Елене Максимовне снилась боль. Снилась физически, осязаемо. Сначала касалась живыми горячими пальцами, потом закручивалась плетью, не давая вздохнуть. Интересно, как эта боль, эта мука мученическая в объятия Морфея пробралась? И сильный анальгетик не помог, принятый с вечера. А раньше спасал, прогонял на ночь эту заразу. И зачем в таком случае нужен сон, если в нем боль присутствует?

А может, это и не сон вовсе? Это желание сна, самообман, потакающий потребности организма. Он думает, что спит, а на самом деле над ним боль властвует. Надо будет расспросить врачиху Валечку на этот счет, пусть посоветует приличное снотворное.

Елена Максимовна вздохнула, открыла глаза. По серому цвету окна поняла — утро уже. Неприятное утро, морось и хмарь октября. Самая сердцевина промозглого межсезонья. Еще бы в такую погоду боль в суставах не мучила! Разошлась, облизывает их горячим шершавым языком… Снова таблетку принять, что ли? Может, удастся подремать, хотя бы полчаса. Хороший ведь анальгетик, раньше никогда не подводил.

Пальцы нащупали на прикроватной тумбочке початый блистер, сухим щелчком ковырнулась из ячейки спасительница-таблетка. Вода в стакане была теплой, невкусной и будто нехотя протащила таблетку по гортани, плюхнула ее в желудок. Теперь надо ждать, когда подействует. Когда боль уйдет. Закрыть глаза и ждать.

Боль не ушла. И не подумала даже. Наоборот, прибавила обороты, и в какой-то момент несчастная ее жертва застонала, в мучении опершись локтями о твердый ортопедический матрац и неловко съехав головой с подушки.

А потом вдруг отпустило. Но странно как-то отпустило, будто на месте коленных суставов образовалась пустота. Будто вылизала их проклятая боль окончательно и на этом успокоилась. И так это было неприятно, что спать совсем расхотелось.

Да и утро уже было позднее — за окном нарастал шум проснувшегося города. Надо было вставать, надо было начинать жить очередной день своей старости. И не столько надо, сколько необходимо — в первую очередь хотелось бы до туалета дойти, конечно. Целое путешествие на таких ногах… Пытка, но надо.

Как быстро, однако, проклятое недомогание стало руководить ее жизнью! Сначала боль казалась малой помехой, напоминанием о солидном возрасте, и отношение к ней было вполне себе легкомысленное — надо сбросить пяток лишних килограммов, и вместе с ними уйдут неприятные ощущения. Потом, позже, боль стала источником испуганного недоумения, а потом и вовсе большого страха. Когда видела на бульваре неуклюже ковыляющих старух с палочками, вздрагивала и отворачивалась испуганно — чур меня, чур… Со мной такого никогда не случится! Еще чего!

Наверное, даже в мыслях нельзя произносить это коварное слово «никогда». Не успеешь подумать, как оно вскорости прилетит бумерангом — смирись-ка, матушка, и морду не отворачивай, потому как неча, неча воображать в свои заплечные-то годки, в семьдесят с большими копеечками…

Но было дело, пробовала и с палочкой. Не получилось. Гордыня не позволила. Просто перестала на улицу выходить, и все. Да и что она не видела на той улице? Магазины? Но если надо продукты в дом принести — Коля всегда принесет… Муж все-таки. Обязан и должен. Хоть какая-то польза от старого алкоголика.

Все, все… Не надо про Колю думать, не надо разгонять свою злость. День длинный, еще сорок раз успеется. Надо собирать волю в кулак и вставать с постели, удовлетворять потребности организма. Тем более до туалета и ванной комнаты недалеко — пять шагов до двери, потом десять шагов по коридору. Ну, с богом…

Ухватилась рукой за спинку кровати, с трудом поднялась на ноги, заранее приготовившись к наплыву боли. Но так и не поняла, что произошло в следующую секунду — тело будто ухнуло в пустоту, повернулось неловко и грузно увалилось обратно на кровать. Боли не было. Только пустота…

Елена Максимовна полежала немного, пытаясь унять испуганное и злое недоумение. Повернулась и снова ухватилась за спинку кровати, села. С перепугу решила — надо еще раз попробовать. Не может быть, чтобы вот так… Не может…

А потом вдруг поняла, что не встанет. А если встанет, упадет не на кровать, а на пол, и даже увидела эту картинку внутренним взором — лежит на полу неумытая, нечесаная, жалкая старушонка, сучит лапками. Содрогнулась, возопила хрипло в открытую дверь спальни:

— Коля! Николай! Иди сюда, слышишь? Ты где?

Квартира отозвалась тишиной. Ни движения, ни звука, ни намека на присутствие мужа.

Где он? Спит, что ли? Наверняка в гостиной на диване валяется. Принял с вечера и выпал из жизни. Алкоголик. Сволочь. Ничтожество человеческое.

— Николай! — прибавила, сколько могла, злой силы в голос Елена Максимовна. — Просыпайся, слышишь? Иди сюда! Я встать не могу!

Последняя фраза прозвучала почти на истерике, с отчаянной слезой в голосе. А еще так, будто сама себе приговор вынесла. И разозлилась на мужа еще больше, когда услышала, как он торопливо шлепает по коридору босыми ногами, приговаривая на ходу:

— Бегу, Ленуся, бегу… Здесь я… Слышу.

Увидев мужа в дверях спальни, Елена Максимовна застонала от раздражения — боже, как она его ненавидела… Ненавидела его сухие кряжистые ноги в широких трусах, обвисшее пузо, его черную майку с кровавой задорной надписью «YES!» Ненавидела смиренное тупое выражение лица, эту вечную готовность услужить, укрывающую с изнанки, она знала, ответную ненависть. И блекло-голубые смиренные глаза, всегда влажные с похмелья, тоже ненавидела. Не обманешь ее смирением, и уж тем более алкогольной голубизной-блеклостью не обманешь. Конечно, их связывает общая ненависть, только она у каждого своя. У нее ненависть-гнев, а у Николая — ненависть-трусость.

Все-таки нельзя в старости жить вдвоем. Все-таки старость — это честный союз с одиночеством. Да еще союз с банковским вкладом, если он есть. Банковский вклад решает все проблемы, а не муж-алкоголик, от которого проку нет. Но за неимением вклада приходится мужем довольствоваться, на безрыбье и рак рыба.

— Ну что ты встал в дверях, как истукан? Помоги.

— Чем помочь, Леночка? Ты скажи, я все сделаю.

— До туалета помоги дойти. Я встать не смогла. И тебя не дозовешься. Не слышал, что ли?

— Нет, не слышал. Спал крепко. Давай помогу. Рукой за шею меня обхвати…

Он склонился над ней с готовностью, и Елена Максимовна содрогнулась от запаха водочного перегара, брезгливо отвернула лицо. Но желание опростать мочевой пузырь было сильнее ненависти — рука сама собой потянулись, легла на мужнину шею. Он ухватил ее за спину, крякнув от напряжения, потянул вверх.

Так и тащились до туалета — в жалком объятии совместной немощи. Николай дышал трудно, с надрывом, она висела на нем, не чувствуя ног. В какой-то момент в суставах остро вспыхнула боль, и она вскрикнула страдальчески, чуть не осев на пол. Но боль утихла, зато руки у мужа, она почувствовала, тряслись в последнем отчаянном напряжении, на исходе сил. Понятно — с похмелья.

Потом так же тащились обратно. У обоих лица от напряжения мокрые. Дышали отрывисто, сипло, почти в унисон. И апогеем — облегченный вздох Николая, когда она без сил отвалилась на подушки. Закрыла глаза, проговорила едва слышно:

— Нет, я больше такой пытки не вынесу. Да и ты в другой раз меня уже не дотащишь. Надо что-то делать, причем срочно. Принеси телефон.

— Что, Леночка? Не понял…

— Телефон, говорю, принеси! Глухомань старая! Пить меньше надо, чтобы лучше слышать!

— Так вот он, телефон, у тебя на тумбочке.

— Ах, да. Я сейчас Валечке позвоню, чтобы пришла, ты ей дверь откроешь. Только бы она не убежала на дежурство. Только бы дома оказалась.

Валечка была бесценной соседкой по площадке, работала врачом-терапевтом в районной поликлинике. На Валечку молились все соседи от мала до велика, потому как она была женщиной доброй и никому в помощи не отказывала. Гиппократ Валечкой бы точно гордился, особенно на фоне стремительно уходящей в небытие пафосно клятвенной любви к больному человеку, Гиппократом же и придуманной.

Трубку взял Валечкин муж, скромный милый Аркаша. Выслушав настойчивую просьбу срочно позвать к телефону Валечку, вздохнул и проговорил с жалобной досадой:

— Валя только-только с ночного дежурства пришла, Елена Максимовна…

— Мне она срочно нужна, иначе бы я не звонила! Если говорю — позови, значит, надо позвать! — холодно бросила она в ответ, раздражаясь на его невразумительно выраженную досаду.

Аркаша, по всей видимости, впал в ступор. Елена Максимовна всегда знала за собой этот момент — многие люди на ее холодные выпады именно так и реагируют. Присутствовал в этом посыле какой-то особенный волевой момент, оттого и реакция была соответствующая. А пока реакция продолжается, можно их тепленькими брать, любой каприз исполнят. Наверное, это не очень хорошо и не очень правильно с точки зрения человеколюбия, но ведь сами напрашиваются! И в данном конкретном случае… Что за двойные у Аркаши стандарты? Хочешь пожалеть жену — откажи наглой соседке, нахами, в конце концов! А если позиционируешь себя как интеллигент в пятом поколении и не можешь допустить большего «хамства», чем невразумительная досада, то и не трепыхайся попыткой к сопротивлению, отдайся с потрохами. И не надо вздыхать в трубку, потому что сам виноват. Нравится быть интеллигентом — терпи!

— Хорошо, Елена Максимовна, сейчас я ее позову.

— Давай. Жду.

Валечка даже не поздоровалась, промямлила в трубку замирающим от усталости голосом:

— Что случилось, Елена Максимовна?

— Ой, Валечка, в двух словах не расскажешь… Беда у меня. Может, зайдешь?

— Какая беда? Наверное, лучше «Скорую» вызвать? Я с ночного дежурства.

— Нет, нет… Не надо «Скорую». Ты зайди, я все объясню. Прямо сейчас зайди! Коля тебе откроет.

— Хорошо… Через пять минут буду.

Николай успел натянуть спортивный костюм, стоял в дверях спальни, как солдат на страже, ждал приказа.

— Сейчас она придет… Иди открывай дверь. И расческу мне принеси! И зеркало… Может, успею космы прибрать.

Валечка выслушала ее с дежурным участием на лице, вздохнула и задумалась, будто собираясь с мыслями. Наверняка мысли были не очень хорошие, и Елена Максимовна не выдержала, предложила с осторожностью:

— Может, мне в стационар лечь, а, Валечка? Дашь направление?

— Нет, Елена Максимовна, госпитализация ничего не даст, к сожалению. Суставы — такая коварная штука. И возраст у вас. Мы уже все делали, что можно было сделать, вы же знаете. И таблетки, и уколы, и процедуры в стационаре. Весь потенциал полностью исчерпан. Придется вам привыкать.

— То есть как это — привыкать? Что значит — привыкать? Думай, что говоришь!

— Я знаю, что говорю, Елена Максимовна. Я врач.

— То есть… Ты хочешь сказать, что я вообще встать не смогу? Но я должна встать! Я все равно буду пытаться вставать!

— А вот истязать себя без пользы не надо, Елена Максимовна. Упадете, ноги переломаете или, не дай бог, шейку бедра.

— Но что мне делать? Ведь можно же что-то сделать? Есть же еще какие-то дополнительные методы лечения… Неужели мне не помогут?

— В нашем стационаре — нет.

— А где?

— Поезжайте в швейцарскую клинику, там помогут. Может быть.

— Издеваешься?

— Нет, я не издеваюсь. Это вы задаете неправильные вопросы. Я понимаю ваше отчаяние, но… Надо принимать реалии жизни, другого выхода нет. Зовите детей, пусть решают вопрос. Вам нужен постоянный организованный уход, вы же не одинокая женщина, у вас семья есть.

Валечка покосилась на застывшего в дверях Николая, тихо вздохнула и добавила почти интимно:

— И руки более надежные хотелось бы… В общем, зовите Жанну с Юлианом, пусть решают. Если у них ко мне будут вопросы по уходу за вами, пусть обращаются, я проконсультирую.

Валечка ушла, оставив Елену Максимовну в тихом отчаянном недоумении. Впрочем, затишье было обманчивым, как бывает в природе перед грозой — до первой сверкнувшей молнии, до первой эмоции.

Буря нужна. Разрядка. Извержение гнева и слез. Иначе с нахлынувшим обстоятельством не справиться.

— Лен… Ты скажи, что надо сделать, я все сделаю, — опасливо проговорил от двери Николай и тут же втянул голову в плечи, будто знал, что за этим последует. А может, и правда знал. Привык, что всегда выступает в роли провокатора для разрядки.

Елена Максимовна медленно повернула к нему голову, сжала пальцы в пухлые кулаки, выплюнула из себя первую порцию кипящего раздражения:

— Да что ты можешь сделать, алкоголик несчастный! Что ты вообще можешь сделать! Ты же никогда и мужем-то настоящим не был, ни одного самостоятельного решения за всю жизнь не принял! Так и прожил за моей спиной. И теперь, когда я… Что ты меня спрашиваешь? Сам не знаешь, что делать? Не знаешь, да? Не знаешь? Не знаешь?

Николай стоял молча, смотрел на жену, не мигая. Казалось, даже помогал ей взглядом — давай, мол, давай, разрядись, потом легче будет. Блеклые голубые глаза отражали давний душевный излом, такой давний, что сам по себе излом вполне можно было принять за смиренную мудрость. Но кого в данных семейных обстоятельствах обманешь смиренной мудростью? Никого не обманешь. Вот она, та самая ненависть — многолетняя и униженная, — просвечивает через блеклую голубизну мужниных глаз, через обманную преданность.

— Ну, чего стоишь! Иди на кухню, кофе свари! — снизила на полтона свой раздраженный выплеск Елена Максимовна. — И завтрак сделай, что там у нас в холодильнике есть, не знаю… И мокрое полотенце мне принеси… Чего стоишь, иди!

Николай молча повернулся, ушел на кухню. Елена Максимовна глубоко вздохнула, в изнеможении закрыла глаза. Где-то там, внутри, уже закипали слезы — разрядка свершилась, дорога для них была открыта.

Банка с молотым кофе была пуста. Надо же, как некстати — придется возиться с кофемолкой. Имелся, конечно, и растворимый, но Лена его терпеть не могла.

Что ж, будем молоть…

Николай усмехнулся, насыпая кофейные зерна в кофемолку. Да уж, будем молоть. Получилось в той же интонации, как у Никулина в старой комедии — будем искать… Что он там искал, халатик с перламутровыми пуговицами? Да, смешно.

А если по правде — ничего смешного и близко нет. Если по правде — несчастье в семье случилось. Но где силы взять, чтобы эту правду до конца осознать, чтобы пропустить ее через душу, через сердце, чтобы по-настоящему, искренним живым чувством? И чем это «чувство чувствовать», когда внутри ничего нет, кроме свежей порции Лениной злобы? Ух, ядреная была порция, трудно будет переварить! Хотя, если разбавить лекарством… С лекарством вполне себе переварится.

Николай воровато оглянулся на дверь, ловким движением выудил из дальнего углового шкафчика початую бутылку водки, жадно хлебнул прямо из горлышка. Сморщился, втянул в себя дух смолотых кофейных зерен, подошел к окну, начал снова крутить ручку кофемолки. Шибче, шибче, с остервенением даже. Ух, пошло хорошо… И в голове яснее стало, и в сердце. Можно и «чувство почувствовать», и пожалеть бедную Лену по-настоящему.

Лена, Лена…

Говоришь, алкоголик? Да, ты права. Я алкоголик. А кем я еще должен быть — рядом с тобой? Разве другое возможно?

Разве это возможно — вылепить другого мужа из подручного материала, как тебе хотелось? Я ведь живой человек, из плоти и крови, пусть с мягким и податливым, но все же характером. Да и хотелось ли тебе другого мужа?

Для тебя, Лена, все близкие люди — подручный материал. Воск. Потому что из близких людей легче лепить восковых кукол, правда? Близким труднее сопротивляться, труднее совладать с твоим властным характером.

Знаешь, как тебя за глаза называют наши дети? Думаю, знаешь. Они называют тебя «мадам Тюссо». И думаю, тебе такое знание ужасно приятно, хотя мы с тобой это никогда не обсуждали. Потому что ты никогда и ничего со мной не обсуждаешь. Ты никогда не опускаешься до моего уровня, потому что я для тебя — никто. Я алкоголик, я старая восковая кукла, задвинутая в темный и пыльный угол.

Мадам Тюссо… Интересно, кто это придумал, Юлик или Жанна? Скорее всего, Юлик, у него с детства было богатое воображение. Хотя и придумывать ничего не надо, имя само витает в воздухе, надо только прислушаться и уловить. И услышать, к примеру, с каким достоинством ты говоришь о себе — я, мол, Елена Максимовна Тюрина, урожденная Сосницкая. Так и слышится — мадам Тюссо… Хотя по паспорту мою фамилию носишь, и с молодости числишься Тюриной, и никакой Сосницкой в паспорте не прописано. Если уж так хотелось, могла бы и девичью фамилию сохранить, никто не неволил Тюриной называться, и замуж метлой никто не гнал. Наоборот все было, если вспомнить…

Рука устала крутить кофемолку. Да и много уже намолол, хватит на пару дней. С кофе все понятно, а вот что на завтрак изобрести? Может, пойти, спросить?

Можно спросить, конечно. Хотя есть опасность подхватить свежую порцию гнева, а он сегодня у Лены особо ядреный, смешанный с бессилием и отчаянием. Да и можно понять… Но если еще пятьдесят граммов пропустить, то к пониманию вполне можно и сочувствие присобачить.

Нет, лучше не ходить все-таки, не спрашивать. Утро еще, а водки мало осталось. Надо будет прикупить сегодня в запасец, времена настали трудные, запасец не помешает. А на завтрак овсянку-пятиминутку заварить можно. Яблочко туда потереть…

Поставив на поднос чашку с кофе и тарелку с овсянкой, он осторожно двинулся по коридору, стараясь не шаркать тапками. Лена ужасно не любила, когда он шаркал тапками. Раздражалась. Лену все раздражало, что от него исходило. И она права — нельзя в старости жить вдвоем. Но если дожили вместе — куда друг от друга денешься? Тем более не в ее нынешнем положении о прелестях одиночества рассуждать. Лучше бы спасибо говорить научилась. Вон, кофе в постель муж несет, как в молодости. Чего еще?

Открыл дверь спальни, вошел…

Лена спала, разметав седые волосы нимбом вокруг головы. Лицо волевое, сердитое, брови напряженно сведены к переносице. А в уголке глаза мутной каплей застыла непролитая слеза. Плакала, значит. Поплакала и уснула.

Он потоптался неловко рядом с кроватью, не зная, что делать с подносом. Оставить на тумбочке? Но все остынет, когда Лена проснется. Но если не оставишь — скажет потом, что и не приносил. Пусть лучше остынет. Лучше новый кофе сварить, когда проснется. А кашу и разогреть можно.

Словно услышав его мысли, Лена тихо застонала, перекатила голову по подушке, но не проснулась. Мутная слеза нашла себе путь, медленно скатилась по щеке, упала за шею.

Николай замер с подносом, глядя на жену. Какая она… Даже в этих обстоятельствах — волевая. И красивая, несмотря на свои семьдесят с гаком. Черты лица сохранили определенность, ничего никуда не расплылось, не заострилось и не провалилось, и каждая морщинка знает свое место, то есть не распускается ветвями, куда не положено. Даже седина приобрела к возрасту благородный голубой оттенок, что было большим удобством, как Лена говорила, — волосы красить не надо.

Да, если бы суставы не подвели… Была бы в полной силе мадам Тюссо. А так… Никогда не знаешь, в какое место тебя судьба тюкнет. А главное — за что.

Поставив поднос на тумбочку, Николай на цыпочках вышел из комнаты. Правда, старания с «цыпочками» едва не сыграли с ним злую шутку — чуть не грохнулся на пороге, не удержав равновесия. Хорошо, вовремя удалось за косяк ухватиться.

Добравшись до кухни, плотно прикрыл за собой дверь, перевел дух.

«Переведенный» дух немедленно потребовал порцию допинга. И как ему откажешь, бедному-несчастному? Никак.

Пока закипал чайник, Николай почистил себе селедку. Как говорила Лена — еда Шарикова Полиграфа Полиграфовича. Да бог с ней, с Леной… Что теперь, в удовольствии себе отказывать?

Селедку он покупал от Лены тайком. Причем не любил селедку готовую, разделанную да закатанную в непонятный соус. Любил селедочную плоть пальцами почуять, поковырять ее, родимую, матерком тихим обласкать да проглотить голодную слюну предвкушения. Потом хлебца ржаного отхватить от души, да на хлебец уложить селедочку, да сверху зеленым лучком посыпать… Эх, говори, Москва, разговаривай, Расея! Шариков я, Полиграф Полиграфович, и вся моя жизнь такая, горько-соленая, под черный хлебушек! И куда ты меня, жизнь, завела? А начиналась как хорошо.

Очень, очень хорошо начиналась. Хотя, по нынешним капризным временам, стыд сказать, где она начиналась. Но чего стыдиться — непонятно. Да, в колхозе она начиналась. Не стыдно было в те времена колхозником называться, никто в ответ и доли насмешливого презрения на морде лица не конструировал. Они, например, хорошо с матерью жили, хоть и без отца, но справно. Дом рубленый имели, корову и другую всякую живность, мотоцикл с коляской. Бывало, по воскресеньям раным-рано мамка в коляске усядется, кулями с домашней всячиной обложится, и он мчит ее в райцентр на базар… А обратно — с деньжонками да с покупками. А вечером — в баньку… Чем плохо? И всегда на свежем воздухе, и румянец во всю щеку, и здоровье с веселостью из организма так и прут наперегонки, не остановишь.

Он был первым парнем на деревне. Статный, красивый, голубоглазый, как артист Вячеслав Тихонов в старом фильме. Наверное, про себя нельзя так говорить, но он и не говорил, другие говорили-то и называли на деревенский манер с приставкой — Колька-городской. Деревня такое любит — обидной приставкой к имени одарить, и «косого» прибавят, и «рябого», и «маломерка». Но «городской» — это была высшая стать. Даже учителя в школе подмечали его нездешнюю, не деревенскую, не мужичью природу и пытали при случае — кто, мол, Коленька, у тебя отец был. Да если б он знал про отца! У матери разве допытаешься. Сразу сердиться начинала, отшивала строгим ответом — я, мол, тебя за двоих люблю, тебе что, этого мало?

Любила, правда. Его никто и никогда больше так не любил, как мамка. Нет, Катюха его тоже любила, если вспомнить… Невеста у него была — Катюха. В армию провожала. Дождалась, решили по осени свадьбу играть. И матери она нравилась. Да, подло он с Катюхой поступил, подло. А тогда и не думалось ни про какую подлость, крышу в одночасье снесло, задрожала польщенная душонка, не выдержала свалившегося на нее искушения. Что и говорить, Лена умеет чужую душонку на палец навертеть да вокруг себя поворачивать. Талант у нее такой особенный. Он же тогда не знал про ее талант…

А интересно — если бы знал? Если бы устоял? Если бы не польстился, не искусился? Жизнь бы другая была, да… Такая, какая должна быть…

Но теперь-то зачем об этом! Как получилось, так получилось, назад не воротишь. И того дня не воротишь, когда один в клуб на танцы пошел, без Катюхи, она приболела в одночасье. Очень уж интересно было на городских девок посмотреть, которых на уборку яблок прислали. Год на яблоки выдался урожайный, вот и прислали помощь в рамках «смычки города и деревни», как по тогдашней советской моде в газетах писали. Думали, студенток из педагогического училища пришлют, оказалось — нет. Все девахи на вид вроде как перестарки, одна важнее другой. Сами не танцуют, сбились в кучку, сидят, переговариваются, и видно, что не просто так переговариваются, а насмешливо и свысока любопытствуют. Вдруг от них отделилась одна — и прямиком к нему подрулила. Можно вас, говорит, на танец пригласить. А он что — он пожалуйста, с дорогой душой… В танце вежливо познакомился, выяснил, что партнершу Наташей зовут. Наташа эта бойкая оказалась, то да се, разговорились… Оказалось, девушек на «смычку города и деревни» из областного научного института прислали, из каждой лаборатории по разнарядке. И вроде не отвертишься никак, иначе строгий выговор в трудовую книжку запишут. А у одной из девушек завтра день рождения, как назло… И никто с этим не посчитался. И так жалко бедную Леночку, так жалко… Даже шампанское открыть некому… И не будет ли он так любезен… В качестве гостя…

Конечно, любезен. Даже рад. А которая именинница? А, вон та… Почему разочарован? Да нет, показалось вам, что вы… Очень даже симпатичная… Завтра буду к восьми, как штык.

Лена ему совсем не понравилась, ни лицом, ни статью. Но ужасно польстило, что его одного выбрали из всех парней, что в клубе были. Назначили «разливальщиком шампанского» на всю женскую городскую компанию. Вот и полез туда, как муха в паутину, дурак…

Потом и не понял, как все быстро произошло. Как развеялась по ветру девчачья компания, как остались с Леной вдвоем в комнате. Как закружило голову от ее уважительных комплиментов, да не просто комплиментов, а с хитрой изюминкой. Вроде того — я вся из себя умная, городская и образованная, а с тобой, как с равным, и даже больше…

Его словно на облако вознесло. Вдруг понял, что глядит на нее уже другими глазами. Нет, не хмельными, какой от шампанского хмель? А будто… Сильнее уважать себя стал. Уважением прямо расперло. Так осмелел, что ухватил в охапку, поцеловал, как умел. И она подалась навстречу, красиво на его рубашке пуговки расстегнула, как в кино… Катюха так не умела, конечно. Катюха его вообще близко не подпускала, сразу предупредила, чтоб до свадьбы — ни-ни. Вот глупая была! Выходит, она его сама в другие руки отдала.

Это уж потом выяснилось, что никакого дня рождения у Лены не было. Лена его по внешним параметрам себе в мужья выбрала. Потому что надо было выходить замуж, потому что все девчачьи сроки для этого дела прошли. Раньше ведь так и было — не успела деваха до двадцати пяти, сама виновата, поезд ушел, живешь остальную жизнь в статусе выбракованной. Это нынче все не так, нынче статусы никому не нужны и каждый по своей свободе живет, а тогда… Тогда из кожи вывернись, а предъяви обществу статус. Вот Лена и вывернулась. А девчонки с радостью подхватили задачу, какое-никакое, а развлечение. Он слышал, как та самая Наташа, с которой танцевал, обронила другой девчонке насмешливо — надо же, как лихо мы умудрились эту Сосницкую пристроить! Попал коготок, птичке конец! С добычей домой приедет.

Ему было уже все равно, что они говорят. Его понесло. Бежал каждый вечер в общежитие, ничего не видел, не слышал. А деревня сплетничала вовсю, и бабы у колодца разводили руками, и Катюха не одну подушку слезами вымочила. И мать сердилась, говорила: когда перебесишься, окаянный, не позорь невесту перед людьми! Да он будто не замечал. Не слушал. Не слышал. Надо было бежать — его Лена ждала.

Так две недели и пробегал, как телок на привязи. Кончилось время смычки города и деревни, все яблоки были собраны. Лена сказала — надо решать, Коленька… Едешь со мной в город?

Таким тоном сказала, что и сомнений не было. Знак вопроса в конце для проформы произнесен был. Взял ее за руку, повел к мамке — благословения просить.

А мамка вдруг словно взбесилась, увидев Лену, так и взвыла от отчаяния. Упала ему на грудь, запричитала, как по покойнику:

— Сыно-о-о-к, одумайся, родненький! Что ж ты делаешь-то?.. Да ты погляди на нее, погляди… Она ж не баба, она одержимка окаянная! Изведет она тебя, дерюжкой под ноги бросит, в бахрому истопчет несчастную твою душеньку. Одумайся, сыно-о-ок…

Ему ужасно неловко было перед Леной. И на мать злился. Слово-то какое выкопала — одержимка! И где только взяла?..

Лена стояла, смотрела на эту сцену с удивлением, но спокойно. Даже показалось в какой-то момент, что она мать жалеет. И понимает…

А мамка вдруг оторвалась от него и пошла на Лену, выпучив глаза и прижав кулаки к груди:

— Изыди, окаянная демоница! Оставь мне сына, оставь! Не отнимай! Невеста у него есть, сговорились они, осенью свадьба!

Лена пожала плечами, улыбнулась, произнесла вполне миролюбиво:

— Извините, но теперь я его невеста. Мне жаль, что вы так… Странно себя ведете.

И он тоже засуетился, встрял со своей досадой:

— Мам, я же по-хорошему хотел! Чтобы мы сели, поговорили… Мы ведь завра уезжаем, я и уволиться уже успел…

— Молчи, молчи лучше! Слушать не хочу! — в ужасе замахала руками мамка, повернувшись к нему. — Никуда я тебя не отпускаю, слышишь? А если уедешь — прокляну!

Он отшатнулся в ужасе — никак не ожидал от мамки такой жестокости. А она стояла посреди комнаты соляным столбом и повторяла как заведенная:

— Прокляну! Прокляну! Выберешь себе одержимку — прокляну!

Кончилось тем, что он психанул в ответ. Ох, как психанул! Схватил Лену за руку, выскочил из дома, шарахнув дверью. Потом, спустя время, отошел, конечно. Хотел ехать мириться, да Лена его не пустила. Так и откладывал на потом, и писем не писал, и от мамки вестей не было… Закрутила городская жизнь, не вздохнешь.

Трудно он привыкал к новой жизни. Все время себя неприкаянным чувствовал. Боялся не то сказать, не туда ступить… И у Лены в городе настроение поменялось, но этому была причина — счастливая, можно сказать. Лена объявила ему, что беременна. И теща была этой новостью счастлива… Похлопала его по плечу — молодец, парень!

Странная она была женщина — Ленина мать. При знакомстве ощупала его критическим взглядом, будто коня на ярмарке покупала. Хоть в зубы не заглянула, и на том спасибо. Когда умылись с дороги и сели за стол, пристала с вопросами, всю душу наизнанку вывернула. И кем в колхозе работал, и как в школе учился, и помнит ли теорему Пифагора… Он растерялся, глядел на Лену, ждал помощи, а теща произнесла вдруг задумчиво:

— Ничего, мальчик хороший… Институт не потянет, конечно, не тот уровень. А техникум вполне осилит. Я думаю, индустриальный, вечернее отделение. Я по математике натаскаю, если что.

И добавила уже в сторону, будто сама с собой разговаривала:

— Нет, правда, ничего, ничего… Вполне, вполне… Я даже не предполагала… Молодец!

Кому было предназначено это «молодец», ему или Лене, он так и не понял. Да и не важно было, в общем… Важно было то, что в этом доме никто никого не проклинал, а наоборот, всячески нахваливал.

Теща вдруг снова развернулась к нему, произнесла деловито:

— Ешь, ешь… Не стесняйся. Устал, наверное. Переволновался. И еще я должна спросить… Когда заявление в загс подавать пойдете?

— Не знаю… Завтра, наверное. Как Лена скажет. Но я и сегодня готов…

— Нет, сегодня не надо. Осмотрись, отдохни. Лучше завтра, прямо с утра. И пусть тебя, милый мой, не смущает разница в возрасте. Не такая уж разница — пять лет. И вообще, это очень пикантно, по-моему, когда жена старше.

— Меня не смущает.

— Молодец! Ты будешь хорошим мужем моей дочери, ты оправдал мои ожидания. Молодец…

Так и началась его странная семейная жизнь. Все время казалось, что не живет, а перескакивает по раскаленным камням, до мяса обжигая ступни. Иногда выдается холодный камешек, можно и отдышаться. Но если ступил на горячий — пощады не жди. Не жизнь, а бег с препятствиями — то кнут, то пряник. То приблизила его Лена, то отдалила. То взлетает от неожиданной похвалы, то падает, нахлебавшись Лениной холодной злости по самую маковку. То любит ее, то боится любить. Разве в такой суете что-нибудь про любовь поймешь?

А может, и вовсе никогда не любил… Жертва любить не умеет, ей бы в паутине совсем не сгинуть, она только на это нацелена. Потому и не понимает, любит ли, нет ли… Сил и времени на понимание не остается.

И мамку в деревне без него похоронили — он потом узнал. Не простила она его. Когда заболела, велела на похороны не звать. Лена, когда сказал ей, лишь плечом повела и фыркнула удивленно: как так можно, не понимаю.

Зато он все понял. Мамка-то права была насчет «одержимки». Лена и впрямь была одержимой, ей нужна была полная власть. И ни грамма этой власти она не могла отдать, лепила из него совершенно новое существо — по своему усмотрению. Нет, до своего уровня не поднимала, не было у нее такой задачи. Но мальчика для битья вылепила вполне талантливо. И даже не мальчика для битья, а преданную собаку, податливую к хозяйскому настроению. Можно на нее раздражение сбросить — собака простит. Поскулит немного и простит. Можно в добрую минуту за ухом почесать, заглянуть в обалдевшие от нечаянной ласки глаза, потом оттолкнуть — ну, хватит с тебя, иди на место. В общем, произвела для себя полное удобство — каким хотела видеть рядом с собой мужа, такого и вылепила. Властвуй — не хочу. Получай удовлетворение, корми свою одержимость. Не трогала только внешность — она ее вполне устраивала.

На людях Лена изображала семейную идиллию, ластилась к нему, принимая обличье счастливой в браке женщины — ах, гляньте, как у меня все красиво. Любила, когда ей завидуют и за спиной шепчутся — повезло, мол. Муж любит, на руках носит. А ему что оставалось? Только подыгрывать. С годами так насобачился, что иногда и сам верить начинал, что любит и на руках носит исключительно по своему собственному желанию, как достойно-прекрасный муж Елены Максимовны Тюриной, урожденной Сосницкой. Мадам Тюссо.

Но детей он любил вполне искренне — сына Юлиана и дочку Жанночку. И с болью в сердце думал, что их постигнет со временем та же участь — служить Лениной одержимости. Правда, участь эта предполагалась более высокого качества, потому что Лена собиралась вылепить из детей что-то необыкновенное и значительное. Например, в маленьком еще Юлиане разглядела в одночасье литературные способности и начала «лепить» ребенка в этом направлении. Парень сидел часами за письменным столом, а вся семья ходила на цыпочках и разговаривала шепотом — нельзя шуметь, Юлик «сочиняет». Бедный пацан потел, мучился и хошь не хошь, а выдавал какой-нибудь неказистый рассказик. Лена читала самое начало высокопарным речитативом, потом хмурилась, отчаивалась и кричала на сына, что он не имеет права так пренебрежительно относиться к своему дару. Юлик втягивал голову в плечи, с тоской смотрел в окно, где его сверстники гоняли по двору футбольный мяч. Страдал.

И тем не менее Юлик с грехом пополам, с Лениными звонками нужным людям, с конвертами «в лапу» и с репетиторами поступил в Литературный институт. Те, кто брал конверты, пожимали плечами в недоумении — мол, мы-то возьмем, если вы настаиваете, но никто еще не становился настоящим писателем таким способом. Но Лена ничего слышать не хотела, шла напролом к своей цели. Узурпировала бедного Юлика: учись, работай над собой, старайся. Ты должен стать большим писателем, потому что я так решила. Не смей огорчать маму! Для твоего же прекрасного будущего стараюсь, пойми!

Юлик понимал. Юлик учился. Учился, учился… И еще раз учился, как завещал вождь мирового пролетариата и как хотела мама. Но толку никакого не вышло, не стал Юлик писателем. Сколько ни посылал свои рукописи в издательства, нигде не приняли. С работой тоже не повезло — куда нынче устроишься с дипломом Литературного института? Так и шатался по разным конторам, имеющим хоть какое-то отношение к издательскому делу, как неприкаянный, а последние три года протирал штаны в рекламной газетенке на непонятной должности менеджера. Чем он там занимается — бог знает, но денег зарабатывает с гулькин нос. Женился, живет у жены вместе с тещей, бабы им вечно недовольны. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Сына не родил, дом не построил, даже дерева, и того не вырастил. Ничего за душой нет, кроме неустроенности да огромной обиды на жизнь. И на мать в том числе. Его как отца Юлик вообще в расчет никогда не брал.

И с Жанночкой примерно та же картина получилась. В маленькой Жанночке Лена разглядела балерину. Отвела в училище, там посмотрели и сказали — есть данные…

Все! С этого момента судьба девочки была решена. Если данные есть, будет примой. Должна быть примой! Мама так решила. Не можешь — научим. Не хочешь — заставим. И не важно, что у девочки характер мягкий, здоровье слабое и нет большого таланта, не важно! Дополнительные занятия на дому надо организовать! Ноги в кровь! Душу всмятку! Заплачешь — пощечину по мокрой сопливой щеке! Будешь примой, мама сказала!

У него сердце разрывалось, когда глядел на все это безобразие. Но вмешиваться — бесполезно, только Лену на лишнюю злость раззадоришь. Лена увлеклась, Лена лепила красивых детей для красивого будущего — писателя и балерину. А спроси ее — зачем? Чтобы их эфемерной славой насладиться? Бонусы получить? Интервью давать — это я их мать, Елена Максимовна Тюрина, урожденная Сосницкая?

Кстати, он так и не понял до конца, кто был папа Сосницкий, чтобы таким гордым флагом нести перед собой его фамилию. По разговорам — вроде из бывших начальников. Но ни фотографии отца в доме не было, ни память о нем не хранилась. Обида была — это да. Лена будто доказывала ему что-то своей обидой.

А Жанночка так и пошла в жизнь сломанной куклой, проплясав положенный срок в кордебалете местного театра. Потом стала классический танец преподавать в детской любительской студии. Зарплата копеечная, ни одеться прилично, ни в отпуск съездить. И с замужеством ей не везло. Не то чтобы подходящей партии не находилось, а просто не звал никто. Но полгода назад ушла-таки к одному хлыщу, живет с ним в гражданском браке. Лена возмущалась, конечно, потом рукой махнула. Не до Жанны ей было. Ноги к тому времени уже сильно болели.

Не передать словами, как он их любил и жалел, Юлика и Жанночку. Все они были из одного роду-племени — куклы мадам Тюссо. Одна только была меж ними разница — он их любил и жалел, а они его — нет. Может, и любили, конечно, но с большой долей презрения. Потому что не уважали. Потому что смотрели на него глазами матери. А может, потому, что он чудесным образом умудрялся сохранять внутри себя добродушие, деревенскую непосредственность и разухабистую частушечную веселость. Это его спасало, за это и держался, как утопающий за соломинку.

Они морщились от его деревенских словечек, от некстати сказанных прибауток. Иногда переглядывались, повторяли с издевкой. Но он их все равно любил… И жалел. И принимал на себя их раздраженное разочарование неудавшейся жизнью. Кто-то ведь должен принять это разочарование, если его много в человеке накопилось? Тем более если этот человек — твой ребенок? Тем более что и без того знаешь, как ему плохо?

Внутреннее добродушие и веселость жили в нем долго, пока не иссякли. Нет, злым и грустным он не стал, но с годами все как-то по-другому перевернулось, что ли. Добродушие мхом поросло, веселость растаяла в хмельном дурмане. Теперь вместо веселости у него внутри жила хитрость — научился так прятать выпивку, что и сам порой забывал, куда спрятал. А уж находил когда! Вот радость!

Кстати, надо еще принять, пока Лена не проснулась. И от бутерброда немного осталось, на закуску хватит.

И пора детям звонить, сообщать грустную весть про маму. Как там врачиха давеча сказанула? Пусть дети решают? Пусть обеспечивают маме организованный уход? Маме руки нужны более надежные, чем у мужа-алкоголика? Ну-ну…

И кому позвонить в первую очередь? Сыну, пожалуй. Юлику…

Он привык ненавидеть себя в зеркале по утрам. Свою одутловатую рожу с прожилками капилляров, бледные, далеко пробравшиеся залысины, мутный нездоровый взгляд когда-то ярких голубых глаз. И пусть не лгут всякого рода человеколюбцы, утверждающие, что человек может и должен любить себя такого, какой он есть. Все это ерунда и дешевый призыв к самообману. Никто не хочет быть обманутым, даже с лукавой приставкой «само». Это, наверное, великий поэт Пушкин сбил с толку своим «я сам обманываться рад», вот и подхватили.

Но он-то не Пушкин… И не оптимист… Что позволено Пушкину, не может быть отнесено к серому бесталанному человечку Юлику Тюрину, которому за сорок перевалило, а он из «Юлика» так и не выбрался и никем не стал. Даже Юлианом, на худой конец.

Он оттянул пальцами нижние веки, поводил глазами туда-сюда, снова вздохнул. Да уж… Надо больше овощей есть. И пить кефир на ночь. Хотя… Какие овощи, какой кефир?.. Поздно, батенька, пить боржоми, когда почки отказали. Когда жизнь проходит никак и уходит в никуда.

— Юлик, ты где? В ванной? Чего ты там застрял, иди быстрее сюда!

О, вот она, жизнь, которая проходит никак и уходит в никуда. Напомнила о себе голосом жены Ольги.

Какой у нее визгливый голос, однако… Недавно проснулась, а голос уже с нервической претензией. Ну задержался человек в ванной… Что, нельзя? Или у нас посещение санузлов числится по расписанию?

— Юлик! Сколько тебя можно звать! Иди быстрее, тебя отец к телефону требует, ну?!

А это уже что-то новенькое, однако. Отец требует. Словосочетание в отношении отца неприемлемое, слух режет. Понятно, когда мама требует, но отец… Или Ольга перепутала?

Юлик вышел из ванной, и она сунула ему телефон в ладонь так быстро, будто он жег ей пальцы. И на лице изобразила что-то вроде нетерпеливой брезгливости.

Не любишь моих родственников, дорогая жена, ой, не любишь…

— Да, папа, это я… Да, доброе утро… Что у вас там?

И сам услышал, как отчетливо проступило в голосе отторжение — не лучше, чем у Ольги, — накрыло собой сыновний долг. Сначала испугался, потом сознание привычно взъярилось, будто его за веревочку дернули — какой, к лешему, долг! Ничего он им не должен! Долг — это когда через душу и сердце свою тревогу за родителей пропускаешь, как электрический разряд, а его даже малой искрой не торкнуло. Ну, что делать, если не торкнуло! Как есть, так и есть…

— Сынок, мама сегодня встать не смогла. Ноги совсем отказали. Она больше не сможет самостоятельно передвигаться, сынок. Даже по квартире.

— Понятно… И что теперь делать, пап? Я как-то могу решить эту проблему?

— Нет… Нет, конечно. Ты не злись, Юлик.

— Да не злюсь я, с чего ты взял!

— По голосу слышу, что злишься.

— Нет, папа, не злюсь. Просто растерялся от твоих новостей. А врача вызывали? Эту, как ее?.. Соседку по лестничной клетке? Она вроде назначала маме какое-то лечение?

— Она приходила, Юлик. Сказала, что больше маме ничем нельзя помочь, уже все методы испробованы.

— Что значит, нельзя помочь? Врач, и такое говорит? Да как она может!

— Она хороший врач, Юлик. И мама ее хвалила. Она действительно делала, что могла. Мама же долго лечилась.

— Да понятно, понятно. И что эта «хороший врач» еще говорит? Что, что теперь делать-то?

— Она говорит, надо принимать реальность и что-то решать.

— А что тут можно решать, я не понимаю? И в каком смысле — решать?

— В смысле ухода за мамой. Так и сказала — зовите детей, решайте. Вам, говорит, Елена Максимовна, нужен организованный и постоянный уход, у вас, мол, семья есть.

— Надо же, какая умная… Какие ценные указания дает…

— Юлик, ты приедешь?

— Приеду, куда ж я денусь.

— А когда?

— Не знаю, пап. Может быть, вечером.

— А почему вечером? Сегодня же суббота.

— Да, суббота. И что? У меня по субботам никаких дел нет, по-твоему?

— Хорошо, как знаешь, вечером так вечером. Только… Мама спит сейчас… Когда проснется, обязательно спрашивать начнет, звонил я тебе или нет… И что я ей скажу? Что ты приедешь, когда все дела переделаешь?

— Пап, ты шантажируешь меня, что ли?

— Да что ты, сынок. Побойся бога. Я просто не знаю, что маме сказать, чтобы она на тебя не сердилась. Ты же знаешь маму, что я буду тебе объяснять, как она…

— Пап! Ты принял с утра, да? Признавайся, было дело?

— Ну… Так, немного…

— Понятно. Знаю я твое «немного». А Жанке звонил?

— Нет еще. Тебе первому.

— Ну так и позвони ей, пусть приедет! В конце концов, тебе с ней надо в первую очередь проблему обсуждать! Это ведь женские дела, в конце концов! Не я же буду вникать в эти всякие… Интимные подробности!

— Да, сынок. Я сейчас ей позвоню. А ты, значит, вечером?.. Так и сказать маме?

— Так и скажи! Все, пап, давай… И не пей больше сегодня, я тебя умоляю.

Нажал на «отбой», сунул телефон в карман халата. Подтянул пояс, нервно прошелся по комнате. Вернее, по тому пространству, что осталось от комнаты. Закуток. Он живет в закутке, называемом квартирой, да! Это ж как надо было извернуться в свое время, чтобы установить перегородку в однокомнатной «сталинке»!

А что делать — нужда заставила, когда у тещи случился инсульт и Ольга перевезла ее из родного поселка к себе. На тещин дом сразу покупатели нашлись, и Ольга не устояла, продала. Поначалу предполагалось, что деньги от продажи дома уйдут на расширение жилплощади, хотя бы на двухкомнатную квартиру хватит добавить, но не вышло как-то. Деньги — такая зараза… Текучая, как песок. Чуть расслабишь пальцы, тут же провалятся сквозь них. То лекарства нужны, то целители на горизонте объявятся с обещаниями поставить маму на ноги, то свои родные проблемы назрели, от которых бесплатно не отмахнешься… Тем дело и кончилось: ни денег, ни расширения жилплощади. За перегородкой мама лежит себе и лежит, помирать пока не собирается. Врач говорит — сердце как пламенный мотор. Зато память потеряла и, кроме родной дочери, не узнает никого. Увидев зятя, каждый раз удивляется и строго спрашивает у Ольги:

— Доченька, кто это? Что он здесь делает?

И дальше — пошло-поехало… Как под копирку, одно и то же.

— Это мой муж, мама.

— Муж? Ты что, замуж вышла? Почему мне не сказала? И как его зовут, интересно?

— Юлиан, мама.

— Как?

— Юлиан.

— Что за странное имя — Юлиан… Мне не нравится, Оля. Прогони его, пожалуйста. Пусть уйдет. Я боюсь. Спрячь подальше шкатулку с драгоценностями, Оля! Человеку с таким подозрительным именем нельзя верить!

Он страшно бесился, выслушивая из-за перегородки повторяющийся ежевечерний диалог. Одно только упоминание о драгоценностях чего стоило. Три колечка да две цепочки в пластиковой шкатулке — драгоценности… Человек себя не чувствует, а за пластиковую шкатулку цепляется памятью. Но самым удивительным было то, каким образом у Ольги на всю эту безобразную геронтологию хватало терпения. Однажды он спросил ее прямо в лоб. Она глянула удивленно, пожала плечом, ответила вопросом на вопрос:

— А что, у меня есть варианты? Когда есть выбор, терпеть или не терпеть, можно сколько угодно рассуждать о терпении как таковом. А если вариантов нет… Просто идешь и делаешь, что должен делать. Так-то вот, милый мой. А правда, кстати, почему тебя так по-дурацки назвали — Юлиан?

— Не знаю. Назвали и назвали.

— Мама так захотела, да? В честь кого-то? Вроде нет писателей-классиков с таким именем.

— Ты издеваешься надо мной, да?

— Да ладно, не злись… Мне и без того нелегко.

— А ты не спрашивай про маму. И про классиков тоже. Я же понимаю, в каком контексте ты спрашиваешь.

— Ладно, не буду. И я не буду, и ты не злись. Просто не обращай внимания, и все. Мама же не виновата, что память потеряла, что не узнает тебя.

Он хмыкнул, ничего не ответил. Разговор на этом был исчерпан. Тогда они могли выйти из разговора, не поругавшись и не дойдя до точки кипения. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться, сколько чайник ни пыхтит на плите, закипая…

Время шло, забирало в себя Ольгино терпение. И вместе с ним смиренную философию под лозунгом «идешь и делаешь, что должен делать». Да и он уже попривык к тещиным испуганно визгливым вскрикам в его сторону: «Кто это, Оля?! Что он здесь делает?» Они постепенно будто менялись ролями — Ольга нападала, он уходил от нападения. Ольга догоняла и добивала хамством, он терпеливо сносил. А куда денешься? Деться-то ему некуда…

Вот и сейчас, выйдя из-за перегородки с судном в руках, Ольга спросила отрывисто:

— Чего твой отец звонил? Что-то случилось?

Встала посреди комнаты, блестя прищуренными глазами, ждала ответа. Заранее готовилась дать отпор.

— Да, Оль, случилось. Отец говорит, что мама больше не сможет самостоятельно передвигаться, даже по квартире… — произнес он, будто извиняясь за маму.

— О господи! Этого еще не хватало! Надеюсь, меня эта проблема не коснется? Мне вон своей проблемы по горло хватает, — повела она головой в сторону перегородки.

— Нет, не коснется, что ты.

Хотел еще что-то добавить, но вдруг разозлила нотка подобострастия в собственном голосе. Сначала вспыхнула малым огоньком, потом распалилась в глухое внутреннее раздражение — он что, виноват в чем-то?

— Оль, ты хоть судно из комнаты унеси. Так и будем говорить в ореоле миазмов? По-другому никак нельзя, что ли? Фу…

Она распахнула глаза, чуть прогнулась назад, взглянула на него с неприязнью. Молча, будто и слов не могла подобрать. Да он уже и сам испугался своей нечаянной эскапады, но в тыл не уйдешь, надо принимать бой. Вернее, вставать в позицию защиты, по возможности уходя от ударов. И поделом! Сам нарвался! Женщина на грани нервного срыва! Да еще с судном, наполненным этими самыми… Миазмами, будь они неладны!

— А тебе не нравится, да? Ах, какие мы нежные, нам не нравится! — тихо и злобно прошелестела Ольга, будто ей в одночасье перехватило дыхание. — А ты хоть раз… Хоть в чем-то… Хоть в самой малости мне помог? Я бы отказалась, конечно, тебя бы, дурака, пожалела, но… Хотя бы ради приличия? Из уважения ко мне? Да черт с ним, с уважением! Хотя бы из жалости и сочувствия, из чувства сопричастности? Помог?

— Да чем я тебе помогу, Оль?..

— Да хотя бы то же судно вынести — переломился бы? Хоть раз?

— Я?

— Да, ты! Ишь как удивился, надо же! Не царское это дело, да? Нет, кто ты такой вообще?

— А ты не знаешь, кто я такой? Тебе напомнить?

— Давай, напомни! Очень интересно узнать!

— Я твой муж, Оля. Я с тобой в одном доме живу. И я не виноват…

— Ах, му-у-ж? Надо же, какое счастье! Оказывается, у меня муж имеется! А вот скажи мне, дорогой муж, какая мне от тебя польза в доме? Какая мне польза от тебя, моего мужа, в той трудной ситуации, в которую я попала? Что ты принес хорошего в мою жизнь? Свою вечно недовольную рожу? Свою брезгливость? У меня, что ли, брезгливости нет, как ты думаешь?

— Извини, Оль. Я не хотел тебя ничем обидеть. Правда.

— Еще бы ты хотел. Ты и без того живешь на моей территории как трутень. Тебя никто и не заставляет здесь жить, иди к своей мамочке. А что, там квартира большая! Это мы тут в однокомнатной втроем, повернуться негде.

— Оля! С кем ты разговариваешь? Кто-то в гости пришел? — вклинился в отчаянные Ольгины причитания тревожный тещин голос. — У нас есть что-нибудь к чаю, Оля? Подойди ко мне! Если гости пришли, надо сходить в магазин и купить чего-нибудь к чаю. Слышишь? Ну же, подойди!

— Сейчас, мама… — раздраженно махнула Ольга рукой в сторону перегородки, выходя из комнаты.

Было слышно, как она тихо причитает в ванной сквозь звук льющейся из крана воды:

— Как же я устала, как я устала… Когда все это кончится, господи… Да хоть бы комнаты раздельные были. Ни повернуться, ни разойтись! Ну сколько можно, никакой справедливости.

Юлиан обреченно вздохнул — все, сколупнула-таки себе болячку. Если заговорила о справедливости в квартирном вопросе — не остановишь. А раньше вроде договаривались — вопрос навсегда закрыт. Потому что поднимать его на повестку дня без толку. Но, видно, совсем прижала Ольгу за жабры повестка дня…

Так и есть — топает пятками по коридорчику, сейчас начнется. В окно, что ли, сигануть? С пятого этажа.

— Юлиан, я хочу спросить. Объясни мне, пожалуйста, чтобы я поняла, наконец. Не отворачивайся, смотри мне в глаза! Как так получилось, а?

— Что получилось, Оль? — переспросил трусливо, делая вид, будто и в самом деле не понимает, о чем она спрашивает.

— А то! Как так получилось, что мы ютимся в однокомнатной квартире, а твои родители живут в полнометражной трехкомнатной? Как так получилось, что у тебя своей доли в родительской квартире нет? Разве ты им не родной сын?

— Я же объяснял тебе, Оль… Когда квартиру приватизировали, мы с Жанной отказались от своих долей в пользу мамы… И папа тоже отказался… Получилось, что мама — единоличная собственница.

— А почему? Потому что она так захотела? И вы послушались?

— Не надо, Оль… Зачем говорить об этом? Все равно ведь ничего не изменишь.

— Да, ничего не изменишь по документам. А совесть у твоей мамы есть? Она ведь прекрасно знает, в каких условиях мы тут существуем! Ей сына своего не жалко, нет?

— Оль… Мама больна. Ей сейчас не до квадратных метров, сама понимаешь.

— Ну да, конечно… Ей плевать на твои квадратные метры, так будет правильнее. Главное — у нее есть квадратные метры, а родной сын обойдется. Родной сын пусть в чужих миазмах живет и счастлив будет. И как ты? Очень счастлив, мамин сын?

— Оль, не надо. Прошу тебя. Очень прошу.

— Оля! Так что там с чаем? У нас есть что-нибудь к чаю? — заверещала капризно теща, накрывая высокой нотой его убитое «очень прошу».

Ольга махнула рукой, ушла на кухню, бросив за перегородку привычно: «Сейчас, мам».

Юлиан подошел к окну, напряг шею, повертел головой, прогнул спину назад, ухватившись за рыхлую поясницу. Спроси его, зачем он это делает, — не ответил бы. Наверное, организму движение после стресса понадобилось.

Шея болела. Спина тоже. За окном шел дождь. Было субботнее октябрьское утро. В такое утро понимаешь особенно отчетливо — жизнь не удалась. Ты занимаешься не тем, живешь не там, женат не на той. И если первые два обстоятельства можно списать на фатум, то в третьем сам виноват. А может, не виноват. Может, и надо было так, чтобы до конца испить вино жизненной неудачи. Кислое, аж скулы сводит.

Правда, почему он женился на Ольге? Почему потащился в загс, как телок на веревочке, и что в Ольге было такого уж завлекательного? Ведь ничего, ровным счетом. Даже городская жизнь ее ничему не научила, как была поселковой простушкой, так ею и осталась. Одни деньги да квадратные метры на уме. Только и прелестей, что эта квартира, которая досталась ей от первого мужа. Он от нее сбежал, как сбегают поверженные с поля боя, побросав все знамена, то есть не стал законное жилье отвоевывать. Тогда и тещиного духа здесь близко не было, жила себе мамаша в богом забытом поселке, копала свой огород, солила огурцы и капусту квасила. Ольга была симпатичной разведенкой, веселой и нахальной, и комфортной во всех отношениях, но не до такой же степени, чтобы влюбиться-жениться! Почему, почему он женился на ней? Как мама тогда сказала — это ж, мол, как постараться надо, чтобы организовать себе такой вопиющий мезальянс! Из кожи вон вывернуться, глаза закрыть и потерять инстинкт самосохранения! Как?!

Во-первых, она была совершенно не в его вкусе. Во-вторых, старше на четыре года. В-третьих — плохо воспитана, неначитанна и неинтеллигентна. В-четвертых, у него была Лидочка, нежное наивное существо, по уши в него влюбленное. К тому же Лидочка была профессорской дочкой, воспитанной в лучших традициях безалаберной и любящей семьи, на булке с маслом к завтраку, обязательном филфаке и дачном ленивом гамаке, в котором так приятно мечтается о своем «герое», необыкновенном, из рода-племени любимых литературных персонажей. Неважно, чьим пером прописанном — Тургенева, Пушкина или Толстого, или из новых писателей кого приглядеть, тех же Аксенова с Рыбаковым.

Лидочка была скромной, полновато-неуклюжей и нерешительной, он рядом с ней чувствовал себя очень значительным. Смело рассуждал обо всем, критиковал тех же Аксенова с Рыбаковым, туманно намекал и на свои литературные поползновения, щедро добавляя в эти намеки побольше скепсиса — да если б я, мол, только захотел… Да я бы…

Лидочка кивала, смотрела ему в рот. Лидочка верила, что он гений. И не то чтобы гений непризнанный, а просто «не хотящий». Она верила каждому его слову и ждала предложения руки и сердца. От себя же готова была предложить положенные ей квадратные метры в большой квартире любящей семьи. Подсознательно, разумеется. Но со временем подсознательное перешло бы в сознательное, и кто его знает, как бы сложилась его судьба. По крайней мере, уж точно бы обошлось без миазмов. Да…

Ольга ворвалась в его жизнь нагло и безоговорочно, согласно набившему оскомину выражению — пришел, увидел, победил. Она тогда устроилась администратором к ним в офис, вела себя очень многообещающе, задорно и панибратски. Кокетничала тоже многообещающе. Ему было забавно, и он с удовольствием отвечал ей. Ради смеха. И сам не заметил, как Ольга взяла в общении ту самую опасную для него тональность — незаметного, но безусловного приказа. Как мама. Да, мамина тональность его всегда обезоруживала, опустошала и оглупляла, будто не срабатывал внутри некий тумблер сопротивления. От маминой тональности он впадал в ступор, сам себя не чувствовал, не ощущал внутри ни грамма самообладания и рассудительности. Ни грамма уверенности в себе и достоинства. Бери голыми руками, делай что хочешь, приказывай.

Лидочка так не умела, где ей. Лидочку он опустошал и оглуплял, и ей ничего не оставалось, как безропотно сидеть и ждать предложения руки и сердца. Во дурак был, если вспомнить. Чего время тянул? Наверное, насладиться хотелось ее безропотным ожиданием.

А Ольга ждать не стала. Однажды в конце дня подсела к нему, попросила прийти к ней в следующий выходной, чтобы помочь передвинуть мебель. Да, просьба прозвучала как приказ, именно в той тональности. А он не понял, дурак, опасности не почувствовал. Глянул в Ольгино низкое декольте, сглотнул вязкую слюну, согласно кивнул — пиши адрес…

Мебель они передвинули. Он так и остался в ее квартире, как приложение к мебели. Неделя прошла, вторая, третья. Нет, не сказать чтобы жалел… Наоборот, ощущения были яркими и забавными, и мысли в голове вертелись такие же разухабистые — еще, мол, позабавлюсь немного и назад, к Лидочке.

А потом затянуло. Потом он вдруг осознал — как хорошо жить без мамы. Не понял тогда, что смена тональности — это еще не свобода. Тогда его все устраивало и забавляло. Даже то, что Ольга настояла на формальностях и потащила свою добычу в загс. Тогда он добычей себя не чувствовал, никаких аналогий не проводил. Позже, через несколько лет, вдруг пришла в голову аналогия с отцом… Отец — мамина добыча, и у сына та же судьба — быть чьей-то добычей. Не зря к отцу нежных чувств никогда не испытывал.

Мама от его скороспелой женитьбы была в ужасе. В данном случае ужас выражался молчаливым презрением — отряхиваю, мол, руки, делай что хочешь. Все равно из тебя ничего не получилось, как я ни старалась. Твоя воля, падай до самого дна.

Может, она и права была относительно этого пресловутого дна. Потому что как еще нынешнюю ситуацию назовешь? Когда теща вопит из-за перегородки каждую минуту, когда только и делаешь, что оправдываешься, оправдываешься… А в чем он виноват? Да ни в чем!

Вообще, не везет ему. Ладно, еще бы работа была приличная, можно и семейное дно пережить. Но где ее нынче найдешь, приличную? Пришлось брать то, что под руку подвернулось. Сломала его эта работа, втоптала в грязь. Менеджер по продаже рекламы в коммерческой газетенке — разве это должность? Это ж пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что! В его-то возрасте — быть на побегушках!

А все мама с ее амбициями… С чего она решила, что у сына есть литературный талант? С какого перепугу настояла на том, чтобы он поступил в Литературный институт? Репетиторов нанимала, к замшелому старичку-писателю на консультации водила. Откуда она его выкопала, того старичка? Кто его знал? Две публикации в журналах, одна брошюрка с повестушкой и членство в Союзе писателей — этого достаточно, так посчитала мама. Главное, он рекомендацию даст. И приятель у него в экзаменационной комиссии.

Ну поступил. А дальше что? Между прочим, с их потока никто большим писателем не стал, все в разных случайных местах подвизаются, с писательством не связанных. Деньги зарабатывают. А писательским трудом не шибко на хлеб масла намажешь, да не больно-то и хотелось. Не масла, конечно, а того самого писательского труда, будь он неладен. Масла-то на хлеб, наоборот, очень хочется.

В общем, больная тема. Можно сказать, эта тема ему жизнь сломала — мамиными амбициями. Писательских лавров ей хотелось, интервью. Ах, мы беседуем с уважаемой Еленой Максимовной Тюриной, урожденной Сосницкой, матерью известного писателя Юлиана Тюрина! Ах, Елена Максимовна, расскажите, как вы воспитывали своего сына? Какой он талантливый, просто душка! Мы так любим книги писателя Юлиана Тюрина!

Нет, пожалуй, не так. Не писателя Тюрина, а писателя Сосницкого. Мама хотела, чтобы он был Сосницким. Юлиан Сосницкий — круто звучит. И в то же время смешно. Чем круче псевдоним, тем бездарнее автор?

Да и мама никакая не «урожденная», у него с детства была догадка, что папу Сосницкого она себе придумала. Потому что у бабушки была фамилия Коровина. Значит, и дедушка был Коровин? Хотя мама уверяла, что бабушка после развода поменяла фамилию на девичью, а в браке была Сосницкая… И мама в девичестве была Сосницкая. Но мама ведь и придумать может, она в этом смысле большая затейница. Потому что звучит совсем некрасиво — Тюрина-Коровина… Куда как лучше — Тюрина-Сосницкая!

Нет, в самом деле, далась ей эта прибавка к Тюриной. Зачем?

Сколько детских обид, больших и маленьких, они пережили с Жанной. Сколько боли. Целое море обид и боли. Нет, все-таки интересно, это море иссякнет когда-нибудь? Испарится, высохнет? И что останется на его месте? Пустыня?

Нет, не надо об этом думать. Именно сейчас — не надо. Можно так себя раздраконить, что мало не покажется. И вообще, надо в другую сторону думать, надо проблему решать. Интересно, что Жанка отцу ответила? Наверное, тут же к маме помчалась. На всех парусах.

Он вздрогнул, почувствовав, как мягкие Ольгины ладони легли на его плечи. Не услышал, когда она подкралась. До такой степени в себя ушел.

— Завтракать будешь? Идем, я блинчиков хочу напечь. С какой начинкой хочешь, с творогом или с мясом?

Голос у Ольги был вполне себе миролюбивый, ласковый даже. Все правильно, так всегда и бывает. Выпустила пар и сразу покладистой стала. Или нет, не так! Выплюнула свое раздражение, теперь ей за плевок стыдно, пришла утереть. Так же и мама всегда поступала с отцом.

— Ну? Чего ты молчишь? С творогом или с мясом? Пойдем на кухню, у меня там сковородка на плите.

Юлиан молча развернулся, пошел за ней.

На кухне висел легкий сладкий дымок, пахло блинами. Как всегда, Юлиан едва протиснулся на свое место, кухонный диванчик-уголок привычно принял в свои объятия.

— Так я не поняла… чего там с мамой-то? — обернулась от плиты Ольга, ловко перевернув очередной блин на сковородке.

— У мамы ноги отказали. Врач сказала, больше не встанет. Надо решать вопрос, — механически произнес он, поглаживая рукой пластиковую столешницу.

— Так а что решать-то, не понимаю?.. С ней же отец. Он всегда готов услужить и все сделать.

— Отец пьет. Ты же знаешь. На него надеяться особо нельзя.

— Ну, пьет. И что такого, подумаешь! Чтобы за памперсами в магазин сбегать или судно вынести, необязательно трезвость блюсти. Даже наоборот.

— Мама терпеть не может, когда он пьяный. Раньше она его за это гоняла, а теперь процесс будет неконтролируемым и непредсказуемым. Понятно?

— Эка ты об отце-то. Как о совсем пропащем да чужом говоришь. С металлом в голосе. Он же отец тебе, не кто-нибудь.

— Он пьет, Оль!

— И что? Надо же, какой чистоплюй выискался! Да если бы мой отец-молодец когда-нибудь отыскался. Хоть бы весточку какую прислал. Да я бы его любого приняла да обласкала, хоть пьяного, хоть какого.

— Для чего бы ты его приняла да обласкала? Чтобы маму ему всучить?

— Во дурак… Чего такое говоришь-то? — снова обернулась от плиты Ольга, посмотрела на него внимательно. — Сколько с тобой живу, а толком тебя так и не знаю… Жестокий ты мужичок, однако.

— У тебя блин горит.

— Пусть горит. А я вот что тебе скажу, милый: ничего ты в жизни не ценишь как следует. Скажи спасибо, что у тебя отец есть. И что любит тебя, дурака. А вы… Совсем вы его затуркали… Жалко, хороший дядька.

Она махнула рукой, снова повернулась к плите. Тихо чертыхнулась, убирая со сковороды подгоревший блин. Хотела еще что-то сказать, но из комнаты прилетел тещин визгливый с хрипотцой голосок:

— Оля! Оля, ты где? Я еще чаю хочу! Дай мне чаю, Оля! И печенья еще принеси! Ты мне совсем ничего не даешь поесть, Оля!

Ольга ушла, наказав Юлиану не забыть перевернуть блин. Он вяло кивнул, потом откинул голову на спинку диванчика, закрыл глаза.

Как надоело все. Жизнь не удалась. Ты занимаешься не тем, живешь не там, женат не на той. И мама еще… Надело, надоело…

На сковородке подгорал неперевернутый блин. Вставать с диванчика не хотелось. Надоело все, надоело…

Интересно, Жанна поехала к маме или нет?

Папин звонок застал Жанну врасплох. Если можно было выбрать менее удачное время, чтобы сообщить неприятные новости, то папа его выбрал. Не специально, конечно, он же не знал… И тем не менее.

И что теперь делать — в этой дурацкой ситуации? Встать со стула, одеться и молча уйти? Но Макс подумает, что она совсем ушла. Что сделала свой выбор. Он именно так все и поймет, и ее объяснение, что надо было срочно уехать к маме, примет за вежливую легенду. Дурацкая, глупая ситуация. Глупее не придумаешь. Потому что выбрать практически невозможно — остаться или уйти. Потому что на самом деле выбора нет, когда остаться нельзя, а уйти некуда. И сил тоже нет. Кончились.

Еще бы не кончились — после бессонной ночи. После того, как узнала правду — Макс летал в Прагу не один. Добрые люди всегда откроют на правду глаза, даже когда их об этом не просят.

Вот зачем Ленке Кукушкиной надо было ей звонить? «Ах, Жанка, у меня такие новости! Такие новости!» Даже голос дрожал от предвкушения, что сейчас в чужую душу нагадит. И нагадила-таки. Ну, летела в одном самолете с Максом, видела его с рыженькой-смазливенькой и молчала бы себе в тряпочку. Но разве Ленка смолчит? Ни за что не смолчит. Наоборот, в мельчайших подробностях все опишет — как обнимал, как на ушко шептал, как за коленку трогал. Наверное, из принципа — не доставайся же ты никому, личная жизнь! Если у Ленки ее нет, значит, и у других не должно быть! Лучше бы кто другой Макса в самолете увидел, но не эта вездесущая и завистливая Кукушкина.

А самое обидное, что и не нужны никакие подробные живописания рыженькой-смазливенькой, и без того понятно, кто она есть. Это секретарша Наташа из офиса, где Макс работает. Милая девушка, общительная, улыбчивая. И с ней так мило всегда по телефону разговаривала, когда надо было срочно Макса найти. И на корпоративах тоже проявляла к ней веселое хмельное дружелюбие. И вообще, мысли плохой не было в ее сторону.

Сначала она Кукушкиной не поверила — мало ли кто с Максом рядом в самолете оказался. Может, знакомую встретил, в школе вместе учились? Может, у них школьный роман был — отчего ж за коленку невзначай не потрогать да на ушко чего не шепнуть? А потом сопоставила все… Разложила по полочкам… Время-то было, чтобы сопоставлять да по полочкам раскладывать, — целая ночь, перемежаемая кофе, красным вином и сигаретой. Тяжелая ночь…

А она еще думала — отчего это Макс не позволил его в аэропорту встретить? Не надо, мол, спи спокойно, я сам доберусь. Рейс такой неудобный, утренний. А оказывается, он вечером прилетел. Тем же самолетом, что и Кукушкина. С рыжей-смазливой Наташей. И заявился домой только утром. Вот интересно, им в Праге совместных ночей не хватило, что ли? Решили дома еще одну прихватить?

Утром она открыла ему дверь, повернулась, молча ушла на кухню, никак не отреагировав на его обиженное:

— Жан, ты чего? Случилось что-нибудь, да? Я ж тебе звонил с вечера — вроде ничего не случилось.

Да, он звонил с вечера. Аккурат успел перед звонком Кукушкиной. А потом телефон отключил. Но говорить ему про все это не хотелось — не было сил. Совсем измоталась за ночь, решая дилемму — быть или не быть.

Казалось бы, ответ сам напрашивается — не быть! Ни за что не быть! Измену прощать нельзя! Вы, сударь, подлец и коварный изменщик, вы моей любви недостойны!

А с другой стороны… С другой стороны, уже стучит колесами последний вагон, в который, если сейчас не впрыгнешь, то вообще никуда не уедешь. Останешься одна на станции, как в той песне… «Стена кирпичная, часы вокзальные, платочки белые, глаза печальные». Да, именно так и есть. На всю оставшуюся жизнь — одиночество и глаза печальные. Чего уж себя лишним оптимизмом обманывать, надо правде в глаза смотреть.

Ах, дорогая горькая правда. Правда и только правда. Ничего, кроме правды… Кто она есть, если со стороны правды? Отставная балерина тридцати шести лет. Внешность не голливудская. Счета в швейцарском банке не имеет. Нормальной человеческой специальности — никакой, даже бухгалтерских курсов за плечами нет. Смогла пристроиться в детский дом творчества, кружок хореографии вести — и на том спасибо. Зарплата бюджетная — слезы, само собой…

Да, было дело, в детстве подавала надежды. Хотя и не надежды это были, а так, поползновения. Может, потому что мамин одобрительный кивок надо было выслужить. Старалась до изнеможения, до обморока, истязала себя у станка, однажды в больницу с нервным истощением загремела. Но вышла из больницы — и все сначала.

А иначе никак нельзя было. Иначе мама будет ею разочарована и сделает такое лицо… Такое… После которого жить нельзя. После него ты и не девочка по имени Жанна, а так, непонятное существо. А непонятному существу не полагается одобрения. О, как страшно жить без маминого одобрения, о, детский ужас, который ломает психику, тащит самооценку в минус. Это она сейчас, будучи взрослой, это хорошо понимает. А когда была маленькой, не понимала. Маленькая Жанна боялась быть сломанной куклой, которую не жалко выбросить в мусорный контейнер.

Но тем не менее это случилось со временем. Потому что подавать надежды могут все, а танцевать первые партии — далеко не все. Но маме же не объяснишь, как трудно вырваться из кордебалета на первые партии! Практически невозможно! Мама одно твердит — стараешься плохо, ленишься, не о том думаешь. Целью не одержима, не бросаешь себя на алтарь.

Господи боже, слова-то у мамы какие были — алтарь. Целью не одержима. Это она — не одержима? Когда ни одной минутки не имела права потратить на что-то другое, кроме жестокой цели? Когда девчачьи радости были неведомы, недоступны?

Хотя… Может, мама и права была в чем-то. Или одержимость у нее неправильная была. У мамы была правильная, а у нее — всего лишь тень маминой одержимости. Да и минутки, потраченные на другое, тоже были, тайные и своевольные. Ох, если бы мама узнала о тех минутках! Ох, что бы тогда было, представить страшно!

Они были совсем безвредные, эти минутки. По утрам настигали, когда проснешься, а будильник еще не прозвенел. Или вечером, перед сном. Когда вдруг возникнет в голове картинка, не имеющая к балету никакого отношения, и хочется за нее ухватиться, как утопающий хватается за соломинку, и жить, и дышать, и ощущать себя другим человеком. Не одержимым и не бросающим себя на алтарь, а просто счастливым. И все время на этих картинках одно и то же, такое, о чем не расскажешь, особенно маме. Потому что там счастье — обыкновенное. Там дом, семья, дети. То есть ее собственная семья, ее собственные дети. Вот она старательно наводит уют в доме, вот готовит обед. Вот все они сидят за столом и лампа уютно светит.

Потом, позже, эти картинки стали еще навязчивее, требовали к себе внимания. Не тем занимаешься, не туда идешь! — кричали. Мимо своего счастья идешь, лишь бы маме угодить по привычке!

Впрочем, и мама потеряла интерес к алтарю, цели и одержимости. Поняла, что не получится из дочери примы. Охладела. Махнула рукой. Как говорил брат Юлик — поставила еще одну неудавшуюся восковую куклу в пыльный угол.

А мечты о доме, семейном счастье продолжали жить в ней своей отдельной жизнью. Наверное, природа ее была именно такой — быть хорошей домохозяйкой в крепком браке. Чтобы дом, дети, уют, пироги по воскресеньям и пирожные к чаю. Толстые такие пирожные, с нахальными шапками взбитых сливок. И лишние, позволенные самой себе килограммы. И никакого балета. Даже по телевизору. Забыть про него раз и навсегда и домочадцам запретить произносить при ней это слово.

Но что делать — мечты оставались мечтами. Наверное, по-другому и быть не могло? Если человеческую природу с детства обманываешь, она и обидеться может, и очень сильно обидеться, так, что у разбитого корыта останешься. А когда опомнишься, глянешь по сторонам… И понимаешь, что хороших женихов давно разобрали — те самые и разобрали, кому плевать на всякие одержимости и кто правильную природу в себе не задавил. И кому с родителями повезло, конечно. Это у них крепкие браки, домохозяйство, дети и пироги по воскресеньям. Да, и пирожные с нахальными шапками, куда ж без них. А у тебя — общество мамы и папы по вечерам. Папа всегда тихий и слегка пьяный, а мама вообще тебя словно не замечает. Но это кажется, что она тебя не замечает, а на самом деле испытывает к тебе глубокое чувство брезгливой досады, которое по интенсивности зависит от степени раздражения к отцу. В такой ситуации начинаешь вполне конкретно мечтать о замужестве — о любом. Лишь бы из дома уйти. Но попробуй, когда тебе за тридцать перевалило!

Но пробовать было надо, потому что дальше, как говорится, уже некуда. На Тихорецкую состав отправился — не догонишь. Платочки уже белее белого, глаза печальней самой темной печали. Та же Ленка Кукушкина подсуетилась, познакомила ее с троюродным братом. Не первого сорта был жених, конечно, но что можно было ждать от Кукушкиной?..

Звали его Петей. Носил он пиджак в мелкую серую клеточку, брюки с остро отглаженными стрелками и старомодные тупоносые ботинки на толстой подошве. Все время улыбался и оглаживал руками волосы, трусливо проверяя, закрывают ли они просвечивающие залысины. Жил Петя с мамой в однокомнатной квартире на окраине города, но мама ради счастья сына хотела уехать к одинокой сестре в деревню. Да, попадаются у холостяков и такие мамы, но редко. Можно считать, повезло с мамой. Кукушкина сказала — давай, Жанка, действуй. Сначала ввяжись во все это дело, потом разберешься, что к чему. На тумбу его загонишь, воспитаешь, вылепишь нормального мужика, лысину красиво оформишь, чтобы не комплексовал, ботинки новые купишь. Пиджак в мусорку выбросишь. Нет, а что? Было бы из кого лепить, Жанка.

Мама, когда привела Петю знакомиться, долго смотрела на него с оскорбленным недоумением на лице. Бедный Петя сидел в кресле, взмокший от макушки до пяток, не знал, в какой угол отправить ответный испуганный взгляд. Пауза так долго тянулась, что стала в конце концов невыносимой. Наконец мама перевела взгляд на Жанну, спросила насмешливо, почти глумливо:

— Ты что?.. Ты пойдешь замуж за это? Неужели так приспичило, не пойму? Или как в пьесе у Островского — хоть за Карандышева, но замуж? И как потом с этим… жить собираешься?

Петя тогда обиделся и ушел, даже чаем не угостившись. А она тихо рыдала, лежа на диване лицом к стене. И уважала Петю, который ушел. Молодец, Петя. И вовсе не Карандышев, а с нормальным достоинством человек. И найдет он себе жену, в сто раз лучше.

А ей — поделом. Надо было вместе с Петей уйти, а не рыдать на диване. Не жалеть себя, не ворошить внутри обиды на маму, маленькие и большие, детские и взрослые. Много, много обид, спрессованных в одну несчастливую женскую судьбу.

Вот почему так? Почему наша память так избирательна, что впитывает в себя только обиды? Разве не было в жизни ничего, кроме обид? Ведь было, наверняка было, если по большому счету.

Например, была у них семья — не самая плохая, если на первый взгляд. Обыкновенная семья, со своими традициями. Ну да, мама верховодила, как хотела, отец безропотно ей подчинялся. Но разве мало таких семей? Да сплошь и рядом! И все как у всех. Обязательный горячий завтрак, молоко в молочнике, кофе в кофейнике, масло в масленке. Обед в холодильнике в кастрюльках, записка на столе, где маминым почерком расписана четкая пошаговая инструкция — что на первое, что на второе, в чем разогреть да не забыть газ под конфоркой выключить. Воскресные обеды — обязательно в столовой, тарелки из парадного сервиза. Новый год с елкой, с подарками… Все как у всех. А мамины юбилеи — это было что-то с чем-то! Как готовились, как репетировали, как выступали перед гостями! Юлик читал какой-нибудь рассказик собственного сочинения, она танцевала умирающего лебедя в пуантах, в пачке… Гости заходились восторгами, говорили про маму, что она исключительная жена и хозяйка, прекрасная мать, все, что возможно и невозможно, делает для своих детей, всю себя посвящает им без остатка. Мама и сама часто им с Юликом повторяла — я вам жизнь отдала, сама себе не принадлежу. И была, была сермяжная правда в этих словах — если смотреть посторонним глазом, конечно.

Хотя нет. Не сермяжная. Обманчивая была эта правда, и даже на посторонний взгляд. Мама вполне и вполне самой себе принадлежала, полностью и без остатка. А вот они сами себе не принадлежали. Они ей принадлежали. Как материал для работы творца, как воск.

Вот и решай теперь, восковая кукла, несостоявшаяся балерина, что тебе делать. Сидеть на кухне у Макса или к маме бежать, долг отдавать? Наверное, долг — это святое. Это понятие безусловное, хочешь не хочешь, но отдай, не греши. Но если с другой стороны посмотреть, немного кощунственной. А есть у подручного материала долг перед творцом? Тем более если этот материал — выбраковка? Может, наоборот, мама ей должна, за выбраковку-то? Или существует какой-то компромиссный вариант?

В бокале оставалось немного вина — Жанна притянула по столешнице к себе, глотнула жадно. Потом оглянулась на дверь, прислушалась. Тишина в квартире, Макс где-то затих. Не пришел вслед за ней на кухню, чтобы выяснить отношения. И что теперь делать? Сказать себе, как героиня Островского: вот судьба моя и решилась? Доставай чемодан, собирай вещи, отправляйся служить больной маме? Но ведь сил нет… Еще вчера счастье было так близко, так обещано и возможно… Счастье по имени Макс.

Когда Макс появился в ее жизни, она дышать боялась, чтобы не спугнуть. Такой настоящий, осязаемый, такой молодой и привлекательный, без клетчатого пиджака и комплексов, такой крепкий, самоуверенный, весь такой мужик-мужик. Всего на два года младше ее, но ведь это не страшно, два года? Тем более рядом с ним она выглядела дюймовочкой, робкой тростиночкой, хрупкой мимозой. Кукушкина, когда увидела его первый раз, вынесла свой убийственный вердикт — бабник. Любитель молодого мяса на свободном выгуле. А дома ему служанка нужна. Жанка-служанка, само собой в рифму напрашивалось. Ну что можно было ей ответить? А ничего. Усмехнуться только да подумать про себя: завидовать нужно молча, Кукушкина. Может, и бабник, и что? Всякий успешный клерк имеет право на маленький служебный роман, который ничем не кончается, потому что дома его ждет преданная подруга.

Да, преданная подруга с него пылинки сдувает. Да, вкусно кормит и гладит ему рубашки. Да, отвечает на его звонки с нежным придыханием — слушаю, милый. Да, я тебя дома жду с ужином. Завидовать надо молча, Кукушкина!

Зато она чувствовала себя абсолютно счастливой. И, уж прости, Кукушкина, — красивой и молодой, той самой задорной девчонкой, играющей в сексуальной группе. Подходила к зеркалу и удивлялась: откуда что взялось? Будто сухую палку воткнули в плодородную землю и она пустила корешки-ветки, зазеленела, зацвела буйно. Так буйно, что и на плоды появилась надежда. Ну, хотя бы на один плод… Вот это было бы окончательное счастье, безоговорочное.

Правда, Макс никаких «плодов» не хотел. Говорил, ипотека за квартиру на шее висит, еще десять лет надо платить. Да и вообще… с детьми такая морока. Тем более ребенок у него был — от первого брака. Сын Кирюша, хороший мальчик. Поэтому — извини, мол, дорогая Жанна, но меня на данный момент все устраивает. Работа, дом, хрупкая мимоза под боком в качестве гражданской жены. Пока — гражданской… Потом видно будет…

Она вздыхала, но соглашалась. Перспективы туманные, но это лучше, когда вообще никаких перспектив. Да, потом видно будет. И «данный момент» имеет свойство переходить в следующий момент, когда происходит мужская переоценка ценностей. Время есть, чтобы переждать неприятный «данный момент». Все само собой разрешится со временем. А детей сейчас и после сорока рожают, и даже позже.

И надо было послать к черту Кукушкину с ее открытиями! Надо было! А теперь что? Сиди на кухне и прислушивайся к тишине в квартире?

Ой, дверь в спальне открылась… Идет! Идет все-таки!

Жанна выпрямила спину, сжала в пальцах тонкую ножку бокала. Макс вошел, спросил насмешливо, как ни в чем не бывало:

— Пьянствуешь? Ну-ну… А как насчет закусить? Я бы позавтракал за компанию.

Она подняла на него глаза, полные слез. Будто хотела сказать: мне не до шуток. Не до шуток мне, понимаешь ты или нет?

Макс вздохнул так, будто ему предстояло впереди трудное и неприятное дело, которое ужасно не хочется делать, но надо, черт побери. С шумом отодвинул стул, сел напротив, заговорил жестко, с нажимом:

— Послушай меня, Жанна. Вот мы сейчас поговорим на эту тему и больше никогда ее не коснемся, хорошо? Я этого терпеть не могу, когда в доме такой нервный надрыв. Не люблю никаких надрывов. Люблю спокойствие и уют, и чтобы вкусной едой пахло.

— Я тоже люблю спокойствие и уют, Макс. Но не я этот надрыв в доме устроила. Я сидела и ждала тебя, как верная собака. Это ты меня обманул, а не я тебя. И не говори, что это неправда, я все знаю. Ты летал в Прагу не один, а с Наташей. Я все знаю, так уж получилось.

Макс кивнул, побарабанил пальцами по столу. Хмыкнул, снова побарабанил. Жанна ждала, что он хотя бы оправдываться начнет. Или отрицать очевидное. Но такой реакции, которая последовала, совсем не ожидала. И голоса такого равнодушно спокойного тоже не ожидала:

— Ну, знаешь и знаешь… И ради бога. Только убери, пожалуйста, эти прокурорские нотки в голосе, они мне не нравятся.

— А какие должны быть нотки? Счастливые и радостные?

— Да хоть какие, но все равно, не надо судилище надо мной устраивать. Я ж не виноват, что ты об этом узнала. Если бы не узнала, жизнь продолжилась бы в том же ритме, правда? Поверь мне, все мужики так изредка делают. А умные женщины умеют делать допуски в отношениях. Эти допуски и называются женской мудростью, дорогая моя Жанна. Ты об этом никогда не задумывалась, нет?

— Ты что же, предлагаешь мне закрывать глаза на твои измены?

— Ну, зачем же так грубо?.. Закрывать глаза… Измены… Жизнь — это не любовный роман, Жанна. Жизнь требует определенных допусков и скидок, это надо уметь… А не умеешь — учись, значит. Умей фильтровать информацию, которая к тебе поступает. Выкидывай лишние файлы и живи дальше. Большие знания порождают большие скорби, это не я сказал, как ты понимаешь. Хотя я не знаю, кто это сказал, но, судя по всему, очень умный человек был.

— Ты… Ты сам-то слышишь, что говоришь, Макс? Разговариваешь со мной, будто я сопливая девчонка! Учишь меня мудрости, надо же! Мы живем вместе, спим в одной постели, я ухаживаю за тобой, варю борщи, каждое утро наглаживаю для тебя свежую рубашку… И кто я для тебя, Макс, объясни, пожалуйста! Женщина, которая на все закрывает глаза? Боится лишнего знания, чтобы не умножать своей скорби? Но таких женщин не бывает, Макс, их просто в природе не существует! И не лучше ли для удобства домработницу нанять, а на ночь вызывать проститутку? Или они дороже тебе обойдутся?

— Фу, Жанна, как грубо… Куда тебя понесло.

— Нет, кто я для тебя, а? Я хочу знать.

— Ты моя женщина, Жанна. Любимая. Мы с тобой живем в удачном гражданском браке. Меня в тебе все устраивает. Но я терпеть не могу выяснения отношений.

— Я тоже не люблю выяснять отношения, но приходится, что же делать. И я не понимаю той женской мудрости, о которой ты говоришь. Я так не могу.

— Что ж, очень жаль… Если я тебя не устраиваю, что ж… Я такой, какой есть, обыкновенный мужик. Все мужики изменяют, Жанна. Это бывает. Абсолютно со всеми. Не надо делать трагедии на пустом месте!

— А что надо делать? Радоваться? Научи!

— Не знаю, что надо делать. Это тебе решать. Я попытался тебе объяснить. В общем… Хочешь — принимай меня такого, хочешь, не принимай, твое дело.

— Это что, ультиматум?

— Да какой ультиматум, Жанна?..

— То есть ты и дальше будешь мне изменять, я правильно понимаю? Ты будешь делать что хочешь. А я должна закрывать глаза на твои измены, быть мудрой и терпеливой. Так?

— Не преувеличивай, пожалуйста. Я ж говорю — сама решай. Больше я тебе ничего предложить не могу.

Ее давно уже трясло от его спокойного, уверенного тона, в котором присутствовала изрядная доля снисходительности. И впрямь будто с малолеткой разговаривает. Внушение делает, как надо себя вести. А если будешь плохо себя вести — рассержусь.

Вдруг она поняла, что еще минута такого разговора, и она не выдержит, сорвется в истерику. В слезы и сопли сорвется. Будет кричать на него, стучать кулаками по столешнице, выплескивать унижение. Как обыкновенная баба, которую подло обманули. Потом размахнется и со всей дури влепит пощечину — раз, другой, третий… Так, чтобы голова моталась, как флюгер на ветру!

Жаль, не умеет она «влепить пощечину». Духу не хватит. Эмоций внутри полно, а духу не хватит. Истерика тоже успела сдохнуть где-то на пути к горлу, и наружу выскочило то, что выскочило — жалкий и слезный шепоток, остаток внутренней бури:

— Уходи… Уходи, Макс… Не могу тебя видеть после всего…

— Куда, Жанна? Куда я должен уйти, по-твоему? — спокойно спросил Макс, и опять она услышала, как явственно прозвучала та самая нотка насмешливой снисходительности в его голосе. — Вообще-то это моя квартира, как ты понимаешь.

Возникшая после его ответа пауза окончательно ее добила. Ударила в солнечное сплетение. Обескуражила. Ну да, ведь все так просто. Уйти должна она. Действительно — просто! Не нравится, что тебе предлагают, — уходи. Говорить больше не о чем.

Макс протянул руки, закрыл теплыми большими ладонями ее ладони, холодные и чуть подрагивающие, проговорил уже мягче, будто стирая мягкостью давешнюю насмешливую грубоватую тональность:

— Жанна, я еще раз повторю, если ты не поняла. Меня в нашей жизни все устраивает. Я люблю тебя, мне хорошо с тобой. В общем, решай сама. Делай выбор. А я пойду, посплю немного, голова ужасно болит. Терпеть не могу подобного напряга!

Он встал, быстро вышел из кухни, будто боялся, что она его остановит. Показалось, легче стало, когда он ушел. Напряжение будто спало. И есть захотелось. Или хотя бы чаю попить. Нет, лучше кофе… Дать себе передохнуть, пока поднимается пенка в турке, ни о чем не думать, сосредоточиться на том, чтобы кофе не убежал.

Первый глоток — спасительный, освежающий. Еще глоток. Еще кусок сыра себе отрезать, сжевать просто так, без хлеба, по старой «балетной» привычке. Кофе и сыр — что может быть лучше? Бальзам для уставшего от нервного напряжения организма.

Но дальше-то что? Кофе выпит, сыр съеден. Решать надо. Пока спит Макс. Время, как говорится, пошло.

Что, что делать? Собирать вещи и уходить?

Куда? К маме?! Остаться с ней навсегда — неотлучной сиделкой? Нет, нет… Это невозможно, нет! Лучше умереть, но не к маме!

Съежилась на стуле, обхватив себя руками, качнулась взад-вперед. И вдруг замерла, даже дышать перестала. Поняла, что решение давно принято — никуда она не уйдет. А все нервные всплески — это так, спектакль для самой себя. Как говорит Юлик — вранье для телезрителей и радиослушателей. Только в данном случае она и есть тот самый телезритель и радиослушатель — в единственном экземпляре. Поэтому нечего тут…

И сразу легче стало. Вздохнула, по-хозяйски оглядела кухню. Встала со стула, отнесла кофейную чашку в мойку, принялась тщательно промывать. Да, она любит чистоту в своем доме… На своей кухне. Пусть не совсем на своей… Но это уже детали, если по большому счету. А кухню в родительском доме — ненавидит. И ни за что не станет в родительском доме жить. Лучше любое унижение перенести, любую «женскую мудрость» на себя натянуть, как рубище, но только не жить рядом с мамой.

Но в родительский дом все равно надо идти, отцу обещала. Надо Юлику позвонить, чтобы вместе собраться и решить, как и что. График посещений установить. Согласовать строго по времени. Да и не понадобится никакого графика, скорее всего. Папа всегда готов услужить маме, так было всегда, и так будет всегда. Они с Юликом ему помогут, конечно. Да, надо собраться и обсудить.

Но сейчас — вот сейчас! — уходить нельзя. Это будет выглядеть, что она сделала свой выбор. Макс проснется и поймет все именно так. Нет уж, пусть день идет своим чередом. День длинный, дождливый. Будет еще и совместный обед с Максом, и ужин… И ни слова больше об утреннем инциденте. Забыть, понять и простить. И жить дальше, как бы там ни было.

А к маме можно вечером, после ужина. А еще лучше — завтра утром. На ночь нужно остаться здесь. Нельзя уходить… Вообще нельзя…

Ох, мама! Не вовремя ты слегла. Как всегда, ломаешь меня. Папа, помнится, говорил по-своему, по-деревенски — не мытьем, так катаньем.

Дверь открыл отец, и Юлиан поморщился от запаха алкоголя, слегка отстранившись. Войдя в прихожую и снимая грязные ботинки, подумал вдруг, что его отношение к отцу давно ассоциируется с запахом алкоголя и что без этой составляющей он отца уже не воспринимает. Привык и не раздражается. Все равно. Если отцу так легче…

А еще подумал — и сам бы с удовольствием облегчил таким способом визит к матери. Если б умел. К сожалению, организм алкоголя не принимал.

— Ты чего так долго, сынок? Мама про тебя спрашивала. Я уж не знаю, что говорить.

— А чего спрашивать? Взяла бы да позвонила, можно и по телефону поговорить, если сильно соскучилась.

— Она не станет сама звонить, ты же знаешь. Она гордая. Она ждет, чтобы ты сам.

— Да знаю, знаю. Вот он я, пришел.

— И хорошо, что пришел, сынок.

Отец наклонился, бросил ему под ноги домашние растоптанные шлепанцы и сильно качнулся, распрямляясь.

— Тихо, пап… Ты бы поаккуратнее с допингом-то.

— Да нормально, сынок, я ж помаленьку. Ты давай к маме иди, а я в магазин сбегаю.

— Зачем?

— Так за продуктами, зачем.

— Знаю я твои продукты, папа. Хватит на сегодня. И без того едва на ногах держишься.

— Да правда за продуктами! Сам посмотри, в холодильнике ничего нет.

— А почему Жанку в магазин не отправил?

— Так Жанночка не приходила.

— Как — не приходила? Ты ей звонил?

— Звонил. Еще утром звонил.

— Точно звонил? Может, тебе показалось?

— Ну, ты уж меня совсем-то не обижай, сынок. Я ж из ума не выжил. Я потом еще дважды звонил, к обеду и вот недавно, да она трубку не берет.

— Как это — трубку не берет? Совсем обнаглела, что ли?

— Но ведь и ты к вечеру только приехал, сынок.

— Ой, все, пап… Хватит… — сердито отмахнулся от отца Юлиан, доставая из кармана куртки свой мобильный. Кликнув номер сестры, взметнул вверх белесые брови, проговорил возмущенно: — Телефон отключила, дрянь такая… Нет, чего она себе позволяет, а? Будто я один должен…

— Не ругайся, сынок. Может, она сейчас в дороге, сюда едет. А на телефоне зарядка кончилась. Так я сбегаю в магазин, ладно? Ты иди к маме, иди. Она ж сердится.

Мать встретила его молчанием и обиженным взглядом. Ох, как он хорошо знал этот взгляд! Помнится, в детстве наповал сшибал. Сразу хотелось приступить к торопливым объяснениям своего проступка и лепетать, лепетать эти объяснения, будто их из тебя выдергивают. И сам дергаешься вслед за ними, как свинья на веревочке. Пучишь глаза, суетишься. Интересно, как это у нее получается — так демонически возбуждать в человеке чувство вины и собственного ничтожества?

— Добрый вечер, мама. Вот, я пришел. — Он встал у кровати и слегка наклонился, убрав руки за спину. — Как ты себя чувствуешь? Погода нынче мерзейшая, я тебе доложу… Не погода, а настоящее межсезонное издевательство, дождь на минуту не перестает. И холодно…

Он внутренне похвалил сам себя: молодец, старательно выдержал ровную голосовую интонацию. Мама молчала, по-прежнему глядя на него с обидой. Еще и мудрого пренебрежения в обиду подмешала, что должно было означать: я ж понимаю, все понимаю. Стоишь, болтаешь всякую ерунду, чтобы виноватую паузу чем-то заполнить. Но я-то знаю, какое ты есть ничтожество. Что от тебя еще можно ждать, кроме старательно ровного голоса?

— Извини, я раньше не мог приехать. Дела были. Тем более, я думал, что Жанна с утра здесь.

— Нет, Жанна не приезжала, — наконец подала голос мать, удовольствовавшись, наверное, проскользнувшими-таки виноватыми нотками в его голосе.

— Я ей звонил только что, телефон отключен. Может, случилось что? Иначе, я думаю, она бы приехала.

— Зря ты так думаешь, Юлиан. Зря. Не будь таким наивным. Ничего у твоей сестры не случилось.

О, и эта мамина интонация с детства знакома! Грустная, с мудрым надрывом. В переводе означает: нисколько твоя сестра не лучше тебя. Оба вы…

— А я и не жду от вас ни сочувствия, ни помощи, — продолжила мама, поправив подушку под головой и отводя взгляд. — И это вполне закономерно, я ничему не удивляюсь. Чем больше отдаешь себя детям в молодости, тем хуже они относятся к тебе в старости. Это к плохим матерям дети бегом бегают, чтобы свою помощь предложить. А к тем, кто всю себя полностью, без остатка… Разве я не права, Юлиан?

Он поднял брови, вздохнул. Ну вот что ей ответишь? В самом вопросе — уже провокация. То есть давай, сынок, опровергай мои слова, торопись. Видишь, я жду? Каждая секунда твоего молчания умножает мою скорбь и твою ничтожность, сынок. Ну же…

— Мам, да я правда не мог. Я думал, Жанка с утра приедет. А что врач говорит? Неужели все так серьезно? Может, ты полежишь несколько дней, отдохнешь, силы появятся?.. Может, погода на тебя повлияла? Я думаю, ты обязательно встанешь, мам. Время пройдет, все наладится. Сейчас Жанка приедет, мы посидим, обсудим, что можно сделать.

— Она не приедет, я думаю. Поэтому и телефон отключила. Сегодня утром должен прилететь этот ее… Сожитель. Не помню его имени, да и помнить не хочу. Для нее сожитель важнее, чем больная мать.

— Нет, мам, зря ты так. Да он, в общем, неплохой парень…

— Конечно, неплохой, кто же спорит. Но при чем тут Жанна? Она ведь ему не жена. Она ему никто и звать никак. Да и не женится он никогда, просто использует эту дурочку, как умеет. И тебя твоя Ольга использует. Ей нужен статус благополучной замужней женщины, только и всего. А вы и рады, что вас используют.

— Мам, ну что ты говоришь.

— Я знаю, что говорю, из ума не выжила. Я же понимаю, что твоя Ольга меня терпеть не может. Она все сделала для того, чтобы ты перестал со мной общаться и окончательно отдалился. Да ты наверняка не помнишь, когда в этот дом просто так приходил, чтобы посидеть, поговорить с матерью. Ты стал совсем чужой, Юлиан. Да разве тебе объяснишь, каково бывает матери, когда сын отдаляется настолько, что становится совсем, совсем чужим. Ты же все равно не поймешь, какое это на самом деле страдание, просто невыносимое.

Он видел, как задрожали ее губы, как потянулась к ним ладонь и легла сверху немного театрально, то есть тыльной стороной наружу, но вскоре оторвалась и повела указующим жестом на дверь:

— Иди, принеси мне воды… А лучше чаю. Принести мне зеленого чаю, он хорошо нервы успокаивает. Скажи отцу, пусть сделает.

— Папа в магазин ушел. Если хочешь, я сделаю тебе чай, мама.

— Как это — ушел? Сам взял и ушел?

В голосе мамы уже не слышалось ни одной слезной нотки, а слышалось явное возмущение отцовской «самоволкой». Юлиан даже испытал странное чувство удовлетворения и ответил вопросом на вопрос:

— А что такое, мам? Нельзя разве?

— Но он мне не сказал, что собирается в магазин… Странно… Ладно, я потом с ним разберусь. Иди делай чай. И Жанне позвони, я сама не буду. Еще чего. А с тобой… Если уж ты соизволил… Принесешь чаю, и мы поговорим. Я давно хочу поговорить с тобой, Юлиан.

— Хорошо, мам.

— И расскажешь мне все о своих делах, я давно тебя не видела.

— Да, мам.

На кухне он включил чайник, подошел к окну. На душе, как и за окном, было тоскливо, холодно и промозгло. Усмехнулся, потер ладонями колючие щеки — вот и снова ты вышел на свою орбиту, парень… Поздравляю. «Хорошо, мама, как скажешь, мама, конечно, мама». Никуда с этой орбиты не денешься. Никуда и никогда.

А маме надо отдать должное — она всегда умела призвать на орбиту свои спутники, чтобы вертелись вокруг нее по заданному курсу. Ни один спутник не должен сойти со своей орбиты, как бы ни старался. Пусть бедному спутнику кажется, что вырвался, улетел в самостоятельный полет, пусть… Она-то знает, что никто никуда не вырвется и не улетит. Спутник отец, спутник Жанна, спутник Юлиан. Знает, потому что масса нужных для этого методов найдется в запасе. Штучек и фишек. Угроз и ласки. Кнутов и пряников. Много, много всего… Иногда и не поймешь, что на самом деле с тобой сотворили.

Например, мама очень резко умела перейти от расслабляющей дружелюбности к жесткому охлаждению. Или от раздражения перескочить в насмешливую тональность, в которой едва заметной ноткой витает легкий флер пренебрежения. Или начать фразу шепотком на ухо — дружески, почти панибратски, — а закончить неожиданным окриком и подзатыльником. И привыкнуть к этому невозможно! И объяснить мамины «штучки и фишки» тоже. Тем более — рассказать кому… Потому что все равно не поверят. Потому что мама для всех — эталон материнской любви и кладезь житейской мудрости. Обаятельная улыбчивая женщина, капитан крепкого семейного корабля. Прекрасный педагог и воспитатель своих детей.

Да уж, воспитатель… Наверное, такими методами злой хозяин собаку воспитывает — сначала бьет, потом треплет ласково за ухом. Потом опять бьет, пока страх в глазах не появится, потом снова треплет. И тогда она становится послушной и преданно глядит хозяину в глаза. Принимает битье как должное, как приложение к хозяйской любви и вдвойне радуется хозяйской ласке. И, как результат, безусловная зависимость от хозяина, безусловное подчинение любому приказу. И хозяин со своей задачей справился, и собака с таким положением дел счастливо согласилась. Живут и радуются.

Но человек — не собака. Человеку свойственно распознавать любую зависимость и бороться с ней. Так природой положено, между прочим. Если человек чувствует, что попал в паутину, он не может не шевелить лапками, чтобы из нее выбраться. Ну, хотя бы убежать подальше. Исключить себя из обстоятельств, с орбиты сойти. Самый простой способ и, как ему когда-то казалось, самый верный. Кажется, и дверь за собой закрыл, навсегда из этого дома ушел, и ничего своего здесь не оставил, даже от доли в квартирной собственности отказался, и живешь отдельной самостоятельной жизнью… Ан нет! Вдруг обнаруживаешь, что душа продолжает жить в рабстве. Рабская душа поневоле отчитывается за каждый свой шаг. Никто ее не заставляет, а она все равно отчитывается. Автоматом. Страшная штука, почти неизлечимая. Внутренний душевный отчет — неистребим. И ничего, ничего с этим сделать не можешь, вот что хуже всего! Любой поступок сопровождается этим дурацким вопросом — а что бы на это сказала мама? Как бы посмотрела, как отреагировала? Какое бы решение ни принял — все равно в нем присутствует мама, и такое чувство, будто она принимала это решение за тебя. Внутренний отчет — как въевшаяся в душу ржавчина. Как элемент состава крови. Уходишь от него, ломаешь себя, изо всех сил призываешь чувство собственного достоинства и повышаешь самооценку, но теряешь бдительность в какой-то момент… А внутренний отчет выскакивает из подсознания, как черт из табакерки, он уже тут как тут! А что скажет мама! Ты все неправильно сделал, мама будет недовольна тобой. Делай так, чтобы мама всегда была тобой довольна.

Не задушишь его, не убьешь.

Он специально пытался разобраться в природе таких людей, как мама. И пришел к выводу: ничего с этим поделать нельзя. Они так устроены. Они не могут существовать без подотчетных душенек, они всеми правдами и неправдами должны отправить их на свою орбиту и не отпускать всю жизнь. В этом их задача и смысл всего существования. А если какая-то душенька все же сойдет с орбиты, на этом месте образуется черная дыра — мучительная и никогда не заживающая рана. Да никому это и не удается, по большому счету. Так и вертятся всю жизнь, так и вертятся. Хоть издалека, хоть подсознательным и отвратительным отчетом, но вертятся.

Вон, отец уже довертелся, законченным алкоголиком стал. Понятно, ему труднее всех. Сломанная, забытая душенька. Неприкаянный спутник. Жалко его.

— Юлиан!

Он вздрогнул от резкого окрика из спальни.

— Ты заснул там, на кухне? Можно уже десять раз чай для матери сделать!

— Несу, мам… Я быстро…

Вот и в детстве он всегда именно так вздрагивал — всем телом. И суетился так же, как засуетился сейчас, наливая кипяток в чашку. Еще и обжегся, мимо плеснул.

И рассердился вдруг. Не на себя, на маму. Нет, чего так орать-то под руку! Надо быть скромнее в своих требованиях, учитывать свое новое положение. Разоралась… Он мог бы вообще не приходить, между прочим. Имел право. Жанка, вон, взяла и не бросилась по первому требованию.

Но в следующую секунду гнев прошел, и сам испугался своего порыва. Ох, кто бы поглядел сейчас на него со стороны, послушал бы его мысли.

Ведь стыдно, если со стороны! Стыдно не любить свою мать и рассуждать о ней как о чужом человеке! Она больна, она нуждается в его помощи. Да это бесчеловечно, в конце концов! Чтобы родной сын так думал о матери!

Как хорошо, что люди не умеют читать мысли. Если б умели — не избежать ему изгнания из социума. Камнями бы закидали. А настоящей правды никому не расскажешь, потому что никто ее не примет и не поймет. Кому интересна маленькая частная правда? В социуме один только закон действует — сыновний долг подлежит неукоснительному исполнению. И все. И без комментариев.

Да он и не отказывается от долга. Будет исполнять по мере сил. Но любить… Любить все же увольте. Любить согласно долгу нельзя. Нельзя, не-е-ет…

Он так и зашел в материнскую спальню, держа обеими руками чашку и мотая отрицательно головой.

— Ставь сюда, на тумбочку… Чего ты в пальцах ее держишь, блюдце не мог взять?

— Извини, мам.

— Да что извини. Ты с детства был такой — плохорукий. Как на тебя надеяться-то? А если отец окончательно сопьется? Что я буду делать, а?

— Все будет хорошо, мам. Ты полежишь, отдохнешь… Потом снова встанешь…

— Господи ты боже мой, Юлиан! Ты чем слушаешь, а? Или не слушаешь? Тебе ж русским языком объясняют: не встану я больше. Не встану. Ты можешь это понять? Почему я должна все время пробиваться через твою бестолковщину?

— Мам… Ну если я такой плохой и бестолковый… Чего ты от меня хочешь тогда? Что мне надо сделать, скажи? В чем заключается моя функция в данном обстоятельстве?

— Я не поняла… Это что? Ты мне еще и хамишь? Мне, абсолютно беззащитной в таком положении? Может, размахнешься и ударишь, чтобы я замолчала? Да, меня сейчас можно ударить. Со мной можно сделать все, что угодно. Давай, что же, начинай издеваться над матерью, этим все и кончится, я думаю…

Он почувствовал, как сильно заныло в правом подреберье, сглотнул горькую слюну. Больная печень дает о себе знать, с утра забыл таблетку выпить. Скорей бы уж отдать этот нелегкий сыновний долг и уйти отсюда. Пойти домой, лечь на диван, укрыться пледом… Сказать Ольге, что у него приступ. Она будет смотреть обеспокоенными глазами, потом пойдет на кухню — варить ему овсяный кисель. И пусть дома теща лежит за перегородкой — не так это страшно. Все лучше, чем здесь, в родном доме.

— Мам, я и не думал хамить. Наоборот, я хочу быть полезным. Извини, если обидел. Ты меня просто не поняла. Ну хочешь, я каждый день буду к тебе приезжать? Сразу после работы?

— Ну зачем же такие жертвы? Ты ведь заставлять себя будешь.

— Да не буду я себя заставлять, мам.

— А я знаю, что будешь. Больная мать никому не нужна и не интересна.

О господи, когда эта пытка кончится? Или это только начало? Пытка не кончится никогда?

— Я буду часто приезжать, как ты скажешь. Буду сидеть около тебя и читать книжки вслух. И рассказывать, как идут дела на работе.

— Ох, какой хороший сынок, — фыркнула мама, усмехнувшись. — А горшки тоже за мной выносить будешь?

— Горшки? Какие горшки?

— Обыкновенные!

— А… Нет, мам, это к Жанне, скорее. Она женщина, я мужчина. Ей как-то сподручнее. Да и тебе.

— Вот! В этом ты весь и есть, сынок! Пустышка и чистоплюй! Сидишь рядом со мной, а сам только и мечтаешь, как бы скорее удрать отсюда! Но вслух сказать боишься!

— Ты не права, мам. Что ты такое говоришь.

— Ой, все, хватит! Уйди с моих глаз. Видеть тебя не могу. Возьми пустую чашку, на кухню отнеси. Устала я…

На кухне он застал отца — тот откручивал торопливой дрожащей рукой пробку с водочной бутылки. Поднял голову, увидел сына и вздрогнул, и рука описала полукруг, сопровождающийся веером пахучих брызг на линолеуме.

— Осторожно, пап… И вообще, хватит на сегодня, остановись. Тебе плохо будет.

— Да я чуть-чуть, сынок… Будешь со мной?

— Ты же знаешь, я не пью.

— Ага, ага… Молодец. И не пей, и не надо. Это ж зараза такая… Как втянешься, не отвяжешься… Что мама? Не потеряла меня?

— Потеряла.

— А я продуктов купил. И вошел тихо, чтобы вашему разговору не мешать. Прокрался на цыпочках. Ну, будь здоров, сынок.

Отец лихо опрокинул в себя содержимое небольшого стаканчика. Юлиан смотрел с неприязнью, как дернулся заросший седой щетиной отцовский кадык. Чувство презрения к отцу было больше и объемнее, чем чувство неприязни к тому, что он увидел.

И опять заныло болью в боку, и затошнило слегка. Захотелось на свежий воздух или хотя бы окно открыть. А глаза закрыть, чтобы не видеть…

Стыдно презирать своего отца. Стыдно, стыдно. Но если презрение есть, куда от него денешься? Нелюбовь к маме — есть, презрение к отцу — есть. Как данность.

— Сынок, да ты не переживай за нас, мы справимся. Я ж вижу, как ты за нас переживаешь. Я всегда рядом с мамой, я все, что надо, сам сделаю. А ты живи, как жил. Иногда заходи только, чтобы мама не очень расстраивалась. Ты иди домой, сынок… Отдыхай…

— Мне правда можно не ночевать у вас, пап?

— Да конечно! Еще чего — ночевать! У тебя своя семья есть. Поезжай домой, поздно уже… Может, чаю попьешь на дорожку? Я колбаски купил, сыру. Мигом бутербродов наделаю.

— Нет, я не буду, спасибо, пап. Я лучше поеду.

— И поезжай… И с богом… Идем, я тебя провожу!

В прихожей он торопливо оделся, будто боялся, что отец передумает его отпускать. Или мама вдруг позовет.

Она и позвала, когда он шагнул за порог. Но он сделал вид, будто не услышал, торопливо захлопнул за собой дверь.

— Юлиан! — снова позвала из спальни мама.

— Иду, Леночка, иду… — засеменил по коридору отец.

Заглянул в дверной проем, доложил с готовностью:

— А он уехал, Леночка!

— Как это — уехал? Он разве не собирался у нас ночевать?

— Да он собирался, Леночка, но я его домой отправил. Поздно уже. И дождь.

— При чем тут дождь, не понимаю? Что ты несешь всякую ерунду? Скажи лучше — ты Жанне звонил?

— Да я ей все время звоню. Телефон отключен. Забыла, наверное, подзарядить.

— Да что ты мелешь! У нее с матерью беда, а она забыла подзарядить!

— Да поздно уже, Леночка. Я думаю, она завтра с утра приедет и сама все расскажет, что у нее случилось.

— Да ничего у нее не случилось! Дома сидит и сожителя своего пасет, а завтра приедет и с наглыми глазами начнет врать, почему не приехала! Сожитель для нее важнее больной матери! Ну что за дети, а? Кого я воспитала, кого вырастила? Я им всю себя отдала, всю жизнь, все здоровье… А они со мной, как с отработанным материалом… Готовы на свалку хоть завтра выбросить… Ну что за дети, а?

— Ну ладно, Леночка, успокойся… Не сердись, что ты. Погляди-ка лучше, что Валечка принесла! Я ей дверь открыл, пока ты с Юликом разговаривала. Погоди, сейчас принесу…

Он нырнул в коридор, слегка ударившись о дверной косяк, и вскоре вернулся:

— Вот, Леночка, смотри!

— Что это? — подняла голову от подушки Елена Максимовна, с ужасом всматриваясь в его руки. — Что это, Николай?!

— Это больничное судно, Леночка. Судно. Чтобы тебе… Чтобы нам… Легче было управляться.

— Убери немедленно эту гадость, я не могу на нее смотреть! Ты что, совсем ничего не понимаешь? Ты совсем в идиота превращаешься, да? Ты не понимаешь, как мне больно?

— Где? Где больно, Леночка?

— Как мне больно осознавать, что… Что…

Она разрыдалась, горько, с отчаянием. Николай потерянно суетился, не выпуская судна из рук. Потом наклонился, сунул его под кровать, робко присел на краешек постели.

— Неблагодарные… Сколько я для них сделала… Вытаскивала, как могла… Я для них жила! Я такой грех ради Юлика совершила, самой страшно вспомнить… Ну, ты же знаешь, о чем я говорю, Николай…

— Да, Леночка, знаю, знаю. Да, тебе страшно об этом вспоминать, я думаю.

— А Жанна! Сколько я с ней мучилась! Сколько сил вложила! Сколько эмоций, сколько энергии! Да разве хоть одна мать отдает столько сил своему ребенку?

— Да, Леночка, да…

Вскоре она успокоилась, вздохнула глубоко. Как всегда после приступа гнева. Николай по-прежнему сидел на краешке кровати, клевал носом ссутулившись. Елена Максимовна глянула на него, еще раз вздохнула. Потом небрежно ударила кистью руки по плечу, произнесла с отвращением:

— Ладно, давай эту мерзость, что ли… Все равно меня до туалета не дотащишь.

— Какую мерзость, Леночка? — вскинулся Николай, удивленно моргая осоловелыми мутно-голубыми глазами. — А, понял, понял… Ага, сейчас… Ты, главное, не нервничай, Леночка. Ты научишься, привыкнешь. Да вместе приспособимся как-нибудь. Я всегда рядом, Леночка. Я по первому зову…

Жанна проснулась рано, тихо лежала под одеялом, рассматривала профиль Макса. Так себе профиль, между прочим. Не греческий. Лоб узкий, скошенный к волосам, выпирающие надбровные дуги, нос невразумительной формы, пухлые девчачьи губы. Хотя анфас всей этой некрасивости не видно, и даже наоборот, анфас лицо кажется привлекательным, и выпирающие надбровные дуги его не портят, а переносят акцент на глаза нежного медового цвета в обрамлении густых черных ресниц.

Вчера они помирились, конечно же. Вернее, она с ним помирилась. То есть никакого дополнительного выяснения отношений не было, как и не последовало с ее стороны объявления о выборе из двух предлагаемых обстоятельств, но все произошло само собой, на тормозах и тихо под горку. Вполне обыденно, скучно произошло… После того как Макс, так и не позавтракав, отправился досыпать, то бишь компенсировать предыдущую бессонную и грешную ночь, она деловито разобрала его дорожную сумку, изо всех сил стараясь не думать об этой проклятой бессонной и грешной ночи. «Не думать» не получалось, но она себя заставила. Впихнула в зев стиральной машины его рубашки, насыпала порошка больше, чем требовалось, — пусть все постороннее отстирается, все «рыжие-бесстыжие» запахи. А когда он проснулся — уже глубоко после обеда — и вышел на кухню, потирая опухшее от долгого сна лицо, спросила деловито: «Твой бежевый свитер стирать? Я его всегда вручную стираю…» Он спросонья промычал что-то, кивнул утвердительно. Потом глянул… И все понял про ее выбор. Потому что женщина, принявшая решение уйти навсегда, не будет разбирать дорожную сумку и спрашивать про бежевый свитер. Подошел, обнял за плечи, вздохнул так, будто покаялся. Хорошо, что без слов. Слушать слова и просьбы о прощении ей было бы тяжелее.

Потом они ужинали вдвоем. Он молча протянул ей коробочку с пражским сувениром — красивый серебряный перстень в россыпи мелких гранатов. Она так же молча приняла, примерила на один палец, на другой… Перстень оказался великоват. Наверное, рыжая-бесстыжая его на свои пухлые пальцы примеряла. Наверное, он ей такой же перстень купил.

Ну да ладно. Это уже послевкусие после горького основного, это уже не считается. И все, и хватит. Больше и словом о поездке не обмолвились. Зато ночью Макс был особенно нежен, словно пытался убедить ее в правильности выбора. И в то же время присутствовала в его нежности едва уловимая нотка победной снисходительности, небрежения даже… Но у какого мужчины она бы не присутствовала — после такого?

А может, ей показалось, и не было никакой нотки. Или не показалось? Женская гордыня, она ж по своим тайным законам живет, она все чувствует. Хотя… Какая разница — теперь-то, когда решение уже принято. Выбора у нее все равно нет. Лучше оставаться с его небрежением, чем с поруганной гордыней возвращаться в родительский дом. То есть к маме. Нет уж! Все, что угодно, только не это! Лучше перетерпеть армию рыжих-бесстыжих вкупе с нотками небрежения, но только не к маме!

Но сегодня идти все равно придется — дочерний долг никто не отменял. Пусть ненадолго, но придется. Надо вставать и идти… Время идет, съедает воскресное утро…

Она потянулась и тихо застонала от нежелания выбираться из теплой постели. Потом откинула одеяло, спустила ноги с кровати. И услышала за спиной, как Макс пробормотал сонно:

— Ты куда в такую рань, Жужелица?.. Давай еще поспим, воскресенье сегодня.

Он иногда называл ее Жужелицей. Выходило у него довольно мило и ласково, хотя она посмотрела в словаре, кто на самом деле есть эта Жужелица. Оказалось, что это — полезный в хозяйстве жучок. Маленький, незаметный, но полезный же! И на том спасибо, что еще скажешь.

— Мне к родителям надо съездить, Макс… Папа вчера звонил, просил приехать.

— Что, именно сегодня? А завтра нельзя?

— Нет… Я еще вчера должна была…

— Что-то случилось, да?

— Случилось. Мама заболела.

— Так она вроде давно болеет?

— Да нет… То есть она не заболела, а… Ладно, не буду тебя грузить, объяснять долго. Да и ни к чему тебе. Я быстро, только туда и обратно.

— К обеду, значит, вернешься?

— Я постараюсь, Макс.

— А вечером давай выберемся куда-нибудь в приличное место? Давно никуда не ходили.

— Давай… Если не к обеду, то уж к вечеру я точно приеду!

— Нет, лучше к обеду… Что я, все воскресенье буду один дома сидеть?

— Я ж говорю — постараюсь.

Чмокнув его в щеку, она легко подскочила и понеслась в ванную, чувствуя, как он глядит ей в спину. И за свою спину ей было-таки не стыдно! Годы мучений у балетного станка сделали свое дело, все нужные мышцы застыли в нужной форме там, где им и следовало застыть, и спина получилась — пальчики оближешь. Не спина, а скульптурная композиция. И талия, и ниже талии… Ни одной рыжей-бесстыжей в этом смысле ее не переплюнуть, никакой тренажерный зал не поможет. Да, вот так-то…

На улице по-прежнему моросил дождь, и серое низкое небо не обещало погодных изменений. Жанна села в автобусе у окна, просунула руки в рукава пальто, втянула голову в плечи, нахохлилась. И стала думать, как бы так извернуться, чтобы сократить визит в родительский дом. Что бы придумать такое, весьма убедительное, и чтобы звучало достоверно. Понятно — у мамы проблема и ее надо решать, но ведь одним набегом не решишь.

Да и что можно решить, в принципе? Инвалидную коляску покупать, чтобы она по дому передвигалась? Ну, сбросятся они с Юликом на инвалидную коляску… Только ведь маме не коляска, по большому счету, нужна. Маме нужны их душеньки, чтобы владеть ими всласть, чтобы пропускать через пальцы, как пропускают бусины на четках. Знаем, проходили. Да и сейчас проходим. Потому что у этой горькой науки не бывает прошедшего времени.

Зря она вчера телефон отключила. Надо было Юлику позвонить, узнать обстановку. Можно, конечно, и сейчас позвонить, да неудобно. Рано еще. Юлик обычно долго по воскресеньям спит и страшно сердится, когда его будят ранним звонком.

Что, что же придумать?.. Ладно, ближе к делу что-нибудь все равно придумается. К обеду надо вырваться — кровь из носу. Тем более Максу обещала.

Вышла из автобуса, по пути забежала в кулинарию, купила торт. Мама любит сладкое, никогда себе в такой вредной радости не отказывает. Может, и смягчит гнев по поводу ее вчерашнего своеволия. Хотя это вряд ли… Но все-таки. Вдруг прокатит, как Макс говорит.

Дверь открыл отец, радостно всплеснул руками:

— Наконец-то, Жанночка! Мама тебя весь вчерашний день ждала! Так нервничала, так обижалась.

— Я не могла, пап… Никак не могла.

— Что-то случилось, да?

— Долго рассказывать, пап. Можно я не буду?

— Да мне-то, конечно, мне можешь и не рассказывать. А вот маме…

Он трусовато пригнул голову, оглянулся назад и осторожно приложил палец к губам, прислушиваясь.

— Мама еще спит, да? — шепотом спросила Жанна, расценив его жест по-своему.

— Нет, не спит… Но я не знаю даже, как она тебя встретит, Жанночка. Ты уж будь готова ко всякому, прояви снисходительность, если что. Перетерпи как-то. Сама понимаешь, каково маме сейчас.

— Я понимаю, пап. Ничего, не волнуйся. Я перетерплю.

— Тогда иди к ней.

— Иду, пап.

Перед тем как войти в комнату матери, Жанна замерла на секунду, зажмурила глаза, вдохнула глубоко и выдохнула. И успела поймать за хвост промелькнувшую неприятную мысль — взять бы и выжать руками, как тряпку, свою перепуганную совесть и слить из нее к чертям собачьим тухлую воду, имя которой — дочерний долг…

Открыла дверь, вошла, встала у кровати, сцепив пальцы и нервно заломив ладони.

— Здравствуй, мам… Как ты себя чувствуешь? Извини, я вчера не смогла прийти. Мне папа звонил, но я никак не смогла.

Мама лежала на подушках, с преувеличенным вниманием глядела в экран телевизора, из которого лились веселые позывные воскресной развлекательной передачи. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Не вижу, не слышу, не воспринимаю. Никто в комнату не входил, ни о чем не спрашивал.

— Мам, я правда не могла.

Молчание. Знакомое с детства мамино молчание — хуже любого наказания. Молчание, вызывающее внутреннюю паническую атаку. Молчание-презрение. Молчание-убийство.

Жанна расцепила пальцы, посмотрела на свои ладони, приказала самой себе успокоиться. Она не ребенок, она взрослая женщина. Она живет отдельно от маминой воли. Это всего лишь дань дочернего долга — немного побыть в маминой воле. Совсем немного.

— Мам, а я торт купила. Очень свежий. Хочешь чаю с тортом? Я сейчас принесу.

Выходя из комнаты, она оглянулась. Мама по-прежнему внимательно слушала болтовню телевизионного ведущего, но в то же время лицо ее немного смягчилось, будто пробежала по нему тень утоленной обиды.

Отец на кухне задумчиво резал торт. Поднял на Жанну глаза, в которых застыло, как мутное голубое стекло, хмельное смирение перед жизнью. Улыбнулся, проговорил виновато:

— А я сахар забыл купить, Жанночка… Вчера ходил в магазин и забыл сахар купить.

— Так зачем сахар?.. Торт же есть.

— Что ты, что ты! — махнул он рукой вместе с испачканным кремом ножом. — Не любит мама чай без сахара! Ты забыла, что ли?

— Давай я схожу… — автоматически предложила Жанна.

— Нет, я сам! Я быстро! А ты пока чашки достань, парадные, из немецкого сервиза. Сегодня же воскресенье! Я мигом, Жанночка! Одна нога здесь, другая там!

— Да какая нога, пап… Ты уже с утра свои ноги с трудом передвигаешь, я же вижу. Когда успел-то?..

— Да я по чуть-чуть, Жанночка, по чуть-чуть. Я не пьяный совсем.

— Не надо, пап. Не ходи. Ну куда ты в таком виде?.. Слышишь меня?

Отец уже был в прихожей, торопливо всовывал ноги в растоптанные ботинки. Вскоре хлопнула входная дверь, и Жанна махнула безнадежно ладонью. Видимо, этот процесс не остановишь. Хотя и надо бы остановить, поберечь папино здоровье — ему еще за мамой ухаживать. Нет, она будет приходить, конечно… И Юлик тоже… Но основная нагрузка все равно ляжет на папу, это же очевидно!

Жанна включила чайник, открыла дверцу шкафа, в котором хранились парадные чашки. Поискала заварку — не нашла. Сунулась в один шкафчик, в другой. Надо же, как быстро успела отвыкнуть от родительского дома, уже и не помнит, где что лежит!

Заварка нашлась в дальнем верхнем шкафу. Хотела закрыть дверцу, но ударил волной свежий сивушный запах. Заглянула вглубь… Ага, так и есть. Водочная бутылка, почти пустая, на дне плещутся остатки папиной «радости». Даже пробку забыл прикрутить, оттого и запах прилетел. А рядом с бутылкой — едва початый пакет сахара.

Понятно, что ж… За сахаром побежал, значит.

Нет, надо прекращать это беспробудное пьянство, иначе оно плохо кончится. Сам не понимает, что ли? Хоть бы о маме подумал! Надо Юлика позвать и вместе с ним с отцом серьезно поговорить.

Так, накачивая себя сердитыми мыслями, она приготовила чай, насыпала сахар в изящную мельхиоровую сахарницу, на блюдце уложила большой кусок торта и, красиво расположив чайное хозяйство на подносе, отправилась в мамину комнату.

Мама так же молчаливо приняла из ее рук чашку с чаем, сделала первый глоток. Потом произнесла тихо и очень холодно:

— Ты можешь хоть сейчас идти обратно, к этому своему… Я тебя не держу. Потому что я все знаю. Тебе же этот… Дороже, чем мать. Иди, чего стоишь.

— Мам, ну не обижайся, пожалуйста. Я же все равно пришла. Не вчера, так сегодня.

— Ах, ты пришла! Соизволила-таки, надо же! Какое счастье для матери, дочь пришла!

— Мам, ну не надо…

— Что значит — не надо? Да как ты могла, Жанна, я не понимаю! Тебе сообщили, что с матерью плохо, а ты! Сидела рядом с этим своим… Неужели совесть не мучила?

— Но тебе не было так плохо, чтобы…

— Да откуда ты знаешь, каково мне было! Когда я с постели встать не смогла! Когда Валечка пришла и свой приговор вынесла! Знаешь, что она мне заявила, между прочим? Езжайте, мол, в швейцарскую клинику, там помогут! А если нет, зовите детей… Пусть они решают, что дальше со мной делать. В том смысле, что отныне это их обязанность и ответственность! Пусть они думают, что дальше делать с матерью, если она обречена валяться неподвижным бревном всю оставшуюся жизнь. А, да что говорить! Это я была всю жизнь вам обязана, а вы с Юлианом… Да разве вы думаете обо мне столько, сколько я о вас думала? Вы оба такие! Чудовищная, чудовищная неблагодарность!

Словно захлебнувшись гневом, она тяжело задышала, хватая ртом воздух, неловко потянула ко рту чашку, выплескивая чай себе на грудь. Сунув чашку в протянутые руки дочери, приподнялась на подушках, отерла пролившийся чай ладонью, приказав коротко:

— Салфетку подай! Не видишь, облилась! Хотя бы это можешь для матери сделать?

— Сейчас, мам…

Жанна суетливо кинулась вон из комнаты, но была остановлена ее властным окриком, как ножом в спину:

— Куда?! Здесь возьми! Открой дверцу шкафа, на второй полке! Да не эти, вон те давай… И чистую рубашку достань!

— Тебе помочь переодеться, мам?

— Не надо, я сама. Потом сама переоденусь. Обойдусь как-нибудь.

Жанна стояла около кровати, ощущая, как ее накрывает волна беспомощности. Казалось бы, довольно странное ощущение для такой ситуации — ведь это мама сейчас беспомощна, не она… И в то же время — ничего странного. Рядом с мамой всегда происходит именно так — будто исчезают в пространстве дух и душа вместе с телом, и ты становишься пустым неживым объектом. Нет тебя, как полноценного человека. Ни мыслей в голове нет, ни ощущений, ни эмоций. Вместо тебя — восковой манекен, застывший в неловкой позе.

— Наивная эта Валечка, честное слово… — отбросив салфетку в сторону и не глядя на дочь, продолжила мама, сменив прежнюю гневливую интонацию на горькую иронию. — Зовите, говорит, детей, решать надо… Вот позвали детей, и что? Сынок только к вечеру соизволил, а доченька вообще на следующий день явилась! Плевать ей на мать!

— Нет, мам.

— Что — нет? Не плевать, скажешь?

— Нет.

— Вот скажи мне, я когда-нибудь вела себя так же наплевательски по отношению к тебе? Я была плохой матерью, да? Я не была с тобой рядом, когда ты занималась балетом? Я не сидела часами в коридоре, не ждала, когда кончатся занятия, чтобы отвести тебя домой и накормить ужином? Сколько моей жизни ушло в тебя? Сколько лучших лет моей жизни? Да разве я могла бы… А ты…

— Прости меня, мам. Пожалуйста.

— Да что там — прости… Это все слова, пустые слова! Другая бы дочь бросила все и к матери переехала… И не долг бы ее погнал, а совесть и сердечная благодарность! Любовь, наконец!

— Я понимаю, мам. Но я не могу сейчас переехать, никак не могу. Так складываются обстоятельства, что я не могу.

Жанна говорила и тихо удивлялась тому, что способна произносить это «не могу». На самом деле она уже ни на что не была способна. Тем более сопротивляться и проговаривать это «не могу». Наверное, на автомате получалось. Как последнее слово умирающей души.

— Я не могу, но я буду приходить каждый день. Ты же не одна, ты же с папой.

— Что значит — с папой? — повернув голову на подушке, с иронией переспросила мама и приподняла левую бровь, что означало у нее крайнее изумление. — Будто ты не знаешь, какой у тебя папа, моя милая! Он же законченный алкоголик! Вечно у него руки трясутся! Нет, ты должна сюда переехать и жить здесь! Что мне папа? Да что он вообще может, твой папа?

— Он все может, мам. И мы с Юликом будем следить, чтобы он не пил. Поговорим, пристыдим… По крайней мере, он рядом с тобой и в любую минуту готов помочь. Он всегда рядом, и…

Жанна не успела закончить фразу — отвлеклась на дверной звонок. И странным чутьем поняла — случилось что-то. Слишком тревожным он был, слишком заполошным. Наверное, дверные звонки несут в себе энергию человека, нажимающего на кнопку с той стороны двери… Тем более если человек этот пришел в дом с горестной вестью.

Жанна повернулась, пошла по коридору на ватных ногах. С трудом справилась с замком, открыла дверь.

В прихожую ворвалась очень бледная Валечка, врачиха из поликлиники, соседка по лестничной клетке. Затараторила испуганным шепотом, проглатывая концы фраз:

— Ой, Жанночка, как хорошо, что ты здесь… А я звоню и думаю — вдруг никого… Хотела уже за слесарем бежать, чтобы дверь взломал! Думаю, Елена Максимовна встать не сможет, если одна в квартире.

— Да что случилось, Валя?! — перебила ее Жанна, чувствуя, как дрожит внутри ужасная догадка. — Говори, не молчи! С папой что-то случилось, да?

— Ой, Жанночка… Все на моих глазах… Я в супермаркет пошла, дорогу переходила… То есть не перешла еще, светофор красный горел… А он с той стороны стоял… Я его сразу узнала. А потом… Я не знаю, почему он шагнул на красный! Может, не видел! Какой ужас, Жанночка! Нет, я не могу, не могу… Все на моих глазах…

— Папу сбила машина, да? Он… жив?

— Нет, Жанночка… Удар был очень сильным, я сама видела… Как это страшно, господи, до сих пор в себя прийти не могу! Нет, у него не было шансов…

Жанна ухватилась за дверную ручку, не в силах вымолвить ни слова, она лишь глядела на дрожащие Валины губы, накрашенные розовой помадой. В ушах зашумело, сердце передвинулось к самому горлу и заколотилось в бешеном ритме. Надо было что-то делать, бежать куда-то… Или хотя бы спросить у Валечки, куда бежать и что делать. Что, что она говорит?..

— …Документов у него при себе не было, я опознала… Полиция быстро приехала, «Скорая» тоже… А я, как назло, телефон с собой не взяла! Но я ваш домашний наизусть помню, я им продиктовала… Сейчас будут звонить, Жанна, слышишь? Надо приготовить Елену Максимовну, она же может сама трубку взять, аппарат на тумбочке около кровати стоит, я видела. Иди к ней, Жанна.

— А папа… Он где? Он… До сих пор там лежит, на дороге?

— Да нет, говорю же тебе, его сразу увезли! Полиция и «Скорая» быстро приехали. Вам из морга будут звонить. Я ваш телефон домашний оставила. Ты слышишь меня, Жанна? Тебе плохо, что ли? О господи… Где у вас нашатырь? Погоди, я из дома свой принесу.

— Не надо… Я все слышу, Валечка. Я все поняла. Только принять пока не могу. Как же так-то, а? Папа же в магазин пошел… За сахаром… — ответила Жанна.

— Да, дядя Коля с пакетом был. Там пачка сахара, да, я заглянула. И бутылка водки была, она разбилась… Пахло кровью и водкой… Может, и хорошо, что ты этого не увидела, Жанночка. Он очень сильно ударился, головой о бордюр… Мгновенная смерть. Жалко дядю Колю, столько лет бок о бок… Уже как родной человек. Иди к маме, ее подготовить надо.

Вместе они вошли в комнату Елены Максимовны, встали у кровати. Жанну трясло, как в лихорадке, Валечке пришлось крепко ухватить ее за плечи.

— Мам… Там папа… Он там… — едва слышно заговорила Жанна и сглотнула, остановилась на полуслове, пытаясь вытолкнуть нужные слова через окаменевшее горло.

Вытолкнуть не получилось. Вместо слов пошло из горла рыдание, отрывистое, похожее на истерику. Валечка испуганно шагнула вместе с Жанной назад и ловко усадила ее в кресло, слегка похлопала по щекам:

— Сиди, я сейчас принесу что-нибудь успокаивающее… Домой сбегаю…

Потом развернулась к Елене Максимовне, произнесла с извинительным вздохом:

— Придется мне вам это сказать, простите… Дядя Коля погиб, только что. На моих глазах. Машиной сбило.

— Я поняла, Валечка. Я слышала, как вы разговаривали в коридоре. Отсюда все прекрасно слышно. Я поняла.

Казалось, голос ее был на удивление спокойным. И спокойными казались пальцы, перебирающие круглые турмалиновые бусины на шее. Лишь на лице отразилось что-то вроде оскорбленного недоумения, и непонятно было, в чей адрес оно направлено. Скорее всего, в адрес мужа — он просто не мог так с ней поступить, права не имел.

Валечка застыла с горько удивленным лицом, глядя на Елену Максимовну. И все трое одинаково вздрогнули, когда зазвонил телефон.

— Жанна, возьми трубку! — коротко приказала Елена Максимовна.

Жанна моргнула, села в кресле, прямо держа спину, — материнский окрик действовал сильнее, чем самое хорошее успокоительное. Протянула руку, тихо зашелестела в трубку:

— Да, это квартира Тюриных… Да, здесь проживает… Это его дочь, Жанна Николаевна Тюрина. Нам уже сказали, да. В какой морг? Да, я поняла, вы представитель похоронного агентства… Наверное, нужны ваши услуги, да…

— Скажи, пусть приезжают! — снова скомандовала Елена Максимовна, продолжая перебирать в пальцах турмалиновые бусины. — Все равно вы с Юлианом сами не справитесь!

— Да, приезжайте, пожалуйста, — снова зашелестела в трубку Жанна, с испугом глянув на мать. — Что? Не поняла, простите? Какие деньги? Ах да, деньги… Да, лучше на месте поговорим, приезжайте. Адрес? Чей адрес? Ах, наш… Да, записывайте…

Продиктовав адрес и положив трубку, Жанна помолчала, растерянно глядя на мать, потом сообщила робко:

— Сейчас похоронный агент приедет, мам. Он спрашивал, есть ли у нас наличные деньги.

— Ну, я пойду, пожалуй, — тихо вздохнув, проговорила Валечка. — Жанна, проводи меня до двери.

В прихожей она еще раз внимательно глянула Жанне в лицо, спросила тревожно:

— Может, все-таки принести успокоительное, а?

— Нет, Валечка, не надо. Спасибо тебе.

— А маме? Хотя она, я смотрю, довольно хорошо держится. Как ей это удается, не понимаю! Может, она так и не осознала до конца, что случилось?

— Да все она осознала и все поняла, Валечка. Мама у нас такая, умеет держать себя в любых обстоятельствах.

— Зато на тебе лица нет! Давай все-таки укол сделаю, вдруг свалишься!

— Не надо… Сейчас Юлику позвоню, он приедет, мы уж вместе как-нибудь.

— Ну, смотри. Если что, обращайся, у меня сегодня выходной, целый день буду дома. Если только до супермаркета добегу… Так и не добежала, сразу к вам с горестной вестью пошла.

— Спасибо тебе, Валечка.

— Да бог с тобой! Разве за такое благодарят?

— И все равно, спасибо тебе за участие.

— Да не за что. Я ж говорю — обращайся в любое время. И не только насчет успокоительного, а по любой надобности. Я и с похоронами помогу по-соседски, и вообще… Может, денег надо, а?

— Не знаю, Валечка. Я думаю, деньги у мамы есть.

— И насчет мамы, Жан… Придется тебе после похорон к ней переехать, сама понимаешь. Она абсолютно беспомощна, постоянный уход нужен. И постоянное присутствие. С родителями всегда бывают проблемы, ничего не поделаешь, это наш долг. Да что я объясняю прописные истины, ты и сама все знаешь! Так что решайте с Юликом…

— Да, Валечка, мы решим. Спасибо.

Жанна так торопливо закрыла за ней дверь, будто боялась еще раз повторить это ужасное слово «решим». Так и стояла в прихожей, прижав ладони к лицу. Что «решим», как «решим», каким таким способом? Что они с Юликом вообще могут решить?

Папа, что же ты с нами наделал?! Как ты мог…

Организацию похоронной процедуры взяла на себя Ольга. Со вздохом, конечно, взяла, глянув на потерянную суету Юлиана и Жанны. Впрочем, Елена Максимовна по-своему прокомментировала старания невестки: пронырливая, мол, как всегда. И замуж за Юлика «пронырнула», и с похоронами не просто так старается — у каждого плута свой расчет. Правда, какой расчет был у Ольги в таком печальном деле, не уточнила. Да никто и не требовал уточнений. Как-то так получилось, что в суете про Елену Максимовну все забыли.

Спохватились, когда в крематорий надо было ехать — а с мамой-то как? На себе до машины нести?

На помощь пришла верная и добрая Валечка, договорилась в больнице, чтобы дали на один день инвалидную коляску. Опыта обращения с коляской ни у кого не было, кое-как спустили по лестнице, переместили Елену Максимовну в машину, коляску взгромоздили на багажник… Хорошо, что одна из машин в похоронном кортеже оказалась из тех, допотопных, которые с багажником на крыше. Повезло, можно сказать.

Народу на прощальной процедуре было немного. И вообще, как-то быстро и гладко все произошло, по-деловому нелепо. Зазвучала траурная музыка, гроб уехал вниз, и надо было уходить, освобождать помещение для следующей печальной процессии.

Поминки устроили дома. И опять были все свои, узкий семейный круг, не водилось у покойного отца ни друзей, ни родственников. Валечка была на дежурстве, других соседей звать не стали — мама не захотела. Решили позже поминальный пирог по квартирам разнести. Выпили за упокой души, как полагается. Отхлебнув куриной лапши, Елена Максимовна отодвинула тарелку, проговорила гневным дрожащим голосом:

— Даже нормального поминального стола не могли накрыть. Трудно салатов настрогать, что ли? Колбасы приличной купить. Он ведь отец вам был. Скомкали все, словно не отца, а бродягу похоронили. Интересно, меня так же скупо хоронить будете?

Ольга уронила ложку, и она со звоном упала на пол. Наклонилась, подняла, с трудом сдерживая в себе возмущение. Глянула в ожидании сначала на Юлиана, потом на Жанну. Вздохнула, прикрыла глаза, смирившись с молчанием Юлиана и Жанны, — какие уж есть, недотыки. Что с них возьмешь, даже ответить не могут. Молчание ягнят, да и только. И так называемая свекровь тоже хороша — разве можно в такой ситуации демонстрировать свой характер?

Долго Ольга сидеть не стала, ушла первой, сославшись на необходимость быть при своей больной маме. Когда в прихожей хлопнула дверь, Елена Максимовна проговорила горестно, утирая пальцами красные слезные глаза:

— Вот не люблю я твою жену, Юлик, но надо отдать ей должное. Она хорошая дочь, да. Она знает свой долг, она к маме пошла. А ты, Юлик… Ты лишь бы подальше…

— Мам… Не начинай, пожалуйста. Не время сейчас.

— И когда же найдется для меня время, интересно? Что со мной-то решать будете? Завтра Валечка кресло заберет, меня и на свалку вывезти не на чем будет. Неужели на себе понесешь, сынок?

Юлик застонал, в изнеможении откинув назад голову. Елена Максимовна и сама поняла, что со «свалкой» хватила лишнего, проговорила тихо:

— Ладно, устала я… Сил больше нет. Везите меня в спальню, лечь хочу. А вы уж тут сами… Без меня как-нибудь… Со стола не забудьте убрать!

Потом, когда посуда была перемыта и убрана по шкафам, они сели на кухне, вздохнули в унисон, глядя друг другу в глаза.

— Ну и что будем делать? — озвучила главную проблему Жанна. — Давай решать, Юлик. Из нас двоих кто-то должен переехать к маме. Набегами тут не обойдешься. Денег на сиделку нет ни у меня, ни у тебя. Да мама и близко не подпустит ни одну сиделку, это исключено.

— По-моему, и без вопросов ясно, кто должен переехать к маме… — пожал плечами Юлик и глянул на Жанну с нарочитым удивлением.

— И кто же?

— Ты, конечно.

— Почему я, а не ты?

— Хм… Потому что ты ей дочь, причем родная. Роднее некуда.

— А ты — сын! И тоже родной! Роднее некуда!

— Да, я сын… А кто из нас женщина, интересно? Не соображаешь, что мужику в этих делах, как бы это сказать… Несподручно? Как я буду… Ну, весь этот обиход…

— Нормально будешь. Как все. Деление по гендерному признаку в данном случае неуместно. Если не можешь, то сам себя заставишь. Если не умеешь, научишься. Потому что так надо, потому что другого выхода нет. Да мама и не настолько беспомощна, как ты себе представляешь. Тем более ты же сейчас почти безработный, Юлик! У вас в редакции третий месяц зарплату не платят!

— Откуда ты знаешь?

— Мне Ольга сказала.

— Ну, не платят, и что… Сейчас не платят, позже заплатят… И вообще не проблема — новую работу найду.

— Ты сначала найди, потом рассуждай.

— Да как, как я ее найду, если за мамой горшки выносить буду? А мне семью кормить надо, между прочим!

— Ты? Семью кормить? И когда ты ее кормил? Да если б не Ольга…

— Все, хватит! Это уже не твоего ума дело! Не лезь в мою семейную жизнь! Сначала свою семью заведи, потом чужие отношения комментируй, кто кого кормит!

— Я ничего не комментирую, я просто хочу прояснить нашу с тобой ситуацию, вот и все.

— А я тебе говорю — нечего выяснять. Не буду я за мамой горшки выносить, поняла? Сама выноси! А мне этого добра не надо… Мне его дома хватает, уже вот где стоит…

Он чиркнул ребром ладони по горлу. Потом опустил руку, подумал немного и поднял руку еще выше, до уровня глаз. Потом еще выше… И глянул на Жанну из-под козырька ладони совсем уж отчаянно:

— Вот оно где у меня, поняла? С головой накрыло! Как Ольга тещу перевезла, я ничего, кроме горшков, и не вижу! Вся личная жизнь — один сплошной горшок!

— Не ори, мама услышит! — с досадой махнула рукой Жанна.

— Я не ору… Тут ори, не ори, а переезжать все равно тебе придется, Жанка.

— Я не могу, Юлик. Не могу. Понимаешь, сейчас у меня такое положение…

— Да знаю я твое положение. Максим жениться не хочет, да?

— Нет, не в этом дело…

— Одного его не хочешь оставлять? Боишься, место займут?

— Да нет же! Хотя ты прав, да… Но все равно — не в этом дело. Просто я сама не могу… Не выдержу… Не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты понял…

Она не успела ничего объяснить — оба вздрогнули от голоса Елены Максимовны, тяжелым эхом просочившегося на кухню:

— Жанна! Юлиан! Подойдите ко мне, слышите?

И оба подскочили со стульев, как школьники, затолклись у двери. Юлик успел прошипеть злобно, когда гуськом шли по коридору в сторону спальни:

— Почему дверь на кухню неплотно закрыла? Слышно же все, наверное.

— А кто тебя заставлял орать? — таким же злым шепотом ответила Жанна. — Я нормально говорила, а ты орал как резаный… Конечно, мама все слышала.

Вошли в спальню с виноватыми лицами, Юлик спросил первым, стараясь придать голосу интонацию деловой озабоченности:

— Ты нас звала, мам? Тебе что-нибудь нужно?

Елена Максимовна, не моргнув, потрясенно смотрела на сына. Потрясение было явно преувеличенным, скорее для острастки, чтобы сын глубже нырнул в пучину осознания собственного ничтожества. Еще к потрясению прилагалась пауза — довольно длительная. В паузе предлагалось гореть стыдом и корчиться совестью, и снова нырять в пучину. В детстве, помнится, во время такой материнской паузы они с успехом все это и проделывали.

— Значит, не надо тебе такого добра, да, Юлик? С головой накрыло, по самое ничего? Не можешь за матерью горшки выносить?

— Мам… Ну ты же знаешь мою семейную ситуацию, зачем к словам придираешься… — вяло проговорил Юлик, усаживаясь на подлокотник пухлого кресла. — Ну, сказал неправильно, да… Не обижайся…

— Я не придираюсь к словам, Юлиан, и я прекрасно знаю твою семейную ситуацию, в которой ты сам виноват, между прочим. Никто не заставлял тебя жениться на этой хабалке, сам в петлю влез. Ты ведь даже со мной не посоветовался, помнишь? Объявил о женитьбе постфактум… Просто сбежал… Ты даже вещи собрал, когда меня дома не было, Юлик. Я прекрасно помню, как все это было. А теперь кричишь и жалуешься, и пеплом голову посыпаешь. Что, разве не так все было?

— Да. Было, мам. Потому что ты бы меня не пустила. Потому и сбежал.

— Ну, так и радуйся, что сбежал! Чего теперь-то не радуешься? Сидишь на моей кухне и жалуешься, что тебя чужое дерьмо с головой накрыло!

— А я не жалуюсь! Я… Не в том контексте…

— Да, я все слышала. Я все поняла, Юлик. Ты не можешь переехать к матери, тебе противно выносить горшки. Другое дело — каково мне все это слышать. Мне, твоей матери. Я видеть тебя не могу после этого, понимаешь? Ужасно горько видеть и осознавать, кого я вырастила! Сына-предателя, сына-подлеца!

— Ну, если так… Я вообще могу уйти… — пробурчал под нос Юлик, разглаживая ладонью штанину на пухлой ляжке.

Видимо, ему очень понравилась эта мысль — обидеться и уйти. Главное — не терять времени, не дать маме опомниться. Надо встать и уйти, и чем быстрее, тем лучше! С обиженным лицом! И дверью не забыть хлопнуть! И решить разом проблему!

Все это он и проделал — довольно резво. Жанна стояла в прихожей, лепетала что-то и нервно заламывала руки, пока он искал куртку и одновременно старался всунуть ноги в ботинки. Он не стал ее слушать. Даже прощаться не стал. Зато хлопнул дверью — от всей души. Осознай до конца, мама, какого подлеца вырастила! Успехов тебе в осознании! А подлец пошел дальше жить свою подлую никчемную жизнь!

Жанна всхлипнула, закрыла глаза, устало прислонилась к стене. Постояла так несколько секунд, сдерживая слезы и соображая, что делать дальше. Потом шагнула к своей сумке, нашарила в ее недрах телефон, кликнула номер Макса. Когда он ответил, заговорила тихо:

— Привет… Это я. Ну как ты? С работы едешь, наверное?

— Да, еду. В пробке стою. А ты как? Устала?

— Да как я могу быть, сам все понимаешь. Да, устала, конечно.

— Ночевать у мамы останешься или приедешь?

— Нет, нет, ночевать не останусь! Я приеду, но поздно, наверное. Сделаю все дела, подожду, когда мама уснет… Нет, нет, я обязательно приеду!

— Значит, весь вечер тебя не будет… Понятно…

— Да, придется тебе самому себе ужин организовать, Макс. Я все сейчас расскажу, слушай… В холодильнике кастрюлька есть, красненькая такая, с голубыми цветочками, там котлеты. Сам разогрей, ладно? И салатик порежь… Посуду можешь не мыть, просто в мойку забрось, я приеду и вымою. Ну, давай… Я приеду… Целую, пока.

Поговорила, прижала тельце телефона к горячей щеке. Закрыла глаза, улыбнулась через дрожание губ.

Сунув телефон в сумку, развернулась, шагнула по коридору в комнату матери. Елена Максимовна встретила ее печальным сарказмом, и Жанна вздохнула, догадавшись, о чем пойдет сейчас речь. Слух у Елены Максимовны был отличный.

— Что, доченька, с любовником по телефону шепталась, да? Я так поняла, у любовника ужина нет? Надо же, незадача какая.

— Он не любовник, мама.

— Да? А кто же? Очередной Карандышев?

— Нет. Не Карандышев.

— Стало быть, кандидат в мужья? Правильно я понимаю?

— Да, мам. Правильно.

— А он в курсе, что ты его назначила кандидатом в мужья? Сдается мне, доченька, что он об этом даже не подозревает.

— Мам, ну зачем ты так?..

— А затем. Ты что, совсем голову потеряла, не соображаешь ничего? Если ты в людях не разбираешься, так меня послушай. Он не женится на тебе никогда, это же очевидно. И не возражай. Нечего тебе возразить! Хорош потенциальный зять, если даже на похороны не явился! Неужели тебе это обстоятельство ни о чем не говорит?

— Он не мог, мама. У него были причины.

— Запомни раз и навсегда эту истину, дочь… Не бывает причин, чтобы на похороны не прийти. На свадьбу можно не ходить, а на похороны… У его женщины отец умер, а он… Дома сидит и слушает по телефону, в какой кастрюльке котлетки. Да неужели ты после всего этого к нему побежишь?

Елена Максимовна выдохнула на гневной ноте и снова с шумом вдохнула, ожидая от дочери ответа. Хотя ответить Жанне было нечего. Мама была права, что ж. Во всем права. Но правда эта была сродни секрету Полишинеля, и потому ценности из себя никакой не представляла. Более того, она была ужасно неуместной, как алмазная брошь на старой телогрейке.

— Чего молчишь? Я не права? Или тебе возразить нечего? — требовала ответа мама, учуяв ее смятение.

— Я не знаю, что тебе ответить, мама. Я лучше помолчу, можно?

— Ну-ну… Давай, помолчи. Хотя твое молчание — тоже ответ. Что, очень замуж хочется, да? Именно за этого?.. Который тебя не хочет? Но ведь это так стыдно, дочь.

Жанна мотнула головой, с трудом сглотнула слюну через окаменевшее горло. Хотела ответить, но не смогла, закрыла лицо нервно подрагивающими ладонями. Елена Максимовна глядела на нее с победной жалостью, грустно качая головой. И вздрогнула, когда дочь неожиданно отняла руки от лица, заговорила торопливо и слезно, проглатывая концы слов:

— Да, мама, я очень хочу за Максима замуж! Да, я очень хочу нормальной женской судьбы! Детей хочу, дом… Неужели я не вправе всего этого хотеть, а? Несмотря на правду, кривду и другие очевидные обстоятельства? Ведь они всегда есть, эти обстоятельства, и не одни, так другие, никуда от них не денешься! Я очень, очень хочу за него замуж. Я не могу взять и уйти от него.

— А как же я, доченька? Что будет со мной? Ты обо мне подумала? Неужели ты можешь выбирать между родной матерью и каким-то?.. Не знаю его имени и знать не хочу.

— Я не делаю выбора, мама. Я ищу выход. Я хочу остаться с Максом, но и тебя оставить без помощи я не могу, ты же это прекрасно понимаешь. И я не оставлю тебя. Кроме меня — некому… Но я что-нибудь придумаю, как нам быть. Я обязательно придумаю. Можно я окно приоткрою? Ужасно душно в комнате.

Жанна шагнула к окну, приоткрыла фрамугу, начала жадно вдыхать сырой холодный воздух. Елена Максимовна слегка поежилась, натянула до подбородка мягкий шерстяной плед, заговорила недовольно:

— Ага, придумаешь ты… Вон, Юлиан уже придумал, как ему быть. Ушел и дверью хлопнул. Интересно, какой выход придумаешь ты. Учти, в дом старчества я не пойду. Ни при каких обстоятельствах, учти! Да и не возьмут, у меня дети есть! А у детей есть обязанности, в конце концов! Ты моя дочь, и ты обязана обо мне заботиться. Ты должна жить рядом со мной, ты моя дочь! Должна, слышишь?

Если бы Елена Максимовна видела в этот момент лицо Жанны, она бы не распалялась эмоциями. Она бы очень удивилась, обнаружив на лице дочери непотребное количество явного и злого отчаяния, очень злого и неуправляемого, готового — впервые в жизни! — облечься в жесткую отповедь под названием «я тебе ничего не должна».

Наверное, получилась бы достойная отповедь с необходимыми доказательствами и всякого рода обоснованиями. Много их накопилось, только память ковырни, встряхни ее, как пыльный мешок, и они посыплются из «недетского» детства, из потной, надрывной до изнеможения юности, дальнейшей постылой жизни. Сколько больших и мелких обид хранит память! Сколько унижения, недовольства, насмешливого пренебрежения. И как хочется повернуться и выбросить из себя хотя бы это — «я тебе ничего не должна»! Нет, не объявленной войной, но хотя бы знаком протеста! И как обидно, что духу не хватит. А у кого его хватит — сказать такое матери, не встающей с постели?

В дверь позвонили, и Жанна бросилась на звонок, будто в нем было ее спасение. Самый проверенный метод спасения — это бегство. Всегда ведь можно сбежать, хотя она и сама не поняла, от чего бежит — от искушения, от отчаяния или от собственного трусливого духа.

Открыла дверь, улыбнулась дежурно, глядя в незнакомое мужское лицо — ошибся дверью, наверное.

— Здравствуйте… — задумчиво проговорил мужчина и замолчал, со странной улыбкой ее разглядывая.

— Вы кого-то ищете, наверное? — вежливо уточнила она.

— Вы Жанна? Или… Я ошибаюсь? — неуверенно переспросил мужчина.

— Да, я Жанна. А вы?..

— А я Марк. Ты меня не узнала, конечно же. Столько лет прошло.

— Марк?! Вы — Марк? Нет, нет… Этого не может быть.

— Да отчего же? — вдруг развеселился мужчина, видя ее смятение. — Отчего же не может быть? Вот он я, Марк Сосницкий, могу паспорт показать! Хотя я тоже бы тебя не узнал, Жанна… Никогда бы не узнал.

Она уже пятилась от двери, мотая головой и прижимая ладони к горлу. Проснулся внутри и дал о себе знать установленный с детства запрет на произнесение этого имени — Марк Сосницкий. А к запретам она привыкла. Если нельзя, значит, нельзя. Значит, никакого Марка Сосницкого в природе не существует.

Хотя тут же встряхнулась, взяла себя в руки. То есть переместила их от горла под грудь, сплела нервной кралькой, выдавила из себя первое, что пришло в голову:

— Какими судьбами, Марк? Проездом? Да вы заходите… Ой! То есть… Ты заходи, Марк…

— Нет, я не проездом, Жанна. Я целенаправленно и по делу. И я не один, я с семьей.

— У тебя есть семья?

— Да… Почему ты так удивляешься?

— Нет, что ты… А где твоя семья?

— На скамеечке, у подъезда. Я решил один зайти… Мало ли, как наша встреча может сложиться.

— Да… Мало ли… — эхом повторила за ним Жанна.

— Вообще, мы в гостинице планировали остановиться, у нас и номер забронирован… А в субботу дядя Коля позвонил и сказал, что тетя больна… Вот я и решил…

— Какой дядя Коля? Папа, что ли? — в ужасе уставилась на него Жанна.

— Ну да… Твой папа.

— Ты что, разве общался с папой? Все эти годы?

— Да… Где он, кстати? Он дома?

— Папа умер, Марк.

— Как — умер? Когда?

— Вчера… Он под машину попал. Сегодня мы его похоронили.

Марк молча смотрел на нее, пытаясь принять горестное известие. Потом кивнул головой, хотел сказать что-то… В эту неловкую секунду ворвался прилетевший в прихожую голос Елены Максимовны:

— Жанна, кто пришел? С кем ты там разговариваешь? Это Юлик вернулся, да?

— Нет, мам, не Юлик! — ответила громко Жанна, указывая Марку ладонью, куда можно повесить пальто.

— А кто?

— Сейчас увидишь, мам!

И скомандовала заговорщицки, чуть злорадно:

— Иди к ней, Марк… Она сама не встает, ноги отказали. Ты иди, иди…

Злорадности было совсем чуть-чуть. Но было. Потому что хотелось посмотреть, как мама выкрутится из положения. Это ж не кто-нибудь, это Марк явился. Живой укор совести. Воплощенное, можно сказать, мамино согрешение. То, что мама когда-то с Марком сотворила, за давностью лет не изживешь и перед богом не вымолишь. Хотя на эту историю и наложено было в семье табу, но папа ей когда-то рассказывал…

Она поспешила вслед за Марком по коридору, тенью проникла в комнату, встала в сторонке. Глянула маме в лицо…

Мама глядела на Марка с ужасом. У мамы дрожали щеки. Дрожал рыхлый второй подбородок. И даже турмалиновые бусины на шее, казалось, немного подрагивают. Пальцы подхватили край пледа, потянули его вверх, будто мама хотела закрыться им с головой. Марк подошел ближе, сел в кресло, проговорил спокойно, даже приветливо:

— Здравствуйте, тетя… Надеюсь, вы меня узнали? Жанна, к примеру, не сразу меня узнала.

— Конечно… Конечно, узнала. Ты очень изменился, Марк. Столько лет прошло… Да, я тебя узнала, конечно же.

— Что ж, и на том спасибо, тетя.

— Позволь спросить, с какой целью явился? Хочешь по старым векселям получить? Говори сразу, что ты хочешь от меня, Марк.

— Ничего не хочу. Вернее, помочь хочу.

— Мне? Помочь?!

— А что такое, тетя? Или вы, кроме вексельных, никаких отношений между людьми не признаете?

— Да почему… Просто это довольно странно слышать… Ты! Мне! И помочь?! С чего ради?

— Мне позвонил дядя Коля, сказал, вы больны. Вот я и решил предложить свою помощь.

— Ах, вот оно в чем дело… Ты думал, я умираю, да? И решил прийти, чтобы посмотреть на меня — умирающую? Так сказать, удовольствие получить? Но ты ошибся, Марк, ошибся! Я вовсе не умираю, и не собираюсь даже! Ноги у меня отказали — это да, с этим ничего не поделаешь. А в остальном… Глаза видят, уши слышат, голова работает, и сердце бьется, как пламенный мотор. Я еще долго проживу, Марк!

— Да на здоровье, тетя. Живите, ради бога.

— Да, я долго проживу, ты ошибся… А Коли уже нет… Сегодня Колю похоронили.

— Да, мне Жанна сказала, я не знал.

— Погоди… Ты сказал, тебе Коля звонил, да? Или я что-то не поняла?

— Да, мы с дядей Колей общались все эти годы. Он мне очень помогал, когда отчаянно трудно было. Поддерживал добрым словом. Прощения просил. За вас, тетя, прощения просил…

— Надо же! А мне он ничего не говорил. Значит, Коля тебе позвонил, сказал, что я слегла, и ты приехал…

— Да, тетя, именно так.

— Мам… Он не один приехал… — тихо прошелестела из своего угла Жанна. — Он со своей семьей приехал…

— С семьей? — удивленно приподняла бровь Елена Максимовна. — И где же твоя семья?

— Они на улице, у подъезда на скамейке сидят! — опережая Марка, торопливо пояснила Жанна.

— Да, я приехал с женой и дочерью. Они не поднялись, внизу меня ждут.

— Я позову! — резво кинулась в коридор Жанна, даже не глянув на мать. Та проводила ее недовольным взглядом, но промолчала.

— Женат, значит… А где живешь? Откуда приехали-то?

— Ну, название населенного пункта, где мы живем, ничего вам не скажет, тетя. Это небольшой городок в Сибири, на берегу Иртыша. Меня после колонии на поселение отправили в глухую таежную деревушку, а после я в этот городок перебрался. Ничего, живу… Природа там просто шикарная, дух захватывает. Ни на какие блага те места не променяю.

— Понятно… Что ж, рада за тебя.

Они замолчали, не глядя друг на друга. Оба чувствовали, как повисла в неловкой паузе фальшивая последняя фраза. Было слышно, как в прихожей хлопнула дверь, как Жанна тараторила суетливо:

— Заходите, заходите… Вещи пока можно сюда, в угол… Идемте, он здесь, в маминой комнате.

Марк поднялся из кресла, встречая семью. В дверь вошла симпатичная женщина с короткой стрижкой ежиком, что очень шло к ней, подчеркивало нежную смуглость кожи, естественный румянец на высоких скулах и красивый разрез глаз. Образ дополнял высокий ворот свитера грубой вязки — казалось, она выглядывает из него, как птенец из гнезда.

Впрочем, на птенца она не была похожа. Неулыбчива, напряжена, насторожена. И взгляд был острый, пугливо стрельчатый, исподволь ощупывающий пространство на предмет потенциальной опасности. Зато рука, обнимающая за плечи худенькую девочку лет десяти, казалась уверенной и спокойной.

— Познакомьтесь, тетя, это моя жена Маруся. А это наша Танечка… Дочка…

Марк показал жестом на кресло, и Маруся с Танечкой уселись в него, поджав одинаково ноги.

— Дочка, значит… Понятно… — состроив подобие приветливой улыбки на лице, внимательно вгляделась в лицо девочки Елена Максимовна. — Танечка… Таня Сосницкая… Чего ж ты такая бледная, Танечка Сосницкая? Устала с дороги, да?

Девочка ничего не ответила, лишь молча поглядела на мать. Лицо ее и впрямь было бледным, под глазами залегли голубоватые тени.

— Танечка у нас немного больна, завтра будем в больницу ложиться. У вас в городе очень хорошая детская кардиологическая клиника, врачи просто чудеса творят. Вот и мы сюда по направлению приехали, Танечке операция нужна, — с тихим вздохом пояснил Марк, а Маруся тронула губами затылок девочки, прижав на секунду ее голову к себе.

— А… Ну, теперь мне, по крайней мере, ситуация ясна… — деловито проговорила Елена Максимовна, оправляя на груди плед. — Значит, ты приехал не потому, что я больна, Марк. Ты приехал потому, что болен твой ребенок. Вот это действительно похоже на правду! Тебе негде остановиться, да? Денег на гостиницу нет? Вот бы и сказал сразу… А то — помочь, помочь… Я уж совсем было растерялась, все думаю — какое там помочь! Да, теперь мне все понятно.

Она будто повеселела сразу, пришла в себя. И взяла ситуацию в свои руки, глядела на Марка победно. Хотела еще что-то сказать, но Марк перебил ее грустным и торопливым комментарием:

— А я смотрю, вы ничуть не изменились, тетя… Жаль, правда…

— Ой, вот не надо этого, Марк, не надо! — решительно выставила вперед пухлую ладонь Елена Максимовна. — Трудно признаться, что денег нет, да? Я ж говорю — хочешь по векселям получить! Хоть что-то! С паршивой овцы хоть шерсти клок, да? Хорошо, я готова… Я дам вам клок… То есть кров… Я и денег могу дать, Марк!

Маруся чуть подняла брови, глянула на Елену Максимовну с насмешливым недоумением. Потом перевела взгляд на Марка, будто ждала от него толковых объяснений происходящему.

— Ладно, тетя, мы пойдем, — улыбнулся навстречу Марусиному взгляду Марк. — Мне очень жаль, тетя. Выздоравливайте. Прощайте. Идем, Маруся.

— Куда? Куда вы пойдете? — продолжила в той же уверенно насмешливой тональности Елена Максимовна.

— Да, мы правда лучше в гостиницу. Спасибо, — поторопилась встать из кресла Маруся, увлекая за собой Танечку.

— Куда? Разве я вас гоню? Постойте…

— Марк! Останьтесь, пожалуйста! — громко проговорила Жанна, и голос ее был похож на отчаянный вскрик. — Пожалуйста, я вас очень прошу! Ну зачем вам в гостиницу, здесь очень много места, квартира такая большая! В холодильнике полно еды… Тем более завтра утром девочку в больницу везти. Отсюда совсем недалеко до кардиологического центра, рукой подать! Пятнадцать минут пешком! Пока она будет в больнице, вы здесь поживете. Пожалуйста, пожалуйста!

Она смотрела на Марка умоляюще, потом перевела взгляд на Марусю, чуть не заплакала и снова повторила как заклинание:

— Пожалуйста, пожалуйста…

И добавила торопливо, боясь, что они ее не услышат:

— Дело в том, что мама не может одна… И я не могу сейчас быть с мамой… Никак… Марк, пожалуйста! Всего несколько дней! Помоги! У меня жизнь решается, Марк!

— Да замолчи, идиотка! — грозным окриком остановила ее Елена Максимовна и даже побагровела слегка, приподняв голову с подушки. — Ты хоть понимаешь, кого ты сейчас о помощи умоляешь? Хотя ты и впрямь, наверное, не понимаешь… Да он же ненавидит меня, глупая! Он же за сатисфакцией пришел! А ты подписываешь его на то, чтобы он горшки за мной таскал! Ну? Самой-то не смешно, нет?

Жанна всхлипнула и мелко затряслась, прижимая кулаки ко рту. Марк внимательно посмотрел на Жанну, потом перевел взгляд на Елену Максимовну. После недолгой паузы улыбнулся, сказал спокойно:

— Хорошо, мы останемся, Жанна. Можешь решать свои жизненные дела. Мы останемся, пока Танечка будет в больнице.

И, повернувшись к Марусе с Танечкой, проговорил уже другим тоном, более дружелюбным:

— Я надеюсь, вы не будете возражать, девочки?

«Девочки» улыбнулись ему одинаковыми доверчивыми улыбками, он улыбнулся им в ответ. Вопрос был на этом решен.

Жанна не могла поверить своему счастью. Шмыгнула носом, вороватым движением смахнула слезы со щек, проговорила быстро:

— Тогда идемте, я вам все покажу… Устраивайтесь в любой комнате, где хотите! Да, надо телефонами не забыть обменяться! Если будут вопросы — я всегда на связи. Идемте, я все покажу, расскажу.

— Погоди, Жанна! — окликнула Елена Максимовна сердито. — А меня что, не надо спросить? Я не хочу! Останься, Жанна!

— Идемте, идемте… — настойчиво позвала Жанна, не обращая внимания на материнский окрик.

Выйдя из спальни, Жанна плотно закрыла за собой дверь, тихо удивляясь своей решительности. Даже в обескураженное материнское лицо не глянула напоследок.

Зато в прихожей, перед тем как выйти за дверь, вдруг замялась, глянула виновато на неожиданных гостей:

— Марк… Маруся… Мне неловко, конечно, об этом просить, но… Надо будет судно маме приносить, когда попросит. А потом выносить. Я понимаю, чем вас нагрузила, но… Что же делать?..

Марк с Марусей смотрели с жалостью на движения ее нервных рук. Много лишних движений, много суетливости, много испуганного страдания в глазах. Она еще говорила что-то виноватое, что-то извинительное, но Марк перебил ее решительно:

— Иди, Жанна. Ни о чем не беспокойся, я все сделаю. Это не страшно. Я все умею.

— Да я сама все сделаю, что ты, — обернулась к Марку Маруся и улыбнулась так же, как давеча, с летящей из глаз доверчивой радостью.

Марк принял ее улыбку, наклонился, слегка встряхнул за плечи, что, судя по всему, должно было означать — нет, что ты, я сам…

Жанна тоже увидела этот жест. Веяло от него той самой любовью, которую не надо выслуживать хорошим поведением и унизительными уступками. Любовью обыкновенно-божественной, счастливо-бытовой и в себе уверенной.

Жанна молча повернулась, шагнула за дверь, чувствуя внутри гулкую тишину и пристыженность. И страшную зависть к этим двоим.

Но, выйдя из подъезда, быстро встряхнулась и, глянув на часы, почти бегом бросилась на автобусную остановку. Если бы успеть еще и в супермаркет заскочить, и прийти домой раньше Максима. Может, он до сих пор в пробке торчит? Максим зайдет домой, а она с ужином его встретит! Верная преданная подруга! Несмотря ни на какие обиды! Он должен поверить, в конце концов, какая она верная и преданная.

— …И потому я в полной растерянности, Макс! Не знаю, что делать! Представляешь, мама требует, чтобы я к ней переехала! Насовсем! Хорошо, обошлось на время, но как потом все будет? Ума не приложу… Как я буду решать эту проблему?

Она сбросила нарезанные овощи с разделочной доски в салатницу, обернулась, ожидая реакции сидящего за кухонным столом Макса.

Оказалось, он ее не слушал вовсе, смотрел в окно, за которым полоскались на ветру тополиные ветки с остатками мокрых листьев. Почувствовав ее взгляд, встряхнул головой, улыбнулся виновато:

— Прости, задумался. Устал сегодня, день был тяжелый. Ты что-то спросила, да?

— Не знаю, что с мамой делать, говорю. Надо что-то решать, она не сможет жить одна.

— А брат что говорит?

— Да что брат… Он и слушать не стал, сбежал сразу. Говорит, это ваши дела, женские. Да что с него взять! Он всегда был такой, классический неудачник. Правда, мама считала, что он страшно талантливый. Даже настояла на том, чтобы он в Литературный институт поступил, думала, будет большим писателем.

— Ого… Какие крутые амбиции, надо же. И что? Написал братец хоть одну книгу?

— Не знаю… Нет, по-моему. В основном рассказы писал. Хотя вроде бы покушался, были у него какие-то большие рукописи, мама говорила, что они вполне достойны издания.

— А она что, литературный редактор по совместительству?

— Нет, но… Она самое живое участие принимала в процессе, понимаешь? И на Юлика все время давила, чтобы сидел, писал. А нас с папой заставляла на цыпочках по квартире ходить, чтобы творческую тишину не нарушали.

— Ну, ваша мама вообще с большим приветом тетенька, я смотрю. Тебя в балетное училище отправила, которое тебе пригодилось, как отставной козе барабан, из брата литературные таланты выдавливала, как зубную пасту из тюбика. Но книги-то хоть издали в конце концов?

— Нет, не получилось. Юлик ходил по издательствам, но нигде не взяли. А один раз ему вообще очень грубо ответили — если, мол, у вас есть возможность не писать, то лучше не пишите.

— Но возможности не писать у него как раз не было, я правильно понял? Мама писать заставляла, стояла с дубиной за спиной?

— Ну да, примерно так было. А еще она во всякие инстанции жалобы написала о том, как губят молодые таланты. И в этих жалобах все издательства перечислила, где у Юлика рукописи не брали. С тех пор от него вообще издатели шарахаться начали, как от чумного.

— Атас… Я умираю от вашей семейки, честное слово.

— Я тоже умираю, Макс. Но я не хочу умирать, я жить хочу. И маму в такой ситуации не бросишь… Что делать, ума не приложу! Вот что делать, а?

— Ну, не знаю… Подстройся как-то, выбери время, забегай к ней после работы.

— Забегать один раз — это мало. Надо хотя бы три раза в день, утром, днем и вечером. Но я не смогу… Тем более надо ехать на другой конец города. И с работой сейчас очень трудно, кому я нужна с балетным училищем за спиной? Если с этой работы уйду, потом никуда уже не устроюсь.

— А если сиделку нанять? Многие же нанимают?

— Ой, что ты, это очень дорого, у меня и денег таких нет. Откуда… Чем тебе салат заправить, маслом или сметаной?

— Да все равно… Нет, я бы тебе, конечно, помог, и денег бы дал, но сейчас такая ситуация, сама понимаешь. Я же кредит за машину плачу.

— Да что ты, Макс! Я ж не к тому… Я просто советуюсь с тобой. Но все равно придется что-то придумывать, только ума не приложу, что. Ладно, пока Марк с ней побудет, это еще повезло, что он согласился.

— Марк? Кто такой Марк?

— Максюш, я же тебе про него сразу сказала!

— Извини, я не слышал, наверное. Задумался. День такой тяжелый был на работе… Еще и погода эта дурацкая… И в пробке почти два часа простоял… Голодный как зверь.

— Ой, прости! Ты и впрямь голодный, а я пристаю со своими проблемами! Все, все! Салат готов, картошка сварилась, котлеты горячие! Все, ешь давай! Потом поговорим.

Утолив первый голод, он переспросил без особого интереса:

— И кто же такой Марк, откуда он взялся? Ты никогда про него не рассказывала.

— Да я и сама о нем забыла, если честно… Получается, это наш с Юликом брат двоюродный, сын маминого родного брата. Он в детстве круглым сиротой остался, и мама оформила над ним опекунство. Но вот как он впервые в семье появился, не помню, я маленькая была… У нас с ним восемь лет разница. А как уходил, помню… Помню, что мне его жалко было, я плакала… И папа тоже плакал… Марик добрый был, очень добрый.

Жанна вздохнула и замолчала, окунувшись памятью в детство, отчетливо увидела яркую картинку, как мама отправляет ее гулять во двор вместе с Мариком, как наказывает ему строго:

— Смотри, за Жанну головой отвечаешь! В каком виде ее отправляю, в таком виде и обратно приведешь. Ни на шаг от нее не отходи. Усвоил?

— Да, тетя.

— Смотри… Ей скоро экзамен в балетное училище держать, потому разбитых коленок не должно быть!

— Да я прослежу.

— По пятам за ней ходи!

— Да, конечно…

Он и ходил за ней по пятам, оберегал везде и всюду. Однажды она услышала, выходя с Мариком из подъезда, как две старушки на скамье тихо сплетничают про маму: приспособила, мол, парнишку в няньки, пользует сироту в своих целях. Ему, поди, побегать охота, с мальчишками в футбол погонять, а не с девчонкой нянькаться.

Ей тогда показалось это ужасно обидным, и она тут же и спросила у Марика:

— Тебе не нравится со мной гулять, да?

Он поправил ей воротничок на платье, улыбнулся, как взрослый:

— Ну что ты глупости всякие повторяешь. Как мне может не нравиться, ты же моя сестра. Я обязан о тебе заботиться.

— Тогда почему Юлик обо мне не заботится? Я тоже ему сестра!

— Ну, Юлик… Юлику некогда. Он заметку в «Пионерскую правду» пишет. Знаешь, какое это ответственное дело — заметку в газету писать? Вот напишет он заметку, потом другую, потом эти заметки напечатают… А потом рассказ напишет, и его тоже напечатают.

— Да знаю, знаю… Только он ведь не сам пишет, его мама заставляет. А Юлик совсем не хочет, я видела, как он сидит за столом и у него слезы бегут.

— А ты не рассказывай про чужие тайны.

— Да я никому и не рассказываю. Я только тебе. А почему мама говорит, что ты бестолковый, Марик?

— Не знаю. Наверное, потому что у меня талантов нет.

— Но ведь в школе ты хорошо учишься? Лучше, чем Юлик?

— Школа — это одно, а таланты — совсем другое.

— Понятно… Наверное, потому и одежду тебе новую не покупают?.. Юлику мама все новое покупает, а Юликову одежду тебе отдает. Говорит, Марику и так сойдет, а Юлику надо выглядеть. Разве тебе не обидно?

— Нет, не обидно. Я тоже хочу, чтобы Юлик хорошо выглядел. Он же мой брат. И тете Лене я очень благодарен. Хочешь, тайну скажу, Жанка?

— Скажи.

— Когда я был маленький, мои папа и мама умерли. И меня отдали в детдом. Там было плохо, и я так боялся, что за мной никто никогда не придет… Но приехали тетя Лена с дядей Колей и забрали меня. И я всегда буду помнить об этом, Жанка. И пусть Юлик носит новую одежду, а я — Юликову… Одежда — это такая ерунда, Жанка. Что ты!

— И все равно мне почему-то тебя жалко, Марик.

— Не надо меня жалеть, лучше под ноги смотри. Если упадешь и коленки разобьешь, тетя Лена что скажет?

— Я не упаду, Марик. Я не хочу, чтобы мама на тебя сердилась. Я и сама боюсь, когда она сердится. И знаешь, что? Я тебе тоже тайну скажу… Хочешь?

— Давай!

— Ты все равно лучше Юлика, хоть он и талантливый, а ты бестолковый.

Он тогда сжал ее ладошку в своей руке, отвернулся и неловко поелозил пальцем под носом. Сколько ему тогда было? Где-то около четырнадцати… Еще года четыре оставалось до того времени, как он исчез из их жизни.

— А почему, Жанна? — вздрогнула она от голоса Макса и удивленно заморгала глазами, возвращаясь в реальность.

— Что — почему?

— Ну, ты говорила, что вы с отцом плакали, когда Марк уходил… Почему?

— Так его ж посадили. Я так понимаю, срок дали большой, с тех пор мы его и не видели, и ничего о нем не знали.

— Ого! Ты никогда не рассказывала, что у тебя в родне есть уголовник!

— Да он хороший, Макс… Какой уголовник, что ты…

— Ну да, конечно. У нас по тюрьмам и колониям сидят исключительно хорошие люди, я понимаю.

— Да ты же не знаешь ничего! Его случайно посадили… Вернее, это Юлика должны были посадить, а вместо него Марка отдали.

— Не понял… Как это?

— А так. Папа говорил, что мама так сделала, и вместо Юлика пошел Марк. Что на маме грех великий, за всю жизнь не отмолить. Но мама и не отмаливала… Она, наоборот, считала, что материнский подвиг совершила — сына спасла.

— Ну тогда твоя мама с двойным приветом женщина, вот что я тебе скажу.

— Да уж какая есть, Максюш… Другой не будет. И вообще, это дела давно минувших дней, зачем ворошить. Марк отсидел давно, своей жизнью живет. И выглядит совсем даже неплохо, между прочим. Я бы его ни за что не узнала, если бы он сам себя не назвал! Презентабельный такой мужчина, с бородкой… Парфюм дорогой… И взгляд хороший, умный, пронзительный.

— Ну, это ни о чем не говорит, между прочим… Сейчас все уголовники выглядят как голливудские кинозвезды. А мамаша твоя его узнала?

— Да. Сразу узнала. Хотя в нем ничего от того забитого и робкого мальчика не осталось. Другой человек. Но, наверное, так и должно быть, потому что больше двадцати лет прошло. Ему тогда было лет восемнадцать, наверное. Значит, сейчас чуть за сорок.

— Интересно, интересно! А с какой он целью явился, ты не подумала? Не просто же так, чтобы с мамашей о делах ее грешных покалякать?

— Он дочку привез в наш кардиологический центр, на операцию. Ты же знаешь, туда со всей страны люди едут. Говорят, операции делают не хуже чем в Европе. А может, и лучше даже.

— А, так он с дочкой…

— Да, с женой и дочкой.

— А жена какая?

— Ну, такая… Не знаю даже, как описать… — взмахнула ладонями Жанна, подняв глаза к потолку. — Вроде с виду обыкновенная, но есть в ней загадка, есть. Они вообще, как мне показалось, ведут себя довольно загадочно. Знаешь, как юные влюбленные, больше взглядами разговаривают. Аура такая вокруг них… Мне даже неловко стало, честное слово. Будто я лишняя и мне надо поскорее уйти.

— А сколько ребенку лет?

— Восемь примерно. Большая уже девочка.

— Да уж, действительно странно. А все-таки, за что этот Марк сидел? Можешь в деталях рассказать? И как так вашей мамаше удалось племянника за сына подставить?

Жанна глянула на него, потом коротко мотнула головой, прикусив губу. Видно было, что ей вовсе не хочется продолжать разговор и обсуждать детали, но все же промямлила неуверенно:

— Я точно не знаю, Макс… Папа однажды пытался мне что-то рассказывать, но я до конца так и не поняла… Там вообще все непонятно получилось, и если бы не соседка… Вернее, если бы не ее сын… Это он все организовал, а поначалу никакого уголовного дела вообще заводить не хотели.

— Ну, нагнала туману… Давай более конкретно, а?

— Ну, в общем… Папа рассказывал, что старушка-соседка попросила Юлика тяжелую сумку на этаж поднять. Юлик сумку поднял, соседка открыла ключом дверь квартиры и споткнулась о порог, упала, ударилась головой об угол тумбочки очень сильно, потеряла сознание. А Юлик испугался и убежал. Думал, она умерла. И тут как раз к соседке сын пришел… Увидел, мама без сознания лежит, с раной на голове, и «Скорую» вызвал. Соседку откачали, она в себя пришла, сын милицию вызвал. Ну то да се… Бабушка показания дала, что это сосед ее в спину толкнул, сын Елены Максимовны Тюриной. А может, не толкнул, может, и сама упала, точно не помнит. И все бы на этом закончилось, если бы старушка на следующий день не отдала богу душу. А сын старушку-маму очень любил и потому захотел отмщения и справедливого наказания обидчику, который «то ли толкнул, то ли не толкнул». И еще у него деньги водились, и немалые. А с деньгами, сам знаешь, можно из любого милицейского протокола громкое дело раздуть. Вот тут маме и пришло в голову Марика вместо Юлика подставить. Мол, старушка ошиблась, это не сын Елены Максимовны был, это племянник. Вот, он и сам сознается, допросите его.

— И что, Марик сознался?

— Да. Уж не знаю, как мама на него надавила. А надавить она умеет, по себе знаю.

— Понятно. Загремел, значит, пацан за чужие грехи. Понятно…

— Скорее всего, Юлик старушку и не толкал, она сама упала. Но сыну старушки очень хотелось крови! Он в суде еще и дополнительные показания дал, будто из квартиры крупная денежная сумма пропала. В общем, все пошло по канону «Преступления и наказания», тут тебе и старушка, и студент, и преступление налицо.

— Ага. Только покаяния никакого не было. Вместо покаяния — подстава.

— Да, выходит, что так… Мне очень было жалко Марика, правда! Так плакала, помню… Совсем не понимала, что происходит. Я же девчонкой была, со мной это не обсуждали. Тем более все время в училище пропадала, пахала у станка до седьмого пота, до обморока. И вообще, в семье этой истории больше никогда не касались, на имя Марка было наложено табу. Был приемыш, не стало приемыша. Где мальчик, где мальчик? Может, и не было никакого мальчика? Ау…

— Да, теперь понятно, что ж. А с другой стороны… Странно все как-то. Столько лет не появлялся, а теперь здрасьте-нате, как снег на голову… Вот он я, за тетей ухаживать буду… Ты сама-то веришь в этот бред? С чего ради твоему Марику понадобилась лежачая тетя, тем более при таком раскладе?

— Да не тетя, Макс! — досадливо махнула рукой Жанна. — Говорю же, он ребенка в клинику привез! Ну, и решил зайти… Потянуло, наверное… Не знаю я, почему.

— А я думаю, дело не в том, что потянуло. И ребенок тут ни при чем. Ребенок сам по себе, а интересная ситуация сама по себе.

— А в чем тогда дело?

— Я думаю, он тетину квартиру решил к рукам прибрать.

— Да ну…

— Точно, точно! Так сказать, в порядке небольшой материальной компенсации. Квартира ведь полностью принадлежит мамаше, вы с братом от своей доли отказались, когда приватизировали?

— Да, квартира оформлена на маму… Она потребовала, чтобы мы отказались. Объяснила, что ей так спокойнее будет. Чтобы жена Юлика не претендовала, ну, и мой будущий муж.

— О как! Я прямо не устаю восхищаться вашей мамашей! Показала деточкам фигушку ради своего спокойствия, молодец! А деточки под козырек взяли — служу мамаше! Это ж как надо было воспитать таких деточек, а? В каком вареве замариновать и сожрать с потрохами? Не мамаша, а Фредди Крюгер какой-то!

— Погоди, Макс… А у тебя с твоей мамой разве не такая же ситуация? Ты ведь тоже не захотел забирать свою долю в общей собственности, когда в ипотеку залез? Не заставил свою маму квадратными метрами делиться?

— Ну, ты не сравнивай. Во-первых, мама меня ни за что бы не заставила отказаться от доли. Во-вторых, если бы я поставил вопрос о дележе, она бы не отказалась. Просто я сам не стал. И вообще, при чем тут моя мама? Не надо даже сравнивать!

— Хорошо. Тогда и про мою маму давай не будем.

— Хочешь сказать, не мое дело? Хорошо, пусть будет не мое дело. И вообще, мы сейчас о другом говорим… Понимаешь, не нравится мне этот Марк. Вот чует мое сердце — есть в этой ситуации какая-то подстава. В самом деле, чего он вдруг явился, да еще и так покладисто согласился в одной квартире с мамашей пожить?

— Потому, наверное, что я его очень просила.

— Ага, добрый братец пожалел сестренку, на волю отпустил. Да не смеши! Я думаю, он твою просьбу тоже в своих целях использует.

— Как?!

— Да так! Ты ушла, а он в тетушке чувство обиды взбодрит! Смотрите, мол, детки-то ваши разбежались, как тараканы, кинули вас в трудностях, а я вот он, верный племянник. Хотя вы, тетушка, и страшно виноваты передо мной, и в правую щеку меня ударили, а я такой, я все вам прощаю и даже левую щеку подставить готов. Думаешь, тетушка не захочет вам с братом по щам дать? Да запросто! Возьмет и оформит на Марика завещание и двух зайцев убьет! И вы локти кусать будете, и от греха своего квартирой откупится! А вы пойдете не солоно хлебавши, как два бомжа…

— Да ну тебя, Макс! — неуверенно засмеялась Жанна, отодвигая пустую тарелку. — Прямо настоящий сценарий придумал! Фильм ужасов. Триллер. Даже не предполагала, что ты такой фантазер.

Макс ничего не ответил, долго смотрел на нее исподлобья. Потом спросил тихо, с ласковой угрозой в голосе:

— Значит, без квартиры хочешь остаться, да? Я так понимаю, квартира хорошая, в историческом центре города, денег приличных стоит. Сколько у вас квадратных метров? Около сотни?

— Да…

— Что ж, метраж хороший. Трехкомнатная?

— Да.

— Отлично. И матушка твоя в солидном возрасте. А племянничек — из уголовной среды. И вариантов прибрать лакомый кусок множество, даже исключая варианты фантазийные, как ты говоришь. Я бы на твоем месте задумался, Жанна. Очень сильно задумался.

— Не пугай меня, Макс… Я так устала, и голова болит, совсем ничего не соображаю. Между прочим, я сегодня отца похоронила…

— Так я ж не говорю, чтобы ты сегодня задумалась. Я вообще… Можешь и завтра об этом подумать, как Скарлетт О’Хара.

Он усмехнулся, довольный удачным сравнением, подмигнул ей ободряюще. И тут же уточнил деловито:

— А Юлик твой знает, что подстава по его душу заявилась? Ты говорила ему про Марка?

— Нет, не говорила. Я домой торопилась, хотела с ужином тебя встретить. Как-то не хотелось ему звонить на ходу… Тем более мы поссорились.

— Ну, ты даешь! Я бы не утерпел на твоем месте, сразу бы новость преподнес.

— А я не могу. Мне жалко Юлика.

— А чего его жалеть, не понимаю? Это Марка надо жалеть, а его-то за что?

— Как — за что? Представляешь, как он жил все эти годы — с таким камнем на душе?

— Ну, не знаю… По-моему, твой братец не из таких, чтобы лишние камни в душе таскать. Я бы все равно ему сообщил новость, не утерпел. Может, сейчас это сделаешь? А я послушаю, как он отреагирует. Очень даже интересно!

— Нет, сейчас не буду, лучше завтра. Пусть хотя бы эту ночь спит спокойно. И ты не прав насчет камней… Нет, не прав. По-моему, для него появление Марика будет настоящим потрясением, если все это правда, что папа рассказывал. История темная про старушку-соседку, и только Юлик всю правду знает, как на самом деле все было. Может, и в самом деле он ее толкнул, и про деньги сын старушки не врет. А может, все было так, как говорит Юлик. В любом случае, я думаю, мой брат жил все эти годы с огромным чувством вины. От него ж никуда не денешься, как ни старайся.

— Да брось… Какое чувство вины! Ты что, и впрямь его так сильно жалеешь?

— Но он же мне брат.

— А Марик? Он ведь тоже брат, хоть и двоюродный?

— Ой, Макс… Не мучай меня, а? Я без тебя вконец запуталась.

— Тебя не поймешь. Сначала на Юлика бочку катишь, потом начинаешь его жалеть. И вообще… От ваших семейных историй заболеть можно. Что-то я ослаб совсем, даже голова закружилась.

— У тебя и впрямь вид больной… Ты не простудился, часом? — заботливо потянулась к нему через стол Жанна, ощупала лоб рукой. — Горячий вроде… А горло не болит?

— Болит… И глотать больно…

— Ну, я ж говорю, простудился! Надо было теплую куртку надевать!

— Да я же в машине…

— И тем не менее! Горе ты мое луковое! Иди ложись в постель, я тебе чаю с малиной принесу!

Макс ушел так быстро, будто был рад отвязаться от неприятного разговора. Жанна автоматически нажала на кнопку чайника, открыла холодильник, достала банку с вареньем. Вздохнула…

Неприятное ощущение от разговора засело в голове и никак не уходило. Наверное, зря она Максу обо всем рассказала. Кто за язык-то тянул?

А с другой стороны… вдруг Макс окажется прав, и Марик приберет квартиру к рукам? Что она знает о нем вообще? Как жил все эти годы, чем занимался? Да, она запомнила его добрым и покладистым, и глаза были хорошие, чистые такие, будто промытые изнутри… Но любой человек меняется со временем. Невозможно предугадать, что с ним стало, больше двадцати лет прошло!

А главное, Макс с такой злой интонацией говорил про эту квартиру… Будто напоминал, что здесь она на птичьих правах живет и что не мешало бы ей активнее наблюдать за потенциальным наследством. Хотя и неприятно об этом думать, но тут он прав, полностью прав. Надо держать руку на пульсе, наблюдать…

Да, зря она тогда маму послушалась и отказалась от своей доли. И в данном случае Максим прав. Теперь и думай, и бойся… А вдруг?!.

Не верилось до конца, что Жанна уедет. Не верилось, что оставит ее с Марком в квартире. Не должна была Жанна так поступить. По всем канонам и правилам не должна была. Потому что родная дочь, потому что воспитана по тем самым канонам и правилам, исключающим подобную эскападу. То, что можно простить сыну, нельзя простить дочери, потому что у дочери особые обязанности перед матерью. И Юлик был прав, когда пытался ей про эти обязанности объяснить.

Когда услышала из прихожей звук хлопнувшей за Жанной двери, с трудом проглотила ком, застрявший в горле. Уехала-таки. К этому, своему. Совсем голову потеряла! Бросила беспомощную мать ради этого своего! Променяла мать — на кого? На полное мужское ничтожество? Да и не в самом ничтожестве дело, если уж на то пошло. Как Жанна посмела, вот что досадно! Не обидно, а именно досадно! Никогда такой досады не испытывала, разъедающей внутренности, как серная кислота.

Наверное, в такие минуты матери проклинают своих детей. Или не проклинают, но еще надеются на что-то, вдруг дитя опомнится, устыдится, схватится за голову… Вспомнит, что мать — это святое. Та самая мать, которая всю жизнь положила, чтобы из дитя человека вылепить.

Ей показалось, что звонок, прозвучавший в прихожей через пятнадцать минут, был спасением. Жанна, дочь! Елена Максимовна опомнилась, устыдилась. Вернулась-таки!

Приподнялась на подушках, вслушалась в голоса, звучавшие в прихожей.

Это была не Жанна. Голос из прихожей был Валечкин — всего лишь. Наверное, ей Марк открыл.

Было слышно, как они курлыкают удивленными возгласами — Валечка на высокой ноте, а Марк бубнит сдержанно и, как ей показалось, весьма осторожно. Наверное, ему не понравилось, что Валечка зашла. Зачем ему присутствие Валечки? Лишний свидетель.

И сама испугалась своей мысли — свидетель чего? Не думает же она, что Марк и в самом деле хочет ее убить? Если бы хотел, не приволок бы всю семью, по-другому бы как-то рассчитался. Но кто его знает, чего он хочет! Зачем-то же остался в квартире, внял Жанниным просьбам! Ох, Жанна… Уму материнскому непостижимо, что ты делаешь.

В дверях показалась Валечка — лицо розовое от неожиданности, глаза горят огнем удивления. И такая радостная улыбка на губах, что неловко даже. Чему радуешься, дурища?

— А я Марка совсем не узнала, Елена Максимовна… Так изменился! А он меня сразу узнал. Здравствуй, говорит, Валюша, сколько лет, сколько зим. Надо же, какая встреча! Мы же с Марком в одной школе учились, в параллельных классах.

И, повернувшись к Марку, спросила быстро:

— Помнишь?

— Конечно, помню, Валюш. Ты с Аркашкой Леоновым из нашего класса дружила. Помню, как вы ходили все время взявшись за руки. Он смешной такой был, добрый и неуклюжий, а ты, наоборот, девушка боевая, чуть ли не в драку лезла, когда его обижали. Кстати, где он сейчас, не знаешь?

— Отчего же не знать? Знаю! Я за него замуж вышла, Марк! Аркашка ко мне переехал, так что скоро его увидишь. Он все такой же, добрый и неуклюжий, и я ужасно с ним счастлива.

— Ух ты… Молодец! Значит, все успела! Я рад за тебя, Валечка.

— Да, я все успела. И замуж выйти, и наш медицинский закончить. Правда, карьеры особой не сделала, работаю терапевтом в нашей районной поликлинике. Вот, Елена Максимовна моя пациентка, забегаю к ней по-соседски. Кстати, несчастье с дядей Колей на моих глазах произошло, так жалко его, просто ужас. И вообще, последние дни такие горестные выдались. Как-то все сразу случилось, в одно время. Наверное, чаще всего так и бывает. И дядю Колю похоронили, и у Елены Максимовны со здоровьем большая неприятность. Замкнутый круг. А где Жанна, Марк? Она вышла куда-то? Мне бы с ней надо поговорить.

— Жанна уехала, Валечка.

— Как уехала? Куда?

— К себе домой. У нее там срочные обстоятельства какие-то.

— Но она вернется сегодня?

— Нет.

— Ой, ну как же так?.. А как же Елена Максимовна? Как же она одна?

— Она не одна. Я сделаю все, что нужно. Жанна мне все объяснила, все показала, все рассказала. Так что не волнуйся, пожалуйста.

— Ты?! Сам все сделаешь?

— Да, я. Или моя жена. Она сейчас дочку спать укладывает, я вас потом познакомлю.

— Да? Ну, что ж… — раздумчиво кивнула Валечка. — Просто я полагала, что Жанна будет с Еленой Максимовной. Это же так естественно, по-моему. А ты… Ну, не знаю… Хотя не мое дело, конечно.

Эта Валечкина заторможенность стала последней каплей для Елены Максимовны, вынужденной прослушать их диалог. И сам по себе прозвучал с ее стороны ехидный вопрос:

— Это ничего, что я здесь присутствую, уважаемые? Я вам не мешаю, нет?

Оба, и Марк, и Валечка, глянули на нее с удивлением. У Валечки удивление было неловкое, а у Марка слегка озабоченное, будто она не возмущалась, а просила о помощи.

— Я что, неодушевленный предмет, по-вашему? Я сама не могу решить, кто будет находиться со мной рядом? Что это вы себе позволяете? Я не настолько немощна, чтобы…

В горле у нее вдруг запершило, будто его перехватили жесткой веревкой, и вся гневливая интонация потонула в надсадном кашле.

Валечка бросилась к тумбочке, где стояла коробка с лекарствами, приказала коротко:

— Марк, принеси воды!

Потом — уже ему в спину:

— Не надо воды, здесь есть вода. Сделай лучше чаю, крепкого и сладкого!

Кашель отпустил, и Елена Максимовна с досадой оттолкнула Валечкину руку со стаканом воды. Провела рукой по груди, выдохнула хрипло:

— Не надо мне ничего. И чаю не надо. Уходите отсюда все… Все…

— Зря вы так, Елена Максимовна, — осуждающе произнесла Валечка, стряхивая с подола платья пролившуюся из стакана воду. — В вашем положении подобное поведение… Как бы помягче сказать… Нецелесообразно. Нет, я могу вас понять, конечно, и обиду на Юлиана и Жанну понять могу. Но я тут при чем? И Марк? Он остался с вами, он хочет вам помочь, а вы… Нехорошо, Елена Максимовна, нецелесообразно!

— А что мне целесообразно? Сдохнуть поскорее? Так научи, как мне правильно сдохнуть! Чтобы я родным детям руки развязала! Ты тоже этого хочешь, да?

— Перестаньте. Перестаньте, пожалуйста. Нельзя так. Возьмите себя в руки, не надо мне свой характер демонстрировать. Я и без того знаю, какой у вас характер, — сказала Валечка.

— Да не твоего ума дело, какой у меня характер! Твое дело — лечить, а не в душу лезть! А если не можешь вылечить… Зачем тогда пришла?

— Да, действительно, я вовсе не обязана. Я просто хотела с Жанной поговорить. Советы дать, подсказать что-то… — залепетала обиженно Валечка. Потом взяла себя в руки, проговорила уже более спокойным и ровным голосом: — Да я сейчас уйду, Елена Максимовна. Я понимаю, какой день был тяжелый, нервы у вас на пределе. И все же послушайтесь моего совета: будьте помягче с теми, кто хочет вам помочь. Ну что вы на Марка волком смотрите? Ну нельзя же так, Елена Максимовна.

— Ты не знаешь всего, к сожалению, — вяло махнула та рукой и замолчала, поджав губы, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Валечка грустно пожала плечами, вышла из комнаты. По всей видимости, на кухню отправилась, и было слышно, как она дает указания Марку обиженным голосом. Потом на кухню пришла жена Марка, и говорили уже втроем — обсуждали ее проблему. Марк с женой задавали вопросы, Валечка отвечала.

— Неужели все так трагично, Валь, и ничего сделать нельзя? Я слышал, делают замену суставов, вместо изношенного вставляют искусственный?

— Это называется «эндопротезирование», Марк. Во-первых, это очень дорогое хирургическое вмешательство, и не всегда оно дает ожидаемый результат. А во-вторых, не везде его делают, надо еще клинику найти. У нас в городе точно не делают.

— А если все-таки найти клинику?

— Нет, Марк. Елене Максимовне такая операция вряд ли поможет, не тот случай. У нее полностью разрушен суставный хрящ, да плюс возраст. И вообще, мне странно, что именно ты задаешь эти вопросы. Я полагала, что Жанна с Юлианом должны… Как бы там ни было…

Потом голосов не стало слышно, видимо, закрыли кухонную дверь. Потом голоса прошелестели уже из прихожей, тихо захлопнулась дверь. Валечка, стало быть, исполнила свою врачебную миссию, ушла домой.

По карнизу опять начал выстукивать дождь. В комнате стало совсем темно, но света зажигать не хотелось. Можно было включить телевизор, но посторонних раздражающих звуков тоже не хотелось. Организм протестовал против любых признаков жизни, скукожился и затих, и даже всплакнуть не было сил. А может, он просто не хотел принимать новых обстоятельств, хотел обстоятельства старые и привычные. Чтобы в квартире был Коля, чтобы можно было позвать его в любую минуту, неважно, для чего. Для очередного поручения или просто так, чтобы дать волю капризу, выплеснуть накопившееся раздражение. Да, Коля… Он всегда был рядом, только позови. Что ж ты со мной сделал, Коля?

Она вдруг поняла, что даже особого горя не чувствует, будто оно растворилось в ощущении жгучей обиды — да как он мог? Как мог оставить ее одну, в таких невозможных обстоятельствах? Никчемный угодливый муж Коля, тихий послушный алкоголик, второй человеческий сорт. Он словно и создан был для того, чтобы исполнять незаметную и привычную функцию и не требовать любви и награды. Как рука, например. Или нога. Рука ведь не требует к себе любви, она просто есть, и все. И нога тоже.

Но примешивалось к обиде на Колю еще что-то, довольно странное чувство, похожее на крайнюю степень изумления. Даже в голове не укладывалось это обстоятельство, что Коля и Марк, оказывается, общались все эти годы! У нее за спиной! И ведь ни словом, ни полсловом Коля не обмолвился.

Будто подслушав ее мысли, в дверях появился Марк, спросил тихо:

— Вам чаю принести?

— Нет! — бросила Елена Максимовна резко, будто он предлагал что-то нехорошее.

— Может, что-нибудь еще нужно? Вы говорите.

— Нет! — повторила с тем же злым напряжением в голосе.

— Хорошо, хорошо… Отдыхайте, тетя. Я позже зайду.

Повернулся, ушел, оставив после себя странную энергию этого «позже зайду». Показалось даже, зловещую энергию.

А что, все может быть. Никто помешать не сможет, он вправе сделать с ней все, что угодно. Как Жанна могла уехать, оставить ее одну? Ее, свою мать, беспомощную и беззащитную? И Юлик… Но тот хоть не знал, что Марк заявится. Если б даже и знал. Но каким потрясением для него будет, когда узнает! Привык, наверное, думать, что постыдное обстоятельство из его юности мхом поросло, успокоился. А оно взяло и вынырнуло из небытия, как черт из табакерки.

Мысли вдруг спутались в клубок, укатились в спасительную дремоту. Теплая уютная темнота поволокла за собой, укачала, успокоила. И вот уже все хорошо, и все привычно в доме. И Коля копошится на кухне, готовит ужин. Вот послышалось, как скрипнула половица в коридоре — знакомые шаги.

— Коля… Коля?! Ты здесь?

— Да, я здесь, Леночка. Я присяду вот тут, на кресло, на самый краешек… Ты спи, спи, я тихо посижу…

— Марик приехал, Коля. Такая вот неожиданность. Ты знал, а мне не сказал.

— Да, не сказал. Но ты Марика не обижай, Леночка. Он хороший.

— Да какое там — не обижай! Я его боюсь, Коля! И дети меня предали. И Юлик предал, и Жанна. Разве я заслужила, Коля? Ты же знаешь, я всю себя им отдала! Все на твоих глазах было! И не я виновата, что ничего путного из них не получилось! Я ж не требую благодарности, но пусть хотя бы свой долг исполнят. А они меня предали, Коля… Как же так, а?

— Это все правильно, Леночка, ты просто пока не понимаешь. Но ты обязательно поймешь со временем и не станешь на них обижаться, Марик тебе все объяснит. Он не зря приехал, Лена. Ты слушай его, он все тебе объяснит.

С шумом забарабанил дождь по карнизу, порывом ветра снесло нараспашку плохо прикрытую форточку. Елена Максимовна открыла глаза, дремота ушла, как не было. Она глянула на кресло — никого. И десяти минут не проспала, по всей видимости.

Воздух из форточки шел сырой и холодный, но вкусный. Даже голова прояснилась немного. Надо будет обдумать потом этот странный короткий сон.

Прислушалась — из кухни доносились голоса. Ужинают, наверное. Устроились, как у себя дома! Но, между прочим, она никого к себе не звала! И Жанна здесь не хозяйка, чтобы пускать кого-то без ее разрешения!

Новая волна гнева вспыхнула и тут же угасла. Елена Максимовна давно уже ощущала, что не мешало бы сходить в туалет. Никак не отменишь эту настоятельную потребность организма. И чужую помощь не отменишь… Хоть плачь, хоть волком вой!

Вдруг она услышала шаги по коридору — Марк заглянул с вопросом:

— Ужинать будете?

— Нет! Нет… Но мне нужно…

— Что, тетя?

— Мне нужно…

— А, понял! Понял… Сейчас принесу.

Ушел и тут же вернулся, держа в руках судно. Включил свет, подошел к ее кровати. А на нее такой вдруг ужас напал, горло перехватило, жаркая испарина пошла по телу. Протянула вперед ладони, будто защищаясь, проговорила хрипло:

— Нет, Марк, нет… Я не могу… Из твоих рук не могу… Нет! Нет!

— Хорошо, хорошо. Не волнуйтесь. Я Марусю сейчас позову.

— Да, лучше Марусю!

Потом, когда физиологическая потребность была успешно удовлетворена и Маруся унесла судно, Елена Максимовна вздохнула и задним числом отметила про себя, что не увидела на лице молодой женщины ни капли брезгливости. Нормальное у нее было лицо, без лишних эмоций. Жанна бы точно так не смогла. Может, брезгливости Жанна и не позволила бы себе, но смиренного страдания — сколько угодно. Но хрен редьки, как говорится, не слаще, просто у смиренного страдания и брезгливости эмоциональный окрас разный, вот и вся разница.

Позже пришел Марк, принес на подносе ужин. Сел в кресло, проговорил вполне дружелюбно, будто пригласил улыбнуться:

— А еду из моих рук принять можете, тетя? Отсутствие мышьяка и сулемы в твороге и салате гарантирую. Или нынче другим способом тетушек травят, не таким обыденно классическим?

Она не улыбнулась. Она вдруг заплакала, чего от самой себя меньше всего ожидала. Наверное, это были слезы бессилия, и надо было их объяснить как-то, расставить все по своим местам. Чтобы Марк не подумал, будто она прониклась его самоотверженностью и расчувствовалась.

— Ты зря не уехал в гостиницу, Марк. Если бы ты уехал, Жанна осталась бы со мной. Никуда бы не делась, это ее долг, в конце концов. А так… Зря ты остался. Я не смогу принять твою помощь. Я лучше умру.

— Почему, тетя?

— А сам не понимаешь?

— Нет… Объясните, пожалуйста.

— Да что тут объяснять, это же и так ясно. Это же самое худшее наказание для человека — оказаться в зависимости от того, кого обидел. Двойное наказание, двойное унижение! Я же из ума не выжила и прошлые грехи не забыла. И ты не забыл.

— Нет, тетя, относительно меня вы ошибаетесь, прошлое для меня не имеет значения.

— Нет. Так не бывает. Я тебе не верю.

— Бывает, тетя, бывает. Хотя… Я, наверное, неправильно выразился, я хотел сказать, что человек способен сам трансформировать свое прошлое и даже из плохого прошлого может извлечь выгоду. Это такой закон своеобразный, что ли. Тяжелое прошлое либо засасывает в себя, как в болото, либо поднимает над собой вверх до облаков. Все зависит от человека, чего он хочет от прошлого. Вниз или вверх. Благодарен он прошлому или проклинает его.

— Ты хочешь сказать, что тебя оно вверх подняло? И ты благодарен?

— Да, меня вверх подняло. И я благодарен.

— Чему, Марк? Пяти годам колонии строгого режима? Трем годам поселения?

— Да, тетя, как бы странно это ни звучало.

— Но я не понимаю.

— Да и не надо, просто примите как факт. В моей жизни все хорошо, я ею доволен.

— И как ты живешь? Чем занимаешься?

— Да живу… Работаю много. После поселения перебрался в городок на Иртыше, там и обосновался, дом хороший построил. Места там красивые, дух захватывает. Дом стоит на горе, на речной излучине. Утром глянешь в окно, и кажется, что летишь над берегом… А вдали храм с колокольней видно.

— Женился давно? Маруся… она сибирячка?

— Нет, Маруся из других мест. И женаты мы всего два года.

— Два года? Значит, девочка не твоя дочь?

— Теперь уже моя, и фамилию мою носит. А с Марусей я в той самой деревне познакомился, где срок поселения отбывал. Два года назад зазвал меня в гости деревенский батюшка, мы с ним дружим. Вот я ее в церкви и увидел. И отчаяние в ней увидел. За дочку она перед Богом просила, об исцелении. Знаете, тетя, иногда бывает такое, когда ангелы толкают человека в спину — помоги, мол, возьми на себя божью функцию. Не робей — счастлив будешь. Вот и я теперь счастлив, любим и люблю.

— Погоди… А Маруся твоя, она что… Жила в той деревне?

— Ну да. Тоже поселение отбывала, после колонии. Она мужа убила.

— Ой…

— Да вы не пугайтесь, Маруся вас не обидит. Добрее женщины, чем она, я не встречал.

— А за что она мужа убила?

— Это долгая история, тетя. Поверьте, иногда жизнь ставит человека перед выбором, как у Шекспира — быть или не быть… И выбора без преступления не бывает. Или ты убьешь, или ребенка в тебе убьют. Маруся выбрала жизнь для ребенка. Девочка родилась уже в колонии. Сначала ее родственники мужа забрали, а потом, когда Маруся вышла на поселение, то написала им, попросила, чтобы ребенка ей привезли. Ну, они не отказали… Наоборот, с удовольствием даже… Объяснили, что тяжело им дочь убийцы воспитывать. Тем более девочка больна… Так и оказалась Маруся в безвыходном положении — с больным ребенком в глухой сибирской деревне. Но повторюсь, это долгая история… В двух словах не расскажешь.

— А что с девочкой, Марк?

— У нее серьезный сердечный порок, но раньше операцию нельзя было делать. Врачи сказали — если доживет до девяти лет, тогда имеет смысл. Мы все обследования прошли в Москве, сюда приехали оперироваться. Здесь, в центре, есть хирург очень известный, с мировым именем, к нему огромная очередь, но нас взяли… Пришлось всех влиятельных знакомых поднять…

— И много у тебя этих… влиятельных знакомых?

— Много, тетя.

— Кто ты, Марк?

— Я человек, счастливый гомо сапиенс. Очень счастливый.

— Ну, ладно… Не хочешь, не говори. По крайней мере, на бандита ты не похож. Ни один бандит не скажет о себе, что он очень счастливый.

Марк тихо засмеялся. Но смех его не был обидным, наоборот, располагал к дальнейшему разговору.

— Наверное, проклинал меня, пока счастливым гомо сапиенсом не стал? — спросила тоже насмешливо. Но Марк ответил вполне серьезно:

— Трудно ответить однозначно, тетя. Одно могу сказать с полной уверенностью — сейчас никакой обиды уже нет.

— Не ври… Не верю я тебе, так не бывает. Знаю, что виновата перед тобой, большой грех на мне, я и не пыталась его замаливать. Бог все равно меня не простит, и у тебя прощения просить не буду, не надейся. И тебе не поверю, что простил. Такое не прощают.

— Прощают, тетя. Прощение дает силу и мудрость, а гордыня отнимает последнее.

— Гордыня? Отнимает последнее? Это ты на мою немощь сейчас намекаешь?

— Ну, что вы… я вовсе так не сказал. Но каждый слышит то, что сам о себе подсознательно думает.

— И все равно — не буду я просить у тебя прощения. Не жди. Тем более оправдание у меня есть — я мать. Я пыталась спасти своего ребенка. А ты… А ты был не родной.

— Не надо, тетя. Хватит. Не надо ворошить прошлое. Сейчас уже все другое. Я другой, вы другая, и время другое, и жизнь.

— Зачем ты приехал, Марк? В смысле — зачем сюда пришел? Ведь мог и не заходить, а сразу в гостиницу.

— Я хотел вам помочь. Правда. Дядя Коля позвонил и рассказал, как вам плохо. А сейчас, когда такое горе случилось, тем более.

— Да, Марк, у меня горе, я мужа похоронила. Только слез почему-то нет. Странно, что их нет. Внутри сухо и горячо, как в пустыне, и ничего не чувствую. Устала, наверное. Ты иди, Марк. Иди, тебя жена ждет. Потом еще поговорим… Время для разговоров найдется, я думаю. И Коля мне давеча приснился, так же сказал.

— Да, я пойду… — Марк поднялся из кресла. — Постарайтесь уснуть, тетя. Спокойной ночи.

— Это уж как получится, Марк.

— До завтра.

Елена Максимовна проводила взглядом Марка, и, как только он закрыл за собой дверь, устало закрыла глаза. Она знала, что не будет никакого сна. Даже само пожелание «спокойной ночи» прозвучало кощунственно. Какой сон, когда столько всего навалилось?! Пора забыть о спокойных ночах. Не зря в народе говорят: пришла беда — открывай ворота. Еще и Марк настоящей бедой свалился на голову! За что? Разве ей мало собственной болезни и смерти мужа?

И в голове один и тот же клубок сердитых мыслей, все вертится и вертится, не переставая. Как заведенный. Если бы не Марк, не уехала бы Жанна, осталась бы с ней как миленькая. Никуда бы не делась! Выбора бы у нее не было! То есть сделала бы правильный выбор, не стала бы служить попусту этому своему… Да разве для этого дочь растишь, чтобы ее как подстилку и служанку использовали?

А, да что уж теперь… Надо разорвать этот клубок, чего его мотать попусту. Ничего не изменишь, дело сделано. Жанна при службе, а Марк здесь. Расположился, как у себя дома. Душеспасительные беседы ведет. Разглагольствует на темы добра и зла, о прощении толкует. И ничего не поделаешь, приходится выслушивать. Ему теперь можно, конечно. Это она на щите, а он со щитом. Наказание для нее — этот Марк.

Знала бы, что все так получится, не взяла бы его тогда из детдома. И потом бы не соблазнилась на грех, все равно бы вытащила Юлика из той страшной истории. А теперь вот оно — возмездие. Явилось, не запылилось в самый бедовый момент.

Ох, как она не хотела его в семью брать! И ведь имела законное право — не хотеть. Потому что — чего ради? Он был для нее никто, и звать никак.

Марик был сыном брата Сережи, с которым они были погодками и росли вместе до школьного возраста. Жили хорошо, и семья была вполне обеспеченной, отец работал главным инженером крупного металлургического комбината. Помнится, соседи в доме уважительно называли ее и Сережу — дети Сосницкого.

В этой квартире и жили, кстати. В этой комнате, где она сейчас валяется, родительская спальня была. По тем временам такая квартира считалась роскошной жилплощадью, не каждая семья могла на подобное трехкомнатное полнометражное счастье рассчитывать. Мама не работала, занималась домом, детьми. Отец редко бывал дома, занятой человек, при должности. Обеспеченная семья, прекрасное счастливое детство, все это у них было. Пока гром среди ясного неба не грянул. То есть пока отец не воспылал страстью к молоденькой секретарше, да так сильно воспылал, что готов был с должностью проститься и переехать с объектом своей страсти в забытый северный городок, на такой же комбинат, но только простым инженером.

Да, плохое и грустное никогда не стирается из детской памяти. Невозможно забыть, как мама рыдала громко, с истерикой, не обращая внимания на детей, сидящих рядком на диване. И как ходила к партийному начальнику на комбинат, и ее, маленькую, за собой тащила. И в кабинете у партийного начальника тоже рыдала и пила воду из граненого стакана, проливая ее на подол крепдешинового платья. Лицо у начальника было красное, и он все время вытирал его клетчатым платком и повторял без конца одну и ту же фразу — ну что вы, зачем при ребенке?.. Мама оборачивалась на нее с досадой, успокаивалась на минуту, а потом опять. Начальник в конце концов не стерпел и голос повысил, пропел петушиным фальцетом: не надо при ребенке, прошу вас!

Хотя зря старался, чего уж там. Она к тому времени перестала быть ребенком, повзрослела в одночасье. Особенно после того, как услышала ночной разговор мамы с отцом. Сережа мирно спал в своей комнате, а ей понадобилось по ночной нужде выйти, и услышала, как они разговаривают на кухне.

— Ничего нельзя изменить, Тоня. Все уже решено. Я уж и с работы уволился. Ничего нельзя изменить, прости.

— Да не нужно мне твоего «прости», подавись ты им… Что я его, детям на хлеб вместо масла намажу? Как мы жить будем, ты подумал? На что, на какие средства? Я после института ни дня не работала, кто меня без стажа возьмет?

— Ничего, с работой я помогу. На комбинат тебя возьмут, у меня хорошие отношения с начальником отдела кадров.

— Кем возьмут? Уборщицей?

— Зачем же уборщицей? В плановый отдел возьмут.

— Да я же ничего не умею!

— Научишься, Тоня. Ничего страшного. У нас в стране все женщины работают, ни одна еще от голода не умерла.

— Господи, какая же ты сволочь, сволочь… Как же я тебя ненавижу.

— Я понимаю, Тоня, как тебе трудно принять новую жизнь. Но что делать, надо смириться. Я ни в чем перед тобой не виноват.

— Не виноват?! Ты — не виноват?!

— Да, я не виноват, что разлюбил тебя. Но все равно — прошу у тебя прощения. Скорее за доставленные неудобства, чем за то, что разлюбил. И я буду помогать, конечно. И алименты, само собой, и кроме алиментов чем смогу. И вообще, я хотел с тобой один важный момент обсудить, Тоня. Да, тебе будет трудно одной с двумя детьми, я понимаю, конечно.

— Да что мне от твоего понимания, легче, что ли?

— Нет, не легче. Но ты послушай… Только не принимай сразу в штыки, ладно?

— Ну, ну, говори.

— Я Сергея к себе взять хочу. А Леночка с тобой останется. По-моему, так будет справедливо.

— Справедливо? Да о чем ты? О какой справедливости вообще можно говорить, когда они брат и сестра? Думай, что говоришь!

— Я долго думал, Тоня. Да, так будет лучше. И в конце концов, не на веки же мы их разлучаем. В гости будут ездить друг к другу.

— В гости?! Родные брат и сестра — в гости? Думай, что говоришь!

— Тоня, не надо… Ты сейчас на эмоциях и не можешь принять решения, я понимаю. Но ты подумай, Тоня… Так будет лучше для всех нас. Мальчику нужно мужское воспитание, ему будет трудно расти без отца.

— А Леночке легко будет расти без отца?

— Девочке всегда проще с матерью, а мальчику…

— Да пошел ты! Знаешь куда?

— Знаю.

— Убирайся отсюда, сволочь! Подлец!

— Да, я уйду сейчас. А ты подумай…

Она стояла под дверью кухни — ни жива ни мертва. Потом, когда за рифленым стеклом кухонной двери замаячила тень отца, побежала в свою комнату на цыпочках, унося свое детское горе. Бросилась на кровать, закрылась с головой одеялом…

В ту ночь она, как и мать, стала женщиной, которую предали. От слез не могла дышать, обида тряслась в теле ознобной лихорадкой. К утру и впрямь заболела — была вялой и горячей, бормотала что-то несвязное, закатывала глаза. Мать вызвала «Скорую», и та увезла ее в детское отделение районной больницы. Лечили долго — сами не знали от чего. Признаков простуды не было, а температура долго еще держалась. Тогда еще не умели все списывать на психосоматику.

Вышла из больницы — отца уже не было. Уехал. И Сережу с собой увез. Потом звонил, правда, пытался что-то объяснить в трубку. В больнице, мол, карантин был, меня к тебе не пустили, дорогая доченька. Надеюсь, приедешь ко мне на каникулы. Сережа тебе привет передает. Голос у отца был сильно виноватый, но она от этого еще больше обиделась. Послушала его и, не сказав ни слова, положила трубку. Мать одобрительно кивнула и улыбнулась ей благодарно и хотела обнять, но она вырвалась, убежала к себе. Не нужны ей были объятия. И солидарность тоже не нужна была. Потому что свое горе всегда горше другого горя, и не надо примешивать одно к другому. Это радость может быть разделенной, а горе — не всегда. Зависит от характера человека. Да, у нее с детства был трудный характер.

Отца она так и не простила. И брата не простила. Завидовала ему. Ощущала эту зависть, как физическую боль. Отец выбрал не ее, а брата! Может, и не было бы такой сильной боли, если бы не услышала того разговора. Может, она бы и сама с матерью осталась, но он ее не выбрал! Пренебрег! Такой удар по женскому самолюбию!

Мать она тоже не простила. За что? И сама бы не могла объяснить толком, ведь мать — пострадавшая сторона. Скорее всего, ее обида проистекала из отчуждения, из чужих, то жалостливых, а то и злорадных взглядов, из асоциального дискомфорта, которым веяло со всех сторон после развода. Имя этому дискомфорту — «брошенка». Если мать брошенка, то и она тоже, автоматически, брошенка. Это брата отец предпочел не бросать, а ее — бросил.

Больше они с Сережей не виделись. И она, и мать сделали все, чтобы оборвать эту связь. Наверное, им так было легче. В те времена еще немодно было дружить после развода, все прежние связи разбивались горшок об горшок, и осколки выметались из всех углов дочиста. Их история была не первой, не последней. С годами вообще забылось, что живет где-то брат Сережа.

Она хорошо помнила день, когда вытащила из почтового ящика то проклятое письмо. Погода была прекрасная, и они долго гуляли с полуторагодовалой Жанной по бульвару. Жанна вовсю топала ножками, с визгом гоняла голубей, а в сумке лежало непрочитанное письмо. И вовсе не хотелось его читать, будто чувствовала — не надо.

Потом села на скамью, прочла. Снова сложила исписанный мелким почерком тетрадный листок, сунула обратно в конверт. Пришла домой, уложила Жанну спать. Юлик в своей комнате делал уроки — он тогда в пятом классе учился. Нежный задумчивый мальчик, не такой, как все. Подающий большие надежды. Двое детей, их же поднимать надо, им силы отдавать надо! Никто посторонний не может посягать на материнский ресурс! Да кто она такая, эта… Которая написала… Добрая самаритянка нашлась! Как снег на голову.

Писала некая Ольга Краснова, воспитательница из детского дома. Судя по интонации, молоденькая девица, с большими претензиями к несправедливо устроенному миру. В красках описывала чудесного мальчика по имени Марк, по отчеству Сергеевич, по фамилии Сосницкий. Искренне изумлялась, почему этот Марк проживает в детском доме, когда есть у него родная и вполне благополучная тетушка, то бишь она, Елена Максимовна Тюрина, урожденная Сосницкая. Мальчику одиноко, мальчик сирота. Родители погибли на Эльбрусе, оба увлекались альпинизмом, под снежную лавину попали. Бабушек и дедушек у Марка нет. И не проявит ли тетя Марка, то бишь она, Елена Максимовна Тюрина, большую человеческую сердечность и не навестит ли прекрасного мальчика Марка в детском доме? А может, большая человеческая сердечность откроет Марку дверь в новую семью?

Одни сплошные эмоции, а не письмо. И что на него ответишь? Да, надо бы съездить, конечно. Не от большого желания и уж совсем не от большой человеческой сердечности, но приличия ради. Люди есть люди, им же обязательно приличия надо соблюсти, умилительную слезу пролить, иначе камнями закидают. Еще и эта сумасшедшая воспитательница одним письмом не обойдется, наверняка куда-нибудь сигнализирует.

Ехать надо было далеко, в неизвестный поселок в Архангельской области, и она даже советовалась с Николаем, в какое время удобнее совершить поездку. А потом как-то закрутилась с делами, с детьми… Все недосуг было.

Воспитательница Ольга Краснова позвонила им на домашний телефон — и где только раздобыла номер, зараза! Голосок тонюсенький, но ужасно настырный:

— Ой, Елена Максимовна… Я ведь случайно выяснила, что у Марика есть родная тетя! А Марик такой странный… Утверждает, что никакой сестры у его отца не было. Как такое могло случиться, Елена Максимовна?

— Долго объяснять, Ольга. Мы с его отцом последние годы не общались.

— Но ведь он ваш родной брат? Сергей Сосницкий? Я видела его паспортные данные. Место рождения — ваш город.

— Да я и не отказываюсь, что вы. Да, это мой брат. Нас разлучили в детстве, родители развелись, он остался с отцом, а я с матерью.

— А-а… Теперь понятно… Так вы приедете, Елена Максимовна? Получается, что вы единственная родственница Марка, больше никого нет. Он такой чудесный мальчик, добрый, спокойный, умненький! Да вы просто влюбитесь в него, когда увидите! Жалко его, понимаете? У мальчика нежная, ранимая душа и мягкий характер, а детдом для таких детей не самое хорошее место. Впрочем, для любого ребенка детдом не самое хорошее место.

— Я приеду, Ольга. Мы с мужем приедем. Спасибо за участие.

— Когда?

— Не могу точно сказать. Но в самое ближайшее время. Извините, как получится, у меня ребенок маленький.

— Понимаю, понимаю. Извините. Я очень вас буду ждать. А можно я позже позвоню и уточню, когда вы приедете?

— Не надо звонить. Я же вам ответила — в самое ближайшее время.

— Да, спасибо. Извините за беспокойство, всего вам доброго, буду ждать.

Ничего не оставалось делать, собрались, поехали. Жанну взяли с собой, Юлика оставили на попечение соседки. Добрались кое-как, поселок оказался у черта на куличках. Странно все-таки, почему детские дома устраивают на выселках? Будто детей-сирот стесняются. Как тогда везде говорили — у нас этого явления нет и быть не может, у нас все дети счастливые, потому что государство о них заботится. Хороша забота, ничего не скажешь.

Марка им привели в кабинет заведующей. Елена Максимовна глянула и охнула — точная копия брата Сережи. Такой же хрупкий, темноволосый, глаза карие, смышленые. И так этими глазами смотрит, будто на шею сейчас бросится и заплачет от счастья. И Жанна вдруг в Колиных руках ворохнулась, потянула ручки к мальчишке. Будто признала в нем своего, сразу и безоговорочно. И Коля шагнул к мальчику, обнял его свободной рукой, наклонился, спросил тихо:

— Поедешь к нам жить, Марик? Смотри, как сестренка тебе радуется.

Ох, как ее тогда оцарапало Колино своеволие! Сам все решил, надо же! Впервые в их семейной жизни такое себе позволил. Не оставил ей выбора.

Нет, а что оставалось делать? Со стороны смотрится — вроде как муж решение принял. Не станешь ведь спорить в присутствии посторонних. Пришлось играть роль послушной покладистой женушки.

Бумаги им быстро оформили, в один день. Препятствий не было — не в чужие люди ребенка отдавали, а ближайшим родственникам. Да, это хорошо, конечно, когда нет формальных препятствий… Все быстро, все легко. А как на самом деле дела обстоят, никто не вникает. Может, и по-другому все бы сложилось, если бы Коля промолчал за ее спиной. Но как сложилось, так сложилось. От судьбы не уйдешь.

Вернулись уже вчетвером. Представили Юлику брата. Тот не особо и обрадовался, потому что пришлось комнату с Мариком делить. Никуда не денешься, что ж… Новую одежду покупать не стали, после Юлика много чего осталось. Не беда, что ношеная была одежонка, зато по размеру аккурат подошла, Марик был младше Юлика на три года и ростом поменьше, и худой был после детдомовского питания, как щепка. В первое время много ел и все норовил куски хлеба в карманы прятать, Елена Максимовна еле его от этой дурной привычки отучила. Один раз так по руке шлепнула, что он с перепугу со стула свалился и об ножку стола ударился, бровь рассек, все лицо затекло кровью. Ох, испугалась она тогда не на шутку! Если в больницу везти, там ведь скажут — бьют сироту, сволочи. Хорошо, что без больницы все обошлось. Но шрам все же остался, рассекал черную Марикову бровь белой кривой змейкой.

Привыкала Елен Максимовна к чужому ребенку долго, раздражалась все время. И Коле от нее тоже перепало за проявленное своеволие. Но что Коля… с него как с гуся вода, улыбнется, переморгается и дальше живет. Вот с Мариком было хуже, это да. Чем больше мальчишка старался ей угодить, тем больше она раздражалась. А потом ничего, привыкла все же. Смирилась. Да и к Марику, в общем, претензий не было — в школе учился хорошо, учителя его хвалили. Перепадала и ей от учительской похвалы порядочная толика — не всякий, мол, на такое решится, чтобы чужого ребенка в семье пригреть и вырастить из него пристойного человека. А вы, Елена Максимовна, стало быть, решились, и спасибо вам за вашу сердечность… Приятно было, что ж…

И Марику надо отдать должное — он был очень благодарным ребенком. Принимал всякое ее настроение со смирением, даже когда под горячую руку попадал. А попадал часто, что ж… Забот в большой семье много, нервов на эти заботы не напасешься. Может, и плакал втихомолку или Коле жаловался, она не видела и не слышала. И не извинялась никогда — еще чего. Пусть знает свое место в семье и понимает, что она для него сделала.

А еще Марик оказался прекрасной нянькой для Жанны, носился с ней, как дурень с писаной торбой. Можно сказать, она рядом с ним выросла. Потом уже в привычку вошло — не беспокоиться о том, кто заберет Жанну из садика, кто с ней погуляет и ужином накормит. Марик все сделает. И Жанна его полюбила и плакала потом…

А с Юликом так и не сложилось. Юлик относился к Марику холодно, близко к себе не подпускал, разговаривал с глухим недовольством в голосе. Хотя Марик и не лез к нему, а больше с Колей общался. Они вообще с Колей были похожи — всегда одно и то же выражение смирения на лице. Будто не она, а Коля был ему прямым родственником. Неудивительно, что и потом продолжилось их общение, просто она об этом не задумывалась. Постаралась забыть ту историю. Зачем самой себе душу травить, если уж дело сделано?

Конечно, дело было дурное, тут ни убавить, ни прибавить. И главное, все повернулось так нелепо, так странно. И надо же было той старушенции из пятьдесят третьей квартиры именно к Юлику за помощью обратиться! Он же вежливый, он же воспитанный, он никогда старому человеку в помощи не отказывал! Вот и подхватил Юлик старухины кошелки, поволок их на пятый этаж… Разве он мог предположить, что она на пороге собственной квартиры споткнется?

Конечно, он испугался. Испуг — не самый хороший советчик в таких ситуациях. Надо было «Скорую» вызвать или соседям позвонить, а он испугался и убежал. И потом все происходило, как в плохом кино. У той старушки сын — бритое быдло в малиновом пиджаке, с толстой золотой цепью на шее. Такие в те времена что хотели, то и делали. Если решил малиновый пиджак, что засудит маминого обидчика, никто ему слова поперек не скажет. И что было делать? Юлику судьбу ломать? Мальчик на втором курсе института учился, летнюю сессию сдавал.

Теперь и не вспомнить, как это ей в голову пришло — вместо Юлика подставить Марика. Материнский ум изворотлив, когда любимому ребенку грозит опасность, хоть что может придумать. И претворить придуманное в жизнь. А все рассуждения о морали и мерзости собственного поступка — потом, потом… Тем более старушка умерла и не успела пояснить, кто из «мальчиков» Елены Максимовны ей сумки на пятый этаж поднял, сын Юлик или племянник Марик. В деле фигурировала только одна примета — мальчик был в красной рубашке.

Марик в то лето закончил школу, собирался в институт поступать. В какой — она теперь и не вспомнит… А может, и вспоминать нечего, только память зря напрягать, потому что ей тогда это неинтересно было. Какой Марик и какой институт, если Юлик в такой опасности? Решение созрело в одну минуту, позвала Марика на кухню для разговора… Он пришел, глянул с привычной готовностью в глазах — что надо сделать, тетя, я все сделаю! Она указала ему на стул:

— Садись. Поговорить надо. Ты ведь знаешь, какая у нас беда случилась. Юлика назавтра к следователю вызывают.

— Знаю.

— Вот и хорошо, что знаешь. Ты должен ему помочь, Марик. Ты должен, понимаешь? Хотя бы из благодарности за то, что я для тебя сделала! А я много для тебя сделала, я тебя от детдомовской жизни спасла! Что бы с тобой стало, если бы я тебя в семью не забрала, ты хоть представляешь себе?

— Да, тетя, я понимаю… Я вам очень благодарен, вы же знаете. Но что нужно делать, теть Лен? Вы скажите, я все сделаю.

— Ты должен вместо Юлика пойти к следователю. Ты должен сказать, что это ты поднимал старухины сумки на пятый этаж. Это ты был в красной рубашке. Можешь даже надеть ее, когда пойдешь к следователю. Да, точно, ты ее наденешь и пойдешь! Ты должен, понимаешь ты это или нет?!

— Я пойду, тетя, пойду. Да, я должен, я понимаю. Вы только не сердитесь и не плачьте, пожалуйста. Я пойду.

Она как-то враз успокоилась и в ту же секунду поняла — вопрос решен. Спокойствие было шершавым на ощупь, резало и пилило грешную душу, но все же это было спокойствие. Лучше, чем непереносимая тревога за сына.

— Я думаю, реальный срок не дадут, тебе едва восемнадцать исполнилось… Скорее всего, условный. Зато Юлика выручишь, его могут из института выгнать. Ты должен это сделать, Марк. Ты мне многим обязан.

Она еще что-то говорила о долге и платеже, теперь и не вспомнить. Марик сидел, кивал головой, соглашался. Он верил ей, что реального срока не дадут. Он никогда с ней не спорил.

Когда его уводили из зала суда в наручниках, она ощутила в себе запоздалый ужас — почти физически. Ноги окаменели, даже со скамьи встать не могла. Коля плакал навзрыд, а она опустила глаза в землю, сосредоточившись на физической боли-ужасе. Несколько дней ходила с этой болью как неприкаянная, а потом отпустило. И даже у Юлика не спросила: правда это или нет про деньги, которые исчезли из квартиры старухи. Сын старухи в суде утверждал, что его маму убили из-за денег. Да теперь уж и без разницы было.

Конечно, ее мучили потом ночные кошмары. Марик снился, смотрел на нее то с укоризной, то с привычным смирением. Однажды приснилось, что он стоит с протянутой рукой, хлеба просит… Голова бритая, улыбка жалкая. Жуть… Просыпалась и гнала подобные сны от себя, шла в ванную, плескала в лицо ледяной водой. И снова успокаивалась внутренним уверенным монологом: неужели было бы лучше, если бы Юлика уводили из зала суда в наручниках? Да какая мать себе такое позволит? И не она виновата в том, что у Марка нет матери… Это сама его мать виновата, не надо было в альпинистки записываться да по горам прыгать, надо было дома сидеть, сына растить!

На том и успокоилась. Или почти успокоилась. И забыла эту историю. Тоже — почти… Домочадцам запретила произносить имя Марка всуе. Он тоже писем не писал, никак о себе не напоминал все эти годы. Но Коля, значит, и здесь ее не послушался.

А Марк выглядит хорошо, как ни странно. Такой уверенный в себе мужчина, глаза спокойные, мудрые. А как научился говорить! Ни дать ни взять проповедник! Интересно, кем он работает? И чем вообще занимается? Видно, что не бедный. Может, бандит все-таки? Аферист? Они умеют притвориться этакими…

Нет, в самом деле… Как ни крути, а годы в колонии зря не проходят. И жена тоже из таких… Очень все странно и подозрительно. Надо будет все-таки выспросить, чем он себе на жизнь зарабатывает.

Марк тоже не мог уснуть. Лежал, смотрел в темное окно, пытаясь разобраться в своих ощущениях. И задавал себе один и тот же вопрос: может, зря он затеял это путешествие в прошлое? Приятным его не назовешь. Сентиментальным тоже. Хотя и горестным тоже не назовешь, просто путешествие, и все.

Да, накатило. Накрыло с головой. Какие же они цепкие — ощущения из детства и юности. Особенно те ощущения, которые в определенные времена своей жизни старательно выметаешь из памяти, призываешь для этого мыслимые и немыслимые ресурсы и думаешь, что да, тебе это удалось, и наивно полагаешь, что память твоя чиста, как у народившегося на белый свет младенца.

Наверное, нельзя появляться в тех местах, где тебя могут поймать якобы забытые ощущения. Обходить стороной их надо. Потому что забытое может явиться совсем в другой ипостаси, вылететь бабочкой из кокона и зажить своей жизнью. А ты будешь наблюдать за ней, но не из настоящего, а из прошлого. И будешь, глядя на себя, другого, со стороны делать выводы.

Нет, в прошлом ты не завязнешь, конечно, ты ж не ребенок и не юноша. Но сон потеряешь, будешь лежать и пялиться то в окно, то в потолок, по которому бегают ночные тени, будешь поневоле проходить по минному полю памяти, удивляясь, каким чудом тебе удалось выжить. А еще будешь досадовать на себя, того самого юношу, со смирением идущего на заклание. Хотя и знаешь, что досадовать вовсе не следует — у юноши не было другого выбора. В тех обстоятельствах — не было. Да и ни у кого не было выбора, как жить в тех обстоятельствах, — ни у дяди Коли, ни у Юлика, ни у Жанны. Цепкие пальцы тети умели размять их души, как пластилин. Или как теплый воск… Тоже пригодный материал для творчества, наверное, даже более пригодный, чем пластилин. Такой у тети талант — с демоническим окрасом, ничего не поделаешь. Да и сама тетя — жертва своего таланта, если по большому счету.

Но к этому выводу еще надо было прийти — после всего пережитого ужаса. Хотя его новый знакомый дядя Леша утверждал, что настоящего ужаса он и не нюхал, схоронившись под его крылом. Дядя Леша, старый рецидивист, вор в законе, отмотавший не один срок и не позволивший волоску упасть с его юной головы за все годы, проведенные в колонии…

Как он потом понял — ему выпало большое счастье быть внешне похожим на погибшего сына дяди Леши. Он походил на него один в один. Ему и самому удалось в этом убедиться, когда после освобождения он съездил в Тамбов, на могилу к дяди-Лешиному сыну. Глянул на фотографию на памятнике и вздрогнул — одно лицо…

Да, это было большое для него счастье. Сентиментальность — родная сестра тюремной жестокости, но именно она его спасла. Дядя Леша по-своему отрабатывал на нем несостоявшееся отцовство, дядя Леша его защищал, дядя Леша его подкармливал, дядя Леша пристроил его на работу в библиотеку. Работа считалась козырной, не пыльной и теплой. Книжками заведовать — не в холодном цеху варежки шить. Как дяде Леше это удалось, он и не спрашивал. Побаивался. Зато потом за ним так и закрепилось это погоняло — Библиотекарь.

Библиотека в колонии была довольно солидной — шесть тысяч томов мировой классической литературы. Никаких криминальных детективов, никаких бульварных романов, ничего такого на полки не попадало. Зато Библия была, к примеру. И Коран был. И Бродский. И Мандельштам. И «Лолита» Набокова.

Зэки в библиотеку почти не ходили — за редким исключением, конечно. Вот и сидел он среди этого богатства и читал целыми днями, читал… Удивительно, что его не трогали, даже начальство будто не замечало. Дядя Леша был очень большим авторитетом, стеной твердокаменной. Заглянет в библиотеку на минутку, вздохнет, улыбнется, грустно так, с умилением в желтых глазах — читаешь, мол? Читай, читай. Мой сынок тоже такой был — книжки читал все время. Его из-за меня убили, не уберег, так уж получилось. Нашли, чем отомстить, гниды. В подробностях рассказывать не буду, да и не надо тебе. Читай, сынок, читай. Как освободишься, к сынку моему в Тамбов съездишь, проведаешь его могилку. Привет от меня привезешь. А пока читай, сынок, читай.

Он читал. С утра до вечера. Мировая классическая литература вторгалась в него по-хозяйски основательно, занимая собой нужные файлы памяти, раздвигая их все шире и шире, и чем больше вторгалась, тем большую жажду к новому вторжению он испытывал. Нет, он и раньше читал, конечно. Хотя и не так основательно, и тяги такой сильной к чтению не было. А тут вдруг — открылась. И ощущения пришли довольно странные — будто музыкальное сопровождение у каждого текста было свое, разное. Из одного текста скрипка слышна, из другого прет обыкновенная балалайка, из третьего — колокольный малиновый звон. Даже испугался поначалу — может, с ума сошел. А потом успокоился — нет, с умом все в порядке. Это восприятие у него такое сформировалось — свое, личное. Может, от закрытости пространства, может, от страха перед этим черно-белым пространством.

Когда выходил, дядя Леша уронил слезу из желтого глаза. И опять настоятельно попросил съездить в Тамбов, на могилу к сыну. Поклонись, мол, прощения от меня попроси. Скажи, что папанька позже придет, если жив останется, потому что вряд ли здоровья хватит последний срок отмотать, помрет папанька, наверное. Обязательно съезди, сынок.

Он обещал съездить, сразу, как только возможность представится. Впереди маячил трехлетний срок поселения в таежной сибирской деревне, но поселение — это уже не колония, это почти свобода. Правда, в деревне библиотеки не было. Зато был запах чистого снега по утрам, когда идешь на работу, а летом трава на дорожной обочине и сирень в палисаднике у ворчливой строгой бабуси, куда определили его на постой. А книги можно было заказать местному священнику, батюшке Алексею, когда тот в город по своим делам ездил. На книжной теме они и подружились, батюшка до этого занятия тоже был охотник большой.

Вообще, ему везло на людей, словно судьба подсовывала их в качестве извинительной компенсации. Даже ворчливая бабуся-хозяйка его полюбила, хотя в округе порядочной ведьмой слыла, и местные обходили ее дом стороной. Вставала раным-рано, с петухами, чтобы ему блинов горячих напечь. Никогда он вкуса этих блинов не забудет. И руку ее с корявыми жесткими пальцами, в которой дрожит стакан с молоком, тоже не забудет. И любовь молчаливую. Когда уезжал с поселения, бабуся плакала, крестила его в спину: счастья тебе в дорогу, счастья, сынок. Своих деток бог не послал, ты мне дитёнком стал, роднее некуда к сердцу присох. Приезжай, когда хочешь, не забывай старуху.

Он приехал через полгода — на похороны. Батюшка Алексей сообщил — преставилась твоя ведьма-мамка, домик с хозяйством перед смертью тебе отписала. Владей. Если хочешь — оставайся да живи. Но он не мог. Другие уже помыслы были.

Дружба с батюшкой — тоже везение, какого еще поискать. Долгие разговоры зимними вечерами, когда слышно завывание вьюги за окном, а в печке потрескивают дрова, — им же цены нет. Удивительный человек батюшка, талантливый собеседник. Наставник на путь истинный — в полном смысле этого слова. Путь-то истинный у каждого свой, в природе человеческой спрятанный, и не каждый в себе его найти может. Он и не думал, например, про свой путь — именно такой. Хотелось, конечно, да вряд ли смелости бы хватило. А батюшка сказал: садись и работай. Уйди от всего лишнего и тебе ненужного. Душой работай, наполняй дух, он ответит тебе благодарностью. И музыку, музыку в себе слушай. За музыкой пойдешь — куда надо придешь.

Рассказал он батюшке Алексею и свою жизненную историю. Можно сказать, горько пожаловался. Но батюшка жалеть его не стал, взглянул исподлобья и слова сказал неожиданные: это хорошо, мол, что все с тобой так получилось. Все для твоей же пользы, потому что все хорошее в человеке рождается из пережитого плохого. И больше ничего пояснять не стал.

Он потом долго думал над его словами. Постигал, переосмысливал. И пришел к выводу: а ведь и впрямь хорошо. Если бы судьба под кувырок не толкнула, не вышел бы он туда, куда вышел. Не всем, конечно, такая встряска нужна, чтобы себя понять и себя услышать, но ему точно нужна была. Наверное, у ангела-хранителя не нашлось другого способа, чтобы вырвать его из тетушкиного дома, и хоть протащил он его по самому дну, но дело свое сделал, а иначе бы ничего из него не вышло. И дядя Леша-рецидивист не случайно на пути встретился, наверняка тот же ангел старания приложил, хотя язык не поворачивается назвать дядю Лешу пособником ангела. Да, в этих стенах прошли детство и юность… Но в этих стенах он бы погиб. Тетя бы его уничтожила. Программа в ней такая заложена — сломать близкого человека и уничтожить. И талант для этого тоже даден особенный. Он потом все про ее талант понял, когда оценил со стороны. Страшный талант, разрушительный молох, спрятавшийся под маской обывательского приличия. С одной стороны — хорошая мать, с другой стороны — демон. И не чувствуешь, в какой момент этот демон тебя самообладания лишает, и сам его отдаешь, и благодаришь, и радуешься, что услужил, что насытил демона.

Бедная, бедная тетя! Она даже не понимает, что делает. И как детей уничтожила под знаменем материнской любви. Жанну жалко — взгляд как у загнанной дикой лани. Униженный. Пустой. Она и сейчас похожа на девочку, которую истязают. И тогда была похожа. А как иначе можно назвать это зверство, когда у ребенка сломан дух, а к балетному станку все равно вставать надо? Истязание без крепкого и сильного духа похоже на убийство.

Бедная, бедная Жанна. Так стало ее жалко, что не смог отказать.

Помнится, как любил ее — маленькую, неуклюже ступающую на пухлых ножках, с глазами-бусинками. Настоящая была любовь, с присутствием безусловного рефлекса. Она падала, разбивала коленку, а ему больно было. Она жевала конфетку, а у него во рту сладко было. Потом долго ее вспоминал, и у дяди Коли про нее спрашивал, когда звонил. Хотел сам ей позвонить, но дядя Коля сказал: не надо. Испугается, мол, не поймет. Забыла она тебя. Так Лена велела.

Да, он ее пожалел. Только, выходит, временная у него жалость получилась. Как ни крути, а все страдания Жанны еще впереди, все равно она от матери никуда не денется. Тут и погибнет. Обязательно погибнет, если ей не помочь и не вступить в борьбу с тетиным демоном. Но… По силам ли ему такая задача? И кто он такой, чтобы брать на себя подобную миссию?

Вопросы, вопросы… Вопросов много, ответов мало. Но надо отвечать за свое везение, наверное. Это ему повезло, что отсюда вырвался, а Жанне не повезло. Хотя — странно звучит, ей-богу. Если посторонним глазом смотреть — повезло срок отмотать, что ли? Но как есть, так есть. Да, ему повезло.

И с Марусей ему страшно повезло. Но если тем же посторонним глазом смотреть — кто она была, Маруся? Бывшая заключенная, отбывающая остаток срока на поселении. В той же деревне, где он когда-то свой срок отбывал. Могли бы и не встретиться никогда, если бы батюшка Алексей его в гости на Пасху не зазвал.

Помнится, увидел ее в церкви: стоит перед Казанской иконой Божьей Матери, губы истово молитву шепчут, из глаз ручьем слезы катятся. Платочек низко повязан, под самые брови. Худющая, в чем душа держится. Вроде и служба уже закончилась, а она все стоит.

Ничем внешне она его не поразила — наоборот, жалость вызвала. А через жалость женщиной не увлечешься, если ты обыкновенный земной мужчина, а не ангел небесный, которому душа во всей красоте сразу и немедленно раскрывается. Тем более отсутствием к себе женского внимания он не страдал, хотя излишками тоже не увлекался. Был женат один раз, но семьи не состоялось по обоюдному желанию. Жена Соня была красивой женщиной, деловой, общительной, не понимала и не принимала его замкнутости, все время норовила эту замкнутость разомкнуть, ключики разные подбирала. Не устраивала ее роль просто жены, видела себя женой-менеджером, женой-администратором. Так и зудела желанием продвинуть его, пропиарить. А он устал объяснять, что не хочет ни пиара, ни менеджмента, что ему достаточно просто любви. Не поняла, обиделась. Ушла, на развод подала. Потом, правда, одумалась и на «просто любовь» была согласна, но что это такое — потом?.. Что ушло, того не воротишь. Стал жить один, ничем никому не был обязан. Понравилось даже.

И вдруг — Маруся. Уплаканная насквозь, бледная, как снятое молоко, в белом платочке. Подождал ее во дворе, когда из церкви выйдет… Подошел, спросил вежливо, не надо ли чем помочь. Жалость — сильное человеческое чувство, от него так просто не отвернешься. Видимо, и в голос вложил много жалости, с перебором. Ей не то чтобы не понравилось, а… удивило сильно. Глаза распахнула, обожгла его своим фиалковым удивлением — тут он и пропал. И сердце заныло фиалковой нотой, и кровь побежала в обратную сторону. А она платочек с головы сняла, потянулась рукой волосы на голове поправить, да рука так и застыла. Стояла, смотрела на него внимательно. А он — на нее.

Она потом говорила, что поверила ему сразу. И про себя рассказала все, как есть. И за что срок отбывала — тоже. И про дочку больную рассказала — за нее и молилась перед иконой, и плакала, и помощи просила. Потом вдруг опустила глаза в землю, проговорила тихо, но так, что у него сердце едва не остановилось — вот мне тебя Бог и послал… Услышал мои молитвы…

Он готов был сию секунду землю перевернуть, чтобы помочь ее дочке Танечке. Хотя ничего особенного и не надо было делать — просто ждать, вот что обидно. Ждать еще два года, когда можно будет везти ее на операцию. А пока… Пока просто любить. Любить Марусю, любить Танечку. Какое это счастье — любить. Радовать, заботиться, баловать, беречь. И знать, что тебя тоже любят.

Танечка была трудным ребенком, пугливым, замкнутым и молчаливым. Родила ее Маруся в колонии, потом девочку забрала бывшая свекровь, поскольку других родственников не было. Забрала, даже не глянув на Марусю и не сказав ей ни слова. Не могла она разговаривать с женщиной, убившей ее сына. И не важно, что сын был при жизни сущим дьяволом.

— Мне было семнадцать лет, Марк, когда я за него замуж вышла. Он красиво ухаживал, на руках носил, цветы и подарки дарил. А я с мамой-алкоголичкой жила, она все пропивала. Голодная ходила, почти раздетая. А он… Из богатой семьи, холеный такой, красивый. Сразу замуж позвал… Да если б я знала, что он такой…

— Не оправдывайся, Марусь. Тебе не в чем оправдываться.

— Но я ж его убила…

— Ты была беременная, ты защищала Танечку, Марусь.

— Понимаешь, в суде я ничего доказать не смогла. Там мать, отец его были, они меня прокляли. Отец плюнул вслед, когда меня уводили. А мать приехала в колонию за Танечкой. Я так боялась за нее, если б ты знал! Думала, не отдадут, когда на поселение выйду.

— Сразу отдали?

— Да. Она им и не нужна была. Странные люди, правда? Все равно ведь родная внучка.

— Не плачь, Марусь. Наша Танечка будет здорова. Мы все сделаем, Марусь. Мы все успеем, не плачь.

— Буду, буду плакать. Потому что мне тебя Бог послал.

— Нет, это мне тебя.

— Молчи, молчи! Я очень люблю тебя, Марк. Я и не знала раньше, что так можно любить. Будто шла, шла по темному коридору и на свет вышла, и все теперь знаю.

Венчал их батюшка Алексей в той самой церквушке. Танечка была рядом, держала белый букет ландышей, сияла счастливыми глазками. Когда вышли на крыльцо, увидели, что вся деревня собралась в церковном дворике, яблоку негде упасть. Все на молодых поглядеть хотели, хотя по деревенским понятиям эти молодые были не такие уж и молодые. Но лица счастливые — и бог в помощь. Пожелали им счастья на многие годы.

Марк улыбнулся воспоминанию, закинул руку за голову. Было слышно, как за окном остановилась машина, свет фар выдернул из темноты кусок люстры с длинной хрустальной подвеской. Та же самая люстра, что висела и двадцать лет назад. Большая, помпезно-надменная. Ничего не изменилось в этом доме.

Маруся пошевелилась, повернулась к нему лицом, спросила сонным охрипшим голосом:

— Не спишь?

— Нет, Марусь. Не могу заснуть.

— О чем думаешь?

— Я не думаю, я вспоминаю. Хотя ты права — я думаю… Думаю, как хорошо, что вы у меня есть. Ты и Танечка. Я очень вас люблю.

— Мы тоже тебя очень любим, Марк. Нам с тобой ничего не страшно. Все будет хорошо, правда?

— Конечно, не сомневайся даже. Спи, Марусь, все будет хорошо.

— Да, я тебе верю. Скажи, Марк… Ты думаешь, мы зря здесь остались?

— Нет, не зря. Ты же видела Жанну сегодня, какая она.

— Да, на нее жалко смотреть.

— Ей помочь надо. И тете надо помочь. Потому что одно без другого не бывает.

— Да, ты прав.

— Спи, Маруся. И я буду спать. Спи.

Он обнял ее, крепко прижал к себе. Уже засыпая, подумал с нежностью — странные они оба, он и Маруся… Битые судьбой, но такие счастливые! Хотя — ничего странного нет. Все закономерно. Да…

Утро началось обычной суетой: Ольга то и дело бегала за перегородку, выслушивая сварливые покрикивания матери. Юлиану хотелось укрыться с головой одеялом и отгородиться от нервотрепки, но он все-таки решил встать и приготовить для жены завтрак. Захотелось определить себя в домашней полезности, хотя бы за эту соломинку ухватиться. Пусть он будет плохим братом и отвратительным сыном, но у себя дома он может кем-то быть? Хотя бы такую мелочь, как приготовление завтрака для жены, может закинуть в пустой короб самооценки?

Вставать не хотелось, мучило похмелье. Напился вчера, дурак. Ольга рано ушла спать, а он сидел на кухне, слезы лил, сопли на кулак мотал, как мальчишка. В конце концов, имел право, горе у него, отца похоронил.

Да, отца жалко было, это правда. Добрый он был человек. Правда, мама эту доброту по-своему в своих пальцах перебрала и жгутом закрутила, но в данном случае с мамы и спрос. А ему просто жалко. Хотя и примешивалось к жалости гадкое ощущение собственного ничтожества, и не хватало смелости признаться самому себе, что потому и пьет, и что не жалость к отцу, а гадкое ощущение собственного ничтожества выливается наружу бабскими слезами. А еще он боялся, что вот-вот позвонит Жанна и начнет ему рассказывать, как ей тяжело с матерью, упрекать, что ушел, малодушно хлопнув дверью.

Но Жанна не позвонила. И мама не позвонила. Все правильно, зачем ему звонить? Никогда у него не получалось быть кому-то нужным и полезным. Хорошо получалось убегать, следуя инстинкту самосохранения, но этим умением даже перед самим собой не похвастаешься. Ну, самосохранил себя на какое-то время, а дальше что?

С завтраком для Ольги тоже ничего не получалось. Руки дрожали, не успел снять турку с огня, и кофейная шапка вывалилась с шипением на плиту. Даже яичница вышла неказистой, с лопнувшими растекшимися желтками. Тем более он с опозданием вспомнил, что Ольга терпеть не может яичницу. Хорошо, в холодильнике нашлись помидоры и сыр, можно сделать горячие бутерброды.

Накрыл стол, позвал Ольгу завтракать. Она откликнулась недоверчиво из ванной: сначала душ приму.

Значит, есть время позвонить Жанне. Надо набраться мужества, надо как-то просить прощения за вчерашнее трусливое бегство. Можно ведь и не произносить слова «прости», можно это неловкое слово вложить в интонацию… Жанна неглупая, она поймет.

Кликнул номер, отошел с телефоном к окну. Гудки длинные, заунывные. Наверное, у него сейчас дурацкое лицо, глупое и виноватое. И голос получился заискивающий, когда Жанна отозвалась, наконец.

— Доброе утро… Я тебя не разбудил? Долго не отвечала.

— Привет, Юлик. Нет, не разбудил. Я и сама хотела тебе звонить.

— Как мама? Проснулась? Как она вообще ночь спала?

— Не знаю, Юлик. Я ушла вчера. Знаешь, я сейчас очень занята. Давай я тебе перезвоню через пять минут.

— Погоди, не понял! Как это — ушла? Ты не ночевала у мамы?

— Нет.

— С ума сошла, что ли? Да как ты могла ее оставить?

— Ой, да ладно, кто бы меня стыдил, только не ты! И вообще, я не могу сейчас говорить, и без того голова кругом. Давай я тебе потом перезвоню.

— А что случилось? Можешь объяснить?

— У меня Макс болеет, в аптеку нужно бежать! Лежит весь красный, температура под сорок! А дома никакого жаропонижающего нет. Ты не знаешь, как лучше сбить температуру? Или лучше «Скорую» вызвать, как думаешь? Что-то я растерялась.

— Да откуда я знаю, как сбивают температуру! И вообще, не трясись ты над своим тюленем, ничего с ним не сделается. Говорят, что температура даже полезна, так ему и скажи. Кудахчешь над ним курицей, крыльями хлопаешь, а он тебя в грош не ставит. Запомни, мужики таких куриц не любят!

— Да ладно, сама разберусь.

— А мама одна в пустой квартире лежать будет, пока ты разбираешься со своим тюленем? Так, выходит? Да как ты могла ее совсем одну бросить!

— Да не одну, Юлик. Не одну. Я ж говорю — давай позже перезвоню и все расскажу во всех подробностях, а сейчас мне в аптеку бежать надо!

— Нет уж, говори сейчас! Что значит — не одну? Что за подробности? С кем она?

— Там у нее гости…

— Какие гости?

— Марк приехал, Юлик.

— Не понял?.. Кто приехал?!

— Марк. Вместе с женой и дочкой. Вчера вечером. Будут операцию дочке делать в нашем кардиологическом центре. Они остались с мамой, а я ушла. Ты слышишь меня, нет?

— Да, слышу. Только я все равно не понял.

— Юлик, очнись! Я говорю, Марк приехал! Ты что, забыл, кто такой Марк? Может, тебе напомнить?

— Нет, не надо. Но… Этого не может быть… Откуда?!

— От верблюда. Ой, все, мне бежать надо! Потом, Юлик, потом! Я тебе перезвоню. А лучше сам туда поезжай, поздоровайся. Он же наш брат… Или позвони хотя бы…

Он сам прекратил разговор, положил телефон на подоконник и отдернул руку, будто ожегся. И застыл, глядя в окно. Попробовал сглотнуть холодный ком, застрявший в горле, — не получилось. Внутри было тоже холодно, и было смятение, похожее на страх. И в голову ничего не приходило, кроме дурацкой мысли: надо бежать.

Куда бежать? От кого бежать? От Марика? Но он же не ломится к нему в дверь с проклятиями, он же не призрак.

— Юлик, с тобой все в порядке?

Он вздрогнул, оглянулся. Ольга стояла в дверях, глядела на него с тревогой. Он и сам не понял, отчего вдруг разозлился, но вложил в голос все, что минуту назад пережил — страх, стыд, испуг, желание бежать сломя голову.

— А что со мной может быть не в порядке, интересно? И что за манера так тихо подкрадываться? — рявкнул он.

— Да я не подкрадывалась… Я нормально вошла, ты у окна стоишь… А спина такая несчастная, будто тебя по ней хлыстом ударили.

— Никто меня не ударил! Спина как спина. Нечего придумывать.

— Ну что ты злишься, Юлик?

— Я не злюсь.

— Нет, именно злишься. Я же слышу. И не просто злишься, ты истеришь, как баба. Говори, что случилось.

— Да ничего не случилось… Ну что ты ко мне привязалась?

— Тебе кто-то позвонил, да? Жанна, наверное? Жаловалась, как мама ее достала? Ничего, ничего. Ты ей скажи, что это пока цветочки, а все ягодки впереди. Уж я-то знаю, что говорю. Дальше еще хуже будет, когда характер у Елены Максимовны совсем испортится, поверь моему горькому опыту!

— Жанна не звонила, Оль. Это я ей звонил, но она не жаловалась. Наоборот…

— Что значит — наоборот? Жанна счастлива исполнением дочернего долга?

В голосе Ольги явно слышался сарказм, но сарказм не злой, а скорее грустный.

— Жанна у мамы не ночевала. Потому что… Потому что там…

— Да что, что там случилось? Говори, наконец! Я уже начинаю пугаться!

— Там Марк приехал.

— Какой еще Марк?

Он взял телефон в ладонь, протянул его Ольге, будто телефон мог служить доказательством его слов:

— Жанна сейчас мне сказала, когда я звонил… Марк приехал, это наш брат. Он мамин племянник. Он когда-то жил у нас.

— Ну приехал и приехал, и ладно. Чего так психовать, Юлик?

— Да ты не понимаешь! Потому что ты не знаешь ничего! Ты просто не знаешь, кто такой Марк!

— Ну да, не знаю. Не помню, чтобы ты мне о нем рассказывал. Или рассказывал, а я забыла?

— Нет… Я никогда тебе…

— Да что с тобой Юлик? Ты почему так побледнел? Ты боишься этого Марка, да? Кто он такой?

— Никого я не боюсь! С чего ты взяла!

— Да я уж вижу… Давно с тобой живу и знаю все твои трещинки. Помнишь, песня такая была? Вижу, как тебя сплющило, меня не обманешь. Давай колись, кто такой этот Марк и почему ты его боишься?

— Я не боюсь, сказал же! Садись лучше, завтракай!

— Ой, нет… На завтрак времени не осталось, на работу опаздываю. И на разгадывание семейных тайн тоже времени нет.

— Я что, зря вставал? Зря старался?

— А я тебя просила?

— Ты почему мне хамишь, Оль?

— Я хамлю?

— Да, ты!

— Ой, какие мы нежные, посмотрите! Такой героический поступок не оценили, надо же! Ты, бедный, в такую рань поднялся, хотя мог бы валяться до обеда! Ах, какая подлость с моей стороны!

— Я не говорил про подлость. Я говорил про хамство.

— Ну да… Я, значит, хамка, а ты принц голубых кровей. Может, потому я на работу каждый день хожу, а ты всего три раза в неделю? Может, поменяемся, а?

— Да что ты опять начинаешь?..

— Я начинаю? Может, это ты начинаешь? Лучше бы работу нормальную искал, чем завтраки по утрам готовить! Не стыдно тебе на моей шее сидеть, а? Не стыдно?

Они стояли, смотрели друг на друга в едином злобном прищуре. На щеках у Ольги выступили красные пятна, лицо Юлика оставалось болезненно-бледным, слегка окропленным холодной испариной. В эту короткую паузу, как по заказу, ворвался еще и визгливый тещин голос, прошил молнией и без того напряженное пространство:

— Оля, кто пришел? С кем ты разговариваешь, Оля? Никого не приглашай, я не одета!

— Никто не пришел, мама, успокойся, пожалуйста! — крикнула Ольга так же визгливо, чуть повернув голову.

— Но я же слышу, я не глухая! Ты с кем-то разговариваешь! Подойди ко мне и скажи, кто пришел!

— Мама, я на работу опаздываю! Никто не пришел, не беспокойся! Ешь кашу, остынет!

Мама замолчала, а Ольга проговорила тихо, глядя на Юлиана с ненавистью:

— Как же мне все это надоело. Почему я все время что-то должна, должна… Бегаю, кручусь с утра до вечера, как белка в колесе… Надоело!

— Я тоже тебе надоел, да?

— И ты надоел, да.

— Может, мне уйти?

— А давай… Давай, убирайся к своей матушке! Живи там, целуйся с ней! А меня в покое оставь! Все, все меня оставьте в покое! Я устала, покоя хочу! Не могу больше. Устала, сил моих нет!

— Но я и в самом деле уйду, Оля!

— Ой, да ладно, не пугай… И без тебя тошно…

Он глубоко вдохнул и с такой же силой выдохнул. Потом решительно шагнул в комнату, начал суетливо напяливать на себя брюки с рубашкой, ринулся к платяному шкафу, чтобы найти чистые носки. Не нашел, пришлось надеть вчерашние, пыхтя от обиды и злости. Рванул в прихожую, сдернул с вешалки куртку, сунул ноги в ботинки. Хлопнул дверью и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице, на ходу просовывая руки в рукава куртки. Уже выходя из подъезда, охлопал себя по карманам — телефон забыл…

Но телефон оказался в кармане рубашки — сунул его туда в горячке, когда одевался. Ну да, из кухни же с телефоном выскочил. А деньги? Кажется, в кармане куртки была какая-то мелочь… Хотя бы на автобусный билет. Не возвращаться же, в самом деле!

Утро было холодным и сырым, и сразу начала мерзнуть голова. Кепку забыл взять. Хорошая кепка, кожаная, Ольга покупала на свой вкус. Она любит классику в одежде, чтобы ничего легкомысленного, никаких джинсовых курточек и вязаных спортивных шапок, и всегда следит за тем, чтобы он выглядел серьезно. Чтобы на вид был не мальчиком, но мужем. Как однажды обмолвилась — чтобы не стыдно было по улице рядом идти.

Она обмолвилась, а он запомнил. И обиделся. Но виду не показал, потому что нечем обосновать обиду, и даже сформулировать ее четко не получается, никак при этом себя не поранив. Наверное, так и есть, и нет у него другого предназначения, только такое — быть мужем Ольги, чтобы она всегда могла заявить о своей женской состоятельности. Предъявить мужа — вот, мол, мой муж, в приличных штанах и ботинках, в дорогой куртке и кожаной кепке. Не абы какой мужик…

Пошел дождь, моросный, едва заметный. Юлиан втянул голову в плечи, поднял воротник, сунул руки в рукава куртки. Подумал с тоской — куда податься-то? Даже в торговый центр не зайдешь, чтобы переждать эту морось, все закрыто еще. И чего психанул, дурак? Будто в первый раз они меж собой скандалят. Смешно получилось, правда. Повел себя, как нервный обиженный молодожен. И что толку от его психоза, зачем он был нужен? Ольга даже в прихожую не выглянула, когда он одевался. Полное равнодушие проявила. И ключи от квартиры не взял… Да что на него нашло, господи? Затмение какое-то, будто Жанна своей новостью его из жизни выключила. Ну, приехал Марк, и что? Не навсегда же. Как приехал, так и уедет. И вовсе не обязательно им встречаться. Зачем? Столько лет прошло, столько воды утекло…

Дождь припустил, и Юлиану пришлось найти приют под пластиковой крышей автобусной остановки. Сел на влажную скамью, подобрал ноги, нахохлился, чихнул. Ага, только простуды не хватало к дурному настроению. Все к одному, как назло. Может, на работу поехать? Но сегодня его там не ждут… Начальство придумало сокращенный график, чтобы урезать зарплату до минимальных размеров, и арендуемую площадь тоже урезало, и свое рабочее место приходится делить с другим сотрудником — тоже по графику. Надо бы другую работу поискать, Ольга права. Но где ее теперь найдешь, когда кругом сокращения?

Некуда деться. Некуда голову приткнуть. Некуда от самого себя убежать. Некуда. Некуда. Вон, даже к маме теперь нельзя. Может, к Ольге на работу поехать, ключи от квартиры взять? Вытерпеть еще одно унижение? Или до обеда характер выдержать? В обед она приходит маму кормить.

Подошел автобус, в открытые двери пахнуло теплом. Не думая ни о чем, вскочил на подножку автоматически, взглядом нашел свободное место у окна. Двери закрылись, автобус поехал. Не посмотрел даже, какой маршрут. А впрочем, какая разница… Лучше ехать и смотреть в окно, как идет дождь, чем идти под этим дождем и дрожать от холода.

Подошел мужчина-кондуктор, ласково глянул в глаза, взял из ладони протянутую мелочь. Отдавая билет, произнес неожиданно громким фальцетом:

— Счастливой дороги, уважаемый пассажир! Я рад вас приветствовать в нашем автобусе! Мы следуем по территории Октябрьского района, по улице Володарского! Слева вы видите торговый комплекс «Мечта», справа находится городской парк отдыха, который ранее назывался парком имени Володарского! Сейчас я расскажу вам в двух словах, кто был тот человек, имя которого увековечено в названии улицы…

Сзади послышался едва сдерживаемый, будто зажатый в кулак нервный всхлип, и он оглянулся, пытаясь понять, что происходит. Два подростка практически лежали друг на друге, тряслись в лихорадке, изнемогая от тихого воющего на одной ноте ржания. Один из подростков приподнял голову, указал Юлиану глазами на странного кондуктора, будто предупредил: ой, что сейчас будет… готовься, дядя…

Кондуктор был действительно странный, даже на первый взгляд. Хотя, если бы он молча делал свое дело, никто бы не заметил никакой странности. Подумаешь, улыбка плавает на губах и глаза горят вещим огнем из-под редкой белобрысой челки! И голос льется торжественным речитативом, срываясь на петушиный крик:

— Улица названа в честь Володарского, деятеля российского революционного движения! Убит эсерами в тысяча девятьсот восемнадцатом! Настоящее имя — Моисей Маркович Гольдштейн! А через одну минуту мы выезжаем на улицу Пушкина, великого русского поэта! И я позволю себе, уважаемые пассажиры, прочитать вам четверостишие собственного сочинения!

Лицо кондуктора побледнело и сделалось таким одухотворенным, что казалось, он вот-вот грохнется в обморок. Дернулся кадык на худой шее, голос дрогнул и опять сорвался на первом же восклицательном знаке:

— Мы едем по улице этой! Мы помним, гордимся и любим! Мы ценим его как поэта! Мы имя его не забудем!

— А-а-а-а… А! А! — зазвучал продолжением к четверостишию умирающий подростковый стон и захлебнулся в последней конвульсии.

Кондуктор глянул на ребят с улыбкой непонимания, пожал плечами. Прокашлялся, спросил с робким интересом:

— А вы что, ребята, Пушкина в школе не проходили? Как же так, ребята?..

Не дождавшись ответа, он побежал быстрым взглядом по лицам пассажиров, ища поддержки.

Разные это были лица. На одних была написана неловкость, на других веселое недоумение, на третьих откровенная злоба со знаком вопроса: почему таких сумасшедших кондукторов отправляют на линию? Ему же в дурдом надо, а не пассажиров обслуживать. А вот женщина молодая сидит — с неподдельным страданием на лице. Складка в межбровье, жалость и ужас в глазах. Криком кричат глаза: да как вы можете, мол, на убогого злиться или смеяться над ним, или недоумевать — все равно! Пусть он читает свои стихи, он же ехать вам не мешает.

Очень хотелось задержаться взглядом на ее лице, хлебнуть и для себя толику неподдельного сочувствия. И эта женщина права, в общем-то. Нельзя смеяться, тем более злиться нельзя. Этот странный кондуктор и впрямь ничего плохого не делает, а функцию свою выполняет — билетики продает, остановки объявляет исправно. А за глупость и лишнюю одухотворенность у нас инвалидности не дают.

Хотя, может, он и не глуп. Может, ему мама с детства внушала, что он гениальный поэт. Или писатель. Человеку что угодно можно внушить, если очень постараться, и сделать из него мученика-сочинителя, несчастного и непонятого, еще и с дипломом Литературного института в придачу. Всякое может быть, ходить далеко не надо…

— …Следующая остановка — Гагарина! Улица Гагарина пересекает улицу Пушкина и берет свое начало от городской набережной! Гагарин бывал в нашем городе, хорошо отзывался о нем, и после я прочту вам четверостишие собственного сочинения…

Нет, это невыносимо. Подростков, умирающих от смеха, можно понять. И молодую женщину, на лице которой написано страдание, тоже понять можно. Но все равно — невыносимо.

На остановке Гагарина Юлиан выскочил из автобуса. Четверостишия о Гагарине не осилил бы, умер от жалости. Не к парню-кондуктору, к себе…

Дождь закончился, и Юлиан медленно побрел по улице Гагарина в сторону набережной. Хотя чего там делать? На воду смотреть? На грязные листья, прибитые волной к бетонному парапету? Нет, лучше свернуть на бульвар, по бульвару идти приятнее. Размеренный шаг успокаивает, придает человеку основательности. Гуляет человек, мысли мыслит, думы думает. А может, вспоминает чего. Спокойно вспоминает, уже без паники.

Да, если начать вспоминать… Хотя он и не забывал ту историю, никогда не забывал, не надо самого себя совестью мучить! Как случилось, так и случилось! Главное, он эту старуху не убивал, она сама упала! И деньги пропавшие… Деньги тут ни при чем. Деньги сами по себе, отдельной частью. Они, как назло, на виду лежали, на тумбочке в прихожей. Целая пачка денег. Потом выяснилось, не такие уж деньги-деньги, мелкие купюры, обманчиво перепоясанные банковской лентой… Но не пойдешь и обратно на тумбочку не положишь. И не вспомнить уже, на что потратил потом… Наверное, просто выбросил от греха подальше. Главное — он не убивал, старуха сама упала… Если бы не Марик, и он бы сидел ни за что, потому что не убивал!

Это ни за что спасало его и оправдывало, и вроде даже объединяло с Мариком в общей беде. Ни за что хоть кто мог пострадать, какая разница. Ну, пострадал Марик, судьба так распорядилась. Вернее, мать так распорядилась, а с ней не поспоришь. С судьбой легче договориться, чем с матерью. Кстати, надо ей позвонить… Узнать, что вообще происходит.

Юлиан расстегнул куртку, выудил из кармана рубашки телефон. Долго грел его в ладони, собираясь с духом. Интересно, почему она сама не звонит? Понятно, что обиделась, что нагнетает молчанием его чувство вины. Да, она всегда раньше так делала, всегда добивалась того, что хотела, и получала его и Жанну со всеми потрохами. Но сейчас-то… Когда больше нет папы, когда ей нужна обыкновенная физическая помощь, зачем потрохами-то пробавляться?

Решился, сделал вызов. Мама ответила немедленно и не без обиженного торжества в голосе:

— Да, слушаю. Вспомнил о матери наконец? И чему же я обязана таким счастьем, дорогой сын?

— Мам, не обижайся. Да, я вчера погорячился немного, прости.

— Ну, если ты свое поведение называешь таким приличным словом…

— Хорошо, не погорячился. Будем считать, что я ужасно себя повел. Я все признаю, да, и понимаю, что прощения мне не светит. Могу я хотя бы узнать, как ты себя чувствуешь, мам?

— Прекрасно я себя чувствую. Великолепно просто. Лежу, смотрю в окно и осознаю свою немощь, свое бедственное, катастрофическое положение. Никогда не думала, что доживу до такого. Но что делать, пришлось. И отчего бы в таком состоянии, в каком я оказалась, не чувствовать себя великолепно, правда?

— Мам, ну все, хватит. Я же прощения попросил.

— Да, попросил. Но ты ведь не потому звонишь, чтобы просить прощения и узнавать про мое самочувствие, правда?

— Мне Жанна сказала, Марк приехал, да?

— Что ж, с этого вопроса и начинал бы, а то — как себя чувствуешь. Да, сынок, Марк приехал. Свалился как снег на голову. А твоя бессовестная сестра вильнула хвостом и в ту же секунду унеслась к этому своему…

— Его зовут Максим, мама. Жанна говорит, он болеет.

— Я знать не хочу, как его зовут! И мне дела нет до того, что он болеет! А я не болею, по-твоему? Я совершенно здорова, да? Мне помощь дочери не нужна? Взяла и бросила меня.

— Да, я тоже удивился, когда Жанна сказала, что оставила тебя на попечение Марка. Представляю, каково тебе, мам.

— Да ты и близко не можешь представить, каково мне! И не подлизывайся со своим сочувствием, потому что вы оба меня бросили! Но хотя бы сегодня ты придешь, я смею надеяться? Прямо сейчас можешь?

— Мам… Как ты себе это представляешь? Чтобы я и Марк… Мы что, должны будем обняться по-родственному? Но ты же понимаешь, что это как-то… Нелепо звучит.

— Трусишь, да? Не трусь, его сейчас нет, он в больницу уехал.

— Он что, болен?

— Нет, дочка больна.

— Да, мне Жанна говорила, я просто забыл. А как он себя ведет, мам? Что вообще говорит?

— Да ничего такого особенного. Столько лет прошло, о чем теперь говорить. Нет, Юлик, он-то как раз ведет себя достойно. А ты…

— А что я, мам?

— Тебе, конечно же, дела нет до того, что я чувствую, глядя в глаза Марику. Да, ты только о себе думаешь. Вернее, ты не думаешь, ты трусишь. А мне приходится глядеть ему в глаза, никуда не денешься.

— Мам… Называй меня как хочешь, но я не могу.

— Ты трус, Юлик. Я поняла, что ты не придешь, потому что ты трус.

— Да, это так. Пусть. А что мне еще остается? У меня есть выбор?

— Выбор всегда есть.

— И какой же у меня в данном случае выбор?

— Ты можешь прийти, остаться и защитить меня, ты мой сын. Мало ли что Марку взбредет в голову… Может, он мстить приехал?

— Мстить? Тебе?

— Да, мне. И тебе тоже. Мы ведь с тобой одинаково перед ним виноваты.

— Да, но… Я не просил тебя тогда ни о чем таком, ты сама…

— Да, ты не просил. Но ты же мой сын! Ты трясся, как осиновый лист, и скулил не переставая. Какое материнское сердце выдержит? И сейчас ты тоже скулишь, Юлик. И мне противно тебя слушать. Фу.

— Мам, не надо, прошу тебя…

— Да, ты скулишь. Ты не сын, ты дерьмо собачье. Ты…

Он не стал больше слушать, не выдержал. Вышел из разговора и даже телефон отключил. Сунул его в карман, передернул плечами, побрел по бульвару дальше.

Злость перемешалась с обидой, перекатывалась внутри холодным незаконченным диалогом. Теперь уже — монологом… Но от этого ничуть было не легче.

Да, мама, да… Я и сам себя чувствую собачьим дерьмом. Никчемное я существо, мама. Ни семьи нормальной, ни детей, ни работы приличной. Даже денег в кармане нет, чтобы в бар зайти и хлопнуть сто граммов с горя! Дерьмо! Дерьмо собачье! Могила материнских надежд! И за все за это спасибо тебе, дорогая мама, кому же еще. Я тоже прошел через твои властные руки, как отец, как Жанна… Я то, что ты из меня вылепила, дорогая мадам Тюссо… Уничтожила во мне все живое и человеческое, когда лепила. Я никто, я кусок воска, я ничего не чувствую, я жить по-человечески не могу. И теперь ты смеешь предъявлять к восковой фигуре какие-то претензии, смеешь называть восковую фигуру дерьмом собачьим? Смешно…

Но разве ты все это до конца понимаешь? Нет, ничего ты не понимаешь и никогда не поймешь…

Юлиан пришел домой к обеду, Ольга открыла ему дверь. Еле прошелестел замерзшими губами:

— Замерз, как собака. И есть хочу. Прости, Оль. Не знаю, что на меня накатило утром.

Она отступила на шаг, взглянула молча чужими ледяными глазами, будто он незнакомец, причем довольно неприятный, вызывающий чувство брезгливости. Может, и омерзения даже. Еще и теща закричала из комнаты свое излюбленное:

— Кто там пришел, Оля? Я слышала, кто-то пришел! Не пускай никого, я не жду гостей! Кто пришел, почему ты молчишь, Оля? Подойди ко мне!

— Иду, мам! — крикнула Ольга, не отводя взгляда от Юлиана.

Потом отвернулась и молча пошла. Он остался стоять в прихожей. Расстегнул молнию на куртке, снял ботинки… И застыл, будто враз обессилел.

Вот взять бы и уйти… Когда на тебя так смотрит женщина, лучше уйти. Да, хорошо бы… Но — куда? Вот в чем вопрос.

Хлопнула дверь в прихожей, и Елена Максимовна приподнялась на подушках, окликнула тишину громким возгласом:

— Жанна? Это ты?

Получилось испуганно и с ноткой затаенной надежды, хотя и знала, что это не Жанна. Дочь молчала три дня, даже звонки телефонные сбрасывала, как ненужный мусор. И Елена Максимовна не понимала, хоть убей, что с этим делать. Не укладывалось поведение дочери в голове — она никогда так себя не вела. При этом Елена Максимовна знала, что с Марком Жанна общалась активно, каждый день звонила, справлялась о самочувствии матери. А еще рассказывала Марку, что этот ее… (Нет, все-таки язык не поворачивался называть этого проходимца по имени!) Этот ее… заболел. Горе какое, подумаешь! Разве это повод, чтобы бросить беспомощную мать на произвол судьбы?

Хотя никакого «произвола» в эти три дня не случилось, но все же. Могла бы и прийти. Все равно ведь придется когда-то. Марк сделает свои дела и уедет, и что тогда? Как Жанна будет глядеть ей в глаза? Как у нее совести хватит?

Она даже представляла себе, как это произойдет. Вот Жанна заходит к ней в комнату… Голова опущена, руки напряжены, ладони сжаты в кулаки, от всей ее тщедушной фигурки веет невозможным стыдом. Поднимает на мать глаза, просит прощения жалким голосом. Но мать молчит. А что ей может сказать мать? И без того все ясно, никакими словами не выразишь это пережитое оскорбление, эту обиду…

Хотя можно и выразить, уж чего там. Ох, как же необходимо выразить, выплеснуть негодование, поставить дочь на место! Ярость так и клокочет внутри! Хоть бы на звонок ответила, дрянь такая! Ну покажись только на глаза, я тебе устрою личную жизнь с проходимцем и со всеми его болезнями! Я напомню, что мать сделала для тебя, что всю себя отдавала.

Юлика хотя бы можно понять — он Марка не желает видеть. Боится. Но Жанна… И как эту муку вынести, где силы взять, если внутри сплошное бессилие? Остается сжимать кулаки да проклинать свою беспомощность. И жалеть себя, если от детей жалости не дождешься! Да ладно бы, жалости! Хотя бы чувства долга.

— Вы меня звали, Елена Максимовна? — В комнату заглянула Маруся. — Я только пришла.

— Нет, не звала. Я думала, это Жанна пришла, — ответила сухо Елена Максимовна, давая понять, что не расположена к общению.

— Нет, Жанна сегодня не придет. Она Марку звонила, просила его…

— Мне неинтересно, кому она звонила и о чем просила!

— Да вы не сердитесь, Елена Максимовна. Хотя я вас прекрасно понимаю, что же… Но все равно — не сердитесь.

— Да что ты можешь понимать? Молода еще, чтобы понимать. Вот когда вырастет твоя дочка и бросит тебя…

Маруся застыла, глядя на Елену Максимовну с печальной жалостью. Потом подняла руку, медленно стянула с головы шапочку, так же медленно принялась разматывать длинный шарф. Шло от ее движений отрезвляющее спокойствие и достоинство, которое — Елена Максимовна это чувствовала — удивительным способом гасило разыгравшееся внутри негодование. Даже неловко ей стало за свои слова.

— Да, я очень на это надеюсь, Елена Максимовна, — тихо произнесла Маруся, до конца размотав свой шарф, — надеюсь, что моя дочка будет здорова. И что вырастет, станет полноценной женщиной, умной и красивой. Мне этого будет вполне достаточно. Пусть она меня бросит…

— Извини, Марусь. Я не хотела. Так получилось. Обида меня задушила, не справилась, а ты под руку попалась. Извини. А как твоя дочка себя чувствует, кстати? Операция скоро?

— Операция завтра. Марк с ней в больнице остался, меня к вам отправил. Все равно в палате вдвоем нельзя, можно только одному из родителей находиться. Танюша сама так решила, сказала, пусть папа останется.

— Да? Странно… Он же ей не родной отец, я правильно понимаю?

— Да, не родной. Но он лучше родного. Иногда мне кажется, что она его больше любит, чем меня.

— Странно…

— Ничего странного. Это нормально. Марк ведь такой… Его нельзя не любить. Вы есть хотите, Елена Максимовна?

— Нет, не хочу. Не успела проголодаться.

— Может, чаю?

— И чаю не хочу. Ничего не хочу… А какой, по-твоему, Марк? Ты сказала, что его нельзя не любить. Какой он?

— Да как вам объяснить?.. Я не сумею, наверное. Может, я просто смотрю на него влюбленными глазами.

— Он тебя тоже любит?

— Да, любит.

— Счастливая ты, значит. Не каждая женщина может говорить о своем муже с такой уверенностью. Мой Коля тоже меня очень любил… А может, и не любил. Может, я его в этом убедила с годами, заставила себя любить. Теперь и не спросишь, как оно было на самом деле. Никогда не знаешь до конца, что думает о тебе человек, который находится рядом.

— Не знаю, Елена Максимовна. Мне кажется, я все мысли Марка наперед угадываю.

— Ну-ну… Это тебе сейчас кажется так. А когда проживешь бок о бок всю жизнь… Уж казалось бы, я-то знала своего мужа как облупленного, а теперь выяснилось, что и не знала совсем. Вон какие тайны от меня хранил. Но если б ты знала, Маруся, как мне его не хватает! Да уж… Что имеем, не храним… Как там дальше? Забыла…

— Потерявши, плачем, — рассеянно подсказала Маруся, опускаясь в кресло.

— Да, именно так. Одно мне остается — сожалеть и плакать. Да я бы поплакала, если бы могла, но слез почему-то нет. Может, оттого, что родные дети меня предали, а я оказалась не готова к их предательству. Да и можно ли быть готовой?.. И вообще, это все так трудно… Невыносимо просто… Лежать никому не нужной колодой…

— Ну, зачем вы так, Елена Максимовна? Ваши дети взрослые люди, у них дела.

— Да какие такие дела? Нет у них никаких дел! Подумаешь, великое дело — сожитель с простудой слег! А Юлиан вообще без дела болтается, ходит на работу три дня в неделю! И что с матерью будет, ему плевать! Вырастила эгоистов на свою голову! Лучшие годы жизни им посвятила. Никогда нельзя жить ради детей, нельзя приносить себя в жертву! Если не хочешь быть жертвой, Маруся, смотри на меня и учись. Я так хотела, чтобы они кем-то стали в этой жизни, чего-то достигли. Да и какая мать этого не хочет? Но я, наверное, переусердствовала в своих желаниях и стараниях и теперь получаю то, что получаю. Предательство в обмен на свою жертвенность.

— Ну что вы такое говорите, Елена Максимовна? Перестаньте.

— Я знаю, что говорю.

— Нет, не знаете, смею вас уверить.

И опять голос Маруси прозвучал твердо и почти отрезвляюще, и вспыхнувшая в Елене Максимовне гневливость угасла, осталась после нее лишь неловкость. И впрямь, — подумала Елена Максимовна, — эта молодая женщина не виновата в ее бедах. У нее своей беды хватает, и тревоги на сердце хватает — завтра дочке операция предстоит.

— Наверное, ты устала, Маруся?.. Иди отдыхай. Чего со мной сидеть, ты не обязана. Да и мысли у тебя другим заняты, я понимаю. Тревожишься, как операция пройдет?

— Нет, я не позволяю себе тревожиться. Тревожность матери передается ребенку, поэтому мне нельзя. Я знаю, что все будет хорошо. Я уверена. Такие операции в центре часто делают, у нашего хирурга большой опыт. Мы с Марком сегодня с ним беседовали, он тоже уверен в успехе.

— Дорогая, наверное, операция-то? Денег много в клинике запросили?

— Да какая разница. Сколько бы ни запросили. Марк все готов отдать, лишь бы Танечка была здорова.

— Ну, было бы что отдавать. Если деньги есть, хорошо так рассуждать, конечно.

— У Марка есть деньги. Ему недавно гонорар выплатили, а еще он премию получил.

— Гонорар? О чем ты? И какую премию? За что премию?

— Ну, это не у нас, это во Франции…

— Во Франции?! Господи боже мой, час от часу не легче. Что за премия, ты можешь объяснить вразумительно?

— Да, могу. Роман Марка победил в одном из ежегодных французских литературных конкурсов, в номинации «Лучшее зарубежное произведение». Да об этом же писали, и по телевизору передача была…

— Погоди! Что-то я совсем ничего не понимаю. Он что, писатель?

— Да… Матвей Горюнов. Слышали?

— Матвей Горюнов?! Не может быть… Ты ничего не путаешь, детка?

— Нет, не путаю, Елена Максимовна, — весело подтвердила Маруся, явно наслаждаясь ее недоверием. — Значит, вы знаете писателя Матвея Горюнова, да? Читали его книги?

— Конечно… Да, конечно. Кто же не читал книг Матвея Горюнова, нынче они у всех на слуху. Только при чем тут Марк, я никак в толк не возьму?

— Да псевдоним у него такой — Матвей Горюнов. Что тут непонятного?

— Нет, погоди… Но этого не может быть, Маруся. Ты что-то путаешь, потому что этого не может быть… Нет, я не могу поверить… Чтобы Марк… Мой племянник Марик…

— Вы своего племянника Марика больше двадцати лет не видели, Елена Максимовна. За двадцать лет много чего может с человеком произойти. Марк, например, успел несколько хороших книг написать. А вы сами читали книги Матвея Горюнова?

— Да, конечно… «Свидание» читала, а еще «Незнакомый почерк»…

— Да, по «Свиданию» хороший фильм сняли, он тоже какую-то премию получил.

— Значит, это Марк? Нет, не могу поверить. Ты меня сейчас просто убила, Маруся. Наповал убила.

— Да почему? Я думала, вы обрадуетесь. Только не выдавайте меня, ладно? Марк просил не рассказывать, а я проболталась. Он не любит о себе говорить как о писателе. И потому интервью не дает и на всякие съемки не соглашается.

— Почему?

— Да он вообще суеты не любит. Говорит, когда меньше суеты, внутренней свободы больше.

— Но ведь имя Матвея Горюнова на слуху! Он довольно популярен! И книги его читают, и, я знаю, в прессе активно обсуждают, не говоря уж об Интернете!

— Вот именно — книги обсуждают… И пусть обсуждают, и ради бога. У книг своя жизнь, у писателя — своя. Зачем смешивать все жизни в одну кучу? Кому-то нравится такое смешение, кому-то не нравится. Марку, например, не нравится. И я его прекрасно понимаю.

— Да что ты можешь понимать, девочка?.. Это же признание, это же слава!.. Каждый человек подсознательно к этому стремится. Нет, ничего ты не понимаешь!

— Понимаю, Елена Максимовна. Но сначала так же, как и вы, удивлялась такой позиции Марка и вопросы тоже задавала. Но он мне очень хорошо все объяснил.

— И что же он тебе объяснил, интересно?

— Ну, если вам действительно интересно… Помните, как хорошо сказано у Шварца в «Обыкновенном чуде»? Про охотника, который перестал ходить на охоту? Такая хорошая аллегория. Нет, мол, государь, этот охотник теперь совсем не охотится. Ему некогда, он борется за славу. Он добыл уже пятьдесят дипломов, подтверждающих, что он знаменит, и подстрелил шестьдесят хулителей своего таланта.

— Понятно, понятно… Значит, Марку не нужна слава потому, что он продолжает ходить на охоту?.. Так я понимаю?

— Да, он продолжает ходить на охоту. Ему там интереснее.

— Что ж, красивая аллегория. Но все равно мне странно… По-моему, каждый человек желает если не славы, так хотя бы признания. Но чтобы совсем уйти в тень… Создать себе имя и одновременно убить тщеславие. Нет, уму непостижимо! Почему? А главное — зачем? С какой целью? Не понимаю.

— Так у всякого к жизни свой вкус, Елена Максимовна. Кто-то любит арбуз, а кто-то свиной хрящик. А еще в народе говорят: по себе людей не судят. Что непонятно одному, то вполне бывает понятно другому.

— Ну ладно, допустим… А почему Матвей? Лучше бы Марком остался, право слово… Марк Сосницкий — красиво звучит! И Горюнов… Откуда такой страдальческий псевдоним? От слова «горе», что ли?

— Не знаю, я об этом у Марка не спрашивала. Но он как-то сам обмолвился, что в колонии его спасал от жестоких законов зоны один заключенный, старый рецидивист по фамилии Горюнов. И насчет красивости или некрасивости звучания псевдонима тоже судить не берусь, да и в голову не приходило таким вопросом задаваться, что красиво звучит, а что не очень красиво. Марк же не эстрадный певец, чтобы о красоте псевдонима заботиться, правда?

— Надо же, никак не могу поверить… Марк — Матвей Горюнов… Нет, но так не бывает! Это… Это как откровение какое-то, как удар в солнечное сплетение — даже дышать трудно.

— Ой, не пугайте меня, Елена Максимовна! Может, вам воды дать?

— Да не надо воды. Я сейчас отдышусь, погоди, Марусь. Сердце трудно бьется.

— Ой, да чего вы так болезненно все восприняли? Я даже не предполагала такой реакции…

— А я тебе объясню, почему я так восприняла. Как ты говоришь, болезненно. Конечно, болезненно, а как еще? Ведь мой сын Юлиан должен был стать писателем. По крайней мере, я очень этого хотела! Я сделала все, чтобы он поступил в Литературный институт. Я все условия ему создавала… Дышать боялась… Все, что могла! Столько сил в него вложила, столько души! Даже Марка на заклание отдала, чтобы… А оно вон как получилось. Судьба мне в лицо взяла и плюнула. Вот и утрись теперь.

Последние фразы Елена Максимовна прошептала едва слышно. И даже не прошептала, лишь губами пошевелила, но Маруся наклонилась, переспросила заинтересованно:

— Что судьба сделала? Не расслышала, простите?

— Ничего… Это я так, не слушай меня.

— Зря я вам рассказала, наверное. Не надо было. Да и Марк просил не говорить.

— Нет, почему же? Спасибо, что рассказала. Ты иди, милая, отдыхай. Мне надо одной побыть, обдумать. Иди.

— Обедать не надумали, Елена Максимовна? Я разогрею. Я вчера такой вкусный борщ сварила!

— Да какой тут обед?.. Нет, не хочу.

— Ну, ладно. Я и впрямь пойду, дел на сегодня еще много. Да, вот еще что… Мы с Марком завтра утром в больницу уедем, сами понимаете, дома не усидим. Там будем ждать, когда операция закончится. Наверное, нас до обеда не будет. И потому я рано вас разбужу, чтобы со всеми делами управиться, хорошо? А завтрак на тумбочке у кровати оставлю. Договорились?

— Конечно, конечно.

— А вечером устроим купание — хотите?

— Да, это было бы хорошо… Но только как же?.. Как вы меня потащите в ванную?

— Да не волнуйтесь, придумаем что-нибудь.

— Хорошо тебе говорить — придумаем! А мне каково? Я же теперь знаю, кто такой Марк. Сам Матвей Горюнов будет тащить меня на себе в ванную. Как я это переживу, Марусь? Да у меня же в голове не укладывается!

— Ну, не знаю, что вам и сказать, Елена Максимовна, — со смехом развела руки в стороны Маруся. — Придется как-то укладывать в голову, вы уж постарайтесь.

— Ой, не знаю… Никогда в подобной ситуации не была и такой растерянности не чувствовала.

— Что ж, бывает. Я вас вполне понимаю. Только для Марка это вовсе не проблема, уверяю вас. Он считает, что любой жизненный опыт сам по себе уникален.

— И даже такую колоду безногую, как я, в ванную тащить?

— Ну, я и говорю… Марк, между прочим, долго работал волонтером в интернате для инвалидов. Так что опыт у него есть, он даже искупать вас может!

— Что?!

— Да не бойтесь, я сама вас буду купать. Это я к тому говорю, что писатели, они ж такие, они любым жизненным опытом дорожат. Как говорит Марк — все идет в топку.

— Да я понимаю, что ты меня сейчас успокаиваешь. Но согласись, что подобным жизненным опытом было бы сподручнее моим детям заниматься, а не писателю. Только они не торопятся что-то.

— Так Жанна завра придет.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Я слышала, как Марк говорил с ней по телефону, предупредил, что завтра вы одна останетесь. Она сказала, что придет. Может, к обеду, может, чуть позже. Она вас не бросала, Елена Максимовна. Она все время спрашивает про вас.

— Ладно, Маруся, спасибо за информацию. А с Жанной я сама как-нибудь разберусь.

Голос Юлиана в трубке был вялым и хриплым и казался простуженным. К тому же слегка недовольным был, словно не мать звонила, а неизвестно кто. Елена Максимовна хотела рассердиться и оборвать разговор, но сдержалась и повторила еще раз, уже более настойчиво:

— Прямо сейчас приезжай, дело есть. То есть не совсем дело, но информация очень важная, тебе будет интересно. Не бойся, я одна, Марк с женой в больницу ушли, их долго не будет.

— Что за информация, мам? А по телефону нельзя?

— Юлиан… Имей совесть, наконец. Тебя мать просит, чтобы ты пришел. Мать! Не посторонняя тетка.

— Я сегодня работаю, мама.

— Отпросись.

— Как ты себе это представляешь? Я и без того три дня в неделю… По сокращенному графику.

— А если бы я умирала, ты бы тоже мне про сокращенный график рассказывал?

— Но ты ведь не умираешь.

— Лучше бы я умерла, Юлиан. И не вела с тобой этого позорного разговора. Ты не забыл, что я с постели не встаю? У тебя что, ни жалости, ни сочувствия нет? Или ты не родной мне сын?

— Да сын, сын… А Жанна где? Ты ей не звонила?

— Эта информация только тебя касается, Юлиан.

— Хорошо, мам, я приду. Сейчас придумаю что-нибудь. А Марк точно не придет?

— До обеда никто не придет. После обеда Жанна должна появиться. Хотя… Теперь и не знаю, на кого мне надеяться. Я и предположить не могла, что вы оба себя с такой стороны покажете. Да если бы отец был жив, разве бы я…

— Тихо, мам, тихо. Не по телефону, я в кабинете не один сижу. Все, я иду. Через полчаса буду.

Телефон булькнул оборвавшимся разговором, будто в душу плюнул. Хотя телефон тут ни при чем. Это сыновний плевок в душу надо пережить. Ох, как это унизительно — уговаривать сына приехать к матери! Подумаешь, трудно ему с работы отпроситься! Да разве такое пренебрежение к матери позволительно? И откуда что взялось, раньше ничего подобного не смел себе позволить. Оборвал на полуслове. Совсем обнаглел.

Ничего-ничего, придется тебя на место поставить, сынок. Напомнить, кто ты есть на самом деле. И как мать старалась для тебя всю жизнь, из кожи вон лезла, тоже напомнить. Как ночей не спала, как тянула за уши в светлое будущее, как дорогу туда расчищала — только иди, сынок. Ничего, получишь сейчас кусок светлого будущего, да только не своего, а чужого. Бумерангом в тебя прилетит. Посмотрю, как будешь реагировать, когда узнаешь, кем является Марик.

Она и сама не поняла, как осознание собственной роли в судьбе Марика переросло в злорадность, и как эта злорадность полетела жестокой стрелой в сторону сына. Странное это было ощущение — сладкое и одновременно неприятное до тошноты, и неясно было, каким способом от него избавиться. В самом деле, нехорошо, неправильно как-то. Не может хорошая мать испытывать подобные чувства к родному сыну. А она хорошая мать, она старалась изо всех сил быть хорошей матерью. Пусть тот, кто посмеет назвать ее плохой матерью, первым кинет свой камень! А это неправильное злорадство — всего лишь послевкусие материнской обиды, не более того. И как обойтись без обиды, если сын оказался таким неблагодарным? Ему ли быть неблагодарным? Ему?! И разве мать виновата, что сын в конечном итоге оказался неудачником?

Все-таки Елена Максимовна распалила себя к приходу Юлика. Когда услышала, как осторожно хлопнула дверь в прихожей, выпила залпом стакан воды, чтобы успокоиться. Громко икнула, схватилась за грудь. Наверное, вид у нее сейчас был довольно жалкий — то ли обиженный, то ли злорадный, как у вредной сварливой старушонки. Где ее былое достоинство? От него ни капли не осталось. Но ничего назад уже не воротишь, придется принять все, как есть. Достоинство и беспомощность — вещи довольно часто несоединимые.

Юлик вошел, оперся плечом о дверной косяк, посмотрел настороженно и виновато. Потом вздохнул и будто с трудом вытолкнул из себя дежурно-участливый вопрос:

— Как ты себя чувствуешь, мама?

— Твоими молитвами, сынок. Жива, как видишь, и вполне нормально себя чувствую. Не стой в дверях изваянием, пройди, сядь в кресло.

— У меня мало времени, мам. Я ж тебе говорил, что работаю сегодня.

— А я надолго тебя не задержу, не волнуйся.

Юлик нехотя отлепился от косяка, грузно плюхнулся в кресло, потер ладонями колени, обтянутые несвежими джинсами. И рубашка на нем была несвежая, и глаза смотрели на мать с утомленной тоской неврастеника.

Впрочем, у него всегда были такие глаза. Но чтобы рубашка была несвежей — такого безобразия Ольга, жена Юлика, раньше не допускала. Да, были к ней претензии, и немало было претензий, но совсем другого рода.

— У тебя все в порядке, Юлик? Выглядишь нехорошо.

— Да, у меня все в порядке.

— А Ольга? С ней что-то не так?

— С чего ты взяла? — глухо переспросил Юлик, нервно сплетая пальцы рук.

— Да я же вижу. Материнский глаз не обманешь. Я так и знала, что этот мезальянс когда-нибудь выйдет тебе боком! Я тебя предупреждала, между прочим.

— Да какой мезальянс, мама. Не начинай, пожалуйста. Зачем ты меня позвала?

— Значит, мне так надо, если позвала.

— А-а… Понятно. Просто тебе так захотелось, и все. Я прибежал, все бросил. Для чего? Чтобы про мезальянс в очередной раз послушать?

— Не хами мне! Ты в последнее время очень много мне хамишь, Юлиан! Совсем не соображаешь, кто тебя позвал и с кем разговариваешь? Тебе напомнить?

Видимо, включились какие-то необходимые нотки в ее голосе, заставили-таки сына напрячься. И голос у него другой стал, и взгляд.

— Не сердись, мам. Извини. Извини меня, пожалуйста. Наверное, я просто устал.

— От чего ты устал?

— Не знаю. От всего. От жизни. Надоело все.

— Так по-другому и быть не могло, что же. Надо было думать, когда решил жениться.

— Мам… Ты по телефону сказала, что хочешь о чем-то важном поговорить? Это и есть твое важное?

— Нет, не это.

— А что? Говори тогда.

— Ну, не то чтобы я поговорить хотела… Просто рассказать тебе… Ты знаешь, кто такой на самом деле Марк?

— Я ничего не хочу про него знать, мама. Мне это неинтересно.

— Но он…

— Я ничего не хочу про него знать! Я прожил без этого знания больше двадцати лет, и ты сама так хотела, мама! Ты и дальше бы жила без этого знания, если бы он не приехал!

— Дай мне сказать, Юлик…

— Ну что, что ты можешь мне сказать? Что у Марка судьба не сложилась? Но это и так ясно! Что Марк — бандит с большой дороги? Убийца-рецидивист? Что он бедствует, ему некуда голову приткнуть после очередной ходки? Что? Что? Что за мазохизм в тебе открылся, мама? И зачем это мне? Я все равно ничем не смогу ему помочь, ты же знаешь!

— Юлик, Юлик… Ты ужасно стал нервным последнее время. Хотя, согласись, нервничать надо мне, это ведь я оказалась в безвыходном положении в самом прямом смысле этого слова. Мало того, что в безвыходном, так еще и предательство переживаю. Ведь ты меня предал, Юлик? Ты, мой сын.

— В чем состоит мое предательство, мама? Если ты про то, что я не могу за тобой ухаживать как сиделка, то я уже объяснял. Я не женщина. Жанне это сподручнее…

— А Марик, если на то пошло, не побрезговал предложить мне свою помощь. Хотя он тоже не женщина. И вообще… Ты объявил сейчас, что все равно, мол, ничем не можешь помочь Марику. Но дело в том, Юлик, что Марик вовсе не нуждается ни в чьей помощи. Потому что Марик стал тем, кем должен был стать именно ты, мой сын…

— В каком смысле?

— В прямом. В таком прямом, что тебе такое и в голову не придет. Он занял твое место, Юлик… Он известный писатель, он Матвей Горюнов, слышал о таком?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, мама. По-моему, ты бредишь. Какие ты лекарства сегодня принимала? Психотропных тебе не выписывали?

— Нет, Юлик, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. Марк — это Матвей Горюнов. Да, да, не смотри на меня так. Это правда, Юлик, какой бы сумасшедшей она тебе ни казалась. Тебе ведь нравятся книги Матвея Горюнова? Я даже помню, как ты восхищался его последним романом. Оказывается, Марк за него премию получил, во Франции, ты слышал об этом?

Юлик продолжал пристально глядеть на мать, пытаясь отыскать на ее лице следы безумия. Но материнский взгляд был уверенным и твердым, и даже слегка насмешливым, будто она получала удовольствие от его затянувшегося удивленного молчания.

— Так слышал или нет? Я, признаюсь, информацию насчет премии как-то пропустила. Но ты должен об этом знать, ты же в журналистской среде вертишься? Хотя и на дальних подступах, отставной козы барабанщиком, но вертишься же?

— Да, я знаю… — рассеянно кивнул Юлик. — Я слежу за творчеством Матвея Горюнова. Наша газета перепечатывала статью из центральной прессы, там его последняя книга обсуждалась. Но с чего ты взяла, что Марк?! Он сам тебе сказал? Но этого не может быть. Это бред, мама! Бред!

— Нет, не бред. Мне его жена случайно проболталась. Это правда, Юлик. И я вынуждена тебя огорчить: ты следишь не за творчеством Матвея Горюнова, ты следишь за творчеством Марка Сосницкого.

— А почему?.. Псевдоним?

— Я не знаю, почему Марк взял такой псевдоним. Хотя она говорила что-то про старого зэка, с которым он сидел. Но не в этом дело! Странно как получилось, правда? Мы с тобой уничтожили Марка Сосницкого, чтобы он в конечном итоге занял твое место. Тебе не обидно, Юлик?

— Я никого не уничтожал, мама.

— Да что ты? Правда?

— Я что-то не пойму… Тебе приятно меня мучить, да? Ты позвала меня, чтобы добить окончательно и получить от этого удовольствие? Ты же явно наслаждаешься ситуацией, мама! Ты остатки души из меня вытягиваешь, неужели ты этого не понимаешь? Ну что, что ты хотела этим сказать? Что Марк стал писателем, а я стал никем? Но я и без тебя знаю, что я никто! Никто! Имя мне — никто!

— Не кричи на меня, сын… Ты не имеешь права.

— А на что я имею право? На что имеет право человек, имя которому — никто? Безвольный, инфантильный, пришибленный чужой волей человек? Да, я никто! Меня звать — никак! Это ты сделала меня таким, мама!

— Я?! Да как ты можешь так говорить! Я тебе всю жизнь отдала!

— Отдала? Разве ты умеешь отдавать? По-моему, у тебя лучше получается забирать. Ты забрала мою жизнь, ты пользовалась ею, как своей собственной. Хозяйничала в ней, как хотела. И я, идиот, поступал всегда так, как ты хотела. Ни разу не пикнул даже. Потому что пикнешь с тобой, ага… Твои амбициозные желания уничтожили мою жизнь, мама.

Он говорил все тише и тише, медленно опуская лицо в ладони. Елена Максимовна смотрела на сына с ужасом. Впрочем, ужас был ожидаемый — подобную реакцию она вполне предполагала. Понятно, что слабому человеку легче всего обвинить близкого в своих неудачах. А Юлик был слаб — она это с детства в нем видела. И пыталась помочь по-матерински, наставить на путь, защитить от неприятностей. И вот результат, что же! Мать во всем виновата! Не делай добра, не получишь зла.

Она хотела было так и ответить, когда он замолчал, то есть объяснить про добро и зло, но не успела. Юлик резко поднял голову, спросил тихо, с надрывом в голосе:

— Ну скажи, зачем?.. Какого черта?.. Зачем тебе нужно было, чтобы я поступил в Литературный институт?

— У тебя были способности, Юлик.

— Да не было у меня никаких способностей! Ты их сама себе придумала. Мадам Тюссо захотела из подручного материала слепить фигуру писателя! А из другого подручного материала — балеринку в пуантах и белой пачке! Ты манипулировала своими детьми, как хотела, ты развлекалась властью над нами и тешила свое самолюбие, ты уничтожила нас. Мы с Жанной — несчастные люди.

— Неправда! Неправда… Я любила вас. Как умела. Другие меньше для своих детей делают, а я… Все, что могла…

— Нет, мам. Наверное, мы о разных вещах говорим. Наверное, ты не захочешь понять, это тебе невыгодно. Или боишься, может. Нет, не любила ты нас. Любовь силы дает, а ты их из нас вычерпывала. Все до конца вычерпала, и теперь… Что в нас осталось? А ничего не осталось. Так что не требуй от меня сыновней любви, я пустой, как барабан. Да и вообще, любовь нельзя истребовать. Она либо есть, либо ее нет.

— Господи помилуй, что ты говоришь, Юлик?!

— Правду, мама, правду. Я бы и не сказал, но ты сама напросилась. Да, мне тебя жалко, ты сейчас в трудном положении. Но я не люблю тебя. Более того, я не могу находиться долго рядом с тобой, сразу все ныть внутри начинает, будто струна лопнула. Это пытка для меня. Я пойду, ладно? Прости.

Елена Максимовна ничего не смогла ему ответить — огромный ком ужаса и обиды застрял в горле. Она смотрела, как сын поднялся из кресла, как пошел к двери, неуклюже заправляя вылезшую на спине рубашку. Вдруг обернулся, спросил, будто опомнился:

— Тебе ничего не надо? Может, чаю сделать?.. Или поесть?..

Она молча помотала головой, чувствуя близкие слезы. Очень хотелось, чтобы сын увидел, как плачет его мать, но слезы никак не могли перебраться через ком, который застрял в горле. Наверное, слишком неожиданным оказалось это сыновнее «не люблю», организм не успел принять, не успел среагировать. Да и какой организм способен принять?.. Обвинение — да. Обвинение переносится проще, обвинение ожидаемо, — кого еще винить в своих неудачах, если не мать? Но — «не люблю»… «Не могу находиться рядом»… Это пережить невозможно!

Хлопнула дверь — Юлик ушел.

Спасительные слезы так и не пролились из глаз Елены Максимовны — тоже ее предали, значит. Вместо слез появилось внутри нехорошее беспокойство, и до скрежета зубовного захотелось откинуть одеяло, сбросить ноги на пол, встать и пойти. Быть хозяйкой своему телу. Быть хозяйкой самой себе. Быть хозяйкой в своей квартире. Да просто быть, в конце концов! Не чувствовать сильной боли от сыновней обиды! Ответить достойно Юлиану, саркастически усмехнуться и поставить на место. Когда стоишь на своих ногах, гораздо легче это сделать. И сын бы встал на свое место, и не посмел никогда… Никогда больше…

Через полчаса пришла Жанна. Не сняв пальто, заглянула к Елене Максимовне, поздоровалась, как ни в чем не бывало. Правда, взгляд был настороженный, а лицо серо-зеленое, припыленное усталостью.

— Обедать будешь, мама? Я голубцы принесла, теплые еще.

— Не хочу. Не смогу ничего съесть, мне очень плохо, Жанна.

— Да? Что случилось?

Жанна шагнула вперед, на ходу стаскивая пальто, склонилась над ней участливо. Елена Максимовна вяло махнула рукой, отвернула лицо, сердито поджав губы.

— Что у тебя болит, мама? Давай я Валечке позвоню?

— Да ничего у меня не болит. Но лучше бы я умерла после такого. После того, что он сейчас мне сказал.

— Кто? Марк?

— Если бы… Мне родной сын только что заявил, что не любит меня и не может находиться рядом со мной. Это для него пытка, видишь ли. Находиться рядом с беспомощной матерью — пытка! Каково, а?

— Да сволочь он, конечно, — тихо проговорила Жанна, опускаясь в кресло. — Сволочь и эгоист. Думает только о себе. Мужчина он, видите ли, непристало ему, ага…

В голосе дочери явно звучала досада, которая мало соотносилась с переживанием матери и была обращена, скорее, к собственным проблемам, но Елена Максимовна этого не услышала. Вдохновленная реакций Жанны, она заговорила торопливо:

— А главное, я ничего обидного ему не сказала! Я просто сообщила, что Марк, оказывается, вовсе и не Марк. Ой, да ты же не знаешь! Сейчас я тебе все расскажу.

Жанна приняла рассказ на удивление спокойно, даже улыбнулась в конце, а взгляд ее потеплел:

— Надо же, как интересно. А знаешь, мам, я ожидала от Марка чего-нибудь этакого. Как увидела его, сразу поняла, что он будто с другой планеты. Он и в детстве был такой… как инопланетянин. И меня очень любил, помнишь? Да он всех любил…

— Но ты читала его книги, надеюсь?

— Нет, я не читала. Я вообще мало читаю, мама.

— Да, я тебя к чтению не приучила. Жаль. Это мой промах. Хотя, знаешь, надо было что-то одно выбирать. Не могла же ты совмещать балет и страсть к чтению? Страсть должна быть одна, в которую всей сутью надо вложиться, и только тогда можно достичь ожидаемого успеха. Вот Юлика — да, его я заставляла читать. Но, знаешь, из-под палки все время. И тоже не пригодилось, в общем. Да и ты ничего не достигла, надо признать.

— Да, некачественные у тебя дети получились. Не оправдали твоих надежд.

И опять Елена Максимовна не уловила той самой досады в голосе дочери, ответила с привычной для нее снисходительностью:

— Да сами виноваты, что ж. Я ж объясняю — надо всей сутью вложиться в предоставленные возможности, не каждая мать способна подобные возможности организовать. А вы их профукали. Что ты, что Юлиан! Проще мать обвинить, конечно.

— Так ты обедать будешь, мам? — вставая из кресла, громко спросила Жанна.

— А что это ты себе позволяешь, обрываешь меня на полуслове, а? — так же громко ответила вопросом на вопрос Елена Максимовна. — Ты почему себя так ведешь? Ты сбросила больную мать на руки чужим людям, ты пропадаешь где-то целыми днями. Пришла, даже не извинилась! Тебе не стыдно, а?

— Извини, мам. У меня дела были.

— Какие дела?

— Макс очень сильно болел. Три дня высокая температура держалась.

— Опять Макс. Я вообще не понимаю — кто такой Макс? Зачем тебе этот Макс? Да он в тот же день замену тебе найдет, как только ты ко мне переедешь! Ты ведь не думаешь, надеюсь, что Марк с Марусей надолго у меня задержатся? Все равно тебе придется ко мне переехать. И что тогда? Брось ты этого Макса, пока не поздно. По крайней мере, душевной травмы не получишь.

— Я не брошу его, мама. Я его люблю.

— Ну, допустим. Ты его любишь. А он тебя?

— И он меня любит.

— Ты в этом уверена?

— Нет, я в этом как раз не уверена. Но… Деться мне все равно некуда, и потому приходится быть уверенной, что ж…

— Погоди. В каком смысле — деться некуда? Как раз есть куда. У тебя мать больна. У тебя есть дом.

— Да нет у меня дома, мама! — в сердцах проговорила Жанна, всплеснув руками. — Нет у меня дома, и никогда не было! И ничего у меня нет! И меня… Меня тоже нет! Я никто, я пустое место, жалкая оболочка, воздушный шарик! Ты все человеческое из меня вытянула, чтобы легче было лепить. Но и не вылепила ничего, просто в руках от досады смяла.

Елена Максимовна замерла, смотрела на нее так же, как давеча смотрела на Юлика. Потом подняла руку, выставила вперед ладонь, отгораживаясь, отвернула лицо.

— А ты не отгораживайся, мам. Чего уж, я все до конца скажу, потому что не могу больше в себе держать, понимаешь? Не могу. Иначе взорвусь. Да, мама, Юлик прав, по большому счету. Хоть он и сволочь, но прав! Да, ты нас уничтожила. Мы оба пустые, мы не умеем чувствовать, не умеем жить, мы не нужны никому. И я тоже не люблю тебя, мама. И презираю себя за это. Надо тебя жалеть, надо тебе сочувствовать, надо ухаживать за тобой, а я не могу. Мне страшно. Все во мне этому сопротивляется! Потому что, когда любишь, и ухаживаешь с любовью, с радостью даже… Чтобы облегчить любимому человеку жизнь… Я не могу! Не могу, и все! Казни меня за это! Я и сама не знаю, что мне со всем этим делать. Как себя заставить.

Захлебнувшись в яростном и горьком рыдании, Жанна выскочила из комнаты, и через минуту Елена Максимовна услышала, как она загремела посудой на кухне — так же яростно. Казалось, ветер яростной безысходности гулял по всей квартире, и надо было лежать тихо, тихо, почти не дышать. И даже на осознание происходящего не было сил. И уж тем более на удивление.

Вскоре Жанна быстро вошла к ней в комнату, неся в руках тарелку с голубцами и чашку чая. Плюхнула все это на тумбочку, проговорила жестко, не глядя на мать:

— Ешь. Я разогрела. Судно принести?

— Нет… — едва слышно выдавила из себя Елена Максимовна.

— Ладно, тогда я ухожу, меня Максим ждет. Скоро Марк с Марусей придут. До свидания.

Когда в комнату прилетел звук захлопнувшейся двери, Елена Максимовна прошептала запоздало:

— Погоди, Жанна… Так нельзя, ты не можешь…

Осознание происшедшего медленно входило в нее вместе с болью и колкой холодной изморозью. От холода было так страшно, что хотелось умереть. Наконец холод раскололся горячим слезным отчаянием, и тело сотряслось от первого спасительного рыдания. Так сильно и горько Елена Максимовна не плакала ни разу в жизни.

Наплакавшись, успокоилась. За окном по-прежнему слышался шорох дождя, ранние осенние сумерки вползли в комнату. Мясо-капустный запах, исходящий от тарелки с голубцами, неприятно щекотал ноздри, напоминал о пережитом разговоре-ужасе.

Вязкая дрема завладела проплаканным сознанием Елены Максимовны и утянула ее в сон…

Маленький Юлик сидел за столом, ел манную кашу, запивая ее молоком из чашки. Неуклюже двинул рукой и — о, ужас! — чашка полетела вниз, со стола, а молоко выплеснулось. Чашка словно застыла в падении, и лицо Юлика застыло с распахнутыми глазами, с открытым ртом, со щербиной после недавно выпавшего молочного зуба. Стоп-кадр, живая выпуклая фотография, в следующую секунду снова ожившая, — и чашка долетела до пола, разбилась, как полагается, прямо посреди белой молочной лужицы.

Хорошая чашка, кузнецовский фарфор. И вполне ожидаемое ощущение — жалко чашку. Ясное и четкое ощущение, хорошо прорисованное, требующее выхода. Нет, что за ребенок, ей-богу, руки-крюки!

Ладонь сама тянется вперед, чтобы дать подзатыльник. Но Юлик вместе со столом уплывает из-под руки, и надо сделать несколько дополнительных шагов…

Шаг, еще шаг. С каждым шагом Юлик все дальше, его не видно почти. Но перед глазами стоп-кадр, тот самый, — Юлик с распахнутыми от ужаса глазами, с открытым ртом, со щербиной после недавно выпавшего молочного зуба. Но собственная досада больше и объемнее, чем ужас Юлика, она требует утоления, причем немедленного. Надо сделать еще несколько шагов, не обращая внимания на стоп-кадр, который назойливо лезет в глаза. Надо… Только ноги не идут, будто их вообще нет.

Или их действительно нет?

Похоже, что нет. Страшно нагнуть голову, посмотреть вниз…

Елена Максимовна вздрогнула, проснулась в холодном поту. Глянула на часы — всего двадцать минут спала. Но сон такой яркий, такой объемный, с прописанными деталями. С чего вдруг привиделось, еще и чашка какая-то?.. Отродясь не было в доме никакой чашки кузнецовского фарфора. И посуду Юлик никогда не бил, всегда ел аккуратно. Подзатыльники получал — это да. Рука у нее была тяжелая, и Юлику, и Жанне, обоим, доставалось, особенно в первую досадливую секунду, когда Еленой Максимовной овладевал бесконтрольный порыв. А потом, когда отпускал, она и сама толком не помнила, что было в эту секунду. Ну да, всякое было. Наверное. А сами виноваты, не надо матери под горячую руку попадать! Мать и так вертится как белка в колесе, для вашего же блага старается, понимать надо!

И все-таки нехороший сон… Раньше бы и задумываться не стала, выбросила его из головы. Но теперь, в новых открывшихся обстоятельствах… Когда несчастья сыплются на голову одно за одним… Еще и откровения эти жестокие — «не люблю», «не хочу», «не могу»… Что это такое вообще — мать не любить, одинокую, беспомощную и больную? Вдвойне должны любить и вдвойне заботиться! Тем более если мать всю себя до конца…

Додумать привычно возмущенную мысль Елена Максимовна не успела — из прихожей послышалось шевеление, тихие голоса Марка и Маруси. Так же тихо идет кто-то по коридору в ее комнату.

В дверях обрисовалась Марусина тонкая фигурка, низкий с хрипотцой голос прошелестел в темноту:

— Вы спите, Елена Максимовна?

— Нет, я не сплю.

— А отчего света не зажигаете? Мы с улицы посмотрели — все окна темные. Вот и крадемся, чтобы вас не разбудить.

— Как прошла операция у дочки, Марусь?

— Ой, все хорошо! — радостно заговорила Маруся, оглянувшись назад. — Правда, по времени долго, мы чуть с ума не сошли. Я вся тряслась как осиновый лист, а Марк меня успокаивал, заставлял держаться в равновесии. Потом доктор к нам вышел, сказал, что больше волноваться не нужно, ребенок будет вполне здоров. Какое это счастье, если б вы знали!.. Такие простые слова, но сколько в них счастья. Ребенок будет здоров! Я и плакала, и смеялась, не могла эмоций сдержать. До сих пор не могу поверить, что не надо больше каждую минуту бояться…

— Ты хорошая мать, Маруся. Молодец.

— Ой, да что вы… Если бы не Марк… Он же все вопросы с медиками на себя взял.

— И все равно — ты хорошая мать. Ты переживала, ты волновалась, и я тебя очень хорошо понимаю. Я тоже очень переживала, когда мои дети болели… Тоже с ума сходила. Но я все сама, сама… Повезло тебе с мужем, Маруся.

— Да, мне повезло.

— А где Марк? Вы же вместе пришли? По-моему, я слышала его голос.

— Да, мы вместе. Он на кухню пошел с пакетами, мы по пути в супермаркет заскочили, вкусностей всяких купили, праздновать будем, Елена Максимовна! К Танечке все равно сегодня и завтра не пустят, она пока в реанимации, так положено после операции. Зато сказали, что потом дня три полежит, и можно будет забрать! А реабилитацию на месте провести можно! Я и не надеялась, что все так быстро решится!

— Да, очень быстро… Значит, вы скоро уедете?.. Жаль.

— А вы как себя чувствуете, Елена Максимовна? Жанна приходила?

— Да, она приходила. И Юлиан приходил. Но лучше бы они этого не делали. Они мне такого наговорили, такого… Я даже повторить не решусь. После такого и жить нельзя, лучше умереть.

Маруся замолчала испуганно, услышав ее сдавленное рыдание. Снова оглянулась, позвала тихо:

— Марк, ты где? Иди быстрее сюда.

Он тут же появился за ее спиной, спросил тревожным шепотом:

— Что случилось, Марусь?

Потом протянул руку, щелкнул выключателем. Елена Максимовна закрылась от яркого света, положив обе ладони на лицо, потом отвела их медленно. Ладони были мокрыми от слез, лица Маруси и Марка сначала поплыли в горячей пелене, потом взгляд стал четким, будто она смотрела сквозь линзу. Лицо Маруси было испуганным, лицо Марка смущенным, будто ему было неловко глядеть на ее слезы.

— Что с вами, Елена Максимовна? Почему вы плачете? Что-то случилось, да? — залепетала Маруся, делая шаг вперед.

Марк протянул руки, взял Марусю за плечи, проговорил успокаивающе, но довольно твердо:

— Ты иди, Марусь. Иди, разбери пакеты на кухне, ужином займись. А мы с тетей пока поговорим.

Кивнув, Маруся повернулась, вышла из комнаты. Марк закрыл дверь, уселся в кресло, закинув ногу на ногу и сложив на колене схваченные в замок пальцы. Помолчал, потом спросил тихим и ровным голосом, будто не замечая ее слез:

— Что случилось, тетя? Вас кто-то обидел?

— Меня не обидели, меня просто убили, Марк. Мои дети меня убили. Они будто сговорились меня уничтожить.

— Каким же образом? Вы можете объяснить?

— Словесным образом, Марк. Словом тоже можно убить человека, разве ты об этом не знаешь?

— Почему же? Еще как знаю. И все же?

— Ой, я не могу… Мне стыдно повторить, что они мне тут наговорили. Оба. Даже язык не поворачивается.

— Но вы все же попробуйте. Не бойтесь, это не страшно.

— Да как же не страшно, если страшно! Они… Они же ненавидят меня, Марк! За что? Почему? Я же мать… Я столько для них сделала. У них нет права меня ненавидеть.

— К сожалению, ненависть не спрашивает, когда приходит, есть ли у нее право на существование. Слишком коварное чувство, слишком неконтролируемое. Человек должен до крайней точки дойти, чтобы сказать кому-то — ненавижу. Не отдавать отчета в своих словах. Разве не так?

— Все так, да. Но я не понимаю, чем я, родная мать, заслужила. Это же кощунство — испытывать ненависть к родной матери! Так не должно быть! Мать для любого человека — это святое! Это… Это уголовно должно быть наказуемо! Дети должны уважать и любить родителей, это закон. И не нами этот закон придуман.

— О, сколько эмоций в голосе, будто вы гвозди в доски вбиваете. И очень уверенно вбиваете. Раз — и по самую шляпку.

— Но разве я не права? В чем я не права? Скажи! Разве дети не должны любить и уважать своих родителей?

— Да, вы правы. Действительно, должны. Но что — должны? Помогать — да, должны. Заботиться — тоже должны. Но неужели вы думаете, что можно заставить любить по закону?

— Ой, не обобщай…

— По-моему, это вы обобщаете, тетя. А я отделяю одно от другого. И пытаюсь вам объяснить, почему…

— А не надо объяснять! Я свои законные права знаю! Да я… Я на телевидение позвоню, пусть о моих детях в передаче расскажут, в той, которая каждый вечер по центральному каналу идет! Там о таких случаях много рассказывают, когда дети бросают своих родителей на произвол судьбы! Пусть им стыдно станет, когда вся студия на них будет пальцем показывать!

— Ну, студия будет, конечно. И стыдить будет, и пальцем показывать. Студии только дай цель, в которую можно кидать камни. А потом что? Ну, пристыдят ваших детей, по телевизору покажут, камнями закидают, опозорят на весь свет… А дальше что?

— А дальше у них совесть проснется! Если должны, значит, должны! Таковы правила жизни.

— Нет, это не ваш случай, тетя. И не ваши правила.

— То есть?! Ты хочешь сказать, что я, как мать, — исключение из правил? Но почему? Да, я была с ними в детстве строга и требовательна. Да, я не давала им распускаться и хотела, чтобы из них получилось что-то, хотела их вывести на большую дорогу. И не я виновата, что из них ничего не вышло! Я же хотела…

— Да, вы очень хотели, я помню. Только их не спросили, хотят ли они тех дорог, которые вы для них придумали. Да вам бы и в голову это не пришло — спрашивать. Вы лепили из них то, что хотели, развлекались единоличным творчеством. Разве не так?

— Да, но… Я же для них старалась. Для их же блага.

— Стараться можно разными методами, тетя. От ваших методов у них перебор наступил. Вы же наверняка свои методы перевели и во взрослую их жизнь, только эти методы другие формы приняли, а по сути — то же самое, что и в детстве. Да, перебор… Свободного места внутри не осталось, все доверху заполнилось неприятием, понимаете? Причем резко заполнилось, в один момент. Я уверен, они и сами не поняли, как это произошло. Понимаете, о чем я говорю, тетя?

— Нет, я не понимаю, Марк.

— Ну, это как бутылка, которую подставили под тонкую струю воды. Она наполняется, наполняется… Очень долго по времени наполняется. Кажется, что процесс бесконечен, что свободного места еще полно. А потом вода доходит до горлышка и — раз! — не успеешь опомниться, как она уже поверху льется! И это самый короткий, коварный момент наполнения, его трудно контролировать, вы никогда не замечали? Вот и у Жанны с Юлианом так произошло. И сами не заметили, как полилось наружу.

— Да что, что у них полилось, Марк? Я не понимаю твоих аллегорий. Объясни.

— Да нечего и объяснять, и без того все ясно. То и полилось, что втекало долгие годы, что накопилось, что дошло до горлышка. То, что вы сами в них складывали. Ваш контроль, ваша вседозволенность и властность, ваше разочарование от их неудач, ваше самоуправство и раздражение, ваша убийственно насмешливая холодная ирония, в конце концов. И ваше чувство собственности, которое называется «я им всю жизнь отдала», и требование благодарности к себе и любви к себе. Довольно жестокий коктейль получился, термоядерная смесь. Когда-то она должна была зашевелиться и выплеснуться, что ж. Время пришло.

— Ты хочешь сказать, что мои дети злопамятны? Но я же мать. А матери все нужно прощать — автоматически, потому она мать, и этим все сказано! Они же должны понимать, они права не имеют. Это же страшно, что ты сейчас говоришь! Это невозможно!

— Да, я понимаю, что вам страшно и что подобное кажется невозможным. И возмущение ваше вполне искренне — как же так, мол! Я беспомощна и беззащитна на данный момент, и потому меня должны любить и жалеть! Обязаны!

— Да, именно так! Обязаны! Родителей не выбирают, какие есть, такие и есть! Еще ни один родитель не сделал ничего такого, что бы шло во вред своему ребенку! По крайней мере, сознательно. Дети должны это понимать. И долг свой обязаны исполнять, как бы там ни было, хотят или не хотят!

— Да все дело в том, что они хотят! Хотят, но не могут! Да, им стыдно, и от стыда еще хуже становится. Но все равно не могут! Не владеют собой, понимаете? Когда психика переполняется накопленным негативом, человек перестает управлять собой. Это физика с химией, с этим ничего поделать нельзя.

Елена Максимовна приподняла голову, глянула в лицо Марку, прищурив глаза и горделиво поджав губы. По всему было видно, что спокойный, доброжелательный тон Марка ужасно раздражает ее. Но пересилила себя, не выпустила наружу ни одной гневной эмоции, заговорила вполне миролюбиво:

— Ты говоришь сейчас ужасные вещи, Марк… Ужасные! И я бы даже рассердилась на тебя, но не могу себе этого позволить.

— Почему?

— Но как я могу… Ты же не Марк, мой племянник, ты Матвей Горюнов! Известный писатель, непререкаемый для меня авторитет!

— Ну что вы, тетя… — пожал плечами Марк, с удивлением и грустью на нее глядя, — мне бы как раз хотелось, чтобы Матвей Горюнов при нашем разговоре не присутствовал… Но если вам так легче…

— Да, мне так легче! Может, Матвей Горюнов не станет меня уничтожать, но подскажет, как исправить ситуацию? Даст дельный совет?

— Не подскажет и совета не даст, тетя. Потому что ваша ситуация не подлежит исправлению, вот что самое страшное. Если вы даже очень сильно захотите понять свои ошибки и раскаяться, все равно сделать ничего нельзя. Вы, как тот мавр, который сделал свое дело… Я понимаю, что это жестоко, но это правда.

— И что же мне прикажешь в таком случае делать? — спросила Елена Максимовна, упорно сохраняя в голосе иронические нотки.

— Вам это принять надо, — вполне серьезно ответил Марк, будто не замечая ее защитной иронии. — Иначе — никак. Принять и смириться с их ненавистью.

— Но как это возможно — смириться с ненавистью собственных детей? Нет, я не могу.

— Очень жаль, тетя.

— А если ты поговоришь с ними, Марк? Объяснишь им, что так нельзя?

— Да уж… Чужую беду руками разведу. Нет, посредничество в данном случае не имеет смысла.

— Ну что ж, тогда мне самой придется с ними поговорить. И даже прощения просить придется, хотя я не понимаю, за что.

— Они не услышат вашей просьбы о прощении, к сожалению, какая бы она ни была, вполне искренняя или вынужденно горделивая. Они уже сломлены, бесчувственны, глухи и слепы, к сожалению.

— И что же… Мои дети никогда не простят меня?

— Насчет «никогда» — не знаю. Но сейчас их надо оставить в покое, не трогать пока.

— Но… Как же тогда быть? Ты же понимаешь, что это невозможно… Я не могу вставать с постели, им все равно придется помогать мне.

— Да, придется. Через ненависть. А это путь к окончательному самоуничтожению. Вы этого хотите?

— Боже, Марк! Боже… Не пугай меня… Как же все это жестоко, как безысходно! Я не могу, не могу… Что же мне делать, Марк? Проситься в дом скорби на жительство? При живых детях? Да и не возьмут меня. Что же мне делать, Марк?

— Тетя, поедемте с нами.

— Что?

— Поедемте с нами. Дом большой, всем хватит места. Я вас поселю в комнате с видом на речную излучину.

— Марк, что ты говоришь? Ты сам себя слышишь, что ты мне предлагаешь?

— Я вас приглашаю к себе. А в чем проблема, не понимаю? Отчего вы с таким ужасом на меня смотрите?

— Ты?! Ты меня зовешь к себе? Ты должен меня ненавидеть гораздо больше, чем мои родные дети, и ты… Зовешь меня к себе?!

От удивления она не чувствовала, что плачет. Слезы щекотали лицо, и пришлось досадливо смахнуть их рукой, и некрасиво утереть под носом краешком покрывала, и цапнуть непослушными пальцами протянутую Марком бумажную салфетку. Такого сильного потрясения она никогда в жизни не испытывала. И не было оно потрясением благодарным — унизительным, скорее.

— Не плачьте, тетя, успокойтесь. В моем предложении нет ничего странного. И насчет ненависти вы сильно преувеличиваете, мне давно уже незнакомо это чувство как таковое. А ваши дети — да. Они пусть ненавидят, и хорошо, что ненавидят. Звучит, конечно, парадоксально, но в данной ситуации пусть так и будет. Это значит, что они живые. Значит, сопротивляются. Ведь что такое, по сути, ненависть? Это боль нашей души… А присутствие боли говорит о том, что душа жива. Радуйтесь хотя бы этому, тетя. Да, радуйтесь, иного выхода у вас нет. Хотя бы таким способом, но пробуйте бороться со своими демонами.

— Значит, они меня не простят?..

— Не знаю. Вряд ли, даже когда-нибудь. Они вам не верят. Полное и безоговорочное неверие — процесс чаще всего необратимый. Это как раковая опухоль. И хотел бы от нее избавиться, но одного желания мало… Да и в самом деле, очень трудно поверить, что мадам Тюссо снимет вывеску со своей мастерской и выбросит на свалку все запасы воска. Мавр сделал свое дело…

— Но ведь я могу хотя бы попробовать… Поговорить с ними…

— А вот этого не нужно делать, я думаю. Ваши дети на данный момент законченные неврастеники, всякое прикосновение к их душе будет восприниматься ими негативно, их память до краев переполнена болью. И этой боли очень, очень много, по самую маковку… Это вы не помните, как походя ломали-унижали-уничтожали, а они все помнят. Все, до последней малости.

— Но ведь ты! Ты же простил меня, Марк? Или тоже не простил?

— Я простил. Но мне было легче — я не жил с вами рядом и не вращался на вашей орбите. Я забыл, что это такое. И я не успел стать восковой фигурой, потому что процесс этот по времени достаточно долгий.

— Ну, не знаю… По-моему, ты слишком суров ко мне. Я же мать, я же старалась жить для детей. Да, я не понимала, что творила, но я хотела, как лучше! Знаешь, что другие матери говорят по этому поводу?

— И что же?

— Как бы ты ребенка ни любил, как бы для него ни старался, но когда он повзрослеет, то всегда найдет, что рассказать своему психологу!

— Да, я слышал это расхожее выражение. Но к вам оно неприменимо, у вас другой случай. Ну что, вы принимаете мое приглашение, тетя?

— Не знаю, Марк… Не представляю, как это… Да и кем я тебе буду? Обузой? Нет-нет, я не смогу! Это для меня слишком тяжело!

— Хм… А у вас есть еще какие-то варианты, простите за грубость? И насчет обузы… Наоборот, я буду очень благодарен, если вы примете мое предложение. Потому что мне как раз требуется обуза, она мне просто необходима на данный момент.

— Странно ты говоришь… Зачем?

— А для самоутверждения. Да, есть в любом человеке такая потребность — осознавать себя кому-то нужным. И чем больше трудностей на пути такого осознания, тем лучше. Вообще, я много могу на эту тему рассуждать, моя волонтерская натура в этом смысле весьма болтлива. Так что не сомневайтесь — вы даже больше мне нужны, чем я вам. Обыкновенный эгоизм с моей стороны, чистой воды. Каюсь.

— Но ты же сам только что рассказывал, какая я плохая и коварная мадам Тюссо… Не боишься моего коварства?

— Нет, чего не боюсь, того не боюсь. Вы можете располагать мною во всех смыслах. И можете рассчитывать на мою помощь. Например, могу к хорошим врачам отправить, если захотите… Да, я весь ваш, но со своими демонами уж будьте добры, сами как-нибудь управляйтесь. Так устроена жизнь — нет в этом деле помощников. Духовное здоровье важнее физического, из духа человеческого все произрастает. Но мы еще поговорим об этом, сидя долгими зимними вечерами у камина… Мне кажется, вы занимательный в этом плане собеседник. Я уж не говорю о вас как о литературном архетипе.

Елена Максимовна в очередной раз отерла распухшее от слез лицо, глянула на Марка с усталым недоумением. В голове шумело, и непонятно было, как реагировать на это неожиданное предложение. То ли обидеться, то ли согласиться.

Марк молчал, глядел в темное влажное окно. Ждал, что она ответит. Из кухни, где хозяйничала Маруся, глухим рокотом доносился звук включенного телевизора.

Никто не услышал, как открылась входная дверь, как в прихожую тихо вошла Жанна. Сняла мокрую куртку и ботинки, прислушалась, медленно побрела по коридору в сторону кухни, проговорила в спину стоящей у плиты Маруси:

— Добрый вечер.

Маруся вздрогнула, обернулась:

— Ой, Жанна… Как ты меня напугала! Я не слышала, как ты пришла. Случилось что-то, почему ты вернулась? Погоди, телевизор выключу.

— Да ничего не случилось, Марусь, — покачала головой Жанна, медленно опускаясь на кухонный стул. — Скажи лучше, как операция прошла.

— Ой, хорошо прошла! Наша Танечка будет здорова! Я от счастья сама не своя, даже не верю.

— Да, ты счастливая, Маруся. Я за тебя рада. И за Марка тоже рада. И за Танечку.

— Спасибо. А ты почему такая бледная, Жанна? Устала? Голодная, наверное? Скоро ужинать будем.

— Нет, я не голодная, вообще о еде думать не могу… А где Марк?

— Он с тетей разговаривает. Мы пришли, а она лежит вся заплаканная.

— Мама жаловалась на меня, да? Это она из-за меня.

— Поэтому ты вернулась?

— Да… Ехала домой и вышла из автобуса. Такой осадок на душе нехороший. Наговорила ей…

— И теперь тебя совесть мучит?

— Не знаю, Марусь. Наверное, это не совесть, это как-то по-другому называется. Наверное, это отсутствие совести. Мне страшно от того, что я никакой вины не чувствую.

— Значит, это неправда, что ты ей наговорила?

— Нет, все правда! — с досадой махнула Жанна ладонью. — В том-то и дело, что все, все правда! Но от этого вовсе не легче! Наоборот…

— А что ты ей сказала?

— Ой, сейчас и вспомнить трудно. Я сама себя в этот момент не чувствовала, будто во мне какое-то второе дно открылось. Но точно знаю, что все сказанное — правда.

— И все-таки? Что ты ей сказала?

Жанна вздохнула, ссутулилась, прикусила губу. Помолчав, проговорила тихо:

— Сказала, что не люблю ее. Что жить с ней не могу и не знаю, как мне свой дочерний долг исполнить. Как себя заставить. Ну скажи, Марусь! Ведь бывает же у каждого такое состояние, когда он просто не может что-то сделать! Надо, но не может! И что тогда?

— Не знаю, Жанна. Трудно ответить. Каждый человек по-своему понимает слово «надо». И каждый человек может напугать сам себя словом «не могу». А у многих между «надо» и «могу» нет никакой разницы, это как единое понятие. Если надо, значит, могу, и точка.

— Вот и Максим так же говорит. Но он все видит со стороны, ему легче. Он вообще очень рассудительный, я бы даже сказала, меркантильный. Но кто нынче не меркантильный? Все такие…

— Максим — это твой мужчина?

— Да, мы вместе живем. И он говорит мне — надо, Жанна. Надо взять себя в руки, сжать зубы, и терпеть, и ухаживать за мамой, как положено родной дочери. Хотя бы из-за квартиры. Чтобы потом наследовать. Мама ведь может все, что угодно, с квартирой сделать, по документам она полноправная собственница. Может и мошенникам ее завещать. Назло нам с Юлианом. С нее станется. Кстати, Максим именно вас и подозревает, что вы неспроста остались в квартире, а не уехали в гостиницу.

— Вот как?

Маруся обернулась от плиты, взметнула брови и весело уставилась на Жанну, будто предлагая ей также повеселиться. Жанна не выдержала ее взгляда, опустила глаза и, оглаживая руками худые колени, проговорила тихо:

— Это Макс так считает, не я…

— Понятно, — кивнула Маруся, снова отворачиваясь к плите. Немного помолчав, ответила уже вполне серьезно: — Скажи своему Максу, чтобы не волновался, мы скоро уедем. А еще ему скажи, что неприлично волноваться из-за чужого наследства, это не делает ему чести. А ты вообще любишь его, Жанна? Только честно?

— Если честно — не знаю. Да и можно ли в моем положении позволить себе кого-то любить?.. Нет уж, Маруся. Как говорится, быть бы живу, и то хорошо.

— Не поняла?.. Если не любишь, зачем тогда с ним живешь?

— Хм… Хороший вопрос, конечно. Хотя тут надо правильные акценты расставить. Не с ним живешь, а у него живешь, так будет вернее. А живу я у него, потому что с мамой жить не могу. И он это прекрасно понимает, по-моему. И позволяет себе… Погоди, я на звонок отвечу! — Жанна потянулась к сумке, брошенной на свободный стул. — Это, наверное, Макс! Он болеет, а меня уже долго дома нет. Волнуется, наверное.

Она выхватила из кармашка сумки телефон, глянула на дисплей, и лицо ее в ту же секунду переменилось, сделавшись настороженно-удивленным. Но звонок, хотя и с видимой неохотой, все же приняла.

— Да, Лена, слушаю. Ты по делу или просто поболтать хочешь? Говори быстрее, я очень занята!

— Ах, вон как… Занята, значит… Понятно… — тянула свой голос настырная Кукушкина, явно наслаждаясь настороженностью Жанны. — Какие вы с Максом оба занятые, однако, даже зависть берет! Я смотрю, он тоже занят… С девахой какой-то в кафе сидит… Ничего такая деваха, вполне симпатичная.

— В каком кафе, Кукушкина! Что ты болтаешь? У Макса температура высокая, он простужен, дома лежит!

— Что ж, рада твоей неколебимой уверенности, подруга. Но вынуждена ее расшатать, хотя и во благо. Тебе же во благо, заметь! И я пока не ослепла, даже очков не ношу… Вон он сидит, голубчик, через два столика от меня, деваху свою за белую рученьку держит и в глаза ей нежно заглядывает. О, им уже и горячее несут. И мне тоже, кстати… Подробности больше не нужны? Может, мне позже перезвонить, а то я есть страшно хочу, умираю?

— Спасибо, Кукушкина. Не надо перезванивать. Приятного аппетита, — зло бросила в трубку Жанна.

Впрочем в бог с ней, с Кукушкиной… Вовсе не исключено, что она подвирает из вредности, потому что Макс дома лежит, в свой постели. Куда он пойдет — больной? Хотя надо проверить… Все равно ведь не удержать себя в хлипкой уверенности.

Быстро кликнула его номер, застыла в напряженном ожидании. Маруся села за стол, смотрела на нее с участливой тревогой, хотя, судя по всему, не совсем понимала, что происходит.

— Да… Говори быстрее, я занят… — услышала она голос Макса и в ту же секунду поняла, что не врет Кукушкина, все так и есть. Но легче от этого не стало. Наоборот.

— Макс, ты где? — спросила уже автоматически.

— Я на работе. Меня вызвали, очень срочное дело. Наверное, в командировку придется ехать.

— Сегодня?

— А когда? Конечно, сегодня!

— А музыка?.. У тебя на работе всегда живая музыка играет, да? Она помогает справиться со всеми срочными делами?

Молчание. Слышно, как он сердито дышит в трубку. Не знает, что ответить. Растерялся.

— Ну, что ты молчишь, Макс? Ведь ты не на работе, правда? Ты в кафе сидишь? И с кем ты нынче ужинаешь, интересно?

— Зачем ты?.. Зря ты так, Жанна. Зря.

И снова — молчание. Многозначительное, недовольное, упрекающее. Молчание с выпуклой демонстрацией разочарования. Мол, мы же договорились, что ты умеешь быть мудрой и понимающей. И ты хотела быть мудрой и понимающей. Зачем ты все портишь, глупая?

Жанна отняла от уха телефон, выключилась из разговора. Телефон жалобно тренькнул, будто сожалея о случившемся. Маруся спросила тихо, с испугом:

— Что случилось, Жанна? На тебе лица нет.

Жанна, с трудом сдерживая слезы, махнула рукой. Сглотнула, попыталась растянуть губы в улыбке:

— Нет… Ничего не случилось такого, чтобы… Это я так…

Улыбка вышла дрожащей и жалкой, и слезы таки не удержались, полились из глаз, и Маруся испуганно протянула ей через стол салфетку. Жанна салфетку не взяла, закрыла лицо руками, затряслась в тихом отчаянном плаче.

— Погоди, я тебе воды дам, — снова засуетилась Маруся, подскакивая со стула.

— Не надо… Не надо воды! Я все, я уже успокоилась, не надо!

Жанна отняла руки от лица, глядела на Марусю отчаянно. Покачав головой, прошептала тихо:

— Он меня опять обманул. Он сейчас ужинает с другой женщиной, а потом… Сказал, в командировку поедет… Он об меня ноги вытирает, Марусь! Я не могу больше этого терпеть, не могу, сил моих больше нет!

— Так не терпи. Не надо. В чем дело-то? — наклонившись через стол, осторожно спросила Маруся. — Разве такое можно терпеть?

— Он… Он условие мне поставил.

— Какое условие?

— Ну, что мы живем вместе… Что поженимся потом, когда-нибудь. Но при этом я закрываю глаза на его свободу действий и всяческих передвижений.

— То есть на измены? Я правильно поняла?

— Да, Марусь, да.

— И ты согласилась на эти условия?

— Выходит, что согласилась. Я их приняла, с молчаливого согласия.

— Зачем, Жанна?

— Затем, что мне деться некуда, Маруся! Я как загнанный волк — и сзади флажки, и впереди флажки! Хотя какой я волк?.. Так, овца испуганная… Так сильно испуганная, что унижения, мне казалось, не чувствую. Я думала, пусть лучше унижение от Макса, чем жить рядом с мамой, бок о бок, постоянно, день за днем. Ты же не знаешь, что это такое, с ней жить всю жизнь! Да я просто не могу с ней жить, понимаешь? Я ее ненавижу!

— Не надо, Жанна, прошу тебя… Нельзя, она же мать!

— Ах, мать! А что ты знаешь про нашу мать? То, что тебе мог рассказать Марк про свое детство, — это еще цветочки… Он просто забыл, как она может в страхе держать! У нее особая энергетика, она тебя поглощает со всеми потрохами, делает абсолютно безвольной и несчастной! И при этом требует, чтобы ее любили. Требует совершенно искренне, как будто по-другому и быть не должно. Но разве можно заставить человека любить, скажи? Можно заставить его бояться, можно внушить ему обманчивое представление о любви, что-то типа стокгольмского синдрома, или еще как-то… Но нельзя вытребовать из человека искреннюю любовь, нельзя! А мама все время любви к себе требует! И это так ужасно, Марусь, ты даже не представляешь. Все переворачивается внутри от неприязни, от ненависти.

Она снова заплакала, тихо раскачиваясь на стуле и мелко содрогаясь плечами. Маруся не мешала ей, лишь глядела с изумлением и жалостью. Хотела было что-то сказать, но Жанна опередила ее, снова заговорила сквозь слезы:

— Да я бы ушла от Макса, не стала бы терпеть это унижение, но куда, куда я пойду? Квартиру снимать? Но для этого деньги нужны. А работа у меня пустяковая, сущие копейки платят. Я ведь даже специальности никакой не получила. Танцевала в кордебалете. Разве это специальность? В общем, запуталась я совсем.

— Вот именно, что запуталась, это ты правильно сказала! — неожиданно жестко произнесла Маруся, и Жанна отняла руки от лица, глянула на нее с удивлением. — И всегда будешь с путами на ногах по жизни передвигаться, если сама себе не поможешь!

— Как? Как я себе помогу? — икнув, спросила Жанна.

— Для начала уйди от этого Макса, если он тебя унижает. Потому что это повторение пройденного, неужели ты этого сама не видишь? Он же тобой манипулирует, как мама! Он внушает тебе те правила, которые удобны ему. А ты их принимаешь. Нельзя терпеть и принимать в себя чужую волю, чужое небрежение, ты же не помойный контейнер. А ты привыкла, смирилась, ты не умеешь строить отношения по-другому. Ты приняла и усвоила стереотип отношения к себе. Мама породила этот стереотип, а ты его сделала внутренним законом. А теперь поди-ка избавься от него.

— Да, это очень трудно, ты права, Марусь. Наверное, даже невозможно.

— А надо, Жанна, надо! Пока не избавишься от него, всегда будет так! Ты сама должна… Но для этого необходим первый шаг, и на него надо решиться. И не придумывай для себя всякие трусливые обстоятельства, ничего в этой жизни невозможного нет.

— То есть?.. Ты мне предлагаешь бросить Макса и жить вместе с мамой, да? Но я не могу, не могу… Я…

— Да, я уже слышала, ты ее ненавидишь. И это тоже твое защитное и трусливое обстоятельство, не более того. И знаешь, что я тебе еще хочу сказать, милая моя несчастная Жанна.

Маруся замолчала, внимательно разглядывая собственные ладони, будто сомневалась, продолжить начатую фразу или нет. Потом поморщилась, вздохнула и вытолкнула из себя с неохотой:

— Знаешь, за что я сидела? Я ведь мужа своего убила. Как так получилось — не буду рассказывать, это долгая история, да и не хочу, в общем… И я знаю, что убийство — это большой грех. Я грешница, и мне с этим знанием всю жизнь придется жить. Но мать ненавидеть — это такой же грех, Жанна. С той лишь разницей, что за него в тюрьму не сажают. Но вот слушаю я тебя и думаю — лучше уж отсидеть, чем так…

Жанна сидела тихо, даже не всхлипывала. Потом глянула исподлобья и смотрела долго, напряженно думая о чем-то своем. А через минуту прошелестела едва слышно:

— Да, ты права, Марусь. Да, я все поняла. Надо с себя начинать.

— Что ж, я рада была хоть чем-то тебе помочь. Правда рада, ты мне не чужой человек. И Марик, я думаю, тоже захочет тебе помочь.

— Как? Как он может мне помочь?

— Ну, хотя бы тем, что маму твою увезет.

— Куда?

— К нам домой. Дом у нас большой, всем хватит места. Я думаю, он уже такое решение принял. Я чувствую, когда он принимает какое-то решение, я ни разу в нем не ошиблась. Потому что люблю и верю ему, как самой себе. И ты — хотя бы начни себе доверять. Хотя бы начни! Шаг за шагом, шаг за шагом. Глядишь, и выкарабкаешься на волю. И хватит плакать, лучше помоги мне стол накрыть, ужинать пора.

…В комнате за закрытой дверью тоже продолжался трудный разговор. Елена Максимовна перекатила голову по подушке, прикрыла глаза ладонью:

— Нет, нет, Марк… Не о чем говорить, я не смогу принять твое предложение. Да, у меня ужасная жизненная ситуация, ты прав. Но это невозможно, то, что ты предлагаешь! И я уже объясняла тебе. И могу еще раз повторить. Как я могу принять твою помощь, если знаю, что когда-то поступила с тобой подло? Я вычеркнула тебя из жизни, я даже не знала, жив ты или нет. И теперь это знание ожило, оно мучит меня, оно угрызает меня, доводит до ярости! Прямо достоевщина какая-то, честное слово…

— Ну что вы, тетя. Не надо примазываться к Федору Михайловичу, он этого не заслужил. И не достоевщина вас до ярости доводит, а обыкновенная гордыня. А с гордыней надо бороться, тетя, она в вашем положении не лучший помощник, согласитесь.

— Нет, нет… Я не приму твою помощь. Нет, лучше умереть!

— Так уж и лучше?

— Да, лучше. И это уже скоро, я знаю.

— Ну, не делайте такого скорбного лица, не надо. Ничего, поживете еще. Да и нельзя вам умирать, вы самый главный урок жизни пока не выучили. Как же вы — без выученного урока? Нет, не советую. Там ведь спросят, а вы явитесь недоучкой-двоечницей… Нехорошо…

— И кто же мне такой урок станет преподавать? Ты? — спросила насмешливо, хотя и чувствовалась в этой насмешливости явно выморочная бравада.

— Нет, что вы, — вполне серьезно ответил Марк. — Я не проповедник, не учитель и не духовный целитель, отнюдь. С уроками — это вы сами как-нибудь. Но я верю, что не бывает на войне с самим собой побежденных. А я что? Я только поддержать вас могу, фонариком в темноте посветить. По-моему, воевать с демонами удобнее при слабом свете фонарика, чем в ярких софитах ненависти.

— Ну, не знаю, Марк… Не знаю…

Елена Максимовна повернула голову, глянула Марку в глаза. Он спокойно встретил ее взгляд, улыбнулся.

— Значит, решено. Вы едете с нами. Завтра с утра начну организовывать эвакуационный процесс. Как вы думаете, удастся где-нибудь купить коляску? Валечка поможет?

— Я думаю, она поможет… Но что скажет Маруся? Вдруг она?..

— Не вдруг. Я думаю, она то же самое думает, то есть одобряет мое решение полностью.

— Ты уверен?

— Да, я уверен. Потому что я люблю ее и верю ей, как самому себе. По крайней мере, ни разу не ошибся.

— …Ты можешь объяснить, что происходит, Жанна? Давай поговорим нормально. Повернись ко мне, я не могу говорить в твою спину. Это невежливо, в конце концов.

Наверное, она и впрямь вела себя не очень вежливо, Максим был прав. Но нельзя было разбирать полки и вытаскивать свои вещи, стоя к платяному шкафу спиной. И занятие на полпути бросать ей не хотелось, если сосредоточилась и решилась на поступок. Тем более немного вещей и осталось.

— Сядь, Жанна. Давай поговорим. Посмотри мне в глаза и объясни, что происходит.

— Ничего особенного не происходит, Максим. Я ухожу. Вещи свои собираю.

— А почему? Ты можешь объяснить, почему? Что случилось? Потому что я не ночевал дома, да? Но я же объяснил тебе по телефону — вызвали в срочную командировку. Меня не было всего несколько часов.

— Ну да. Вечером вызвали, а на следующий день к обеду командировка закончилась. Продуктивная ночная командировка была, наверное.

— А тебе так трудно поверить?

— Ты хочешь сказать — уговорить себя поверить? Да, трудно. Раньше было легче, раньше я себя хорошо уговаривала. Извини, больше не могу.

Она подошла к раскрытому чемодану, деловито перебрала сложенные в него вещи. Потом подняла на Макса взгляд:

— Джемпер не могу найти… Светлый такой, из альпака… Тебе на глаза случайно не попадался?

— Не знаю… Посмотри в стиральной машине, — автоматически ответил Макс и тут же снова взъярился негодованием: — Да какой еще джемпер, Жанна! Хватит валять дурака. Ты можешь сесть и нормально со мной поговорить, наконец?

— Нет, в стиральной машине не должен быть, — задумчиво проговорила Жанна, похлопав пальцами по губам. — Я его всегда вручную стираю… Куда же я его сунула? Хороший джемпер, дорогой, мне его девчонки из гастрольного тура по Норвегии привезли. Вряд ли я себе такой же куплю когда-нибудь.

— Вот именно — вряд ли… — ехидно повторил за ней Максим. — Вряд ли ты вообще себе что-нибудь сможешь купить. Что ты вообще можешь в этой жизни? Подойди к зеркалу, посмотри на себя! Разве ты похожа на самостоятельную женщину, которая сама пробивает себе дорогу? Подойди, посмотри правде в глаза, милая!

Жанна повернулась, посмотрела на него долгим взглядом. Казалось, она не просто смотрит, а изучает его пристально. Наконец мелькнула в глазах насмешливая искорка, губы дрогнули в легкой улыбке:

— Как хорошо все-таки, что я от тебя ухожу, Макс. И хорошо, что меня твои пренебрежительные посылы больше не трогают.

— Да они вовсе не пренебрежительные, Жанна! Ну, может, совсем чуть-чуть… Но это оттого, что я не хочу тебя отпускать. Я хочу быть защитой тебе, как ты не понимаешь? Ты же такая слабая, неуверенная в себе.

— Значит, мне надо стать сильной и уверенной, и я этого очень хочу.

— А куда ты уходишь, можно узнать?

— Да какая разница.

— Действительно, какая разница. Тем более и без того понятно, куда ты уходишь. Будешь сиделкой при маме, я правильно понимаю? Ближайшие лет двадцать, пока она тебя до конца не использует. И на работу она тебя не отпустит, и от себя ни на шаг не отпустит. Будешь и дальше ее собственностью, как бесплатное приложение к пенсии. При ней и состаришься. И откуда в таком случае возьмется твоя сила и уверенность? Последнее потеряешь! И останешься одна! Кому ты будешь нужна, подумай?

— Я самой себе нужна, Максим. По крайней мере, очень хочу этому научиться — быть нужной самой себе. Человеком хочу быть, а не помойным контейнером.

— Фу, глупости бабские, даже слушать противно. Где ты такой бестолковщины нахваталась, особенно про помойный контейнер? В женском журнале статью прочитала, что ли? Не позволяйте мужчине убивать в себе личность, не готовьте ему еду, не стирайте его носки? Я думал, ты умнее.

— Да, я неумная, Макс. Испуганная женщина не бывает умной, зато она может быть домашней и послушной. А я с детства испуганная. Ты знаешь, как меня мама пугала, к примеру, когда хотела добиться полного послушания? Она подводила меня к двери, совершенно голую, открывала ее и делала вид, что выталкивает в парадное… И этого было достаточно, чтобы… А, да что я тебе объясняю. Зачем? Ты все равно не поймешь.

— Нет, почему же. Я давно все понял про твою мамашу, какая она. Но я не думал, что так все серьезно. Я сочувствую тебе, правда. Прости меня, а? Я больше не буду с тобой таким. Я обещаю тебе, что…

Он выставил перед собой ладони, сильно напрягся, пытаясь подобрать нужные слова, но никак их не находил. А Жанна тихо продолжила, больше для себя, чем для Максима:

— Однажды она меня вытолкнула-таки на лестничную площадку, голую. Всего на несколько минут. Хорошо, что мимо никто не проходил, конечно. Иначе бы я умерла от разрыва сердца. Но этих минут аккурат хватило на то, чтобы предопределить всю мою дальнейшую жизнь. И все-таки, где мой джемпер? Куда я могла его сунуть, а?

— Прости меня, Жанна. Прости, пожалуйста. Не уходи, ну зачем тебе уходить? Я же все понял про тебя, про себя. Ну, дурак был.

— Я уйду, Максим. Так надо. Обязательно надо. Иначе никак нельзя.

— Но почему?

— Потому.

— А… Я понял, да… Я понял, кажется… Это тебя тот мужик расшевелил, который приехал. Это он тебе такую установку дал, чтобы ты от меня ушла. Как его зовут, забыл…

— Его зовут Марк. Да, ты прав, он всех нас расшевелил своим появлением. Кстати, ты знаешь, кто он вообще такой?

— Ты говорила — родственник какой-то…

— Он известный писатель, Матвей Горюнов. Слышал?

— Да, имя такое слышал… Но ты же знаешь, я книги читать не особо люблю. Фильмы смотреть куда интереснее, по-моему. Я даже не помню, когда в последний раз брал в руки книгу, и мне абсолютно фиолетово, кто такой Матвей Горюнов.

— Ты так говоришь, будто этой фиолетовостью гордишься?

— А чего? И горжусь. По крайней мере, дураком себя не считаю. И в жизни сам всего добиваюсь, машину купил и квартиру тоже. Через десять лет ипотеку выплачу. А этот твой… Матвей Горюнов… Много своими книжками заработал?

— Не знаю.

— То-то и оно. Нашла чем гордиться — писатель… И надолго он к твоей маме приехал, интересно? Навеки поселиться?

— Нет, он скоро уезжает. И маму с собой заберет.

— Маму? Твою? На фига?

— Я не стану тебе ничего больше рассказывать, Макс. Это долго… Да и ты все равно не поймешь.

— Погоди! А квартиру? Квартиру он вместе с мамой забирает? Зачем ему твоя мама — просто так, без квартиры? Объясни, я не понимаю!

— Да не стоит, Максим.

— Почему?

— Есть такое выражение — если надо объяснять, то не надо объяснять. Это как раз тот самый случай.

— Ты думаешь, я совсем тупой, да?

Жанна не удержалась и засмеялась тихо, прикрыв рот ладонью. Другой ладонью слабо махнула на Максима, и этот жест очень обидел его. Но демонстрировать обиду он не стал, зато глядел на Жанну во все глаза, будто не узнавал. Нет, она не стала другой, но появилось внутри незнакомое ощущение, будто он оробел перед ней, как робеет перед учительницей пятиклассник, не выучивший урока. И еще понял — она сейчас уйдет. И даже на свитер из альпака плюнет, застегнет молнию на чемодане и уйдет. А он так и останется сидеть в кресле, переваривая свое удивление. Столько времени жил рядом с этой женщиной и так и не узнал ее, не заглянул в душу. Да и зачем напрягаться узнаванием, если она и без того была очень удобной.

— Жан, не уходи, пожалуйста. Оставайся, я пересмотрю свое отношение к тебе. Уже пересмотрел.

— Так быстро? Так не бывает, Максим.

— Отчего ж не бывает, как раз и бывает. Прости меня, а? Ты знаешь, каким я сейчас идиотом себя чувствую? Прямо сам от себя не ожидал.

— Да ты не идиот, Максим, ты нормальный мужчина. Такой, как все, вполне себе удобоваримый для счастливой семейной жизни. Наверное, я любила тебя… Или думала, что любила, теперь уж не важно. И я сама виновата, что спровоцировала такое отношение к себе. Да, меня не за что было уважать, я и сама себя не уважала. Хотя про уважение — это громко сказано. То, что я сама к себе испытывала, и словом приличным не назовешь. Так что извини, я пойду собирать себя заново, по крайней мере, буду стараться. По клеточкам, по молекулам, по кусочкам.

— Я тебе буду звонить. Можно?

— Звони, если хочешь. Только зачем?

— Да сам не знаю. Привык я к тебе. Сроднился. Наверное, это и есть любовь, не знаю. Даже не представляю, как я один останусь.

— Почему один? А твои подружки? Тебе ли говорить об одиночестве, Максим?

— Да какие подружки?.. Это уже неинтересно, когда обмана нет, игры нет. Да и не нужны они мне. Ты мне нужна, я это сейчас понял. Именно такая и нужна.

— Какая? Испуганная и послушная? С которой весело играть в обман?

— Нет. Вот такая — собирающая себя по клеточкам. Не уходи, Жанна.

— Нет, Макс. Я пойду. Кажется, все собрала.

Она деловито застегнула молнию на чемодане, быстро глянула на часы:

— Сейчас такси подойдет. Поможешь мне чемодан спустить, а то сегодня лифт не работает?

— Зачем такси? Я тебя отвезу, что ж.

— Нет. Я сама. Я поеду на такси.

Он кивнул, с неохотой встал из кресла.

— Да! Если джемпер найдешь, позвони мне, я заберу. И не смотри на меня с таким отчаянием, иначе я расплачусь. Тебе не идет отчаяние. Да и никому не идет отчаяние, правда?

— Можно я буду тебе звонить, Жанна?

— Конечно. Мы же договорились — когда джемпер найдется.

— Да при чем тут джемпер! Я все равно буду тебе звонить.

— Какая тоска… — грустно произнесла Ольга, встав у окна и по-бабьи сложив руки под грудью. — Кажется, никогда не кончится эта безнадега.

— Это ты про что? Про нашу совместную жизнь? — стараясь быть насмешливым, уточнил Юлиан.

— Нет. Это я про погоду. Скорей бы уж снег пошел, прикрыл этот стыд. Смотреть больно на голые деревья, на грязные опавшие листья. Всем нужна яркая осень, красота листопада, а потом… Потом один стыд. Глаза бы на него не глядели.

— Да ты поэт, Ольга… Стихи писать никогда не пробовала?

— Нет, не пробовала. Куда уж мне? Я в простой семье выросла, папу не помню, а мама учила меня борщ варить, пироги печь и капусту на зиму квасить. Говорила, что нет более ценного навыка для замужней женщины, чем эти три вещи. Не пригодилось, как видишь.

Ольга повернулась от окна, смахнула со щеки досадливую слезинку. Потом вздохнула, шагнула к Юлиану, плечом отодвинула его от раскрытого чемодана:

— Дай я сама… Какой ты неумеха, даже вещи аккуратно сложить не умеешь.

— У меня опыта нет, извини. Я не каждый день от жены ухожу, сама понимаешь.

Ольга кивнула, склонилась над чемоданом, раскрыла первый попавшийся под руку пакет:

— А тут у тебя что? Рубашки? Надо их правильно свернуть, иначе помнутся. Потом так и станешь надевать, мятые.

— Не надо, Оль. Оставь.

— Ну, как знаешь…

Они замолчали, стоя над раскрытым чемоданом, будто не решались произвести финальное действие — накинуть верхнюю крышку и застегнуть молнию. Ольга сглотнула слезный ком, проговорила тихо:

— Я очень благодарна тебе, Юлик… Благодарна, что ты сам решил. Это мужской поступок, спасибо. Да, так лучше. Сама бы я не смогла.

— Да какой поступок, Оль… Я же вижу, тебе мое присутствие невмоготу. И это вполне объяснимо — какой тебе с меня прок? Я пустой человек, ничего не умею, ничего не могу. Такой же, как этот осенний день, — внутри одна морось и стыд.

— Зачем ты так о себе? Не надо…

— Но это же правда, Оль. Ты и сама это прекрасно знаешь.

— Нет… Я тебя любила, правда. Мне было хорошо с тобой рядом. А потом как-то… Устала я, что ли…

— Да, ты устала, — многозначительно повел он головой в сторону перегородки. — Ты очень устала, потому что я не знаю, как тебе помочь. Не умею, не способен.

И, словно в подтверждение его слов, из-за перегородки раздался механически требовательный тещин голос:

— Оля! Кто пришел? Ты с кем разговариваешь, Оля? Я слышу незнакомый мужской голос! Запри дверь! Не пускай посторонних в квартиру!

— Мама, успокойся, все хорошо! В квартире никого нет! Это я телевизор включила, тебе показалось! — громко, на одной ноте, привычно отрапортовала Ольга. — Скоро обедать будем, подремли пока!

Они помолчали, прислушиваясь к наступившей тишине. Юлиан спросил шепотом:

— На развод сама подашь? Нас ведь быстро разведут, только заявление отнести…

— Да успеется с разводом. Штамп в паспорте меня никак не напрягает. Если только тебе понадобится.

— Нет, мне не понадобится, — торопливо отказался Юлиан, усмехнувшись. — Ну что, я тогда пошел?

— Погоди, пусть дождь кончится. Пойдем на кухню, чаю попьем напоследок. Хотя — какой напоследок, о чем я?.. Ты заходи, мы же не чужие люди, правда? И звони… Пойдем на кухню, только тихо… Правда, у меня к чаю ничего нет…

Чай пили с малиновым вареньем — Ольга хранила его в холодильнике как стратегический запас на случай простуды. Юлиан терпеть не мог домашнего варенья, но аккуратно цеплял переваренные ягоды из своей розетки, отправлял в рот. Ольга сидела замерев, смотрела в свою чашку, будто пыталась разглядеть там что-то, потом подняла голову, спросила:

— Ты мне так и не объяснил толком, откуда он взялся.

— Кто, Оль?

— Я про Марка спрашиваю. Да, я поняла, что на самом деле он известный писатель и ваш какой-то там родственник, но… Где он был все эти годы? Ты никогда раньше о нем не рассказывал… Почему?

— Потому что не мог. Потому что мне очень хотелось о нем забыть. Но если все начинать рассказывать, то это долгая история.

— Не хочешь, не рассказывай. Я вижу, как тебе трудно ее рассказывать.

— Да, мне трудно. Нет, не так. Мне трусливо. Мы с мамой совершили большую подлость по отношению к нему. Такую подлость, о которой лучше забыть, иначе жить нельзя.

— И что, получилось?

— Да… Нам казалось, что мы и впрямь забыли.

— А он взял и появился? И напомнил о подлости?

— Нет, о подлости он не напомнил, но добил меня окончательно своим благородством.

— Ну, знаешь… На тебя не угодишь. Какой-то эгоизм у тебя неправильный, слишком гипертрофированный.

— Ну, о чем ты, Оль?.. Разве у ничтожного человека есть эгоизм?

Ольга не успела ответить — на кухню снова прилетел визгливый голосок из-за перегородки:

— Оля, ты где, опять без дела сидишь? Нельзя все время бездельничать, Оля! Как тебе не стыдно! И когда будет готов обед? Пора обедать!

— Скоро, мам! Через полчаса! Я не бездельничаю, я суп довариваю! — вытянув шею и прикрыв тяжелыми веками глаза, устало прокричала Ольга в раскрытую дверь кухни.

Потом вздохнула, проговорила тихо:

— Повезло вам с Жанной. Даже сами не понимаете, как повезло. Мне бы такого Марка — хоть ненадолго. Но я, наверное, такого счастья не заслужила.

— Я тоже не заслужил, — вяло усмехнулся Юлиан, отправляя в рот очередную ягоду. — Я даже встретиться с Марком не решился, представляешь? Не смог себя заставить. Да и он, я думаю, не очень стремился.

— И все-таки я не понимаю такого благородного поступка, хоть убей. Зачем ему подарок в лице Елены Максимовны?

— Я думаю, он Жанне помочь решил. Он любил ее в детстве, все время возился с ней. И она была к нему привязана. Наверное, это его как-то согревало потом. Когда он… Ну, не важно, в общем.

— Слушай, а я вспомнила… — вдруг отшатнулась Ольга, распахнув глаза, — вспомнила, вспомнила! Давно это было… Кажется, день рождения Елены Максимовны отмечали… Не знаю, почему она тогда со мной разоткровенничалась, как невестка я всегда была не в чести… В общем, она призналась, что всегда любила тебя больше, чем Жанну.

— Да, я это знаю. Так и есть. Но мне от этого вовсе не легче жилось.

— Она еще сказала так странно… Я уж не помню сейчас… Вроде того, что Жанна — это твоя жертва.

— Жанна — моя жертва? Да ну… Ты что-то путаешь…

— Нет, точно, так и сказала! Жанна — твоя жертва! Она ее мучила потому, что назначила виноватой в твоих неудачах! Так и сказала — кто-то же должен быть виноватым, что из Юлика ничего не вышло.

— Оль… Не добивай меня, а? Мне и без того хреново.

— Ладно, не буду. Тем более теперь я не участвую в твоей жизни. Да и раньше не особо участвовала. Странная вы семья, хотя с виду все чинно и благородно было. Но, наверное, у многих так. На людях все хорошо, а внутрь заглянешь и ужаснешься — ой, мама дорогая! И как бедный Марк будет с этим чудовищем Еленой Максимовной жить?

— Не знаю. Он сам так захотел. Хотя Жанна рассказывала, что мама в его присутствии совсем другая… Тихая и задумчивая…

— Ты что, с мамой так и не простился?

— Почему?.. Забежал на минуту, когда Марка не было. Видел его жену. Симпатичная такая, в глазах счастливые искорки.

— Да, мне бы хоть одну такую искорку. А то один пепел остался.

— Оля, обед готов? Подойди ко мне, включи телевизор! И пыль протереть надо, в доме ужасно пыльно! Или ты опять без дела сидишь, бессовестная? — снова заверещала из-за перегородки теща, и Ольга закинула голову назад, простонала утробно:

— Когда это кончится, а? Ну когда?.. Прости меня, господи, грешную и бессовестную дочь.

Потом вздохнула, проговорила устало:

— Ладно, иди… Не поминай лихом. Прости, если обидела чем.

— Что ты, Оль?.. Ничем ты меня не обидела. Это ты меня прости, что был при тебе всего лишь тенью. Но на большее я не способен. Спасибо тебе за все.

Он поднялся из-за стола, чуть не сбив локтем чайную чашку. Глянул на Ольгу с улыбкой, даже сделал попытку подмигнуть:

— Все, я ушел. Не провожай, я дверь захлопну. Ключи на тумбочке в прихожей оставлю. Все.

За окном что-то бабахнуло, потом еще раз, еще. Не выпуская из рук чашки с чаем, Жанна встала из-за стола, выглянула на улицу, полюбовалась на раскрытый цветок фейерверка в темном небе. Жиденький получился цветок, не ахти. Странно, с какой радости приспичило кому-то фейерверки пускать?

Ах, да! Вспомнила! Сегодня же праздник — День святого Валентина. Вот еще один выстрел… Бах — и снова фейерверк. Этот ничего получился, можно зачесть в проявление чьей-то влюбленной радости.

Вообще, странный этот февральский праздник, неконкретный какой-то. И показушный немного. Смотрите, мол, как мы свою влюбленность празднуем, фейерверки в небо пускаем. У нас есть влюбленность, у вас нет. Смотрите из окон, завидуйте. И не важно, что влюбленность завтра пройдет, зато праздник сегодня есть. Ура празднику!

Цветы в небе погасли, новые больше не вспыхивали. Жанна стояла в ожидании, смотрела в темное небо. Почему-то хотелось, чтобы еще… А что, пусть люди радуются. Пусть хотя бы недолго, как в песне — есть только миг, за него и держись. Если умеют радоваться, почему бы и нет?

Стояла долго, не дождалась. Все, что ли, закончился Валентинов день? Хорошенького помаленьку? А дальше что? Неуютный февраль продолжается? Ветер мотает перед глазами стылые ветки тополя, свет фонаря падает в темноту яичным желтком? И совсем не похоже, что через две недели — весна… Да будет ли она вообще?

Жанна вздохнула, отошла от окна. Допила одним глотком чай, сполоснула под краном чашку, бросила в мойку несколько крупных картофелин. Жареная картошка на ужин — что может быть вкуснее, вреднее и проще? И с маринованным огурцом вприкуску, для еще большей вредности, назло уставшему от зимы организму…

Хлопнула дверь в прихожей — Юлик пришел. Крикнула ему из кухни весело:

— Ты от голода не умираешь? Через двадцать минут ужинать будем!

Юлик зашел, потирая ладони, пробурчал тихо, будто пожаловался:

— Холодно сегодня… Целый день мерзну, как волчий хвост.

— А ты чего так поздно? На работе задержали?

— Нет, я к Ольге заходил, продукты принес. Ей даже в магазин сбегать некогда.

— Что, мама совсем плоха?

— Да, почти не спит, все время требует что-то, кричит, сердится. Соседи жаловаться приходили, мол, спать невозможно. Стены в доме тонкие, слышно все. А чего жаловаться, спрашивается? Что Ольга может сделать, если никакое успокоительное не действует?

— Может, ты зря от нее ушел, Юлик? Помог бы сейчас. В такие моменты уже не считается, кто кого разлюбил и каким образом это произошло. Потом бы разобрались.

— Да все я понимаю, но не в этом же дело. Каким образом я помогу, если теща сразу в буйство впадает, как только я появляюсь? Она и раньше меня не особо жаловала, когда в добром здравии была, а сейчас… Да и Ольге тоже… Зачем ей раздражающий фактор в моем лице? Ей и без того достается.

— Так уж и раздражающий фактор?

— Да. Она меня разлюбила, я знаю.

— Она просто устала, Юлик. Не думаю, что она тебя разлюбила. Но все равно — ты старайся ей помогать, чем можешь. И заходи чаще, и звони каждый день, поддерживай. Знаешь, как женщине в трудной ситуации поддержка нужна?

— Да я всегда готов. Раньше как-то не думал об этом, а сейчас оглянулся назад, переосмыслил. Только мне кажется, Ольга не нуждается в поддержке. Она сильная. Не то что мы.

Замолчали одинаково неловко, будто пристыженные безнадегой последней фразы. На сковородке рьяно шкворчала картошка, и Жанна наклонилась, чтобы убавить голубой газовый огонек. А распрямившись, произнесла тихо, не поворачивая головы:

— Письмо от мамы пришло… Возьми сам — около телевизора лежит.

— Что пишет?

— Почитай, зачем спрашиваешь.

— Тебе сказать трудно?

— А тебе прочитать трудно?

— Да, трудно. Я не могу. Я не хочу, в конце концов.

— Перестань. Она же наша мать, Юлик. И если бы не Марк…

— Жан, чего ты от меня хочешь, а? Я же сказал — не могу. Ну не могу, и все тут, способна ты это услышать или нет? И не надо мне благородством Марка все время в морду тыкать! Он сам так решил, его никто не просил!

— А если бы не решил? А? Если бы Марк не решил проявить к нам такую щедрость, что бы с нами было? Разве мы сидели бы сейчас вот так, жарили бы тихо-мирно картошку? Да мы бы давно с ума сошли. Я бы, к примеру, точно в клинике неврозов оказалась. Причем пожизненно.

Юлик ничего не ответил, сидел, опустив голову. Жанна вздохнула, села напротив брата, заговорила тихо:

— Ну что ты как маленький, в самом деле?.. Вон, побледнел сразу, с лица спал. Перестань… Ладно, не читай, если не хочешь.

— Расскажи, что там?.. Что-то серьезное? У нее проблема какая-то?

— Нет никакой проблемы. Пишет, что у Марка хороший дом, все комфортно устроено. Марк ей коляску купил, на воздухе часто бывает, читает много. Маруся к ней хорошо относится. Но не в этом суть письма, Юлик, не в этом.

— А в чем?

— Знаешь, оно такое длинное и покаянное. Я даже не поверила сначала, что все это могла написать наша мама. Тем более странно, что в такой форме. Но она объясняет, что в телефонном разговоре всего не расскажешь и не объяснишь, письмом легче. Не знаю… Может, и правда легче. В общем, она прощения просит, Юлик. И зовет приехать. Кстати, Марк тоже зовет. Мне вчера от него письмо пришло на электронную почту. И тебя тоже зовет. Ну что, поедем?

Юлик поднял голову, глянул на нее исподлобья, скривил губы в горькой усмешке. Жанна, не дождавшись его ответа, повторила, разделяя слова:

— Она прощения просит, Юлик. Ты меня услышал? Она в этом письме так беспощадно себя анализирует. И просит прощения. Да ты сам почитай, этого же в двух словах не расскажешь. Это не письмо, это… Даже не знаю, как определить. Это крик отчаянного покаяния какой-то. Почитай, почитай! Сам увидишь!

— Не буду, Жан. Все равно я ей не верю. Так не бывает. Не верю.

— Понятно… Я предполагала, что ты именно так ответишь. А с другой стороны… Уж не знаю, что сотворил с мамой Марк. Но одно я поняла точно, что мама испытала очень сильное потрясение, увидев себя со стороны. Покаяние — это же штука такая… Оно как нарыв, который прорвался, и дальше процесс идет сам по себе, его уже не остановишь. Ощущения хоть и болезненные, но в то же время счастливые. И нашей маме в некотором смысле повезло, да. Другие всю жизнь с нарывом живут и даже не подозревают о его существовании.

— Да, красиво говоришь. Но я все равно не верю. Чтобы наша мама…

— Да я и сама пока…

— Что, тоже не веришь?

— Нет, я ей верю, но… Чтобы совсем поверить, надо прежде самой себе поверить. А я пока не могу. Я по-прежнему смотрю на мир через маму, по-другому еще не научилась. Внутри меня работает прежняя установка на пристыженность, виноватость и бестолковость, я все время будто отчитываюсь, будто объяснительные пишу на мамино имя, отчего так поступила, а не по-другому. Неужели это навсегда, а, Юлик? Я как подумаю об этом, сразу оторопь берет.

— Вот ты и ответила сама на свой вопрос. Никуда мы не поедем, значит. Пусть все идет как идет. Мы здесь, она там. Все довольны и счастливы.

— А ты разве счастлив?

— Хм… Нет, конечно. Какое может быть счастье у неврастеника? Но это уже другой вопрос. Вот Марк, наверное, вполне счастлив, он победитель. А я…

— Марк тебя тоже зовет, Юлик.

— Зачем?

— Вот бы и спросил у него сам… Не хочешь?

— Хм… Как ты это себе представляешь, интересно? Нет, совсем не хочу.

— Ты просто боишься его, вот и все. Но, по-моему, лучше попросить прощения у того, с кем когда-то поступил подло, чем всю жизнь прятать голову в песок.

Юлик дернулся, глянул на сестру так, будто она собиралась дать ему пощечину, но передумала. Втянул голову в плечи, спросил сердито:

— Умная стала, да? Воспитывать меня будешь?

— Да, я умная стала. Наверное, я и раньше была умной, только не знала об этом. И ты себя не знаешь, Юлик. Даже не представляешь, какой ты на самом деле. Может, совсем другой человек.

— Да, хорошо бы узнать, какой я на самом деле человек. Но все равно — никуда я ехать не собираюсь, и не уговаривай меня. И не подумаю даже.

— Да я не уговариваю, я и сама на сегодняшний день не готова. Может, потом? Пусть время пройдет. Время все меняет, правда? Можем мы на это надеяться, как ты думаешь?

— Не знаю… Может, ты и права, пусть время пройдет. Может, мы научимся дышать по-новому, видеть, слышать и чувствовать по-новому, сменим состав крови, распознаем в себе другого человека, примем другое внутреннее обличье. Ведь есть же оно у нас, природой заложено какое-то, а, Жанка? Если внутри нас очищенная временем кровь потечет, возьмет да и проявится наша природа? Может, еще не поздно?

— Я тоже на это надеюсь, Юлик. Но что мне Марку ответить? Сейчас мы не поедем, а когда? Может, весной?

— До весны дожить надо, там видно будет… У тебя картошка горит, между прочим.

— Ой! — заполошно кинулась Жанна к плите, скомандовав на ходу: — Юлик, у меня мобильник в сумке звонит, я слышу… Достань, пожалуйста! У меня руки заняты, я картошку спасаю!

— Ага, сейчас… Опять, наверное, Макс тебя домогается. И когда ты с ним помиришься, наконец?

— Не твое дело, понял? Открывай быстрее окно, и правда горим!

Промозглый февральский ветер ворвался на кухню запахами залежавшегося снега, тоской мерзлых тополиных стволов и усталостью вечернего города. Но это был бы и не февральский ветер, если бы не бежала за ним шлейфом-запахом едва заметная нотка скорой весны — еле уловимая, но вполне ощутимая. Та сама нотка, которая дарит уверенность и надежду — весна придет неминуемо.