороны весьма прохладное отношение, Сталин посчитал подобное объединение нежизнеспособным. С такой же неприязнью он отнёсся и к планам разделения Германии на несколько частей. И хотя нам удалось получить гарантии независимости Финляндии и Швеции, вопрос о послевоенных границах Норвегии оставался пока открытым.

(О чем не напишу — когда я предложил для Польши то же что для Югославии, «правительство национального согласия», включающее все политические силы, Сталин не только ответил довольно резко, что так называемая «Польская Объединенная Рабочая Партия» и есть по сути коалиция всех здоровых — читай, просоветских! — политических сил, но и прямо обвинил британскую сторону в грязной политической игре, граничащей с предательством. На мое категорическое требование объясниться, он ответил, что у него есть очень авторитетный свидетель, и спросил, настаиваю ли я, чтобы этот свидетель был представлен? Поскольку отказ был сходен с «потерей лица», то я подтвердил свое требование, лишь выразив беспокойство, сколько времени это у нас отнимет. Сталин ответил, что не больше получаса. Я согласился, Рузвельт и де Голль не протестовали.

О дальнейшем лучше не вспоминать! В зал ввели Бур-Комаровского, и это ничтожество, этот опереточный генерал, подобранный мной буквально в лондонской канаве, этот предатель, всем обязанный мне, этот подлый трус, у которого даже не хватило духа застрелиться, обрушил на нас целый поток грязи, на вполне понятном английском языке! Он подробно рассказал обо всех инструкциях, которые я ему давал накануне Варшавского восстания — клянусь, в действительности там не могло быть слов про «новый санитарный кордон против большевизма», это не произносилось вслух! Тем более, я не могу нести ответственности за все требования, которые этот недоносок из Варшавы успел выдвинуть к русским «от лица польской нации», присочинив, что этот бред редактировался лично мной полностью, а не отчасти! И конечно же, я не мог знать, что этот негодяй по совместительству является еще и немецким агентом!

Тут Сталин с удивлением спросил, неужели лучшая в мире британская разведка не знала о связи Коморовского с группенфюрером СС Фегеляйном, занимающим нынче должность представителя СД в ставке фюрера? При том, что сам Коморовский факта своей еще довоенной дружбы с этим человеком отнюдь не скрывал, как и того, что переписка между ними, через доверенных лиц, продолжалась до времени восстания! Неужели в МИ-6 сидят столь наивные люди, что верят, будто назначенный вами предводитель восстания обсуждал с высокопоставленным гитлеровцем всего лишь прошлые конноспортивные дела?[16] А как вы тогда объясните, что немцы в Варшаве явно были готовы к началу восстания, приняв эффективные предупредительные меры, как например арест многих офицеров АК а особенно АЛ, в последний момент, по неизвестно откуда взявшимся спискам? Если Коморовский прямо указывает, что предупредил Фегеляйна, «чтобы избегнуть лишних жертв» — чьих, немецких военнослужащих и штатского персонала? И после столь «удачного» начала восстания, британская сторона сохранила к Коморовскому доверие — тогда проверьте, мистер Черчилль, не сидит ли у вас в Лондоне еще один немецкий агент!

Был редчайший случай, когда я сорвался. Достаточно — уберите это ничтожество! Признаю, что совершил величайшую ошибку в жизни, доверившись мерзавцу! Заверяю, что он, прикрываясь моим именем, и полученными от меня полномочиями, преследовал свои собственные, гнусные цели! Ни я, ни Британия, больше не желают иметь с этим подонком ничего общего! И если вы его расстреляете — туда этой сволочи и дорога!

Тут Сталин ответил, что Коморовский конечно, получит, что заслужил. Но у вас в Британии есть понятие «прецедент». И если имеет место один случай, когда некто, прикрываясь вами, совершал действия, никак не приближающие победу над немецким фашизмом, то советская сторона в будущем имеет право иметь подобное в виду, и принимать те меры предосторожности, какие найдет нужным. Конкретно же, касаемо например Югославии — мы принимаем ваше предложение, с оговоркой, что любое лицо, уличенное в связях с фашистами, или в своей деятельности способствующее им, должно быть осуждено, как военный преступник, и это не подлежит обсуждению!

Британский джентльмен играет честно. Это значит — никогда и никому не прощает своих поражений! Первое правило мудрости англосаксонской расы — не покоряющийся, не управляемый нами, должен считаться врагом, даже если в данный конкретный момент никак нам не угрожает, или формально является союзником. Второе правило — с врагом совершенно не обязательно воевать оружием, тайная работа по разъеданию его изнутри, ослаблению его мощи, одновременно с внешней улыбкой и заверением в дружбе, бывает гораздо действеннее! И третье правило общеизвестно — «у Британии нет друзей, а есть интересы». Что следует понимать, даже контролируемый нами союзник должен быть уничтожен без всякого сожаления, если это будет нам выгодно! Понятия подлости и предательства в политике не может существовать, по определению! Это называется «реалполитик», джентльмены! Я никогда не прощу России, даже не своего личного унижения — а того, что она осмелилась играть по своим правилам! Это исключительно наше право — менять правила во время игры.

И потому — я уничтожу Россию! Мы с ними разные цивилизации, мира между нами не может быть никогда. Как только завершится эта война — начнется следующая, и не обязательно с громом пушек!

А если я не успею завершить дело — закончат мои наследники. Но эти слова никогда не будут доверены бумаге).

Ленинградская конференция была вершиной в развитии сотрудничества трёх Великих держав. Мы искренне желали всеобщего благоденствия и мира — и не вина Запада, что послевоенное мироустройство пошло по другому пути. Было принято, что важнейший вопрос об обращении победителей с Германией подвергнется предварительному обзору, как колоссальной политической проблеме и, как выразился Сталин, «весьма предварительному». Политические аспекты были и более отдалёнными, и более гадательными. Они явно зависели от результатов великих битв, которые ещё предстояли, а затем и от настроений каждого из союзников после победы. Также, были достигнуты предварительные, но принципиальные, соглашения по чисто техническим вопросам, в преддверие будущей встречи наших войск — установление оперативных каналов связи, возможный обмен офицерами связи, даже ознакомление с силуэтами военной техники друг друга, чтобы избежать «дружественного огня».

(ну вот, вполне прилично звучит для мемуаров).

Вот не было печали — купила баба порося!

Это я про янки и англичан, конкретно — про их подводников. Оказывается, они с их флотом шли не просто так — а должны на время пребывания эскадры в Полярном, развернуться в море, обеспечив ближний базовый дозор. А по жизни — ежу понятно, что хотят изучить наш театр. Чем наши руководствовались, разрешив это безобразие, не знаю, возможно, ссориться не захотели. Но командование СФ рассудило здраво — так, орлы, возле Кольского Залива вы нахрен никому не нужны, это давно уже тыловой район, где немцев год как не видели. Если хотите реально помочь — пожалуйста, в Нарвик, там вам поставят боевую задачу (все подспорье!). Там ближайший порт у немцев, это Тронхейм, наши на него по суше посматривают, но пока еще не добрались. А значит, есть и немецкая коммуникация по морю туда, и Арктическая флотилия их U-ботов, вот для вас и цели!

Ну а мы болтаемся в море. Вместе с «Куйбышевым» и «Урицким», принявшим в Нарвике топливо, идем встречать очередной конвой — вдруг немцы рассудили, что страшная «моржиха» союзную эскадру охраняет, значит по транспортам можно отработать, и сколько еще у них лодок «тип XXI» может найтись? По автономности в принципе, терпимо — до Конго весной ходили гораздо дольше. А светиться в Полярном пока их эскадра назад не уйдет нам не с руки. Будут всякие вопросы задавать, а то и попросятся на борт, посмотреть и познакомиться, так что отказать будет неудобно — ну зачем нам это? Так что, «чтоб вас в Главной Базе пока не было», и нет пока еще у СФ оборудованных баз в дальних бухтах, вроде Видяево и Гаджиево, там в лучшем случае, причал с парой домиков рядом.

В Тегеране нашей истории они вроде как за три дня обо всем договорились? Думаю и тут не задержатся. Как раз и мы вернемся. И если не будет новых заданий — то домой, в Северодвинск!

Уж очень Серегу Сирого арматура в реакторе беспокоит. Высоконапорные трубки, самое слабое наше место — лопнет, и получим местную версию голливудского блокбастера К-19! И ведь при технологии этого времени, починить вряд ли удастся — так что придется капитально стать на прикол. А у руководства СССР в отношении нас, судя по всему, есть еще планы — так что приказано, заводской осмотр и текущий ремонт с техобслуживанием проходить при первой возможности. И спокойной жизни не будет — Сирого с Князем Курчатов и Зенгенидзе в оборот возьмут, Бурому по торпедам отписываться, и с Видяевым на его «щуке» на полигон выходить, «три ЭС», наш ракетчик, еще летом с корабля исчез — «граниты» давно из шахт выгрузили, ходим как чисто торпедная лодка-истребитель. И у меня забот будет, двадцать пять часов в сутки. Одно хорошо — Аня будет рядом. Как мы в прошлый Новый Год с ней в клубе танцевали… И вот, почти четыре месяца как расписались, а виделись в сумме, дай бог пару недель! Она, как фильм «Адмиралъ» посмотрела, так старается внешне на Тимиреву походить, в исполнении Лизы Боярской — не знаю, как та, настоящая выглядела, а ведь и она жива еще, в семидесятом умрет, в последние годы работая на «Мосфильме», даже слышал, снималась она там в эпизодах, и «Войны и мира», и какой-то комедии с Никулиным, там она уборщицу, в кадре мелькнувшую, сыграла. А, наплевать — мне моя Анна Петровна нужна, и никто больше! И дожить я с ней надеюсь до преклонных лет, увидев и детей, и внуков — не то что киношный герой, отличный моряк, но никуда не годный политик. Так ведь не ожидается больше революции в этой стране, до конца века — а до всяких «оппозиций» мне дела нет.

Лодка идет ровно, на глубине двести, четырнадцать узлов. Только винты эсминцев наверху, все та же пара «новиков», Головко уже шутит, их с нами в один дивизион объединить можно. Так корпуса еще крепкие, машины тянут, ПВО им усилили, радар поставили, от надводного и подводного врага мы прикроем — и вся работа, немецкую субмарину бомбами закидать по нашей наводке, да мелочь отогнать вроде «шнелльботов», на которую нам торпеды тратить жаль. Есть на СФ и третий «новик», с именем «Карл Либкнехт», но он умудрился с сорок первого и до сих пор просачковать в ремонте (правда, в той истории, откуда мы родом, он все ж успел под самый конец отметиться, в апреле сорок пятого потопив U-286 у входа в Кольский залив). Ну а здесь очень может быть, так и не успеет повоевать.

Вхожу в ЦП, принимаю доклад от Петровича, непорядка не усматриваю, сажусь на свое командирское место. До Медвежьего значит, и назад — а наверху штормит и полярная ночь. Сегодня ведь день зимнего солнцеворота, как на севере говорят. Солнце уходит под горизонт ниже всего — и сейчас начинает подниматься, выглянет наружу, через месяц-другой. С берега авиация еще летает, а вот с палубы даже пытаться не стоит, при такой волне. Так что, будь там наверху хоть «Эссекс», хоть «Мидуэй», и Третья Мировая — сделали бы мы его, однозначно. А за каким еще чертом — янки этот театр изучают, если намерений не имеют? Значит, кто-то у них в высоком штабе задал себе такой вопрос.

Хотя их лодки, эти «балао», или более поздние «тенчи» — тут не подходят совершенно! «Бегемоты», крупнее и немецких «девяток», и наших «катюш». Над водой двадцать узлов при громадной дальности в одиннадцать тысяч миль на крейсерском ходу, и две пятидюймовых пушки, как на эсминцах, и бофорс, и несколько эрликонов — зато под водой восемь узлов полного хода и аж два экономического, при дальности в девяносто, у немецких «семерок» столько же, но на четырех узлах (когда надо отползти после атаки из зоны поиска ПЛО, то разница огромная). И конечно, маневренность заметно хуже, и сонаром легче засечь. Из плюсов же — великолепные условия обитаемости, по меркам подплава этих лет (не мелочь — а меньшая вероятность, что кто-то «откроет не тот клапан»), хороший радар, сонар, приборы управления торпедной стрельбой. Идеальны для Тихого Океана, с его огромными расстояниями и слабой японской ПЛО. У нас же — похожи на «тип П», «эскадренные лодки», построенные перед войной в количестве трех штук и признанные неудачными. Для европейских вод гораздо лучше подходят средние субмарины, вроде той же «семерки», да и у англичан самыми удачными (и самыми массовыми) в эту войну оказались «тип U», которые замышлялись как «ПЛ-цели для тренировки экипажей противолодочных кораблей», маленькие (меньше наших «щук»), дешевые и простые в постройке — а главное, оказавшиеся очень удобными для Северного моря и Средиземки, в знакомой нам истории три такие лодки были переданы нам на СФ в сорок четвертом, и одна из них, В-4, даже успела стать Краснознаменной, после их вернули англичанам.

Но это лирика. А нам головная боль — хотя их сигнатуры мы записали, и американцев, и всех трех англичан («Трешер», «Сатир» и «Санфиш»), разных типов — е-мое, последняя, это же та самая, которую в нашей истории под номером В-1 в сорок четвертом также передали нам, но до Полярного она не дошла, «по ошибке» потопленная британцами, вместе с нашим экипажем, и командиром там был Фисанович, Герой Советского Союза, один из лучших наших подводников на СФ, ну с-суки! Ай эм сорри, трагическая случайность — а наших, сорок восемь человек, уже не вернешь. Знаем ваши «ошибки», сам так же «ошибался», целых три раза, у Канина носа когда «Шеер» тащили, затем «Трайдент» у Киркенеса, и еще один, у Ньюфаунленда. И черт знает, какие инструкции вам дали сейчас — мне же недвусмысленно приказано, если их лодка в подводном положении попробует сблизиться с охраняемым нами конвоем, топить! Паранойя, конечно — но вдруг и тут кто-то озаботился, чтобы какой-то ценный груз (например, для Атоммаша), до нас не дошел? Ну а виноватыми во всем конечно, окажутся немцы — «неопознанная субмарина». Так ведь и мы можем за нее сработать — по противоположной цели.

Так что, идем в полной готовности отработать по любому варианту. Или — нету нас вовсе, мы призрак, бесшумно (для акустики этого времени) скользящий на недостижимой для здешних лодок глубине. Или станем Подводным Ужасом, как нас прозвали немцы, и «кто не спрятался, мы не виноваты». Если ничего не изменится, через полсуток у Медвежьего встречаем конвой, и с ним назад, до дома.

Вот только сны опять снятся — и хотелось бы надеяться, что просто игра воображения. Князь с Серегой Сирым всерьез предполагают, что после провала сквозь «дырку во времени» у кого-то из нас мозг стал сродни радиоприемнику, принимать информацию из иного пространственно-временного континуума. Третье предположение, что начинает понемногу ехать крыша, Князь назвал очень маловероятным — поскольку подобные сны отмечены уже у нескольких человек из экипажа, отнюдь не страдающих нервным расстройством.