Мы идём по шоссе. Над головой жаркое солнце, под ногами горячий асфальт. По обеим сторонам припорошенные пылью кусты, а за ними дальше - деревья. Там лес. Наверное, нет ему конца и края, как и нашей дороге. Деревья отбрасывают тень. Она короткая, до шоссе не достаёт. Днём, когда самое пекло, тени короткие. К вечеру они становятся длинными и косо пересекают асфальт. Вечером тень ни к чему. И так прохладно.

Впереди шагает отец, за ним я, последней плетётся Алёнка. На спине отца огромный рюкзак. Он набит битком. Из одного кармашка торчит зеленоголовая бутылка с кефиром, из другого поблёскивает тоненький прут антенны. Когда отец включает транзистор, мы слышим приглушённый голос диктора, музыку. Один раз передавали военные марши, и мы, не сговариваясь, зашагали в ногу. Когда работает приёмник, Алёнка догоняет нас. Отец босиком, зелёные штаны закатаны до колен. Ноги у отца мускулистые и волосатые. На голове выгоревшая соломенная шляпа с тёмной полосой от ленты. Вырезанная из орешника палка мерно постукивает. У меня тоже на спине рюкзак, только поменьше. В нём одежда, примус и концентраты. Но у меня такое впечатление, что мой рюкзак набит булыжниками. Ножка от примуса колет в лопатку. Лямки вдавились в плечи. Я просунул под ремни пальцы, но всё равно режет. Этот дурацкий примус растопырился в рюкзаке; как ни укладывай его - всё равно чем-то острым торкается в спину. Конечно, я в любой момент могу сказать, что устал, и мы, перевалив через придорожный ров, растянемся на лужайке… Но я молчу, почему я должен первым заговорить об отдыхе? Отец молчит, Алёнка тоже. И я молчу. Ничего, потерплю немного. Первая Алёнка не выдержит. У неё тоже за спиной рюкзак, и, пожалуй, потяжелее моего. Алёнка на три года старше меня.

Я слышу, как она пыхтит, но не оглядываюсь - и так знаю, что лицо у сестрёнки кислое. Белая войлочная шляпа съехала на глаза, зелёная куртка расстёгнута. Алёнка в брюках и кедах.

День выдался на редкость жаркий. Над асфальтом плавится воздух. Всё время впереди и позади слышится гул. Это автомашины мчатся навстречу друг другу. Сначала я смотрел на них, потом надоело. Машин много на шоссе. Огромные и длинные, как поезд, рефрижераторы, у которых над кабиной надпись: «Плечевой первой автоколонны». Почему этот грузовик «плечевой»? Я всё хотел спросить у отца, но было лень. Уж слишком парит. В такую жару разговаривать не хочется. Мимо с шелестом проносятся «Победы», «Волги», «Москвичи», маленькие кривоногие «Запорожцы». Проскочила одна «Чайка». Шурша шинами, она мелькнула как чёрная тень. Блеснув на солнце никелированным бампером, «Чайка» исчезла вдали. Я обратил внимание на одну странную штуку: смотришь вперёд - и кажется, что там впереди асфальт растаял и, будто огромная лужа, растёкся по шоссе. Но идёшь, идёшь, а асфальт под ногами всё такой же, крепкий и серый.

Иногда на обочине можно увидеть медведя с медвежонком или оленя с оленёнком. Не настоящих конечно. Выкрашенные в серебристый цвет, звери стыдливо смотрели пустыми глазами в сторону. Им стыдно было, что их выкрасили в неестественный цвет и выставили напоказ.

Мы идём из Ленинграда пятый день. Вышли рано утром в понедельник, а сегодня пятница. Каждый вечер мы разбиваем в лесу палатку, и рано утром сворачиваем. Палатка и топорик лежат у отца в рюкзаке. И котёл с треногой. Мы купили его в спортивном, на Невском, перед походом. Пока мы с отцом натягиваем палатку, Алёнка разжигает костёр и приносит воду. Костёр она научилась разжигать на третий день. Вечер - это самое лучшее время! Не нужно больше идти. Рюкзак не пригибает тебя к земле. Не колется примус. Можно растянуться у костра и смотреть, как закипает в котле душистый гороховый суп со свининой. Над головой шевелятся деревья, в костре весело потрескивают сучки. Дым лениво путается в ветвях. Приёмник висит на суку. Передают последние известия. Тоненько пищат над ухом комары. Но не кусаются, боятся дыма. Они потом своё возьмут, когда мы спать ляжем. Как ни затягивай вход в палатку, комары обязательно проникнут.

Мы с отцом стоим напротив дома и смотрим на него. Дом на нас не смотрит. Он слепой - окна заколочены досками. Алёнка упала на траву и лежит, закрыв глаза. Она здорово устала. Дед куда-то удрал. Знакомится с окрестностями. Дом почернел от старости и подался вперёд, будто его подтолкнули с той стороны. На трухлявой крыше вырос зелёный мох. Вместо трубы цинковое ведро без дна. В ведре сквозная дырка, словно из винтовки пальнули. Когда-то к крыльцу вела тропинка, теперь она спряталась в траве. Одна ступенька провалилась. Дверь без петель, зато на ржавых дужках красовался большой новый замок.

В этом доме родился наш отец. Здесь жили наши дедушка и бабушка. А когда они умерли, в доме никто не жил. Сиротой он стоял на берегу огромного озера. И вот теперь мы будем жить в этом доме. Всё лето. Отец говорил, что вокруг дома фруктовый сад. Сколько я ни озирался, никакого сада не увидел. Кругом берёзы и сосны. И кусты. Я никогда в деревне не жил, но и то знаю, что на берёзах яблоки и груши не растут. И отец ещё говорил, что рядом с домом голубятня. Когда он был маленький, любил голубей гонять. Голубятни тоже не было. И голубей. В стороне притулился старый дощатый сарай. Он просвечивал насквозь. На берёзе сидела большая птица и с любопытством смотрела на нас. Она была белая с чёрным. Птица поворачивала голову то на один бок, то на другой.

- Здравствуй, - сказал отец. Я оглянулся: никого нет. Это отец с домом поздоровался. Он даже соломенную шляпу снял, а вот тяжёлый рюкзак сбросить забыл.

- На чердаке валялся старый граммофон, - сказал отец. - Я в трубу поджигалку прятал…

- Поджигалку? - спросил я.

- А когда парнем был, через это окно ночью в избу пробирался.

- У тебя родители были строгие? - спросила Алёнка.

Отец не с нами разговаривал - с домом. Я знал, что отец любит этот дом, озеро, лес. Раньше он часто приезжал сюда, когда живы были бабушка и дедушка. И они к нам в Ленинград приезжали. Только я их плохо помню. Дедушка был большой и бородатый, а бабушка маленькая, в платке. Она вязала. Носки - мне и Алёнке. Отец часто нам рассказывал про эти места. «Какой к чёрту юг, - говорил он, - наша средняя Россия лучше всякого юга… Вы слышали кукушку после дождя? Где ещё увидишь такие сосны, берёзы? А озёра… Ничего этого югу и не снилось!» Но мама не хотела в деревню. Её почему-то тянуло на юг. И отец каждую весну уезжал с ней в Сочи. Он не спорил с мамой. Она была больна.

И вот наконец мы собрались на родину нашего отца… Да, а где ключ от дома?

Ключ, конечно, отец забыл. Ключ привёз нам в Ленинград знакомый лесник из этих мест. Он и замок навесил на дверь. К нашему приезду. Мы подёргали замок. Его и топором не собьёшь. Отец потянул за петлю, дверь немного отошла. Можно протиснуться. Из сеней пахнуло сыростью. Сквозь дырявую крышу голубело небо. На чердаке кто-то недовольно пискнул и захлопал крыльями. Где-то отец прятал в граммофонную трубу поджигалку. Интересно, сейчас она там?

В сенях темно, наши ноги наступают на что-то скользкое. Уж не грибы ли выросли на полу? Отец берётся за ручку, дёргает и отлетает вместе с ручкой к стене. Тут же сразу что-то тяжёлое со звоном падает на пол.

- Что за чертовщина, в свой дом не попадёшь, - говорит отец, отодвигая ногой упавшее со стены цинковое корыто.

- Через окно, - посоветовал я, - как раньше…

Мы камнем отбили доски, которыми были заколочены окна. Стёкол не оказалось, одни рамы.

Отец подсадил меня, и я забрался в дом. В комнате тоже пахло сыростью и плесенью. Из угла мрачно смотрел высокий резной буфет со стеклянными дверцами. На одной из полок стояла огромная пепельница: зелёный дракон разинул красную пасть. На квадратном обеденном столе - слой пыли толщиной в палец. Я ещё никогда столько пыли не видел. На полу, где я прошёл, остались следы. Я услышал шорох и остановился: тут кто-то живёт!

В доме жила крыса. Большая, усатая. Она тоже смотрела на меня с любопытством, как та птица на дереве. Мне захотелось снова очутиться на улице, где светло и солнечно.

Одна крыса на человека не посмеет напасть. Другое дело, если их много. Крыса сидела у порога и двигала усами. Я кашлянул - крыса шевельнула хвостом. Я сделал осторожный шаг. Крыса села на задние лапы и стала умываться. Такое нахальство меня разозлило. В конце концов, я человек. Царь природы!

- Брысь в подвал! - гаркнул я и притопнул ногой. Крыса подскочила, хрюкнула и вдруг исчезла, будто и впрямь провалилась под пол. Я подошёл к двери и толкнул её. Дверь, протяжно и уныло скрипнув, отворилась.

- Ты с кем разговаривал? - спросил отец.

- С крысой, - ответил я.

В дверь просунулась Алёнкина голова.

- Почему Деда не позвал? Он бы живо с ней расправился.

- Неизвестно, кто бы с кем расправился… Крыса-то с Деда.

Отец отворил дверь в другую комнату. Сквозь доски, которыми было заколочено окно, светило солнце. На полу лежали жёлтые полосы. В комнате стояли две кровати, круглый раздвижной стол, большой платяной шкаф. Над дверью лосиные рога. Отец сказал, что этого лося в молодости застрелил дедушка. Из берданки. На стене ковёр. Кто нарисован на ковре, я так и не разобрал. То ли тигр, то ли лев. А может быть, витязь в тигровой шкуре?

Алёнка медленно двигалась по комнате и всё трогала руками.

- Как в музее, - сказала она.

На шкафу я увидел чучело птицы. У неё блестели глаза.

- Тоже застрелил дедушка? - спросил я, кивнув на чучело.

Отец молча рассматривал птицу.

- Этот экспонат мне незнаком, - наконец сказал он.

Алёнка подошла к шкафу, протянула к чучелу руку, и тут произошло удивительное: экспонат ожил, завертел головой, захлопал крыльями и, взметнув облако пыли, улетел в большую щель между досками. Алёнка от неожиданности так и села на пол.

- Не открывайте, пожалуйста, шкаф, - сказала она. - Там наверняка медведь.

- Эй, квартиранты! - громко сказал отец. - Выползайте на свет божий, слышите?!

Квартиранты молчали. Только большой мохнатый паук сердито закачался в углу под потолком в своём серебристом гамаке.

- У меня пропал рюкзак, - сказала Алёнка. - С книгами.

Это было любопытно. За два дня, что мы приводили дом в порядок, ни одна живая душа не показалась нам на глаза. Не мог ведь прийти из леса медведь и утащить Алёнкин рюкзак с книгами? С историческими романами. Алёнка очень любила книги про средневековых рыцарей. Просто была без ума от них. Ей нравилось, что рыцари устраивали в честь своих дам турниры и насмерть убивали друг друга длинными копьями. А дамы оплакивали их. Начитавшись этих романов, Алёнка иногда совсем обалдевала. Однажды поздно вечером я увидел такую картину: стоит Алёнка перед зеркалом, закутавшись в бархатную скатерть с бахромой, и что-то шепчет. Я окликнул, она - ни гугу. Смотрит в зеркало и шепчет. Тогда я подошёл поближе и дёрнул за скатерть.

- Ты как лунатик, - сказал я.

Алёнка удивлённо уставилась на меня, словно не узнавая, потом отшвырнула скатерть в сторону и сказала:

- Лунатики по карнизам ходят. Ночью… Может быть, из этой скатерти я хочу сшить тунику.

- Что?!

Алёнка не стала объяснять, что такое туника. Она выпроводила меня на кухню и велела поставить на плиту чайник.

Все мальчишки из нашего дома хотели дружить с Алёнкой. Я слышал, как старшеклассники говорили, что Алёнка очень хорошенькая. Она блондинка, а глаза чёрные. Мальчишки ей записки пишут и просят меня передавать. Мне не жалко, я передаю. Да что толку-то? Алёнка наших мальчишек не замечает. Они-то не знают, в чём дело, а я знаю. У Алёнки на уме средневековые рыцари. А нашим мальчишкам куда до них! Вот если бы они носили кольчуги и устраивали турниры, тогда другое дело, тогда Алёнка замечала бы их. Один раз был турнир. Двое подрались из-за Алёнки, за гаражами. Десятиклассники. Наставили друг другу синяков, а потом помирились. Вежливые такие стали, пошли мороженым угощаться. Вот если бы они убили друг друга, то Алёнка, может быть, и оплакивала бы их. Когда я рассказал Алёнке, что из-за неё подрались за гаражами, она, расчёсывая на ночь волосы, спросила:

- Генка с Вовкой?

- Генка поставил Вовке огромный фонарище под правый глаз.

- После чего Вовка, конечно, поднял забрало…

- Чего?!

- Вовка сдался?

- Он Генке нос расквасил… Потом отдал ему носовой платок, и они пошли есть мороженое.

- Мальчишки! - презрительно сказала Алёнка и возмущённо тряхнула головой.

Влюбился в Алёнку незнакомый мальчишка. Не из нашего дома. Одно время он каждый день провожал её из школы. Не под ручку, конечно. Он шёл позади и молчал. Так за всё время и не сказал ни одного слова. Алёнка даже не знает, как его зовут. Два раза его наши мальчишки отколотили. За гаражами. А он всё равно провожал. Белобрысый такой парнишка с жёлтым портфелем. А потом куда-то исчез. Перестал провожать. Не из-за мальчишек, конечно. Наверное, он далеко жил от нашего дома. Возвращаясь из школы, Алёнка первое время оглядывалась. Но белобрысый мальчишка с жёлтым портфелем больше не появлялся…

Алёнка чуть не плакала: как она теперь будет жить без книг? В рюкзаке лежали романы Вальтера Скотта, Дюма. Не могли мы во время уборки куда-нибудь засунуть рюкзак? Алёнка говорит, что весь дом обыскала: рюкзака нет.

- А Дед на что? - сообразил я. - Зови старикана, сейчас твой рюкзак найдём!

Я дал Деду понюхать Алёнкину книгу, и он отправился на поиски рюкзака. Дед исключительно толковый пёс. Дедом прозвали его из-за бороды и седины. Вообще-то он ещё молодой. Три года ему. А седым он родился. Квадратный, голова кирпичом, борода рыжая, и если покопаться в ней, то можно найти запутавшиеся колючки и репейник. Эта рыжая борода доставляет нашему Деду много хлопот. После еды она становится мокрой и жалкой, как мочалка, и Дед похож на дьяка из кинофильма «Черевички». Он любит о ковёр вытирать свою бороду. А если ковра близко нет, то обо что придётся. А до чего Дед смешно выглядит, когда просыпается! Спать он мог в любое время дня и ночи. Борода его сбивается на одну сторону, и Дед почему-то выглядит очень виноватым. Он породистый пёс, эрдельтерьер. Хвост у него обрубленный, глаза тёмно-карие и очень умные. Всякий, кто увидит Деда, не может остаться равнодушным. Одни говорят: «Какой красавец!» Другие: «Где такое страшилище откопали?» Дед добродушный пёс: его не тронь - он никогда не заворчит первым. Но его все боятся. Такой уж вид у него внушительный.

Дед нашёл Алёнкин рюкзак в пять минут. Алёнка обрадовалась и кинулась обнимать Деда. А меня смех разбирал. Я догадался, в чём тут дело. Когда мы занимались уборкой, Дед тоже принимал деятельное участие: он таскал на свалку всякий хлам. Под горячую руку оттащил туда и Алёнкин рюкзак. А теперь вот принёс, гордый такой. Я не стал разоблачать Деда. Он всё-таки собака и читать не умеет. Откуда ему ценить приключенческую классику?

Из дому вышел отец и присел рядом с нами. На коленях у него толстая книга. Это научная книга о твёрдых сплавах. Мой отец инженер-конструктор. Изобретатель. Проектирует станки и пишет технические книги. По этим книгам учатся студенты. Отец ещё преподаёт и Станкостроительном институте. Он три года не отдыхал, всё некогда было: то проект, то заграничная командировка, то лекции. А в этом году решил вместе с нами провести всё лето. Для того чтобы отдых был настоящим, мы решили идти до нашего дома пешком. И вот дошли. Только отдыхать отец всё равно не будет. Зачем бы тогда он набрал столько книг? А портативную пишущую машинку зачем взял?

Мы сидим на крыльце и молчим. Любуемся природой. Дед развалился рядом, на земле. Его рыжая борода шевелится. В ней заблудился красный муравей. Для него борода - дремучий лес. Никак муравью из неё не выбраться. Дед не любуется природой. Дед дремлет. Совсем близко, на сосне, стучит, как из крупнокалиберного пулемёта, дятел. Шумят огромные сосны и ели. Ветра нет, а они шумят и шумят. Наверное, ветер запутался в колючих лапах, как муравей в бороде, и не выбраться ему на волю. Солнце потихоньку опускается в озеро. От нашего дома до озера шагов пятьдесят. Вода у берегов потемнела, из глубины один за другим выскакивают пузыри и неслышно лопаются. Подальше от берега вода всё время движется. Из серебристой становится зелёной, потом синей и наконец жёлтой. Солнце и вода перемешались.

В озере, словно скала, возвышается остров. Таких странных островов я ещё не видал. Он, как огромный гриб-боровик на толстой ножке, торчит из воды. Берега вокруг острова крутые, обрывистые. На острове сосны, ели, осины. Они прямые и высокие, - кажется, уходят в самое небо. Солнце садится чуть правее острова, и он весь облит жёлтым сиянием. У береговой кромки сливаются два острова - настоящий и отражение. За островом на дальнем берегу прячется за кустами деревня Островитино. С нашего берега её не видно. Зато виден белый двухэтажный дом. Дом стоит на холме у самого озера, а дальше начинается сосновый бор. Здесь островитинский детский дом. Сейчас он называется школа-интернат. Там круглый год живут мальчишки и девчонки. Они сюда приехали из разных мест. У многих нет родителей. Третий день живём мы здесь, а я ещё не видел ни одного человека. Настоящая глушь. Наш дом стоит на отшибе. В Островитино, где продовольственный магазин, можно добираться по суше и по воде. Если идти через бор, то в деревню попадёшь через семь километров. Если плыть по воде, то через три. По воде быстрее, но у нас лодки нет. У самой воды лежит какая-то развалюха. Днищем вверх. На ней хорошо тонуть. Сел - и сразу на дно. Озеро, его называют Островитинское, тянется на двадцать километров. В том месте, где оно выходит к дому лесника, озеро почему-то называют Каменный Ручей. Озеро то сужается, то разливается так широко, что берегов не видно. Оно продолговатое, с тихими заводями и излучинами. С островками и островами. В узком месте торчат чёрные сваи. Когда-то был мост, а теперь там щуки да окуни гуляют. На плёсе небольшие островки из кувшинок и водорослей. Белые лилии блестят на солнце как снежные комки. Долго можно любоваться озером - и никогда не надоедает.

Заволновались, зашуршали камыши. Из прибрежной осоки высунулся чёрный, обсмоленный нос лодки. Рыбак выехал на вечернюю зорьку. Он сидит в ватнике на корме, и три изогнувшиеся удочки ощетинились во все стороны. В руках у рыбака длинное весло. Он, плавно взмахивая, гребёт. Слышно, как со звоном срываются с весла капли. На носу лодки плетёный кузов. Рыбак тихо проехал мимо и даже головы не повернул. Думает о чём-то. Лодка постепенно скрылась за островом.

Крякнула утка, за ней вторая. Уток не видно. Они прячутся вдоль берега в камышах. А когда стемнеет, начнут свистеть крыльями над нашим домом. На озере стали появляться и исчезать круги. Нет-нет и громко всплеснёт. Рыба играет. Самый клёв. Я никогда не удил рыбу, но, глядя на озеро, мне тоже захотелось очутиться на лодке и тихо плыть вдоль берега, как тот рыбак.

Отец потушил папиросу и взглянул на нас. Сейчас будем распределять обязанности: кто и что должен делать по дому. Надо ухо держать востро, а то сейчас накидают дел по горло. В Ленинграде Алёнка помаленьку всю домашнюю работу переложила на меня. В магазин за продуктами должна ходить она, а бегал я. Даже завтраки и ужины помогал ей готовить. А в воскресенье ходили в ресторан.

- Начнём с тебя, Динозавр, - сказал отец.

Так я и знал!

- Лучше с Алёнки, - сказал я.

- Папе лучше знать, с кого начинать, - подала голос Алёнка.

- Мы с тобой, Серёжа, мужчины и всю мужскую работу возьмём на себя.

- И половину женской возьмите на себя, - сказала Алёнка. - Вас двое, а я одна.

- Мы добываем топливо, огонь, мясо… Производим капитальный ремонт жилища. Тебя ночью комары кусали?

- Подумаешь, комары! - сказал я.

- Стёкла есть на чердаке, алмаз я достану в деревне… Алёне придётся готовить нам вкусную и здоровую пищу.

- Как всегда, - сказала Алёнка.

- Мы тоже помогать будем, так ведь, Серёжа?

Когда наша Алёнка начинает готовить обед, она как полководец.

Стоит у плиты в фартуке, раскрасневшаяся и громким голосом командует: «Сними кастрюлю - кипит! Подай шумовку! А где дуршлаг?» И я подаю, а что поделаешь? Я теперь знаю, как называются все эти кухонные штучки-дрючки.

- А Дед что будет делать? - спросил я.

Мы стали выяснять, на что способен наш Дед. Способен он был на многое, но его способности оказалось трудно применить к нашему хозяйству. Можно, например, Деда послать в магазин за продуктами. Хлеб он принесёт, а вот конфеты или сыр вряд ли. Где-нибудь на полдороге обязательно остановится и подкрепит свои силы. Можно заставить Деда добывать нам дичь. Но охота весной и летом запрещена. Мыть посуду - пожалуйста. Дед с удовольствием будет до блеска вылизывать все тарелки. Мы остановились на том, что Дед будет сторожить дом. Самая лёгкая работа досталась Деду.

Как только мы ложимся спать, в доме начинают твориться непонятые вещи. Изо всех углов доносятся шорохи. Скрипят доски наверху: кто-то по потолку разгуливает. Внизу, под нами, в подполе, точат ножи. Против нас, конечно. «Взых! Взых!» - слышу я. В кухне кого-то обидели. Доносится звучное всхлипывание. Плачет кто-то, горькими слезами обливается. А в сенях печальный музыкант струны перебирает. Жалобные протяжные звуки за дверью долго не умолкают. За шкафом трудолюбиво скрипит сверчок. Я заметил, что он начинает свою деятельность после заката. Когда кончает, я не знаю. Утром сверчка не слышно. Ветра нет, а сосна, что стоит у дома, кряхтит и шевелится. Кто-то огромный обхватил шершавый ствол и, тяжело отдуваясь, наклоняет то в одну, то в другую сторону. Может быть, лось бока чешет? Свист крыльев, возня на крыше. Ночная птица прилетела из чащи и уселась на наш дом. Слышно, как шуршит, осыпается дранка. Это сова, которую мы прогнали со шкафа. И с озера доносятся приглушённые, непонятные звуки. То кто-то зачмокает, то резко вскрикнет, то вдруг раскатится по воде сильный удар, будто веслом шлёпнули.

О чём думает Дед? Вокруг чёрт знает что творится, а он, наверное, спит, откинув в сторону все четыре лапы. Сторож называется!

Я тихонько встаю с нагретой постели и выхожу в сени. Алёнка и отец не слышат. Они спят. Сквозь дырявую крышу в сени заглядывают яркие звёзды. Лунный свет облил крыльцо и мохнатые кусты. Сосна перестала качаться. Стоит прямая и молчаливая. А из-за неё высунулась берёза. Листья поблёскивают, будто на каждом по светлячку сидит. Кружевная тень перечеркнула белый ствол. Тень не стоит на месте - шевелится.

А листья-светлячки мерцают. За камышами притихло глубокое озеро. Оно такого же цвета, как небо. Луна купается в озере, звёзды мигают. От берега до берега протянулась широкая жёлтая полоса. Там, где вечером прошла рыбачья лодка, осталась серебристая дорожка.

В глубине острова мигнул и сразу же погас огонёк. Остров виден отсюда как на ладони. Лунная полоса проходит рядом с ним.

Сколько я ни таращил глаза, огонёк больше не загорался. Наверное, показалось.

Я негромко зову Деда. Громко ночью говорить не хочется. Тишина. Мрачно смотрит на меня бор. Молчит. Но вот закачались кусты, зашелестела трава, огнём сверкнули два глаза. Мохнатый ком выкатился на освещённую луной травянистую тропинку. Замахал хвостом. Холодный нос ткнулся в мою ладонь. Дед взъерошенный, мокрый; он поворачивает голову в сторону озера, глаза его вспыхивают розоватым огнём.

- А если медведь сюда приковыляет? - спрашиваю Деда.

Дед улыбается. Он умеет улыбаться, это мы заметили давно. Первая увидела Алёнка. Мы откуда-то возвращались, а Дед оставался дома. Встречая нас, он вдруг в первый раз улыбнулся. Сморщил чёрный нос и оскалил зубы. Зубы у Деда острые. Он никогда и не нюхал зубного порошка, а зубы всегда белые, даже зависть берёт.

- Он смеётся! - закричала Алёнка. - Честное слово, смеётся!

Мне очень нравится Дед, когда смеётся. Но он не так уж часто делает это. Дед - серьёзный пёс. Напрасно я усомнился в нём: старикан честно несёт службу. Весь в росе выкупался.

Снова вспыхнул на острове огонь - я не ошибся, - вспыхнул и на этот раз не погас, а, наоборот, длинным языком вытянулся вверх, ярко разгорелся. В небо взметнулись искры. Горячий отблеск огня заиграл на соснах, у костра заметались длинные тени. Тени сходились и расходились. Наверное, так раньше дикари плясали, радуясь огню. Кто бы мог быть ночью на острове? Берега там крутые, высоко вздымаются над водой. Костёр ещё раз выбросил в небо сноп искр и погас. Словно его водой залили. Пропали тени, и снова остров нахохлился, почернел.

Долго я смотрел на остров. Не хотелось мне быть там ночью. И почему костёр так неожиданно погас? Будто сам по себе загорелся и потух. В голову полезла какая-то чертовщина: страшные истории про утопленников и нечистую силу. Вспомнил повесть Гоголя «Майская ночь, или Утопленница». Разбудить отца и Алёнку? Не поверят. Скажут, со сна примерещилось. А утром смеяться будут. Я ещё раз провёл рукой по курчавой спине Деда и пошёл спать. В сенях не сразу нащупал ручку двери и почувствовал неприятный холодок между лопатками. В городе такого со мной не случалось. Закутавшись с головой в одеяло, я крепко закрыл глаза.

А сверчок всё скрипит и скрипит. Нет, он не скрипит, он рассказывает историю о том, как попал в этот старый дом и что с ним приключилось. Это очень занимательная история, смешная и печальная… Про сову и крысу… Рассказывай, сверчок, я не буду спать, я буду слушать…

Алёнка мыла полы. На мокрых половицах играли в пятнашки солнечные зайчики. Алёнка наступала на них босыми ногами. Она опускала тяжёлую тряпку в ведро с мутной вспененной водой и шлёпала об пол. Потом, не вставая на колени, нагибалась и таскала тряпку назад и вперёд. Голые Алёнкины ноги и руки забрызганы грязной водой. Каждую субботу она мыла полы. Это к ней от мамы перешло. Мама всегда по субботам занималась уборкой.

Я сидел на подоконнике и дразнил Деда. Показывал ему фигу. Фигу Дед терпеть не мог. Как только ему показывали кукиш, он начинал громко лаять. Я так и не знаю, за что Дед фигу невзлюбил. Кукиш я ему показывал от нечего делать. Лодки у нас нет, а без лодки какая рыбалка? С берега? Неинтересно. С берега мелочь берёт. Окунишки и плотва. Крупная рыба на глубине.

- На кого Дед лает? - спросила Алёнка, выпрямляясь.

- Лает, - ответил я.

- Принеси воды.

- Пол чистый, - сказал я.

Мне не хотелось на такой жаре тащиться к озеру за водой. Деду кукиш показывать куда приятнее. Но Дед всё ленивее лаял и наконец совсем умолк. Надоело ему гавкать на фигу. Он прилёг в тени под окном и глаза прикрыл. Отвернулся от меня.

- Я кому сказала?

Сейчас Алёнка рассердится. Она стояла передо мной и держала в руках тряпку. Волосы взлохмачены, на щеке пятно. С тряпки на пол капает грязная вода. Если Алёнку ещё немного подразнить, может запросто залепить мокрой тряпкой в физиономию.

- Что за привычка чистые полы мыть? - сказал я.

- Я с самого утра не разгибаю спину, а он… - Алёнка сделала шаг ко мне.

- Никому твоя чистота не нужна.

- Ты пойдёшь за водой?

- Где я её возьму? Я уже всё озеро вычерпал - ни капли не осталось.

Я едва успел спрыгнуть с подоконника: над моей головой прошелестела тряпка. Она упала на тропинку. Дед навострил уши, нехотя поднялся и отправился обнюхивать тряпку. Немного погодя из окна вслед за тряпкою вылетело жестяное ведро. Оно с грохотом покатилось по траве. Когда Алёнка моет полы, она злая как ведьма. Это я заметил давно. Все, кто моют полы, почему-то всегда злые. Мой сосед Севка в субботу вообще уходит из дому на весь день. И его отец где-нибудь задерживается. В субботу их мать моет полы.

Я поднял ведро и пошёл за водой. Уж раз спрыгнул с подоконника, почему бы и не сходить? Тем более что Алёнку я уже разозлил. Кипит, как чайник.

Закончив уборку, Алёнка подобрела. Она выкупалась, позагорала на песчаном берегу. С полчаса. Кожа у Алёнки белая и быстро на солнце краснеет. Сестра всегда боится сгореть. А мне хоть бы что, ко мне загар хорошо пристаёт. И если раз-другой слезет кожа - не беда. Снова загорю.

Алёнка надела на купальник сарафан и подошла ко мне. Я лежал на песке и большим пальцем ноги выковыривал ямку.

- Давай заблудимся? - сказала Алёнка.

- Заблудимся? - удивился я.

- Вернёмся в Ленинград - будет о чём рассказывать. Заблудимся в лесу, а нас потом найдут.

- А если не найдут?

- Люди в океане терпят кораблекрушение - и их всегда находят. А что такое человек в океане?

- Капля в море, - подсказал я.

- В наш век окончательно заблудиться невозможно. Обязательно найдут… Вертолёты и всё такое.

- Вертолёты - это хорошо, - сказал я. - Нам спустят верёвочную лестницу, и мы поднимемся в кабину, а потом полетим… Я ещё не летал на вертолётах.

- Ты не струсишь ночью в лесу?

- Ночью? - спросил я.

- Нас будут разыскивать завтра, - сказала Алёнка. - Одну ночь придётся провести в лесу. Знаешь как здорово? Мы будем спать на деревьях.

- Давай оставим дома записку, что мы заблудились, - нас сразу же будут искать, - предложил я. - Отец вернётся из деревни часа через два.

- Остряк, - сказала Алёнка.

Мне понравилась Алёнкина идея. Я представил, как ребята из нашего дома рты разинут, когда я им расскажу, как мы с Алёнкой заблудились и нас двадцать два вертолёта разыскивали три дня. Нет, лучше неделю разыскивали. Мы голодали, а они летали над лесом и разыскивали нас. Мы сидели на деревьях, спасались от волков и медведей… Нет, лучше от одних волков. Медведи могут забираться на деревья. Нам не поверят, что мы от медведей спасались.

- Заблудимся? - спросила Алёнка.

- Ты как хочешь, - сказал я. - До вечера я согласен заблуждаться, а на ночь пойду домой… Боюсь, что на дереве я не засну.

- Возьми матрас, - сказала Алёнка. - И подушку.

- А кто понесёт?

- С тобой лучше не связываться, - сказала Алёнка.

- Вертолёты будут? - спросил я.

- Конечно, - сказала она и, на ходу снимая сарафан, побежала переодеваться. Влезла в свои любимые брюки и чёрную рубашку.

Мы отправились в лес. Сначала шли по тропинке, потом она вдруг куда-то исчезла. В просвете деревьев ещё была видна крыша нашего дома. Сосны и ели скоро всё заслонили. Алёнка шла впереди. Я на всякий случай стал замечать дорогу. В какой-то книжке я прочёл, что если не хочешь заблудиться, то оставляй знаки. Я принялся потихоньку обламывать у маленьких сосенок ветви. Поднял с земли крепкий сук и стал им царапать толстые стволы. Алёнка ничего не замечала, она шла напрямик в глубь леса.

Километрах в двух от дома нас догнал Дед. Он невозмутимо сунулся носом в мою руку и помчался к Алёнке засвидетельствовать своё почтение. Когда Деда не берут с собой, он имеет привычку в отдалении следовать сзади. А потом, когда уже никто не прогонит, объявляется.

- Тебя кто звал? - сердито посмотрела на него Алёнка. Но голос у неё был не очень сердитый, и Дед, помахав коротким хвостом, побежал вперёд.

В настоящий лес мы попали в первый раз. Лес был тихий и торжественный. Голубоватый полусумрак окружал нас. Не хотелось разговаривать. Огромные стволы, сужаясь, уходили ввысь. Стволы были красные, белые, зелёные, коричневые. На одних словно кто-то кору искромсал вдоль и поперёк тупым ножом, другие - гладкие, так и хотелось прикоснуться ладонью. Высоко над головой, пряча от нас небо, шелестела листва, поскрипывали зелёные иголки. А когда проглядывало небо, то оно казалось глубоким и тёмно-синим. Наверное, такое небо видно из колодца.

Сначала в лесу было не слышно ни одной живой души. Но потом я стал различать голоса птиц. Сколько я ни вертел головой - так ни одной и не увидел. Птицы замаскировались в ветвях. Я думал, что стоит вступить в лес, как сразу начнут выскакивать из кустов зайцы, лисицы и другие мелкие звери. Чтобы выскакивали волки и медведи, мне не хотелось. Глаза у Алёнки блестели, ветви хлестали по рукам и по ногам, но она ничего не замечала. Алёнка спешила вперёд, ей хотелось поскорее заблудиться. То мы шли по мягкому и пружинистому мху, то мох исчезал, и мы вступали в царство невысоких сухих растений. Я не знал, как называются эти цепкие кустики розового цвета. И запах этих лесных цветов кружил голову. Хотелось упасть среди них и долго глядеть в небо. Иногда нам попадались полянки брусничника. Маленькие твёрдые листья блестели. К чёрным трухлявым пням прилепились коричневые с белым бородавки. Какие-то древесные грибы. Встречая муравьиные кучи, мы обходили их стороной. Я побаивался муравьёв. Заберётся под рубаху - свету не взвидишь.

В низинах встречался папоротник. Его я узнавал сразу. У нас дома давно-давно стоял в вазе куст папоротника. Отец привёз откуда-то.

Я старался запомнить дорогу. Вот впереди огромная, сломанная пополам сосна. Место перелома обуглено. Это молния ударила. Сразу за сосной куча валежника. А ещё дальше кривобокая ель с большим чёрным дуплом.

Увереннее всех чувствовал себя в лесу Дед. Он то и дело исчезал за стволами, и когда мне казалось, что он потерялся, неожиданно выныривал откуда-то сбоку и некоторое время бежал рядом, высунув язык. В курчавой шерсти запутались жёлтые иглы, мелкие сучки. Убедившись, что мы живы и здоровы, Дед снова исчезал.

Совсем рядом раздался громкий треск. Я даже остановился. Из кустов взметнулась большая серая птица и, часто махая крыльями, поднялась над деревьями. Я ни разу не видел глухарей, но сразу сообразил, что это глухарь. Отец рассказывал про эту птицу - самую крупную боровую дичь.

Алёнка тоже услышала, как взлетел глухарь.

- По-моему, мы уже заблудились, - сказала она.

- Будем ждать вертолёт.

- В какой стороне дом?

Я знал, в какой стороне дом, но, чтобы проверить сестру, кивнул совсем в другую сторону.

- Может быть, там? - показала она куда-то вбок.

Теперь я и сам стал сомневаться. Из-за глухаря я потерял ориентировку, а последняя отметка была сделана далеко от этого места.

- Я думала, заблудиться гораздо труднее, - сказала Алёнка.

- Никакой вертолёт нас в этой глуши не увидит.

- Ты действительно не знаешь, где дом?

- Давай кричать? - предложил я. И первый крикнул: «А-а-у-у!» На мой крик тут же прибежал Дед и удивлённо уставился на нас.

- Веди домой! - сказал я ему. - Понимаешь, домой!

Дед покрутился на одном месте, затем помахал хвостом: дескать, понял вас, следуйте за мной - и побежал. Мы - за ним. Дед вёл нас минут семь. У толстой сосны с вылезшими наружу корнями остановился и припал на передние лапы. Мы увидели нору. Наверное, лисью. Вот к чьему дому привёл нас Дед. Теперь я не на шутку забеспокоился: все мои отметки были потеряны. Кругом сосны и ели, одинаковые и молчаливые.

Дед, повизгивая, смотрел на нас. Приглашал войти в нору. Я отвернулся от него: подвёл старик! Тогда он стал разрывать нору. Сначала рыл передними лапами, затем задними отпихивал кучу песка.

- А если лисица там? - спросила Алёнка.

- Смылась рыжая, - ответил я.

Мы сидели на жёстком мху и смотрели, как работает Дед. Он копал с упоением. Залезал до половины в яму, шумно втягивал в себя воздух, фыркал. Курчавая морда - в жёлтом песке. Хорошо, что у Деда глаза спрятались в шерсти, а то песок попал бы.

Я сидел на дырявой лодке, когда над озером низко пронёсся реактивный истребитель. Он блеснул серебром и пропал за лесом. Немного погодя показались два вертолёта. Развернувшись над лесом, они сделали круг над островом.

Я не верил своим глазам: с острова в небо поднимался небольшой прозрачный шар. Он блестел в солнечных лучах, пускал зайчики.

К шару что-то привязано. Солнце слепило глаза, но я рассмотрел предмет. Это была чёрная фигурка человека, вырезанная из картона или другого твёрдого материала. Руки и ноги человека растопырены. Фигурка смешно покачивалась на тонкой, почти невидимой привязи.

Вертолёты скрылись за лесом, а прозрачный шар с человечком поднимался всё выше и выше. Скоро он стал совсем маленьким, а человечек превратился в чёрную точку. Я моргнул всего один раз, но шар и человечек бесследно исчезли. Словно только и ждали, чтобы я моргнул. Растаяли в синем сияющем небе.

Я смотрел на остров и думал: какая связь между вертолётами, островом и воздушным шариком с человечком? Кто выпустил этот шар?

Я хотел позвать Алёнку, рассказать ей обо всём, но раздумал. Не поверит. Скажет, голову напекло. Я и сам не поверил бы, если бы всё это не увидел собственными глазами.

За спиной раздался всплеск. Я оглянулся: два пловца приближались к берегу. Они изо всех сил работали руками и ногами, словно их кто-то преследовал. Плыли они от острова. Я на глаз прикинул расстояние: от берега до острова километра полтора. Не знаю, смог бы я в таком темпе переплыть озеро. А мальчишки между тем, не сбавляя скорости, подплыли к берегу. Оба тяжело дышали. В первую минуту они даже слова вымолвить не могли. Смотрели друг на друга и молчали. Вода стекала с их загорелых плеч. На меня мальчишки не обращали внимания, будто меня и не было на берегу.

У одного из них на шее висел резиновый мешочек. Светлый чубчик спускался на серые разбойничьи глаза. Другой был темноволосый, выше ростом и на вид крепче. Лицо широкое, нос облупленный. Мальчишка раскрывал, как рыба, рот, одну руку зачем-то положил на живот.

Гости с таинственного острова. Я ждал, когда они обратят на меня внимание. Но ребята не смотрели в мою сторону.

- Шабаш? - спросил темноволосый.

- А бревно? - ответил приятель. По тому, как спросил темноволосый, я понял, что мальчишка со светлым чубчиком за главного. И действительно, темноволосый безропотно пошёл вдоль берега к чёрным осклизлым брёвнам, которые валялись у самой осоки. Он выбрал бревно поменьше, но, взглянув на приятеля, толкнул его ногой и нагнулся за другим, которое покрупнее. Бревно оказалось тяжёлым, мальчишке не под силу. Но он упрямо поднимал его за один край. Поставив на попа, стал взваливать на плечо.

Второй мальчишка равнодушно наблюдал за ним. Вот фрукт! Видит, что тяжело, и не поможет… Я подскочил к парнишке и ухватился за бревно.

- Отойди! - крикнул он, и глаза его округлились.

- Надорвёшься, - опешил я, отпуская бревно.

- Гляди, зацеплю… - пробормотал мальчишка, делая первый шаг. Ноги его подгибались, лицо покраснело от напряжения. Оставляя на влажном песке глубокие следы, он медленно зашагал к лесу.

- До большого муравейника, - сказал вдогонку светловолосый, не двигаясь с места.

Парнишка что-то буркнул, я не расслышал. Ему предстояло взойти на холм, а там легче. Лес рядом.

- Поспорили? - спросил я.

- Делать нам нечего…

- Это точно, - сказал я, взглянув на парнишку с бревном. Он уже взошёл на холм и на секунду остановился передохнуть. Бревно покачивалось на его голом плече. Вот он двинулся дальше и сразу пропал в кустах.

- Допрёт, - удовлетворённо сказал мальчишка.

- А ты кто? Эксплуататор?

- Ты помалкивай, - ответил мальчишка.

Мне не хотелось ссориться с ним. Это были первые ребята, которых я увидел за всё время, что мы тут живём.

- Где тут лодку можно раздобыть? - спросил я.

- Раздобывай, - сказал мальчишка.

- Умеешь рыбу ловить?

- Были бы черви, - сказал мальчишка. - Рыбы полно… А где ваша машина?

- Мы пешком пришли. Из Ленинграда.

- Не заливай, - усмехнулся мальчишка.

- Вот ты откуда взялся?

- Я тутошний, - ответил мальчишка.

- Как этот остров называется? - спросил я.

- Никак, - ответил он. - Необитаемый.

- А шары с человечками в небо кто с острова запускает?

- Померещилось, - вдруг разговорился мальчишка. - Какие человечки, коли остров необитаемый? Мне тоже один раз померещилось… Такая страхотища, не приведи господь. Знаешь, кого я в полдень в лесу увидел? Слона! Не веришь? Ей богу, слона. Идёт, чертина, на меня и этой… хоботой помахивает. А на горбу шимпанзе сидит, чертина, и тыквенные семечки щёлкает… Я аж обомлел. Зажмурился - ну, думаю, мама родная, сожрут они меня, сердешного, и косточки раскидают по лесу… Открыл глаза, а их нема. Забыл, как это по-научному называется…

- Мираж…

- Во-во, гляди-ка, знаешь! Точно, мираж. Учительница потом растолковала. Бывает такое, говорят, особенно в пустынях…

- Бывает, - сказал я.

- А эта, которая в штанах, где она?

Про Алёнку спрашивает. Она читает роман за домом. В тени. А отец с Дедом отправился в Островитино. Нужно купить кое-какие строительные материалы и велосипед. Без транспорта трудновато. До деревни по берегу семь километров. А на велосипеде - раз плюнуть… Откуда он про Алёнку знает?

- Ты её видел? - спросил я.

- Книжки читает, - сказал мальчишка. - Толстые. И с собакой играет. Откуда собака такая потешная? С бородой?

- Зверь, - соврал я. - В два счёта может разорвать пополам.

- Сорока говорил, эта порода не злая…

- Сорока? - удивился я.

- Всё знает! - с восхищением сказал мальчишка. - И тоже книжки читает. Ещё толще, чем эта… в штанах. А я чего-то от книжек быстро засыпаю. Может, неинтересные попадаются? Сорока - голова. Наш директор его уважает. И я уважаю. Мы с Сорокой - наипервейшие друзья. Он, правда, постарше, да я тоже парень не промах. Знаешь, какую раз щуку поймал?

Мальчишка выбросил в сторону руки, отмерил. Руки показалось ему мало, он отмерил от груди.

- Думаешь, вру? Спроси у наших - все видели. Еле дотащил до кухни. Хвост по земле волочился. Взвесили - полпуда…

- Или ты врёшь, - сказал я, - или весы…

- Ну, может, чуток поменьше. Пять-то килограммов будет. Спроси у Сороки… Он на тракторе работает и на грузовике может. У него есть права. Я тоже могу на тракторе, меня Сорока научил. Он может и на самоходном комбайне…

- А на самолёте Сорока не летает?

Мальчишка замолчал и нахмурился. Я заметил, что у него все ноги в цыпках. Наверное, с утра до вечера в воде сидит.

- Чего ты из себя ставишь? - спросил он.

- Трещишь, как сорока, про своего Сороку, - сказал я.

- А ты Федьку Гриба знаешь? - спросил мальчишка.

- У вас всем прозвища дают?

- Ты бы поглядел на Федьку, - засмеялся мальчишка. - Гриб и гриб. Мухомор!

- А тебя как прозвали?

- Меня? - мальчишка перестал смеяться. - Никак. Я без прозвища.

- Хочешь, тебе придумаю?

Мальчишка почесал ногу о ногу и посмотрел в сторону леса. Приятеля его что-то не видно. Где же этот большой муравейник? Я что-то поблизости его не замечал.

- Васька-а! - позвал мальчишка. Эхо откликнулось, а Васька ни гугу. Лежит, наверное, возле муравейника, отдыхает. Шутка, такую тяжесть тащить. И зачем, спрашивается?

- Умер твой Васька, - сказал я. - От разрыва сердца.

- Здоровый, чёрт, - ответил мальчишка.

На пригорке показался Васька. Молча спустился к нам. На плече ссадина - след от бревна. Щека и шея в тине. А лицо довольное.

- Шабаш? - снова спросил он.

- Плыви… - кивнул в сторону острова мальчишка.

Васька мельком взглянул на меня и пошёл к озеру. Уже стоя по пояс в воде, он спросил:

- А ты?

- Плыви-плыви, - сказал мальчишка. И Васька, шумно вздохнув, окунулся с головой и поплыл саженками.

Я смотрел на него и удивлялся: здоровый парень, почти на голову выше этого, а слушается. Причём беспрекословно.

Мальчишка взглянул на меня и, потрогав резиновый мешок, сказал:

- Пока.

- Куда?

- Есть у меня дела, - уклончиво ответил мальчишка.

- Придёшь?

- Там видно будет… - Мальчишка улыбнулся. - Ты не гляди, куда я пойду. Ладно?

- Военная тайна?

- Не гляди, ладно?

- Катись… - сказал я.

Мальчишка потоптался и пошёл к камышам. Я не смотрел на него, но слышал, как он шуршал в камышах. Лодку разыскивает, наверное. Я не удержался и краем глаза посмотрел в ту сторону. Мальчишку было не видно, он с головой спрятался в камышах. Я видел, как шевелились высокие камышовые листья, потом услышал тихий всплеск. Камыши перестали качаться. Я минуты две смотрел на то место, но мальчишку так и не увидел. Вскочив с лодки, я бросился в камыши. Отводя их руками в стороны, приблизился к тому месту, где только что прятался мой новый знакомый. Но его здесь не было. Одна камышина сломана пополам, кувшинка с длинной оторванной ногой плавала тут же, а мальчишки не было. Я сделал ещё шаг и сразу ухнулся по шею. Дальше глубина. Мальчишка исчез, провалился под воду. Я долго смотрел на озеро в надежде увидеть жёлтую голову плывущего мальчишки. Но так и не увидел. А Васька уже был где-то на полпути к острову. Без устали выкидывал из воды руки. Сначала одну, потом другую.

Что-то непонятное творится вокруг. Огонь на острове, воздушный шар с человечком и, наконец, эти странные ребята.

Я не поленился и ещё раз обшарил камыши. Мне казалось, что мальчишка прячется где-то рядом. Но и на этот раз я его не нашёл. Зато вспугнул крякушу с утятами. Увидев меня, она испуганно крякнула, и в ту же секунду серые комочки исчезли. Так же быстро и непонятно, как этот мальчишка с жёлтым чубчиком. Выбравшись на берег, я взглянул на остров. Небольшой, километра два в длину и с километр в ширину, он был удивительно высокий. Над водой торчали коричневые искривлённые корни деревьев. Они издали напоминали огромные птичьи лапы с выпущенными когтями. Озеро века обмывало остров со всех сторон и сточило берега. Они стали крутыми и неприступными. Верхняя кромка берега, поддерживаемая корнями деревьев, далеко выдалась вперёд. Сосны стояли на берегу как крепостная стена. Даже в лесу не видно таких высоких деревьев, как на острове.

Врёт мальчишка, что остров необитаемый. Кто-то живёт на нём. Ночью зажигает костёр, а днём запускает в небо воздушные шары. И вертолёты, пролетая над островом, делают круг. А может быть, всё это я придумал? Шар с человечком могло занести к острову с другого берега. А вертолёты в это время пролетали над озером совершенно случайно. И огонь ночью мог зажечь рыбак. Возможно, с другой стороны к острову легче пристать, чем с этой, которую я видел. Если всё так, то я открою этот остров, как Робинзон, и придумаю ему красивое название. Я стал вспоминать, как назвал свой остров Робинзон Крузо, но так и не вспомнил.

В обед неподалёку от нашего дома остановилась «Волга». Колёса в грязи, бока исхлёстаны ветками. От шоссе до нас двенадцать километров по просёлочной дороге. Когда дождя нет, дорога хоть куда, а стоит дождю пролиться, расползается как кисель. Наверное, ночью дождь прошёл, раз машина так измазалась. Из «Волги» вылез высокий человек. Обошёл машину вокруг, заглянул под низ. Не знаю, что он там увидел, но лицо его стало кислым. Потом пошёл в сосновый бор. Вернувшись, сел за руль и прямо по лесу, меж стволов, тихонько повёл машину. В кабине сидели ещё двое. Еловые лапы цеплялись за кузов, под колёсами потрескивали сучки. «Волга» скоро остановилась. Дальше не проедешь: лес стоит стеной. Не только машина - мотоцикл не продерётся. Из кабины вылезли мальчишка и молодая женщина. Они стали выгружать из багажника свёртки. Автотуристы. Палатку разворачивают. Жить тут будут. Алёнка (она сидела с книжкой на крыльце) тихонько присвистнула.

- Это они, - сказала она.

Как же я сразу-то не узнал! Это была та самая «Волга», которая нас хотела подвезти, а мы отказались. Пепельная, только очень грязная. И мальчишка тот самый. Только тогда он был в чёрной рубахе, а сейчас в свитере. Но сегодня не он сидит за рулём, а мужчина. Наверное, знакомый его. Или дядя. Мы ещё приглашали их сюда. Отец приглашал.

- Ну, теперь, рыба, держись, - негромко сказал я.

Алёнка то и дело бросала в их сторону любопытные взгляды. А когда Дед с лаем побежал знакомиться, Алёнка вскочила с места и помчалась за ним, крича: «Не бойтесь, он не тронет!» Они перестали устанавливать палатку, повернулись в нашу сторону и молча ждали, когда Алёнка подойдёт. О чём они говорили, я не слышал, только видел, как мальчишка заулыбался, а мужчина протянул Алёнке руку, потом женщина. Лишь мальчишка стоял истуканом, улыбался и смотрел на Алёнку. А та рукой показала на наш дом и позвала меня. Дед всех по очереди обнюхивал. Я тоже решил подойти, а то невежливо.

Мужчину звали Вячеслав Семёнович, женщину - Лариса Ивановна, они муж и жена. А мальчишку - Гарик. Он, оказывается, брат Вячеслава Семёновича. Я бы никогда не подумал, что они братья. Ни капельки не похожи. Гарику шестнадцать лет. Он перешёл в девятый класс. У Вячеслава Семёновича и у его жены отпуск. Они оба инженеры. Вот решили провести свой отпуск на колёсах. И Гарик вместе с ними решил провести каникулы на колёсах. Гарик водит машину, но прав у него пока нет.

- До Островитина далеко? - спросил Вячеслав Семёнович.

Я ответил, что по воде в два раза ближе, чем по суше.

- Нам бы амфибию, - засмеялся Вячеслав Семёнович.

- «Газик» хотя бы, - сказал Гарик. - Вот машина.

- У вас в деревне родственники? - спросил я.

- Дальние… - взглянув на жену, сказал Вячеслав Семёнович.

- Дорога хорошая, - сказал я. - Десять минут - и в Островитине.

- Нам не к спеху, - ответил он.

Пока они натягивали палатку, мы с Алёнкой повели Гарика к озеру. Пусть полюбуется. Гарик был выше меня и Алёнки. Сейчас он не задавался, как тогда, за рулём, смирно шёл за нами и помалкивал. И лицо у него было какое-то изумлённое. Мы показали ему озеро, необитаемый остров, белый двухэтажный дом на другом берегу.

- А как насчёт рыбы? - спросил Гарик.

- Ходит, - неопределённо ответил я. Мы всё ещё не обзавелись лодкой, и я ни разу не был на рыбалке.

- Крупная?

- Плещется, - ответил я.

Гарик вспрыгнул на опрокинутую лодку и оглядел озеро.

- Глубокое, - сказал он, - это хорошо.

- Дна не достанешь, - ответил я.

- На Чёрном море в прошлом году я из подводного ружья загарпунил каменного окуня и пару приличных кефалей. Весь пляж сбежался… Подумаешь, диковина! - Гарик незаметно взбил пальцами свой вьющийся светлый хохол, посмотрел на Алёнку. - Есть тут какой-нибудь клуб?

- В лесу?

- Ты танцуешь? - спросил он Алёнку.

- Ещё как, - ответил я за неё.

- А ты, видно, бывалый танцор, - насмешливо взглянул он на меня.

- В школе второй приз отхватил, - ответил я. - За «барыню». А она… - я кивнул на Алёнку, - первый.

- С вами не пропадёшь, - сказал Гарик.

Алёнка молчала. Изредка бросала на Гарика любопытные взгляды. Я знал, что у Алёнки язычок ой-е-ей! И удивлялся, почему она молчит. А Гарик продолжал снисходительно разглагольствовать:

- Люблю современные танцы… Твист люблю. Здесь, конечно, не умеют. Деревня. Мода сюда докатывается через десять лет. Видали, какие тут брючата носят? Образца сорок девятого года.

- Кстати, твои джинсы тоже давно вышли из моды, - сказала Алёнка.

Гарик опешил. Секунду он молчал, потом спросил:

- А что у вас… парни в Ленинграде носят?

- Штаны, - сказал я.

- Не люблю, когда мальчишки о тряпках говорят… - сказала Алёнка.

- Действительно, - поддакнул я. Сегодня мы были с Алёнкой заодно.

Гарик прикусил язык. Я видел, он покраснел. Я так и знал, что Алёнка, если захочет, в два счёта собьёт с него спесь. Наступило неловкое молчание. Гарик, засунув руки в карманы своих прошитых белой строчкой штанов в обтяжку, покусывал губы.

- Я пишу стихи, - сказал Гарик. - Когда-нибудь почитаю…

Мы с Алёнкой не стали его уговаривать.

- Так много сейчас поэтов, - сказала Алёнка.

- Если я сочиню стихотворение, я тоже буду поэт? - спросил я.

- Будешь, - сказала Алёнка.

Гарик с сердцем сплюнул, но ничего не ответил.

Алёнка стояла на днище перевёрнутой лодки, покачиваясь на носках. На ней узкие брюки на молнии, голубая рубашка с засученными рукавами. В пышных волосах с золотым отливом застряли зелёные сосновые иголки. Глаза у Алёнки большие, тёмно-коричневые. Когда она опускает ресницы, на щеках тень. Все говорят, что Алёнка красивая, а я не замечаю. Обыкновенная. Глаза, ресницы, стройная фигура и острый язык. Гибкая и стройная Алёнка потому, что уже пятый год занимается в балетной студии. Балериной хочет стать. Умирающим лебедем. Маленьких лебедей она уже исполняет. Несколько раз во Дворце культуры выступала. Мы с папой ходили смотреть. Хотя я сидел в партере - и то лишь к концу узнал Алёнку. Все они, маленькие лебеди, были одинаковые. И всё делали одинаково: перебирали ногами, кружились, подпрыгивали. Мы долго хлопали. А они все разом приседали. Тоже одинаково. А потом гуськом, на цыпочках, убежали за кулисы. Папа купил Алёнке букет роз и плитку шоколада «Золотой якорь». Он сказал, что Алёнка просто молодчина. Хотелось бы мне посмотреть, как бы Гарик с Алёнкой стал танцевать. Она бы ему живо нос утёрла.

С вечера я приготовил удочки. Две нашёл на чердаке, три вырезал в лесу. Отец помог сделать снасть. Когда-то он любил рыбачить. Я очень хотел, чтобы отец со мной отправился, но он вот уже второй день чертил схему какого-то станка.

Я хотел встать пораньше, но из этого ничего не вышло. Проспал. Будильника у нас не было. Зато на стене висели старинные часы в буром деревянном футляре. На нём был домик для кукушки, чтобы она выскакивала, когда часы бьют. Но часы не бьют, и кукушка давно умерла. Её и не видно в домике. Уже много-много лет часы показывали один и тот же час. Пятнадцать минут четвёртого. Мы с отцом хотели починить их, но Алёнка отговорила. «Эти часы, - сказала она, - память о наших предках. Пусть они молча стоят в углу, и не надо их тревожить».

На рыбалку мы отправились с Алёнкой. Ей очень хотелось поймать большую рыбу. Она о ней только и говорила. Все уши прожужжала. Солнце взошло, в лесу насвистывали птицы. Стрекозы летали над самой водой. Среди зелёных блинов белели лилии. Где-то у острова, набегая на берег, негромко всплёскивала вода. Осока шевелилась, скрипела. Кто-то возился в ней, шлёпал то ли хвостом, то ли плавником. Я никогда не был утром на озере. Эта прозрачная тишина, воздух, пахнущий смолистой хвоей, спокойное, нежаркое солнце и журчащая за бортом вода вызвали у меня чувство беспричинной радости. Я подумал, как хорошо, что есть такое озеро, лес, наш старый дом. И как жалко, что раньше я ничего этого не видел. Мне даже как-то обидно стало. И ещё я подумал, что, вернувшись в город, обо всём этом расскажу ребятам. Я стал искать слова, которыми передам эту утреннюю красоту лесного озера, и не нашёл таких слов. Наверное, об этом не расскажешь, это нужно увидеть. Всё это было незнакомым для меня и новым. Я вдруг вспомнил, что в книжках всегда пропускал описание природы. Дурак я дурак, оказывается, самое интересное не читал.

Я перегнулся через борт и увидел под водой дремучий зелёный лес в уменьшенном виде. Холмы, низины и пологие горы прятались под водой. Встречались и жёлтые проплешины озёрных пустынь. Водоросли, напоминающие ёлочные лапы, шевелились, как ветки деревьев на ветру. Меж ними проносились быстрые тени. Приглядевшись, я увидел рыб. Маленьких и больших. Маленькие стайками сновали в просвете озёрных зарослей. Большие держались или в одиночку, или по три-четыре штуки. Они быстро уходили в тень, которую оставляла наша лодка.

- Я видела рыбину, - услышал я голос Алёнки. - Большую-большую… Она стояла на месте, а потом - как торпеда…

Алёнка сидела посередине лодки, подняв вверх вёсла. Она, не отрываясь, смотрела на островок из водорослей и кувшинок. Судя по всему, большая рыбина ушла туда.

- Ты бы её веслом, - сказал я.

- У неё спина тёмная, а на боку пятна…

- Щука, - сказал я.

- Красивая…

Я взглянул на холм, где стояла голубая палатка. От росы она потемнела. Из палатки вышел Гарик. Он был в белых трусах и красной майке. Даже издали видно, что лицо у него заспанное, волосы торчком. Он потянулся, зевнул и стал приседать, выбрасывая руки в стороны: нас он не видел.

- Крикнуть? - спросил я Алёнку.

- Рыбу распугаешь, - сказала она.

Алёнка перешла на корму, я сел на вёсла. Хватит природой любоваться. Наши удочки свисали с лодки, касаясь концами воды. Грёб я плохо. Вёсла почему-то криво опускались в воду, и брызги летели на Алёнку.

- Ты нарочно? - спросила она.

- Оставалась бы на берегу, - сказал я ехидно. - Вместе бы зарядку делали…

Алёнка промолчала.

Мы выбрали место неподалёку от плавучих водорослей и опустили камень, упрятанный в хозяйственную сетку, к которой была привязана длинная верёвка. Этот якорь придумал отец. Я уже предвкушал, как первый заброшу снасть, и тут выяснилось, что Алёнка забыла на берегу консервную банку с червями. Меня такое зло разобрало, что готов был Алёнку с лодки спустить. Или веслом огреть.

- Плыви, разиня этакая, за червями, - сказал я.

- У меня есть печенье, - сказала Алёнка, засовывая руку в карман. - Попробуем на печенье?

- Поменьше бы глаза на Гарика таращила, - сказал я. Вытащил сетку с камнем, и мы поплыли к берегу.

Снова брызги летели на Алёнку, но она молчала. У палатки дымился костёр. Лариса Ивановна жарила на алюминиевой сковородке яичницу. Вячеслава Семёновича и Гарика не видно. Захватив банку, мы вернулись на прежнее место. Это место я облюбовал. Здесь вчера вечером рыбак из деревни ловил рыбу.

Время шло, а мы всё ещё копошились. Никак не могли наживку нацепить на крючок. Алёнка держала червя далеко от себя и, наморщив нос, надевала на крючок. Червяк извивался, не хотел надеваться. Кое-как я нанизал своего червя и первым взмахнул удочкой. Алёнка вскрикнула: крючок с червяком запутался в её волосах.

- Забери эту гадость! - крикнула она. Пришлось через всю лодку шагать к ней и вытаскивать из волос червя с крючком. Крючок вытащил, а полчервя так и осталось в Алёнкиных волосах.

- Ты всё-таки старайся в воду попадать, - сказала Алёнка. - Боюсь, что в моей голове ты не поймаешь ни одной рыбки… А раз уж пришёл сюда, надень, пожалуйста, мне червяка.

Я надел ей червя и уселся на своё место. Взмахнула удочкой Алёнка - я зажмурился. И не напрасно. Возле уха тоненько свистнуло, затем больно царапнуло по щеке. Когда я открыл глаза, Алёнка как ни в чём не бывало сидела на корме и глядела на поплавок.

- Не клюёт? - спросил я.

- Раздумывает…

- Она будет долго думать, - сказал я, доставая из-за уха Алёнкиного червяка. - Кстати, запомни: в моём ухе рыба тоже не водится.

С горем пополам мы забросили удочки. У меня поплавок был красный, а Алёнкин - зелёный. Они неподалёку дружно покачивались на лёгкой ряби. У меня уже ногу защипало - отсидел, а поплавки всё так же покачивались. Солнце припекало. Я стащил безрукавку, Алёнка сняла платье и осталась в купальнике. Раз рыба не берёт, будем загорать.

- Серёжа, а что, если мы чертёж спрячем? Говорил, будем отдыхать на всю катушку, а сам из-за стола не вылезает.

- Хорошо, что по ночам не работает, - скачал я.

- Электричества нет, вот и не работает.

- Я звал на озеро. Не поехал.

Мы с Алёнкой очень хотели, чтобы отец как следует отдохнул. У него повышенное кровяное давление, и врачи говорили, что ему нужен полный отдых. Мы с Алёнкой знаем, что он сюда из-за нас поехал. Хотел сделать нам приятное. Вместе мы редко отдыхали. А тут на всё лето!

- Серёжа, - спросила Алёнка, - где мой поплавок?

Алёнкиного поплавка не было. На воде плавал лишь мой, красный.

- Тащи! - шёпотом сказал я.

Алёнка дёрнула удочкой, но из воды никто не показался, зато ореховое удилище согнулось в дугу.

- Кто-то дёргает!

Я вскочил и бросился к ней на помощь. Но Алёнка не отдала удочку.

- Я сама, - сказала она.

Из воды показался сначала поплавок, потом большая и удивлённая рыбья голова. Я никогда не думал, что такая большая рыбина может пойматься на маленький крючок. Рыбина, зевая вытянутым трубочкой ртом, спокойно шла Алёнке в руки.

- Поймала! - ликовала Алёнка. - Я говорила, что поймаю большую рыбину…

Насчёт «поймала» она поспешила. Рыбина подошла к лодке, с интересом посмотрела на нас чёрным с золотистой каймой глазом, затем лениво отвернула в сторону и ушла в глубину, помахав нам синеватыми плавниками. Леска в Алёнкиных руках натянулась и тоненько тренькнула, как балалаечная струна. Вместо рыбы у неё остался поплавок с собравшейся пружиной леской.

Алёнка чуть не плакала. Она смотрела на воду, как будто оттуда снова могла появиться эта большая рыбина и вежливо попроситься в лодку.

- Ушла… - сказала Алёнка.

- Теперь не догонишь, - посочувствовал я.

- Почему она ушла? Серёжа?

- Безобразница, - сказал я.

Пока я привязывал к Алёнкиной удочке новый крючок и грузило, мой поплавок ушёл в воду. Я взмахнул удилищем, на крючке червя не было. Кто-то слопал его.

Вдруг мы почувствовали сильный удар в лодку. У меня удочка чуть из рук не выпала.

- Это рыбина? - спросила Алёнка. Глаза у неё были большие и испуганные.

Если это действительно рыбина, то она размером с нашу лодку. Вряд ли такие экземпляры водятся в озере. И потом, с какой стати рыбина будет ударять в лодку? Слепая она, что ли?

Я перегнулся через борт и посмотрел в воду. Дна не видно. Здесь глубина приличная.

- Дёргает! - сказала Алёнка. Бросив удочку, она руками выловила леску. Раздался крик, и Алёнка отшвырнула снасть в сторону.

- Серёжа, - сказала она дрожащим голосом, - поплыли к нашему берегу…

- Орёшь как оглашенная…

- У меня клюнула… лягушка.

Я подобрал Алёнкину удочку. На крючке никого не было.

- Приснилось?

- Глаза выпученные… А рот раскрыт… Я хочу на берег…

Тут я заметил, что нашу лодку относит к берегу. Сорвалась с якоря!

Я стал выбирать верёвку. Она свободно шла из глубины. В сетке не было камня… Я почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. Камень сам собой никак не мог исчезнуть из сетки. Она без дырок. Его кто-то вытащил. Кто? Таинственная рыба величиной с лодку?

- На меня кто-то смотрит! - прошептала Алёнка. Глаза её стали ещё больше. Не отрываясь, она смотрела за борт. Я тоже посмотрел туда, но ничего не увидел. Лёгкая рябь подёрнула зеленоватую воду.

- Оно смотрело на меня… - сказала Алёнка.

- Оно?

- Одни глаза и волосы… А потом всё исчезло.

Я снова посмотрел на воду. Когда перестало рябить, я увидел своё искажённое отражение. Всё понятно, Алёнка с перепугу себя приняла за водяного… Когда я сказал ей об этом, она рассердилась.

- Там кто-то был, - сказала она. - Я видела… Уж себя-то я отличу от…

- От кого?

- Там кто-то был… - упрямо повторила она.

Рыбачить расхотелось. Я сел на вёсла и стал грести к берегу. Мы даже не смотали удочки, поплавки волочились следом за лодкой. У меня тоже было такое ощущение, словно кто-то плывёт рядом с лодкой. Если бы так ярко не светило солнце, если бы сейчас была ночь… можно было бы здорово испугаться. В озере кто-то живёт. Наверное, огромная рыбина, которой двести лет… А кто же тогда вытащил камень из сетки? У рыбины нет рук. Одни плавники.

- Ты веришь в водяных? - спросил я сестру.

- Глупости, - ответила она.

- Я в русалок верю, - сказал я.

- Я могла и ошибиться…

- А камень кто вытащил?

- Ну чего ты пристал ко мне?

Алёнка отвернулась и стала смотреть на остров. Я тоже перестал ломать голову над этой загадкой, которую задало нам озеро.

Дед с берега увидел нас и, не раздумывая, бросился в воду. Отчаянно работая лапами и помогая хвостом, он плыл навстречу. У самой лодки он замолотил по воде лапами, стараясь вскарабкаться. Но без нашей помощи у него ничего не вышло. Пришлось его за шиворот втащить в лодку. В благодарность Дед обдал нас фонтанами воды.

Мы вспомнили про удочки. Когда я стал сворачивать свою, почувствовал рывок. На крючке сидел приличный окунь. Пока мы плыли к берегу, он на ходу поймался. На Алёнкин крючок никто не сел. Алёнка взяла вёсла. Она гребла лучше меня. По крайней мере, брызги не летели в мою сторону. Дед сидел на носу лодки и смотрел на берег. Шерсть на спине потемнела и ещё больше завилась в колечки. На моего окуня, который прыгал на дне лодки, Дед не обратил никакого внимания.

На берегу ждал отец. Он был в синих спортивных шароварах и светлой куртке на молнии. Наш отец ещё молодой. Высокий, широкоплечий, с загорелым лицом. Когда он учился в институте, занимался спортом. Баскетболистом был. У него и сейчас дома в коробке лежит значок перворазрядника. Раньше отец выглядел ещё моложе. Он постарел после…

Об этом тяжело говорить. Об этом тяжело вспоминать. Но это никогда не забывается. Три года назад нашу маму вдруг положили в больницу. Она ни на что не жаловалась, просто стала задумчивой и рассеянной. И очень похудела. У неё пропал аппетит. Когда она, доставая с полки книжку, упала и потеряла сознание, отец вызвал «скорую помощь» и сам на руках отнёс её вниз, где ждала машина. Два санитара с пустыми носилками спустились следом за ним. Из больницы наша мама не вернулась. Она три месяца болела, а потом умерла. Есть такая страшная болезнь - рак. Врачи не научились лечить эту болезнь… Они ничего не могут с ней поделать. Больше всего на свете я ненавижу эту болезнь.

Три года мы без мамы. На лбу у отца появились две глубокие морщины. Он ссутулился, утратил спортивную выправку, как говорили его друзья по институту.

Отец стоит на берегу, смотрит на нас. Он серьёзный. О работе думает или о маме? Волосы у отца тёмно-русые, а глаза карие. Когда он смотрит вдаль, то прищуривается. Он немного близорукий, но очки не любит носить. Лишь когда садится за письменный стол, надевает. А потом, сняв очки, долго ходит по комнате и трёт переносицу.

Я огорчённо развёл руками и выбросил окуня на траву. Он ещё шевелил плавником. Отец поднял окуня.

- Попался, разбойник! - сказал он.

- А моя рыбина ушла, - сказала Алёнка. - Вместе с крючком.

- Бывает, - улыбнулся отец.

- Алёнка водяного чёрта видела.

- Давайте обедать, - сказал отец.

- Это была коряга, - сказала Алёнка.

- А глаза? Волосы?

- Какие волосы? - удивился отец.

- Что на первое делать? - спросила Алёнка. - Консервированный борщ с говядиной или суп из щавеля?

- Суп, - сказал я. Отец тоже не возражал. За консервами нужно было спускаться в подпол, а щавель рос рядом с домом. На лужайке. Его тут много растёт. До самой осени хватит.

Стыдно Алёнке рассказывать про нашу рыбалку. Отец будет смеяться и дразнить нас. Здесь, на берегу, и мне стало казаться всё, что произошло на озере, сущей чепухой. Одного только я не мог объяснить - как выскочил камень из продуктовой сетки.

- Проголодались, троглодиты? - спросил отец.

Он каждый день придумывает нам новые прозвища. Уж кем только мы не были с Алёнкой: «саблезубыми тиграми», и «ихтиозаврами», и «целакантами». Отец кроме своих станков любит палеонтологию. Науку о древних ископаемых. У нас в доме много всяких окаменелостей. На одном белом камне отпечатался зуб трицератопса. Я запомнил это ископаемое потому, что отец говорил о нём целый месяц. Отец очень ценит этот камень и строго-настрого запретил нам к нему прикасаться.

Однажды Алёнка выбрала из отцовской коллекции камень потяжелее и придавила им деревянный круг в ведре с квашеной капустой. Древняя окаменелость взяла да и развалилась на мелкие кусочки. Отец очень расстроился. Он обозвал Алёнку «игуанодоном» и сказал, что этому камню двести миллионов лет.

- Не может быть, - удивилась Алёнка. - Миллионы лет лежал и ничего, а тут за три дня рассыпался. Тебе, папа, подсунули ненастоящий камень.

- Мне никто не подсовывал! - возмутился отец. - Я его сам нашёл в Средней Азии. Это же мел, разбойница, он боится воды.

Алёнке надоели папины камни. Они лежали повсюду: на письменном столе, в тумбочке, в книжном шкафу, на полках. На них накапливалась пыль, а отец не разрешал к ним притрагиваться.

Три раза он был в археологических экспедициях. И каждый раз привозил оттуда по вещевому мешку окаменелостей. Он был не прочь и ещё раз на весь отпуск уехать в экспедицию. Его друзья - палеонтологи - каждую весну приглашают, но отец не хочет нас оставлять на произвол судьбы. «Знаю я этих мастодонтов, - говорил он. - Оставь одних - потом весь век будешь каяться».

Он преувеличивает. Мы с Алёнкой видим отца лишь вечерами. И ещё в воскресенье. Это наш общий день. А так он всё время пропадает на работе или в институте.

К нам подошёл Гарик. В руках у него заграничный спиннинг. Гарик мельком взглянул на наш скромный улов, усмехнулся:

- Не жирно!

- Ты бы видел, какая сорвалась, - сказала Алёнка.

- Всегда срываются самые большие, - ответил Гарик.

- А ты что поймал? - спросил я.

- Вдоль берега покидал, - сказал Гарик. - Так себе, мелочь.

- Покажи! - потребовала Алёнка.

Повыше закатав штанины, он вошёл в воду и вытащил металлический садок: мы с Алёнкой так и ахнули.

В садке выгибались и подпрыгивали четыре порядочные щуки.

- Ты поймал? - спросила Алёнка. Она присела на корточки и стала рассматривать щук. - Вот эту, - она осторожно дотронулась до самой крупной пальцем, - я видела вон там…

- Это она, конечно… - сказал Гарик.

На траве лежала надутая резиновая лодка. Она уже высохла и, казалось, вот-вот лопнет. Гарик взял за жабры щуку, ту самую, которую Алёнка «узнала», и бросил рядом с моим окунем.

- Жертвую на уху.

- Спасибо, - сказала Алёнка.

Она тут же на берегу стала чистить рыбу. Отец вспомнил, что в примусе нет горючего, и пошёл заправлять его.

Я поднял в воздух лёгкую резиновую лодку и понёс к палатке. Там мы с Гариком вывернули ниппеля, и горячий воздух с шумом и свистом вырвался из лодки. Я с удовольствием помогал Гарику. Я и не подозревал, что он такой хороший рыбак. Мне захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

- Мы хотели утром тебя позвать…

Гарик живо обернулся.

- Чего же не позвали?

- Я думал, ты уже на озере…

- Думают индюки, - сказал он. - В другой раз не думай. Со мной без рыбы не вернулись бы…

- Завтра с утра, идёт?

- А как Алёнка?

- Я её разбужу.

- Идёт, - сказал Гарик.

Я возился с Дедом на лужайке, когда услышал гул мотора. Он доносился со стороны бора. Гул нарастал, приближался. Не очень высоко над лесом шёл вертолёт. Большая тень, обгоняя его, скользнула по лужайке, на которой мы стояли с Дедом.

Вертолёт поравнялся с островом и замер в воздухе. Так стрекоза останавливается на одном месте и неподвижно висит, почти незаметно вздрагивая крыльями. Лопасти быстро вращались, образуя огромный сияющий круг со спицами. Маленький хвостовой винт крутился ещё быстрее и потому был совсем незаметен.

Я никогда не видел так близко висящий в воздухе вертолёт. В застеклённой кабине сидели три лётчика. Они смотрели вниз, на остров.

И снова над соснами и елями взвился маленький прозрачный шар. На этот раз к нему была привязана рыбина, вырезанная из чёрного картона. Покачиваясь из стороны в сторону, она клевала то носом, то хвостом.

Ещё сильнее взревел мотор, вертолёт вздрогнул и полетел дальше. Тень пробежала по озеру, прыгнула на лес и помчалась по макушкам деревьев. А шар с болтающейся на нитке картонной рыбиной поднимался всё выше и выше. И скоро затерялся, как тогда чёрный человечек, в лёгких перистых облаках, пришедших с юга.

Вертолёт скрылся за лесом, а я всё ещё стоял раскрыв рот и не знал, что думать. Алёнка, Гарик и Вячеслав Семёнович укатили на «Волге» в районный центр за хлебом и продуктами. Отец сидит в избе и заканчивает чертёж, его лучше не трогать. Лариса Ивановна загорает на опушке. В руках у неё книга, войлочная шляпа сдвинута на глаза, чтобы лицо было в тени. Лариса Ивановна ничего не видела.

Не раздумывая, я побежал к лодке. Попытаюсь проникнуть на остров. Там кто-то живёт. До тех пор, пока не побываю на острове, я не успокоюсь. Посмотрю, кто это запускает картонных человечков и рыб. Я хотел было взять с собой и Деда, но в самый последний момент раздумал - Дед может всё дело испортить. Залает или зарычит - и сразу выдаст меня. На остров нужно пробираться тайком. Тем более что меня никто туда не приглашал. А в этом деле собака будет помехой.

Я вскочил в лодку и поплыл к острову. Чем ближе, тем берег кажется круче. Да, на этот остров без вертолёта не попадёшь. Я два раза обогнул остров, но места, где бы можно было пристать, не нашёл. Надо мной стеной возвышался песчаный берег. Из земли торчали серые, скрученные жгутом корни. Как-то неприятно было проплывать под ними. Того и гляди, вцепятся в голову. Деревья отражались в воде, и казалось, что я плыву по лесу.

Зашелестела на острове трава, в воду посыпался песок. Я задрал голову вверх, но никого не увидел. Камыши и осока, окружавшие остров, цеплялись за лодку. Даже самые высокие камышовые метёлки не доставали и до половины кромки берега.

И вдруг лодка перестала меня слушаться. Вёсла чуть не вырвались из рук. Сильное течение подхватило моё судёнышко и потащило к берегу. Я пытался выправить лодку, но чуть не упустил весло. Между тем лодка довольно быстро приближалась к берегу. Я слышал, как журчит вода вдоль бортов. С шумом въехал в прибрежные заросли и наконец остановился.

Озеро было безмятежно спокойное. В тихой воде явственно отражались облака. Они стояли на одном месте. Скрипел, тёрся о лодку камыш. Угрожающе звенел овод. Совсем низко пролетел большой ястреб. Он лениво подрагивал концами широких крыльев и, поворачивая маленькую голову с загнутым клювом, внимательно смотрел на воду.

Что же произошло? Только что я был у острова - и вдруг какая-то непонятная сила приволокла меня к берегу. А остров, загадочный и неприступный, стоит неподалёку и молчит.

Я сидел в лодке и раздумывал: не попробовать ли ещё раз подплыть к острову? Уже взялся за вёсла, но, вспомнив это неприятное ощущение, когда лодка перестала слушаться, раздумал плыть. Наоборот, когда я грёб к дому, то старался держаться на почтительном расстоянии от острова.

Вот и наш дом. На старой лодке спиной ко мне сидят Гарик и Алёнка. И «Волга» стоит на месте. Вернулись из райцентра. О чём-то беседуют. Алёнка забралась на опрокинутую лодку с ногами и колени обхватила руками. А Гарик сидит немного поодаль и что-то стругает ножом.

Я рассказал им, что произошло со мной. И про вертолёт и про воздушные шары. Алёнка вскочила с лодки, глаза её заблестели.

- Поплыли! - сказала она.

Гарик с треском сломал палку, которую стругал, насмешливо посмотрел на меня.

- Водяной, - сказал он. - Его работа.

- Слава богу, я своего брата знаю, - сказала Алёнка. - Сейчас он не врёт.

- Это очень легко проверить, - усмехнулся Гарик.

И вот мы втроём плывём к острову. Гарик на вёслах. Он выпячивает грудь, напрягает мышцы. Он гребёт и поглядывает на Алёнку. Вот, дескать, какой я сильный и ловкий. Она сидит на корме и смотрит на остров. Золотистая копна волос перехвачена голубой лентой. Раньше что-то я не замечал этой ленты в её волосах.

- С какого места тебя понесло к берегу? - спросила Алёнка.

Вот те самые корни над головой, а здесь меня подхватило и… Мы десять раз проплыли по этому месту. Лодку никуда и не думало относить.

- Чуть правее, - сказал я Гарику. Он, ухмыляясь, выровнял лодку.

- Куда прикажешь, капитан? - спросил он, играя вёслами.

- Значит, это было не течение, - сказала Алёнка.

- Я ведь говорю: водяной…

- Эй, кто там на острове?! - крикнула Алёнка.

Тишина. Камыш поскрипывает, и трещит кора на соснах. Это ветер её отдирает от коричневых стволов.

- Хватит дурака валять, - сказал Гарик.

Он налёг на вёсла, и лодка с шумом заскользила по воде. Грёб Гарик хорошо, не то что мы с Алёнкой. На нас не упало ни одной капли. Вёсла уходили в воду без всплеска. Мышцы на его руках перекатывались. Ветер растрепал светлые волосы. Самый кончик носа покраснел. Грёб Гарик с удовольствием. Нет, не случайно сегодня Алёнка повязала голубую ленту…

- Когда-то на этом острове стоял замок с башнями… - заговорила Алёнка. - И жила в нём графиня. Красавица. Её сюда старый муж-ревнивец упрятал. Раз в неделю к острову приставала лодка. Графине привозили продукты и халву…

- Халву? - переспросил я.

- …но она ничего не ела. Она любила одного человека. Из-за него старый граф и заточил её на острове. А тот человек…

- Был храбрый рыцарь, - подсказал я.

- Он был простой охотник. Выслеживал медведей и побеждал в рукопашной…

- Медведей? - спросил Гарик.

- Охотник ночью приплывал на чёлне и, ухватившись за корни деревьев, взбирался на остров…

- Это идея, - сказал я.

- Ну и чем эта трогательная история кончилась? - спросил Гарик.

Алёнка не успела ответить. На острове, в гуще сосновых ветвей, что-то блеснуло. Одна из ветвей качнулась, и мне показалось, что там укрылся человек.

- Видишь вон ту сосну, - схватил я за руку Алёнку. - У самой макушки кто-то прячется!

Гарик и Алёнка одновременно посмотрели на остров. Ветви не шевелились, и никого не было видно.

- Ну и свистун, - сказал Гарик.

- Я видел, как ветки закачались…

- Ну и как этот охотник всё-таки украл графиню? - спросил Гарик.

- Ничего у него не вышло, - ответила Алёнка. - Однажды медведь одолел отважного охотника. А графиня… она бросилась с крутого берега в озеро и утонула.

- Неинтересно, - сказал Гарик, глядя Алёнке в глаза. - Графиня и охотник должны быть вместе…

- Придумай другую сказку…

- Придумаю, - сказал Гарик. - С благополучным концом… Давай вместе придумаем?

- Не хочется, - ответила Алёнка.

Мне надоела эта многозначительность. Неужели они думают, что я совсем младенец и ничего не понимаю? Алёнка-то так не думает, она меня знает, а Гарик наверняка думает. Сказал бы прямо, что втрескался по уши в Алёнку и хочет с ней дружить. При чём тут бедная графиня и храбрый охотник?

Не успели мы пристать к берегу, как услышали треск мотора.

От острова отвалила большая металлическая лодка с мальчишками. Широкий пенистый гребень волочился за ней. В лодке я насчитал девять мальчишек. Один из них, полуголый, пригнулся у мотора. В нашу сторону они не смотрели. Мы только что там были, на этом месте, и никакой лодки не видали. В камышах моторку спрятать невозможно. Мы бы обязательно заметили её. Где же была лодка?

- Может быть, это вовсе не лодка… а Летучий голландец? - сказал я. - Опять мне показалось?

Гарик, приложив ладонь к глазам, смотрел на удаляющуюся к другому берегу моторку.

- Откуда она выскочила?

- Вот именно, - сказал я.

- Ребята, этот остров необыкновенный! - заявила Алёнка.

- Как же на него забраться? - сказал Гарик.

- Пробовал, ничего не получилось.

- У меня получится, - сказал Гарик.

Вылезая на берег, Алёнка заметила картонку, прикреплённую к борту лодки.

- Нота о нарушении границы, - сказала она, протягивая нам картонку.

На ней химическим карандашом было нацарапано: «Советую держаться подальше от острова. Сорока».

Два дня не было солнца. И лес, и озеро насупились. Лодок рыбацких не видно. Ночами тарахтел по крыше дождь, а к утру переставал. Над озером стоял пар. Выйдешь на мокрое крыльцо, кругом белым-бело. Настоящая дымовая завеса. До взъерошенных кустов нельзя дотронуться - брызгаются. На берег с шорохом набегают волны, выплёвывая желтоватую пену. Лопушины трепещут в воде, встают на ребро. И тогда кажется, что это на озере полощутся утки. Камыш пригнулся и словно посветлел. Узкие листья с обоюдоострыми краями полосуют друг друга.

В такую погоду не хотелось выходить из дому. Отец в конце концов закончил свой чертёж и, разложив на столе бумаги и книги, занимался вычислениями. Алёнка лежала на старой деревянной кровати, застланной разноцветным лоскутным одеялом, и читала очередной роман. Я сидел на полу и ремонтировал рыболовные снасти. Это стало моим любимым занятием. Отец научил меня привязывать к леске крючки. Совсем не простое дело. Я, наверное, раз сто завязывал леску, прежде чем научился. Мне очень понравилось привязывать крючки к леске. Я мог бы заниматься этим делом весь день. Но удочек у нас всего было три, и скоро я оказался без дела. Конечно, я тоже мог бы чего-нибудь почитать. В Алёнкином рюкзаке есть интересные книги. Но не было настроения.

Я вышел на крыльцо и посмотрел на остров. Он был хмурым и неприветливым. Пар облепил его, и он стоял как дикий утёс, который мохом оброс. Прочитав на картонке надпись, Гарик рассвирепел и сказал, что при встрече набьёт этому нахалу Сороке морду. Подумаешь, выискался командир, приказывает, кому где плавать. Я понимал, Гарик это перед Алёнкой выпендривался. Не будет он бить Сороке морду. Потом, ещё неизвестно, кто кому набьёт. Но зато Гарик загорелся желанием во что бы то ни стало пробраться на остров и узнать, чем там занимаются интернатские ребята. Да вот погода помешала. На озере - волна, опасно садиться в лодку. Опрокинуть может. Гарик последнее время ходил за Алёнкой по пятам. Куда она, туда и он. Как хвостик. Наверное, и сейчас бродит неподалёку, ждёт, когда Алёнка выйдет.

Ветер стал тише. Сквозь серые глыбы облаков нет-нет да и проглядывал солнечный луч. Он вонзался в пар, но до воды достать не мог. Вроде проясняется. Наша лодка, до половины вытащенная из воды, стояла на берегу. На дне блестела вода. Вроде и волна угомонилась. Теперь не опрокинет. Я взял рыболовные снасти и вышел из дому. Алёнка проводила меня подозрительным взглядом и, отложив книжку, пошла за мной.

- На остров? - спросила она.

- Я слышал, лещ на волне хорошо берёт, - сказал я.

- Я давно хотела леща поймать…

- Поймаешь, - сказал я, - в другой раз…

Не взял я с собой Алёнку. Пусть сидит дома и читает. Я один всё разузнаю. На острове наверняка никого нет. В такую погоду там делать нечего.

Выглянуло солнце, и вокруг сразу повеселело: вода стала не такой тёмной и сердитой, на берегу красновато заблистали мокрые сосновые стволы. Пасмурные облака пролетали над островом не задерживаясь, а на смену им с юго-востока спешили солнечные, белые. Выпрямился камыш, ощетинившись своими ножами, закачались, мерцая на воде, лопушины. Они больше не становились на ребро. Затих ветер.

Я никак не мог столкнуть с места лодку. Слишком далеко вчера из воды вытащили.

Алёнка, поёжившись на мокром ветру, ушла в дом, звать её не хотелось. Я изо всех сил налегал на корму, но лодка стояла как вкопанная.

- Каши мало ел, - услышал я голос Гарика. - А ну, дай-ка я… Раз, два, взяли!

Лодка стремительно соскользнула в воду - хорошо, что Гарик успел за цепь ухватить, а то без нас бы уплыла. Гарик охотно согласился отправиться со мной на разведку. По тому, как он всё время поглядывал на дверь нашего дома, я понял, что он не прочь бы взять и Алёнку.

- Спит, - соврал я. Сядет Алёнка в лодку, Гарик и про остров забудет. Будет опять умничать. А я сиди как дурак, слушай.

- Разбудить можно…

- Крепко спит - из пушки не разбудишь!

- Вот соня!

- Не говори, - сказал я.

Мы подплыли к острову. С Гариком хорошо плавать, он на вёслах как бог. Пришлось даже притормозить, чтобы не врезаться в заросли.

Где-то вход на остров. Должно быть, большая пещера, в которой можно лодку прятать. Но попробуй найди эту пещеру! Камыш и осока заслонили берег почти до половины. И намёка нет на какой-то лаз. Придётся карабкаться на остров, ухватившись за корни. Другого выхода нет. Задрав головы, мы с Гариком выискивали подходящее место.

- Попробуем здесь, - сказал Гарик.

Мы кое-как привязали к камышам лодку и, ухватившись за нависшие над головой корни, полезли. Мозолистый гибкий корень шевелился в руках как живой. Сверху на голову сыпался песок. Ногами мы упирались в берег, а руками перехватывали корни. Краем глаза я видел Гарика. Он вскарабкался выше меня.

- Не шмякнуться бы, - пропыхтел он.

Если сорвёшься, то шлёпнешься как раз в лодку. Можно без ребра остаться. Вот уже близка кромка берега, я вижу длинные, покачивающиеся стебли травы. Вот сейчас подтянусь и… Я так и не понял, что произошло: сжимая в руках корень, я вдруг полетел вниз и бухнулся в воду. Когда вынырнул и протёр глаза, то увидел рядом Гарика. Он крутился на одном месте и очумело смотрел на меня. Рубаха на его спине вздулась пузырём.

- И ты? - спросил он, выплёвывая воду.

- Как видишь, - ответил я, озираясь. Лодки на месте не было. Это и хорошо, иначе мы грохнулись бы в неё. Лодки вообще не видно. Она исчезла. А до берега плыть далеко. Одежда моя намокла, облепила тело. Рядом плавал корень, за который я держался. Я обратил внимание, что он не обломан, а обрублен. Топором или тесаком каким-нибудь.

- Лодку спрятали, гады! - сказал Гарик.

- Поищем? - предложил я.

- Попадись мне этот Сорока…

- Что вам здесь надо? - услышали мы незнакомый голос. Гарик закружился на месте, задирая вверх голову.

- Прячешься? - крикнул он.

- Отдайте лодку, - сказал я.

Мы барахтались в воде и не видели того, кто с нами разговаривал. Он находился где-то над нами. И от этого чувства полного бессилия нас всё больше разбирало зло.

- Я тебе пересчитаю рёбра… - скрежетал Гарик.

- Держитесь от острова подальше, - сказали сверху.

- Это твой остров?

- Да.

- Собственный?

- Мы вас не трогаем? Не лезьте и вы к нам.

- Покажи своё рыло, - сказал Гарик.

- Проваливайте, - посоветовали сверху.

- Доберусь я до вас…

- Штаны не потеряй!

- Вот утонем - отвечать будете, - припугнул я.

Гарик повернул ко мне обозлённое лицо.

- Ты ещё слезу пусти…

Мы выбрались из камышей. Хотя одежда была и лёгкая, плыть неудобно. Гарик отфыркивался, бурчал что-то под нос. Проклятия Сороке. Одежда всё больше мешала. Не сговариваясь, мы стали раздеваться. В воде это делать не очень-то просто. Брюки я стащил без труда, а вот с рубахой помучился. Даже воды пришлось глотнуть.

- Он у меня попляшет, - пыхтел Гарик.

- Лодку жалко, - сказал я.

- Узнает, почём фунт лиха!

- А что я отцу скажу?

- Вон твоя лодка, - сказал Гарик.

Я думал, что он пошутил, но, обернувшись, увидел лодку. Она медленно двигалась вслед за нами. Своим ходом. Без руля и без ветрил. Мы поплыли к лодке. Я думал, она удерёт от нас, но плоскодонка стояла на месте, покачиваясь на волне. Мы забрались в лодку.

- Не сама ведь она поплыла за нами? - спросил я, оглядываясь на остров.

- Надоели мне эти фокусы, - сказал Гарик.

- Как ты думаешь, много их на острове?

- Это всё он, - сказал Гарик. - Сорока-белобока!

- Его не достанешь - высоко живёт.

- Достану, - сказал Гарик.

Я снова взглянул на остров. Пусто там и тихо. Но уж теперь-то мы точно знаем, что остров обитаемый. Живёт там Сорока-белобока. Уж сколько мы о нём говорили, а в глаза ещё ни разу не видели. Зато голос слышали. Сосны и ели стояли на берегу, а искривлённые корни, покачиваясь, показывали нам фигу: дескать, накось, выкуси!

В субботу утром на нашем берегу появился Васька. Тот самый, который бревно тащил к большому муравейнику. Откуда он взялся, я так и не понял. Или по берегу пришёл из деревни, или с острова приплыл. На шее у Васьки болтался большой полевой бинокль. Нос у Васьки ещё больше облупился. Мальчишка был в майке и штанах. Вид серьёзный, озабоченный.

Я кормил Деда, когда он появился на берегу. На меня Васька не обращал внимания. А может быть, и не видел. За километр чувствовалось, что он прибыл сюда не ради праздного любопытства.

- Как жизнь? - спросил я.

- Помаленьку, - ответил Васька. Я думал, он остановится, поговорит, но Васька прошёл мимо.

- Мне тоже надо в лес, - сказал я.

Васька промолчал. Я так и не понял, против он того, чтобы я пошёл с ним, или ему безразлично. За всю дорогу Васька больше и рта не раскрыл. Один раз только искоса посмотрел на Деда, который увязался за нами, но ничего не сказал.

Мы углубились в лес примерно на километр. У высоченной сосны Васька остановился. Задрав голову, посмотрел вверх.

- Полезешь? - спросил я.

- Послушай, как тебя?

- Серёжа, - сказал я.

- Ну чего ты ходишь за мной?

- Интересно…

- Ходи, - сказал Васька. Поплевал на ладони и полез на дерево. Дед поглядел на меня и негромко гавкнул.

Лазать по деревьям Васька умел. Быстро добравшись до нижних сучьев, он почти скрылся в ветвях. Только пятки мелькали. У самой макушки Васька притаился. Смотрит в бинокль. На остров, наверное.

Я с полчаса сидел под деревом, но Васька и не думал слезать. Иногда он шевелился, и тогда сверху сыпались иголки и кора. Мне надоело стоять под деревом, я спросил:

- Ты кто, человек или кукушка?

Васька высморкался и ничего не ответил.

- Хочешь, я к тебе залезу?

- Валяй…

Я поплевал в точности как Васька на ладони и обхватил шершавый ствол. Я никогда не забирался на деревья, но и не думал, что это так трудно. После трёх неудачных попыток я плюнул на это дело. Я ободрал в двух местах руку.

- Где ты? - ехидно спросил Васька.

- Неохота, - ответил я.

Я увидел неподалёку от сосны красную ягодину. Она пряталась под небольшим разлапистым листом. Это была земляника. Скоро я забыл про Ваську и про его бинокль. Кругом оказалась прорва земляники. Я не только сам досыта наелся, но ещё и Деда угостил. Земляника ему тоже понравилась.

Васька, по-видимому, решил сидеть на дереве до вечера. Странный парень: то брёвна таскает такие, что и пуп недолго надорвать, то на дереве торчит, действительно как кукушка. И чего он высматривает в свой бинокль?

Я вспомнил про большой муравейник и отправился его разыскивать. Муравейник был где-то неподалёку от нашего дома. Я нашёл его, этот большой муравейник. Он был выше меня. В сосновых иголках и сучьях суетились рыжие муравьи. Я засунул туда палку, и муравьи забегали ещё быстрее. Они в два счёта облепили палку, и я отдёрнул руку. Муравьи забегали по ногам. Один укусил меня за палец. Я отошёл от муравейника на безопасное расстояние.

Под раскидистой елью лежали чёрные брёвна с нашего берега. Их тут было штук сорок. Сложены аккуратно, одно к другому. Зачем их сюда притащили? Избушку будут строить? Охотничью заимку?

Вернувшись домой, я заметил, что на соседнем берегу, где белеет здание школы-интерната, какое-то необычное оживление. Металлическая моторка стояла наготове. На берегу, возле зелёного грузовика, суетились люди. Вот бы сюда Васькин бинокль!

От берега отвалила моторка и взяла курс на остров. Когда она подошла поближе, я разглядел в лодке кроме мальчишек пятерых мужчин. Трое из них были в кожаных куртках и военных фуражках с лётной эмблемой. Лётчики. Прибыли на рыбалку. На корме лежали удочки, спиннинги, вещевой мешок. Это, наверное, те самые лётчики, которые пролетали над островом на вертолётах. Среди мальчишек я узнал светловолосого, который в тот раз вместе с Васькой приплыл на наш берег. А потом куда-то исчез, словно под воду провалился. Мальчишка стоял у руля и смотрел прямо перед собой. Важный, как капитан корабля.

Моторка, сбавив ход, скрылась в камышах, и больше я её не видел. Зато запомнил то место, куда она вошла. Чуть правее сосны с обломанной веткой. Там и нужно искать вход.

Где же Гарик с Алёнкой? Я сел в лодку и поплыл вдоль берега. В полукилометре от дома я увидел их. Они загорали недалеко от берега на резиновой лодке. Перевернули её и улеглись на днище.

Со всех сторон обступили камыши, поэтому я сразу и не увидел их. Специально загорать я не любил. И так можно загореть незаметно. Главное - не прятаться от солнца. А лежать пузом вверх - неинтересно. И потом вялый ходишь весь день, голова болит.

Гарик плеснул пригоршню воды Алёнке на спину. Она повернулась к нему и столкнула с лодки. Он вынырнул и перевернул «надувашку» вместе с Алёнкой.

Мальчишка, который так ловко исчез тогда в камышах, снова наведался на наш берег. На этот раз он приплыл на деревянной лодке не один. С ним были ещё двое. Конопатый с толстым носом и буйными рыжими волосами. И худой, длинный, с острым носом и хитрыми глазами. Моего старого знакомого звали Коля Гаврилов, а тех двоих: рыжего - Лёха, длинного - Тёмный. Васьки на этот раз не было с ними. Может, он до сих пор сидит на сосне и смотрит в бинокль?

Все трое были в трусах. Коля сразу подошёл ко мне, а Лёха и Тёмный остались в лодке. Они с интересом рассматривали палатку, «Волгу» и надувные матрасы, которые выставили на солнце.

- Я к тебе по делу, - сказал Коля, присаживаясь рядом. Я сидел под сосной и мастерил жерлицу. Для щук. Какое, интересно, у него дело ко мне?

- Не туда грузило привязал… - Коля отобрал снасть и заново перевязал грузило. - Вот так надо.

Я молча продолжал работать.

- Твой батька инженер? - спросил Коля.

- А что?

- Сорока хотел…

- Иди к чёрту со своим Сорокой, - сказал я.

Коля оглянулся на своих приятелей, которые остались в лодке, и сказал:

- Ты Сороку не ругай, он справедливый…

- Выкупал нас…

- Нечего было соваться на остров.

- Ваш остров, да?

- Наш.

- Вы что, помещики?

- На остров посторонним вход воспрещён, - сказал Коля.

Рыжий и длинный, они прислушивались к нашему разговору, подали голос с лодки:

- Моли бога, что лодку вернули.

- А этому, который орал (это про Гарика), - надо было холку намылить!

Как назло, Гарика нет! Ушёл куда-то с Вячеславом Семёновичем. Посмотрели бы тогда, кто кому холку намылит!

- Молчали бы лучше, - сказал Коля своим воинственным приятелям. Он был настроен миролюбиво. Похвалил нашу лодку, посоветовал, где лучше рыбу ловить. Спросил про Деда. Сказал, что Дед ему один раз даже во сне приснился. Постепенно наши отношения наладились, и Коля в знак полного доверия рассказал мне историю Каменного острова.

Рано утром в нашу дверь раздался громкий стук. Гостей мы не ждали, и поэтому я очень удивился: кто бы это мог в такую пору стучать? Ещё солнце не взошло, над озером плавал туман, листья деревьев были усыпаны крупными каплями. Всё это я увидел в окно, протерев глаза.

- Стучат, - сказала Алёнка. Она тоже проснулась. Лишь отец крепко спал, прикрыв лицо краем одеяла. Я решил, не будем будить его. В одних трусах выскочил в сени, отворил дверь.

На пороге стоял незнакомый мальчишка. Высокий, плечи широкие. Лицо загорелое, тёмно-русые волосы торчали в разные стороны. И ещё я заметил на подбородке мальчишки заметную вмятину. Словно там долго лежала горошина, а потом выпала. Мальчишка был весь в грязи. Так и нарочно не вымажешься: светлая куртка измазана до воротника, штаны не разберёшь какого цвета. Руки чёрные. Даже к волосам присохли серые корки. Мальчишка тяжело дышал. Он откуда-то прибежал.

- Верёвки есть? - хрипло спросил он. - Или вожжи?

- Не знаю, - сказал я, силясь понять, для чего ему в такую рань понадобились вожжи. Но голова спросонья туго соображала.

Мальчишка быстро осмотрел сени, взгляд его задержался на лестнице, ведущей на чердак.

- А там? - резко спросил он.

- Зачем тебе?

Мальчишка не ответил.

Он уже повернулся к выходу, но в этот момент отворилась дверь и на пороге появилась Алёнка. Она была в плавках и майке. Увидев мальчишку, она ахнула и спряталась за дверь. Но тут же высунула растрёпанную голову.

- Кто это? - воскликнула она.

- Мне нужны верёвки, - сказал мальчишка. - Много верёвок.

Алёнка не стала спрашивать, зачем ему верёвки. Она кивнула на чулан.

- Там, в углу…

Мальчишка рванулся туда. На крюке, вколоченном в бревно, висел порядочный моток толстой пеньковой верёвки. Он схватил его и бросился к выходу.

- Что случилось? - крикнула ему вслед Алёнка.

- Лось, - коротко ответил мальчишка, сбегая с крыльца.

- И я с вами… - Алёнка кинулась в дом. Через минуту она выскочила на крыльцо, одёргивая платье. Мальчишка уже был у кромки леса. Я всунул ноги в сандалии и вместе с Алёнкой побежал догонять его.

Мальчишка шёл напрямик, огибая деревья. Подсохшая грязь отваливалась от его одежды и падала на землю. Он не замечал этого. Он забыл и про нас. За всё время пути ни разу не оглянулся. Мы старались не отставать. Кустарник сбрасывал на нас холодную росу. Алёнкино платье промокло и облепило ноги. Я только сейчас заметил, что иду в трусах. Колючие ветви царапались.

- Где этот лось? - спросила Алёнка.

Я не знал, в чём дело, но на всякий случай сказал:

- Убили…

- Кого, Серёжа?

- А может быть, ранили, - сказал я.

Мы продирались сквозь лес, наверное, с час. Но вот сосны стали реже встречаться. Всё больше берёзы и осины. Почва под ногами стала дрожать. Несколько раз я угодил ногой в ржавую воду. Наконец деревья кончились. Впереди одни кусты и покрытые мхом кочки. Мальчишка пошёл тише. Он прыгал с кочки на кочку. Один раз Алёнка вскрикнула. Она выше колен провалилась в болото. Но тут же, уцепившись за траву, выкарабкалась. Теперь мы шли след в след, переставляя ноги с кочки на кочку. Шли по огромному притихшему болоту. Впереди поблёскивали небольшие болотные озёра. Кочки пружинисто опускались под ногами, пищали и квакали, вокруг них выступала мутная пахучая жижа. Она пузырилась.

И вдруг мы услышали стон. Алёнка остановилась.

- Он умирает! - сказала она.

- Кто? - спросил я.

- Я не знаю.

Мальчишка скрылся за приземистым кустом, усыпанным чёрными волчьими ягодами. Мы осторожно двинулись дальше. И снова горестный стон раскатился по болоту. И сразу тишина. Недалеко от нас взмыли в небо какие-то две длинноногие птицы. Резко закричав, они снизились и исчезли в болотной траве. В том месте, где должно взойти солнце, засверкали зарницы. Через несколько минут оно покажется.

Мальчишка стоял на двух кочках, широко расставив ноги. Когда мы приблизились, то увидели лося. Вернее, не лося, а одну огромную рогатую голову. Болото засосало лесного великана. Кочки вокруг были забрызганы чёрной грязью. Лось боролся с болотом, но безуспешно. Сломанные пополам молодые берёзы лежали по обе стороны лося. Это мальчишка, по-видимому, пытался их просунуть под него. Как попал лось в болото? Кто загнал его сюда на верную погибель? Эти вопросы просились с языка, но мы с Алёнкой молчали. Мы смотрели в глаза лосю и молчали. Опоздали! Теперь никакая верёвка не поможет. Если бы лося не засосало так глубоко, всё равно верёвкой его не вытащишь. Не выдержит верёвка, да и такой силы нет, чтобы вытащить лося. Разве что подъёмным краном.

Лось больше не стонал. Борода его касалась чёрной жижи. Огромные коричневые глаза влажно блестели. На отростках великолепных рогов запеклась кровь. Ноздри раздувались. На крепкой напряжённой шее билась жилка. Мы не могли оторвать глаз от лося. Вот он раскрыл пасть и тяжело, со стоном выдохнул воздух. Он долго не закрывал пасть. В глазах лося такое страдание, что у меня запершило в горле. Голова не двигалась. Жили одни глаза. В них были и ум и безнадёжность. Лось знал, что умирает. Я сначала не обратил внимания, а потом заметил, что борода уже наполовину скрылась в грязи. И жилка чуть заметна стала. Она билась уже в жиже. Болото медленно и безжалостно вбирало в себя лося. Ресницы животного вздрагивали. Он не смотрел на нас.

Лось смотрел мимо, туда, где величаво поднималось над лесом солнце. Равнодушное, жаркое светило. Он смотрел на солнце, не прикрывая ресницами глаза. В чёрных зрачках отражалось сразу несколько солнц. Лось прощался с лесом, солнцем, жизнью.

Я услышал негромкое всхлипывание. Алёнка плакала за моей спиной. Всё громче. Мальчишка стоял, низко наклонив голову. Бесполезная теперь верёвка висела на его плече.

Ноздри лося коснулись жижи, вздулись и сразу лопнули чёрные пузыри. Голова дёрнулась назад, лось фыркнул, белки глаз налились кровью. Таким я и запомнил его на всю жизнь. С задранными ноздрями, широко раскрытыми глазами, в которых ужас. Затем болото чавкнуло, немного раздалось в стороны, и голова исчезла. Отросток рога прочертил короткую линию и тоже пропал. Болото сыто рыгнуло, на поверхность волнующейся жижи выскочили несколько больших волдырей и с тихим звоном лопнули. И всё.

Мы возвращались домой. Впереди мальчишка, за ним Алёнка, последним я. У Алёнки заплаканные глаза, то и дело вздрагивали плечи. Мне самому не по себе. Впервые в жизни я видел смерть такого большого и сильного животного.

Мальчишка рассказал, что лося загнали в болото охотники. Он их не видел, но подозревает, что нездешние. Свои бы не погнали. И дурак знает, что из этого болота курицу не вытащишь, не только лося. Это работа приезжих. Едва занялась заря, как послышались выстрелы, крики. Он на моторке примчался на наш берег, а оттуда прямиком побежал к болоту, откуда доносился шум. Когда прибежал, никого не было. На краю болота валялись две гильзы и пустая пачка от «Казбека». Охотники ушли. Услышав стон, он пробрался к лосю. Охотники идти по болоту не решились. Лось тогда был в жиже по брюхо. Его можно было спасти, если бы ребята подоспели с верёвками. Он наломал, сколько мог, не очень толстых берёзовых лесин и стал их просовывать лосю под брюхо. Лось был умный, он поджимал живот, чтобы палки легко проходили, но пока мальчишка бегал за верёвкой, болото сделало своё дело; лесины не выдержали тяжести, сломались. Мальчишка и сам один раз провалился и чуть не пропал, но за лося уцепился и выбрался. Это самое опасное место. Называется Чёрная Падь. Лось ни за что бы сюда не кинулся, если бы его не ранили в плечо. Это он с перепугу.

- Как он смотрел на нас, - сказала Алёнка.

- Лосей запрещено бить, - сказал мальчишка. - И вообще охота на лосей - это бойня. То же самое, что убить корову. Они ручные, лоси. Сколько раз зимой приходят в деревню, когда за ними волки гонятся. Думают, что люди добрее… Прошлой зимой шесть лосей жили в колхозном коровнике. Три дня. А потом, когда морозы ударили, ушли в лес.

Он рассказывал на ходу, не оборачиваясь. Нам с Алёнкой приходилось идти вплотную за ним. Иначе ничего не слышно. Вдруг он остановился: я даже налетел на него. Повернулся к нам, лицо злое, глаза сузились.

- Я бы этих охотников… - Он отвернулся и, помолчав, добавил: - Разве это люди?

Мы услышали гул мотора. Над лесом низко прошёл вертолёт. Солнечные лучи облили его, казалось, что вертолёт объят огнём. Мальчишка, сощурившись, долго смотрел вверх. Вертолёт скрылся за деревьями.

- Поздно, - сказал мальчишка.

Уж не думает ли он, что вертолёт тоже полетел лося спасать?

У большого муравейника мы повстречали ватагу ребят. Это с острова. Среди них я увидел Колю, Тёмного, Рыжего. В руках у ребят длинные шесты, верёвки. Они спешили к болоту. Увидев нас, остановились. Мальчишка, который шёл с нами, махнул рукой: дескать, всё кончено.

- А эти… укатили? - спросил он.

Тёмный вышел вперёд и сказал:

- Проехали «Москвич» и «газик». В «газике» сидел директор совхоза с портфелем. В «Москвиче» - трое. Один в шляпе. Охотники.

- Номер запомнили? - спросил мальчишка.

- Такую пылищу подняли…

- Я спрашиваю про номер.

- Не разглядел, - виновато ответил Тёмный.

Мальчишка хотел что-то сказать, но, взглянув на нас, смолчал.

- Я сообщил лётчикам, - сказал Коля Гаврилов.

- На остров, - скомандовал мальчишка. И вся ватага двинулась к озеру, где стояла моторка.

Мы с Алёнкой отстали от них. На острове нас не ждут. Зато на тропинке поджидал Рыжий.

- Сорока велел отдать, - сказал он, протягивая моток верёвки.

Вот кто постучал к нам в дверь рано утром. Сам Сорока - Президент Каменного острова.

Мы с отцом умывались на берегу, когда подошёл Вячеслав Семёнович. Он только что вернулся с рыбалки. В резиновой лодке лежали две щуки и спиннинг. Майка в рыбьей чешуе. Видно, щуки не сразу дались. Поговорили о погоде, о событиях за рубежом.

Вячеслав Семёнович сказал, что ему здесь очень нравится. Но, мол, пора и честь знать. Он обещал жене показать Таллин и Ригу. Дни летят, а отпуск не резиновый. Но с неделю ещё поживут здесь. Гарик тоже влюбился в озеро. Готов жить здесь все каникулы… Тут я подумал, что Гарик влюбился не только в озеро…

- Родственников разыскали? - спросил отец.

- Встречались, - коротко ответил Вячеслав Семёнович.

Он пригласил отца на рыбалку. Я думал, отец откажется. Но он согласился. Я даже немного обиделся на него: сколько раз уговаривал - так ни разу с нами и не выбрался, а тут без разговоров.

Когда Вячеслав Семёнович ушёл в палатку, я сказал отцу, что к нему приходили мальчишки из интерната.

- Знаю, - ответил он.

- И Сороку знаешь? - спросил я.

- Хороший парень!

Вот так новость! Отец лучше нас знает, что вокруг творится.

- Сидят, как сычи, на острове и в детские игры играют.

Отец растёр полотенцем грудь, посмотрел на меня:

- А ты был у них на острове?

- Мне и отсюда видно, - сказал я.

- Не знаешь, а говоришь… По-моему, это прекрасные ребята, и тебе не мешало бы с ними поближе познакомиться.

- Уже познакомились…

- Есть такая пословица: в чужой монастырь не лезь со своим уставом.

- Зачем они к тебе приходили? - спросил я.

- Приглашают в гости… - улыбнулся отец.

Залаял Дед. Я по голосу определил, что на крыльцо вышла Алёнка. Она была в купальнике, на плече зелёное мохнатое полотенце. Дед подскочил к ней и попытался вцепиться в полотенце. Он любил с тряпками играть. Ухватит за один конец и тянет что есть силы. Меня он запросто перетягивал. Алёнка легонько хлестнула Деда полотенцем по носу. Он обиделся и отошёл от неё. Кажется, моя сестрёнка не в духе. Как говорится, не с той ноги встала. Она спустилась к озеру и пошла вдоль кромки к камышам. В одиночестве решила Алёнка выкупаться.

Из палатки вышел Гарик, посмотрел Алёнке вслед и, сбросив штаны и майку, устремился к озеру. С ходу бухнулся в воду и поплыл. Отец пошёл бриться, а я остался на берегу раздумывать: выкупаться или подождать, пока вода станет теплее.

Раздался громкий всплеск. Алёнка шлёпнулась в воду. Дед сорвался с места и с лаем бросился в камыши. Поплыл Алёнку спасать.

На озере показалась незнакомая лодка. Длинная и чёрная, словно её только что в дёгте выкупали. За вёслами сидела кепка. Огромная, как аэродром. И в клеточку. Я даже подумал, не Олег ли это Попов? Я его видел в цирке, у него точно такая же кепка. Когда лодка подплыла поближе, оказалось, что под кепкой прячется мальчишка в широких чёрных штанах. Мальчишка не спеша грёб, и когда он смотрел по сторонам, его величественная кепка медленно поворачивалась то в одну, то в другую сторону.

Гарик, заметив лодку, поплыл к ней наперерез. Мальчишка равнодушно смотрел на него. Но когда Гарик попытался схватиться руками за борт, мальчишка лениво замахнулся веслом. Гарик сразу отскочил. В камышах послышался ядовитый Алёнкин смех. Минут пять Гарик плыл рядом с лодкой и о чём-то разговаривал с мальчишкой. Я не слышал, что ответил мальчишка, но когда его кепка качнулась вниз-вверх, Гарик наконец вскарабкался на лодку.

Мальчишка отпустил вёсла и стал слушать Гарика, который, размахивая руками, что-то ему заливал. Вот Гарик пересел с кормы поближе и, смеясь, хлопнул его по плечу. Мальчишка подкинул кепку повыше и тоже хлопнул Гарика. Они сидели рядом и хлопали друг друга по плечам. Мальчишка тоже начал скалить зубы. Скоро, запрокинув голову и одной рукой поддерживая кепку, он басовито хохотал на всё озеро.

Вот он развернул лодку и стал грести к нашему берегу. Уговорил его Гарик. Мне захотелось поближе поглядеть на этого смешного мальчишку в огромной кепке.

Они, всё ещё смеясь, вылезли из лодки.

- Федя Губин - замечательный человек! - сказал Гарик. - Расскажи, как старуха бельё стирала?

- Неохота, - ответил Федя, разглядывая меня.

- Он всё знает, - сказал Гарик.

- Всё, - подтвердил Федя.

Вблизи он оказался ещё смешнее. У него толстые губы. Особенно нижняя. Кепка прикрывала его словно зонтик. Федя поминутно вскидывал головой, как боевой конь, и кепка немного отваливалась назад. Тогда можно было разглядеть глаза и нос. Глаза у Феди небольшие, голубые. Нос широкий и толстый книзу - этакая увесистая дуля. Грудь широкая - плечистый парень. Ростом немного пониже Гарика.

- Он здесь главный рыбак, - сказал Гарик. - Знает все лучшие места.

Федя кивнул кепкой: мол, так говоришь. Правильно.

Я вспомнил, что мне толковал Коля про одного мальчишку. Это тот самый…

- Я знаю, кто ты, - сказал я.

Федя с любопытством взглянул на меня.

- Кто?

- Гриб, - сказал я.

Федя насупился, секунду молча смотрел на меня. А потом внушительно сказал:

- Я могу те и по уху врезать. С гарантией, что на своих двоих не устоишь.

- Я думал, это фамилия…

- Один думал-думал, да взял и помер, - не совсем понятно сказал Федя.

- Бедняга, - сказал я.

- Показать мою лодку? - перевёл Гарик разговор на другое.

Федя кивнул, кепка свалилась на глаза. Он рывком подбросил её на затылок. Пока Гарик бегал за лодкой, мы помолчали.

Солнце взошло над озером, а Гриба всё ещё не было. На кустах испарялась роса. Неподалёку от берега раздавались всплески. Играл крупный окунь. У другого берега в камышах смутно вырисовывалась лодка. Рыбак в ватнике и зимней шапке сидел к нам спиной. Казалось, он спит. Там, где из воды торчали сваи, стлался пар. Создавалось впечатление, будто кто-то в снег наторкал чёрные головёшки. Ещё не обсохшие от ночной росы стрекозы неуверенно летели над водой. Гарик молча ходил по берегу. Он нервничал. У самой воды лежали наши удочки, банки с червями. Червей мы накопали ещё с вечера.

Утро было прохладное, и хотя мне смешно было смотреть на рыбака в зимней шапке, одеться потеплее не мешало бы. Гарик надел зелёные парусиновые штаны и фланелевую рубашку. Он тоже ёжился от холода. Скоро поднимется солнце повыше и станет жарко. Придётся всё с себя стаскивать.

Дед лежал на крыльце, уткнув морду в лапы. Деду тепло. У него шуба.

- Проспал, что ли? - сказал Гарик.

- Мне его рожа не внушает доверия, - сказал я.

Солнце медленно поднялось над лесом. Пять часов. Мы встали с Гариком в четыре. Ждём Федьку Гриба. А он что-то не спешит. Или спит без задних ног, или один уплыл. Пожалел показать нам заветные лещовые места.

Несколько раз подряд плеснуло у самого берега. Я даже успел заметить, как чиркнули по воде красноватые плавники. Окунь малька догоняет.

- Закинем? - предложил я.

И тут из-за осоки показался чёрный нос Федькиной лодки.

- Я в людях редко ошибаюсь, - сказал Гарик, повеселев.

Гриб спрыгнул с лодки, за руку поздоровался с нами. Сначала с Гариком, потом со мной. К штанам присохла сизая рыбья чешуя. Гриб выглядел заправским рыбаком.

- Проспал? - спросил Гарик.

- Это вы, городские, долго дрыхнете, - сказал Гриб. - А мы народ привычный… На рыбалке я могу два дня не есть, не пить и две ночи не спать. А может, и больше смогу. Не пробовал.

- Говорил, будешь на месте, когда солнце взойдёт… - сказал я.

Гриб даже не посмотрел в мою сторону. Он взял банку с червями, заглянул туда и небрежно отложил в сторону.

- Квёлые, - сказал он.

- Чего мы ждём? - спросил Гарик.

- Не знаю, - сказал я.

- Хотите лещей? - спросил Федя.

- Шутник, - усмехнулся Гарик.

- Уговор - во всём слушаться меня, - сказал Федя. - Тогда будут лещи… Я вам нынче покажу настоящую рыбалку!

- Чего же мы стоим? - воскликнул Гарик.

- По коням! - скомандовал Гриб.

Мы забрались в лодку и поплыли. Грёб Гарик. Гриб сидел на корме и командовал:

- Левее, ещё чуток… Так держать! Теперя правым греби. Вот так. Не маши вёслами-то… Не видишь, одно поперёк стало?

Я удивлялся Гарику. Он беспрекословно подчинялся Федьке. Это на него не похоже. Гарик сам любит командовать. Видно, очень уж захотелось ему поймать двухкилограммового леща и похвастаться перед Алёнкой. Я ещё ни разу леща не поймал. Подлещики были, а лещи почему-то стороной обходили мой крючок. Лещ - рыба осторожная, и её на дурака не возьмёшь.

Я предложил Гарику сменить его, но он не отдал вёсла. Мы плыли и плыли, а конца нашему пути всё не видно.

Остров остался позади. Солнце ярко освещало его. Блестели зелёные иглы на соснах и елях. Блестел жёлтый песок. Взглянув на остров, Гарик нахмурился. Пролетели две большие утки.

- Какую крякушку позавчера шлёпнул! - похвастался Федя.

- Охота запрещена, - сказал я.

- Для кого запрещена, а для меня нет… Я на этом озере родился и вырос, кто мне запретит?

- Поймают…

- Ещё тот на свет не родился, кто пымает Федьку Губина, - с бахвальством произнёс Гриб.

- Где ты достал такую замечательную кепку? - спросил я.

- Нравится?

- Ещё бы!

- Один человек подарил… Питерский. Приезжал сюда рыбалить. Я ему одно такое место показал.

- Мы туда едем? - спросил Гарик.

- Тот, питерский, взял там за полдня пятнадцать килограммов. Лещи и окуни. И рыба одна к одной. Крупная! Ну, он и подарил мне эту кепку. Носи, говорит, Федя, с гордостью, ты заслужил её. Так и сказал. Я, мальцы, думаю, это знаменитая кепка. У нас в деревне ни у кого такой нет. Сам председатель сельсовета интересовался, где я такую откопал. Видно, понравилась ему.

- Редкая фуражечка, - сказал я. - Олег Попов и тот бы позавидовал.

- А кто это?

- Великий человек, - сказал я. - Верно, Гарик?

- Попов? Известная личность, - подтвердил Гарик.

- Этот тоже, видать, шишка… На собственном «Москвиче» приезжал.

Остров заслонил наш дом, а мы всё плыли. У Гарика на лбу выступил пот. Гриб спрятался под своей знаменитой кепкой и дремал. Озеро раскинулось перед нами на много километров. В одном месте оно суживалось. Когда мы вошли в горловину, Федька открыл один глаз и сказал:

- Якорь!

Я поднял со дна рогатую тележную ось и бросил за борт.

- Очумел? - заорал Гриб. - Кто так кидает? Тихонько надо, голова ни одного уха!

- Ну что ты на самом деле?! - возмутился и Гарик.

- На рыбалке должно быть так: пролетела стрекоза - слышно. А ты полупудовую железяку запузырил так, что черти на том свете и то услышали. Рыба любит тишину, понял?

Не нарочно ведь! Уж так получилось. Вырвалась у меня из рук эта штуковина. Я молча выслушал упрёки. Но это было только начало. Не успели мы забросить удочки, как Гриб снова начал пилить меня:

- Ушла теперя рыба… Эх, ты, капустная кочерыжка!

Мне хотелось хлестнуть его удочкой по громадной кепке: ишь разошёлся! Может быть, тут и не было рыбы?

- Подымай якорь, - распорядился Федя. - И в другой раз - гляди!

Мы отплыли от этого места подальше и снова встали на якорь. На этот раз я так опустил железяку, что даже не булькнуло. Но Федя всё равно остался недовольным.

- Еле поворачиваешься! Пока якорь опускал - на пять метров от ямы отнесло.

Хуже нет - ловить рыбу со старшими на одной лодке. Орут, замечания делают на каждом шагу. То одно не так, то другое не этак. То ли дело с Алёнкой. Там я голова: что скажу, то она и делает. А когда надо - и прикрикну. Только я зазря не кричу, я человек справедливый.

На новом месте тоже не клевало. И опять виноватым оказался я.

- Рыба, она за десять вёрст слышит, - разглагольствовал Гриб. - Она брюхом чует. Принимает колебания.

Гарик хмуро поглядывал на него. Но пока помалкивал.

- Лопнула рыбалка, - сказал я. - Рыба два дня будет очухиваться от нашего якоря…

- Попробуем в другом месте, - сказал Гриб.

И в другом месте не клевало. Рыба будто сговорилась. Даже ерши-малыши не дёргали. Федя равнодушно глядел на поплавок, сделанный из пробки и гусиного пера. Кепка его съехала на самые глаза.

- Где же лещи? - мрачно спросил Гарик.

- В озере, - бодро ответил Федя. - Гуляют, родимые.

- А твои места?

- Отошла, - невозмутимо ответил Гриб. - Не всё же время рыба стоит на ямах? Знаешь, какая там глубина?

- Мне на глубину наплевать, - разъярился Гарик. - Мне рыба нужна. Гони назад ножик!

- Не ори, - насупился Гриб. - Не то веслом огрею… Со мной, парнишка, на озере шутки плохи. Я вас не звал на рыбалку. Сами напросились. Что я, колдун какой? Ну, не берёт нонче, а завтра будет брать. Раз на раз не приходится. Спроси у других рыбаков… А ножик не отдам, хоть лопни. Он мне и самому пригодится. Дарёное назад не отдают. Иль у вас в городе наоборот?

- Веслом огреет?! - Гарик даже приподнялся со своего места. - Ты слышал, Серёжка, что он сказал?

- Не глухой, - ответил я. Мне было интересно, чем всё это кончится: подерутся или нет? А здорово, если бы они подрались. Трудно сказать, кто из них сильнее. Оба здоровенные.

- Я таких, как ты… - сказал Гарик. - Да я на ринге работал с такими мальчиками… Я тебя одним пальцем ткну…

- Ткни, - сказал Гриб и тоже приподнялся. Кепка свалилась ему на глаза, и он, вместо того чтобы по привычке подбросить её вверх, снял и аккуратно положил на сиденье. У Феди была продолговатая голова с выступом на затылке. Волосы взлохмачены. Сразу видно, что Федя с гребешком не дружит. Цвет волос и не определишь: что-то между коричневым и русым. Поперёк лба морщина. Она делала Федю взрослее.

- Я тебя как котёнка… - Гарик оттолкнул меня и двинулся к Феде. Но мне некуда было деться, и я, чуть отодвинувшись, снова оказался между ними.

- Ежели опосля моего удара будешь жив и не утонешь, - сказал Федя, - то поставь богу свечку.

Он оттолкнул меня и сделал шаг навстречу Гарику. Я снова отодвинулся и опять оказался между ними. Я сидел, а они стояли. Я видел только их ноги и животы. Ногами они почему-то пинали меня. Сначала один, потом другой. И наконец сразу оба. Ещё хорошо, что босиком.

- Какой ты рыбак… - гремел надо мной Гарик.

- А ты думал, тюря, лещи тебе в лодку будут прыгать? Шире рот разевай! Кто же на озере орёт как оглашенный, дурная твоя голова ни одного уха? - орал Гриб.

- Ты мне про весло и не заикайся! Как будто я весло в руках не умею держать…

- Не надо было этого брать, - глянул на меня Федя. - Была бы рыба.

- Ты, Сергей, как будто первый раз на озере? - уставился на меня и Гарик. - Гремишь, как чёрт знает кто…

- Кочерыжка! - обозвал меня Федя.

- А где мои черви? - спросил Гарик.

Во время их возни одна банка с червями упала за борт.

- Утонула, - сказал я.

- Сидел бы ты лучше на берегу…

- Лезут тут всякие в лодку, - сказал Федя.

До драки не дошло. Они ещё минут пять костерили меня. Я терпел, ничего не поделаешь. Только раскрой рот - могут дать и по шее. Особенно этот Гриб. Врезал бы я ему по губе, да боюсь, из лодки выкинет. А до берега далеко.

Сорвав на мне зло, они стали ругаться потише, а потом совсем перестали. Выдохлись. Сначала уселся Гарик, потом Гриб. Федя велел мне грести.

Я безропотно взялся за вёсла. Я думал, что надо к берегу, но Федя приказал грести дальше к мысу, который далеко вдавался в озеро. На мысу белела большая берёза. На неё и велено было мне держать.

Я старался изо всех сил. Гарик ничего, а Федя морщился, глядя на меня. На минутку отпустив вёсла, я содрал с себя рубаху. Они с завистью посмотрели на меня, но раздеваться не стали. Из упрямства. Солнце припекало всё сильнее. Первым не выдержал Гарик. Глядя на берёзу, до которой было ещё далеко, он сказал:

- Кто-то кусает в лопатку… Серёга, посмотри.

Быстренько сдёрнул с себя рубашку и майку. Я даже смотреть не стал: никто его не кусает.

- Думал, клещ, - сказал Гарик.

Федя, сощурившись, поглядел на солнце, потом стал щупать свою рубаху.

- Весной покупали, а гляди - уже выгорела!

И, покачав головой, тоже разделся. Рубаху спрятал в корзину. Заметив мою усмешку, взял кепку и надел. Теперь он сидел как под зонтиком.

За мысом мы остановились. Федя вдруг стал очень серьёзным. Огляделся по сторонам и вытащил из корзинки небольшую банку, из которой торчал чёрный шнур, напоминающий электрический провод.

- Бомба, - шёпотом сказал Федя. - Сам сделал. Это я из-за неё задержался.

Мы с Гариком опасливо посмотрели на бомбу. Мне сразу и в голову не пришло, для чего она предназначена. Гриб нагнулся и стал смотреть в воду. Я тоже посмотрел: ничего не видно. Верхний слой прозрачный, а глубже - чернота.

- Рыба ходит, - уверенно сказал Федя. - Удочка - детская забава. Вот эта штука кашлянет - рыбу лопатой будем огребать!

- А мы как? - на всякий случай спросил я. - Чем нас будут огребать?

- Замри, понял? - сказал Федя.

- А как она… - кивнул на бомбу Гарик. - В руках не рванёт?

- Дрейфишь - иди на берег.

- Не в этом дело, - сказал Гарик. - Я не знаю, как эта штука действует.

- Охнет - будь здоров, - сказал Гриб. - Успевай только рыбу таскать. Вот что, мальцы, штаны долой. Как рыба пойдёт наверх, так все за борт. Крупную хватайте в первую очередь. Она быстро отходит.

- Сильный заряд? - спросил Гарик.

- Говорю, кто боится - жмите на берег, - ответил Федя.

- Не в этом дело, - сказал Гарик.

Я с тоской посмотрел на жестяную банку. Может быть, и правда, пока не поздно, податься на берег? Гарик останется. Из гордости. А одному уходить неудобно. Струсил, скажут. Федя между тем достал из кармана спички.

- Рот надо открывать? - спросил я. Где-то я вычитал, что, когда что-нибудь взрывается рядом, нужно обязательно рот раскрывать. Вот только зачем - я забыл.

- Лучше будет, если ты свою коробку закроешь и больше не будешь раскрывать, - заметил Гарик.

Федя, насупившись и отвалив нижнюю губу, возился со шнуром. Всё дальше запихивал его в банку.

- Порох? - спросил Гарик.

Федя кивнул.

- Да сними ты свою дурацкую кепку! - сказал Гарик. - Ведь не видишь ни черта!

- Вижу, - ответил Федя.

И вот всё готово. Гриб поднёс спичку к шнуру, и он зашипел, выбрасывая тоненькую, как иголка, струйку огня.

- Штаны сняли? - спросил Федя, держа банку на отлёте.

- Бросай! - заорал Гарик.

- Сейчас, - сказал Федя и посмотрел за борт. - А может, туда лучше? - кивнул он на другую сторону. Шнур между тем негромко шипел, распространяя ядовитую вонь.

- Кому говорю, бросай! - Гарик вскочил на ноги.

Я подумал, что он сейчас сиганёт в воду. В штанах. А ещё неизвестно, где хуже, в воде или на лодке.

- Сюда лучше, - сказал Федя и, не спеша, кинул банку с вонючим шипящим шнуром. Банка камнем пошла на дно. Вода забурлила. Мы, затаив дыхание, смотрели на воду. Медленно расходились круги.

- Чего орал? - сказал Федя. - Мне не впервой. Она замедленного действия…

И тут бабахнуло! Столб воды поднялся метра на два. Вода закачала нашу лодку. Остро запахло порохом.

- Сработала, холера! - заулыбался Федя. - Жди, мальцы, рыбу… Сейчас попрёт!

И рыба пошла. Сначала из глубины показались мальки. Много, не сосчитать. Они, вяло покачиваясь, шли и шли из глубины. На поверхности оставались и белели, неподвижные и маленькие. Кое-где показалась плотва граммов на двести. Кверху брюхом выплыл подлещик, второй, за ним щурёнок.

- Я буду за вас подбирать? - спросил Федя.

Гарик посмотрел на меня, потом на рыбу.

- Нечего подбирать, - сказал он. - Мелочь пузатая.

- Щука!

И верно, неподалёку от лодки показалась большая рыбина. Она пыталась перевернуться с брюха на спину. Плавники её лениво шевелились.

- Уйдёт! - заорал Гриб.

Гарик нехотя сбросил штаны и перевалился через борт.

- А ты чего сидишь?

Пришлось и мне лезть в воду. Вдвоём с Гариком мы плавали вокруг лодки и подбирали оглушённую рыбу. Она всё ещё шла со дна.

- Полундра! - вдруг завопил Федя. - Президент шпарит на моторке!

Мы, не сговариваясь, поплыли к берегу. Оглушённая рыба тыкалась головами и хвостами в наши животы, плечи, но мы не обращали на неё внимания: скорее бы до берега! У меня было такое ощущение, словно кто-то вот-вот должен за пятки схватить. Выскочив на песчаный мыс, мы услышали приглушённый рокот мотора.

- Лодку сховаем в кусты, а сами в лес! - командовал Гриб, налегая на вёсла.

Затолкав лодку в прибрежный кустарник, мы вслед за Федей припустили в лес. А рокот мотора всё громче за нашей спиной.

Тяжело дыша, мы уселись под сосной и в просвет между деревьями стали смотреть на озеро. Кусты у берега были густые, разросшиеся, и мы надеялись, что лодку не найдут. Моторка выскочила к мысу. Широкий пенистый след волочился за ней. На носу с биноклем в руках стоял Сорока. Он смотрел в нашу сторону. Нас он, конечно, не видел. Кроме него на лодке были ещё человек пять. Среди них я узнал Колю Гаврилова, Лёху и Тёмного. Мотор заглох, и лодка, сбавив ход, обогнула мыс и закачалась на том самом месте, где мы бросили бомбу. Даже отсюда было видно, как белеет на поверхности рыба. Сорока перевесился с лодки и ухватил за хвост одну порядочную рыбину.

Алёнка и отец сидели на новенькой жёлтой скамейке. Этой скамейки ещё утром не было. Без меня сделали. Они о чём-то разговаривали и даже не посмотрели в мою сторону, когда я появился на тропинке. И лишь мой верный Дед обрадовался, увидев меня. Он заулыбался и, виляя хвостом и пританцовывая, подошёл ко мне. «Ты где был, пропащая твоя душа? - спрашивал Дед. - И меня с собой не взял? Хотя ты свинья, Сергей, я на тебя всё равно не сержусь!»

Я почесал Деда за ухом и подошёл к своим. Они всё ещё не замечали меня. Ну ладно - отец. Ему по штату положено в строгости воспитывать меня, а Алёнка-то чего выкаблучивается?

- Щей бы побольше и картошки с мясом, - сказал я.

- Проголодался? - спросил отец.

- Где ты шлялся? - соизволила взглянуть в мою сторону Алёнка.

- Я, может быть, по-настоящему заблудился… На меня, может быть, медведь напал… и это… обхватив лапами, стал лизать…

- Медведь, значит, лизал? - усмехнулся отец.

- Бедный, облизанный Серёжа, - сказала Алёнка.

Всё это начало меня раздражать. Я всё-таки восемнадцать километров с гаком отшагал. А они на лавочке, сидят да ещё насмехаются!

- Где твоя рубашка, штаны? - спросила Алёнка. - Медведь слизал?

Про одежду я совсем забыл. Весь день прошагал в трусах, привык.

- Действительно, где твоё обмундирование?

- Потерял…

- Это интересно, - сказал отец.

- Кто-то лодку угнал, - сказал я. - Уходили - была, а пришли - нет…

- Куда уходили?

Я промолчал. Пока не накормят, ни слова больше не скажу.

- Я чувствую, от тебя сейчас правды не добьёшься, - сказал отец. - Натощак ты врёшь плохо… Покорми его, Алёна, - возможно, потом он придумает нам какую-нибудь историю повеселее.

Мы с Алёнкой пошли в дом. В сенях она сказала:

- Твоя одежда дома. Её парень принёс, с которым мы на болото ходили. У него птичье прозвище… Сорока, что ли?

- Что он сказал?

- Мы сначала испугались, подумали, что ты утонул. Он говорит: «Не беспокойтесь, к вечеру вернётся».

- Мы ему покажем, где раки зимуют… - сказал я.

- Суп тёплый… Подогреть?

- Тащи какой есть!

Она налила целую тарелку супа с фасолью, на второе поставила на стол миску гречневой каши с молоком. И нарезала чёрного хлеба. Я накинулся на еду. Алёнка сидела напротив и смотрела на меня. Я уплетал чуть тёплый суп и косился на кашу. Я ещё никогда не хотел так есть. Хотя там, в лесу, мне казалось, что больше всего на свете я хочу растянуться на кровати и заснуть. Последние километры были самыми тяжёлыми. Даже привычный к таким переходам Федя Губин устал. Шёл, чертыхаясь в адрес Сороки, и спотыкался. Он так и забыл рассказать эту историю про убитого мужика. Гарик до крови сбил о корень большой палец и хромал позади нас. Он тоже бубнил что-то угрожающее себе под нос. Если бы на дороге нам попался Сорока, от него мокрое место осталось бы.

Солнце напекло голову, плечи зудели. Хотелось пить, но за всю дорогу мы даже паршивой лужи не встретили. На привалах мы ложились голыми животами в пыль. Но кусачие лесные муравьи не давали долго прохлаждаться.

- А что ещё говорил Сорока? - спросил я.

- О каких-то станках беседовали с отцом.

- Про бомбу говорили?

- Бомбу нашли? - оживилась Алёнка. - В лесу, да?

- Отвяжись, - сказал я. - Ничего не нашли.

- Положить ещё каши?

- Сыт по горло.

Алёнка убрала посуду, порылась в кухонном столе и положила передо мной кусочек шоколада в блестящей обёртке.

- Твоя доля, - сказала она.

От шоколадки я не стал отказываться.

- Вкусно? - спросила Алёнка. Я с удивлением посмотрел на неё: с чего вдруг такая заботливая? Обычно посуду заставляет мыть, а тут сама всё сделала, да ещё шоколадом угощает и спрашивает, вкусно ли? Интересно, бывает шоколад невкусным?

- Выкладывай, что у тебя, - сказал я.

- Возьмёшь меня на остров?

- Я туда не собираюсь.

- Сорока завтра будет ждать тебя в десять утра.

- Это он сказал? - удивился я. И даже забыл про шоколадку, которая немедленно расплавилась в моей руке.

- За тобой лодка придёт.

- А может быть, вертолёт прилетит? - пошутил я. Признаться, я ничего не понимал. Сорока приглашает меня на остров. Когда я хотел туда забраться, он спровадил меня кверху тормашками в воду, а теперь приглашает. Не иначе, как на судилище. Не будет же он мне ручку жать за то, что мы бомбу бросили?

- Возьмёшь? - спросила Алёнка.

- Чего же ты у него не попросилась?

- Неудобно.

- Посуду вымыла? Вытри стол… А теперь бегом в лес за цветочками…

В другой бы раз Алёнка так и взвилась, а тут лишь спросила:

- Хочешь пирога с повидлом?

Заинтриговал остров Алёнку не на шутку. А может быть, Сорока?

- Мы с Гариком отправимся, - сказал я.

- Он тебя приглашал, при чём тут Гарик?

Я понял, что от Алёнки не отвяжешься. Пускай плывёт со мной. Жалко, что ли? Конечно, с Гариком бы лучше… И так всё равно ничего мне Сорока не сделает. Не я эту дурацкую бомбу бросал.

- Сердитый был? - спросил я.

- Я ведь его плохо знаю…

Дожёвывая пирог с повидлом, я размышлял: плыть на остров или нет? Конечно, Сорока станет выяснять: кто бросил бомбу? Только от меня он ничего не добьётся. Не на такого напал. А на острове мне очень хотелось побывать. Вряд ли когда-нибудь ещё такой случай представится. Не будут же они меня поднимать на верёвке? Узнаю, где ход. Алёнку я обязательно возьму, при ней Сорока и его дружки не будут особенно распускать свои языки. Всё-таки девчонка.

В комнату вошёл отец.

- Ну, что там с вами приключилось? Только не ври, троглодит, а то мне будет стыдно за тебя. Уж лучше ничего не рассказывай.

- Ладно, - сказал я. - Не буду рассказывать.

Коля Гаврилов появился утром. В руках у него был брезентовый мешочек, тот самый, с которым я увидел его в первый раз. Мы с Алёнкой ждали его… Думали, что он появится со стороны острова, но Коля пришёл по берегу. Вернее, приплыл. Волосы мокрые, трусы только что выжаты.

- Поплывём на вашей лодке, - сказал Коля.

Мы с Алёнкой не возражали. Я предложил и Гарика захватить, но Коля сказал, что не надо. Обычно разговорчивый, он сегодня помалкивал. На меня старался не смотреть. Упал я в Колиных глазах. И всё из-за Федькиной бомбы. Ещё раньше, чем появился Коля, к Гарику пожаловал Гриб. Они растянулись на траве, рядом с машиной, и о чём-то толковали. Когда я подошёл, они замолчали.

- Твоё барахло вернули? - спросил Гарик.

- И банку с червями, - сказал я.

- Мне тоже всё принесли.

- А мне ни шиша, - ввернул Федя.

Я сказал им, что меня пригласили на остров. С Сорокой буду беседовать. Вот только зачем я ему понадобился - ума не приложу.

Гарик с Федей переглянулись.

- Тебя не тронут, - заметил Гриб.

- Запомни, где у них вход, - сказал Гарик.

- Ладно, - пообещал я.

- Про бомбу не ляпни, - предупредил Федя.

- Иди ты к чёрту, - сказал я.

У них было что-то на уме, я видел по глазам, но допытываться не стал. Не хотят говорить - не надо.

Втроём - я, Алёнка и Коля - мы подплыли к острову.

- Кто в лесу книжки читает? - стал разговаривать с Алёнкой Коля. На меня он по-прежнему не смотрел. - Книжки и в городе можно читать, а тут природа. Я бы на твоём месте весь день ходил в лесу. Сколько тут земляники! Где ещё такой бор найдёшь? А озеро? Когда сюда из города приезжают, так им не до книжек. Тут знаменитый артист с месяц жил. Фамилию забыл… Его часто по радио передают. Он стихи читает, а здесь всё время пел. Умываться идёт - поёт. В лес идёт - поёт. Громко так. На охоту идёт - поёт. Он ни разу никого не застрелил. А всё одно был весёлый. Сумка пустая, а поёт. Эти… серенады из разных опер… «О дайте, дайте мне свободу…» Как же его фамилия? Трудная какая-то. Уехал, когда дожди зарядили. У нас, бывает, как зарядит, так на неделю. Вот начнутся дожди - и читай…

- Мне здесь нравится, - сказала Алёнка.

- Хочешь, покажу тебе одну полянку? Красным-красно от земляники.

- Покажи, - сказала Алёнка.

Я молчал. Взглянув на берег, я увидел, как Гарик и Федя поспешно усаживаются в резиновую лодку. Куда это они собрались?

Вот и остров. Тихий стоит, ни одно дерево не шелохнётся. У самого берега на осоку налипли комки пены.

Куда же мы пристанем? Мне не терпелось увидеть таинственный вход. Это, должно быть, настоящий грот. Ведь туда заходит даже моторка. Когда нос нашей лодки коснулся камышей, Коля опустил вёсла и посмотрел на нас.

- Сейчас ты скажешь: «Сезам отворись!» - и мы очутимся на острове, - сказала Алёнка.

Но Коля сказал совсем другое:

- Завяжите глаза.

И протянул нам два лоскута. Мы с Алёнкой переглянулись.

- Это обязательно? - спросил я.

Коля кивнул.

- И мне? - спросила Алёнка.

- Всем, - ответил Коля.

- Я зажмурю глаза.

- Будем сидеть в лодке, - сказал Коля. - Я подожду.

Делать было нечего, пришлось завязывать глаза.

Я, правда, попытался щёлку оставить, но Коля поправил повязку, и я больше ничего не видел. Сразу вспомнилась сказка «Али-баба и сорок разбойников». Там тоже всем завязывали глаза. И в романах, которые читает Алёнка, путешественникам разбойники набрасывали на глаза чёрные повязки. А потом всё равно убивали их. Придётся и нам потерпеть.

Я слышал, как за лодку цеплялись водоросли и камыши, как негромко всплёскивает весло.

- Нагнитесь, - сказал Коля.

Мы с Алёнкой разом нагнулись и стукнулись головами. Запахло колодезной сыростью. Если раньше сквозь повязку слабо ощущался солнечный свет, то сейчас - сплошная темнота.

- Снимите, - громко сказал кто-то. Голос прозвучал, как в бочке. Сдёрнув повязку, я сначала ничего не увидел. Темно, как ночью, потом сверху просочился неяркий свет. Над нами было небо. Оно врезалось в отчётливый четырёхугольник. Мы сидели в колодце, широком внизу и сужающемся кверху. Коля привязал лодку и первым полез вверх по скобам, вбитым в сруб. Не дожидаясь приглашения, полез и я. Колодец был не очень глубокий, и скоро Колины ноги перестали мельтешить над моей головой. Я выбрался из колодца. Вслед за мной показалась Алёнка. Нос у неё был испачкан в земле. В волосах мокрая трава. Алёнка улыбалась.

- Ура! Я на таинственном острове, - сказала она. - А где капитан Немо?

Сорока стоял к нам спиной и о чём-то негромко говорил с Колей.

Я оглянулся. Высоченные ели и сосны придвинулись к самому берегу. Это их корни торчат над водой. В глубь острова вела тропинка. Кругом валялись еловые шишки. Вокруг бревенчатого сруба буйно разрослась трава. На колодезной крышке - крепкий засов. Закроют крышку - и никто на остров не попадёт.

Из-за куста выпрыгнул пушистый зверёк и бесстрашно посмотрел на меня.

- Заяц, - прошептал я.

- Два зайца, - сказала Алёнка, глядя совсем в другую сторону. Я удивился и перевёл взгляд туда, куда смотрела она. В траве сидели ещё два серых зайца и, не обращая на нас внимания, щипали траву. Сорока, увидев наши изумлённые лица, сказал:

- Кролики.

- А медведей у вас нет? - спросила Алёнка.

- Есть, - невозмутимо ответил Сорока и, повернувшись к лесу, крикнул: - Кеша!

И тут случилось удивительное: ветви на высоченной сосне, стоявшей всего в десяти шагах от нас, зашевелились, посыпались мелкие сучки, и по стволу довольно быстро спустился бурый медвежонок. Потёр растопыренной лапой нос, чихнул и не спеша поковылял к Сороке.

Глаза у Алёнки стали по ложке. Она ничего не могла сказать.

Да и я опешил. Всё это произошло быстро, как в цирке. Медвежонок поднялся на задние лапы и стал заглядывать Сороке в лицо. Он просил что-то, но у того ничего не было.

- Не веришь? - сказал Сорока. - Обыщи.

Медвежонок засунул лапу сначала в один карман, потом в другой. Недовольно фыркнул и заковылял к нам. Он был не так уж мал. Алёнка схватила меня за руку.

- У меня… ничего нет, - запинаясь, сказала она.

Зато у меня лежал в кармане затасканный кусок сахару. Я его давно собирался съесть, да всё забывал. Я бросил Кеше сахар. Он взял его и, довольный, удалился в лес.

Мы услышали всплеск и приглушённые голоса. Сорока осторожно подошёл к обрыву, лёг на живот и, раздвинув траву, стал смотреть вниз.

- Гриб? - шёпотом спросил Коля.

- Выкупаю я их, - сказал Сорока и, вскочив на ноги, стал стаскивать с себя штаны и рубашку. Оставшись в одних плавках, что-то негромко сказал Коле. Тот пулей помчался в глубь острова. Ошарашенные увиденным, мы стояли проглотив языки. Сорока, как говорится, сразил нас наповал. Что это за всплески, я догадался: Гарик и Федя тайком отправились вслед за нами к острову. Хотели подглядеть, куда мы причалим. Но, наверное, не успели, и вот теперь шныряют по камышам на своей резинке.

Коля принёс брезентовый мешок, точно такой же, как у него. Достал оттуда маску и ласты. Схватив всё это, Сорока полез в колодец. Теперь мне стало ясно, кто уволакивал мою лодку, когда она приближалась к острову. Сейчас такая же штука произойдёт и с моими дружками. Нужно было их как-то предупредить. Видя, что Коля свесил голову вниз и наблюдает за лодкой, я тоже подполз к нему. За мной Алёнка. Гарик и Федя плыли вдоль самого берега и тыкали вёслами в осоку, по-видимому надеясь таким образом обнаружить вход на остров. Когда они проплывали под нами, я ковырнул пальцем землю, и на них посыпался песок.

- Заработаешь, - прошипел в ухо Коля.

Комочки земли защёлкали по огромной Фединой кепке. Он задрал вверх голову, но нас, конечно, не заметил.

А Гарик продолжал тыкать веслом в берег.

- Дураки, - прошептала Алёнка.

Вдруг лодка закрутилась на месте и пошла в сторону от острова. Гарик беспорядочно замахал короткими, напоминающими теннисные ракетки вёслами, пытаясь остановить её, но не тут-то было. Резиновая лодка быстро уходила к противоположному берегу. Мне смешно было смотреть на озадаченные лица приятелей. Они, кажется, не понимали, в чём дело. Я вспомнил, как не так давно и меня тащило к берегу, но Гарик тогда не поверил, а теперь сам очутился в моём положении. Дело, оказывается, не в течении: это Сорока, спрятавшись под водой, тащит её куда хочет. Вон у борта торчит кончик дыхательной трубки.

Посередине озера лодка легла на борт и опрокинулась. Гарик и Федя забарахтались в воде. Они что-то кричали, но я не расслышал. Я внимательно смотрел на воду и наконец снова увидел кусочек зелёной трубки, через которую дышал Сорока. Трубка то исчезала под водой, то снова появлялась, каждый раз всё ближе к острову.

Скоро он стоял перед нами. Капли блестели на его загорелой коже. От маски на лбу осталась красная полоска. Сорока отдал ласты и маску Коле, а сам повернулся к нам.

- Купаются, - сказал он.

- Чего они испугались? - спросила Алёнка. Она так и не поняла, что произошло.

- Тут щука одна есть, - сказал Коля. - Бревно. Её все боятся. Один раз нашего пацана за пятку схватила, еле вырвался. А сколько утей сожрала! У неё на спине мох вырос. Она ещё до революции жила тут. Пудов на пять, верно, Сорока?

- Не взвешивал, - ответил Президент.

- Зачем ты их? - спросил я, кивнув на тот берег.

- Крадутся, как воры…

- Нечего им у нашего острова делать, - сразу посерьёзнев, сказал Коля.

- Федьке Грибу лодку не отдам, - сказал Президент. - Это не рыбак.

- Истребитель мальков, - добавил Коля. - Штук с тыщу кверху животами плавало.

- Этот Гарик, откуда он? - спросил Сорока.

- Москвич.

- Сошлись с Федькой… Свой свояка видит издалека.

- Он машину водит, - сказал я. - А каких щук ловит!

- Я видела, - подтвердила Алёнка.

- Гарик… По-русски Егор, что ли?

- Георгий, - сказала Алёнка.

На тропинке показался Васька и с ним ещё трое. Все в трусах. Васька налегке шагал впереди, а те трое тащили на плечах длинную доску. Двое по краям, один посередине. Они прошествовали мимо нас. Васька мельком взглянул на меня и отвернулся. Сделал вид, что не узнал. Нос у него облез, стал острый и красный, как морковка.

Эта доска была предназначена для трамплина. Нырять будут. Высота подходящая, метра три. Первым ступил на доску Васька. Покачался, потрогал свой красный нос, но нырять всё ещё не решался. Мальчишки что-то советовали ему, он охотно их слушал. Слушать лучше, чем прыгать с такой высоты.

- О чём задумался, детина? - спросил Сорока.

- А если пузом приложусь? - Васька хлопнул себя по ляжкам, ещё раз качнулся, вздохнул и шарахнул вниз головой. Раздался громкий всплеск. Я не видел, как вошёл в воду Васька, но и по звуку догадался, что он действительно приложился животом.

Скоро из колодца показалась Васькина мокрая голова. А потом и весь Васька. Левый бок у него покраснел. Я думал, что больше он нырять не будет. Но Васька сразу пошёл к доске. Мальчишки снова стали давать советы, но Васька отмахивался.

- Я сам, - сказал он. И, долго не раздумывая, бултыхнулся в воду.

- Раз пять приложится животом - научится, - сказал Сорока.

- А это обязательно? - спросила Алёнка.

- Пошли, - сказал Сорока.

Вслед за ним мы зашагали по тропинке, протоптанной в лесу. Сосновый бор насквозь просвечивался солнцем. Меж деревьев мы увидели небольшой дом, сложенный из крепких неотёсанных брёвен. Дом был без крыльца. Одной стеной плотно прижимался к двум могучим соснам. Колючие лапы наполовину прикрыли крышу. На крыше несколько каких-то мудрёных антенн. В доме три окна. На скамейке, что приткнулась к фасаду, сидел большой кролик, а внизу суетились ещё два. Они поднимались на задние лапы и дотрагивались до своего приятеля, словно пытались спихнуть его со скамейки. Неподалёку от дома большая спортивная площадка. Видно, ребятам пришлось здорово поработать, чтобы отвоевать её у леса. Турник, столбы с баскетбольными щитами, самодельный деревянный конь, бревно и другие приспособления, каких я ещё и не видел.

Сорока, столкнув кролика, присел на скамейку. Мы с Алёнкой опустились в траву. Кролики подковыляли к нам и стали деловито обнюхивать руки и ноги. У них были маленькие смешные носы и печальные глаза. Алёнка погладила одного, он зажмурился от удовольствия и замурлыкал, как кошка.

На берегу дожидались Гарик и Гриб. Они были в трусах. Поёживались на ветру. Штаны и рубахи висели на кустах. Мокрая кепка сушилась у Гриба на голове. Не захотел расставаться. Края кепки обвисли. Не на пользу пошло ей купание. Резиновая лодка лежала на траве, рядом - спасательный круг. Алёнка спрыгнула на берег и, задрав нос, прошествовала мимо ребят.

- Как прогулка на таинственный остров? - спросил Гарик.

Алёнка не ответила.

- Какая муха её укусила?

- Не знаю, - ответил я.

- Девчонка, - рассудительно заметил Федя.

- Видел, как вас понесло к берегу, - сказал я. - Течение? Гольфстрим?

Гарик и Федя переглянулись.

- Никуда нас не понесло, - ответил Гарик.

- А лодку вашу ветром перевернуло?

- Какую лодку? - спросил Федя, хлопая рыжими ресницами. В трусах и мокрой кепке он стал ещё смешнее. Ноги у Феди были тонкие и кривые. У кого такие ноги, хорошо верхом на лошади ездить. Решили поиграть со мной в прятки. Дурака валяют!

- Что там на острове? - помолчав, спросил Гарик.

- На каком острове? - в свою очередь удивился я.

- Кончай придуриваться, - сказал Федя. - Разговаривал с Президентом? Отдаст лодку?

- Наверное, вода холодная…

- Запомнил ход? - спросил Гарик.

- Выкупаться или не стоит? - сказал я.

Федя хмуро взглянул на меня и буркнул:

- Президенту продался?

- Он толковый парень, - сказал я.

Федя растянул рот в презрительной улыбке:

- Мёдом тебя попотчевал?

- Чего не было, того не было, - сказал я.

- Падло твой Сорока! Какой законник выискался… Штраф требует? А кукиш не хочет? Дождётся, пока башку ему оторвут… Жалко, батя уехал, он бы его прищучил!

- Это ты Сороке скажи…

- Деньги ему за это платят, что ли? Ну чего он нос суёт не в своё дело?

- Не знаю, - сказал я.

- Коли с председателем здоровается за ручку, так думает, сам начальник… Видали мы таких начальников!

- Не надо рыбу глушить, - сказал я.

- Умолкни, кочерыжка капустная…

Я на всякий случай свистнул Деда. Он тотчас прибежал и, задрав вверх бородатую голову, уставился на меня: «Что скажешь?» Я погладил Деда, и он, довольно заворчав, улёгся у моих ног. Теперь я мог с Федей разговаривать как хотел.

- Лодку ты не получишь, понял? - сказал я. - И не двигай своим толстым носом, тебя никто не боится.

Гриб ещё сильнее задвигал носом и запыхтел.

- Ткну - мокрое место останется, - пробурчал он, сжимая кулаки.

Дед поднял голову и посмотрел на Федю, который всё ближе подступал ко мне.

- Куда он лодку заховал?

- Откуда ему знать? - вступился Гарик.

Но я уже и сам разозлился. С какой стати Гриб размахивает перед моим носом кулаками? Не я ведь спрятал его лодку? Опять зло на мне срывает. Хватит с меня! На лодке я тогда терпел, никуда не денешься - кругом вода. А на берегу меня лучше не тронь.

- Клоун ты, - сказал я.

Федя окончательно рассвирепел. Он сдвинул повыше свою сморщенную кепку и замахнулся. Это движение Дед не переносил. Терпеть не мог, когда люди друг на друга кричали и замахивались. Если мы с Алёнкой не дурачились, а всерьёз ругались, то он грозно рычал и показывал свои ослепительные клыки. Федя не успел меня ударить, Дед молчком цапнул его за ногу. Гриб завопил и схватил Деда за хвост. Дед зарычал и, извернувшись, прихватил Федю за руку. Гриб сразу перестал ерепениться и спрятал руки за спину.

- Уйми собаку, - совсем другим тоном сказал он.

- Дед, как тебе не стыдно? - сказал я и отозвал его. Войдя в раж, он намеревался ещё раз вцепиться в Федю. Гарик во время этой короткой схватки отбежал в сторону и выломал здоровый сук, готовясь вступить в бой с Дедом. Я посоветовал ему бросить палку, пока Дед не заметил. Я сказал Гарику, что Деда палкой не удивишь. Эрдельтерьеры - отчаянные собаки и никого не боятся. Они даже охотятся на львов. А уж с Гариком ему и делать нечего. Гарик послушался и бросил палку. А Дед, схватив её, стал яростно грызть, только щепки полетели.

Федя осмотрел свои раны и, немного посопев, сказал:

- В деревне собака покусала одного… Тридцать уколов влепили!

- Сходи в больницу, пусть и тебе влепят, - посоветовал я.

- Ты привяжи его, - сказал Гарик.

- Он за дело кусает, - сказал я.

Федя нагнулся к воде и стал обмывать ногу и руку. А Дед уже забыл про нас: подбросил палку вверх, поймал её и помчался вдоль берега, лая и дурачась.

- Нехорошо получилось, - сказал Гарик. - Человек переживает, лишился лодки.

- По-твоему, лучше было, если бы он мне врезал? Не надо было эту дурацкую бомбу в воду кидать. Столько мальков загубили.

- Зря ты Деда натравил, - сказал Гарик.

- В другой раз не будет кулаками размахивать.

Подошёл Федя. На меня он не смотрел. Я понял, что наши отношения безнадёжно испорчены. Признаться, Гриб мне не очень нравился. Орёт, как на базаре, оскорбляет.

На меня даже отец никогда не кричит. Бывает, что Алёнка разойдётся, да что с девчонки возьмёшь?

Федя сдёрнул с кустов свою одежду и, хотя она ещё не просохла, оделся. К ранкам прилепил по кусочку листа подорожника.

- Пока, - мрачно сказал он и, прихрамывая, ушёл. Гарик проводил его взглядом и, посмотрев на остров, пробурчал:

- Всё из-за него… Чёртов Сорока!

- Ну где же вы?! Сю-да-а!

Я решил, что Алёнка тонет. Иначе с чего бы она так кричала? Мы с Гариком бросились к озеру. Алёнка стояла в лодке и обеими руками держалась за длинное удилище.

- Я наконец поймала большую рыбину, - сказала она, не глядя на нас. Лицо у неё было удивлённое.

Конец удилища ходил, леска натянулась.

- Давай я, - сказал Гарик, собираясь прямо в штанах лезть в воду!

- Не мешайте! - ответила Алёнка. И даже ногой топнула. Она стала подводить добычу к лодке. Но лещ упирался.

- Уйдёт! - стонал Гарик. - Как пить дать уйдёт.

- Она же ловила, - сказал я.

- Где подсачок?

- Не кричи под руку, - ответила Алёнка. - Я и без этого… сачка.

- Тащи подсачок! - приказал Гарик.

Я пулей бросился к палатке, схватил подсачок на бамбуковой ручке и прибежал обратно. Рыбина ещё держалась на крючке. Гарик вырвал подсачок из рук и ловко забросил в лодку. Алёнка, не отрывая глаз от лески, взяла его.

- Леску не ослабляй! - переживал Гарик. - Сорвётся, слышишь?

- Никто не ослабляет…

- Пускай воздуха глотнёт… Легче тащить будет!

- Он не хочет воздуха…

Алёнка всё-таки подвела рыбину к борту и стала просовывать под неё подсачок. Рыбина всплеснула, и мы увидели золотистый бок и чёрный плавник.

- Лещ! - сказал Гарик.

Рыба высунула из воды голову и, глотнув воздуха, добровольно легла на бок.

- Чего ждёшь? - крикнул Гарик. - Тащи!

Алёнка всё ещё никак ни могла просунуть подсачок.

- Бери с хвоста! С хвоста, говорю!

- Лопнешь, - сказала Алёнка.

Гарик стукнул себя кулаком по лбу и в одежде полез в воду. Но когда он подплыл к лодке, торжествующая Алёнка уже держала в подсачке изогнувшуюся рыбину. Крупная чешуя отливала золотом.

- Просто удивительно, почему не ушёл, - говорил Гарик, плавая вокруг лодки.

- Всю рыбу распугал, - сказала Алёнка.

- Давай к берегу, - позвал я. Мне тоже хотелось посмотреть на леща. Алёнке самой не терпелось показать рыбину. Она стала грести к берегу. Гарик плыл рядом.

- Она чуть удочку не утащила, - рассказывала Алёнка. - Смотрю, удочка сползает в воду, я как дёрнула! Тяжёлое что-то. Тут я как закричу…

- Слышали, - сказал я.

Лещ был килограмма на полтора. Он смирно лежал на траве и ворочал глазами. Почему-то он почти не брыкался.

- Везёт же… - сказал Гарик. Мокрая рубаха и штаны облепили его, у ног - лужа.

- Я говорила, что поймаю… - ликовала Алёнка. - Это Сорока мне место показал. Я с шести утра сижу тут. Сначала одни ерши, а потом…

- Что дальше было - мы знаем, - сказал я.

Алёнка умолкла. И правильно, нечего задаваться. Повезло, так помалкивай! Вот мне почему-то не везёт…

Я вдруг увидел, как недалеко от того места, где ловила Алёнка, закачались камыши, скрипнула осока. Негромко всплеснуло, разбежались круги. Когда солнце вышло из-за облака, я увидел под водой двигающуюся тень. Я думал, что увижу и зелёную трубку, но трубки не было. Тень ушла в глубину, растворилась. И сколько я ни смотрел - трубку так и не увидел. Маленькие волны сомкнулись над таинственным пловцом. Опять загадка: кто это? У Сороки была трубка, он не мог так глубоко уходить под воду.

- Я вечером опять на этом месте встану, - сказала Алёнка.

- Теперь все лещи твои, - сказал я.

С утра стал накрапывать дождь. Он глухо стучал по крыше нашего дома. Под окном росли лопухи, слышно было, как дождевые капли, скатываясь с крыши, барабанят по широким зелёным тарелкам. Сосны стояли потемневшие и взъерошенные. На остриях зелёных иголок повисли блестящие капли. Небо затянули серые облака. В той стороне, где должно быть солнце, облака были светлые. Я не любил такой дождь. То ли дело гром и молния! Налетит гроза, всё кругом потемнеет, а потом как заполыхает и загремит! И дождь не такой маленький и нудный, а как ударит косым ливнем, так трава ложится на землю.

Отец, подперев руками голову, читает рукопись. Он не слышит дождя. Алёнка, положив ноги на спинку кровати, лежит с книжкой в руках. Дед растянулся посередине комнаты. Он побывал на улице и вымок. Глаза прижмурены. Но я знаю: Дед не спит. Уши шевелятся. Он слушает, что творится снаружи. Когда Дед попадает под дождь, от него несёт псиной. Мне нравится этот запах. А вот Алёнка не выносит. Она изредка поглядывает на Деда и морщит нос. Но Деду наплевать на Алёнку. Он всё равно не уйдёт из дому, пока самому не захочется. Иногда наш старик становится упрямым как осёл. С места не сдвинешь, рычит, клыки показывает: и у собак бывает разное настроение. Наверное, не нравится ему, что дождь идёт.

Я сижу на подоконнике, положив руки на колени. Смотрю на мокрый лес и жду чего-то. Вдруг из леса выйдет лось Серёжа? Или сын его - Борька?

- Лоси умеют плавать? - спрашиваю я.

Отец отрывается от бумаг и смотрит на меня. Я уверен, что он меня не видит. Отец видит пересекающиеся линии, кривые и прямые.

- Лоси? - спрашивает отец и, подперев ладонью лоб, снова углубляется в рукопись, забыв про лосей.

- Как они попали на остров? - говорит Алёнка.

На этот вопрос трудно ответить. Если даже и умеют плавать, они всё равно не заберутся на остров.

- Зимой! - осенило меня. - По сугробам.

Алёнка молча смотрит в потолок. Немного помолчав, соглашается:

- Иногда и тебе приходят в голову разумные мысли.

- А тебе никогда, - отвечаю я.

Но Алёнке ругаться лень. Она не обижается.

- А медведи умеют плавать? - снова спрашиваю я.

Все молчат. Никого не волнуют медведи. Конечно, умеют плавать. Почему бы им не уметь?

- Убей меня громом, если они не позаимствовали этот грот и колодец у Жюля Верна, - сказала Алёнка.

Где-то далеко и впрямь громыхнуло.

- Убьёт, - говорю я.

- А Коля Гаврилов - его верный паж?

- Оруженосец, - соглашаюсь я. Алёнка любит употреблять эти старинные словечки из романов.

- Как ты думаешь, Серёжа, кто из них храбрее?

Я понял, о чём идёт речь, но на всякий случай спросил:

- Гарик или Сорока?

- Кто это придумал ему такое имя?

Непонятная это вещь - храбрость. Гриб держал дымящуюся бомбу в руках и посмеивался. Мы с Гариком чуть со страху не умерли, а он хоть бы что. А когда Дед насел на него, так сразу побелел и быстренько домой смотался. И Алёнка одна может по лесу бродить весь день, не боится ночью выходить из дому, а как гром загремит, так побледнеет и начинает полотенцем закрывать зеркало. А потом ложится на диван и на голову подушку кладёт. А я люблю смотреть на грозу. И не страшно мне, а, наоборот, весело - так и хочется выбежать под хлёсткий дождь и прыгать по лужам. Я иногда так и делаю. Когда никто не видит. А до чего приятно стоять под ливнем без кепки и чувствовать, как по голове щёлкают капли, а рубаха прилипает к телу! Говорят, кто простоволосый стоит под дождём, тот быстрее вырастет. И ещё я люблю смотреть, как дождевые капли хлещут по лужам. Лужа пузырится и кипит. А иногда появляется маленькая радуга. Из звона и пузырей. Поиграет маленько и пропадёт. Алёнка этого никогда не видит. Она прячется под подушкой.

- Где же ты, солнце ясное? - произнёс отец, поднимаясь из-за стола. - За горами, за долами, за дремучими лесами… Пойдёмте, ребятишки, за солнцем?

Мы с Алёнкой посмотрели на окно. Капли суетливо торкались в стекло. Не успеешь до озера дойти, как холодные струйки потекут за воротник.

- Вы знаете, чем сейчас в лесу пахнет?

Мы не знали.

- Грибами, - сказал отец, - Грибами, которые ещё не вылупились на свет божий.

Грибы, которые ещё не вылупились, не интересовали нас с Алёнкой. Вот если бы они появились, тогда бы мы побежали в лес.

- Вы слышали когда-нибудь, дикари несчастные, как шумят берёзы под дождём?

И этого мы не слышали. Я полагаю, что они шумят под дождём так же, как и осины, и клёны, и вязы, и другие лиственные деревья.

- А кукушку хотите послушать?

Зачем обязательно это делать на дожде? Кукушку можно послушать и потом, когда дождь перестанет. Здесь какие-то скупые кукушки. Несколько раз я просил их посчитать, сколько лет мне жить. Раза два прокукуют - и молчок.

Отец прошёлся по комнате. Он на ходу взял Алёнкину книжку, прочитал название и снова положил.

- «Роб Рой»… Вальтер Скотт. А ты «Гойю» читала?

- Про что это?

- Про Гойю.

- Он был рыцарь?

- Шпион какой-нибудь, - сказал я.

Отец схватился за голову:

- Дикари! Троглодиты! Питекантропы!

Ну, теперь всех доисторических ископаемых переберёт!

- Они до сих пор не знают, кто такой Гойя!

- Мы ещё маленькие, - сказал я.

- Папа, ты хотел идти за солнцем, - сказала Алёнка. - Только сначала скажи, кто такой Гойя?

- И вы не знаете, кто такой Микеланджело? Рубенс? Тициан? Рембрандт? Ван Дейк?

- Великие художники, - сказала Алёнка.

- Нет, скульпторы, - заметил я.

- Дети! - вскричал отец. - Немедленно собирайте чемоданы, летим в Ленинград!

- Зачем? - в один голос спросили мы.

- Я вас поведу в Эрмитаж, потом в Русский музей, потом в Казанский и Исаакиевский соборы…

- Мы там были, - сказал я.

- Мы будем туда ходить каждый день! - гремел отец. - Мы будем там ночевать. И изучать, изучать, изучать произведения великих живописцев и скульпторов.

- Это великолепно! - воскликнула Алёнка. - Серёжа, ты слышал? Наш папа теперь каждый день будет приходить в четыре с работы, и мы вместе будем ходить по музеям и картинным галереям! Наконец-то наш дорогой папочка вплотную займётся воспитанием своих необразованных детей!

- Почему в четыре? - перестал ходить по комнате отец. - У меня ведь на вечернем отделении лекции… Мы будем иногда по утрам ходить. Да-а… По утрам я должен быть в лаборатории. Мы будем ходить…

- Ночью! - воскликнула Алёнка. - Кругом тишина, а со стен во всей своей первозданности смотрят на нас картины гениальных художников. Потрясающее зрелище! Вот только нужно договориться с администрацией музеев, чтобы нас пускали туда по ночам… Ну, это папа возьмёт на себя.

Отец улыбнулся и озадаченно почесал затылок.

- Почему, собственно, я с вами должен ходить в музеи? Так сказать, водить вас за ручку? А сами? Дорогу не найдёте?

- Ты всегда прав, - сказала Алёнка. - А всё-таки скажи: кто такой Гойя?

- Ничего не выйдет, - ответил отец. Он надел плащ и ушёл в лес слушать кукушку. Дед проводил его до порога и остановился в глубокой задумчивости: перевалить через порог или остаться в избе? Он повернул морду в нашу сторону, как бы спрашивая совета, но мы молчали. И тогда Дед тяжело, как он это умел, вздохнул и, отворив мордой дверь, ушёл вслед за отцом. Весь вид его говорил: служба есть служба, ничего не поделаешь.

- Какие мы с тобой неотёсанные, - сказала Алёнка.

- Отешемся, - сказал я.

- Раз в неделю можно ходить в музеи, - продолжала Алёнка. - Живём в таком городе, а совсем не знаем его.

- В музеях пахнет мышами, - сказал я.

- На чердаках не только мышами пахнет, а и кошками… А ты иногда часами торчишь на чердаке.

- То на чердаке, - сказал я.

В сенях хлопнула дверь. Кто-то идёт к нам. Наверное, отец раздумал идти в лес. Кукушку можно слушать и дома, стоит только окно распахнуть.

Дверь отворилась, и на пороге появился Сорока. В руках у него мокрый мешок.

- Вот не ждали! - сказала Алёнка.

Волосы у Сороки мокрые. Рубаха на груди и плечах потемнела. Он был босиком, штаны подвёрнуты. Я удивился не меньше Алёнки: зачем к нам пожаловал Президент?

Но он не торопился объяснять. Положил мешок под скамейку. Мне показалось, что в мешке кто-то шевелится. Я хотел пригласить Сороку в комнату, но он и сам, без приглашения, подошёл к столу и сел на табуретку. Рукой пригладил взъерошенные волосы. Ладонь стала мокрой, и он, взглянув на неё, вытер о штанину.

Алёнка по-прежнему лежала на кровати, положив ноги на спинку. Книжку она засунула под подушку и с любопытством смотрела на незваного гостя.

- Я поймала леща, - похвасталась Алёнка.

- Вот видишь, - сказал Сорока.

- Мы из него уху сварим.

- Да, - сказал Сорока.

Я посмотрел на него. Сорока был невозмутим. Зачем всё-таки он пришёл? И что у него в мешке? Снова там кто-то пошевелился.

- Шли бы в лес, - сказал Сорока. - Сидите дома, как сурки.

- Сидим, - ответил я.

- Коля Гаврилов не был у вас? - спросил он.

- А должен быть?

- Пропал куда-то парень, - сказал Сорока. Немного помолчав, спросил: - Отец в лес ушёл?

- За солнцем, - сказал я.

Сорока поднялся. Мне не хотелось, чтобы он уходил, и я сказал, что отец скоро вернётся. Алёнка подтвердила. Ей тоже не хотелось, чтобы Сорока уходил. А он стоял в нерешительности.

- Если ушёл за солнцем, - сказал он, - то вряд ли скоро вернётся… Дай бог, если к вечеру прояснится.

Он не ушёл. Снова уселся на табуретку.

- А зачем тебе отец? - спросил я.

- Дело есть, - коротко ответил он.

Мы помолчали. Алёнка, глядя в потолок, проговорила:

- Не обидишься, если спрошу…

Сорока улыбнулся:

- Почему меня зовут Сорокой?

Алёнка энергично закивала головой.

- Я родился в лесу…

- В лесу? - удивилась Алёнка. - Уж не в птичьем ли гнезде?

- Расскажи, - попросил я.

Может быть, потому что у Сороки было хорошее настроение, или всё равно ему делать было нечего, он под стук дождя рассказал нам удивительную историю своего имени.

Вечером на узкой деревянной лодке приплыл Коля Гаврилов. Он был чем-то расстроен, разговаривал мало. Молча взял со дна лодки охапку травы и передал мне.

- Молочай для кролей, - сказал он. Этого молочая много росло вокруг нашего дома. Кроликов мы определили в сарай. Коля посоветовал вырыть им нору и напихать туда сена.

- Убегут, - сказала Алёнка.

- Ещё пару дадим.

- Мне эти нравятся, - сказала Алёнка. Она весь день возилась с кроликами. Ласкала их, кормила всякой всячиной. Она предложила пустить их в избу, пусть живут с нами, но я отговорил. Что за удовольствие кроликам жить в квартире? Они любят воздух, природу.

Я заметил на Колином лице синяки. Даже в сумерках было видно, что одна скула у него вздулась, а глаз стал маленьким. Коля нет-нет да и дотрагивался до скулы. И часто шмыгал носом.

- Кто это тебя разукрасил? - спросил я.

- Три рыла на одного, - сказал Коля. - С кем хочешь можно справиться.

- Это за капроновую сеть? - сообразил я.

- Отобрали, сволочи!

- Какую сеть? - спросила Алёнка.

- У Каменного Ручья подкараулили…

- И Гарик был? - спросила Алёнка.

- Он меня не бил, - сказал Коля. - Гриб постарался и этот… Васька Свищ… Федьку я за палец кусил - вот завизжал! - Коля даже улыбнулся. - А я утёк…

Алёнка провела рукой по Колиной голове.

- Сколько шишек!

- Это Свищ, - сказал Коля. - У него кулаки - что камни…

Коля замолчал и посмотрел в сторону леса. Лицо его стало хмурым.

- Идут, гады! - сказал он.

К нашему дому приближались Гарик и Федя. Незнакомый парень остался у сосны. Он строгал ножом палку.

- Я пойду, - сказал Коля.

- Не тронут…

- Противно на их рожи смотреть…

Когда Гарик и Гриб остановились у крыльца, он отчалил и стал грести к острову.

- Наше вам с кисточкой, - заулыбался Гриб. Он был без своей знаменитой кепки, палец завязан тряпкой.

Мы с Алёнкой промолчали. Зачем они пришли?

- Это Президент в лодке? - спросил Гарик.

- Бить пришли? - усмехнулась Алёнка. - Втроём одного? У вас уже есть опыт…

Лодку было в сумерках не видно, но ещё слышался скрип уключин и журчание воды. Солнце спряталось за островом. Вершины сосен пламенели.

- Не уйдёт от нас Президент, - сказал Гриб и ухмыльнулся.

- В другой раз, когда будете избивать младенцев, надевайте рукавицы, - сказала Алёнка. - Не так опасно. - И посмотрела на Федин палец.

- Надеюсь, ко мне это не относится? - спросил Гарик.

- Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты… - ответила Алёнка. Повернулась и ушла домой, крепко хлопнув дверью.

- Белены объелась? - спросил Федя, убивая на щеке комара. Он повернулся к лесу и свистнул. Вразвалку подошёл парень. На вид ему лет восемнадцать. Лицо грубое, широкое. Волосы курчавые. В руках толстая берёзовая палка, которую он выстругал, пока мы разговаривали.

- У кого есть закурить? - спросил он.

Гарик достал сигареты, протянул парню. Он положил палку на ступеньку, закурил.

- Это Свищ, - сказал Федя.

Свищ выпустил облако дыма, посмотрел на Федю.

- Не Свищ, запомни, ты, Гриб поганый, а Свищев Василий Кириллыч.

- На колхозной полуторке шофёром работает, - уважительно сказал Федя.

- Ты ещё забыл сказать, что на днях я переехал чужого петуха…

Василий Кириллыч отвернулся от нас и стал пускать дым в другую сторону. Ещё было не темно, а над лесом уже сияла полная луна. В лесу покрикивали птицы. Вчера поблизости щёлкал соловей, а сегодня что-то не слышно.

Из леса прибежал Дед. А отца всё ещё нет. Сидит на берегу и любуется озером. Пошёл за солнцем, а вернулся с луной. Федя, увидев Деда, поморщился. Вспомнил, как старик его отделал за меня. Дед обнюхал всех по очереди, посмотрел на меня: мол, прогнать их или не стоит?

Свищ пошевелился, сплюнул и сказал:

- Не люблю собак. В Полозове давеча одна на меня кинулась, так я её дрыном уважил…

- Насмерть убивает, - сказал Федя.

- Сергей, - повернулся ко мне Гарик. - Мы решили проучить Президента… С кем ты: с нами или с ними?

- Я ни с кем, - ответил я.

- Ты знаешь, где вход, - сказал Гриб.

- Нам глаза завязывали.

- Вспомни, - сказал Федя.

Свищ бросил окурок на тропинку. Огонёк прочертил красноватую дугу и погас. Свищ почесал подбородок.

- Пора разогнать эту вшивую республику, - сказал он.

- Ты покажи, где вход, а там мы сами… - сказал Гарик.

- Капут Президенту, - прибавил Федя.

Я ничего не имел против Сороки. Он меня не обидел, не оскорбил. Наоборот, двух симпатичных кроликов подарил.

- Поищите сами, - сказал я, - может, найдёте…

- Ладно, - сказал Василий Кириллыч, - наши парнишки, что якшаются с ним, покажут.

- Я толковал с ними, - сказал Федя. - Как в рот воды набрали.

- Припру к стенке - покажут как миленькие…

- Припри, Вася, - сказал Гриб.

- Пока, Сергей, - кивнул Гарик.

Они ушли. Прямиком через лес, в Островитино. Голоса становились всё тише и скоро совсем умолкли. Вдалеке чиркнула спичка и через мгновение погасла. На небе стало много звёзд. Луна медленно плыла между ними.

На острове полыхал костёр, двигались тени. Сорока и его приятели готовили ужин. А может быть, они и впрямь танцуют у костра?

Отворилась дверь нашего дома. Ко мне подбежал Дед. От него пахло щами. Алёнка накормила. Мне тоже захотелось есть. Что сегодня на ужин? Жареная щука, которую нам перед отъездом принёс Вячеслав Семёнович. И ещё абрикосовый компот. Из наших ленинградских запасов.

- Ушли? - спросила Алёнка. Я не заметил, как она подошла.

- Теперь будет драка, - сказал я.

- У них свои счёты, а Гарик-то чего лезет?

- За компанию, - сказал я.

- Этот Гриб - ладно, но от него я не ожидала…

- Он не бил..

- У Коли вся голова в шишках… Бить по голове!

- Дурная привычка, - согласился я.

- Ты бы предложил Гарику пожить у нас.

- Не захотел.

- Подумаешь! - сказала Алёнка.

В лесу крикнула какая-то птица. Её голос не понравился Деду, и он зарычал. С озера подул ветер, запахло мокрой травой, лилиями и дождём.

- Посмотрим, как кролики спят? - предложила Алёнка.

Мы подошли к сараю, где поместили кроликов. В сарае темно, пахнет прелью. Алёнка на что-то наступила и отшатнулась, ударив меня локтем в живот. Кролики рядком сидели в большой дырявой корзине, устланной травой. Я нащупал их спины. Они были тёплые и приятно щекотали ладонь.

- Я их поглажу, - сказала Алёнка.

Я подождал её, и мы вместе вышли из сарая. На крыльце стоял отец.

- Вы где, разбойники? - негромко спросил он. Мы стояли в трёх шагах от него, и он нас без очков не видел. Мы молчали. Отец переступил с ноги на ногу и посмотрел поверх наших голов на небо.

- Где вас, чертенят, носит? - сказал он и ушёл в дом.

- Как ты, Серёжа, думаешь… - начала Алёнка. И замолчала. Я подождал немножко и спросил:

- Ты про Гарика? Или про Сороку?

- Можно подумать, что у меня в голове одни мальчишки, - сердито сказала Алёнка. Шагая за ней, я подумал, что никогда не знаешь, что у девчонок на уме.

Я проснулся от громкого лая. Выскочил на крыльцо: у нашего берега покачивалась на воде железная моторка. Пятнадцать мальчишек, не меньше, суетились на берегу. Дед яростно налетал на них, но не трогал. Мальчишки, не обращая на него внимания, взваливали на плечи почерневшие брёвна и таскали в лес. Тут были Сорока, Коля, Васька, Тёмный, Рыжий и совсем незнакомый мне. В общем, вся республика. Правда, я не знал, сколько человек живёт на острове. Кто-то там наверняка остался. Охранять остров.

Судя по всему, ребята решили строить избушку в лесу. В лодке лежал ящик с гвоздями, три молотка, топоры, лопаты, стопка свежевыструганных досок. К нашему берегу откуда-то всё время прибивало брёвна. Возможно, это тоже работа ребят. Они где-то заготовили лес и сплавляли сюда.

Отец и Алёнка спали. Когда они встали, берег опустел. Ребята, разгрузив лодку, ушли в лес. На берегу не осталось ни одного бревна. На корме лодки сидел мальчишка в трусах. Спина чёрная. В руках увеличительное стекло. Мальчишка что-то выжигал на фанере. Изредка он отрывался от этого дела и осматривался: нет ли на горизонте чего угрожающего. Да, этих ребят не застигнешь врасплох.

Я спросил у мальчишки, чего они тут собираются строить. Он ничего не ответил. Или не расслышал, или ему запрещено разговаривать. Как часовому на посту. А вот выжигать стеклом на фанере можно.

Меня разобрало любопытство: что они там делают, у большого муравейника? Заперев Деда в комнате, я отправился в лес. Ещё издали я услышал перестук топоров, голоса ребят. А скоро и увидел их. Мальчишки строили избушку. Она уже до половины была сложена. Из брёвен, которые они скрепляли железными скобами. Неподалёку от муравейника ребята строгали, пилили, что-то сколачивали.

Я остановился в нерешительности: на месте оставаться или подойти поближе? Отсюда не слышно, что они говорят, а подойдёшь ближе - увидят.

Сорока сидел верхом на последнем венце и обухом заколачивал в брёвна скобу. Заколотив, вогнал топор в лесину, спрыгнул вниз. Он что-то сказал, и все, побросав работу, собрались вокруг него. И тут я решился: прячась за кустами, осторожно подобрался к ним. Очень хотелось послушать, о чём они будут толковать. Мне сначала показалось, что я выбрал удачное место. Меня не видно, со всех сторон кусты, а я всё вижу. Но скоро пришлось отползти в сторону: как раз в том месте, которое я облюбовал, проходила муравьиная тропинка. И насекомые не замедлили накинуться на меня. Ещё хорошо, что я быстро отполз, а то пришлось бы на глазах у всех вскакивать и бежать к озеру, вытряхивать муравьёв из штанов и рубахи. Несколько штук всё-таки забрались под рубаху и противно бегали по спине.

Сорока сидел ко мне боком, я видел его профиль. Президент был чем-то недоволен. Ребята тоже гудели недружелюбно, бросали на Сороку сердитые взгляды. Говорили все разом, и я ничего не смог разобрать. Но вот Президент поднял руку, и все замолчали.

- Говори ты, Лёшка, - сказал он.

Лёшкой звали Тёмного. Он повертел в руках молоток и, глядя вниз, пробурчал:

- Зачем ты их, Сорока, позвал на остров?

Загудели и другие:

- Сам же говорил, что без общего согласия никто не подымется на остров.

- А тут сразу двое…

- Чужаки ведь!

- Дачники…

- А теперь жди в гости…

- Вчера сам Свищ болтался на берегу…

- Неправильно ты поступил, Сорока!

Президент подождал, пока все выговорятся. Лицо у него было жёсткое. Он барабанил пальцами по колену. Я заметил, это у него такая привычка.

- Я им глаза завязал, - подал голос Коля Гаврилов. - Они ничего не видели.

- Бабушке своей расскажи… - сказал Тёмный. - Они тоже не дураки.

- Говори, Сорока! - потребовали ребята.

Сорока молча обвёл всех взглядом. Ребята напряжённо ждали. Стало совсем тихо. Меня, как назло, укусил муравей. Лопатка зудела, хоть кричи, а я боялся пошевелиться. Скосив глаза, я увидел муравьёв. И все они направлялись ко мне. Моё соседство не понравилось проклятым муравьям, они решили меня выжить и с этого места.

- Зачем я их позвал, спрашиваете? - негромко сказал Сорока.

- Какое ты имел право без нашего согласия? - спросил Тёмный.

- Ты меня, Лёшка, не перебивай, - оборвал Президент. - Я вам скажу, зачем я их позвал…

Я так и не узнал, зачем нас с Алёнкой позвал Президент на остров. С десяток муравьёв, не меньше, вонзили в мои ноги свои челюсти. Проклиная про себя муравьиное племя, я пополз прочь. За кустами я вскочил на ноги и помчался к озеру. На берегу разделся, выбрал из одежды больших красных муравьёв и безжалостно побросал их в воду.

Мальчишка отложил стекло в сторону и с интересом наблюдал за мной.

- Пчёлы? - спросил он.

- Иди к чёрту, - ответил я и бултыхнулся в воду.

Два дня Гарик не показывался на нашем берегу. Я уж подумал, что он, возможно, на поезде уехал в Таллин. Зато каждое утро Тёмный с двумя подручными причаливал к берегу и, захватив инструмент и строительный материал, уходил к большому муравейнику. Избушка была почти готова. Не было крыши и двери. Мы с Алёнкой ездили на рыбалку. Сестрёнке опять повезло: поймала леща граммов на шестьсот. И опять на том же месте. Только на этот раз обошлось без крика. Я тщательно осмотрел рыбину, но ничего подозрительного не обнаружил. Я тоже решил на том месте постоять. Три часа убил, но ни одной лещовой поклёвки не было. Поймал штук десять окуней.

Отец второй день пропадает в интернате. Сегодня утром за ним приплыли Сорока и Коля. В школу прибыл в разобранном виде токарный станок новейшей конструкции, и никто не мог установить его в мастерской. И как обращаться с ним, никто не знал. А наш отец - специалист. Смонтирует станок, а потом ребят обучит работать на нём. Жалко ведь, если новый станок в два счёта испортят. Второй день отец об этом только и говорит. Видно, соскучился по своему заводу.

Гарик с компанией деревенских ребят нагрянул днём, когда солнце высоко стояло над головой. Лес разомлел от жары, притих. Умолкли птицы. Вместе с Гариком пришли Федя, Василий Кириллыч и ещё трое незнакомых парней.

Компания приплыла на двух лодках. Все были решительно настроены. Я понял, что сегодня на озере будет морской бой. В лодках лежали железные «кошки» с верёвками. Если забросить такую «кошку» на остров, то можно по верёвке забраться на него. Ребята основательно подготовились к штурму. Командовал отрядом Свищ.

Алёнка выметала сор из сеней и не обращала внимания на мальчишек. Она так размахивала берёзовым веником, что в воздух поднимались вместе с пылью сухие листья. Гарик иногда посматривал в её сторону, но не подходил и не заговаривал. По-моему, он не очень уютно чувствовал себя в этой компании. Чужаком. Правда, Федя и Свищ часто заговаривали с ним. Гарик немного оживлялся, а потом снова скисал.

- Ты отправишься с ними? - спросила Алёнка.

- Я человек мирный, - сказал я.

Алёнка засунула веник под крыльцо и тут же вернулась с книжкой. Уселась на скамейку и стала читать. Мальчишки сидели на берегу и, поглядывая на остров, негромко переговаривались. Обсуждали план нападения. Дед крутился возле них, знакомился. С Гариком они были знакомы. Хотя и не испытывали друг к другу нежности. Федю Дед не любил. Поэтому не стал задерживаться возле него. Зато трое незнакомых мальчишек надолго привлекли его внимание. Он даже забрался в лодку и обнюхал всё снаряжение. Парни дружелюбно переговаривались с Дедом, и он оставил их в покое. Свищ небрежно оттолкнул Деда ногой, когда тот приблизился к нему. Я думал, Дед схватит его, но он только заворчал.

У нас кончились дрова. Я взял топор и пошёл в лес нарубить сухих сучьев. Гарик направился за мной. Опять будет уговаривать, чтобы я показал вход. Сушняк валялся сразу за домом. Я собирал, а Гарик рубил и складывал в кучу.

- В другом месте удишь? - спросил я.

- На Каменном Ручье были с ночёвкой, - ответил Гарик.

- На спиннинг?

- Лучили, - сказал Гарик. - Карбидный фонарь и острога. Большая рыба ночью стоит на месте. Подъезжай на лодке и коли. Не понравилась мне такая рыбалка. Это не спорт.

- А почему она стоит?

- Спит, наверное.

Я представил озеро и сонную рыбу, которая стоит на одном месте и чуть шевелит хвостом. К ней медленно подплывает лодка. На рыбу направляют луч и взмахивают острогой… Из рыбины хлещет кровь, она дёргается на остроге.

И кто только придумал на бедную рыбью голову столько бед?

- Сорока, оказывается, насолил всем в деревне, - сказал Гарик. - Один раз в него пальнули из ружья - всё равно не угомонился!

- За что?

- За сеть, которую он весной порезал.

Я вспомнил про вмятину на подбородке Сороки. Вот откуда она! Дробина попала.

- Ружья не испугался - вас и подавно, - сказал я.

- Только бы на остров попасть.

- Ну, заберётесь на остров, а они вас оттуда - в воду. Кверху тормашками.

- Алёна сегодня что делает? - спросил он.

- Спроси у неё, - сказал я.

Гарик посмотрел на меня и ничего не ответил. Не нравилось ему, что я с Сорокой в хороших отношениях. Гарику хотелось, чтобы я был с ним заодно. Против Сороки. Чтобы я вход показал и всё такое. Не могу я Президенту такую свинью подложить. Ему и так из-за нас с Алёнкой попало от ребят…

- На вашу лодку можно рассчитывать? - спросил Гарик.

- На это дело - нет, - ответил я.

- Я просто так, - сказал Гарик. - Она нам и не нужна.

- Ну и прекрасно, - сказал я.

Мы связали верёвкой нарубленные сучья. Я хотел взвалить на спину, но Гарик сам взял. Мне досталась маленькая вязанка и топор.

Алёнка стояла на берегу в окружении мальчишек. Мы с Гариком одновременно подумали, что они ругаются, и прибавили шагу. Но Алёнка не ругалась. Наоборот, она смеялась, слушая Свища. А тот, размахивая руками, что-то заливал ей. Остальные ребята тоже улыбались.

- …Я ему говорю, - рассказывал Свищ, - насыпь на снег клюкву, а тетерев начнёт подбирать её. Клюква-то кислая, он сморщится, закроет глаза, а ты хватай - и в сумку!

- И поверил? - смеясь, спрашивала Алёнка.

- Я чуть со смеху не помер… Рассыпал он эту клюкву на тропинке, а сам за сосну спрятался. Целый час простоял, чуть нос не отморозил, а тетерева всё нет…

- А вот один охотник научил другого зайцев ловить, - стал рассказывать Федя. - «Насыпь, - говорит, - табаку на пенёк, заяц понюхает и как чихнёт! А носом-то об пень! И лапы кверху… Не надо и ружья».

Послышался шум моторки. Ребята стали серьёзными. Приближалась лодка. В ней сидели отец, Сорока и другие ребята. Свищ подал знак, и мальчишки, пригнувшись, кинулись в лес. Моторка всего на минуту остановилась. Отец вылез, и лодка, круто развернувшись, понеслась к острову. Интересно, заметил Сорока ребят или нет? Если и заметил, то виду не подал. Как только моторка скрылась за камышами, мальчишки снова подошли к нашему дому.

- Здравствуйте, рыбаки! - поздоровался отец. «Рыбаки» вразнобой ответили.

- Почему не заходишь? - спросил отец Гарика.

- На рыбалке был, - ответил он.

- Дом большой, - сказал отец. - Живи у нас.

- Спасибо, - ответил Гарик.

Отец вошёл в дом, а ребята стали совещаться перед сражением.

- Топить будем их, как котят, - сказал Свищ.

- По-настоящему? - спросил один из мальчишек.

- Покойников не надо, - ответил Свищ.

- А если не заберёмся на остров? - спросил Гарик.

- С «кошками»-то? - сказал Свищ.

- Обрежут верёвки…

- Не успеют!

- Президента буду бить я, - сказал Федя. Сегодня он был при кепке. И, естественно, обрёл свой настоящий вид и уверенность.

- Для Президента я приготовил гостинец… - сказал Свищ.

- Я с ним буду один на один, - сказал Гарик.

- Я и Федя - на вёсла, остальные ложитесь на дно лодки. И не шевелиться… Главное, подобраться незаметно, а у острова я дам команду.

- Подождите, я воду вычерпаю, - сказал Гарик.

- Не беда, коли брюхо замочишь, - сказал Свищ. - Все в лодки!

Ребята кое-как улеглись на дно. Свищ и Федя столкнули лодки в воду и стали грести к острову. Гриб даже удочку выставил: смотрите, мол, плыву на рыбалку. Тому, кто лежал на дне, было мало приятно. Федя и Свищ поставили свои ноги им на спины.

Мы с Алёнкой смотрели им вслед.

- Порыбачить, что ли? - сказал я.

- Нечего тебе туда соваться…

- Должен я наконец поймать своего леща?

- Я не маленькая, - сказала Алёнка.

Не мог я сидеть без дела на берегу, когда такое на озере затевалось… Не обращая внимания на сестру, я пошёл к нашей лодке. Удочки лежали на месте, банка с червями - тоже. Вслед за мной забралась в лодку и Алёнка.

- С берега ничего не увидишь, - сказала она.

Мы бросили якорь недалеко от острова. Отсюда всё было видно как на ладони. Свищ и Гриб шарили вёслами в камышах. Я видел клетчатую Федину кепку и кудрявую голову Свища. Ищут вход. Совсем в другом месте. Вот они обогнули остров и исчезли из глаз. Бедный Гарик, лежит в луже, а на спине - грязные пятки Феди Гриба.

Я знал, что с той стороны искать вход - пустое дело. А пока они проплывут вокруг острова, можно удочки закинуть. Глубина была порядочная, и пришлось поднять поплавок к самому концу удилища. Алёнка последовала моему примеру. Но на поплавки мы почти не смотрели. Глаза наши были прикованы к острову.

И вот показались лодки. Сначала одна, за ней - вторая. По-прежнему на вёслах двое. Остальные скорчились на дне. Зачем, спрашивается? Сверху всё равно заметят их. Лодки врезались в камыши и подплыли к самому берегу. Сейчас начнут осаду. Свищ что-то сказал, и со дна лодок поднялись ребята. Даже отсюда было видно, что Гарик весь промок. Свищ показал рукой вверх.

- «Кошки» будут швырять, - сказал я.

- Кошек? - удивилась Алёнка. Я не стал ей растолковывать, что эти «кошки» не имеют никакого отношения к настоящим.

Свищ первым закинул «кошку» на остров. Налёг на верёвку, и «кошка», выворотив ком земли с травой, бултыхнулась в воду. Свищ снова забросил, на этот раз подальше. «Кошка» крепко засела в кустах.

Неужели Свищ и его войско нагрянут врасплох? Кустарник и деревья стояли на самом берегу, и я не видел, здесь Сорока или в домике. Если в домике, то Свищ и его дружки заберутся на остров. Честно говоря, я бы не прочь подать сигнал Сороке, но как это сделать?

Между тем Свищ полез по верёвке на остров. Он упирался в берег ногами и довольно быстро продвигался.

Вот он ухватился руками за кромку берега, подтянулся и вскарабкался на остров. Ну теперь, Президент, держись!

Ещё две «кошки» полетели на остров. Сейчас Свищ зацепит их за деревья - и полезут остальные. Я видел голову Свища. Голова поворачивалась из стороны в сторону. Но вот голова исчезла: Свищ прицепляет «кошки». Приготовился лезть Гарик. Он стоял на носу лодки и дёргал за верёвку.

Полез Гарик. Когда он добрался до середины, верёвка как пружина взвилась над его головой, а Гарик с шумом грохнулся в воду. Только ноги мелькнули. Обе лодки закачались на волне. Гарик вынырнул и, фыркая, поплыл к ближайшей лодке. Вода ему попала в нос и в рот. Он крутил головой, отплёвывался.

- Один навоевался, - сказала Алёнка.

На острове затрещали кусты. Я увидел Сороку и Свища. Президент теснил его к обрыву.

Свищ ухватился рукой за ветку, а ногой ударил Сороку. Тот даже присел. Но тут же выпрямился, вплотную приблизился к Свищу. Они сцепились. Я думал, что сейчас оба упадут в воду. Они возились на самом обрыве. А внизу примолкли ребята. Задрав головы, они смотрели на остров. В воду сыпался песок. Гарик стоял на носу лодки. В руках - «кошка». Но он не решался закинуть её.

Сорока оторвал от себя Свища и ударил его в лицо. Один раз, второй. Свищ замахал руками, словно захотел в небо взлететь, и стал медленно падать. Он потерял равновесие. Взметнулась туча брызг, и Свищ исчез под водой. И снова обе лодки закачались на волне. Свищ долго не показывался на поверхности. Сорока стоял на самой кромке и смотрел вниз. Белая рубаха на груди разорвана. Вот он пошевелился и подался вперёд, и мне показалось, что он сейчас махнёт вниз головой. Но тут вода расступилась, вынырнул Свищ. В несколько взмахов доплыл до лодки. Гарик протянул ему руку.

- Первая атака отбита, - сказал я.

- Неужели опять полезут? - удивилась Алёнка.

Лодка отплыла от острова. Мальчишки бросили вёсла и стали совещаться. Потом Свищ встал на корму и, сложив руки рупором, закричал:

- Эй, Президент! На острове и дурак удержится… Выходи на воду-у!

Остров молчал. Сорока исчез. Я смотрел на кусты. Они не шевелились.

- Что, Президент, душа в пятки? - заорали парни. - Выходи-и на воду-у!

- Гони мою лодку! - закричал Гриб.

- Сдрейфили… Республиканцы!

Остров молчал. Я подумал, что Сорока не будет с ними разговаривать. Выкупал двоих - и хватит.

- Смотри! - сказала Алёнка. - Да не туда… На камыши!

Из камышей показался металлический нос моторки. Лодка с ребятами выскочила на чистую воду. Фыркнул мотор, и она понеслась вперёд. На деревянных лодках примолкли. Все смотрели на мчавшуюся прямо на них моторку. На борту железной лодки шесть человек. Пятеро рослых, под стать Президенту, и малыш Коля Гаврилов. Столько же человек и на деревянных лодках. Здесь ребята все, как на подбор, крепкие. Одни Свищ троих интернатских стоит.

Не доходя до лодок, моторка отвернула в сторону и, описав большой круг, остановилась. Мотор заглох. По инерции лодку понесло, и Сорока металлическим веслом придерживал её. Свищ поднял со дна дубинку, которую при мне вырезал, и положил на сиденье. На моторке заметили.

- Предлагаю драться по-честному, - негромко сказал Сорока.

Свищ и Гарик о чём-то пошептались. Свищ снова положил палку на дно. Федька Гриб ногой нащупал свою.

Я знал, что они не выдержат, обязательно пустят палки в ход. Но и Сорока не дурак. Наверное, примет меры.

- Какие у них злые лица, - сказала Алёнка. - Они утопят друг друга. - Я взглянул на неё. Глаза широко распахнуты. Она забыла про свою удочку, а поплавка что-то не видать. Я хотел ей сказать, но и сам забыл про удочку и поплавок. Лодки стали сближаться. Деревянные сошлись бортами вместе. Так и двигались рядом. Металлическая развернулась бортом и медленно приближалась. Сорока чуть заметно шевелил веслом.

- Ещё раз предупреждаю: драться по-честному, - сказал Сорока. - Кто схватится за палку или ещё за что-нибудь, пусть потом пеняет на себя.

- Заткни глотку! - рявкнул Свищ.

- Я тебе и кулаком зубы выбью! - крикнул Гриб. Началась перепалка. Лишь Сорока не участвовал в ней. Он направлял веслом лодку и зорко следил за противником. А Коля Гаврилов разошёлся: вспомнив свои обиды, он клял на чём свет стоит и Федьку и Свища. И даже язык показывал. Лодки сблизились. Сорока швырнул весло на дно и бросился на Свища. Двое уже барахтались в воде.

- В воде не драться! - крикнул Сорока.

Мальчишки послушались его и, отпустив один другого, стали снова карабкаться на свои лодки. Началась полная неразбериха. В драке участвовали все. То один, то другой падали за борт. Немного поплавав, снова забирались в лодки.

Вот, кажется, Свищ свалил в воду Сороку. Он тут же вынырнул и стал переваливаться в деревянную лодку. Федя схватил его за волосы и столкнул в воду. Когда Сорока попытался опять залезть, Гриб стал колотить его по пальцам. Сорока рассвирепел и, поднырнув под лодку, опрокинул её вместе со всеми.

Кто-то сильно дёрнул за удочку. Я потянул её на себя. На крючке кто-то сидел. Я не знал, что делать: или за боем следить, или рыбину тащить. Рыбак победил во мне. Я вытащил окуня.

- И у тебя клюёт, - сказал я.

Алёнка тоже вытащила окуня. Покрупнее моего. Я поспешно нанизал червя и снова закинул удочку. И сразу клюнуло. Снова окунь. Я чуть не плакал: что делать? Там дерутся, а тут клюёт без передышки. Такого клёва я ещё не видел. Алёнка уже вытянула трёх окуней. Я снова нанизал червя и отвернулся от удочки. Не дотронусь, пока не кончится драка.

Уже шестеро барахтались в воде, остальные дрались на моторке. Лодка была большая, но и она иногда заваливалась на один бок. А две деревянных, перевёрнутых, то исчезали, то показывались днищем вверх на поверхности. Мне захотелось ввязаться в драку.

- Посмотри, какого я поймала, - сказала Алёнка.

- Отстань, - отмахнулся я.

Сорока наконец залез на свою лодку и бросился на Федю, который выбросил за борт ещё одного из детдомовцев. Они сцепились. Гриб молотил кулаками куда придётся, а Сорока выжидал удобного момента. И, улучив секунду, обрушил кулак в подбородок Грибу. Тот заорал и полетел за борт.

Я почувствовал, что моя удочка снова задёргалась. Я сел на неё, а окуня снимать с крючка не стал. Не уйдёт… Жалко, что такая рыбалка пропадает!

Победа была на стороне островитян. Команда Сороки дралась дружно. Никто не отступил, не оробел. Когда Сорока пришёл в себя, интернатские завели мотор и самым решительным образом устремились на Свища. Решили отомстить за Президента. Но парни бой не приняли. Признали себя побеждёнными и попросили, чтобы им оставили лодки. До берега далеко, а все порядком измотались. Они барахтались в воде.

Свищ молчал. Он держался рукой за перевёрнутую лодку и смотрел в сторону. Гриб примолк рядом.

Беловолосый парень с оцарапанной щекой - он ухватился за вторую лодку - сказал:

- Свищ - сволочь!

- Заткнись, Карп! - прикрикнул Гриб.

- Дураки, что связались с вами, - хмуро сказал Феде другой парень с синяком под глазом.

- Вы прощения у Сороки попросите, - насмешливо сказал Свищ.

- Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, - ответил Карп.

- Знаем тебя, браконьер проклятый! - сказал третий парнишка. Ему, наверное, выбили зуб, он всё время сплёвывал.

Они стали ругаться. Федя Гриб, видя, что ситуация складывается не в пользу Свища, быстренько от него откололся.

- Спасибо, не насмерть, - сказал он, косясь на Свища. - А то бы из-за тебя, гада, пересажали в тюрьму…

Свищ даже лицом потемнел, но ничего не ответил. Ухватился обеими руками за борт и стал раскачивать лодку.

Сорока махнул рукой, и моторка, описав дугу вокруг барахтающихся врагов, унеслась к острову. Президент, бледный с завязанной чьей-то рубахой головой, сидел на носу лодки и молчал. Коля Гаврилов - рядом. Он что-то говорил Сороке, но тот не отвечал.

Наша лодка теперь всё время была в центре событий. Когда моторка проходила мимо нас, Президент поднял голову и взглянул на Гарика, который всё ещё возился со своим распухшим носом. Никак не мог кровь остановить. Я думал, что Сорока что-нибудь скажет, но он снова опустил голову.

- Свищ помешал, а то бы я ему от души врезал, - сказал Гарик.

- Зачем же ты его вытащил? - спросил я.

- Не мог же я допустить, чтобы он утонул, - сказал Гарик. - Я ещё должен с ним расквитаться…

- Не валяй дурака, - сказала Алёнка.

- Он вдрызг разбил мой римский нос… Я должен отомстить!

Я удивлённо посмотрел на Гарика. Весь в синяках, из носа кровь хлещет, а он веселится. Честно говоря, я не ожидал от него такого благородства. Получив от Сороки хороший удар в скулу, он тут же нырнул спасать его. И кто знает, что было бы с Сорокой, если бы не Гарик.

- Ты ничего дрался, - сказал я.

- Президент здоров, - уже серьёзно ответил Гарик. - Федька говорит, они все там на острове занимаются борьбой и боксом… Ничего не скажешь, ребята дрались, как гладиаторы.

- У них свои счёты, - сказала Алёнка. - А ты-то чего ввязался?

- Из любви к искусству, - ответил Гарик.

- Ляг на спину, - посоветовала Алёнка.

Гарик лёг на спину и откинул голову назад. Он смотрел в небо. Правый глаз у него стал вдвое меньше левого. Я не знаю, о чём Гарик думал, но злости на его лице не было. До нас доносились голоса ребят. Они наконец перевернули лодки и ладонями вычерпывали воду. Гриб для этого дела не пожалел свою любимую кепку. Поддевал сразу полведра воды и выплёскивал за борт. Мальчишка, которого Федя назвал Карпом, поплыл за вёслами. Они виднелись невдалеке.

Голоса были раздражённые. Ребята дружно ругали Свища. А тот угрюмо огрызался. К его лодке подплыла палка, которой он ударил Сороку. Свищ подобрал её и положил на сиденье. Вычерпав воду, ребята отправились в свою деревню. Гарика никто не окликнул, да и сам он не смотрел в их сторону.

Карп и Свищ оказались в одной лодке. Мы не слышали, о чём они говорили, лодки уже удалились на порядочное расстояние. Но мы видели, как вдруг Карп встал и шагнул к Свищу. Тот схватился за палку, но было поздно: Карп изо всей силы ударил его по зубам. Свищ не удержался на корме и свалился в воду. Карп поднял его палку и запустил в озеро.

Гриб, он сидел на другой лодке, скорчился на носу и прикрылся своей мокрой кепкой. Я ожидал, что и его сбросят, но обошлось. Хитрый Гриб вывернулся. Уж если кто и виноват больше всех, то Федя. Это он подбил ребят против Сороки. А теперь сидит, помалкивает. Я не я и моя хата с краю.

Гарик сказал, что ему не хочется идти к Феде. Я стал уговаривать, чтобы он пожил с нами.

- А это удобно? - спросил он.

Я сказал, что если не хочет в комнате, то мы с ним можем прекрасно спать в сарае. Нужно только сухого сена достать. И крышу подлатать. Толь на чердаке есть. Гарик молчал, и я понял: он ждёт, что скажет Алёнка.

- Мне всё равно, что на троих, что на четверых готовить, - сказала она.

- Я умею уху варить, - сказал Гарик.

- У меня две подушки, - сказал я. - Одну тебе.

Гарик сел и подышал носом. Кровь больше не шла. Зато глаз стал крошечным. Гарик был совсем не похож на себя. Крепко Сорока отделал его. Наверное, и в самом деле занимался боксом. Швырял их всех за борт, как хотел.

Наша лодка мягко ткнулась в берег. Солнце играло на озере. Было тихо. Деревья не шелохнутся. Ничто не напоминало о сражении, которое только что разыгралось на озере. Природа объявила тихий час.

Мы стали приводить наш старый сарай в порядок. Чего только не было в нём! Слежавшиеся опилки и щепки, истлевшее тряпьё, ржавые железяки, пустые банки. Нашли две пары лаптей. Лапти были новые. Я хотел их выбросить, но Гарик повесил на крюк.

- Историческая ценность, - сказал он.

Самой интересной находкой была двухпудовая гиря, которую мы нашли в щепках. Она заржавела, но это не беда, можно песком отчистить. Мы тут же с Гариком стали выжимать эту гирю. Я с трудом поднял её до пояса. Гарик двумя руками выжал три раза. Когда он бросил гирю на землю, она глухо охнула.

Потом мы стали латать крышу. Разрезали толь на длинные куски и прибивали гвоздями к замшелой дранке. Нам казалось, что мы отремонтировали всю крышу, но когда спустились вниз, то увидели великое множество мелких дырочек.

- Их за год не заткнёшь, - сказал Гарик.

- Ночью звёзды сюда будут заглядывать. - Алёнка вздохнула.

- А дождь? - спросил я.

- Не сахарные - не растаем, - ответил Гарик.

Я вспомнил, что, возвращаясь с Гариком и Федей с острова, когда у нас лодку отобрал Сорока, видел на лужайке стог. В нём сена было ещё порядочно. От нашего дома до стога километра полтора. Захватив верёвки и велосипед, мы отправились за сеном. На велосипеде поехал я. Гарик и Алёнка - пешком.

В сарае с сеном стало сразу уютно, запахло душистыми травами. Сено было сухое, желтоватое. Мы навалили его в углу. Сначала нам показалось, что сена хватит, но, повалявшись на нём, решили сделать вечером ещё один рейс. Сено умялось, осело. Мы втроём лежали на душистой подстилке. Солнце нагрело крышу. В жёлтых столбиках света струилась пыль. В дверную щель просунулась голова кролика. Кролик встал на задние лапы и посмотрел на нас. Мы с Гариком для них вырыли неподалёку от сарая нору. Туда тоже натолкали сена. Кажется, кроликам понравилось новое жилище.

- Где-то сейчас Славка? - сказал Гарик.

- Поехал бы с ними - твой нос был бы цел… - усмехнулась Алёнка.

- Дело не в носе, - сказал я.

- У меня такое впечатление, - сказал Гарик, - будто я всё это когда-то видел… И озеро, и лес, и ваш старый дом…

- Ты ведь поэт, - сказала Алёнка.

- Я серьёзно, - ответил Гарик.

- Я бы съела сейчас мороженое, - сказала Алёнка. - Пломбир.

- А в Риге я был, - сказал Гарик. - Давно… Хотел юнгой на корабль…

- Ничего не вышло? - спросил я.

- Может, и вышло, если бы… - Гарик замолчал.

Я лежал на сене и щурился. Солнечные зайчики лезли в глаза. Под самой крышей паук свил паутину. В ней висели три сухих кокона. Паука не видно. Прячется в щели. Но стоит какой-нибудь дурёхе мухе попасться, как он тут как тут. Налетит на муху, обмотает паутиной, а потом кровь выпьет.

Гарик встал чуть свет. Поплыл щук ловить. Он в любую погоду рыбачит. И редко возвращается пустой. А вот леща ещё ни разу не поймал. Тех пять штук я не считаю. Это сетью. Леща интересно поймать на удочку. Вот Алёнке повезло: двух штук взяла, хотя я уверен, что тут дело нечисто. Сорока помог… Что-то не видно его. Голова зажила, уже и скобки сняли. Будет у него ещё один шрам. Трудно быть Президентом.

Алёнка часто выходит на берег и смотрит на остров. С тех пор как Сороку ранил Свищ, он на нашем берегу не появлялся. Алёнка была скучной и перестала рыбачить. Вместо неё я каждый вечер становился в камыши, но лещи не клевали.

- Тебе хочется в Ленинград? - как-то спросила Алёнка.

- Чего там делать? - ответил я. И, в свою очередь, спросил: - Ты чего всё время на остров смотришь?

- Куда хочу, туда и смотрю, - ответила Алёнка. - А если ты думаешь, что я жду, когда соизволит появиться твой Сорока, то ошибаешься… Меня он не интересует!

Не вижу я! За день раз сто на остров посмотрит. Вот Сороку девчонки не интересуют, это факт. Ничего, это Алёнке полезно. А то привыкла, что мальчишки бегают за ней. Наконец осечка вышла.

Тогда я сказал Алёнке, что в Ленинграде мне делать нечего, а вот сейчас вдруг захотелось туда. Хотя бы на один день. Уже скоро месяц, как мы живём у озера. В Ленинграде жарко, пахнет горячим асфальтом. Я вспомнил, как перед путешествием мы ходили в Невскую лавру. Там похоронены великие люди: композиторы, учёные, писатели. В лавре мы играли в прятки. Один раз я спрятался за могилой Неизвестного, и меня никто не мог найти. Я прижался ухом к холодному камню. И мне почудилось, что под мраморной плитой кто-то шуршит, ворочается. Мне стало страшно, я выскочил, и меня сразу увидели. Я никому не сказал, что слышал шорох. И лишь потом, через неделю, привёл сюда Андрея. Мы с ним, наверное, полчаса по очереди прикладывали уши к камню, но так ничего и не услышали.

Андрей не стал смеяться надо мной. Он сказал, что такое могло быть. Под мраморной плитой живут жуки-могильщики. Это они шуршали.

Андрей - мой лучший друг. Он летом живёт на даче, в Рощино. Это в шестидесяти километрах от Ленинграда. Я у него несколько раз был в гостях. У них там жёлтый дом. С верандой. В Рощино красиво. Но очень много дачников. Они загорают на лужайках у дома. К дачникам приезжают гости и прогуливаются по лесу. А вечерами в каждом доме гремит музыка: радиолы, телевизоры. Совсем как в городе. Неинтересно жить на даче. Андрей, когда узнал, что мы пешком собираемся идти к озеру, даже расстроился. Я предложил ему пойти с нами. Я знал, отец не будет против. Он хорошо относится к моим друзьям. Против была Андрюшина мать. Она даже слушать не захотела. «Ты маленький эгоист, - сказала она Андрею. - Живёшь на даче, как в раю… А знаешь, что в деревне нет такого магазина, как у нас в Рощино? И потом, идти пешком триста с лишним километров - это безумие! Что, у нас в стране кризис с транспортом? Ты умрёшь где-нибудь по дороге».

- А мы? - спросил я, обидевшись.

- У вас своя голова на плечах, - отрезала Андрюшина мать.

Как он там сейчас на даче? Утром загорает на лужайке у крыльца и чай пьёт на веранде. Днём гуляет с матерью и знакомыми, которые приезжают на дачу, по лесу, вечером опять пьёт чай на веранде. И если очень хорошая погода, спит на веранде под ватным одеялом.

Рядом с ними живёт известный детский писатель. У него собака. А ещё дальше живёт другой детский писатель. Тоже известный. У того нет собаки. Днём писатели стучат на машинках, пишут новые книги, а вечером собираются вместе и читают друг другу отрывки. И Андрей слушает. Он самый первый читатель, а это очень ценно для писателей. В этом смысле Андрею повезло. Ему не нужно дожидаться встречи с писателями в школе. Писатели под боком. К Андрею они относятся хорошо и часто его спрашивают, понравился ему рассказ или нет. Андрею всё нравится, что читают писатели, и поэтому они его любят. А он их. Хорошие, говорит, люди, приятно с ними поболтать.

Написать Андрею письмо? Пусть узнает, как мы тут живём, каких лещей да щук ловим! Напишу ему про лосей, про кроликов, про великое сражение на озере, про Сороку и Гарика. Или не стоит? Прочитает Андрей письмо - расстроится. Разве на даче такая жизнь, как у нас? В общем, я решил подождать с письмом. Не любил я писать письма.

Я услышал шум мотора. Сначала подумал, что моторка подошла к берегу. Но шум нарастал, словно обвал. Даже паутина закачалась в углу. Я выскочил из сарая и увидел вертолёт. Он пролетел над самой головой и замер над лесом, совсем близко от нашего дома. Лётчики двигались в стеклянной кабине. Внизу отвалилась дверца, и на верёвке закачался объёмистый пакет. Вот он стал медленно опускаться, коснулся вершин сосен и затерялся среди ветвей. И лишь когда вертолёт улетел, я сообразил в чём дело: пакет был спущен у большого муравейника. Там ребята строят избушку.

Не раздумывая, я бросился в лес. Раздвинув кусты, увидел Сороку и других ребят. Васька обрезал ножом шпагат. Развернули коричневую бумагу, и я увидел четыре плоских ящика. Тёмный топором отодрал крышку. В ящике лежал сероватый шифер. Всё понятно: лётчики подбросили ребятам шифер для крыши. Избушка почти готова. Дверь и рамы вставлены, лишь крыши нет. Теперь будет. К вечеру покроют.

Я вернулся на берег. Мне стало немного грустно. Почему я должен из-за кустов наблюдать за мальчишками с Каменного острова? Я понимаю, что я для них чужой, дачник. Но всё равно было обидно. Я бы помог им покрыть эту крышу…

Коля Гаврилов сказал, что членом республики стать не так-то просто. Нужно пройти много испытаний; кто не выдержит, того не принимают. Васька, которому я хотел помочь, проходил испытания. А то бревно он должен был один дотащить до большого муравейника. Без остановки. Таковы условия. И это ещё не всё. Есть испытания потруднее… На острове могут жить лишь сильные, выносливые и храбрые. Васька Островитинский не выдержал только одно испытание: не достал камень со дна озера… Там глубина семь метров. Но его приняли, так как всё остальное выполнил. Но камень остался за ним. Потренируется, потом всё равно достанет.

- А ты достанешь? - спросил я.

- Спрашиваешь! - засмеялся Коля.

Я бы с такой глубины камень не достал. Воздуху бы не хватило.

- Для чего всё это? - спросил я.

- Я могу озеро переплыть и всю ночь один на дереве просидеть.

Я бы не смог. Для чего это нужно, Коля так и не сказал. Каждое утро они тренируются на спортивной площадке. У них есть боксёрские перчатки, стёганый мат, на котором они занимаются борьбой. Я бы никогда не поверил, что Коля сможет положить меня на обе лопатки. Я плотнее его и выше. Но он положил меня на лопатки три раза подряд. Он оказался увёртливым и сильным. Вот почему Сорока взял его в свою команду, когда была драка. На острове остались ещё восемь человек. Они тоже могли бы сесть в лодку, но Сорока взял шесть человек, столько же, сколько было на двух лодках Свища.

Конечно, Коля мне не всё рассказал. Мне хотелось узнать, например, про лётчиков. Про картонных человечков. И про многое другое, что происходило на острове. Но я для них чужой. И они не вправе доверять мне свои тайны… А что, если попробовать пройти все эти испытания? Ну, пусть сразу не пройду, потом… Я окинул взглядом озеро и вздохнул: вовек не переплыву. А этот камень на дне? Семь метров глубина! Я ещё никогда на такую не опускался.

Я услышал скрип уключин: возвращался Гарик. «А он прошёл бы испытания?» - подумал я. Гарик бы выдержал.

Он выкинул из лодки щуку. Килограмма на полтора. И окуня на полкило. Гарик загорел до черноты.

- Ты ныряешь на глубину семь метров? - спросил я.

Гарик удивлённо посмотрел на меня. К его щеке прилипла круглая чешуйка. Щука хвостом по носу съездила, что ли?

- В Ялте я нырял на четырнадцать, - сказал он. - Это когда кефаль подстрелил…

- Озеро переплывёшь?

Гарик снова посмотрел на меня.

- Зачем? - спросил он.

- Это верно, - сказал я.

Опять отец целый день пропадает в интернате. Даже обедать не пришёл. Гарик, я и Алёнка ели уху, сваренную из щуки и окуней, пойманных Гариком. Отцовская тарелка стояла на столе. И ложка положена. А отца нет.

- Безобразие, - сказала Алёнка, - он совсем отбился от дома…

- Я не буду с ним разговаривать, - сказал я.

- Второй день не обедает дома… Для кого я варю?

- Для нас, - сказал я.

Гарик ел уху и помалкивал. Уха получилась вкусная, наваристая. Костей в щуке мало, не то что в окуне и плотве.

- Хороша уха, - похвалил Гарик. Алёнка расцвела от удовольствия и тут же предложила ещё тарелку. Гарик был сыт, но, чтобы не обидеть Алёнку, протянул тарелку.

В это время отворилась дверь и в комнату вошли отец и Сорока. Мы не слышали, как они причалили.

- Как раз к обеду, - сказал отец и повернулся к Сороке: - Садись к столу.

Президент не стал ломаться. Взял табуретку и сел рядом со мной. Алёнка достала из буфета ещё тарелку, налила ухи.

- Сколько километров до райцентра? - спросил отец.

- Около тридцати…

- Антена должна быть высотой метров пятнадцать, не меньше.

- Я знаю.

- Как вы её установите на острове?

- Я вам покажу чертёж, - ответил Сорока.

- Помолчали бы за столом, - сказала Алёнка.

Я заметил, что Сорока не ест. Оказывается, Алёнка забыла ему ложку положить.

Гарик доел уху и, сказав Алёнке «спасибо», поднялся из-за стола.

- А второе? - спросила Алёнка.

- Я ведь две тарелки съел, - сказал Гарик. - Пощади.

Он забрал с подоконника спиннинговую катушку и вышел из комнаты.

Я видел, как он прошёл мимо окон и уселся на пень. Катушка стала барахлить, вот Гарик и решил её отремонтировать.

Сорока с невозмутимым видом хлебал деревянной ложкой уху. Когда он нагибает голову к тарелке, видна выбритая макушка и красноватый шрам. Крепко хватил его дубинкой Свищ! Такой удар и быка свалит.

- Вы что, по аршину проглотили? - спросил отец.

Мы молчали.

- Я расцениваю это как бойкот.

- Правильно, - сказала Алёнка.

- Это всё из-за вас, - взглянул отец на Сороку. Но тот думал о другом. Положив ложку, он сказал:

- Мы сделаем усилители… Детали и материал будут.

- Это другое дело, - ответил отец. - А то получается мартышкин труд…

- Мы вам не мешаем? - спросила Алёнка.

- Хватит дуться, - сказал отец.

- Как поживает Кеша? - спросил я.

- Лапу где-то поранил… Всю ночь скулил. Я утром огромную занозу вытащил.

Алёнка достала из буфета несколько кусков сахару и протянула Сороке:

- Угости его.

Президент взял сахар, подержал на ладони и отдал Алёнке.

- Сама угостишь…

- Когда? - живо спросила она.

- Вот заживёт лапа… - сказал Президент.

- Показывай свой чертёж, - сказал отец, отодвигая тарелки.

Алёнка убрала со стола, и они склонились над смятым тетрадным листом, который Сорока достал из кармана. Мне хотелось поговорить с Президентом, я обещал Феде спросить насчёт лодки, но сейчас толковать с ним бесполезно. Какую-то антенну начертил. И отец втравился в это дело. Глядит на чертёж, улыбается.

Вечером на острове вспыхнул костёр. Искристый дым взвился над соснами. Взошла луна. Она была бледной на фоне вечернего неба. Ещё розовел закат. Синие узкие тучи неподвижно застыли вдали. Давно дождя не было. Не будет дождя - не будет грибов. Это Коля Гаврилов сказал. В нашем лесу растут подберёзовики и белые. Немного отойдёшь от дома - и собирай. За час можно целую корзинку набрать.

Мы сидели на старой лодке, от которой пахло гнилыми водорослями и рыбой. Отец куда-то ушёл. В лес, наверное. За дождём. Алёнка задумчиво смотрела на воду, в которой отражались берега, тучи и луна. Она сидела, обхватив руками колени, - её любимая поза. Вот так же в Ленинграде садилась на подоконник и смотрела на улицу. А книжка лежала рядом. Я не знал, о чём Алёнка думает.

С тех пор как Гарик поселился у нас, он стал какой-то неразговорчивый, задумчивый. Одно не забывал - рыбалку. С Алёнкой они тоже мало разговаривали. И во взглядах, которые бросал на неё Гарик, была грусть. И у Алёнки настроение было не лучше. Но грустили они о разном.

Синяки у Гарика прошли. Их отношения с Сорокой были странными. Они смотрели друг на друга с любопытством, изредка обменивались незначительными фразами, но дальше дело не шло. Вражды между ними не было. Но гордость не позволяла им познакомиться поближе.

- Это правда, что они танцуют у костра? - спросила Алёнка.

- Твист, - сказал Гарик.

- Поплыли к ним, - предложила Алёнка.

- Если бы я знал, где вход…

- Я знаю, - сказал я.

- И молчал? - укоризненно посмотрел на меня Гарик.

- Я с Сорокой не воюю, - ответил я.

Гарик оживился: на остров наведаться и он был не прочь.

- Подкрадёмся - никто не заметит, - сказал он.

- Коля говорил, у них часовой…

- Свяжем и рот заткнём!

- Спустят вас, мальчики, вниз головой, - сказала Алёнка.

- И колодец у них запирается, - вспомнил я.

- Не хочешь - я один, - сказал Гарик и пошёл к лодке. Я подождал, пока он найдёт вёсла и заберётся в лодку, а потом тоже поднялся.

- Один не найдёшь, - сказал я. Вслед за мной подошла к лодке и Алёнка.

- Я с вами, - сказала она.

Гарик осторожно стал грести. Лодка шла неслышно, вёсла опускались в воду без всплеска. Мне очень хотелось посмотреть, что в такое время делают на острове Сорока и его друзья. К ним кто-то приехал. Я видел, как в полдень с того берега моторка доставила на остров пожилого человека. В руках он держал рыболовные снасти. Человек стоял рядом с Сорокой и улыбался. Видно, рад, что приехал сюда. Потом я ещё раз увидел, он рыбачил на деревянной лодке, неподалёку от острова. На плёсе.

Остров медленно надвигался на нас. Вот нос лодки коснулся камышей. Я велел держать на сосну с обломанной веткой, которая ещё выделялась на фоне вечернего неба. Раздвинув камыши, мы сразу наткнулись на вход. Он был отворён. Правильно я запомнил.

В гроте было темно, как в могиле. И лишь когда наши глаза привыкли к темноте, мы увидели в смутном колодезном квадрате кусок неба. Нам во второй раз повезло: крышка не закрыта. Я первым полез по железным скобам. Гарик - за мной. Алёнка осталась в лодке.

- Вы быстрее, - сказала она.

Мы выбрались на поверхность. Тропинки я не заметил, но меж стволов мерцали блики костра. Мы старались не наступать на сучки, не задевать за ветки. Совсем близко раздался шумный вздох, затем кто-то потёрся о дерево. Слышно было, как скрипела шерсть и сыпалась на землю кора. Мы с Гариком замерли на месте. Но сколько ни таращили глаза в темноту, так ничего и не увидели. Лишь потом я догадался, что это был мой тёзка, лось Серёжа.

До нас доносится потрескивание костра. Мы видим облитые жёлтым отблеском стволы, спины мальчишек. Они сидят вокруг костра. Не танцуют твист. Кое-кто лежит. Сорока привалился к толстой ели. В руках у него обугленная палка. Рядом с ним мужчина в брезентовой куртке и резиновых сапогах. Возле него лежит военная фуражка. Это тот самый, которого я видел днём. Над костром на толстой палке, всунутой в рогульки, висит большой котёл. В нём бурлит уха. Я ощущаю пряный запах, сглатываю слюну. Ветерок тянет на нас. Пламя костра то удлиняется, облизывая закопчённые бока котла, то укорачивается. Когда пламя взмётывается вверх, кончик его изгибается в нашу сторону, а мальчишки, сидящие к нам спиной, отодвигаются от огня и дыма и прикрывают глаза руками.

Человек в брезентовой куртке что-то рассказывает. Ему лет пятьдесят. Голова большая, коротко остриженная. Возле носа - глубокие морщины. Пламя костра пляшет на его лице, глаза прищурены. Я вижу, как двигаются его губы, но слов пока не слышно. Мне очень хочется услышать, что рассказывает этот человек. Я толкаю Гарика в бок и осторожно ползу на животе к костру. Спина ближайшего ко мне мальчишки метрах в семи. Рядом сидит кто-то большой. Спина весь костёр загородила. Я слышу, как стучит моё сердце. Вот Сорока поднял голову и через костёр посмотрел на меня. Я даже дышать перестал. Но Сорока видеть меня не мог. Я находился в тени, а он на свету. И потом, ему мешал костёр. Сорока сунул палку и стал шуровать. Искры столбом взметнулись в небо. Затрещали сучья.

Человек в брезентовой куртке рассказывал:

- …Второй самолёт сбил я. В этот вылет на нашем счету было три «мессершмитта». Мою машину подбили, еле до аэродрома дотянул… Не успели позавтракать, как снова команда: «Воздух!» Налетели на наш аэродром «юнкерсы». Одна бомба угодила в бензовоз. Дым, огонь! Виктор первым побежал к своему самолёту. А сверху сыплются бомбы, пулемёты строчат. «Юнкерсы» ревут над самой головой. Проносятся на бреющем. Виктор успел добежать до своего «ястребка». Как сейчас вижу: бежит и на ходу доедает бутерброд со свиной тушёнкой. Подивился я его храбрости… Да-а, так вот, вскочил он в машину - и в воздух. В общем, на наших глазах трёх «юнкерсов» сбил. За этот бой наградили его орденом Ленина. - Рассказчик замолчал, глядя на огонь. Мальчишки смотрели на него, ожидая, что он станет рассказывать дальше. Но бывший лётчик вздохнул и произнёс:

- Больше мы с ним не встречались. Меня ранили в голову. В авиацию врачи вернуться не разрешили: заработал это чёртово головокружение! На высоте терять память стал. Чуть машину не угробил. Распрощался я с авиацией, а про Виктора слыхал из газет. Он под Ленинградом отличился. Там и дали ему Героя Советского Союза. А я был направлен в авиационное училище и там обучал теории лётного дела молодое поколение… А недавно ушёл на пенсию. Вот такие дела, мальчишки!

Большая спина мешала мне. Я готов был еловой шишкой запустить в эту спину. И потом, она мне показалась знакомой… Это спина взрослого человека.

- Кто это? - шёпотом спросил я Гарика.

Он пожал плечами.

Бывший лётчик спросил:

- Ну, а как у вас дело продвигается?

Сорока пошевелил палкой красные угли, вздохнул:

- Во все детдомы написали, нет такого… Может быть, у него другая фамилия?

- Много лет прошло…

- Маленький мог забыть свою фамилию, - ввернул словечко Коля Гаврилов. Он примостился рядом с Сорокой. Я его сначала и не заметил. Из-за этой спины. Коля лежал на животе, лишь одна голова виднелась. На щеке красный отблеск.

Я понял, о чём речь. Этот лётчик, очевидно, старый знакомый ребят, знал того самого человека, внука Смелого, после гибели которого сын убежал из дому. Ребята вот уже год его разыскивали. Да разве найдёшь? Страна такая огромная, а тут один человек. Мальчишка какой-то.

Гарик дышал мне в самое ухо. Но двигаться было опасно, и я терпел. Он тоже слушал лётчика и, наверное, ничего не понимал, так как не знал истории про Смелого и его внука.

Спина пошевелилась и сказала удивительно знакомым голосом:

- Мальчика кто-нибудь усыновил…

Вот это сюрприз. Спиной ко мне сидел не кто иной, как мой собственный отец. Куст, за которым я прятался, мешал мне его разглядеть. Сидит себе у костра, прохлаждается. И нам ничего не сказал. Отец называется! Ещё хорошо, что Алёнки здесь нет, она бы сейчас такой шум подняла.

Гарик тоже узнал отца. Он толкнул меня в бок и неслышно засмеялся. Я всё-таки не выдержал: нащупал сухую шишку, их тут полно валялось, и, отодвинув ветку, бросил в отца. Шишка попала в спину. Отец повернул голову, но ничего не сказал. Подумал, что с сосны свалилась. Или жук ударился.

Гарик щипнул меня и показал кулак.

- Уха-то, наверное, готова? - спросил лётчик.

Рыжий Лёха полез деревянной ложкой в котёл. Пока нёс ложку ко рту, на кого-то капнул, мальчишка вскочил на ноги и стал тереть под общий смех обожжённое место.

- Телячьи нежности, - пробормотал Лёха и, подув, протянул ложку лётчику. Тот попробовал, улыбнулся:

- А лук?

- Эх, забыли! - с сожалением сказал Лёха и бросился в дом. Вернулся он быстро. Сев в сторонке, стал чистить ножом две крупные луковицы. Он их далеко держал от себя, но скоро в глазах заблестели слёзы, он чихнул. Нарезав лук, бросил в котёл.

- Двойная? - спросил лётчик.

Лёха кивнул и снова запустил ложку в котёл. На этот раз сам попробовал и снова побежал в дом. Вернулся с большой деревянной солонкой. Взглянул на лётчика, спрашивая его согласия, тот кивнул. И тогда он всыпал в котёл полную ложку соли. От котла потянуло в нашу сторону таким вкусным запахом, что у меня слюнки потекли. Гарик тоже облизывался. Лёха и Вася Островитинский сняли котёл с костра. Осторожно поставили в специальное углубление на земле. Появились деревянные и алюминиевые ложки, две буханки хлеба. Ели прямо из котла. Сначала хлебали жижу, а потом вылавливали крупные разварившиеся куски рыбы. Отец тоже уписывал уху за обе щеки. И похваливал.

- Полмесяца у нас поживёте? Как в прошлом году? - спросил Коля.

- Одну неделю, - ответил лётчик. - У меня путёвка в санаторий.

- Все мои болезни здесь побоку, - сказал отец.

- Рыбачите?

- Сын с дочерью увлекаются…

- Они места не знают, - сказал Коля.

Лётчик положил ложку рядом с котлом и сказал:

- Давайте завтра на зорьке?

- А почему бы не съездить? - ответил отец.

- Отправляйтесь к Щучьему острову, - посоветовал Сорока.

Куст хлестнул меня по глазам, кто-то горячо задышал в ухо, потом лизнул в щёку. Я оглянулся и носом к носу увидел коричневую звериную морду. Охнув, я вскочил и бросился куда глаза глядят. Я уже не думал о том, что меня кто-то слышит. Ветви лупили меня по лицу, под ногами трещали сучья. А вслед за мной кто-то гнался и тоже шумел на весь лес. Совершенно неожиданно я выскочил на поляну и увидал колодец, через который мы сюда попали. И только здесь я остановился и перевёл дух.

Затрещали кусты, я метнулся к колодцу, намереваясь спуститься, но тут увидел Гарика. Это он, оказывается, бежал за мной.

- Живого медведя видел! - тяжело дыша, сообщил он.

- Он меня лизнул, - сказал я.

И только тут я сообразил, что это был Кеша. Наверное, узнал меня и решил разжиться сахаром.

- Ничего себе, - сказал Гарик. - По острову медведи разгуливают…

- Это Кеша, он маленький… Здесь живут лоси. Серёжа и Борька.

- Ноев ковчег, - сказал Гарик, заглядывая в колодец.

Мы спустились в грот и позвали Алёнку. Зашевелились камыши, закрывающие вход в пещеру, всплеснула вода, и в дыре показался нос нашей лодки.

- Украдём медвежонка? - сказал Гарик.

- Я часы потеряла, - сообщила Алёнка.

- Где?!

- Вон там, - неопределённо махнула рукой Алёнка. - Ремешок расстегнулся, и они - буль-буль.

Эти часы Алёнке подарил отец в день рождения. Она их очень любила.

- Завтра всё тут обшарим, - сказал Гарик.

- Я не сразу сообразила, что это упало в воду, - рассказывала Алёнка. - Посмотрела на руку, а часов нет.

- Найдём, - сказал Гарик.

Алёнка так расстроилась, что забыла спросить, что мы увидели на острове.

- Вот здесь, - сказала Алёнка, ткнув пальцем в воду.

Гарик свесился с лодки, посмотрел на дно.

- Да-а… - сказал он.

- Меня укусил комар, я подняла руку и ударила его, в этот момент часы и упали.

- Куда комар укусил? - уточнил я.

- В щёку. - Алёнка похлопала себя по щеке. - В эту.

- Надо искать здесь, - ткнул я пальцем в другое место.

- А может быть, лодка была в другом месте? - спросил Гарик.

Алёнка посмотрела на остров, наморщила лоб.

- Темно ведь было, - сказала она.

Гарик не спеша пристегнул ласты, надел маску, взял трубку в рот. Он стал похож на огромную лягушку. Помахав нам рукой, прыгнул в воду. Немного поплавав, он сделал вдох и нырнул. Я видел, как в озёрной прозрачной воде мельтешили его ноги в ластах. Вот он коснулся рукой дна и сразу исчез в облаке жёлтой мути. На поверхность стали выскакивать большие белые пузыри. Вода заволновалась. Вынырнул Гарик. Покачал головой и, отдышавшись, снова опустился на дно…

Гарик лежит на корме. Грудь его часто поднимается и опускается. Одна рука свесилась с лодки. Как у неживого. Не нашёл Гарик Алёнкины часы. С час нырял он на дно, пока не выбился из сил. Алёнка стала уговаривать, чтобы он бросил эту затею. Зарылись часы в ил, теперь не найдёшь их. Гарик только мотал головой и снова погружался в воду. Последний раз он долго не показывался. Я уж подумал, не захлебнулся ли он. А когда вынырнул, то еле забрался в лодку. Он сказал, что на глубине вода холоднее. Ручьи там какие-то бьют.

Отдохнув, он снова принялся за поиски. Я не знал, что он такой упрямый. Нам с Алёнкой надоело сидеть в лодке сложа руки и ждать.

- Окунь твоими часами позавтракал, - сказал я. - Окуни любят блестящее. Я читал.

- Вот бы поймать его!

Послышался шум мотора. Из-за излучины показалась лодка. Она замедлила ход. На лодке огромная копна сена. Коля Гаврилов с любопытством посмотрел на нас и спросил:

- Утопленника ищете?

Алёнка сказала, что уронила часы. Из-за Колиной спины выглянул Сорока.

- Часы? - спросил он.

В этот момент вынырнул Гарик. В руке он что-то держал.

- Нашли! - крикнул я.

Однако это были не часы. Когда Гарик разжал ладонь, мы увидели зелёную гильзу. Больше нырять он не стал. Забрался в лодку и содрал с лица маску.

- К чёрту, - сказал он. - Всё исползал - нет!

- Золотые? - спросил Коля.

- Папа подарил, - сказала Алёнка.

- Брось сюда гильзу, - попросил Сорока. Гарик, мельком взглянув на гильзу, швырнул её в моторку. Сорока на лету поймал. Внимательно осмотрев, сказал:

- От японского карабина.

Они уплыли. Я тоже сел на вёсла. Алёнка, проводив взглядом моторку, перевесилась через борт и чертила воду пальцем. Гарик лежал на корме. От маски у него на лбу осталось багровое пятно.

- Когда у тебя день рождения? - стал вспоминать я. - В ноябре? Недолго ждать. Папа новые подарит.

- Хватит об этом, - сказала Алёнка. - Часов нет - нечего о них и говорить.

Она сбросила платье и, поправив на шее тесьму от купальника, прыгнула в воду. По-мальчишески, саженками, поплыла к берегу.

- Озеро вон какое огромное, - сказал я. - Знаменитый водолаз и то не найдёт.

- Зачем ему стреляная гильза? - сказал Гарик.

В субботу, часа в два, мы наблюдали такую картину: с острова один за другим прыгали в воду ребята. Мы с Гариком насчитали двенадцать прыгунов. Островитяне взяли курс на наш берег. Они плыли наперегонки. Двенадцать чёрных и белых голов мелькали в воде. Когда пловцы приблизились, я стал их узнавать. Лидировал, конечно, Сорока. Он метров на двадцать оторвался от всех. Вторым шёл Тёмный. За ним растянулись остальные. Где-то в середине плыл Коля Гаврилов. Рыжий Лёха молотил воду руками и ногами позади всех.

Лицо у Сороки было какое-то странное. Одна щека вздулась, словно его ужалила оса. Вот он доплыл до берега, выплюнул в ладонь круглый блестящий предмет. И щека сразу стала нормальной. Это был секундомер. Пловцы один за другим подплывали к берегу, и всякий раз Сорока смотрел на секундомер. Лишь Лёху не стал дожидаться. А тот, выйдя на берег, с надеждой спросил:

- Лучше, чем в прошлый раз?

- Лучше, - ответил Сорока.

Президент поздоровался с нами и направился в лес. К большому муравейнику. Я был там. Крышу сделали. Домик получился неплохой. Серая шиферная крыша виднелась издали. На дверях деревянный засов. Замка не видать. Когда в домике никого нет, то палка стоит поперёк. Я не стал заходить в избушку, лишь взглянул в окно. Пол настлан, в углу стружки и щепки. Вдоль стен - деревянные нары. И грубо сколоченный стол. А больше ничего нет. Необжитой ещё дом.

Проводив их взглядом, Гарик сказал:

- Не скучают ребята.

Я предложил сходить к большому муравейнику, но Гарик отказался. У него опять забарахлила спиннинговая катушка. А потом, с минуты на минуту должна прийти Алёнка. После дождя пошли первые грибы. Она с отцом отправилась на разведку.

Когда отец вернулся в тот раз с острова, мы спросили, где это он пропадал. Отец, не моргнув глазом, ответил, что прогуливался.

- Садись ужинать, - предложила Алёнка.

- Не хочется, - ответил он.

- Сыт воздухом? - сказала Алёнка. - Или ухой, которой тебя угощали на острове?

Отец очень удивился и стал допытываться, откуда мы узнали, что он был у ребят в гостях.

- Собственных детей обманываешь… - стала стыдить Алёнка.

- Нехорошо, - добавил и я.

Отец смутился и сказал, что мы сами виноваты. Не заслужили доверия. У ребят свои законы, и они сами решают, кого можно пускать на остров, а кого нельзя.

- И без острова проживём, - сказала Алёнка.

- Удивительные мальчишки… - сказал отец.

Всё это я вспомнил, шагая к большому муравейнику. Я думал, что увижу там лишь мальчишек с острова, но каково было моё удивление, когда я увидел большой зелёный грузовик и лётчиков. Они сидели на лесной поляне перед домом и разговаривали с ребятами. У избушки лежали сумки, мешки, к стене приставлены бамбуковые удочки. Приехали рыбачить. По лесной дороге, по которой я, Гарик и Федя возвращались с Каменного Ручья.

Вот для кого ребята построили избушку. Здесь будут лётчики жить. С субботы до воскресенья. До избушки им удобнее добираться, чем до острова. Здесь близко проходит дорога. На машине можно всегда подъехать.

Я вернулся на берег и сообщил Гарику, что прибыли лётчики.

- Ну и что? - сказал он.

Алёнка с отцом ещё не вернулись.

- Видел я сегодня вашего чёрта с рогами, - помолчав, сказал Гарик.

- С рогами?

- Это Президент с аквалангом… Хозяин озера.

- Понял теперь, почему у Алёнки лещи клевали?

- Даёт Президент! - сказал Гарик.

Примчался Дед. Немного погодя показались отец и Алёнка.

- Мы нашли один белый! - сообщила Алёнка.

Значит, пошли белые грибы. Их называют колосовики. Они появляются на свет, когда рожь начинает колоситься. Это Коля мне сказал.

Кроме белого в корзинке лежали маслята и два маленьких подберёзовика.

- На обед - жареные грибы с картошкой, - сказала Алёнка.

Отец сел на траву и стал стягивать резиновые сапоги. Он всегда их надевал, когда шёл в лес. Наверное, змей боялся.

- Я знаю, почему у тебя лещи клевали… - сказал я Алёнке.

Гарик толкнул меня. Я прикусил язык.

- Больше не берут, - ответила она.

- Не приходил Сорока? - спросил отец.

- Твой друг? - сказал я.

- Ты без него жить не можешь, - добавила Алёнка.

- Хочу посмотреть на антенну, - сказал отец. - А вы знаете, какой она величины?

- Нам неинтересно, - сказала Алёнка.

- А этот Сорока - упрямый человек… Сам хотел токарный станок собрать и установить. Двое суток не вылезал из мастерской… Даже на обед не ходил. Приносили ему в котелке.

- Герой… - усмехнулся Гарик.

- Токарный станок собрать и установить - штука хитрая… Директор интерната, когда увидел на полу кучу деталей и испачканного в машинном масле Сороку, за голову схватился: дескать, всё пропало! Ну и позвал меня. Пришёл - он сидит на полу, глаза красные: шутка ли, две ночи не спал. И говорит мне: «Я буду собирать, а вы молчите. Когда ошибусь, скажите…» Таким образом и работали. Он собирал, а я молчал… Вскинет на меня глаза, улыбнётся и орудует ключами да отвёртками. Станок он собрал, я лишь электрооборудование установил. Я ему говорил, что техника - это его призвание, а он вбил себе в голову что-то другое…

- Лётчиком хочет быть, - сказал я.

- Космонавтом, - прибавил Гарик.

Он сказал это в шутку, но я подумал, что так, наверное, и есть. Вот почему они так много занимаются спортом, закаляют себя. Каждый день у них тренировки. Остров - это их звёздный городок. И дружба с лётчиками… И как я раньше не сообразил, что мальчишки готовятся стать космонавтами? Коля Гаврилов как-то намекал на это, но я тогда не сообразил… Я думал, они так, от нечего делать придумывают разные штуки. А тут вон какое дело. И шары в небо запускают не просто так. И кто знает, может быть, там в глубине острова у них оборудована стартовая площадка. И ракету изобретают. Отец ведь говорит, что у Сороки талант к технике.

- Большие ребята, а разной чепухой занимаются, - сказал Гарик.

- Чепухой? - взглянул на него отец. - А ты знаешь, что эти мальчишки с острова умеют управлять трактором, автомашиной, комбайном? У каждого специальность слесаря. Эти мальчишки и девчонки сами ведут своё большое хозяйство: обрабатывают поля, разводят скот. Они не только себя полностью обеспечивают, но и продают свою продукцию государству… Я разговаривал с председателем колхоза, он мне сказал, что интернат - опора для колхоза. Они там полные хозяева… У них своя радиостанция, метеорологический пункт, а теперь вот установят телевизионную антенну, будут принимать Москву и Ленинград. Этот телевизор они тоже получили от колхоза, за помощь во время сева… А ты говоришь, чепухой занимаются!

- Надо про них в газету написать, - сказал Гарик.

- Уже писали…

- Нам не повезло, - сказал Гарик.

- Напрасно вы нос задираете перед ними.

- Это они задирают, - ответил Гарик.

- А почему бы вам не подружиться?

- Нужно сначала озеро переплыть, - сказал я, - потом с острова вниз головой прыгнуть, потом две минуты под водой просидеть… Кто это выдержит?

- Девчонкам тоже? - спросила Алёнка.

- Девчонок на острове нет, - ответил я. - Это мужская республика.

- Республика без женщин?

- Тебя как исключение Сорока примет… - сказал я.

- Болтун, - ответила сестра.

- Я в ваши дела не хочу вмешиваться, - сказал отец, - но, по-моему, вам следует подружиться с ребятами… Какие же вы соседи? И потом, как мне кажется, Сорока настроен к вам дружелюбно.

- Он тебе говорил? - живо спросила Алёнка.

- У них много интересного…

- А ракета у них есть? - спросил я.

- Чужие тайны не выдаю, - засмеялся отец.

Свистнув Деда, он ушёл в лес. Чудак наш отец! На рыбалку не может толком выбраться, а в лесу каждый день по два-три часа пропадает. Без ружья, просто так. То за солнцем уйдёт, то кукушку слушать. Из леса приходит всегда довольный, сияющий. Один раз повстречал лосиху с двумя лосятами. В другой раз - лису с птицей в зубах. Вчера видел, как тетёрка обучала птенцов летать. Чтобы Дед не вспугнул эту компанию, голову ему под мышкой зажал. Бедный Дед! И как только он это вытерпел? А сегодня снова помчался за отцом. Мне тоже нравится лес, но озеро больше.

- Будем лодку смолить? - спросил Гарик.

Мы заметили, что наша лодка стала протекать. Сначала помаленьку, а потом всё больше и больше. Один рыбачит, другой воду вычерпывает. Причём это надо делать тихо, а то рыба отойдёт. Один раз мы с Гариком чуть не утопили лодку. Плотва так хорошо стала брать, что мы забыли про течь. Больше половины лодки набралось воды. Еле кружкой вычерпали.

Вар мы растопили на огне и стали смолить щели. Чёрная горячая капля упала на ногу, и я завопил так, что Алёнка из дома выскочила.

- Змея? - спросила она.

- Ещё хуже, - ответил я, сковыривая тягучую каплю с ноги.

- Помочь вам? - спросила Алёнка.

- Обойдёмся, - ответил Гарик, не поднимая головы.

Алёнка пожала плечами и ушла. Перестал Гарик бегать за ней. Понял, что бесполезно. По-моему, это сестрёнку озадачило. Когда за девчонками перестают бегать, они переживают.

Ещё издали мы заметили моторку. Она шла к нашему берегу. У мотора стоял худенький мальчишка. На голове - большая соломенная шляпа. Кажется, я его видел на острове.

Моторка ещё не успела пристать, как из леса вышла ватага ребят во главе с Сорокой. Лётчиков с ними не было. Остались в избушке. Сейчас на озере делать нечего. Солнце в зените. В такое время рыба не клюёт. А вот часа через три - другое дело. Как начнёт играть - всё озеро в маленьких кругах. Сначала играет мелочь, потом начинает окунь. Вот рыбёшки заволнуются! Некоторые выскакивают из воды и удирают от обжоры по поверхности. Только животы сверкают. А ещё позже у берегов забултыхается щука. Ударит, а потом долго на этом месте круги расходятся.

Ребята стали усаживаться в лодку. Алёнка, увидев в окно Сороку, схватила порожнее ведро и пошла к озеру за водой. Хотя я убеждён, что в этот момент вода ей была ни к чему. Шла она медленно, и ведро покачивалось в руке. Гарик ни на кого не смотрел. Он заливал горячим варом щели.

Все уже в лодке. Ждут Президента. А он стоит на берегу и смотрит на нас. Алёнка подняла платье выше колен и зашла в воду. Зачерпнула ведром, выпрямилась и, взглянув на Сороку, медленно пошла обратно. Ведро оттягивало руку, и Алёнка немного изогнулась. Вода плескалась на её загорелые ноги. Но Сорока смотрел в нашу сторону. Алёнка поставила ведро на крыльцо и уселась на ступеньку. Она бы обязательно заговорила с Сорокой, если бы не мы.

- Чего он глазеет? - негромко спросил Гарик.

Сорока подошёл к нам. Гарик смолил лодку, я помогал ему.

- Возьми, - Сорока протянул Гарику… часы. Ну да, Алёнкины часы!

Гарик взял их и стал разглядывать. А Сорока, больше ни слова не говоря, пошёл к своей лодке. Мы с Гариком смотрели ему вслед. Вот он вскочил в лодку, Коля дёрнул за шнур, раз, другой, мотор затрещал, и лодка понеслась к острову.

- Почему он мне отдал? - сказал Гарик.

- За патрон, - догадался я.

- Чудак, - сказал Гарик. Он улыбался.

Подошла Алёнка. С любопытством посмотрела на нас.

- Что у тебя в руке? - спросила она.

Гарик разжал ладонь.

- Нашлись! - воскликнула Алёнка.

- Сорока нашёл, - сказал Гарик.

- Ты сказал ему спасибо?

- Не успел.

Алёнка сложила руки рупором и крикнула: «Спа-си-бо-о!»

«Си-бо-о!» - откликнулись берега. Лодка была далеко, и потом мотор трещал так, что Сорока, будь он ближе, всё равно бы не услышал.

Алёнка приложила часы к уху, вздохнула:

- Они будут ходить?

Гарик взял часы, положил в карман.

- Будут, - сказал он.

Вечером Алёнка опять в камышах поймала большого леща. Она не смогла его подвести к лодке. И тогда, прыгнув в воду, поплыла к берегу, волоча за собой удилище. Правда, лещ не упирался. Он смирно плыл на крючке. И, вытащенный на берег, лежал спокойно. Лишь глаза его ворочались, наблюдая за нами.

Мы с Гариком осмотрели леща. Большой, килограмма на два. Только очень спокойный. Верхняя губа была у него поранена. Алёнкин крючок застрял в нижней губе.

- Всё ясно, - сказал я.

- Хороший лещ, - сказал Гарик.

Алёнка посмотрела на нас и спросила:

- Завидно?

- Такие лещи не каждый день попадаются, - ответил Гарик.

- Почему-то только тебе, - сказал я.

- Вы тоже становитесь на это место.

- У нас не клюнет… - сказал я.

- А ну вас, - сказала Алёнка и, забрав леща, пошла его чистить.

- Опять Сорока, - сказал я.

- Президент на этот раз ни при чём, - ответил Гарик.

- Сам клюнул?

- Я немного помог ему, - сказал Гарик.

Он показал мне садок, спрятанный в осоке. Там плавали ещё пять таких же крупных лещей.

- Утром взял шесть штук, - сказал Гарик. - На косе.

И почему я не отправился сегодня с ним на рыбалку? Ведь он разбудил меня, звал… А я, идиот, отказался. Зато теперь всю ночь спать не буду…

- Хорошо выспался, - утешил Гарик. - Выглядишь как огурчик.

- По-моему, Алёнка влюблена в Сороку… - отомстил я ему.

- Ты наблюдательный, - с усмешкой сказал Гарик. Но по его лицу я понял, что удар попал в цель.

Алёнка первая увидела Федю Губина.

- Ваш лучший друг идёт - встречайте! - крикнула она.

- Как увижу его кепку - сердце радуется… - сказал Гарик.

- Ну и целуйтесь с ним!

Федя подошёл к нам, стащил с головы кепку и почесал макушку. Я подумал, он положит кепку на траву, было жарко, но он снова надел.

- Взопрел, - сказал Федя. - Пока до вас дотопаешь…

- Всё ещё безлошадный? - спросил Гарик.

- С ним надо по-хорошему, - сказал Федя, взглянув на остров.

- Давно бы так, - сказал я.

Из сарая вышла Алёнка. В руках - две удочки, подсачок, банка с червями. Алёнка направлялась к лодке. Просмолённая, она покачивалась на волне у самого берега. Сестра решила ещё одного леща поймать. Поймает… В садке ещё пять штук плавает.

- Моё почтение, - Федя дотронулся рукой до кепки.

- Вчера ветер был, - сказала Алёнка. - Я думала, твою фуражку унесло куда-нибудь.

- Догнал бы, - сказал Федя.

- За очередным лещом? - спросил я.

- Ты угадал, - сказала Алёнка.

- Поймаешь, - взглянув на Гарика, сказал я.

- Сергей, тащи наши удочки! - сказал Гарик.

- Я одна, - сказала Алёнка.

Мы с Гариком рты раскрыли: почему это она отправляется на озеро одна? Обычно без нас ни шагу. То ей червя нацепи на крючок, то рыбину вытащи, то подсачок подай.

- А если лодка потечёт? - спросил Гарик.

- Я буду у острова ловить, - сказала Алёнка. - Тонуть буду - спасут…

И, вскочив в лодку, оттолкнулась веслом. Гарик хмуро смотрел ей вслед.

- Эй, Олёна! - крикнул Федя. - Скажи этому… Президенту, что я порох принёс и… шнур. А он пускай лодку отдаёт. По-хорошему.

Алёнка не ответила. Лодка быстро удалялась. Насобачилась Алёнка на вёслах. Только не надо ей за лещом к острову плыть. Вставала бы в камыши. Гарик разделся бы, нацепил маску, ласты, взял трубку в зубы и, пока она смотрела на поплавок, нацепил бы ей хорошего леща. А здорово, если бы Алёнка поймала вместо рыбины Гарика, как поймали деда Щукаря…

- Как же ты теперь без бомбы-то? - спросил Гарик, насмешливо глядя на Федю.

- Я отсыпал немножко, - ответил Федя. - На всякий случай. Только глушить - дело опасное. Вчера рыбинспектор в клубе выступал. Двоих полозовских, говорит, посадили. И до вас, говорит, доберутся. А я и всего-то три раза глуханул. И вот знает. А у Свища сетку конфисковал. И, говорит, радуйся, что на озере не попался, а то бы тоже под суд. Свищ сказал, что в кустах нашёл. Мол, не его это сетка. Трое наших мужиков вступили в эти… общественные рыбинспекторы.

- Плохи ваши дела, - сказал Гарик.

- Я такие места знаю - ахнешь! Я и без сетки и бомбы могу натаскать с пуд!

- Слышали, - сказал я.

- Знаю одно место на Берёзовом плёсе - вот это лещи! Далеко плыть туда. Вот если бы мотор был - другое дело.

- Махнём? - оживился Гарик.

- Говорю, грести долго…

- Я сяду за вёсла.

- Лодки-то нет?

- У Алёнки отберём, - сказал я.

- На вашей неохота, - хитрил Федя.

Гарик вдруг сорвал с Фединой головы кепку и спрятал за спину.

- Не озорничай, - сказал Федя, пытаясь отобрать кепку. Но Гарик отбежал в сторону.

- Кому говорю? - стал сердиться Федя. - У тебя руки в смоле - измажешь.

Гарик подошёл к воде и, подняв камень, положил в кепку.

- Покажешь лещиное место? - спросил он.

- Не дури…

Гарик замахнулся в сторону озера.

- Считаю до трёх!

- Жалко мне, что ли? Покажу!

- Поклянись!

- Крест целовать, что ли?

Гарик вернул кепку Феде.

- Гляди, если обманешь! - сказал он.

- Отдаст Президент лодку - сразу поплывём.

Алёнка бросила якорь у самого острова. Мы видели, как она путалась с двумя удочками. Они то перекрещивались, то падали в воду. Наконец удочки были заброшены. Алёнка сидела на корме и смотрела на поплавки. Она сидела к нам боком, а к острову лицом. Пока я копал червей в куче слежавшихся листьев и опилок, а Гарик с Федей обсуждали план сегодняшней рыбалки, Алёнка исчезла. Первым заметил Гарик.

- Где она? - спросил он.

- За островом, - сказал Федя.

- Или на острове, - заметил я.

- А вдруг в лодке течь открылась?

- С чего бы это? - сказал я. - А потом, она плавать умеет.

- Тут, говорят, обитает какая-то громадная щука… - заволновался Гарик.

- Как бревно, - сказал Федя. - Уток глотает.

- Могла опрокинуть лодку…

- Щука - лодку? Не смеши… - сказал Федя.

- Такую бы щучку поймать! - сказал я.

- Её есть нельзя, - сказал Федя. - Жёсткая и болотом пахнет.

Гарик стал раздеваться.

- Сам не утони, - сказал я.

- Насчёт лодки намекни Президенту, - подсказал Федя.

Гарик поплыл к острову. А это не так уж близко. Километра полтора. И отдохнуть ему негде, если Алёнку не найдёт. Придётся висеть на корнях и громко звать Сороку на помощь. Только Гарик гордый - скорее утонет, чем Президента позовёт.

Он плыл саженками. Сначала разогнался, как на соревнованиях, а потом поплыл медленнее.

- Сохнет по Олёне, - сказал Гриб. - Дурак.

Я хотел спросить: почему дурак? Но Федя сам стал разглагольствовать:

- Я вот на девчонок даже не гляжу… Что есть они, что их нету. Время ещё на них тратить! Я и в школе с ними не разговариваю. Раз посадили ко мне за парту одну с косичками, так я прогнал. Шебуршит рядом, отвлекает от дела, а я и так по математике слабак. Взял и в три шеи прогнал. Учительница шум подняла - хоть караул кричи. Снова посадила. Ладно, думаю, раз так - сама уйдёт! И ушла как миленькая. Я ей стал всяких тварей в парту класть: то лягуху, то кузнечика. А один раз живого ужа положил. Как заорёт эта с косичками на весь класс. А я сижу, будто и не моё это дело. Я ужей не боюсь. Ты, говорит, притащил? Вот ещё, говорю, делать мне нечего. Сам заполз. Из подвала… Вон какие щели в полу. Ушла, в общем, сама. Так один и сижу. Одному благодать! Сидишь как начальник, и никто не жужжит под ухом.

Не верю я Феде. Девчонку, может, и верно прогнал. Только ребята сами, наверное, не хотят с ним сидеть. Какой-то он скользкий… Я бы с ним не сел за одну парту…

Не стал я поддерживать этот разговор. Мне тоже на девчонок наплевать… кроме той, длинной, которая в баскетбол играет…

Гарик наконец доплыл до острова. Вот последний раз мелькнула в осоке его голова и исчезла. Ищет грот. Видно было, как шевелились камыши.

- Ну, а ты как насчёт девчонок? - приставал Федя.

- Никак, - ответил я.

Червей копать помогал мне Дед. Он разрывал передними лапами листья и ждал, когда я соберу крупных розовых червей. Дед любил копать. У него сильные когтистые лапы, и когда войдёт в раж, то земля и мусор так и летят во все стороны. Раскапывая кучу, Дед иногда поглядывал на Гриба, словно ожидал от него какой-нибудь подлости. Но Федя не смотрел на нас. Он сидел на камне и поглядывал на остров. Федя ждал, когда появится Президент и вернёт ему лодку. Гриб вытащил из кармана коробку с порохом, моток шнура. Всё это аккуратно разложил на земле. Немного поколебавшись, достал из кармана длинный мешочек и положил рядом. В мешочке тоже порох.

Потом от нечего делать стал заигрывать с Дедом. Он похлопывал себя по колену, ласково звал Деда. Но тот лежал на влажной куче листьев и часто дышал, высунув длинный язык. Федя придвинулся поближе к собаке и осторожно дотронулся до спины. Дед лениво повернул к нему рыжую голову и показал большие белые клыки. Федя вздохнул и отошёл в сторону. Вспомнил, что с Дедом шутки плохи.

Я вскочил с места: показалась наша лодка. Алёнка гребла, а Гарик плыл рядом, держась рукой за борт.

Немного погодя из камышей выскочила ещё одна лодка. Федя так и подпрыгнул.

- Моя! - радостно сказал он. - Плывёт, голубушка!

На Фединой лодке сидел Сорока.

- Неужто не отдаст? - заглянул мне в лицо Федя.

- Отдаст, - сказал я.

Лодки пристали к берегу. Гарик лёг на песок. Чувствовалось, что он здорово устал. Алёнка вытащила нос лодки на берег, удочки положила на траву.

Федя подскочил к Сороке.

- Чтоб мне вовек рыбы не видать, коли ещё брошу бомбу…

- Старая песня… - сказал Сорока.

- Принёс тебе порох и шнур… Забирай, не надо мне.

Я заметил, что мешочка с порохом уже нет.

Сорока взял с камня боеприпасы.

- Всё? - спросил он, взвешивая коробку в руке.

- До последней порошинки!

Федя похлопал себя по карманам.

- А что там? - спросил Сорока.

Федя вытащил из-за пазухи мешочек с порохом.

- И как это я забыл… - сказал он, протягивая мешочек.

Сорока развязал его, высыпал на ладонь несколько порошинок и сдунул. Затем снова завязал мешочек, положил в карман.

- Забирай свою лодку, - сказал он. - Ещё раз попадёшься - пеняй на себя.

- Ну их к лешему, бомбы, - забормотал Федя.

Сорока отвернулся от него, и Федя резво побежал к своей лодке. Дед с лаем бросился за ним.

- Приструни, - обернулся ко мне Федя.

Сорока посмотрел ему вслед и сказал:

- Батька его этой весной из-за кустов выпалил в меня. Он и лосиху уложил.

- Куда милиция смотрит, - сказал я.

- Попадётся, - ответил Сорока.

Федя минут десять копошился у лодки. Ощупывал её, заглядывал под сиденья. Потом подошёл к Сороке.

- Чашка была, - сказал он. - Воду вычерпывать… Нету чашки.

- Какая ещё чашка? - спросил Президент.

- Алюминиевая с отломанным краем…

- Отстань…

Федя потоптался и снова ушёл к лодке. Немного погодя вернулся. На этот раз с веслом в руке.

- Треснуло, - сказал он, - вот тут…

- Ты ещё здесь? - сказал Сорока.

Федя наконец отчалил. Отплыв подальше от берега, он сказал:

- А порох-то я тебе всучил подмоченный…

- Плыви, плыви, - ответил Сорока.

- Ну, как твоя башка, Президент, зажила?

- Зря я отдал ему лодку, - сказал Сорока.

- Я для тебя хороший дрын припас…

- Неохота раздеваться… - сказал Президент.

- А ты, Гришка, забудь про лещей. Не про тебя они. Тебе надо Олёнку караулить.

- Скотина, - скачал Гарик, покраснев.

- Карауль не карауль Олёну, а она…

- Эй, догоню! - заорал Сорока.

- …на другого заглядывается…

- Вот фрукт! - сказала Алёнка.

- А собаке вашей бороду вырву! - не унимался Гриб.

- Сейчас до меня доберётся, - сказал я. И не ошибся.

- А ты, кочерыжка, помалкивай… Продался Президенту за двух кролей?..

Сорока не выдержал и стал стягивать рубаху. Федя, заметив это, замолчал и заработал вёслами. Скоро он скрылся за излучиной. До нас донеслась песня: «Есть на Волге утёс, диким мохом оброс…» Скоро и песня заглохла.

Федя давно скрылся из глаз, но мы молчали. Какой-то неприятный осадок остался у всех. Попадись он нам сейчас в руки, каждый бы с удовольствием набил ему морду. Даже я, мирный человек. Я ведь не люблю драться, но Грибу бы врезал за милую душу. Алёнка вскочила с травы и побежала в дом. Она плиту затопила, - наверное, что-нибудь закипало. Гарик поднялся и, стряхнув с живота песок, оделся. Достал из кармана Алёнкины часы и отдал Сороке.

- Ты нашёл - ты и отдавай, - сказал он.

Сорока держал часы в руке и не знал, что делать. Взглянув на циферблат, он поднёс их к уху. Лицо у него стало изумлённым. Он уставился на Гарика.

- Разбирал?

- Невелика премудрость, - небрежно ответит тот.

Гарик сегодня полдня где-то пропадал. Я думал, за грибами ушёл, а он часы ремонтировал. Я вспомнил, как он утром сначала расплющивал на гире тонкие гвозди, а затем обтачивал напильником. Отвёртки мастерил. А потом ушёл в лес, полдня ковырялся в часах. И вот они идут.

Когда Алёнка вышла на крыльцо, Сорока отдал ей часы. Она взяла и удивлённо посмотрела на Гарика. Алёнка ничего не понимала. Признаться, я тоже. Разве не всё равно, кто отдаст ей часы? Мудрят ребята…

- Они идут, - сказал Сорока.

Алёнка поднесла часы к уху, улыбнулась.

- Тикают, - сказала она.

- Вернёшься в Ленинград - отдай в мастерскую, - посоветовал Гарик. - Как следует смазать нужно.

- Отдам, - пообещала Алёнка.

Мы помолчали. Глядя на остров, Сорока сказал:

- Рыжий Лёха знатную уху сварганил… Хотите?

Наконец-то мы приглашены на остров. Высокий камыш наглухо закрывал вход. Пропустив нас, он снова выпрямлялся. Направляя лодку к пещере, Сорока старался не поломать камыш. Иначе легко было бы узнать, где вход.

У колодца нас встретил Коля Гаврилов и ещё двое мальчишек. Я их узнал - они участвовали в «морском бою». Один из них сшиб Гарика с лодки. Но Гарик не узнал его. Или сделал вид, что не узнал. Коля подмигнул и, показав большой палец, сказал:

- Во-о уха!

Мальчишек звали: одного Сашка, второго Миша. Они вместе с нами отправились в глубь острова.

- А где Серёжа? - спросила Алёнка.

- Я тут, - ответил я.

- Я про лося, - сказала Алёнка. Вместо лося Серёжи нас встретил на тропинке медвежонок Кеша. Он заметно вырос. Лапа у него зажила. Кеша поковылял за нами, но потом отстал.

Мы шли по знакомой тропинке. Сегодня кроликов не видно. Попросить у Сороки парочку маленьких крольчат? Нашим веселее будет. Каждый день мы рвали на лужайке молочай и клали у норы. Кролики высовывали из-под земли носы и, учуяв еду, тащили её в нору. Они привыкли к новому месту и далеко от дома не убегали. Деда совсем не боялись. Прыгали у самых ног. Дед только носом поводил и хвостом махал. Ему кролики тоже нравились.

Напротив знакомого дома дымился костёр. Котёл с ухой был снят с рогулек и дожидался нас. На газете - нарезанный хлеб, зелёный лук, соль. Ребята лежали и сидели на лужайке. Увидев нас, они замолчали.

Алёнка и Коля толковали про лосей. Гарик исподлобья смотрел на мальчишек: узнавал участников драки. В окно высунулась чёрная голова с наушниками. Я узнал Тёмного.

- Вызывает «Гроза», - сказал он. Сорока тотчас скрылся в доме.

Вернувшись, Сорока пригласил нас к котлу. Наверное, «Гроза» сообщила ему приятные вести, потому что он улыбался. Алёнка первая взяла ложку и сунула в котёл. Она долго дула на прозрачный бульон и наконец торжественно поднесла ложку ко рту. На неё никто не смотрел, но чувствовалось, ребята ждут, что она скажет. Лёха Рыжий тоже ждал. Он здесь главный повар. По носу видно. На носу сажа и на щеке.

Алёнка ничего не сказала, она снова засунула ложку в котёл. И тогда вслед за ней потянулись к ухе и мы с Гариком, а за нами - остальные.

Уха была вкусная. Такой мы ещё дома ни разу не ели. Потом Коля Гаврилов объяснил мне, что это настоящая рыбацкая уха. Тройная. Все ели молча. Иногда кто-либо из ребят сворачивал лук в комок и макал в соль. Я тоже попробовал. И уха с зелёным луком показалась мне ещё вкуснее.

- Это вещь… - пробормотал Гарик, облизывая ложку.

- Кто варил? - спросила Алёнка.

- Уху не варят, а заваривают, - ответил толстоносый Лёха. Лицо у него стало довольным. Он понял, что уха понравилась.

- Я никогда такой вкусной ухи не ела, - сказала Алёнка.

- И я, - сказал я.

- Научите такую варить?

- Заваривать, - поправил Лёха. - Секретов тут нет - была бы рыба.

- Научишь?

- Можно, - ответил Лёха, расцветая от гордости.

- Тащи молоко, - приказал Сорока.

Лёха принёс из дома кувшин с молоком. За вторым он отправил Колю. Молоко пили из эмалированных кружек с разными рисунками. На моей кружке нарисованы два медведя. Один похож на Кешу. Молоко была холодное.

- Можно подумать, что у вас холодильник, - сказала Алёнка.

- А как же… - ответил Коля и опрокинул кувшин. К нашему великому изумлению, из кувшина вывалилась…

- Змея! - воскликнула Алёнка.

Коля поднял «змею», стряхнул с неё прилипшие иголки, сучки и снова засунул в кувшин.

- Уж, - сказал он. - Мы их в молоко кладём, чтобы холодное было. А ещё лягушек можно.

- Артисты, - сказал Гарик.

- Это не мы придумали, - ответил Сорока. - Наши прадеды.

- И ужи там всё время сидят? - спросила Алёнка.

- В жару только… - ответили ей.

- И не убегают?

- Им нравится в кувшине.

- Чудеса, - сказала Алёнка.

После обеда нас пригласили в дом. Там была всего одна большая комната. Очень светлая. В одном углу новенький телевизор «Волна», в другом - большой квадратный стол. На столе портативная радиостанция, наушники, журнал, микрофон. Сорока подошёл к радиостанции, включил. Послышался треск, музыка, разговор.

- Лётчики переговариваются, - сказал Сорока. Он дунул в микрофон и сказал:

- Я Сорока. Вернулся Павел Михайлович? Приём.

В наушниках что-то захрипело. Сорока нахмурился:

- Вернётся - сразу сообщи, слышишь? И будь всё время на месте… Я проверю.

Снова в наушниках захрипело. Сорока снял их и, немного подождав, сказал:

- Будешь спорить - сменю! И больше не подпущу к микрофону. А с «Грозой» я без тебя договорюсь.

Он выключил рацию. Но не успели мы выйти из комнаты, как Тёмный (он дежурил у рации и даже не ел с нами уху) окликнул Сороку:

- Опять «Гроза».

Сорока взглянул на нас: очевидно, ему не хотелось при нас разговаривать, но ничего не сказал.

- Я Сорока.

Шорох в наушниках.

- Я разговаривал с аэродромом…

Шорох в наушниках.

- Генерал прилетел?

Длительный шорох в наушниках.

- Я сам поеду с ним… Только мы его просто так не отпустим… После рыбалки у костра. Насчёт ухи Лёха постарается!

Шорох в наушниках. Лицо Сороки стало хмурым.

- Скажите своему Лёве, что он дурак… Всё!

Мы вышли из комнаты.

Сорока снял наушники и передал Тёмному.

- Ты что-нибудь понял? - спросил Гарик.

- Генерал приедет в гости.

- А кто этот Лёва-дурак?

- Мало ли на свете дураков, - ответил я.

За спортивной площадкой на опушке леса мы увидели три большие палатки. В доме ребята не живут. Это их штаб. Мальчишки выволакивали из палаток матрасы, набитые сеном, и выколачивали их. Сегодня суббота. Генеральная уборка, как и у нас в доме. Алёнка полы выскоблила, старую мебель протёрла мокрой тряпкой. Даже стёкла вымыла. Неподалёку от дома лежала огромная мачта, связанная толстой проволокой из трёх длинных жердей. На конце мачты - мудрёное сооружение из алюминия и проволоки. Интересно, как они её поднимут? Это та самая мачта, о которой отец говорил. Она сделана по чертежу Сороки.

На лужайке Коля Гаврилов привязывал к прозрачному шару вырезанную из картона чёрную рыбину. Сейчас запустит в небо. Послышался знакомый гул. Над лесом показались три вертолёта. Шар с рыбиной взмыл над островом. Вертолёты пролетели, а мы, задрав головы, всё ещё смотрели на ясное небо. Чёрная рыбина отчётливо виднелась. Покачиваясь, она поднималась всё выше и выше и скоро исчезла.

- Куда она улетела? - спросила Алёнка.

- В космос, - ответил Гарик. - Фотографировать обратную сторону Марса.

- Обыкновенный шар-зонд, - сказал Сорока.

- Высота две тысячи, - раздался голос сверху. На высоченной сосне, у самой вершины, был сделан маленький помост. На нём стоял босоногий мальчишка и глядел в прибор, похожий на подзорную трубу.

- Зачем вы эту штуку запустили? - спросил Гарик.

- Люблю шары запускать… - сказал Сорока.

- Две тысячи пятьсот метров, - доложили сверху.

- Я говорил, до Марса долетит, - сказал Гарик.

- Уж сколько лет учёные спорят, есть ли на Марсе жизнь? - сказал Президент. - И никто не узнает, пока нога человека не ступит на эту планету… Если марсиане существуют, то какие они? На нас похожи или на пауков каких-нибудь? Главное не в этом, а вот мирные они существа или воинственные? Марс - бог войны… В Ленинграде есть Марсово поле. Как они встретят нас? Дубинками или хлебом и солью…

- Марсиане пилюлями питаются, - сказал Гарик. - Я где-то читал…

- Это самая интересная планета… - продолжал Сорока. - После Луны полетят туда… Вот увидите.

- Может быть, ты полетишь, - сказал я.

Сорока посмотрел на меня, усмехнулся:

- Может быть…

- Я был на вашем острове, - сказал Гарик.

- Около острова, - поправил Сорока.

- Помнишь, вы угощали лётчика ухой? И Серёгин отец был. Лётчик рассказывал про какого-то Виктора.

Сорока удивлённо смотрел на Гарика.

- Ты был ночью на острове?

- Об этом знает ваш медведь… - засмеялся Гарик. - Он целовался с Сергеем… У самого костра.

- Было такое дело, - сказал я.

Президент позвал Колю Гаврилова.

- Посмотри в журнале, кто дежурил у колодца… В прошлую субботу.

Коля ушёл и долго не возвращался. Сорока молча ждал. Наконец вышел Коля. Лицо у него было кислое.

- Кто?!

- В субботу? - спросил Коля.

- Не тяни резину!

- Если в субботу, то я…

Сорока посмотрел ему в глаза. Коля замигал и отвернулся. Я ещё не видел его таким сконфуженным.

- А если бы это было на границе?

- На границе другое дело…

- Ты нарушил наш устав, - сказал Сорока. Голос у него был жёсткий.

- Захотелось послушать Павла Михайловича…

- Вася! - позвал Сорока.

К нам подошёл Вася Островитинский. В руке у него толстый сук с паклей. Пакля в дёгте. Вася смолил основание мачты. Он кивнул нам и уставился на Президента. С пакли срывались чёрные капли дёгтя и падали в траву.

- На берег, - не глядя на Колю, сказал Сорока.

- В первый ведь раз… - Коля чуть не плакал.

- Поработаешь неделю на кухне, - сказал Президент. - С девчонками.

- А мачту поднимать?

- Без тебя поднимем.

- А эту штуку…

- Иди, - сказал Сорока.

- Эх, а ещё друг называется… - Коля отвернулся, шмыгнул носом.

- Хромай, - сказал Вася и, бросив палку в кусты, подтолкнул Колю. Когда они скрылись за деревьями, Гарик покачал головой:

- Подвёл парня под монастырь…

Мне тоже стало жалко Колю. И Алёнке.

- У тебя каменное сердце, - сказала она.

Сорока ничего не ответил. Но нам стало понятно, что это их внутреннее дело и нечего куда не положено нос совать. Даже Алёнке.

- В каком месте убили Смелого? - спросил я.

- На берегу, - ответил Президент.

- Он был храбрый охотник? - спросил Гарик, взглянув на Алёнку.

- Он был герой, - сказал Сорока. - И умер как герой.

- Его граф из ружья застрелил?

- Какой граф? - нахмурился Сорока.

Я сказал Сороке, что Гарик ничего не знает про Смелого. А граф и охотник - персонажи из сказки, которую выдумала Алёнка. Я попросил Сороку, чтобы он ещё раз рассказал, как погиб Смелый. Мы слушали его не перебивая. Сорока рассказывал скупо, без подробностей. Иногда рукой показывал, где стояли белые, где пытали красноармейцев. Показал сосну, на суку которой повесили пять человек. Сначала Гарик слушал недоверчиво, с усмешкой, но потом, по-видимому, и он поверил, что всё было так, как рассказывает Сорока.

- Что твой граф… - сказал я, когда Президент замолчал.

- Это не легенда? - спросил Гарик.

- Сходи в Островитино, - ответил Сорока. - Старики до сих пор помнят Смелого. - Он поднялся со скамейки и ушёл в дом. Вернулся с картонной папкой. - Вот здесь документы, - сказал он. - Это всё, что мы собрали о Смелом, его сыне и внуке.

- И все герои, - сказала Алёнка. - Это по наследству передаётся?

- Не знаю, - ответил Сорока.

- А сколько лет мальчику, которого вы разыскиваете?

- Мой ровесник, - ответил Сорока.

- Зачем он убежал из дому? - сказал я.

- Отец погиб, мать умерла… Убежишь!

- А родственники у него есть?

- В Островитине, - сказал Сорока. - Дальние…

- Где же он? - спросила Алёнка.

Гарик не принимал участия в разговоре. Он перебирал пожелтевшие бумаги в папке. Лицо у него было сосредоточенное. Вдруг папка соскользнула с его колен и упала в траву. Бумаги рассыпались.

- А это откуда у тебя? - спросил он.

Сорока, мельком взглянув на фотографию, которую Гарик держал в руках, нагнулся за бумагами.

- Без архива нас оставишь, - сказал Президент, подбирая документы.

Гарик молча разглядывал старую фотографию с отломанным углом. На ней были изображены лётчик со звездой Героя, молодая женщина в свитере и большеглазый мальчик в матроске лет пяти. На чёрной ленте бескозырки надпись: «Грозный». Мальчик сидел у лётчика на плече. Лётчик и женщина улыбались, мальчик был серьёзен. Сорока осторожно потянул фотографию из руки Гарика, но тот снова вырвал её.

- Осторожнее, - сказал Сорока. - Порвёшь.

- Где ты её взял? - снова спросил Гарик. И голос его показался мне незнакомым.

Сорока заглянул ему в лицо и с надеждой спросил:

- Ты его знаешь?

Гарик выхватил у Сороки папку и снова стал рыться в ней. Нашёл какую-то газетную вырезку, быстро пробежал глазами. Мы с удивлением смотрели на него. Но он, наверное, забыл про нас. Выхватывая из папки листы, он читал их один за другим. Когда листы кончились, Гарик снова взял фотографию и спрятал её под рубашку. Сбоку взглянув на Президента, он сказал:

- Я возьму её…

- Это почему? - спросил Сорока.

- Жаль?

- Это очень ценная для нас фотография…

- Я её всё равно не отдам, - сказал Гарик.

- Вот как… - Сорока стал злиться. Но Гарик отвернулся от него и посмотрел на сосну, с которой недавно слез мальчишка. Тот самый, который сообщал, на какую высоту поднялся шар-зонд. Гарик подошёл к дереву, поплевал на ладони и полез. Вот он скрылся в ветвях. А немного погодя мы услышали:

- Ты не сердись, Сорока, но фотографию я не отдам…

- Не понимаю! - крикнул Сорока.

- Что с ним? - сказала Алёнка.

- Не знаю, - ответил я.

Гарик спустился, посмотрел на руки. К ним пристала смола.

- Вид красивый… - сказал он. - Сверху.

- Красивый… - повторил Президент.

Гарик осторожно вытащил фотографию, протянул ему:

- Забирай… У меня такая же была… Это мой отец, мама и я.

Я подумал, что Гарик нас разыгрывает. Но, взглянув на него, понял, что это не так. Лицо у Гарика серьёзное, в глазах - грусть. Он смотрел куда-то мимо нас. Я вспомнил нашу первую встречу на шоссе. Когда мы сказали, что идём в Островитино, Вячеслав Семёнович и его жена переглянулись. «В Островитино?» - переспросил Вячеслав Семёнович. А Гарик сказал: «Приедем!» И потом, когда мы приехали в деревню разыскивать родственников, Вячеслав Семёнович жалел, что они где-то далеко, в поле… И эта история в Калининграде. Гарик там встретил в зоопарке инженера, который взял ему билет в Москву. Этот инженер и есть Вячеслав Семёнович. Значит, не случайно они приехали сюда. Привезли Гарика на родину его деда и отца.

Сорока первый опомнился. Он посмотрел на фотографию и вложил её Гарику в руку.

- Она твоя, - сказал он. Потом сложил руки рупором и крикнул: - Все ко мне!

- Погоди, - сказал Гарик.

- Отставить! - крикнул Президент.

Мальчишки, человек пять, уже прибежали, удивлённо посмотрели на Сороку и разошлись.

- Почему Смелый? - сказал Гарик. - У него ведь другая фамилия…

- В деревне так звали его. И те, которых он спас от смерти.

- Смелый… - повторил Гарик.

- Мы нашли его могилу.

- Где она?

- Пойдём, - сказал Сорока.

Мы с Алёнкой смотрели на Гарика и молчали. Мы всё ещё не могли взять в толк, что Гарик - это не тот Гарик, а другой - сын героя.

- Вот ты и нашёлся, - наконец проговорила Алёнка.

- Даже не верится, - прибавил я.

Огромная ель раскинула свой шатёр над могилой Смелого. На невысоком холме - камень-валун. Из-под него выбивалась трава, в гуще зелёных листьев краснела земляника. Из-под камня выскочила маленькая ящерица. Приподнявшись на передних ножках, посмотрела на нас и исчезла. На валуне надпись, вырубленная зубилом: «Смелый». Мы долго стояли у могилы. Ель шумно вздыхала над нами. В гуще ветвей негромко свистели птицы. Откуда-то прилетела крапивница. Села на камень и сложила свои красные с чёрными крапинками крылья вместе. И сразу стала некрасивой. Слышно было, как плескалась о берег вода.

- Он был высокий, с чёрной бородой… Кузнец. Он мог узлом завязать железный прут… - Гарик секунду помолчал. - Кузница его стояла у самой воды. Он закаливал железо, хватал клещами раскалённую болванку, бежал с ней к озеру и окунал. И пар поднимался выше кузницы… - Гарик улыбнулся: - А больше я ничего не помню… Это рассказывал отец.

- Верно, он был кузнец, - сказал Сорока.

- И сейчас там кузница?

- Сгорела. Который уехал на «Волге», он кто тебе? - спросил Сорока.

- Друг, - ответил Гарик.

- Он хороший рыбак, - сказал Президент.

Облако на миг закрыло солнце, и тень скользнула по камню. Бабочка распустила крылья и сразу снова стала красивой, как цветок, сорванный ветром. Ушло облако, и снова над нами засияло солнце.

Едва солнце скрылось за озером, мы с Гариком пошли в сарай. Завтра идём за лещами. Я поклялся, что встану вместе с ним. Так рано мы ещё не ложились, поэтому никак не могли уснуть. Ворочались с боку на бок в сене, но сон не приходил.

- Славик скоро приедет, - сказал Гарик.

- В Москву?

- У них отпуск кончается.

- Живи здесь до сентября!

- Там видно будет, - ответил Гарик.

- Где ты жил, когда из дому убежал?

- Давай спи, - сказал Гарик.

- У Вячеслава Семёновича?

Гарик не отвечал. Заснул, наверное. Я сжал веки и стал считать до ста. Сосчитал. Стал считать ещё до ста, и тут дверь с тягучим скрипом отворилась, на пороге показался Сорока.

- Где вы тут закопались? - спросил он.

Пришлось вылезать из-под одеяла.

- Я за тобой, - сказал Гарику Президент.

- Мы тут пораньше легли…

- Ребята ждут.

- А я при чём? - сказал Гарик.

- Оделся? - спросил Сорока. - Пошли.

Гарик нехотя вышел вслед за ним из сарая.

- А может быть, не стоит? - сказал он.

- Бунт поднимут, - сказал Президент.

- Чего я им расскажу?

- Познакомишься поближе…

Гарик пощупал скулу, усмехнулся:

- Уж куда ближе…

- Стоит ли вспоминать? - сказал Сорока.

Они пошли к лодке, на которой приплыл Президент.

- Хочешь с нами? - спросил Гарик.

Я занёс было ногу, но Сорока сказал:

- Ты не обижайся, Сергей…

- Тогда и я вылезу, - сказал Гарик.

Они заспорили, и я отошёл от лодки.

По-видимому, Сорока убедил Гарика. Оттолкнув лодку от берега, они уплыли.

- Не взяли? - услышал я голос Алёнки. Она стояла на крыльце и смотрела на озеро. Лодка маячила смутным пятном. Над озером сгустились сумерки. Я понимал, почему меня не взял Сорока. Он не хотел опять ссориться из-за меня с ребятами. Я слышал, как у большого муравейника они нападали на него. А в том, что у них порядки строгие, я мог убедиться на примере Коли Гаврилова.

- Тебе нравится Сорока? - спросил я сестру.

- С чего ты взял?

- Вижу, - сказал я.

- Ты мне надоел, Серёжка!

- Не будет он бегать за тобой…

- Ты ещё глупый, - сказала Алёнка.

На острове ярко горел костёр. Гарик и Сорока, наверное, уже приплыли. Лёха Рыжий подаст им ложки, и все начнут уписывать уху. А потом Гарик расскажет про свою жизнь…

Из дома вышел отец. Увидев меня, удивился:

- Ты же спать собрался?

- Успеется, - ответил я.

Рубашка у отца белая, и поэтому руки и шея кажутся чёрными.

- Не пора ли нам домой, троглодиты?

- У тебя отпуск до сентября, - сказала Алёнка.

- Гляжу, загрустили вы…

Он взглянул на остров, где светил костёр, улыбнулся:

- Не везёт вам…

- Мы там сегодня были, - сказала Алёнка.

- Опять как лазутчики?

- Нас пригласили…

Я стал рассказывать, что сегодня произошло на острове. Отец, не перебивая, слушал. Когда замолчал, он сказал:

- Я тоже когда-то искал эту могилу… И до меня искали мальчишки. А нашёл вот Сорока.

- И Гарика нашёл, - сказала Алёнка.

- Они его два года разыскивают, - прибавил я.

- Я знаю, - сказал отец.

- Гарик - правнук Смелого, - сказала Алёнка.

- Ты тоже имеешь к нему некоторое отношение…

- Я? - удивилась Алёнка.

- В этой деревне все в какой-то степени родственники. Мой дед и Смелый двоюродные братья…

- Значит, Гарик мой… десятиюродный брат? - наобум спросил я.

- Можешь обрадовать его, - сказал отец.

- Все люди братья, - сказала Алёнка.

- Хотите, поговорю с Президентом, чтобы он вас принял в свою республику?

- Так он тебя и послушается! - сказала Алёнка.

- Уговорю…

- Не надо, - сказал я. - По блату неинтересно…

- У них строгие условия…

- Коля Гаврилов выполнил, а я не смогу?

- Я был бы рад, - сказал отец.

- Думаете, я не переплыву озеро? - сказала Алёнка.

- Республика-то мальчишеская! - засмеялся отец.

- Я тут один остров облюбовала…

- Не смеши, - сказал я.

- Как ты думаешь, Гарик скоро вернётся? - спросила Алёнка.

- Лопнула наша рыбалка, - сказал я.

Я был прав. Гарик остался на острове.

Я всё-таки обиделся на них: не потому, что не взяли на остров, - за рыбалку. С вечера я накопал червей, приготовил снасти. У меня было предчувствие, что на этот раз не уйдёт лещ от меня. Как миленький будет на крючке. Утро наступило самое рыбацкое: небо пасмурное, рябит. К берегу бежит небольшая волна. Ветер юго-западный. В такую погоду лещам бы и брать. Остров был окутан туманом. Поэтому я сначала услышал стук мотора и лишь потом увидел лодку, которая, вынырнув из тумана, неслась к нашему берегу.

Алёнка сполоснула зубную щётку и выпрямилась. Она только что встала.

На моторке прибыли Гарик, Сорока, Лёха Рыжий и Коля Гаврилов.

- Здорово, Сергей, - первым приветствовал меня Президент.

- Мы за вами, - сказал Гарик.

Я молчал. Алёнка равнодушно посмотрела на них и, перекинув через плечо полотенце, пошла в дом.

- Никуда не денутся наши лещи, - сказал Гарик.

- Я уж и забыл, - сказал я.

- Мы на Каменный Ручей… - Сорока посмотрел на дом. - По-быстрому!

На Каменный Ручей мне хотелось давно. И потом, достаточно испытывать их терпение. А то плюнут и укатят без нас. Я сбегал за Алёнкой. Она начала было ломаться.

- У тебя совсем гордости нет… Позвали - и бежишь, как собачонка.

- Ну и сиди дома со своей гордостью, - сказал я и выскочил за дверь.

- А куда вы собрались? - крикнула вслед Алёнка.

- Вернёмся - расскажу…

- Серёжа!

Я остановился.

- Ты не видел мой купальник?

- У тебя под носом…

Алёнка вышла в другую комнату переодеваться. Когда она вернулась, я спросил:

- Где твоя гордость?

- А ты зануда, - сказала сестрёнка.

…Моторка неслась вперёд. Сорока сидел на корме и держал румпель. Я сел рядом с Колей. Простил его Сорока. Ребята стали просить за Колю. Он от радости такой вишнёвый компот сварил - по три стакана каждому.

Я спросил его, как там на кухне - жарко?

- Компотом объелся, - ответил Коля.

Лодка проскочила горловину, где берега близко подступили друг к другу. За горловиной озеро раскинулось во всю ширь. Не озеро, а море. Далеко на холме виднелось несколько домиков. И длинные сараи. Это колхозная молочная ферма. На заливном лугу паслось стадо. Две коровы по колено забрались в воду и так стояли, задумчиво глядя на нас. Волны, разбегаясь от лодки, качали в озере облака. Погода разгуливалась.

Алёнке надоело сидеть. Она забралась на корму и прилегла. Сегодня Алёнка что-то неразговорчивая. Лежит и смотрит на облака, летящие над нами. Правда, один раз она спросила:

- Я не упаду?

- Вытащим, - ответил Лёха, глядя в сторону.

Гарик и Сорока о чём-то толковали, но из-за мотора ничего не было слышно.

Президент подбавил газу, и нос ещё больше задрался, а вода за бортом побежала быстрее. Широкая бурлящая полоса волочилась за нами.

- Здесь щука хорошо берёт, - громко сказал Сорока.

- А я спиннинг не взял, - ответил Гарик.

- Ел жареную щуку? - спросил Лёха.

- Всё ел, - ответил я.

- Алёны нет! - воскликнул Гарик.

На корме никого не было. Ещё минуту назад лежала Алёнка - и вот нет её. Сорока заглушил мотор, сбросил одежду и махнул за борт. Вслед за ним - Гарик. Лодка закачалась с боку на бок. Я снял сандалеты и тоже нырнул.

- Не видно? - немного погодя спросил я у Коли: он с Лёхой Рыжим остался на борту.

- Может, она на берегу? - сказал Лёха.

Я понял, что с ним разговаривать бесполезно. В лодке сидела всего одна девчонка, а они и не заметили.

Алёнки нигде не было видно. Что за чертовщина? Уж если нечаянно упала, то крикнула бы. А то - ни звука! Гарик и Сорока бороздили озеро далеко от лодки. Я видел, как крутили они головами. Кто-то хихикнул. Я обернулся. У самого борта Алёнка. Она держалась за железную цепь. Из воды торчали глаза и нос. Я как следует обругал её. Переполошила всех. Алёнка ещё громче засмеялась. Гарик и Сорока перекликались где-то далеко. Мы с Алёнкой вскарабкались на лодку. Увидев её, Лёха сказал:

- Я думал, ты на берегу осталась.

- Маленькая, что ли? - упрекнул Коля.

- Хватились через полчаса, - засмеялась Алёнка, отжимая волосы. - За это время можно сто раз утонуть.

Она подошла к мотору, но запустить его не сумела. Я тоже в этом деле не смыслил. А Коля и Рыжий без Президента не стали запускать мотор.

- Надо спасать их, - сказала Алёнка.

Сорока и Гарик наконец подплыли к лодке. Оба устали и тяжело дышали. Наверное, поэтому и не стали ругать Алёнку. Сорока раз пять дёрнул за трос, прежде чем мотор заработал. Свежая царапина вспухла на животе Сороки.

- Под лодкой пряталась? - спросил Гарик.

- Ага, - сказала Алёнка и посмотрела на Сороку.

Президент повернул рукоятку - и лодка, чуть накренившись, описала дугу и снова понеслась вперёд.

- Трудно управлять? - спросила Алёнка.

- Очень, - не поворачиваясь, ответил Сорока.

- Научи меня.

Алёнка встала за спиной Сороки, и он в двух словах объяснил ей, что нужно делать.

Алёнка чуть не опрокинула нас. Разговаривая с Сорокой, она вдруг резко повернула румпель, и лодка завалилась набок. Рыжий Лёха скатился со скамейки. Я думал, Сорока вырвет руль и отругает её, но он ничего не сказал. Положил руку на Алёнкину и выпрямил лодку. Гарик молча смотрел на них. Сорока хотел отойти, но Алёнка стала расспрашивать про мотор. Я видел, что Сороке не хочется разговаривать с ней. Ясно, что Алёнка нарочно пристаёт к нему. Она ещё ближе придвинулась к Президенту, её волосы щекотали его щёку. Сорока всё дальше отстранялся и унылым голосом объяснял. Наконец он не выдержал и повернулся к Гарику.

- Расскажи ты, - попросил он.

- Я уже усвоила, - быстро сказала Алёнка.

- Ну вот… - вздохнул Сорока и отошёл от мотора. Но тут же ему пришлось снова броситься к Алёнке: она во второй раз едва не опрокинула нас. Сорока молча взял Алёнку за плечи и посадил рядом с Гариком. Она надулась и замолчала. Когда приблизились к берегу, я спросил:

- Каменный Ручей?

Сорока кивнул.

- Я хочу на берег, - сказала Алёнка.

Каменный Ручей, о котором я много слышал, представлял собой огромную заводь с излучинами, заросшую камышом и кувшинками.

С одной стороны берег круто вздымался к сосновому бору. На пологом спуске росли маленькие ёлочки, кусты. Прошлогодние листья устилали мох. У самого берега из воды одиноко торчал обугленный столб. На нём сидела сорока. Увидев нас, она резко крикнула и улетела. В низине, где кончалось озеро, стояла маленькая баня и бревенчатый дом лесника. Пять лодок, наполовину вытащенных из воды, лежали на травянистом берегу. За домом желтела изрезанная глубокими колеями песчаная дорога. Женщина, с подоткнутой спереди юбкой, полоскала на кладях бельё. Она взглянула на нас и снова согнулась над бельём.

- Стоп! - скомандовал Президент и заглушил мотор.

- Я вам покажу медвежью берлогу, - сказал Сорока.

- Медведь не рассердится? - спросила Алёнка.

- Не знаю, - ответил Сорока.

- Откуда тут медведи? - сказал Гарик.

- Две недели назад я видел, - ответил Сорока.

- Медведя? - с сомнением спросил Гарик.

- А может быть, медведицу, - сказал Сорока.

- Где эта берлога? - спросила Алёнка.

Лёха и Коля остались в лодке, а мы отправились в путь. Две глубокие колеи - след от тележных колёс - прорубили сосновый бор. Рядом с дорогой узкая тропинка. Серые древесные корни косо пересекали тропу. Я осторожно шагал, поглядывая под ноги. Мы все были босиком, лишь Алёнка в лёгких тапочках на босу ногу. Свои сандалеты я забыл в лодке и теперь ругал себя. Я уже расшиб палец на тропинке, а что дальше будет? Я не испытывал большого желания смотреть на медвежью берлогу. А вдруг этот медведь не только зимой спит, а и летом? Может быть, ему нравится жить в своей берлоге круглый год. Кеша ещё маленький, и то, когда обнял меня, - кости затрещали. Кеша ручной, а настоящий медведь не будет с тобой долго чикаться. Обнимет - и дух вон. От него нигде не спрячешься. Медведи не хуже обезьян по деревьям лазают.

Я нагибался и срывал крупную землянику. Она росла на обочине. Земляника была вкусная и пахла вареньем. Мы поднялись на обросший седым мхом холм, и Сорока свернул с дороги в лес. Идти стало труднее. В ступни впивались сучки, сосновые иголки. Сорока шёл уверенно, не оглядываясь, словно пятки у него из железа.

Лес поредел, и мы вышли на огромную поляну, окружённую вековыми соснами. По ногам стали хлестать твёрдые стебли с крошечными сиреневыми цветами. Стояла полуденная тишина. И даже куропатки, взлетевшие впереди нас, не нарушили эту тишину.

Мы наискосок пересекли поляну. Началась чащоба. Деревья почти вплотную стояли друг к другу. В одном месте когда-то давно пронёсся сокрушительный вихрь и прорубил небольшую просеку. Вырванные с корнем деревья не упали - братья и сёстры поддерживали их, уже погибших, с опавшей листвой, не давали им лечь на землю.

Сорока пошёл медленнее. Я вдруг вспомнил про змей, и мне не захотелось идти дальше. Я старательно обходил гнилые пни и коряги. Мне казалось, что под обломками деревьев кишат чёрные гадюки. Гарик наколол ногу и теперь хромал.

- Близко, - негромко сказал Сорока.

Непонятная тревога охватила меня. Глухой тёмный бор таил какую то угрозу. Когда еловая лапа, отпущенная Гариком, хлестнула меня по щеке, я чуть не вскрикнул. Небо над головой пропало, стало сумрачно и сыро. Я обратил внимание, что иголки на елях не зелёные, а сизоватые с сединой. В эти дебри солнце не заглядывает. Под ногами чавкает сочный зелёный мох. Я ткнулся носом в клейкую паутину. Замахал руками, срывая её. У меня было такое ощущение, словно я попался, как муха.

Тягостное настроение исчезло, как только ноги почувствовали твёрдую почву, а над головой снова засияло солнечное небо. Мы выбрались из глухой чащобы в ровный бор. И тут Сорока остановился.

- Пришли, - сказал он.

Мы осмотрелись: берлоги не видно. Я даже наверх посмотрел: не устроил ли медведь себе жилище на дереве?

- Подождите меня, - сказал Сорока и направился к толстой сосне. Вот он миновал её, затем обогнул ель и замер. Мы увидели два поваленных дерева, поверх которых кое-где был набросан валежник, сухие, вывернутые с корнями ёлки. Это и была берлога.

Гарик двинулся к Сороке. Алёнка и я остались на месте. Сорока подошёл к берлоге и, нагнувшись, заглянул. Он почти до половины туда забрался; у меня заныло сердце: а что, если сейчас раздастся страшный рёв и медведь подомнёт под себя Сороку? Гарик подошёл и тоже заглянул в берлогу. Потом крикнул нам:

- Хотите посмотреть на спящего медведя?

Мы не успели ответить. Произошло что-то непонятное: Сорока вдруг отпрянул от берлоги и стал пятиться в нашу сторону, а Гарик, тихо вскрикнув, скакнул вбок и помчался что было духу совсем в другую сторону.

- Серёжа, - произнесла Алёнка, - посмотри, кто… - Она не докончила фразу и замерла с открытым ртом: из-за толстой сосны, стоявшей напротив берлоги, один за другим выкатились три лохматых коричневых медвежонка. Ещё меньше, чем Кеша. Они бесстрашно двигались на Сороку. Передний остановился, встал на задние лапы, то же самое сделали и остальные. Будто по команде. Сорока коснулся рукой дерева и наконец повернулся к нам.

- Уходите, - негромко сказал он.

- Какие хорошенькие! - проговорила Алёнка, глядя на медвежат, которые всё ещё стояли на задних лапах и с любопытством смотрели на нас.

Сорока взглянул через плечо на медвежат, осторожно ступая, подошёл к нам и, взяв Алёнку за руку, повёл за собой. Мне было совсем не страшно, я не понимал, чего все испугались? Медвежата такие славные, они совсем не прочь с нами поиграть. Как Кеша. У меня даже мелькнула мысль, что хорошо бы одного с собой унести. Был бы у Кеши товарищ.

Сорока всё убыстрял шаги и наконец побежал, всё ещё не выпуская Алёнкиной руки. Сорока нас не повёл в чащобу, он свернул в сторону, и мы обходным путём вышли на знакомую поляну. И только здесь он остановился.

- Вы его разбудили? - спросила Алёнка.

- Кого? - удивился Сорока.

- В берлоге никто не спал?

Мы с удивлением смотрели на Сороку, а он на нас.

- Подождите… - сказал он, что-то соображая. - Вы не видели медведицу?

- Медвежат видели, - сказал я. - Три штуки.

- Возьмём одного? - предложила Алёнка.

- А Гарик где? - спросил Сорока.

- Как ударил в сторону, только пятки засверкали, - сказал я.

- Ждите меня здесь, - сказал Сорока и помчался в бор.

Алёнка проводила его взглядом и посмотрела на свою руку.

- Сжал, как тисками, - сказала она.

- Говорил про какую-то медведицу… - Я наконец сообразил, в чём дело. - Они напоролись на медведицу!

- Она может сюда прийти… - сказала Алёнка озираясь.

- Не велел уходить… - Я взглянул на ближайшую сосну. Мне стало не по себе. Алёнка взяла меня за руку. Медведица может прийти сюда по нашим следам…

- Заберусь на сосну, погляжу, где они, - сказал я и поплевал на ладони.

- И я с тобой, - сказала Алёнка.

Я забрался на первый сук и протянул ей руку. Укрывшись в ветвях, мы стали ждать.

Скоро они пришли. Не медведица и медвежата, а Гарик и Сорока. Я хотел им крикнуть, что мы здесь, на сосне, но Алёнка приложила палец к губам: мол, помолчи!

- Теперь они смылись, - сказал Сорока.

Гарик переступил с ноги на ногу, потрогал рукой колено.

- На берёзу налетел…

- Ты видел её?

- Стояла на дыбах у дерева и слизывала муравьёв… В полсосны ростом.

- Это ты загнул, - сказал Сорока. - Таких медведей у нас не бывает.

- В общем, огромная…

- Я заметил её, когда стала лапой нос трогать.

- Ноги сами понесли… О берёзу стукнулся и только очухался.

- Первый раз увидел настоящего медведя, - сказал Сорока. - Я тоже побежал бы…

- Не побежал ведь?

- Слышал, как она чихала и лупила себя лапой по морде? Ей муравьи весь нос залепили, вот и не учуяла нас. А если бы медвежата закричали, - пиши пропало!

- Не надо было бежать, - думая о своём, сказал Гарик.

- Бывает…

- Я испугался, Сорока… - с трудом выговорил Гарик. - Струсил.

- В другой раз не побежишь, - сказал Сорока.

Они замолчали. Слышно было, как Гарик вздохнул. Под ногой треснул сучок.

- Куда же они, черти, подевались?

- Она тебе нравится? - спросил Гарик.

- В этом лесу и заблудиться можно, - сказал Сорока.

Гарик привалился плечом к сосне, и я увидел сквозь ветки его макушку. Сорока стоял у трухлявого пня и смотрел в другую сторону.

- Я как в первый раз увидел её… - сказал Гарик.

- Красивая девчонка.

- Тебе она тоже нравится.

- Чудак, - сказал Сорока.

Я взглянул на Алёнку. Она обняла рукой ствол и прижалась к желтоватой коре щекой. Я понял, что откликаться не стоит. Надо было сразу, а теперь поздно: скажут, подслушивали.

- С ней, понимаешь, можно по-настоящему… - продолжал Гарик.

- Можно, - сказал Сорока.

- Я знаю, ты ей нравишься…

- Перестань трепаться, - сказал Сорока.

Они замолчали. Потом Сорока сказал:

- Меня звал к себе погостить знакомый лётчик. Рыбачит у нас второй год. Понравилось. Это мы его сюда пригласили. Твоего отца хорошо знал, вместе воевали. Он вчера уехал… Да ты его видел: тот самый, который уху хлебал… Он живёт в Ленинграде.

- Славка должен приехать…

- Оставайся, - сказал Сорока. - А потом к лётчику поедем.

- Уеду я, - сказал Гарик.

- Ну и дурак… Живи у нас до школы. На острове.

- А ваш устав?

- Ты теперь наш…

- А Сергей?

Я даже дыхание задержал: неужели откажет?

- Коля за него поручился… - ответил Сорока. - И я тоже.

Они помолчали. У меня затекла нога, и я пошевелился. Вниз посыпались кора, но они ничего не заметили.

- Я думал, вы дурака валяете, а у вас вон что… И давно вы им помогаете?

- Вот оборудуем площадку для вертолёта…

- Летал с ними? - спросил Гарик.

- За волками раз охотились…

Гарик отломал от нашей ели нижний сук.

- Как ты думаешь, она ещё там? - спросил он.

- Ты про кого?

- Я подойду к ней… - сказал Гарик.

- Спятил?

- Я только посмотрю на неё.

- Здесь не зоопарк!

- Я подойду, - упрямо сказал Гарик.

Они посмотрели друг другу в глаза. Гарик сунул под мышку палку и пошёл к берлоге. Сорока смотрел ему вслед. Его лицо было освещено косым лучом солнца. Мне показалось, что он смеётся.

- Ты не найдёшь, - сказал Сорока. - Пошли вдвоём.

- Как хочешь, - сказал Гарик.

Когда они скрылись за деревьями, мы спустились вниз. Я взглянул на Алёнку. Она смотрела в ту сторону, куда ушли мальчишки. Я не стал её ни о чём спрашивать. А что, если Алёнке нравятся оба? Мне они тоже нравятся. Если уедет Гарик в Москву, я буду скучать. А без Президента сразу опустеет озеро. И остров.

Я слышал весь разговор и понял, что они теперь друзья. Эти так не похожие друг на друга парни. Сорока два года искал его. И вот нашёл. Я бы тоже хотел иметь такого друга, как Гарик. И такого, как Сорока. Они пошли в логово медведицы. А я ни за что бы не пошёл. На медвежат я бы не прочь ещё раз взглянуть, а на медведицу, которая ростом в полсосны… лучше не надо! А они вот пошли. И нет у них никакого оружия, даже перочинного ножа. А что, если на этот раз медведица их заметит? Или медвежата закричат?

Наверное, об этом подумала и Алёнка. Она схватила меня за руку и спросила:

- Ты ничего не слышишь?

- Думаешь, напала на них?

Мы прислушались. Из бора доносился негромкий треск, будто кто-то нарочно ломал сухие ветки. Закричала и сразу умолкла сорока. Кто-то два раза жалобно сказал: «Бьють-бьють, бьють-бьють!» - и умолк. Птица какая-то. Незнакомая. Я давно приглядывался к сорокам. Нравятся мне эти птицы. Не назойливы, как вороны, и гораздо красивее. А когда сорока через лес летит, - одно удовольствие посмотреть. Её полёт напоминает движение волны: вверх-вниз. Я люблю смотреть, когда сорока летит. А вдруг разъярённая медведица напала на них? Но сороки молчат. Когда опасность - они кричат. Я почувствовал, как мой страх перед медведем прошёл. Стоять под елью и ждать у моря погоды не было больше сил. Я перестал бояться медведицу. Схватив с земли толстый сук с острым концом, я побежал к лесу. Втроём мы как-нибудь отобьёмся от зверя. Зацепившись за корягу, я упал, но тут же вскочил и, не чувствуя боли, помчался вперёд. У деревьев я остановился перевести дух.

- Ты помнишь то место? - спросила Алёнка. Она бежала за мной.

- Найдём, - сказал я.

Мы услышали голоса. Меж стволов мелькнула клетчатая рубаха Сороки. Вот они вышли на открытое место, и я облегчённо вздохнул: оба целы и невредимы. И лица весёлые, словно только что вышли из цирка, где увидели весёлое представление. И мне немножко стало обидно, что я не успел добежать до берлоги. Пусть я бы не спас их, но постоял бы рядом с ними и посмотрел в глаза медведице. А потом вот так же, широко шагая, плечом к плечу с ними, возвращался из леса.

Алёнка смотрела на них. Она покусывала губы и хмурилась. Она тоже из-за них натерпелась страху.

Увидев нас, мальчишки замахали руками, заулыбались.

- Где вы были? - спросила Алёнка.

Они переглянулись.

- Искали вас, - ответил Гарик.

- Нас чуть медведица не слопала, - сказал я.

- Огромная такая… - стала рассказывать Алёнка. - Ростом в половину этой сосны… Подошла к нам, раскрыла пасть и сказала человеческим голосом: «Вы не видели двух дураков, которые хотят поиграть со мной в догонялки?»

- И ещё просила передать привет Кеше, - прибавил я.

- А она не сказала вам, что бродить по незнакомому лесу опасно? - спросил Сорока.

- Могли бы заблудиться… - добавил Гарик.

- Мы один раз попробовали, - сказал я. - Ничего не вышло…

Совсем близко закричали сороки. Одна из них, вереща, вынырнула из леса и перелетела через поляну. Президент проводил её взглядом и сказал:

- У медведей тоже может лопнуть терпение…

- Чего же мы стоим? - с тревогой спросила Алёнка.

- За мной, - сказал Сорока.

Отец и Вячеслав Семёнович сидят на крыльце и курят. Лариса Ивановна что-то ищет в багажнике «Волги». Машина стоит на старом месте. Но палатка не разбита. Утром они уезжают в Москву. Отпуск кончается. Заехали за Гариком.

- Ребята обидятся, - говорит Сорока. - Погости у нас.

Мы сидим на опрокинутой лодке, от которой всегда пахнет рыбой и гнилыми водорослями. Озеро раскинулось перед нами. Оно тихое сегодня, не шелохнётся. Паутинками разбегаются круги. Проворные жуки и пауки двигаются по воде. За камышами плавает гагара. Красивая птица. Большая, изящная, как балерина. Она близко не подплывает, боится нас.

- Славик тоже обидится, - отвечает Гарик.

- Я поговорю с ним? - предлагает Президент.

- По рулю соскучился… - говорит Гарик.

Я услышал песню. Лариса Ивановна наконец нашла, что искала, и запела, наверное, от радости. Она загорела там, на Рижском взморье. Стала ещё красивее.

- Человечек полетел в космос, - говорит Алёнка, глядя на остров.

Над соснами поднимается прозрачный шар с чёрным человечком. Президент спрыгивает с опрокинутой лодки.

- Меня вызывают, - говорит он.

У берега стоит лодка. Обыкновенная, деревянная. На ней к нам приплыл Сорока.

- А может, останешься?.. - спрашивает Президент.

- Я приеду.

- Когда?

- Пешком приду, как Сергей…

- Я должен быть на острове, - говорит Сорока. Он протягивает Гарику руку.

Мы смотрим ему вслед. Столкнув в воду лодку, прыгнул. Несколько сильных взмахов - и лодка за камышами. Президент поднял вверх весло. Прощается.

- Ну чего хорошего сейчас в городе? - сказала Алёнка.

- Ничего хорошего, - ответил я. - Поживи у нас до сентября?!

- Красивый остров… - сказал Гарик. И добавил: - Наш остров.

А в небо всё выше поднимается шар с человечком. Вечернее солнце позолотило его с одной стороны. Картонный человечек с растопыренными руками и ногами вертится на нитке и пляшет. Ему весело.

В пыльное окно электрички билась неведомо как сюда залетевшая крапивница. Она ударялась в стекло, прилипала к стеклу и замирала, складывая и раскрывая мелко дрожавшие крылья, тонкие черные усики-антенны шевелились.

Сороке захотелось взять ее, вынести в тамбур и выпустить. Он потянулся к бабочке, но вспомнил, что двери в электричке автоматические, и остался на месте, решив поймать крапивницу и выпустить ее на волю вольную при выходе.

Была пятница, и ленинградцы устремились на выходные дни за город: кто на дачи, кто на рыбалку, а кто с битком набитыми рюкзаками - на природу.

За окном, то приближаясь, то отдаляясь, возникали и пропадали многоэтажные здания со сверкающими витринами магазинов; раскатисто прогрохотал под колесами железнодорожный мост.

Город все еще цеплялся за электричку, не отпускал ее от себя. Лишь за Ланской стало просторнее, шире. Появилось яркое, с будто взбитыми облаками небо. Пригородные постройки и дачи прятались в зелени. На лужайке несколько парней гоняли футбольный мяч. Девушка, смотревшая на них, повернулась к электричке, улыбнулась и помахала рукой. И сразу такая знакомая с детства картина: крыша низкого сарая, задравший беловолосую голову парнишка с шестом в руках и стая голубей, разноцветными хлопьями кружащая над ним.

Сорока сошел в Комарове и лишь на перроне вспомнил про бабочку… Теперь будет биться о стекло до конечной станции. Он поискал глазами окно, но электричка тронулась. И окна поплыли мимо все быстрее и быстрее…

Спустившись по бетонным ступенькам вниз, он перешел через сверкающие рельсы на другую сторону и зашагал по неширокой улице мимо продовольственного магазина, почтового отделения. Вышел на сосновую аллею, по обе стороны которой укрылись за разноцветными заборами дачи. А вот и знакомая тропинка, что вьется среди сосен и папоротника. Тропинка ведет к большому двухэтажному дому. Когда-то он был салатного цвета, а теперь блекло-зеленый, с мутными разводами на стенах от дождей. К коньку крыши прибит флюгер, отдаленно напоминающий средневекового рыцаря в доспехах и с выставленным вперед копьем. Железка негромко посвистывает, а ржаное копье-стрела показывает направление ветра. Внизу живет худой, высоченный, большеносый профессор, похожий на покойного президента Франции де Голля. Он часто прогуливается по лесу с желто-белым фокстерьером. Вместо палки профессор держит в руке большой старинный зонт с изогнутой деревянной рукоятью. Этот зонт еще никто не видел раскрытым: профессор даже в дождь почему-то не раскрывает его. Наверху четыре небольшие комнаты занимают Владислав Иванович Большаков, отец Сережи и Алены, и Городовиков, владелец «Жигулей», которые Сорока как-то ему помог отремонтировать. Городовиков на дачу приезжал редко, ключ от своих комнат он передал Владиславу Ивановичу и просил его не стесняться и пускать туда гостей, которые в выходные дни частенько наведывались к Большаковым.

Дача принадлежала институту, в котором работали Владислав Иванович, профессор с зонтиком и Городовиков. Алена и Сережа приезжали сюда в свободные от занятий дни. Владислав Иванович, случалось, жил здесь один по неделе и больше, а в институт ездил на электричке.

К ним-то и направлялся в этот весенний теплый день Сорока. В сосновом бору не так светло, как на открытом месте. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь колючие лапы, выстлали мох под ногами яркими желтыми пятнами. Иногда с корявых нижних ветвей спускались синевато поблескивающие длинные нити паутины.

Услышав, казалось, лившуюся с неба музыку, Сорока замедлил шаги: впереди никого не видно, а музыка совсем близко. Подняв голову, он заметил на суку транзисторный приемник в коричневом чехле. Он висел на ремешке, а из динамика неслась джазовая мелодия. Сосна, на которой наподобие елочной игрушки висел дорогой японский транзистор - Сорока успел разглядеть на нем надпись: «Сони», - стояла прямо на тропинке, и, проходя мимо, можно головой задеть приемник.

Все это не очень понравилось Сороке: кто-то нарочно повесил транзистор на сук и спрятался поблизости, желая потешиться над чудаком, который клюнет на столь дешевую приманку и заберет приемник, или и впрямь какие-то рассеянные отдыхающие сделали на этом месте привал, а потом ушли дальше, позабыв про дорогую игрушку, что, в общем-то, очень сомнительно…

До злополучной сосны с транзистором пять-шесть шагов. Сорока все еще не знал, что ему делать: пройти мимо или остановиться, снять с сука приемник и потом отдать его хотя бы комаровскому участковому. Потому что если его действительно забыли, то обязательно обратятся в милицию.

Сколько он ни оглядывался, никого поблизости не заметил. Сняв транзистор и не выключая его, он продолжал свой путь к даче. Мелькнула мысль, что Аленка или Гарик задумали разыграть его, но он эту мысль тут же отбросил: ни у Гарика, ни у Алены с Сережей такого транзистора не было…

И тут ему на встречу из-за деревьев вышли трое: Ленька Гайдышев, которого ребята прозвали Гаденышевым, Мишка Лунь - настоящая фамилия у него Лунев, и Длинный Боб, всегда подтянутый и модно одетый.

Теперь все понятно, их шуточки… Но каким образом они узнали, что он пройдет именно по этой тропинке? Или подкарауливали кого-нибудь другого? Просто развлекались, на них похоже…

- Ваша игрушка? - спросил Сорока, раскачивая за ремешок транзистор.

- Нравится? - улыбнулсн Длинным Боб, показав ровные белые зубы.

Он был высокий, симпатичный, с вьющимися волосами, закрывающими уши и спускающимися на шею. Боб нравился девушкам. Его частенько на работе вызывали к телефону. «Тебя… такая… с приятным голоском…» - говорила Наташа Ольгина, работающая па приемке заказов.

Гайдышев и Лунь не улыбались. Видно было, что они хлебнули чего-то горячительного: лица порозовевшие, глаза блестят. Миша Лунь, круглолицый, с короткой челкой черных густых волос, хлопал большими, немного навыкате глазами и жевал резинку. Гайдышев смотрел настороженно, с угрозой в глазах.

- Если подаришь - не откажусь, - ответил Сорока.

- Получше бы ворочал мозгами - и у тебя давно бы такой был, - добродушно заметил Длинный Боб.

Сорока пропустил его слова мимо ушей - он понял, на что намекает Боб, но толковать с ним на эту тему у него не было никакого желания.

- У нас тут есть и выпить и закусить, - кивнул на кусты вереска Боб. - Присоединяйся?

Сверливший ненавидящим взглядом Сороку Ленька Гайдышев не выдержал:

- С ним пить? - он смачно сплюнул на папоротник. - Только на его поминках!

- Боюсь, что долго тебе ждать придется, - заметил Сорока. Он прислонился к корявому стволу спиной, продолжая раскачивать за ремешок транзистор. Джаз кончился, и диктор бодро сообщил: «А сейчас на волне «Маяка» выступит долгожитель Абхазии…»

- А вдруг ты, Сорокин, долгожителем окажешься? - рассмеялся Боб. - Не пьешь, не куришь и за девушками не бегаешь… И наверное, вегетарианец? Как Репин, ешь суп из сена?

Миша Лунь ухмыльнулся, не переставая жевать резинку.

А Гайдышев презрительно фыркнул и, нагнув лобастую голову, процедил:

- Повесь приемник на место.

«Вот оно, начинается… - подумал Сорока. - Трое на одного… Многовато!»

И еще он подумал, что давно не дрался и драться ему вовсе не хочется. Но эти настырные парни не случайно оказались здесь, они явно его поджидали. А то, что Сорока сюда приезжает почти каждую неделю, знал Длинный Боб - он даже один раз подвозил Сороку на «Запорожце» до самой дачи.

Сорока молча поставил транзистор на тропинку и пошел дальше своей дорогой. Стоявший на его пути Миша Лунь нехотя отступил. Толстые губы его ритмично шевелились, он все еще жевал резинку.

- Кому говорю, повесь приемник на место! - повысил голос Гайдышев.

- Мы лесных птиц обучаем современному джазу, - вкрадчиво сказал Боб. - Синичек, дроздов…

- Сорок, - ввернул Миша и громко рассмеялся.

И тут, легка на помине, на соседнее дерево плавно опустилась большая пестрая птица. Блестя круглыми бусинами глаз и вертя длинным хвостом, сорока с любопытством смотрела на них.

Сорока шел и слышал позади их шаги. Поблизости ни одной дачи, сплошные сосны и ели. И людей не видно.

Поравнявшись с толстой сосной, Сорока внезапно остановился и мгновенно повернулся к ним. Ленька Гайдышев чуть было не налетел на него. Выругавшись, он немного отступил в сторону. Миша Лунь зашел сбоку, отрезав путь. Длинный Боб прислонился к соседнему дереву и, отбросив с глаз волосы, принялся крутить настройку приемника. Он делал вид, что происходящее его не касается. Боб вообще был вежливым, воспитанным парнем, и не верилось, что он сейчас готов вместе с этими двумя напасть на Сороку. Когда в цехе вспыхивали ссоры между слесарями, Боб всегда старался урезонить их. А уж в драки не лез и подавно.

- Мы тебя предупреждали: не суй нос в наши дела, - начал распалять себя Гайдышев. - Ты сам по себе, а мы сами по себе. Чего же ты, сволочь, гадишь нам?!

Ленькино лицо исказилось; сжимая кулаки, он сверлил Сороку ненавидящим взглядом. Миша Лунь, оглянувшись на Боба, шагнул к Сороке. Хотя он тоже сжал кулаки и всячески старался напустить на себя злость, круглое лицо его было добродушным.

Сорока понял, что больше медлить нельзя. Тем более вступать в бесполезные разговоры. Вроде бы в карманах у них ничего подозрительного нет…

И Сорока, так и не произнеся ни слова, шагнул к Гайдышеву…

Тот еще и до половины не успел поднять руку, как очутился на усыпанной желтыми иголками земле. Судя по тому, как парень изумленно моргал белесыми ресницами, глядя на синий квадрат неба, он так ничего и не понял. Следующий молниеносный удар Сорока обрушил на Луня. Этот не упал, он отлетел на два шага и, стукнувшись о дерево, замер в этой странной позе.

- А я чего? Я ничего… - ошалело бормотал Лунь. - Ну, позвали и поехал… подышать свежим воздухом…

- Это верно, погода хорошая, - усмехнулся Сорока, потирая нывшие костяшки пальцев. - О чем вы, коллеги, толковали, я что-то не понял?

Краем глаза он наблюдал за Длинным Бобом - тот даже позы не изменил: стоял у сосны и увлеченно слушал транзистор. Он поймал какую-то легкую мелодию. Когда в музыку врывались электрические разряды, треск, он страдальчески морщился и снова начинал крутить черный тумблер. Неожиданно выключив транзистор, он с мягкой улыбкой взглянул на взъерошенного Сороку.

- Тут, говорят, где-то Ахматова похоронена? - как ни в чем не бывало спросил Боб. - Ты был там?

- На могилку, значит, захотели взглянуть, - сказал Сорока. - В таком случае вы заблудились, коллеги, кладбище в другой стороне…

- Отличная поэтесса, правда? - В том же духе продолжал Боб. - Как это у нее?.. «За городом вырос пустынный квартал на почве болотной и зыбкой. Там жили поэты - и каждый встречал другого надменной улыбкой…»

- Хорошие стихи, - улыбнулся Сорока. - Правда, это не Ахматова, а Блок…

- Неужели? - удивился Боб. - А я думал, Ахматова…

Гайдышев, бросив исподлобья взгляд на приятеля, потрогал острый подбородок, сплюнул и выругался.

Вдалеке протяжно свистнула электричка, а немного погодя по лесу эхом пробежал дробный прерывистый гул. Поезд не остановился. Проходной. Сорока на суку резко вскрикнула и, мелькая среди деревьев, улетела.

- Ну-ну, дышите… свежим воздухом, - сказал Сорока. - Чего-чего, а воздуха тут хватает… на всех! А кладбище - вон там! - показал он в противоположную сторону.

Повернулся и, насвистывая, зашагал дальше. Широкоплечий, он шел чуть наклонив корпус вперед - походкой спортсмена. Прямые русые полосы спускались на воротник потертой кожаной куртки. Кеды, вдавливаясь в мох, ступали бесшумно.

Сорока привычно нажимает большим пальцем на красную кнопку, и сверкающие лаком «Жигули» начинают медленно опускаться вниз. Никелированный в смазке цилиндр гидравлического подъемника с шипением уходит в пол. Вот машина коснулась скатами цементного пола, присела на амортизаторах, затем качнулась вниз-вверх, и подъемник выключился. Теперь владельцу «Жигулей» нужно сесть за руль и откатить машину назад, но он что-то медлит, многозначительно смотрит на слесаря.

- Не найдется парочки шарнирных опор? - негромко спрашивает он.

- Машина в порядке, - отвечает Сорока. - Она совсем новая. Шарнирные опоры вам еще долго не понадобятся.

- Понимаете, в запас, - говорит владелец.

Этого Сорока не понимает. Еще года два-три пройдет, прежде чем шарнирная опора износится. И то еще неизвестно. Не у всех же такие новые машины, многим автолюбителям позарез нужны шарнирные опоры и другие дефицитные детали, которые каждый день выпрашивают у автослесарей владельцы частных машин. Причем готовы заплатить за них втридорога…

- Я не обижу… - заговорщицки нагибается к уху Сороки хозяин «Жигулей».

- Освободите площадку, - спокойно говорит Сорока. Раньше он краснел, возмущался, а теперь привык. Даже с такими клиентами он обязан быть вежливым. - У нас на станции есть магазин запасных частей.

- Вы шутник, - усмехается клиент. - В вашей лавочке хоть шаром покати!

Это верно, в магазине запасных частей мало, тем более дефицитных, но не может ведь он послать настырного клиента ко всем чертям?.. А некоторые слесари торгуют из-под полы дефицитными деталями, которые достают в том же магазине и на складе. У таких и спрашивать не надо - сами предложат.

Владелец, бросив на Сороку недовольный взгляд, забрался в свою ухоженную, сверкающую машину и подал ее назад.

По правде говоря, не надо было ее и ставить на подъемник, она в полном порядке, но хозяину показалось, что в заднем мосту что-то постукивает.

Странный народ эти автолюбители! Одни тщательно вылизывают свою машину, как корова новорожденного теленка. Бегают по магазинам, приобретая нужные и ненужные детали, разные приспособления, финские чехлы, коврики, украшения… Такое впечатление, что они не ездят на машине, а украшают ее, как новогоднюю елку. Другие, наоборот, гоняют не разбирая дороги, пока колесо не отвалится или мотор не откажет. Раскроешь капот, а там грязищи невпроворот.

Второй год Сорока работает на станции техобслуживания. Находится она на окраине города. С Кондратьевского проспекта, где он живет, почти час езды с пересадками.

А попал он сюда случайно. Приехав после службы в армии в Ленинград, Сорока подал заявление в Лесотехническую академию. Никто из ребят не ожидал, что он выберет такую чудную специальность. Больше всех удивился Коля Гаврилов - он был уверен, что Президент Каменного острова непременно поступит в авиационное военное училище, а потом обязательно станет космонавтом. Оказывается, так же думала и Алена. Но у Сороки были другие планы…

Экзамены он сдал на пятерки и был принят на дневное отделение, но попросился у декана, чтобы его перевели на вечернее. Это и понятно: на одну стипендию в большом городе не проживешь. Вот тогда-то он и занялся поисками работы. В Ленинграде это не проблема, на каждом заборе висели объявления, что такой-то фабрике или заводу требуется… и длинный список специальностей, которые необходимы. У кого не было специальности, пожалуйста, поступай учеником, за два-три месяца на этом предприятии научат любой рабочей профессии. Уже потом Владислав Иванович упрекал его: почему, мол, сразу не пришел к нему, у них в институте нашлась бы подходящая работа, которая не очень бы мешала учебе. Сорока к знакомым не обращался, не любил он это. Привык в любом деле рассчитывать только на себя.

Он не сразу пришел на Кондратьевский проспект, хотя его там ждали: командир взвода десантников Юрий Викторович Татаринов, под началом которого служил Сорока, дал ему адрес своей матери и велел сразу, как только приедет в Ленинград (старший лейтенант Татаринов был в курсе всех планов своего лучшего десантника), идти к его матери и остановиться у нее на любой срок. Мать и ее двоюродная сестра занимали двухкомнатную квартиру в большом четырехэтажном доме, где в основном жили военные.

Отец Юрия Викторовича, полковник, преподавал в Артиллерийской академии. Он умер от инфаркта два года назад.

Сорока пришел на Кондратьевский передать привет от Татаринова да так там и остался. Радушные женщины сами предложили ему остановиться у них: мол, места много и он ничуть не стеснит. И потом они хорошо знают Сороку, Юра им много о нем писал. И даже показали любительскую фотографию, где он, Сорока, в форме десантника снят вместе со старшим лейтенантом Татариновым. Вид на этой фотографии у командира взвода несколько обескураженный: дело в том, что Сорока только что на занятиях по самообороне в тылу «противника» обезоружил и уложил на мох-ягель своего учителя. Надо полагать, об этом Татаринов не написал своей матери…

Спал Сорока в комнате на диване-кровати, а занимался по ночам на кухне. Кухня в этом доме была большая, и он даже предложил ставить на ночь сюда раскладушку; но сестры и слышать об этом не захотели.

Они наотрез отказались и деньги брать за жилье, тогда Сорока стал с каждой зарплаты делать им подарки. Они бранили его за транжирство, но женщины есть женщины - от подарков не отказывались.

С Длинным Бобом и его дружками он повстречался в кафе-автомате на Невском проспекте. Сорока забежал сюда перекусить. Дело было осенью, в начале сентября. Стояла теплая солнечная погода, и ленинградцы ходили еще в летней одежде. Вдоль улицы Рубинштейна длинной цепочкой выстроились свободные такси. Однако шоферов в машинах не было. Они сюда, в кафе-автомат, заворачивали подкрепиться. Это любимая столовая ленинградских таксистов. Здесь без особых хлопот можно быстро и дешево пообедать. Сорока любил сосиски с горчицей и тоже частенько сюда заходил.

За высоким мраморным столиком, к которому он подошел, уже стояли три парня. Перед ними дымились в металлических, из нержавейки тарелках сосиски в целлофане и картофельное пюре. Парни оживленно толковали о какой-то Ляльке с Лиговки, которая их нынче надула: обещала с подружками ждать у Московского вокзала, они пришли, а Ляльки нету… Наверное, кто-нибудь перехватил…

Самый высокий из них, в джинсовом костюме - это и был Длинный Боб, нагнулся к синей на длинном ремне сумке с белой надписью «Аэрофлот», достал оттуда бутылку вермута и, ловко отколупнув металлическую пробку, разлил по стаканам. Всем поровну. Не обращая внимания на Сороку, залпом выпил. Разговор с Ляльки перескочил на какого-то мастера Теребилова, с которым можно ладить, потом на свечи к «Жигулям». Свой парень из автомагазина сообщил, что на днях выбросят на прилавок целую партию. не прозевать бы…

Сорока густо намазывал свои сосиски горчицей и краем уха слышал разговор.

Длинный Боб извлек из сумки вторую бутылку, разлил по стаканам. Лица парней разрумянились, глаза заблестели, разговор снова вернулся к Ляльке с Лиговки, теперь со смаком обсуждались ее прелести и прочее… Как обычно бывает с подвыпившими, им захотелось общения и с другими людьми. Сорока уже несколько раз ловил на себе взгляд Длинного Боба. Кстати, он меньше всех пьянел. И когда остальные выпили по второму стакану, он свой лишь приподнял, чокнулся и снова поставил на место. Этот самый стакан с вермутом он широким жестом пододвинул Сороке.

- За компанию, парень? - улыбнулся он, доставая третью бутылку. На этот раз распечатал ее и разлил по стаканам другой.

- За Ляльку, - коротко сказал этот другой, небрежно чокаясь.

- Я ее не знаю, - заметил Сорока.

- Не знаешь? - удивился Длинный Боб. - Ляльку с Лиговки все знают! - и, подмигнув дружкам, рассмеялся.

- Мне что-то не хочется за нее пить, - сдерживая улыбку, сказал Сорока.

- Выпей тогда за свою Ляльку, - хихикнул чернявый круглолицый парень с большими ласковыми глазами навыкате. Был он рослый, с покатыми плечами, но излишне полный и рыхлый. Звали его Миша Лунь.

Третьего, который больше помалкивал, звали Ленькой Гайдышевым. Взгляд у него был пристальный, тяжелый. Длинное лицо с треугольной челюстью нельзя было назвать симпатичным.

Когда Боб пододвинул выпивку Сороке, лицо Гайдышева выразило неудовольствие, однако он промолчал. А потом даже провозгласил тост «за Ляльку».

- Спасибо, ребята, - поблагодарил Сорока. - Я не пью.

- Совсем? - удивился Длинный Боб.

- Ну и дела! - восхитился Миша Лунь. - Первый раз вблизи вижу непьющего человека.

- Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, - скупо улыбнулся Гайдышев.

- Правильно делаешь, что не пьешь, - вдруг посерьезнев, сказал Длинный Боб. - Я тоже стараюсь поменьше…

- Я за свои не пью, а за чужие - только давай… - рассмеялся Миша.

Задумчиво глядя на Сороку, Боб сказал:

- Ты приехал из провинции, провалил вступительные экзамены в институте и теперь ищешь работу. Верно?

- Почти, - улыбнулся Сорока, подивившись проницательности этого парня.

- Ты нашему начальнику понравишься, - сказал Миша Лунь. - Он сам в рот не берет и обожает непьющих.

- Кстати, в нашем цехе есть вакантное место, - продолжал Длинный Боб. - Вчера Лобанова турнули…

- Что за работа-то? - поинтересовался Сорока, пока еще имея смутное представление о том, чем занимаются ребята. Разумеется, он сообразил, что они имеют дело с автомобилями.

- Работа первый класс, - сказал Длинный Боб. - Не будь я честным человеком, - Гайдышев и Лунь переглянулись и хмыкнули, - потребовал бы с тебя калым… К нам многие рвутся, да не тут-то было: строжайший отбор.

- Ты думаешь, меня возьмут? - спросил Сорока, понимая, что надо кончать эту трепотню и уходить. Но что-то его удерживало на месте.

- Я переговорю с начальником - примет, - уверенно сказал Боб.

- Начальник его уважает, - ввернул Гайдышев.

- Ребята заколачивают в месяц по две-три сотни, - прибавил Миша. - А если ты не дурак, - можно и больше.

- У меня ведь нет специальности.

- Мы тоже не родились слесарями, - буркнул Гайдышев.

- Вообще-то я в институте учился, - солидно заметил Боб. - Ну, какие деньги сейчас инженер зарабатывает? С нашим заработком не сравнить.

- У нас каждый второй работяга на станции собственную машину имеет, сказал Миша. - Сколько я работаю? Три года, а уже на «Жигулях» езжу. Взял разбитую машину, по дешевке, и сам отремонтировал.

- А сколько ты пролежал под ней? - бросил на него взгляд Боб. - Почти полгода. - Он снова повернулся к Сороке. - Машин много развелось, да еще быстроходных, а управлять не каждый может, вот и колошматятся. Куда девать разбитую машину? Естественно, к нам на станцию техобслуживания. Иногда за бесценок можно купить. Помнишь, предлагали «Волгу» за две тысячи? Ну, которая с трактором поцеловалась? Была бы тогда у меня капуста, сейчас бы на «Волге» разъезжал…

- А что там надо делать? - поинтересовался Сорока. Он уже подумал, что, пожалуй, такая работа по нему. Он любил возиться с машинами, ремонтировать их. Еще школьником в Островитине водил грузовик, трактор. А в армии получил права профессионала.

- Мойка, смазка, крепеж… - сказал Боб. - Ты видел когда-нибудь автомобиль?

- Издали, - в тон ему ответил Сорока.

- Тогда поехали с нами! - рассмеялся Длинный Боб.

Они вышли из кафе-автомата, забрались в такси и поехали. Сорока не очень-то верил, что из этого что-либо получится. По делать ему было сегодня нечего, почему бы не прокатиться?..

У Кировского моста Миша Лунь попросил его высадить. У него тут неподалеку есть одно дело… А если ребята захотят его найти, он будет… Миша запнулся и замолчал, наморщив лоб и хлопая глазами.

- Ну, Штирлиц! - расхохотался и хлопнул его по спине Длинный Боб. - К Ляльке настропалился! Знаем мы тебя, тихоню!..

Эта случайная встреча и решила судьбу Сороки: станция ему понравилась, а шум моторов, запах выхлопных газов, бряканье ключей вызвали в памяти гараж в школе-интернате, шофера дядю Колю, который до десятого класса обучал его автомобильному делу. Последний год Сорока ездил на грузовике и тракторе наравне с дядей Колей…

Его приняли с испытательным сроком в две недели. Срок он выдержал и стал работать автослесарем в смене Бориса Садовского - такая была фамилия у Длинного Боба. Скоро его новые знакомые очень пожалели, что в тот теплый осенний вечер привезли его на такси на станцию технического обслуживания, где через десять минут имел с ним короткую беседу начальник производства Тимур Ильич Томин. Был он невысокого роста, с намечающимся животиком, подвижный, решал все вопросы оперативно, что сразу понравилось Сороке.

Во время короткой беседы Томин сразу задал стремительный темп, чем несколько озадачил и поначалу сбил с толку Сороку, которому показалось, что он не нашел верного тона. И тогда он тоже стал коротко рубить по-армейски. Правда, в армии за такие ответы ему бы дали два наряда вне очереди… У них состоялся такой разговор.

Т о м и н. Любишь автомобиль?

С о р о к а. Это ведь не девушка… Чего его любить?

Т о м и н (озадаченно). Гм… А девушек любишь?

С о р о к а (скрывая недовольство). Это не имеет отношения к моей будущей работе.

Т о м и н. Держал когда-нибудь в руках гаечный ключ?

С о р о к а. Жалоб на меня не будет. (Помолчав.) С этой стороны.

Т о м и н. А с какой, интересно, стороны будут?

С о р о к а. Ну, мало ли что…

Т о м и н. Пьешь?

С о р о к а (с вызовом). Что вы имеете в виду?

Т о м и н. Это хорошо, что непьющий… Пьяниц у меня тут хватает. Правда, понемногу избавляюсь… Я вижу, ты спортсмен? Бокс, самбо, тяжелая атлетика?

С о р о к а. В армии занимался всем понемногу. По самбо первый разряд.

Т о м и н (заинтересованно). В каких частях служил? Десантник?

С о р о к а. Да.

Т о м и н. Жильем мы не обеспечиваем.

С о р о к а. Мне есть где жить.

Т о м и н (как из пулемета). Откуда родом? В Ленинград приехал учиться? Есть здесь родственники?

С о р о к а. В автобиографии я все подробно напишу.

Т о м и н. А ты, десантник, не очень-то разговорчив…

С о р о к а. Так это не разговор, а скорее допрос…

Т о м и н (несколько ошарашенно). Можешь идти…

С о р о ка (уже на пороге кабинета). Идти - в смысле домой?

Т о м и н (впервые улыбнувшись). Иди в цех, познакомься с мастером Теребиловым, коллегами… Я тебя беру… с испытательным сроком. Пока.

Так Сорока стал автослесарем станции технического обслуживания. И пока еще не пожалел об этом, хотя в первые два месяца ему здесь было не по себе. Порядки, царящие на станции, показались ему по меньшей мере странными… Вернее, не порядки, а отношение некоторых рабочих к своему делу, к клиентам, как называли здесь приезжающих на техобслуживание автолюбителей: хочу - хорошо обслужу твою машину, хочу - спустя рукава… Многие владельцы поскорее совали в руку слесарю рубль, два, трешку, лишь бы добросовестно обслужил его, упаси бог, какой винт или гайку не довернул!.. Когда Сороке в первый раз сунули в замасленную ладонь смятый рубль, он страшно смутился, потом разозлился и швырнул деньги клиенту в лицо, что того удивило до крайности.

- Новенький? - ничуть не обидевшись, добродушно спросил он, пряча деньги в карман. - Ничего, скоро привыкнешь…

Однако Сорока не привык. Свою работу он выполнял на совесть, и это почувствовали клиенты. Надо сказать, что сюда в основном приезжали одни и те же. Теперь все норовили попасть к Сороке, как в парикмахерской к модному мастеру. Это, конечно, злило других слесарей, особенно любителей поживиться. Рано или поздно столкновение должно было произойти, это Сорока давно почувствовал. Ленька Гандышев, Миша Лунь, работавшие с ним в одной смене, сначала пробовали «просветить» «деревенщину», как они за глаза называли Сороку, что, мол, только дураки в наше время отказываются от денег. «Частники» - богатые люди, им ничего не стоит кинуть пролетарию лишний рубль-два. Ведь никто у них не клянчит, сами дают… Зачем же отказываться? Разве в ресторане официант откажется от чаевых? Или швейцар?

- Ну и берите, если вы не видите разницы между рабочим и швейцаром, отвечал им Сорока. - А мне зарплаты хватает.

- А на что ты девчонку в ресторан поведешь? - не отставал Миша. - На зарплату?

- Это уж не твое дело, - обрывал разговор Сорока.

Длинный Боб, как старший смены, не вмешивался в эти распри, он по-прежнему был дружелюбен, даже говорил расстроенному Сороке, что-де плюй на все и береги здоровье… Но Сорока сам был свидетелем, когда рассвирепевший Гайдышев упрекнул Садовского, что он сам чуть ли не насильно притащил в кабинет Томина этого деревенского олуха…

На это ему Боб с улыбкой ответил:

- А ты законченный кретин, Леня Гайдышев! Иди заканчивай менять смазку, вон клиент нервничает…

Первая серьезная стычка произошла ранней весной, когда на станции техобслуживания наступили горячие деньки: автолюбители готовились к техосмотру, и отбою от них не было. Во дворе выстраивались длинные очереди машин. Слесари до минимума сократили время на обслуживание. Через каждые пятнадцать-двадцать минут с подъемника слетала очередная машина. Во дворе ремонтников поджидали те клиенты, которым нужно было срочно выправить и подкрасить крыло, заменить реле стеклоочистителя или сносившуюся шарнирную опору, посмотреть и отрегулировать тормоза, фары, отремонтировать замок дверцы… Иные слесари даже не обедали, работая в перерыв. Они и после рабочего дня отправлялись в частные гаражи и там дотемна возились с машинами. Как говорил Боб, сезон есть сезон и нужно срывать яблоко, пока оно спелое…

Сорока не принимал в этом ажиотаже никакого участия. Когда кончалась смена, он шел в душевую; мылся, переодевался и ехал на автобусе в институт. Клиенты хватали его за рукав и просили, чтобы он взглянул на их машину, она там, на дворе. Сорока вежливо объяснял, что его рабочий день закончился.

- Я заплачу! - изумленно восклицал клиент. - Ты что, не хочешь заработать? Там и дела-то на полчаса!

- Приезжайте завтра на станцию. Пораньше.

- Дорогой, лишь на конец недели записывают… А у меня послезавтра техосмотр!

Сорока пожимал плечами и уходил. У них техосмотр, а у него зачет по лесоводству…

Он давно обратил внимание, что Ленька Гайдышев и Миша Лунь - они работали на соседнем подъемнике - занимаются жульничеством: поднимают машину и, пока производят замену масла, крепеж и шприцовку, успевают незаметно отвернуть одну-две масленки, а потом разыгрывается как по нотам следующая сценка.

Г а й д ы ш е в (безразличным голосом). У вас одной масленки нет.

К л и е н т (растерянно). Как нет? Вроде была…

Г а й д ы ш е в. У попа была собака… Дело такое, на ходу отвернулась и выпала. Это часто случается.

К л и е н т. Как же без масленки?

Г а й д ы ш е в (с намеком). Вещь, понимаете, дефицитная…

К л и е н т (понизив голос). Может, найдется, а? Я это… заплачу!

Г а й д ы ш е в (к Мише Луню). Ребята, не найдется в загашнике лишней масленки? Опять та же история… потерял товарищ!

М и ш а (равнодушно). Что у нас, склад? Пускай в магазине покупает…

Г а й д ы ш е в (как бы про себя). Как же, в магазине купишь… Их там с прошлого года не было.

К л и е н т (вконец расстроенный). Ребята, поищите, а? Как же я без масленки?

Г а й д ы ш е в (просительно, как бы из любви к клиенту). Миш, а Миш, погляди… Надо же человека выручить?

Л у н е в (отводя хитрые глаза и что-то недовольно ворча под нос). Последняя…

К л и е н т (обрадованно). Сколько?

Г а й д ы ш е в (равнодушно). Как обычно: рупь. У нас твердая такса.

И счастливый клиент, как правило неопытный, получает за рубль свою собственную масленку, которой в магазине красная цена двадцать пять копеек. И еще горячо благодарит чутких слесарей за заботу, проявленную к нему. Бывает, ему за ту же цену всучивают еще одну масленку, которых полно в карманах у каждого слесаря.

Когда подобная сцена повторилась на глазах у Сороки подряд в пятый или шестой раз, он не выдержал и отозвал Гайдышева в сторонку. Тот нехотя подошел.

- Чего тебе? - спросил Ленька. Был он в черном замасленном комбинезоне, патлы спрятаны под беретом. На щеке размазалось коричневое пятно.

- Кончайте эту лавочку, - сказал Сорока. - Противно смотреть.

Гайдышев замигал, сморщил нос, будто собираясь чихнуть, потом его губы тронула кривая усмешка.

- Тебе что, завидно? Можешь взять на вооружение секрет нашей фирмы… И за патент ничего не потребуем.

- Должна же быть у вас совесть? - пытался бороться с его наглостью Сорока. - Неужели перед ребятами не стыдно?

- Ты делай свою работу, а мы - свою. Ясно?

- Грязная у тебя, Гайдышев, работа!

- Капнешь начальству? - Ленькины маленькие глаза сузились и превратились в две колючие щелки, улыбка исчезла, а пятно на щеке уменьшилось, стало с пятак. - Беги, жлоб, стучи! Только ничего не докажешь: не пойман - не вор!

- Ладно, - пообещал Сороки. - Я поймаю тебя с поличным. За руку.

Гайдышев вдруг широко улыбнулся, засунул руку в карман комбинезона, достал с десяток поблескивающих масленок и протянул Сороке:

- Тебе на обзаведение… Золотой фонд!

Сорока и сам не понял, как это произошло: рука его сама ударила по раскрытой ладони Гайдышева - и маленькие масленки, взлетев вверх, защелкали по цементному полу. Ленька стоял и все еще улыбался.

- Чужим добром разбрасывается… - проворчал Миша Лунь и, бросив ключи на верстак, стал подбирать масленки.

- Откуда ты такой правильный взялся? - дрожащим от ненависти голосом спросил Гайдышев. Он сжимал и разжимал кулаки. За масленками даже не нагнулся.

- Ты меня сам сюда доставил… на такси, - улыбнулся Сороки, понимая, что малость переборщил с этими масленками.

- Это была самая большая глупость в моей жизни, - пробурчал Гайдышев. - Мой тебе совет: сиди, как мышь под веником, и не шурши. Ясно?

- Я тебя предупредил, - сказал Сорока и отошел.

Гайдышев, то и дело отрываясь от работы, о чем-то шептался с Лунем. Тот бросал косые взгляды на Сороку, но пока не задирался. Впрочем, Сорока не обращал на них внимания. В этот день больше масленки не вывертывались, зато отношения с Мишей и Гайдышевым стали окончательно испорченными. Борис Садовский при этой сцене не присутствовал, но он, конечно, поддержит своих дружков. Но вот почему остальные ребята, которые честно работают и не тянут руку за дармовым рублем, делают вид, что в цехе все благополучно? Правда, на потоке почти одна молодежь, многие еще допризывного возраста и сами недавно пришли на станцию, а Гайдышев, Садовский, Лунев уже по нескольку лет здесь работают - так сказать, старожилы; мало того: почти все эти юноши не один месяц поработали с ними в одной смене, прошли у них выучку… И непонятно поведение мастера Теребилова: он вроде бы и не покрывает их, а вместе с тем позволяет делать в цехе все что хотят.

Сорока трудно сходился с людьми, и, наверное, это помешало ему сблизиться с другими слесарями на их потоке. А те, естественно, тоже не набивались в друзья к замкнутому и резкому на язык новичку.

Как-то утром, придя на работу, Сорока поставил «Жигули» на подъемник и включил мотор. Мотор затарахтел, а машина осталась на месте. Подъемник не работал. Каким-то образом из гидравлической системы вытекло все масло…

В другой раз кто-то в резервуар с чистым моторным маслом бросил грязный фильтр, обмотанный ветошью. Потом из запертой тумбочки стал пропадать дорогостоящий инструмент. В одну из выплат из зарплаты Сороки удержали половину. Мастер Теребилов только качал головой, когда Сорока просил выписать ему со склада необходимый для работы инструмент. Возможно, мастер и догадывался, в чем дело, но молчал. Это был полнеющий лысоватый человек с маленькими заплывшими глазками. Не спеша, переваливаясь, он ходил по территории, а за ним гуськом следовали клиенты с нарядами в руках. Мастер открывал и закрывал ворота, устанавливал очередь на мойку и профилактику. На лице его всегда было неудовольствие, будто все ему на свете надоело: и клиенты, и автослесари, и машины.

Гайдышев и Лунь делали вид, что не замечают Сороку, - правда, иногда он ловил их косые, насмешливые взгляды. Масленки они по-прежнему вывинчивали, но делали это теперь не столь нахально. Сорока видел, как кто-либо из них отходил с клиентом в сторонку и о чем-то шептался. Может, об этой же самой масленке, поди узнай… Гайдышев прав не пойман - не вор. А поймать их на месте преступления Сороке ни разу не удалось.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы мастер Теребилов не перевел его в электротехнический цех. Здесь командовал опытный электрик Володя Кузьмин, худощавый тридцатилетный мужчина с густыми кустистыми бровями и хмурым взглядом. Сначала Сороке показалось, что они не сработаются, слишком уж у Кузьмина был суровый вид. И потом он почти не разговаривал со своим новым помощником. Изредка бросал короткие отрывистые фразы: «Включи рубильник!», «Сколько там на дозиметре?», «Проверь уровень электролита в аккумуляторе»…

С неделю понаблюдав за Сорокой, Кузьмин смягчился, стал разговорчивее. На самом деле он оказался хорошим человеком, но по натуре несколько замкнутым. Кузьмин честно и добросовестно делал работу, охотно обучал Сороку тонкостям своего ремесла. А разобраться в электрооборудовании современного автомобиля было весьма непростым делом, но Сорока любил трудную работу, где надо как следует голову поломать. Скоро он по звуку двигателя, как и Кузьмин, научился распознавать многие его «болезни», за несколько минут мог найти и устранить несложную неисправность в электрооборудовании автомобиля. Над серьезной поломкой приходилось подольше повозиться. Первое время Кузьмин ему помогал, а потом стал доверять любую работу.

Как-то Кузьмин спросил:

- Чего там на тебя взъелись ребята с потока?

- Гайдышев и Лунев? - уточнил Сорока. На остальных ребят он не мог пожаловаться. Даже на Длинного Боба.

И Сорока рассказал электромеханику все как было: с чего началось и как кончилось.

Когда мастер сообщил, что его переводят в электротехнический цех, Сорока удивился: зачем? Теребилов пояснил, что автослесари обязаны постепенно освоить все ремонтные работы: балансировку, определение сходимости и развала колес, электрооборудование автомобиля, регулировку мотора, ходовой части, кузова… Так что Сороке предстоит побывать еще во многих цехах!

И все-таки где-то в глубине души у него остался неприятный осадок. Не из-за этой ли тайной войны в цехе перевел его Теребилов в другое место?..

Кузьмин закурил, пристально взглянул на Сороку.

- Нашла коса на камень, - усмехнулся он. - Они деньги зарабатывают, и ты бы от них не отставал. Глядишь, и никакой свары бы не было.

- Заработок… Это вымогательство и жульничество.

- Другие-то берут?

- Почему же вы не берете? - посмотрел механику в глаза Сорока.

- Не дают! - рассмеялся Кузьмин и снова стал серьезным. - Безобразий еще много у нас на станции… Но одних рабочих тоже винить нельзя: если тебе дают деньги, не каждый может, как ты, отказаться. И мало того оскорбиться… А если человек от чистого сердца захочет отблагодарить? Бывает, мучается неделями с какой-нибудь хитрой неисправностью, а тут ему все устранили, ну и хочется человеку отблагодарить мастера за услугу. Прикажешь ему в физиономию бросить деньги? И устроить скандал?

- Это наша работа! - загорячился Сорока. - И мы за нее хорошую зарплату получаем. И даже премию.

- Если бы все так просто в нашей жизни было… - покачал головой Кузьмин. - Рассуждаешь ты, парень, правильно, и верю, что не гордыня в тебе бунтует, а совесть…

- Не в этом дело, - отмахнулся Сорока. - Мне противно работать рядом с такими людьми. И я ничего не могу поделать с собой.

- В привычку вошло, и все изменить, как ты убедился, не так-то просто. А потом все это делается незаметно, не на глазах. Попробуй поймай за руку!

- Поймаю, - сказал Сорока.

- Ну и что это даст?

- Посмотрим, - сказал Сорока.

- А Теребилов никогда не пойдет против Гайдышева и Лунева. - продолжал Кузьмин. - Они ему разбитую вдрызг машину сделали как конфетку… Чего от них не отнимешь - это то, что они дело знают.

В цех въехала машина, и Сорока стал знаками показывать водителю, как правильно встать на проверочный стенд для диагностики. Поднял капот, снял провод высокого напряжения со свечи и подключил прибор…

Незадолго до конца смены Кузьмин попросил Сороку сходить на поток и договориться с мастером, чтобы поставили «Жигули», которые он проверял, на подъемник и заменили вышедший из строя распредвал.

В основном цехе гудели механизмы подъемников, шумно била в лаковые бока автомобиля тугая струя из брандспойта, на высокой ноте взвыл двигатель и тут же умолк. Лучи майского солнца врывались в просторное помещение, рассекали его на неровные части. В широких ярких столбах света роились крошечные пылинки. На механической мойке сквозь вращающиеся в разные стороны мохнатые щетки и брызгающие со всех сторон струи воды медленно продирался автомобиль. Входил он грязный, а выкатывался в цех блестящий, сверкающий. Возле поднятого над головами рабочих автомобиля неспешно двигался Гайдышев. В руках у него пневматический шприц. Он приставлял кончик шприца к масленке и нажимал на кнопку: смазка входила под давлением в нутро автомашины.

И в этот металлический шум, грохот, фырчанье моторов прямо с чистой небесной голубизны стремительно ныряли в широкие ворота ласточки и прилеплялись к железобетонным балкам под самым потолком. Не обращая ни на что внимания, они лепили гнездо. Поколдовав у серого пупырчатого недостроенного гнезда, срывались вниз, чуть не задевая людей за голову, улетали за новой порцией строительного материала.

Разговаривая с мастером, Сорока краем глаза видел, как Гайдышев ловко ключом открутил масленку и невозмутимо сунул в карман. И тут они с Мишей Лунем разыграли свою любимую сценку с масленкой: мол, вы ее потеряли, вещь дефицитная, но так и быть, хорошего человека выручим… В тот самый момент, когда клиент передавал деньги Леньке, Сорока, не слушая, что ему отвечает Теребилов, бросился к подъемнику и схватил Гайдышева за руку, в которой был зажат бесчестный рубль.

- Вас обманули, - заявил Сорока клиенту, не отпуская Ленькиной руки. Это ваша масленка. Он ее только что отвернул, сам видел…

Опешивший поначалу Ленька вырвался и, мгновенно спрятав деньги в карман спецовки, с наглой улыбкой уставился на Сороку.

- Про што это он? - говоря о Сороке в третьем лице, сделал удивленные глаза Гайдышев. - Про што толкует этот посторонний элемент? - Он повернулся к Луню. - Ты видел, про што он болтает?

- Ничего такого не видел, - живо откликнулся Миша. - Ходят тут разные, мешают работать!

- Мастер, - с возмущенными нотками в голосе позвал Гайдышев. - Огради рабочего человека от этого чокнутого товарища!

Вразвалку подошел Теребилов. На круглом лице у него неудовольствие: мастер не любил никакого шума в своем цехе.

- Что случилось? - спросил он, переводя взгляд с Сороки на Леньку.

- Все то же, - зло ответил Сорока - он теперь не сомневался, что мастер будет не на его стороне, по глазам видно. - Водевиль с масленкой… Отвернут с автомобиля, а потом эа деньги на место поставят. Вот с этого товарища только что рубль сорвали!

- Во-о дает! - восхитился Гайдышев. - Надо же такое придумать! А?

- Тень бросает на весь наш коллектив, - вторил ему Миша Лунев. - Кто дал такое право?

- Вы дали ему рубль? - взглянул на стоявшего в сторонке клиента Сорока.

- Какой рубль? - не моргнув и глазом, сказал он. - С чего вы взяли, молодой человек? Ничего я никому не давал!

Сороке бросилась кровь в лицо. Он настолько растерялся, что не нашелся, что сказать.

Гайдышев, косясь на мастера, стал объяснять клиенту:

- Ну, дурачок-несмышленыш, что с него взять? Без году неделя работает…

Мастер с неодобрением посмотрел на Сороку, покачал головой.

- Наводишь тут тень на плетень… Делать тебе нечего! - И повернулся к клиенту: - Он не из нашего цеха… У них, видно, свои счеты.

- Вы уж, пожалуйста, товарищ мастер, замените мне сальник в карданном вале, - обратился хитрый клиент к Теребилову. - На большой скорости масло пробивает. Весь дифференциал забрызган.

- Поставь, - коротко бросил тот подошедшему в этот момент Длинному Бобу и, обдав Сороку сердитым взглядом, ушел. И даже сутуловатая округлая спина его выражала возмущение.

- Нехорошо, Сорокин, людей обижать, - громко, чтобы услышали другие, сказал Гайдышев, с нескрываемой насмешкой глядя на Сороку. - Взять вот запросто и харкнуть в душу?..

- Знаешь, что за это бывает? - куражился и Миша Лунь, довольный, что все так обошлось. - За клевету привлекают к суду…

Они еще что-то язвительно говорили, в глаза смеялись над ним, но Сорока уже не слушал их, он с тоской думал о другом. Ну, ладно, что с них взять? Вывернулись - и довольны… Но клиент! Почему он стал на их сторону? Вот этого Сорока не мог взять в толк. За свою жизнь он не раз сталкивался с человеческой подлостью, непорядочностью, но вот с таким случаем, как сейчас, столкнулся впервые. Он хотел помочь человеку, раскрыть глаза на то, как его бессовестно надувают, а тот пожелал остаться обманутым; больше того: не моргнув глазом, взял под защиту жуликов! Неужели из-за жалкого сальника, который тут же выпросил у мастера? Или из-за того, что не захотел ссориться со слесарями? А может быть, потому, что сам жулик? Говорят ведь: «Свой свояка видит издалека…»

Как бы там ни было, а он, Сорока, должен был выглядеть в глазах рабочих круглым дураком!..

Ласточки мельтешили перед глазами. Попадая в солнечный столб, они ярко вспыхивали, будто маленькие факелы. Ласточкам наплевать с высоты птичьего полета на все, что происходит там внизу, в цехе. У них свои заботы: слепить удобное гнездо, вывести из яиц птенцов.

Уже на выходе на цеха его поймал Длинный Боб. Даже здесь, на производстве, он был, по сравнению с другими, щегольски одет: старая замшевая куртка, потертые на коленях джинсы, берет, а на шее - клетчатый платок.

Боб дружески взял его под руку и заговорил:

- Ты спортом занимаешься? Ну, гири поднимаешь или водное поло?

- Ну-ну, валяй дальше, - сказал Сорока.

- Тебе что, Тимофей, энергию девать некуда? - посерьезнел Боб. - Ну чего ты к ребятам привязался? Столько развлечений вокруг, жизнь бьет струей, а ты какой-то ерундистикой занимаешься! Хочешь, с отличной девчонкой познакомлю? Фигура - обалдение! И внешне не урод. Она на коньках катается. Как это? Балет на льду.

- Пусть себе катается, - ответил Сорока.

- Не надо обижать ребят, - ласково сказал Боб. - У них свое жизненное кредо, так сказать, своя альтернатива, а ты иди своим путем… И не надо, чтобы наши пути пересекались, а то ведь ребята могут и рассердиться…

- Иди-ка ты подальше, Садовский, со своей альтернативой… - Сорока вырвал руку и зашагал к своему боксу.

- Водное поло - отличная штука! - со смешком бросил ему в спину Садовский.

На комсомольское собрание в тесноватый красный уголок набилось десятка три ребят и девушек. Это уже были не те рабочие в спецовках и комбинезонах, которые примелькались и цехах, - они приняли душ, переоделись и теперь выглядели модными, нарядными, будто пришли на танцы.

За длинным столом, накрытым красным кумачом, сидела комсорг Наташа Ольгина, диспетчер из стола заказов. Она быстро взглядывала на каждого входящего и ставила галочку в список личного состава комсомольской организации станции технического обслуживания.

Когда дверь перестала хлопать, Наташа поднялась и объявила собрание открытым. Сороке понравилось, что она не стала затягивать вступительную часть, а сразу перешла к сути дела. На повестке были два вопроса: «Наш подарок съезду ВЛКСМ» и выборы в народную дружину.

Никто не возражал, что лучшим подарком предстоящему съезду будет перевыполнение квартального плана на всех участках, где работают комсомольцы. Выступающие называли имена передовиков, на которых призывали равняться остальных, давали обязательства и вызывали на социалистическое соревнование другие цеха.

Когда поднялся со своего места и заговорил Сорока, в красном уголке сначала стало шумно - многие не знали его и спрашивали друг друга: кто это такой? Сорока коротко рассказал о махинациях с масленками, о торговле из-под полы дефицитными деталями, о взяточничестве, которое стало нормой жизни на потоке…

- Мы тут принимаем обязательства, вызываем друг друга на соревнование, а у нас под боком процветает жульничество, рвачество, обман… Хороший подарок съезду комсомола!

Когда он сел на место, повисла тяжелая тишина, прерываемая негромким покашливанием и скрипом стульев.

- Назови имена! - выкрикнул кто-то.

- Гайдышев и Лунев, - не вставая, ответил Сорока.

- Один клиент возмущался, что Лунев загнал ему свечи для «Жигулей» за два червонца, - сказал рослый парень, что сидел впереди Сороки.

- По пятнадцать - куда ни шло, а двадцатник - это грабеж! - засмеялся кто-то.

- Как вы считаете? - снова вскочил со своего места Сорока. - Можно брать от клиента деньги за ту работу, которую ты и так обязан делать, или нет?

Красный уголок взорвался шумом, гамом, грохотом стульев. Ольгина пыталась навести порядок, но ее никто не слушал. Со всех сторон посыпались реплики:

- Надо быть дураком, чтобы отказываться!

- Дают - бери, бьют - беги…

- Никто же не просит - сами дают.

- Откажешься, челочек обидится…

- Мне почему-то не дают…

- Твоя физиономия не внушает доверия!

Общий смех.

- Ребята, Сорокин прав, - наконец получила возможность высказаться Наташа Ольгина. - Мы все видим, что некоторые молодые рабочие берут деньги. Видим и молчим. Мало того, - она обвела зал глазами, - есть и среди нас, комсомольцев, которые не отказываются от взяток…

- Имена! - потребовал тот же голос, что заставил Сороку назвать Гайдышева и Лунева.

- Сахаров, Лупкин, Любимов, - перечисляла Наташа. - И другие берут, вы сами знаете.

- Прикажешь по рукам бить? - опять загомонили ребята.

- Этот твой Сорокин еще новичок, оглядится и сам будет брать… Куда денешься?

Когда немного стало потише, Наташа Ольгина заявила, что Сорокин начал очень больной, давно назревший разговор о рабочей этике и этот вопрос будет вынесен на следующее комсомольское собрание.

- Чего выносить? - сказал рослый парень, что сидел впереди Сороки. - У кого совесть есть, тот и сам не будет тянуть руку за дармовым рублем, а у кого нет - брал и брать будет. Запретишь ему, что лн? Или караулить будешь?

- Мы будем с этим бороться, - твердо заявила Ольгина.

Выборы в народную дружину прошли быстро и гладко. Назвали несколько фамилий, и в том числе Сороку, который совсем не ожидал этого. Два парня попытались было дать самоотвод, ссылаясь на занятость, но их и слушать не стали: быстренько проголосовали и, с шумом отодвинув стулья, потянулись к выходу.

В красном уголке по просьбе комсорга остались трое выбранных в народную дружину. Кроме Сороки, это были худощавый симпатичный паренек в кожаной спортивной куртке и тот самый рослый парень, что сидел впереди Сороки н подавал реплики. Звали его Вася Билибин.

Наташа попросила завтра взять у нее выписку из протокола общего собрания и сходить в районное отделение милиции, где их в штабе дружины поставят на учет и проинструктируют, а удостоверения дружинников они получат позже.

По лицу Васи Билибина нельзя было сказать, что он обрадовался поручению. Коротко подстриженный, широкоплечий, он производил впечатление человека флегматичного - такого трудно раскачать. А уж, наверное, если раскачаешь, так потом не остановить.

Сорока еще раньше обратил внимание, что второй дружинник, Саша Дружинин, приглядывается к нему, как бы изучает. Они вместе вышли во двор. Вася Билибин кивнул им и пошел к трамвайной остановке. Саша и Сорока решили немного пройтись. По дороге выяснилось, что Саша хорошо знает Гайдышева и Лунева и тоже имел с ними стычку… Правда, вдаваться в подробности не стал. Дружинин работал и кузовном цехе жестянщиком. Вокруг них тоже всегда крутятся автомобилисты и умоляют выправить вмятину на крыле или дверце… И ребята подхалтуривают. Правда, мастер у них строгий и в рабочее время не разрешает. Жестянщики правят машины в свободное время и не на территории станции, а это никому не запрещается. Станций в городе пока недостаточно, а желающих произвести ремонт автомобилей хоть пруд пруди. И каждый год становится все больше. Есть мастера, которые честно заработали на личные автомашины. Правда, и вкалывают дай бог! Света белого не видят: днем на работе, а потом до ночи - в чьем-либо гараже.

- У тебя есть машина? - поинтересовался Сорока.

- Я мотоциклист, - улыбнулся Саша.

Он поскромничал: на самом деле оказался мотогонщиком и имел второй разряд. Когда заговорили о мотогонках, Саша сразу оживился и стал увлеченно рассказывать, какой это замечательный вид спорта…

На другой день после собрания только и разговоров было про выступление Сороки. Этого Гайдышев и Лунев уже не могли ему простить…

А на второй или третий день после комсомольского собрания и произошла та самая короткая стычка в комаровском лесу неподалеку от институтской дачи.

Результат драки был совершенно неожиданным для них. Откуда им было знать, что Сорока несколько лет тренировался на Каменном острове со своими ребятами? И тренировал их последний год военный летчик, мастер спорта по самбо. Не знали они и того, что под руководством старшего лейтенанта Татаринова в десантных войсках Сорока тоже научился кое-чему. Каждый раз, встречая его в коридорах Лесотехнической академии, преподаватель физкультуры останавливал его и уговаривал перейти на дневное отделение и серьезно заняться спортом. У него, Сороки, такие данные! Плечи, рост, мускулатура… Не может перейти Сорока на дневное отделение - он ведь работает. А не будет работать - не окончить ему академию. А форму не потеряет: получасовая каждодневная зарядка, потом он раз в неделю ходит тренироваться в спортивный зал Дома офицеров, что неподалеку от цирка. У него и первый разряд по самбо, но встречается на ковре он с мастерами спорта.

Хотя Сорока и победил в первом раунде, он знал, что война не окончена. Она только началась. Ленька Гайдышев теперь не успокоится, пока не отомстит. А от него можно ожидать любой пакости. В этом Сорока уже успел убедиться. Миша Лунев - увалень и трусоват, подпевает во всем Гайдышеву. Но вот Длинного Боба Сорока понять не мог. Садовский по-прежнему был с ним приветлив, первым здоровался, даже один раз пригласил в ресторан отметить какую-то значительную дату в его жизни, но Сорока вежливо отказался, сославшись на зачет. Не хотелось ему идти в эту странную компанию.

Сорока гнал от себя дурные мысли. У него в Ленинграде была такая напряженная жизнь, что для горьких раздумий времени не оставалось, на носу весенняя сессия - вот о чем с тревогой думал Сорока. Для подготовки к экзаменам и на время сессии ему положен отпуск, но как сейчас уйти из цеха, если на станции самая горячая пора?.. Пока ом не заикался начальству об отпуске.

Этот первый год в Ленинграде был самым трудным для Тимофея Сорокина. Ему явно не хватало двадцати четырех часов в сутки.

Он сошел с трамвая у кинотеатра «Гигант». На огромном рукламном щите изображен Василий Шукшин в каске, с противотанковым ружьем. Шел двухсерийный фильм «Они сражались за Родину», Он два раза просмотрел эту картину. И успей он на последний сеанс, еще бы раз посмотрел. Фильм ему очень нравился.

Он возвращался из Лесотехнической академии. Было что-то около полуночи. Над крышами в блеклом небе мерцали в легкой сиреневой дымке звезды, где-то пряталась луна. Приближалась пора белых ночей, и город даже в самую глухую пору ночи не погружался во тьму. Газеты еще, конечно, нельзя было читать, но крупные буквы театральных афиш уже можно различить.

Из-за угла вымахнула огромная овчарка и, чуть было не налетев на Сороку, остановилась.

- Найда, ко мне! - раздался громкий девичий голос.

Овчарка даже головы не повернула, продолжала пристально смотреть на Сороку. Обычно городские собаки мало обращают внимания на прохожих, а эта загородила дорогу и не собиралась уступать. Хоть бы гавкнула, что ли? Когда собака ростом с теленка молчит и не сводит с тебя глаз, как-то чувствуешь себя неуютно. Сорока стоял и молчал, зная, что в таких случаях лучше не шевелиться.

Из переулка выбежала девушка, подскочила к овчарке и взяла ее на поводок.

- Испугались? - спросила она, бросив косой взгляд на Сороку. Невысокая, в светлом плаще с блестящей металлической пряжкой, на голове цветная косынка.

- А что, ваша собачка может укусить? - поинтересовался Сорока.

- Укусить… - фыркнула девушка. - Найда уложит вас как миленького на землю и не даст пошевелиться.

- Это за какие же такие грехи?

Девушка, придерживая овчарку за ошейник с шипами, повнимательнее взглянула на Сороку.

- А что вы тут ночью бродите? - строго спросила она.

- Запретная зона?

- В прошлую субботу какие-то хулиганы разбили на Кондратьевском в «Гастрономе» окно, - сообщила она, с возрастающим подозрением вглядываясь в него.

- Ну и что?

- Как это что? - возмутилась она. - Вы считаете, это в порядке вещей?

- Украли что-нибудь?

- От Найди они бы не убежали, - убежденно сказала девушка, погладив овчарку по голове.

- Вы сторожем работаете? - невинно спросил Сорока. Его стала забпвлять эта чудная девчонка с громадной овчаркой.

Улица была пустынной. Вокруг них возвышались большие кирпичные дома, негромко шумели на ветру молодые липы. По Кондратьевскому проспекту промчалась милицейская машина. В просвете между домами мелькнула синяя вращающаяся мигалка. Девушка ещн больше нахмурилась и взглянула на Сороку:

- Найда жуликов чувствует на расстоянии. У нее особенный нюх.

Хотя Сороке и нравилось разговаривать с ней, слово «жулики» покоробило его. Решив, что хватит попусту языком молоть, он кивнул девушке и сказал:

- Когда вы прогуливаете Найду, город может спать спокойно… Привет!

Но не сделал и двух шагов, как услышал свирепое рычание. Бросив взгляд через плечо, снова остановился. Найда, натянув широкий белый поводок, смотрела ему прямо в глаза.

- По-моему, я понравился вашей собаке, - сказал Сорока. - Она не хочет со мной расставаться. И все-таки придержите ее, мне надо идти!

- Найда очень сильная, - нерешительно сказала девушка. - Боюсь, мне ее не удержать…

- Какого же черта тогда вы с ней на улицу выходите? - не выдержал и рявкнул Сорока, но тут же пожалел об этом: Найда вырвалась из рук девушки и молчком бросилась на него. Девушка вскрикнула. Сорока повернулся к собаке боком, как учили в армии, подставил плечо. Совсем рядом хамкнула пасть, и овчарка отлетела в сторону. Девушка проворно схватила с земли поводок. Двор огласился яростным лаем. Найда рвалась к Сороке, а девушка ее с трудом сдерживала. Она откинулась назад, нога ее в красном сапожке упиралась в тротуар.

- Она меня тащит!.. - вырвалось у нее.

Видя, что Сорока стоит на мосте, собака умолкла. Лишь откуда-то из глубин ее нутра вырывалось угасающее хриплое рычание. Ситуация становилась уже не смешной, а опасной. Этот рассвирепевший зверь не хочет его отпускать. А девчонке не удержать его на поводке. Может, попросить, чтобы привязала к водосточной трубе, пока он не добежит до Кондратьевского? Так ведь здоровенная псина - к черту трубу сорвет!

- Кто же все-таки командует: вы или Найда?

Услышав свое имя, овчарка сердито рыкнула.

- Найда задержала, наверное, с десяток преступников, - сказала девушка. - Мой брат ее выдрессировал. Он в милиции работает.

- Не будем же мы тут до утра стоять? - пробормотал Сорока и поежился от холодного порыва ветра. Где-то наверху звякнуло железо. Липы негромко залопотали.

- Как вас… гражданин, пройдемте в милицию? - растерянным голосом произнесла девушка. - Там Найду знают.

- Я там ничего не забыл… гражданка! - буркнул Сорока, уже начиная злиться.

Услышав слово «милиция», Найда засуетилась, стала повизгивать, кося светящимися глазами на Сороку.

- А если я не жулик и не бандит? - спросил он. - Тогда что?

- Я перед вами извинюсь, - ответила девушка.

- Ну, ради этого стоит рискнуть, - заметил он. - Ведите, гражданин начальник…

Милиция была сразу за «Гигантом». Сорока уверенно шагал прямо к большому серому зданию, а позади него, наступая на пятки, возбужденно дышала Найда. Торопливо постукивали по асфальту каблучки девушки.

В отделении все разрешилось в пять минут. В кармане куртки Сороки оказалось удостоверение дружинника. Дежурный сержант, даже не сделав выговор засмущавшейся девушке, которую он знал, пожал ему на прощанье руку, потрепал по холке Найду, и они вышли на улицу. Вид у девушки был удрученный. Она боялась глаза поднять на Сороку. Кстати, и Найда чувствовала себя виноватой: повиливала тяжелым пушистым хвостом и уже без всякой злобы поглядывала на Сороку. Сердиться на собаку было глупо, и Сорока осторожно, опасаясь, что она его цапнет за руку, погладил Найду по холке. Однако обошлось. Больше того: овчарка ткнулась мордой в его руку. Извинилась за ошибку.

В кабинете дежурного Сорока как следует разглядел девушку. Она была миловидной, с темными глазами. И еще ему понравилась ее улыбка: мягкая, немного смущенная. Как же ее звать? Да, сержант назвал девушку Ниной. Так же звали воспитательницу Сороки в детским доме… У Нины Владимировны были ласковые руки, грудной мягкий голос и добрые глаза.

- Я жду, - сказал Сорока.

- Чего? - сделала удивленный вид девушка. - Ах, да… - Она улыбнулась. - Извините… Мы больше не будем. - Она нагнулась к собаке. Извинись, Найда!

Овчарка нехотя легла на тротуар, положила длинную острую морду на лапы и блеснула на Сороку розово вспыхнувшими глазами.

Больше ничего не оставалось, как распрощаться с девушкой и отправиться домой, но Сорока медлил.

- Вон там был какой-то шум, - кивнул в сторону своего дома Сорока. Кто-то на кого-то напал или просто драка…

- Чего же не вмешались? - спросила Нина. - Дружинник называется!

- Вы же меня задержали, - улыбнулся Сорока.

- Найда, проводим этого… гражданина? - взглянула девушка на собаку.

Найда встряхнула головой, негромко гавкнула, - мол, я не против.

- Вообще-то, меня зовут Сорокой, - сказал он.

- Сорокой? - удивилась Нина. - В первый раз слышу такое странное имя!

- Зовите Тимофеем, - сказал он.

- Сколько же у вас имен? Плохо ваши документы проверил сержант Семенов… Кстати, у него имя тоже не простое - Тамерлан.

Они шли по широкому пустынному проспекту. Над квадратной громадой кинотеатра «Гигант» сияла луна. Впереди мигали желтые огни светофоров. Найда все натягивала поводок, сворачивая с тротуара к черным липам. Нина спустила ее с привязи, и овчарка обрадованно припустила к темному подъезду.

- Сейчас притащит за рукан еще одного правонарушителя, - заметил Сорока.

- Где же хулиганы? - сухо спросила она. Они как раз поравнялись с большим светлым зданием, где жили Татариновы.

- Дальше, - сказал Сорока.

Девушка ничего не сказала, отвела с глаз прядь, выскочившую из-под косынки, оглянулась, но собаки было не видно. Тогда Нина по-мальчишески негромко свистнула - овчарка тут же появилась перед ними. Пристегнув поводок к металлическому ошейнику, девушка сказала:

- До свиданья.

- А вам куда? - спросил Сорока.

- На Металлистов.

- Мне тоже, - сказал он.

Нина вдруг замкнулась и за всю дорогу не произнесла и двух слов. Найда неторопливо шагала у ее левой ноги. Один раз Сорока поймал на себе быстрый внимательный взгляд девушки, но, когда он повернулся к ней, тут же отвернулась и стала смотреть под ноги.

Жила она в красивом многоэтажном доме, облицованном квадратными панелями под мрамор. Остановилась у среднего подъезда, протянула маленькую узкую руку. Сорока попытался ее задержать в своей ладони немного дольше, но девушка настойчиво высвободилась.

- Вы каждую ночь прогуливаете Найду? - полюбопытствовал Сорока.

- Завтра мой брат пойдет с ней… А что?

- Ну а после брата?

- Отец, - улыбнулась она.

- Понимаю, потом мать…

- Ошибаетесь - бабушка.

- Бабушка, дедушка, а вы когда?

- Вам-то что за дело?

- Мне понравилось с вами задерживать преступников!

- Я вижу, вам, Тимофей, делать нечего…

- Времени мне просто девать некуда, - рассмеялся он. - Я самый свободный человек в Ленинграде и его окрестностях…

- Спокойной ночи, самый свободный человек, - сказала она и отворила тяжелую дверь в подъезд. Найда задержалась на секунду, понимающе взглянула Сороке в глаза и даже, как ему показалось, сочувственно вздохнула. Она бы не против еще погулять.

- А вы без собаки когда-нибудь выходите из дома? - крикнул он вслед, но дверь уже захлопнулась. Правда, тут же приоткрылась, и Сорока увидел глазастое лицо девушки.

И он вдруг подумал, что в ней есть что-то от негритянки: эти полные губы, яркий блеск глаз и зубов. И лицо у нее смуглое, а волосы черные.

- Вы любите белые ночи? - сказала она. - Приходите на Дворцовую набережную встречать белые ночи… - Рассмеялась, и, не дожидаясь ответа, исчезла. Тяжелая дверь негромко хлопнула.

Сорока возвращался к своему дому и улыбался. Любит ли он белые ночи? Откуда он знает? Он никогда еще их не видел. Наверное, очень красиво, если все в Ленинграде ждут белых ночей… Он, мучительно морща лоб, вспоминал строки знаменитой поэмы Пушкина «Медный всадник» - там впервые он прочел про белые ночи… Как же это?..

Дальше он вспомнить не мог.

Пахло хвоей и морской свежестью. Еще солнце не спряталось за лесом. На соснах негромко перестукивались дятлы, с плеса доносился крик чаек.

Когда неподалеку, на шоссе, послышался скрип тормозов, хлопанье дверцы, Алена соскочила с опрокинутой лодки, на которой сидела, и спряталась за толстую сосну.

В ее сторону направлялся парень. На пальце он крутил блестящий брелок с ключами. Он остановился рядом с поплавком, на котором белела крупная надпись: «Алена, я буду тебя ждать по субботам и воскресеньям с 20 до 21 часа!»

Она понимала, что глупо прятаться, но заставить себя выйти к нему и заговорить не могла. У парня грузноватая фигура. Ему лет двадцать, а уже выпирает животик. И широкий ремень с красивой пряжкой не скрывает его. Коричневые мокасины утопают в желтом песке, оставляя глубокие ребристые следы.

Парень не вызывает у нее никаких чувств, разве что - любопытство. Он как-то подвез Алену с ее подругами, сестрами-близнецами, от института до дома. А когда она случайно обронила, что в субботу поедет на дачу в Комарово, он сказал, что у них тоже дача под Зеленогорском и в субботу он собирается туда… И предложил заехать за ней и подвезти, - кстати, у него в машине стереомагнитофон, можно послушать отличные записи… Парня звали Глеб, и он был знакомым сестер-близнецов. Он и приехал к институту, чтобы встретить их. Близнецы тоже должны были поехать с ним в Зеленогорск, однако, когда он в назначенное время подкатил к ее дому, близнецов в машине не оказалось. Глеб, смеясь, объяснил, что их строгий папа в самый последний момент не отпустил…

Всю дорогу он рисовался: ехал, положив на руль одну руку, другой дотрагивался до рукояток магнитофона, несколько раз будто бы случайно коснулся ее колена. Тогда она водрузила на колени большую сумку с продуктами. Из динамиков гремел Ребров: «Купите бублики, горячи бублики… Гоните рублики-и та-ра-рам!..»

Глеб сообщил, что учится на филфаке в университете на втором курсе. Дача его отца - крупного ученого - на самом берегу. Кругом одни сосны. Синицы и дятлы запросто залетают в комнаты и клюют со стола. Если у нее есть желание, они могут заглянуть в ресторан «Олень», там у него знакомый официант Володя…

Изогнувшись в три погибели, Сорока лежал в тесной кабине «Жигулей» и тыкал отверткой в неподатливые винты механизма опрыскивателя лобового стекла, С подобной неисправностью он столкнулся впервые: стоило нажать на педаль сцепления - и механизм включал «дворники», хотя никакой в этом нужды не было. А через несколько секунд перегорал в блоке плавкий предохранитель. В чем дело, он никак не мог понять. Несколько раз подходил Кузьмин, молча наблюдал за ним. Он ждал, что Сорока спросит совета, но тот даже головы не поворачивал в его сторону: упорно ковырялся в механизме.

Кузьмин усмехался и отходил. Упрямый парень, ничего не скажешь!

Только перед самым обедом Сорока обнаружил неисправность: оказалось, что, когда нажимаешь на педаль сцепления, резиновый коврик сдвигается и включает механизм опрыскивания с принудительной подачей жидкости на сухое стекло. В результате этой нагрузки перегорает предохранитель. Чтобы устранить дефект, не нужно было разбирать механизм, проверять на стенде реле, просто достаточно ножницами расширить отверстие в коврике - и все дела!

Владелец «Жигулей» долго не мог поверить, что из-за такой мелочи он стольько времени мучился! Никто из его знакомых автомобилистов не мог найти неисправность, вот и пришлось из Гатчинского района гнать машину на станцию техобслуживания. На радостях он попытался всунуть мастеру, как он назвал Сороку, трешку, но тот решительно отвел его руку. Владелец удивился, но настаивать не стал, горячо поблагодарил и, счастливый, уехал.

- Гордый ты, - заметил Кузьмин, когда они остались вдвоем. - Или меня стесняешься? Человек дает тебе от всего сердца… Может, не стоит отказываться?

- Вы бы не отказались? - взглянул ему в глаза Сорока.

- В этом случае нет, - ответил механик.

- Я не могу брать деньги… - помолчав, сказал Сорока. - Руку жгут… Такое ощущение, будто добрый дядя тебе, сироте, милостыню подал… Не буду я брать от них деньги!

- Не зарекайся, Тимофей, - усмехнулся Кузьмин. - Вот у меня жена, трое детишек… Маловато мне одной зарплаты. Приходится иногда на стороне подработать: то мотор переберешь, то на старой машине электропроводку заменишь, то новичку-автолюбителю на дому техобслуживание сделаешь… И людям хорошо - на станцию-то очередь, сразу не попадешь - и ты не в накладе.

- Это другое дело, - сказал Сорока. - Вы получаете за работу, а не на чай…

- Молод ты еще, - сказал Кузьмин. И непонятно было, осуждает он своего ученика или, наоборот, удивляется ему.

Быстро перекусив в столовой, Сорока с учебником под мышкой отправился на территорию. Еще оставалось полчаса, и можно было позаниматься. Солнце припекало совсем по-летнему. Трава вдоль дощатого забора ярко зеленела, светились желтые цветы одуванчиков. Усыпляюще гудели большие с изумрудным блеском мухи. Их маршрут к куче прошлогодних листьев пролегал как раз над головой Сороки, пристроившегося с книжкой «Млекопитающие фауны СССР» на старом автомобильном скате у забора. Прочитав, что ежи отличаются массивным телом малозаметным хвостом, что ноги у них короткие, стопоходящие, кисти и ступни не расширены, а голова клиновидной формы с вытянутой в короткий хоботок носовой частью, Сорока вспомнил ежа Кольку, который долго жил с ними на Каменном острове… Кажется, Коля Гаврилов первым заметил в озере рыжеватый колючий комочек, приближающийся к берегу. Острая черная мордочка его с двумя бусинками глаз была вытянута вверх. Удивительно, что он сумел преодолеть такое большое расстояние. И почему он решил покинуть материк и приплыть на остров? Облюбовав среди бурелома местечко, еж проворно выбрался на берег, ничуть не испугавшись столпившихся ребят. Даже когда кто-то из них коснулся его колючек палочкой, не свернулся в ощетинившийся иголками комок, а спокойно потрусил в глубь острова. «Как тебя звать?» - в шутку спросил Сорока. «Крхок-крхок!» - фыркнул еж.

- Колька! - обрадовались ребята. Так его и прозвали. Кольке, видно, на острове понравилось, и он остался там. Частенько наведывался в палатки, всякий раз, когда садились за длинный деревянный стол под навесом, тоже приходил на обед. Ночью поочередно совершал обход всех палаток. Однажды напугал Ваську Темного, уколов его в пятку…

Громкие голоса отвлекли Сороку от воспоминаний. Неподалеку на бревна уселись молодые рабочие. В руках бутылки с молоком, бутерброды. Разговаривали громко, смеялись. Сорока понял, что теперь не позанимаешься. Хотел встать и уйти, но тут услышал сипловатый голос Леньки Гайдышева:

- Тут некоторые субчики на собраниях нас грязью поливают… А руководство вон благодарности нашему брату на доске приказов вывешивает!

Это верно, бригаде Бориса Садовского объявлена благодарность за ремонт «мерседеса» какого-то дипломата. Машину привезли на буксире, отказал мотор. Автослесари сумели быстро найти неисправность и отремонтировать заграничную машину.

- Долларами взял или жевательной резинкой? - поинтересовался Вася Билибин.

- Мы с иностранцев не берем, - пришел на выручку приятелю Миша Лунь.

- И зря, - сказал Билибин. - С капиталистов-то как раз и надо драть три шкуры. Обирают же они своих рабочих?

- А ты грамотный, Вася! - хохотнул Длинный Боб. - Может, проведешь с нами политбеседу?

- У меня обеденный перерыв, - ухмыльнулся Билибин.

- Ишь, сидит с книжечкой! - подначивал Сороку Гайдыщев. - Хочет инженером стать… Я бы на месте нашего начальника заочников-вечерников на пушечный выстрел не подпускал к станции…

- Это почему же? - спросил Саша Дружинин.

- Скоро все станут инженерами да начальниками, - продолжал Ленька. - А работать кто будет? Кто будет ключиками-молоточками орудовать? Руки пачкать да бензиновую гарь нюхать?

- Сейчас многие рабочие больше инженеров заколачивают, - сказал Саша. - А ты небось больше самого начальника зашибаешь?

- А ты бы, Сашок, помалкивал, - заметил Миша Лунь.

- Где вот таким, с книжечками, понять душу рабочего человека? - не унимался Гайдышев. - Паразиты, они нам, работягам, дышать не дают…

У Сороки лопнуло терпение, он захлопнул книжку, стремительно поднялся и подошел к рабочим. Серые глаза его не выражали ничего. Разве только сдвинутые темные брови да вертикальная морщина на переносице выдавали гнев. Остановившись перед Гайдышевым, который стал беспокойно озираться на своих приятелей, Сорока сверху вниз посмотрел на него.

- Повтори, что ты сказал, - не повышая голоса, произнес он.

- Пошел ты… - буркнул Гайдышев. Чувствовалось, что он растерялся. - Пожрать человеку не дадут…

Сорока нагнулся, схватил его за грудки и, как школьника, поставил перед собой.

Гайдышев сгорбился, втянул шею в плечи, глаза его смотрели зло и настороженно. Длинный Боб спокойно тянул молоко из бутылки и улыбался, Миша Лунь раскрыл рот, выпуклые глаза его моргали.

- Ты хоть понимаешь, что плетешь? - Сорока встряхнул его, будто мешок с отрубями, и Гайдышев чуть язык не прикусил. Слышно было, как в его карманах звякнули гаечные ключи.

- Ну чего ты? - забормотал он. - Убери руки-то!

- Дурак ты, Гайдышев, - с отвращением сказал Сорока и силком посадил его на бревно. - На твоем месте надо как можно реже раскрывать рот… - Он обвел взглядом рабочих. - А вы сидите и слушаете эту чушь… Только подонки могут так рассуждать, как этот… - Он с презрением взглянул на сникшего Леньку. - Еще причисляет себя к рабочему классу… Какой ты рабочий? За рубль маму родную продашь…

Повернулся и зашагал вдоль забора к цеху.

- Ну, гад! Видали, какой правильный выискался?.. - негроко, чтобы не услышал Сорока, пробормотал Гайдышев.

- А что? - сказал Саша Дружинин. - Правильно тебе врезал Сорокин! Противно смотреть, как вы облапошиваете клиентов! С этими масленками… Что, не так?

С лица Леньки Гайдышева еще не сошла растерянность. Сигарета во рту потухла, и он ее с отвращением выплюнул.

- Руки, сволочь, распускает… - пробормотал он.

- А ты - язык, - поддел его Вася Билибин. - Не на того, Леня, нарвался! Где сядешь, там и слезешь!..

- Виданное ли дело - своих перед клиентами подводить? - закипятился Гайдышеи. - Он же при всех набросился на меня… Ладно, человек хороший попался, понимающий… А то ведь скандал на всю контору! Могли бы и с работы турнуть.

- Я ваших дел не знаю, - отмахнулся Билибин и, заметив мастера в дверях цеха, поднялся. - Только сдается мне, что этот парень попусту языком трепать не будет.

- Ну что, Леня, получил по мозгам? - поддел приятеля Садовский. - Как говорится, наши не пляшут… Аминь!

Обеденный перерыв закончился. Вслед за Васей поднялись и остальные. Не успели они отойти, как на бревна опустились воробьи, набросились на хлебные крошки, застучали маленькими клювами по пустым консервным банкам.

Мастер Теребилов с вечно недовольным лицом распахнул широкие, обитые железными полосами створки ворот, и со двора на мойку въехал «Москвич-412». Вслед за ним хотел было юркнуть и «Запорожец», но мастер не пустил. Небольшая салатного цвета машина покорно попятилась назад. Испуганно взвизгнул сигнал голубой «Волги»: «Запорожец» чуть не наехал на нее. Высунувшись из кабин, водители стали спорить, кто был прав, а кто виноват…

На станции технического обслуживания продолжался рабочий день.

В пятницу вечером к даче подрулил голубой грузовик. На буксире у него - изрядно помятый спереди «Запорожец», за рулем которого сидел сияющий Гарик. Алена и Сережа бросили игру в теннис и, ничего не понимая, стояли и таращили глаза. А Гарик что-то говорил, размахивая руками, улыбался, но из-за шума мотора слов не было слышно.

Сережа первым сообразил, что произошло.

- Гарик машину купил! Ура-а! - крикнул он и, подпрыгнув козлом на месте, бросился к «Запорожцу». Тем временем из кабины грузовика вылез кудрявый шофер и стал отцеплять буксирный трос. Подошла к машине и Алена.

- Не успел купить - и уже попал в аварию? - сказала она. - И еще радуется!

- Отличная машина, - возясь с дверной ручкой, говорил улыбающийся Гарик.

- Чего ты там застрял? - поинтересовался Сережа.

- Дверцу - черт! - заклинило… - пробормотал Гарик.

- Выйди в другую, - посоветовала Алена.

- Другая вообще не открывается…

- Как же ты туда попал? - удивился Сережа.

- Разве это машина, - подал голос шофер. - Жестянка на колесах… Уж если брать, так надо «Москвич». Или «Жигули».

- Я сейчас принесу открывалку, - невозмутимо предложила Алена. Откроем сверху, как консервную банку, ты через крышу и выберешься…

- Не надо открывалку, крышу можно запросто лбом прошибить, - пошутил шофер.

Гарик с сердцем рванул ручку, и она осталась у него в руке. Лицо у него было такое, что Сереже показалось, он сейчас запустит этой ручкой в кого-нибудь. На всякий случай он отодвинулся и посоветовал:

- Ты через окно…

- Соображаешь… - начал было Гарик, но, метнув быстрый взгляд на Алену, опустил стекло и, с трудом протиснув плечи в квадратную щель, стал выползать из машины, как улитка из раковины. Когда руки его коснулись земли, ноги все еще оставались в машине.

- Сережа, тащи фотоаппарат, я сейчас запечатлею этот исторический момент… - сказала Алена.

Сережа, вцепившись в Гарика, стал помогать тому выбираться из кабины. Шофер, смотав трос и спрятав его под сиденье, с философским спокойствием наблюдал за этой картиной.

- «Москвичек» - это вещь, - заметил он, закуривая. - У моего шурина уже пятый год. Так он горя не знает.

Гарик поднялся с земли, отряхнулся и, лишь сделав несколько шагов, заметил, что один полуботинок его остался в машине. Алена, прикрывшись ракеткой, хихикала. Помрачнев, Гарик сказал шоферу:

- Мы рассчитались?

- Мог бы еще на полбутылки подкинуть, - заметил тот.

- Перебьешься, - ухмыльнулся Гарик. - Тоже мне знаток! Да мой аппарат будет бегать, как зверь… И даже твой шурин его не догонит.

- Бодливой корове бог рог по дал, - туманно выразился шофер и, выплюнув окурок, зашагал к своей машине. Широкая спина его в зеленой телогрейке выражала недовольство.

Когда голубой грузовик скрылся меж деревьями, Гарик достал из кабины полуботинок и, не развязывая шнурок, всунул ногу. Хорошее настроение снова вернулось к нему. Похлопав ладонью по вспучившемуся капоту, сказал:

- В августе, друг Серега, поедем в Островитино.

- Ты снова эту несчастную машину прицепишь к какому-нибудь грузовику? - невинно спросила Алена.

- Не веришь? - широко улыбнулся Гарик. - Да мы с Сорокой… - На последнем слове он споткнулся, помрачнел и закончил уже не столь оптимистично: - Через две недели, ну от силы через три, «Запорожец» будет как новенький.

- Зачем ты его сюда привез? - поинтересовалась Алена. - Поставил бы к Сороке на станцию техобслуживания. Там бы и отремонтировали.

- Я и хотел, да Сорока… - Гарик сердито сплюнул. - Как же, станет он нарушать правила!

- А ты не толкай его на преступление, - съехидничала Алена. - Сорока ни на какую аферу не пойдет.

- Какая же это афера - помочь другу? - возмутился Гарик. Автомобиль-то наш, общий! Он ведь тоже деньги дал…

- Все до последнем копейки, - заметил Сережа. - Попросил на теннисную ракетку, а у него в кармане пусто.

- Я уже на станции с одним пареньком столковался, - стал рассказывать Гарик. - Они бы за неделю отремонтировали, причем в рабочее время. Нужно было только договориться с их начальником, чтобы разрешил в кузовной цех поставить… А тут пришел Сорока и…

- …и выставил тебя вместе с этой инвалидной коляской за ворота? ввернула Алена.

- Сорока сказал, что заниматься ремонтом в рабочее время он не имеет права. И просить начальника, чтобы тот разрешил поставить разбитую машину в цех без очереди, он не станет. Люди по нескольку месяцев ждут своей очереди…

- Узнаю Сороку! - рассмеялась Алена.

- Ты ее здесь будешь чинить? - спросил Сережа. Он обошел «Запорожец» со всех сторон, заглянул внутрь.

- Сорока обещал сегодня привезти классного жестянщика, - сказал Гарик. - Главное - вмятины выправить и покрасить. Я договорился с одним слесарем из гаража, он мне переднюю подвеску за полцены устроит.

- Я и не подозревала, что ты такой ловкач! - сказала Алена.

Улыбка погасла на оживленном лице Гарика. Что-то в ее тоне не понравилось ему. Взглянув ей в глаза, он ответил:

- Не для себя стараюсь. Для всех… Помнишь, я говорил, что мы поедем в Островитино? И мы поедем. Вот увидишь!

В голосе его явственно прозвучала обида. Наверное, и Алена поняла, что переборщила со своими насмешками. Взглянув на покалеченный «Запорожец», она сказала:

- Этот шофер дурак. Хорошая машина… - И, переведя взгляд на Гарика, прибавила: - Я тоже вам буду помогать, ладно?

- Не девчоночье это дело - с машиной возиться, - сказал Гарик. На душе у него, видно, полегчало. Открыв багажник, он достал инструмент, какие-то детали и все это стал раскладывать на брезенте перед машиной. Сережа с воодушевлением помогал ему. Схватил тряпку и стал протирать замасленные детали.

Из дома вышел профессор.

- Это что такое? - поинтересовался он, кивнув на «Запорожец».

- Машина, - с гордостью ответил Сережа и, подумав, присовокупил: - Наша машина.

- А почему она сморщилась, будто чихнуть собралась?

- Она уже чихнула, - сказал Гарик. Он стоял на коленях и вертел в руках деталь, не зная, куда ее привернуть.

Профессор потыкал металлическим концом зонта в разбитую фару, другой рукой почесал свой солидный нос.

- Это… безглазое чудовище долго тут будет стоять? У меня под окном?

Ребята переглянулись, не зная, что ответить. Выручила Алена.

- Оно исчезнет, как только сможет исчезнуть, Ростислав Андреевич, - бойко ответила она.

- Что еще за парадокс, Алена? - удивился профессор, но ответа не стал дожидаться, так как фокстерьер, заметив на на лесной тропинке Сороку и незнакомого паренька, с громким лаем бросился вперед. Размахивая зонтиком, профессор поспешил за ним, крича на ходу: «Фу! Грозный! Фу!»

А Грозный, ростом чуть побольше кошки, отважно атаковал сразу двух парней.

- «Чудовище»… - хмыкнул Гарик, глядя профессору вслед. - Надо же так назвать машину!

- Он крупный физик, - пояснила Алена. - Обычно он ничего вокруг не замечаем, у него в голове одни математические формулы и физические законы… Он не признает никако-го транспорта, кроме электрички и велосипеда. В Ленинграде ездит в институт на спортивном велосипеде. А машины, - Алена кивнула на «Запорожец», - терпеть не может. Он еще их называет механическими приспособлениями для перевозки людей…

Подошли Сорока и худощавый глазастый парень в черном кожаном пиджаке, через плечо на ремне вместительная брезентовая сумка.

- Саша Дружинин, - коротко представил его Сорока. - спец по ремонту машин.

Исподтишка бросая любопытные взгляды на Алену, Саша раскрыл сумку и вывалил на брезент свои инструменты: киянки, деревянные и металлические бруски, рихтовочные молотки. После этого с озабоченным лицом обошел кругом «Запорожец», ощупал все вмятины, заглянул под крылья. Увидев отломанную ручку, неодобрительно покачал головой. Все с вниманием следили за ним. Опершись рукой о покоробленный капот, Саша задумчиво взглянул на розовеющее небо, проводил взглядом проплывшую над кромкой леса чайку и негромко произнес:

- Красиво тут. Тихо.

Саша Дружинин столько за сегодняшнюю смену наслушался металлического грохота, что вот эта девственная тишина загородного поселка на какой-то миг заворожила его… Но нетерпеливый Гарик быстро вернул его на землю, задав вопрос:

- Что нужно делать? Скоро темнеть начнет.

- С дверцы нужно снять обивку, освободить капот, передние крылья пока не трогайте, - распорядился Саша и, стащив с себя пиджак, аккуратно свернул его, положил на траву.

- Пойдем в дом, переоденемся, - предложил Сорока.

Саша взял свою сумку, и они скрылись в коридоре, откуда деревянная лестница вела на второй этаж. Гарик обозрел разложенные на брезенте инструменты, разные приспособления для правки металла, покачал головой:

- Не внушает мне доверия этот работничек…

- Почему же? - полюбопытствовала Алена.

- Вздыхает, на небо смотрит…

- И на Алену… - не удержался и съязвил Сережа. Ему не понравилось, что Гарик так отозвался о Саше.

- Бери фигурную отвертку, забирайся в кабину и отвинчивай на дверце все шурупы, - приказал Гарик. - Этот… спец сказал, что обшивку надо снимать.

- А что мне прикажете делать, командир? - спросила Алена.

- На залив сходи, к бую… Этот губошлеп в тесных брюках, наверное, заждался… - Гарик сам на себя разозлился, чувствуя, что опять сморозил глупость.

- Ты мне подал хорошую идею, - не осталась в долгу Алена.

Однако никуда не ушла.

Переодетые в рабочее Сорока и Саша немедля приступили к ремонту: жестянщик ловко открыл заклинившиеся дверцы, помог Сереже снять хромированную облицовку и обивку, вместе с Сорокой освободил от креплений капот. Гарик и Сережа превратились в подсобников: то подадут инструмент, то поддержат крыло или дверцу.

Когда по металлу застучали железные и деревянные молотки и на траву посыпались сухие комки грязи и глины, возле них снова возник долговязый профессор. С минуту наблюдал за ребятами, увлеченно орудующими молотками, потом зонтиком дотронулся до плеча Сороки и спросил:

- И надолго?

- Что надолго? - не понял тот.

- Шумовой эффект, превышающий примерно… - Профессор по привычке дотронулся до носа, будто это ему помогало найти правильное решение любой теоретической задачи. Наверное, так оно и было, потому что он тут же сказал: - Семьдесят децибел.

- А что это такое, Ростислав Андреевич? - спросила Алена.

- Децибелами измеряется шум, воздействующий не только на ухо, но и на человеческую психику, - охотно пояснил профессор. - Триста децибел вполне достаточно, чтобы нормального человека менее чем за сутки свести с ума.

- А семьдесят? - задал вопрос Сережа.

- Вполне достаточно, чтобы я попросил вас, молодые люди передвинуть это… гм… э-эту гору крашеного железа подальше от моих окон. Видите ли, я еще сегодня поработать собираюсь, если вы не возражаете.

- Нет-нет, не возражаем, - сдержимая смех, ответил Сережа.

Пожелав всем доброго здоровья, профессор, постукивая по ступенькам зонтом, удалился в свои комнаты. Грозный напоследок с крыльца басисто облаял всю компанию и тоже скрылся за дверью.

- Как смешно он разговаривает, - сказал Саша.

- Гору крашеного железа… - пробурчал оскорбленный таким отношением к его приобретению Гарик. - Понимает он в машинах!

- Он прав, - сказал Сорока. - Такой шум мертвого из могилы поднимет… Давайте передвинем… э-э… гм… гору крашеного железа… - очень похоже скопировал он профессора, - подальше от дома.

- А вдруг украдут? - засомневался Сережа.

- Железное чудовище? - улыбнулась Алена. - Разве что школьники заберут на металлолом.

- Папа скоро из города с Дедом приедет, - вспомнил Сережа. - Дед будет ночью охранять наш «Запорожец».

- А это удобно? - взглянул на него Саша.

- Что удобно? - не понял Сережа.

- Ну, заставить старого человека по ночам караулить машину? - пояснил Саша.

Все разом грохнули. Гарик даже киянку из рук выронил. Саша недоуменно смотрел на развеселившуюся компанию. Когда общий смех стал затихать, Сережа наконец внес ясность.

- Дед - это собака, - объяснил он. - Эрдельтерьер. Отец вот-вот должен приехать на электричке и привезти его.

- Потешный пес, - ввернул Гарик. - Только вряд ли он станет охранять машину. Он привык спать с удобствами в комнате на ковре.

- О чем вы говорите? - не выдержала Алена. - Кому ваша машина нужна? Да еще сломанная?

- Мы не про машину - про Деда, - примирительно сказал Гарик.

- Интересно, сколько в нашем цехе этих… децибел? - задумчиво произнес Саша, поднимаясь с брезента, - он, лежа на боку, выправлял рихтовочным молотком крыло. - Наверное, и не сосчитать!

- Сережа, садись за руль, а мы сзади толкнем, - распорядился Сорока. Правь к сараю…

Белые ночи пришли в Ленинград в конце мая. Солнце скрывалось, а на позолоченном шпиле Петропавловской крепости всю ночь не угасал багровый отблеск заката. Корабли с ажурными мачтами, на которых горят красные и зеленые сигнальные огни, бесшумно плывут по фарватеру, минуя один за другим разведенные мосты. Кажется, что косо взметнувшиеся вверх железобетонные створы поддерживают над водой белесое небо с желто подсвеченными дремлющим солнцем высокими перистыми облаками. Караваны кораблей плывут и в одну и в другую сторону. Тихо скользят они по спокойной ртутной воде, оставля за собой широкий блестящий след. И не слышно шума двигателей, всплеска, человеческих голосов.

Сорока приехал на Дворцовую площадь сразу после занятий. Перед экзаменами им через день читали обзорные лекции. Когда не было лекций, он допоздна занимался в Публичной библиотеке на Фонтанке. Сороку удивлял и восхищал Ленинград. Первые дни он часами бродил по городу, подолгу простаивал на площадях, читал надписи на мраморных мемориальных досках, установленных на старинных зданиях, рассматривал удивительные памятники. Эти пешие путешествия по городу стали привычкой.

Дневные заботы, стычки на работе, тревога за исход весенней сессии все это отступало куда-то на задний план, стоило ему выйти на Невский проспект. Иногда он ловил себя на мысли, что когда-то все это уже с ним происходило и вот теперь, бродя по Ленинграду, он восстанавливает в памяти неуловимо знакомые черты города.

Шли дни, недели, месяцы, а тяга к прогулкам не проходила. Эту романтическую приподнятость он ощущал, лишь когда один бродил по городу. Если с ним рядом был еще кто-то, ничего подобного он не чувствовал. А если этот кто-то начинал неумеренно восторгаться чем-либо, будь то Казанский собор или памятник Екатерине, что напротив Пушкинского театра, это его раздражало. Сам он никогда и никому не говорил о том, что каждый раз испытывает при встречах с городом.

Напротив Эрмитажа он вдруг резко остановился: по другой стороне шла девушка в светлом плаще. На голове тонкая зеленоватая косынка. Коричневая сумка на плече покачивалась в такт ее быстрым шагам. Он смотрел вслед удалявшейся в сторону Летнего сада девушке, она ему напомнила Нину, доставившую его под конвоем овчарки Найды в отделение милиции… Нина сказала, чтобы приходил встречать белые ночи на Дворцовую площадь… Вот он и пришел, а ее что-то не видно…

Ему впервые сейчас пришло в голову, как хорошо встретить в прекрасном, но все-таки чужом городе знакомого человека. Пусть он обознался, это была совсем не Нина, но он знает, что в Ленинграде есть девушка, которую ему хотелось бы встретить.

Несколько раз он приходил на проспект Металлистов и дежурил возле ее дома. Один раз увидел Найду. На поводке ее вел подтянутый молодой человек. На брюках у него голубой кант. Он чем-то напоминал Нину. Она, кажется, говорила, что ее брат работает в милиции… Найда узнала Сороку и рванулась, но хозяин ее натянул поводок и что-то негромко сказал. Найда, вильнув пушистым хвостом, потрусила по тротуару, а молодой человек внимательно посмотрел на Сороку.

Ему трудно даже самому себе объяснить: зачем он ищет встречи с Ниной? Он даже не знает: работает она или учится? Хотя они почти соседи, встретить ее возле дома так и не удалось. В ту ночь, вернувшись домой и потихоньку забравшись в комнате под одеяло, он по-настоящему почувствовал себя одиноким в этом городе. Так уж сложилась его жизнь, что он вырос без родителей. Нет у него на свете ни одного близкого родственника. Нет и далекого. Он не жаловался на судьбу. Но вот, бывая у Большаковых дома и видя, как хорошо ладят между собой Владислав Иванович, Сережа и Алена, Сорока ловил себя на мысли, что завидует им… Завидует, что у них есть такой чудесный добрый отец! Забывал даже, что у них нет матери, которую они давно похоронили… Но у него-то, Сороки, никого нет! А это очень плохо, когда у тебя никого нет.

Нина напомнила ему другую женщину, которая была для него самым дорогим человеком в этом мире…

За годы, проведенные в детдоме, он привык во всем полагаться лишь на себя. Сколько ребят у одного воспитателя? Целая армия! И ко всем своим питомцам настоящий воспитатель должен относиться одинаково. Но воспитатели тоже люди, у них бывают разные характеры, разный и подход к детям…

После первой же драки, когда его жестоко избил сосед по койке, Сорока решил, что он должен стать сильным и всегда уметь постоять за себя. Физрук только диву лдавался, глядя на него: хилый, слабосильный мальчуган все свободное время пропадал в спортивном зале, занимаясь там на различных снарядах до полного изнеможения.

В седьмом классе Сорока стал лучшим спортсменом детдома. Когда перешел в девятый класс, у него уже был первый разряд по легкой атлетике…

И, только обладая жестким, непреклонным характером, он смог создать на Каменном острове мальчишескую республику. Его воле подчинялись все, его уважали ничуть не меньше, чем директора детдома. То, что он не прощал другим, он не прощал и себе, то, что требовал от мальчишек, требовал и от самого себя. Наверное, поэтому он всегда был первым во всем, будь то учеба, спорт, работа.

Но иногда Сорока испытывал непонятную, глубокую тоску, которая накатывалась на него неожиданно и подолгу не отпускала. В такие часы он старался быть один на один с собой. Ему не хотелось портить людям настроение, он был раздражен и лишь огромным усилием воли заставлял себя сдерживаться, чтобы не сорваться и не нагрубить воспитателям или товарищам…

Был в его жизни один челоиек, который всегда понимал его. Это воспитательница детдома Нина Владимировна. Наверное, только мать так можно любить, как любил ее девятилетний Сорока, да и она относилась к нему как к родному сыну. Она привила ему любовь к книгам, музыке, поддерживала его страсть к спорту, научила быть сдержанным, любовно относиться к природе, всегда помогать слабым, а Сорока благодаря спорту вытянулся, окреп, стал сильным. Нина Владимировна всю его энергию, волю направляла на добрые, полезные дела. Она дала мальчишке-сироте как раз то, что может дать лишь умная мать своему ребенку.

Но жизнь почему-то с самого рождения Сороки была сурова к нему. Эта чудесная женщина погибла ранней весной в половодье, спасая детдомовских ребят. Лодка, на которой они переправлялись через бурно разлившуюся речку Березайку, опрокинулась, и воспитательница - она была с ними - первым делом стала спасать ребятишек. Всех спасла, кроме одного. Вместе с ним она и утонула…

Это была самая тяжелая потеря для Сороки. Ему тогда было двенадцать лет. Может быть, таинственная Нина, которую он так упорно разыскивает в белую ночь на Дворцовой набережной, разбудила в нем глубоко спрятанную от всех нежность… Ведь ее тоже зовут Ниной, и она так похожа на молодую красивую воспитательницу, отдавшую не только всю свою любовь, но и жизнь осиротевшим детям.

Сорока так и не встретил на набережной Нину. Белая ночь подарила ему другую встречу, совсем неожиданную… Ночь была уже на исходе, один за другим опускались на Неве створы мостов. Огни кораблей маячили далеко впереди. Не доходя до Литейного, он наткнулся на группу парней, которые, взявшись за руки, окружили стройную девушку в брюках и черной рубашке с большими блестящими пуговицами. Ребята с хохотом кружились вокруг нее, а девушка молча смотрела на них. Сорока так и прошел бы мимо, если бы в этот момент девушка не повернулась в его сторону.

Сорока разорвал круг, схватил девушку за тонкую руку и, не обращая внимания на недовольные реплики парней, вывел ее на тротуар.

- Вот уж не знал, что ты любишь ночные прогулки, - сказал он.

- Эй ты, похититель! - то ли в шутку, то ли всерьез возмущались парни. - Оставь ее, это наш трофей… Идем с нами на Дворцовую площадь, красавица? Ты только прикажи, мы этого пирата в два счета в Неве искупаем…

- Вы мне надоели! - крикнула она. - Все! Все! Все!

- Хочешь, мы тебе песню споем? - не унимались парни. У одного из них появилась в руках гитара. - Школьный вальс? Или испанскую серенаду?..

Перед Сорокой стояла злющая Алена. Она уперла маленькие кулачки в бока и с вызовом смотрела на Сороку. Видя, что парни не отстают, он обнял ее за худенькие плечи и увлек за собой к Литейному мосту. Сзади дружно грянула песня:

- Да отпусти ты! - вырвалась она. - Вот возьму и пойду с ними!

- Ради бога, - сказал Сорока, убирая руку. - Ну, что же ты не идешь? - улыбнулся он.

- К этим? Дикарям? - рассмеялась она. - Знаешь, что они сказали? «Девушка, мы сейчас исполним ритуальный танец «там-там», а потом уведем вас на площадь, водрузим на Александрийский столп и будем вам поклоняться…»

- Такая честь, - сказал он.

- Я уже было собралась спать, но вспомнила, как после выпускного школьного бала гуляла с подругами по набережной в белую ночь, - рассказала Алена. - Оделась и потихоньку убежала из дома! - Глаза ее стали грустными, она вздохнула: - Нет, нельзя вернуть то, что когда-то было. - И сбоку взглянула на него. - Ты думаешь иначе?

- Кто-то сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, - сказал он.

- Смешно, - сказала она, хотя видно было, что ей совсем не смешно, а скорее наоборот - грустно. - Президент Каменного острова, вместо того чтобы готовиться к экзаменам, в белую ночь один гуляет по набережной… Встречает попавшую в плен к дикарям девушку и, как Робинзон Пятницу, вовремя спасает ее…

- Надо было пройти мимо?

- Ты действительно появился кстати, - рассмеялась она. - Я уже хотела кричать от злости… Они преследовали меня от самого Зимнего. Какие-то балбесы из Технологического института…

- Тебе одной ходить по улице опасно… - усмехнулся Сорока.

- Почему же ты не сопровождал меня? - Она резко вскинула голову и взглянула ему в глаза.

Он не выдержал ее взгляда и отвернулся. Помолчав, сказал:

- Я даже не знаю, что тебе и ответить.

- Тогда молчи! - Она схватила его за руку и, ни слова не говоря, потащила к парапету. - Красиво? - тихо спросила она.

По Неве, подсвеченной нежно-розовым занимающимся рассветом, со стороны Финского залива бесшумно двигались три длинные узкие восьмерки. Гребцы в желтых футболках с номерами синхронно взмахивали веслами. Вода казалась застывшей, неподатливой, и быстрые лодки не плыли, а скользили по поверхности, как по катку.

Откуда-то прилетела ночная бабочка и уселась на черный воротник Алениной рубашки. Бабочка была серой с двумя круглыми пятнами на сложенных крыльях. Она отчетливо выделялась на черном фоне. Сорока острожно дотронулся до бабочки, она тут же улетела, оставив на кончике пальца серебристую пыльцу. Алена обернулась. Глаза ее на бледном лице показались ему огромными и глубокими, а губы черными.

- Я вспомнила «Грозу» Островского, - сказала она. - Неужели можно вот броситься в эту - бр-р! - холодную воду и… все. Ничего больше никогда не будет. Ни солнца, ни белых ночей, ни любви… - И тихо прочла:

- Что это на тебя нашло? - спросил он, чувствуя, как снова шевельнулось столь мало знакомое ему чувство, как нежность.

Сорока не любил еще ни одну девчонку. Он просто не знал, что такое любовь. Еще там, в Островитине, когда впервые увидел на берегу Алену, он подумал, что с такой девчонкой хорошо бы подружиться… И вот они стали друзьями. Но почему же тогда всякий раз при встрече с ней ему приходится внутренне сжиматься, контролировать каждый свой взгляд, слово, движение? Даже тогда, когда Гарика рядом нет? Почему ему с Аленой так несвободно? Почему всякий раз, уезжая с дачи, где они последнее время чаще всего встречаются, он чем-то встревожен? Снова и снова повторяет про себя все произнесенные ею фразы, припоминает взгляды, улыбку?..

И тут же, злясь на себя, гонит все мысли о ней прочь.

- Почему ты не спросишь, чьи это стихи?

- Я знаю, - ответил Сорока.

- Интересно, чьи же? - Она смотрела на воду и улыбалась.

- Блока.

Она повернулась к нему и засмеялась:

- И вовсе не Блока, а Тютчева! Ну что, самоуверенный пингвин? Не знаешь такого замечательного поэта - Федора Ивановича Тютчева?

- Знаю, - на этот раз очень уверенно сказал Сорока. - Сейчас… Вот, пожалуйста:

- Ха! - сказала Алена. - Это стихотворение все с первого класса знают, так же как пушкинское «Сижу за решеткой в темнице сырой…».

- А это чье стихотворение? - спросил Сорока и тоже прочел:

Алена назвала около десятка поэтов, даже Державина вспомнила, но Сорока только качал головой и улыбался.

- Ладно, не знаю, - призналась она. - Кто же это?

- Твой любимый Федор Иванович Тютчев, - невозмутимо ответил Сорока.

- До чего же ты противный, - сказала Алена. - Не успела я насладиться тем, что посадила тебя в галошу, ты тут же мне отомстил… Женщинам надо уступать.

- Женщинам - да, но… как говорили древние: Платон мне друг, но истина дороже.

- А жаль, - помолчав, негромко произнесла Алена.

- Что тебе жаль? - глуховато спросил Сорока.

- Жаль, что тебе на меня наплевать, - жестко, даже без намека на кокетство сказала девушка.

- Ты знаешь, что это не так, - мягко возразил он.

- Да, конечно, ты мой друг! - вдруг взорвалась она, поворачиваясь к нему. - Ты настоящий друг, на которого всегда можно положиться. Ты не бросишь в беде… Всегда выручишь. Не дашь в обиду, защитишь… Если я сейчас брошусь в Неву, как Катерина из «Грозы», ты, не раздумывая, кинешься вслед за мной и спасешь. И не только меня - любого! Ты честный, благородный, справедливый! Я удивляюсь: почему о тебе в газетах не пишут? Например, в «Смене»? Как это у них называется: «Наш воскресный гость»? Очерк с портретом! У тебя волевое мужественное лицо, ты очень хорошо будешь смотреться на газетной странице…

- Перестань, - не повышая голоса, сказал Сорока, но даже в этот предрассветный час было заметно, как он побледнел.

- А я не люблю таких… сверхположительных! - немного тише продолжала она. - Мне не нравятся голубые литературные герои, о которых в книгах и газетах пишут… Мне больше нравятся такие, которые ошибаются, спотыкаются, даже падают!.. И не краснеют, как красные девицы, перепутав Тютчева с Блоком!..

- Ты все сказала? - спросил Сорока. Он уже овладел собой и снова выглядел спокойным, чуточку насмешливым, как всегда, когда разговаривал с Аленой.

- Чего это я? - будто очнувшись, сказала она. - Ты меня чем-то разозлил…

- Я провожу тебя домой? - предложил он.

- Ладно, прояви заботу… Мне ведь одной по улицам ходить опасно, - грустно улыбнулась она. Сорока взглянул на часы: половина четвертого. Уже где-то за Смольным монастырем всходит солнце. Небо так и полыхает в той стороне, а облака уже не нежно-розовые, а ярко-багровые.

Алена пристально смотрела ему в глаза.

- Кого ты ищешь, Тима? - совсем тихо спросила она. - Девушку?

Он молчал, глядя на Литейный мост, по которому медленно ползла поливочно-моечная машина. Сверкающие струи веером ложились на асфальт.

- Она не пришла на свидание? - допытывалась Алена. - И ты очень переживаешь?

- Не очень, - улыбнулся он.

- Неужели ты способен влюбиться! - неестественно громко воскликнула она. Проходившая мимо парочка обернулась, они услышали негромкий смех.

- Ты считаешь, что не могу? - повернулся он к ней.

- Только подумать: Сорока влюбился! - На губах ее странная улыбка. - И хорошенькая она, эта твоя избранница?

- Ничего, - ответил он.

- Она, конечно, высоченная, как жердь, и мастер спорта? По гребле? Или толкает ядро?

- Скорее всего она играет на скрипке… - Он попытался сделать серьезное лицо. - Или на арфе.

- Ты даже не знаешь?

- Я ее всего один раз видел, и то она меня забрала в милицию, - сказал он.

- Ты пристанал к ней?

- Она ко мне… Точнее, ее собака.

- При чем тут милиция? - спросила Алена. В голосе ее появились раздраженные нотки.

- Видишь ли, она приняла меня за жулика, - сказал Сорока. Его стал забавлять этот разговор.

- Удивляюсь, как тебе могла понравиться такая идиотка!

- А что с нее взять? - невозмутимо пожал плечами Сорока. - Она ведь овчарка.

Алена секунду ошарашенно смотрела ему в глаза, затем нос ее сморщился, губы дрогнули, и она от души рассмеялась.

- Ты меня совсем запутал, - сказала она. - Кого же ты, дорогой, ищешь: девушку или овчарку?

- Теперь никого, - ответил он и, отвернувшись, снова стал смотреть на Литейный мост. По мокрому настилу проносились такси с зелеными огоньками. Где-то далеко прозвенел трамвай.

- Извини, если я тебя обидела, - помолчав, сказала она. - Я очень устала и хочу домой.

- Вот и кончилась белая ночь, - сказал он.

До ее дома они не произнесли ни слова. Когда прощались на улице Восстания, со стороны Московского вокзала показался трамвай. Высекая из проводов голубые искры, он с воем и грохотом приближался к остановке. Солнечный луч вымахнул из-за громоздкого серого здания с круглой башенкой, заставил вспыхнуть маленькие листья на старом клене и прыгнул в раскрытую форточку бурого дома с белыми колоннами.

На смену белой ночи в город пришло солнечное летнее утро.

В обеденный перерыв к Сороке подошел парень в какой-то необыкновенной рубахе, усыпанной медными заклепками. Вид у него был озабоченный.

- Послушай, шеф, - развязно обратился он. - Не видел Боба Садовского?

Боба сегодня Сорока не видел в цехе, хотя вся смена его работала. Может, взял отгул или заболел, Сороку это как-то мало волновало. И потом это вольное обращение: «Послушай, шеф…» Сороке не нравилось, когда незнакомые люди называли его на «ты». Наверняка хочет проскочить на поток без очереди. Он уже собрался было поставить нахала на место, но что-то его остановило: лицо парня показалось ему знакомым.

- Может, ты меня выручишь? - мгновенно уловив перемену настроения у Сороки и истолковав это по-своему, наступал парень. - Мне нужно помыться и проверить зажигание… Плохо на прямой передаче тянет. Будь человеком, помоги! Понимаешь, спешу… - Он оглянулся на «Жигули» цвета слоновой кости, в которых сидели две миловидные девушки, и подмигнул: - Мои люди заскучают…

Сорока наконец узнал: это был тот самый парень, который катал на «Жигулях» Алену. Еще Гарик с ним в Комарове у залива сцепился… Сороке стало неприятно, что Алена сидела в машине рядом с ним. А теперь катает сразу двоих… Странно, но они совершенно одинаковые, как две капли воды! Парень, поймав его изумленный взгляд, рассмеялся:

- Близнецы! Я и сам их не различаю…

- У меня обед, - сказал Сорока и, отвернувшись, зашагал в столовую. Навстречу попался Ленька Гайдышев. Увидев Сороку, скривился в какой-то невообразимой гримасе. Ленька проделывал такую штуку при встрече с ним уже не перный раз. Сорока остановился, загородив ему дорогу. Краем глаза он видел, как разыскивающий Длинного Боба парень подошел к «Жигулям» и, нагнувшись, стал что-то говорить близнецам, показывая рукой в сторону моечной. Две одинаковые темноволосые головки разом повернулись к нему. И выражение у них на лицах одинаковое.

- ,Зуб болит? - сочувственно спросил Гайдышева Сорока.

- Чего это он должен болеть? - опешил Ленька.

- А я думал, зуб схватило, - глядя ему в лицо, сказал Сорока. - Хотел помочь тебе от него избавиться…

- Ну, чего пристал? - визгливо крикнул Гайдышев, явно стараясь привлечь внимание проходящих мимо рабочих. - И еще грозится!..

Те, равнодушно взглянув на них, прошли мимо, и Ленька сразу умолк. Из оттопыренного кармана его спецовки торчала длинная блестящая отвертка. Ленькины пальцы прикоснулись к ней, и в этот момент глаза их встретились. Пальцы отдернулись, будто отвертка была раскаленная.

- Береги зубы, Гайдышев… - миролюбиво посоветовал Сорока и пошел дальше. Уже взявшись за ручку двери, он услышал, как парень в рубашке с кнопками обрадованно закричал:

- Леня! Шеф, а я тебя по всей территории ищу…

Гайдышев направился к нему.

Раздался резкий продолжительный сигнал: это одна из девушек нажала на клаксон. Близнецам надоело сидеть в кабине.

Гайдышев помог парню без очереди проскочить на мойку. Примерно через час после обеденного перерыва светлые «Жигули», на этот раз в порядке живой очереди, зарулили в бокс диагностики, где работал Сорока. Володи Кузьмина сегодня не было, его вызвали в военкомат. Но Сорока уже освоил новую специальность и справлялся с работой без помощи электромеханика. Стоя в глубине бокса, он показал руками, чтобы водитель заезжал. Тот кивнул, резко взял с места, потом сбросил газ: мотор заглох, и машина откатилась назад. Сорока про себя улыбнулся: это случается почти со всеми. Дело в том, что надо заезжать в бокс медленно, стараясь попасть колесами в специальные углубления, в которых вращаются рубчатые резиновые ролики. При их помощи проверяются передние и задние тормоза. Но водители, подъезжая к выемке, машинально убирают газ - и мотор глохнет.

Когда парень поставил машину на место, Сорока попросил его открыть капот. Прикрепив провода приборов к распределителю зажигания, к свече и аккумулятору, велел нажать на акселератор. Стрелка на приборе отклонилась в сторону. Парень не ошибся: зажигание на несколько градусов сбито. Отрегулировав его по прибору, попросил включить вторую скорость, дать газ и сильно нажать па тормозной рычаг. Тормоза были в порядке.

Парень вылез из машины и через плечо Сороки стал заглядывать под капот.

- Двигун на холостом ходу барахлит, - сказал парень. - При остановке на приборе красная лампочка загорается; случается, прямо перед светофором глохнет.

- Зимой трудно заводится, бензина расходует больше нормы, - прибавил Сорока.

- Точно! - удивился парень и повнимательнее на него посмотрел. - Вы давно здесь работаете? Раньше я вас не видел. Тут Кузьмин колдовал… Мастерюга!

Сорока нагнулся над мотором, пощупал пальцем под карбюратором: так и есть, отломалась выводная трубка!

Сорока объяснил парню, в чем загвоздка, и достал из ящика трубку. Пока он привинчивал ее на место, в цех пришли близнецы и с обеих сторон атаковали Глеба - так звали владельца «Жигулей»: мол, зачем он их сюда привез, как будто не мог без них машину починить? В общем, им надоело и они уходят…

Глеб, косясь на Сороку - он вроде тоже начал его узнавать, - стал говорить, что вот сейчас товарищ проверит еще аккумулятор - и они поедут в «Олень», у него знакомый официант Володя, который все может…

Так они пререкались, пока Сорока возился с трубкой, низко нагнувшись над мотором. Когда он разогнулся, близнецы с явным интересом принялись его разглядывать, да и язычки сразу прикусили. Сороке хотелось совсем не обращать ни них внимания, но, помимо воли, он то и дело оборачивался к ним. Не каждый день увидишь близнецов! Причем симпатичных и совершенно одинаковых. Он подумал, что их, наверное, и родная мать не различает. Обе высокие, стройные, они безусловно производили впечатление. У этого прощелыги Глеба, видать, губа не дура…

- Оля.

- Аня, - по очереди назвали себя девушки. Тут же перешли с места на место, и Сорока ни за что бы не угадал, кто из них Оля, а кто Аня. Они и одеты были одинаково: в синих рубашках, коротких расклешенных юбках, которые высоко открывали их необычайно длинные, стройные ноги.

- Тимофей, - улыбнулся он.

- У вас тут столько приборов, - сказала одна из сестер. - И что они показывают?

- Мне говорили, что опытные мастера, как врачи, по звуку мотора определяют все «болезни» автомобиля, - прибавила вторая.

Прямо наваждение какое-то! И голоса у них одинаковые: тонкие н вместе с тем чуть приглушенные.

- Я умею немножко водить, - похвасталась первая.

- Глеб, не давайте ей руль, - засмеялась вторая. - На Киевском шоссе она чуть нас всех в кювет не опрокинула…

- Можете выезжать, - сказал Сорока, захлопывая капот. Удар получился чересчур сильным, сестрички замолчали и одновременно посмотрели на него: две пары одинаковых темно-карих глаз.

- До свиданья, - вежливо кивнул Сорока девушкам.

Одна из них - кажется, Оля - улыбнулась и, согнув руку в локте, приветственно пошевелила пальцами. Вторая - наверное, из чувства противоречия, - придерживая короткую юбку, присела.

Девушки вышли из бокса, и Глеб точным профессиональным движением сунул Сороке в карман трешницу, покровительственно похлопал по плечу и полез в кабину, но Сорока задержал его. Глеб недоуменно задрал вверх круглое лицо.

- Мало, старик?

- Деньги тебе пригодятся в «Олене», - сказал Сорока, возвращая трешку. - Где наряд?

- Послушай, друг… - развел руками Глеб - дескать, что за ерунда. Возьми пятерку. Кому эта дурацкая квитанция нужна? Мне ребята всегда…

- Выгони из бокса машину, - сдерживая раздражение, сказал Сорока. Сходи в контору и выпиши квитанцию на диагностику и карбюраторную трубку. Знал бы, что у тебя нет наряда, и на стенд не поставил бы.

Алена протирала вазу, когда Сережа пришел из школы и слишком уж поспешно проскользнул в свою комнату, даже дверь притворил за собой. Последнее время с ним творится что-то странное: стал молчалив, задумчив и даже аппетит пропал. Раньше, бывало, после школы и минуты не может посидеть дома, пообедает - и на улицу, а теперь часами валяется на скрипучем диване и, наморщив лоб, изучает потолок. Алена как-то попыталась вызвать его на откровенный разговор, но Сережа не поддержал, сразу замкнулся в себе и отвечал односложно: «да» или «нет». А когда у человека такое настроение, лучше его не трогать. Может быть, влюбился? Ростом догоняет отца, на верхней губе уже темный пушок. Как-то весной она видела его у мороженицы, что рядом с кинотеатром «Луч», с какой-то высоченной блондинкой в белых кедах и спортивных брюках. Сразу видно, что баскетболистка. И Сережа в этом году всерьез увлекся баскетболом: купил спортивную форму, кеды, по утрам стал прилежно делать зарядку… Алена в тот раз свернула в переулок, чтобы не встретиться с ним. Не захотела брата смущать. А вид у него был смешной: порозовевший, с торчащим хохлом на затылке, на губах незнакомая улыбка… Дома он так никогда не улыбался.

Дед, радостно встретивший в прихожей Сережу, обиделся, что тот не обратил на него внимания. Постоял на коврике, глядя на захлопнувшуюся за молодым хозяином дверь, подошел к ней и попытался носом и лапой открыть, но дверь не поддалась. Дед обиженно гавкнул и, наклонив голову, прислушался. Сережа не встал с дивана и не подошел к двери. Вздохнув, Дед улегся на пороге. Он понял, что Сережа не в духе. Такие вещи собаки всегда чувствуют.

К Алене тоже лучше не соваться: когда она убирает комнаты, нужно от нее подальше держаться. И Дед, поднявшись с пола, ушел на кухню и забрался под стол. Здесь сейчас самое спокойное место.

Квартира у Большаковых трехкомнатная, с высокими потолками. Самую просторную комнату занимал отец. В угловой комнате находилась Алена, а в самой маленькой, что примыкала к кухне, - Сережа. В этой комнатке никогда порядка не было: книги валялись на столе, на подоконнике, на полу, плед на диване всегда скручен, гантели он ухитрялся оставлять в самом неподходящем месте: зайдешь в комнату - и обязательно на них наткнешься. Кеды почему-то не ставил в прихожей, где хранилась обувь, а подвешивал на белых шнурках на ручку двери.

Квартиру Алена содержала в чистоте и порядке. Каждую субботу затевала генеральную уборку: смахивала пыль с вещей, пылесосила, натирала паркетные полы. Впрочем, эту, самую неприятную, операцию поручала Сереже. Тот ставил пластинку и с щеткой на ноге начинал приплясывать на скользком полу под быструю музыку.

Больше всего Алена не любила убирать в большой комнате. Отец не терпел, когда переставляли его вещи, трогали бумаги, чертежи, - в этом отношении он и Сережа были одинаковы. На книжных полках всякие древние окаменелости (повреди хоть одну - целая трагедия). А на этих окаменелостях, глиняных черепках, топорах и наконечниках больше всего собиралось пыли. Отец говорил, что пыль не помеха всем этим экспонатам, тысячелетия пролежавшим в земле. Оботри их, покрой лаком - и они утратят свою историческую ценность, превратятся в обычные безделушки…

Закончив уборку в комнате отца, Алена ногой толкнула дверь в комнату брата (в руках у нее были метелка и совок) и увидела, как Сережа отпрянул от своего стола, на котором блестело круглое зеркало на подставке.

- Могла бы и постучать, - недовольно пробурчал брат. Сегодня он явно не в духе. И лицо чего-то отворачивает в сторону. Наверное, со своей баскетболисткой поссорился…

- Извините, сеньор, мне сегодня не до этикета, - язвительно ответила Алена… да так и замерла на пороге с метелкой в одной руке и совком в другой.

- Кто это тебя, Сережа? - изумленно спросила она.

Под глазом у братишки красовался синяк самой первой свежести. И его обычно розовощекое добродушное лицо сейчас выглядело зловещим. Вдвое уменьшившийся правый глаз выглядывал из узкой щелки красным угольком.

- Никто, - сказал Сережа. - Сам.

Как всегда, скажешь правду - не поверят!

- Ты ведь у нас пай-мальчик и мухи-то не обидишь!

Братишка подозрительно взглянул на нее. Сейчас он походил на коалу смешного австралийского зверька, напоминающего медвежонка. У того тоже были разноцветные круги под глазами. Его показывали по телевизору в передаче «В мире животных».

- По-твоему, я трус?

- Ты просто мирный человек и, по-моему, никогда раньше не дрался.

- Много ты знаешь… - хмыкнул Сережа.

- В этом, конечно, девочка замешана? - улыбнулась Алена.

- Какая девочка?

- Высокая такая, с тебя ростом… В белых кедах и спортивных брюках. Наверное, она баскетболистка?

Сережа озадаченно посмотрел на сестру.

- Откуда ты ее знаешь? - удивился он.

- За хорошую девушку пострадать не так уж обидно, - сказала Алена.

- Девушка тут ни при чем, - сказал Сережа и отвернулся. Зеркало он поставил на полку.

- Иди на кухню, Аника-воин, обед на плите, - распорядилась сестра. - Я пока уберу у тебя в комнате.

Сережа ел холодным суп (подогревать не захотелось) и горестно размышлял: как же он пойдет завтра в школу с таким фингалом?..

Еще утром ни одному из них и в голову бы не могло прийти, что они после уроков крупно поссорятся.

Они вместе возвращались из школы. Андрей Песков пониже Сережи, но зато поплотнее. Еще в шестом классе они вместе хотели записаться в секцию бокса, но потом Сережа раздумал. В спортивном зале он познакомился с девчонкой, которая занималась баскетболом, и тоже записался в эту секцию. Правда, до этого года посещал ее нерегулярно. Наверное, поэтому его никогда и не включали в основной состав сборной школы. Он считался запасным. И только в этом году он по-настоящему увлекся баскетболом. И даже два раза заменял на ответственных играх центрового. А Песков упорно тренировался на ринге. На последних районных юношеских соревнованиях в личном первенстве Андрей даже завоевал призовое место.

Кажется, Андрей первый начал разговор о девчонках. А говорил он о них всегда презрительным тоном. Он никогда ни с одной девчонкой не дружил и считал, что тратить время на глупые ухаживания - самое последнее дело. Спорт - вот что главное в жизни настоящего мужчины! А с девчонками вожжаются хлюпики и маменькины сынки. Ну, о чем можно с девчонками разговаривать? О школе, домашнем задании, цветочках-ягодках? Или о знаменитых артистах кино, фотографии которых они покупают в газетных киосках? В спорте они ни черта не соображают. Спросите: кто нынче чемпион Ленинграда по боксу? Ни одна не ответит… А вот молодых киноартистов назовут тебе без запинки, как таблицу умножения…

Сережа и раньше слышал от друга такие речи, но как-то не относил их на свой счет. Не то чтобы он с Андреем соглашался - иногда тот нес явную галиматью, - но и не спорил. Мало ли у кого какие мнения? А Лючия Борзых (такое странное имя было у баскетболистки) в спорте не хуже Андрея разбирается. Ездит в другие города на спартакиады, и ее по телевизору два раза показывали. Поэтому Сережа все желчные слова приятеля на счет своей знакомой не относил. А другие девчонки его не интересовали. А с Лючией ему было интересно. С ней на любую тему можно поговорить, и время летит незаметно. С ней всегда жаль было расставаться. Обидно, что она часто занята: то тренировки, то поездки, то театр. Лючия очень любила театр и готова была каждый свободный вечер бежать туда. Часами простаивала в очередях за билетами. Рост у нее такой, что ее беспрепятственно пускали на любой фильм, когда она еще в пятом классе училась.

В этот день Андрей особенно зло говорил о пагубном влиянии этих кривляк - девчонок - на настоящих мужчин. И когда Сережа нерешительно возразил раз-другой, приятель ястребом кинулся на него.

- Сам сопли распустил и бегаешь за Лючией Борзых, как борзая… заявил Андрей. - Караулишь, ее то у школы, то у дома, даже на вокзал бегаешь встречать ее… и небось чемодан до дома тащил? И за билетами в БДТ охотился? «Дяденька, нет у вас лишнего билетика для моей любимой девушки?..»

Что было, то было. Лючию он встречал недавно на Московском вокзале, она возвращалась из Киева. Там была юношеская спартакиада. И чемодан нес. Только не до дома, а лишь до автобуса. И за билетами в театр пару раз в очереди стоял. Ну и что зазорного?

- Посмотрел бы ты на свое лицо, когда ждешь ее у школы на углу! продолжал Андрей. - Более глупой рожи я еще не видел!

Сережа почувствовал, как запылали у него щеки.

- Ты сам на Лючию всякий раз пялишься, когда она идет по коридору, подковырнул друга Сережа. - Думаешь, я не вижу?

- Я? - Андрей даже остановился на тротуаре и прохожие, косясь на них, стали обходить. - Я на нее пялюсь?! Да, если хочешь знать, она сама мне проходу не дает! На все соревнования по боксу ходит, садится в первый ряд и на меня глаза таращит…

- Ты ниже ее на полголовы! - повысил голос и Сережа. - Нужен ты ей, как… как…

- Ну говори! - подзадорил Андрей.

- Да она и как звать-то тебя не знает! - выпалил Сережа. - Ты для нее, что этот… - он кивнул на уличный фонарь, - столб!

Они стояли посередине тротуара и сверлили друг друга ненавидящими глазами. Сережа в этот миг подумал: как он мог столько лет дружить с негодяем? Ишь глазищи вылупил, как будто его кто-то боится. И нос у него со шрамами, широкий. Мало, видно, лупили, еще захотел… И хотя злость захлестнула его, он ни за что не ударил бы первый Андрея, если бы тот не доконал его последними словами:

- Ты дальше своего носа не видишь! А знаешь ли ты, глупец, что твоя прекрасная Лючия встречается с Воеводиным из «Зенита»? Да и не только с ним: любой известный спортсмен поманит ее пальцем и…

Это было последней каплей! Сережа почувствовал, как напряглись все его мышцы, сжались кулаки… Нужно было размахнуться и ударить, но он не размахнулся и не ударил, а вместо этого крепко зажал портфель под мышкой и побежал по тротуару не домой, а в другую сторону. Прохожие уступали ему дорогу, останавливались и удивленно смотрели вслед. Он видел все как в тумане и боялся самому себе признаться, что это горячие слезы застилают ему глаза…

Андрей догнал его, схватил за руку, но Сережа вырвался и побежал дальше. Лишь на улице Пестеля, возле большой красивой церкви, Андрей снова поймал его и, обняв за плечи, усадил на скамью, что приткнулась к высокой чугунной ограде.

- Дурак! Кретин! Болван! - ругался он. - Это я себя, - пояснил он удивленно уставившемуся на него приятелю. - Я не знал, что ты так серьезно… влюблен!

Сережа безучастно смотрел прямо перед собой и молчал. Из распахнутых дверей церкви доносилось печальное песнопение. «Отпевают кого там, что ли?» - вяло подумал он.

Андрей извинился и сказал, что был не прав, настроение у него сегодня такое… Наверное, оттого, что двойку по геометрии схлопотал… Лючия действительно была один раз в спортзале, но смотрела на всех одинаково, просто ему показалось, и, если уж честно говорить, она ему тоже нравится и он ее немножко ревновал к Сергею, но это не значит, что он когда-нибудь перейдет дорогу лучшему другу. В этом отношении Сережа пусть будет спокоен; он, Андрей, не такой… Лючия не похожа на остальных девчонок, которых он презирает, наверное, поэтому он… в общем, обратил на нее внимание. А теперь все: точка! А с Воеводиным он действительно видел ее два раза. Просто шли вместе по коридору и о чем-то весело разговаривали… Вот и все.

Сережа простил друга, но видеть его сейчас ему было неприятно. Он сказал Андрею, что еще посидит тут немножко, а он, Андрей, пусть уходит…

Андрей ответил, что не спешит и тоже может посидеть. Тогда Сережа сказал, что хочет побыть один.

И Андрей, вздохнув, ушел. Наверное, обиделся, но Сергею было наплевать, он мучительно раздумывал: почему не ударил Андрея? Оттого, что он боксер и даст сдачи? Какой же он мужчина, если боится боли?..

Об этом он думал до самого дома, а поднявшись на свой этаж, поставил портфель у двери, прислушался: никто не поднимается по лестнице? А потом изо всей силы ударил себя кулаком в глаз. На миг ему показалось, что наступила ночь, затем она взорвалась фейерверком разноцветных искр. Глазу стало сначала тепло, потом горячо.

Нет, боли он не боится. И Андрея он не испугался. Просто Сережа никогда в жизни не дрался. И сейчас он мог признаться самому себе, что не страх перед болью остановил его руку, а что-то другое… А что это другое, он не знал…

Вот какая странная история нынче приключилась с Сережей.

«Запорожец» стоял у деревянного сарая под толстой сосной и сверкал в лучах солнца. Он был выправлен, отремонтирован и покрашен в голубой цвет. Саша Дружинин как следует постарался для своих новых друзей. Только вблизи можно было заметить на капоте и дверце следы вмятин. Лучше бы не сделали и на станции техобслуживания. Сорока полностью отремонтировал все остальное: ходовую часть и мотор.

Они рассчитывали, что провозятся больше месяца, а уложились в семнадцать дней.

Сорока уже несколько дней один жил на даче: у него началась сессия, и он на работу не ходил. Еду готовил на газовой плитке. Первое сразу на несколько дней варила Алена. После их отъезда в город в понедельник рано утром Сорока обнаружил кастрюлю с супом.

Экзамен по философии Сорока сдал на «четыре», а теперь готовился рассчитаться с политэкономией. И еще останется два по спецпредметам. Потом почти полтора месяца отпуска! Сорока отправил в Островитино четвертое письмо, но ответа до сих пор нет. Последнее письмо он получил от директора школы-интерната год назад. Тот писал, что в районе поговаривают о ликвидации в Островитине школы-интерната, - мол, неудобное месторасположение, далеко от райцентра и прочее. И больше из Островитина не было никаких известий. Бывшие члены республики, с которыми он поддерживал переписку, тоже ничего не слышали о школе. После десятилетки разъехались по разным городам. Может, уже и школы нет?..

Сорока забрался в машину, положил ладони на руль и представил, как он с ветерком мчится по Ленинградскому шоссе… Здорово все-таки он соскучился по Каменному острову, летчикам… Отличные ребята эти шефы! Если бы не они, наверное, на Каменном острове и спортивного лагеря не было бы… Это они, летчики, доставили на вертолетах спортивное оборудование, строительные материалы, радиотехнику. Да что ни попроси у них - никогда не откажут!

Жаль, если школу-интернат расформировали, а пожалуй, так оно и есть, иначе бы директор давно ответил. Нет школы-интерната - нет и мальчишеской республики! Что там сейчас делается, на Каменном острове?..

Сквозь лобовое стекло он увидел, как по тропинке гуськом идут к дому Владислав Иванович, Алена и Сережа. Дед трусил впереди. В руке у Владислава Ивановича кожаный портфель. Лицо озабоченное. Помнится, там, на озере, он все время подшучивал над ребятами, а сейчас редко когда улыбнется и очень рассеянный. Нет бы отдохнуть на природе после города, а он как заберется в свою комнату, так до ужина не показывается. Слышно, как машинка стучит: то рассыпается длинными трелями, то будто споткнется и надолго замолчит, потом снова робко застрекочет… Большаков готовит докторскую диссертацию. Из-за нее он не поедет с ними на озеро. Говорил, что плотно засядет в технической библиотеке. У него еще не все концы с концами сходятся. А сейчас в институте он принимает экзамены у студентов. И только на даче в свободное от сессии время работает над диссертацией.

Никто из них не заметил Сороку. Лишь Дед, добежав до крыльца, нашел след и потрусил к машине и, поднявшись на задние лапы, заглянул в окно. Бородатая пасть его раскрылась, красный язык свесился поверх белых клыков казалось, он сейчас спросит: «Ты чего тут в машине торчишь?» Испугавшись, что Дед поцарапает свежую краску. Сорока вышел. Дед обрадованно запрыгал вокруг него.

Все окружили машину. В последний их приезд она еще не была покрашена: стояла ободранная, вся в безобразных пятнах шпаклевки.

- Недурно, - сказал Владислав Иванович. - Как философия?

Не будь здесь Алены, Сорока сказал бы, что получил четверку, а так лишь улыбнулся - мол, все в порядке.

Сережа любовно гладил «Запорожец», трогал рукоятки, наконец не выдержал и забрался в кабину. Видя, как он там защелкал тумблерами, завертел баранкой, Алена обеспокоенно посмотрела на Сороку:

- Он не заведет ее? Чего доброго, врежется в сарай?

- Вряд ли, - улыбнулся тот.

Во время аварии «Запорожца» аккумулятор треснул и вышел из строя, и сегодня Гарик должен был привезти новый, который два дня был на зарядке. Сорока не завидовап ему: тащить на себе в такую жару в продуктовой сетке пудовый аккумулятор! Вообще-то Гарик уже должен был бы приехать.

- Теперь даже Ростислав Андреевич не назовет машину металлоломом, сказала Алена. - Вот только цвет…

- А что цвет? - высунул голову в окошко Сережа. - Наша голубая мечта и должна иметь голубой цвет.

- Ты, оказывается, романтик, - улыбнулся сыну Владислав Иванович.

- Какая же это романтика? - возразила Алена. - Голубая мечта… Банальщина!

На тропинке - легок на помине! - показался профессор с фокстерьером. Он поздоровался со всеми за руку, критически осмотрел машину.

- По-моему, эта вещь была другого цвета, - заметил он.

Сорока отвернулся, чтобы не прыснуть. Алена кусала губы, а Сережа нагнулся над рулем, пряча лицо.

- Кстати, почему вы ее сделали голубой? - спросил профессор.

- Цвет голубой мечты, - сообщила Алена.

- Гм, - изрек профессор, - звучит довольно вульгарно… - Алена победоносно взглянула на Сережу - дескать, что я говорила?..

- Вы перекрасьте этот агрегат в цвет слоновой кости, - с невозмутимым видом посоветовал Ростислав Андреевич.

- Зачем? - поинтересовался Сережа.

- Видите ли, цвет слоновой кости на семьдесят процентов будет отражать солнечные лучи… - В этот момент Грозный с рычанием бросился на вылезшую из большой сумки, что стояла у ног Алены, сиамскую кошку. Поднялся истошный лай, визг. Кошка взлетела на ближайшее дерево, причем совсем не высоко, и оттуда, махая когтистой лапой, тоненько рычала и фыркала на прыгавших у ствола собак.

Это отвлекло профессора от машины, и он о чем-то оживленно заговорил с Владиславом Ивановичем. Видно, это был старый спор. Посыпались непонятные технические термины. Концом своего зонта он принялся на тропинке чертить какую-то сложную схему. Владислав Иванович сначала стоял и смотрел, вставляя слова, потом присел на корточки и, взяв с земли сучок, тоже принялся рядом чертить другую схему.

Алена посмотрела на них и повернулась к Сороке.

- Теперь до ужина не остановятся, - понизив голос, чтобы они не услышали, сказала она. Впрочем, если бы она и громко произнесла эти слова, они бы не услышали. Теперь оба ученых сидели на земле и, оживленно переговариваясь, чертили пересекающиеся линии и формулы на песке. А сверху с интересом смотрела сиамская кошка на двигающиеся палочки в их руках.

Дед и Грозный, забыв про кошку, обследовали стволы деревьев. Оба пса давно были знакомы и жили в дружбе и мире. И оба терпеть не могли кошку. Той было скучно, и, по-видимому, чтобы развеселить себя, она при всяком удобном случае внезапно нападала на собак, кусала за ноги, хвост и тут же взлетала на ближайшее дерево.

Алена поднялась наверх переодеться и скоро спустилась вниз в брюках и коричневой рубашке с засученными рукавами. Подошла к машине, провела пальцем по сверкающему стеклу.

- Скорее бы каникулы, - вздохнула она. - Все куда-то собираются ехать…

Сегодня после зачета она вместе с близнецами Олей и Аней зашла в кафе «Восточные сладости». Сестры рассказали, что, как только свалят последний экзамен, сразу уедут из города. Глеб пригласил в интереснейшую поездку на машине по историческим русским городам… Главное - родителей уговорить: кажется, Глеб понравился их отцу. «А нам - не очень!» - со смехом сказала одна из сестер.

- Конь на мази, - сказал Сорока, похлопав по капоту. - Надо только свистнуть!

- Свистни! - с усмешкой взглянула на него девушка. Сорока, не долго думая, заложил два пальца в рот и так оглушительно свистнул, что Дед и Грозный примчались из лесу и стали ошалело метаться вокруг дома. Лишь Владислав Иванович и профессор даже голов не подняли от своих чертежей.

- Я чуть не оглохла, - проговорила девушка, глядя на него.

- Извини, - улыбнулся он.

- Сходим на залив? - предложила Алена. Сорока не возражал.

Они зашагали по узкой тропинке: Алена впереди, Сорока сзади. Один раз прямо перед ними дымчатым клубком мелькнула в папоротнике белка, стремительно скользнула на дерево и исчезла в ветвях.

Обычно белки здесь не были пугливыми. Алена рассказала, что зимой какой-то негодяй повадился тайком приходить в комаровский лес с мелкокалиберной винтовкой и стрелять в почти ручных белок.

- Выродок какой-то! - заметил Сорока.

- К нам часто спускалась одна белочка с дымчатым ухом, - продолжала Алена. - Брала прямо из рук сыр и орехи… Я ее прозвала Огонек. А теперь ее не видно. Неужели этот тип убил ее? Как можно выстрелить в такую прелесть? - проводив глазами белку, вздохнула Алена.

- Даже если дурак и умный смотрят на одно и то же дерево, дураку оно кажется совсем иным, чем умному, - сказал Сорока. - Это я где-то вычитал…

- Теперь мне понятно, почему ты поступил в Лесотехническую академию, сказала Алена. - Ты ведь и там, на озере, боролся с браконьерами.

- Можно распинаться в любви к природе, умиляться белками, птичками и вместе с тем палец о палец не ударить, чтобы чем-то помочь ей.

- Посмотри, сколько мы с папой и Сережей птичьих кормушек повсюду поставили, - с обидой произнесла Алена. - Я специально зимой приезжала и привозила корм.

- Я не о тебе, - улыбнулся он.

- Почему ты думаешь только о себе? - упрекнула Алена. - Можно подумать, что ты вечно будешь один! Я уверена, что не каждая девушка согласится поселиться с тобой в глуши.

- Черт возьми, о девушке-то я и не подумал! - неестественно громко рассмеялся Сорока и, понимая, что разговор принимает опасным оборот, переменил тему: - Я взял в библиотеке томик Тютчева. Послушай, что он пишет о природе:

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык…

- Тютчева ты хорошо изучил, - заметила Алена. - А кто тебе еще нравится?

- Ты меня экзаменуешь? - усмехнулся он.

- Это хорошо, что ты любишь стихи, - сказала она. - Вдруг там, в дремучем лесу, ты и сам станешь поэтом?

- Ты меня прочила в космонавты, теперь в поэты, - засмеялся он.

- А ты всего-навсего лесник, - сказала Алена.

- Может быть, мне лучше стать дворником? - Сороке стало надоедать, что она его называет лесником. Лесотехническая академия готовит пе лесников, а инженеров лесного хозяйства широкого профиля. Но объяснять все это не хотелось.

- Ну что ты! - живо возразила она. - Уж тогда лучше иди в милиционеры, - и официальным голосом произнесла: - Гражданин, с вас штраф три рубля!

- Почему три? - не смог он сдержать улыбки.

Они не успели перейти путь: к станции подошла электричка. Из первого вагона вышел Гарик с сеткой в руке. В сетке чернел аккумулятор. Гарик сразу увидел их, улыбнулся, помахал рукой. Однако когда подошел, сгибаясь в одну сторону от тяжести, лицо его было не таким жизнерадостным. Гарик вглядывался в их лица, будто пытался в чем-то уличить. Сорока уж в который раз подумал, что его друг неправильно ведет себя: Алена умная, тонкая девочка, и ничем не оправданная ревность ее оскорбляет. Вот и сейчас она нахмурилась и отвернулась. Зачем он постоянно испытывает ее терпение? Обычно независимый, уверенный в себе, гордый, он при Алене становится невыносимым. Сороке неприятны были их постоянные стычки: пользуясь любым предлогом, он уходил с дачи к заливу, где, все еще скособочившись, стоял ржавый поплавок с надписью: «Алена, я тебя буду ждать по субботам и воскресеньям с 20 до 21 часа!» Тоже хорош гусь! Тебя, Алена, буду ждать, а сам раскатывает на «Жигулях» по ресторанам с близнецами Олей и Аней!.. Чем бы стереть эту дурацкую надпись?..

- Вы меня встречали? - спросил Гарик и наконец догадался опустить тяжелую сетку на землю.

- Нет, - ответил Сорока. - Мы идем к заливу.

- А что, нельзя? - вызывающе взглянула на него Алена.

- Нам надо аккумулятор поставить, - заявил Гарик.

- Ну и ставьте, - сказала Алена. - А я - на залив!

И, бросив взгляд вдоль высокого перрона, перебежала через блестящие рельсы.

- Тащи! - сунул Гарик Сороке тяжеленную сетку. - Я пока допер его до Финляндского, руку оттянул… - Он проводил взглядом Алену. - Наверное, этот типчик опять ее там поджидает!

- Не думаю, - сказал Сорока.

- Так я за ней сзади и побежал! - продолжал Гарик. - Позвольте вас, миледи, сопровождать. Подол вашего прскрасного платья нести!..

- Она в джинсах, - заметил Сорока.

- Поставим аккумулятор, заведем машину и махнем в Выборг? - предложил Гарик. - А Алена пусть нам ручкой помашет.

- И что это тебе даст? - полюбопытствовал Сорока.

- Пускай нос не задирает.

- Что нового на работе? - перевел Сорока разговор на другое. - С мастером помирился?

Гарик рассказывал ему, что у него в цехе произошла стычки с мастером: тот поставил его на токарный станок устарелой конструкции, а Гарик отказался на нем работать, и тогда мастер забрал чертежи и до конца смены оставил его без работы…

- С мужчиной всегда можно найти общий язык, - туманно ответил Гарик.

- Дали новый станок?

- Пару бутылок в субботу после работы распили с мастером - и сейчас у меня станок - люкс! С программным управлением. Я давно уже понял: чем лезть в бутылку, лучше распить ее с хорошим человеком, - скаламбурил Гарик и первым рассмеялся. - А как у тебя? - поинтересовался он, просто так, из вежливости.

- Я, видишь ли, не пью, - улыбнулся Сорока. - Наверное, поэтому у меня все по-другому…

- Вы сейчас про меня говорили? - немного погодя нарочито равнодушным голосом спросил Гарик.

- Больше нам не о чем говорить!

- А все-таки - о чем? - Гарик старательно смотрел себе под ноги.

- Я ей стихи читал.

- Стихи? - изумился Гарик. - Пушкина или Лермонтова?

- Ага, - сказал Сорока.

- Если он опять ошивается у поплавка, я ему… - вдруг разозлился Гарик. - Я его, толсторожего, в заливе утоплю!

- Ты лучше буй в море столкни, - посоветовал Сорока.

- Это идея! - воскликнул Гарик и, повернувшись, бросился бежать в ту сторону, куда ушла Алена.

Сережа сидел на мотоцикле, судорожно вцепившись в руль, глаза его были широко раскрыты, смотрел он прямо перед собой.

- Я тихо еду, - взволнованно говорил он. - Можно включить вторую?

- Прижмись к обочине и остановись, - скомандовал сидевший позади Сорока.

- Ну еще, пожалуйста? - взмолился Сережа.

- Поедешь один, - сказал Сорока, когда Сережа остановился. - Включи вторую, доедешь до вон той железной бочки - развернись и снова сюда. Не забудь на развороте сбросить газ…

Сережа все в точности выполнил, лишь остановился не возле своего учителя, а проехал дальше и вместо того, чтобы перевести рычаг на нейтралку, включил прямую передачу, мотоцикл дернулся и заглох.

- Опять не ту скорость врубил! - сокрушался Сережа, сидя на мотоцикле.

- У тебя получится, - обнадежил Сорока, взглянув на наручные часы.

Он обучал Сережу на мотоцикле Саши Дружинина. Неподалеку от станции техобслуживания был песчаный пустырь с кучей металлолома. Площадка была вся исполосована следами протекторов.

Второй раз они здесь тренируются с Сережей. Сегодня Сорока сдал еще один экзамен и мог позволить себе немного позаниматься с Сережей. Сорока дал бы ему еще поездить, но с минуты на минуту должен прийти Саша Дружинин и они отправятся на Приморское шоссе дежурить. Их, как автомобилистов, определили в районное ГАИ. И вот уже три месяца они - общественные инспектора. Им выдали красные с синим повязки, новенькие полосатые жезлы с загорающимися внутри лампочками. Таким жезлом любую машину даже ночью можно остановить. Их участок - Сестрорецк - Зеленогорск. Начиная с пятницы по Приморскому шоссе двигались на Карельский перешеек сотни машин: дачники и отдыхающие непрерывным потоком устремлялись на лоно природы. Даже дождь не был для них помехой. Это шоссе в Ленинградской области считалось самым аварийным. Помимо инспекторов ГАИ, здесь в выходные и праздничные дни патрулировали десятки общественных.

Дожидаясь Сашу, они уселись на травянистый бугор, о который Сережа сегодня «споткнулся» на «Яве», но удержался в седле и не упал.

- Если бы твою девушку… ну, которая тебе нравится… оскорбили, что бы ты сделал? - спросил Сережа, прилепляя маленький листик подорожника к кровоточащей ранке на большом пальце правой руки. Нынче пару раз он упал с мотоцикла и вот поцарапался.

- Подрался? - взглянул на него Сорока. Он вспомнил, что как-то видел на даче Сережу с подбитым глазом, даже поинтересовался, где он синяк заработал, но Сережа не стал тогда ничего рассказывать. И настроение у него было препаршивое.

- Значит, надо было ему в ухо дать?

- Я этого не сказал, - осторожно заметил Сорока. - Ты или все расскажи, или не заводи об этом разговор.

Сережа все выложил, как было и как он до сих пор мучается, что оказался малодушным.

- Драка не лучший способ выяснения отношений, - после некоторого раздумья сказал Сорока. - И не терзайся - ты не трус. Это тебя больше всего волнует? Иногда удержаться от драки труднее, чем начать ее… Как Андрей после этого стал относиться к тебе?

- Нормально, - ответил Сережа. - Теперь прежде, чем что-нибудь сказать про девчонок, подумает.

- Видишь, ты своего добился: заставил приятеля считаться с собой… А глупая драка могла обернуться по-другому: он бы, раз боксер, одержал верх над тобой и не считался бы с твоими принципами.

- Ты врезал бы ему… Я знаю, - сказал Сережа. Слова Сороки, видно, не до конца его убедили.

- Ты был абсолютно прав, - заметив приближающегося к ним Сашу, заключил Сорока. - А вот бить себя в глаз не стоило!

- Лучше бы его? - гнул свое Сережа.

- Если он еще когда-нибудь обзовет…

- Лючию, - подсказал Сережа.

- Твою девушку, - продолжал Сорока, - то попробуй…

- Он больше не обзовет, - вздохнул Сережа.

- Тогда о чем разговор? - поднялся с бугра Сорока. - Ты своего достиг: он все понял. Чего же ты еще хочешь?

- Он понял, - повторил Сережа, подумав про себя: «А вот Лючия бы не поняла… Узнай она про эту историю - стала бы презирать меня…»

- Сколько раз сегодня с землей поцеловался? - поздоровавшись с Сережей за руку, спросил Саша Дружинин.

- Два, - сознался Сережа.

- Надо же, нынче обошлось без вмятин, - осмотрев «Яву», подивился Саша.

- Я уже умею разворачиваться и переключать скорости, - похвастался Сережа.

- Прогресс! - похлопал его по плечу Саша.

- Не могу я сегодня поехать с тобой, - обратился к нему Сорока. Вечером лекция по экономике народного хозяйства, а я в этом деле ни черта не петрю.

- Ты и так уже два дежурства подряд пропустил, - напомнил Саша. Старший инспектор просил тебя сегодня обязательно быть. Суббота, а у них сейчас месячник безопасности движения, людей на трассе не хватает.

Сколько раз потом Сорока, вспоминая этот день, клял себя за то, что не настоял на своем… Но, видно, злой рок тяготел над ними. Обычно, если Сорока что-либо решал для себя, то он уже не отступал от задуманного, но в этот раз заколебался: действительно, на него надеются в инспекции… Ну, пропустит одну лекцию, завтра по учебнику наверстает.

И он дрогнул.

- Ну что ж, как говорится, перед смертью не надышишься… - сказал он. - Поехали!

Да, тогда он так и сказал: «Перед смертью не надышишься…» Потом, десятки раз перебирая в памяти события этого дня, он цеплялся к каждому своему слову, движению… А если бы он плюнул на дежурство и поехал в институт? Если бы они с Сашей не остановились в этом месте, а проехали бы дальше? Если бы, если бы… если бы…

Сережа пошел к автобусной остановке, а они сели на мотоцикл и выехали на шоссе. Саша дал газ, мощная «Ява» рванулась вперед. Сережа остановился и проводил взглядом удаляющийся темно-вишневый мотоцикл. Будто зловещий красный глаз, вспыхнул задний фонарь, жарко сверкнули никелированные глушители - и «Ява» исчезла за поворотом.

- Вот вы - работник станции, ни разу не обслуживали «Жигули» ЛЕЧ двадцать три шестьдесят восемь? - спрашивал следователь.

- Не помню, - отвечал Сорока. - Много машин прошло через мои руки.

- Этот человек не знаком вам? - Следователь достал из внутреннего кармана любительские права с фотографией и протянул ему.

На Сороку смотрел широколицый человек, сфотографированный в рубашке с отложным воротником. Волосы темные, небольшие глаза и короткая прическа. На вид водителю лет двадцать пять. «Борис Михайлович Борисов», - прочел Сорока.

- Я никогда его не видел, - твердо ответил он. Следователь вздохнул и спрятал права. Они беседовали в кабинете начальника травматологического отделения зеленогорской больницы.

Второй раз приходил сюда к Сороке следователь. Ему уже за сорок, лицо усталое, под глазами мешки. Первый раз он пришел на другой день после аварии. Сорока лежал на койке, обвязанный бинтами, и еще плохо соображал, у него было сотрясение мозга. По правде говоря, он не очень хорошо и помнит, что спрашивал следователь и что он отвечал. Кружилась голова, подташнивало, и все время тянуло в сон. Он даже не помнит, когда следователь ушел.

Теперь Сороке лучше, он уже может ходить. Глядя в лицо следователю, Сорока спросил:

- Вы их задержали?

И сам понял, что сморозил глупость, раз следователь показал права, значит, водитель задержан.

- Он был пьян? - не дожидаясь ответа, снова спросил Сорока.

- Кого вы имеете в виду? - поинтересовался следователь. - Их в машине было пять человек.

- Шесть, - поправил Сорока.

- В «Жигулях» шестеро и не поместятся, - возразил следователь. - А водитель был совершенно трезв.

- Он преступник, - заявил Сорока. Он уже знал, что Саша погиб в этой аварии, и тяжело переживал. - Он в тюрьме?

- Сразу и в тюрьме, - усмехнулся следователь. - Еще надо доказать, что он преступник.

- Что доказывать? - загорячился Сорока. - Он сбил нас и скрылся…

- Во-первых, он не сбил вас, а вы сами, превысив скорость, вылетели с проезжей части на обочину, во-вторых, он и не подумал скрываться, а сразу остановился, оказал вам первую медицинскую помощь и доставил в ближайшую больницу.

- Он? - не поверил Сорока.

«Запорожец» свернул от гостиницы «Россия» на Московский проспект и ловко втиснулся в поток машин.

- Первым делом я разыщу Федю Гриба, - разглагольствовал Гарик, попыхивая сигаретой, - возьму его за шиворот и скажу: «Федюнчик, а за тобой числится должок! Помнишь, я тебе перочинный ножик отдал? А обещанных лещей так и не увидел! Ты же тут все заветные места знаешь? Вот и показьшай, дружок…» Интересно, клетчатая кепочка сохранилась у него? - Он покосился на задумавшегося Сороку. - Как ты думаешь?

- Что? - спросил тот.

- Я знаю, о чем ты думаешь, - заулыбался Гарик. - Цел ли твой ветряк на Каменном острове…

Гарик не угадал: Сорока думал о другом. О том, что экзамены позади, оформлен на станции отпуск и завтра утром они вчетвером уезжают на Островитинское озеро… Он так мечтал об этом дне! Но почему сейчас не испытывает никакой радости? Что грызет его, тревожит? Впрочем, не надо себя обманывать: он отлично знал, что происходит с ним. Все то же: смерть Саши Дружинина. Ложась спать или утром просыпаясь, он начинал мучительно размышлять обо всем, что произошло… И еще стал задумываться о смерти. Раньше такие мысли и в голову не приходили. Но вот умер молодой, полный сил человек, очень хороший человек, с которым ты подружился, который строил планы на будущее, любил… Жизнь продолжается, зажили переломы и ссадины на теле Сороки, на место Саши в кузовной цех пришел другой рабочий, Наташа Ольгина сидит в холле и оформляет заказы автолюбителей, она улыбается другим, а Саши Дружинина нет. И никогда не будет. Борисов, наверное, и не вспоминает об этой дорожной аварии…

Мысли о смерти, вернее, о бессмысленности ее угнетали Сороку. Он гнал их прочь, но они снова возвращались… Сороке и невдомек, что рано или поздно каждому человеку приходят подобные мысли в голову. Только одним раньше, а другим позже. Вот и вся разница. Быть зрелым - это еще не значит иметь за плечами много прожитых лет. Зрелым становится тот человек, который начинает размышлять над смыслом жизни, пытается понять, что движет миром, в котором он живет, и что он сам значит в этом огромном мире…

- Все-таки, о чем ты думаешь? - спросил Гарик. - Разрешаешь гамлетовский вопрос: быть или не быть? - Они стояли в потоке машин у красного светофора. Над ними громоздко навис железный кузов самосвала. Шофер, по сравнению с ними, казалось, сидел где-то в облаках.

- Ты угадал, - улыбнулся Сорока, пытаясь прогнать мрачные мысли. - Я думаю о смерти.

- Я бы на твоем месте господа бога благодарил, что остался жив, сказал Гарик. - Сережа нашел в кустах твой шлем… Ты его видел?

- Я знаю, он раскололся в трех местах.

- Не мучай ты себя, - сказал Гарик. - Как говорится, чему быть, того не миновать.

Они остановились у Московского универмага и, закрыв машину, пошли через арку в продовольственный магазин. Это Алена их туда снарядила за покупками. Нужно было купить стиральный порошок «Вок» - он продавался только здесь, - двухконфорочный керогаз, сковородку…

- У меня в запасе червонец… Возьмем пару бутылок шампанского? предложил Гарик. - У Алены через месяц день рождения…

На Дворцовой набережной - они возвращались из магазина на улицу Восстания - Сорока вдруг схватил Гарика за руку:

- Остановись!

Гарик взглянул на него и послушно прижался к тротуару. Сорока выскочил из машины и бросился в обратную сторону. Было заметно, что он още немного прихрамывает. Догнав тоненькую девушку с каштановыми волосами и не обращая внимания на прохожих, Сорока, жестикулируя, что-то говорил, а девушка с сосредоточенным лицом слушала. И вид у нее был такой, будто она пыталась что-то вспомнить. Наверное, все-таки вспомнила, потому что улыбнулась, кивнула и, взяв Сороку под руку, пошла по тротуару.

Гарик наблюдал за ними в зеркало заднего обзора. Давно он не видел приятеля таким оживленным. Разгладились горькие складки возле уголков губ, оживились серые глаза. Они прошли мимо машины, и Сорока даже не взглянул на нее. Девушка была невысокого роста, стройная. И улыбка у нее белозубая, красивая.

Видя, что они уходят в сторону Летнего сада, Гарик догнал их и посигналил. Сорока рассмеялся, что-то сказал своей знакомой, и они остановились. Девушка с любопытством посмотрела на высунувшегося в приоткрытую дверцу Гарика.

- Может быть, вы сядете в машину? - сказал он.

Сорока распахнул дверцу, откинул переднее сиденье, и девушка забралась в машину. В кабине сразу запахло хорошими духами.

- Ты не забыл? Нам еще нужно в один магазин, - напомнил Гарик, с любопытством разглядывая девушку.

- Познакомься, это Нина, - сказал Сорока. Он сразу понял, что девушка произвела должное впечатление на Гарика.

Гарик был недоволен: у них еще столько дел, а Сорока, сидя рядом с девушкой, болтал о всякой всячине. Сорока - человек, из которого обычно слова приходится клещами вытаскивать, а тут будто его прорвало, так и заливается соловьем! Невозможно слово вставить… Это, пожалуй, больше всего и раздражало Гарика - получалось, будто он лишний в машине, шофер такси, на которого бесцеремонные пассажиры не обращают никакого внимания… Из разговора он понял, что они всего один раз виделись, причем глазастая Нина приняла Сороку за жулика и привела в милицию…

Поглядывая на нее в зеркальце, Гарик все больше убеждался, что она ничего… Да что ничего - красива! Лицо чистое, овальное с прямым носиком, черные брови узкие, а в крупных глазах, когда она смеется, мелькают блики. Ну и Сорока, вот тебе и тихоня!..

Гарик понемногу тоже включился в разговор и уже больше не вспоминал о том, что нужно в продуктовый. Они проехали всю набережную, нырнули под Литейный мост, свернули на проспект Чернышевского, а потом выскочили на улицу Воинова. Они были рядом с домом, в котором жила Алена, но Сорока ничего не сказал, и Гарик поехал дальше. По улице Воинова было приятно ехать, здесь асфальт ровный, без выбоин. И потом регулировщики в стеклянных будках-аквариумах все время включали зеленый свет.

Погода была солнечная, теплая - почему бы не покататься по городу? А водить машину Гарик любил. Последний год в Москве его приемный отец Вячеслав без опаски давал ему ключи, и Гарик свободно разъезжал по городу. В столице труднее водить - столько разных улиц и переулков, не считая тупичков, а в Ленинграде проще - здесь почти все улицы пересекаются под прямым углом.

- Экзамены сдали? - поинтересовался Сорока.

- Какие экзамены? - удивилась Нина. - Я работаю.

Сорока смутился: он почему-то решил, что она студентка.

- Где же вы работаете, если не секрет? - ввернул Гарик.

- О, это большой секрет! - улыбнулась Нина. - Но вам, так и быть, скажу: я работаю в Апраксином дворе, в комиссионном магазине.

- Ценное знакомство! - воскликнул Гарик. - Вы меня, пожалуйста, запомните как следует, я к вам обязательно зайду.

- Вам, конечно, нужны фирменные джинсы или что-нибудь в этом роде?

- Джинсовую рубашку хорошо бы, - сказал Гарик. - Из грубого материала, с кнопками. И чтобы с заграничной этикетной.

- Сейчас спекулянты к отечественным изделиям пришивают заграничную бирку и продают в несколько раз дороже.

- Вас-то не проведешь! - заметил Гарик.

- На этих джинсах сейчас все помешались, - сказала Нина. - Фирменные не сдают нам на комиссию - продают с рук. Мы ведь не можем их оценить дороже, чем они идут по прейскуранту. А деляги продают их за бешеные деньги.

- Скоро все, как детдомовцы, будут ходить в одинаковой форме, - заметил Сорока.

Он, случалось, заглядывал в комиссионку и даже как-то купил недорогой транзисторный приемник. Там в отделе культтоваров всегда толпа любопытных. Стоят и смотрят на разнообразную заграничную технику: приемники, магнитофоны, проигрыватели. Здесь же неподалеку, у окна, модные ребята в замшевых и кожаных пиджаках с оглядкой торговали пластинками, кассетами, заграничными часами. Слышались реплики: «А-а, «Сейка»! Квадратный вариант с двумя календарями… Можно схватить и штиф… Морда у них красивая, а машина - тьфу! Уж если брать, то лучше «Омегу». У другого окна толковали о новейших заграничных магнитофонах с «Долби-системой», о проигрывателях, о сверхдефицитных «пластах». Слышались имена Реброва, Челентано, Поля Мориа, Рейя Конниффа, Джеймса Ласта…

И вот в этой комиссионке работает Нина…

- Я туда иногда захожу, - наконец сказал Сорока. - Вы за прилавком не стоите?

- Бывает, подменяю продавцов, - ответила Нина. - Вообще-то я закончила торговый техникум и работаю заведующей трикотажным отделом. На втором этаже.

- И вам нравится… эта работа? - поинтересовался Сорока.

- А чем моя работа хуже любой другой? - быстро взглянула на него Нина.

Улыбка исчезла с ее лица, глаза смотрели настороженно. Точь-в-точь, как тогда на Кондратьевском, не хватало только рядом Найды на поводке…

- Я люблю свою работу, - подчеркнула она. - Я в курсе европейской моды, разбираюсь в мужской и женской одежде… - Она бросила взгляд на Гарика. - На ваших джинсах американская наклейка, а на самом деле они японского произвожства.

- Какие японские? - возмутился Гарик, очень гордившийся своими джинсами, купленными у знакомого студента-венгра. - «Леэр»! Знаменитая американская фирма, которая шьет для ковбоев.

- Не расстраивайтесь, это только специалистам понятно, что джинсы не американские. Японцы купили в Штатах лицензию, поэтому и ставят на джинсах американское клеймо…

- Я почему-то думал, вы студентка, - сказал Сорока. - А папа ваш профессор.

Она отвернулась от него, посмотрела по сторонам - они выехали к мосту Александра Невского.

- Куда вы меня везете?

- А вам куда надо? - спросил Гарик, въезжая на мост. Впереди, заслонив перспективу, тяжело полз переполненный троллейбус, а слева грохотал трамвай. Часы пик. В это время весь транспорт в городе переполнен.

- К «Гиганту», - сказал Сорока, взглянув на девушку.

Гарик развернулся за площадью. Когда они остановились перед светофором, Нина кивнула на комиссионный магазин:

- Здесь моя подруга работает. Мы вместе учились.

- Такая же красивая? - игриво спросил Гарик.

- Зеленый, - мрачно заметил Сорока.

- Может, зайдем? - сказал Гарик. - Познакомимся с подругой…

Сорока хмыкнул в ответ и отвернулся, а Нина холодно спросила:

- Вы ездите по городу и подбираете на улицах девушек?

- Не всех, - рассмеялся Гарик, - только красивых!

- Я горжусь, - сказала Нина и замолчала, глядя в окно.

Сорока так и не понял: обиделась она или притворяется? Еще полчаса назад Гарик сидел и боялся рот раскрыть, лишь бросал восхищенные взгляды на девушку. А стоило ей сказать, что работает в комиссионке, сразу перешел на фамильярный тон, стал говорить пошлости; но, заметив, что Нина нахмурилась и замолчала, он, желая сгладить возникшую неловкость, с воодушевлением стал рассказывать, что завтра чуть свет они уезжают на великолепное озеро…

Видя, что Нина внимательно слушает, он еще пуще стал разливаться соловьем. Мол, Швейцария - это ничто по сравнению с Островитинским озером. Как будто он был в Швейцарии! А щуки там водятся почти такие же, как лохнесское чудовище, которое до сих пор не нашли…

- Меня тоже приглашают поехать на машине, - сказала Нина. - По-моему, в ту же сторону… Валдай, Вышний Волочок, Тверь… По пути Радищева из Петербурга в Москву.

- Когда вы поедете? - спросил Гарик. Пока Нина говорила, он все время поглядывал на нее в зеркало.

- Я еще не решила, - сказала Нина.

- Заезжайте к нам! - загорелся Гарик. - Вы все равно мимо поедете. Честное слово, не пожалеете!

«Хорошо, что еще в дом не позвал! - усмехнулся про себя Сорока. Сейчас будет заливать, каких он лещей таскал…»

- Там есть остров - неприступный, как крепость. И живут на нем одни мальчишки…

- И не скучно им там одним? - спросила Нина.

- Им некогда скучать… - со значением сказал Гарик. - А рыбы в этом озере! Помнишь, Тимофей, каких мы щук-лещей таскали?

- Не помню, - угрюмо отозвался Сорока, которому надоела эта болтовня. - Я там другими делами занимался…

- Нина, вы знаете, кто рядом с вами сидит? - лукаво улыбнулся Гарик, на миг обернувшись к девушке. - Сам Президент Каменного…

- Может, хватит? - оборвал Сорока.

- Я вам план набросаю, как добраться от шоссе до деревни Островитино, - не мог остановиться Гарик. - А дом наш один на берегу. К нему легко на машине проехать… Ну, так как, ждать вас в гости?

- Спасибо, - поблагодарила Нина. - Там видно будет…

- Спасибо потом будете говорить, - перебил Гарик, - когда на озеро приедете…

- Действительно там рай земной? - сбоку взглянула девушка на Сороку.

- Я не был и раю, - усмехнулся тот.

Гарик начал раздражать Сороку: зачем он ее приглашает на озеро? Дает понять, что она ему понравилась? А как же Алена? Готов с кулаками наброситься на любого, кто лишний раз на нее посмотрит! Нет, Сорока не ревновал его к Нине, упаси бог! С тех пор как они впервые повстречались на Кондратьевском проспекте, многое изменилось… То, что он увидел, стоя у газетного киоска, ошеломило его: Нина и Длинный Боб! Если до этого ему и хотелось увидеть девушку, то потом он больше не думал о ней. Но сегодня, когда неожиданно увидел Нину на набережной, будто сам черт толкнул его под руку, и он попросил Гарика остановиться…

Нина показалась ему еще более красивой, но какой-то другой, не той, которую искал на набережной в белую ночь…

В эту встречу Нина меньше напоминала ему воспитательницу Нину Владимировну. Сорока думал о Гарике. Собственно, ничего такого Гарик не делает, чтобы так сурово осуждать его. Обычная мальчишеская трепотня. В машине сидит симпатичная девчонка, Гарик развлекает ее, старается понравиться, ну и что тут такого? Приятно было бы ей ехать в машине, если бы Гарик так же мрачно молчал, как он, Сорока?..

Он уже не первый раз замечал за собой, что, рассердившись на друга, потом начинал оправдывать его. Последнее время Сорока чересчур критически стал относиться к нему. Сбылась давняя мечта Гарика: он имеет теперь машину. Правда, заявляет, что она общая, но факт остается фактом: Гарик с помощью своего родственника Вячеслава Семеновича заплатил почти всю сумму. Сорока добавил лишь триста рублей, сэкономленных к отпуску. Саша Дружинин не взял ни копейки за ремонт.

За руль «Запорожца» Сорока садился всего раза два. Еще ушибы не зажили, да и сломанная ключица побаливала. А вот сегодня он бы с удовольствием покатался по городу, но Гарик не предложил. Он, конечно, мог сказать ему, и Гарик сразу бы отдал руль, а вот сам предложить не догадался.

- Вы сегодня какой-то мрачный? - заметила Нина.

- Грущу, что снова вас долго не увижу, - отшутился Сорока, а про себя подумал, что вот Гарика критикует, а сам тоже хорош: говорит не то, что думает.

- Вы теперь знаете, где я работаю.

- Я завтра забегу, - сказал Гарик и вспомнил: - Ах да, мы рано уезжаем.

- А может, останешься? - Сороке стало смешно. - Нина покажет тебе все, что спрятано под прилавком.

- Я вам все покажу: что на витрине и что под прилавком, - не приняла шутку девушка и отвернулась к окну.

- Сразу за светофором направо, - скомандовал Сорока. Они уже проехали мимо кинотеатра «Гигант». Подстриженные липы и тополя стояли вдоль тротуаров пыльные, поникшие. По обе стороны дороги высились кирпичные добротные дома. Сорока повернулся было к Нине, собираясь что-то сказать, но тут увидел забавную картинку: на широком подоконнике второго этажа рядком сидели здоровенная овчарка и пушистый кот. Большая остромордая со стоячими ушами голова и маленькая круглая, усатая одновременно поворачивались то в одну, то в другую сторону. Иногда головы сближались, и тогда казалось, что животные мирно переговариваются, обсуждая, на их взгляд, не менее забавные картинки, происходящие с людьми на тротуаре.

- Как вам нравится эта парочка? - показал Сорока. Машина стояла перед светофором, дожидаясь зеленого света.

- Прелесть! - воскликнула Нина. - Вот бы нашу злюку Найду примирить с Сатрапом.

- С кем? - удивился Гарик.

- Мой дом, - сказала Нина. - А Сатрап - это наш кот.

Гарик остановился.

- Я сейчас вам весь маршрут до озера набросаю, если надумаете к нам приехать… - вспомнил он. - Тимофей, у тебя нет ручки или карандаша?

- Нет, - ответил Сорока, вылезая из «Запорожца», чтобы выпустить Нину.

- А вы не хотите, чтобы я приехала? - спросила его девушка.

- Приезжайте, - сказал Сорока.

- У меня еще есть одно дело, - проговорил он, забираясь в машину. И сказал, куда ехать. Голос его прозвучал глухо, а по лицу скользнула тень. Гарик, не задавая лишних вопросов, тронул машину. Он все-таки набросал в записной книжке девушки маршрут к озеру. До самого места ехали молча. Глаза у Сороки были отсутствующие - казалось, он напряженно прислушивается к самому себе.

- Ты подожди, я один, - сказал он другу и, прихрамывая, зашагал к высоким металлическим воротам. Сквозь железную решетку были видны диковинные автомобили: широкие, приземистые, с растопыренными ногами-шинами.

Гарик выбрался из «Запорожца», подошел к воротам и, закурив, стал разглядывать гоночные машины. Механики, не обращая на него внимания, занимались наладкой моторов. Гарик видел, как Сорока прошел через небольшую металлическую дверь, миновал широкий двор и подошел к невысокому коренастому человеку, устанавливающему на красный с желтым гоночный автомобиль широкий спаренный скат. Увидев Сороку, человек разогнулся и, глядя на него, стал медленно вытирать тряпкой руки. Лицо у него при этом было очень сосредоточенное. Сорока стоял спиной, и Гарик не слышал, что он говорил, но по тому, как на лице человека сначала выразилась досада, а затем раздражение, он понял, что разговор не из приятных.

Вот какой состоялся разговор между Сорокой и Борисовым.

Б о р и с о в (с плохо скрываемой досадой). Мне начинает это надоедать… Сколько можно об одном и том же? Этим делом занималась милиция, вопрос, как говорится, исчерпан. Что вам от меня еще нужно?

С о р о к а (ровным, спокойным голосом). Погиб мой товарищ. И я не верю, что это несчастный случай…

Б о р и с о в (с усмешкой). Милиция поверила, а вы - нет!

С о р о к а. Да, я - нет.

Б о р и с о в. Я вам ничем помочь не могу.

С о р о к а. Можете… (После паузы.) Скажите: кто был шестым в вашей машине?

Б о р и с о в. Нас было пятеро.

С о р о к а. Почему вы не хотите мне сказать правду?

Б о р и с о в (раздраженно). Ну, допустим, нас было шестеро, семеро, десятеро! Я не понимаю, что бы это изменило.

С о р о к а. Возможно, многое.

Б о р и с о в. У меня завтра ответственная тренировка, так что…

С о р о к а. Я ведь все равно узнаю правду.

Б о р и с о в (нагибаясь к скату). Желаю успеха!

- Я думмл, ты ему врежешь, - сказал Гарик, когда Сорока забрался в «Запорожец».

- А надо бы, - буркнул Сорока, думая о том, что сегодня он не зря приехал в гараж спортивных машин. Хотел того Борисов или нет, но Сорока после разговора с ним еще больше утвердился в мысли, что он не ошибся: в машине находился шестой человек… Правда, что это может изменить, как сказал Борисов, Сорока не знал, но зато знал другое: он не успокоится, пока не выяснит, кто этот шестой.

Прислонившись спиной к сосне, он стоял на вышке, где посередине был проломлен настил, и смотрел на озеро. У лица щелкал на ветру тонкий клочок коры, отставший от ствола. Неподалеку тонко и однообразно вскрикивала птица. Будто настойчиво кого-то звала. Ветер гнал от острова к берегу небольшие торопливые волны. Изредка появлялись белые гребешки. Солнце то пряталось за облака, то снова ненадолго выглядывало. Меж больших громоздких облаков ярко голубели редкие небесные промоины. Отсюда сверху видно, как набравшие на плесе силу волны с шумом накатываются на далекий берег, где стоит немного покосившийся дом лесника. Неровным золотистым пятном выделяется на крыше заплатка. Кто-то свежей дранкой залатал возле печной трубы черную прохудившуюся крышу. У ветхого сарая приткнулся «Запорожец».

Сорока пошевелился на тягуче скрипнувшем настиле, и птица замолчала. Правда, ненадолго. Снова все с той же монотонностью стала скрипучим голосом кого-то знать: «Иди-и сю-да-а! Иди-и сю-да-а!» Уж в который раз он окинул взором расстилавшийся внизу остров. Тот самый остров, на котором он провел два счастливых года. Мало что осталось от былой мальчишеской республики. Разрушена спортивная площадка, даже выворочены бревна, на которых были подвешены баскетбольные корзинки для мячей, сожжена на кострах шведская стенка, сделанная ребятами из сухих березовых жердин, от центрифуги осталось лишь большое поворотное колесо с расшатанными зубьями. Вот два столба с металлической перекладиной сохранились. Цел и деревянный дом, их бывший штаб. На крыше даже торчит антенна, а вот стекла выбиты. Под оконными проемами блестели мелкие осколки. Замаскированный ход в потайную бухту давно раскрыт, ворот и тележное колесо затоплены у самого берега. Теперь, кто хочет, может запросто попасть на остров.

Приехав в Островитино, ребята узнали, что школа-интернат, где учились Сорока и его друзья, расформирована. Мальчишки и девчонки разъехались по разным городам страны. Опустел каменный графский дворец, в котором они столько лет жили. Там тоже грязь и запустение.

Сорока понимал, что без постоянного присмотра ничто и не могло сохраниться в целости, но все равно было обидно. Обидно за людей, которые и в грош не ставят труд других, не берегут созданное. Он читал в книжках, что на севере, где тысячи озер и мало людей, уж если построена рыбацкая избушка на острове, затерянном в глуши, или лесная сторожка, то там все до мелочей приготовлено для человека, которого буря или непогода вдруг забросит в эти места. И, покидая гостеприимную избушку, благодарный путник все аккуратно приберет, изготовит дрова, растопку для другого человека, которого, возможно, никогда в своей жизни не встретит…

Жаль, что не везде соблюдается такое правило!

Неделю они уже живут здесь. Не на острове, а в доме. Здесь поселился лесник, дядя Архип - высокий сутулый старик, еще довольно крепкий на вид. Два года назад, уезжая в Ленинград, Владислав Иванович отдал ему ключи от дома и попросил присматривать за ним, а если будет желание, то и поселиться. Но тогда дядя Архип отказался. У него в Островитине был небольшой домишко, немудреное хозяйство, огород. А потом зимой умерла жена, и он, сильно затосковав в родном доме, перебрался сюда. Дядя Архип до пенсии работал лесником. И вот вернулся к своим старым обязанностям.

Когда приехали ребята, старик снова перебрался в свой дом, в Островитино, хотя они и уговаривали его остаться. Он сказал, что у него какой-никакой есть огородишко, надо следить за ним: окучивать картошку, полоть и поливать грядки. Скоро поспеет молодая картошка, он принесет корзинку, а за луком, укропом, редиской в любое время можно приходить…

Дед Архип оказался чистоплотным, аккуратным хозяином.

На зиму заготовил дрова, починил крышу, толстым бревном подпер скособочившийся сарай, где хранилась лодка. Она была зашпаклевана, просмолена; новые весла, вырубленные из крепких досок топором, покрашены. В сенях на стене висел старенький бредень, которым иногда пользовался дядя Архип. Несмотря на преклонный возраст - ему было семьдесят пять, - старик ездил на велосипеде; на нем он и уехал в Островитино. Перед этим обстоятельно потолковал с ребятами. Рассказал, что местные нынче не шалят с ружьишком в лесу, а вот приезжие не дают житья: палят в зайчишек, уток, тетеревов. И на озерах промышляют запрещенными снастями. Осенью и по весне вдоль берегов рыбу бьют острогой. Раньше-то мальчишки с Каменного острова не давали особливо баловаться, а как уехали, так от браконьеров спасу нет!..

Прежде чем спуститься с вышки вниз, Сорока еще раз оглядел окрестности. Между облаками разрывы стали побольше, на горизонте все разрасталась вширь желтая полоса, да и ветер вроде стал сбавлять. Волны все еще катились на берег, но уже были не такие высокие. Далеко, за излучиной, чернеет лодка. Гарик караулит лещей.

Из дома вышла Алена в купальнике. В руке раскрытая книжка. На зеленой лужайке оранжевым пятном выделялся надувной матрас. Девушка уже успела загореть, даже отсюда видно. Вот она повернула голову и посмотрела на остров, потом присела на корточки и стала что-то рассматривать, наклоняя светловолосую голову то в одну, то в другую сторону.

Сорока вспомнил про животных: они тоже исчезли. Наверное, ребята, покидая остров, на лодках переправили их на материк. Медведя Кешу еще при Сороке перевезли на берег. Не хотел повзрослевший Кеша расставаться со своими друзьями, но его необходимо было убрать с острова: медвежонок во время веселой возни сломал одному мальчику бедро. Не рассчитал своей медвежьей силы. Первое время Кеша часто приходил на берег, вставал на дыбы и, глядя на остров, жалобно ревел, а вот сунуться в воду и поплыть так и не решился. Когда Сорока уезжал в Ленинград, Кеша уже больше не появлялся на берегу. Кто-то из местных один раз выпалил в него из ружья - к счастью, не попал, - и до смерти напуганный медвежонок скрылся в чащобе. А совсем взрослый лось Борька еще раньше, зимой, ушел по льду с острова.

Сорока спустился с дерева, по тропинке вышел к бухте, вскочил в плоскодонку, которую тоже оставил им дядя Архип, и поплыл к берегу, где загорала на оранжевом матрасе Алена.

Алена увидела его на резиновой надувной лодке неподалеку от берега. Он полулежал в плавках на продавившихся спасательных кругах, откинувшись на крутой округлый бок лодки. Длинноволосый, загорелый, он смотрел на чистое утреннее небо и негромко пел, лениво перебирая звучные струны гитары:

Лодка была привязана нейлоновым шнуром к ветвям ивы. Поперек нее лежал спиннинг из стеклопластика, в ногах парня блестели в коробке блесны.

На мгновение длинные пальцы рыбака замерли на струнах, он повернул голову и взглянул в сторону Алены, но та уже успела спрятаться за сосну. Выглянула она, лишь услышав энергичный перебор струн гитары: парень в той же позе полулежал в лодке и, прищурившись, задумчиво смотрел в небо.

Она сразу узнала его, хотя видела всего дважды и мельком: первый раз неподалеку от дачи, когда Сорока раскидал подкарауливших его парней, и второй - в Летнем саду с черноволосой девушкой.

И вот снова высокий синеглазый парень повстречался на ее пути. И где? На Островитинском озере, далеко от Ленинграда!.. Здесь стало многолюдно, не то что раньше. Сорока рассказывал, что туристы на автомобилях пробрались даже на самые глухие лесные озера, куда и местные жители не часто наведываются.

Кофейным настоем высветилась возле берега озерная вода, стрекозы на кувшинках расправили прозрачные двойные крылья и изогнули длинные тонкие туловища. Тихо на озере и неподвижно. На деревьях не шевельнется лист; не пискнет птица, не всплеснет рыба. Бывают в природе такие мгновения, когда кажется, что жизнь замерла, все в мире растворилось в покое и безмолвии. А парень в лодке пел:

Она не раз слышала эту песню, но вот сейчас, здесь, на озере, знакомые слова звучали как-то по-особенному значительно и поэтично. И девушка вдруг перестала ощущать время: будто вечно стоит она под молчаливой сосной, рядом спокойно раскинулось озеро, над ним чистое безоблачное небо, высоко в ветвях попискивают птицы, звенят стрекозы, чуть слышно шуршат листья осоки… И так было всегда. И она, Алена, всегда это видела и слышала…

Песня оборвалась. Парень отложил в сторону гитару, выпрямился и бросил взгляд на остров. Ей захотелось выйти из-за дерева и окликнуть парня. Раньше она бы это и сделала, не задумываясь, но сейчас что-то ее остановило, хотя, казалось бы, все так складывалось романтично: на пустынном берегу, как фея из сказки, появляется девушка и знакомится с золотоволосым синеглазым рыбаком, который потом окажется принцем… Эта мысль развеселила ее.

Парень между тем отвязал лодку, положил спиннинг, так, чтобы тонкий конец с блестящими металлическими кольцами свисал над несколько заостренным носом лодки, и взялся за короткие весла, продетые в черные резиновые проушины. Алена обратила внимание, что смуглые руки парня мускулистые, ладони широкие. Когда он возился со спиннингом, волосы опустились на глаза и щеку. Две неглубокие складки возле губ выдавали его возраст: если сначала Алена подумала, что он ее сверстник, то сейчас, разглядев его как следует, она поняла, что ему лет двадцать пять, не меньше.

Парень бросил рассеянный взгляд в ту сторону, где она пряталась, и погрузил весла в воду. Легкая серая лодка с тихим шипением заскользила вдоль берега, задевая округлыми боками за камыши. От нее во все стороны брызнули водомерки и серебристые, похожие на капельку ртути водяные пауки.

Легкий порыв ветра прикоснулся к листьям, вызвав их неторопливое движение, чуть взрябил на плесе воду.

Алена, прячась за деревьями и кустами, пробиралась по узкой береговой тропинке. Скоро она вновь увидела лодку с парнем. В этом месте берег полого спускался к воде, и Алене пришлось укрыться за ольховым кустом. Парень больше не греб, он сидел в лодке и привязывал к спиннингу блесну. Лодку медленно разворачивало к берегу. Вот парень взмахнул гибким удилищем, и блесна далеко булькнула от лодки. Рыбак быстро стал крутить катушку. Жилка натянулась и подрагивала, роняя в озеро маленькие капли. Лодка была такая легкая, что сама по себе двигалась в ту сторону, куда парень забросил блесну.

Наверное, после десятого заброса щука взяла. Это Алена поняла по спине парня, вдруг напрягшейся. На какой-то миг рыбак замер, затем стал лихорадочно крутить катушку, которая зажужжала, будто рассерженный жук. Движения его стали суетливыми. Лодка уже не плыла, а плясала на одном месте.

Неподалеку от лодки щука с шумом выбросилась из воды - Алена видела, как блеснуло ее брюхо. Лодка дернулась вперед, затем круто развернулась. Теперь парень сидел к девушке лицом. На берег он не смотрел. Губы крепко сжаты, лоб нахмурен, в сузившихся глазах ожидание. Руки его автоматически орудовали спиннингом - то отпустят жилку, то снопа натянут. Нащупав металлический складной подсачок, выставил его из лодки.

Заарканенная щука всплеснула совсем близко, рыбак проворно сунул в воду подсачок. Алена видела, как изогнулся задранный вверх гибкий конец спиннинга, у самой лодки забурлило, рыбак почти лег на борт, подводя под рыбину подсачок. Еще одно резкое движение - и щука в лодке. Большая рыбина изгибалась, билась. Рыбак, наступив на нее ногой, ловко выдернул блесну. Запихивая щуку в мешок, он нечаянно задел локтем спиннинг - и тот с всплеском ушел на дно.

С завидным спокойствием рыбак пододвинулся к задранному носу лодки и перевалился через борт. Держась рукой за весло, набрал в легкие воздуху и исчез под водой. Очевидно, он был хорошим ныряльщиком, потому что почти минуту не показывался из воды. А когда вынырнул и отдышался, тотчас снова ушел под воду. На сей раз вынырнул со спиннингом в руке. Бросил его в лодку и перевалился туда сам.

Больше он спиннинг не стал бросать, поплыл через все озеро к другому берегу, где рядом с двумя оранжевыми палатками виднелся накрытый выгоревшим брезентом автомобиль. У самой воды стояла темноволосая девушка и смотрела на приближающуюся лодку.

Под сосной виднелись сколоченные из неотесанных жердин две скамейки, между деревьями натянута веревка, на которой сушилась розовая мужская рубашка. К кустам прислонено несколько бамбуковых удочек.

Позавчера Алена с Гариком рыбачили в этой загубине. Она хорошо помнит, что машина стояла не на этом месте, а палатка была не оранжевая, а зеленая. И стояла она чуть правее, как раз под высокой, раскинувшей нижние ветви шатром елью. Значит, те туристы уехали, а их место заняли другие.

Парень еще был на середине озера, когда девушка поднесла руки ко рту и протяжно крикнула:

- Боря-я-я! На уху-у-у пойма-ал?

«Его звать Боря, - подумала Алена. - А это, наверное, его девушка… Встречает на берегу своего принца…»

Боря ничего не ответил, лишь поднял голову, улыбнулся и, опустив весла, помахал рукой.

Алене вдруг захотелось оказаться там, на другом берегу, и самой встретить его. Чужого принца…

Она весь день была задумчивой, рассеянной, работа валилась из рук: стала чистить рыбу, пойманную Сережей и Гариком, - порезала средний палец. Пришлось колючих окуней чистить Сереже. В котелок с какао вместо сахарного песка чуть было не вбухала соли. А когда ребята стали подшучивать над нею, сделала вид, что обиделась, и ушла из-за стола. Аппетита у нее все равно не было, и хотелось побыть одной. Уселась в лодку и оттолкнулась от берега. Весла даже не подняла: ей было безразлично, куда плыть.

- Женские капризы, - сказал Гарик. - Целый час до обеда донимала меня - мол, скажи: кого ты тогда ночью увидел на чердаке? Ну, когда я грохнулся с лестницы… Потом привязалась к Сороке, но от него много не узнаешь…

- Кто же это все-таки был? - поинтересовался Сережа.

- Будь хоть сам черт рогатый, я бы его за козлиную бороду приволок к костру и показал вам, - ответил Гарик. - Я же говорю, ничего не понял: кто-то здоровенный, лохматый вышиб из рук фонарик, и я… загремел вниз!

- Не медведь же поселился у нас на чердаке? - не отставал Сережа.

- Мамонт! - стал злиться Гарик. - А может, саблезубый тигр!

- Скорее всего летающий ящер, - в тон ему ответил Сережа.

- Пойдем, я тебе покажу… этого таинственного зверя, - сказал Сорока. Он сидел на пне и прилаживал к бамбуковому колену разборной удочки бронзовую втулку-соединение. Это Алена сегодня утром сломала. Сказала, что у нее клюнул громадный лещ, а когда стала подводить его к лодке, рванулся в лопушины и сломал удочку, как раз в том месте, где соединяются два средних колена. Гарик было усомнился насчет леща, заметив, что это мог быть просто зацеп, на что Алена резко ответила, что в отличие от некоторых она никогда не врет… А после и принялась дотошно выяснять у Гарика: кого же он все-таки обнаружил ночью на чердаке?..

- Ты полагаешь, что… гм… зверь сидит там на жердочке и дожидается нас? - насмешливо спросил Гарик.

- Не сидит, а висит, - уточнил Сорока.

- Давайте поймаем, - предложил Сережа, вскакивая со скамейки. - Я знаю, кто на тебя напал: огромный филин!

- Ну а дальше? - спросил Сорока.

- Что дальше? - не понял Сережа.

- Допустим, поймаешь филина, а дальше что?

- Интересно!

- А филину совсем неинтересно быть пойманным, - сказал Сорока.

- Мы бы его потом отпустили, - заметил Сережа.

- Если ты когда-нибудь увидишь филина, то лучше обойди его стороной, - посоветовал Сорока. - Филин - это не воробей и не голубь. Он себя в обиду не даст.

- Кто же тогда был на чердаке? - спросил Сережа. Он никогда еще в жизни не видел филина и очень хотел бы издали взглянуть на него. - Расскажи, Сорока! Жалко тебе, что ли?

- Страшный зверь! - усмехнулся Сорока. - Такому в лапы попадешь - разорвет!..

Они поднялись по лестнице на чердак. Во все щели сюда проникали полоски яркого солнечного света. Кирпичная, обмазанная потрескавшейся глиной труба подпирала конек крыши. На веревках висели полуобсыпавшиеся желтые веники, на ржавом крюке в стене - моток алюминиевой проволоки, под самой крышей была растянута сгнившая сеть с продолговатыми поплавками из бересты. Огромные дыры залатали паутиной пауки. В углу - деревянный сундук со старой ссохшейся обувью, на серых досках тускло светился позеленевший с одного бока медный самовар.

- Где же… он? - почему-то шепотом спросил Сережа.

Гарик стоял у кирпичной трубы и озирался. Вот здесь на него кто-то напал… Мохнатый, теплый… Не могло же ему такое примерещиться? Никакого зверя, конечно, на чердаке не было, да и не могло быть. И филину здесь вряд ли понравилось бы. Филин любит глухую чащобу и старые дупла. Вот мыши и крысы - они любит жить на чердаках.

- Ну чего мы тут пыль глотаем? - сказал Гарик. - Если кто здесь и был, так давно смылся.

- Куда же ему деваться? - добродушно заметил Сорока. - Тут он. Протяни руку и пощупай.

Сережа не хуже совы завертел головой во все стороны, но никого не увидел. Лицо у него стало обиженным: он решил, что его разыгрывают.

- Кого щупать-то? - проворчал он.

- Да ты не бойся, - подзадоривал Сорока. - Это не опасный зверь, он не кусается. Это самый безобидный зверь на земле… - и качнул рукой висевшую на толстой веревке овчину. В тоненький луч попала пыль и весело заискрилась.

- Это? - недоверчиво взглянул на овчину Гарик. Лицо его стало сконфуженным. Теперь он и сам сообразил, что действительно в потемках наткнулся на эту чертову овчину и принял ее невесть за кого. Выронив фонарь, шарахнулся в сторону и загремел в проем вниз по лестнице…

- Чертовщина какая-то, - смущенно пробормотал Гарик. - Выходит, в нее я ткнулся мордой?

- Я бы тоже впотьмах испугался, - успокоил его Сережа, ощупывая дырявую овчину.

- Каких только чудес не бывает на свете, - вздохнул Гарик.

- Я, пожалуй, возьму ее, - сказал Сорока. - Бросил на землю у костра и спи.

Молча слезли с чердака. Сережа и Гарик присели на крыльцо, а Сорока отошел подальше, повесил овчину на ольховый куст и принялся суком выколачивать из нее пыль. Она желтыми клубами взвилась вверх.

«Все-таки он настоящий друг! - подумал Гарик. - Тогда ночью ничего не сказал про овчину… Не стал перед Аленой позорить… А я тоже хорош! Испугался овечьей шкуры!..» Он вспомнил неприятное ощущение теплого и мохнатого, прикоснувшегося к его лицу. Сам бог его наказал за пустое бахвальство! Надо было ему перед Аленой выпендриваться… Храбрец! Дырявую овчину за… черт его знает за что принял!..

- А где Алена? - спросил Сережа, озираясь.

Лодки на озере было не видно. Пока они лазили на чердак, Алена куда-то уплыла. Может, за камышами рыбу ловит? В лодке оставалась банка с червями и удочки.

Гарик похлопал себя по карманам.

- Сигареты в лодке оставил… - сказал он и поднялся со ступенек. Не спеша спустился к озеру, но с берега Алены не увидел. Тогда он пошел по кромке к мысу. Она там часто ловила подлещиков. Лодка стояла в камышах, а девушки не было. Гарик прошел еще дальше, туда, где от озера поднималась к сосновому бору узкая тропинка. Если по ней идти, то выйдешь на проселок, который приведет в деревню Островитино. По этой самой тропинке он, Гарик, Сережа и Федя Гриб в одних трусиках, преследуемые комарами и слепнями, пробирались к дому через лес, после того как Сорока застукал их в лагуне после взрыва самодельной бомбы.

Он в растерянности стоял на тропинке и не знал, что делать. Девушка не могла далеко уйти, но громко позвать ее не решился, - чего доброго, опять рассердится, скажет: «Чего ходишь за мной по пятам?..» Иногда будто бес в нее вселится: придирается к каждому слову, язвит, в карих глазах почти что ненависть. Честно говоря, все это надоело Гарику, Вроде бы Алена и рядом, а вместе с тем далеко. Бывало, и он срывался, говорил ей колкости. Правда, она никогда не обижалась. Вроде бы ничего всерьез не принимала. И вообще, после приступов плохого настроения девушка становилась веселой, внимательной, будто старалась искупить вину. Гарик рассчитывал, что вольная жизнь на природе, вдалеке от города, сблизит их, но все вышло наоборот. Алена еще больше замкнулась в себе, отдалилась от него. А если он предлагал порыбачить вдвоем, то она будто нарочно уговаривала отправиться с ними Сороку или Сережу. Ну, Сорока, парень умный, отказывался, а святая простота, братец, с готовностью прыгал в лодку. А при нем, понятно, особенно не разговоришься…

Однажды они все-таки оказались в лодке вдвоем. Вот тут бы ему и воспользоваться случаем, начистоту поговорить, выяснить: почему она чурается его, постоянно подшучивает и вообще ведет себя как взбалмошная девчонка-школьница?

Он и начал было разговор, правда, издалека, спросил: не хочет ли она поехать с ним в город?

- Зачем? - полюбопытствовала она, глядя на поплавок. И вид у нее был такой, будто важнее рыбалки ничего на свете нет.

- В кино сходим, погуляем, - ответил он.

- Стоило уезжать из Ленинграда, чтобы в районном центре околачиваться, - небрежно сказала она.

- Ну тогда поплывем па Каменный Ручей?

- А там что, рыбьи пляски? - засмеялась она. - Или чайки с воронами дают концерт?

- С тобой невозможно говорить, - стал сердиться Гарик. - Что я ни скажу - ты все против.

- А ты не говори, - посоветовала она. - Лови рыбу.

- Алена, я хотел тебе сказать… - снова начал он. - Вот мы здесь уже…

- Я заранее знаю, что ты скажешь, - с досадой прервала она. - Почему я сторонюсь тебя… А ты подумал почему?

- Интересно…

- Мне скучно с тобой, Гарик, - сказала она. - И я ничего не могу поделать.

- А с кем тебе весело? - обиделся он.

- Если не хочешь опять поссориться, лучше не заводи дурацкие разговоры.

- А умные можно? - кисло улыбнулся он.

- Если получится - попробуй, - сухо ответила она.

В общем, разговора не вышло. А тут еще начался клев. Алена подцепила почти полукилограммового окуня.

У Гарика тоже сел на крючок хороший окунь, и он, вскочив на ноги и забыв про все на свете, стал подводить к лодке сильную рыбину согнувшимся дугой удилищем…

Гарик уже было собрался повернуть назад - ему расхотелось разыскивать девушку, - как услышал голоса. И среди них - оживленный смех Алены. Захотелось спрятаться в кусты и оттуда понаблюдать за тропинкой, но он усилием воли заставил себя остаться на месте. Не хватало, чтобы он еще шпионил. Голоса приближались, и скоро из леса появилась оживленная компания во главе с Аленой. Два парня и девушка. Они подошли ближе, и Гарик глазам не поверил: перед ним была Нина, та самая девушка, которую он так настойчиво приглашал сюда, на Островитинское озеро! Она тоже узнала его и приветливо заулыбалась. А рядом с Ниной вышагивал в шортах тоже улыбающийся Глеб, с которым он схватился на берегу Финского залива… Второго парня Гарик видел впервые. Высокий стройный блондин в клетчатой тенниске. Он шел рядом с Аленой.

- Я веду гостей! - весело сообщила Алена. - Ленинградцы. Только вчера приехали. Разыскивают своих знакомых.

- Уже нашли, - рассмеялась Нина, протягивая тонкую белую руку Гарику. - Как видите, я вас не обманула.

«Какого черта ты этих лбов сюда привезла…» - подумал Гарик, неприязненно взглянув на парней. Однако руки обоим пожал и назвал свое имя. Даже Глебу, который ничуть не смутился (может, не узнал?).

- Вот как… - удивленно взглянула на Гарика Алена. - Вы знакомы?

- Нас познакомил Тимофей по прозвищу Сорока, - охотно сказала Нина.

- Вы и его знаете? - еще больше изумилась Алена. Гарик с удовлетворением отметил, что она действительно потрясена. Это даже хорошо, что на озере появилась еще одна красивая девушка, - Алена не так будет нос задирать.

- Где же ваш таинственный дом с привидениями? - поинтересовался Борис.

- У вас, мальчики, полно секретов от меня… - покачала головой Алена, укоризненно глядя на Гарика. И тут же отвернулась и бросила быстрый взгляд на блондина. Гарик по привычке проследил за ее взглядом и нахмурился - тоже по привычке. И тем не менее он почувствовал смутное беспокойство, когда Алена снова посмотрела на Бориса. Во взгляде девушки было что-то новое, незнакомое. Она так еще ни на кого не смотрела - по крайней мере, в присутствии Гарика. Обычно насмешливая, острая на язык, готовая в любую минуту дать отпор, она сейчас была тихой, растерянной.

Беспокойство Гарика было мимолетным, он тут же обо всем позабыл, оказавшись рядом с Ниной.

- Я рад, что вы приехали, - сказал он, взяв ее под руку. Они немного отстали от остальной компании.

- Мне здесь очень нравится, - улыбнулась она. - Вы не обманули, это и впрямь русская Швейцария.

- А ты была в Швейцарии? - подначил он, легко переходя на «ты», хотя не мог вспомнить, говорил ли он ей раньше «ты».

- Я весь мир объездила, - улыбнулась она, ничуть не обидевшись.

- Понимаю, у тебя открытая виза и личный реактивный самолет, - сказал Гарик. - «Каравелла»? Или «Боинг-семьсот семь»?

- «Рубин-сто шесть», - в тон ему ответила Нина. - Не слышал про такой аппарат? - И рассмеялась, видя, что лицо у Гарика стало озадаченным: - Я не пропускаю ни одной передачи «Клуба путешественников»…

- А откуда ты знаешь этого… типа? - кивнул он на Глеба, что-то заливающего Алене.

- Чем он тебе не понравился? - сбоку взглянула на него Нина. В глазах усмешка. Тропинка была узкой, и плечи их соприкасались. Они одновременно взглянули друг на друга и тут же отвели глаза.

- Мы как-то встречались, - туманно ответил Гарик, подумав, что вряд ли Нине может всерьез понравиться такой парень, как Глеб. Он невольно поставил себя рядом с Глебом и усмехнулся: сравнение было явно в его, Гарика, пользу.

- Где же вы встречались? - заинтересованно спросила Нина. - Не похоже, что вы друзья.

- Мы еще непременно подружимся… - взглянув на Глеба и Алену, идущих впереди, усмехнулся Гарик.

- Алена очень хорошенькая, - заметила Нина и, покосившись на Гарика, просто спросила: - Она твоя девушка?

И хотя Гарику было приятно это слышать, он вздохнул и честно признался:

- Вот какое дело-то… Она ничья. Я еще не встречал такого парня, который бы ей по-настоящему понравился.

- Алена - прелесть, будь я парнем, обязательно влюбилась бы в нее, - сказала Нина, и непонятно было, поддразнивает она Гарика или вправду так думает.

- Невесело на свете жить, коль сердцу некого любить, - с чувством произнес он вдруг пришедшие на ум строчки. Он даже не помнил, где их прочел.

- Бедненький! - рассмеялась девушка. - Вот уж никогда бы не поверила, что тебе грустно на белом свете…

- Мне не везет в любви, - вздохнул Гарик и еще теснее придвинулся к девушке. Рука его осторожно легла на ее талию. Нина так же осторожно отвела руку в сторону.

Алена чему-то громко рассмеялась и сбоку взглянула на своего спутника, который небрежно поддерживал ее под руку. Гарик знал, что Алена этого не любит, но вот Борису позволила. Он подумал, что положи тот ей руку на плечо - и она бы не заметила, слишком уж увлечена разговором… О чем, интересно, они толкуют? Этот Борис, видно, парень не промах!..

- Ревнуешь? - поймала его взгляд Нина.

Только что Гарику казалось, что они с Ниной как-то сразу нашли общий язык, взаимопонимание, и вот это приятное ощущение общности стало проходить… Что-то заставило Нину перемениться, стать другой: рассеянной и грустной. Он проследил за ее взглядом: Нина пристально смотрела на стройную фигуру девушки, шагавшей рядом с худощавым высоким Борей. А те продолжали весело болтать, смеяться, рука Бориса и впрямь перекочевала на плечо Алены. Но странное дело: сейчас это совсем не волновало Гарика - он мучительно размышлял, почему переменилась Нина. И снова ему захотелось обнять ее, но он не решился. Наверное, ей нравится Борис?..

Сколько ему, интересно, лет? Явно старше Гарика. Даже при самом критическом отношении к нему Гарик вынужден был признать, что Борис видный парень. Держался он, в отличие от суетливого и болтливого Глеба, уверенно, с достоинством.

Он шел рядом с Аленой и, поворачиваясь к ней, что-то с улыбкой говорил. Алена снизу вверх смотрела на него, и глаза ее сияли. Она тоже что-то говорила и часто смеялась. Они не оглядывались, забыли про своих спутников. Даже Глеб, который первое время, наступая им на пятки, встревал в разговор, отстал на несколько шагов.

- Боря хорошо поет, - сказала Нина. - Эх, забыли захватить гитару!

- А что Боря еще умеет делать? - иронически спросил Гарик.

- Многое, - ответила Нина.

- Твой парень? - глядя под ноги, задал Гарик мучивший его вопрос. Он уже начал немножко ревновать Нину.

- Он так же, как и твоя Алена, ничей, - после некоторой паузы ответила девушка.

- А ты чья?

- Так тебе все и расскажи! - рассмеялась она.

- Я его вызову на дуэль, - сказал Гарик.

- Забавный ты, - проговорила Нина. Глаза у нее снова стали улыбчивыми, добрыми.

- Второй раз тебя вижу, а будто сто лет знакомы, - сказал Гарик.

Ему и впрямь казалось, что они давно друг друга знают.

Оказавшийся между двумя парочками, как раз посередине, Глеб совсем заскучал. Ни к кому не обращаясь, он громко сказал:

- Как бы на нас не обиделись наши милые сестрички-синички?

Деревья расступились, и они вышли к дому лесника. От сосен протянулись длинные заостренные тени. Озеро было спокойным, гладким. Из дальней березовой рощи отчетливо доносился голос кукушки.

- Кукушки, кукушка, сколько мне лет жить? - воскликнула Нина.

- Не надо загадывать, - совсем рядом послышался голос Сороки. - Здесь живут на редкость скупые кукушки.

От толстой сосны отделилась его высокая фигура.

Без всякого удивления и любопытства смотрел на них Сорока, будто знал, что они придут. Кукушка скоро умолкла. Зато громко зачивикали на озере небольшие узконосые озерные чайки.

- Вот так встреча! - в изумлении остановился Борис. Рука его соскользнула с плеча девушки. - Привет, Сорокин!

- Здравствуй, Длинный Боб! - в тон ему ответил Сорока.

- Вы договорились здесь встретиться? - переводила Алена взгляд с одного на другого.

- Да нет, случайная встреча, - усмехнулся Борис и холодно взглянул на Нину.

- Нас Гарик пригласил, - поспешно сказала та. - Даже план нарисовал, как до вас добраться.

На тропинке показался Сережа и разрядил немного напряженную обстановку: как ни в чем не бывало поздоровавшись, он сообщил, что ужин готов.

- В таком случае отметим нашу встречу, - сказала Алена. - У нас найдется бутылка шампанского.

Алена готова была все запасы выставить на стол. Оживленная, порозовевшая, она радушно угощала гостей. От жареной рыбы они отказались, на обед у них была окуневая уха и лещ горячего копчения. Нина сказала, что и уху и леща приготовил Борис. А Глеб добывал для маленькой коптильни, которую они с собой привезли, гнилушки и вереск. Назавтра они всех приглашают отведать копченной на костре рыбы…

Оказывается, Нина, Глеб и Длинный Боб еще зимой уговорились совершить на автомобиле путешествие по русским городам. Они и отпуск взяли одновременно. Побродили по Новгороду, заехали в Валдай, а оттуда - сюда. Нина со слов Гарика так расписала его озеро, что они никак не могли проехать мимо.

Во время беседы выяснилось, что Глеб работает в той же комиссионке, где и Нина, только в отделе культтоваров, сидит на приемке, через его руки проходит вся заграничная техника…

С Длинным Бобом они тоже старые знакомые, тот увлекается магнитофонами и приемниками, ну а Глеб достает ему что надо. Садовский за это помогает ему в автомобильных делах…

Ну а с Ниной Борис Садовский познакомился через Глеба. Еще в прошлом году…

Алена только головой покачала, вспомнив, как Глеб заливал ей в машине, что он студент филфака университета. Да еще хвастался, что у него папа крупный ученый. Тоже, наверное, наврал. Алена бросила на Глеба насмешливый взгляд - думала, он смутится, но тот сидел себе рядом с Сережей и улыбался как ни в чем не бывало. Видно, уже и забыл про свою трепотню там, в машине, когда подвозил ее до Комарова…

Алена увидела их на лесной тропинке километрах в двух от дома лесника. Она сидела на черном пне как раз напротив лагеря. Там двигались возле палатки две девичьи фигуры. Ее как магнитом тянуло туда, на остров, но она не решалась вот так взять и прийти. А какую-нибудь правдоподобную причину придумать не могла. И тут услышала голоса, смех. На тропинке показались Глеб, Борис и девушка. Они могли бы пройти мимо и не заметить Алену - она сидела на пне ближе к берегу, а тропинка петляла меж сосен выше. Вскочив и укрывшись за березой, Алена наблюдала за ними: эту девушку она не видела. Там, в Летнем саду, с ним была другая, выше, тоньше и немного смахивала на казашку. Глеба она сразу узнала и почему-то не очень удивилась, глаза ее были прикованы к Борису. Он шел впереди и состругивал ножом сучки с березовой палки.

Алена не знала, что делать: выйти или остаться за деревом. И тут она вспомнила, что близнецы Оля и Аня говорили ей, что во время каникул собираются с Глебом в автомобильное путешествие…

Больше не раздумывая, она вышла на тропинку и первая поздоровалась с ними… Глеб стал что-то орать, хлопать себя по ногам, но Алена пристально смотрела на Бориса, гадая: узнает он ее или нет?.. Борис не узнал.

- Оля и Аня тоже здесь? - спросила Алена.

- Варят гречневую кашу с тушенкой, - кивнул Глеб на тот берег. И стал рассказывать, каких трудов стоило уговорить их родителей, чтобы отпустили сестричек с ним. Он клялся и божился, что будет присматривать за ними, как отец родной! И вот уговорил: Олю и Аню отпустили из дома на целую неделю.

- Пойдемте к ним! - обрадовалась Алена.

- Мы тут разыскиваем знакомых, - сказала Нина. - Нам сказали, что они там! - Девушка показала рукой в сторону их дома.

Тогда Алене и в голову не пришло, что они ищут Гарика и Сороку…

По лесной тропинке она и привела их к дому.

Откуда было знать Алене, что Длинный Боб, Нина и Глеб знают Сороку? А Гарик даже пригласил их сюда, на озеро?..

Алена сидела напротив Бориса и не спускала с него сияющих глаз. Ей было очень весело, она часто смеялась, даже грубоватым шуточкам Глеба. Ей было наплевать, что Гарик напропалую любезничает с Ниной, а Сорока молча пьет чай из кружки и ни на кого не смотрит.

Алене все больше нравился этот длинноволосый смуглый парень по прозвищу Длинный Боб. Ей нравилось, как он говорил, улыбался, а когда он, будто прицеливаясь, взглядывал на нее, становилось немного жутковато…

Сорока изредка посматривал на нее. Сегодня Алена была совсем другая, не похожая на себя. Когда-то успела сбегать в дом и надеть ярко-синюю рубашку с открытым воротником. Гарик заметил, что она чуть-чуть подвела глаза синим карандашом и подкрасила губы. Обычно здесь, на озере, она косметикой не пользовалась. Шампанское не стали трогать, а гусиный паштет и консервированный язык - и всего-то была одна банка! - съели.

Алена не скрывала своего интереса к Борису. И он, конечно, не мог не почувствовать внимания красивой девушки, но вида не подавал и за столом старался поменьше смотреть на нее. У Гарика сегодня были основания ревновать Алену, однако он был как никогда спокоен, шутил, весело смеялся, на Алену почти не смотрел. И никто, пожалуй, кроме Сережи, не заметил, как он в сумраке несколько раз брал руку Нины в свою и тихонько пожимал. Нина не отнимала руки.

Борис несколько раз пытался заговорить с Сорокой о станции техобслуживания, но тот больше отмалчивался или отвечал односложно: «да», «нет». И Садовский отстал. Когда кто-то - кажется, Сережа - вспомнил про Сашу Дружинина, Борис только головой покачал - дескать, жаль парня… И сказал, что он в этот день обедал в столовке с Сашей за одним столом… Говорят, у тех, кто должен вот-вот умереть, есть какая-то печать на лице, так вот он, Борис, ничего такого не заметил: Саша был весел, много смеялся…

Тут Сорока не выдержал и резко сказал, что это, мол, все детские сказки! Никто никогда не знает, что в любой момент с ним может произойти… Если бы не эта сволочь за рулем, Саша, может быть, сидел бы сейчас с ними рядом…

Никто ему не возразил. Борис перевел разговор на другое, и больше о Саше не вспоминали.

Над частоколом береговых сосен зажглась первая звезда. Борис поднялся и сказал, что им пора: в лагере остались близнецы Оля и Аня, наверное, уже волнуются. Глеб со смехом заявил, что он вот уже с год ухаживает сразу за двумя сестрами и до сих пор не научился их различать… Алена хотела покричать им с берега, но Борис сказал, что лагерь нельзя оставлять без присмотра, а Оля и Аня сегодня дежурные.

Теперь, когда гости собрались уходить, Алена заявила, что пойдет вместе с ними, - должна же она повидать своих институтских подруг?

Гарик вызвался отвезти гостей на лодке. Через озеро путь намного короче, чем по сумрачному лесу. В лодку сел и Сорока. Гарик, взглянув на Алену, сказал, что лодка перегружена и кому-то придется остаться на берегу. Сорока молча поднялся, уступая девушке свое место, но Алена из гордости отказалась. И хотя очень тепло распрощалась с Ниной и ребятами, чувствовалось, что она обиделась. А Гарик был рад, что досадил ей. Он видел: весь вечер Алена не сводила с Бориса восхищенных сияющих глаз, со вниманием слушала каждое слово. Это было что-то новенькое! Куда девались ее язвительность, насмешливость.

- Передайте привет Оле и Ане! - крикнула Алена, когда лодка отчалила. - Я завтра к вам приду-у!

- Близнецы до смерти рады, что наконец вырвались на свободу, - сказал Глеб.

- Веселые девочки, - заметила Нина. - С ними не соскучишься.

Сорока греб и смотрел поверх голов на тот берег, где в сгущавшихся сумерках выделялись две тоненькие фигуры, освещенные сзади колеблющимся светом неяркого костра.

- Рыбное озеро, - произнес Борис, глядя на воду. Одна рука его была опущена и оставляла на гладкой поверхности узкую бороздку. По всему зеркалу расходились большие и малые круги. От лодки во все стороны брызгала мелочь.

- Говорят, попадаются лещи по четыре-пять килограммов, - сказал Гарик. - Правда, я таких не ловил.

Он устроился на днище лодки, у ног Нины, сидящей на скамье. Круглые колени девушки упирались Гарику в спину, на лице его появлялась и исчезала задумчивая улыбка. Ему было свободно и спокойно с Ниной. Гарик ощущал себя мужчиной. С Аленой же все время приходилось напрягаться, чтобы не сказать какую-нибудь ерунду, потому что Алена тут же поднимала на смех… С Аленой Гарик чувствовал себя провинившимся мальчиком, не знающим, в чем его вина…

Он взял руку Нины и приложил к горящей щеке. Ладонь девушки была прохладной, нежной и пахла сосновой хвоей. Тонкие пальцы скользнули по лицу, дотронулись до лба, погладили волосы. Незаметная для других игра захватила его.

- Сколько нужно времени, чтобы завялился крупный лещ? - взглянул Борис на Сороку.

- Крупного леща трудно поймать, - заметил тот.

- Это уж моя забота, - улыбнулся Борис.

- Недели две, - подал голос Гарик. - Если погода хорошая.

- На что ловишь? - поинтересовался Сорока.

- У меня свой метод, - уклончиво ответил Борис.

- Нет такой рыбины в озере, которую Боря не смог бы поймать, - сказал Глеб. Он сидел на корме рядом с приятелем и улыбался.

- Сеть? - в свою очередь, взглянул на него Сорока.

- Не балуюсь, - ответил Борис и отвернулся, давая понять, что на эту тему больше не желает разговаривать.

Лодка ткнулась просмоленным носом в осоку, к самой воде подбежали близнецы. Обе в коричневых рубашках и светлых брюках. У одной в руке деревянная ложка, у другой - кривой сук, которым она, по-видимому, помешивала угли в костре.

- Нечестно, мальчики, - затараторили они одновременно, - мы вас ждем-ждем, а вас все нет…

- Уже совсем темно, и в лесу кто-то страшно кричал!

- Может, здесь медведи?

- Или волки!

- Мы пекли картошку… Вот вкуснотища-то!

Только сейчас все заметили, что рты у сестричек черные, на щеках тоже пятна сажи. Немного успокоившись, близнецы почти забрались в воду и стали рассматривать сидящих в лодке Гарика и Сороку.

- Ба, знакомые все лица! - театрально воскликнула одна из сестер, переводя взгляд с Гарика на Сороку. - Ленинградцы!

Гарик выскочил из лодки и радушно приветствовал Олю и Аню.

- Я вспомнила, - глядя на Сороку, радостно сообщила одна из сестер. - Мы встречались на станции техобслуживания.

- Вы ремонтировали автомобиль Глеба, - подтвердила вторая.

Борис вскинул голову и улыбнулся Сороке:

- Отбиваешь моих клиентов?

- С ним лучше дела не иметь, - бросил косой взгляд на Сороку Глеб. - Страшный формалист! Никогда приятелю не пойдет навстречу…

- Ты никогда не был моим приятелем, - усмехнулся Сорока.

- Я постараюсь! - рассмеялся Глеб. - Жаль, что ты не увлекаешься музыкой… У меня везде дружки-приятели. Я - им, они - мне.

Гарик сообщил Оле и Ане, что на другом берегу, в доме лесника, живет их родруга Алена. Близнецы бурно выразили восторг и стали проситься, чтобы их немедленно отвезли на лодке на тот берег. Они должны сейчас же повидаться с ней. Такая встреча! Нет, они хотят поскорее ее увидеть!..

Глебу и Борису с трудом удалось их отговорить от этой затеи. Уже поздно, назад вернутся только ночью, а на озере гуляет волна, пока еще маленькая, а если ветер усилится?

Гарик пообещал утром доставить к ним Алену.

- Пусть захватит что-нибудь почитать, - сказала Оля.

- Какой-нибудь исторический роман, - прибавила Аня. - У Алены их полно.

Пока Сорока вычерпывал консервной банкой скопившуюся в лодке воду, Гарик отошел с Ниной к костру. Две длинные колеблющиеся тени вытянулись на берегу, Гарик и Нина о чем-то негромко говорили, но слов было не разобрать. Лагерь разбит на пустынном берегу, за которым сразу начинался лесистый бугор. Неподалеку от «Жигулей» Глеба - две оранжевые палатки. В одной из них и живут Оля и Аня. Сорока подумал, что девушкам, наверное, не очень-то весело на дикой природе. И одеты они не как туристы, а как две модницы, собравшиеся на танцы. Как-то не вписывается эта парочка в приозерный пейзаж.

Близнецы подошли к лодке и заговорили с Сорокой.

- Украдите нас, пожалуйста, отсюда, - оглянувшись на Глеба и Бориса, присевших у костра, тихонько произнесла Оля.

- Нам здесь надоело, - так же тихо прибавила Аня. - Этот Глеб…

- Он все время пристает, - продолжала Оля. - То ко мне, то к Ане.

- Прикидывается, будто не различает нас, - заметила Аня.

- На самом деле это только с самого начала трудно, - сказала Оля. - А потом нас легко отличить друг от друга.

- Мы совершенно разные, - серьезно сообщила Аня.

Сорока улыбнулся. Как и там, на станции техобслуживания, он подумал, что они, должно быть, неплохие девчонки. Но так уж жизнь распорядилась, что им приходится все время дополнять друг друга.

- Чего ты все время улыбаешься? - спросила Оля.

- Смеется над нами, - сказала Аня, впрочем, ничуть не обидевшись. Они, похоже, вообще не умели обижаться.

- Я уже вас начинаю различать, - ответил он.

- Каким образом? - Этот вопрос они задали разом, чем еще больше его развеселили.

- Это секрет.

Сестры переглянулись и, рассмеявшись, умыли в озере лица. За полотенцем к палатке им не захотелось идти, вытерлись рукавами. По привычке, как бы между прочим, поменялись местами, потом еще раз - и Сорока снова перестал различать их.

- Вам нравится, что вас путают? - поинтересовался он.

- Нам все равно, - пожала плечами Оля.

- Иногда надоедает, - заметила Аня. - Тогда мы по-разному одеваемся.

- Ты завтра надень брюки, а я юбку, - предложила Оля.

- Отвезешь нас к Алене? - спросила Аня.

- Мы назад не вернемся, - сказала Оля. - Останемся у вас.

- Ну пожалуйста, - попросила Аня.

- Ваши приятели обидятся, - ответил Сорока, выпрямляясь. Консервную банку бросил в нос лодки. Услышав стук, подошел Гарик. Прежде чем забраться в лодку, оглянулся в ту сторону, где стояла Нина, помахал рукой. Лицо у него было довольное, глаза возбужденно блестели.

- Зачем вы смыли сажу? - весело посмотрел он на сестер. - Вы были как две негритяночки!

- Гарик, мы умоляем твоего друга, чтобы он нас похитил, - сказала Оля.

- А он не хочет, - прибавила Аня.

- Похитим? - метнув взгляд на сидящих у костра ребят, загорелся Гарик. Ему понравилась эта идея. - Только тогда мы и Нину захватим, - прибавил он.

- Поплыли, - хмуро сказал Сорока. - Ты готов похитить всех девушек на свете.

- Я для тебя стараюсь! - рассмеялся Гарик. У него было приподнятое настроение.

- В таком случае мы вас завтра сами украдем, - улыбнулась Оля, выразительно взглянув на Сороку.

- Имей в виду, что мы не шутим, - точно так же посмотрела на Гарика Аня.

- Вы слышали про амазонок? - спросила Оля.

- Мы слышали, что на Каменном острове русалки твист отплясывают… А что, появились и амазонки? - весело взглянул на нее Гарик.

- Амазонки сами выбирали себе возлюбленных, - сказала Аня.

- Прекрасное правило, - улыбнулась Оля.

Ни капельки не огорчившись, что их не «похитили», сестры, смеясь, побежали к костру, который ярко полыхал на фоне облитых пламенем сосен. Нины у костра не было видно.

Отплыв подальше от берега, Сорока - он греб - взглянул на улыбающегося Гарика. Однако спросить ничего не успел, потому что тот опередил.

- Я знаю, дружище, что ты сейчас скажешь, - все так же задумчиво улыбаясь, начал Гарик. - Почему я так откровенно начал ухлестывать за Ниной? Потому, что она очень славная девушка и еще в ту первую встречу понравилась мне. И еще ты упрекнешь меня за то, что я старался разозлить Алену? Да, я хотел ее разозлить и думаю, что этого добился… И ты знаешь почему: мне надоели ее постоянные насмешки. Надоело все время угождать ей, а в ответ…

- Ты ошибаешься, - перебил Сорока. Он тоже знал, что скажет Гарик. - Ты ее ничуть не разозлил, а, наоборот, обрадовал.

- Ты считаешь, ей наплевать на меня?

- Я думаю, она на тебя не обидится, если ты даже влюбишься в Нину.

- А ты заметил, как она таращилась на Бориса? Глаз с него не спускала. Нарочно, чтобы я ревновал, мучился… А я и не подумал!

- Ты сегодня просто молодец… - усмехнулся Сорока.

- Пусть она теперь помучается, - продолжал Гарик. - А то, понимаешь, считает меня черт-те кем! Как будто я никому не могу нравиться…

- Можешь, можешь… - успокоил Сорока. А в глазах - насмешка и сожаление. Ничего-то Гарик не понял… Правда, немного погодя он проявил некоторое беспокойство.

- Ты думаешь, она действительно влюбилась в него? - Гарик испытующе посмотрел на друга.

Сорока слишком хорошо знал Гарика, чтобы не понимать, что тому и впрямь сейчас безразлично, влюбилась в кого-либо Алена или нет. Гарик живет настоящим, вспыхнувшее чувство целиком захватывает его, и он больше ни о чем не думает. Идет напролом, не считаясь ни с кем и ни с чем. Или это от цельности натуры, или… от излишней самоуверенности. Вот его логика: если ты мне понравилась, значит, ты мне принадлежишь. А то, что вокруг тебя существуют другие люди и у них свои есть привязанности, - все это меня не интересует. В мире только Я и Ты…

Мысли с Гарика перескочили на другое - надо посмотреть, с чем охотится на рыбу Длинный Боб. Очень уж они расхвастались, что могут запросто поймать любую… Сорока ничуть не удивился, увидев у дома лесника эту компанию. Тогда ночью он побывал не только на Каменном острове, но и в лагере. Там он их всех у костра и увидел. Когда Гарик в Ленинграде стал уговаривать Нину приехать в Островитино, Сорока подумал, что если она и впрямь решится, то нагрянет наверняка с Бобом на машине Глеба. Ну а где Глеб, там и близнецы. Глебу нравится возить их на машине и всем рассказывать, что он сестер ни капельки не различает… Теперь понятно, откуда у него машина: видно, ворочает «большими делами» в комиссионке!..

И еще подумал Сорока, что эта встреча на озере может многое перевернуть в их дотоле спокойной жизни…

- Сестренки жаловались: мол, Глеб не дает им проходу, - сказал Сорока. - Может, и впрямь украдем их завтра? Поселим на Каменном острове, пусть загорают.

- Зачем завтра, - оживился Гарик. - Давай сейчас? Незаметно подплывем вон к той косе и по берегу подкрадемся к ним… Вот только не знаю, в какой они палатке. Надо дать какой-нибудь сигнал - сами запрыгнут в лодку!

- Это неинтересно, - улыбнулся Сорока. - Пусть лучше они нас с тобой похитят… Помнишь, что-то толковали про амазонок?

- На амазонок они не похожи, - сказал Гарик. - Скорее на… ну, которых воины похитили? Из библейского сюжета, что ли? Еще такая картина есть.

- На сабинянок? - подсказал Сорока.

- Если они меня задумают украсть, я упираться не буду…

- Пожалуй, я тоже, - рассмеялся Сорока.

Серая резиновая лодка бесшумно скользила вдоль берега. Весла почти без всплеска уходили в тихую воду - лишь когда на мгновение выныривали из воды, слышно было, как с лопастей срывались крупные капли. Днище лодки с негромким шорохом подминало под себя круглые листья кувшинок. Желтые мясистые цветы, выныривая из-под лодки, поворачивались ей вслед и укоризненно покачивали головками.

Было раннее утро. Над Островитинским озером стлался туман. Он уже отклеился от свинцовой неприветливой воды и повис как раз посередине камышей. С берега казалось, будто стебли сами по себе торчат из воды, а утопающие в тумане длинные глянцевые листья со сверкающими каплями росы проклюнулись прямо из воздуха. Туман расползался по изумрудному берегу, по пшеничному полю, ватными комками застрял в прибрежных кустах. Солнце еще не взошло, но над соснами и елями занималась заря. Небо, не расчистившееся от ночной дымки, было невыспавшимся, блекло-серым.

В резиновой лодке сидел человек. Он был в брезентовой куртке с капюшоном, новых резиновых сапогах. Человек отпустил весла, растопырившиеся в резиновых проушинах, и ухватился одной рукой за черный, косо торчащий из воды кол. Когда он дотронулся до распустившейся жерлицы, в стороне глухо бултыхнуло и по воде, очистившейся от тумана, разбежались большие круги. Человек снял с кола рогатку и стал за жилку быстро подтягивать добычу. Рыбина еще раз тяжело бултыхнулась у самого борта лодки. Человек ловким движением забросил щуку в лодку. Вытянутый плоский нос хищницы был насквозь пробит блестящим капканом. Человек разжал тугие стальные челюсти и высвободил добычу. Наступил на нее резиновым сапогом, капкан вместе с желтоватой жилкой и рогаткой отбросил в нос лодки, где был постелен брезент. Затем взял крупную щуку одной рукой за голову, второй за туловище, положил на колено и, напрягшись, согнул в дугу: послышался сочный щелчок, щука дернулась и замерла с намертво стиснутой пастью. Человек сломал ей шейные позвонки.

Таким же образом он поступил и с пятью другими щуками, попавшимися в капканы, установленные на безобидных жерлицах.

Резиновая лодка сама по себе не спеша плыла по озеру. Человек смотал на рогатки жилку, спрятал в мешочек зубастые капканы, а добычу завернул в брезент. Взялся за весла и, зорко вглядываясь в берег, заросший высоким камышом и осокой, стал грести вдоль него. Пока он возился с жерлицами, туман полностью растворился, исчез. Еще никто не видел: откуда берется и куда девается с озера туман? Или прячется на дно, или поднимается в небо? Туман вслед за ночью исчезает незаметно.

Человек греб к берегу и не знал, что за ним наблюдает другой человек, укрывшийся в обсыпанных росой колючих ветвях огромной сосны, что росла на Каменном острове, той самой сосны, на которой была оборудована смотровая площадка, точнее, наблюдательный пост ребят, когда-то живших здесь. Человек стоял на помосте, на днях снова сделанном им, и наблюдал за резиновой лодкой в полевой бинокль. Он уже давно стоял здесь. На плечах его куртки блестела роса. Солнце еще не добралось сюда. На каждой сосновой иголке висит и не срывается крошечная капелька.

Сорока устало переступил с ноги на ногу и отнял бинокль от глаз. От окуляров над бровями и на скулах остались полукруглые скобки. Лицо у Сороки хмурое. В темно-русых волосах, будто седой волос, серебристо блестела тонкая паутина.

Сорока спустился вниз; проходя мимо перекладины, подпрыгнул и, ухватившись за влажную прохладную металлическую трубу, несколько раз легко подтянулся. Заметив, что на потрепанных кедах развязался белый шнурок, присел на скамью у дома, в котором раньше был штаб, и завязал. Здесь теперь снова чисто, убран весь хлам и мусор. И в доме порядок. Вот только нет стекол, а надо бы вставить…

Сорока вздохнул и поднялся со скамьи. Он позавчера сколотил ее из привезенных с берега досок. Если найдет у кого-нибудь в бывшей графской усадьбе стекла и алмаз, то нынче же вставит. Неприятно смотреть на безглазый дом. Да и жить в нем нельзя. Комары покоя не дадут!

Он спустился в бухту, уселся в деревянную лодку, которую им оставил лесник, и, оттолкнувшись веслом от берега, стал осторожно выбираться из зарослей, скрывавших бухту.

Человек в резиновой лодке между тем причалил к пустынному травянистому берегу. Вытащив лодку на траву, присел на черную растопыренную корягу, выброшенную в шторм на берег, достал из кармана куртки сигареты, спички и закурил. Тоненькая сизая струйка дыма потянулась вверх. Перед ним открывалось спокойное озеро, немного правее того места, где он сидел, возвышался Каменный остров. Из камышей выплыла плоскодонка. На ней - рыбак в сером выгоревшем плаще. Он ритмично поднимал и опускал два покрашенных в бурый цвет весла. Лодка плыла по направлению к двухэтажному белокаменному зданию, возвышающемуся на зеленом пригорке. Перед зданием - старым заброшенный парк. Огромные корявые березы почти полностью заслоняли дом. Отсюда он празднично белел, а вблизи был таким же запущенным и заброшенным, как и парк.

Затоптав сапогом окурок, человек поднялся с коряги, скользнул равнодушным взглядом по озеру - лодки не видать, наверное, скрылась за мысом, заросшим высоким камышом, - и направился к своей резинке. Столкнув ее в воду, человек уже занес ногу, чтобы усесться на спасательные круги, но что-то заставило его оглянуться. Он так и замер с поднятой ногой и окаменевшим лицом: от ольхового куста отделилась серо-коричневая с темными круглыми пятнами на спине косуля и, сделав тоненькими ногами несколько робких шажков к человеку, остановилась. Большие влажные, опушенные редкими черными ресницами глаза без страха смотрели на него. На узкой атласной груди косули треугольное белое пятно, длинная шея вытянута. Видно, как ее тонкие нервные ноздри подрагивают, втягивая воздух.

У человека онемело бедро, но он боялся пошевелиться. Не спуская горящих глаз с косули, осторожно опустил ногу в воду, рука воровато зашарила по влажному днищу лодки. Нащупав топор, которым он вырубал колья для жерлиц, осторожно потянул за рукоятку. Пряча топор за спиной, человек выпрямился и, протянув свободную руку к косуле, чуть слышно произнес: «Иди сюда, дурочка, не бойся… Ну иди-иди…» Он весь напрягся, ожидая, что животное испуганно шарахнется в сторону и он успеет бросить в него топор, но косуля все так же стояла на лужайке и доверчиво смотрела на человека. Тогда он сделал первый маленьким шажок ей навстречу. И снова замер, ожидая, что она убежит. Однако косуля, не двигаясь с места, все больше вытягивала гибкую бархатную шею, будто хотела и никак не решалась подойти поближе и обнюхать раскрытую ладонь.

Бормоча: «Не бойся, глупышка, подожди-и… Ну-у? Стой на месте… Еще немного-о…» - человек, бесшумно переставляя ноги, приближался к животному. Он уже мог рассмотреть себя, тысячекратно уменьшенного, в ее выпуклых коричневых глазах. Двумя бугорками набухли на точеной голове маленькие рожки. Уши отодвинулись назад. Вытянутую руку он не опускал, вторая за спиной осторожно поворачивала рукоятку топора, чтобы сподручнее было ударить обухом. Он видел, как пульсировала поперечная жилка на шее, трепетали бархатные ноздри. Он ни о чем не думал, в его голове билась сейчас лишь одна-единственная мысль: «Не двигайся с места! Не убегай! Еще только два шага…» Казалось, немигающим взглядом синих глаз он загипнотизировал животное. Косуля смотрела на него и не двигалась с места.

И все-таки что-то ее в самый последний момент насторожило в поведении человека; когда он приподнял ногу, чтобы сделать последний решающий шаг, косуля вздрогнула всем телом, напряглась как струна, ее тонкие передние ноги, подломившись в суставах, взвились вверх для пружинистого прыжка, но уже было поздно: сокрушительный удар топора настиг грациозное животное в воздухе. Мешком рухнула косуля на окрасившуюся яркой кровью, зеленую, еще не просохшую от росы траву. Острые раздвоенные копыта косули судорожно царапали землю, нервная дрожь сотрясала тело, в откинутой назад голове с двумя серыми рожками, выглянувшими из курчавой коричневой шерсти, угасали глаза, в которых застывали боль и недоумение. Из трепетавших ноздрей, окрасив в алый цвет длинные редкие усы, пузырясь и пенясь, редкими толчками выплескивалась кровь.

А человек сидел на корточках перед умирающим животным и с напряженным любопытством смотрел на него, будто не веря, что это дело его рук. Рядом валялся окровавленный топор.

- Встань! - вдруг послышался негромкий голос.

Человек вздрогнул от неожиданности, повернул голову к озеру и встретился глазами с Сорокой. Рослый, широкоплечий, тот сверху вниз смотрел на него, и в серых глазах его было такое, что Длинный Боб даже не пошевелился, продолжал сидеть на корточках.

- Как ты мог? Она же ручная была, - негромко проговорил Сорока. Боб не выдержал и опустил голову.

- Откуда я знал? - хрипло вырвалось у него.

- Вставай! - повторил Сорока.

- Я с тобой драться не буду… - Боб все так же сидел рядом с косулей и смотрел на свои сапоги, забрызганные кровью.

Сорока отвернулся, кулаки его разжались, на скулах перестали ходить желваки. Глядя на остров, он медленно, будто подбирая слова, заговорил:

- Она из рук брала хлеб и ходила за людьми, как собачонка… У нее бархатные губы и теплый лоб… - Неожиданно он повернулся всем телом к Бобу. - Нет, животные не должны верить людям! На десяток добрых попадется один… негодяй! Убийца! Да-да, убийца! Раскроить череп топором беззащитному животному - это убийство! Окружить в лесу лося и из десятка ружей расстрелять его - это тоже убийство!

- Свернуть пойманной щуке башку - тоже, по-твоему, убийство? насмешливо посмотрел на него Длинный Боб.

- И тебе не жалко ее? - кивнул на косулю Сорока. - Сколько в ней было жизни, резвости, грации… Она думала - ты друг, подошла к тебе, а ты… Ты убил ее.

Кривая усмешка медленно сползала с губ Боба. Он смотрел на Сороку и чувствовал, что мысли того сейчас далеки от него, Боба. Теперь можно смело встать, и этот рослый сильный парень его не ударит. Взгляд его остановился на косуле, может, и вправду зря он ее так?.. Бархатные губы, теплым лоб… Радость удачливого охотника сменилась разочарованием, отвращением. Это чувство для Длинного Боба было непривычным, досадным. Будто отгоняя его от себя, он сказал:

- Из-за чего сыр-бор-то? Какая-то паршивая косуля… Наверное, их здесь до черта.

Сорока, ни слова не говоря, подошел к его лодке, достал из-под надувных кругов мешочек с капканами, высыпал на траву. Капканы были сделаны из нержавеющей стали, с сильными пружинами. Один за другим побросал их в воду. Слабо булькнув, железки исчезли на дне озера.

- А-я-яй! - сказал Длинный Боб. - Таких капканов днем с огнем не найдешь… Взял бы лучше себе.

Сорока обернулся, и их глаза встретились. И снова Боб первым отвел глаза в сторону…

- Ты сегодня же к чертям собачьим уберешься отсюда, - сказал Сорока.

- Вот оно в чем дело… - хрипло рассмеялся Боб. - Ты из-за нее… этой девчонки!

- Чтобы нынче твоего духу здесь не было… - напрягая всю свою волю, чтобы не броситься на него, повторил Сорока.

Нагнувшись, он взял косулю за ноги и, держа на весу вниз головой, перенес в свою лодку.

- Эй, защитник животных, мух и пауков! - насмешливо бросил вслед Длинный Боб. - А девчонка мне понравилась…

Сорока медленно греб к другому берегу, где темнел меж деревьев их дом. Голова косули откинулась, обнажив большую рану на груди. Он нагнулся, подложил под голову еще теплого животного брезентовую сумку с рыбацкими принадлежностями. Он старался не смотреть на косулю, но глаза, помимо воли, то и дело останавливались на ней. Широко распахнутый глаз животного сверкал на солнце, как зеркальная линза.

- Я уеду… - услышал он хрипловатый голос Бориса. - Вместе с ней, Аленой!..

Сорока не удостоил его даже взглядом. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Захотелось лечь на дно лодки, закрыть глаза и плыть куда ветер подует… Но озеро - это не море. На озере далеко не уплывешь…

Услышав стук, он вздрогнул и взглянул на косулю. Это ее копыто стукнуло о борт лодки.

Длинный Боб стоял у кромки воды и провожал лодку взглядом. Длинные спутавшиеся волосы закрывали ему половину лица. Вот он нагнулся, долго всматривался в свое отражение в воде, потом стал черпать пригоршнями воду и жадно пить.

Сорока и Сережа сидели под сосной на скамье и смотрели на остров. За их спиной жил своей обособленной жизнью угасающий костер: негромко потрескивал сучками, иногда вдруг выбрасывал длинный язык огня, который тут же сникал, откуда-то из пепла выкатывался красный уголек и долго, меняя оттенки, лежал у ног, то розовея, то чернея, пока совсем не угасал… Озеро, как и всегда в вечерние часы, зеркалом расстилалось перед ними без единой трещины и морщинки. Даже рыба не всплескивала. Можно было не смотреть на небо: звезды явственно отражались в озере. Где-то в роще, устраиваясь на ночь, кричали галки. В их гомон вплетался гортанный бас удода.

- Почему ты не пошел туда? - спросил Сережа. - У них, наверное, весело…

- Весело? - переспросил Сорока, с трудом отвлекаясь от своих мыслей. - Не думаю…

- Тебе нравится Нина?

- Хорошая девушка, - рассеянно ответил Сорока. - А что?

- Гарик в нее влюбился, - сказал Сережа. И в голосе его уверенность.

- Ты думаешь? - взглянул на него Сорока.

- Алена втрескалась в этого красавчика Бориса, - все в том же духе продолжал Сережа. - Вот дуреха!

- Почему дуреха?

- Нашла в кого влюбляться! - В голосе Сережи прозвучали презрительные нотки.

- Чем же он тебе не понравился? - заинтересованно взглянул на него Сорока.

- Может, она нарочно? - задумчиво сказал Сережа. - Назло.

- Кому назло?

- Да всем нам, - вздохнул Сережа. - На нее иногда находит. Все делает наоборот.

- Дьявол их принес сюда… - зло вырвалось у Сороки.

- Ты про кого? - удивленно уставился на него Сережа.

- Все образуется, - улыбнулся Сорока, однако глаза его пристально, без улыбки смотрели на умирающий огонь.

Со всех сторон раздавалось противное зудение. Сережа прихлопнул на плече комара и, вздохнув, совсем как взрослый сказал:

- Мне тоже не везет с девчонками…

- Тоже… - усмехнулся Сорока. - Ты считаешь, плохи мои дела?

- Ну их, девчонок, - проговорил Сережа. - Непонятный они народ.

- А может быть, это и хорошо? - с улыбкой посмотрел на него Сорока.

- Кому хорошо, а кому и плохо, - серьезно заметил Сережа и, в свою очередь взглянув на него, прибавил: - Тебе плохо!

- Чертовы комары! - Сорока подобрал с земли несколько сосноных веток и подбросил в угли.

Сережа сообразил, что Сорока не хочет на эту тему продолжать… Что-то с ним творится неладное. С утра до самого обеда где-то пропадал. Вернулся потный, усталый, а в лодке - ни одной рыбины… Спрашивать, где был, бесполезно, все равно не скажет… Странно, что не пошел в гости к ленинградским туристам вместе с Аленой и Гариком. Они звали, но Сорока сказал, что, может, вечером приедут на рыбалку знакомые летчики и ему нужно с ними обязательно встретиться… Сережа чувствовал, что тут что-то не так. Но от Сороки никогда ничего не узнаешь. Это не Гарик, который все на свете выболтает. И свои и чужие тайны.

Гарик и Алена ушли к ленинградцам сразу после обеда, и вот уже сумерки, а их все нет. Сережа не поленился, залез с биноклем на сосну и долго смотрел в ту сторону, но никого на берегу не увидел, - наверное, гуляют по лесу или рыбачат за зеленым мысом. Сережа тоже сегодня неплохо порыбачил. Сорока показал ему хорошее место, и он за каких-то два часа натаскал два десятка окуней, а на зимнюю удочку взял леща. Правда, его не удалось втащить в лодку: жилка была тонкая и оборвалась. Сначала Сережа расстроился, а потом успокоился. Особенно после того, как рассказал о леще Сороке. Он думал, ему не поверят, но Сорока поверил. Это был не подлещик, а настоящий лещ-богатырь. Сережа видел его золотистый бок с крупной чешуей и вытянутые трубочкой белые губы И еще черные со слизью плавники на спине.

- Я нынче видел Федю Гриба, - вспомнил Сережа. - Приехал из города домой. На субботу и воскресенье. Он там в ПТУ учится. Говорит, как только уехали отсюда детдомовские, все кому не лень стали таскаться на остров. А все разорили не деревенские ребята, а приезжие рыбаки. Деревенские, что жили вместе с детдомовскими на острове, долго берегли добро. Ну а потом постепенно рыбачки все растащили, сожгли на кострах. На острове дров-то нет. Все ценное, понятно, детдомовцы с Каменного увезли, а что оставили пропало…

- И Федя тащил? - спросил Сорока.

- Говорит, нет, а кто же его знает… Он хитрый!

- Есть похитрее Феди Гриба… - задумчиво произнес Сорока.

- Пообещал завтра пораньше свистнуть меня: отправимся на лодке за лещами. Говорит, так и быть, задарма покажу тебе лещиную ямину. Там, мол, такие лапти выворачивают - мы таких сроду не видывали! И главное, он уже не один год там прикармливает… пшенной кашей. Говорит, специально для нас постарался, мол, тогда-то он обидел всех нас, так вот теперь жалеет об этом… Дурак, говорит, был, кочерыжка капустная… А теперь вот поумнел и понимает, что к чему…

- Ай да Федя! - подивился Сорока. Он понял, что Гриб не обманул Сережу. Такая яма действительно существовала. Причем не одна. Как-то зимой артельные рыбаки зачерпнули из одной такой ямы несколько десятков центнеров крупных лещей. Это было давно, когда еще Сорока учился в девятом классе.

- И ростом побольше стал, - продолжал Сережа. - Вместо кепки, той, клетчатой, носит теперь железнодорожную фуражку с молоточками.

Сорока прислушался: где-то неподалеку треснул сучок, затем кто-то кашлянул.

- Кажется, наши идут, - сказал он, вглядываясь в сгущавшийся сумрак.

Сережа сложил руки рупором и крикнул: «Алена-а!» Эхо разнесло его голос по лесу. Немного погодя откликнулся Гарик. А через несколько секунд из леса вышли Алена, Гарик и Нина. Шли они молча, внимательно глядя себе под ноги.

Сережа вдруг вскочил со скамьи и помчался вдоль берега к кустам. Скоро он вернулся, держа на ладони потускневшего светлячка.

- Какой некрасивый, - протянул Сережа разочарованно.

- А ты положи его на место - и снова загорится, - посоветовал Сорока.

Еще не видя Алены, Сорока почувствовал, что она сильно расстроена. Да и Гарик с Ниной (они немного отстали от быстро шагающей Алены), кажется, тоже были не в своей тарелке. Сорока ожидал нечто подобное, но, когда увидел лицо девушки, даже немного растерялся: припухлые губы сжаты, глаза с лихорадочным блеском смотрели зло, уничтожающе.

- Посмотри, какого я светлячка поймал! - сунулся к ней Сережа, но она резко отвела его руку.

- Иди в дом, мне нужно с Тимофеем поговорить, - сказала она.

- Что я, маленький? - обиделся Сережа.

- Я тебя очень прошу. - Она сделала ударение на слове «очень».

Сережа пожал плечами, бросил на Сороку сочувственный взгляд и, положив светлячка на лист подорожника, ушел в дом, громко хлопнув в сенях дверью.

Повисла тяжелая тишина. Алена, машинально уперев руки в бока, стояла в воинственной позе напротив и смотрела на него. Он сделал было движение, чтобы встать, но потом раздумал. Алене удобнее будет разговаривать с ним, глядя на него сверху вниз. Она покосилась в ту сторону, где стояли Гарик и Нина, и негромко спросила:

- Зачем ты это сделал?

- Что именно?

- Ты все еще считаешь себя Президентом Каменного острова? - с издевкой сказала она. - Я думала, что с этой детской игрой покончено. Я думала, что Президент давно ушел в отставку.

- Я не понимаю: о чем ты говоришь?

- Ты все отлично понимаешь! - взорвалась она. - Зачем ты оскорбил его на берегу?

- Это он тебе сказал?

- Неужели ты думаешь, что Борис способен пожаловаться на тебя? Или вообще на кого-нибудь?

- Да нет, не думаю, - ответил он, с интересом наблюдая за ней. Еще никогда он не видел ее такой злой. Может быть, стоило бы рассказать ей о том, что нынче произошло на берегу сразу после восхода солнца, но его глубоко уязвили пренебрежительные, обидные слова о «детской игре» на Каменном острове. Он и сейчас не считал, что они занимались детскими играми.

- Ты обидел его, потому что он мне понравился, - сказала она. - Разве не так?

- Ты ведь сама не веришь в это, - с досадой ответил он, окончательно уверившись, что не стоит Алене рассказывать о том, как Борис убил ручную косулю. По глазам видно: что сейчас ни говори Алене, она правильно тебя не поймет. Слишком ослеплена… любовью или гневом? Поди разбери этих девчонок!

- Вы все мне противны: и ты и Гарик! - продолжала в запальчивости выкрикивать Алена. - Если бы вы знали, какая мне зеленая тоска с вами! Ну, что тебе сделал Боря? Поймал в твоем озере пять паршивых щук? За это надо было его снасти в озеро кидать, да?..

«Значит, кое-что он рассказал…» - подумал Сорока.

- Если вымахал под потолок да натренировал свои мышцы, думаешь, теперь любого можешь безнаказанно задевать? Это низко, Тимофей! И я не ожидала от тебя такого… Я всегда считала тебя умным, благородным, справедливым… Где же здесь справедливость? Да, он мне очень понравился, он не такой, как ты и Гарик…

- И совсем не такой, как ты думаешь, - не удержался и ввернул Сорока.

- Может, в конце концов, и мне кто-нибудь понравиться? - не слушая его, продолжала она. - А этот, - пренебрежительный кивок в ту сторону, где стояли Нина и Гарик (правда, их уже там не было: хитрый Гарик, видя, что запахло скандалом, увел Нину по тропинке в лес), - будет вечно пилить меня и выяснять, о чем я с ним говорила? Потом будет дуться целую неделю, ходить с обиженной физиономией? Да что вы за жизнь мне создали! Друзья называется…

Алена вдруг обмякла, в глазах сверкнули слезы. Прикусив нижнюю губу, она сбросила с ног туфли, подошла к скамейке и села рядом. Плечи ее затряслись, она уткнулась лицом в его грудь и зарыдала. Он растерялся, даже побледнел. Легонько обнял ее и стал осторожно гладить по вздрагивающим плечам. Волосы ее он неловко отводил в сторону, но они снова рассыпались и закрывали лицо. Он стоически стерпел ее несправедливые упреки, а вот слезы вызвали смятение. Он уже ничего толком не понимал и не знал, что нужно делать. Даже хотел было позвать Сережу, но раздумал: незачем ему видеть сестру в таком состоянии.

Выплакавшись, Алена вытерла нос носовым платком и, повернувшись к нему, спросила:

- Наверное, тушь с ресниц размазалась?

- Тушь? - глуповато уставился он на нее.

- Тимофей, я, кажется, и вправду влюбилась, - жалобно сказала она, глядя затуманенными глазами на озеро. - Он мне понравился еще там, в Комарове, когда ты подрался с ними…

Он почувствовал, как неприятно заныло в правом боку, хотел что-то сказать, но голос ему не повиновался. И тогда он, отвернувшись, прокашлялся. А когда снова повернулся к ней, лицо было обычным: спокойным и непроницаемым.

- Сдается мне, ты сделала очень неудачный выбор, - сглотнув слюну, ответил он.

- Неужели ты думаешь, я в Гарика когда-нибудь была влюблена?

- Он был в тебя влюблен.

- Дурачок, я любила тебя, - просто сказала она. - А ты мне все время подсовывал Гарика… Все три года я тебя любила. И ты не мог этого не знать… Иначе ты глупый и слепой! Бесчувственный, холодный чурбан!

- Черт возьми!.. - хрипло вырвалось у него.

- А ты все сделал, чтобы убить во мне любовь… Когда мне хотелось видеть тебя, ты исчезал на месяцы, когда я тянулась к тебе (рано или поздно ты всегда появлялся!), я натыкалась на холодильник… Если бы ты знал, как я злилась тогда на тебя!.. Помнишь, один раз я встала из-за стола и ушла? Я сказала, что меня ждет подруга, а сама весь вечер просидела в сквере, напротив нашего дома… Ты прошел мимо и даже не посмотрел в мою сторону… Тебе стоило хотя бы один раз по-человечески поговорить со мной, отбросив проклятую невозмутимость, или хотя бы в такой момент посмотреть на меня - и я была бы счастлива. Но ты этого, Тимофей, не сделал. Ты всегда держал меня на расстоянии, которое измеряется таким благородным понятием, как дружба… А дальше - ни шагу! А мне мало одной дружбы, милый Тима! Ты разве не заметил, что я уже взрослая?

- Я многое проглядел… - глухо ответил он, глядя перед собой. На острове мелькнул огонек, но он не обратил на это никакого внимания.

- Зачем же ты, Тима, так безжалостно убил мою любовь?

- Ты права: я глухой и слепой, - сказал он.

Лучше бы Сорока ничего этого не слышал. По-прежнему жил рядом с ней и был уже одним этим счастлив. Он видел, что Алена не любит Гарика. Да и тот чувствовал, но был слишком самоуверенным, чтобы даже самому себе признаться в этом. Последнее время он больше разыгрывал из себя влюбленного, чем был влюблен на самом деле.

Так спрашивается: правильно ли вел себя Сорока, видя все это? Но, оказывается, его невмешательство никому не принесло пользы: ни Алене, ни Гарику. Даже наоборот: сам того не ведая, он доставил девушке много горьких минут. А ведь все, по-видимому, оттого, что он недостаточно был уверен в себе и в своих друзьях. Ему запомнилась где-то вычитанная строчка: «От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько от излишнего к себе уважения».

Алена отвела рукой от лица волосы и посмотрела на озеро. Над сосновым бором небо было чистым, прозрачно-зеленым. Солнце скрылось за Каменным Ручьем, но его лучи, преломляясь, еще прорывались то здесь, то там. И от этой игры света и тени вода все время меняла свой цвет: то свинцовая, то иссиня-зеленая, то багровая, как закипающий в домне металл.

- То, что я сейчас скажу, - нарушила затянувшееся молчание Алена, тебе не понравится… Но если ты настоящий друг, постарайся понять меня… Только ты один виноват в том, что произошло. Ты и сейчас для меня, кроме отца, самый дорогой человек на свете, Тимофей… Не улыбайся! (Он и не думал!) Это правда. Но сейчас все мои мысли не с тобой, а с ним… Это налетело на меня нежданно-негаданно, как вихрь. И сама не узнаю себя. Скажи он: «Пойдем со мной хоть на край света!» - и я, не задумываясь, пошла бы…

- И он сказал? - откашлявшись, произнес Сорока.

- Да.

Она пошевелилась, но головы не повернула, не решаясь взглянуть на него.

Снова повисла долгая тяжелая пауза. Где-то за домом раздался негромкий девичий смех, потом приглушенный голос Гарика. Распахнулась дверь, на крыльце показался Сережа. Постоял, повертел головой, но, никого не увидев, зевнул и снова скрылся в доме. Немного погодя квадратное окно с синими наличниками мягко осветилось: Сережа запалил керосиновую лампу.

- Я чувствую себя виноватой в том, что произошло.

- Ты здесь ни при чем!

- Я поеду с ними, - сказала она.

- В машине места для тебя нет. Их же пятеро!

- Нина остается здесь… - совсем тихо ответила Алена. - Вместо меня. Она будет о вас заботиться.

- Вон оно что… - сказал Сорока. - Вы все продумали.

- Так надо, Тима.

- Кому надо? - гневно выкрикнул он. - Ему?

- Мне, - удивленно взглянула на него Алена. - И пожалуйста, не кричи на меня.

- Это будет большая ошибка с твоей стороны, - совладав с собой, сказал Сорока.

- Возможно, - согласилась она. - Но я не могу ничего с собой поделать… Понимаешь, это сильнее меня.

- Тогда о чем мы говорим? Ты уже все решила.

- Я думала, ты меня станешь отговаривать… - разочарованно ответила она. - Больше того: не отпустишь.

- Я не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала.

На этот раз она повернулась к нему и заглянула в глаза.

- Оказывается, ты меня неплохо знаешь!

- К сожалению, я только сейчас стал тебя по-настоящему узнавать, - с горечью вырвалось у него. - Слишком поздно!

- Ты ведь так и не сказал: любишь ли ты меня?

- Теперь это не имеет значения.

- А все-таки? Любишь или нет? - Ее губы совсем близко, красивые глаза сейчас совсем черные, и в них яркий блеск.

- Я тебе этого не скажу, - отвернулся он.

- Вот! - торжествующе воскликнула она. - Ты и сам не знаешь! Верно? Не знаешь ведь?

Зачем она так? Теперь-то он наверняка все знает, но что это может изменить?..

- Пусть будет так, - против воли согласился он.

- Ты гордый парень, Тима, - сказала она. - И ты не можешь быть другим. Наверное, и не надо.

- Когда ты уезжаешь? - спросил он.

- Завтра утром. Мы поедем в Москву, потом во Владимир, Суздаль… - Она запнулась, подцепила пальцами ног влажный песок и подбросила вверх. - Я вернусь через неделю. Самое позднее - через десять дней.

- А как же… - Он кивнул на дом, за которым слышались приглушенные голоса Гарика и Нины.

- Гарику это уже безразлично, - усмехнулась она. - Выходит, зря ты так старался для друга, Тимофей? - Она насмешливо посмотрела на него.

- Выходит, - сказал он. - Я не про Гарика - про Сережу.

- Ты ему сам объяснишь.

- К чему тогда эта комедия: любишь - не любишь?

- Это не комедия, Тимофей, - серьезно сказала она.

Он резко поднялся и сразу заслонил собой озеро, остров.

- Тебе надо выспаться перед дорогой, - сказал он, глядя в сторону. Ветерок, взрябивший воду у берега, зашуршал осокой.

- Ты верен себе, - сказала она. - Опять заботишься… - Она вскочила со скамейки и подняла вверх лицо, стараясь заглянуть ему в глаза. - Послушай, Тимофей… Выбирай одно из двух: если ты скажешь, чтобы я осталась, я никуда не поеду, как бы ни хотелось, но… но, возможно, никогда тебе этого не прощу. Даже, может быть, возненавижу. Или - я поеду, но ты никогда меня за это не будешь осуждать, что бы ни случилось…

- В таком случае поезжай, - сказал он, глядя ей в глаза. Нет, он первым ни за что не отведет свой взгляд. Что у нее сейчас на уме? И почему иногда так трудно понять близкого человека? Да и в самом себе подчас невозможно разобраться. Он готов полжизни отдать, лишь бы она не поехала с этим… Но у него нет таких слов, которые бы ее остановили. А и были бы, он вряд ли их произнес бы…

Она взмахнула ресницами, потом опустила глаза. Щеки у нее бледные, под глазами тени. Ковыряя ногой песок, с грустью произнесла:

- Теперь я убедилась, что ты меня не любишь…

- Хватит об этом, - резко сказал он. На сегодня с него достаточно! Даже ради нее, Аленки, он не станет унижаться, умолять, чтобы осталась… Она не верит. Если силой задержать, она не простит ему. Будет молча презирать. И потом чего воду в ступе толочь? Он-то знает, как ей трудно было решиться на этот шаг. А уж раз решилась - бесполезно отговаривать. Он это сразу понял, и весь последующий разговор был для него мучительным. Алена чувствовала, что делает ему больно. Ей хотелось как-то успокоить, смягчить этот страшный удар по его самолюбию… Иначе бы она никогда не сказала, что была в него влюблена… Да и впрямь была ли влюблена? Может, все это, жалеючи его, она придумала под влиянием минуты?..

От этой мысли ему стало еще горше: Сорока не мог терпеть, когда его жалели. Правда, это очень редко случалось, чаще всего ему приходилось кого-нибудь жалеть и защищать… Ну, сколько еще она его будет мучить? Он хотел повернуться и уйти, но не мог. Какая-то непонятная сила удерживала его на месте.

- Ты не будешь презирать меня? - дотронулась она до его руки. Пальцы у нее - как ледышки. А глаза глубокие и грустные. Все-таки она чувствовала себя предательницей по отношению к нему, и ей было тяжело.

- Пока, - произнес он пустое, равнодушное слово, проклиная себя в душе, что продолжает стоять и чего-то ждать, вместо того чтобы повернуться и уйти куда глаза глядят, только бы не стоять вот так пнем и не ждать у моря погоды.

Она вскинула руки и хотела обхватить его за шею, но он на лету поймал ее за запястья, будто ждал этого движения, и осторожно отвел в сторону.

- Тебе ведь этого не хочется, - мягко произнес он.

- Хочется! - срывающимся голосом крикнула она, и за домом сразу затихли голоса. - Откуда ты знаешь, что мне хочется, а чего не хочется?!

Он ничего не ответил, повернулся и зашагал вдоль берега не к дому, а к лесу. Резиновые подошвы с мышиным писком впечатывались в песок. Высокая фигура скоро растворилась в сумраке, затерялась среди смутно черневших стволов деревьев.

Алена, опершись одной рукой о спинку скамейки, смотрела ему вслед. По щекам ее струились слезы. «Так и надо тебе, дурак несчастный! - шептала она. - Я помучилась из-за тебя… Помучайся теперь ты!..»

И все-таки она не выдержала, в носках побежала вслед за ним, но, поравнявшись с кустами, остановилась.

- Вернись, Тимофей! - крикнула она.

Ей откликнулось лишь лесное эхо.

На суглинистый проселок из березняка выскочил пепельного цвета рослый зайчонок, на миг замер, вытянувшись столбиком, подвигал маленьким треугольным носом и снова бросился в лес. Он пробежал всего в двух шагах от толстой сосны, что росла на обочине. Немного погодя из тех же кустов вымахнула рыжая лиса с белым пятном на широком лбу. Зыркнув по сторонам желтыми глазами, остановилась, пошевелила острыми ушами и вдруг зевнула. Обнюхав то место, где постоял зайчонок, лиса было устремилась по его следам, но, добежав до обочины, резко остановилась с поднятой передней лапой. Так охотничья собака делает стойку перед обнаруженной дичью. Беспокойно втягивая в себя воздух, хищница попятилась назад. Сердито фыркнув, лиса крутнулась на месте, будто хотела ухватить собственный хвост мелкими острыми зубами, и исчезла в березняке.

Со стороны деревни послышался шум мотора. Из высокой травы, что неровной полосой тянулась между неглубокими колеями, с треском сорвался некрупный тетерев. Блеснув на солнце рябым оперением, скрылся меж деревьев. Покачиваясь на колдобинах и объезжая полувысохшие лужи с черной грязью, машина приближалась. Когда до толстой сосны, мимо которой проскочил зайчонок, осталось метров тридцать, из-за нее вышел на проселок Сорока. Расставив ноги, он утвердился посередине дороги и стал смотреть на приближающиеся «Жигули». За рулем сидел Длинный Боб, рядом Алена. На заднем сиденье разместились близнецы и Глеб.

Машина, не сбавляя скорости (она шла по неровной дороге километров сорок в час), приближалась. Хотя день был и солнечный, порывистый ветер раскачивал вершины деревьев. Редкие белесые облака, почти не загораживая солнцу низко проплывали над лесом. Их легкие кружевные тени то и дело пересекали дорогу.

- Вот болван! - проворчал Борис, нажимая на клаксон. - Пьяный, что ли?

Человек на пустынном лесном проселке даже не пошевелился.

- Боже мой, Сорока! - воскликнула Алена. На щеках ее выступил румянец.

- Сорока-воровка, - усмехнулся Борис. - Хочет тебя, Алена, умыкнуть… в свое гнездо!

Одна скула у него залеплена пластырем, наполовину уменьшившийся глаз блестел из-под нахмуренной брови синей льдинкой.

- Изображает из себя светофор! - заметил Глеб. Пугни-ка его, Боря…

- Давайте лучше возьмем его с собой? - предложила Аня.

- Я сяду к нему на колени, - беспечно засмеялась Оля.

Машина, не снижая скорости, приближалась к Сороке. Алена растерянно смотрела на него. Высокий, широкоплечий, он будто врос в землю. Лишь сузившиеся глаза выдают напряженность. Он немного подался вперед, будто приготовился на таран принять машину.

Борис, улыбаясь, рулил прямо на него. Алена встревоженно повернулась к нему:

- Ты же его задавишь!

Борис молчал. Красивое лицо его было спокойным, руки крепко держали оплетенную коричневым пластиком с кнопками баранку.

На заднем сиденье притихли. В зеркальце мелькнуло испуганное лицо одной из сестер. Сейчас Алена не сказала бы, кто это: Аня или Оля.

- Что ты делаешь, Борис… - послышался сзади приглушенный девичий голос.

- Стой! Он не сойдет с дороги! Неужели не видишь?! - почти шепотом произнесла вторая сестра.

- Почему я должен уступать ему дорогу? - не поймешь, всерьез или в шутку, сказал Борис.

- Остановись! - крикнула Алена. Ей показалось, что Сорока уже навис над радиатором и сейчас… Она изо всех сил крутанула руль на себя, послышался визг торм скрежет днища о песок, затем глухой сильный удар, веселый переливчатый звон разбитого стекла - и машина остановилась.

- Приехали!.. - Борис ругнулся, распахнул дверцу и, сложившись почти пополам, выскочил из машины.

- Он с ума сошел! - растерянно проговорила Алена. И непонятно было, к кому это относится: к Борису или Сороке.

- Не задели? - спросила Оля, испуганно тараща карие глаза.

- Какой смелый этот парень, Сорока! - с восхищением произнесла Аня.

- Правая фара тю-тю! - присвистнул расстроенный Глеб, выбираясь вслед за Борисом.

Алена не смогла открыть дверцу: ольховый куст плотно подпер ее своими согнувшимися в дугу ветвями. Она выбралась из машины, проскользнув под рулем, через дверь водителя. И сразу почувствовала, как ее кто-то крепко взял за руку и увлекает в сторону. Ошеломленная всем происшедшим, она сразу не сообразила, что это Сорока. Попыталась вырвать руку, но не тут-то было: Сорока не отпускал.

- Куда ты меня тащишь? - наконец возмутилась она.

- Домой, - спокойно ответил он. - Куда же еще?

- Да подожди ты, сумасшедший! - воскликнула она, ухватившись рукой за тонкую березу.

Он остановился, бросил взгляд через плечо, туда, где, нелепо вывернувшись с дороги, уткнулась носом в толстую сосну машина. Глеб, присев на корточки и что-то бормоча себе под нос, ощупывал бампер и вдавленную внутрь решетку радиатора. Борис, прислонившись к машине спиной, курил, бросая сумрачные взгляды на Алену и Сороку. Близнецы, выбравшись из машины, поохали-поахали, затем напали у самой обочины на спелую землянику и, забыв про все на свете, лакомились, весело переговаривались друг с другом. Они вдвоем никогда не скучали.

- Что это тебе вдруг взбрело… лезть под машину? - взглянула на него Алена.

- Я совсем забыл… - очнувшись от своих мыслей, пробормотал он. И лицо у него было виноватое.

- Что ты забыл?

- Поздравляю… У тебя сегодня день рождения, ответил он. - Стол накрыт, и тебя все ждут.

Алена секунду смотрела ему в глаза, а потом вдруг громко рассмеялась. И долго не могла остановиться. Глядя на нее, улыбнулся и он, затем коротко рассмеялся.

- Человеку машину угробили, а им смешно, - услышали они голос Глеба, все еще сидевшего на корточках у «Жигулей».

- Ты знаешь, я тоже забыла, - сквозь смех выговорила Алена и громко крикнула: - У меня сегодня день рождения-я! Мне исполнилось восемнадца-ать лет! Ура-а! Я-а-а совершенно-о-летння-я!

- Поздравляем! - в один голос откликнулись Оля и Аня. Подбежали, расцеловали Алену в обе щеки. И даже преподнесли по кустику спелой земляники.

Борис и Глеб негромко о чем-то переговаривались. Выплюнув сигарету, Длинный Боб взглянул на развеселившуюся девушку.

- Как я понял, наша совместная экскурсия по старинным городам закончилась? - усмехнулся он.

Глеб мрачно смотрел прямо перед собой. Круглое лицо его было расстроенным, маленькие глазки мигали, будто он хотел заплакать.

Алена перестала смеяться, глаза ее погрустнели. Она вздохнула и посмотрела на Бориса, но ничего не произнесла. Сорока сбоку встревоженно взглянул на нее. Рука его непроизвольно нащупала ее руку. Алена резко высвободилась и пошла к машине. Медленно, нерешительно… Лицо у Сороки окаменело. А Борис, довольно улыбаясь, вразвалочку обогнул машину и распахнул для девушки дверцу.

- Открой, пожалуйста, багажник, - произнесла Алена. - У меня там сумка.

Надо отдать должное Длинному Бобу, он оказался на высоте в этой довольно щекотливой ситуации: придержал дверь, пока забирались в машину близнецы, затем, продолжая улыбаться - правда, улыбка стала кислой, открыл багажник, достал сумку и вручил Алене.

- Подарок за мной… - пробормотал он, желая остаться до конца любезным, хотя и видно было, каких это стоило ему усилий.

Держа сумку за длинный ремень, Алена посмотрела ему в глаза и тихо произнесла:

- Боря, больше, пожалуйста, никогда не ругайся при девушках, ладно?

- Что? - опешив, грубо переспросил он.

- Тебе это очень не идет, - с грустью сказала Алена и, отвернувшись, понуро пошла к Сороке.

Из кабины высунулся Глеб и крикнул:

- С тебя причитается за ремонт!

- Привет, - усмехнулся Сорока.

- Одним приветом не отделаешься, - не унимался Глеб.

- Заткнись! - блеснул на него злыми глазами Борис.

Глеб дал несколько пискливых сигналов и тронул машину. Близнецы в заднее окно махали руками, что-то говорили. Две одинаковые симпатичные улыбающиеся мордашки. Неожиданно «Жигули» остановились, на дорогу выскочил Глеб,

- Эй, Сорока-а! - снова закричал он. - Раз забрали у нас Алену, верните нам Нину-у! Слышишь?!

- Сразу видно - торговец, - взглянув на улыбающегося Сороку, пробормотала Алена.

- Мы тут подождем ее-е… - кричал им в спину Глеб.

Сорока обернулся.

- Не стоит ждать, - сказал он. - Видишь ли, ей надоела ваша компания…

- А в вашей компании и подавно с тоски можно подохнуть! - кричал Глеб. - Она все равно через три дня сбежит, как нынче чуть не сбежала от вас Алена…

- Каков наглец! И ты это стерпишь? - покосилась на Сороку девушка.

- Я решил поменьше драться, - добродушно заметил Сорока.

Она забежала вперед, загородила дорогу и снизу вверх посмотрела на него. Глаза ее метали молнии.

- Если бы ты знал, как я тебя ненавижу!

Швырнула на землю свою роскошную сумку и быстро зашагала по дороге. Она вдруг напомнила ему косулю - не ту, мертвую, а легкую, стремительную, грациозную…

Он поднял сумку, повесил на плечо, оглянулся: «Жигули» удалялись по проселку в сторону шоссе. Сорока вложил два пальца в рот и изо всей силы свистнул, вспугнув целый выводок чибисов, копошившихся у кромки леса в траве. Повернулся и бегом припустил вслед за разъяренной девушкой.

Федя Гриб прикатил к дому лесника на каком-то невообразимом мопеде. Еще издалека Сережа услышал громкие стреляющие звуки, хлопки, тарахтенье. Можно было подумать, что их издает не легкий малосильный мопед, а по крайней мере боевая танкетка. Федя, оставляя за собой густой синеватый дым, стрелой вырвался из леса и устремился прямо на Сережу. Лицо у него при этом было невозмутимым. Тот испуганно шарахнулся в сторону, но мопед, не доезжая метров двух, резко остановился и, дико взревев, со странным всхлипом заглох. Запахло горелым маслом и бензином.

Федя слез с потертого коричневого седла, прислонил свою негромко посапывающую машину к сосне, затем снял железнодорожную фуражку, пригладил волосы и только после этого протянул крепкую мозолистую руку.

- Наше вам, - солидно поздоровался он.

Сережа обратил внимание, что волосы его изменили цвет: из белых превратились почти в рыжие. На носу и скулах щедро высыпали веснушки, в плечах он стал еще шире, но подрос все-таки мало. Раньше он был на полголовы выше Сережи, а теперь они сровнялись.

- Где твои удочки? - спросил Сережа, заметив, что Гриб прибыл сюда налегке, без всяких снастей. - Или опять бомбу привез?

Федя улыбнулся. Широкий нос его сморщился, толстые губы растянулись.

- Эва вспомнил! - заметил он. - Давно этим не балуюсь.

- У меня есть удочки, - сказал Сережа. - Червей тоже накопал.

- В другой раз, - ответил Федя, глядя на озеро. - Мне нынче, друг Серега, недосуг рыбалкой заниматься… Маманя попросила картошку окучить. У нее, понимаешь, ревматизм - нога отнялась, а батяня на лесозаготовках. Я тут теперь за хозяина. Два дня у меня выходных, вот и кручусь как белка в колесе по хозяйству.

- А я думал, мы порыбачим… - разочарованно протянул Сережа. Он так ждал Федю - и вон на тебе! Сорвалась рыбалка. - Я и короедов наковырял… в гнилом пне.

Федя внимательно взглянул на него, задумчиво потер переносицу и спросил:

- А Сорока где?

- На острове, - кивнул Сережа. - Все порядок там наводит… А для кого? Уедем отсюда - и снова все разорят…

- Да-а, народ у нас такой… - согласился Федя, - Не берегут казенное.

- Какое же это казенное? - удивился Сережа. - Для людей же и делают. Приезжайте, люди добрые, располагайтесь в рыбацком доме, ловите рыбку… Но зачем же стекла бить? Ломать столы и скамейки? Зачем спортплощадку разорять?

- Много сейчас на озеро приезжают: и на машинах, и на мотоциклах, и на великах. И люди все разные… Поди разберись, чего у них на уме? Запалят ночью на острове костер, ну и садят туда все, что под руку подвернется. Чужого-то никому не жалко!

- И тебе? - пытливо взглянул на него Сережа.

- Мне это озеро не чужое, - солидно сказал Федя. - Слава богу, свое, родное. Я этих людей, что рыбу сетями да острогами переводят, не одобряю. Рыскают кругом, как волки, все вычерпают в озере, нам же меньше достанется… Теперь рыбалка совсем не та, что два-три года назад. Хоть и кляли многие Президента и его компанию, а он и хвост и в гриву гонял отсюдова браконьеров. А ныне им раздолье! Приезжают на машинах, капроновыми сетями перегородят все как есть озеро, да еще капканы на щук придумали, из подводных ружей протыкают насквозь, током бьют. Откуда тутова рыбе-то быть?

- А что же вы, местные, смотрите?

- Мужики говорят: что им, мол, больше всех надо? - ответил Федя. - Не хотят связываться. Кому охота на рожон лезть? Не все же такие отчаянные, как Президент… - Он взглянул на остров, потом перевел взгляд на Сережу. Как бы мне его нынче повидать…

- Поплыли на остров, - предложил Сережа.

Федя выпростал из рукава куртки руку и взглянул на плоские часы. Всю эту процедуру он проделал с видимым удовольствием.

Пошевелив губами, будто что-то высчитывал, произнес вслух:

Половина девятого натикали… Нету времени. Надо вертаться домой да картошку окучивать.

- Зачем он тебе? - поинтересовался Сережа.

Федя - он сидел на верхней ступеньке крыльца - погладил глянцевый козырек синей железнодорожной фуражки, ловко сплюнул в лопухи, росшие возле крыльца, и поднял на Сережу рыжеватые глаза.

- Передай Президенту…

- Президент ушел в отставку, - перебил Сережа. - Тимофей он теперь, Сорокин, студент Ленинградской лесотехнической академии.

- Эва! Значит, ученым но лесам-озерам будет?

- Ага, - сказал Сережа, хотя толком не знал, какая будет профессия у Сороки.

- Так вот, друг Серега, скажи… Сороке или как там его? Тимофею… Скажи, значит, что в Островитине, у Макарьевых, остановились приезжие из Москвы. В отпуск приехали, отдохнуть, порыбачить… Так вот, значит, они привезли с собой какую-то хитрую штуковину, которую хотят установить на моторке, от нее два толстых резиновых кабеля опускаются в воду, на любую глубину, ну, а потом заведут ее наподобие бензинового мотора, и она током под водой бьет! Как вдарит, так рыба кверху брюхом прет наверх… Это еще почище бомбы! Во-первых, все шито-крыто, во-вторых, хвастаются, что зараз по нескольку пудов берут! Они привезли с собой разборную коптильню, что твоя печь.

- А толом еще тут у вас не пробовали глушить? - сказал Сережа.

- Захотим, говорят, всю рыбу в вашем озере порушим… - продолжал Федя. - Правда, выпивши были. А мой дружок Леха - он вертелся возле стола все слышал. Ну, мне, значит, и рассказал. Они уже один раз опробовали у Каменного Ручья свою машину. Леха говорит, с пуд приволокли рыбы. А и были всего-то на озере меньше часа.

- Все Сорока да Сорока… А сами-то чего смотрите? - упрекнул Сережа. - Браконьеры что хотят делают на вашем озере, а вы и в ус не дуете! Мол, моя хата с краю!

- Я теперь не вольный казак, - усмехнулся Федя. - Через месяц сдам экзамены и зафитилю куда-нибудь с путейцами в сибирскую тайгу новую железнодорожную ветку прокладывать… Первое время рабочим покантуюсь, а потом бригадиром поставят. Командовать людьми стану. И будет Федя Губин по России-матушке железные пути-дороги сквозь леса-болота тянуть…

- А я все еще учусь, - вздохнул Сережа. - Эх, и надоела мне эта школа, если бы ты знал! - Он с любопытством взглянул на Федю: - Может, возьмешь в свою бригаду? И будем вместе… пути-дороги прокладывать?

Федя окинул его критическим взглядом, потом зачем-то поглядел на небо и лишь после этого изрек:

- Слабоват ты, друг Серега, в коленках для такого дела… Знаешь, сколько шпала весит? До ста килограммов! А пробовал стальной рельс подымать? А комарье да гнус всякий в тайге? Запросто может живьем человека сожрать.

- Ты сильнее меня? - обиделся Сережа.

- Привычные мы, - почему-то во множественном числе назвал себя Федя. - Сызмальства занимаемся тяжелым физическим трудом, а у вас, в городе, все готовое… Хлеб-то ни в магазинах растет.

- Будто ты на поле хлеб выращиваешь! - поддел Сережа.

- Нам, деревенским, любая работа по плечу, - сказал Федя.

- Мы, городские, тоже работы не боимся, - не остался в долгу Сережа. - Да чего мы делим: деревенские, городские?

- Ты давай учись, друг Серега, а дороги в тайге я буду прокладывать, - с нотками превосходства в голосе заявил Федя.

- Ладно, я выучусь на инженера и буду проектировать те самые пути-дороги, которые ты станешь в тайге прокладывать, - серьезно пообещал Сережа.

- Ты уж постарайся, друг Серега, - заулыбался Федя.

- А Сороке я скажу про браконьеров, - пообещал Сережа. - Что у них за лодка-то?

- Голубая «казанка». Они ее на прицепе привезли. С плексигласовым козырьком. У нас таких больше нету. Лодка приметная. Мотор подвесной, «Москва».

Федя попрощался за руку и направился к мопеду. Сережа с интересом смотрел ему вслед. Как он сейчас заведет эту трещотку! Однако мопед завелся с первого оборота и сразу же рванулся вперед. Наверное, у него было что-то неладно с переключением скоростей. Федя только чудом не врезался передним колесом в ель. С треском вломившись в ольховый куст, который рос чуть в стороне от тропинки, мопед заглох. Федя как ни в чем не бывало слез с него и снова вывел на узкую лесную дорожку и завел. На этот раз мопед смирно стоял на месте и, оглушительно чихая, порциями выпускал из себя комки синего пахучего дыма.

- Друг Серега, - позвал Федя, сидя на мопеде. - Ты вот что, валяй на рыбалку без меня… Обогнешь с правой стороны Каменный остров - и греби прямиком на Утиную косу…

Вечером над домом лесника пролетел зеленый вертолет. Сороке показалось, что он на миг замедлил свой полет; мелькнула мысль: вот сейчас, как когда-то прежде, отделится от него круглый продолговатый вымпел и устремится к земле… Но с острова не взмыл вверх голубой шарик с картонной рыбкой. Никто не подал знак вертолетчикам, и они, наверное, даже не посмотрели вниз - знают, что на Каменном острове пусто…

Вертолет исчез за высокими деревьями, умолк гул мотора. Надо съездить на аэродром к летчикам. У него там много осталось знакомых. Почему их не видно на озере? Раньше почти каждую неделю на выходные кто-нибудь из них приезжал на рыбалку. А какую уху они, бывало, запаривали на острове!..

Сорока видел, как мимо проплыла в сторону деревни одна лодка, потом вторая. На первой сидели два рыбака, на другой - один. Местные рыбаки возвращались домой с вечерней зорьки.

Послышался негромкий гул мотора, и Сорока сразу насторожился. Лодка должна показаться из-за нависших над водой кустов ивы и пройти мимо острова. Конечно, она может обогнуть его и с другой стороны, но этот путь короче

«Казанка» стремительно вырвалась на чистую полоску воды. Озеро будто раскололось на две части. Одна, темно-свинцовая, морщинясь и волнуясь, отступила к острову, а вторая, золотисто-розовая, весело катилась к берегу.

На «казанке» сидели трое: один нахохлился на корме, положив руку на румпель, двое расположились на средней скамье. Лодка высоко задирала плоский заостренный нос, и все же Сорока заметил у ног рыбаков какой-то громоздкий предмет, сверху прикрытый выгоревшим брезентом. У острова «казанка» замедлила ход, отчетливо слышались редкие хлопки мотора на холостом ходу. Донеслись невнятные мужские голоса. Затем мотор снова взвыл, и лодка, миновав остров, понеслась дальше, в сторону Каменного Ручья.

Сорока не отрывал от нее напряженного взгляда, пока «казанка» не скрылась за травянистой Утиной косой, далеко выступающей от берега. Он еще некоторое время прислушивался к трескучему шуму и удовлетворенно мотнул головой, услышав, что мотор сбавил обороты, а вскоре и совсем заглох.

Нагнувшись, Сорока поднял брезентовый мешок, из которого наподобие гигантских лягушачьих лап торчали синие ласты, и, выпрямившись, прямо перед собой увидел Алену. Секунду они молча смотрели друг на друга.

- Какой тихий вечер, - первой нарушила молчание девушка.

Сорока промычал в ответ что-то невнятное и нетерпеливо пошевелил плечом, давая понять, что ему нужно идти, но Алена загородила дорогу и не собиралась отступать.

- Я не знала, что ты любишь ночью купаться, - сказала она.

- Это моя давняя страсть… - пробормотал он, прислушиваясь: где-то вдали послышался металлический стук, затем негромко, но мощно залопотал двигатель. Это был не лодочным мотор - похоже, что заработал автомобильный движок.

- Пожалуй, я тоже выкупаюсь, - произнесла Алена, с интересом наблюдая за ним.

- Я люблю один.

- Ты не очень-то вежлив.

- Извини, я спешу, - сказал он и, осторожно отстранив ее с дороги, быстро зашагал вдоль берега по лесной тропинке.

- Почему ты не сказал, что он зарубил топором нашу косулю? - глядя ему в спину, спросила она.

Он остановился. Медленно, будто нехотя, повернулся к ней. Прядь волос свесилась ему на правый глаз. Он отвел ее свободной рукой и чуть приметно улыбнулся.

- Ты ведь все равно узнала об этом.

Она быстро подошла к нему и, глядя в глаза, сердито сказала:

- Твое идиотское благородство когда-нибудь тебе дорого обойдется… Подумаешь, нашелся Дон Кихот!

- Теперь ты хоть знаешь, что я не из-за тебя набил ему морду, усмехнулся он.

- Зачем он ее убил, Тима? - тихо спросила она. - Это чудовищно!

- Мне самому непонятно, - признался он.

- Он думал, она дикая, да? Он, наверное, охотник? Охотники безжалостны к зверям…

- Я тебе не смогу помочь, - проговорил он. - Ты уж сама как-нибудь его оправдай…

- Я не оправдываю! - вспыхнула она. - Я его ненавижу!..

- Это неправда, - со вздохом произнес он и метнул взгляд на озеро. - Мне надо идти.

- Возьми меня, пожалуйста, с собой?

- Нет, - сразу помрачнев, решительно ответил он.

- Ты опять что-то задумал, Сорока, - сказала она. - Знаешь, мне это надоело!

Он удивленно вскинул брови.

- Надоело? Тебе? - с ударением на последнем слове переспросил он. - Это новость!

- Гарик с Ниной ушли в Островитино на танцы. Сережка валяется с книжкой на диване… Мне скучно одной! Ты хочешь, чтобы я и впрямь сбежала от вас, да?

Ее голос дрогнул, и он, уже готовый было резко ответить, опустил голову.

- Я не могу тебя сейчас развеселить, - сказал он. - При всем моем желании.

- Я пойду с тобой, - почувствовав, что он заколебался, твердо заявила она.

- Тебе там делать нечего, - грубовато отрезал он и, вскинув мешок на плечо, быстро зашагал по тропинке.

- Опять будешь сети рвать и щучьи капканы в воду швырять? - говорила она вслед. - Пойми ты наконец: их здесь много, а ты - один! Подумаешь, Аника-воин. Ну, куда ты лезешь на рожон! Слышишь?!

Но он ее не слышал. По-кошачьи вглядываясь в лесной сумрак, где сливались в едно целое деревья и прибрежные кусты, он бесшумно шагал по едва приметной тропинке, которая огибала притихшее озеро.

Два человека, низко нагнувшись, выбрасывали из лодки крупную рыбу. Лещи, щуки, язи, скользкие лини смачно плюхались в траву, где их проворно подхватывал третий человек и запихивал в мешок.

Одна большая рыбина угодила в того, что стоял на берегу, и он, негромко выругавшись, крикнул, чтобы там, на лодке, смотрели, куда швыряют рыбу. А те только посмеивались, снова целясь в него. Второй наполненный доверху мешок притулился под соседней сосной. К стволу было прислонено ружье с брезентовым ремнем.

Разгрузив лодку, двое в закоробившихся от воды брезентовых куртках выбрались на травянистый берег и подошли к третьему, на котором был старый клетчатый пиджак с оторванным карманом.

- Я думал, у тебя уже уха вовсю бурлит, - заметил чернобровый с усиками.

- Я, братцы, предпочитаю ушицу из линька, - хрипло сказал белесый. - Пальчики оближешь!

- Линек, он и жареный хорош, - откликнулся чернобровый.

Мужчина в клетчатом пиджаке был самый высокий среди них.

- Стоит ли, ребята, канителиться с ухой? - взглянул на приятелей высокий. - Я обещал рыбицу доставить на место, как только стемнеет…

- Уже темнеет, - заметил белесый.

- Этот барыга до утра будет ждать… - рассмеялся чернобровый. - Сколько прошлый раз ему первосортной отгрузили? Пуда четыре?

- Нынче побольше взяли, - удовлетворенно взглянул на два полных мешка высокий. - Да и рыбка опять одна к другой. Надо в следующий раз снова эту ямину обработать…

- Доставай, Гриша, - сказал белесый.

Чернобровый - это его звали Гришей - спустился к лодке, откинул крышку люка и достал две поллитровки, полбуханки хлеба, несколько головок лука. Прижимая все это богатство к груди, пошарил свободной рукой и извлек брусок сала, обернутый в промасленную газету. Громко стукнула крышка металлического люка.

- Ты что, очумел? - вскинулся белесый. - На всю губернию грохочешь!

- Тут ни души, - проворчал Григорий, выбираясь из лодки.

Они кружком расположились у костра, который успел разжечь высокий, разложили на пустом мешке закуску, белесый отколупнул зубами блестящие пробки, высокий услужливо подставил белую эмалированную кружку, которую жестом фокусника извлек из кармана. Белесый налил в нее, потом с прищуром взглянул на бутылку, подняв ее над костром, и еще немного плеснул. Пока высокий, задумчиво глядя в пространство, собирался с духом, Григорий мигом соорудил бутерброд с салом и протянул ему вместе с очищенной луковицей.

- Чтобы наша адская машинка не отказала… - ухмыльнулся тот и, откинув голову и двигая острым кадыком, медленно выпил свою порцию. Морщась, схватил луковицу.

- Кормилица наша, - осклабился белесый, наливая себе. - Что бы мы без нее делали? Местные рыбачки жаловались, что не только на удочку - в сети-то ни хрена не идет.

- Я слыхал про такую штуку, - сказал Григорий, принимая порожнюю кружку от приятеля, - Одни христиане додумались вон до чего: нашли тихое озеро, поблизости от которого проходила высоковольтная линия, подключились к ней двумя кабелями и вроде нас глушили потихоньку рыбку с лодки током…

- Как они подключились-то? - заинтересовался высокий. - На железную ферму забирались, что ли?

- Кабель с крюком прикрепили к длинному шесту и забрасывали на высоковольтный провод, - пояснил Григорий.

- Опасное дело, - с сомнением сказал высокий.

- Ну да… Рассказывали, одного такого умельца как вдарило током, так кубарем из лодки и прямо на дно озера… - продолжал Григорий. - Отрыбачил, родимый…

Над их головами промелькнула черная молчаливая тень. Высокий проводил ее задумчивым взглядом, откусил от бутерброда и, прожевав, сказал:

- Рыбка-то, она никому даром не дается.

- Таких умельцев нынче много развелось, - поддакнул чернобровый.

В камышах, рядом с лодкой, зашуршало. Григорий насторожился. Отодвинувшись от костра и приложив к глазам ладонь, стал вглядываться в сгущающийся над озером сумрак, но после света ничего не смог различить.

- Недобитый щуренок гуляет, - зевнул белесый. - После разряда-то крупная рыба, бывает, отходит, а мелочь пузатая вся гибнет.

- Утром чайки да вороны все подчистят, - сказал высокий.

- На озере ничего даром не пропадает, - ухмыльнулся чернобровый.

Они еще не прикончили вторую бутылку, когда Григорий первый заметил, что лодки почему-то не видно у берега. Все разом вскочили на ноги, толкаясь и ворча друг на друга, подбежали к самой воде. «Казанка» мирно покачивалась метрах в тридцати от того места, где они стояли. Лунная серебристая полоса перечеркнула ее пополам. Металлические весла, будто длинные руки с раскрытыми ладонями, растопырились в воде. Посередине лодки тускло поблескивала металлом машина, напоминающая автомобильный двигатель.

- Вы что же, раздолбаи… - выругался высокий. - Не вытащили лодку на берег?!

- Семен, чтоб я с места не сходя подох, самолично вытянул ее… - оправдывался белесый. - Гляди, вон даже след на траве остался!

- Я ему помогал, - подтвердил Григорий. - Вытащили до половины. Никакой волной ее отсюда не сдвинуло бы.

- Что за чертовщина! - удивлялся высокий, теребя пятерней волосы на затылке. - Ни волны, ни ветра нет. Не сама же она…

- Глядите, качнулась, вон и круги пошли, - вытянув руку, показал белесый. Глаза у него вытаращены. - Что же это такое деется, братцы?

- Хватит болтать, - оборвал высокий. - Живо раздевайтесь - и за лодкой!

- Гриш, ты лучше меня плаваешь? - умоляюще посмотрел на чернобрового белесый. - У меня, сам знаешь, чирья на пояснице…

- Как дело, так у него чирья… - хмыкнул высокий. - Скажи лучше, плавать не умеешь.

- Как топор, - со вздохом согласился белесый. - Папенька смолоду не научил, вот и маюсь…

- Заткнись! - огрызнулся Семен. - Еще про маменьку вспомни…

Григорий нехотя стал стягивать резиновые сапоги. Лицо хмурое - видно, что ему совсем не хочется лезть в холодную неприветливую воду. Стащив сапог, он с размаху запустил в сторону костра.

- Лодка-то все дальше уходит! - заметил белесый. У него весь хмель вышибло, хотя до этого казался пьянее своих дружков.

- Не правится мне все это… - пробормотал Семен и, оглянувшись на прыгающего на одной ноге Григория - он стаскивал с себя брючину, прикрикнул: - Не тяни резину!

В тот самый момент, когда неестественно белый в сумраке Григорий, ежась и что-то бормоча себе под нос, ступил ногой в воду, лодку резко качнуло, так что она сильно накренилась в одну сторону, затем снова выпрямилась. Лодка вошла в серебристую лунную дорожку, на корме засияли белые заклепки, ярко блеснула какая-то деталь.

- Ей-богу, ее кто-то тащит! - понизив голос, произнес Семен. Он метнулся вверх, к костру, схватил ружье и, на ходу взводя курки, спустился вниз.

Григорий, стуча зубами от холода и отфыркиваясь, уже отвалил от берега и, загребая руками воду, поплыл вслед за лодкой. Его черная взлохмаченная голова почти сливалась с поверхностью озера. Слышно было легкое журчание. И непонятно было: отчего оно? Или Григорий взбаламучивает тихую гладь, либо вода обтекает борта движущейся непонятно каким образом лодки.

- Никого вроде не видно, - скользнув взглядом по ружью в руках высокого, проговорил белесый.

- Эй, кто там дурака валяет? - с угрозой в голосе громко спросил Семен. - Не трожь лодку!

В ответ - молчание. Лишь слышно, как Григорий тяжело пыхтит, ворочается в чернильной воде. На другом берегу мелькнул робкий огонек, будто кто-то спичкой чиркнул и сразу погасил. Чуть светлеющий над лесом небосвод наискосок перечеркнула падающая звезда. Не долетев до голубовато сияющих вершин сосен, она рассыпалась угасающей ракетой.

- Кому говорю, отвали от лодки! - разъярясь, кричал высокий, - Не то дуплета в рыло схлопочешь… - Он вскинул ружье и снова опустил.

- Гриш, поднажми! - подал голос и белесый.

Лодка все дальше удалялась от берега. Она уже миновала желтую лунную полосу и теперь смутно голубела на фоне темного противоположного берега. Григорий как раз вошел в освещенное пространство. Вот он обернулся к своим, будто хотел что-то сказать, но вместо этого встряхнул взъерошенной головой и поплыл саженками. Расстояние между ним и лодкой стало заметно сокращаться.

У самого лица высокого бесшумно промелькнула какая-то птица. Он отшатнулся и пробормотал:

- Это еще что за нечисть?..

- Кто же это балует? - сказал белесый. Он стоял у кромки воды и напряженно вглядывался в сумрак.

Тот досадливо дернул плечом. Он тоже всматривался в даль. На них со всех сторон наседали комары. Лодка уже была на порядочном расстоянии от берега, когда они увидели, как из воды показалась смутная человеческая фигура и медленно перевалилась через борт. Металлическая «казанка» глухо загудела. Человек пригнулся и стал что-то делать. Лодку между тем разворачивало бортом к берегу. Метрах в пятнадцати от нее смутным пятном замаячила голова Григория. Стараясь поскорее догнать лодку, он беспорядочно молотил воду руками, иногда гулко взбулькивал ногой. Вокруг него во взбаламученной воде плясали мерцающие точечки звезд. У дальнего берега плавала желтоватая в голубом ореоле луна. На фоне звездного неба серебрились острые конусы высоких елей.

- Ну чего же ты, Семен? - поглядел на высокого белесый. - Стрельни разок для острастки.

- Я ему сейчас вмажу меж лопаток, - едва разжимая губы, процедил Семен, поднимая ружье. - Ишь, сволочь, чего задумал?..

Видя, что Семен приставил приклад к плечу и целится, прижмурив глаз, белесый отпихнул стволы в сторону, воскликнув:

- Ты что, сдурел?!

Прогремел выстрел, и дробь засвистела в небо. Семен резко обернулся к нему. Лицо жесткое, злое.

- Он же лодку хочет утопить! Гляди, что делает!

«Казанка» раскачивалась на воде. Смутная высокая фигура перешла на один борт, и лодка вздыбилась, суматошно чиркнуло по воздуху длинное весло, что-то громко, со скрежетом загрохотало, и в тот самый момент, когда «казанка» стала переворачиваться, обнаженная человеческая фигура отделилась от нее и, взметнув вверх холодно засверкавшие в лунном свете брызги, с оглушительным всплеском рухнула в воду.

Одновременно грохнул второй выстрел. Взвизгнул металл - очевидно, дробь зацепила днище опрокинутой лодки, - и послышался истошный вопль Григория:

- Так вашу растак! Семе-ен! Паразит, ты же мне всю шкуру продырявил!..

Семен, лихорадочно заряжающий красными патронами ружье, поднял голову и встретился глазами с белесым. Тот с ужасом смотрел на него и беззвучно шевелил губами.

- Раз орет как ошалелый, значит, цел… - пробормотал Семен.

- Леший с ней, с лодкой, - наконец обрел дар речи белесый. - Разве можно в людей? Ты знаешь, что за это бывает?.. Да провались она пропадом и рыба, чтобы я из-за нее в тюрягу загремел… Брось к бесу ружье! Совсем очумел мужик…

Он обеими руками вцепился в двустволку, стараясь вырвать ее из рук Семена. Тот извернулся и длинной ногой отпихнул его от себя. Белесый, цепляясь за камыши руками, с шумом полетел в воду. «Охолонись, дурак!» пробормотал Семен. Пока белесый, жалобно причитая, выбирался на берег, Семен снова вскинул ружье, но на воде, кроме плавающей кверху днищем «казанки» и барахтающегося возле нее Григория, никого не увидел. Выматерившись, отшвырнул ружье, уселся на росистую траву, достал из целого кармана пиджака сигареты, спички и закурил. Большие волосатые руки его мелко дрожали.

- Гришка, мотор-то хоть цел? - спросил он.

- Вроде цел… - донеслось с озера. - А наша машинка - буль-буль… Загремела на дно,

- Помочь тебе, или сам дотолкаешь до берега?

- Дотолкаю… - И немного погодя: - Что же ты палишь, скотина, в своих? Штук пять дробин в лопатку засандалил…

- А этот… Ну, который лодку… Не видел его? - Семен старался говорить спокойно, но в голосе его чувствовалась тревога.

- Вот будет дело, если ты его укокошил, - выжимая на берегу одежду и одновременно воюя с комарами, сказал белесый.

- Откуда взялся этот гад? - ни к кому не обращаясь, обронил Семен. Наказал нас сот на пять, если не больше…

- Хрен с ними, с убытками, - писклявым голосом сказал белесый. - Не было бы, братцы, беды…

- Никто его не просил в нашу лодку лезть, - отрезал Семен. - Я защищал свою собственность.

- Это ты на суде рассказывай… - ответил белесый. - Надо молить бога, чтобы все обошлось.

- Осталось там… выпить? - спросил Семен. Дрожь в руках не унималась. Он напряженно вглядывался в озеро. Гришка, сопя и отфыркиваясь, толкал перевернутую «казанку» к берегу. А дальше - ровная озерная гладь с вкрапленными в нее звездами и круглолицей, будто усмехающейся луной.

Белесый надел на себя выжатую одежду, принес кружку с остатками водки, понюхал и нехотя протянул Семену.

- Мне бы надо для сугрева, ни за что выкупал, понимаешь…

Семен молча выпил: видя, что закусить не подали, сорвал травину и пожевал. Лицо его сморщилось от отвращения, и он сплюнул.

- Вот что, братцы-кролики, - сказал он. - Сматываться нам надо отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

Когда Григорий прибуксовал лодку к берегу, они ее втроем перевернули набок, вылили воду. Мотор держался лишь на одном зажиме, а бензиновый бак исчез. Впрочем, он не мог утонуть, и найти его в тихой воде не представляло особого труда.

У едва теплившегося костра Григорий попросил посмотреть его раны. Две дробины засели неглубоко под кожей, а третья лишь чиркнула плечо по касательной.

- Крику-то было, будто его насквозь прошили, - пробурчал Семен.

- В следующий раз точнее целься, - ядовито заметил Григорий. - Так, чтобы сразу наповал…

- Как ты думаешь, не попал я в него? - помолчав, спросил Семен. Он разломил ружье пополам, отделил стволы от ложи и стал запихивать в чехол.

- Я его увидел, когда он стал лодку раскачивать, - стал рассказывать Григорий. - Здоровенный бугай… Ручищи, что тебе оглобли. Думаю, подплыву сейчас, а он меня как приголубит веслом… Ну а когда ты бабахнул, мне уже было не до него. Я думал, всю шкуру продырявил… Лодка опрокинулась, и я его больше не видел… По-моему, он был в ластах и маска с трубкой на груди болталась.

- Может, крикнул или застонал? - допытывался Семен.

- Крышка нам всем, ежели ты его… - запричитал было белесый, но Семен резко оборвал:

- Затаптывай костер, грузите рыбу в лодку - и на веслах до хаты… Время у нас в обрез!

И тут только они заметили, что под сосной нет мешков с рыбой. Разинув рты, стояли они на берегу и смотрели на примятую траву, где только что были мешки. Первым опомнился Семен. Он подошел к сосне, пригнулся и стал рассматривать свежие следы, оставленные на мокрой, дымящейся туманом траве.

- Чисто сработано, - сказал он, выпрямляясь. - С такой тяжестью далеко не могли уйти…

Григорий было рванулся по тропинке в лес, но Семен остановил:

- Куда? Не хватало, чтобы они еще твою цыганскую рожу запомнили… Черт с ней, с рыбой!

Послышался шум автомобильного мотора, лязгнуло сцепление, и где-то неподалеку, постанывая на колдобинах, прошел грузовик.

- Нашу рыбку повезли, - угрюмо заметил Семен. - Ловкие ребята! Очистили нас по всем статьям как липку…

- Кто же это все-таки нас распял, как бог черепаху? - наморщил лоб Григорий, - Милиция бы чикаться не стала, накрыла с поличным - и делу конец. Местные, из рыбоохраны?

- Один, похоже, наохранялся… - пробурчал Семей, бросив взгляд на озеро. И снова заторопился: - Хватит языки чесать! Отваливаем!

- Черт! Под лопаткой жжет… - пробурчал Григорий. - Надо бы в медпункт…

- Уж лучше сразу к прокурору, - огрызнулся Семен. - Дома починим твою шкуру.

Погрузив скудные пожитки в лодку, они поспешно отчалили. Сквозь просвет в лесу мелькнул красный огонек - стоп-сигнал грузовика. Весла визжали в уключинах, и Григорий, поддев пригоршней воды, смочил их. Тяжелая металлическая «казанка» медленно продвигалась вдоль берега, держась тени, которую отбрасывали прибрежные деревья. На озере по-прежнему было тихо, не видно ни одной лодки. Ближе к Каменному Ручью на берегу пылал яркий костер, возникали и снова пропадали неясные тени. Почти из-под самого носа лодки с всплеском и шумом поднялся утиный выводок. Свистя крыльями, птицы тут же исчезли в ночи.

Справа от лодки, будто поднимаясь из воды, вырастал Каменный остров. Неприступные берега его спрятались в густом высоком камыше. Лишь лодка поравнялась с островом, прозрачную озерную тишину прорезал гортанный протяжный крик - он будто ножом полоснул по натянутым нервам притихших в лодке людей. От неожиданности Григорий, сидевший на веслах, обдал брызгами белесого, нахохлившегося в брезентовой куртке. Тот стал ему выговаривать, но Семен - он сидел на корме рядом со снятым мотором - цыкнул на него, и тот умолк. Крик снова повторился, но уже на другом конце острова.

- Вот тебе и тихий неохраняемый водоем, - заметил Семен. - Верь после этого людям!

- Да-а, надолго запомним мы это озерко… - откликнулся Григорий, налегая на весла.

- Еще неизвестно, чем все кончится, - поежившись, мрачно подытожил белесый.

Сорока медленно плыл, двигая ногами и загребая правой рукой. Левой больно было пошевелить. Иногда поворачивал голову и косил глазами на плечо. Даже в темноте было видно, что кровь еще сочится из раны. Он вдруг подумал: будь это в океане, его уже давно бы сожрали акулы. Они чувствуют запах крови в воде за несколько километров. Здесь акул нет… зато есть браконьеры, которые почище акул! И вреда приносят неизмеримо больше. Адская машина, что была у них установлена на лодке, убивала все живое в озере. Сильный разряд тока не щадил ни крупную рыбу, ни мальков, ни водяных животных и насекомых. С такими «специалистами», оснащенными новейшей техникой убийства рыбы, Сорока столкнулся впервые… Прячась в камышах, он видел, как они выбирали место поглубже, измеряя дно глубомером, потом опускали в яму два толстых кабеля с медными электродами на концах и включали генератор высокого напряжения… Когда они собрали подсачками на длинных рукоятках парализованную рыбу, Сорока осторожно вошел в воду и поплыл за ними. Вокруг, будто лепестки осыпавшихся цветов, белели мальки, мелкая рыба, которой браконьеры пренебрегали. Пока они, отмечая очередную удачу, распивали водку, он потихоньку отвел «казанку» на глубокое место… С берега за браконьерами следили Вася Остроумов и Егор Лопатин - оба когда-то были членами мальчишеской республики. Они жили в Островитине и поэтому не уехали с детдомовскими ребятами в другие края. Вася работал шофером на совхозной трехтонке, Егор - комбайнером. Ребята без звука согласились помочь Сороке. Остроумов даже хотел слетать в райцентр за рыбинспектором, но Сорока сказал, что это долгая история и браконьеры успеют уйти…

«Сумели, интересно, ребята взять на берегу рыбу и погрузить в машину?..» - подумал Сорока.

Он сначала даже не понял, что случилось: в глазах обволакивающий мрак, дыхание перехватило… Хлебнув воды, он лихорадочно заработал ногами в ластах и выскочил на поверхность. Подумать только: он не заметил, как начал тонуть! Зверски засаднило плечо - вгорячах он стал грести и левой рукой, непривычно гулко застучало в ребра сердце. Он повернулся на спину и увидел над собой сразу две луны, а звезды роились в небе, будто потревоженные пчелы. Краем уха он слышал скрип уключин, неясные голоса. Это «казанка» с браконьерами. Крикнуть, чтобы подобрали? До берега еще далеко, а силы на исходе… Вдруг не дотянет? Он отогнал от себя эти мысли и, медленно шевеля ластами, поплыл на спине. Прикинув расстояние до берега и острова, он решил держать к острову. Там у него спрятана в кустах одежда. Разорвет майку и перевяжет плечо.

Скрип уключин затих. На веслах им еще долго грести до деревни. Это не на моторе.

А генератор с движком похоронен на дне озера. Им его теперь вовек не отыскать. Да и ему, Сороке, придется как следует потрудиться, чтобы поднять со дна тяжеленный агрегат. С аквалангом было бы, конечно, легче, а в одной маске с трубкой?., Собственно, зачем его поднимать? Пусть себе ржавеет на дне. Как говорится, дурной пример заразителен: еще кто-нибудь додумается уничтожать рыбу таким же варварским способом…

Мысли с браконьеров перескочили на Алену: что она сейчас делает? Сидит на берегу и смотрит на озеро? Наверное, она слышала выстрелы. Впрочем, здесь часто палят из ружей. В уток, которые сразу после заката пересекают озеро в разных направлениях. Скучно, говорит, ей. Будто ему весело! Когда ехали сюда, думал, что все будет хорошо; а оно вон как повернулось! Сплошные драмы и трагедии… Жаль, что детдомовские ребята отсюда уехали. И теперь никто не знает: встретится ли когда-нибудь Президент Каменного острова с гражданами своей бывшей республики?..

Непроницаемая тишина постепенно окутывает его. Пошевелив ластами, он приподнимает тяжелую голову и снова слышит мир: где-то крякнула утка, скрипнул сук на дереве - значит, остров близко! Порыв ветра пробежал по вершинам сосен, и они зашумели. Надо перевернуться, вода заливает уши. Но перевернуться нет сил. Ноги сами по себе медленно опускаются в глубину, ласты на них будто две пудовые гири. Вода обволакивает его, засасывает в себя. У нее нет цвета, запаха, температуры. Ему давно уже не холодно. Он не чувствует воды. Иногда ему кажется, что он не плывет, а идет по воде. Но и идти не хочется. Хочется закрыть глаза, расслабиться и постоять в воде, вот только жаль - прислониться не к чему. Какое счастье просто так лежать на траве, чувствуя затылком родную прохладную твердь земли, и смотреть в синее-синее небо. И ни о чем не думать…

Он снова хлебнул воды и, сразу придя в себя, бешено заработал ногами и здоровой рукой. Откуда только силы взялись? Перевернулся и поплыл на боку. Темная громада острова совсем рядом, но надо найти бухту… Он задрал голову и увидел сразу несколько узловатых черных рук, жадно протянувшихся к нему. Это не руки - высохшие корни деревьев. На самой высокой сосне наблюдательный пункт, на котором много он провел часов, - значит, от нее влево бухта. Он слышал, как в камышах чмокали лещи, натужно скрипел сухой сук… Он знал который. Кто-то из детдомовских ребят доставал с дерева застрявший в развилке вымпел и сломал на громадной сосне ветку. Она засохла, просыпав на землю иголки, но не упала, все еще держалась на стволе.

Самыми длинными и трудными были последние метры через высокие с острыми листьями камыши. Он уже не плыл, а подтягивался правой рукой от одного камышового куста до другого. У самого берега шершавая осока начала жалить руки и ноги. Раздвигая ее израненными ладонями, он наконец ощутил ногами зыбкое дно. С усилием передвигая чугунные ноги в ластах, выбрался он на берег, сделал несколько нетвердых шагов и, инстинктивно прикрывая здоровой рукой раненую, мешком рухнул на мокрую лужайку. Подвернувшиеся ласты больно сжали ступню, но уже не было сил сбросить их. Сердце так бухало, что казалось, сейчас взорвется и разнесет вдребезги грудную клетку. Луна со смутным человеческим ликом выплыла из-за вершины, заглянула ему в лицо и вдруг разбрызгалась сразу на несколько тысяч маленьких разноцветных лун…

Он открыл глаза и зажмурился: яркий солнечный свет ударил в лицо, ослепил. И тотчас он почувствовал, как кто-то взял его руку и стал гладить. Прикосновение было нежным, ласковым. Он еще какое-то время лежал с закрытыми глазами, удивляясь: что это такое? Внезапно все вспомнив, снова открыл глаза и встретился взглядом с Аленой.

Он сделал было попытку вскочить на ноги, но, с трудом сдержав стон, остался в том же положении. Левой рукой было не пошевелить. Сильно отдавало в шею и лопатку. Распухшее плечо пульсировало - так всегда бывает при воспалении. Уж он-то это хорошо знал.

- Уже утро, - пробормотал он, прищуриваясь. Глубокие карие глаза Алены смотрели на него. И было в них что-то незнакомое, волнующее и вместе с тем тревожащее…

- Они в тебя стреляли, - проговорила она, все так же пристально глядя ему в глаза. - Как в дикого зверя…

- Как ты сюда попала? - спросил он и облизнул запекшиеся губы. Свой собственный голос показался ему чужим. Он кашлянул и хотел было сплюнуть, но, сделав над собой усилие, проглотил солоноватый комок.

- Они могли тебя убить, - продолжала она.

- Не убили же, - попробовал он улыбнуться, но сам понял, что улыбка получилась страдальческой, неестественной.

- Ты хоть сделал то, что хотел?

Он кивнул и, ощутив боль в шее, закрыл глаза. Не оттого, что ослаб, ему вдруг стало трудно выдерживать взгляд Алены. Требовательный, вопрошающий взгляд. А собственная беспомощность стала раздражать. Непривычным было это ощущение. Даже ночью, в озере, с трудом плывя к острову, он не чувствовал себя таким беззащитным. Вдруг подумалось, что когда-то очень давно, может быть, тогда, когда и говорить-то еще не умел, на него точно так же кто-то смотрел…

Нащупав правой рукой траву, он стиснул зубы и стал приподниматься. Как только затылок оторвался от ее теплых колен, он почувствовал, что на острове влажно и прохладно. Еще солнце не взошло, только-только рассветать стало.

- Я тебе помогу… - Алена осторожно подхватила его сбоку, и он ощутил плечом тугую округлость ее груди, застеснялся и попытался высвободиться, но она не отпустила.

Алена и Нина с утра затеяли генеральную уборку в доме, а Гарик и Сережа без дела слонялись по берегу. Все, что им поручили, они выполнили: натаскали полную бочку воды, выколотили полосатые домотканые половики, сложили в аккуратную поленницу распиленные и наколотые дрова, даже до блеска надраили песком алюминиевые кастрюли и тарелки. Сережа вспомнил, как однажды Дед помогал им тут убираться: вцепился зубами в Аленкин рюкзак с историческими романами и, пятясь задом, отволок на свалку…

Вспомнив про Деда, Сережа взгрустнул: как там ему живется? Скорее всего на даче. Воюет с кошками. Вместе с отважным фокстерьером Грозным гоняются за ними по лесу. Сережа полагал, что Дед поедет с ними сюда, но отец оставил его дома.

Гарик подбирал на берегу камешки и бросал в озеро. У него ловко получалось. Плоский камешек долго прыгал по воде. Сережа, сколько ни старался, так и не научился бросать. Его камень от силы раза два подпрыгнет - и тут же зароется в воду. А у Гарика скачет как блоха!

- Знаешь, почему они стараются? - спросил Гарик.

- Алена каждую субботу полы моет, - ответил Сережа.

- К приходу Сороки, - сказал Гарик.

- Неизвестно, когда его еще выпишут.

- Почему, Сергей, он мне ничего не сказал? - с затаенной обидой спросил Гарик.

- Ты с Ниной на танцы ушел, - напомнил Сережа. - И потом…

- Что потом?.. - сердито глянул на него Гарик.

- Некогда тебе… - туманно ответил Сережа.

- Он мне не верит, да? - Гарик заглядывал ему в глаза. - Друг называется! Какие танцы? Сказал бы, я… Да мы бы их вдвоем в милицию доставили!

- И тебя бы ранили, - ввернул Сережа.

- Один против троих… Тоже мне рыцарь Львиное Сердце!

- Я хотел бы быть таким, как Сорока, - со вздохом произнес Сережа.

- Тоже мне геройство - подставлять себя под пулю, - возразил Гарик. - Умные люди говорят, что излишняя смелость - это такой же порок, как и излишняя робость,

- Он такой уж человек, - сказал Сережа.

- Это какой же? - ревниво спросил Гарик.

- Неравнодушный… Не может поступить по-другому.

- А я равнодушный?

- Ты… другой, - ответил Сережа.

- Если бы он только намекнул мне, я бы все бросил и пошел с ним! - загорячился Гарик. - Ты веришь, что я пошел бы, а?

- Конечно, пошел бы, - сказал Сережа. - И я бы с Сорокой пошел!

Сережа знает, почему еще Гарика это так задело: когда он на другой день начал осуждать отправленного в больницу Сороку за безрассудство и неоправданный риск, Алена резко осадила его, ядовито заметив, что он, Гарик, конечно, не стал бы связываться с вооруженными браконьерами. Куда безопаснее «сражаться» со своими противниками на танцплощадке…

Гарик даже в лице изменился, услышав такое, но спорить с Аленой не стал. И вот теперь ему, Сереже, пытается доказать, что Сорока был не прав. Но Сережа так не считает: Тимофей отчаянный парень и никого не боится. Он бы тоже мог с Аленой на танцы пойти, а вот пошел воевать с опасными браконьерами.

- Врач сказал, что ему чуть-чуть не перебило дробиной сонную артерию, - продолжал Гарик. - А сколько крови потерял! Ему ведь около литра перелили… Разве делаются такие дела в одиночку? Ребята мешки с рыбой у них под носом похитили и увезли на грузовике - так вот они предлагали Сороке свою помощь, а он отказался. Сам, мол, с усам… Есть же, в конце концов, инспекция рыбоохраны, милиция… Весь отпуск нам испортил!

- И тебе? - удивился Сережа. Он не смотрел на Гарика, старательно дул на коричневый камышовый початок. Даже глаза прижмурил.

- Он ведь мне друг, - помолчав, хмуро уронил Гарик. - И я за него, черта, переживаю.

Когда Сороку прямо от деревенского фельдшера Вася Остроумов увез на своей трехтонке в районную больницу, Нина стала меньше бывать с Гариком, она ни на шаг не отходила от Алены: вместе купались, загорали, ловили рыбу. И почти все время говорили о Сороке. Три раза на неделе ездили на «Запорожце» в город, где лежал Сорока. Он даже сказал, что ему неудобно перед другими больными и потом не надо ему столько еды привозить, здесь, в больнице, прилично кормят.

Неделю держат его в больнице. Пять дробин выковыряли из плеча. Он вытащил руку из перевязи и стал свободно двигать ею. Больница надоела ему пуще горькой редьки, но лечащий врач не торопился выписывать.

…Гарик перестал швырять в озеро камешки и уселся прямо на песок. Черные брови его сошлись вместе, лоб нахмурен, а глаза смотрят на Сережу и не видят его. О чем-то думает Гарик… И надумал!

- Будь другом, пойди, скажи Нине, что я утонул… - с самым серьезным видом попросил он.

- Она же знает, что ты плаваешь как бог, - улыбнулся Сережа.

- Ну тогда скажи… - Гарик постучал себя кулаком по лбу, стараясь придумать что-нибудь получше. - Скажи, что на меня Михайло Иванович Топтыгин напал…

- Медведей тут нет, - заметил Сережа. - И потом они первыми не нападают на людей. Сорока говорил…

- Скажи, что я на медведя напал… - усмехнулся Гарик.

- Я скажу, да она не поверит.

- Понимаешь, дружище, мне надо с ней серьезно поговорить, а ее никак из дома не выманить, - вздохнул Гарик. - Затеяли эту дурацкую уборку!

- Ну, в доме тоже нужно иногда убирать, - степенно сказал Сережа.

- Именно сейчас!

- Суббота - такой уж день…

Гарик резко повернулся и посмотрел на него:

- Ты что надо мной издеваешься?

- С какой стати? - пожал плечами Сережа.

- У меня такое ощущение, что все ополчились против меня, - примирительно заметил он.

Сережа промолчал. Гарик отвернулся и стал смотреть на остров. Даже глаза прищурил. Но Сережа знал, что он ничего не видит, потому что смотрит не на остров, а в самого себя. Когда люди пытаются заглянуть себе в душу, у них всегда такие глаза, отсутствующие…

Сережа понимал Гарика. У него у самого тоже не все благополучно с Лючией Борзых. За неделю до отъезда из Ленинграда они вместе отправились в театр. Лючия на этот раз сама достала билеты и пригласила его. Сереже больше нравилось кино, но он, конечно, и не подумал отказаться. С радостью пошел. В Пушкинском театре шли «Мертвые души» Гоголя. Спектакль назывался почему-то по-другому. Сережа забыл уже как. В главной роли был Игорь Горбачев (он всегда Сереже нравился), роль Собакевича исполнял Юрий Толубеев. Спектакль шел почти три с половиной часа, и под конец Сережа утомился. В антрактах они бродили по фойе вместе со всеми, затем заглянули в буфет и выпили по бутылке ситро. Сережа было потянулся к вазе за плиткой шоколада, но спохватился, что денег-то в кармане всего один рубль.

Лючия, кажется, заметила это его движение, но ничего не сказала, хотя в глазах ее промелькнуло что-то похожее ни скрытую насмешку.

Лючия была в длинном платье, она казалась совсем взрослой, и парни обращали на нее внимание, что раздражало Сережу. А когда Лючия, оставив его у колонны, подошла к какой-то громкоголосой компании, он совсем расстроился. Мелькнула даже мысль вообще уйти из театра. Пусть милуется со своими знакомыми. На лице улыбка, словами так и сыплет… Лючия почему-то его не представила им. Наверное, постеснялась сказать, что пришла со школьником в театр. Пока болтала в фойе, на него ни разу не взглянула, будто его и не было тут.

В общем, настроение у Сережи совсем испортилось, и он просидел последнее действие, даже не вникая в смысл реплик артистов. Когда они вышли на улицу, Лючия спросила, понравился ли ему спектакль. И хотя спектакль понравился, Сережа из чувства противоречия заявил, что это сплошная ерунда, скучища и все такое. И прибавил, что от этой инсценировки Гоголем и не пахнет.

Он не ожидал, что Лючия так сильно оскорбится. Она обозвала его невеждой и сказала, что никогда больше с ним в театр не пойдет. На что Сережа язвительно заметил, что его дело не в партере с заядлой театралкой сидеть, а в очередях стоять за билетами… «Ты еще попрекаешь меня этим? - еще больше возмутилась Лючия. - Правильно мне говорили девочки, что дружить со школьниками - последнее дело… Был бы ты мужчиной, никогда бы такое не сказал!» - «Ну и катись к своим мужчинам! - вспылил и Сережа, заметивший, что ее знакомые остановились неподалеку и наблюдают за ними. - Вон они тебя ждут».

Лючия и в самом деле повернулась и подошла к ним. Не оглядываясь, Сережа почти побежал к автобусной остановке, но потом вспомнил, что на него наверняка смотрят, и замедлил шаги… Он все еще надеялся, что Лючия догонит его. Пропустил два автобуса, но она так и не появилась на остановке. По-видимому, ее знакомые поймали такси и она укатила вместе с ними.

За день перед отъездом сюда Сережа позвонил ей. Лючия - вот и пойми после этого девчонок! - разговаривала с ним как обычно, удивлялась, что его «уже целую вечность» не видно в спортивном зале, и вообще она скучает… Сережа предложил встретиться у кафе «Буратино». Лючия сразу согласилась и, против обыкновения, пришла без опоздания, так что Сереже даже не пришлось шататься по улице Восстания и изучать витрину крошечного кинотеатра «Луч».

Была она оживленна, искренне обрадовалась встрече, болтала без умолку. Зашли в мороженицу и съели по три порции мороженого с малиновым сиропом. Потом отправились в Таврический сад и гуляли до вечера. Высоченная белокурая Лючия была совсем не такой манерной, как в театре. Ни он, ни она ни разу не вспомнили о том злополучном походе в Пушкинский. Дожидаясь ее у «Буратино» (Сережа на свидания являлся за полчаса), он думал, что это их последняя встреча, а получилось все наоборот. Лючия была приветлива и на редкость предупредительна. Позавидовала, что он уезжает на все каникулы в деревню, а вот она через полмесяца уедет в летний спортивный лагерь, где опять бесконечные тренировки, игры, встречи, товарищеские матчи… И даже с грустью сказала, что ей было бы веселее, если бы они были в одной команде…

Сережа хотел сказать, что они быстро поссорились бы, но, взглянув в ее прозрачные, с легкой дымкой печали глаза, промолчал. Уже прощаясь возле ее дома, он спросил про тех… что ждали се у Пушкинского театра.

Лючин взяла его за руку и, глядя в глаза, уверила, что все это ерунда. Тот высокий (признаться, Сережа никого из них толком не разглядел) стал ухаживать за ней, он тоже баскетболист… В общем, он оказался нахалом и грубияном. Лючия запретила ему на пушечный выстрел подходить к ней (в это Сережа мог поверить!).

Расстались они очень тепло, Сережа дал ей островитинский адрес, и она обещала сразу написать, как только приедет в спортивный лагерь, это где-то под Выборгом… Но вот уже скоро месяц, а от нее ни слуху ни духу. Каждый день за три километра гоняет Сережа на велосипеде на почту, но на его имя писем не приходило…

Обо всем этом вспомнил Сережа, глядя на Гарика, который нервничал и переживал из-за того, что Нина моет в доме полы и совсем забыла про него. Ну что бесится человек? Нина здесь, рядом, закончат уборку с Аленой - и появится, а вот Лючия за сотни километров отсюда… Где Лючия, там всегда компания. Может, эта новая спортивная компания под Выборгом больше придется ей по душе, чем та, театральная?..

- А ты чего, детина, закручинился? - вывел его из невеселой задумчивости голос Гарика. - Тебя-то что мучает?

- Я думаю, - ответил Сережа.

- О чем, интересно?

Сережа не любил этот насмешливый тон.

- Я думаю о том, как вызвать Нину из дома, - сказал он.

- Ну и придумал?

Сережа нагнулся, поднял круглый плоский камень, размахнулся и пустил его по касательной. К его удивлению, камень не зарылся в воду, как он ожидал, а ласточкой заскользил по поверхности, чуть касаясь ее и снова подпрыгивая. Получилось ничуть не хуже, чем у Гарика. У Сережи даже настроение улучшилось.

- Молоток! - похвалил Гарик. Тоже поднял камень и швырнул. Камень, и двух раз не подпрыгнув, ушел под воду. Гарик выбрал на песке еще один и, на этот раз тщательно прицелившись, пустил его. Камень восемь раз подпрыгнул над водой.

- Позвать Нину? - спросил Сережа.

- А что ты ей скажешь?

- Скажу, что ты втрескался в нее и не можешь дождаться, когда она выйдет из дома. Если сейчас не бросит мокрую тряпку и не появится, то ты умрешь от тоски…

- Ну, это ты переборщил… - улыбнулся Гарик. - Я ведь не Ромео.

- Ты - Отелло, - рассмеялся Сережа, вспомнив, какие бывали глаза у Гарика, когда он ревновал к кому-нибудь его сестру.

- Она все это делает мне назло, - снова загрустил Гарик. - Может, на нее Алена влияет?

- Плохо же ты знаешь мою сестру, - упрекнул Сережа.

- Черт их дери, что же придумать?

- Лучше всего будет, если ты наплюешь на свою амбицию, сам пойдешь и все ей выложишь, - посоветовал Сережа. - И нечего тут трагедию разыгрывать… Как эта пьеса-то называется? «Много шума из ничего»? Или «Буря в стакане воды»?

- Ты гений, Сережа! - сказал Гарик. - Я именно так и сделаю.

И тут они услышали совсем близко шум вертолета. Зеленая с яркими красными звездами машина летела прямо к ним. Видно было, как от бешено крутящихся лопастей заволновались вершины сосен и елей. Вертолет повис над лужайкой, что напротив их дома, и замер в воздухе. Гигантская стрекоза стала медленно снижаться.

- Летчики! - обрадовался Сережа. - К нам в гости!

Упругий тепловатый ветер мощно бил в лицо. Он сорвал сушившуюся на веревке Сережину майку и забросил ее на крышу сарая. Из дома выскочили Алена и Нина и тоже стали смотреть на медленно снижающийся вертолет. Вот он коснулся маленькими толстыми колесами земли, мягко спружинил, густой раскатистый гул мотора сменился тоненьким умирающим воем. Блестящий сплошной круг распался сразу на множество сверкающих лучей. Лопасти - их уже можно было различить - стали вращаться все медленнее и наконец остановились, сразу провиснув. Глядя на них, трудно было поверить, что они держат в воздухе такую здоровенную махину.

Распахнулась дверца, и вниз по трапу спустился… Сорока!

Вслед за ним вылезли два летчика в коричневых кожаных шлемах с наушниками. Ребята, разинув рты, смотрели на них. Уж Сороку-то никто сегодня не ждал. Он, будто ангел, нежданно-негаданно спустился прямо с неба… Улыбающийся Сорока поздоровался со всеми. Он немного осунулся и вроде бы ростом стал еще выше. Раненое плечо было чуть приподнято, однако рукой он двигал свободно. На ней уже не было перевязи. И одет был Сорока во все свое. Не похоже, что он сбежал из больницы.

- Познакомьтесь - Володя, - представил Сорока летчиков, - а это Кирилл.

Оба молодых летчика первым делом направились знакомиться с девушками. Алена тут же стала просить их, чтобы они покатали ее и Нину на вертолете.

- На вертолетах не катаются, а летают, - хмыкнул Гарик. - Что вы, вертолета никогда не видели?

- Как командир, - сказал Володя.

Командиром оказался Кирилл. Оба летчика были в кожаных куртках на «молниях», и кто из них старший, невозможно было определить. Крепыш Кирилл - он был немного ниже стройного худощавого Володи - подумал и махнул рукой:

- Где наша не пропадала… Садитесь!

Алена и Нина бросились в дом и, когда уже летчики стали озабоченно поглядывать на часы, появились нарядные, причесанные. Алена - в белой блузке и синих брюках, Нина - в коротенькой замшевой юбке и сиреневой рубашке с блестящими кнопками.

Летчики с улыбкой переглянулись: девушки явно произвели на них впечатление. Кирилл подошел к Сороке, что-то сказал ему и пожал руку. Когда он уже стал подниматься по трапу, к нему подбежал взволнованный Сережа и тоже попросился на вертолет. Сережа никогда не летал на таких машинах. Честно говоря, он и на самолетах не летал. Кирилл улыбнулся и разрешил. Володя галантно помогал девушкам забраться в кабину.

- Спасибо-о! - помахал здоровой рукой Сорока. - Привет Пал Иванычу…

Зеленая дверца с треском захлопнулась. Длинные вялые лопасти вздрогнули, ожили. Рывок за рывком, набирая обороты, стали все яростнее раскручиваться, и вот уже лопастей не видно - сплошной сверкающий диск. Вертолет заревел не хуже реактивного самолета, трава волнами разбежалась от колес, замахали ветвями сосны и ели, и гигантская зеленая стрекоза, показывая круглое серое брюхо, вертикально пошла вверх. В застекленные окна выглядывали Алена и Нина. Они смеялись и что-то говорили, но, наверное, и сами-то себя не слышали.

Гарик отвернулся, сплюнул под ноги и взглянул на Сороку.

- Как генерал, на персональном вертолете прибыл, - сказал он. - А мы за тобой собирались в пятницу…

- Надоело мне там до чертиков валяться, - ответил Сорока. - Взял хирурга за халат и на буксире привел на спортплощадку, что напротив больничного парка. Ну, там я раза три подтянулся на перекладине, сделал пару легких упражнений - чувствую, глаза на лоб лезут, а сам вида не подаю, спрашиваю: «Крутнуть «солнышко»?» Он тоже глаза вытаращил, а потом рассмеялся и велел убираться из больницы на все четыре стороны…

- А персональный вертолет? Его прямо к больнице подали?

- В больницу привезли рожать жену знакомого летчика. - рассказал Сорока. - Ну, я с ним и махнул к нашим бывшим шефам… Они меня таким обедом накормили! Пал Иваныч, командир - помнишь, на Каменный остров приезжал рыбалить? Когда ты тайком пробрался? Так вот, Пал Иваныч велел Кириллу доставить меня домой на вертолете.

Гарик задрал голову, прислушался: вертолета не слышно. Лишь на лужайке медленно выпрямляется примятая широкими колесами трава. Возле крыльца валяется Сережина вельветовая курточка. Впопыхах бросил ее прямо на тропинку.

- Куда они полетели? - озабоченно спросил Гарик.

- Вернутся, - улыбнулся Сорока.

- Разве положено посторонних лиц на военном вертолете катать? - проворчал Гарик. - Армия называется…

Сорока с улыбкой посмотрел на него.

- Ты все такой же…

- Какой? - вызывающе посмотрел на него Гарик.

- Никуда она не денется, вернется.

- Кстати, этот… Кирилл тоже пялил глаза на Алену, - язвительно заметил Гарик. - Из-за нее и устав нарушил… Узнает начальство - на гауптвахту загремит твой Кирилл!

- Не загремит, - миролюбиво заметил Сорока. - А девчонкам столько радости!

Гарнк сел на нос вытащенной на песок лодки, стрельнул глазами поверх сосен и, трогая пальцами просмоленный паз на борту, спросил:

- Почему ты не позвал меня?

- Куда? - непонимающе посмотрел на него Сорока.

- Я, по-моему, никогда трусом не был.

- Вон ты о чем… - протянул Сорока. - Как-то в голову не пришло. А потом ты чем-то занят был…

- Не надо, Тимофей, - серьезно сказал Гарик. - Ты просто забыл, что я твой друг… И самое обидное - перестал верить мне. Будь я с тобой, возможно, обошлось бы и без кровопролития… Так-то, рыцарь без страха и упрека!

- Пожалуй, ты прав, - согласился Сорока. - Не в тебе я засомневался… Нет! Слишком уж на себя понадеялся. Думал, справлюсь с ними.

- Вон и девчонки не смотрят в мою сторону: как же, Сорока геройские поступки совершает, а я в это время на танцплощадке отплясываю…

- О девчонках я не подумал… - не смог сдержать улыбку Сорока.

- Если следующий раз сунешься без меня в какую-нибудь заварушку, считай, что я тебя больше не знаю, - сердито сказал Гарик. - Не друг ты мне будешь, понял?

- Ну их к дьяволу, эти заварушки!

- Ты запомни, что я сказал, - предупредил Гарик.

- Ладно, в следующий раз будем тонуть вместе… - засмеялся Сорока.

Он был рад, что вырвался из больницы, - соскучился по ним, чертям! А что говорить о том, что уже в прошлом? Он ведь не предполагал, что все так получится. Будь немного потемнее (кто знал, что луна в этот вечер будет такая ясная?), они не заметили бы, что он лодку отогнал от берега… В больницу наведывался следователь районной прокуратуры и долго толковал с ним. Следователь знал Сороку, еще когда тот учился в детдоме и заправлял мальчишеской республикой на Каменном острове. Два мешка отборной рыбы сдали в милицию Василий Остроумов и Егор Лопатин. Время было позднее, никто еще не знал, что в Сороку стреляли, поэтому работники милиции лишь на следующий день выехали в Островитино. Но браконьеров и след простыл.

- Им, наверное, бензин девать некуда… - поглядывая на облака, что нависли над вершинами деревьев, возмущался Гарик. - Увидели девчонок и забыли про все на свете…

- Ну-ну, поворчи, - добродушно заметил Сорока.

- Куда они умотали?

Сорока взглянул на часы и сказал:

- Через десять минут прилетят.

- Откуда ты знаешь? - недоверчиво посмотрел на него Гарик.

- Ты что, и вправду думаешь, они полетели на прогулку? - сказал Сорока. - У них свои дела: слетают куда надо и вернутся.

- А как же военная тайна?

- Никакой тайны нет, - с досадой ответил Сорока. - У них свой точный маршрут. Выполнят его и вернутся. А посадку на озере им разрешил Пал Иваныч.

- Распустил он своих вертолетчиков, - подначивал Гарик.

- Пал Иваныч обещал в конце недели на рыбалку приехать, - сказал Сорока. - Вот ты ему и пожалуйся!

- Попрошу, чтобы всемогущий Пал Иваныч влепил им по пять суток гауптвахты, - улыбаясь, пообещал Гарик.

Вертолет завис над той же самой лужайкой. Летчики не выключили мотор, девушки и Сережа спустились по веревочному трапу вниз. Нина, придерживая одной рукой щелкающую ее по ногам юбку, повернулась к поднимающемуся вертолету и помахала. Кирилл и Володя улыбались и кивали гладкими головами в кожаных шлемах. Алена тоже помахала им. А Сережа подбросил вверх свою курточку и что-то крикнул. От берега по воде разбежалась мелкая рябь.

Вертолет улетел, а возбужденные Алена, Нина и Сережа наперебой стали рассказывать о своих впечатлениях. Они пригласили летчиков на рыбалку. И те пообещали приехать на субботу и воскресенье…

Гарик демонстративно повернулся спиной и, насвистывая какой-то мотив, зашагал по тропинке в лес. Нина обменялась взглядом с Аленой и улыбнулась.

- Гарик! - позвала Алена. - Куда ты? В честь прибытия Сороки мы прямо на лужайке накроем праздничный стол… Слышишь?

Гарик даже не обернулся.

- У вас что, заговор? - спросил Сорока, глядя на Алену.

- Мы его хотим перевоспитать, - заявила та.

- Может, хватит? - умоляюще взглянула на подругу Нина. - Он уже и так на меня волком смотрит.

- Я ведь хочу, чтобы тебе было лучше, - пожала плечами Алена.

- Зря ты это, - тихо сказал Сорока. - Гарик нормальный парень, и нечего его перевоспитывать. У каждого человека есть свои недостатки.

- Смысл дружбы состоит не в том, чтобы показывать другу наши недостатки, а в том, чтобы открыть ему глаза на его собственные, - назидательно изрекла Алена.

- Против этого нечего возразить, - улыбнулся Сорока.

- Человек должен самоусовершенствоваться всю свою жизнь, - в том же духе произнесла Алена. - Так утверждал Чехов.

- Именно самоусовершенствоваться… - мягко заметил Сорока, - А вы пытаетесь на него давить.

- Ален, я его догоню? - просительно сказала Нина.

- Бога ради, - холодно ответила Алена. - Больше я в ваши дела не вмешиваюсь.

- Мудрое решение, - улыбнулся Сорока.

Нина сорвалась с места и побежала вслед за Гариком, который уже скрылся за стволами деревьев.

- Странные люди, - задумчиво сказала Алена. - Сама попросила моего совета, как ей быть. Гарик, мол, очень ревнив… - Она бросила взгляд на Сережу. - А ты чего уши развесил?

- Как это развесил? - обиделся Сережа. - На просушку, что ли?

Сорока фыркнул и отвернулся.

- О чем это я? Да, Нина попросила моего совета… Понимаешь, Гарик…

- Можешь не продолжать, - сказал Сорока.

Сережа ожидал, что сестра вспылит и наговорит ему кучу дерзостей, но Алена вместо этого грозно взглянула на него и, повысив голос, сказала:

- Я же просила тебя принести стол из кухни!

- Когда? - удивился Сережа. - Ты сегодня, сестренка, что-то заговариваешься!

- Как он со мной разговаривает? - воскликнула Алена. - Не стыдно?

- Ну вот, - ни к кому не обращаясь, вздохнул Сережа. - Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат…

- Это что-то новенькое, - заметила Алена.

- Наоборот - старенькое… - ядовито сказал Сережа. - Это я в одном твоем историческом романе вычитал!

Повернулся и, насвистывая тот же самый мотив, что и Гарик, зашагал к дому. И даже походка у него была точно такая же.

Алена проводила его долгим взглядом, вздохнула и посмотрела Сороке прямо в глаза. На губах у нее грустная улыбка.

- Тимофей, неужели я такая дура?

- Зачем уж так… - растерялся тот.

- Нет, я дура! Дура! - все громче говорила она. - Куда ни суну свой нос - все не так!

- А ты не суй, - посоветовал Сорока.

- Скажи мне только честно, Тима: я действительно набитая дура? - Алена совсем близко стояла возле него и пытливо заглядывала в глаза. Припухлые губы надуты, как у обиженного ребенка, в глазах влажный блеск. Она показалась такой беззащитной и маленькой, что у него перехватило дыхание. Нежность к ней, Алене, переполняла его.

Осторожно положив ей руки на плечи, он приблизил к себе и неумело поцеловал. Чувствуя, как лицо заливает краска, и боясь взглянуть на нее, с трудом выговорил:

- Ты самая умная девушка на свете… И самая красивая!

- Скажи еще что-нибудь, - совсем тихо попросила она.

Ее лицо, наоборот, стало бледным, почти прозрачным, а яркие с расширенными зрачками глаза властно требовали чего-то еще. Она не оттолкнула его, хотя и не ответила на этот первый в его жизни, робкий поцелуй.

- Я тебя, оказывается, всегда любил, - быстро заговорил он, будто боялся, что вот сейчас все слова иссякнут. - Это я там, в больнице, понял… Я все-все передумал! Я влюбился в тебя еще раньше, чем мы встретились. Ну, когда я за веревками пришел, чтобы лося спасти… Я подолгу смотрел с острова на тебя в бинокль. Даже ребята заметили, что я часами не слезаю с сосны… Один раз даже туда обед принесли… Плавал под водой вокруг твоей лодки…

- Ты ловил лещей и прицеплял к моему крючку…

- И в Ленинград приехал из-за тебя, - продолжал он.

- Почему же ты мне об этом раньше не сказал? - Она снизу вверх смотрела ему в глаза.

- Я тогда еще не знал, что любил тебя, - признался он.

- Ты невозможный человек, Тимофей… - чуть не плача, говорила она. Еще немного… и ты навсегда потерял бы меня!

- Тебя бы я не потерял, - сказал он с ударением на первом слове.

- Хорошо, я бы тебя потеряла.

- Это невозможно, Алена.

- Зачем же ты меня мучил два года?

- Мне было труднее, - вздохнул он.

- Ты должен был мне сказать раньше. - В ее голосе радость и грусть.

- Я не мог этого сделать, потому что… я любил тебя, но сам этого еще не знал.

- Так не бывает.

- Бывает, Алена!

Она бросила взгляд в ту сторону, куда ушли Гарик и Нина. В глазах ее что-то вспыхнуло, сжав кулаки, она стала колотить Сороку по выпуклой широкой груди. Он отпустил ее, глаза у него стали удивленными.

- Где нам давать советы другим людям, если мы… мы… мы… - всхлипывая и смеясь, приговаривала она, молотя его кулаками по груди. - Сами в себе, в себе… в себе-то не можем толком разобраться!..

Разжала кулаки, вскинула руки и, притянув его к себе за шею, поцеловала. Ни он, ни она не помнили, сколько времени длился этот поцелуй. Грохот и треск заставили их отпрянуть друг от друга и оглянуться. На крыльце стоял Сережа, а внизу валялся, задрав три ноги к небу, обеденный стол. Четвертая нога отлетела в сторону.

- Это, говорят, к счастью, - пробормотал он, изумленно глядя на них.

- К счастью посуда бьется, дурачок… - рассмеялась Алена.

- Хорошо, я сейчас принесу тарелки… - сказал Сережа, потирая ушибленное колено.

Все произошло так быстро и неожиданно, что они не успели по-настоящему испугаться. Только что ярко светило солнце, ровно шумели на берегу сосны, низко кружась над песчаной косой, тоненько покрикивали озерные чайки - и вдруг стало тихо. На какое-то мгновение. Затем сильный порыв ветра пронесся над озером, вздыбив потемневшую воду и заставив прибрежные деревья протяжно застонать. Лодку, на которой сидели с удочками в руках Алена и Сорока, развернуло, струной натянулась веревка с якорем. Будто кто-то гигантской плетью стегнул по камышам, и они полегли в заходившую ходуном воду.

Когда они взглянули на небо, то увидели огромное сизое облако, даже не облако, а лохматую тучу, сквозь которую бледным размазанным блином просвечивало солнце. Туча разбухала на глазах, наливалась чернотой, чуть ниже ее стремительно проносились клубящиеся шапки рваных облаков с багровым отблеском. Огромное синее озеро как-то странно качнулось сразу от берега к берегу, а затем стало вспухать, будто закипающее молоко в кастрюле. Высокие волны с вспенившимися гребнями вопреки здравому смыслу от обмелевших берегов побежали навстречу друг другу и встретились в центре озера. И в ту же секунду в жутком свисте ветра, будто джинн из бутылки, возник крутящийся смерч. Отклоняясь то в одну, то в другую сторону, он вздымался все выше и выше, пока не соприкоснулся разветвленным щупальцем с тучей. Послышался нарастающий грохот, будто столкнулись два железнодорожных состава.

Танцующий посередине озера смерч то приближался, то удалялся. В тот самый момент, когда смерч снова приблизился к ним, лодку сорвало с якоря, она стала бортом к волне, которая с силой ударила в нее, и в следующее мгновение Сорока и Алена очутились в кипящей воде. Оглушенные раскатами грома, они барахтались возле перевернутой лодки. Сорока первый опомнился и поплыл к Алене; она что-то кричала, но в свисте ветра и шуме раскачивающихся на берегу деревьев ее было не слышно.

- Обними меня за шею!.. - подплыв к ней, прокричал Сорока. Лицо возбужденное, ей показалось - он смеется.

А в него и правда будто бес вселился: хотелось орать песни, кричать, беспричинно смеяться. Лишь присутствие перепуганной Алены сдерживало его. Ему даже хотелось, чтобы смерч приблизился вплотную и он потрогал его рукой. И если бы не Алена, он сам поплыл бы к танцующему водяному столбу и прикоснулся.

- Поплыли к острову! - крикнул Сорока и, глядя ей в глаза, засмеялся. - Я такого еще никогда не видел… А ты?

Она плавала на одном месте и, будто не узнавая, смотрела на него. «Ненормальный! - с каким-то странным чувством думала она. - Мальчишка!» Рядом с ним она перестала бояться, страх ушел.

- Обними за шею… - говорил он.

- Вот еще, - сказала она. - Что я, плавать не умею?

И первой поплыла к острову. Он, будто дельфин, плескался рядом, весело фыркал, будто нечаянно коснулся рукой ее ног, но она сердито попросила не трогать ее. Гарик тоже никогда не упустит такой возможности: незаметно поднырнет под водой, схватит за ноги и не отпускает… Один раз, наглотавшись воды, перепуганная Алена закатила ему пощечину.

Водяной смерч так же быстро исчез, как и появился. Когда они вступили на Каменный остров, озеро уже успокоилось, солнце вовсю припекало, даже птицы пели. Лишь спешащее за горизонт съежившееся сизое облако да бледнеющее полудужие радуги, торчащее из леса, напоминали о буре.

Они навзничь растянулись на лужайке. На небе ни облака.

Туча увела их в необъятные дали за собой. Послушные, как цыплята, грозовые облака теперь не отстанут от нее.

- Пропало мое любимое платье, - вздохнула Алена. - Я его сама сшила.

- Моя новая рубашка… - эхом откликнулся Сорока. - Я ее купил перед отъездом сюда.

- Мои белые босоножки на платформе…

- Мои бедные драные кеды… правда, без платформы.

- Мой лещ…

- Леща не было, - заметил Сорока.

- Был, - возразила Алена. - Он клюнул как раз в тот момент, когда лодку развернуло.

- Почему лещ? Может быть, окунь.

- Нет, лещ!

- Или плотвица…

- Я говорю - лещ!

- Ну ладно, - уступил Сорока. - Пусть будет лещ…

- То-то… - рассмеялась Алена. - Лучше не спорь со мной!

После того что произошло на берегу, когда он сказал ей, что любит, между ними возникла какая-то неловкость. Сорока больше ни разу не повторил своих слов, он и так сделал почти невозможное: впервые в жизни признался в любви девушке. Потом, ворочаясь без сна на раскладушке, он снова и снова заново переживал всю ту сцену на берегу и мучительно краснел… Разве можно любимой говорить такие банальные слова: «Ты самая умная девушка на свете»? Или «самая красивая»?.. Откуда это у него: из книг или в кино услышал? Почему в таких отчаянных ситуациях люди глупеют?

Даже спасительная мысль, что влюбленные действительно глупеют, не утешала его.

Они рыбачили, купались, загорали вот так же, как сейчас, говорили о чем угодно, только не о любви… Хотя иногда Сорока ловил на себе вопрошающий взгляд девушки, будто она приглашала его к другому разговору, ждала от него совсем иных слов… Но переломить себя и говорить ей о своих чувствах он не мог. Так уж сложилась его жизнь, что больше приходилось скрывать свои чувства от посторонних, чем раскрывать… И с этим он ничего не мог поделать.

Его переполняла нежность к Алене. Там, у опрокинутой лодки, в кипящей воде, он почувствовал себя ее спасителем. И это чувство было сильным и радостным. Пусть он сам бы погиб, но ее спас. Забыв про раненую руку, он на себе дотащил бы ее до берега… Но Алена сама умела прекрасно плавать. И его помощь не потребовалась.

- Когда лодка опрокинулась, я очень испугалась, - будто читая его мысли, произнесла Алена. - А ты? - Она раскрыла глаза и, чуть повернув голову с растрепанными, еще не просохшими волосами, взглянула на него.

- Я тоже испугался, - ответил он.

- Почему же тогда смеялся?

- Наверное, со страху… - раздвинул он в улыбке обветренные губы.

Глядя на небо, Алена мысленно сравнивала Сороку и Бориса… Какое у него, Бориса, тогда лицо было! Когда он рулил прямо на Сороку… Жестокое, ноздри расширились, как у зверя… А синие, так понравившиеся ей глаза стали леденистыми, злыми.

И все-таки было что-то в Борисе и привлекательное. Его поведение говорит о том, что он привык довольно свободно обращаться с девушками. Держится с достоинством, уверенно. Такие не сомневаются в себе и не скрывают этого. Во взгляде его холодная властность… Алену и привлекал и отталкивал от себя этот парень. Насколько он умен, она еще не смогла определить, слишком мало была с ним знакома. Вот сейчас, вспоминая все короткие встречи с ним, не может даже вспомнить ни одного серьезного, интересного разговора… так, пустая болтовня, какие-то намеки, общие слова…

И все же она не могла вот так взять и выбросить Бориса из головы. Нет-нет и думала о нем… Когда рядом не было Сороки… Вот он лежит на спине и, не щурясь, всматривается в небесную синь.

Ей вдруг захотелось, чтобы он ее поцеловал. Она осторожно высвободила руку из-под головы и вытянула ее вдоль своего тела, растопырила пальцы и кончиками прикоснулась к нему. Кожа у него горячая, прокалилась на солнце. Он сделал вид, что ничего не заметил, хотя веко его дернулось, а губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться или что-то сказать. Алена провела пальцами по его руке выше запястья и затаилась: что он теперь сделает? Ресницы его затрепетали, в глазах что-то мелькнуло, он нащупал ее руку, взял в свою большую ладонь и тихонько сжал…

«Ну поцелуй же! - умоляла про себя Алена. - Слышишь, Тимофей!»

Наверное, он услышал, потому что сжал ее руку сильнее, прерывисто, будто ребенок, вздохнул и сжал веки. Только темные ресницы вздрагивают. Тогда Алена приподнялась, нагнулась над ним, отвела пальцами желтую прядь со лба и сама крепко его поцеловала…

- Я так и знал, что вы прячетесь здесь… - послышался голос Гарика. Вы видели, что было на озере?

- Видели, видели, - ответила Алена. На щеках ее пылали два красных пятна. Повернувшись к Нине, которая поднималась вверх от причала вслед за Гариком, она попросила у нее расческу.

Сорока поднялся с травы, подал руку Алене. Лицо у него сконфуженное.

- Извините, я забыл постучаться… - ухмыльнулся Гарик. В подобных ситуациях он не отличался особенной тонкостью. - Да вот дверь не нашел…

- Ты бы и в дверь не постучался, - расчесывая волосы, заметила Алена.

Сорока, все убыстряя шаги, прошел мимо него прямо к обрыву. Сделав небольшую пробежку, оттолкнулся от берега и исчез из глаз. Немного погодя внизу раздался громкий всплеск.

Сорока не заметил, как за спиной остановилась комсорг Наташа Ольгина. Некоторое время с интересом наблюдала за его работой, потом стала что-то быстро говорить, но в этот самый момент поднявший от двигателя голову Сорока сделал знак водителю, сидевшему в машине, и тот включил мотор. Наташа вынуждена была замолчать.

Закончив регулировку, Сорока выпрямился, отключил провода приборов и захлопнул крышку капота. «Жигули» рывками стали пятиться со стенда. А в дверь уже заглядывали ожидавшие своей очереди автомобилисты.

- Мы должны с тобой сейчас же засесть за составление доклада - до отчетно-выборного собрания осталось каких-то пять дней. Из райкома комсомола уже три раза звонили… Так что заканчивай все дела - и пошли в красный уголок. Я материалы подготовила.

- Ты даешь! - усмехнулся Сорока. - Я сегодня один. Кто же будет работать?

- А Кузьмин?

- С неделю как в отпуске.

- Я договорюсь с Томиным, и тебя кто-нибудь заменит.

Наташа отступила к верстаку, пропуская на стенд очередную машину. Сорока, встав напротив дверей, показывал, как нужно заезжать. Водитель кивал, старательно вертел руль, но его почему-то все время вело в правую сторону. Когда «Москвич» наконец встал на место, Сорока повернулся к Наташе и коротко бросил:

- После смены.

Девушка всплеснула руками и возмущенно затрещала, но Сорока включил рубильник, и рубчатые металлические барабаны, на которых стояли колеса машины, со скрежетом стали вращаться.

- Тормоз! - крикнул Сорока.

Водитель нажал на педаль, и на светящемся табло прибора заметались зеленые пунктирные всплески.

- С тобой разве договоришься! - обиженно сказала Наташа и стремительно выпорхнула из помещения. Однако через секунду в проеме двери снова показалась ее голова. - У нас незаменимых нет!.. - крикнула она. - Буду ждать в красном уголке…

Не успел он обслужить «Москвич», как его позвали к начальнику производства.

«Чертовка, уже пожаловалась! - с досадой подумал он, вытирая ветошью руки. - Почти неделя до собрания, а она горячку порет…»

Однако Тимур Ильич пригласил его в свой светлый, отделанный деревом кабинет совсем для другого разговора. Он сидел на краешке полированного письменного стола и коротко бросал в телефонную трубку:

- Мы лобовые стекла для «Жигулей» не изготавливаем. Мы получаем их со склада, товарищ… А на складе пусто. Конечно, ждем! Вот так, ясно? Все. Пока.

Невысокого роста, с короткой стрижкой, в черном кожаном пиджаке, Томин выглядел молодо, хотя в светлых волосах и достаточно седины. Был он очень подвижным, минуты не мог посидеть спокойно: то встанет из-за стола и пройдется по просторному кабинету, то с бумагами в руках пристроится у окна, то, вот как сейчас, усядется на край стола. Казалось, он боится своего кресла, будто оно болотная кочка, которая может засосать, не отпустить. Да и в кабинете-то Томин старался поменьше бывать: выскакивал в производственный отдел или бухгалтерию, его можно было увидеть в цехах, на территории, где он давал указания мастерам и бригадирам. В узком длинном коридоре его ловили клиенты и просили подписать какие-то накладные, наряды на запчасти. Он выхватывал шариковую ручку, быстро взглядывал на текст и тут же подписывал.

Вскочив со стола, Томин целеустремленно направился к Сороке, но, не доходя на один шаг, круто свернул и, обогнув длинный, застланный зеленым сукном стол - такие стоят во всех кабинетах, - вновь очутился у негромко задребезжавшего телефона.

- Да? Я слушаю. Здравствуйте. ТО-1? Можно. В порядке очереди. Позвоните в регистратуру, вас запишут. Профессор? У нас одна очередь и для профессоров и для рабочих. Для академиков - тоже. Все. Пока.

Положив трубку, посмотрел на Сороку, неподвижно стоявшего у двери.

- Ты ученых без очереди обслуживаешь? - спросил он.

В другой бы раз Сорока и ответил на шутку начальника, Тимур Ильич ему нравился, но сейчас на стенде стоит машина, а на очереди еще четыре… А он, единственный в смене электрик, торчит в кабинете и слушает стереотипные телефонные разговоры.

- У меня там люди, - суховато сказал он. - Ждут.

Бросив на него быстрый взгляд, Томин уселся в кресло, но тут же вскочил, будто обжегся. Обойдя вокруг стола, снова остановился напротив Сороки.

Он был намного ниже, и ему пришлось задрать голову, чтобы посмотреть тому в лицо. И взгляд у него был вопросительный, будто начальник и не вызывал Сороку, а тот сам пришел к нему.

- Думаешь, я вызвал тебя, чтобы полюбоваться на твои красивые глаза?

Сорока пожал плечами, - мол, к чему лишние слова? Тимур Ильич подошел к подоконнику, пристроился на нем. Задумчиво глядя на Сороку, забарабанил пальцами по стеклу.

- Дело вот в чем: я назначаю тебя старшим смены на поток, невыразительным голосом сказал он. - Приказ подписан. Надеюсь, ты справишься. Не боги горшки… Вопросы будут? Нет? Все тогда. Пока.

Сорока вытаращил на него глаза: он никак не ожидал такого оборота. Выходит, под его начало попадут все автослесари, мотористы… По сути дела, старший смены - помощник мастера, второе лицо в потоке. А когда мастер отсутствует, заменяет его. К старшему смены обращаются все: и рабочие и клиенты. И он отвечает за качество работ и выполнение плана.

- В цехе есть ребята куда опытнее меня, - попробовал возразить он. - И стаж у них! А я тут без году неделя.

- Испугался, Сорокин? - с усмешкой посмотрел на него Томин. - Простым-то слесарем оно, конечно, проще…

Это задело Сороку. В трусости его еще никто не упрекал.

- Когда заступать? - помрачнев, спросил он.

- Это другой разговор, - заулыбался Тимур Ильич. - А то я уже засомневался в тебе. Может, думаю, Кузьмин перехвалил тебя?

«Вон оно в чем дело? - подумал он. - Володина работа…» Мелькнула мысль, не захотел ли тот избавиться от него, но тут же отогнал эту недостойную мысль: Кузьмин не из тех, кто будет в кошки-мышки играть.

- Ты что, недоволен? - весело прищурился на него Томин.

- Прыгаю от радости, - пробурчал Сорока.

Повернулся, чтобы выйти, но начальник остановил.

- В этой смене Борис Садовский, Лунев и Гайдышев… Я скажу мастеру, чтобы их перевели в другую смену.

- Зачем? - сказал Сорока. - Пусть работают, как работали.

- Не нравится мне эта компания, - продолжал Тимур Ильич, наблюдая за Сорокой. - Но дело знают. И потом опытные автослесари на дороге не валяются. А на тебя у них зуб. Я этих ребят знаю… Начнут палки в колеса вставлять - сразу ко мне…

- А это еще зачем? - удивился Сорока.

- Думаешь, сам справишься?

- Стоит ли тогда меня назначать старшим смены?

Томин подошел к нему, крепко пожал руку.

- Желаю успеха! - коротко сказал он.

Последнее время Дед взял привычку вскакивать на широкий подоконник и, усевшись там, с высоты третьего этажа внимательно наблюдать за двором. И вид у него при этом был уморительный: голова чуть наклонена набок, треугольные уши приподняты, черная нижняя губа отвисла, а в карих глазах меланхолия. На кошек он сверху вообще не обращал внимания, на голубей тоже, но стоило во дворе появиться какой-нибудь собаке, Дед начинал проявлять беспокойство: вертел головой, тихонько постанывал, елозил обрубком хвоста по крашеному подоконнику и в конце концов разражался громким лаем, что всегда повергало гуляющих во дворе собак в изумление. Они останавливались, начинали озираться, повизгивать, но редкая из них догадывалась так высоко задрать голову и посмотреть на Деда. Почему-то собаки не любят смотреть вверх.

С подоконника Дед бурно приветствовал своих хозяев. Стоило отцу, Алене или Сереже выйти из арки, как Дед поднимал радостный лай. Иногда он приходил в такое волнение, что начинал метаться на подоконнике, и тогда казалось: вот-вот он свалится вниз. Отец попросил Сережу и Алену, чтобы они, уходя из дома, закрывали все окна, - долго ли до беды.

Услышав из своей комнаты суматошный лай, Сережа сразу сообразил, что во дворе появился кто-то из своих: Алена или отец. На чужих Дед так не лает. Выглянув из окна, он увидел Алену и Длинного Боба, на котором были отличные расклешенные джинсы. «Фирма!» - завистливо вздохнул Сережа, давно мечтавший достать такие же. Боб раскачивал ключи на цепочке. Они остановились под толстым черным кленом. Алена спряталась за ствол, чтобы Дед ее не видел, но тот продолжал метаться по подоконнику и лаять с визгливыми нотками.

Сережа не поленился, сходил в отцовскую комнату и согнал Деда с подоконника, а окно закрыл. Тогда Дед стремглав бросился в прихожую к входной двери и, почти уткнувшись носом в нее, замер в классической позе: голова наклонена, уши сдвинуты на затылок, хвост задран вверх. Дед ждал, когда Алена поднимется на свой этаж.

Но Алена стояла с Бобом под кленом и разговаривала. Он вертел ключи от машины и, улыбаясь, что-то ей говорил. Алена слушала потупясь. Поза у нее напряженная, будто хочет уйти, но ей не дают.

Сережа на озере не перекинулся с Борисом и десятком слов, - правда, они все быстро уехали, оставив Нину. После того как Сорока за что-то сильно попортил симпатичную физиономию Боба. А вот за что, Сережа не знал, но был уверен: за дело. Просто так бы Сорока его не тронул… Сережа еще там, на озере, поинтересовался у Сороки: что у них произошло? Но тот отделался незначащими словами, вроде: «Уехали - и скатертью дорога!»

Как бы там ни было, Длинный Боб не вызывал симпатий у Сережи, и ему стало неприятно, что сестра стоит с ним под окнами дома…

Потом Сережа и сам не мог себе объяснить, зачем это сделал. Он набрал в большую эмалированную кастрюлю холодной воды, распахнул окно и, встав на подоконник, выплеснул им на головы…

Алена, придя домой, повесила свой светлый плащ на распялку, чтобы просох, взяла полотенце и стала сушить мокрые волосы. Стоя у большого старинного зеркала, спокойно спросила, не оборачиваясь:

- Зачем ты это сделал?

- Он мне не нравится, - ответил Сережа. Он сидел с раскрытой книжкой на отцовской тахте.

- Значит, если мне не понравится твоя девушка, я могу ей плюнуть в лицо?

- Плевать в лицо - это неэтично, - заметил Сережа. - Окати ее тоже водой.

- Тогда у меня к тебе просьба: пусть она станет точно на то же место, где я стояла, ладно? Ты ведь не его, а меня облил.

- Это можно, - без улыбки ответил Сережа.

Алена методично теребила пухлой, утыканной блестящими стерженьками щеткой слипшиеся волосы. Из зеркала на Сережу смотрели ее грустные темные глаза. Закончив эту процедуру, Алена уселась в кресло за отцовский письменный стол.

Взяла с полки какой-то коричневый черепок и рассеянно стала вертеть в руках.

- Нельзя так небрежно обращаться с ценной реликвией, - назидательно заметил Сережа. - Отец говорил, что это осколок древней скифской чаши. Из этой чаши пил сам царь. Не бережем мы истинные ценности…

- На что ты намекаешь, ревнитель древних ценностей? - положив черепок на место, спросила Алена…

- Променять Сороку на этого…

- Я не меняла.

- Почему же тогда встречаешься с ним?

- Я вольна, мой дорогой братец, встречаться с кем захочу, и это совсем не значит…

- А Сорока так бы не поступил, - перебил Сережа. - Никогда!

- Значит, я недостойна его.

- Значит, - безжалостно подтвердил Сережа.

Алена, как когда-то делала мама, положила руки на колени, и вздохнула:

- Сережа, ты еще многого не понимаешь…

- Ну вот, теперь ты заговорила, как наша соседка тетя Раиса, - опять перебил Сережа и передразнил: - «Ты еще маленький, а жизнь взрослых людей это запутанный клубок, который подчас и мудрецу не распутать…»

- Ты не маленький, - без улыбки ответила Алена. - Но пойми меня…

К Сороке подошел Вася Билибин и, нагнувшись к верстаку будто бы за ключом, шепнул:

- Можно начинать… операцию «Ы», - и, не выдержав, коротко хохотнул, но тут же снова сделался серьезным. Взял разводной ключ и не спеша, вразвалку зашагал к своему рабочему месту. Сорока намертво завернул гайку подвески, снял с передних колес оптические приборы, растопырившие в разные стороны по три острых стальных щупальца, и выбрался из ямы. Сегодня он проверял и регулировал сходимость колес. Вытирая ветошью руки, подошел к Длинному Бобу. Тот, прислонившись к массивной квадратной опоре, подписывал наряд-заказ о проделанной работе. Его напарник Леонид Гайдышев услужливо протирал тряпкой замасленные колпаки новеньких сверкающих «Жигулей», которые только что прошли ТО-1 (первое техническое обслуживание).

- Все закончили? - поинтересовался Сорока.

- Я могу ставить личное клеймо со знаком качества… - ухмыльнулся Садовский, протягивая владельцу машины наряд-заказ.

- Разрешите? - попросил у того квитанцию Сорока.

Невысокий, крепкого телосложения мужчина молча отдал.

Гайдышев, сидя на корточках перед машиной, метнул на Сороку настороженный взгляд. Длинный Боб с улыбкой наблюдал за Сорокой, внимательно изучающим наряд-заказ.

- Товарищ старший смены, разрешите спросить: это что, недоверие к рабочему классу? - поинтересовался он.

- Наш старший смены, видите ли, не верит нам, - взглянул на клиента Гайдышев.

- Вам масло в двигателе и в коробке передач заменили? - взглянул Сорока на владельца машины.

- Всю смазку заменили, - подтвердил тот. - В заднем мосту - тоже.

- Почему в наряде не указано, что смазка заменена? - повернулся Сорока к Длинному Бобу.

- Гражданин привез свою смазку, - продолжая улыбаться, ответил тот.

К ним подошли Вася Билибин, Миша Лунь - он работал на другом подъемнике, - еще кое-кто из мотористов и слесарей. Из боковой двери, ведущей в инструментальную и в душевую, появился Тимур Ильич Томин и мастер Теребилов. Он шага на два отстал от начальника. На лице мастера уныло-покорное выражение: мол, мое дело сторона, позвала - я и иду…

- У вас была своя смазка? - спросил Сорока у клиента.

- В Тулу со своим самоваром? - улыбнулся тот. - Я ведь приехал на станцию технического обслуживания, а не за город на лужайку. Никакого масла, разумеется, я сюда не привозил.

Такого оборота, по-видимому, ни Садовский, ни Гайдышев не ожидали. Если Длинный Боб отвернулся и стал смотреть в другую сторону, сохраняя на лице спокойствие, то Гайдышев не выдержал и заорал:

- Ишь следователь нашелся! Допросы тут устраивает… Твое какое собачье дело?!

- Тихо! - не повышая голоса, вмешался Томин. Он подошел к машине, открыл капот, нагнулся и стал руками отворачивать фильтр очистки масла. Видно, он был завернут на совесть, и начальник попросил тряпку. Обмотав ею черный гладкий цилиндр, отвернул, внимательно осмотрел его и протянул Сороке. Лицо начальника не предвещало ничего хорошего.

- Покажите наряд! - потребовал он.

Сорока отдал ему документ. Томин быстро пробежал его глазами и положил в карман кожаной куртки.

- Фильтр тоже вы заменили? - бросил он взгляд на Гайдышева.

- Все сделано как полагается, - пробурчал тот.

- Фильтр-то негодный! Он уже был в употреблении! - повысил голос начальник.

- Разрешите взглянуть? - Садовский взял из рук начальника цилиндр, осмотрел его и с отвращением бросил в бак для отходов. Повернувшись к Гайдышеву, сердито заметил: - Что же ты, раззява! Смотреть надо…

- Видно, обмишурился, не тот со стола взял… - сказал Гайдышев.

- Посмотрите, товарищ начальник, что у него на верстаке творится? - кивнул Садовский. - Тут черт ногу сломит! Не то что фильтр, задний мост можно по ошибке другой поставить… Куда старший смены смотрит!

Сорока только подивился изворотливости Длинного Боба: мало того, что старается выручить дружка, так и его, Сороку, ухитрился лягнуть…

- Чтобы старый фильтр не отличить от нового?! - взорвался Томин. - Кому вы сказки рассказываете?!

- План гоним, товарищ начальник, - не сдавался Длинный Боб. - Стараемся… А не ошибается тот, кто не работает.

- Садовский, Гайдышев, Лунев, Сорокин - ко мне в кабинет, - приказал Томин и повернулся к владельцу «Жигулей»: - Вас, товарищ, тоже попрошу пройти ко мне.

- Я тут ни при чем, - в спину забубнил Миша Лунь. - Я же на другом подъемнике…

Гайдышев взглянул на него и презрительно сплюнул.

- Запричитал, Лунь… - пробормотал он.

- Счеты сводишь, Сорокин? - громко, чтобы услышал начальник, сказал Длинный Боб. - Все из-за нее, Алены?

- Страшный ты человек, Садовский… - ответил Сорока.

- Рад? - с ненавистью посмотрел на него Ленька Гайдышев. - Взял, гад… за горло?

- За руку, - спокойно ответил Сорока. - Жуликов ловят за руку.

Из кабинета начальника производства Садовский и Гайдышев больше в цех не вернулись. Миша Лунь, сурово предупрежденный, был оставлен на работе.

Против Садовского и Гайдышева, в тот же день уволенных с работы Томин, как всегда, действовал быстро и решительно, - было начато уголовное дело.

А неделю спустя, когда Сорока поздно вечером возвратился из института на Кондратьевский, в него кто-то запустил здоровенным отрезком водопроводной трубы. Не будь у него мгновенной реакции спортсмена, ему бы несдобровать. Он успел отклониться в сторону, и железная штуковина просвистела возле самого виска. Треснувшись о тротуар, она козлом запрыгала по мостовой, высекая из асфальта искры. Сорока заподозрил, что трубой в него запустили из проехавшего в сторону кинотеатра «Гигант» грузовика-фургона. Жаль, номер не успел разглядеть. Трубу он на всякий случай прихватил с собой, а об этом случае никому не стал рассказывать, даже Васе Билибину.

В цехе сразу стало легче дышать. Никто не жалел Садовского и Гайдышеим. Даже Миша Лунь старался не вспоминать про своих бывших дружков. Теперь с ними чаще всего встречался в кабинете следователя, в качестве свидетеля. Настроение у Миши было подавленное, но работал он исправно и никакими темными делами больше не занимался.

Встретились в коридоре милиции и Сорока с Длинным Бобом. Их обоих вызвали к следователю, который почему-то больше чем на полчаса задержался. Садовский был, как всегда, модно одет, курил американские сигареты с золотым обрезом. С улыбкой протянул пачку Сороке, хотя отлично знал, что тот не курит.

- Благодаря тебе снова у меня отпуск, - сказал Садовский.

- Ну и как отдыхается? - поинтересовался Сорока и тут же пожалел, что дал волю языку, потому что Боб не преминул отомстить ему.

- Ходили с Аленой в кино, - глядя на него, охотно разговорился Боб. - Какой-то двухсерийный японский - забыл, как называется… Алене очень понравился.

- Я думал, ты сухари сушишь, - подковырнул и Сорока.

- Не будь у меня компаньоны лопухи, в жизни бы тебе не поймать нас, - сказал Боб. - Не впервой, переживем и это.

- Значит, уже попадался?

- Самое большое - дадут условно год с вычетом процентов из зарплаты, а может, и обойдется…

- Мягкий у нас закон к таким, как ты, - заметил Сорока.

Боб протянул длинные руки, пошевелил пальцами. Глаза его смеялись.

- Эти рычаги везде понадобятся, - сказал он. - Работу я в два счета найду. Не хуже этой… А вот Алена…

- Не трогай Алену, - оборвал Сорока. - Лучше расскажи: как ты с Борисовым Сашу Дружинина угробил и меня чуть на тот свет не отправил?

Он даже не ожидал, что Длинный Боб так перепугается: кровь отлила от его щек, глаза затравленно забегали по сторонам. Всю его былую самоуверенность будто ветром сдуло.

- Не докажешь! - свистящим шепотом произнес он. - Никто не хотел вас пришить… И потом за рулем был не я… - Он заглядывал Сороке в лицо, кривил губы в улыбке. - Вы же сами прицепились к нам… Ну и доигрались! А я тут ни при чем. Сбоку припеку. Еще помогал вас грузить в машину… Не старайся, Сорокин, не пришьешь мне еще одну статью!..

- За рулем ты не был, но водителя подзуживал против нас, - сказал Сорока. Он отвернулся, потому что неприятно было смотреть на растерянное лицо Садовского, и через силу закончил: - Угробили человека, который был в тысячу раз лучше вас, вместе взятых.

- Ты не говори этому, - Длинный Боб кивнул на дверь следователя, - про аварию. Он и так глубоко копает под меня… Будь человеком, а? Чтоб мне подохнуть, если я виноват в аварии… Никто не заставлял Сашку обгонять на повороте… Хоть и не виноват, а следователь к делу пришьет… Для морального аспекта.

- Ты мне еще толкуешь о морали? - вспыхнул Сорока. Схватил рукой Садовского за ворот и даже не заметил, как у того длинные ноги оторвались от пола. Глядя ему в лицо своими потемневшими серыми глазами, почти выкрикнул: - Ты убил Сашу, подонок! И просишь меня, чтобы я скрыл это?!

Заметив, что у Длинного Боба прилила кровь к лицу и он не может вымолвить слова, отпустил его, машинально вытер руку о брючину.

- Мстишь, гад, за Алену? - на всякий случай отступив, хрипло проговорил Садовский. - Топи! Капай, только ничего у тебя не выйдет, Сорока! За рулем-то не я был…

Глаза у него трусливо бегали, он даже вздрогнул, когда позадли хлопнула дверь и показался следователь. Поравнявшись с ними, тот пристально посмотрел сначала на одного, потом на другого.

Да, Сорока не сомневался, что все это подстроил Боб, а Алена не верила, что он способен на преступление. Алена очень добрая и в людях в первую очередь отыскивает хорошие черты. Наверное, и в Садовском что-то нашла, раз с ним встречается… Алена говорит, что в каждом человеке есть хорошее и плохое. Он, Сорока, видит в Длинном Бобе только плохое, а она хорошее…

- Случись что, Аленка мне будет в тюрягу передачи носить, понял, Сорока? - язвительно улыбнулся Садовский. - Она побежит за мной, куда ни позову, как собачонка!

Сорока в присутствии Садовского все рассказал следователю, ведь это он отыскал шестого пассажира в салатовых «Жигулях»… Длинный Боб все отрицал, даже приплел сюда Алену, мол, из-за которой Сорока и наговаривает на него…

Позже следователь заявил Сороке, что в случившейся аварии можно винить только одного человека - это Борисова. Он ведь был за рулем? И никакой суд не сможет предъявить Садовскому обвинение в наезде.

- Он - убийца! - упрямо утверждал Сорока.

- А эта Алена… Вы действительно из-за нее враждуете? - спросил следователь.

- Алена здесь ни при чем, - с досадой сказал Сорока.

Вместо уволенных в цех пришли два новеньких паренька, только что отслуживших в армии. Оба комсомольцы. Опыта у них, конечно, маловато, но ребята стараются. Вася Билибин опекает их.

Как-то в столовой к Сороке подсел электромеханик Кузьмин - теперь его все на станции называли по имени-отчеству: Владимир Васильевич. Дело в том, что этой осенью на отчетном партийном собрании его единогласно выбрали парторгом станции. Худощавое лицо Кузьмина было озабоченным, из кармана синей спецовки торчали свернутые в трубку бумаги.

- Тебя можно поздравить, - сказал Кузьмин, довольно сноровисто расправляясь с тарелкой жидкого рисового супа. Сорока - он терзал вилкой и ножом кусок жесткого вареного мяса - чуть приподнял голову над тарелкой, давая понять, что слушает.

- Вытурил все-таки из цеха обоих деляг! - улыбнулся Кузьмин. - Мастера Теребилова будем слушать на партбюро. Все происходило на его глазах… - Он изучающе посмотрел на Сороку: - Как ты думаешь, знал мастер про их делишки?

- Многие в цехе знали, да помалкивали, - уклончиво ответил Сорока. Почему Теребилов молчал, ясно: ему Длинный Боб и его дружки разбитую машину отремонтировали. Бегает как новенькая. И потом Садовский как-то мимоходом обронил, что, мол, они с мастером здорово «погудели». А раз мастер их покрывает, то и остальные в цехе помалкивали, тем более Боб не раз угощал ребят, об этом слесари сами рассказывали.

- Теребилов их и раньше частенько выручал из беды, - задумчиво продолжал Кузьмин. - Такой уж он человек: по нему, лишь бы все было тихо, без скандала…

Это верно, Теребилов боялся лишнего шума. Стоило возмутиться по какому-либо поводу автолюбителю, мастер вперевалку, как утка, спешил к нему и начинал руками разводить: мол, случилась ошибочка, сейчас все исправим. Подзывал слесаря и поручал ему немедленно все сделать для клиента. И в таких случаях на его круглом с тремя подбородками лице появлялась улыбка, а движения становились суетливыми. Только скандалили редко, предпочитали разрешить все конфликты мирным способом: чаще всего при помощи все того же рубля…

- Я одного не понимаю, - задумчиво проговорил Сорока. - Зачем они воровали?

- Как зачем? - удивился Кузьмин. - Делали большую деньгу!

- А зачем она им? Эта большая деньга?

Кузьмин повнимательнее взглянул на него, помолчал, потом улыбнулся:

- Не переживай, Сорокин. Этих уже вряд ли исправишь: кто пристрастился к легкому рублю, того трудно отучить… О чем они обычно толковали после выходных в понедельник? О пьянке да о девочках. Или у кого транзистор или магнитофон круче!

- Об этом и другие говорят.

- Говорят, но не воруют. Значит, гульба и приобретательство для них не самое главное. Кстати, как Лунев? Томин хотел и его уволить, да, говорят, ты вступился?

- Лунев парень неплохой, - сказал Сорока. - Заморочили ему молодцы голову, а порвать с ними силенок не хватало. Слесарь он отличный.

- Вот и перевоспитай, - заметил Кузьмин. - Только это, Сорокин, не так-то просто… У Мишки тоже на дурной рубль нюх, как у гончей!

- Сбился он со следа, - улыбнулся Сорока. - В своре он может и укусить, а в одиночку - смирный: не лает и зубы не показывает…

- Вожачков не стало, - согласился Кузьмин. - Это хорошо… Я только что был у Томина. К празднику будем вручать вымпел победителя в соцсоревновании и почетные грамоты.

- За что же?

- За лучшие производственные показатели по станции технического обслуживания. - Он удивленно посмотрел на Сороку. - Ты что, не знал, что ваш цех впереди? Будет вам и премия.

- Не поймай мы на воровстве за руку Садовского и Гайдышева - и им бы вручили грамоты? - спросил Сорока. - И дали бы премию?

- Ну и характер у тебя! - покачал головой Кузьмин. - Как только тебя, Сорокин, твоя девушка терпит?

Сорока помрачнел и снова уткнулся в тарелку. На Кузьмина он не смотрел.

- Попал в точку? - не отставал тот. - Конфликт?

- Этот Садовский, наверное, и на том свете будет мне пакостить… - вздохнул Сорока.

- А что, он тебе дорогу перебежал?

- Награждайте, - сказал Сорока. - За трудовые показатели… Только это неправильно. Садовский и Гайдышев тоже перевыполняли нормы. Не потому, что у них высокая трудовая сознательность, а просто им деньги нужно было делать, а для чего они им нужны - ты мне, спасибо, объяснил.

- Из-за двух мерзавцев не должны страдать другие.

- Другие тоже виноваты: они знали, чем занимаются дружки, и молчали.

- Не будешь же ты утверждать, что в цехе все бесчестные, кроме тебя?

- Равнодушие - тоже не меньшее зло. Кстати, это самое равнодушие и порождает зло.

- Послушай, Сорокин, сколько тебе лет? - помолчав, поинтересовался Кузьмин.

- Много, - пробурчал тот, отодвигая тарелку с недоеденным вторым. Он уставился на мутный яблочный компот, но не вдохновился и тоже отодвинул в сторону граненый стакан с прилипшей к нему желтой яблочной долькой… Иногда я сам себе кажусь старым глупым ослом…

- Таким людям, как ты, на свете нелегко.

- А таким, как ты? - взглянул на него Сорока, не скрывая насмешки.

- Мне тоже хочется, чтобы все люди были добрыми, честными, справедливыми, - серьезно сказал Кузьмин.

- Хотеть - мало, - заметил Сорока.

- Человек - это не автомобиль, который можно поставить в бокс отрегулировать, заменить неисправную деталь…

- Человек - это звучит гордо… - сказал Сорока. И непонятно было, шутит он или серьезно.

- Подавай заявление в партию, а? - сказал Кузьмин. - Я тебе дам рекомендацию.

- В партию? - ошарашенно переспросил Сорока. Серые глаза его расширились, он вглядывался в лицо Кузьмина, будто сомневался, что тот сказал всерьез.

- Подумай, Сорокин, - поднялся из-за стола Кузьмин. - И еще одно: в пятницу у нас открытое партийное собрание… Будет разговор и о случае в вашем цехе. Обязательно приходи.

Кузьмин ушел, а Сорока неподвижно сидел на расшатанном стуле и смотрел на застекленный буфет, заставленный стаканами с яблочным компотом. Стаканов было много, не сосчитать. Он даже вздрогнул, услышав над собой знакомый раскатистый голос Васи Билибина:

- Он тут прохлаждается, а звезда экрана разыскивает его по всей станции! Послушай, Сорокин, попроси у нее для меня автограф, а?..

- Куда мы пойдем? - спросила Алена, когда, они вместе с толпой выплеснулись на улицу со станции метро.

- Куда хочешь, - ответил он.

- Это на тебя не похоже, - засмеялась она. - Обычно ты командуешь.

- Даже тобой? - усомнился он.

- И зря, - заметила Алена. - Мной как раз и нужно командовать.

- Пусть кто-нибудь другой командует, - не подумав, брякнул он.

Алена скосила на него блестящие карие глаза, вид у нее сразу стал задиристый.

- Это интересно… Никак ревнуешь?

- А что, есть к кому? - быстро взглянул на нее Сорока и тут же отвел глаза. Что-что, а врать он совсем не умел.

Алена поправила на плече замшевую сумку на длинном широком ремне, рассеянно скользнула взглядом по переполненному автобусу, круто выворачивающему с улицы Салтыкова-Щедрина на проспект Чернышевского. В задних дверях была зажата продуктовая сетка с гроздьями желто-зеленых бананов.

- В «Луче» идет какая-то музыкальная кинокомедия, - сказала Алена. Забыла название.

- Может быть, где-нибудь идет трагедия… или драма? - не очень-то удачно сострил Сорока. Уж он-то знал, что Алена такие вещи не прощает.

И тут же получил сполна.

- Это для тебя слишком сложно, - заявила она. - Уж тогда лучше сходим на боевик? Или вестерн? Где беспрерывно стреляют и бьют друг друга по физиономии?

- Ладно, пойдем на кинокомедию, - сдался Сорока.

Однако очередной сеанс начинался через сорок минут и шла не комедия, а старая кинолента «Спорт, спорт, спорт…».

- Это тебе понравится, - невинно заметила Алена.

- Хороший фильм, - невозмутимо отозвался Сорока.

Немного не доходя улицы Жуковского был пустынный маленький сквер с двумя-тремя садовыми скамьями. Несколько могучих лип и кленов, с трех сторон зажатых оштукатуренными кирпичными стенами, взметнулись до самых крыш. Черная, пропитанная копотью грубая кора, вся в глубоких морщинах; узловатые мозолистые корни вспучили коричневую землю, кое-где поросшую редкой бледной травой. На ухоженной ромбовидной клумбе еще тянулись к тусклому осеннему солнцу несколько белых полуосыпавшихся цветков.

Они сели на зеленую скамейку, истерзанную ножами. Тут были имена девушек, несколько сердец, пронзенных стрелами, и даже название города Сызрань. Кто-то не поленился, с Волги приехав в Ленинград, отыскать этот маленький сквер и напомнить людям, что есть на белом свете город Сызрань, в котором проживает парень по имени Петя.

- Что же ты меня, Тима, не ругаешь? - спросила Алена. - Не устраиваешь сцен ревности? Я ведь иногда встречаюсь с Борисом Садовским, и ты это прекрасно знаешь.

- Ты считаешь, что это необходимо?

- Так принято - я ведь, кажется, твоя девушка.

- Кажется… - с иронией произнес он.

- Это хорошо, что ты не уверен в этом, - сказала она.

- В чем?

- Ты о чем-то другом думаешь? - поинтересовалась она, быстро взглянув на него.

- Я думаю о тебе, - сказал он.

- Что же ты думаешь обо мне?

Он нагнулся, поднял с земли ярко-желтый кленовый лист, зачем-то подул на него. Лист расправился и зашуршал.

- Я тебя не ревную, - сказал он, вертя лист за тоненький черенок в пальцах и старательно разглядывая его.

- Значит, я могу делать все, что захочу?

- А разве ты когда-нибудь поступала иначе?

Алена вырвала у него лист, хотела скомкать, но пожалела: подбросила вверх - и разлапистый, почти прозрачный лист спланировал на землю.

- Тима, не притворяйся, тебе ведь больно? - Алена даже привстала, чтоб заглянуть ему в глаза. - Я вижу, как ты похудел, одни глаза остались. Да и глаза-то грустные-грустные…

- Выдумщица ты, - улыбнулся он. - Фантазерка.

- Выходит, тебе наплевать, что я встречаюсь с ним? - Высокий голос ее прозвучал слишком громко, и проходивший вдоль чугунной ограды пожилой мужчина с пестрой лопоухой спаниелькой покосился на них. - Как было наплевать, что за мной Гарик волочится? - не обращая на прохожего внимания, продолжала Алена. - И тебе будет безразлично, если я еще с кем-нибудь буду встречаться? Ты все будешь такой же твердокаменный и невозмутимый? Даже если я выйду замуж за другого? Ты останешься моим другом? Будешь с моим мужем играть в домино и нянчить моих детей? Ты на это только и способен, да? Отвечай, Президент!

- Видишь ли, - спокойно сказал он, - я почему-то не чувствую себя виноватым перед тобой…

- Ты никогда не бываешь виноватым, - ядовито заметила она. - Ты всегда прав, как и подобает настоящему президенту.

- Тебе еще не надоело? - устало спросил он.

- Приставать к тебе?

- Называть меня президентом.

- Напрасно обижаешься: родись ты несколькими веками раньше, обязательно стал бы великим полководцем… Таким же, как Александр Македонский или как Александр Невский.

- Больше ты не знаешь полководцев по имени Александр? - спросил он:

- Знаю, - выпалила она. - Александр Сорока!

- Не остроумно, - усмехнулся он.

Она смотрела на него яростными глазами, щеки порозовели от гнева. Она чувствовала себя виноватой, ей хотелось объяснить Сороке, что с ней происходит, почему она встречается с Борисом, но Сорока не спрашивал и вообще делал вид, что все в порядке. Неужели он на самом деле такой твердокаменный?.. Откуда ей было знать, что Сорока прилагал неимоверные усилия, чтобы быть спокойным, невозмутимым? С того самого вечера, когда он увидел, как Алена садилась в машину Бориса, он не находил себе места. Вот уже две недели Сорока боролся сам с собой - вернее, с ревностью, которая будто огнем опалила его. Ведь он когда-то, еще весной, растолковывал Гарику, что-де ревность - низкое, животное чувство… Как же так случилось, что его тоже не минула чаша сия? Он долго не мог заснуть, из головы не шли Алена и Борис… И ночью во сне Сорока ревновал Алену, мучился из-за нее, страдал… А вот сейчас она требует, чтобы он признался ей в этом. Нет, такого она не дождется от него!

Наверное, для того, чтобы успокоиться, Алена достала из сумки коробочку для подкраски ресниц, губную помаду. Летом в Островитине она, кажется, лишь один раз воспользовалась косметикой, а вот в Ленинграде стала краситься… «Чтобы понравиться Борису…» - зашевелилась в голове недостойная мыслишка, и он ее тут же с негодованием отогнал прочь.

- Довел меня до слез, - обиженно проговорила Алена, проводя бледно-розовой помадой по своим и так ярким губам.

- Я? - изумился Сорока.

- Да, тебя, пожалуй, не в чем упрекнуть, - сказала она и с любопытством посмотрела ему в глаза. - А это плохо, Тима. Ты - как та самая стена, от которой отскакивает горох. Скажи: ты хоть раз с кем-нибудь серьезно поругался?

- Я только этим и занимаюсь, - рассмеялся он.

- Ты умеешь ругаться? - округлила она глаза.

- Еще как!

- Тима, милый, поругайся, пожалуйста, со мной, а? - ласково затеребила она его руку. - Обзови меня как-нибудь, можешь даже тихонько стукнуть… Правда, ты тихонько не умеешь! Почему ты не спросишь про Бориса?

- Я и так все знаю, - сказал он.

- Что ты знаешь? - снова вспыхнула она. - Неужели я такая примитивная, что можно предугадать мои чувства, поступки?

- Именно потому, что ты не примитивная. Я знаю, что ты не совершишь глупости.

- Ты меня переоцениваешь!

- Я верю тебе, - сказал он.

- А если я все-таки совершу какую-нибудь глупость?

- Значит, это будет не глупость.

- Я встречаюсь с этим человеком потому, что хочу его понять… - начала она рассказывать, но, увидев как изменилось его лицо, поспешно сказала: - Не перебивай меня! Да, я хочу понять его, чтобы лучше узнать тебя, Сорока. Ты и он - полюса… Он сказал, что ты устроил на работе какую-то заварушку и он вынужден был уйти… Что ты мстишь ему из-за меня… Он считает, что отбил меня у тебя…

- А ты как считаешь?

- Я считаю, что вы оба дураки, - рассмеялась она. - Раньше мне было интересно с ним, а теперь…

- Что теперь? - вырвалось у Сороки.

- А теперь он мне неинтересен, - вздохнула она. - И я ему это сказала, но он не поверил…

- Я рад, что ты его раскусила… вернее, поняла, - с усмешкой поправился он.

- Его - да, а тебя - нет, - печально сказала она. - И боюсь, никогда не пойму.

- Поймешь, - сказал Сорока. - Если захочешь…

- И все-таки плохо, что ты меня не ревнуешь…

- Ревную, будь я проклят! - признался он. - И еще как ревную!

- Правда? - совсем близко придвинулась к нему Алена и заглянула в глаза. - Ты из-за меня… похудел? Тебе было плохо? Ты мучился? Да? Ну говори же!..

- Пойдем в кино, - взглянул он на часы. - Пять минут до начала.

- Опоздаем на журнал?

- Мы можем вообще не пойти, - ответил он.

- Я не верю, что ты можешь ревновать, мучиться, разозлиться и поругаться со мной, - со вздохом произнесла она, поднимаясь со скамьи. - Я ведь нарочно на тебя накричала - и сама не знаю почему.

- Я так и подумал, - скрывая улыбку, ответил он. Так он ей и поверил!

- Тебе не кажется, что у меня характер портится?

- Он никогда у тебя и не был золотым…

Алена остановилась - она уже вышла из сквера - и уставилась на него:

- Почему же ты все это терпишь? Зачем я тебе такая?

- Ты другой и быть не можешь.

- Я иногда сама себя ненавижу…

- Я люблю тебя, - сказал он. Пожалуй, впервые так естественно и непроизвольно произнес он эти три извечных магических слова, которых никакие другие слова не могут заменить.

- Тима, повтори? - совсем тихо и без намека на насмешку попросила Алена.

- На журнал мы уже опоздали, - сказал он, глядя на высокую унылую стену с одним-единственным окошком.

- Он теперь не дает мне проходу, - торопливо говорила Алена, взяв его под руку. - Часами ждет у института, а если я выхожу не одна, он идет сзади до самого дома… Иногда приезжает на машине. У него теперь свободного времени много… Я один раз была с ним за городом в ресторане «Олень». Он там швырял деньги направо и налево - по-видимому, хотел поразить меня, показать, какой он денежный и щедрый. Вокруг него вертелись официанты, несколько раз подходила даже администраторша, все его знают, выставляют на стол лучшее… Боренька, Боренька… А мне стало противно. Когда он пошел к музыкантам заказывать для меня что-то сногсшибательное, я встала и ушла. Он раздетый под дождем побежал за мной…

- Я ведь не священник, можешь не исповедоваться мне, - не выдержал он. Больно ему было все это слушать.

Алена замолчала - они уже вошли в крошечное фойе, где у входа в зал ждали конца журнала еще несколько опоздавших. Зажегся свет, и они заняли свои места. Не успел начаться фильм, как через три ряда от них кто-то довольно громко наглым голосом произнес:

- Вовка-а, доставай горючее… Душа требует!

В зале послышались возмущенные голоса - мол, уймитесь, молодые люди, вы ведь не в кабаке…

Однако молодые люди и не подумали униматься: обмениваясь пошлыми репликами, они с бульканьем глотали какую-то жидкость прямо из бутылки, отпускали плоские шуточки. Сидящий впереди пожилой человек обернулся и громко сказал:

- Есть тут кто-нибудь из администрации? Выведите, пожалуйста, хулиганов!

Выпивающие еще громче загалдели, кто-то из них угрожающе заявил:

- Еще пикнешь, дядя, - бутылкой по черепушке схлопочешь!

- Может, и тебе дать глотнуть? - со смехом прибавил второй. - Мы, дядя, не жадные…

- Давай, я ему лучше вылью на лысину… - хихикая, присовокупил третий.

Подобная перспектива, по-видимому, не устраивала «дядю», и он замолчал.

- Кажется, посмотрели фильм… - прошептала Алена и положила свою теплую ладонь Сороке на руку.

Почувствовав себя хозяевами, парни еще больше обнаглели и на весь зал стали обмениваться комментариями по поводу фильма. В самых неподходящих местах громко гоготали, свистели, топали ногами по паркетному полу.

- Надо милицию позвать, - несмело заявил кто-то с задних рядов. - Люди после работы пришли фильм посмотреть, а тут такое. Почему пьяных пускают в зал?..

Из администрации в зале никого не было. Да и зал-то был всего мест на пятьдесят, не больше. Таких древних крошечных кинотеатров почти не осталось в Ленинграде. Судя по всему, никто связываться с хулиганами не собирался. А парни распоясывались все больше…

Видя, что Сорока поднимается, Алена схватила его за руку.

- Давай лучше уйдем? - предложила она.

- А как же другие? - тихо спросил он. И в голосе его - насмешка.

- Что ты хочешь сделать?

- Выпить с ними… с горя! - ответил он и, мягко высвободившись, подошел к парням. Разговаривать с ними он не стал, просто, как котят, схватил двоих за шиворот и потащил по узкому проходу к выходу. К счастью, одна дверь оказалась предусмотрительно открытой, он пинком распахнул ее и одного за другим вышвырнул онемевших балбесов в переулок. Третий, пригнувшись и бубня под нос угрозы, сам пулей выскочил из зала. Из его кармана вывалилась бутылка и покатилась по полу. Кто-то ногой задвинул ее под стулья. Сорока закрыл на большой крюк высокую дверь и под одобрительный гул зала вернулся на место.

- Спасибо, молодой человек, - повернувшись в их сторону, с чувством поблагодарил пожилой человек. - Все бы так поступали, хулиганье поприжало бы хвост!

Эти слова он с горьким упреком бросил в притихший зал.

Алена нащупала руку Сороки и крепко сжала. Этого ей показалось мало, она привстала и, оглянувшись, украдкой поцеловала его в щеку.

Когда фильм кончился, Сорока попросил ее выйти из зала первой и подождать у аптеки, что была через дорогу. Алена было заартачилась, но он несильно, но властно подтолкнул ее к выходу.

Как он и предполагал, его уже ждали. Их было человек шесть. По трое с каждой стороны, они пристально вглядывались в лица выходящих из тускло освещенного зала людей. В переулке было сумрачно, зрители один за другим потянулись на сверкающую улицу Восстания.

- Он! - услышал Сорока сдавленный голос. - Тот самый…

В ту же секунду два долговязых парня лет шестнадцати загородили ему дорогу. Остальные остановились позади. Сорока видел, что пожилой мужчина в берете замер на тротуаре, рядом со зданием кинотеатра, и стал смотреть в их сторону. Алены отсюда было не видно. В ярко освещенных окнах аптеки двигались тени. По улице Восстания прогрохотал трамвай. «Девятнадцатый…» - подумал Сорока. На этом трамвае ему ехать на Кондратьевский… Это была мимолетная мысль, затылком он ощущал надвигающуюся опасность, лишь бы не ударили сзади чем-нибудь, от этих подонков всего можно ожидать…

- Дай закурить? - ломающимся баском произнес парень в меховой высокой шапке пирожком и короткой капроновой куртке. Лицо его было невыразительное, незапоминающееся.

Разговаривать с ними Сорока не собирался. Он мгновенно оценил обстановку: быстро сделал шаг вбок и прижался спиной к дереву, что стояло, забранное железной решеткой, на тротуаре. И тут на него налетели сразу пятеро. Это было их ошибкой, потому что они махали руками, мешали друг другу и толком не могли дотянуться до него. Двоих Сорока сшиб наземь. Обычно, нарвавшись на хороший отпор, хулиганы отступали, но эти, по-видимому надеясь на солидный численный перевес, не собирались отступать: они вскакивали с земли и снова налетали на него.

Самый высокий, судя по всему, вожак - он покрикивал на своих, давал советы, откуда заходить, - был на вид крепкий парень. Чувствовалось, что в переплетах бывал. Это он изловчился и заехал Сороке в глаз. И сейчас наскакивал слева, размахивая зажатым в кулаке камнем. Сорока сосредоточил все внимание на нем. Наверное, поэтому он пропустил несколько ударов в грудь и голову. Еще хорошо, что не зацепили раненое плечо. Эта мысль мелькнула и исчезла: в драке нельзя думать о старых болячках, иначе быть тебе битым…

Пока Сорока переводил дух и оглядывался - кто следующий? - раздался пронзительный свисток и в переулок вбежал милиционер, а с ним - пожилой человек в берете.

- Они подкарауливали его у входа, - говорил он на ходу. - Их очень много, товарищ милиционер…

Вся шайка, заслышав свисток, разбежалась кто куда, за исключением высокого - он не успел подняться с земли - и того, которого Сорока в самом начале ударил в челюсть.

- Я смотрю, тут и без нас полный порядок, - удовлетворенно заметил молодой милиционер, подходя к высокому. - А-а, Горюнов… Старый знакомый! Ну, браток, на этот раз тебе и папочка не поможет… Пройдем со мной в отделение! И, эй ты, отпусти дерево! В отделение!

Парни стали что-то говорить, но милиционер, не слушая их, повернулся к Сороке:

- Вы, как пострадавший, тоже пройдемте… И вы, гражданин, - обратился он к человеку в берете, который привел его сюда.

- Я с удовольствием, - сразу согласился тот. - Не будь у меня перенесенного инфаркта, я бы помог вам, товарищ… - Эти слова он адресовал Сороке.

Немного отстав от них, Сорока шагал по тротуару и озирался, отыскивая глазами Алену. И увидел ее не у аптеки, а совсем рядом, у афиши кинотеатра «Луч».

Девушка смотрела на него, и в глазах ее блестели слезы.

- Я все видела, - всхлипывая, сказала она.

- Ты иди домой, - пряча от нее заплывающий глаз, сказал Сорока и почувствовал, что верхняя губа плохо его слушается. - Мне придется немного задержаться… - Он произнес «жадержаться».

- Я с тобой, - заявила она, цепляясь за его руку.

- Мы в милицию, - пояснил он. - Протокол и все такое…

- Их заберут, да?

- По пятнадцать суток как пить дать огребут, - сказал гражданин в берете. - Будь моя воля, я бы их на сто первый километр выселял…

- Сивый, запомни этого стукача, - сквозь зубы процедил высокий, которого милиционер назвал Горюновым.

- Вы слышите? - подивился гражданин в берете. - Это ни хулиганы, а настоящие бандиты!

Алена прижала к себе руку Сороки и, заглядывая сбоку ему в глаза (он, наоборот, пытался отвернуть лицо в сторону), совсем тихо и немного растерянно сказала:

- Каким ты был, таким остался… И ты никогда не будешь другим!

- Я больше не буду, - криво улыбнулся он.

- Я теперь поняла, это от тебя не зависит, - сказала она.

- Умница, - ответил он и, забывшись, повернулся к ней лицом, но, вспомнив про губу и глаза, поспешно отвернулся.

- Раны лишь украшают героя, - улыбнулась девушка.

- Героя… - проворчал он. - Уличного драчуна… Когда же это кончится?

- Никогда! - рассмеялась она. А глаза у нее были печальные.

Только что с низкого свинцового неба моросил мелкий холодный дождь, и вдруг без всякого перехода в воздухе замельтешили белые мухи. С Финского залива потянуло знобким северным ветром, белые мухи почувствовали себя увереннее, закружились еще быстрее, стали жалить всех направо и налево. Проезжая часть улицы еще была мокрой и блестящей, а на обочинах, на тротуарах, на крышах зданий стали появляться свежие белые островки. Снег припудрил с одной стороны и черные деревья, побелил трамвайные провода.

Город сразу посветлел, тесные переулки будто раздвинулись вширь, а Нева вся распахнулась навстречу весело клубящемуся в белом водовороте небу.

На набережной, у сфинксов, к которым любила иногда приходить Алена, произошел у нее, как она думала, последний неприятный разговор с Борисом Садовским. Он ждал ее у института. Алена отказалась сесть в машину, тогда он поехал вслед за ней. Так они и двигались: Алена по набережной в сторону Дворцового моста, а Борис следом на «Жигулях». Но долго ползти как черепахе было невозможно, едущие вслед за ним водители стали сигналить, и Борис, свернув в первый переулок, исчез.

Появился он снова у сфинксов и без машины. Алена увидела его, но даже не шевельнулась: она пристально смотрела в широко раскрытые миндалевидные глаза сфинкса, будто спрашивала: что ей делать? Но сфинкс не смотрел на нее, его застывший загадочный взгляд был устремлен на второго сфинкса, а может быть, и еще дальше. Чем больше Алена смотрела на сфинкса, тем дальше отодвигались от нее сегодняшние заботы…

Борис присел рядом, прислонился к полированному гранитному постаменту, достал сигареты и закурил. Предложил и ей. Алена отрицательно покачала головой, но затем почему-то взяла сигарету. Борис оторвался от постамента и чиркнул блестящей зажигалкой. Ему несколько раз пришлось добывать огонь, прежде чем Алена сумела прикурить. А прикурив, стала поспешно пускать дым изо рта, боясь случайно глотнуть в себя. В институте многие девушки курили, это считалось теперь модным. Близнецы Аня и Оля доставали где-то заграничные сигареты и в перерывах между лекциями нещадно смолили одну за другой. Алена тоже несколько раз попробовала, но ей не понравилось. А вот сегодня вдруг закурила. Говорят же девчонки, что курение успокаивает нервы…

Как ни стиралась, дым попал в легкие, и Алена позорно до слез на глазах закашлялась. Борис смотрел на нее своими синими глазами и улыбался. После того как девушка заявила, что больше им незачем встречаться, и стала избегать его, Садовский утратил былую самоуверенность. И улыбка его была неуверенная, а по тому, как он жадно затягивался сигаретой и сжимал ее пальцами, было видно, что он нервничает. А может быть, злится, но пытается это скрыть. Трудно ему стало разговаривать с Аленой. А там, на озере, он был уверен, что девушка в его руках…

Алена бросила сигарету в Неву. Маленький красный огонек мелькнул в снежной круговерти и исчез. Она смотрела на черную воду, плещущую в каменный берег, не решаясь поднять голову и встретиться с его холодным вопрошающим взглядом.

Что она еще нового сможет ему сказать? Таким красивым парням, как Садовскому, трудно примириться со своим поражением. Такие привыкли побеждать.

- Я из-за тебя только что дырку заработал, - первым нарушил он затянувшееся молчание. - Свернул в переулок под кирпич. И такой въедливый милиционер попался… Я ему трешник совал, пятерик - не взял, гад!

- Я тебе сочувствую, - сказала Алена, внутренне поежившись от слова «гад».

- Нинка-то - вот дура! Выходит замуж за этого слюнтяя… Гарика! - без всякого перехода сообщил он.

- Почему дура? - взглянула на него Алена.

Борис отвел глаза, переступил с ноги на ногу.

- Я не верю в их любовь, - сказал он. - Нинка девочка с запросами, а что ей Гарик даст? Подумаешь, «Запорожец»! Нинке фирму подавай, «мерседес»!

- Разве любовь измеряется марками машин? - ядовито спросила она.

- Я знаю Нинку, - усмехнулся он.

- Боюсь, ты ошибся в ней.

- Поживем - увидим, - упорствовал Садовский.

- А почему Гарик слюнтяй? - раздражаясь, наступала она. - Ты его совсем не знаешь.

- Он, кажется, за тобой бегал? - насмешливо взглянул он на девушку.

- Он мой товарищ.

- Товарищ по несчастью… - заметил Борис.

- На что ты намекаешь? - нахмурилась Алена.

- Черт с ними, пускай женятся! - уклонился от ответа Борис. - Мне-то какое дело до них?

- Недобрый ты человек, - помолчав, сказала Алена. Хотя ее и задели его слова, она не стала выяснять, что он имел в виду.

- Это смотря для кого, - ответил Борис и с видом собственника взял ее за руку. Другой рукой достал из внутреннего кармана куртки узенькое колечко с маленьким блестящим камнем и стал надевать Алене на палец. Кольцо было намного великовато, и она без труда сняла его и протянула ему.

- Золотое, - сказал он, недоуменно глядя на нее.

- Спасибо, но я… я не могу такой подарок принять от тебя.

- Почему? - удивился он.

- Мы, Боря, чужие люди, а от чужих людей дорогие подарки принимать неприлично.

- Возьми! - настаивал он, подбрасывая сверкающее колечко на ладони. Оно тебе идет.

Она отрицательно покачала головой. Снежинки облепили ее вязаную шерстяную шапку, таяли на бровях, ресницах.

- Я дарю его Неве! - как-то неестественно засмеялся он и, размахнувшись, бросил колечко в реку. Синие глаза его потемнели от гнева, но он делал вид, будто ему весело. Будто он каждый день вот так запросто швыряет в Неву золотые кольца. Он ожидал, что Алена удивится, начнет упрекать его в безрассудстве, наконец, обругает, но та даже не взглянула на него, отвернулась и стала смотреть на тот берег, едва различимый в снежной круговерти.

- Хочешь, я прыгну в Неву? - сказал он и даже дотронулся рукой до парапета.

- За кольцом? - с невинным видом поинтересовалась она.

- А он бы прыгнул, если бы ты захотела?

- Прыгнул бы, - ответила она. - Только я никогда его о такой глупости просить бы не стала.

- Он тебе никогда не говорил, чего он добивается? - спросил Борис и с напряженным вниманием уставился на нее.

- Он хочет, чтобы люди были людьми… Чтобы добро побеждало зло… И не только хочет, а действует… в отличие от многих.

- Глупая и наивная цель, - резко сказал он. - Как это… донкихотство!

- Тебе этого не понять, - улыбнулась девушка. - У тебя ведь совсем другая цель…

- Да уж я бы бороться с ветряными мельницами не стал!

- Почему с мельницами? - Она с усмешкой посмотрела на него. - Он борется с такими, как ты… И, согласись, побеждает.

- Я гляжу - вы подходящая пара… - стараясь не потерять самообладания, пробурчал он.

- Я рада, что ты это понял, - сказала она.

- А побежденным я себя пока не считаю, - с вызовом бросил он.

- Ты знаешь, сколько лет этому сфинксу? - перевела Алема разговор на другое.

Он мельком взглянул на каменного идола и достал сигареты, на этот раз не стал ей предлагать. Глубоко затягиваясь, смотрел мимо сфинкса на пристань.

- Я еще поборюсь… - пробормотал ом, думая о своем.

- Ему три с половиной тысячелетия, - произнесла Алена.

- Надо же, - равнодушно ответил Борис. Ему было наплевать на сфинкса и на его древнее происхождение. - Я ведь не мальчик, чтобы за тобой гоняться по городу на автомобиле…

- А ты не гоняйся, Боря, - посоветовала Алена.

- Чем же он лучше меня… этот твой Сорока?

- Он лучше не только тебя… но и меня, - ответила Алена. - Зачем я стою здесь с тобой и переливаю из пустого в порожнее? Я не хочу с тобой встречаться, а вот стою рядом. Думаешь, мне это приятно? Я расплачиваюсь за свое легкомыслие и… любопытство! Ты единственный парень, которому я призналась, что мне понравился… Но это было ошибкой. Я сама себя обманула там, на озере… Я внушила себе, что ты мне нравишься. Ну, нашла на меня такая блажь… На самом деле это не так. Есть человек, который мне… которого я…

- Сорока!

- Я тебе все, Борис, объяснила. Больше мне нечего сказать.

- А мне есть что, - горячо начал он. - Я не пешка и не позволю себя передвигать туда-сюда… Ты мне нравишься, и, как говорится, за свое счастье я буду сражаться…

Он даже улыбнулся, произнеся эти слова.

- С кем, Боря? Со мной? Или с ним?

- Со всем миром! - с пафосом произнес он и сам понял, что перехватил: в голосе явственно прозвучала фальшивая нотка.

- А он, Сорока, никогда бы меня не упрекнул за мои промахи, - со вздохом сказала она. - Ему бы это и в голову не пришло… Хотя, поверь, я от него заслужила гораздо больше упреков, чем от тебя. Я заставила его страдать.

- Ну, меня ты не заставишь, - высокомерно улыбнулся Борис.

- Глубоко страдать могут лишь благородные натуры, - произнесла Алена.

- Я не желаю о нем разговаривать, - нахмурившись, обронил Борис. - Я его ненавижу. И жалею, что тогда…

- Замолчи! - воскликнула Алена и уже спокойнее закончила: - Зачем ты хочешь казаться хуже, чем ты есть?

- Во всем, что произошло со мной, виноват только он! Во всем…

- Боря, если ты не хочешь, чтобы я тебя возненавидела, очень прошу, не встречай меня больше у института. Не жди и не сигналь гудком у моего дома. Мы больше не будем встречаться.

- Может быть, ты собралась за него замуж?

- Я бы рада, да он еще не сделал мне предложения, - спокойно ответила Алена.

- А что, это блестящая идея! - вдруг неестественно громко рассмеялся он. - Ты выходи за него замуж, а я стану твоим любов…

Последнее слово он не успел договорить: Алена стремительно подалась к нему и изо всей силы хлестнула узкой ладошкой по этому красивому, хохочущему лицу. И, вспыхнув, выкрикнула ему в лицо:

- Подонок!

Он будто подавился смехом, потемневшие синие глаза сузились, губы сжались в узкую полоску; на нее смотрел совсем не тот симпатичный Борис, которого она весной впервые увидела в Комарове, - на нее смотрел жестокий чужой человек, способный на все. Это продолжалось одно мгновение, потом губы раздвинулись в смущенной улыбке глаза посветлели. Перед ней снова стоял прежний красивый Борис.

- Уж и пошутить нельзя, - добродушно сказал он, - тут же по мордасам…

- Теперь я верю, что ты убил Сашу Дружинина, - немного успокоившись, произнесла Алена.

- Я никого не убивал, - продолжая улыбаться, сказал он. - А за дураков, которые ездить не умеют, отвечать не собираюсь…

Но она уже не слушала его. Как-то сразу вся поникнув, отвернулась и зашагала прочь. На снегу отчетливо отпечатывались маленькие следы ее высоких сапожек, плотно охвативших икры. Мимо с мокрым шуршанием проносились машины. Снег на дороге не держался, и колеса разбрызгивали его вместе с водой во все стороны.

- Я не убивал… - бросил он ей вслед. - Но жалею, что в этой аварии не погиб твой проклятый Сорока!

Она оглянулась, но не на него, задумчиво посмотрела на величественного сфинкса, повернувшегося к ней белой длинной спиной, и, все убыстряя шаги, пошла, почти побежала вдоль парапета, изредка касаясь рукой его заледенелой шершавой поверхности. А над ее головой, над угрожающе ворчащей Невой, над куполами дворцов и храмов бешено плясала первая снежная вьюга.

В прихожей на тумбочке опять зазвенел телефон. Пронзительные длинные звонки. Один за другим. Ни отец, ни Сережа не подойдут к телефону: знают, что это Алене, а она стояла на кухне у раковины и чистила синтетическим порошком мельхиоровые вилки, ножи, ложки.

- Алена-а! - не выдержал отец. - Подойди к телефону! Это тебя!

Она лишь пожала плечами: а что толку? Подойдет к дребезжащему аппарату, снимет трубку, а на другом конце будут издевательски молчать. Она знает, кто это звонит, все он, Борис Садовский. Вот уже третий день в квартире не смолкали после семи вечера телефонные звонки. Они начинались как раз в то время, когда вся семья Большаковых собиралась вместе. Сначала первым подбегал к телефону Сережа, - наверное, думал, что ему звонит его прекрасная Лючия… Потом трубку стал снимать отец. Но в ответ никто не услышал ни слова: молчание, прерываемое далекими шумами.

Телефон трезвонит с семи вечера до девяти. Это очень неприятно, когда через каждые пять-десять минут начинает звонить телефон. В таких случаях лучше всего отключить его, но у них в квартире нет такого устройства. Правда, за все время, что себя Алена помнит, никто еще так назойливо не трезвонил к ним. Она бросила тускло блеснувшую вилку в раковину и подошла к телефону. Лицо у нее обреченное, наверное, скажи он сейчас в трубку, чтобы она вышла из дома, - и она оделась бы и покорно пришла на угол Салтыкова-Щедрина и Чернышевского. Ей до смерти надоели эти звонки. Но трубка молчала. И тогда Алена, несколько секунд подождав, отчетливо проговорила:

- Ты не только подонок, но и садист… Я тебя презираю!

Она положила трубку рядом с аппаратом цвета слоновой кости и встретилась глазами с отцом. Она не слышала, как он вышел из своей комнаты в прихожую.

- Крепко сказано! - улыбнулся отец. - Моя дочь могла это сказать только отъявленному негодяю.

- Ты не ошибся, - ответила она, устало прислонясь к книжной полке.

- Конечно, всегда приятнее иметь дело с порядочными людьми…

Алена взглянула отцу в глаза.

- А как научиться отличать порядочного человека от подлеца?

Он обнял ее за плечи и увлек в свою комнату. На письменном столе были разбросаны бумаги с математическими формулами, к книжному шкафу прислонены рулоны чертежей. Плетенная из бересты корзинка наполнена скомканной бумагой, копиркой. На полках, заставленных окаменелостями, пыль. В углу появилась огромная растрескавшаяся серая кость какого-то ископаемого животного, которую отцу привезли друзья-палеонтологи из Армении.

«Надо бы прибрать тут…» - машинально подумала Алена, усаживаясь рядом с отцом на кушетку, прикрытую сверху старым вытершимся ковром. Этот ковер очень любила мать…

- Это чрезвычайно трудный вопрос, девочка, - закуривая сигарету, сказал отец. - Редкий подлец афиширует свою истинную сущность, так же как и хороший умный человек не выставляет напоказ свои добродетели. А прибора, который сразу бы определил, кто хороший, а кто плохой, еще не придумали. Да, пожалуй, он и не нужен. На то человеку и дан разум, чтобы он сам ориентировался в нашем мире.

- Папа, ты очень любил маму? - неожиданно спросила Алена.

Отец поперхнулся дымом, отвел глаза в сторону, потер ладонью лоб. Лицо его стало задумчивым. Алена всегда восхищалась отцом, его стройностью, подтянутостью. Даже серебро в волосах его не старило. Он выглядел моложе своих лет, но сейчас она бы этого не сказала: отец сдал. Бледноватое с желтизной лицо осунулось, в глазах усталость, костлявые колени выпирали из-под тонких трикотажных брюк, которые отец носил дома.

- Я и сейчас ее люблю, - совсем тихо ответил он.

- Поэтому ты во второй раз и не женился?

- Не только поэтому, - с грустной улыбкой посмотрел на нее отец.

Алена поняла: отец не хотел, чтобы в доме появилась мачеха. Ведь трудно предугадать, как сложатся отношения между женщиной и детьми, которые для нее чужие. Алена на минуту попыталась представить себя на его месте: смогла бы она ради детей пожертвовать своим семейным счастьем, случись с ней такое? Нет, она не знала этого. Наверное, чтобы подобные проблемы решать, нужно прожить такую же большую и трудную жизнь, какую прожил ее отец. В ней возникло острое чувство нежности к нему, даже не дочерней, а скорее материнской. Этот самый дорогой для нее человек всегда жил с ней рядом, и почти никогда она не ощущала никакого давления с его стороны. В их доме не было ссор, скандалов, упреков. Хотя отец и старался не вмешиваться в их личные дела, он, конечно, незаметно, неназойливо руководил ими, направлял, помогал, вовремя давал полезные советы… Да, ничего не скажешь, отец был великолепным воспитателем. А еще больше - чудесным отцом!

Она прижалась к нему, потерлась, как в детстве, щекой о его колючую твердую щеку, уткнулась носом в плечо. Его сильная рука осторожно гладила ее волосы.

- Ты ведь у меня сильная, Алена, - сказал отец. - Стоит ли огорчаться из-за пустяков?

- Это не пустяки, папа.

- Хочешь, я с ним поговорю?

- Ради бога, не надо! - отшатнулась она и испуганно посмотрела отцу в глаза. - Ты никогда не вмешивался в мои дела.

- Если ты не хочешь…

- Я сама виновата, - сказала она. - Подала ему повод, а он невесть что вообразил… Видно, подумал, что жить без него не смогу. Оказывается, с такими самоуверенными людьми нужно быть очень осторожной. Наверное, мне везло в жизни: я чаще встречалась с хорошими людьми, чем с плохими. Он красивый, папа, мужественный, но… жестокий, мстительный.

- Это чувствуется, - усмехнулся отец, кивнув на дверь: снова затрезвонил телефон.

- Могу я хоть раз в жизни ошибиться?

- Если бы раз… - снова усмехнулся отец.

- Неужели я такая глупая, папа?

- Даже очень умные люди ошибаются, потому что они все время что-то ищут, сомневаются, а самое главное - действуют. Не ошибаются, девочка, лишь дураки, им всегда все ясно.

- Ты заговорил афоризмами, - улыбнулась Алена и вздохнула, покосившись на дверь: телефон умолк.

- А Сорока? - помолчав, спросил отец.

- Что Сорока? - непонимающе взглянула на него Алена.

Отец поднялся с кушетки, подошел к полке и взял почти черный каменный топор. Его чувствительные пальцы любовно ощупывали шершавую поверхность. Острие было выщерблено, на обухе глубокие выемки. Положив топор на место, отец взял в руки такой же почерневший глиняный сосуд с отбитым горлышком и без дна. И снова его пальцы ловко забегали по неровной поверхности, тщательно ощупывая каждую вмятину, раковину.

- Тебе бы детским врачом быть, - наблюдая за ним, сказала Алена. - Или доктором Айболитом.

- Ты знаешь, мне все чаще в голову приходят такие мысли: все, что с нами происходит, все, что мы переживаем и чувствуем, - все это когда-то было, есть и будет. Все, короче говоря, в нашей жизни повторяется… - Он поставил сосуд на место и погладил каменный топор. - Только вместо каменных орудий появились умные механизмы. Как-то быстро и прочно вошел в наше сознание космос… А вот комплекс всех тех человеческих чувств, те таинственные гены, что заложила природа в нас, почему-то не изменяются столь стремительно, как прогресс, техника. Мы влюбляемся, как и раньше, страдаем точно так же, как страдали Ромео и Джульетта. Ну, может быть, не так возвышенно… Ревнуем, как Отелло… Все шекспировские страсти присущи и нам, современным людям…

- Это хорошо или плохо? - спросила дочь.

- Я думаю, что хорошо, - ответил отец. - Иначе, если верить фантастам, человек превратится в мыслящую машину, которой чужды будут все человеческие эмоции. И тогда он утратит самое главное - умение удивляться себе, миру, жизни, чувствовать прекрасное. Даже страдая, человек живет. А если он будет только трезво математически мыслить, - он будет не жить, а существовать.

- Я и не знала, что ты романтик… - удивленно посмотрела на него Алена. - Романтик с математическим уклоном.

- Вот оно - веяние нашей эпохи, - улыбнулся отец. - Не просто романтик, а романтик с математическим уклоном… Выходит, фантасты правы: постепенно мы начинаем превращаться в мыслящие машины?

- Если будешь так много работать, обязательно превратишься, - заметила Алена. - Скорее бы ты свою докторскую защитил!

- Через двадцать дней защита, - вздохнул отец.

- Волнуешься?

- Я ведь мыслящая машина, что мне волноваться, - усмехнулся отец.

- Переживаешь, папа, я же вижу, - засмеялась Алена. - Скоро будешь ты ученым… Молодым красивым профессором… И в тебя будут влюбляться студентки…

- А что, и такое бывает? - удивился отец.

- Папа, ты совсем ребенок! - рассмеялась Алена. - Все студентки перед каждой сессией влюбляются в красивых и некрасивых профессоров…

- Спасибо, что предупредила, я теперь буду осторожен…

Снова зазвонил телефон. Алена поморщилась, будто у нее зуб схватило. Отец взглянул на нее, быстро вышел из комнаты. Было слышно, как он спокойно спрашивал в трубку:

- Я вас слушаю? Наверное, испорчен автомат… Позвоните, пожалуйста, с другого телефона.

Алена стояла у полок и разглядывала глиняный черепок, почерневший с одного края. Лицо у нее было сосредоточенное, будто она и впрямь глубоко заинтересовалась этим обломком минувших эпох.

- Ты хоть знаешь, что это? - возвратившись, спросил отец.

- Наверное, осколок от тарелки или кувшина. Неужели это так важно?

Он забрал у нее черепок, провел пальцем по пупырчатой поверхности.

- Примерно пять-шесть тысяч лет назад где-то на берегу быстрой речки сидел человек, одетый в шкуры, и лепил из мокрой глины сосуд. Глина рассыпалась в его руках, человек терпеливо разбавлял ее речным песком, поливал водой… Видишь мелкие камешки? - Он показал Алене блестящие вкрапления в глину. - И снова упорно мял скользкий комок и лепил из него сосуд, чтобы потом наполнить его жидкостью. Человек ощупью искал еще какие-нибудь связующие материалы, чтобы глина не рассыпалась. И вот наконец сосуд готов. Человек - первый на земле гончар - обжег его на костре под открытым небом и наполнил водой… Может быть, это один из первых сосудов, сделанных руками древнего человека…

- Ты романтик, - улыбнулась Алена. - И без всякого математического уклона.

Отец поставил черепок на прежнее место и уселся в кресло за письменный стол. Алена, стоя у полки, нервно ожидала, что снова зазвонит телефон. Она решила, что сразу подойдет к аппарату и оборвет провод! Или зачем рвать провод? Можно снять трубку и положить на стол. Но звонка не было.

Не зазвонил телефон и через час и полтора.

Пожелав отцу спокойной ночи, Алена задержалась на пороге его комнаты.

- Ты сегодня опять преподал мне урок вежливости, - негромко сказала она.

- Что ты имеешь в виду? - спросил отец. Свет от настольной лампы резко очертил его тонкое лицо, твердый подбородок. Сейчас отец уже не казался, постаревшим и усталым, хотя перед ним лежали исчерканные пометками чертежи, несколько исписанных мелким почерком листов.

- Ты сказал ему, чтобы он позвонил из другого автомата… И даже в этом… человеке пробудилась совесть. А я просто-напросто накричала в трубку и еще больше обозлила его…

- Если ты стала замечать, что я тебя воспитываю, - значит, ты уже совсем взрослая, - рассмеялся отец.

- Ты прав, раньше я этого не замечала, - задумчиво сказала Алена.

Отец взглянул на чертеж, что-то быстро поправил тонким карандашом. Надо повернуться и уйти: он еще долго будет работать. Когда-то Алена пробовала с ним спорить, уговаривала пораньше ложиться спать, но потом поняла, что это бесполезно: у него был свой собственный режим, и нарушать его он никому не позволял.

- Ты хочешь о чем-то спросить меня? - снова повернулся к ней отец.

- Ты вот заговорил про Сороку, - сказала Алена. - Это тоже в целях воспитания?

- Жаль, что он у нас редко бывает, - уклонился от прямого ответа отец.

- Он работает и учится. И еще этот спорт. Я поражаюсь, как он все успевает!

- И все-таки передай ему, пусть заходит, - сказал отец. - Я люблю его… почти так же, как тебя с Сережей.

- Ты был бы рад, если бы я вышла за него замуж?

Отец дернул плечом и отложил в сторону карандаш. Она услышала легкое шуршание резинки о ватман. Наверное, провел неровную линию и вот теперь стирает.

- Сначала институт закончи, невеста… - ворчливо ответил он, не поднимая низко склоненной головы от чертежа. Худая шея его вылезла из широкого воротника коричневой вельветовой куртки.

- Я знаю, ты хотел бы этого, - сказала Алена. Она прислонилась к косяку двери и пытливо смотрела отцу в спину.

А он проводил на ватмане свои бесконечные линии. На худой спине, оттопыривая куртку, двигались лопатки.

- Да, мне дорог Сорока, - ответил отец. - Но это еще ничего не значит. Главное, чтобы твой избранник тебе нравился. И вряд ли тут мой совет понадобится… Хотя бы даже потому, что ты все равно сделаешь, как сама захочешь.

- А вот раньше воля родителей была законом для детей, - подзадорила Алена.

- Это было очень удобно, верно? Не сложилась семейная жизнь - кто виноват? Родители! Не надо себя ни в чем винить.

- Я тебя поняла так: я могу выйти замуж за того, за кого захочу?

- Ты меня верно поняла, - ответил отец.

- Даже за этого… который все время звонит?

- Надеюсь, это у него единственный недостаток? - хитро прищурился отец.

- Не будем о нем даже говорить, - сказала Алена.

- Алена, ты умная девочка и сделаешь правильный выбор, - посерьезнел отец.

- Я чуть было не совершила огромную глупость, - вздохнула Алена. - Если бы не Тима…

- А это еще кто такой? - спросил отец, не поворачивая головы.

- Ну что за имя - Сорока? Я буду звать его Тима.

- Вот с ним и посоветуйся… С Тимой, - сказал отец, и она почувствовала, что он улыбается.

- Насчет замужества? - уточнила она.

- Он даст тебе дельный совет, - ответил отец.

- Ты что, с ним в сговоре? - спросила Алена.

- Ты мне мешаешь работать! - возмутился отец, однако в голосе его не было раздражения, наоборот - скрытая улыбка.

- Спокойной ночи, папа, - сказала Алена и осторожно закрыла за собой дверь.

Самая капризная в мире зима - это ленинградская. Случается, в середине октября выпадает обильный снег, ударят морозы, а в Новый год сыплет с ватного неба весенний дождь, под ногами сверкают лужи. Бывает, утром все бело, деревья в парках обросли пушистым инеем, каменные бока зданий в леденистой изморози, высокие белые папахи надели на себя Барклай-де-Толли и фельдмаршал Кутузов, что бессменно стоят на посту у Казанского собора. А к вечеру город снова темно-серый, ни одного белого пятна. С крыш течет, из водосточных труб вместе с талой водой с грохотом вылетают на тротуары ледяные пробки.

В такой промозглый зимний день приехали на «Запорожце» на станцию технического обслуживания Гарик с Ниной. Сороку он разыскал в основном цехе. Вместе с Васей Билибиным тот копался в моторе новеньких «Жигулей». Видно, что-то у них не ладилось, потому что позы их были напряженными, а лица озабоченными. Рядом суетился расстроенный владелец.

- У меня еще гарантия не кончилась, - говорил он, нагибаясь к слесарям. - Если в моторе серьезные неполадки, его ведь могут заменить? Вы дайте мне справку, что обнаружен заводской дефект.

- Завод тут ни при чем, - ответил Сорока.

- А кто же?

- С какой скоростью вы ездите по городу? - Выпрямившись, Сорока взглянул на него.

- Я, товарищ, правил не нарушаю, - с достоинством ответил владелец. В среднем я езжу по городу со скоростью сорок-пятьдесят километров. Мне спешить некуда.

- На прямой передаче? - уточнил Сорока.

- Не на третьей же? - пожал плечами водитель, - Конечно, на прямой.

- Поэтому вы и запороли распределительный вал, - подытожил Сорока, вытирая ветошью руки. - Если бы вы внимательно прочитали инструкцию, то обратили бы внимание, что там написано: «Прямую передачу можно включать, если скорость не менее шестидесяти километров».

- Это на «Волге» и «Москвиче» можно ездить на прямой передаче, если даже скорость тридцать километров, - вмешался Вася Билибин. - А «Жигули» машина скоростная, у нее другой режим.

- Что же мне делать? - растерянно уставился на них гражданин.

- Нужно менять распредвал, - коротко ответил Сорока и тут увидел Гарика, стоявшего в сторонке. Улыбнулся ему и пошел навстречу.

- Где же я возьму этот… распредвал? - не отставал от него водитель. - Это страшный дефицит! Может, вы чем поможете?

- Кажется, еще пара осталась на складе, - сказал Сорока. - Вася, поменяй товарищу распредвал.

Владелец «Жигулей» растерянно уставился на Сороку. Он все еще не верил своему счастью.

- Вы мне поставите… новый распределитель? - изумленно переспросил он.

- Давненько ты сюда не заглядывал! - пожал Сорока руку приятелю. - Наверное, телега поломалась?

- В порядке, - улыбнулся Гарик. - Заехали с Ниной проведать тебя. Ты ведь сам не догадаешься прийти.

- Нашли квартиру? - поинтересовался Сорока, отходя с ним к двери, в которую задувал ветер и залетали дождевые капли.

- Ты знаешь, у нее чудесные старики, - с подъемом сказал Гарик. - Я хотел отдельно жить, так они и слушать не хотят… Поднакопим деньжат - в жилищный кооператив вступим. Нинкин старикан обещал помочь, у него тут колоссальные связи… Правда, не хотелось бы одалживаться у родственничков… Но это Нинкина забота, родители души в ней не чают… Веришь, утром теща чуть ли кофе в постель не подает… Умора!

Сорока слушал его и думал, что он не смог бы жить с родителями своей жены, пусть даже они «чудесные старики». От кого-то зависеть… И Гарик сразу после женитьбы говорил, что первым делом займется поиском комнаты… А с другой стороны, зачем искать, если им отдали лучшую комнату?..

Он, Сорока, не смог бы с родителями жить, а Гарик, может быть, сможет…

- С работы мчусь на Садовую встречать жену, - сообщил Гарик. - Раз не приехал, так ее какой-то тип привез на «Волге» - говорит, старый знакомый…

- Даже не верится, что ты теперь женатый человек, - оглядел его Сорока. И в голосе у него прозвучали какие-то грустные нотки.

- Я и сам до сих пор не верю, - ответил Гарик. И вид у него действительно был озадаченный.

Неподалеку от них две женщины в длинных резиновых фартуках мыли «Волгу». Гудел компрессор, из наконечника шланга била тугая светлая струя. Она ударяла в блестящие бока машины, лоскотала в округлых крыльях, выворачивая оттуда комки старой грязи. Когда мойщица выпрямилась, струя хлестнула по никелированным колпакам колес, и до них долетели брызги.

- Чего мы тут стоим? - сказал Гарик. - Там, в машине, Нина ждет…

Сорока не успел ответить, к ним подошли Вася Билибин, кладовщик и взволнованный владелец «Жигулей».

- Нет у меня распредвалов, - заявил кладовщик. - Еще вчера кончились.

- А те два, что я нынче утром на полке видел? - спросил Сорока. Лицо его стало хмурым.

- Это фонд начальника станции, - со значением произнес кладовщик, худощавый парень лет двадцати пяти.

- Я про такой фонд не слышал, - отрезал Сорока. - Выдай Билибину один вал.

- С начальником ты будешь сам разговаривать… - заколебался кладовщик.

Но Сорока уже повернулся к нему спиной.

- Вася, поставишь товарищу распредвал и сразу займешься вон тем «Москвичом», - кивнул он на яму, где очередную машину проверяли на сходимость колес.

Когда они вышли из цеха, Гарик поинтересовался:

- Твой знакомый?

- О ком ты? - не понял Сорока.

- Скажешь, ты ему вал поставил за красивые глаза?

- Я его в первый раз вижу, - усмехнулся Сорока. - А на глаза, понимаешь, даже внимания не обратил.

- Ты знаешь, сколько сейчас распредвал стоит?

- Двенадцать рублей по прейскуранту, - невозмутимо ответил Сорока.

- Спекулянты по сорок-пятьдесят рублей дерут за штуку!

- То спекулянты, - сказал Сорока. - А мы - государственное предприятие.

- Спасибо, разъяснил… - рассмеялся Гарик. - Я гляжу, тут у вас можно деньги лопатой огребать!

- Можно… да осторожно, - нахмурился Сорока. - Двоих таких огребал с треском вышибли. По два года условно схлопотали с вычетом каких-то процентов из зарплаты… Конечно, можно потихоньку облапошивать клиентов и сшибать рублики-трешки…

- На такое ты не способен, - рассмеялся Гарик. - Нет таланта… А я бы с этого дядечки за распредвал червонец-два сорвал бы!

- Не наговаривай на себя, - усмехнулся Сорока. - Тоже мне нашелся ловчила!

- Да, эта работенка не для нас с тобой, - вздохнул Гарик. - Честно вкалываешь за станком от гудка до гудка, а какой-то деляга, устроившись на теплом местечке, в два-три раза больше тебя зашибает. Возьми хотя бы этого Глеба из комиссионки? Нинка говорит, у него денег куры не клюют…

- Не завидуй, - сказал Сорока. - Такие людишки плохо кончают.

- Я не завидую, - ответил Гарик. - Возмущаюсь.

Моросил холодный дождь, в подворотне завывал ветер, и они забрались в машину, в которой сидела в красивой, отороченной мехом дубленке Нина. Она улыбнулась Сороке и протянула руку. Ему показалось, что девушка немного похудела, щеки побледнели, а выразительные серые глаза сталя больше и глубже. И улыбка какая-то отрешенная. И при всем этом озабоченное лицо. На коленях у нее кожаная сумка с блестящей застежкой. Ничего не скажешь, модная и красивая жена у Гарика!

- Ты так долго… - с упреком взглянула она на мужа и тут же перевела взгляд на Сороку. - Бросил меня одну в холодной машине и скрылся…

- Слышишь! - выразительно посмотрел на друга Гарик. - Вот так начинается порабощение нашего брата. И попробуй возрази!

- Почему к нам не приходишь? - спросила Нина, пропустив мимо ушей слова мужа.

- Знаешь, работа, учеба… - начал было оправдываться Сорока и замолчал, почувствовав, что слова его звучат неубедительно.

Почему он не заходит? Да он и сам не знает. Они только что поженились, у них свои дела, заботы… И потом, когда друг женится, первое время у тебя такое ощущение, что ты его навсегда потерял. Он вроде бы тот и вместе с тем уже не тот. И думает по-другому, и заботы у него теперь совсем иные. Рядом с женатым приятелем и себя-то ощушаешь каким-то лишним, ненужным. С таким настроением и ушел от них в последний раз Сорока. Это было месяц назад.

Они пили кофе в просторной комнате, которую родители Нины отвели молодоженам. Нина была в домашнем платье, поверх - кокетливый передник с кружевной отделкой. Поднос с кофе она прикатила из кухни на столике с никелированными колесиками. Маленькие фарфоровые чашечки на крошечных блюдцах. Маленькие затейливые бутерброды на тарелочках… В общем, не ужин, а японская чайная церемония…

Видио было, что Нине нравится роль молодой хозяйки дома она с удовольствием бегала из комнаты на кухню и обратно, радушно угощала гостя бутербродами, подливала кипяток в чашечки с растворимым кофе. В общем, не без успеха создавала домашний уют.

Гарик с умиротворенным видом следил за хлопотами своей миловидной жены, однако сам и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Иногда он быстро взглядывал на Сороку, будто приглашая его вместе с ним порадоваться его новой беззаботной жизни, но в глазах его нет-нет и появлялось беспокойство или легкая тревога. У Сороки мелькнула мысль, что его друг не чувствует себя мужем в этой чужой обстановке, а старательно разыгрывает роль мужа. Причем не только для Сороки, но и для себя самого…

И что-то вдруг грустно стало Сороке. Он видел, как они обменивались влюбленными взглядами, как Гарик с видом собственника похлопывал Нину по спине, а когда она, смеясь, вырывалась от него, грубовато шутил: мол, сейчас он обидится и вместе с Сорокой уйдет к неким мифическим девочкам…

Позабыв про Сороку, они мирно обсуждали свои дела: надо купить плотную гардину на окно (Нина деловито заметила, что мать обещала дать денег), Гарику необходим новый вечерний костюм (это Нина тоже берет на себя, достанет фирменный в комиссионке), в ванной надо бы поставить щеколду (это должен сделать Гарик).

А когда они завели разговор о том, кого следует пригласить на день рождения Нины, стали называть незнакомые Сороке фамилии, он совсем заскучал и, допив из маленькой чашечки ароматный черный кофе, как говорится, низко откланялся…

Возвращаясь на Кондратьевский к Татариновым, он размышлял о прошедшем вечере.

Вроде бы все, что они говорили, правильно, естественно, даже эта самая щеколда в ванной… но почему так стало тоскливо ему? Он видел, что они счастливы, им хорошо вдвоем, потому, наверное, они так часто забывали о нем. И, даже с серьезным видом толкуя о пустяках, они искрение верили, что это не пустяки, а чрезвычайно важные и неотложные дела в их новой жизни.

Неужели и он, Сорока, женившись, станет точно так же рассуждать, думать? Нет, он не осуждал Гарика и Нину, да их и не за что было осуждать, он просто не мог сейчас понять их. Такое ощущение, будто кто-то поставил между ними большое матовое стекло: вроде бы по-прежнему рядом, а на самом деле едва различают друг друга. Когда Гарик был один, без Нины, это ощущение разделенности исчезало, он снова становился прежним, понятным. Разговор о хоккее, работе, Даже о ссоре с мастером был более приятен для слуха Сороки, чем о гардинах, гостях, щеколдах в ванной… Он даже мысленно ругнул себя за то, что привязался к этой дурацкой щеколде…

Может быть, когда Гарик рядом с Ниной, он как бы отражает ее? Или, если так можно сказать, растворяется в ней, а она в нем? И Сорока их таких не понимает? Вернее, не воспринимает, потому что они ему просто-напросто скучны?..

Он даже подумал: а не завидует ли он им? Но нет, чего-чего, а зависти в себе он не почувствовал…

Вот о чем думал Сорока, сидя в машине рядом с Гариком и Ниной. И вот почему он не мог прямо ответить, казалось бы, на такой простой вопрос Нины: «Почему ты к нам не приходишь?» Он на самом деле не знал почему.

Впрочем, Нина и не ждала от него ответа, она тут же стала рассказывать, как весело прошел ее день рождения, сокрушалась, что не было его, поблагодарила Сороку за подарок (он через Алену передал ей редкую пластинку популярного эстрадного певца). Сам он никак прийти не мог: у них было отчетно-выборное комсомольское собрание, на котором его избрали комсоргом станции.

Видя, что Нина поеживается в своей дубленке, Гарик включил обогреватель. Тоненько запел маленький мотор, в салон поплыл теплый воздух.

- Ты скоро кончаешь? - спросил Гарик.

- В девять, - ответил Сорока.

- А мы хотели тебя пригласить к нам на ужин, - разочарованно произнесла Нина.

- Брось ты, старик, гореть на работе! - сказал Гарик. - Оставь кого-нибудь за себя - и к нам! Нина достала бутылку настоящего португальского портвейна… Ты знаешь, что Португалия - родина портвейна?.. Да, ты ведь не пьешь… - рассмеялся он.

- У нас жареная утка с картофелем, - уговаривала и Нина.

Сорока решительно отказался: с какой стати он уйдет с работы? Конечно, жареная утка с картошкой - это соблазнительно, но только не в рабочее время.

- Я с завода ухожу, - беспечно заметил Гарик.

- В комиссионку? - не удержался, съязвил Сорока.

Но Гарик и ухом не повел. Достал пачку «Кента», протянул Нине, чиркнул красивой зажигалкой. Раньше такой у него не было.

- Мой старик… - фамильярно начал он, но, взглянув на Нину, поправился: - Мой дорогой тесть работает заместителем директора одного научно-исследовательского института. У них там прекрасная механическая мастерская, много новых станков… В общем, есть для меня хорошая работенка. Ну что я там, на Кировском, два года вкалываю токарем! Правда, разряд мне присвоили высокий…

- Главное, ты сможешь учиться, - мягко заметила Нина. - Этой весной тебе сдавать экзамены.

- Куда поступать-то собираешься? - полюбопытствовал Сорока.

- Только кораблестроительный, - убежденно ответил Гарик.

И Сорока подумал, что хоть тут-то он остался верен себе: Гарик мечтал поступить только в этот институт и больше никуда.

Они снова стали уговаривать приехать к ним сегодня, пусть даже поздно, после девяти, но Сорока отказался, пообещав обязательно прийти к ним в ближайшую субботу. Он уже взялся за ручку дверцы, чтобы вылезти из маленькой, тесной машины, в которой стало жарко и душно, но тут заметил, как Нина толкнула Гарика в бок и пристально посмотрела ему в глаза. У них было какое-то дело к нему, но они не решались начать.

- Выкладывайте, - пришел им на помощь Сорока, - без этой… дипломатии.

Гарик кивнул: дескать, выйдем…

Сорока попрощался с Ниной и первым выбрался из «Запорожца». Он заметил, что в крупных Нининых глазах тревога, словно она боялась, что ее милый муж сейчас все дело испортит…

Они уже подошли к дверям цеха, а Гарик все молчал, напряженно морща лоб.

Иногда он сбоку коротко взглядывал на Сороку и тут же отводил глаза в сторону. Один раз даже беспомощно оглянулся на машину, в которой осталась Нина, будто собирался позвать ее на подмогу.

- Какая вас муха укусила? - рассердился Сорока, не любивший игру втемную. - Денег в долг, что ли, хочешь попросить?

- Наоборот, - обрадовался Гарик. - Хочу тебе деньги отдать…

- Разве ты мне должен? - удивился Сорока.

- Когда я был, как ты… то есть не женат, - путано стал объяснять Гарик. - Мы были… ну как это?.. Равными компаньонами.

- Компаньонами? - вытаращился на него Сорока.

- Не перебивай ты меня! - вдруг рассердился Гарик. - Короче говоря, я один на машине езжу, а ты с лета и за руль не садился… Ну вот, мы с Ниной и решили, что лучше тебе вернуть деньги, которые ты дал на покупку… Гарик поспешно вытащил из кармана пачку денег и протянул Сороке. - Тут половина, - пояснил он. - Весной верну остальные.

- Дурак, спрячь деньги, - негромко, но внушительно произнес Сорока. Они тебе сейчас нужнее.

- Все равно когда-то отдавать, - пробормотал Гарик. Он действительно чувствовал себя дураком. - Нина говорит…

- Ну, раз Нина говорит, тогда давай, - улыбнулся Сорока, принимая деньги. - Это хорошо, что ты жену слушаешься…

- Ну чего ты издеваешься? - укоризненно взглянул на него Гарик. - Нина тебя так хорошо не знает, как я… Ты ведь такой, можешь и оскорбиться…

- За что?

- Ну мало ли, - замялся Гарик. - Я ведь считаю, что эта машина наша общая…

- А Нина думает по-другому, - сказал Сорока. - И правильно думает. Это машина ваша, и нечего, дорогой мой, терзаться… Все правильно.

- Когда тебе понадобится телега, только скажи, - повеселел Гарик.

- Скажу-скажу… - рассмеялся Сорока, подумав, что вряд ли ему когда-нибудь потребуется «Запорожец». Он тогда еще и не подозревал, как эта маленькая юркая машинка очень скоро крепко выручит его…

- Так придешь в субботу? - недоверчиво посмотрел на него Гарик.

- На жареную утку-то с картошкой? - улыбнулся Сорока. - Обязательно приду! Твоя Нина отличная хозяйка.

- Ты еще не знаешь, какие она пельмени делает… - расплылся в улыбке Гарик. - Обалдеть можно!

- Я уже обалдел, - пошутил Сорока, но Гарик не понял шутки. Он уставился на друга.

- Тебе не понравилось у нас?

- С чего ты взял? - Сорока крепко стиснул его ладонь, повернулся, чтобы уйти, но Гарик задержал.

- Послушай, у меня такое ощущение, будто я поглупел после женитьбы… - начал он.

- Не поглупел, а опупел, как говорили у нас в детдоме… - рассмеялся Сорока.

- Честно говоря, иногда себя чувствую дураком… Вроде бы все так и вместе с тем не так…

- Ты еще не почувствовал себя по-настоящему женатым человеком, - стараясь его не обидеть, сказал Сорока. - Ничего, скоро почувствуешь…

- Чужой я там, - сказал Гарик, не отпуская его руки. Сорока уже несколько раз пытался вытащить ладонь, но тот не давал. - Да и они для меня чужие… Нина говорит: «Называй их папа и мама…» Я этих слов-то никогда не произносил…

- Ну и не произноси!

- Им не понять, что мы с тобой не умеем произносить эти слова… Папа… мама… А если я их забыл? С тех самых пор, как у меня не стало папы и… мамы?

- Вот еще проблема! - стал сердиться Сорока. - Поступай так, как находишь нужным. И слушай себя, а не Нину.

- Я очень люблю ее, и родители хорошие люди, но что-то меня, понимаешь, мучает.

- Не понимаю, - сказал Сорока, на этот раз покривив душой. Он наконец понял, что происходит с его другом, но объяснить ему этого сейчас не смог бы. Да этого и не надо было делать: Гарик не дурак и сам во всем разберется. Они детдомовцы и, казалось бы, в такие простые слова, как «папа» и «мама», вкладывают свой особый, глубокий смысл…

- Может, зря я переехал к ним? - делился своими сомнениями Гарик. - Надо было начинать новую жизнь самостоятельно.

- Это верно, - скупо обронил Сорока.

- Так ведь еще не поздно! - обрадовался Гарик. - Снимем с Ниной комнату - и…

В этот момент раздался длительный визгливый сигнал.

- Иди, - улыбнулся Сорока, - она тебя ждет.

- А с другой стороны, какого черта платить бешеные деньги за комнату, когда нам ее родители предоставили бесплатную, со всеми удобствами? - растерянно смотрел на него Гарик.

- Ты постой, добрый молодец, на перепутье: налево пойдешь - направо пойдешь… А я побежал! Работа стоит!

- Так куда мне идти-то: налево или направо? - крикнул ему вслед Гарик, на лице его не было даже улыбки.

- А ты подумай! - уже в дверях цеха обернулся Сорока. - Есть ведь и еще одна дорога - это прямо!

- Прямо… - пробормотал Гарик. - А прямых дорог, друг Сорока, не бывает!.. - Засунув руки в карманы куртки, он, хмуря брови, зашагал к машине, которая снова испустили продолжительный вопль.

- Ну, что ты такой грустный? - улыбнулась Нина. - Твой гордый друг, конечно, деньги не взял.

- Взял, - ответил Гарик, усаживаясь за руль.

- Что он хоть сказал-то?

- Говорит, что после женитьбы я поглупел… Вернее - опупел.

- Опупел? - удивилась Нина. - Что он имел в виду?

- Именно то, что сказал. Сорока никогда не темнит.

- Холостые друзья всегда плохо влияют на женатых, - заметила Нина.

Нина откинулась на спинку сиденья и задумалась. Гарик старательно объехал большую лужу, разлившуюся посередине дороги, и выехал на прямую. У трамвайных путей им пришлось остановиться и пропустить трамвай.

- Сорока, Сорока… - сказала Нина. - А своя голова у тебя есть на плечах?

- Он мой единственный и настоящий друг! - разозлился Гарик и резко затормозил перед выездом на Приморское шоссе.

- А я? - совсем тихо произнесла Нина.

- Ты? - бросил он косой взгляд на нее. - Ты - жена.

- Я обижусь, Гарик, - сказала Нина. - Плохи наши с тобой дела, если я не друг тебе.

- Друг, друг, - уступил Гарик и даже улыбнулся.

- Ты был один, - продолжала Нина. - А теперь нас двое… - И, сделав паузу, со значением прибавила: - А когда-нибудь будет и трое… Кого ты хочешь: мальчика или девочку?

Гарик вертел головой, выглядывая, свободно ли шоссе, наконец дал газ и вывернул на правую сторону. Их тут же обогнал грохочущий самосвал.

- И мальчика и девочку, - беспечно откликнулся он. - А лучше всего тройню!

- Какой ты еще дурачок! - улыбнулась Нина и, посерьезнев, потребовала: - А теперь извинись! И постарайся впредь держать себя в руках. Кричать на любимую женщину…

Он нагнулся к ней, поцеловал в щеку и резко отстранился, вглядываясь вперед. Навстречу приближалась желтая «Волга» с двумя динамиками на крыше. В кабине какие-то блестящие приборы, чующие за версту нарушителей правил уличного движения.

- Куда теперь? - спросил Гарик и усмехнулся про себя: он уже спрашивает Нину, куда ему ехать…

- На Садовую, милый, - распорядилась она. - Я попросила ребят с приемки подобрать тебе хороший костюм.

- Сдается мне, Нинка, что мы с тобой становимся мещанами, - покачал головой Гарик.

- Хорошо, милый, поехали домой, - спокойно сказала Нина.

- В субботний день торчать дома… - заколебался Гарик. - Вообще-то стоит взглянуть на костюм… В театр не в чем пойти. А деньги? У нас до получки остался четвертак…

- Пусть тебя это не беспокоит, - сказала Нина.

- Опять у родителей? - поморщился Гарик. - В долг без отдачи?

- И это пусть тебя не волнует, - улыбнулась Нина.

- А меня это волнует, - сдерживаясь, чтобы снова не накричать на жену, заявил Гарик. - Не могу я, Нинка, быть бедным родственником и жить за чужой счет! Я действительно опупел, что согласился жить у вас. Хотим мы этого или нет, но мы зависимы, понимаешь, за-ви-си-мы! Вот что, к черту твою комиссионку! Поехали искать комнату. Сейчас же, немедленно!..

Пока он все это говорил, Нина с любопытством смотрела на него; сначала лицо ее было серьезным, затем на губах появилась улыбка.

- Но за комнату нужно каждый месяц платить, - напомнила она.

- Мы с тобой не так уж мало зарабатываем, - ответил он. - А с костюмом можно подождать. Я в театре раз в год бываю.

- Ты не спросил, сколько раз я бываю в театре…

- Едем на площадь Мира, там сдают комнаты, - твердо сказал Гарик.

- Ты мой повелитель, тебе видней, - сказала Нина, продолжая улыбаться: Апраксин двор, где комиссионка, совсем рядом с площадью Мира…

Неделю спустя Гарик снова объявился на станции. На этот раз один, без Нины.

- Еле доехал до тебя, - сообщил он. - Тормоза совсем не держат. Вчера на Литейном чуть не поцеловался с таксером… Жму-жму, а тормоз не срабатывает. Посмотри: что за чертовщина?

Наверное, на лице Сороки отразилось все то, что он в эту минуту подумал, потому что Гарик, вздохнув, сказал:

- Я понимаю, у тебя очередь и все такое… Поеду на другую станцию, может, повезет, до вечера проскочу…

- Загоняй в цех, - сказал Сорока, повернулся и пошел открывать ворота.

В первый раз он нарушил свое правило и поставил на подъемник машину приятеля. И хотя никто из слесарей не обратил внимания на старшего смены, у него даже уши горели от стыда. Но и прогнать Гарика он не мог, это было выше его сил. И потом нынче Гарик сам на себя не похож, какой-то вид у него пришибленный…

Они вдвоем проверили тормозную систему и обнаружили, что почти вся гидротормозная жидкость вытекла: полетел шток главного тормозного цилиндра. Сорока сбегал на склад и, к счастью, нашел у запасливого кладовщика чудом сохранившуюся редкую деталь.

Помогая Сороке устанавливать новый цилиндр и прокачивать тормозную систему, Гарик рассказал, как он поссорился со своими «чудными стариками». Дело в том, что Гарик все же снял комнату и два дня назад перебрался туда вместе с Ниной… Кстати, сегодня приглашает Сороку с Аленой на новоселье… Никакие возражения не принимаются!.. Нинины родители отнеслись к переезду с неодобрением, но ссора произошла по другому поводу: Гарик решил не уходить с Кировского завода. Его избрали в цехком, да и вообще отношение к нему очень хорошее. Тот деляга-мастер ушел на пенсию, а Славка Шорохов, назначенный на его место, отличный парень, так что никакого резона уходить с завода не было. И потом два года, привык… Тут тесть и пошел метать икру! Мол, я такое место для тебя нашел, с нужными людьми договорился, а ты - задний ход! Глядя на него, и теща завелась…

- А Нина? - поинтересовался Сорока.

- Нинка меня удивила! - Впервые на сумрачном лице Гарика появилась улыбка. - Она встала на мою сторону, хотя я и видел, что ей все это не по нутру. Еще бы: со всего-то готовенького в коммуналку, где сортир и ванна общие, а на кухне три плиты и одна раковина…

- Прямо княгиня Трубецкая! - заметил Сорока, включая подъемник.

- Трубецкая? - недоуменно взглянул на него Гарик.

- Садись за руль и по моей команде нажимай на тормозной рычаг, - скомандовал Сорока.

Гарик поспешно забрался в кабину медленно поднимающейся вверх машины. По команде Сороки он то нажимал, то отпускал тормозную педаль.

- Держит? - спросил Сорока, задирая вверх голову.

Гарик кивнул, а когда «Запорожец» вместе с ним стал опускаться под аккомпанемент гудящего подъемника, высусунувшись из кабины, спросил:

- К чему ты княгиню приплел?

- Героическая женщина, которая вслед за своим мужем-декабристом, бросив богатство и дворцы, поехала на перекладных к нему на каторгу в Сибирь.

- Ну, у тебя и сравнения! - покачал головой Гарик.

- С милым рай и в шалаше, - рассмеялся Сорока. - Радуйся, чудак, значит, жена тебя любит!..

В цех прибежала Наташа Ольгина и позвала его к телефону. Сорока удивился: ему еще никто не звонил на работу. Он и телефона-то своего никому не давал.

- Приятный девичий голос, - сообщила Наташа.

Звонила Алена. Приглушенным голосом, в котором прорывалась взволнованность, она попросила, чтобы он срочно приехал в институт; объяснять, к чему такая поспешность, не стала. В трубку слышались голоса, скрип дверей и еще какие-то непонятные звуки. Очевидно, она звонила из проходной института.

- Я буду через полчаса, - коротко ответил Сорока, тоже не вдаваясь в подробности. Он понял: если уж Алена узнала телефон и позвонила сюда, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Сказав мастеру, что ему нужно срочно в город, Сорока велел Гарику выезжать из цеха и ждать его во дворе. Быстро переоделся в раздевалке, и, не умываясь, выскочил из проходной. На улице еще было светло. Мелкий сухой снежок не спеша падал с неба. Большая лужа посередине дороги покрылась пузырчатой коричневой коркой льда. По краям образовалась многослойная белая наледь. По льду не спеша разгуливали голуби. Тонкие кривоватые лапки у них были красные, будто обмороженные.

- Дай ключи, - подойдя к Гарику, протянул руку Сорока.

Взглянув на его озабоченное лицо, тот без звука отдал ключи. И лишь когда уселись в машину, предупредил:

- Иногда заедает вторая скорость. Прямо с первой перескакивает на третью.

- Что же раньше не сказал? - спросил Сорока.

- Ты и так… героический поступок совершил: пропустил меня в цех без очереди…

Пожалуй, и лучше, что он не полез в коробку передач, тогда бы машина провисела на подъемнике еще с час, не меньше.

- Куда мы едем? - поинтересовался Гарик.

- Пока к Марсову полю… - ответил Сорока.

- Заберем Алену - и к нам, на Литейный? - оживился Гарик.

Сорока промолчал: что будет дальше, он пока не знал…

А дальше события стали развиваться так стремительно, что было не до разговоров…

Спустившись с Кировского моста и объехав вокруг памятника Суворову на Марсовом поле, Сорока подкатил к парадной института. Его первая ошибка была, что он, не осмотревшись, выскочил из машины и влетел в вестибюль. Студентки удивленно оглядывались на него, уступая дорогу. В вестибюле Алены не было. Он снова выбежал на улицу и только сейчас заметил впереди «Запорожца» знакомые «Жигули», принадлежащие Глебу. У распахнутой дверцы стояли Борис и Алена. По тому, как он яростно жестикулировал сразу обеими руками, а она ему отвечала, видно было, что у них происходит серьезный разговор на повышенных тонах. И здесь Сорока допустил вторую ошибку: вместо того чтобы сразу броситься к машине, он стоял на тротуаре и смотрел на них. Падал снег, и меховая шапочка на голове Алены побелела. Вздернув вверх голову, девушка что-то говорила Борису, опершемуся на капот. Гарик не видел их, он смотрел на задумавшегося Сороку и ничего не понимал. Где же Алена? И, лишь проследив за взглядом приятеля, заметил «Жигули» и стоявших рядом Алену и Бориса. Гарик присвистнул и стал ожидать дальнейших событий. Больше ему ничего не оставалось делать.

Со стороны в этой картине ничего угрожающего не было, и Сорока пока тоже не знал, что ему делать: подойти к ним или дождаться, когда Длинный Боб уедет? Может быть, у них сейчас такой разговор, что его присутствие совсем нежелательно.

И третья ошибка Сороки - это то, что он смотрел только на них и ни разу не взглянул на машину…

Борис что-то сказал девушке, потом махнул рукой и с силой захлопнул дверцу, но тут же снова открыл, явно приглашая ее занять место рядом с водителем. Алена отрицательно покачала головой. И в тот момент, когда Борис, согнувшись, нырнул в кабину, стремительно распахнулась дверца салона и оттуда высунулась чья-то рука. Эта рука бесцеремонно обхватила Алену за талию и силой втащила в машину. Почти одновременно сухо выстрелили обе дверцы - передняя и задняя. «Жигули» рванули с места и понеслись по набережной.

Чертыхнувшись, Сорока вскочил в машину, включил двигатель и резко тронул с места. На второй скорости в коробке передач угрожающе заскрежетало - и мотор заглох. Сорока готов был завыть от досады: он совсем забыл, что Гарик предупреждал его насчет второй передачи…

- Давай я сяду за руль? - предложил Гарик.

- Можно сразу с первой на третью? - спросил Сорока.

- А что же делать? - усмехнулся Гарик. - Врубай хоть четвертую, а мы их все равно не догоним… Это же «Жигули».

Сорока ничего не ответил. С этого момента он будто окаменел: не мигая, смотрел прямо перед собой, машинально включал и переключал скорости, не допуская больше ошибок. «Жигули» цвета слоновой кости мелькали далеко впереди. Интересно, Садовский свернет направо на Литейный проспект или нырнет под мост?

«Жигули» скрылись под мостом. На набережной Боб развернется и снова поедет к Кировскому мосту, а оттуда, очевидно, попытается ближайшим путем выбраться на Приморское шоссе. Главное, не потерять его из виду.

- Мало ты ему подкинул на озере, - сказал Гарик. - Нина рассказывала, что он ходит за Аленой по пятам, беспрерывно звонит ей… Он было сунулся и к Нине, но та его быстро отшила!

- Бензина хватит? - взглянув на отклонившуюся в сторону нуля стрелку, спросил Сорока.

- У меня полная канистра в багажнике, - успокоил Гарик.

Сорока не ошибся: «Жигули» влились в поток машин, двигающихся в сторону Выборга. Он больше не старался их нагнать, наоборот, держался на расстоянии метров двести. Теперь любой их маневр ему будет заранее известен, а это главное в погоне. И еще у него преимущество: они не подозревают, что он у них висит на хвосте, как говорят в детективных фильмах…

На Приморском шоссе Длинный Боб сразу развил большую скорость и легко обогнал одну за другой впереди идущие машины. Сорока тоже прибавил газу, но догонять не стал. В этот день на шоссе не так уж много машин - дачный сезон давно кончился, - и особенно мозолить им глаза не стоило. Обычно на первом же перекрестке после поворота с Каменного моста дежурила машина ГАИ, на этот раз ее на месте не оказалось. Иначе нарушителя обязательно бы остановили. Он гнал на сто - сто десять километров.

Сухой снег летел навстречу, бесшумно ударялся в переднее стекло и отскакивал, не прилипал, так что дворники можно было не включать. Шоссе плавно огибало берег Невы. На обочинах стояли толстые деревья. Кое-где в гуще голых ветвей можно было заметить просвечивающие насквозь ржавые листья, которые почему-то не упали на землю. Видно, собрались перезимовать на деревьях. Среди ветвей чернели прутяные грачиные гнезда.

- Повезли на дачу Глеба, - сказал Гарик. - Они там частенько устраивают свои гулянки… Когда там, на шоссе, подшибли тебя с Сашей, они тоже ехали на дачу.

- Где она?

- Я там не был, - помолчав, ответил Гарик. - Нина говорила, не доезжая Зеленогорска.

- Только бы хватило бензина, - сквозь стиснутые зубы пробормотал Сорока.

- Я же говорил: у меня канистра…

- Нам нельзя останавливаться, мы их тогда упустим, - покосился на него Сорока. - Неужели не соображаешь?

- Ты тоже хорош! - не остался в долгу Гарик. - Вместо того чтобы выручать из лап этого подонка Алену, стоишь на тротуаре, разинув рот!

- Тут я дал маху, - согласился Сорока и надолго замолчал.

Впереди идущая «Волга» включила подфарники. Здесь, за городом, все окрест было белым. Лишь желтели на болоте холмы песка, намытого земснарядом. Снежинки, бешено вращаясь, трассирующими очередями неслись навстречу. Казалось, они должны были залепить все лобовое стекло, но оно было чистым. Справа широким желтым столбом выстлался на рельсах яркий луч. С нарастающим шумом поравнялась с машиной электричка. Какое-то время «Запорожец» и она шли бок о бок, потом электричка стала медленно обгонять. Один за другим не спеша проплывали зеленые, припущенные снегом вагоны с желтыми квадратами окон. Здесь была кривая, и электричка изогнулась наподобие гигантской многочленистой гусеницы. Выйдя на прямую, электричка быстро ушла вперед.

«Жигули» мчались далеко впереди. Сигнальные огни все еще не были включены. Так они миновали Лисий Нос, Разлив, Солнечное! За городом совсем стало мало машин. Иногда с протяжным шумом, окруженные снежным вихрем, проносились красные сверкающие разноцветными огнями туристские автобусы.

Между «Жигулями» и «Запорожцем» ехала черная «Волга». Она свернула в Репино. Теперь их никто не разделял.

Гарик достал сигареты, закурил.

- Дай мне одну, - коротко бросил Сорока. Гарик удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся, сам прикурил ему сигарету и неловко сунул в рот.

- Ты же не куришь, - заметил Гарик.

- Если мотор заглохнет… - сказал Сорока. - Нам их будет не достать.

Гарик взглянул на дрожащую почти на нуле стрелку и промолчал. Сорока выжимал из «Запорожца» все возможное. А как известно, при быстрой езде двигатель жрет больше бензина.

Но «Запорожец» их не подвел: бензина хватило.

Миновав Комарово, или, как Алена называла дачный поселок, «Комары», «Жигули» неожиданно свернули к заливу. Узкая неровная дорожка была припорошена снегом. Высокие сосны и ели, соприкасаясь заснеженными ветвями, стояли на обочинах. На берегу виднелись крашеные стандартные дачи с неряшливыми пристройками. Возле одной безобразно громоздилась куча древесного угля. Снег лишь сверху прикрыл ее. Все это они рассмотрели потом. Как только «Жигули» свернули на дорожку, Сорока приткнул «Запорожец» вплотную к обочине и, сказав Гарику, чтобы не вылезал, осторожно закрыл дверцу; вглядываясь в сгущающиеся сумерки, торопливо зашагал по дороге, на которой отчетливо отпечатались ребристые следы протекторов.

«Жигули» остановились у невысокой зеленой ограды приземистой дачи. Сорока видел, как Длинный Боб, торопясь и оглядываясь на свою машину, ключом открывал замок на воротах. Оставив его болтаться в петле запора, он распахнул створы и почти бегом кинулся к «Жигулям». Въехав на территорню дачи, он снова закрыл ворота. Правда, не на замок. На секунду замер, вглядываясь в ту сторону, где за сосной укрылся Сорока, затем повернулся и побежал к машине. Открыл дверцу - и оттуда вылезла Алена, а вслед за ней Глеб. Он не спеша обошел машину, открыл багажник и достал оттуда вместительную сумку. Слышно было, как звякнули бутылки.

У машины происходил какой-то спор, слышался взволнованный голос Алены, глуховатое бормотание Боба. Глеб демонстративно отошел в сторону и, прислонившись к небольтому сарайчику, крытому зеленым шифером, закурил. Весь вид его говорил, что он тут ни при чем, ничего не знает, ничего не слышит…

Сорока, стоя за толстой сосной, с трудом сдерживал себя: ему не терпелось перескочить через невысокий штакетник и броситься к ним. Но девушка совсем не казалась испуганной, наоборот, она сама, судя по отдельным словам, которые сюда доносились, что-то сердито выговаривала Садовскому, а тот, нагнув лобастую голову, оправдывался… Ну, выскочит он из-за укрытия, подбежит к ним, а дальше? Возьмет Алену за ручку и уведет от этого подонка? И потом, еще неизвестно, как она на все это посмотрит. Не хотелось бы Сороке увидеть в ее глазах насмешку… Вот он, мой верный рыцарь, снова явился спасать свою возлюбленную…

Сорока был в нерешительности. Он бы знал, как поступить, если бы они силком потащили девушку в дом, если бы она позвала на помощь…

Борис что-то отрывисто сказал, потом достал из кармана куртки ключи и швырнул Глебу. Тот ловко поймал их и, взяв сумку, направился к даче. Поднялся на низенькое крыльцо и, ссутулившись, стал просовывать ключ в скважину. Борис кивал Алене на дачу, что-то быстро говорил, как обычно жестикулируя длинными руками. Алена вдруг отвернулась от него и пристально посмотрела на ту самую сосну, за которой прятался Сорока, затем кивнула Борису и первой пошла по белой тропинке к даче. Глеб уже открыл парадную и скрылся внутри. Вспыхнули сразу три окна в доме. Видно было, как Глеб одну за другой задернул плотные зеленоватые шторы. Теперь неяркий свет с трудом пробивался в узенькие щели между шторой и окном.

Алена скрылась в коридоре, Длинный Боб, прежде чем закрыть дверь, снова бросил беспокойный взгляд на дорогу. Сороке даже показалось, что он заметил его, потому что в лице его что-то дрогнуло, он отбросил желтую прядь со лба, еще раз внимательно посмотрел на дорогу и лишь после этого закрыл на собой дверь. Слышно было, как в замке скрежетнул ключ.

Больше не таясь, Сорока одним прыжком перемахнул через зеленый штакетник, подбежал к окну, но в этот момент, словно нарочно, кто-то изнутри плотно сомкнул две гардины. Сорока внимательно осмотрелся: в дом можно попасть только через окно. Причем его сначала нужно выбить, так что будет шум, треск, звон - и они успеют принять какие-то меры. На всякий случай он осторожно потянул за железную ручку, дверь заперта. Приложился ухом к холодным доскам, но не услышал ни звука. Если бы дверь открывалась вовнутрь, он с размаху навалился бы на нее и выломал, а так ничего не получится. Оторвется ручка, и все.

Стоять столбом на крыльце и прислушиваться было глупо, надо что-то немедленно предпринимать. Тревога все больше овладевала им.

Сорока обошел небольшой зеленоватый дом кругом. С залива доносился глухой шум. Финский залив давно был скопан льдом, но недавняя оттепель растопила береговую кромку, и темно-свинцовая вода с ледяной шугой набегала на голубоватые торосы, разъедая их будто ржавчина. Здесь, у самого залива, тянул холодный ветер, поскрипывали на ветру высокие деревья. Снежная крупа зло колола лицо.

Увидев прислоненную к веранде лестницу, Сорока взглянул на крышу: кажется, квадратное чердачное окошко чуть-чуть приотворено. Не раздумывая, он забрался наверх и, осторожно ступая по заснеженной железной крыше, подобрался к окну. Отворил его и с трудом протиснулся на чердак. Здесь темно и сыро, пахнет старым тряпьем и кошками. Под ногами доски, поверх которых толстый слой опилок. Поэтому шагов почти не слышно. Налетев в кромешной тьме на опрокинутое цинковое корыто, Сорока остановился и замер. Ему показалось, что бабахнул колокол. И действительно, внизу послышались шаги, скрипнула дверь, вспыхнул свет, и Сорока совсем близко увидел квадратное отверстие, через которое можно спуститься с чердака в коридор. Он не видел, кто вышел из дома, но слышал, как человек, скрипя половицами, ходил по коридору, останавливался, прислушиваясь. Пробормотав: «Проклятые кошки!» - человек ушел в дом, и снова стало темно, но Сорока уже безошибочно знал, где чердачное отверстие.

Сидя на чердаке, слушая свист ветра и тревожный шум деревьев, он задумался… Догадается, интересно, Гарик заправить машину? Отсюда ничего не видно, кроме раскачивающихся вершин деревьев. Алене не нравится, что он дерется, но как в данном случае лучше всего было бы поступить? Вызвать милицию? Но никакого состава преступления нет. Сидят люди за столом и мирно беседуют. Алену никто волоком в дом не тащил, она сама вошла. Но раз она позвонила ему, Сороке, на работу, причем впервые, - значит, она почувствовала опасность. И вот он здесь. А она этого не знает.

Не знает и он, зачем Длинный Боб привез ее сюда, хотя догадаться можно… В таком случае и Алена могла бы сообразить, но она все-таки вошла в дом, хотя и после некоторых колебаний. Могла бы и не войти, позвать на помощь. Нет, она гордая, караул никогда не закричит.

Будь бы Садовский чужой, незнакомый ей человек, Сорока, и секунды не колеблясь, бросился бы ей на выручку, но Алена была в Бориса влюблена, и они не раз встречались.

Нет, он сам не будет ломиться в дом, устраивать скандал. И там, у института, он только потому сразу не бросился к ним, что хорошо знал характер Алены. Она слишком была независимой и не любила опеку. Даже отец избегал вмешиваться в ее дела. Насмешки в ее глазах - вот чего боялся Сорока.

И сейчас, сидя на холодном темном чердаке и слушая сухой треск обламывающегося, подмытого водой льда на заливе, он ждал, когда Алена его позовет.

А она не звала.

С пушечным выстрелом распахнулась дверь, в глаза ударил яркий снег, и Сорока, весь напрягшись, отшатнулся от отверстия. Краем глаза он успел заметить, что в коридор вышел Глеб. На плечи небрежно наброшена куртка, шапка на затылке, в зубах сигарета. Длинный Боб, прикрыв дверь, так что в коридоре осталась лишь узкая полоска света, негромко сказал:

- Погуляй, старик, понадобишься, я тебя позову…

- Не забудь, ты обещал… - хихикнул Глеб.

- В машине, где запаска, бутылка…

- Найду,

- Прошвырнись вокруг - нет ли тут кого поблизости…

- По-моему, тихо, - ответил Глеб. - На соседних дачах - ни огонька.

- У института она все время озиралась, будто ждала кого-то…

- Ловко я ее сцапал? - негромко хохотнул Глеб. - Она и пикнуть не успела.

- Зато потом, когда опомнилась, у меня клок волос вырвала…

- А может, зря мы все это? - взглянул на него Глеб. - Поднимет шум…

- Ладно, отваливай, - сказал Боб.

Глеб вышел, а Боб закрыл за ним дверь. Тот сразу же застучал кулаками.

- Э-э, зачем закрываешь?

- Я потом открою, болван!.. - прошипел Борис.

Дверь в комнату затворилась, и стало тихо. Так тихо, что Сорока услышал стук своего сердца, потом пришел откуда-то ровный шум. Это раскачивались на ветру сосны. Сорока с трудом удерживался: ему хотелось немедля спрыгнуть вниз и ворваться и комнату. Хорошо, что Боб не догадался эту дверь запереть. Воображение рисовало самые ужасные картины, он даже скрипнул зубами. Ненависть к этому человеку переполняла его. Мало того, что он убил Сашу Дружинина, потом зарубил ручную косулю, теперь Алена… От нечеловеческого напряжения заныли скулы, сердце гулко бухало у самого горла. Он знал, что пора вмешаться, но чего-то ждал. И дождался! Из комнаты послышался шум борьбы, приглушенный крик Алены…

Спрыгнув вниз, он плечом зацепил настенную полку, и на пол с грохотом посыпалась всякая всячина. Хрустнуло под ботинком стекло. Он рванул на себя дверь и ворвался в комнату. Яркий свет ударил в глаза, и он, моргая, в замешательстве остановился. Когда глаза привыкли к свету, он увидел стол с бутылками, рюмками и раскрытыми консервными банками. Бросился в глаза засохший осыпавшийся букетик цветов в высокой зеленой вазе, стоявшей на подоконнике.

Одним прыжком он покрыл расстояние от порога до дверей второй комнаты, где слышался шум борьбы, приглушенные крики Алены. На широкой тахте, мягко освещенной торшером, боролись Алена и Длинный Боб. Задыхаясь от внезапно нахлынувшего бешенства, он оторвал распаленного Бориса от девушки и, подняв до уровня своей груди, с силой швырнул на пол. Алена, взлохмаченная, растрепанная, со слезами на глазах, скорчилась на тахте, подобрав под себя ноги.

Вскочив на ноги и округлив бешеные глаза, Боб бросился на Сороку, но тут же снова со стоном покатился по полу. Держась за стену, поднялся, секунду с лютой ненавистью смотрел на Сороку, потом неожиданно прыгнул в сторону и, схватив с книжной полки глиняную статуэтку собаки, швырнул в Сороку. Тот едва успел пригнуться, фигурка вдребезги разбилась о стену, разбрызгав коричневые осколки по полу. В следующее мгновение в Сороку полетел причудливо изогнутый бронзовый подсвечник. Ударившись о книжный шкаф, с мелодичным звоном отлетел в сторону. Подвернувшаяся Борису под руку большая, цветного стекла пепельница угодила в массивный торшер, и тот, несколько раз испуганно мигнув, погас. Стало темно, лишь из соседней комнаты через распахнутую дверь падала на пол, застланный старым ковром, широкая полоса света. Боб вдоль стены продвигался к этой двери. В правой руке у него было что-то зажато. Спутавшиеся волосы закрывали ему глаза. Он поминутно дергал головой, отбрасывая их.

- Не подходи, - цедил он сквозь разбитые губы. - Убью!

Сорока, настороженно глядя на него, медленно приближался. И когда Борис, одной рукой держась за косяк двери, взмахнул второй, Сорока бросился на него.

В следующее мгновение они сцепились и оба с грохотом полетели на пол…

Алена слышала частые тяжелые удары, стоны и оханье, несколько раз с губ Бориса сорвались грязные ругательства. Потом стало тихо. С пола медленно поднялся Сорока, Борис остался лежать распростертым на полу. Свет из другой комнаты падал на его вытянутую ногу в крепком коричневом ботинке с толстой подошвой. Нога была неподвижной.

- Тима, увези меня отсюда поскорее, - шмыгая носом и всхлипывая, попросила Алена.

В наружную запертую дверь оглушительно бухали. Наверное, колотили ногами. Перешагнув через длинные ноги Боба, Сорока прошел на кухню, оттуда в коридор и отбросил толстый железный крючок.

В освещенном проеме двери возникла внушительная фигура Глеба. В одной руке у него начатая бутылка вина, в другой - кусок колбасы. Моргая белесыми ресницами, он заглядывал в комнату. Сороку, неподвижно стоявшего у распахнутой двери, он, видимо, принял за Длинного Боба.

- Я не помешал? - растягивая большой рот в улыбке, громко произнес он.

- Да нет, как раз кстати, - выступив из тени, отбрасываемой дверью, сказал Сорока и, не размахиваясь, коротким тычком ударил его в улыбающееся лицо. По-заячьи заверещав, Глеб выронил бутылку, колбасу, неожиданно быстро для его тяжелой фигуры развернулся на одном месте и опрометью бросился вон.

У крыльца его встретил Гарик. Он долго не высидел в машине и пустился на разведку. Глеб налетел на него и остановился.

- А-а, старый знакомый! - Гарик с ходу врезал ему.

Глеб пошатнулся и молча побежал к своей машине, Гарик за ним.

- Погоди, приятель! - крикнул он. - Куда ты так спешишь? У меня к тебе есть небольшой разговор…

Глеб проворно вскочил в машину, утопил все кнопки, запирающие двери, и включил мотор. Одно он не успел сделать - это захлопнуть крышку багажника. Поэтому, когда резко сдал машину назад, чтобы развернуться и выехать из ворот, «Жигули» с жалобным треском врезались задним бампером в толстую сосну. Крышка багажника лязгнула и скособочилась.

- Вот дает! - вырвалось у Гарика, наблюдавшего за его манипуляциями.

Он бросился к воротам, чтобы закрыть их на задвижку, но Глеб - его белое лицо смутно маячило за рулем - ринулся прямо на него, и Гарик вынужден был отскочить в сторону.

Удар! Ворота с треском распахнулись - и покалеченные «Жигули» выехали на дорогу. Яркий свет фар стегнул по заснеженным стволам сосен, от которых во все стороны разбежались длинные тени. Слышно было, как тягуче скрипела помятая крышка багажника.

Гарик еще не знал, что произошло в доме. Он слышал громкий стук в дверь, видел, как в одной комнате погас свет, а когда подошел к дому, из него, как пробка из бутылки, вылетел всклокоченный, без шапки Глеб…

Сорока молча принес Алене из другой комнаты пальто, шапочку, длинный узкий шарф, пахнущий знакомыми духами. Стоя возле опрокинутого торшера, она быстро привела себя в порядок, даже причесалась. Сорока подержал пальто, но она долго не могла просунуть в рукава тонкие руки. Глаза ее то и дело натыкались на распростертое на полу тело. Уже одетая, выходя из комнаты, она на что-то наступила, затем нагнулась и испуганно вскрикнула:

- Ты убил его!

На полу в темной луже рядом с ковром лежал длинный узкий нож с выпуклой костяной рукояткой. Сорока нагнулся и поднял его. Настоящее бандитское оружие. Таким ножом ничего не стоит человека зарезать. Повертел в руках, нажал сбоку кнопку и убрал в рукоятку лезвие.

- Это его нож, - коротко сказал он, пряча оружие в карман своей куртки.

- А это? - кивнула Алена на темное поблескивающее пятно на полу.

- Вино, - сказал он и подтолкнул ногой пустую бутылку с пестрой этикеткой.

- Тима, что с ним? - тихо спросила Алена.

- Очухается, - проворчал Сорока, незаметно ощупывая левый бок, там все сильнее саднило. Куртка под мышкой была влажной и распорота. Когда Алена отвернулась, чтобы идти к выходу, он взглянул на ладонь: кровь!

Сквозь зубы тихонько чертыхнулся: опять зацепили! Алена тут же повернулась к нему и обеспокоенно заглянула в глаза.

- Ты что-то сказал? - спросила она и, не удержавшись, снова метнула быстрый взгляд на неподвижную фигуру на полу.

- Я подумал, что могло бы случиться, если бы я опоздал, - сказал Сорока и внутренне содрогнулся: он бы себе этого никогда не простил.

- Я не такая уж беззащитная. Я скорее бы умерла, чем… - ответила она и передернула плечами. - Уйдем отсюда, Тима?

- Я так и знал, что у вас все в порядке, - возбужденно сказал Гарик, появляясь перед ними. - А этот жулик из комиссионки сбежал… Поглядел бы ты, как он с сосной поцеловался!