Дальнее зарубежье.

Наше время. Весна.

Противный, зарядивший с самого утра дождик умывал город, его дома, улицы, деревья, нагло капал на головы прохожих.

Капли, собираясь в струйки, скатывались по слегка «подкопченному» по последней моде стеклу огромного окна то ли офиса, то ли гостиничного номера, достаточно комфортабельного и вместе с тем безликого. Городской пейзаж снаружи тоже не отличался разнообразием, и вряд ли бы кто догадался, что дело происходит в Англии («Дивная старая Англия… да поразит тебя сифилис, старая сука!»[1]), если бы не проглядывающий сквозь водяные потоки отдаленный силуэт Биг-Бена.

Впрочем, собравшиеся в помещении в окна не глазели. Они сюда не за этим пожаловали. Деловые люди, знаете ли, вообще не имеют пошлой привычки просто так смотреть по сторонам и бесцельно щелкать клювиками. Их время, даже в самых ничтожных единицах измерения, помечено ценниками с очень серьезными цифрами. А эти четверо, вне всякого сомнения, были людьми очень даже деловыми.

Сегодня человек, известный в определенных кругах как Режиссер, представлял на суд троих потенциальных заказчиков и инвесторов свою очередную блестящую творческую задумку. Он не знал и не собирался узнавать их имена (впрочем, так же, как и они его), поэтому про себя именовал их исключительно по номерам. Первый — персонаж явно ближневосточного типа, роскошно, даже с некоторым перебором, упакованный чернобородый красавец чуть моложе сорока. Второй, значительно старше, ближе к шестидесяти годам. По виду скандинав или англосакс, с правильными, несколько размытыми чертами гладко выбритого лица. Очень недешево, но вместе с тем неброско одетый, сдержанный в движениях, редко и негромко разговаривающий, как будто, постоянно находящийся в тени. Таких людей гораздо легче забыть сразу же после знакомства, нежели вспомнить потом. Третий человек, изрядно в свое время помелькавший в СМИ на территории великой распавшейся страны, когда-то занимавшей всего-навсего шестую часть мировой суши, а потом на долгие годы начисто выпавший из поля зрения и забытый. Верзилистый тип с лошадиным лицом, покрытым модной «трехдневной» щетинкой. За прошедшие годы он несколько полинял и потерся на сгибах, зато выучился со вкусом носить одежку от-кутюр и курить сигары.

Режиссер закончил фразу и взял короткую паузу. Третий откинулся в кресле, заложив ногу за ногу, выпустил в потолок мощную струю дыма. Посмотрел на Второго.

— Недурно, — молвил тот. — Скажите, вы уже проводили пробные съемки?

— Безусловно, — чуть более бледный, чем обычно, Режиссер (он на дух не переносил табачного дыма, а Первый с Третьим, с разрешения Второго, курили не переставая) привычным жестом пробежался пальцами правой руки по длинным, волнистым, цвета воронового крыла волосам. — Как раз собираюсь показать вам небольшой фильм…

— Сколько частей? — поинтересовался Первый.

— Три.

— А не мало?

— Вам судить. — Он нажал на кнопку панели дистанционного управления, и на большом экране стоящего в углу плазменного телевизора появилось изображение. Присутствующим предлагался к просмотру пятиминутный ролик — «пилот» из трех частей, без компьютерных эффектов, музыки и субтитров, снятый в строгой манере мастеров второй половины века минувшего.

Часть первая

Кафе на широкой оживленной улице, явно где-то в центре большого города. Все, за редким исключением, посетители очень молоды. Они что-то едят, пьют, курят и оживленно болтают. Внутри зала гремит музыка. Двери открываются, внутрь заходят трое, два парня и девушка, экипированные в полном соответствии с молодежной модой: джинсы, футболки, рюкзачки за плечами. Их лица спрятаны за козырьками низко надвинутых на лоб бейсболок. Компания дружно устремляется к туалетным комнатам и очень скоро появляется в зале в масках, с укороченными автоматами Калашникова в руках. И тут же открывают огонь по посетителям. Прекратив стрельбу, выгоняют оставшихся в живых на улицу, а сами, сбросив маски и избавившись от оружия и рюкзачков, смешиваются с толпой. Не успевают последние посетители выбежать наружу, как помещение озаряется вспышками — нападавшие оставили внутри взрывчатку.

Часть вторая

Невысокое двухэтажное здание позапрошлого века постройки в тихом переулке. По виду — галерея или выставочный зал. Строгие консервативные интерьеры и солидная публика. На этот раз в роли террористов выступают четверо: две женщины со спутниками, возрастом, одеждой и манерами поведения полностью соответствующие месту и времени. Оружие и маски мужчины достают, один из борсетки, второй — из карманов легкого плаща, а дамы — из сумочек. Дальнейшие их действия очень похожи на методы предыдущей команды, только перед тем как начать отстрел посетителей, террористы быстро и грамотно «гасят» немногочисленную охрану. Примечательным из второй части, кроме всего прочего, можно считать то, что у рвущихся в толпе к выходу, сбросивших маски женщин совершенно не пострадали прически.

Часть третья

До отказа забитая застывшими в пробке автомобилями улица. Из микроавтобуса, стоящего в правом крайнем ряду, выскакивают трое, чуть позже к ним присоединяется и водитель. Все они в темной одежде и в масках. Двое начинают расстреливать из ручных пулеметов соседние автомобили и прохожих. Вторая пара делает несколько выстрелов из одноразовых гранатометов. Напоследок все четверо бросают гранаты, после чего проворно ныряют в открытый канализационный люк и даже аккуратно закрывают за собой крышку.

Нажав на «Stop», Режиссер продолжил рассказ. Несмотря на то что в конце фильма аплодисменты не прозвучали, тонкое чутье творца подсказало ему, что всех троих «зацепило».

Когда он закончил презентацию, дождь прекратился, близился вечер. На столе перед тремя, сидящими за ним, появилась крупномасштабная карта — какие-то планы и схемы. Пепельницы перед Первым и Третьим заполнились окурками. Второй, донельзя правильный и дистиллированный субъект, вредных привычек явно не имел, но к плавающим в воздухе клубам дыма относился вполне терпимо в отличие от сильно страдающего от недостатка кислорода Режиссера.

Он замер перед сидящими за столом в ожидании решения, от которого зависела судьба проекта. Наступила тишина. Переглянувшись между собой, Первый с Третьим повернулись ко Второму, явно главному из всей этой троицы. Тот, прикрыв глаза, чуть заметно кивнул.

— Куплено, — негромко произнес он. — Четверть запрошенной вами суммы будет переведена в течение двух недель, остальное — после завершения работ.

Достав из кармана платок, Режиссер промокнул лоб, после чего позволил себе улыбнуться.

Встав из-за стола, Третий подошел к нему, крепко пожал руку и похлопал по плечу.

— Очень сильный проект.

— Спасибо, — наклонил голову польщенный похвалой творец. — Есть, правда, некоторые шероховатости, только сейчас заметил, но мы их обязательно пригладим в процессе работы.

— Не скромничайте, все было просто замечательно. Предвижу серьезный успех. Кстати, — он ткнул пальцем в место на карте, где, согласно сценарию, располагалось молодежное кафе, — как называется эта улица?

— Тверская.

— Тверская… — повторил тот с легкой долей ностальгии и улыбнулся.

На самом деле обсуждавшийся проект не имел никакого отношения ни к кино с театром, ни к опере с балетом. Все было куда как серьезнее, омерзительнее.

— Прапор, не спать!

— Даже и не думаю… — И начальство разочарованно удалилось, слегка поскрипывая обувкой.

Сетевой супермаркет на юго-восточной окраине, один из очень и очень многих в Москве (название, дабы избежать подозрения в скрытой рекламе, не приводится). Совсем даже не пафосный и уж точно без малейшего намека на гламур. Сюда с гарантией не придет затовариться чем-нибудь вкусненьким первая красавица России Ксюша Стульчак или сладкоголосый Бима Дилан и, кстати, очень правильно поступят. Товары здесь, честно говоря, полное говно.

Торговый зал, естественно, не блещет особой красотой и роскошью, а уж о скрытом от глаз людских говорить и вовсе не приятно. Вонючие, грязные подсобки, полные крыс подвалы, страшная, как судьба натурала в отечественном шоу-бизнесе, беззубая матерщинница-директриса, ах, извините, управляющая баба Лена. Таджики-грузчики и работницы торгового зала из солнечной Киргизии. Словом, все как везде.

Не поверите, но все это вместе и по отдельности вполне меня устраивает, потому что я — контролер. Скромный и не очень заметный борец с расхитителями капиталистической собственности, оплот безопасности, гроза хулиганов и разных прочих бяк. С ног до головы упакованный в темно-зеленую суровую форму, того же цвета кепку и тяжелые башмаки с высокими берцами. Для полного сходства с бойцом неизвестной науке армии не хватает только разгрузки, чего-нибудь стреляющего и бронежилета. Слава богу, до этого дело пока не дошло. Я вооружен, как указано в моей должностной инструкции, исключительно собственной вежливостью, предусмотрительностью и наблюдательностью.

— Главное — постоянно отслеживай оперативную обстановку, — заявил мне при ознакомительном инструктаже координатор (о как!) службы безопасности компании Ооюл Цыденович и дохнул перегаром как минимум недельной насыщенности.

— Что?! — опешил я.

— Все равно не поймешь, — снизошел этот Штирлиц. — Хлебальником, говорю, не щелкай и не пей на работе. У нас с этим строго, — подытожил он и с чувством рыгнул.

С тех пор скоро уже четыре года, как я на службе. Стою себе между кассами и ячейками камер хранения, изредка совершая набеги на торговый зал. Моя основная задача — бдительно пресекать попытки местной алкашни спереть «элитарку» (это все, что дороже водки) со стойки напротив центральной кассы и, собственно, саму водку и сопутствующее ей пиво из закромов прямо и чуть правее. Едва не забыл: при этом я должен сохранять полную серьезность во взоре и грозный вид. Это, кстати, проверяется, единственный на весь магазин видеоглазок почему-то передает на экран в кабинете администрации именно изображение того места, где мне положено находиться, а не торгового зала. Баба Лена, особенно с похмелья, обожает пялиться туда, а потом распекать провинившегося за утрату служебного вида или попытку хоть на минуту-другую пристроить уставшую задницу к стулу. Без шуток, сидеть контролеру в течение всей суточной смены КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ! Какой дурак придумал это, не знаю, но это так. Впрочем, не так все страшно, как кажется на первый взгляд. От видеоглаза можно спрятаться за кассой номер три, а спать с открытыми глазами я научился очень давно, еще в прошлой, вернее, в позапрошлой жизни.

Я посмотрел на часы: 8.15, сорок пять минут до конца смены. Вздохнул, решил было подремать еще чуток, но не стал. Ко мне на цыпочках, чуть слышно поскрипывая новой форменной обувью, приближалось начальство, старший контролер, строгая, но не всегда персонально ко мне справедливая дамочка средних лет с незадавшейся судьбой по имени Светлана. Где-то с минуту она посидела в засаде за кассой номер один, а потом резко выпрыгнула оттуда с леденящим душу: «Прапор, не спать!»

Захлебнулся женский крик и растаял, словно эхо… Я предстал пред светло-карими глазами шефини во всей красе, свежий и бодрый, как изготовившаяся к броску гончая.

— И не думаю, — громко и бодро отрапортовал я, изо всех сил стараясь не зевнуть.

— Смотри у меня! — И ушла в печали.

Двери в магазин распахнулись. Трое джентльменов ханыжного вида, освежая воздух чудным запахом перегара, вошли и решительно двинулись к стойке с водочкой и сопутствующими ей жидкостями.

— Проследить! — четко, по-военному распорядилось руководство из-за кассы номер один.

— Есть! — не менее четко ответил я и вразвалку направился следом. Подошел поближе и стал с завистью наблюдать, как круто затоваривается компания. Пять, нет, уже шесть литровок беленькой, четыре двухлитровых баллона пива, буханка хлеба, ого, целая палка вареной колбасы.

— Все путем, Игорек! — гордо сообщил мне Витюша, широко улыбаясь беззубым ртом. — Имеем право! — И продемонстрировал зажатую в кулаке красную пятитысячную купюру. Весь магазин знает, что он живет на ренту, ежемесячно выплачиваемую семейством молдавских цыган, которым сдает квартиру. Сам же ночует у многочисленных друзей или где ночь застанет.

— Приятно погудеть, мужики, — от чистого сердца пожелал им я и вернулся на пост.

8.25, сорок пять, даже сорок минут до первой выпитой мною сегодня бутылки пива. Сорт значения не имеет, главное, чтобы оно было крепким и как следует приложило по вялым с недосыпа мозгам. Вторую я, как обычно, осилю в вагоне метро, а потому доберусь до дома уже достаточно мягоньким. Едва войдя в квартиру, рухну на диван и отрублюсь. Проснусь, как всегда, ближе к вечеру, пообедаю, а заодно и поужинаю. Без пива, зато с литром водки, после чего опять провалюсь в сон до следующего полудня. Очухавшись, схожу в магазин, потом что-нибудь приготовлю, постираю, может быть, слегка приберусь. Ближе к вечеру устроюсь перед телевизором, поужинаю, а заодно и пообедаю, без всякой там водки, а исключительно под пиво. Так и буду валяться на диване под телевизором, отхлебывая из горлышка очередной бутылки и лениво переключая каналы, пока не усну. А утром встану пораньше и опять пойду на смену. Я живу так уже четыре года, отгородившись невидимой глазу, но прочной стеной от всего и всех, а главное — от самого себя. Это вполне меня устраивает, и менять что-либо я не собираюсь.

Смена закончилась, и я вышел наружу, даже не переодеваясь, потому что лень. На площадке перед магазином, картинно опираясь на собственное авто, убитую в хлам «трешку», меня поджидало начальство, томная дамочка Светлана.

— Тебе в какую сторону, Игорек?

— В противоположную, — буркнул я и стартовал в сторону ларька через дорогу.

Что называется, достала. Еще давно, после третьего или четвертого дежурства она решительно, приказным тоном предложила отметить рюмкой-другой начало совместной трудовой деятельности, а потом слиться в любовном экстазе. Естественно, у меня. У нее нельзя, могут помешать дети, мама ну и, конечно, муж, если вдруг надумает заглянуть домой. На первое такого рода предложение я, помнится, ответил незамысловатой шуткой и отказался. В следующий раз она потребовала пьянки с обязательным последующим интимом сурово и в лоб, пришлось точно так же и ответить. С тех пор и по сей день начальница по мере сил донимает меня мелкими придирками, обзывает прапором, но все равно время от времени пытается соблазнить. И каждый раз с одним и тем же результатом: во-первых, мне есть чем заняться дома, во-вторых, терпеть не могу гостей, потому что с ними надо разговаривать.

Я подошел к ларьку и просунул физиономию в окошко.

— Две крепкого, как всегда? — спросила успевшая изучить мои изысканные кулинарные вкусы тетка за прилавком.

— Да.

Сковырнув пальцем пробку, я приник к горлышку. Пиво полилось в меня. Прикончив содержимое бутылки, забросил опустевшую тару в урну, перевел дух и побрел к лавочке возле остановки. Вдруг совершенно расхотелось топать пешком целых полкилометра до метро. Откупорил вторую и принялся лениво дегустировать содержимое под сигаретку. Не то чтобы я очень люблю пиво, просто меня вполне устраивает то, что оно расслабляет и успокаивает.

Мимо, стреляя неисправным глушителем, прокатило авто, а в нем — цепко сжимающая руль и глядящая прямо перед собой, разочарованная жизнью, как промахнувшийся мимо цели Акела, Светлана. Я поприветствовал ее очередным глотком. Хрен вам, милая, вместо моего молодого, самую малость обрюзгшего тела и роскоши человеческого общения. Злобствуйте себе дальше и впредь, все равно ничего такого вы мне не сделаете. Начальство меня, в общем-то, ценит, потому что я не пью на работе и, что самое главное, в мою смену совсем не пропадает спиртное. Во все другие пропадает, а в мою — ни-ни.

Все потому, что последовал совету мудрейшего Ооюла Цыденовича и правильно оценил оперативную обстановку. На «пробивку» со стороны местных «синяков» ответил строго, хотя и несколько асимметрично. Я догнал скравшего бутылку «очищенного молоком» не самого дешевого пойла Витюшу уже на улице, провел краткую, но энергичную беседу с ним и еще двумя персонажами из местной группы поддержки, после чего вернулся в магазин и торжественно водрузил пропажу на ее законное место. После смены меня, естественно, встретили. Команда противника по такому поводу усилилась двумя легионерами — высоким толстым детиной с личиком потомственного дауна и прыщавым нервным юнцом с безобразно набитыми костяшками пальцев. Он, кстати, первым перешел от слов к делу, подпрыгнул козликом, закричал как потерпевший и выбросил вперед ногу в пыльном ботинке со скошенным каблуком. И мы сразу же приступили к обмену мнениями с помощью жестов. А потом уже нормально поговорили и даже немного выпили.

В результате той встречи без галстуков лидер местных любителей «хорошей русской водки» и всего остального спиртосодержащего Витюша, выплюнув так мешавший ему последний передний зуб, клятвенно пообещал «не борзеть, в натуре» в мою смену. С тех пор никто особо и не борзеет. А если забредет какой-нибудь одинокий ковбой без местной регистрации, то ему сами же аборигены и объяснят, что к чему. Вот что значит найти правильный подход к людям.

Щелчком отбросив в сторону окурок, я прикурил следующую сигарету и сделал крохотный глоток. Мой автобус, как водится, запаздывал, а потому пиво следовало экономить.

К остановке подъехала и остановилась новехонькая, с иголочки, сверкающая лаком «Ауди» восьмой модели. Водитель вылез наружу и походкой хозяина жизни направился к ларьку. Через некоторое время вернулся с пачкой синего «Ротманса». При виде этого красавца я поглубже надвинул на лоб форменную кепку и опустил голову. В моей нынешней жизни совершенно нет места для кое-кого из прошлого, тем более таких паскудных личностей, как полковник Островский. Поэтому в ожидании его отъезда я и решил немного замаскироваться под местность.

А он что-то не спешил уезжать. Вскрыл пачку, прикурил от фирменной зажигалки сигаретку и, подняв воротник пижонской кожаной куртки, остался стоять у машины. То ли он так любит свою тачку и боится, что салон провоняет дымом, то ли… Видимо, все-таки второе, «Ауди» продолжала стоять у остановки, а Островский принялся за другую сигарету. Пару раз глянул на часы… Вдруг бросил ее, недокуренную, и с риском угодить под проходящий транспорт, рванул через дорогу, подбежал к подходящему к проезжей части человеку, поздоровался с ним и как-то подобострастно принял у него большую дорожную сумку. Оставшийся без багажа, дождавшись зеленого света, ступил было на проезжую часть и тут же резво скакнул назад, едва не угодив под несущийся на всех парах джип. Провел пальцами правой руки по коротко остриженным светлым волосам, жестом как будто поправлял прическу. Дождался просвета среди транспорта и направился к машине Островского. Переквалифицировавшийся в носильщика хозяин машины следовал за ним в паре шагов.

Тут что-то щелкнуло в моем омытом пивом мозгу и, прикрывшись так кстати оказавшейся в руке бутылкой, я осторожно выглянул из-за козырька.

Второй… Возраст около сорока пяти лет, среднего роста, худощавый, даже слишком. Чуть оттопыренные крупноватые уши, правильной формы нос, немного скуластое сухое лицо. Волосы светлые, но это ничего не значит. Походка ровная, чуть мелковатая, в глаза особо не бросается. А что бросается? Как он поправляет отсутствующую шевелюру? Подумаешь, решил человек сменить имидж и постригся, а привычка осталась. Что еще? Да ничего еще! Хотя… очень характерно, очень характерно, как на азиате, сидит на нем одежда, а ведь этот человек совсем не похож на азиата.

Они подошли поближе. Опустив голову почти до земли, я принялся активно «греть уши». Я очень хорошо умею слушать, поверьте. Когда-то меня здорово этому обучили.

— …В аэропорт успеваем, не беспокойтесь… — это Островский. И что это он так перед ним лебезит, не пойму? Совсем на него не похоже.

Собеседник не счел нужным ответить.

— Когда вас ждать снова, я к тому, что…

— Не суетитесь, друг мой, спокойно готовьтесь, вас известят, — наконец-то открыл рот тот, неизвестный.

При звуке его голоса меня пробило жаркой волной. Есть, теперь наконец узнал! Если бы я последние годы не так целеустремленно изнурял себя алкоголем, то должен был сделать это гораздо раньше, даже если бы этот человек надел паранджу или нацепил на плечи вместо головы собственную задницу. Когда-то ведь я достаточно подробно изучил его внешний вид, даже со многими возможными вариантами коррекции…

«Ауди» уехала, а я остался сидеть на лавке, обливаясь по́том в прохладное осеннее утро. Загрузив в пересохшую глотку остатки пива, вдруг вскочил и бросился прыжками за остановку. Все выпитое вырвалось из меня настолько бурным потоком, что едва не оказалась снесенной в ближайший океан тихо бредущая по своим делам божья старушонка с продуктовой коляской. Резко, как юная лань, отпрыгнув в сторону, бабка обложила меня шестиэтажным…

Я снял кепку и промокнул физиономию. Эти двое… Надо же, Островский и Чжао вместе и заодно. Ой, как интересно! Выходит?.. Именно, выходит! Я развернулся и галопом поскакал к метро.

С этого, собственно, и началась довольно интересная история с прологом и эпилогом, которую я собираюсь рассказать. И, извините за некоторое многословие. Уж слишком долго я молчал.

Не так уж и ошиблась сексуально оскорбленная дамочка Светлана, обзывая меня прапорщиком. Пятнадцать лет назад я действительно был им, правда, очень недолго.

В личном деле, хранящемся в районном военкомате, черным по-русски прописано, что я, Коваленко Игорь Александрович, 1974 года рождения, образование незаконченное высшее, призван в ряды российских вооруженных сил в 1993 году и уволен оттуда же в 2005 году в запас в звании подполковника с должности заместителя командира войсковой части… по тылу. Беглого взгляда на скупые строки характеристик и аттестаций вполне достаточно, чтобы осознать тот факт, что непобедимая Российская армия от расставания с вышеупомянутым офицером совершенно не пострадала, ибо в течение всей своей службы он только и делал, что пьянствовал, приворовывал да к тому же еще и постоянно попадался. Что-нибудь понимающего в военном деле человека, может, могло бы удивить, как же такой пьяница и ворюга умудрился в столь юном возрасте пролезть аж в подполковники, а могло бы и не удивить. В нашей армии сейчас никого этим не поразишь, сильно пьющие подонки, случается, взлетают много выше и стремительнее.

Я и в самом деле подполковник запаса, но прошу поверить: за все двадцать с копейками начисленных лет выслуги не украл ни единой солдатской портянки и не толкнул налево ни банки казенной армейской тушенки. Меня действительно выперли, но из организации, гораздо более серьезной, нежели службы тыла всех армий мира, вместе взятых. А в военкомате находится так называемое «третье» личное дело, то есть добросовестно скроенная и даже выдерживающая проверку «липа».

Как и многим другим, в восемнадцать мне совершенно не хотелось во солдаты, но у мамы денег на «отмазку» не было, а удачливый коммерсант-отчим как раз в то время вложил всю имеющуюся наличку в евроремонт новой, только что приобретенной квартиры в самом престижном районе нашего городка. Поэтому я уехал в Москву и там довольно быстро влился в одну охранно-бандитскую структуру. В то время страна была битком набита подобного рода мутными конторами с крохотным уставным фондом и очень ограниченной уголовной ответственностью за что-либо совершаемое. Порой невозможно было без микроскопа определить, где заканчивалась собственно охрана и начинался ничем не прикрытый бандитизм. И наоборот. Веселое было время, и мы все под стать ему.

Через год я ненадолго завернул домой, навестить маму с сестренкой, и в первую же ночь за мной пришли менты и люди в красивых защитного цвета мундирах. У еще тогда не перешедшего из бизнеса в политику маминого мужа лишних денег опять не оказалось, на сей раз он затеял строительство дома за городом у озера. Подозреваю, кстати, что именно он, по причине природной подлости, позвонил куда надо и сообщил о моем приезде.

Так я все-таки стал военным и попал в окружную бригаду спецназа: медицинскую комиссию привело в умиление состояние моего здоровья, а «покупателей» в погонах приятно поразило наличие у призывника Коваленко И. А. шести первых спортивных разрядов и аттестата об окончании английской спецшколы.

Через год меня перевели и, что интересно, опять в спецназ, но на сей раз в очень и очень серьезный. Вообще-то в нем должны были служить только офицеры, но к 1994 году их уже не хватало, кого выгнали, а кто плюнул и ушел сам. Вот и латали дыры солдатиками срочной службы.

— Назови мне, Коваленко, слово на букву «Т», — с ходу в лоб огорошил меня при знакомстве командир группы подполковник Волков — высокий, спокойный мужик, совсем седой в свои тридцать с копейками.

— Танк!

— Еще!

— Тринитротолуол!

— Слишком сложно. Еще!

— Тупица!

— Дошутишься, еще!

— Тихий!

— Тихий, говоришь? Ладно, пусть будет Тихий.

— Что будет, товарищ подполковник?

— Отвыкай обращаться по званию, здесь тебе не рота почетного караула.

— А как обращаться? — опешил я.

— Меня называй «командир», а с ребятами сам разберешься.

— А при чем тут Тихий, командир? — поинтересовался я.

— Это теперь твой позывной. Мои соболезнования, Тихий.

— По какому поводу?

— Сам скоро поймешь.

И я действительно очень скоро все понял, потому что попал в самый настоящий ад.

Целый месяц нас, троих срочников, Витьку Аргунова — позывной Дрозд, Димку Городова — позывной Синий и меня гоняли как распоследних сидоровых коз, пытаясь как-то вживить в состав группы. Потом я уразумел, что делалось это исключительно ради нас самих: сразу отсеять ненужных и дать шанс уцелеть оставшимся. Через три месяца после зачисления в группу и мне довелось побывать в деле. Не беда, что тогда я был, честно говоря, всем в обузу, зато вернулся на базу живым и не поцарапанным. Хотя и вусмерть перепуганным.

А поначалу все было, мягко говоря, очень и очень хреново. С первого же дня нас буквально придавило и размазало по окружающему пейзажу от непосильных физических и умственных нагрузок. Уставали мы настолько, что однажды втроем так и вырубились в столовой, даже забыв поесть. Думаю, что если бы мне в один прекрасный вечер пришла в голову мысль повеситься и разом покончить со всеми этими муками, то суицид не состоялся бы исключительно потому, что не хватило бы сил, чтобы поднять руки и закрепить брючный ремень на каком-нибудь сучке.

Еще очень страдало самолюбие. Все мы считались не последними бойцами у себя в бригадах. Очень, знаете ли, приятно было наблюдать, как «гестапо» (так мы промеж себя называли занимавшихся наравне с нами молодых офицеров из группы) по окончании ежедневной пытки как ни в чем не бывало шли пить пиво, играть в волейбол или с разрешения командира срывались на ночь к бабам.

Через месяц отсеялся Витька, в одно прекрасное утро он просто не смог или не захотел встать по подъему. Еще через две недели прошли контрольные итоговые учения, по результатам которых был отправлен назад в часть Димка Городов — самый мощный и выносливый среди нас троих. Правда, немного тугодум.

А я задержался в группе. Поначалу казалось, что ненадолго, а потом как-то втянулся. Меня даже начали осторожно похваливать.

— Нападай, Тихоня! — весело скомандовал щуплый на вид паренек Гоша Рыжиков — позывной Шмель. Лейтенант двадцати одного года от роду, самый молодой офицер в группе. Он всегда называл меня так.

Я шагнул вперед и тут же упал. Не совсем удачно заблокировал пинок по ребрам, перекатился, вскочил. Обозначил удар ногой по среднему уровню, а сам попытался пробить «двойку» в голову. Опять, черт, упал. Поднялся, увернулся от удара и, разорвав дистанцию, попытался взять захват. В итоге сам попался на зверский болевой.

— Молодец, — похлопал меня по плечу Гоша. — Растешь на глазах.

— Нашел молодца, — огрызнулся я, баюкая левую руку. — Уделал как дошкольника и еще издевается.

— Не скажи, — на полном серьезе возразил он, — сегодня ты, между прочим, не только защищался, но и даже попытался что-то изобразить.

— А толку? — скорбно спросил я. Зверски болели рука и задница, на которую меня несколько раз очень чувствительно посадили.

— Видел бы ты меня два года назад, — хмыкнул Гоша, — говорю, молодец, значит, молодец.

Со временем мы сдружились и даже несколько раз удачно сработали в паре. А в 1999-м Рыжикова задействовали в какой-то особо секретной операции, и он погиб. До сих пор не знаю, где, как и почему.

В середине 1994 года Волков отправил меня на две недели в отпуск. Я вернулся из него на три дня раньше срока и тут же написал рапорт. Получил звание «прапорщик» и был направлен в единственное оставшееся на всю страну учебное подразделение в Сибирь. Через восемь месяцев закончил ту учебку с отличием, единственным из пятнадцати человек, и мне по традиции предоставили право выбора дальнейшего места службы. Я выбрал группу подполковника Сергея Волкова — позывной Бегемот — и шесть лет с небольшими перерывами на учебу отбегал в ней. Сначала самым молодым и зеленым, затем старшим «тройки». Теперь и я уже был «гестапо» для кое-кого из молодняка.

В 2001-м, когда из Главного управления запросили одного человека для работы в недавно созданном спецподразделении, Сергей рекомендовал меня. На новом месте дела резко пошли в гору, спасибо Волкову. Через два года я стал командиром подразделения. В тридцать был уже подполковником с серьезным послужным списком и без единого проваленного мероприятия. К 2006 году не без основания рассчитывал получить полковника и возглавить второй отдел нашего управления, настоящую кузницу генеральских кадров (трое из четырех, командовавших в свое время им, стали генерал-майорами, а один — генерал-лейтенантом). Короче, любимец начальства, кум королю и сват министру. Судьба подшутила надо мной неожиданно и очень зло.

Та с треском проваленная операция в Южной Америке не только прихлопнула, как мухобойкой, мою до того успешную карьеру, но и поделила пополам жизнь на «до» и «после». Мое подразделение было направлено в одну тихую страну в Западном полушарии в распоряжение героя-разведчика Островского, не первый год работавшего в регионе. Поставленная задача была простой и ясной: захватить, а при невозможности захвата уничтожить одного славного человека, известного в определенных кругах как Режиссер. До сих пор помню кое-что из его биографии.

Чжао Шицюань, 1963 года рождения, русско-китайский метис, уроженец города Хайлар, автономный район Внутренняя Монголия, Китайская Народная Республика. Как все метисы, имел и русские фамилию, имя и отчество (Разгильдеев Алексей Федорович). В 1981 году вместе с семьей переехал на постоянное место жительства в СССР. В следующем году был принят на факультет режиссуры театрализованных форм досуга Института культуры города Улан-Удэ, в 1983 году перевелся в Московский институт культуры. В то же время попал в сферу интересов советских спецслужб и прошел довольно-таки серьезную подготовку. В 1989 году по время спецкомандировки пропал, как в воду канул.

Вынырнул он в середине девяностых и серьезно заявил о себе терактом в Северной Африке. Потом были Турция, опять Африка, теперь уже Западная, и Юго-Восточная Азия. Все до единой разработанные и проведенные им акции отличались доходящей до абсурда оригинальностью сюжета, четкой скоординированностью по месту и времени и отлаженной, как швейцарские часы, работой всех задействованных лиц. Сам он, к слову, никогда не нажимал на курок, зато имел в подчинении группу прекрасно подготовленных профессионалов. Руководил ими через немногочисленных доверенных лиц, которых время от времени заменял «по естественным причинам».

Артистичный прагматик, толковый психолог, прекрасный вербовщик, до предела обаятельный сукин сын. Тонкая, блин, артистическая натура. Всем этим он и заслужил в определенных кругах гордое погоняло Режиссер.

Абсолютно равнодушный к политике, работающий строго под заказ, исчезающий и вновь появляющийся внезапно, он превратился в настоящую головную боль для спецслужб многих стран. Его пытались поймать, но без успеха. В конце прошлого века он дважды отметился в России. Отработал и красиво ушел вместе со всей своей командой.

После долгожданного ухода на пенсию царя Бориски Кремль проветрили и освободили от стеклотары. Страна потихоньку начала жить по-новому. Спецслужбы наконец прекратили заниматься исключительно помощью Березовскому в святом деле борьбы с Гусинским и наоборот, а вернулись к своей основной работе.

В 2004-м нам повезло. Один ловкий парень смог законтачить с доверенным сотрудником Режиссера. Правда, он очень скоро куда-то делся, но следок-то остался. Мы обнаружили этого творца ровно через год в одной тихой латиноамериканской стране. Почему, спросите, тихой? Да потому, что там годами ничего яркого не происходило. Пришедшая к власти в конце девяностых группа высших армейских офицеров железной рукой навела порядок, разогнала легальную оппозицию и просто перебила всех революционеров, социалистов и прочих «истов». Тамошнее правительство, как и все другие в регионе, не питало особой любви к Соединенным Штатам, однако в отличие от соседей по континенту совсем не стремилось слиться в дружеских объятиях с Россией, напротив, упорно от них уворачивалось. Да, едва не забыл — эта страна никого никогда никому ни по каким запросам не выдавала. Мистер Чжао, он же Леша Разгильдеев, знал, где обустроить лежку…

Меня повезли на совещание прямо из аэропорта, не дав поесть и помыться с дороги. Полковник Вадим Островский, красавец, атлет и просто крутой до жути мужчина, рыл рогом землю и бил в нетерпении копытом.

— Работаем! — с места в карьер заявил он. Я сразу же почувствовал себя героем индийского боевика и стал ждать, когда же заиграет музыка, а мы оба пустимся в пляс.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Где?

— В его особняке. — И он выложил на стол один-единственный листок бумаги с какими-то каракулями.

— Что это? — Я ткнул пальцем в один из фрагментов так называемого плана.

— Ограда.

— А это?

— Дом, что, сам не видишь!

— Что вы знаете о датчиках и ловушках по периметру?

— Какие, на хрен, датчики? Ты бы еще о спутниках-шпионах спросил!

— Что известно о его охране?

— Всего пять или шесть человек, все с пушками.

— Так пять или шесть? И потом, где подробный план здания? Что находится внутри?

— Послушай, военный. — Он картинным жестом поднял на лоб темные очки и жестко посмотрел мне в глаза. — Если боишься, так и скажи. Дай мне пару своих ребят и топай пить пиво в гостиницу, я сам все сделаю.

— Давайте не будем торопиться, — предложил я, изо всех сил стараясь не сорваться на вульгарный мат.

Этот Островский мне сразу очень не понравился. Вообще-то такие рубахи-парни и супермены вызывают восторг исключительно у дамочек бальзаковского возраста и у той части руководства, которая судит о нашей работе исключительно по отчетам таких вот островских. А еще смотрит боевики по телевизору: Рембо в Афганистане или Настя Заворотник в тылу врага. Лично я, воспитанный на принципах разумной трусости, перед тем как засунуть куда-то голову или какую другую часть тела, стараюсь все-таки осмотреться. Ребят ему подавай, щас! За годы командования подразделением я не потерял ни одного человека и совсем не собирался нарушать эту традицию в угоду кому бы то ни было.

— И что ты собираешься делать? — хмыкнул он.

— Подумаю.

В следующий раз мы встретились через три дня.

— Ну что, — сурово спросил меня настоящий полковник, — подумал?

— Подумал, — не стал спорить я.

— Осмотрелся?

— Да.

— Ну и как тебе мой план?

— Никак.

Все это время мы с ребятами не спускали глаз с клиента, изучили систему его охраны и, к собственному удивлению, убедились в полном отсутствии как системы, так и самой охраны как таковой. Никаких камер, датчиков, растяжек, сигналок, медвежьих капканов и даже сусличьих норок. Пятеро, иногда шестеро сонного вида молодых людей, бездарно изображающих охранников и телохранителей. По ночам все они дрыхли, четверо на койках в караулке, а двое — сидя за столами в комнате на первом этаже слева от центрального входа. Как говорится, приходите, люди добрые! Именно по этой причине я решил в дом не соваться. Не люблю, знаете ли, заявляться туда, куда меня уж очень настойчиво приглашают.

— Тогда перехватим в городе, — предложил он и сам тут же устыдился сказанного. Какой, к черту, перехват на узких, забитых народом улицах. Даже если и цапнешь клиента, все равно не уйти. Да и полиции на автомобилях полным-полно.

— Дайте мне еще пару-тройку дней, я еще подумаю…

— А тебе не кажется, паренек, что ты слишком много думаешь?

— Думать надо как можно чаще, — выдал я одну из бесчисленных поговорок друга Сергея Волкова, бывшего опера ГРУ Сани Котова, — тогда это войдет в привычку.

— Скажи мне, сынок, — тут он попытался схватить меня за рукав, но я увернулся, — ты давно не получал по мордашке?

— Терпеть не могу махать кулаками, — сознался я, честно глядя в глаза товарищу полковнику, — но никогда не отказываюсь, если предложат.

На этой высокой ноте мы и расстались.

К следующей нашей встрече я наконец надумал.

— Что это? — недоумевающе спросил Островский, глядя на план.

— Французский ресторан «Мишель». Наш клиент регулярно здесь ужинает через день на второй — никогда бы не подумал, что русско-китайский метис так любит французскую кухню.

— И народу там небось как в родном метро поутру.

— Не сказал бы. — Я успел пару раз побывать в том самом ресторане и как следует осмотреться. Видел, кстати, нашего красавца, ужинавшего в компании жгучей брюнетки а-ля Кармен (охрана ждала его в машинах у входа), и даже послушал, как эти голубки воркуют. Голос Режиссера с тех пор врезался мне в память, вот почему я и вспомнил его четыре года спустя. Человеческий голос, как и отпечатки пальцев, строго индивидуален, изменить его никакими операциями невозможно.

— Вы собираетесь войти следом за ним?

— Нет, будем ожидать его в ресторане.

— Все равно мой план проще и эффективнее.

— Не спорю, но действовать будем по-моему.

Островский связался с Центром, Москва подумала и выдала соломоново решение: операцией по-прежнему руководит товарищ полковник, а место, время и порядок действий определяет командир подразделения, то есть я.

После этого он как-то очень скоро успокоился. Вдвоем мы быстро довели дело до ума. Товарищ полковник въедливо вникал во все детали и даже подбросил по ходу дела пару остроумных идеек, которые я с благодарностью принял. В итоге мы помирились, и он даже соизволил признать некоторые положительные стороны моего плана.

— Однако же удобно этот кабак расположен. — Островский ткнул ручкой в крупномасштабную карту. — Сколько до шоссе, полкилометра?

— Шестьсот пятьдесят метров.

— Плюс три дороги: к морю, национальному заповеднику и перевалу. Уходить будете вот по этой, угадал?

— Верно, — ответил я. У меня было несколько другое мнение касательно маршрута отхода, но такие интимные подробности я всегда предпочитал держать при себе, — угадали.

— Хрен успеют перекрыть. Молодец!

— Рад стараться, — гаркнул я, и мы оба расхохотались.

За полтора часа до прибытия клиента мы начали просачиваться в ресторан поодиночке и мелкими группами. Заняли позиции вокруг его излюбленного места, отгороженного от общего зала ширмочкой столика в углу. Сделали заказы, обозначили гастрономический энтузиазм и принялись ждать. Нас было шестеро, двое оставались снаружи, Островский со своими людьми ждал в условленном месте.

Минут за двадцать до приезда Режиссера я подал сигнал тревоги, как-то уж больно активно замельтешили вокруг моего столика сразу двое незнакомых мне официантов, крепких молодых мужиков. И потом, очень не понравились короткие, время от времени бросаемые в мою сторону взгляды дамочкой из несколько натужно веселящейся компании за столиком напротив. Смотрела, как будто брала на прицел. Мы схватились за пушки, и это нас спасло, к сожалению, не всех.

Как я понял, люди в ресторане собирались поступить с нами точно так же, как мы с тем Чжао: захватить, а в крайнем случае — уничтожить. Не успела мадам вскинуть ствол, как я всадил в нее две пули и перевел огонь на официантов. Сразу после этого к веселью присоединились остальные, и пальба в кабаке поднялась очень даже нешуточная.

И все-таки они нас не взяли. Мы положили всех их и ушли, забрав с собой убитых, Саню Коновалова, Петра Клименко и моего тезку, Игоря Павловского. Раненый в грудь Женя Сироткин вышел наружу сам и вырубился уже возле машины. У нас вообще не принято бросать убитых и раненых.

Домой мы добирались поодиночке. Я прилетел в Москву последним, потому что сначала возился с Женей, а потом, в нарушение всех инструкций, тупо вернулся обратно, чтобы закрыть вопрос с Режиссером самостоятельно. Напрасно вернулся, ждать он, естественно, не стал.

Зато меня с нетерпением ожидали в родной конторе. Бодро закрутилось служебное расследование, на горизонте замаячил трибунал. Из лучшего командира в управлении спецподразделения я быстренько превратился в самонадеянного упертого самодура, тупого непрофессионала, слона в посудной лавке. Рапорта Островского и, что самое обидное, моего собственного зама и приятеля, Кирилла Крикунова, документально это подтвердили. Я и не пытался оправдаться, потому что знал, что виновен, какие, к черту, могут быть оправдания у потерявшего троих бойцов командира. До конца разбирательства меня отправили на загородную базу, где я и провел две недели в отведенной мне комнате, лежа в койке и бессмысленно таращась в потолок.

До трибунала дело не дошло — в нашей организации не принято выносить сор из избы. Меня вернули в Москву, но дальше прихожей в родной конторе не пустили. Какой-то двадцать седьмой помощник начальника Главка в чине полковника сообщил мне через губу, что я уволен в запас, согласно собственноручно написанному три месяца назад рапорту и даже удостоен смехотворной пенсии.

— Вы же понимаете, Коваленко, — процедил он, вручая мне бумажный пакет с какими-то документами.

Все я прекрасно понимал. Здоровый и бодрый организм российской военной разведки просто-напросто исторг меня из своих плотных рядов, как изгоняют залетевшую и заразившую всю округу триппером монашку из святой обители.

Я взял документы и молча вышел. Так я стал отставным тыловиком и сразу же перестал жить, потому что жизнь — это что-то большее, чем вдохнуть-выдохнуть, поесть-попить, поспать, а потом проснуться, погадить и начать все сначала.

Кстати, о попить. Очень скоро выяснилось, что единственный способ избавиться от ночных кошмаров — это как следует залить в трюмы чего-нибудь спиртосодержащего. Или просто не спать. Вот так я и стал контролером.

Надеюсь, теперь вы понимаете, что почувствовал я, увидев Режиссера рядом и чуть ли не в обнимку с Островским — человеком, вместе с которым я должен был этого деятеля упаковать или просто упокоить. Наша случайная встреча (я ведь мог потопать к метро или плюнуть и сесть в машину к Светлане) — лишнее для меня подтверждение того, что ОН все-таки есть. А раз так, пусть пребудет со мной, чувствую, что ЕГО помощь мне еще ох как понадобится.

Хорошо жилось на Руси лет эдак триста назад. Заметишь, бывало, какой-нибудь непорядок, остановишься, раскроешь рот пошире да как заорешь: «Слово и Дело Государево!» Сразу же как из-под земли появятся служивые и поволокут тебя, сердечного, в Тайный приказ. Там для порядка навесят, конечно, пару раз по сусалам, зато потом обязательно спросят: «Чего такого углядел, голубь?» — а сами внимательно выслушают и даже запишут.

Я, конечно же, ожидал, что в некогда родной конторе меня встретят мордой об стол, но чтобы так… Встретили, откровенно говоря, просто никак, точнее, никак не встретили, в полном соответствии со словами того попки в погонах, единственного участника моих торжественных проводов из разведки к едрене фене. Он, помнится, достаточно прозрачно намекнул, дескать, будешь мимо проходить, проходи не задерживаясь, рады тебе не будем, ты теперь не наш, а если честно, то никогда им и не был. Чтобы прокричать то самое «Слово и Дело», я позвонил семерым.

С тремя просто не соединили, двое, услышав мой голос, сразу же бросили трубку. Один посоветовал плотнее закусывать и перестать мешать водку с портвейном. Последний, выслушав лепет о деле государственной важности, тут же предложил сделку: его порученец выносит мне аж триста рублей, я беру денежку, ухожу и больше никогда не возвращаюсь.

Остановившись перед зеркалом в бюро пропусков, я поправил ремешок сумки, а заодно полюбовался отраженным в нем собой: потертые джинсы, раздрызганные кроссовки, дешевая куртка из кожзаменителя (ни в одну приличную шмотку из прошлого гардероба я уже просто не влезал), встрепанные, давно не стриженные волосы и лицо, вернее морда, при виде которой можно без проблем догадаться, что обладатель ее если еще не спился, то находится на правильном пути к этому. Я вздохнул и двинулся к выходу.

— Игорь! — Надо же, Кирилл Крикунов, Кира. Бывший зам и бывший очень хороший приятель. Все еще майор. — Ты как? — спросил он, подойдя поближе.

— Замечательно, можно сказать, прекрасно, — бодро ответил я, — смотрю, и ты процветаешь.

— Да уж. — Процветал он действительно неслабо, совсем как я, если посмотреть на лицо и в глаза. Еще больше о положении дел бывшего чистюли и франта говорила его форма, вернее ее состояние. Любому, хотя бы пару месяцев проходившему под погонами, беглого взгляда было достаточно, чтобы сделать вывод о том, что майор Крикунов К. Л. плотно «сидит на стакане», а еще ему давно и глубоко насрать на все и на всех. А в первую очередь на самого себя. — Какими судьбами?

— Предложили, понимаешь, пост председателя правления «Газпрома», вот и зашел за характеристикой. Как думаешь, дадут?

— Обязательно, — кивнул он.

— Тоже очень на это надеюсь. — И, обойдя его как шкаф, продолжил свой путь, гордый и красивый, как корабль революции бронетемкин Поносец, тьфу, черт, броненосец «Потемкин» под красным флагом.

— Игорь!

— Ну, что еще?

— Поговорить бы.

— Обязательно, — не стал отказываться я, — запишись на прием у секретаря, а лучше подъезжай ко мне в офис на Наметкина. Приму по-царски.

Я остановился возле кофейни у метро, четыре года назад, помнится, здесь был очень даже неплохой книжный магазин. Поразмышлял секунду, потом потянул на себя дверь и вошел. Сел за столик справа у стенки, полез в карман за сигаретами.

— Спиртное не подаем.

— А? — Я поднял глаза. Передо мной стоял мелкий отрок, черноволосый и румяный. В форменной темно-красной рубашечке с галстучком и черных брючатах. Поверх них красовался небольшой кокетливый фартучек с оборочками.

— Спиртное, говорю, не подаем, — повторил парень, и я прочел в его черных глазах гадливое презрение работника приличного заведения недалеко от метро, в перспективе — менеджера, к пьяни и полному лузеру по жизни, то есть персонально ко мне. — …И пиво тоже.

— Вообще-то я пришел выпить кофе.

— Растворимого не держим.

— Кто же пьет растворимый, Рустам! — вскричал я, сверившись с бейджиком на левом кармане рубашки этого красавца. — Принеси-ка мне кофе по-аравийски. Берутся, ну, ты знаешь, хорошо прожаренные зерна…

— У нас такого нет, — слегка опешил он.

— А что у вас есть?

— Эспрессо, капучино, американо…

— Деревня Ежики… Ладно, так и быть, двойной эспрессо и коричневый тростниковый сахар.

— Какой?

— Тростниковый, — любезно пояснил я, — это который делается из тростника. Не самый сладкий, конечно, зато придает кофе неповторимый специфический вкус.

— У нас сахар только в пакетиках.

— В пакетиках, — передразнил я, — ладно, волоки что есть… — и буркнул вслед: — Наберут, блин, по объявлению…

Наглядно доказав таким образом юному Рустаму, что в Москве полно дураков и хамов еще больших, чем он сам, я бдительно отследил процесс приготовления напитка, опасаясь, что обидчивый горец постарается туда плюнуть. Дождался заказа, добавил по вкусу сахара, размешал и сделал первый осторожный глоток. Мм, интересно, забытый вкус. Когда-то я просто обожал кофе, а теперь не особо-то и впечатлило. То ли в этой забегаловке его просто не умеют готовить, то ли за последние годы я слишком привык к пиву с водочкой.

Залпом прикончил чашку со ставшим неродным напитком и тут же заказал еще одну, в надежде расшевелить, вернее, разбудить дремавшие столько лет мозги.

В конторе случился полный облом, а чего еще я ожидал? Если честно, кое на что все-таки надеялся. Еще год назад тот же генерал Фомичев, старый, битый жизнью волчара, уж точно нашел бы для меня минуту-другую, но это было бы год назад. А сейчас беседа не состоялась, потому что с тем местом, где он находится, телефонной и прочей связи нет. В прошлом году Николая Серафимовича скосил инсульт, профессиональная шпионская болезнь. Меня даже не позвали на похороны. Занявший его место Миша Дворецков не нашел ничего лучшего, как предложить мне обогатиться на триста рэ и убраться на фиг.

Ладно, с бывшей конторой каши не сваришь. А с кем сваришь? Что скажешь, голова?

— Выпей пива, — огрызнулась та, — и иди спать.

Спать? Размечталась. Ладно, не хочешь по-хорошему… Когда-то мне неплохо думалось на ходу, по-моему, настало время повторить упражнение.

— Рустам, счет, силь ву пле!

Вынырнул на поверхность на «Китай-городе», перешел через дорогу и оказался на Солянке. Пересек ее и поплелся дальше, куда ноги вели. Прошел по Абрикосовой, свернул на Виноградную и на Тенистой улице постоял в тени, а заодно и под дождем.

— Есть что сказать, а, голова?

— Вам звонок по второй линии, — нелюбезно откликнулась та. Действительно, трезвонил желудок, настойчиво требовал чего-нибудь поесть и обязательно водки.

Заглянув в ближайшую кафешку, я забросил вовнутрь себя салат и котлетку с гречневой кашей.

— Уже лучше, — промурлыкал желудок, — а где же водочка?

— Перебьешься, — отрезал я, — не занимай линию, — и огорчил его стаканом томатного сока.

— Какая гадость! — пробурчал он и отключился. Я закурил и заказал кофе.

— Голова, где ты, ау-у?!

— Чего тебе?

— Просыпайся!

— Зачем?

— Как — зачем, думать будем, что делать, куда идти.

— Знаешь что, а пошел бы ты на…

— Попрошу без хамства.

— Ты действительно хочешь знать, что делать?

— Конечно!!!

— Ну, тогда пойди и удавись.

— Но-но!

— Что — но-но, еще не понял, дебил, что ты в полной жопе? Успокойся, накати граммов двести и греби домой спать. Кстати, звонили ноги. Они устали.

Если серьезно, сообщение насчет жопы и меня в ней по саму маковку было чистой правдой. Идти мне действительно было некуда и не к кому. Хотя, конечно, проформы ради можно было изобразить бурную деятельность и бодренько пробежаться по инстанциям.

Например, в ФСБ. Записаться в приемной на Лубянке, подождать немного и изложить наболевшее одному из «дежурных по стране». Тот как глянет на мою пропитую рожу, так сразу же и поверит. Вызовет десять мотоциклеток с пулеметами, и все дружно направятся ловить иностранца, а меня оставят на связи в ближайшей «дурке». Рассказами о Режиссере я никого там не удивлю: два года назад штатники раструбили на весь мир о его ликвидации и даже сняли об этом фильм с Анжелиной Джоли и Робертом Де Ниро. Отечественные спецслужбы тоже не остались в стороне: уничтожили изверга годом позже и скромно отчитались об этом подвиге перед всем прогрессивным человечеством.

Тогда, может, в полицию? Даже не смешно. К сведению сохранивших иллюзии: это давно уже чисто конкретная бизнес-структура, и люди там заняты очень серьезными делами. Не верите? Тогда пройдите мимо околотка по месту собственного жительства и посмотрите, какие машины стоят на площадке перед ним. Посмотрели? То-то и оно, не хуже, чем перед офисом «Газпрома», куда меня так усиленно зазывают. Нет, конечно, среди тамошних орлов можно встретить честных, болеющих за дело и страну людей, настоящих профессионалов. Не берущих взяток, не шьющих дел из материалов заказчиков и не отстреливающих по пьянке собственных соотечественников. Передвигающихся по Москве исключительно в общественном транспорте и на своих двоих. Может быть, мне даже повезет, и я попаду именно на такого опера, Володю Шарапова из кино моего детства или, там, Ларина-Дукалиса-Соловца. В задумчивости теребя застиранный воротник дешевенькой рубашки, он внимательно выслушает меня, сделает пару звонков. Положит трубку, поднимет пронзительные, чуть красноватые от недосыпа глаза, развернется и с большим удовольствием треснет мне по морде, а потом прогонит на пинках до самого выхода. Или окунет до утра в обезьянник к бомжам. И будет, между прочим, абсолютно прав, потому что не поверит. Я и сам бы на его месте не принял на веру шпионские байки отставного спившегося тыловика. Значит, компетентные органы тревожить не будем, себе дороже.

Дождь закончился. Я стоял на мосту над Москвой-рекой, любуясь игрой солнечных лучей в свинцово-мутной воде. Ныли ноги, что-то обиженно бурчал оскорбленный и обманутый желудок, натужно пыхтели отвыкшие от работы мозги. Зазвонил телефон в кармане куртки.

— Что?

— Спишь? — ехидно полюбопытствовало начальство.

— Уже нет.

— Выйдешь завтра на смену вместо Араика.

— И не подумаю.

— Прапор, тебе, что, работать надоело?

— Надоело — признался я.

— Ну так увольняйся!

— Уже.

— Что уже?

— Уже уволился.

— Погоди, когда уволился?

— Только что.

Она заорала в голос, а я разжал пальцы, и аппарат, продолжая изрыгать вопли, полетел вниз. Красиво вошел в воду, булькнул и пошел ко дну.

Этим нелепым поступком я, фигурально выражаясь, сжег за собой мосты. Никуда я не пойду и никого утомлять не буду. Это мое дело, и только мое. Все, я больше не контролер в занюханной продуктовой лавке. Я — мститель Зорро, бесстрашный и беспощадный.

— Пива, — безнадежно прошептал желудок.

Никакого, черт подери, пива, в войсках объявляется сухой закон. Чай, в меру кофе, здоровое питание, физкультура. Да-да, именно физкультура!

— Клоун, — поставил диагноз мозг. Я бросил окурок вслед за телефоном и заторопился к метро.

Уважаемые люди из фильмов о мафии, перед тем как открывать боевые действия против других, не менее уважаемых людей, обязательно направляются в какое-нибудь тихое место и «залегают на матрасы». Пришло время и мне ехать на Рублевку. Говоря об этом месте на глобусе, я вовсе не имею в виду жалкий многоэтажный особняк за высоким забором по соседству с не менее скромными избушками лучших представителей отечественной элиты: выдающейся писательницы Роксаны Обски, депутатов, менеджеров Пенсионного фонда, полковников ГИБДД и майоров из военкоматов. Всего-навсего комната в блочном доме в десяти минутах неторопливой ходьбы от метро «Кунцевская». Пять лет назад, бесцельно шляясь по Москве, я стал свидетелем того, как двое здоровяков пытались затащить в джип визжащую, отчаянно отбивающуюся женщину, и пришел на помощь. Через минуту мы с ней отчалили оттуда в принадлежавшем ей «Порше», оставив тех двоих и водителя джипа валяться на асфальте. Один из этих чудиков попытался было треснуть меня дубинкой-раскладушкой, а водила достал «травматик», вот я и не стал их особо жалеть. Смешные люди, пять лет назад я, не особо напрягаясь, уделал бы народ и посерьезнее.

Я вел машину, а моя спутница сидела рядом, тихонько всхлипывая. Впрочем, она довольно-таки быстро пришла в себя.

— Козел! — с чувством произнесла дама и полезла в сумочку за сигаретами.

— Что вы сказали? — удивился я.

— Козел, говорю. — Она глубоко затянулась и выпустила в лобовое стекло плотную струю дыма. — Сука, гад паршивый, — снова затянулась и продолжила с большим воодушевлением и знанием лексики: — Лимита сраная, урод, импотент, пидор!

— Простите, это все обо мне?

— Ну что ты, — глянула в зеркальце у лобового стекла и поморщилась. — …За перекрестком налево.

В ресторане она ненадолго отлучилась и вскоре вернулась во всей привычной красе: симпатичная, очень ухоженная бизнес-леди под сорок, а может, и чуточку за. Мы посидели за столиком в углу, немного выпили (я — кофе, моя спутница — двойной виски) и поболтали. История оказалась простая, как предвыборная программа КПРФ, и типичная, как тот тип в подземном переходе. Бывший компаньон и бывший любовник вдруг опять воспылал чувствами и вызвал даму на романтическое свидание посреди рабочего дня. Она торопливо почистила перышки и поскакала, только в условленном месте ее ожидал не красавчик Руслан, а его «крыша». Что случилось дальше, вы уже знаете.

Потом я отвез ее на работу. Моя новая знакомая прямо из машины сделала пару звонков, и я понял, что лучшим выходом для того Руслана было бы немедленно спуститься в ближайшее метро и там броситься под поезд. Самому.

— Мы так и не познакомились, — вспомнила она, когда я, миновав шлагбаум, заехал на стоянку перед симпатичным трехэтажным зданием офиса, — для тебя я — просто Лариса.

— Очень приятно, просто Игорь.

— Не такой уж ты и простой мужик, Игорек, — заметила она. — Работать ко мне в охрану пойдешь?

— Спасибо за предложение, не могу.

— Тогда подожди здесь, я тебе денег вынесу.

— Не надо.

— Что же с тобой делать, в любовники, что ли, взять? — задумчиво проговорила она, критически разглядываю мою абсолютно заурядную физиономию. — Нет, не подойдешь, староват. Ладно, — видать, все для себя решив, заявила просто Лариса, — если уж так, то приезжай сюда завтра в это же время. Есть один вариант.

Вариантом оказалась оформленная на нее комната в двенадцатиэтажке на том самом шоссе, первая недвижимость, приобретенная ею, тогда еще просто кооператоршей, и сохраняемая исключительно как память о веселом и лихом прошлом. Отказываться от такого роскошного подарка я не стал, просто попросил щедрую дарительницу пока не оформлять жилье на мое имя.

— Как скажешь, — пожала она плечами, — ты хозяин, тебе и решать.

Так у меня появилась лежка в Москве, о существовании которой никто не знал и никогда не узнает. Я отправился туда, даже не заезжая к себе. Если уж я разглядел этих двоих, то и они запросто могли обратить внимание на алкаша у остановки. Домой теперь получится вернуться только в случае полной и безоговорочной победы или вообще не получится, как уж карта ляжет.

Когда я подошел к дому, уже стемнело. Открыл дверь, вошел в прихожую, прислушался к несущимся из кухни воплям и хмыкнул: все как всегда. К соседке, компьютерной умелице Нине, опять пришел в гости бойфренд Марат, точно так же, как и она, шизанутый на «железе» чудик. Теперь они опять будут орать до полуночи о «дохлых мамках», «перегретой памяти» и каких-то блоках, которые «ни хрена не тащат», пить пиво и спорить до хрипоты. Иногда дело доходит до рукопашной, и тогда Марат гордо уходит, но очень скоро опять возвращается, потому что у них любовь. К чему, интересно? Если бы они с таким остервенением любили не бездушную технику, а друг друга, уверен, давно бы заполонили плодами этой самой любви всю Москву и ближнее Подмосковье.

Войдя на кухню, я привычно пригнулся и очень правильно сделал. Прямо над головой, чуть коснувшись волос на макушке, пролетела пудовая ладонь: во время дискуссий Нина просто-таки обожала размахивать конечностями. Хорошая она баба, умная, незлая, только уж больно здоровая. На полголовы выше меня и весом под сто кило. Думаю, если бы она вздумала заняться спортом, к примеру тяжелой атлетикой, то максимум за год выбилась бы в чемпионки.

— Добрый вечер. — Я прошел внутрь и осмотрелся. За четыре месяца, прошедших со времени моего последнего визита, здесь ничегошеньки не изменилось, разве что прибавилось паутины по стенам да еще больше подкоптился потолок. Уж больно часто хозяйка, с головой уйдя в виртуальный мир, оставляла на огне кастрюли и сковородки.

— Привет, — улыбнулась соседка и чуть сдвинулась в сторону, освобождая проход. Темноволосая, румяная, симпатичная, мечта любителя крупных форм. Одетая просто и по-домашнему: в шлепанцы и слегка прикрывающую пышные бедра футболку.

Экипированный еще скромнее (исключительно в бакенбарды и очки на носу) Марат чуть привстал из-за стола и протянул руку:

— Здорово.

Всегда удивлялся, как у такого щуплого задохлика (рост под метр восемьдесят, вес не больше шестидесяти двух кило) может быть такой мощный низкий голос, почти бас.

— Как дела?

— Нормалек. Пиво будешь?

— Нет, — собрав волю в кулак и стиснув зубы, прошипел я.

— А то смотри. У нас его как грязи. — И они тут же забыли обо мне. Нина упомянула о каком-то Маратовском «лоховском кряке», а тот в ответ обозвал ее курицей.

Обстановка моментально накалилась. Поставив чайник на плиту, я заспешил прочь. Дело стремительно приближалось к очередной потасовке, а быть избитым за компанию с Маратом в мои планы совершенно не входило.

Заперев комнату изнутри, я порылся в платяном шкафу, извлек оттуда две коробки и поставил на стол. Задернул занавески, хотя окна выходили прямиком в парк и увидеть, что творится у меня на восьмом этаже, могла только парящая над деревьями ворона. Посидел немного, потом закурил и принялся за дело. Раскрыл большую по размерам сумку, в которой хранился весь мой оружейный арсенал, достал и развернул завернутый в промасленную тряпку «Glock 17» — удобную, легкую, несмотря на приличные размеры, машинку, хорошо сбалансированную и очень надежную. Что еще? Четыре коробки с патронами и очень хороший немецкий нож в кожаных ножнах для крепления на предплечье, как я любил когда-то. Однако все. Маловато будет. Вздохнул и уложил все на прежнее место.

Раскрыл коробку поменьше: четыре толстые и одна тонюсенькая пачка долларов, всего сорок две тысячи пятьсот у.е., я даже не стал пересчитывать. Несколько лет назад мы с ребятами помогли одному очень небедному российскому предпринимателю по имени Вася. У него возникли непонятки с партнерами по бизнесу из Юго-Восточной Азии касательно строительства отеля на побережье, и он выехал к ним на переговоры, чтобы лично высказать наболевшее. Переговоры прошли весело и по-российски динамично. В ходе их компаньоны, все как один бывшие соотечественники того самого Васи, в лучших традициях девяностых навешали ему по мордасам и посадили в подвал на хлеб, извините, на рис и воду. Время от времени навещали страдальца в его узилище, били ногами и настойчиво требовали дополнительного финансирования при полном отказе от возможных дивидендов. Родственники пропавшего подключили связи и административный ресурс, вот нас и послали спасать едва не осиротевший российский бизнес. Без особых проблем разобравшись с потерявшими страх, все еще живущими по понятиям бывшими конкретными пацанами, мы выпустили на свободу изрядно отощавшего, обросшего разбойной бородой, дурно пахнущего Васю, более похожего в тот момент на привокзального бомжа, нежели на успешного предпринимателя.

Надо сказать, что ломать конечности и бить в кровь морды бывший узник не стал. Он наказал бизнес-партнеров несколько иначе. Просто обозвал «потливыми козлами» и тут же заключил с ними новое соглашение, несколько скорректированное по сравнению с предыдущим в связи со «вновь открывшимися обстоятельствами».

Через пару месяцев после этого меня вызвали куда надо и вручили большущий пластиковый пакет.

— Что это?

— Премия.

— ?!!

— От Васи, помнишь такого?

— Признаться, не ожидал.

— Предлагает, кстати, всем вам перейти к нему на службу. Что скажешь?

— Обойдется.

— Грубый ты, Коваленко.

— Не люблю буржуев, — буркнул я. Та командировка хоть и обошлась для нас без потерь, еще долго аукалась рецидивами какого-то редкого местного заболевания. Половина народу, верите ли, переболела, и я в том числе.

— Может, и от денег откажешься?

От денег мы, конечно же, не отказались. На каждого из нас пришлось аж по пятьдесят тысяч «зелеными». Из этой суммы я израсходовал семь с половиной: купил дорогое колечко с сережками маме и сделал классный подарок сестренке на совершеннолетие. Еще я собирался потратиться на свадьбу с путешествием, но резко изменилась моя жизнь, и семейный вопрос как-то незаметно сам по себе рассосался. Так что деньги я сберег.

Кстати, о деньгах. По дороге сюда я посетил несколько банкоматов и ограбил их на триста с копейками тысяч, рублей, конечно же. Это не наследство от дедушки из Усть-Перипердюйска, а моя пенсия, до этого момента ни разу не потревоженная. Я всегда жил скромно и, став контролером, не обзавелся дорогостоящими привычками, а на водку, пиво, сигареты и незатейливую закуску вполне хватало зарплаты.

Меж тем крики на кухне смолкли, зато послышались звуки ударов. Загремели кастрюли, упал табурет. Удачно вырвавшийся на оперативный простор Марат поскакал спасаться в комнату, громко стуча босыми ногами по полу. В медицине это, кажется, называется бегом ради жизни. Хлопнула дверь, щелкнул замок, над квартирой нависла тишина.

Я вышел на кухню. Пригорюнившаяся соседка сидела за столом в позе васнецовской «Аленушки». Той, что на камушке у воды.

— Сбежал, гад, — ответила она на мой не заданный вопрос, — и заперся, козлина.

— Теперь надолго? — лениво полюбопытствовал я.

— Скажешь тоже, — хмыкнула она, — пиво-то все здесь. — И опять умолкла.

Я с отвращением запил чаем пару бутербродов и взялся за телефон. В ту последнюю командировку мы выезжали полным составом, то есть ввосьмером. Трое погибли, один процветает. Вместе со мной, не считая его, остается четверо.

У Крикунова, назначенного командиром подразделения после моего увольнения, отношения с бойцами из прежнего состава — Жорой Шадурским, Костей Берташевичем и Женей Сироткиным — не сложились, ребята сочли, что во время внутреннего расследования он повел себя неправильно. В таких службах, как наша, действует неписаный, но строго соблюдаемый закон: результаты операции сначала обсуждаются внутри подразделения, а потом уже докладываются наверх. А потому принято не делать поспешных выводов о действиях командира, а если уж и делать, то ни с кем ими не делиться. Очень скоро Шадурский с Берташевичем оставили службу и заделались военными пенсионерами. Женя Сироткин необходимого срока не выслужил, а потому остался без пенсии.

Все они разъехались кто куда по России, и каждый по-своему неплохо устроился на гражданке. Поначалу часто звонили, интересовались делами и приглашали поработать вместе, потом перестали. Последний, с кем я общался, был Костя Берташевич. Он прикатил по каким-то своим делам в Москву, разыскал меня и чуть не оторвал рукава, пытаясь утащить с собой в аэропорт и увезти на Дальний Восток. Орал на весь дом об успехах в водочном бизнесе и призывал разделить их с ним. Я тогда ответил, что водки мне и в Москве хватает. Он обиделся, распил со мной еще литр и укатил.

Сейчас мне предстоял разговор с Жорой Шадурским, Дедом, как мы называли его в подразделении, самым возрастным и мудрым моим бойцом. Я взял его к себе в конце 2003 года. Четырьмя месяцами раньше его команда попала в засаду при проведении операции в стране, как принято у нас говорить, «с сухим жарким климатом». Уцелел он один. Мутная была история, меня даже ненавязчиво отговаривали. Я же поступил по-своему и ни разу за последующие годы об этом не пожалел. Теперь же от беседы с ним зависело многое, если не все. Если Жорка мне поверит, то с ребятами он будет разговаривать сам.

Я нажал зеленую кнопку в верхней части панели, раздались длинные гудки.

— Да.

— Привет, Дед.

— Здорово, Игорь. — С некоторых пор ребята перестали называть меня командиром. — Как дела?

— Нормально, сижу, пью чай.

— И?..

— Ты помнишь, четыре года назад мы выезжали на товарищеский матч за рубеж?

— Никогда не забуду.

— Кажется, есть возможность отыграться.

— Тоже на выезде?

— Дома.

— Игорь, — мягко спросил он, — ты как, в порядке?

— В полном.

— Точно?

— Слушай, — набрав полные легкие воздуха, я быстро и четко произнес: — Бао чжадэ баосин тоуинь диеньчу! — В переводе с китайского это означает: места разрывов снарядов. Попробуйте выговорить это, правильно тонируя слоги, в пьяном виде. Если не знаете языка, наверняка допустите сбой. Этот несложный, но эффективный тест на содержание алкоголя в организме в свое время ввел у себя в группе Волков, позже им не без успеха пользовался и я. — Как тебе?

— Впечатляет.

— А как: бэй попень ташан цзай тоубу (получить осколочное ранение в голову)?

— Иди ты! — восхитился он.

— Вэйчжуан чэн шучжуан (замаскироваться под пень), — проорал я и тихо добавил: — Я абсолютно трезвый, Жорка, и с ума не спрыгнул.

— Продолжай.

— На ту игру, если ты помнишь, нам навязали тренера со стороны…

— Помню.

— Так вот, сегодня утром я видел его вместе с капитаном команды противника.

— Ты уверен?

— На сто один процент.

— Но так его же вроде…

— Целых два раза.

— К нашим ходил?

— А то.

— И как?

— Никак.

— Понятно… — И после крохотной, показавшейся мне вечностью, паузы: — Извини, раньше чем послезавтра вырваться в Москву не смогу.

— Отлично.

— Ребятам сам позвоню.

— Тогда до связи.

— Аналогично, держись, командир.

У меня запершило в носу и защипало в глазах.

Георгий Шадурский, хмурый, очень спокойный мужчина около сорока лет, отключил телефон и аккуратно положил его на журнальный столик.

— Вот, значит, как — тихо сам себе сказал он и, легким движением выбросив тело из глубокого кресла, подошел к бару. Налил с полстакана виски из хрустального графина и вернулся назад.

Его жизнь после ухода из конторы сложилась вполне благополучно. Не успел вернуться на малую родину в областной центр поближе к Уралу, подальше от Москвы, как потянулись ходоки от местных буржуинов с заманчивыми предложениями. Одно из них он и принял. Уже через год возглавил службу безопасности олигарха местного разлива, владельца заводиков, газеток и пароходиков до двухсот пятидесяти тонн водоизмещением. В ходе нескольких удачных мероприятий обломал клыки наиболее прытким конкурентам и даже как-то умудрился отвадить облизывающихся на собственность шефа лихих местных рейдеров и умненьких московских мальчиков в тонких очочках и галстучках, как у Грефа. В методах, кстати, особо не церемонился. Так, одна приехавшая из столицы на «зачистку поляны» команда вдруг взяла да и пропала куда-то, прямо из снятого под штаб-квартиру загородного особняка. Известно дело, провинция, закон — тайга, медведь — свидетель. Свидетелей, кстати, не нашлось, а охрана била себя коленом в грудь, плакала и божилась, что никого и ничего… Еще одного дяденьку той же интересной профессии Шадурский навестил лично по месту жительства, в скромном собственном домишке в Италии. Прошел сквозь охрану, как иголка через марлю, разбудил спящего в собственной постельке клиента, душевно с ним переговорил, после чего ушел, как пришел, без шума и пыли. А дядечка потом долго бегал и всем рассказывал, что никогда не имел интересов в той самой области и в будущем иметь не собирается. Даже сделал заявление по этому поводу в прессе. Естественно, после всего этого Жора стал очень и очень небедным человеком. Жизнь, как говорится, удалась.

Он допил виски, встал и начал мерить шагами комнату, совершенно не беспокоясь, что его могут услышать. Второй год Шадурский был один, жена с дочками обжила домик на Кипре и в Россию возвращаться совершенно не собиралась. Такие дела, жизнь удалась, а с женой вот не сложилось. На исходе второго десятка лет в браке ее, привыкшую к гарнизонам, съемным квартирам и хроническому безденежью, как это ни странно, сломали именно деньги, большие деньги и все то, что на них можно купить.

Назавтра ему предстояло «обнулить» счет в принадлежавшем шефу банке, а потом выдержать разговор лично с самим им. Услышать его любимое: «И даже не проси» — и объяснить, что ни о чем таком просить не собирается, а просто ставит в известность.

Он взял со столика трубку и набрал номер.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда Женя Сироткин, меж своими — Сиротка, признавал свою полную и безоговорочную капитуляцию.

— Как скажешь, дорогая, — тихо сказал он и обворожительно улыбнулся, — на Канары, значит, на Канары.

— Ты прелесть, Женечка, love you, — промурлыкала Маргарита, королева красоты 2006 года всей области, и тоже улыбнулась. Томно и обворожительно… — На фиг нам этот Барбадос, — подошла к нему, страстно поцеловала и слилась в объятиях.

Женя действительно очень ей нравился — симпатичный, спортивный, совсем не старый, как другие некоторые, небедный и нежадный. А что самое главное — мягкий и уступчивый. Почувствовав, что из Сироткина при желании можно вить веревки, девушка уже начала строить далекоидущие планы…

Услышав телефонную трель, он с сожалением убрал одну ладонь с роскошного бюста, вторую с места чуть пониже спины и в несколько шагов пересек гостиную по диагонали. Взял с книжной полки телефон и глянул в окошко вызова.

— Рад тебя слышать, Дед. Как сам? — все еще улыбаясь, проговорил он.

— Последний раз в прошлом году.

— Что? — Улыбка пропала — Вот как.

— Да, конечно. Завтра же.

— Сразу и позвоню.

— Понял, до связи.

Он вернул телефон на прежнее место и повернулся к девушке.

— Жень, ты меня слушаешь?

Только тут он понял, что все это время она что-то щебетала.

— Что?

— Ты совсем меня не любишь, — надула губки красавица Маргарита. — Мы на бои быков поедем?

— Понимаешь, Марго… — начал Сироткин, но она ничего такого понимать не желала.

— Оксанка в прошлом году была, говорит, прикольно. — Он не совсем врубился, что может быть прикольного в том, чтобы оторвать быка от поедания силоса и ухаживания за коровами, притащить на арену и там убить, но это было совсем неважно, девушку несло… — А еще надо обязательно смотаться в Барселону.

— Марго…

— И в Лиссабон, это тоже в Испании, совсем рядом.

— Лиссабон — это столица Португалии, — со вздохом вставил свои две копейки в разговор Евгений.

— Какая разница, все равно рядом.

— Послушай…

— И потом, почему бы тебе не купить домик в Испании, ненавижу жить в отелях, а так мы могли бы…

— Стоп, — негромко сказал Женя, и словесный поток на время прервался. — Мне позвонили…

— Да отключи ты эту трубку, — махнула она рукой, — вот, я и говорю…

— Испания откладывается. — И счастливую улыбку как ластиком стерло с лица девушки. Зато появилась продольная морщина на лбу.

— Что ты сказал?

— Возникли обстоятельства…

— Вот что, друг любезный, — она уперла руки в бока и нахмурилась, что ей совершенно не шло, — или мы завтра же с утра пораньше едем выкупать билеты, или… — она сделала паузу.

— Или… — негромко сказал он.

— Тогда будь здоров. За вещами заеду завтра. — Развернулась и двинулась к выходу в полной уверенности, что ее сейчас же попросят вернуться.

— Рита, — позвал он, и девушка, еле сдерживая улыбку торжества, замерла в дверях.

— Что, милый?

— Забирай сегодня, завтра с утра меня уже здесь не будет.

Женя проводил ее до выхода и остался стоять в прихожей. Так и есть, в дверь сначала позвонили, а потом начали колотить ногами. Он вздохнул и щелкнул замком. На пороге стояла совсем не прекрасная в гневе Маргарита, с потемневшим и слегка постаревшим от злости личиком.

— Так мы едем или нет?

— Нет.

— Больше мне не звони, понял! — Она ушла прочь, очень похожая в этот момент на саму себя лет эдак через десять.

Женя прошел на кухню и достал из холодильника бутылку минеральной. Отсалютовал луне в окошке и сделал несколько глотков.

«Все-таки ты вернулся, командир…» — Он с самого начала верил в это, только с годами эта вера сильно уменьшилась в размерах.

Тогда, четыре года тому назад, Коваленко не только умудрился эвакуировать его, полудохлого, из того чертова ресторана, но и организовать хирургическую операцию и вполне сносный уход после нее. Такое никогда не опишут в книжках и не покажут в кино, у авторов просто не хватит фантазии.

Позже, во время разбора полетов, его больше всех таскали по разным кабинетам. Суровым дядям в высоких званиях очень хотелось крови командира подразделения, а Сироткин казался слабым звеном, безвольным щенком, который подпишет все, что прикажут.

— В глаза смотреть! — заорал очень пухлый полковник. Женя поднял на него взгляд, вздрогнул и вдруг побледнел. Он понял, что прямо сейчас встанет из-за стола и оторвет этой свиноматке в погонах голову. Стало жутковато. Полковник истолковал все по-своему. — Говори, — проревел он и треснул сжатой в кулачок ухоженной ладошкой по столу. Так сильно, что зашиб руку.

Откуда они только повылазили, ни разу не бывавшие в деле, но все знающие и понимающие? Ухоженные, в дорогих мундирах, с тщательно уложенными волосенками и с обязательным маникюром. Родные, блин, самые любимые сыночки Родины-матери. А все остальные — исключительно сводные и двоюродные.

Ничего такого он не сказал ни этому полковнику, ни другим. Просто что-то блеял и откровенно косил под инвалида детства. Когда до тех красавцев все-таки доперло, что этот мальчуган над ними просто издевается, все они очень обиделись. За себя и за Родину.

Внешность, как известно, бывает обманчива. Не так уж и редки случаи, когда сурового вида, плечистый брутальный мужчина, может быть, даже знаток восточных единоборств, на поверку оказывается тряпкой и мешком жидкого дерьма. Бывает, что и наоборот.

Женя Сироткин, среднего роста, не обремененный метровыми плечищами и борцовским загривком, беззащитный с виду, симпатичный до слащавости блондинчик, на самом деле был очень даже не трусливым человеком. Редко повышающий голос, по-старомодному вежливый, мягкий и бесконфликтный, он в некоторых случаях становился опасен, как изготовившаяся к броску гремучая змея.

Уйдя, вернее, будучи выпнут со службы за утонченное хамство в высоких кабинетах и обман начальства в лучших ожиданиях, он приземлился в тихом патриархальном городишке подальше от Москвы, немного осмотрелся и стал жить дальше, зарабатывая на эту самую жизнь выполнением разных деликатных, а порой достаточно острых акций. Крайней из них было устранение очень много нахапавшего и слишком заевшегося мэра городка по соседству, некого Козинцова. Этот государственный деятель прославился тем, что за три года нахождения у власти умудрился разорить дотла когда-то процветающий, экономически востребованный райцентр, пустить по миру местный бизнес и довести до полной нищеты бюджетников. Ушедшая из города денежка, согласно известному закону физики, проследовала, нигде не задерживаясь, энное расстояние и осела на счетах мудрого политика и крепкого хозяйственника, Козинцова В. А. Суммы, по оценкам знающих людей, потрясали воображение. Этот пройдоха сподобился кинуть всех: доверившееся ему население, местный бизнес, областную администрацию, ожидавшую «откатов» и так их и не дождавшуюся, федеральный центр и даже собственную команду, все эти годы шкурившую для него все и всех.

Выдоив город досуха, он рванул в Чехию, в сжатые сроки получил гражданство и начал жить-поживать, размеренно и со вкусом проедая наворованное. Достать этого шустрилу легально возможности не представлялось, потому что любое заявление против него могло стать началом серьезного разбирательства в отношении сотрудничавших с ним уважаемых людей и являлось бы, по сути, явкой с повинной.

Чтобы не создавать прецедента, его решили убрать, но, то ли заказчики сэкономили на исполнителях, то ли тем просто не повезло. Козинцов словил пулю в организм, но выжил. После выздоровления переехал в Швейцарию, прикупил домишко в Берне, обложился охраной и стал жить дальше. Он искренне верил, наивный местечковый хапуга, что в такой стране его уже точно не достанут.

За эту акцию Сироткин огреб немалые деньги, и только было собрался вознаградить себя поездкой на курорт в компании очень красивой дамы, как жизнь в очередной раз доказала, что не стоит строить далекоидущих планов. Самое интересное то, что резкое изменение обстановки совершенно его не огорчило. Скорее даже наоборот.

На Дальнем Востоке было раннее утро, но Константин Берташевич не спал, сидел в трусах на кухне и гонял чаи. Всю ночь он ожидал звонка, правда, совсем от другого человека.

Он обнаружил трезвонящий телефон в кармане висящей в прихожей на вешалке куртки и нажал на зеленую кнопку.

— Здорово, Жор… — пророкотал он в трубку. — Почто людей тревожишь с утра пораньше?

— …

— Вот как, интересно.

— …

— Трезвый, говоришь? А я, признаться, думал, что все уже, кранты Игорьку.

— …

— Неужели? Вот уж не подумал бы.

— …

— Нет, Дед, не приеду. И тебе не советую. Это все уже в прошлом, а жить надо настоящим.

— …

— Ну, как знаешь, удачи. Обнимаю.

Забросил трубку на место и поспешил назад, на кухню, потому что наконец-то зазвонил другой, очень нужный телефон. Пришло время заслушать доклад, как прошла ночная смена.

Константин Берташевич, для своих в прошлом просто Берта, здоровенный, очень крупный мужик. Из серии тех персонажей, кого меньше всего хочется встретить вечерком в безлюдном месте. Несмотря на, мягко говоря, суровый внешний вид, человек достаточно толковый и предприимчивый.

Сняв несколько лет назад погоны, он, недолго думая, рванул на Дальний Восток к брату бывшей жены, с которым, несмотря на развод с его стервой-сестрицей, умудрился сохранить дружеские отношения. Устроился начальником охраны на недавно отстроенный родственником водочный завод. Когда на предприятие начались «наезды» с той и другой стороны закона, проявил себя наилучшим образом. Договорился с болеющими душой за здоровье дорогих россиян правоохранителями в погонах и даже умудрился несколько поумерить их здоровые аппетиты. Как смог, успокоил озабоченных появлением новых лиц на водочном рынке конкурентов, и смог неплохо. Решил вопрос с местными бандюганами, правда, для этого пришлось убить троих и с полдюжины покалечить. В общем, стал полезным и незаменимым. А потому через некоторое время благодарному родственнику не осталось ничего другого, как выделить Константину долю. Теперь ему регулярно капала денежка с каждой легально произведенной бутылки в дневную смену, а также с выгнанного «левака» — в ночную.

Он стал уважаемым человеком в городе, переехал в прекрасный дом за городом и зажил богато и успешно, все реже и реже вспоминая о прошлом. Все в этой жизни его устраивало, и какие-нибудь перемены в его жизненные планы не входили.

Перед сном я еще раз взялся за телефон.

— Слушаю.

— Здравствуй, командир, узнаешь?

— Привет, Игорь, — ответил Сергей Волков так, как будто последний раз мы с ним виделись позавчера, а не четыре года назад, — как поживаешь?

— По-разному. Надо бы поговорить.

— Если горит, приезжай сейчас.

— Не настолько.

— Тогда завтра ко мне в офис, — он назвал адрес.

— Когда?

— Я буду на месте с девяти до одиннадцати, а потом у меня дела в городе.

— Понял, заеду с утра. До встречи и спасибо.

— На здоровье… — хмыкнул он и отключился.

Я совсем отвык засыпать на трезвую голову, а потому, несмотря на предыдущую бессонную ночь, поначалу не смог сомкнуть глаз. Ворочался в темноте, пару раз сходил на кухню попить воды. Зверски хотелось выпить, но к холодильнику я сам себя не пустил. Погрузиться в сон удалось только после легкого массажа нужных точек на голове. Не успел я как следует отключиться, как прямо через запертую дверь в комнату вошли Саня, Петр и Игорь, трое погибших из-за меня отличных мужиков. Вошли и молча встали у изголовья…

Сворачивая во двор, бросил взгляд на магазинную витрину и улыбнулся. Отраженный в зеркалах персонаж выглядел куда как приличнее меня вчерашнего. Недаром же вечером, перед тем как ехать на Рублевку, я заскочил в парикмахерскую и немного пробежался по магазинам. Все правильно, к командиру надо являться в приличном виде. И совсем неважно, что мы с Волковым закончили службу в одинаковых званиях, для меня он был, есть и всегда им будет.

Вот и нужная мне дверь с табличкой: «ООО «Передовые маркетинговые технологии». Как говорится, скромненько и со вкусом. Уверен, что к выбору названия для этой шараги обязательно приложил блудливую ручонку волковский дружок Котов, тот еще словесный Кулибин.

Нажал кнопку домофона и в ожидании ответа протер платком лоб. В то прохладное утро мне было несколько жарковато.

— Слушаю вас.

— Я к Волкову.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Коваленко.

Толстая бронированная дверь, совершенно не выглядевшая таковой снаружи, раскрылась и автоматически закрылась, едва я прошел внутрь.

— Доброе утро, — вежливо поприветствовал меня миниатюрный ангелоподобный отрок и протянул руку, — Валентин, менеджер фирмы.

— Игорь, — представился я, поморщившись. Ладошка у парня оказалась не по росту крупной и просто-таки стальной крепости, да и сам он, если приглядеться, не таким уж и юным.

— Позвольте вас проводить, — молвил фальшивый ангелочек, и я двинулся за ним по коридору, с интересом читая таблички на дверях: «Директор по маркетингу», «Директор по связям с общественностью», «Директор по макроэкономике», «Коммерческий директор». Как интересно.

— Вас ожидают, — сообщил мне провожатый у двери директора по науке, развернулся и ушел.

При входе в кабинет меня едва не снес покидающий его Саня Котов. За прошедшие годы он, кажется, стал еще квадратнее. Перестал брить налысо круглую, здоровенную, как ядро от Царь-пушки, башку и обзавелся короткой, в полсантиметра, шевелюрой.

— Сколько лет! — вскричал он и хлопнул меня по спине ладонью, спина жалобно хрустнула и едва не провалилась в штаны.

— Тоже очень рад, — светски ответил я и бочком протиснулся мимо него.

Сидевший за столом Сергей Волков, позывной Бегемот, с улыбкой наблюдал, как я, пересекая кабинет, приближаюсь к нему. Потом встал и подал руку.

— Ну, здравствуй, — и внимательно осмотрел с ног до головы. — Садись. Чай, кофе или, может…

— Кофе. — Я присел за расположенный перпендикулярно к волковскому, стол.

Сегодня с самого утра мне было несколько жарковато. Проснувшись пораньше, я не нашел ничего лучшего, как слегка размяться, отжаться раз десять, столько же раз присесть, а потом выйти на улицу и изобразить жалкую пародию на бег трусцой. Уверен: моя прабабушка, недели за две до собственной безвременной кончины в возрасте девяноста восьми лет, одолела бы эти несчастные четыреста метров много легче и быстрее. Вот отвыкший от нагрузок организм и отреагировал. Хорошо хоть носовой платок взять не забыл, а то пришлось бы утираться рукавом.

Вообще-то чувствовал я себя на удивление неплохо, не то, что год назад, когда отходил в трезвости целых четыре дня. Тогда я, валяясь перед телевизором и переключая каналы, вдруг услышал, что родное Министерство обороны решило расформировать окружные бригады спецназа, вот и решил, что пришла она, белая горячка. Испугался, провел целых четыре дня без вкусненького и все это время чувствовал себя крайне омерзительно, много хуже, чем с хорошего перепоя. Попробуйте сами как-нибудь попить плотно пару-тройку лет, а потом резко прекратить. Уверяю: чувство «радости» от первых же проведенных насухую суток надолго останется кошмаром в вашей памяти. Измученный нарзаном организм воспримет это как смертельное оскорбление и обязательно ответит адекватно: парадом суверенитетов почек, печени, сердца и, может быть, прямой кишки. В тот раз все закончилось благополучно, возвращаясь со смены, я полистал оставленную кем-то в вагоне метро газету и убедился, что белая горячка вместе с разжижением мозгов действительно наступила, но не у меня.

— Сахар по вкусу, — поставив передо мной все необходимое, Волков вернулся на место и принялся с интересом меня разглядывать. А я — его.

Выглядел он просто прекрасно, как человек, у которого все в порядке дома и на работе. В прошлом году Сергей женился. Выходит, удачно. А я, скотина такая, даже не явился к нему на свадьбу: не смог влезть ни в один из оставшихся от прежней жизни костюмов и, если честно, не захотел демонстрировать приличным людям свою пропитую морду.

— Ну, — полюбопытствовал он, — цистерну-то допил?

Мой командир был последним из тех, с кем я общался до того, как впасть в алкогольную кому. Уже отвалили ребята из подразделения и другие знакомые по службе. Неожиданно долго продержалась бывшая будущая жена. Вернувшись со стажировки из Германии и застав меня в таком виде, она заявила, что твердо намерена за меня сражаться, после чего вступила в бой. Вела долгие и умные беседы, пичкала какими-то лекарствами и даже таскала ко мне домой каких-то врачей и экстрасенсов. С одним из них я, кстати, зверски пробухал целую неделю, на больший срок элементарно не хватило здоровья. У меня. Потом она стала просто приезжать ко мне и просто плакать. Вся эта черемуха длилась целых полтора месяца, в конце концов, моя ненаглядная поняла, что для того чтобы поплакать, совершенно необязательно тащиться через всю Москву. Тогда она стала рыдать по месту жительства в Кунцеве и общаться со мной с помощью телефона. В один прекрасный день звонки прекратились, и я без помех начал, преодолевая природную нелюбовь к спиртному, превращаться в растение.

Волков ненадолго заглянул ко мне уже тогда, когда процесс набрал силу, и даже употребил слегка за компанию.

— Хреново, Тихий? — полюбопытствовал он и закусил огурчиком.

— Не то слово, — заныл я и нацелился налить ему еще.

— Я тут навел справки, — задумчиво проговорил он, убирая свой стакан в сторонку, — дело-то мутненькое.

— Да ни хрена. — Поставив бутылку на стол, я заглотил дозу и поморщился. Запил водичкой и полез за сигаретами. — Все ясно как божий день.

— Насчет этого не уверен. — Он тоже закурил. — Уж больно ловко все у них получилось.

— Ерунда. — Загасив окурок, я опять потянулся к бутылке. — Сам-то я знаю, что виноват.

— А никто и не спорит. — Он ловко перехватил емкость, набулькал полстакана мне и себе на донышко. — Ты — командир, а значит, за все в ответе. Странно, что до сих пор этого не понял.

— Да понял я, понял. — Залпом употребил налитое и повернулся к нему. — Послушай, у тебя ведь тоже бойцы гибли. Вот и скажи мне, как жить дальше.

— По возможности, достойно. — Он тоже выпил и, встав, направился к выходу. Уже в дверях обернулся: — Когда допьешь свою цистерну, приходи. Поговорим.

Вот о ней-то он и спрашивал.

— Не до конца, — признался я. — Пришлось прерваться.

— Что так?

— Дельце одно всплыло.

— Из героического прошлого?

— Да.

— Помощь нужна?

— Очень. — Я достал из кармана и протянул ему листок. — Если можно, три машины и кое-что из оборудования.

— Решил поиграть в шпионов? — Он бегло просмотрел листок и отложил в сторону. — Это все?

— И вот по этому человечку, — я достал второй лист, — как можно подробнее. Заплачу сколько скажешь.

— Ладно тебе, — хмыкнул он и положил второй листок поверх первого. Затылком кверху, как учили. — Теперь все?

— Если можно, — тут я засмущался, — мне бы…

— Прошу прощения. — Молодой человек в темно-сером костюме, одним слитным движением встав из-за стола, плавно пересек холл и оказался рядом со мной. Высокий, широкий в плечах и тонкий в талии. С надписью «Администратор» на бейдже, висящем на лацкане тщательно отутюженного пиджака. С очень добрым, приветливым лицом. — Это частное заведение, поэтому…

Спортивный зал на «Академической» действительно заведение закрытое, как говорится, только для своих. Посторонних сюда просто не пускают, ни под каким видом. Дежурившие в прихожей администраторы, прилично одетые молодые люди достаточно специфического вида, объясняют зашедшему с улицы, что он ошибся дверью, и любезно сообщают желающим потренироваться адрес ближайшего фитнес-центра. В случае необходимости без хамства, но решительно удаляют любого, пришедшего без приглашения, хоть депутата, хоть бомжа. Волков как-то рассказывал мне о заглянувшем сюда несколько лет назад крупном чиновнике московского правительства. Когда его достаточно вежливо попросили на выход, тот вдруг вспомнил бандитскую молодость, начал «гнуть пальцы» и скомандовал состоящей при нем охране: «Фас!» Закончилось все очень быстро и крайне обидно для пострадавшей стороны. Два администратора спокойненько отметелили, после чего выкинули наружу четырех амбалов-охранников и их хозяина. В тот же вечер охающему по месту жительства виновнику торжества позвонили и сообщили, что у него нет никаких претензий за устроенный им же мерзкий, не достойный государственного служащего дебош, и тонко намекнули, что занятия спортом далеко не всегда полезны.

— Моя фамилия Коваленко, — поспешил сознаться я. — Баня работает?

— Работает, Игорь Александрович, — любезно ответил второй администратор. — Вас проводить?

— Спасибо, я сам.

Шлепая прикупленными накануне резиновыми тапочками, я вошел в зал. Абсолютно пустой, если не считать какого-то деда, меланхолично жмущего двухпудовые гири в дальнем углу. Подошел к груше и приложился. Вышло не так чтобы, но снаряд вежливо колыхнулся, умеете, дескать, когда захотите. Спортивный инвентарь здесь, судя по всему, вышколен не хуже персонала. Хлопнул по кожаному боку ладонью и пошел себе дальше.

Красный и умиротворенный после трех заходов в парилку, я сидел в предбаннике, закутанный в махровую простыню, и, осторожно сжимая в ладонях чашку, с наслаждением гонял чаи. Перед тем как пойти в баню, я заехал в тир и сжег там сотни полторы патронов, а потому у меня слегка подрагивали верхние конечности, и я боялся ошпариться.

За четыре прошедших веселых года чувство оружия напрочь пропало, и перед каждым выстрелом пистолет в моей руке «клевал», а потому пули летели исключительно в «молоко». Слава богу, первые серии я отстрелял в одиночестве, не перед кем было позориться.

Потом заявилась какая-то дама средних лет. В строгом твидовом прикиде, с прямой спиной и походкой балетной примы. Когда я увидел, из чего эта офисная Никита собралась палить, стало неуютно: «Гюрза», знаете ли, оружие достаточно серьезное даже для нехилого мужика и далеко не самое легкое по весу. А она приволокла целых два ствола. Вот тут-то я и пожалел, что не надел ни каски, ни бронежилета, и приготовился ловить зубами шальные пули.

И тогда она начала стрелять, не по-спортивному, а… ну, сами понимаете. С двух рук, очень быстро, сначала стоя на месте, а потом в движении. Впечатлило. Трудно поверить, но когда-то я уверенно выполнял норму снайпера из всех видов стрелкового, и все наши — тоже. Других в бойцы нашего подразделения просто не брали. Но то, что вытворяла моя соседка по залу, я не мог даже отдаленно повторить в свои лучшие годы. И, пожалуй, не знаю того, кто сподобился бы. Отложив в сторону «макарку» (лучшее, на мой взгляд, оружие, после него очень комфортно стреляется из любой приличной «пушки») и разинув рот, я наблюдал, как образуется одна сплошная дыра на месте головы мишени, потом правого, левого плеча и, наконец, по центру.

Закончив стрелять, она положила оружие на стойку, повернула голову в мою сторону и улыбнулась. Засмущавшись и разозлившись одновременно, я захлопнул варежку, опустив голову, принялся снаряжать магазин. Как говорится, окунули, причем с головой, причем…

— Не помешала? — Неслышно подойдя, она остановилась в паре шагов от меня, обгаженного.

— Да, то есть нет, извините. — Господи, что я несу?

— Давно не стреляли?

— Не то слово.

— Примете пару советов?

— Конечно. — От стрелка такого класса советы принимаются круглосуточно, лишь бы давали.

— Тогда успокойтесь, расслабьтесь и не бойтесь промахнуться. Удачи. — Развернулась и пошла прочь.

Открыла Америку с Азией: успокойтесь, не бойтесь промахнуться, блин, расслабьтесь! Хорошо ей говорить. А тут, а, собственно, в чем дело-то? Ну, промахнусь, ну… Бах! Неужели? А ну-ка еще разок: бах-бах-бах! Надо же, вроде ничего нового не сказала, а поди ж ты. Постепенно дела пошли не так кисло. Перед тем как начало потряхивать руки, я даже умудрился почти повторить свой лучший результат, который показывал четыре года назад при стрельбе на время из кармана куртки. Настроение изрядно улучшилось, и я решил наградить себя за ворошиловскую стрельбу походом в баню.

То ли продолжительная (завтра три дня будет) трезвость, то ли горячий сухой пар, то ли чай с вишневым вареньем, не знаю что, но повлияло на мои вялые мозги, и в голове задвигались шестеренки. Вдруг стало окончательно ясно, во что я влип сам, втянул других и, что самое главное, выявилась ничтожность шансов на то, чтобы победить или даже выжить. Я вздохнул и пошел в парилку, хотя делать этого не собирался. То ли решил еще разок побаловать себя напоследок, то ли подготовиться к жару котла, в котором в самом скором времени буду вариться.

— Где Дед?

— Звонил, просил передать, что они подтянутся чуть позже, — сообщил мне Берташевич.

— Сам-то почто заявился, ты же вроде не хотел?

— До сих пор не хочу, а что делать?

— Погоди, а почему сказал, что приедет не он, а они?

— Я знаю?

Первым в снятую мною накануне «трешку» на «Преображенке», заявился Сироткин. Поздоровался, сбросил вещички и тут же ускакал на поиски ближайшей стоматологии: в дороге у него зверски разболелся зуб. Буквально следом за ним ввалился Костя Берташевич, как всегда, шумный и веселый. До неприличия загорелый, как будто не водкой на Дальнем Востоке торговал, а загорал на Мальдивах. С места в карьер полез обниматься, едва не сломав мне при этом ребра, потом предложил в ожидании кворума слегка размяться продукцией собственного завода, «ручной работы, только для своих».

— Не пью, — гордо отказался я и сам немного засмущался от сказанного.

— Ну и черт с тобой, — не стал настаивать Костя. — Тогда вот, — и достал из сумки здоровенный пакет с кедровыми орешками, — сам, между прочим, бил, сам калил.

Вернулся Женя, с ненавистью посмотрел на нас, изображающих белок, и пошел в ванную — смывать с физиономии кровь и стоматологический цемент.

К тому времени как раздался звонок в дверь, мы с Костей успели освоить чуть ли не четверть пакета, а Сиротке осталось «не есть, не пить» минут двадцать.

Берташевич подошел к двери и заглянул в глазок. Хмыкнул и со славами «Что сейчас будет» повернул ключ в замке.

— Здорово, командир, — пожал мне руку Жора. — Привет, Жень… — поприветствовал Сироткина и сел за стол.

Второй вошедший остановился в дверях, как бы раздумывая, что делать дальше. Засунув руки в карманы, оглядел всю компанию. Усмехнулся.

— Так, все-таки поговорим, Игорь? — Майор Крикунов, собственной персоной. Трезвый, постриженный, гладко выбритый, одетый в новое и приличное. Очень всем этим напоминающий меня самого.

— Как я рад, Кирилл Леонидович, — расцвел в улыбке Женя и начал вставать.

Я едва успел схватить его за рукав:

— Спокойно. — И он остался сидеть, не снимая с личика улыбки, что мне очень не понравилось.

Перед тем как стать социально опасным, кое-кто из нас, подобно рассерженной горилле, колотит себя в грудь кулачищами, кто-то щурится, у кого-то выдвигается вперед нижняя челюсть. Сиротка же всегда в таких случаях очаровательно улыбается и, если его вовремя не остановить, способен здорово наломать дров. И только не надо мне говорить о вздувшихся бицепсах, трицепсах, двуглавых разгибателях ушей и прочей спортивной ерунде. Совсем не атлет с виду, Женя всегда был еще тот боец. Из всего нашего подразделения одолеть его в спарринге мог, извините, только я, но это было давно.

— Поговорим, — встал и протянул ему руку, а он — мне. — Проходи, садись.

Когда у меня немного прояснилось в мозгах, стало стыдно за то, как я вел себя с Кирой пару дней назад. Да, черт подери, он написал обо мне со зла то, что, наверное, не должен был, но в этом опять же виноват я сам. Тогда, четыре года назад, когда планировалась акция против Режиссера, Кира предложил не мудрствовать излишне, а просто грохнуть его из снайперки, метров, так, с двухсот, и закрыть вопрос. А я, отличник боевой и политической, решил взять этого деятеля живым. Вот что из этого вышло.

Посидели, помолчали.

— Что нового на службе, в семье? — светски спросил Киру Берташевич, чтобы хоть что-то сказать.

— Порядок, — кратко ответил тот. Что касается семьи, верилось сразу и без вопросов. Женился Крикунов лет пятнадцать назад, сразу же после окончания Рязанского воздушно-десантного, и на удивление удачно. Когда-то я любил бывать у него, любоваться отлаженным до блеска домостроем и тихо мечтать о тех временах, когда и у меня будет свой дом. Не просто квартира, где ешь и ночуешь, а именно дом, где тебя ждут и всегда поймут. Представляю, каково сейчас Ленке, его жене. С нами, алкашами, жизнь не сахар…

— Может, все-таки по граммулечке? — предложил Костя. — А то как-то…

— Обязательно, — согласился я, — выпьем, и как следует, но не сейчас.

— А потом, может, и некому пить будет, — заметил Сироткин. — Да и ребят помянуть надо бы. И вообще…

— Ша! — закрыл алкогольную тему Жора. — Говори, командир.

— Выпьем и помянем. — Я отпил холодного чаю из чашки, потом вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. Никого это ничуть не удивило, ребята давно привыкли к моей манере вещать на ходу. — Давайте-ка вот о чем. Надеюсь, никто не сомневается, что позавчера я видел этих двоих по трезвой?

Никто не ответил.

— Принимаю ваше молчание за согласие, — продолжил я. — В прошлый раз мы облажались, точнее, я облажался.

— Командир… — встрепенулся Сироткин.

— Тихо, Женя… — Я подошел к столу и взял сигарету из пачки. — Если кому интересно, что бы я там, у магазина, ни увидел, вины с себя по-прежнему не снимаю. Если б можно было вернуться назад и все переиграть… — Я закашлялся.

— Кто же знал, — тихо сказал Кирилл.

— Зато теперь знаем. — Я вернулся на место и жадно допил чай. — Короче, так, установку по Чжао все помнят?

Народ молча кивнул.

— Отлично, значит, нет нужды говорить о том, что он приезжал на рекогносцировку. Второй раз приедет на акцию отдельно от группы и будет руководить через доверенных, одного из них мы, кстати, знаем.

— В прошлый раз мы с его людишками вроде бы разобрались, — напомнил Костя.

— Еще набрал, — ответил ему Кирилл.

— Вот ведь, сука какая, — заявил Сироткин. — Сначала штатники его со всей доказухой грохнули, потом наши, один хрен живой.

— Дай бог, с третьего раза получится, — мечтательно проговорил Шадурский.

— Хотелось бы, — согласился я. — Так вот, приедет этот урод тихонечко, пару раз встретится с Островским и еще кем-нибудь, а потом будет руководить всеми по телефону и электронке.

— А результат будет наблюдать по телику, — подхватил Сироткин.

Как позже выяснилось, угадал.

— Значит, нужно быть готовым к тому, что придется еще раз разбираться с его группой.

— Командир, а ты не усложняешь? — спросил Костя. — Может, просто отловим товарища полковника, возьмем за жопу и зададим пару вопросов?

— Думаю, что в России у Режиссера есть еще кто-то, — ответил я.

И, к сожалению, тоже не ошибся. Как позже выяснилось.

— Значит… — разочарованно протянул Женя.

— Значит, — согласился я, — даже если мы грохнем этого деятеля прямо в аэропорту, ничего не изменится. Акцию все равно проведут. — Закурил и немного помолчал, глядя на всех. — Как говорится, матч состоится при любой погоде.

— И?.. — поинтересовался Кирилл.

— Нас всего пятеро. С учетом моего и твоего состояния — того меньше. Родина не поможет, даже не мечтай. Она этого Чжао уже ликвидировала и всех причастных наградила. Все, вопрос закрыт.

— Кто бы сомневался, — тихонько сказал Шадурский. — Только к чему это ты?

— К тому, что шансов уцелеть у нас маловато. Так что, если вдруг кто…

— Не смеши меня, — хмыкнул Костя.

— А что, бывало иначе? — спросил Жорка.

— Не обижай, командир, — попросил Женя.

Кирилл ничего не сказал, просто пожал плечами.

— Отлично. Тогда завтра получаем транспорт, аппаратуру, кое-какую информацию и приступаем. Для начала придется немного поиграть в сыщиков, только осторожненько, как учили. Кир, тебя, кстати, на работе не хватятся?

— Не должны. Понимаешь, Игорь…

— Командир, — поправил его Женя.

— Виноват. Понимаешь, командир, я уже на пенсии.

— Давно?

— Второй день.

— А как жена, дети?

— Как только мне Дед позвонил, так сразу же всех отправил к родне, подальше от Москвы.

Я включил компьютер, зашел в почту и принялся изучать, что же такого хорошего и разного накопал Волков со своими «маркетинговыми технологами» по интересующему меня персонажу. Кое-что нашлось, как говорится, от людей на деревне не спрячешься. Тем более что он особо-то и не скрывался, жил все это время в свое удовольствие, небо коптил. Ну, здравствуй, что ли, Вадик-гадик! Красавец мужчина, супермен, разведчик. С чего начнем?

Начнем с самого начала, с того, что в 1963 году в семье скромного военнослужащего Зяблицына В. И. родился мальчик, которого нарекли в честь отца Василием. Становится понятно, почему он выбрал такую красивую служебную фамилию, а заодно и имя. Больше чем уверен, своя с раннего детства не очень нравилась, во дворе небось иначе чем «Зябликом» не называли. Это еще ничего, со мной в классе учился Эдик Захудский, вот тот-то настрадался по самые гланды. Впрочем, я отвлекся. В 1984 году Вася окончил Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР, стал лейтенантом и пополнил собственной персоной ряды пехотных командиров. Получил назначение в ордена Ленина Забайкальский военный округ на должность — ого! — командира роты. Странно немного, если учитывать тот факт, что его папа в то же самое время безропотно тянул армейскую лямку в генеральном штабе и успел дослужиться до погон с двумя звездами в один ряд и элегантных штанишек с широкими лампасами, то есть был генерал-лейтенантом.

Впрочем, странности тут же и закончились. Кадрированная (кастрированная, как грубо говорят военные) рота численностью аж в семь штыков, вместе с самим командиром, была прикомандирована к штабу Арбатского военного округа и размещалась в Сокольниках, так что воин-забайкалец Зяблицын В. В. спокойненько жил дома у папы с мамой на Новослободской и ежедневно добирался до своего персонального отдаленного гарнизона на метро с одной пересадкой. Не вижу в этом ничего удивительного, по рассказам старших товарищей, во времена оные, среди московского генералитета, было очень модно направлять собственных отпрысков служить черт знает куда подальше, предварительно переведя это самое «черт знает» поближе к дому и маминым котлеткам.

Ротой Вася командовал долго, почти целый год. За это время повзрослел, набрался опыта и женился по страстной любви на девушке из простой семьи, папа которой имел на погонах ровно на одну звезду больше, нежели Зяблицын-старший, и проходил службу на какой-то незначительной должности все в том же генштабе. На основании всего вышеперечисленного, где надо решили, что он достоин, и направили куда надо, учиться на разведчика.

В 1989-м он закончил обучение и был направлен, невзирая на высоких родственников, подальше от Москвы. В Стокгольм. Через два года вернулся и почти тут же укатил во Францию. Потом были Греция, Египет и почему-то Панама. В 1998 году папу уволили со службы по возрасту, а тестя разбил инсульт. Вася тут же перестал кататься по миру, как путешественник Миклухо-Маклай в погонах, и на долгие полтора года осел в Москве. За это время успел (сердцу не прикажешь) разлюбить осиротевшую жену и развестись с ней. Снова полюбил и опять женился на девушке из скромной военной семьи. Начало нового века Вася Зяблицын, извините, Вадим Островский встретил в Южной Америке.

Проработал он там без особых взлетов и падений, в основном на «паркете», пять лет, вплоть до провала операции против Режиссера, до сих пор не пойму, с какого такого перепуга его назначили ею руководить. Потом был отозван на Родину. К тому времени его тестя номер два с некоторым треском и вонью попросили куда подальше со службы, вот с зятьком и обошлись, исходя из принципа «неважно, ты шубу украл или у тебя украли».

Пару лет после этого трудился «классной дамой», то есть курировал подготовку очередной популяции российских военных разведчиков. В 2007-м уволился со службы и сразу же разлюбил жену номер два. При разводе великодушно не стал делить совместно нажитое, а просто ушел, оставив бывшей трехкомнатную квартиру улучшенной планировки в Беляево и автомобиль марки «Жигули» девятой модели 1997 года выпуска. Чтобы не остаться без крыши над головой, снял скромную двухкомнатную квартиру на Пречистенке (это возле Остоженки, если кто не в курсе), прихожая в которой ненамного уступала по площади оставленным хоромам на юге Москвы. Дабы сэкономить на общественном транспорте, приобрел подержанный «Мерседес» 2006 года разлива. В начале 2008 года получил лицензию и стал работать частным детективом. В том же году, видимо, чтобы не тратить зря деньги за аренду, выкупил снимаемую жилплощадь.

С тех пор живет тихо. Время от времени позволяет себе скромно развлечься в ресторанах и борделях. В промежутке между всем этим умудряется даже заглядывать в фитнес-центры. В 2007-м разок-другой посетил зал на «Академической», с тех пор больше там не появлялся.

Что еще? Да ничего особенного. Обычная жизнь простого военного в отставке: кабаки, бабы, тачки, скромная (ровно в два раза больше моей) пенсия. А вот с 2007 года пять раз выезжал за рубеж, причем как по загранпаспорту на собственную фамилию, так и по дипломатическому, выписанному на некоего Островского и утерянному им еще в 2006 году. Очень странно, что этот паспорт не был аннулирован. Дальше: адреса, некоторые персоналии, номера телефонов. Будет над чем поработать.

В конце подборки отдельным пунктом было выделено, что за прошедшие годы НИКТО НИ РАЗУ не сделал НИ ЕДИНОГО запроса по данному персонажу — ни наша служба, ни какая другая. Как говорится, помер Максим, и хрен с им…

* * *

— Что дальше?

— А дальше они оба начали сопеть, как будто передвигали мебель. Потом она застонала и сказала, что ей хорошо.

— Ценная информация. А что сказал он?

— Что ему тоже очень здорово и попросил кофе с коньяком.

Заседание штаба общества обманутых вкладчиков проходило на Преображенке. Утром Костя с Женей встретили клиента у офиса, провели с ним весь день, понаблюдали за ним, послушали — волковские ребята установили «клопов» в обоих его офисах: на Пресне и на Электрозаводской. Вечером Берташевича с Сироткиным сменил Шадурский, проводил того до места ночлега и остался там.

Из всего этого вырисовывалось следующее: в 9.52 клиент подъехал к своему офису на Пресне. Причем не один, а в компании с сексуального вида брюнеткой лет двадцати пяти на вид, собственной секретаршей. (Пирожкова Надежда Сергеевна, москвичка, разведена, детей не имеет, проживает на Открытом шоссе рядом с метро «Улица Подбельского»). Вызывает интерес тот факт, что передвигались они не на «Вольво», а на подержанной «Нексии» цвета несвежего винегрета, зарегистрированной на все ту же Пирожкову Н. С.

В 10.12 красавица Надежда заказала по телефону пиццу, которую подвезли через сорок минут. В 11.30 секретарь зашла в кабинет к шефу, и они «начали сопеть»… В 12.25 он закончил пить кофе, сообщил дамочке, что убывает на встречу с клиентом и вернется часа через три, после чего покинул офис. Проверился и сел в машину. Доехал до метро «Улица 1905 года», оставил там машину, снова проверился и нырнул под землю. В 12.52 вышел на станции «Электрозаводская», немного прошелся пешочком, любуясь витринами, и в 13.07 вошел в собственный офис номер два по адресу: Барабанный переулок, дом двенадцать. Пробыл там два часа тридцать пять минут. Все это время ерундой типа сопения с дамочками не занимался (ну, не было там никаких секретарш), а упорно работал: звонил и договаривался насчет транспорта на послезавтра, обеспечения охраны какой-то загородной базы, доставки туда продуктов и подготовки к «заезду контингента», отправлял и принимал факсы. Минут за тридцать до ухода ему позвонил какой-то Сева, и клиент упорно торговался с ним из-за стоимости «оборудования». Сошлись на пятидесяти, предположительно, тысячах, непонятно, в какой валюте.

В 16.32 вышел из метро «Улица 1905 года». В 16.42 вошел в итальянский ресторан возле зоопарка, где его ожидала все та же Наденька. До 17.35 они обедали. В 17.49 вернулись в офис и почти сразу же принялись сопеть. В 17.57 клиент возжелал кофе с коньяком, который и был ему подан в 18.10. В 18.30 в офис пришла клиентка и до 19.13 выслушивала доклад детектива о проделанной работе. Кабинет опять наполнился сопением и стонами, на сей раз они звучали в записи. С 19.13 до 19.18 дамочка взволнованно и матом выражала мнение по поводу состояния нравственности собственного супруга, ни разу при этом не сбившись и не повторившись в выражениях. Даже стало немного завидно. Потом она успокаивала нервы с помощью виски, кофе и еще раз виски. В 19.42 ей была представлена смета на выполненные услуги. В 19.51 супруга-рогоносица испросила еще виски, потом расплатилась и отчалила.

В 20.14 засобирались из офиса и клиент с Надей. В 21.35, заскочив по дороге в супермаркет, добрались до ее дома на Подбелке. В 22.16 приступили к позднему ужину с выпивкой. В 23.21 ушли в спальню. До разного рода глупостей на сей раз дело не дошло, просто легли и заснули. Умаялись, знать, за день, сердешные. Все.

— Какие будут мнения? — поинтересовался я у Берташевича с Сироткиным и устроившегося чуть в отдалении от них Крикунова. Что интересно, рассаживались все они рядом друг с другом, а потом эти двое как-то незаметно от Киры отодвинулись.

— Наденька… — мечтательно промурлыкал Костя и тут же показал руками, какая она, эта самая Надежда. — Когда все закончится, заберу к себе, на Дальний, — и добавил простодушно: — Все равно Островскому она уже не понадобится.

— Женишься? — ехидно спросил Сироткин.

— Зачем? Устрою к себе. У меня как раз секретарша…

— Ушла в декрет? — предположил я.

— В какой декрет, уехала с мужем на Запад — на Дальнем Востоке «Западом» называется любая точка на карте России слева от Урала.

— А если серьезно? — наконец-то раскрыл рот Крикунов.

— Если серьезно, то вопросов море: что за база, какой туда заедет контингент, когда заедет…

— Что за оборудование, — продолжил Костя.

— Нетрудно догадаться, — сказал Женя и принялся сооружать бутерброд, оголодал, бедняга, за день.

— Догадываться будем в «Поле чудес», если пригласят, — сурово одернул его я и сам от собственной серьезности развеселился. — Скажи лучше, офис в Барабанном на сигнализации или нет?

— Думаю, нет.

— А когда он вышел оттуда, мусор выбрасывал?

— Нет.

— Вот и чудненько. Самое, значит, время заехать туда и на месте осмотреться. Кир, ты еще с компьютером обращаться не разучился?

— Вроде нет.

— Молодец, — похвалил его Сироткин, — приходи ссать в лифт.

— Значит, сейчас кофейку попьем для бодрости и тронемся. — Я встал и направился на кухню. Оттуда позвал: — Жень, можно на минутку?

— Да, командир… — появился, такой красивый в дверях, с бутербродом в руке.

— Ты, это, Жека, на Кирилла слишком не гони, не надо. Нам, между прочим, еще вместе работать, а может, и не только.

— Я постараюсь, хотя, знаешь, иногда просто руки чешутся.

— Ты меня понял?

— Все понял, дяденька, я больше не буду.

— Смотри, а то из пионеров исключу. Ладно, с этим ясно. Скажи мне лучше, не было ли чувства, что он вас просек?

— Ни разу, я бы почувствовал. — Сироткин знал толк в наружном наблюдении. К нам в подразделение он пришел от «притворщиков». Самую малость недоучился, программу закрыли. — Ты знаешь, вообще такое ощущение, что этот Вадик, он же Вася, вообще страх потерял. Проверялся как-то лениво, все равно что никак.

— Хорошо, если так. Слушай, а откуда это про поссать в лифте, в Интернете выудил? — Женька любил на досуге полазить по Сети.

— Это мне Берташевич поведал, когда мы назад ехали. Был он недавно в одном городке, там у них…

— И?

— Ну, городок бедный, последний хрен, можно сказать, без соли доедают, короче, как везде в России, даже похуже.

— Удивил.

— Слушай дальше. Так вот, местные власти вдруг взяли да приняли программу «Жилье для неимущих», выклянчили под это дело деньгу из центра и построили.

— Что?

— Как — что? Дом для неимущих, то есть для себя, любимых. Справный такой домишко, целых двенадцать этажей, с лифтом. Единственная во всем городе высотка, можно сказать, местный небоскреб. Заселили туда чиновников из мэрии и всех прочих местных бугров, как раз сорок квартир и заполнили.

— И как народ, безмолвствует?

— Не сказал бы. Сначала ходили туда как на экскурсию, на лифте катались, а потом повадились каждую ночь этот самый лифт зассыкать, да еще и гадить на лестницах.

— Ну, прямо революционеры. А что жильцы?

— Ничего с этим поделать не могут. И консьержей нанимали, и наряды милиции выставляли, и аппаратуру вешали. Один черт, к утру лифт обоссан, лестницы обосраны, а изображения нет, потому что все камеры кем-то сняты.

— Круто!

— И не говори. Просачиваются народные мстители…

— А менты?

— Ментам тоже квартир не дали, так что они на стороне повстанцев. А у местных это вообще превратилось в какой-то обряд. Костя говорил, что если парень пару раз в тот дом не сходит, ни одна девка с ним гулять не пойдет.

— Да уж… — Я допил кофе и пошел прочь из кухни.

— Командир… — тихонько позвал меня он, и я остановился в дверях.

— Что?

— Без обид, ты с дверью-то справишься?

Когда-то у меня неплохо получалось с замками: бойцам из группы Волкова в свое время организовал по этой теме мастер-класс его друг Саня Котов, а для проведения лабораторных работ привозил самого настоящего профессора этого ремесла, солидного седовласого мужчину с тридцатилетним стажем работы и всего двумя отсидками за мастерство.

— Должен справиться. — Я посмотрел на собственные пальцы: вроде не дрожали. Пошевелил ими. — Ручки-то помнят, да и инструмент есть. Осилю как-нибудь.

— Как ты говоришь, вот и чудненько. Нам-то что делать?

— Как все со стола сметете, идите дремать, но только чтоб одним глазом, и Дед, и мы можем позвонить, мало ли что. Завтра вам опять на подвиг. — Из нас пятерых клиент знал в лицо только меня и Крикунова, так что других кандидатур для ведения слежки у нас просто не было.

— Понял.

— Кира, на выход! — И мы двинулись.

Герой-разведчик не стал ставить офис на сигнализацию, наивно веря, что если в соседнем подъезде располагается опорный пункт милиции, то никто не осмелится зайти. А мы осмелились. На то, чтобы отпереть входную дверь, у меня ушло минуты две. Не самый хороший, признаю, результат, но, во-первых, некуда было спешить и, во-вторых, я старался не оцарапать замок.

Чуть больше времени ушло на то, чтобы разобраться с пузатеньким сейфом производства фирмы PDD — «Ponty Dorozhe Deneg». Говоря о подобного рода чудесах инженерной мысли, надежных исключительно на первый взгляд, тот самый дядя с профессорской внешностью говорил, что основным их преимуществом перед другими хранилищами является то, что при утере ключа не стоит особо расстраиваться. Достаточно взять обычную канцелярскую скрепку, слегка изогнуть ее — и путь к успехам открыт.

Пока я вспоминал уроки из прошлой жизни, Кирилл возился с хозяйским компьютером. Включил его, достал из кармана флешку и вставил в разъем на системном блоке.

— Как дела? — поинтересовался я.

— Порядок, комп навороченный, а запаролил только вход в «винду». Одно слово, «чайник». Секундочку. Опаньки, готово.

И у меня все было готово. Дверка с радующим душу взломщика скрипом распахнулась. Внутри находились деньги, много денег, около ста пятидесяти тысяч долларов, сто тысяч евро и кое-какие схемы и документы.

Все-таки правильно говорят, что любой шпион, вернувшись на родину, расслабляется. Старательно проверяется, как учили, на маршруте от дома до ближайшей пивной или при походе от супруги по бабам, привычно запоминает лица проходящих мимо граждан, марки и номера проезжающих автомобилей и при всем этом забывает спустить в унитаз отработанные за день документы и стереть из почты все входящее-исходящее. Кстати, о почте: для того чтобы ее открыть, даже не пришлось подбирать пароль, его услужливо подсказал сам компьютер.

Творчески исследовав содержание мусорной корзины, отксерили все, представляющее интерес. Распечатали кое-какие документы, хранившиеся в компьютере, и решили, что пора и честь знать. В гостях, как известно, хорошо, но обрабатывать полученную информацию лучше дома, в смысле, на Преображенке. Навели порядок и тронулись к выходу. Я запер дверь и, избавившись от больничных бахил, надетых поверх обуви, мы заторопились к оставленной за пару кварталов от переулка машине.

На Преображенке мы расстались, Кирилл поехал в Зельев переулок к ребятам, а я поймал «джихад-такси» и отправился на Рублевку помыться, сменить бельишко, поспать немного и обдумать кое-что в одиночестве. Вольготно раскинулся на заднем сиденье «четверки», попросил водилу приглушить звук «джихад-шансона» и попытался задремать. Не получилось, в голову полезли мысли, всякие и разные. Это меня и сгубило.

Думать, ребята, нужно часто, тут я с Котовым не спорю. Но исключительно в специально отведенных для этого местах. Вот наши избранники, например, думают исключительно в помещении Государственной думы. Телевизор смотрите? Обратили внимание на их перекошенные от напряжения лица? Это они так думают, а напрягаются, потому что трудно, не привыкли. У нас ведь кого в депутаты выбирают? Правильно, спортсменов, артистов, певцов, танцоров и молодых прохиндеев в качестве кадрового резерва.

Я расплатился, вылез из машины и пошел к дому, продолжая думать думу. Мыслитель, блин, нет бы осторожненько добраться до квартиры, засесть в сортир и размышлять там, под журчание воды, сколь душе угодно. Четыре последних года спокойной и пьяной жизни все-таки здорово меня расслабили и превратили в типичного пострадавшего.

Обойдя нагло припаркованный посреди пешеходной дорожки джип, я поднялся по ступенькам. Зашел в темный, насквозь прокуренный подъезд. То, что внутри кто-то есть, я понял с небольшим опозданием, уже захлопнув за собой дверь. Как известно, небольшое опоздание ничуть не лучше опоздания большого. Либо ты, дружище, успел, либо нет. И совершенно неважен размер этого самого «неуспева», то ли доля секунды, то ли год.

Я попытался выскочить наружу, но в глаза ударил яркий свет фонаря и кто-то, хекнув от усердия, приложил мне сзади чем-то тяжелым. В последний момент я успел дернуть головой, поэтому удар пришелся немного вскользь и получился не тяжелый нокаут, а просто нокаут. Как будто одновременно выключились свет и звук.

Немного пришел в себя, когда ударился головой обо что-то твердое, в аккурат тем местом, куда меня двинули до того. Открыл глаза, в уши ворвались чудные звуки:

— Такая вот джигурда вышла, — сокрушенно покачал головой Костя. — Едва, блин, разрыв сердца не заработал.

— Говори за себя, — вступил в разговор вернувшийся из кухни Женя. — У меня точно инфаркт был, — поставил на стол поднос и упал в кресло. — Командир, у нас здесь валидола, случаем, нет?

— Зачем тебе?

— Веришь ли, до сих пор сердце колет.

— А у меня руки трясутся, — скорбно сообщил Берташевич.

— Значит, нет, — догадался Сироткин. — Ну, тогда мы с Бертой по соточке, исключительно в медицинских целях.

— Максимум по сто пятьдесят… — добавил тот, и они, дружно вскочив, помчались на кухню к холодильнику. Через пару минут вернулись, заметно повеселевшие, и тут же принялись за еду. Сволочи…

Впрочем, по порядку. В 9.58 клиент приехал в офис. В 11.23, когда он только-только принялся сопеть, раздался звонок. Несмотря на протестующие вопли партнерши, прервался, коротко переговорил, сказал: «Еду», — и на всех парах рванул из офиса, даже не извинившись перед дамой за имевший место быть форс-мажор. Та, бросив ему вслед «козел», отправилась на кухню и принялась сердито греметь посудой.

Выйдя из офиса, фальшивый Вадим поймал частника и добрался до метро. Оттуда доехал до «Смоленской». Выбрался из метро в начале Арбата, прошел мимо «Макдоналдса» и направился к кафе на противоположной стороне. Женя с Костей двинули следом и едва не спалились, потому что…

— …Стоял у входа в кафе и внимательно так смотрел, кто идет. Хорошо еще, что я свернул к киоску за сигаретами, а то точно узнал бы.

— Дальше.

— Наш клиент прошел мимо него и зашел в кафе. Тот постоял еще минут пять и тоже следом. Я — пулей во двор, позвонил оттуда Берте, чтобы тоже шел туда, сидел тихонько и не выходил, пока я не скажу.

— Так.

— Я вошел, устроился через пять столиков от этих двоих, заказал чаю с булочками, у них там выпечка классная.

— Очень ценная информация, а что они?

— Сделали заказ, нашему пиво принесли, а тому кексу — кофе. Ну, сидели, говорили. Наш ему что-то рисовал на салфетке.

— А потом?

— Потом наш ушел, а тот посидел еще минут десять, расплатился и тоже пошел на выход.

— А салфетка?

— Перед уходом положил в карман.

— Клиент, — вступил в разговор Сироткин, — когда из кафе вышел, протопал до «Макдоналдса» и остановился. Постоял, покурил, подождал второго. Тот подошел, они еще немного постояли рядом, поболтали, потом наш пошел к метро, а тот следом в отдалении.

— Контрнаблюдение, — грустно проговорил Кирилл.

— Точно, — согласился я и, обращаясь к Сироткину, спросил: — Он тебя засек?

— Думаю, нет.

— Думаешь или уверен? — уточнил Крикунов.

— Я уверен только в том… — начал было Женя, но встретив мой взгляд, постарался спрятать эмоции, — девяносто процентов, что нет. Не спорю, парень он зоркий, но я прятал физиономию под козырек кепки и вообще шел несколько в другую сторону.

— А Берту?

— Берта вошел в кафе рядом с еще двумя мужиками, а потом — он его никогда раньше не видел.

— Теперь, если можно, об этом красавце поподробнее. Откуда он тебя знает?

— Учились когда-то вместе.

— На притворщиков?

— Точно.

Да, значит, хвост за ним не пустишь, срубит на раз-два. В адрес по месту жительства и работы тоже не сунешься, наверняка и там и там установлены «секретки». Хреново.

— Небось отличником был?

— Старался очень, все мечтал выбиться в асы. Когда нас разогнали, страшно расстроился, даже слегка запил.

— Данные на него помнишь?

— Стрельцов Владимир, только толку-то с этого. У нас там имена-фамилии были сплошь служебные.

— Облом.

— Но… — тут Сироткин сделал трагическую паузу, — но так получилось, что спустя полгода мы с ним опять учились вместе. На курсах, помнишь такие?

Еще бы мне не помнить. От…ского вокзала сорок минут на электричке. Дальше выйти из первого вагона, перейти через мост и сесть в автобус на площадке перед овощным магазином. Через три остановки покажутся железные ворота и КПП. Каждый из нас в свое время отучился там кто год, а кто — чуть меньше.

— Вот там-то мы учились под нашими родными ФИО, а потому, — Сироткин прокашлялся и торжественно произнес: — Кремляков Виталий Николаевич, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения. Между прочим, москвич, я у него даже в гостях был.

— И где это?

— На Варшавке, возле театра «Шалом». Мы там всей группой пару раз зависали.

— Понятно. Потом пересекались?

— Ни разу.

— Ясно. Кстати, как этот Виталий держался с нашим полковником?

— На равных, как минимум.

— Дальше.

— Дальше мы с Бертой подождали минут двадцать, потом я поехал на «Электрозаводскую», а он на Пресню.

Как выяснилось, клиент уже был на месте, в Барабанном. И пахал он там, как Карла за растрату, добрых три часа без перерыва. В 15.53, перед уходом, сделал последний звонок и поинтересовался, как обстоят дела с квартирой. Услышав ответ, пришел в хорошее настроение и даже начал насвистывать.

В 16.45 наш труженик вернулся в офис на Пресне, перекусил, но сопеть не стал, а продолжил ударно работать. В 17.20 принял первого клиента и передал какие-то документы.

В 18.10 принял второго и представил записи, подтверждающие то, что любовница хранит ему трогательную верность, а супруга — вовсе даже наоборот. Тот пришел в неописуемый восторг, расплатился, выдал премию и тут же попытался договориться о проверке нравственности еще одной «милой девушки». Островский, или как его там, отказался, сославшись на чрезмерную занятость, и проводил счастливого рогоносца до дверей.

В 19.03 в кабинет зашла секретарша и грудным голосом сообщила, что очень соскучилась, но бездушный шеф резко бросил ей, что не время и не место, и приказал собираться. В 19.12 они выехали из офиса, в 20.25 уже были дома. Перекусили, быстренько, как кролики, разок посопели, после чего Наденька предложила попить чайку и продолжить веселье, но была жестоко обломана.

— Даже не мечтай, мне завтра вставать в полпятого… — минут через десять из спальни раздался легкий храп, а из кухни — все тот же звон посуды: неудовлетворенная партнерша отводила душу, хлопоча по хозяйству.

Следующие два дня наш клиент, позабыв о лени и привычных милых глупостях, вкалывал как проклятый. Встречал приезжающих в столицу (Внуково, Шереметьево — по три человека, Курский, Белорусский вокзалы, Домодедово — по два, Ленинградский вокзал и автовокзал — по одному) и отвозил на базу за Сергиевым Посадом. Раньше, как стало известно, там располагалась какая-то войсковая часть. Когда выяснилось, что врагов у демократической России, кроме ее самой, не осталось, вояк разогнали, а какие-то шустрые ребята быстренько под шумок прихватили освободившуюся территорию с постройками. Время от времени туда приезжали желающие пострелять по мишеням, покататься на бэтээрах или попариться в бане с девками. Иногда территория просто сдавалась в аренду. Как в этот раз, для «проведения курсов усовершенствования сотрудников частных охранных структур».

А еще наш герой-полковник возил на базу какие-то ящики, совершенно не опасаясь при этом проверок на дорогах, потому что ездил в сопровождении самой настоящей милицейской машины с мигалкой. Очень в духе времени и, кстати, совсем недорого.

На второй день он отвез троих в Москву. У ВДНХ они спустились в метро и разъехались, кто куда.

— Вышел на «Маяковке», — сообщил Берташевич, — прошел около сотни метров и остановился возле кафе. Минут пять делал вид, что звонит по телефону, а на самом деле фотографировал улицу и подходы к кафе. Потом зашел туда и сразу же направился в туалет. Вышел, сел за столик. Сделал заказ, потом опять начал «звонить». Выпил кофе, покурил, посидел еще немного и пошел к выходу.

— Ты его снял?

— Конечно. — На стол легла фотография. Совсем молодой парень, на вид около двадцати лет, может, самую малость постарше. Внешность среднеевропейская, вполне заурядная, не за что зацепиться глазу. Таких по московским улицам ходят целые толпы.

— Сам, надеюсь, в кадр не попал?

— Обижаешь.

— Тебя обидишь. Что было потом?

— Вернулся на ВДНХ, сел в тачку и стал ждать остальных.

— С этим понятно. Жека?

— Дамочка между тридцатью и сорока, прикинута стильно и очень недешево. Вышла на «Парке культуры», немного прошлась…

— Сколько?

— Метров сто пятьдесят — двести, не больше. Зашла в галерею в Кропоткинском переулке, что самое интересное, все время якобы с кем-то болтала по телефону.

— А что там за выставка?

— А хрен его знает.

— Понятно. Что дальше?

— Прогулялась по залам. На картины особо не отвлекалась, все по сторонам смотрела.

— Ну?

— Что — ну-то?!. Там даже системы наблюдения нет, и из охраны всего два старпера лет по шестьдесят и без пушек. Идеальное место.

— Для чего? — полюбопытствовал Кирилл, оторвавшись от компьютера.

— Да для чего хочешь!

— Это все?

— Да. Погуляла еще немного и вернулась на точку. Хочешь прикол?

— Только приколов не хватало, что у тебя?

— Любуйся… — Сироткин выложил передо мной фото.

— Ни хрена себе! — Та самая женщина, с которой я начал четыре года назад отстрел супостатов в ресторане. Живая и невредимая, даже в меру упитанная.

— То ли ты, командир, стрелять разучился, то ли…

— То ли пора переходить на серебряные пули, — предложил Костя, любуясь фотографией… — Ничего тетка, правда, старовата, но в принципе…

— Достал уже, озабоченный ты наш. Что у тебя, Дед?

— Клиент доехал до «Тимирязевской». Вышел, прогулялся метров триста по Дмитровке, подошел к группе рабочих, зашел в передвижную бытовку. Через четыре минуты появился наружу, уже в спецовке «Мосводоканала» и оранжевом «слюнявчике». Залез в люк.

— Сколько отсутствовал?

— Чуть больше восьми минут. Вылез, переоделся и уехал на ВДНХ. Все. Вот, любуйся… — И бросил на стол фотографию.

Я посмотрел, ничего особенного, мужик как мужик. А что, собственно, я ожидал увидеть? Отодвинул все три фото в сторону и поставил на плане Москвы три жирные точки.

— Теперь о базе. — Я достал лист бумаги и ручку. — Вот территория приблизительно четыреста на триста пятьдесят метров. Обнесена забором. Подъезд по грунтовке вдоль лощинки.

— Один? — спросил Кирилл.

— Да. Можно, конечно, пешочком через рощу или полем. Ворота в юго-восточной части. Охраняются какими-то охламонами в черной униформе.

— А где речка?

— Примыкает к территории с юга и юго-востока.

— Значит, въезд-выезд всего один, — еще раз уточнил Дед.

— Совершенно верно. Они, как только прикатили туда, сразу все облазили, а потом высказали нашему красавцу… — лично наблюдал за тем, как четверо что-то энергично нашему другу втолковывали и даже размахивали руками. Я провел несколько часов в рощице возле базы и наблюдал за всем этим в бинокль. Едва, между прочим, все на свете себе не отморозил. Вроде и не так холодно, а попробуй полежи неподвижно часок, другой, пятый, сразу поймешь, что не Ташкент и не май месяц.

— А знаете, — задумчиво произнес Костя, — все-таки здорово, когда базу подбирает такой разгильдяй, — он высказался несколько иначе, но с тем же смыслом. И все дружно закивали. Когда выход и вход находятся в одном и том же месте, появляется некоторый простор для маневра и полета мысли.

— С базой все более или менее понятно, — сказал я и громко чихнул.

— Будь здоров, — вежливо проговорил Сироткин.

— Не твое дело, — любезно ответил я, — давайте вернемся к этому, — и постучал пальцем по лежащему на столе плану. — Какие мысли?

— Три точки в различных районах, — задумчиво произнес Дед, — кафе, галерея и шоссе…

— А общее у всех их… — перебил его Берташевич.

— Что все три рядом с метро, — перебил, в свою очередь, его Женя.

— Пока менты глаза протрут, все уже и разъедутся, ищи их потом, — подытожил Шадурский.

— Короче…

— Мумбай (Индия. 26–29 ноября 2008 года там произошла серия террористических актов, погибло около двухсот, ранено свыше тысячи человек), — тихо произнес Кирилл, оторвавшись от компьютера. — Самый настоящий Мумбай, только в меньших масштабах и без планируемых потерь со стороны террористов.

— Очень в духе Режиссера: быстренько отработали и скромненько скрылись, — грустно сказал я. — Если у них получится, шум поднимется…

— Ты даже не представляешь какой, — заявил Крикунов, — и, кстати, я могу сказать, когда все это произойдет.

— Иди ты! — восхитился Костя.

— С этого момента… — поднял голову от плана Дед.

— Запросто. Сегодня у нас понедельник…

— Да что ты говоришь, — съязвил Сироткин, и все дружно на него зашипели.

— Акция произойдет через три дня, в пятницу.

— С чего ты это взял, Кира?

— А с того, что именно тогда в Москве открывается международное совещание глав спецслужб. Повестка дня, не поверите, — борьба с терроризмом. Газеты надо читать, други мои, и в «ящик» заглядывать, когда новости показывают.

Наступило молчание. А о чем говорить-то? Симпатичное получится совещание по обмену опытом с террористами, главное — очень своевременное. Нет, потом нам, конечно, и соболезнование выскажут, и всяческое содействие пообещают. И в то же время тихонько похихикают, всегда, знаете ли, приятно, когда кого-то (не тебя) «опустят», причем так нагло и с издевкой.

— Юморист, — мрачно проговорил Шадурский.

— Петросян, блин, недорезанный, — согласно кивнул Берташевич.

— Значит… — начал было Сироткин, но его перебили.

— Значит, у нас три дня всего! — заорал Кирилл.

— Это понятно, — продолжил тот, даже привычно на него не рыкнув. — Я к тому, что настало время работы над прессой. — Бросил на стол несколько «желтых» изданий и с головой погрузился в чтение.

— Все равно что-то здесь не то, — упрямо проговорил я.

— А если поконкретнее? — поднял голову от экрана Кирилл.

— Понимаешь, — я достал из пачки сигарету и принялся в задумчивости катать ее по столу, — наш клиент, между прочим, специалист с репутацией, многолетним опытом и, что самое главное, с обалденным самомнением.

— Кто ж спорит?

— Подожди. Доходящая до абсурда оригинальность, неожиданные повороты сюжета, нелюбовь к повторам, — это все о нем, не забыл?

— Ну.

— А тут вдруг бездарное повторение пошлой бойни годичной давности.

— Может, и пошлая, — заметил Берташевич. — Но шум на всю планету поднялся.

— Все равно работа по чужому сценарию — это не для Режиссера.

— А кто тебе сказал, что Мумбай — не его работа? — вдруг спросил Дед.

— Никто не говорил, просто…

— Там, в Индии, все было слишком примитивно, — подсказал Кирилл.

— Именно, — согласился я, — до крайности тупо и жестоко. Совсем не в его стиле.

— А может, и был такой заказ, чтобы тупо, жестоко и примитивно. — Сироткин отложил в сторону обработанную газету и полез через стол за сигаретой. — Ты же помнишь, командир, какая там была паника и в какой жопе оказались все до единой спецслужбы.

— Допустим.

— Это я к тому, что к совещанию спецслужб в Москве наш друг подготовил небольшой сиквел по индийским мотивам.

— А кто-нибудь опять с удовольствием возьмет на себя ответственность, — добавил Костя, — из тех, о ком никто и никогда не слышал.

— Все просто и ясно, — подвел итог Сироткин.

— Слишком… — буркнул я.

— Ты опять все усложняешь, командир, — тихо сказал Кирилл.

Женя очень нехорошо посмотрел на него и с видимым усилием вернулся к обработке «желтой» прессы.

— Может, и усложняю. Я сам был бы рад ошибиться.

Дальнейшие события показали, что не все наши желания исполняются. К сожалению.

— Все, больше не могу. — Женя откинул голову и принялся тереть глаза. — Как будто песка под веки насыпали. Берта!

— Чего тебе?

— Ничего. Бери газету и читай вслух, где скажу.

— А сам?

— А сам не выспался. Начинай с раздела «Услуги».

— Да как скажешь. — Он взял в руки газету и с большим чувством начал: — Кафе «Ирэн», шедевр кофейного сомелье.

— Молодец, дальше!

— Медицинский центр «Про-Вит», узи-диагностика, гинеколог, маммолог-онколог, аптека, вакуумное лечение геморроя.

— Что?!.

— Это я так шучу.

— Шутки у вас, боцман… Ты сам-то себе это представляешь?

— Не очень.

— То-то и оно, что не очень. Дальше.

— Менеджер ногтевого сервиса.

— Круто. Не останавливайся!

— Хозмаг «Фистинг», теперь не нужно далеко ехать, у нас есть все!

— Как называется этот хозмаг?

— Я же сказал, «Фитинг»!

— А до этого как было, ты о чем вообще думаешь?

— О бабах, — сознался Берташевич, — там дальше «Знакомства» идут и даже фотки есть.

— Пошляк. Извращенец. Кобель. Давай читай дальше.

— Легко, слушай: «Сделаю отдых незабываемым даже для самых искушенных мужчин».

— Следующее.

— Нежная куколка с великолепной фигурой подарит незабываемое свидание…

— Дальше!

— Самые откровенные фантазии, чувственные ласки…

— Проехали, дальше.

— Не хочу дальше, желаю ласк и смелых сексуальных игр. Слушай, Сиротка, — вкрадчиво промурлыкал Берташевич, — давай у командира отпросимся на пару часиков, а то сил уже нет.

— Терпи, озабоченный. Дальше читай. Там, кстати, еще много таких?

— До хрена, — продемонстрировал разворот страницы Костя. — И везде фотки. А как тебе это: «Мое упругое тело…»?

— Значит, так, зачитывай только те, где есть слово «кошка». Не котенок, не кошечка, а именно кошка. Уразумел?

— Выходит, к бабам не едем, — разочарованно протянул тот. — Ладно, будем страдать. Что у нас дальше? Так, не то, не то, а, вот…

— Что?

— Тоже не то, написано «котик».

— Точно не то.

— А как тебе это: «Мартовская кошка»?

— В самый раз, дай сюда газету. — Почеркал немного ручкой возле объявления с фотографией толстой тетки в маске. — Готово. — И полез за телефоном. Набрал номер и замер в ожидании. — Привет, это я. Да. Да. Нет, я уже здесь. Завтра, крайний срок в среду. Хорошо, заеду сегодня, передам заказ.

— Я так понял, речь идет не о девках, — огорченно проговорил Костя.

— Правильно понял. Командир… — Сироткин вскочил на ноги и подошел ко мне.

— Да.

— Я тут связался с одним чертом, он оружием торгует. По-моему, самое время прикинуть, что нам потребуется.

— Это можно. Как у него с ценами?

— Кусаются, зато достанет все, что угодно, и очень быстро.

— Что-то я не понял, как ты с ним связался, через интимные объявления, что ли?

— Конечно. Только я немного изменил порядок цифр в телефонном номере.

Остаток понедельника и вторник прошли спокойно. Наш друг работал в штатном режиме: торчал на рабочем месте, мотался из офиса в офис, встречался с людьми. Во вторник принял в офисе в Барабанном какого-то юношу растаманского обличия, а вечером того же дня свозил собственную секретаршу в ресторан на романтический ужин при свечах. В среду началось движение. С утра клиент заявился на базу в Подмосковье. Через полчаса выехал оттуда, прихватив с собой четверых. Они следовали за его тачкой в Hyundai, крохотном корейском микроавтобусе. На Ярославке возле Мытищ их взяли под наблюдение Сироткин с Берташевичем и дотащились с ними до Москвы.

— Проехали по МКАД до Дмитровского шоссе, в 9.23 въехали в Москву. В 9.57 остановились в районе «Тимирязевской», там же, где в прошлый раз был тот мужик.

— Что делали?

— Ничего особенного. Постояли минут десять. Потом водитель вышел из автобуса, прогулялся немного и вернулся назад.

— На том же самом месте, — задумчиво проговорил я. — Ну, более или менее понятно. Что дальше?

— Через два часа тридцать пять минут приехали на Таганку.

— Долго добирались.

— Пробки, сэр.

— Что было на Таганке?

— Заехали во двор в Товарищеском переулке.

— А вы, конечно же, следом.

— Не издевайся, — прогудел Костя, — я проехал дальше и остановился метрах в пятидесяти, а Сиротка просочился вовнутрь между домами.

— Там мужики возле ларька пиво пили, вот я к ним и присоседился.

— Тоже небось пивком побаловался?

— А как же, шеф, исключительно для конспирации и с отвращением.

— И так все пять бутылок, — заржал Костя.

— Клевета, не больше двух.

Если серьезно, они очень правильно поступили, когда не полезли следом, потому что…

— Тачка этого красавца и микроавтобус, — Сироткин взял лист бумаги и принялся за черчение, — стояли у подъезда вот так. Здесь стоял джип «Тойота», а вот здесь — «шестерка». Оба водилы торчали вот тут, у подъезда, и очень внимательно следили за обстановкой.

— Как билетеры у входа в зал.

— Совершенно верно, тщательно и почти демонстративно.

— Понятненько.

— Наши клиенты находились в квартире номер пятнадцать на третьем этаже.

— Как узнал?

— Пару раз выходили курить на балкон.

— Интересно.

— Без двадцати пяти три наши вышли, погрузились в транспорт и укатили. Мы за ними не поехали.

— Правильно.

— Через десять минут после них из квартиры вышли еще двое. Сели в джип и поехали, «шестерка» двинулась следом. У выезда из двора перекрыла въезд-выезд. Постояла-постояла, потом уехала. Мы никого не преследовали.

— Опять правильно. Фото, надеюсь, прилагаются?

— А как же, любуйся. — И Сироткин положил на стол стопочку фотографий. — Вот эти двое отслеживали обстановку. Это мой бывший соученик Виталя Кремляков, а рядом с ним…

Теперь стало ясно, почему желающие перекурить дымили исключительно на балконе. Господин Чжао, он же Леша Разгильдеев, он же Режиссер на дух не переносит табачного дыма. А вот и он сам, и очень не похожий на того, кого я имел счастье видеть несколько дней назад. Теперь он брюнет с ярко выраженными азиатскими чертами лица. Похож на… точно, на богатенького гостя столицы из ближнего юго-восточного зарубежья, я бы предположил, из Казахстана.

— Все как всегда. — Кирилл закончил любоваться фотографиями и потянулся к общаковой пачке сигарет. — Провел итоговое совещание, уточнил задачи. Зуб даю, где-то в центре он вышел из машины и растворился. Никто не знает, когда он приехал, где остановился…

— И как уедет, — продолжил мысль Берташевич.

— А вот в этом я не уверен.

— Можно поподробнее? — попросил я.

— С твоего разрешения, командир, чуть позже.

Ну что же, диспозиция противника и предполагаемые действия более или менее понятны. Теперь дело за нами. Если все задуманное сложится как надо, каждый из супостатов получит все, что заслужил.

Как это ни странно звучит, меньше всего проблем я ожидал в работе с теми четырнадцатью, которые расположились на базе в Подмосковье. Несколько дней я плотненько наблюдал за ними. Ничего не скажу, мишени на тренировках дырявили они лихо, а вот нормальное охранение на ночь выставить ни разу не сподобились, да и местность с дорогой плотненько не проверили. Типичная болезнь всех тех, кто обучен внезапно нападать. Их не посещают мысли о том, что в один прекрасный день объектом атаки могут стать они сами. Думаю, их получится прихватить при выезде. Как уже говорилось, на шоссе с базы ведет одна-единственная дорога. Если как следует подготовиться, больших шансов выжить у этих ребят не будет. Машины пойдут гуськом, одна за другой, и будет их не больше четырех. Как раз по одной на каждого из нас.

Женя Сироткин участвовать в этом непотребстве не будет, у него совсем другая задача: всего-навсего убить Режиссера, причем не просто убить. Ну действительно, не брать же его живым. Как-то раз мы это уже пробовали. Да и потом, какой смысл? Если уж он ликвидирован спецслужбами, то и пусть отправляется прямиком в ад, на заранее забронированное место.

А вот с его двумя ближайшими помощниками, неудавшимся притворщиком и настоящим полковником, к моему глубокому сожалению, придется поступить гуманно.

Мы их прихватим и как следует выпотрошим, а потом сдадим в нашу бывшую контору. Со всеми возможными доказательствами. Думаю, так будет правильно: во-первых, бывшие коллеги десять раз подумают, перед тем как попытаться нам нагадить, ежу понятно, что кое-какие материалы мы сохраним на память. Во-вторых, эти двое — все равно уже не жильцы. Через недельку-другую, в лучших традициях программы защиты свидетелей, они обязательно вымрут от каких-нибудь естественных причин, типа аппендицита, геморроя или просто обычного насморка.

Потом мы как следует отметим победу и опять расстанемся. Дед вернется к себе командовать буржуйской службой безопасности, Сиротка продолжит свои острые дела, Костя отправится на Дальний Восток торговать водкой. Почему-то мне кажется, что сексуальная секретарша нашего клиента поедет с ним, уж больно Берта на нее запал. Кира вернется в семью, а я опять заступлю на смену. Или не заступлю? Наверное, все-таки нет. Что-то изменилось во мне за эти дни, прежде всего в отношении к самому себе, а потому захотелось жить, а не тупо существовать.

А если все пройдет не так и нас всех грохнут? С той стороны, между прочим, играют неплохие профессионалы, других у них не держат. Все равно многих из них мы прихватим с собой, и акции в Москве уж точно в этот раз не состоятся. Что же касается Режиссера, то в Женю я верю. Жека Сироткин ни разу меня не подводил. И в этот раз не промахнется.

Меньше чем через двое суток все станет ясно. А пока остается ждать, верить в себя, надеяться на лучшее. И, конечно же, готовиться.

Лирическое отступление четвертое.

Политическое.

1998 год. Москва. Конец лета.

— Твою!.. — гнусно выматерился генерал-майор.

— Это точно, — согласился Волков и опустил голову. Ему было очень стыдно, потому что он подвел командира.

Вообще-то он, как любой, не первый год тянущий армейскую лямку офицер, особого уважения к генералам не питал и был совершенно прав. Через очень многое и многих приходится переступить человеку, чтобы попасть в отряд лампасоносителей, и это, поверьте, накладывает серьезный отпечаток на представителей славного клана. Впрочем, даже среди данной популяции военнослужащих встречаются нормальные особи, правда, очень редко.

Генерал-майор Ярилов Е. В. как раз и был тем подтверждающим правило исключением. Умнейший, искусно косящий под потомственного крестьянина мужик, он пришел в свой высокий кабинет не с паркета. Двадцать лет без малого он мотался в компании себе подобных по странам и континентам, выполняя данную страной команду «Фас!». Два года Ярилов командовал вошедшим в легенду Совой. В управлении шепотом поговаривали, что когда-то он вместе с тем же Совой служил в группе ТОГО САМОГО Большакова, но в это мало кто верил, уж слишком много из того, ЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, приписывалось ТОМУ САМОМУ. Хороший, в общем, был дядька. Мог наорать, обложить семиэтажным, треснуть кулачищем по столу так, что в кабинете приходилось менять мебель, но Егор Валентинович был надежен, как бетонный ДОТ, и своих никогда не сдавал.

Его не очень привечало вышестоящее начальство, потому что Ярилов не умел быть ласковым. Не брал взяток, не «крышевал» бизнес, не имел загородного особняка рядом с «остальными нашими», за что считался всеми ими осколком третичной эпохи и выжившим их ума динозавром. Несколько раз его собирались выгнать на пенсию, но каждый раз решение отменялось, и выслуживший все сроки генерал продолжал командовать как умел. Уж слишком «расстрельной» была занимаемая им должность, вот и не находилось дураков среди желающих возвыситься.

— Напомни, кто с тобой туда летал.

— Ящер, то есть капитан третьего ранга Шабалин, майор Марецкий и старший лейтенант Коваленко.

— Сколько молодому до капитана остается?

— Два месяца.

— Теперь хрен дадут.

— Это точно.

За две недели до описываемых событий Волкова с тремя офицерами его группы послали в одно очень демократическое европейское государство решить некий вопрос. Вопрос был решен, вот только…

— Нашумели, наследили, можно сказать, обосрались, — грустно молвил генерал и тяжело вздохнул.

— Товарищ генерал…

— Ладно тебе, не на плацу!

— Егор Валентинович, а как можно было иначе?

— Если бы я знал, как иначе, то не разговоры бы с тобой разговаривал, а взял бы за ноги и бил башкой об сейф. Короче, завтра все четверо едете в Думу.

— Зачем?

— …ть вас будут в комитете по безопасности! — выматерился генерал.

— Это точно, — согласился Волков и опустил голову.

— Нет чтобы нашего Первого вызвать или меня на худой конец. Так им, уродам, исполнителей подавай. Желают лично поучить, как надо работать.

— Суки, — буркнул Волков.

— Точно, — согласился начальник. — Что ты сказал?

— Да так, ничего.

— То-то. Значит, так, приказано прибыть в форме.

— Что?!. — У Волкова округлились глаза. По инструкции ни он, ни его люди не имели права появляться вне расположения части в военной форме.

— Что слышал. В парадной форме и при наградах. Сколько у тебя орденов?

— Двенадцать и еще три иностранных.

— Вот все и надень и за подчиненными проследи. Как твой молодой-то?

— Валяется дома, ему ноги посекло, я же докладывал.

— Сильно?

— Не очень.

— Посадить в инвалидное кресло и укрыть ноги, может, пожалеют. Все понял?

— Так точно.

— Тогда вперед.

У входа в цитадель российского парламентаризма Волков остановился и критическим взглядом осмотрел свое воинство в новехоньких парадных мундирах. Майор Марецкий — позывной Рабат, невысокий, слегка полноватый крепыш. Пострижен, гладко выбрит, за версту благоухает одеколоном. Шесть орденов и очень много медалей. Скрещенные автоматы, эмблемы мотострелковых войск в уголках оливкового форменного мундира.

Старший лейтенант Игорь Коваленко, позывной Тихий, — в кресле-каталке. Пострижен, побрит. Три ордена, пара медалек, парашютики (эмблемы ВДВ), порядок. Капитан третьего ранга Алексей Шабалин, позывной Ящер, коротконогий, длиннорукий брюнет, очень похожий на бритую обезьяну. Во всей флотской красе: белая парадная тужурка с якорьками и золотыми погонами, россыпь орденов, естественно, значок «За дальний поход», кортик на боку и белые перчатки на лапах. Полюбовался собственным отражением в зеркальном стекле. Вроде все в порядке, мундир с эмблемами ракетных войск и артиллерии (остроносая ракета, крест-накрест перечеркнутая пушечками), ордена, медали. Тяжело вздохнул.

— Ящер, перчатки сними.

— Так ведь по форме положено.

— Я что сказал?

— Понял.

— Тогда, с богом. Пошли. — Шабалин с Марецким, как пушинку, подхватили кресло с сидящим в нем якобы инвалидом и тронулись вслед за командиром.

Их выплюнули наружу очень скоро, через какие-то сорок минут, и это включая те полчаса, которые они прождали в приемной. «Мясники», «портачи», «дебилы» было самым парламентским, что они услышали от болеющих за судьбы отечества парламентариев. «Идите, — сообщили им напоследок. — Ждите решения». Не стоило иметь семи пядей во лбу и ниже, чтобы понять, решение будет судьбоносным.

Коваленко проехал несколько метров и развернулся лицом к остальным. Открыл рот.

— Сейчас спросит, кто нами правит, — догадался Марецкий. — А то сам не увидел.

— Да нет, я не об этом, — засмущался Игорь. — Командир, как насчет…

— У нас на флоте это называется за…ть, — догадался Шабалин. — Лично я — только за.

— Так и я не против, — буркнул Марецкий. — Командир, ты как?

— Как все, только давайте отойдем немного. Тут поблизости цены просто запредельные.

И они тронулись. Каталку с сидящем в ней Коваленко, легонько, одним пальчиком, подталкивал Шабалин.

— Командир, — поинтересовался Игорь, — а почему у тебя лицо покраснело? Давление, что ли, скачет?

— Размечтался, — хмыкнул тот. — Просто встретил знакомого. Помните того лысого, который орал, что всех насквозь видит?

— Ну.

— Встречались. Такой, блин, лихой особист был, аж дух захватывало.

— Расскажи.

— Почему бы и нет, нам еще минут пятнадцать топать. Слушайте, детки, дело было…

1985 год. Ордена Ленина

Забайкальский военный округ.

Город «с театром».

Дверь кабинета приоткрылась, в проеме показалась вихрастая голова. Самую малость дохнуло перегаром.

— Сысоев, к командиру!

— Есть! — Волков закрыл тетрадь, над которой дремал, забросил ее в сейф и вышел из кабинета.

Уже месяц он находился здесь, в одном из разведорганов округа, в качестве военного переводчика и под чужой фамилией. С задачей ждать, присматриваться и находиться в готовности. К чему? А черт его знает — к чему. Лейтенантов, как известно, информируют всегда в последнюю очередь. Пока же, в ожидании времени «Ч», он вел обычную жизнь обычного молодого офицера в Сибири: исправно ходил на службу, а после нее — в кабак.

Перед тем как войти в командирский кабинет, причесался и протер носовым платком лицо: ночь накануне, проведенная на улице Угданской в деревянном одноэтажном бараке в компании веселых медсестричек Кэт, Любы и военного врача, имя которого напрочь стерлась из памяти, была томной.

— Разрешите?

— Сысоев, — проговорил командир части, не поднимая взора от каких-то бумаг, — там, в дежурке, капитан из особого отдела. У него какие-то вопросы по китайскому языку. Быстренько проконсультируй, только устно, и гони на хрен. Понял?

— Так точно!

— Свободен, потом зайдешь, расскажешь, что это «соседи» так всполошились.

— Есть! — Лже-Сысоев четко развернулся через левое плечо и вышел в большом недоумении.

Только в книгах, хороших и разных, капитаны из особого отдела шляются в серьезные разведывательные органы, как к себе домой, и вовсю участвуют в проводимых там спецмероприятиях. В жизни, поверьте, все иначе. В часть, в списках которой временно числился Волков, из всего особого отдела гарнизона мог проникнуть только его начальник, да и то, испросив предварительно разрешения у командира.

«Значит, так надо», — решил про себя юный переводчик. Достал из кармана мятную конфетку, забросил на всякий случай в рот и спустился в дежурку. Бравый капитан уже был там, буквально приплясывал на месте в нетерпении под снулым взглядом дежурного. В бриджах, начищенных до зеркального блеска сапогах и кителе под портупеей. С кобурой на боку и секретным чемоданчиком в руке.

— Сысоев, — представился Сергей и протянул руку.

— Капитан Шишкин, — ответил тот, руки не подав. — Быстрее лейтенант, времени в обрез.

Волков присмотрелся повнимательнее: ух ты, горящие чахоточным румянцем щеки, лихорадочно блестящие глаза, лицо с явными следами азарта и радости свершения. Картина маслом из серии: «Мятеж левых эсэров подавлен, товарищ Дзержинский! Разрешите начать расстрелы?»

— Пойдем.

Не успел Сергей подойти к лестнице, как Шишкин, обогнав его, как стоячего, рванул наверх.

— Куда дальше? — заорал на бегу.

— По коридору до конца, последняя дверь направо за углом… — И только сапоги застучали.

Первым делом товарищ капитан сорвал печать и извлек из чемоданчика заполненный типографским способом документ с угловым штампом в левом верхнем углу и выложил на стол перед Сергеем.

— Давай.

— Что давать-то?

— Заполни, распишись и поставь дату.

— Зачем?

— Ты что, совсем идиот? Это подписка о неразглашении.

— Неразглашении чего?

— Того, что сейчас узнаешь.

— А как я могу не разглашать то, чего не знаю? — на полном серьезе полюбопытствовал Волков и округлил глаза.

— По-моему, ты нарываешься, — прищурился чекист.

— А по-моему, я только что забыл китайский.

С минуту они молча смотрели друг на друга, угрожающе один и с искренней придурью во взоре второй. Как и следовало ожидать, первым не выдержал Шишкин.

— Ладно, потом разберемся. Слушай внимательно, — тут он приосанился. — Я только что раскрыл валютное дело, — извлек и аккуратно положил на стол несколько бумажек, очень похожих на банкноты.

Волков взял одну из них, осмотрел, после чего неторопливо разложил все на две стопочки.

— Картина ясна, — сказал он. — Что тебя интересует конкретно?

— Это юани?

— Да.

— Китайские?

— Конечно.

— На какую сумму всего?

— На какую сумму? — Волков так же неторопливо принялся пересчитывать банкноты в первой стопочке. — Одна, две, три… двенадцать — и во второй. — Одна, две, три, четыре… Всего получается четыре триллиона, один миллиард и двести миллионов юаней. Думаю, что это немалая часть годового бюджета Китайской Народной Республики. Поздравляю, капитан, ты очень богатый человек.

— Что ты сказал?

— Повторяю, четыре триллиона…

— Погоди. — Тот ткнул пальцем в одну из бумажек. — А где нули?

— Китайцы обходятся без них.

— Сколько здесь?

— Сто миллионов.

— Как читается по-китайски?

— «И».

— Ни хрена ты, переводчик, не знаешь. Я, чтоб ты знал, навел справки. — Он достал из кармана блокнот. — «И» по-китайски значит «один». Расскажу твоим в части, засмеют.

— Расскажи. Только в китайском языке полно слов, которые читаются одинаково, а пишутся по-разному, а потому имеют разное значение. К примеру, знаешь слово на букву «х» из трех букв всего?

— Ты имеешь в виду?..

— Совершенно верно. Так вот, по-китайски так звучит слова «собрание», «серый», имеется в виду цвет, а также «возвращаться», «уметь» и многое, многое другое. Такой вот язык.

— В словаре посмотри, — просипел особист.

— А зачем, и так все ясно. Вот сюда глянь. — И указал на иероглифы в рамочке. — Знаешь, что здесь написано?

— Нет.

— Написано, что данная банкнота имеет хождение в потустороннем мире и принимается во всех его банках. Теперь понял, что это такое?

— Ы-ы-ы, нет.

— Это — ритуальные деньги, кладутся в гроб при погребении, чтобы на том свете прикупить чего понадобится.

— Выходит…

— Совершенно верно, на первое время покойничку этой мелочи хватит, а потом родственники еще подвезут.

На особиста стало жалко смотреть. Он явно нарушил основной закон спецслужб и поспешил доложить об успехе, еще его толком не достигнув. Опасная это штука, такая торопливость: высокое начальство, заслушав доклад подчиненного, успевает порадоваться сопричастности к результату и в случае облома чувствует себя оскорбленным и где-то даже обворованным.

— Но ведь все равно это документ строгой отчетности.

— С каких пряников? Печатается, чтоб ты знал, в обычных типографиях и продается где угодно.

— А-а-а… — протянул тот. — А ты откуда знаешь?

— А-а-а где я, по-твоему, служу? И потом, недавно такие бумажки по телику показывали.

— Где?

— Где-где, в «Клубе кинопутешественников».

— Ладно. — И сунул Волкову под нос документ: — Подписывай.

— Не буду.

— Как это?

— Так это. Никаких таких тайн я от тебя не узнал, значит, и писать нечего.

— Тогда так. — Шишкин выпрямился и принял стойку «Смирно». — Товарищ лейтенант, предупреждаю в устной форме, что полученные вами сведения…

— Все ясно. — Сергей потянулся к сейфу и сделал вид, что очень хочет его открыть. — Если у тебя все, то извини, работы накопилось, ты не поверишь, до утра не управиться.

Шишкин побросал документы в чемодан и походкой каменного гостя пошел к выходу. Волков запер дверь кабинета и, посвистывая, понесся на доклад к командиру.

Капитан закрыл за собой металлическую калитку и направился к ожидавшему его служебному автомобилю. Не успел пройти и тридцати шагов, как двухэтажное здание, издали напоминавшее детский сад, буквально подпрыгнуло и из всех открытых по случаю летней жары форточек донеслось лошадиное ржание: разведка радостно приветствовала очередной успех «соседей». К слову сказать, те на их месте поступили бы точно так же. И поступали…

— А теперь этот дятел видит всех насквозь… — закончил повествование Сергей.

Все заржали, причем Шабалин громче всех. Привык он там, на кораблях, громко смеяться, перекрывая шумы бурь и штормов.

— А что было потом? — спросил Коваленко.

— Ничего не было, до сегодняшнего дня я этого Шишкина-Елкина-Палкина не встречал.

— Я не об этом, командир. Что случилось в той части потом?

— А я почем знаю? Меня через две недели после этого вернули назад. Когда в самолет садился, рыдал от счастья.

— Почему?

— Да потому что я там едва не спился, дотошный ты наш.

В ресторане все было очень мило, только дорого. Поэтому господа офицеры вместо ранее намеченных двух килограммов водки заказали только один. И по салатику «Оливье» на брата. Быстренько все выпили и съели, после чего засобирались домой.

— Может, еще по граммульке? — предложил Марецкий. — Я тут одно место знаю, там шашлыки классные готовят.

— Небось дорого? — строго спросил Шабалин.

— Нет.

— Тогда лично я — опять за. Давай сходим, командир, исключительно по чуть-чуть.

— Давай, командир, — заныл Коваленко. — Очень кушать хочется.

— Ну, разве что по чуть-чуть, — согласился Волков.

Водка в «одном месте» оказалась хорошо охлажденной и вроде не «левой», а шашлыки — просто классными, только вот толком поесть их не получилось. К Сергею пристал как банный лист какой-то жгучий брюнет и принялся тыкать немытым пальцем в ордена на груди.

— За что железки, гоблин? — орал он. — За то, что убивал мой народ?

Если учесть тот факт, что его народ уже почти лет десять как вышел из состава Союза и с тех пор независимо процветал с последним хреном без соли, товарищ явно нарывался.

— Нужен нам сто лет твой народ, — вежливо сказал Шабалин. — Уйди куда-нибудь, дай людям посидеть спокойно.

— Ах, тебе мой народ не нужен! — И оскорбленный джигит что-то гортанно прокричал.

Его кунаки, человек шесть, повыскакивали из-за столиков и принялись готовиться к битве: одни дырявили воздух хуками и джебами, другие, согнув ноги, широко распахнули руки, готовясь к захватам и броскам. Так и хочется написать: «И тут началось». Ничего не началось, все сразу же закончилось, потому что физкультурные понты и наработанные годами боевые навыки — это две большие разницы.

Как-то удивительно у них не задался тот день: сначала «поимейка» в Думе, потом эти джигиты… Покинув ресторан, они пробежали переулками и вышли прямиком к окруженному столиками киоску.

— Может, по пиву? — задумчиво проговорил Шабалин и первым двинулся вперед.

— По пиву так по пиву, — вздохнул Волков.

Коваленко поставил коляску на землю и, усевшись в нее, покатил следом за остальными.

Холодное пивко жидким бархатом легло на душу, военнослужащих охватили покой и нега, на изможденные царевой службой лица вернулись улыбки. Захотелось остаться здесь надолго.

Но, черт подери, если день не задался с утра… Двое целеустремленно шагающих по своим делам милиционеров вдруг развернулись и решительно направились к их столику. Не к соседнему, заметьте, где запивали пенным напитком принесенную с собой сорокаградусную и громко разговаривали матом, а именно к ним.

— Начинается, — вздохнул Марецкий, ставя недопитую бутылку на столик. В воздухе ощутимо запахло грозой, жертвами и разрушениями. Спокойный, как дохлый удав, майор крайне редко выходил из себя, но уж если выходил…

Стражи порядка подошли поближе и остановились. Совсем еще молодые ребята в серой мятой форме и покрытых пылью башмаках. Мосластые, нестриженые, неуловимо похожие друг на друга, только один с россыпью розовых прыщей по всему лицу, а второй — с вытаращенными глазами, удивительно напоминающими желтки в яичнице-глазунье.

— Нарушаем, граждане, — торжественно проговорил прыщавый. Его напарник, постукивая дубинкой по ладони левой руки, молча стоял рядом, радостно улыбаясь. Его лицо просто-таки сияло от счастья. Нет ничего более приятного для недавнего дембеля, чем прилюдно унизить офицера, да еще и ошкурить, если получится.

— И что же мы нарушаем? — полюбопытствовал Волков.

— Распиваете спиртные напитки, — ответил прыщавый.

— Ведете себя развязно, — добавил напарник.

— Придется пройти в отделение, составить протокол.

— Или заплатить штраф на месте. — Чувствовалось, что у ребят накопился определенный опыт работы в паре.

— Ну, что ж, — Марецкий еще раз вздохнул, — в отделение так в отделение.

— Погоди, — мигом просчитав возможные последствия визита этого тихушника в околоток, Шабалин рванулся вперед и, заорав радостно: — Здорово, земеля, узнаешь? — протянул прыщавому руку. Тот машинально подал свою.

Надо сказать, что верхние конечности капитана третьего ранга отличала не только аномальная длина (сам признавался, что такими ручонками очень удобно хвататься за палубу корабля в шторм), но и совершенно обалденная сила пальцев. По крайней мере, свертывать в трубочку пятаки и заплетать косички из гвоздей этот милый человек научился еще в старших классах средней школы. Когда он только пришел в группу, то на первой же плановой медицинской диспансеризации просто-напросто сломал стальной кистевой силомер. Вручая его Шабалину, медик в погонах распорядился: «Жми изо всех сил!» — вот он и сжал.

— Ы-ы-ы! — сказал попавший в капкан. — О-о-о! — простонал он чуть позже. — У-у-у! — Прыщи на лице потемнели и приняли цвет звезд над кремлевскими башнями.

— Да что ты говоришь? — Шабалин чуть-чуть усилил хват.

— А-а-а, — прошептал тот, побледнел и дрогнул коленями.

— Вот теперь другое дело. — Капитан третьего ранга разжал ладошку и ласково похлопал согнувшегося от боли по спине. — Шагай-ка, брат, к врачу, там тебе помогут — и тут же рванулся с вытянутой рукой к напарнику пострадавшего. — Привет!

— Не-е-ет! — Лупоглазый развернулся и заспешил прочь скачками. Его товарищ на полусогнутых двинулся следом, бережно прижимая к груди покалеченную ладонь.

— А вот теперь я действительно хочу в кабак, — заявил Волков. — Только давайте переберемся в другой район, а то здесь как-то не очень.

В третьем по счету ресторане все прошло без эксцессов, потому что их туда просто не пустили. Видимо, углядев в приближающихся военных угрозу, швейцар вывесил на дверях табличку «Спецобслуживание», запер дверь и сам куда-то спрятался.

Минуту-другую они постояли у входа (Коваленко сидел), покурили.

— Может, туда зайдем, — предложил Шабалин и протянул руку в сторону бара с горящей разноцветными огнями вывеской.

— Не знаю, как вы, а я — пас, — решительно отказался Волков.

— Интересно почему? — спросил Марецкий.

— А ты к публике присмотрись, — посоветовал командир.

— И что там такого в этой публике… ой, блин, — в бар заходили исключительно лица на первый взгляд мужского пола. Жеманно покачивая бедрами, проходили мимо охраны и скрывались в дверях.

— Да уж, — протянул Шабалин.

— Только этого не хватало, — согласился Коваленко.

— А потому предлагаю… — командным голосом произнес Волков и объяснил, что он предлагает.

Возражений не последовало. Затоварившись водкой и кое-какими закусками, поймали частника и направились к Сергею домой, чтобы наконец спокойно посидеть и без помех по чуть-чуть выпить.

И все-таки приключения на этом не закончились. У самого волковского дома какая-то изнывающая от трезвости компания попыталась поделиться с господами офицерами их же собственной водкой и закусками, так что пришлось помахаться. На этот раз от всей души.

— Ну, все, — решительно заявил Марецкий, пройдя на кухню, — вот сейчас я буду, как ты сказал?

— За…ть, — с готовностью подсказал Шабалин.

— Именно так, и в особо крупных размерах.

Погорячился, конечно. Если в начале пьянки продекларировать готовность изничтожить все спиртосодержащее в радиусе двадцати километров, пиши пропало. Откушаешь в лучшем случае граммов двести и уйдешь домой омерзительно трезвым. А вот если пообещать употребить не больше «соточки», то все пройдет в лучшем виде. Наверняка проснешься на следующее утро в невнятном состоянии, черт знает где и непонятно с кем в одной постели. Проверено опытом.

Так и вышло. Осилили первую бутылку и не смогли домучить вторую. В конце концов, заварили чаю и принялись хлебать его под разговоры. Около трех всем вдруг захотелось спать, вот и разбрелись по хозяйской квартире как тараканы.

Утром проснулись и начали считать потери. Меньше всех пострадал сам Волков: у него всего-навсего оторвался рукав. У Шабалина пропали перчатка на левую руку и золотистый парадный ремень с кортиком, правда, он обнаружился через полчаса, и почему-то в морозилке хозяйского холодильника, по соседству с окаменевшими пельменями. Коваленко где-то посеял коляску, зато приобрел царапину через правую щеку и замечательный, переливающийся всеми цветами радуги фингал под левым глазом.

Хуже всех дела обстояли у Марецкого: с его мундира бесследно исчез орден, врученный семь лет назад лично президентом одного независимого африканского государства. Несмотря на то что самого президента пару лет назад шлепнули, орден майор продолжал носить. Уж больно он ему нравился: размером с чайное блюдце, с изображением гуляющего по берегу океана слона, орла, парящего в небе, и, естественно, автомата Калашникова в верхнем правом углу. И все бы ничего, но его двухлетнему сыну орден тоже очень нравился. Настолько, что он постоянно играл с ним и напрочь отказывался отходить ко сну без этой высокой награды под подушкой.

Просчитав возможные последствия, майор попросил, чтобы его немедленно направили куда угодно, в командировку или в крайнем случае на недельку на базу. Услышав отказ, поныл еще немного, потом испил кофе и обреченно убыл домой на суд и расправу.

Вот так для Волкова и его людей закончились думские слушания. Кстати, действительно закончились, и без последствий. Через неделю после описываемых событий в оскорбленной спецназом стране прошли внеочередные парламентские выборы, и правительство во главе с премьером дружно отправилось в отставку. Еще через полмесяца началась чехарда в правительстве России, и народные избранники, в свете открывающихся перспектив и финансовых вливаний, забыли о каких-то там офицерах, которых они собирались показательно кастрировать или там четвертовать.

А вот из-за утерянной коляски Волков имел неприятную беседу с генералом, и тот, выражаясь флотским языком, вставил ему фитиль. А по-простому, по-армейски говоря, отдрючил. С особым цинизмом и, так сказать, по всей Камасутре.

Удар в живот согнул меня в дугу, а второй, пришедшийся в морду лица, не резкий, но тяжелый, просто отбросил. Мелко перебирая ногами, я пробежал спиной вперед через всю комнату и врезался в стену.

Нет, все-таки шпионаж под дипломатическим прикрытием развивает в людях беспечность и невероятную отвагу. Не надо поминутно воровато оглядываться, тысячу раз перепроверять каждый шаг и вообще тупо следовать устаревшему, никому не нужному принципу «По прочтении сжечь» (еще лучше съесть). Ну, подумаешь, возьмут за мягкие части тела, горе-то какое. В тюрьму все равно не поволокут, а просто-напросто попросят из страны. Для обладающего достаточными связями и приличными родственниками разведчика это не трагедия. После короткой передышки от трудов праведных на Родине можно снова собирать чемоданы и собираться в путь. Стран, где в поте лица трудятся рыцари плаща и кинжала отечественного разлива, много, и за одного битого со связями охотно предлагают двух и более небитых, таковых не имеющих.

Короче, не знаю уж, какие подвиги совершал наш клиент за кордоном, но в России он совершенно обнаглел и забыл страх. А еще вконец обленился. Даже неуютно делается от мысли, что было бы, окажись на его месте опытный, битый мужик, отпахавший на загранработе без всяких там прикрытий в виде дипломатического иммунитета. Прекрасно понимающий, что в случае провала его просто возьмут без лишней политкорректности за жопу и забросят в местный зиндан лет так на тридцать, а то и побольше, а Родина-мать, естественно, и под пытками не признается, что он все время на нее работал. Такой персонаж ни за что не стал бы обмениваться информацией с помощью SMS и пользоваться электронной почтой. Исключительно тайники, встречи-«моменталки» и прочая старомодная лабуда, вызывающая снисходительную улыбку у продвинутых представителей спецслужб. Зато надежная и очень трудно отслеживаемая.

Клиент съехал с квартиры своей секретарши поздним вечером в среду. Несмотря на то что обещал вернуться в воскресенье, прощались они так, как будто он уходил на войну. Весь вечер томно сопели, а в промежутках между всей этой черемухой дамочка плакала и обещала ждать. А еще спрашивала, что ему приготовить из вкусненького к возвращению.

Ночь этот красавец провел на съемной квартире в Кунцеве, на Беловежской улице. Между прочим, совсем неподалеку когда-то жила моя бывшая будущая или до сих пор живет? Если честно, не знаю.

Он продрых на новом месте до полудня, как и полагается человеку с хорошим здоровьем и чистой совестью. В 12.26 вышел из дома и прогулялся до ближайшего продуктового магазина, потом вернулся. В 14.03 опять вышел, на сей раз с сумкой на плече. Поймал частника и поехал. С 15.23 по 16.07 находился в риелторской фирме на «Рижской». Выйдя оттуда, направился в ресторан неподалеку. До 16.52 с аппетитом питался. В 16.25 к нему ненадолго присоединились два молодых человека, один высокий, сутуловатый, по виду бывший боксер, второй — приземистый, крепко сколоченный, коротко стриженный. Эти двое подсели к клиенту, получили от него какой-то пакет, после чего почтительно пожали ему руку и ушли, а сам клиент вытер ладонь салфеткой и продолжил трапезу.

Около 17.00 нырнул в метро, появился на поверхности в 17.32 на «Электрозаводской» и потопал в офис. Около полутора часов оттуда доносились звуки ударной работы: хлопала дверца сейфа, гудел пластающий бумагу шредер, звонил телефон.

В 18.50 я занял позицию на Беловежской, неподалеку от его дома, и принялся названивать своим орлам.

— Да, — отозвался Шадурский. Они с Кирой засели на Варшавке в ожидании подельника нашего клиента, притворщика-недоучки Кремлякова. Возникла мысль прихватить его, отвезти в Кунцево и как следует допросить вместе с самим полковником. Перекрестным методом, с очными ставками, короче, по всем правилам.

— Что нового?

— Ждем-с.

— Успехов.

Буквально через минуту затрезвонил мой второй телефон.

— Внимательно.

— Шеф, это я, Лелик, — прогудел в трубку Костя.

— Что нового?

— По-моему, наш друг решил податься в кузнецы.

— Неужто?

— Точно говорю, там у него в офисе такой треск стоит. Даю трубку Жеке.

— Командир, это он, наверно, свой комп уничтожает.

— Ну и флаг ему. Работайте. Отзвонитесь, как выйдет.

— Понял.

Нет, и все-таки наш Вася, он же Вадик, тот еще разгильдяй. Ему завтра из страны линять, а он только сегодня сподобился оформить наконец продажу собственных хором на Пречистенке (почему вы, думаете, он все это время жил на Подбелке?), а потом поперся в офис зачищать концы и забирать из сейфа трудовые сбережения плюс денежку за проданную на прошлой неделе «Ауди». Как, вы думаете, мы все это узнали? Элементарно, с помощью компьютера клиента. Когда мы с Кирой нанесли визит вежливости в его офис в Барабанном, хакер-самоучка, мой бывший зам, оставил в машинке нашего друга хитрые «жучки», с помощью которых без проблем считывал все входящие-исходящие сообщения. Вот я и говорю — разгильдяй, а еще лентяй и барин.

Я откинулся на сиденье, потянулся было за сигаретами, но передумал. Просто закрыл глаза и принялся ждать. Медленно, как всегда в таких случаях, потянулось время.

Неожиданно затрезвонили оба лежащих на сиденье справа телефона. Мельком глянув на часы, я схватил один из них.

— Это я, — сообщил Костя, — клиент вышел с сумкой и какими-то пакетами. Сбросил пакеты в мусорный бак, потом прошел немного пешком и словил тачку. Сейчас едет на Беловежскую.

— Откуда узнали?

— Сиротка слышал, он за ним шел.

— Понял. Это все?

— Нет. За его машиной едет «девятка».

— Уверен?

— Абсолютно. Они его ждали.

— Интересно. Думаешь, это охрана?

— Не уверен. Скорее слежка.

— Двигайтесь за ними, только осторожнее.

— Понял.

Отключив первый телефон, я схватил второй.

— Слушаю.

— Нашего кадра только что вальнули, — сообщил Дед.

— Как?

— Он подъехал к дому, припарковался, начал вылезать из тачки. В это время мимо него проходили двое. Один три раза выстрелил ему в спину под левую лопатку…

— Громко?

— Нет, ствол был с глушаком. Второй затолкал его назад в машину и захлопнул дверцу.

— Потом?

— Сели в коричневую «шоху» и быстренько уехали. Мы их не преследовали.

— Что за люди?

— Молодые ребята. Один повыше и немного «горбатый», второй — недомерок, но квадратный. Наши действия?

— Срочно ко мне, на Беловежскую!

— Понял.

— Как у вас с оружием?

— Одна единица.

— Хреново.

— Кто ж думал?

— Ладно, разберемся на месте. Жду… — и тут же схватил вторую трубку.

— У аппарата.

— В «девятке» — не охрана! Клиента будут валить.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Жекиного одногруппника уже сделали. Кстати, как у вас с?..

— Две штуки «горячего».

— Значит, так, ведете нашего друга и вторую тачку. Если те не будут делать резких движений, просто езжайте следом, разбираться будем уже на месте. Все ясно?

— Да.

— Тогда — удачи.

Я вытер лоб и зачем-то открыл бардачок. Потрогал фонарик с электрошокером и закурил. Так, так, так, значит, мистер Чжао начал зачистку. Торжественно объявил каждому из ближайших помощников, что его напарник свое отработал, а потому нуждается в замене по «естественным причинам». После чего и заказал его ликвидацию. Что ж, остроумно, я бы даже сказал, креативно. Теперь самое главное — уберечь нашего клиента, он очень нужен нам живым.

— Слушаю.

— Мы уже на Можайке. «Девятка» обогнала машину клиента. Думаю, будут работать у дома или в подъезде.

— Ясно. Когда они подъедут?

— Минут через пять, не раньше.

— Езжайте за ними. Я буду в подъезде. Если кто-то туда зайдет — приму. А вы разбирайтесь с остальными.

— Как?

— Наглухо.

Вместе с шокером из бардачка я прихватил с собой лежащий под сиденьем резиновый шланг, взятый в качестве трофея у Рыбы с Ефой. Надежная, между прочим, штука, проверено на собственном черепе. Выскочил из машины и понесся к расположенной в сотне метров пятиэтажке.

Кодовый замок на входной двери был вырван «с мясом», поэтому я распахнул ее и вошел в полутемный подъезд. Приник носом к грязноватому окошку на двери, пытаясь хоть что-то рассмотреть. У самого подъезда тускло горел фонарь, далее — темнота. В правом кармане куртки, как теннисный мячик, запрыгал телефон.

— Один идет к тебе, — сообщил Берта и отключился.

Где же он? А, вот, возник из темноты и рванул рысью дальше. Прямо ко мне. Дверь распахнулась; среднего роста, самую малость пониже меня, человек вошел внутрь. Не успела она захлопнуться, как я на прыжке приложил его шлангом по темечку. Он только пошатнулся, ну и черепушка, тогда я повторил упражнение. Поймал падающего и аккуратно посадил его на пол, спиной к стенке. Осветил фонариком. Интересно, такое ощущение, что где-то я его уже видел. Ударил еще раз, теперь со всей дури и схватился за телефон.

— У меня все нормально. Как у вас?

— Аналогично, — отозвался Сироткин, — кстати, клиент подъезжает.

— Скажи Берте, чтобы его прихватил.

— Как?

— Как можно нежнее. Потом вместе с ним — ко мне.

— Сделаем.

В подъезд вошли трое, и нам всем сразу стало немного тесно. Настоящий полковник, стоя на цыпочках, сопел, на сей раз совсем не эротично, но молчал. Еще бы, Берта прихватил его на болевой так нежно, что не то что говорить, дышать было трудновато.

— Чуть полегче, — скомандовал я, и Костя слегка ослабил хватку.

— Здорово, полковник, узнаешь? — и направил на себя тускловатый свет.

— Да.

— Молодец, а этого юношу? — и осветил сидящего.

— Да.

— Ты, кроме «да», какие-нибудь другие слова знаешь?

— Да. — Товарищ явно находился в нокдауне.

— Вот и славненько. Берта, Женя, увезите куда-нибудь пострадавших, дождитесь наших — и к товарищу полковнику в гости.

— Есть.

— Пойдем, дружище. — Я прихватил виновника торжества и в темпе поволок на третий этаж. Костя с Женей, закинув руки вырубленного мной себе на плечи, поволокли его на выход.

— Пить надо меньше, Сема, — на всякий случай проговорил в темноту Берташевич.

Вот это точно, надо меньше пить и регулярно делать гимнастику для тучных. Я вроде и не совершил ничего такого, а весь взмок и никак не мог отдышаться.

Мы поднялись на этаж, мой спутник отпер дверь, мы оказались в крохотной прихожей.

— Где выключатель?

— Слева. Послушай, — попросил он, — руку отпусти, больно.

— Чуть попозже. — Мы вошли в единственную в квартире комнату, я пошарил рукой по стене, свет зажегся. Я отпустил захват и полез в карман за шнуром. Клиента надо было как следует зафиксировать.

— Не поверишь, — задумчиво проговорил он, массируя кисть левой руки, — я даже рад тебя видеть.

— А я-то как рад. Руки протяни.

— Как скажешь, — согласился он и вдруг резко ударил меня с левой в солнечное сплетение.

Удар получился так себе, но меня все равно согнуло в дугу. Вторым ударом, не очень резким, но тяжелым и ощутимо болезненным, меня просто-таки отбросило в сторону. Мелко перебирая ногами, я пробежал спиной вперед через всю комнату и врезался в стену.

Крепко приложился об стену и потому устоял на ногах. Потрогал левую скулу и глянул на ладонь — кровь. Такое ощущение, что у него кастет на правой колотушке, уж больно жестко пришелся второй удар. Впрочем, время на размышления подходило к концу, полковник, мило улыбаясь, танцующим шагом приближался ко мне. Хорошо еще, что бежать не бросился, хрен бы я его догнал.

— Держи, алкаш, — промурлыкал он и обозначил удар с правой, а сам пробил левой в печень.

Я прекрасно «читал» все его ужимки и прыжки, но среагировать толком не успевал, уж больно разбаловали меня легкие победы по месту последней работы. Удар пришелся вскользь, но все равно отдался болью в боку. Согнувшись и прикрывшись руками, я попытался уйти вправо, но нарвался на жесткий боковой. Прижав к стене, он принялся охаживать меня тяжелыми ударами с двух рук, а еще, гад такой, пинал ногами. Не слишком технично, но больно.

Уйдя в защиту, я полировал спиной стенку, дергая корпусом вправо и влево, чтобы не угодить под плотный удар. Выждав момент, выбросил левую руку, корявенько, наискосок, то ли пытаясь схватить за нос, то ли целясь полусогнутым пальцем в левый глаз противника. Короче, смех один, а не удар. Он и отнесся к нему наплевательски, не стал ни уворачиваться, ни блокировать. Просто отмахнулся ладонью левой руки, как кошка лапкой. Что и требовалось доказать.

Когда-то в детстве я прочел рассказ о великом русском борце Иване Поддубном. Дело было в тридцатых годах, когда ему было хорошо за шестьдесят. Несмотря на возраст, дедуля был еще в достаточно приличной форме и продолжал выступать в цирке. Конечно же, проводящиеся там поединки трудно было назвать спортивной борьбой, зрители, понятное дело, приходили смотреть на хорошо срежиссированные схватки с каскадом приемов и накалом страстей. В один прекрасный день противник Поддубного, никому не известный молодой наглый парень, решил несколько изменить сценарий и «опустить» великого чемпиона, то есть грубо и грязно уложить на обе лопатки. Все закончилось быстро и жестко. Парня унесли на доске, а сам Иван Максимович на вопрос: «Что это было?» — пожал плечами и меланхолично ответил, что он уже немного не тот, что в молодости, но несколько секунд собою, прежним, еще очень даже может побыть.

Не претендую на лавры «чемпиона чемпионов», но и у меня что-то получилось. Я «щелкнул» с правой в челюсть, вложив в этот удар все немногие, оставшиеся в наличии силы, и тут же добавил с левой. Если быть честным, конечно же, не «щелкнул», а просто пробил, сильно и достаточно резко. Попал плотно, так что второй удар был уже лишним. Мой спарринг-партнер охнул, глаза у него закатились, медленно он опустился на колени и замер.

Подойдя к стоящему раком противнику, я пару раз от всей души треснул его кулаком по затылку. Руки у него подогнулись, фальшивый Островский уткнулся лицом в пол, ненадолго замер в позе задницей кверху и рухнул набок.

Я тоже рухнул, только в кресло, приложил к физиономии мокрое полотенце и попытался прийти в себя. Получалось не очень здорово, ходила ходуном грудь, тряслись руки, удары сердца отдавались одновременно в затылке и пятках, по лицу вперемешку с кровью ручьем лился пот.

Немного продышавшись, я забросил в рот сигарету, прикурил и начал любоваться делом своих рук — лежащим на боку лицом ко мне героем-разведчиком, надежно связанным и с грязной тряпкой (исключительно из соображений мелкой пакостности) во рту.

— Ы-ы-ы… — очнулся и попытался завязать разговор.

Чуть попозже, элегантный мой, всему свое время.

А ведь он действительно, погань такая, выглядел очень даже товарно, если, конечно, развязать, причесать и извлечь изо рта кляп. Не хуже, чем четыре года назад, только несколько иначе. Тогда, помнится, он очень старался походить на Бонда, душку Джеймса Бонда в исполнении Шона Коннери. С годами, немного поседев и полысев, прежнего обаяния не растерял. Отрастил кошачьи усы, поменял прическу и стал до неприличия похожим на одного известного деятеля отечественной культуры, потомственного дворянина, помещика, царедворца и, конечно же, патриота. И, в подражание оригиналу, понацеплял на пальцы с полдюжины перстеньков. То-то он мне так физию расколбасил.

Длинный звонок в дверь, короткий, снова короткий и опять длинный. Не отнимая полотенца от лица, я прошел в прихожую, глянул в глазок и щелкнул замком. Четверо вошли в квартиру и, вытаращив глаза, уставились на поле битвы и обоих пострадавших.

— Вот это да, — проговорил Берташевич.

— Да уж, — молвил Шадурский.

— Я сейчас, — сказал Сироткин и пошел к выходу.

— Женя, ты куда?

— В машину за аптечкой, куда еще.

Кирилл ничего не сказал, просто достал из сумки аппаратуру и принялся деловито с ней возиться.

— Что будем вводить? — спросил Шадурский — «Зомби»?

— Лучше «Хохотунчика», хотя погоди.

Если у вас вдруг возникнет желание пообщаться с человеком, вовсе не расположенным к беседе, можно ввести ему препарат, в просторечии именующийся «Зомби». Персонаж, подвергшийся его воздействию, механически ответит на все правильно заданные вопросы, но не более того. То есть это будет допрос. Мне же была нужна беседа. Для этого и существует то, что среди нас называется «Хохотунчиком» — средство, снимающее внутренние блоки психики. Создающее чувство легкой эйфории, симпатии к собеседнику, желания весело и непринужденно излить душу. Правда, последствия от его воздействия не совсем полезны для здоровья, но и хрен с ним. Лично мне нашего пленника жалко не было. Совсем.

Он поднял голову с груди, разбитые губы сложились в улыбку.

— Ну и морда у тебя, Шарапов, — хриплым голосом проговорил он и как конь заржал.

— Это точно, — не стал спорить я. И действительно, посмотреть было на что: разбитые, принявшие форму вареников с вишней губы, приличный фингал под правым глазом, заклеенные пластырем и просто замазанные йодом раны и ранки, шишка на лбу. С такой рожей меня наверняка без предварительных проб утвердили бы на роль пострадавшего в автокатастрофе. — Слушай меня внимательно, мне очень надо с тобой побеседовать, и у нас есть два варианта, сам догадываешься какие.

— Да уж. — Что ни говори, мой собеседник всегда был смышленым парнем.

— Молодец. Так вот, либо я сейчас напичкаю тебя выше бровей химией и допрошу, а потом повторю упражнение, а ты от всего этого просто загнешься…

— Либо?

— Либо ты честно и подробно отвечаешь на мои вопросы, а потом мы проведем второй контрольный допрос с минимумом этой отравы. Твое решение?

— Спрашивай.

— Э нет, мне нужна беседа. Представь себе, что очень рад меня видеть и прямо-таки горишь желанием рассказать обо всем. Короче, начинай щебетать, сам себя перебивая.

— Попробую. Сколько лет… — попытался улыбнуться полковник.

— До хрена. Как ты жил все эти годы?

— Отлично, — ничуть не кривя душой, ответил он. — В свое полное удовольствие: бабы, выпивка, снова бабы.

— И бабки, — с трудом улыбнувшись разбитыми губами в ответ, продолжил я.

— А то. — Разговор явно начал складываться. Так посмотришь, еще немного — и мы наконец подружимся. Дернем по соточке чего-нибудь крепкого, потом я сниму со стены гитару, и мы тихонько пропоем что-нибудь душевное чуть охрипшими голосами.

— Как Чжао платил-то, не скупился?

— Куда там, наш босс денег друзьям не жалеет.

— И давно вы дружите?

— Шесть лет, — ответил он. — Классные были годы.

— Классные, — тихо повторил Сироткин и сделал шаг вперед. Я едва успел его перехватить.

— Берта, — тихо скомандовал я, и Костя приобнял Женю за плечи. Только этого нам не хватало, если наш красавчик дотянется до клиента, тут уж никакие «Хохотунчики» не помогут, мертвые, как известно, молчаливы.

— И как он тебя подвербовал? — спросил Кирилл.

— А никто никого не вербовал, — ответил пленник. — Мы просто познакомились и подружились.

— Понятно, то есть когда мы приехали…

— Вас с нетерпением ожидали, — признал он. — Жаль только, что вы в дом не полезли. Уж как бы вас там встретили!

— И какой поднялся бы шум, — «догадался» я.

— Точно, прикинь, российские спецслужбы при попытке захвата гражданина суверенного государства…

— Садятся жопой в лужу, — продолжил я мысль.

— Именно, братан! Представляешь? — По-моему, он начал понемногу входить во вкус беседы. По крайней мере, подкалывать меня ему явно нравилось.

— Представляю. А вот в кабаке вы обломались, — вздохнул я.

— И не говори, — пригорюнился мой собеседник, — сколько твоих там грохнули, всего четверых?

— Троих, вот он, — я показал на Женю, — выжил. А сколько мы народу положили?

— Двенадцать, — вздохнул он. — Двое оклемались.

— Да, не срослось у вас.

— Не скажи, — живо возразил пленник. — Забыл, что ли, что потом было?

— Точно, — признал очевидное я. — Вы победили.

— Можно сказать, да.

— Значит, твой дружок Чжао — супер?

— Не спорю.

— А может, он тебе вовсе уже не друг, как ты думаешь?

— Сам не пойму, — задумчиво проговорил он, — вроде я у него всегда был особо доверенным, а тут такое…

— Получается, что твой шеф приказал тебе разобраться с Кремляковым, а ему — соответственно с тобой.

— Ты и о нем знаешь?

— А то, — передразнил я собеседника, — и не жалко было, ведь это твой личный кадр?

— Веришь ли, ни капельки. Мальчик в последнее время слишком зазвездился.

— Наверное, он то же самое сказал бы и о тебе, если б смог.

— Ты знаешь, никак не возьму в толк, зачем шефу было меня валить, — сказал он с горечью. — С молодым все ясно, таких, как он, на любом рынке по пятачку за пучок, но я-то… Неужели бабок пожалел?

— А много обещал?

— Пятерку, — мечтательно проговорил он, — прикинь, целую пятерку, и не в этой сраной «зелени», а в самых, что ни на есть евриках. Как бы я жил! — И пригорюнился.

— Обидно, — совершенно искренне посочувствовал я.

— И не говори.

Что-то он начал уставать от разговоров, наш красавец. Куда-то подевалась улыбка, потухли глазки, замедлилась речь, клиент начал позевывать. Если его немедленно не взбодрить чем угодно: рюмкой водки, чашечкой свежезаваренного кофе или просто оплеухой — может впасть в ступор.

— Кофе? — предложил я и сделал знак Косте. Тот понятливо кивнул и двинул на кухню.

— С коньяком, — согласился пленник, — бутылка в холодильнике. И руки развяжите.

— С этим обождем. Для твоего же блага.

— Это почему?

— Друзья у меня очень нервные. Ты просто захочешь нос почесать, а они поймут неправильно. Так что со связанными конечностями здоровее будешь.

— Как скажешь, — согласился он и сделал первый глоток из рук Берташевича. — Неплохо, хотя коньяку маловато.

— Потом выпьешь. Сигарету?

— Можно.

— Продолжим?

— Давай. — Он допил кофе и глубоко затянулся. — Кстати, у меня к тебе предложение.

— Догадываюсь, но об этом позже. Вернемся к нашим баранам. Значит, на пятницу твой шеф запланировал сцены из Мумбая?

— Не совсем так, хотя…

— Понимаю, у него все должно пройти элегантнее и без потерь для ваших. Если не ошибаюсь, акции запланированы в трех места.

— Не ошибаешься, — поспешно согласился он, и мне показалось, что слишком поспешно.

— Кафе на «Тверской», галерея на «Парке культуры» и Дмитровское шоссе возле «Тимирязевской», я ничего не упустил?

— Ничего, — подтвердил он. — Нет, ну бывает же такое, а? Кто же знал, что ты окажешься на той лавке?

— Никто, — согласился я, — ты, кстати, меня сразу узнал?

— В том-то и дело, что нет, — пригорюнился он. — Потом, конечно, людей за тобой послал и на работу, и домой, а тебя как ветром сдуло. Признаться, я решил, что ты просто сдернул.

— Шефу обо мне доложил?

— Решил, что сам разберусь. Слушай, давай…

— Я уже сказал, что позже. Сначала пообщайся с моим товарищем, у него к тебе несколько вопросов. Кира, твоя очередь…

— А вот теперь действительно все, — устало проговорил он и вздохнул. За прошедшее время клиент выпил еще три чашки кофе, выкурил массу сигарет и был дважды отконвоирован в сортир и назад. — Исповедь закончена. Теперь хотелось бы кое-что обсудить.

— Например?

— У меня в сумке сто пятьдесят тысяч «зелени» и почти полмиллиона евро. Можете взять их себе.

— Возьмем, не волнуйся, — успокоил его Берташевич.

— Можешь считать, что их там уже нет, — сказал Дед.

— А где остальные бабки? — спросил Сироткин.

— Извините, но до них вам не добраться. Поэтому предлагаю: забирайте деньги, а меня просто сдайте в контору, пускай там разбираются.

— Жить хочешь? — поинтересовался Берташевич.

— Хочу, — сознался пленный. — Очень хочу.

— А в конторе, думаешь, тебя пожалеют?

— Это уже мои проблемы. Ладно, мужики, решайте. Я вам уже все рассказал.

Мы с Кириллом переглянулись. Он пожал плечами.

— Ты уверен, что все? — Кирилл закатил глаза и развел руки в стороны. По его мнению, я опять все усложнял, как тогда, четыре года назад.

— Абсолютно. — Полковник смотрел мне в глаза как человек, которому больше нечего скрывать, устало и опустошенно. Может, он говорил чистую правду, а может… Это только в шпионских романах у допрашиваемых трясутся при вранье руки, потеет лысина и встают дыбом бакенбарды.

Сироткин посмотрел на часы:

— Заканчиваем, командир?

— Пора, — сказал Дед, тоже глянув на часы. — У нас еще дел по горло.

Наступила тишина. Все смотрели на меня в ожидании окончательного решения. Я повернулся в Шадурскому.

— А вот теперь взбодри его, Дед.

— «Хохотунчиком»?

— Ни в коем случае. «Зомби», и не жалей дозы. Товарищ, если ты не забыл, за вечер почти литр кофе выжрал.

При выезде из Москвы машина остановилась у светофора.

— Игорь. — Лицо моего напарника, освещаемое сине-зелено-красными отблесками с вывески какого-то кабака, было хмурым. — Как ты догадался?

— О чем?

— О том, что акции в Москве — это только прикрытие.

— Это не прикрытие, Кира.

— Тогда что?

— Оплеухи. Три заключительные издевательские оплеухи.

— Понятно. — И он еще больше нахмурился.

Мой заместитель, исповедуя в работе старинный баскетбольный принцип «спереди пожестче, сзади попроще», старался действовать максимально незатейливо и без лишних наворотов, а потому довольно часто добивался успехов. Мои методы он одобрял далеко не всегда, считая, что я вечно все усложняю и порой просто витаю в облаках. Если бы тогда в Южной Америке мы поступили так, как предлагал он, вполне возможно, все сложилось бы удачно: Режиссер нашел бы упокоение на местном кладбище, а наш друг регулярно навещал его могилку с цветами, приобретенными на оперативные средства. Может быть, все было бы именно так, а может — и нет.

— И потом, я не догадался, Кира.

— ???

— Я его просчитал. Прикинь, после такой акции просто необходимо залечь на дно очень и очень надолго.

— Если не навсегда.

— Именно. Вот я и приложил одно место к другому и пришел к выводу, что напоследок этот деятель постарается сработать по максимуму и слупить с заказчиков как можно больше. И потом…

— Что?

— Как тебе сказать, ты же должен помнить данные на этого красавца.

— Ну.

— Заоблачное самомнение, кроме всего прочего. Он всегда считал себя номером один. А тут какая-то перепевка уже исполненного. Мелковато будет.

Все наши заранее отработанные планы полетели к чертовой матери после того, что мы услышали от героя-полковника. Услышали, переспросили и уточнили. Вот тут-то и стало ясно, что настало время разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Как гласит старинная армейская поговорка: «Пельмени раскрутить, мясо — в исходное положение». По сравнению с этим три акции в Москве воспринимались в лучшем случае как мелкое паскудство, потому что…

Никольск, городишко на северо-западе Московской области. Ткацкая фабрика, ликеро-водочный, естественно, завод, дышащий на ладан научно-исследовательский институт «Химтехнологии», все, что осталось от когда-то мощного здешнего ВПК. Тридцать две тысячи населения. Если у этих уродов получится задуманное, в живых останется гораздо меньше половины от общего числа, а сам городок превратится в химический вариант Чернобыля, самый настоящий незаживающий гнойник на ближних подступах к столице. Именно для того, чтобы эта гнусная сказка не стала былью, мы с Кирой и спешили к месту грядущих событий. Впрочем, по порядку.

В 2006 году наш клиент трудился в необременительной должности «классной дамы», то есть куратора при учебном подразделении в одном интересном заведении, специализирующемся на подготовке российских военных разведчиков. Любая учеба, как водится, сопровождается практическими занятиями, вот будущие разведчики и лазили по всему Подмосковью, подглядывали, подслушивали, оборудовали тайники и даже проводили учебное минирование. Командир одной из таких групп, которому поручили просто прогуляться по территории НИИ «Химтехнологии» в Никольске и составить общий план, проявил инициативу, и ребята проникли вовнутрь одного из складских помещений, благо замок на дверях был самый что ни на есть дрянной. В дальнем углу склада обнаружились старые деревянные ящики с какими-то металлическими контейнерами внутри. Юные разведчики вскрыли один из них и переписали нанесенную на контейнер маркировку, вернулись и доложили о совершенном подвиге куратору. Тот навел справки и форменным образом обалдел. В контейнерах находилось боевое отравляющее вещество «Табун» (ОВ нервно-паралитического действия) немецкого производства.

Полковник приказал подчиненным немедленно забыть об увиденном и даже отобрал (есть такой военный термин) у них подписки о неразглашении, а сам взял этот интересный факт на заметку. Через два года, когда Режиссеру кровь из носа понадобилась какая-нибудь химическая гадость для акции, вспомнил. Лично смотался и проверил. Доложил шефу и удостоился благодарности за находку.

— А как эта дрянь туда попала?

— Элементарно, Ватсон. — Я переключился и прибавил газу. — В течение всей войны, ты же помнишь, боевые газы не применялись. Где-то даже упоминалось, что летом 1941-го наши по этому поводу заключили договор с Германией через посредников. Когда осенью того же года немец пер к Москве, думаю, господа гитлеровцы прихватили эту дрянь с собой.

— Ну да, после взятия Москвы…

— Именно, захватив столицу противника, они просто-напросто похерили бы все договоры и соглашения. Ну а потом, когда ничего у них не вышло, пришлось драпать. Видать, забыли несколько ящиков в спешке. Затем вся эта прелесть переехала в Никольск, в профильный НИИ. Хранили небось в специальном месте, под особой охраной.

— А потом Союза не стало, и наступило всеобщее счастье.

— Вот-вот, лучшие склады руководство НИИ сдало коммерсантам, а все ненужное собрали в самом занюханном помещении. Ты же слышал, что говорил клиент.

— Хорошо еще на помойку не выбросили.

— Это точно.

Дальше ехали молча, размышляя каждый о своем. У въезда в город я повернулся к напарнику:

— Слушай, Кир, а может, не сработает? Столько лет прошло…

— И не надейся, очень даже может сработать. Мне тут рассказывали, какие-то народные умельцы этим летом выловили в Черном море донную мину и стали разбирать.

— На хрена?

— Искали цветные металлы, идиоты. Так вот, в мине сработали механическая ловушка и пиропатрон, ну и батарея, конечно же, взорвалась. Короче, двоих разнесло в клочки.

— И чего?

— А того, что остатки мины потом изучали специалисты и пришли к выводу, что до самого момента подрыва батарея еще выделяла ток. Странно, как еще сама мина не взорвалась. Тогда уж точно мало не было бы. Так что эти штуки могут ждать долго, а потом…

— Жаль.

— Мне тоже.

В считаные минуты мы пересекли городок и остановились у железнодорожного переезда. Где-то неподалеку планировалось припарковать автомобиль с четырьмя контейнерами в двух ящиках. Около семи утра должен произойти взрыв, а дальше…

В это время здесь полно народа: выезжающие электричками и автобусами трудиться в Москву, рыночные рабочие, уличные торговки и многие, многие другие. Даже так похожие на жителей Средней Азии попрошайки из цыганского племени «люли», веками кормящиеся исключительно подаяниями. В случае подрыва контейнеров все они — покойники. А потом газ пойдет гулять по городу, подгоняемый порывами переменного ветра, и найдет еще немало жертв, тем более что к такому повороту событий никто там не готов. При поражении этой гадостью наука настойчиво рекомендует надеть на пострадавшего противогаз и ввести ему антидот, лучше всего — атропин. Хотелось бы знать, сколько в том Никольске противогазов, не говоря уже обо всем остальном.

Тем, до кого газ не дойдет, тоже не следует проявлять особого оптимизма — они все равно в той или иной степени обречены, потому что как минимум полгода город и окрестности (в том числе и водохранилище) будут заражены этой гадостью.

И так получилось, что разбираться со всем этим придется двоим едва протрезвевшим алкашам, нам с Кирой. Почему именно нам? Да потому, что территория НИИ давно уже не охраняется никакой спецмилицией. Вместо нее службу несут довольно-таки специфические личности из местного ЧОПа. «Обычная пьянь, — сказал о них полковник, — как ты или вот он». — И показал на Кирилла.

Ну что ж, пьянь так пьянь. Мы тоже кое на что можем сгодиться, если, конечно, нас как следует разозлить. А разозлились мы конкретно.

— Как мы их, а? — тихо произнес раскинувшийся на переднем сиденье Кирилл. Очень тихо, чуть слышно. Поди, поори-ка с простреленной грудью.

— Как в лучших домах, — ответил я, внимательно следя за дорогой и стараясь не угодить колесом в очередную колдобину. Каждое сотрясение нашего тарантаса вызывало у раненого нешуточную боль.

Чертово дежавю! Все почти так, как тогда, опять я драпаю, и опять у меня в машине раненый. Только там, на другом конце географии, дороги были в полном порядке.

Мы пробрались на объект затемно и тут же принялись разыскивать доблестную охрану. Ребят надо было быстренько и ласково (алкаш алкаша не обидит) нейтрализовать, после чего где-нибудь спрятать от греха подальше, потому что очень скоро должны были подтянуться очень плохие дяди, которые вряд ли стали бы проявлять чудеса гуманизма и оставлять в живых свидетелей.

Очень скоро нашли их, всех шестерых, в караулке, уже нейтрализованных и обездвиженных. Наш с Кирой верный друг, зеленый змий, как всегда, сработал безукоризненно. Восемь поллитровок «Путинки» под плотную закуску в виде маринованных огурчиков и нескольких плавленых сырков надежно перевели всю компанию в состояние летаргии.

Утеплившись черного цвета казенными куртками с надписью «Охрана» на спине и черными же вязаными шапочками, мы заступили на охрану и оборону объекта. Перед тем как покинуть караулку, Кирилл прихватил с собой кусок арматуры, а я заботливо перевернул одного из спящих на бочок, чтобы, не дай бог, не захлебнулся во сне.

Дальше оставалось только ждать. Незваные гости пожаловали минут через сорок, мы даже толком не успели замерзнуть. Подъехали вчетвером, на двух, естественно, машинах. Быстренько проникли внутрь и разделились: двое, один за другим, направились к караулке, двое — к складу. Действовали быстро и уверенно, чувствовалось, что накануне они сюда уже заглядывали. Шли умело, но без лишней осторожности, не питая напрасных иллюзий по поводу бдительности здешней охраны.

Как говорится в идиотских штатовских киношках, «сюрприз!». Мы ждали их, Кира у караулки (лучше назвать ее спальней), а я у склада. Сделал петельку и пристроился этим двоим в хвост, волнуясь, как в первый раз, дабы не чихнуть в самый неподходящий момент и не наступить на сухую ветку. Я не стал в лучших традициях рыцарских романов громогласно вызывать их на честный бой, а просто-напросто перерезал одному, горло, а второго удавил позаимствованной из квартиры на Беловежской гитарной струной.

Кира повторил мое упражнение почти один в один: зайдя со спины, проломил первому персонажу арматурой череп, а вот со вторым вышло не так удачно, он начал стрелять. Когда я галопом подскочил туда, то обнаружил сидящего на земле возле фонарного столба Крикунова со стволом в руке и валяющегося в нескольких шагах от него человека с дыркой вместо лица. Второй супостат с проломленной черепушкой сучил ногами шагах в десяти от основной группы, пытаясь то ли прийти в себя, то ли наконец сдохнуть.

— Секундочку, — позаимствовав пистолет у напарника, я быстренько разрешил сомнения колеблющегося. — Ты как?

— Спасибо, — губы у Киры дрогнули в виноватой улыбке, — хреновато.

— Сам идти сможешь?

— Постараюсь. Помоги встать… — и застонал сквозь зубы, поднимаясь.

Как известно, раненному в грудь, лучше сидеть, вернее, полулежать, чем просто лежать. Поэтому, перевязав Киру, я усадил его в доставшуюся нам в качестве трофея старенькую, но просторную «Волгу» «ГАЗ-3110». Заревел двигатель, машина тронулась, в полном соответствии с избитой, но актуальной истиной о необходимости смыться вовремя, мы скромно, по-английски, покидали поле боя, оставив там четверых остывающих, шестерых мертвецки пьяных и два автомобиля у забора — нашу невнятного цвета «семерку» и зеленый «УАЗ-452», в просторечии — «таблетку».

Не доезжая железнодорожного переезда, я повернул направо и сбавил скорость до минимума, то, по чему мы в полной темноте ехали, можно было назвать чем угодно, но не дорогой. Кира застонал.

— Потерпи чуток, сейчас будем на месте. — Перед тем как выезжать в Никольск из Москвы, я на всякий случай ознакомился с планом города. Как чувствовал.

— Игорь, — чуть слышно проговорил он, и я испугался, что он начнет сквозь стоны говорить о прошлых взаимных обидах, просить прощения и все такое. Я совсем не собирался его прощать, во-первых, потому что не за что, а во-вторых, не место и не время. Потом как-нибудь, не сейчас, посидим за хорошо накрытым столом, примем на грудь и посмотрим друг другу в глаза. Сразу все станет ясно. — Игорь, — повторил он, — все как с Сироткой. — Машину подбросило, Кира чуть слышно выматерился.

— Будь человеком, помолчи, — жалобно попросил я. Машина ползла зигзагом, но все равно постоянно проваливалась и подпрыгивала.

— Все хотел спросить, — не успокаивался раненый. — Как вы тогда… — Он помолчал немного, набрался сил и опять заговорил: — Как вы тогда выкрутились?

— Очень просто… — Машину в очередной раз подбросило, и я прикусил язык. — Заехали к частному врачу и захватили его вместе с медсестрой.

— Здесь… нет таких.

Это точно, частные врачи с операционной на дому здесь не водятся. Именно поэтому я решил захватить целую больницу.

Еще один поворот — и машина выехала на приличную дорогу. Последние триста метров до больницы мы прокатились быстро и с полнейшим комфортом. Приехали. Выскочив из машины, я принялся давить на кнопку звонка, потом начал колотить в железную дверь кулаками. Наконец засов щелкнул — и калитка приоткрылась.

— Открывай ворота! — заорал я, шагнув вперед. В грудь мне уперлась резиновая дубинка.

— Чего шумишь? — Высоченный, кажущийся просто квадратным, в теплой куртке мордатый мужик, протяжно зевнул и слегка подтолкнул меня ладонью. Пришлось сделать шаг назад.

— У меня в машине раненый.

— Звони в «Скорую», — равнодушно бросил он, захлопнул калитку и пошел досыпать.

Я отошел еще на пару шагов назад и с разбегу приложился ногой в калитку. Получилось достаточно громко. Потом еще раз и еще.

Вот теперь я действительно его рассердил. Охранник распахнул калитку и вышел ко мне.

— Значит, по-хорошему не хочешь? — вкрадчиво спросил он и поднял свою дубину.

— Там человек умирает, — пискнул я.

— Товарищ не понимает. — Он скорбно покачал головой. Дубина продолжила движение за спину, остановилась и резко пошла на встречу с моей буйной головой.

Одновременно с этим я шагнул вперед и без лишних церемоний врезал ему по зубам рукояткой пистолета. Он замычал и согнулся от боли, а я пинком вбил его внутрь, протащил несколько метров, держа за шиворот, и затолкал в дежурку. Там добавил пару раз, теперь уже по башке, после чего подтащил его тушу к торчащей из стены трубе и приковал к ней его же собственными наручниками. Нажал на кнопку, ворота медленно открылись.

Смотрели фильм «Убить Билла»? Там одну порубанную тетку сбрасывают с пригорочка прямо к дверям японской больницы, потому что дело происходит в Японии. И сразу же появляется медперсонал с каталками и каким-то еще оборудованием, все шумят, суетятся, стремятся помочь. Так вот, не в Японии живем. Для того чтобы два облома из числа все той же охраны открыли дверь больничного корпуса, пришлось разбить оконное стекло. Только тогда они восстали ото сна и выскочили наружу с громким матом и дубинами наперевес.

Чтобы не терять понапрасну время на беседы и жесты, я просто пальнул им под ноги из пистолета, и мы сразу же достигли консенсуса. Мигом нашлась каталка, правда, не такая красивая, как в том фильме. Киру переложили на нее. Пристегнутые к каталке стражи, поминутно с испугом оглядываясь на меня, быстро покатили ее по коридору. Настолько быстро, что я с трудом за ними поспевал.

Дежурившая за столом медсестра при виде нас замахала ладошкой, девушка, видно, решила, что мы все ей приснились. Потом все как-то потихоньку наладилось. Появился врач, совсем еще молодой парень с шальными глазами, весь в губной помаде и с засосом на шее. С косо висящим на лацкане халата бейджем. Как мог, я доходчиво объяснил ему, что мой друг должен выжить, и наобещал всякого и разного в случае удачи или неудачи. По-моему, он поверил. Когда Кирилла увозили в операционную, он с трудом приподнял голову.

— И все-таки… — Выглядел он очень неважно.

— Точно, Кир, мы их урыли. Ты держись давай, не вздумай ласты клеить.

— Постараюсь, уходи. — Тут ему стало совсем кисло.

Уходи, говоришь, боюсь, что не получится. В мои планы совершенно не входило оставить Киру местным ментам. Если уж так легла карта, пусть с ним и со мной беседуют совсем другие, специально подготовленные люди.

Я быстренько пробежался по больнице, проверил входные двери и для пущей надежности навесил на них замки. Отнял у охранников рации, а их самих вместе с каталкой загнал в пустующий бокс и там запер. Присел за стол дежурной медсестры и глянул в окошко. Потянулся к телефону.

Дежурный офицер на том конце провода, судя по голосу, всю ночь ожидал именно моего звонка.

— Федеральная служба безопасности? — более идиотского вопроса просто не пришло в голову.

— Да. Слушаю вас.

— Захвачена районная больница в городе Никольске. Здание заминировано. — Я пнул ногой стоявшую у стола сумку.

— Кто вы? — По-моему, он даже не удивился.

— Один из тех, кто ее захватил.

— Сколько вас?

— Ой, много.

— Ваши требования? — Этот парень определенно начинал мне нравиться.

— Свяжитесь с местной милицией и прикажите не делать резких движений. У нас тут больше килограмма пластита. — И еще раз пнул сумку.

— Что-нибудь еще?

Так и хотелось ответить: «Пиццу, три литра пепси и билет в спальный вагон до Уругвая».

— Высылайте своих сотрудников и обязательно переговорщика. Разговаривать будем только с ним.

— Понял, оставайтесь на связи.

Я закурил и принялся пускать дым в форточку. Вдруг очень захотелось есть, пить и спать, причем одновременно. В левом нагрудном кармане забилась, как рыба на песке, телефонная трубка. Я поймал ее и заглянул в светящееся окошко: «Нет номера».

— Да.

— Командир, это я, — звонил Дед.

* * *

Милое дело — устраивать засады на колонны на узкой горной дороге. Подожжешь, бывало, головную и хвостовую машины, а потом без лишней суеты и спешки уничтожаешь все остальные вместе со всеми остальными.

В Подмосковье гор, как известно, нет. Исключительно равнины, до предела окультуренные лесочки, больше напоминающие парки, и поселки с коттеджами. Озера, речки, русские березы. А вдоль дорог девки с ценниками стоят. Красота!

Едва не забыл, иногда встречаются, как поется в песне, «рощи вдоль пригорка». Вот это хорошо, потому что к каждому пригорку обычно прилагается низинка. А это дает простор для полета оперативной мысли.

— Выезжают, — тихонько проговорил Шадурский.

— Вас понял, — отозвался с крохотной возвышенности по другую сторону грунтовки Берташевич.

— Огонь по моей команде.

— Угу.

Гор в Подмосковье не наблюдается, зато здесь много грязи, тоже очень полезная вещь. Крохотная колонна из четырех машин выехала с территории базы и, освещая дорогу фарами, двинулась к выезду на шоссе. На пологом подъеме идущий первым корейский микроавтобус, забуксовав в родных русских говнищах, потерял ход. Остальные три машины приблизились вплотную. Лучшего момента ждать просто не стоило.

— Давай! — Шадурский надавил на спусковой рычаг лежащего на правом плече тубуса ручного противотанкового гранатомета «РПГ-18» с милым названием «Муха».

Микроавтобус аж вспучило от взрыва. Нечто подобное приключилось и с идущей в хвосте «Газелью», второе насекомое ударило ей в левый борт. Отбросив в сторону тубусы, и тот и другой схватили пульты управления.

Взрыв! Взрыв! Треск и снова взрыв. Тишина. Сработали заботливо установленные по обе стороны дороги двенадцать отечественных противопехоток «МОН-50», из числа тех, что до судорог ненавидела принцесса Диана, а папа римский совсем недавно высказался за полный и окончательный запрет. Около полутысячи убойных элементов, начиняющих каждую их мин, вспороли корпуса машин и принесли заслуженную смерть находящимся внутри.

На десерт опять были «Мухи», целых четыре, по две с каждой стороны, весь имевшийся в наличии боезапас. Получилось скромненько, но со вкусом. Если бы все это происходило на съемках гонконгского, скажем, боевика, то разгромленную автоколонну для порядка еще бы обработали огнеметами (а один из злодеев второго плана все равно бы выжил, и главному герою пришлось его красиво убивать вручную поближе к финалу). Американский режиссер обязательно задействовал бы пару стратегических бомбардировщиков. Работающие здесь и сейчас Шадурский с Берташевичем даже не стали спускаться вниз и выяснять, не выжил ли кто, просто не имело смысла. Даже если и выжил, толку-то.

— Уходим, — скомандовал Шадурский, бросив взгляд в сторону базы. Свет там погас, охрана куда-то попряталась, знать, приготовилась защищать себя, любимую, до последней капли крови.

— Догоню. — Берташевич бросился к сосне, расстегнул портки и застыл.

— Долой грусть, — весело проорал он, падая в кресло рядом с хмурым Дедом. — Жизнь прекрасна!

— Не сказал бы, — покачал головой тот. — Кира с командиром спалились. Сработали как надо, но спалились.

— Как?

— Киру на складе продырявили, Игорь привез его в больницу и остался с ним. Уже отзвонился в ФСБ, скоро к ним подъедут.

— Почему остался?

— Чтобы Киру местные менты не зацапали, сам, что ли, не понимаешь?

— Теперь понял. Наши действия?

— Переходим на запасной план. Отзвони Сиротке, объясни ситуацию.

— Есть.

* * *

Начало светлеть. Сбросив куртку (что-то стало жарковато), я подошел к окну и выглянул наружу. К трем милицейским машинам у ворот прибавилась еще одна, расписанный щитами, мечами и даже гетманскими булавами «УАЗ Патриот». Два богатыря в черной униформе с «Сайгами» наперевес вылезли из него и присоединились к группе местных блюстителей правопорядка с автоматами, в защитных шлемах и бронежилетах поверх казенных серых курток. Я высунул в форточку руку и дважды пальнул в воздух. Героев в сером и черном как будто ветром сдуло. Как дети малые, ей-богу. Сказано же было, сидеть смирно на рабочих местах, не отсвечивать и ждать приезда профессионалов. Нет же, вылезли поучаствовать.

А вот и профессионалы подтянулись. Ребята в камуфляже удивительно ловко просочились на территорию больницы, такое ощущение, что просто прошли сквозь стены и грамотно рассредоточились по периметру. И тут же зазвонил стоящий на столике медсестры телефон.

— Слушаю.

— К вам направляется переговорщик, встречайте.

— Понял. Учтите, я в любой момент могу подорвать больницу, так что…

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Мы готовы выслушать все ваши требования.

Они, видите ли, готовы выслушать. Что бы мне такого потребовать, интересно, миллиард евро в мелких купюрах и группу «ВИА Гра» в качестве носильщиков? Или свободу Луису Корвалану? Так он и так на свободе. Ладно, решу в рабочем порядке.

Калитка распахнулась, человек в длиннополом кожаном плаще, грузно опираясь на палку, зашагал к дверям больничного корпуса. Я открыл дверь, и он вошел вовнутрь. Высокий блондин, о таких говорят «истинный ариец», сантиметров на десять выше меня, широкоплечий, явно хорошо тренированный.

— Майор ФСБ Сидоркин, — представился он, остановившись в дверях. — Можете называть меня Николаем Николаевичам.

— Очень приятно, Николай Николаевич, выбросьте вашу тросточку за дверь.

— Опасаетесь, что я вас всех ей перебью?

— Кто вас знает.

— Мне без нее трудно ходить, честно.

— Сочувствую, но тут недалеко, можете опираться на стенку.

— Что теперь? — полюбопытствовал он, выбрасывая палку наружу.

— Руки, пожалуйста, вверх и в стороны.

Приставив пистолет к его груди, я тщательно охлопал его свободной рукой снизу доверху и в обратном порядке. Не забыл и о рукавах, при желании туда можно спрятать много чего разного и интересного. Когда он поймет, что группа террористов состоит из одного меня, очень даже может попытаться сократить количество супостатов до нуля.

Рация, пачка сигарет, зажигалка, носовой платок, больше ничего.

— Сигареты и зажигалку, пожалуйста, тоже за дверь, — скомандовал я, засовывая рацию себе в карман.

— Не гуманно, — проворчал он. Пачка серого «Мальборо» и золотистый «Зиппо» последовали за тростью.

— Ничего страшного, покурите мои. У меня сигареты как раз той же марки. Кстати, сколько сейчас времени?

Он глянул на простенькие «Командирские», старшие офицеры ФСБ носят такую дешевку, только если…

— Двадцать три минуты девятого.

— Позвольте ваши часики.

— Да, конечно. — Он снял часы и выбросил их за дверь.

— Я только хотел на них взглянуть.

— Бога ради, извините. — Он виновато развел руками. — Я вас просто неправильно понял.

Все ты понял правильно, «Николай Николаевич», просто не захотел, чтобы я прочел гравировку на тыльной стороне твоего наградного хронометра.

— Нам на второй этаж, — сказал я. — Идите первым.

— Как скажете. — И он захромал, держась за перила. — Как мне вас называть?

— Меня зовут Иван Иванович.

— Очень приятно. — Тут он хмыкнул.

— А мне-то как.

Присев за стол, я первым делом внимательно осмотрел миниатюрную рацию, после чего отставил ее в сторону. Мне стало холодно, и я надел куртку.

— Выньте наушник и передайте мне.

— Рад бы, — улыбнулся мне фальшивый Николай, — удобно разместившись в низком кресле, он курил сигаретку из моих запасов и стряхивал пепел в бумажный кулечек. — Только у меня его нет, — и повернул голову вправо, а потом влево. — Может, все-таки начнем? Кстати, где ваши сообщники?

— Залегли за барханами. — Я достал из-под стола сумку и продемонстрировал собеседнику. — Здесь больше килограмма пластита, показать?

— Я верю вам на слово.

— А с помощью этого, — я продемонстрировал миниатюрный пульт с двумя кнопками, — осуществляется подрыв. Достаточно нажать на кнопку и отпустить. Если я почувствую, что события развиваются не по плану, возьму пульт в руку и прижму кнопку пальцем. Вы меня поняли?

— Безусловно, — ответил он. — Вам не стоит опасаться.

Этот дядя разговаривал со мной как с душевнобольным.

— Итак, мое первое требование. — Я поднялся, взял со стола телефон и поставил ему на колени. — Для начала, что вам известно о научно-исследовательском институте «Химтехнологии»?

— Только то, что он находится где-то неподалеку.

— Потрясающе. Так вот, в складском помещении номер сто восемнадцать данного НИИ в настоящее время находятся контейнеры с боевым отравляющим веществом «Табун». В общей сумме четыре штуки в двух ящиках. Склад расположен на поверхности, замочек — просто никакой.

Вот тут-то он перестал улыбаться.

— Что дальше?

— Дальше вы звоните своим, чтобы этот «Табун» взяли под контроль. Ящики с контейнерами находятся в правом дальнем углу склада, надеюсь, ваши люди не заблудятся.

Он схватил телефон и начал давить на кнопки.

— Так в чем заключается ваше требование?

— Руководство НИИ и те, кто отвечает за его безопасность, должны… — едва не сказал: «…быть торжественно кастрированы на центральной площади Никольска под звуки духового оркестра», — огрести за это по полной.

— Это и есть ваше первое требование?

— Совершенно верно.

— Принимается, — нехорошо усмехнулся он. — А что еще ждет моих людей в этом НИИ, засада?

— Никакой засады, всего-навсего четыре трупа, шесть похмельных охранников и два пустых автомобиля к юго-западу от центрального входа.

— Ваша работа?

— Вы имеете в виду охранников?

— Конечно же нет. — Он улыбнулся половиной рта, и я вдруг понял, что где-то этого мужика уже видел.

— Мы с другом просто проходили мимо.

— Неужели?

— Послушайте, Николай Николаевич, вы кто вообще, переговорщик или следователь? Прекратите меня допрашивать и налаживайте диалог.

— Виноват, что дальше?

— Дальше будем ждать доклада ваших из института… — Нет, где же я все-таки его видел?

Негромко пискнул в нагрудном кармане телефон.

— Прошу прощения. — Я встал, взял со стола трофейные наручники и соединил ими левую руку переговорщика и батарею. — Это ненадолго.

Прошел за угол и достал из кармана трубку и раскрыл ее. В левом верхнем углу окошка появилось изображение, маленький желтый конвертик. Кто-то прислал мне сообщение, правда, без слов. Впрочем, никакие слова уже не требовались. Все, операция окончена.

Вытерев пот со лба, пересек коридор, вошел в туалет, обычный грязный больничный сортир. Унитазов здешним болящим не полагалось, их заменяли возвышения с дырами. В одну из этих дыр и нырнули SIM-карты с моих телефонов, за ними последовали сами трубки, вернее, их осколки (перед тем как пустить средства связи в автономное плавание по канализации). Во вторую дырку я бросил патроны, а в третью — пистолет в разобранном виде. Дернул за веревочки и под песни фановых труб заспешил обратно.

— Извините за доставленное неудобство. — Я освободил пленника от оков, сел за стол и протяжно зевнул.

— Может, поспите… — заботливо предложил полковник. Почему полковник? Да потому, что я вспомнил, где мы с ним встречались. Четыре с половиной года назад у моего командира. Полковник присутствовал в качестве изображения на висящей на стене фотографии. И никакой он не Сидоркин, а Саибназаров, Равшон Саибназаров, отчества не знаю, полковник ФСБ, начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Чистокровный таджик с Памира, там таких истинных арийцев — пруд пруди. Как это, интересно, он угодил в переговорщики? Впрочем, какая разница.

* * *

Угадайте с трех раз, что общего у Ленинградского вокзала и любого столичного аэропорта. Размеры? Ни в коем случае, в здании любого, кроме Быково, конечно, аэропорта без проблем поместятся три Ленинградских и еще место останется. Чистота? Опять мимо, аэропорты засраны не меньше, чем сортиры рабочего общежития, а уже упомянутый Ленинградский, можно сказать, любовно вылизан. Тогда, может быть, цены тамошнего общепита? Совершенно верно.

Зайдите при случае в любое кафе или в бар на Ленинградском и попросите у официанта меню. Читать его настоятельно рекомендуется сидя. Ознакомьтесь с ценами, подождите, пока рассеется туман в глазах, осторожно встаньте на ноги и топайте оттуда по холодку куда подальше. Уверяю вас, цифры крепко западут вам в память и еще долго будут являться в кошмарных снах.

Крохотная, в два плевка объемом, чашечка не самого лучшего кофе по цене бутылки очень приличной водки, скудный завтрак, сопоставимый по стоимости с обедом в не самом дешевом ресторане, — все это как нельзя лучше способствует тому, что в вокзальных харчевнях всегда много свободных мест. Быть может, их владельцы ожидают массового заезда арабских шейхов со свитами, а может, им просто нравится работать в убыток, не знаю, но факт есть факт.

Этот человек вошел в полупустой Ленинградский в девять часов утра с небольшими минутами. Азиат из ближнего зарубежья, судя по внешнему виду, одетый дорого, но без особого вкуса. С коричневым кожаным саквояжем в одной руке и свежей газетой — в другой. Очень в стиле тамошнего дресс-кода, даже постоянно отирающиеся на вокзале карманники являются на рабочие места в отглаженных брюках и до блеска начищенной обуви. Иначе милиция не пропустит. Кстати, вот и она.

Двое скучающих у аптечного киоска милиционеров при виде незнакомца встрепенулись и двинулись наперерез.

— Лейтенант Слюсарь, прошу предъявить документы.

— Пожалуйста… — Мужчина извлек из внутреннего кармана шикарного кожаного пальто документ и протянул стражу правопорядка.

Тому сразу стало грустно, у владельца дипломатического паспорта нельзя проверить регистрацию и попросить немного денег на бедность. Лейтенант машинально полистал страницы, полюбовался цветной фотографией господина ZULKARNAEV, вздохнул и вернул документ владельцу. — Куда следуете? — спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

— В Санкт-Петербург, — ответил тот с легким, едва уловимым акцентом и мило улыбнулся.

— Во сколько отходит ваш поезд?

— В половине первого.

— Счастливого пути. — И обломанные в лучших чувствах менты вернулись к киоску, продолжать трепаться с продавщицей.

Если бы лейтенанту Слюсарю сказали, что он только что пообщался с международным террористом, уверенно входящим в мировую десятку лучших по профессии, бравый страж правопорядка наверняка очень бы удивился и вряд ли поверил. По его глубокому убеждению, террористы в обязательном порядке должны были носить на лицах бороды, пулеметы на плечах и пояса шахидов — на пузе, воровато озираться по сторонам и кричать «Аллах акбар!». Всего этого у господина Zulkarnaev’a не наблюдалось, да и держался он без лишней нервозности, а наоборот, спокойно и очень вальяжно.

В баре «Балтика» было тихо и, как всегда, безлюдно. Только что прошедший паспортную проверку «казахский дипломат» снял пальто, аккуратно повестил его на вешалку и занял столик в углу.

— Двойной эспрессо, — он делал заказ, не заглядывая в меню, — одно пирожное «Наполеон», скажите, коньяк Remy Martin действительно французский?

— Безусловно, — не моргнув глазом, ответила официантка, сонного вида белобрысая девица. — Другого не держим.

— Вот как, тогда сто граммов.

— Пепельницу принести?

— Не надо, я не курю.

— Что-нибудь еще?

— Включите, пожалуйста, телевизор.

— Какой канал?

— Хочу посмотреть новости.

Он доел пирожное, запил его кофе и поднял палец. Спинным мозгом чувствующая денежного клиента официантка в считаные секунды оказалась у столика.

— Еще один кофе.

— Двойной?

— Да, — после короткого раздумья ответил он. — Пожалуйста.

Сделал осторожный глоток из бокала, удовлетворенно хмыкнул. Коньяк оказался на удивление «родным», а не произведенным в подвале по соседству. Посмотрел на часы, все, время. В ближайшие двадцать минут должно последовать сообщение о, наверное, экологической катастрофе в Подмосковье. Да, конечно, сначала это будет названо просто катастрофой. А уже через час, после событий в самой Москве, всем, и в первую очередь приехавшим сюда на совещание надутым индюкам, этим экспертам по безопасности, станет ясно, что говорить о победе над терроризмом, мягко говоря, преждевременно. Что же касается русских, то… Он уже дважды неплохо поработал в этой стране, в этот раз все тоже должно получиться. Как говорится, Бог троицу любит.

После просмотра новостей он сделает несколько звонков в газеты и на телевидение и еще один, в ФСБ. Исключительно из чистого хулиганства. В прошлом году русские раструбили на весь мир о его ликвидации. Пришло время, как говорят здесь, «ответить за базар». Потом избавиться от «хитрого телефона» стоимостью в пару «Мерседесов». Звонок с него с гарантией не отслеживается и голос говорящего не идентифицируется.

Через несколько часов он будет в Ленинграде, зачем-то так претенциозно переименованном, там сменит документы и… Далее Европа, серьезный курс пластической хирургии и, наконец, дом, почти дворец, на берегу океана в стране, которая никогда и никому его не выдаст. Все, пора на покой. В его профессии, как в спорте, лучше уйти на год-другой раньше, чем на час позже. Он вволю поиграл с судьбой в игру, где ставкой была собственная жизнь, настало время встать из-за стола и уйти с выигрышем.

Может быть, когда-нибудь он ненадолго вернется и преподаст этим олухам еще один мастер-класс, но это будет потом. Зулкарнаев, он же Режиссер, заложив руки за голову, откинулся назад и прислонился головой к стене.

Молодой человек вошел в бар и остановился в дверях, осматриваясь. Сидящий за столом, мельком взглянув в его сторону, вернулся к просмотру телепрограмм. Ничего особенного, невысокий, хрупкий с виду, гламурно прикинутый мальчик: заправленные в высокие, почти до колен, сапожки узкие брючата, недешевый псевдогрубый свитер «с горлом», коротенькое пальто, издали напоминающее матросский бушлат. Длинные темные волосы до плеч.

Меж тем молодой человек немного расхлябанной походкой подошел к стойке бара и сделал заказ. Устроился за столиком по соседству, дождался принесенного все той же официанткой зеленого, естественно, чаю и тирамису. Сразу же расплатился и принялся за еду. Закончив есть, вскочил на ноги и, остановившись рядом с сидящим за столиком, высоким, почти девчачьим голосом позвал официантку:

— Будьте добры, пепельницу!

— Если можно, воздержитесь от курения, — сухо произнес Режиссер. — У меня аллергия на табачный дым.

— Не надо пепельницы, — пропищал молодой человек и, повернувшись к собеседнику, виновато развел руки в стороны и проговорил жеманно: — Простите, бога ради… — и уже нормальным мужским голосом: — И прощайте.

Сидящий за столом даже не успел удивиться наличию в одном теле двух совершенно разных голосов, потому что… Потому что в этот самый момент молодой человек с завидной быстротой воткнул заточку прямо в его левую подмышку. И тут же обломил лезвие. Проделано все было быстро и грамотно, без шума и пыли, а главное — без крови. И действительно, на светло-коричневом свитере получившего в сердце заточку не проявилось ни одного крохотного пятнышка. Хорошем, к слову сказать, свитере, и дорогом. О подобного рода вязаных изделиях очень любит писать одна полнокровная дамская писательница. У нее в каждом романе героиня обязательно приникает личиком к мужскому торсу, одетому в такой вот свитерок, и трепетно его нюхает, вдыхая запах свежести и больших денег.

Сделав свое черное дело, молодой человек вернулся за свой столик и принялся допивать чай. Режиссер, он же Чжао, он же почти труп, бессильно уронил вниз руки, открыл рот и попытался закричать от боли, потому что стало очень больно. Не хватило сил даже на шепот. Потом стало еще больнее, еще и еще, а потом все, боль прошла, а жизнь принялась быстренько заканчиваться. Он вдруг понял, что совершенно напрасно провел это утро у телевизора, но сил на то, чтобы расстроиться, уже не оставалось.

Молодой человек меж тем быстренько допил чай, потом встал, взял сумку и пошел к выходу, на ходу рассовывая по карманам телефон, сигареты и зажигалку.

Проходя мимо уставившегося в потолок Режиссера, уронил, неловкий такой, сигареты и зажигалку, потом почти минуту их разыскивал.

Слегка покачивая бедрами, он вышел из бара и направился прямиком в вокзальный туалет. Поймал одобрительный взгляд такого же гламурного персонажа, только в длиннополом плаще и рыжеватого, слегка надул губки и подмигнул.

Через несколько минут молодой, подтянутый капитан в ловко сидящей на нем камуфляжной зимней форме и с вещевым мешком за спиной вышел из туалета. Поправил фуражку, обошел явно поджидающего кого-то рыжеволосого красавчика в темном плаще до пяток и направился к выходу.

Если бы Евгений Сироткин задержался на вокзале еще пару минут, то наверняка услышал бы дикий женский визг из бара: подошедшая к единственному посетителю официантка обнаружила того, сидящего неподвижно и глядящего в потолок, и вступила в лужу крови, вытекающей из раны на правой руке.

Перед тем как спуститься в метро, Евгений достал телефонную трубку и набрал номер.

— Порядок, Дед.

— …

— Возвращаюсь на базу, до встречи.

А потом отправил кому-то сообщение без единого слова.

* * *

Зазвонил стоящий телефон. Я передал трубку полковнику.

— Да, — отрывисто бросил он.

— …

— Понятно.

— …

— Хорошо, до связи.

— «Табун» обнаружен и взят под контроль, — сообщил он. — Дальнейшей судьбой руководства института займутся буквально сегодня. Вы удовлетворены?

— Очень.

— Что дальше?

— Терпение, — сказал я и едва не добавил: «полковник».

В мае девяностого Равшон Саибназаров, тогда еще просто лейтенант КГБ СССР, больше суток провел в зиндане в Таджикистане в ожидании неизбежной смерти. Для того чтобы выдернуть его оттуда, была проведена совершенно уникальная операция силами нашей конторы. Мой командир Сергей Волков, по-моему, до сих пор гордится тем, что поучаствовал в ней.

Не то чтобы эта операция была особенно сложной по исполнению, тут как раз все было просто и ясно. Один ловкий мужик сделал все, чтобы попасть в тот же зиндан, что и Равшон. Оказавшись там, принялся распевать песни настолько громко, что без проблем перекрывал лай собак и вопли ишаков. Горланил достаточно долго, одну только «Белоруссию…» исполнил раз пять. Прикиньте, «Молодость моя, Белоруссия», в кишлаке. Короче, место нахождения зиндана те, кому надо было, засекли без всяких там радиомаячков. Ночью пришли и без проблем извлекли из ямы Равшона и того самого певца. Уникальность состояла как раз в том, что дело происходило в девяностом году, когда все подряд спецслужбы просто-напросто боялись лишний раз без спроса вздохнуть или пукнуть. Получить разрешение на проведение такой операции было на пару порядков сложнее, чем ее осуществить.

Врач появился, когда мы докуривали мои сигареты. О результатах операции не стоило даже и спрашивать, все читалось на его лице.

— Ваш друг в реанимации, — сообщил он, — жить будет.

— Молодец! — воскликнул я и вытер пот со лба.

— У меня, между прочим, дежурство закончилось, — сварливо заявил он, — долго еще торчать здесь?

— Идите переодеваться, доктор, — ответил за меня переговорщик, — скоро пойдете домой.

— Хочется верить, — буркнул тот и удалился.

— Ну что, — бодро спросил полковник, — будем заканчивать комедию?

— Подождите, — возразил я, — а как же второе требование?

— Слушаю.

— У палаты моего товарища выставляется ваша, повторяю, ваша, а не милицейская, охрана. Как только состояние здоровья позволит, вы отвезете его куда положено.

— Принимается, — весело ответил он, — а где остальные ваши подельники, растворились в воздухе?

— Скрылись в канализации, — любезно ответил я, — давайте действительно заканчивать.

— Я только за.

— Это действительно взрывчатка — я пнул ногой сумку, и она оказалась возле него, — почти кило пластита.

— О как. — Он расстегнул застежку на сумке. — Действительно, пластит и почти кило. А где взрыватели?

— Нету.

— А как же ты собирался его взорвать?

— И в мыслях не было. — Я перекинул полковнику брелок.

— Понятно, — хмыкнул он и протянул руку. — Твой ствол.

— Нет никакого ствола, — расхохотался я, — и не было, — достал из кармана и выложил на стол наручники, вытянул перед собой руки. — Вяжите меня, люди добрые.

— Сюда, — скомандовал он.

Двое в камуфляжной форме и в масках вышли из-за угла и направились к нам, держа меня под прицелом.

— Круто.

— Сейчас это называется «нанотехнология», — пояснил он и, обращаясь к подошедшим двоим, скомандовал: — Минуту! — Те застыли, как гипсовые пионеры в парке. — Один вопрос, вернее, два.

— Слушаю.

— Почему ты все время лыбишься?

— Настроение хорошее, — ответил я и ничуть не соврал. Действительно, почему я должен плакать? Все прошло успешно: я догадался об основной акции, Кира вычислил, когда и где окажется сегодня поутру Режиссер, Берта, Дед и Сиротка сработали четко. Нам очень повезло с теми четырьмя, пришедшими на склад. Кира выжил. Что с нами будет потом? Не знаю, потом будет потом. — Второй вопрос.

— Кто ты такой, черт подери?

— Сам бы хотел это знать.

— Пакуйте! — Мне завернули ласты за спину. — Без экстаза!

Меня поставили в позу пловца на старте и поволокли на выход.

В машине, куда меня затолкали, мне опять стало очень жарко, потом холодно, потом снова жарко и, наконец, просто хреново. Я то погружался в напоминающее краткий сон состояние, то приходил ненадолго в себя. И так несколько раз. Когда машина остановилась, меня взяли за шиворот и скомандовали: «На выход!» Последнее, что осталось в памяти, это то, что я делаю шаг наружу. Потом все, погас свет и выключился звук.

Лирическое отступление пятое.

Семейное.

— Проходи, Игорь, располагайся. — Восседающий в напоминающем трон, помпезном офисном изделии с наворотами сделал ленивый приглашающий жест. — Сейчас освобожусь.

Тот послушно прошел и расположился на каком-то крохотном низеньком пуфике (с которого на хозяина кабинета приходилось смотреть снизу вверх) в некотором отдалении от громадного, покрытого зеленым сукном стола, за которым в поте лица трудился видный представитель губернской элиты и, по совместительству, муж его матери. С интересом осмотрелся по сторонам. Увиденное впечатлило.

Любовно отреставрированная антикварная мебель, многочисленные, со вкусом расставленные по цвету корешков, книги на полках. Дипломы и сертификаты вперемежку с саблями и ятаганами на стенах, пушистые ковры на полу, прикрытый экраном камин.

Государственный герб на стене прямо над головой увлеченно работающего с документами хозяина кабинета и равноудаленно по обе стороны от него — коврики с вытканными портретами законно избранного и предыдущего/последующего. Для полного комплекта государственных символов не хватало только флага и гимна. В общем, воплощенная в жизнь мечта выросшего в хрущобе мальчугана из многодетной семьи.

Вынырнув наконец из пучины государственных забот, отчим извлек из папиросницы карельской березы сигаретку, прикурил от массивной настольной зажигалки и остро, сверху вниз посмотрел на пасынка.

— Скажи-ка мне, Игорь, ты любишь Россию?

Тот замялся. В организации, где он служил, говорить об этом всегда считалось дурным тоном. Много и часто чирикающие о неземной любви к отечеству там не приживались и рано или поздно куда-нибудь отваливали. Чаще всего — по головам на повышение, в места запредельной концентрации патриотизма. Остальные — просто, как могли, выполняли приказы, проливая при случае за это самое отечество кровушку. Свою и чужую.

— Ты не ответил.

— Ну да, конечно.

— Конечно, — передразнил тот. — Ты пойми, Игорь, Россия…

«Священная наша держава… — пронеслось в голове у того. — Как раскудахтался, державный наш, поди, забыл уже…»

Ровно десять лет тому назад прибывший в законный отпуск старший сержант Коваленко стал свидетелем безобразной драки во дворе родительского дома, вернее, даже не драки, а избиения. Трое молодых, деревенского вида недорослей в дешевеньких спортивных костюмах от всей души метелили его отчима, успешного коммерсанта Павла Георгиевича.

Вообще-то сильно сказано — метелили. Бить по-настоящему эти сопляки совсем не умели. Просто махали граблями кто во что горазд и орали дурными голосами. Навешав нападавшим тумаков и пинков, Игорь повел отчима домой. Там-то и выяснилось, что пострадал тот в основном морально, то есть обделался. А в остальном обошлось без жертв и разрушений, всего-навсего расквасили нос, расцарапали ухо и оторвали нагрудный карман пиджака.

— Валить! — визжал отчим, размазывая кровь и сопли по полным щекам. — Немедленно! Из этой вонючей страны!

— Успокойтесь, дядя Паша, — тихонько хихикая, несмотря на трагизм ситуации, попросил Игорь, потому что воняло как раз не от страны, а от отчима.

Через часок-другой во двор приехали пацаны посерьезнее, шестеро на двух не очень новых иномарках. Игорь вздохнул и пошел во двор разбираться. Не успел выйти из подъезда, как на него бросились сразу четверо. Двор огласился леденящими душу воплями. Как выяснилось, трое из приехавших учились с ним в одном классе, а четвертый, бригадир всей этой команды, целых полтора года стоял с Игорем в паре на тренировках по самбо.

— Хрен с ним, с барыгой! — прорычал он. — А этого в машину!

Коваленко затащили в автомобиль и увезли, не вывезли, а именно, увезли на природу, где вся честная компания нажралась в лохмотья, а утомленный почти двухгодичной трезвостью воин — больше всех. Домой его приволокли неподвижного, как знамя в чехле, позвонили в дверь и испарились, оставив тушку на коврике. А отчим, помнится, начал собирать документы на выезд и даже нанял репетитора по английскому.

Вообще мутное тогда было время. Коммерсанты разводили народ и с энтузиазмом кидали друг друга. Бандиты шкурили коммерсантов и крышевали их от самих себя. Государство, занятое сугубо своими делами, в эти игры на свежем воздухе не вмешивалось, прощая и тем и другим мелкие шалости и позволяя близким к себе уважаемым людям разворовывать себя и растаскивать по офшорам. Так все и было, боги — на Олимпе, на земле — барыги с бандитами, а где-то за кустиками — менты в красивых фуражках и прочий чиновный люд в ожидании мелких подачек. Это потом, когда станет можно, все они повылазят оттуда и примутся за дело, да так ловко, что «лихие девяностые» многим покажутся утраченным раем. Это те, прежние, брали долю, нынешним, слугам государевым, подавай все и сразу.

Тогда, десять лет назад, Игорь раньше срока вернулся из отпуска и сразу же написал рапорт с просьбой оставить его в кадрах. Он совершенно не хотел становиться ни коммерсантом, ни бандитом, и то и другое было в одинаковой степени противно. Вот и решил в компании ставших очень нечужими ему людей защищать тех, кто действительно трудился во благо России: пек хлеб, водил поезда, учил детишек и лечил больных.

— Игорь, ты меня слушаешь?

Он поднял глаза. Сидевший за столом родственник смотрел на него сверху вниз, как царь на еврея. Двое с портретов над ним, как казалось, тоже без особой симпатии.

— Да.

— О чем я сейчас говорил?

— О том, что мне пора подумать о карьере.

— Именно. — На сей раз отчим извлек из другой уже шкатулки сигару и со вкусом принялся обезглавливать ее. — Твоя мать просила позаботиться. — Щелкнул блестящей гильотинкой и стал любоваться делом своих рук. — Сам я этого не одобряю, потому что всего в жизни добился без чьей-либо помощи. — Раскурил сигару и выпустил в воздух первую струйку дыма.

— Спасибо за заботу…

— Благодарить будешь потом. В областном управлении милиции со дня на день должна освободиться перспективная должность. Я уже переговорил кое с кем… Ты, кстати, кто у нас: капитан, майор?

— Подполковник.

— Неплохо. Награды есть?

— Да.

— Где служишь-то?

— В штабе округа, — и едва не добавил: «писарем».

— Перспективы?

— Наблюдаются, — ничего деревянного под рукой не оказалось, поэтому он и не постучал. Напрасно.

— Видишь, как все удачно складывается. — Павел Георгиевич отпил из массивного толстостенного стакана и продолжил терзать сигару. — Молодой перспективный подполковник, орденоносец, бросает штабную работу в Москве и переезжает в провинцию, на передний край борьбы за правопорядок. Что скажешь?

Игорь представил себя на переднем крае, в серой красивой форме, с автоматом на груди и почему-то с волшебной полосатой палочкой в руке. Сразу стало тоскливо.

— Понимаете, Павел Георгиевич… — но тот ничего понимать не желал. Собеседник завелся.

— Служишь в штабе, в тридцать один год уже подполковник, значит, строить отношения с руководством умеешь. Признаться, не ожидал.

— Я…

— Учти, должность, о которой я говорил, не только перспективная, но и, как бы сказать, — он пошевелил пальцами, — политическая. С нее далеко шагнуть можно.

— Мне…

— С образованием, как я понимаю, у тебя не очень. — Сам собою восхищенный родственник еще разок приложился к стакану. — Ничего, подучишься в нашем университете. Лет через пяток защитишь кандидатскую, а там и…

— Нет.

— Что ты сказал?

— Спасибо за участие в моей судьбе, но менять место службы я не буду.

— Ну как знаешь. — И мгновенно потеряв всяческий интерес к беседе, взял папку из лежащей перед ним стопки и углубился. — Ступай. Встретимся за ужином. — Он посмотрел на часы. — Через полтора часа. Не опаздывай.

Они не встретились за ужином, потому что через полтора часа Игорь уже запивал в привокзальном буфете сиреневый винегрет чем-то, издали напоминающим чай. Сразу же после беседы с отчимом он собрал вещички и уехал. Совершенно, знаете ли, не улыбалось проводить время в компании мающегося государственными заботами хозяина дома, прислуги и охраны. На следующий день после дня рождения сестренки мама укатила в Чехию, руководить отделкой квартиры в Праге. Чмокнула его в щеку и ускакала в аэропорт, красивая, ухоженная, очень благополучная.

Сестренка… Совсем уже не та угловатая девчонка с веснушками на носу и вечно расцарапанными коленками. При встрече повела себя аристократически-сдержанно, с криком «Игорешка!», как когда-то, на шею не бросилась, просто сказала: «Привет», — и ловко увернулась, когда попытался обнять. Когда же он предложил ей опробовать подарок, двухлетнюю крошку Daewoo Matiz, посмотрела как герцогиня на бомжа, девушка уже год раскатывала на Audi ТТ. Бывшего кумира детства она теперь считала просто деревенщиной и последним лузером. Краем уха Игорь услышал, что она говорит о нем, беседуя с подругой по телефону на немецком, и порадовался, что у девушки достаточно приличное произношение.

Напрасно он все-таки не постучал тогда по дереву, сглазил. Буквально через месяц судьба сыграла с подполковником Коваленко И. А. достаточно злую шутку. Перспективы сошли на нет, прежняя жизнь закончилась, началось черт знает что, серое, в мелкую черную крапинку. В гости к родным с тех пор он не ездил, да они его не больно-то и приглашали.

— Вот, собственно, и все. — Шадурский допил остывший кофе и замер в ожидании.

— Да уж. — Устроившийся напротив него хозяин кабинета, Сергей Волков, вытянув ноги, откинулся на стуле и принялся барабанить пальцами по столу. Издаваемые звуки очень напоминали похоронный марш. — Нехило. Очень бы хотелось узнать, почему вы решили, что…

— Проехали, — как всегда, деликатно влез в разговор Котов. Вольготно расположившись в хозяйском кресле, он изображал дурную пародию на Гая Юлия Цезаря, то есть одновременно наблюдал через компьютер запись допроса героя-полковника, пил кофе и курил. А еще по мере сил участвовал в беседе. — Все уже случилось, так что…

— Не отвлекайся. — Волков прекратил музицировать и закурил.

— Все под контролем, шеф. — Саня нажал на клавишу, встал и, заложив руки за спину, принялся разгуливать по кабинету. — Если разобраться, получилось не так уж и плохо. Злодеев развезли по моргам, мир в очередной раз спасен, престиж державы, — тут он взял под козырек, — не подорван. В самое ближайшее время, когда определятся с кандидатурами героев, заработают очереди за орденами.

— Головой надо было думать, а не в ковбоев играть!

— Но кто же знал? Если бы не вторая акция, все вообще прошло бы на «ура». Расхреначили бы в четыре смычка колонну и…

— Если бы… — Волков нервно загасил в пепельнице недокуренную сигарету. — Как ты любишь говорить, если бы у бабушки был партбилет, то это была бы уже не бабушка…

— А член партии, — подхватил Котов. — Кто же знал?

— Он, — Сергей полез в пачку за следующей сигаретой, — Коваленко знал, или, по крайней мере, догадывался. Я прав? — повернувшись к Шадурскому, спросил он.

— Предполагал, — угрюмо подтвердил он.

— Вот видишь, — усмехнулся Сергей. — Предполагал. Значит, надо было…

— Что надо было? — Саня тоже начал понемногу заводиться. — Скакать в контору? Так он, уверен, первым делом туда и ломанулся, — посмотрел на Деда. Тот молча кивнул. — Может, в ФСБ? Там бы с ним не меньше недели разбирались, и то исключительно в том случае, ежели бы поверили. Надеюсь, ты не забыл, это именно они в прошлом году грохнули Режиссера, исполнители даже премию получили. Тогда куда, в милицию, в Министерство сельского хозяйства, в театр кукол, куда?

— Ко мне, вернее, к нам. — Волков заглянул в чашку и обнаружил, что она пуста. — Кому еще кофе?

— Всем. — Котов вернулся на место и, развалившись в кресле, развязно закурил. — Парень поступил как счел нужным, то есть попытался решить все проблемы самостоятельно. Получилось.

— Это точно. — Кофейный аппарат зашипел и начал плеваться. — Еще как получилось.

— А вот теперь, как сделать Игоря с напарником, как его там?

— Кирилл.

— Как сделать Игоря с Кириллом непричастными ко всей этой оперетте? Вопрос, однако.

— Чертов реваншист. — Сергей поставил перед Шадурским чашку, тот поблагодарил коротким кивком. — В середине девяностых Коваленко насадил на перо один умелец на Северном Кавказе, едва успели эвакуировать.

— И чего? — сделав богатырский глоток, полюбопытствовал Саня.

— Ничего, оклемался маленько, потом целый год учился как следует работать ножом. Постоянно пропадал в залах, даже в Питер ездил к какому-то Яхонтову. Выучился-таки, разыскал того джигита и разделал, как тушу.

— У него действительно классно получалось, — согласился Шадурский. — Что теперь?

— Теперь, — Волков указал чашкой на Котова, — он скажет.

— Будем пытаться выправить ситуацию. Сергей правильно сказал, надо было прийти к нам не после, а до.

— А я о чем?

— Но… — Тут Саня сделал паузу. — Неизвестно, какие прихваты у этого полковничка по нашей конторе. Запросто могла случиться протечка. И вот тогда…

— Это точно, — согласился Дед.

— Где сейчас этот ваш красавец?

— На квартире.

— В Кунцеве?

— Обижаешь, в Медведкове. Спит связанный.

— Надеюсь, не один?

— Под охраной.

— Отлично. Будем работать.

— Какие мысли, Саня? — поинтересовался Волков.

— Простые, как жопа в огороде, ваша светлость. Думаю, стоит попробовать поторговаться с отчизной, если будет чем.

— То есть шантаж?

— Именно. Только разговаривать с Родиной будем не я и не ты, мы для этого просто мордами не вышли. Пойдет кто-нибудь из взрослых.

— Что будешь делать?

— То и буду. Сейчас мы с Квадратовым смотаемся в Медведково, пообщаемся с этим кексом. Сыграем с ним в одну старую игру.

— В доброго полицейского и злого полицейского?

— В злого и очень злого. А потом дадим ему попробовать одну очень вкусную штуку.

— Так его вроде уже допрашивали, — заметил Шадурский.

— Это, — Котов презрительно указал толстым, как сарделька, мизинцем в сторону компьютера, — не допрос, а слезы еврейского народа. Он мне, сука такая, расскажет, с кем в нашей управе плотно контачил, с кем бизнесом за кордоном занимался, кому подарки оттуда возил и многое, многое другое. Короче, работы на целый день, если не больше.

— Мы ему вчера «Зомби» вводили, — напомнил Георгий.

— Не страшно, эта штука совмещается с чем угодно…

— Не забудьте личики прикрыть, — напомнил Волков. — Его еще в контору сдавать придется.

— Не извольте беспокоиться, ваше преосвященство. — Саня потянулся к телефону. — По дороге заедем, купим маски поросят. Але, это директор по связям с общественностью? — заверещал он в трубку. — И тебе того же. Одевайся и с вещами на выход. Куда-куда, в «Детский мир», а потом на съемку. Нет, не девок снимать, а кино. И Лехе скажи, пусть тоже готовится.

* * *

Где я, черт подери? Где-где, понятно где, не в санатории. Когда застилавший глаза туман немного разошелся, я без успеха попытался приподнять голову и принялся глазеть по сторонам. Комната, окрашенные белой краской стены, тусклая лампочка под потолком, окна с решетками, койка и я в ней. Впрочем, если решетки на окнах, то это уже не комната. Квадратная тетка в белом халате, вынырнув из темноты, подошла поближе и склонилась надо мной. Густо накрашенные губы зашевелились, только я ничего не услышал.

— …больной? — Вот и звук наладился.

— Попить дайте, — проскрипел я.

— Сейчас, — и ушла, впрочем, скоро вернулась. Сунула руку пол подушку и с легкостью приподняла мне голову.

Я принялся жадно пить из алюминиевой кружки, стуча зубами о края. Никогда не думал, что вода может быть такой вкусной.

— Спасибо, — прошептал я и откинулся назад, усталый, как будто целый день таскал на горбу мешки с цементом.

Так и валялся без движения, пока не пришел врач. Дальше все как всегда: язык, пульс, «дышите — не дышите», сердце, зубы, живот, перья, уши, хвост, анализы.

— Что со мной, доктор?

— Ничего страшного, просто немного съехала крыша, — успокоил меня врач, похмельного вида мужичок в несвежем халате поверх форменного кителя. — Наркотой балуешься?

— Нет.

— Честно?

— Ей-богу.

— Вот и здорово. У тебя, судя по всему, просто нервное истощение. Это лечится, — и уже на выходе вдруг спросил: — А выпить хочешь?

— Очень, — сознался я. — Но не буду.

— А я бы все равно не дал.

У меня началась богатая событиями жизнь. Днем я валялся под капельницей, глотал какие-то таблетки, получал болезненные уколы в задницу, дремал. Неохотно и через силу пытался что-то проглотить. По ночам начинались кошмары, даже не они, а непонятно что, тягучее и бессмысленное.

Вот я, беззвучно разевая рот, несусь в атаку. В доспехах, шлеме с перьями, короткой, похожей на мини-юбку, тунике. С круглым щитом и коротким мечом. Справа и слева — точно так же одетые бойцы (один из них, Саня Коновалов, почему-то с ручным пулеметом Калашникова), слоны, тигры и громадные боевые псы в стальных шипастых ошейниках.

Я же, но уже не в пешем строю, а верхом. Прижавшись к гриве, нахлестываю коня, а погоня приближается. Не представляю, кто это, но ничего хорошего от встречи не жду.

Раздувшись от гордости, принимаю орден из рук президента. Не нынешнего, а предыдущего, того самого, что действительно награждал меня семь лет назад. Только дело происходит не в Георгиевском зале Кремля, а на сцене какого-то зачуханного клуба на фоне гипсового бюста Ленина. Сидящие в первом ряду зрительного зала Гоша Рыжиков, Саня Коновалов, Петр Клименко и Игореша Павловский аплодируют и топают ногами, а расположившийся чуть поодаль мистер Чжао, он же Режиссер, угрюмо молчит и выглядит совсем не радостным.

Сельская свадьба. Я сижу за столом и терзаю гармонь. Местные красотки, подрагивая крупными, без малейшей примеси силикона, бюстами, пляшут и бросают в мою сторону игривые взгляды.

Там же. Теперь я уже не за столом, а где-то за сараями и без гармони. Мне вдохновенно бьют морду.

И многое другое, не менее интересное. В перерывах между этими чудными видениями я ненадолго приходил в себя, вытирал полотенцем взмокшую физиономию, пил воду и опять проваливался в забытье, как в омут.

Через две недели все более или менее наладилось. Ночное кино исчезло, зато появился аппетит. А еще через три дня меня выдернули из постели, приказали одеться, после чего надели наручники и отвели сначала в душ, а потом — в одиночку экономкласса.

Прошел, сел на топчан или шконку, не знаю, осмотрелся. Простенько и со вкусом, ничего лишнего: спальное место у стенки, стол с двумя табуретами, сантехника (унитаз и раковина) в углу. Крохотное окошко, плафон на потолке, и то и другое с решетками. Встал и для начала измерил свое новое жилище. Семь с половиной шагов в длину, пять в ширину, не заблудишься, не Большой театр. Но и не телефонная будка, даже можно прогуливаться. Чем я и занялся.

Итак, что мы имеем? Да ничего хорошего. Даже если «органы разберутся». У нас в отечестве, как известно, героями не становятся, ими назначают, причем со скрипом и далеко не каждого. Зато вакансий врагов народа — море. Так что отчизна меня ласково мягкими теплыми руками не обнимет и к груди не прижмет. Наоборот, глянет тусклым рыбьим глазом, цепко возьмет за ухо и проскрипит: «Пройдемте, гражданин». Я ускорил шаг.

Так, что же делать? А ничего такого особенного. Просто жить. Как сказал когда-то Бегемот, «по возможности достойно». В гармонии с окружающей действительностью, какой бы паскудной она ни оказалась, и с уважением к самому себе. С этим у меня сейчас полный порядок. Во-первых, я опять начал жить, а во-вторых, впервые за долгие годы мне совершенно не хочется плюнуть самому себе в рожу. Вот только Киру жалко, хотя, думаю, он знал, на что идет, когда вливался в нашу компанию.

А ведь все равно мы их всех умыли! И Режиссера со всей его командой, и этого козла полковника, и еще кое-кого. Так что выше голову! Долой нытье! Побольше оптимизма и спорта, лучшего лекарства от грустных мыслей. Я сбросил куртку и начал трусить по камере, стараясь не удариться о «мебель» и не свалиться в унитаз. Очень скоро весь взмок, с непривычки сбилось дыхание.

Такого вот, красивого, насквозь мокрого и тяжело дышащего, меня и выдернули на первый допрос.

Пятого ноября (бывший День советской военной разведки, ныне — День военного разведчика) в отличие от десятого числа того же месяца всенародного энтузиазма в обожаемом отечестве не наблюдается. Никаких тебе торжественных концертов, фейерверков и народных гуляний. И это правильно, разведчики, что бывшие, что действующие, лишнего шума вокруг собственных персон не одобряют, а потому поздравляют друг дружку и празднуют с энтузиазмом и без экстаза.

Поздравления, как водится, идут по цепочке, снизу вверх, а потом возвращаются в виде речей на торжественных собраниях, награждений, раздач ценных подарков и прочих поощрений. Наиболее популярным из них в разведке является снятие ранее наложенного взыскания. Без них (взысканий) в этой службе никак нельзя, потому что в процессе специализированной деятельности довольно часто приходится нарушать все, что угодно, порой в особо циничной форме.

Отставным сотрудникам много легче, нежели еще состоящим на службе. Им уже не надо делать карьеру, вылизывать филейные части тела руководства и просто стараться быть приятными. А потому среди них действует неписаное, но строго соблюдаемое правило. Бывшие подчиненные в этот день передают слова благодарности бывшим командирам, но только тем, кто действительно их заслуживает. И модный вопрос о рейтингах решается сам собой.

Телефоны у Волкова начали трезвонить с раннего утра. На связь выходили бывшие бойцы его бывшей группы, прежние сослуживцы, знакомые и приятели. Сам он позвонил только двоим: генерал-майору в отставке Ярилову и Герману Бацунину, когда-то подполковнику, а ныне — просто олигарху. Приехав в офис «Передовых технологий», первым делом зашел в один из кабинетов. Сидевший за столом человек со словами «До вечера» положил трубку и встал из-за стола.

— С праздником, командир, — произнес Сергей. Подошел и протянул руку.

— И тебя, Бегемот. — Юрий Витальевич, который предпочитал именоваться без отчества, просто Юрием (не любил церемоний), до хруста в суставах сдавил ладонь своего бывшего бойца и сел на место. — Вечером, как всегда?

— Конечно… — Телефон на столе опять зазвонил и Сергей вышел.

В этот день хозяину этого кабинета звонили многие. Иначе просто не могло быть. Есть такое понятие «Гамбургский счет», то есть настоящая, без лишних понтов и вывертов реальность. Так вот, по этому самому счету авторитет Юры, позывной Сова, был очень и очень высок. Сам он в этот день отметился с поздравлениями всего три раза: отзвонился в Тверскую область бодрому пенсионеру Ярилову и ТОМУ САМОМУ Большакову, о котором говорили, что его на самом-то деле вовсе и не было, уж больно много дел, хороших и разных, ему приписывалось. А еще — одному генералу из управления, какому-то Михалычу.

Ярилов в тот день сделал всего-навсего один звонок.

— Доброе утро, командир, с праздником.

— Аналогично, малой. — Оказывается, на свете существовал человек, называвший генерала малым.

— Как дела, здоровье?

— Скриплю, — лаконично ответил Большаков.

Сам он в этот день вообще никому не звонил и ни с чем не поздравлял. Просто надел строгий темно-синий костюм с золотой звездой Героя Советского Союза на лацкане, черное пальто и поехал навестить своего командира. С утра на Алексеевском кладбище было тихо и безлюдно.

* * *

— Что так взмок, сука, обоссался? — Здоровяк в синей прокурорской форме саданул кулаком по разделяющей нас решетке, да так, что она задрожала. А я лишний раз порадовался тому, что как особо опасный преступник был отделен ею от него: кулачище у мужика был размером с астраханский арбуз. И второй — точно такой же.

Он метался по кабинету, как молодой Майк Тайсон по рингу перед боем, размахивал конечностями, угрожающе ревел, разве что не пинал стены ногами. Вдруг подскочил к решетке и, схватив ее ручищами, затряс. Я всерьез обеспокоился о сохранности казенного имущества и себя, любимого.

— Говори, ну!

А что говорить, если меня еще ни о чем не спросили? Даже — как зовут.

— Молчишь, нелюдь? — прошипел он, подойдя насколько возможно близко. — Отвечать!!! — Изо рта вошедшего в раж служителя Фемиды полетела слюна. Я попытался было отодвинуться подальше, но безуспешно: табурет, на котором я сидел, был намертво скреплен с полом. — Hy! — И опять понесся вскачь по кабинету.

Пугать можно по-разному, но больше всего человек опасается не явной угрозы, а того, что подсказывает ему воображение. Эффект от простого предъявления допрашиваемому набора медицинских инструментов из арсенала стоматолога или патологоанатома гораздо выше, нежели от вульгарного мордобоя с воплями и сопением. Как представишь, что тебе сейчас начнут сверлить клыки без наркоза или, еще лучше, пилить пилкой череп, так тут же и поведаешь все, что знаешь и о чем только догадываешься. А тут…

Очень скоро он начал повторяться. И когда принялся лупить по решетке ногами и кричать, что прямо сейчас начнет рвать меня на куски…

Никогда не питал особых иллюзий касательно генеральной прокуратуры, но не думаю, чтобы там держали на службе таких вот бармалеев. Да и потом, такими ужимками и прыжками в наше время можно запугать только самого слабонервного первоклассника. Тогда, спрашивается, к чему вся эта дискотека? Неужели полковник Саибназаров счел меня психически неуравновешенным истериком и отразил это в докладе? Не думаю. И потом, меня все-таки подозревают в совершении или, по крайней мере, в попытке совершения целого букета особо тяжких преступлений, а допрашивать присылают следака в невысоком чине (всего по одной звездочке на погонах с двумя просветами) с повадками актера Театра юного зрителя. Хотя, черт его знает, может, это какой-то тонкий психологический расчет. Ведь известно, что, попав за решетку, человек обычно быстро дуреет и слабеет характером.

В случае со мной этот несложный расчет сработал на все сто. Не то чтобы я вусмерть перепугался, просто весь этот набор звуков и жестов серьезно задел мою не до конца окрепшую психику. Очень захотелось вскочить, тоже что-нибудь заорать и начать пинать мебель. Верите ли, с трудом сдержался.

Незаметно (как ему показалось) глянув на часы, он вдруг успокоился. Сел за стол и достал папку из портфеля. Вооружился ручкой и склонился над бланком протокола.

— Фамилия, имя, отчество? — проговорил негромко и совершенно спокойно — Год, месяц, число рождения?

Больше чем уверен, очень скоро меня придет допрашивать совсем другой человек: симпатичный, спокойный, очень добрый. Такой, на груди которого очень хочется поплакать. И рассказать все. Лишь бы не вернулся предыдущий.

* * *

— Ну? — спросил Волков, строго глядя на вошедших.

— Ну и ну, — в тон ответил Котов, пристраиваясь за столом. — По-прежнему тишина. Как говорится, комментируя произошедшее, пресс-центр ФСБ заявил, что у ФСБ нет комментариев.

— Во-первых, с праздником. — Бросив портфель на стул, Квадратов решительно двинулся в сторону кофеварки. Подошел и начал возиться.

— С праздником, — согласился Сергей, с подозрением оглядывая эту парочку. — По-моему, вы уже отметились.

— Это мы с Олегом вчера после работы немного посидели.

— Кофе будешь?

— Нет.

— Ну и не надо. Гарсон, две порции к первому столику! — дождался кофе и осушил первую чашку залпом. — С праздником!

— Как поработали?

— Нормально. — Прикончив в два богатырских глотка содержимое чашки, Квадратов достал сигареты. — Пассажир, кстати, хоть и сука последняя, но парень крепкий.

— И не трус, — добавил Саня. — Совсем даже.

— Но… — Олег закурил.

— Но… — подхватил Котов. — У нас есть директор по связям с общественностью, а у него есть талант…

— Который не пропьешь. — Квадратов придвинул к себе вторую чашку и принялся добавлять сахару по вкусу.

— Если я правильно понял…

— Ты все правильно понял. — Саня щелчком перебросил Сергею через стол пластиковую коробочку. — Ознакомься на досуге.

— Что здесь?

— Много чего интересного. Кстати, думаю, надо бы повременить с выдачей клиента в контору. Кое-что еще придется уточнить.

— И проверить. — Убедившись, что чашка опустела, Олег тяжело вздохнул и отставил ее в сторонку.

— Так что завтра мы его еще немного потрясем, а потом надо будет кое-куда смотаться.

— Куда?

— В Ригу.

— А что у нас в Риге?

— Рига, Сергей, чтобы ты знал, — столица независимой Латвии, — тоном учителя младших классов проговорил Котов. — Очень, между прочим, цивилизованная страна.

— Член Евросоюза, — добавил Квадратов.

— Точно. А еще — прачечная.

— Деньги отмывают, — уточнил Олег и опять закурил. — Аж треск стоит. — Извлек из портфеля блокнот. — К GE Money Banka, DnB Nord Banka, Baltikams Banka и еще нескольким возникли вопросы. Надо съездить и задать.

— А вам на них ответят?

— Очень даже может быть. Видите ли, ваше высочество. — Котов потянулся и сладко зевнул. — Прошу прощения. О чем это я? А, вспомнил. У нас там есть один бывший сослуживец…

— Иван Повидло. — Квадратов захлопнул блокнот и положил его назад в портфель. — Видный латышский националист.

— Действительно, Повидло?

— Нет, конечно. — Котов извлек из кармана листок бумаги и передал его Волкову. — Просто когда-то так прозвали. Никакой он не Повидло, не Иван и, конечно же, не националист. Парень, видишь ли, родился и вырос в Риге. Туда же и вернулся после дембеля. Наладил собственный скромный бизнес и живет себе, в ус не дует.

— Что за бизнес?

— Приторговывает информацией.

— И решает вопросы, — добавил Олег. — Так что готовь бабки на билеты, суточные, гостиничные…

— «Девятку» (на жаргоне спецслужб, так именуются средства на оперативные расходы), — мечтательным голосом проговорил Котов и облизнулся.

Волков развернул листок и углубился в чтение.

— Сколько?! — у него полезли на лоб глаза. — Вы в Латвию едете или в Лас-Вегас?

— В Латвию, в Латвию, — как мог, успокоил его Квадратов. — Просто этот самый Повидло обожает дорогие рестораны и выпить может больше Котова.

— Это возможно?

— Увы, — Саня развел руки в сторону, — пьет как лошадь, а жрет как кашалот. Да ты не волнуйся. Если что, мы сдачу привезем.

— До копеечки, — подтвердил Олег и сделал честное лицо.

— Черт с вами, грабьте.

— Вот и отлично. — Квадратов встал и двинулся к выходу. — Появились кое-какие мысли, пойду поработаю. До вечера. — В конце этого дня все присутствующие собирались в тесном (человек тридцать, не больше) кругу отметить профессиональный праздник.

— Что по второму вопросу? — У Волкова зазвонил телефон, он посмотрел в осветившееся окошко и сбросил звонок.

— Лучше, чем по первому. Я нашел Игорю с Кириллом адвоката.

— Кого?

— Тищенко, он один из лучших в профессии.

— Одного адвоката на двоих?

— Крикуновым будет заниматься его помощник.

— Тищенко… никогда о таком не слышал. Сколько он процессов выиграл?

— Может быть, даже ни одного.

— Тогда зачем он нужен?

— Видишь ли, — Котов откинулся на стуле и заложил ногу за ногу, — есть раскрученные адвокаты, они только и делают, что мелькают в «ящике». Есть хорошие и очень хорошие, они только и делают, что выигрывают процессы. А есть профессионалы, те обычно до суда дела не доводят, потому что разваливают еще в процессе следствия. Или просто договариваются. Так вот Тищенко — профессионал.

— Дорогой?

— Не то слово.

— Во сколько он мне обойдется?

— Ни во сколько.

— Рекламная акция?

— Ни в коем случае. Он по прошлой жизни задолжал мне, как земля колхозу. Если нормально сработает, все спишу. — Подумал и уточнил: — Не все, конечно, но половину как минимум.

— Приятно слышать. Слушай, а куда это Олег так рванул, надеюсь, не поправляться после вчерашнего?

— Нет, конечно. — Саня хмыкнул. — Товарищ пошел творить.

— Творить что?

— Статьи для прессы. Мы же собираемся немного нагнуть отчизну или уже нет?

— Собираемся, не вопрос, только при чем здесь Квадратов?

— Ты не поверишь, он с детства мечтал стать журналистом.

— Квадратов? Не поверю.

— Клянусь территориальной целостностью Российской Федерации. Заметки писал в «Пионерскую правду», стишата кропал.

— Хорошие?

— Как тебе сказать… — Котов опять хмыкнул. — На любителя. Потом, конечно, с этим делом завязал, но иногда ручонки по старой привычке тянутся к перу, особенно с похмелья.

— Понятно.

— Только это строго между нами. Не вздумай ему об этом напоминать, особенно о стишках. Обидится и начнет швыряться предметами. Ты же его знаешь.

Я меж тем начал потихоньку обживаться на новом месте. Во-первых, получил передачу с воли, судя по содержимому, собранную людьми грамотными, хорошо знакомыми с тюремной спецификой. Сменил прежние шмотки на спортивный костюм (насколько я смог заметить, самая популярная здесь одежда. Возникает ощущение, что угодил в какое-то добровольное спортивное общество, а не в следственный изолятор), перекусил от щедрот отправителя и зажил себе дальше.

С психикой дела тоже пошли на лад, и в этом очень помогла физкультура. Когда ноют и болят сразу все оскорбленные упражнениями тренированные мышцы, уже не так близко к сердцу воспринимаются вопли на тему «убью», «порву», «сгниешь здесь, нелюдь» и прочие прыжки с ужимками из репертуара обиженного на жизнь самца гориллы. Не скажу, что допросы стали приносить удовольствие и эстетическое наслаждение, но все же сделалось немного полегче.

Я по-прежнему плохо спал, даже массаж головы перестал помогать, но и эта проблема разрешилась. Помощь пришла откуда совсем не ожидалось. Металлическое окошко на двери в мои апартаменты отворилось, и в проеме появилась багрово-красного цвета молодецкая харя с длинными висячими усами.

— Читать будешь?

— А что есть?

— Смотри. — Харя исчезла, зато появилась ручища с листками бумаги.

Я бегло просмотрел список. Ничего себе, то ли здешнему заведению резко увеличили финансирование, то ли кто-то всерьез засобирался на отсидку и заранее обеспокоился собственным культурным досугом: боевики, детективы, классика, сентиментальные романы, поэзия, ни фига себе, политическая литература, книги на иностранных языках.

— Все из списка в наличии?

— Нет, конечно, на Бушкова очередь месяца на четыре, можешь не успеть. Этого, из новых, о шпионах пишет, тоже разобрали. «Графа Монте-Кристо» вообще не спрашивай. Ну и, конечно, фэнтези: Лукьяненко, Семенову, Перунова…

— Перумова.

— А я как сказал?

— Может, лучше сразу сообщишь, что есть?

— Тунцовой навалом, еще Житов, Мыльникова…

— Сам читай.

— Не хочу. А, вот, Шмеллера вернули. Будешь?

— Нет. — До того как превратиться в проспиртованный овощ, я, признаться, любил посидеть вечерком за книгой. Читал и этого автора, даже не без удовольствия. А потом увидел его в каком-то ток-шоу, с тех пор — все, как отрезало.

— Ментовские романы не предлагаю. — И правильно делаешь, братан, такое за решеткой не читают.

— Диккенс есть?

— На русском или?..

— Конечно, на русском. «Записки Пиквикского клуба» еще не разобрали?

— Такого добра навалом. Еще что-нибудь?

— Обязательно. «Капитал» Карла Маркса.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Типа, политический?

— Вообще-то да, а так — нет.

— Вечером подвезу. Маркса он читает, ну, клоун! — Харя исчезла, окошко с треском захлопнулось.

Если вы никак не можете уснуть, не вздумайте травиться таблетками. Возьмите бессмертный «Капитал», фундаментальное творение основоположника марксизма, откройте на любой странице, лягте на спину и, не торопясь, прочтите пару абзацев. Если под рукой не окажется Маркса, сойдет и Ленин. Глубокий и продолжительный сон гарантирован, проверено на собственном опыте. А рассказал мне об этом Саня Котов. Как-то еще в восьмидесятых, готовясь к экзамену, он осилил разом аж три страницы, и едва не впал в летаргию.

* * *

— Как съездили?

— Я пы скассал, неплоха. — Котов угостился сигареткой из хозяйской пачки. — Палдиес[2] — и принялся пускать дым в потолок.

— Тайте и мне заккурить, — попросил Квадратов.

— Лудзу[3]. — Саня с поклоном передал не свою пачку.

— Палдиес, — поклонился в ответ Олег.

— Не надоело? — полюбопытствовал Волков.

— Я не понимать па-руски. У нас в Еврооппа…

— Котов!

— Что?

— Достали уже, европейцы! Как, спрашиваю, съездили?

— Неплохо, но лучше бы хуже, — заявил Квадратов.

— Ты хоть сам понял, что сказал?

— Сейчас и ты поймешь. — Олег извлек из нагрудного кармана пиджака флешку и выложил перед Сергеем. — Прочти и обалдей (он, правда, выразился чуть иначе, но с тем же смыслом).

— Что здесь?

— Как говорят друзья-журналюги, бомба. — Котов опять угостился, на сей раз без реверансов. — Полная говна. Рванет — мало не покажется.

— Причем нам — в первую очередь, — на полном серьезе сообщил Квадратов. — Там, в Риге, у этого Повидло ничего себе контора и народ трудится толковый: хакер, бухгалтер…

— Даже технарь есть, — добавил Саня. — И подвязки в структурах, мама не горюй. Так что нарыл до хрена, сам потом жалел. Кстати, закидывал удочку, не примем ли к себе под крылышко, если вдруг что не так.

— Принять не проблема, было бы кого. Давайте в двух словах, что все-таки накопали.

— В двух словах? Пожалуйста: кое-какая информация о коммерческой деятельности кое-каких лиц.

— Отставных и находящихся на службе. — Олег смял опустевшую пачку и запустил через весь кабинет в урну. Попал. — Фамилии и суммы впечатляют.

— Наши действия?

— Кое-что уточнить, потом, как всегда, проверка, перепроверка, анализ информации и, наконец, как говорили в родной конторе, отработка документов.

— Срок?

— Две недели минимум.

— Неделя.

— Десять дней, меньше никак. Учти, может быть, придется шантажировать не одну контору, а целых две.

— Уговорил, речистый. Тогда так: все текущие дела побоку, занимаетесь только этим.

— За работу, товарищи! — Котов с Квадратовым встали из-за стола и потянулись на выход.

— Едва не забыл, от «девятки» хоть что-нибудь осталось?

Оба синхронно развели руки в стороны и тяжко вздохнули…

* * *

— Позвольте представиться, Игорь Александрович. — Забавный толстячок в костюме, стоимостью, наверное, аж в две мои годовые зарплаты, аккуратно разложил на столе перед собой органайзер в кожаной обложке, несколько авторучек, очки в футляре, замшевую салфетку для очков, сигареты и зажигалку. — Меня зовут Валерий Андреевич Тищенко, я ваш адвокат, — раскрыл органайзер, достал из него закладку в виде смешного розового бегемотика и положил на стол. Переставил зажигалку поближе к ней и остро глянул на меня. — Хотите что-нибудь спросить? — и легонько пристукнул ладонью по столу.

Хочу, но немного обожду, хотя и бегемотика успел рассмотреть, и зажигалку. К слову сказать, достаточно редкую вещицу ручной работы. Мой собственный подарок Сергею ко дню рождения шестилетней давности.

— Какой-то вы сегодня ТИХИЙ. — Он достал из кармана платок и промокнул лысину. — Смелее, готов по мере сил и возможностей ответить на все ваши вопросы.

— Что с моим товарищем? Вы представляете и его интересы?

— К сожалению, нет. По закону я не имею права работать одновременно с двумя гражданами, проходящими по одному и тому же делу, но, — толстячок сделал паузу, — я немного знаком с адвокатом господина Крикунова. Насколько мне известно, Кирилл Леонидович быстрыми темпами идет на поправку.

— Где он находится?

— Здесь, в медицинской части следственного изолятора. На этой неделе уже должны выписать.

— Вы будете присутствовать при моих допросах?

— Не уверен, к сожалению. Передачу получили?

— Да, спасибо.

— Есть ли жалобы по условиям содержания?

— Нет.

— Вот и чудненько… — Он едва заметно улыбнулся. — Не желаете закурить?

— Спасибо, еще не время.

— Не понял.

— Стараюсь вести здоровый образ жизни, худею, занимаюсь физкультурой, мало курю.

— Физкультура — это хорошо. — Он тоскливо посмотрел на собственный живот. — Однако давайте перейдем к делу. — Встал, подошел вплотную к разделяющей нас решетке и заговорил очень тихо: — Постарайтесь отвечать подробно и максимально правдиво на мои вопросы. Запоминайте все, что я говорю. От этого зависит ваша дальнейшая судьба.

Он закрыл портфель и нажал на кнопку вызова конвоя.

— Скажите, вы впервые под следствием?

— Да.

— Мой вам добрый совет, — проговорил громко и отчетливо, — максимальная честность и открытость, — почесал за ухом и стряхнул что-то с верхней губы указательным пальцем, — активное сотрудничество с органами, — поправил скрытый в складках шеи узел галстука. — Только это будет способствовать всестороннему и подробному расследованию вашего дела. — Тут он слегка то ли потянулся, то ли развел кулаки в стороны, как будто растягивал эспандер. — Вы меня поняли?

— Да.

— Очень на это надеюсь, до свидания, увидимся в конце недели.

Мы расстались, вполне довольные друг другом. Он двинулся дальше по своим делам, а я, состроив скорбную физиономию, поплелся назад в камеру, продолжать разминку.

Нырок под летящий в челюсть короткий правый, ответный удар с правой в живот, шаг назад и теперь ногой в голень, получи! Коленом в физиономию первому нападающему, добивающий удар ногой в голову упавшему, готово, минус один. Я плавно и, как мне показалось, грациозно переместился назад и влево. Недостаточно грациозно, потому что вписался задом в угол стола. Зашипев от боли, шагнул вперед и заблокировал удар ногой второго нападающего. Подбил опорную ногу, развернулся и взял на излом колено. Минус два, оба воображаемых противника повержены, слава победителю, то есть мне.

Легкий кросс, дыхательные упражнения, водные процедуры. Что у нас дальше по распорядку? Правильно, послетренировочная медитация. Я уселся, скрестив ноги, на топчан, положил на колени руки со сведенными в колечки большими и указательными пальцами. Закрыл глаза и постарался расслабиться. Последнее получилось так себе, хотелось вскочить и носиться по камере.

Значит, Дед вышел на Волкова, а тот, в который уже раз, взялся спасать своего бывшего, опять обосравшегося по самые уши, бойца. Причем теперь не одного, а с напарником. Адвоката вот нанял. Как этот толстый сказал? Честность, сказал, открытость и сотрудничество. Думаю, я его понял правильно. Завтра же с утра и начнем.

Остаток недели я старался как мог, съеживался в страхе, когда на меня замахивались, вздрагивал от каждого крика, мямлил что-то неразборчивое. Даже всплакнул разок. Впрочем, все это скоро закончилось. То ли я оказался дерьмовым артистом и не слишком достоверно вжился в роль твари дрожащей, то ли кто-то решил, что я уже достаточно закошмарен и пора переходить ко второму акту комедии под названием «Допрос террориста», не знаю. С понедельника за меня взялся другой следователь. Именно такой, которого я и ожидал.

— Однако, — Волков внимательно осмотрел рухнувшего на стул Котова, — и морда же у тебя, Шарапов. Что пил вчера, лишенец?

— Спроси лучше, чего не пил. — Саня повертел в руках сигаретную пачку, глянул на нее с отвращением и спрятал в карман. — И не только вчера, но и с утра сегодня.

— Кажется, кто-то собирался работать…

— А я что делал?

— И что же ты, интересно, делал?

— Серега, ты помнишь, инструкцию для загранработы о вступлении в контакт и добыче информации?

— Пока не забыл.

— На случай, если что-то выпало из памяти, напоминаю: работа ведется на идейно-политической, финансовой основе, по принуждению…

— Короче!

— Это уж как получится. Так вот, идейно-политическая основа прокатывала в лучшем случае один раз из сотни. Отсталые они там. Не велись на марксизм-ленинизм, хоть тресни.

— Да и нам он, признаться, тоже…

— Вот-вот. О финансах тоже говорить не будем, за те копейки, что нам выделяли…

— Это точно, — поддакнул Сергей, начиная понимать, куда клонит не до конца протрезвевший Котов.

— Принуждение, сам понимаешь, тоже отпадает. Короче, куда ни кинь, везде грабли. А работать-то надо, отчизна подвига требует, иначе, говорит, назад в Союз выгоню, коммунизм строить.

— А не хотелось.

— Не хотелось, — подтвердил Саня. — Лохами выглядеть не хотелось. Особенно по сравнению с другими. Вон у штатников полные карманы инвалюты, так они, если надо было, чиновников целыми министерствами скупали. Во главе с министрами. А мы?

— А что вы?

— А мы получали ту же информацию, но… — он протяжно зевнул.

— Может, кофе?

— Глядеть на него не могу. Я, если хочешь знать, заявился в контору в половине четвертого. Пару часов поспал, потом съел полтора литра этого самого кофе и за работу.

— Извини.

— Ничего. Так вот, мы добывали ту же информацию на основе внезапно возникшей между собутыльниками взаимной симпатии в процессе распития алкогольных напитков в особо крупных размерах. На пьянку выделенных денег худо-бедно хватало, а в желающих на халяву нажраться недостатка не было. Любят они это дело, спасу нет.

— С кем вчера пил?

— С очень хорошим человеком. Он раньше шестерил на одного из наших генералов, так тот его мало того что с повышением кинул, так еще и долю зажал. Вот парень и обиделся. Когда по литру вискаря освоили, начал плакаться, ну а я не мешал.

— Подливал и поддакивал?

— Как учили в автошколе. Потом отвез его домой и сразу сюда. Как проснулся, сразу же проверил, что он там наболтал.

— В цвет?

— Очень. — Котов достал из кармана таблетку, проглотил и запил водичкой из кулера. — Для такого дела даже печень не жалко, хотя, нет, все-таки жалко. У меня один товарищ трудился в нашей резидентуре в одной очень пьяной стране. Когда печенка перестала помещаться в организме, пришел к шефу и попросил вернуть его в Союз, дескать, не могу больше пить, цирроз на подходе.

— И как?

— Да никак. Резидент сам был с громадного будулая. «Вы, — говорит, — коммунист или где? Идите и работайте». Вот парню и пришлось завалить вербовку.

— Вернули?

— Вернули. Назад ехал радостный, все собирался протрезветь на Родине. У нас как раз тогда борьбу с пьянкой начали.

— Протрезвел?

— Хрен. Глянул на обновленное отечество со всей этой перестройкой, махнул рукой и за месяц спился.

— Понятно. Может, домой пойдешь, а то видок у тебя…

— Не время и не место, батенька, Родина в опасности. Мне вчера вечерком Тищенко позвонил. У Игоря очень скоро могут начаться проблемы.

— Что такое?

— Его дело поручили важняку по фамилии Сотник. Такой милейший человек с погонялом Дровосек.

— Лес рубит, щепки летят?

— Колет всех подряд… Если такой спросит, который час, отвечать без адвоката не рекомендуется. Да и с адвокатом — тоже. Говорят, один из самых толковых, если не самый.

— А кто сейчас с Игорем работает?

— Статисты. Один орет и пугает, потом второй жалеет и болтает за жизнь. Оба бегают к шефу с докладами. Я серьезно говорю, когда он начнет работать, нашему парню мало не покажется.

— Когда начнет?

— Буквально на днях. Так что надо торопиться. Сегодня Тищенко подъедет к Игорю, кое-что посоветует, но, один черт, долго ему против этого умника не продержаться.

— Значит, будем стараться. Вам с Олегом долго еще возиться?

— С сегодняшнего дня у нас с ним объявляется казарменное положение, так что, думаю, к послезавтра закончим. Бацунин вернулся?

— Вчера прилетел. Примет меня в половине третьего.

— Отлично, как вернешься, тоже впрягайся.

— Что делать-то?

— Как что? К обеду Квадратов должен дописать третью статью, будешь переводить на английский и французский. Ты же у нас переводчик.

— Как у него получилось?

— Лучше, чем стихи.

— Ну, тогда слушаюсь и повинуюсь, — хмыкнул Волков. — Может, еще и на китайский?

— А вот это лишнее.

* * *

— Да, попал ты, тезка… — мой новый следователь, Игорь Владимирович, скорбно покачал седой головой.

Так получилось, что мы с ним тезки, хотя, думаю, что если бы я был Хабибулой, его родители за двадцать лет до моего появления на свет наверняка назвали бы сыночка точно так же. Симпатичный, душевный, очень обаятельный мужик. С таким хорошо пить пиво или просто трепаться за жизнь.

— Раньше не привлекался?

— Ни разу.

— Покурим? — и протянул пачку синего «Русского стиля».

— Спасибо. — И мы патриотически задымили.

— Я ведь не первый год замужем, сразу вижу, кто есть кто. Ты же не враг, Игорь.

— Не враг, — согласился я.

— Вот, а статей тебе светит куча, и все серьезные. Такие в прежнее время называли расстрельными. Помню, был у меня случай в позапрошлом году… — И я принялся слушать, что там у него такого было.

А ведь когда-то мне во всех подробностях рассказывали, что вытворяют спецорганы с попавшимися к ним людьми моей профессии и как себя следует вести в зависимости от точки на глобусе, где сподобился спалиться.

— Только не вздумайте изображать героя, — говоривший это провел пять лет в сальвадорской тюрьме. — Там этого не любят. Начнут бить, плачьте, визжите, унижайтесь. Если получится, постарайтесь обделаться.

— А у вас получилось? — полюбопытствовал кто-то из нас.

— Нечем было, — огорченно признался тот, — а то бы непременно… — Все пять лет он, вызывавший брезгливость у тюремщиков и зэков, самый зачуханный арестант, ждал своего шанса. Когда представился, утек, как вода между пальцами, по ходу дела успокоив наглухо троих охранников.

— Как можно больше врите, — говорил другой, — пусть проверяют. И побольше рассказов о том, как вас избивал отчим или насиловала мачеха. При этом старайтесь улыбаться сквозь слезы.

— Остается только терпеть, — говаривал третий. Совсем еще молодой мужик, он с трудом передвигался, грузно опираясь на трость. А еще у него тряслась голова.

— Почаще теряйте сознание, — советовал еще один с большущей вмятиной на черепе. Его пытали электричеством. — Сейчас расскажу, как это делается.

Все они, при столь разнообразном специфическом опыте, сходились во мнениях на том, что наиболее рациональной линией поведения на допросе, является отсутствие на нем. То есть рекомендовали по возможности не попадаться. И еще все до одного настоятельно советовали опасаться не жестких следователей, а умных.

А я вот попался, и, что самое обидное, в собственной стране, о методах работы органов следствия и контрразведки которой меня никто не счел нужным просветить. Так что до всего приходится доходить собственным умом. А еще спасибо адвокату.

— Ты меня слушаешь, Игорь?

— Слушаю, подследственный сдал подельников и получил всего пятерку общего режима.

— Точно, до сих пор мне из колонии пишет. А вот другой парень повел себя неправильно…

Вот так и живем, один следак орет и пугает, второй, наоборот, как отец родной: угощает табачком и байками о том, как было. Каждый по-своему, один — грубо и громко, второй — душевно и ласково, раскачивают меня психологически в преддверии настоящего допроса, заставляют бояться его и одновременно ожидать.

Мой ласковый собеседник (даже как-то неудобно называть его иначе) и, можно сказать, друг что-то записал в блокнотике и посмотрел на часы.

— До завтра, Игорь, подумай над моими словами.

— Обязательно, Игорь Владимирович. До свидания.

Должен заметить, что эти дружеские беседы нервируют меня ничуть не меньше, чем вопли и угрозы. Я бы сказал, даже больше. Что же делать? Для начала постараться успокоиться и начать шевелить мозгами. Что ж, начнем успокаиваться и для начала слегка пробежимся. Не успел я, уворачиваясь от предметов мебели и сантехники, накрутить пару кругов, как дверь камеры распахнулась.

— Руки за спину!

Приняв эротическую позу, я вытянул руки. На запястьях за спиной защелкнулись наручники. Пока один из охранников возился с браслетами, двое других со всей возможной бдительностью страховали его, заняв позиции по бокам особо опасного преступника, то есть меня.

— На выход!

— Куда идем, начальник? — с блатным подвывом спросил я.

— На волю, — ответил один из них, и вся троица заржала. — Шутка, на волю тебе, Коваленко, лет через двадцать. Адвокат приехал, — слегка подтолкнул меня в спину. — Пошел!

«Вот так и начинается старость, — чуть заметно улыбнулся генерал, глядя на расположившегося в кресле напротив Бацунина, внимательно ловя каждое сказанное им слово и кивая, — с любви к славе и почестям».

Зазвонил телефон на столе. Генерал (так и будем называть его в дальнейшем), не торопясь, поднял трубку.

— Слушаю.

— Звонили из «Росмеда». — Голос помощника, как всегда, был одновременно деловит и ласков. — Герман Константинович подъедет в четырнадцать тридцать.

— Понял. — Заместитель начальника Главного разведывательного управления положил трубку и вернулся к работе. Генерал официально не занимал должности первого заместителя, но все текущие вопросы решал именно он, предоставив Главному возможность заниматься исключительно стратегическими проблемами.

Сделавший сам себя олигархом, бывший подполковник ГРУ Бацунин приезжал в родное управление не редко и не часто, а регулярно. Причем не на торжественные заседания, чтобы, важно надувая щеки, посидеть в президиуме, нет, исключительно по делу. Именно благодаря ему бойцы офицерского спецназа ГРУ щеголяли в новой форме из водозащитной и огнестойкой ткани, отпугивающей насекомых и невидимой в инфракрасном спектре, а не штопали старую, прошлого века пошива. Не стирали в кровь плечи всякой дрянью, которую тыловики упорно именуют бронежилетами, не переговаривались по старым средствам связи, не… Средства на все это не проходили по бухгалтерии «Росмеда» в графе «Расходы на благотворительность», потому что для Бацунина это не было благотворительностью. Он считал это своим долгом и тратил исключительно собственные деньги. Не всем это нравилось, потому что олигарх не привозил в родное управление неучтенную наличку, а помогал предметно и строго контролировал, кто, что и когда получил.

Все бойцы, помимо хилой государственной, имели персональную страховку. Получившие ранения ставились на ноги в отдельных, так называемых коммерческих, палатах госпиталей, к неудовольствию и жгучей зависти залечивающих боевые геморрои «паркетчиков». Получившие инвалидность и семьи погибших получали настоящую пенсию, а не то, что ею упорно именуется, хотя на самом деле является просто издевательством.

А потому встречали его в управлении как положено. Каждый приезд уважаемого Германа Константиновича по адресу Хорошевское шоссе, семьдесят шесть, обставлялся торжественно, почти как выход государя императора в железнодорожный буфет города Кукуево с целью опохмелки. Автомобиль самого олигарха и джипы охраны беспрепятственно въезжали на территорию через главные ворота и занимали лучшие места на стоянке. У входа в главный корпус его обязательно встречала целая делегация во главе с генералом. Короче, полный набор позитивных эмоций для того, кто пару десятков лет назад скромненько проникал сюда же через бюро пропусков. С портфельчиком, предъявляя документ в развернутом виде.

— Чай, кофе, Герман Константинович, — любезно спросил генерал после того, как обязательная программа по встрече была успешно отработана и высокий гость занял привычное ему место в кресле, в некотором отдалении от рабочего стола хозяина кабинета. — А может, коньячку? Подарок от коллег из Армении.

— Можно и коньячку, — снизошел Бацунин.

Генерал встал, извлек из шкафа пузатую темную бутылку без наклейки. Откупорил и разлил по бокалам.

— Недурно, — сказал олигарх, сделав крохотный глоток и поставив бокал, самый настоящий «снифтер» на столик рядом с недопитой чашечкой кофе. — Умеют.

— Это точно, — поддакнул генерал и приятно улыбнулся.

— Давайте к делу, — Бацунин посмотрел на часы. — Что скажете о «Ямайке» (бронежилет скрытого ношения, одна из последних разработок)?

— Умеем, когда захотим.

— Отлично, значит, вопрос со скрытой «броней» решен. На следующей неделе получите двадцать комплектов.

— Прекрасно.

— Плюс столько же комплектов новейших образцов модулей GPS, компьютеры и мини-рации.

— Большое вам спасибо, Герман Константинович.

— Десять комплектов японских спутниковых телефонов. Компактные, чуть больше обычного мобильника, легкие, прочные, эффективные. Если подойдут, получите больше.

— Нет слов. — И генерал чуть заметно улыбнулся, почтительно внимая расположившемуся в кресле благодетелю и кивая.

«Стареешь, дорогой, точно, стареешь». Раньше такие вопросы легко решались по телефону или через помощников. Олигарху, видно, просто нравилось трепетное отношение к его персоне тех чинов, перед кем он сам раньше вытягивался в струнку.

— И не надо слов, — легко поднявшись из кресла, Бацунин подошел к генералу. Тот вскочил. — До встречи.

— Я провожу вас.

Вернувшись в кабинет, генерал обнаружил на девственно-чистой поверхности стола сложенный вчетверо листок. Развернул, просмотрел по диагонали и, удивленно подняв бровь, спрятал в карман.

* * *

Все обо мне на целых три дня забыли, видимо, чтобы как следует дозрел. Вот я принялся дозревать, для чего постарался оставлять себе как можно меньше свободного времени. Занимался физкультурой, по два раза на день прибирался в камере, заставлял себя хихикать над приключениями мистера Пиквика. Перед сном ставил рекорды в освоении марксизма (один раз осилил четыре абзаца).

На четвертый день меня отправили к врачам. Осмотрели всего, послушали, задали какие-то странные вопросы и записали мои странные ответы. Зачем-то измерили рост, взвесили, взяли анализы и отпустили восвояси.

Еще через день за мной пришли и отвели в кабинет для допросов. На сей раз меня не стали заталкивать за решетку, а усадили за стол. Освободили правую руку от браслета, а левую приковали наручником к металлическому кольцу в углу стола.

— Добрый день, Игорь Александрович, — приятно улыбаясь, сказал человек в синем форменном мундире с тремя звездами на погонах. — Позвольте представиться, Виктор Семенович Сотник, следователь Генеральной прокуратуры. — Он и словом не обмолвился о том, что не просто следователь, а старший, да еще и по особо важным делам. Товарищ явно не страдал манией величия. — Назначен вести ваше дело.

— Очень приятно, — улыбнулся я в ответ, внимательно его разглядывая.

Так вот ты какой, важняк Сотник по прозвищу Дровосек. А по виду и не скажешь: недокормленный, сутулый типчик в очках и с бородкой, как у Чехова. Типичный интеллигент-бюджетник, не избалованный деньгами, затюканный, до колик боящийся всех, кто выше ростом. Да и тех, кто ниже. Любитель почитать Акунина с Коэльо под пиво экономкласса и поболтать с такими же гигантами мысли на кухне о судьбах российской демократии. А глаза… такие наивные, широко распахнутые миру органы зрения я в последний раз видел у сына Киры Крикунова, когда мы забирали его вместе со счастливой мамашей из роддома.

— И мне тоже. — Он достал из кармана пачку сигарет, серого «Веста» и присоединил к лежащей на столе простенькой разовой зажигалке. — Не желаете закурить?

— Спасибо, с удовольствием.

— Как вы себя чувствуете, Игорь Александрович?

— Неплохо.

— Следите за своим здоровьем?

— Начал.

— Вот видите, иногда все-таки полезно очутиться здесь. — Он опять улыбнулся. — Трезвость, время для занятий спортом обеспечены.

— Если меня отпустят, — я постарался улыбнуться не менее обворожительно, — обещаю и впредь придерживаться здорового образа жизни.

— Все может быть, — проговорил он. — В жизни, знаете ли, случается разное. Скажите мне, вы ведь в прошлом офицер службы тыла?

— Да, — честно ответил я. Такому милому человеку просто невозможно соврать. Действительно же, офицер тыла, а не Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи, всадник Золотое Копье, не Шамиль Басаев и не Борис Бритва, великий и ужасный. — Подполковник запаса.

— Участвовали в боевых действиях?

— К счастью, ни разу.

— Тогда позвольте спросить, откуда у вас два шрама от пулевых ранений, один от холодного оружия и еще один — от осколочного?

— Осколочный я получил в девяносто девятом, у нас тогда случился пожар на артиллерийском складе, потом снаряды начали рваться, ну, вы понимаете…

— А пулевые?

— Один в Ростове, там контрактники напились и устроили пальбу, второй, не поверите, в Москве. Обедал себе в шашлычной, а тут какие-то горцы поссорились. Вот и задело.

— А на левой руке?

— На левой? А, это еще в детстве, уже и не помню толком, давно это было, Виктор Семенович.

— Наши медики считают, что вас ранили стрелой.

— Теперь припоминаю, точно стрелой. Играли в индейцев, дурачье, вот и…

— В детстве?

— Именно, — охотно подтвердил я.

— Едва не забыл, они утверждают, что шрамику не больше шести лет. Получается, что вы немного задержались в детстве, — Сотник укоризненно покачал головой.

— Ошибаются. — На самом деле мне действительно угодила в руку стрела. Шесть с половиной лет назад, в стране, которую я не только ни разу, по официальной версии, не посетил, но и даже затрудняюсь отыскать на карте. — С кем не бывает.

— Все может быть, — охотно согласился он, — вы, главное, не беспокойтесь. С вашей помощью мы во всем подробно разберемся. Заодно и с еще одним шрамом.

— Готов сотрудничать со следствием.

— Прекрасно, — обрадовался он, — вот с завтрашнего дня и начнем. А пока… — Он ласково посмотрел на меня. — Я распорядился выдать вам бумагу и ручку. Напишете свою биографию во всех подробностях.

— С какого момента?

— Появления на свет… — Он опять улыбнулся.

Просто какой-то «Аншлаг» у нас сегодня, а не допрос.

— Шучу, Игорь Александрович. Периоды нахождения в родильном доме и грудного кормления мы опустим.

— Спасибо, — с чувством молвил я.

— Мы же не изверги, итак, с первого школьного дня и до момента задержания включительно. А сейчас я не шучу.

Жена на три дня укатила навестить внуков, а потому первый вечер свободы генерал твердо решил посвятить разврату. Каждый понимает это по-своему: кто-то щекочет нервы в казино, кто-то перед бурной ночью любви томно гуляет в ресторане особь противоположного или своего пола, кто-то, живо сопереживая действующим лицам и исполнителям, смотрит порнушку по телевизору, а кто-то перебирает старые фотографии в альбоме.

Отпустив охрану, вошел в подъезд. Кивнул, вскочившему и вытянувшемуся в струнку, двухметровому «консьержу», вошел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа. На душе пели птицы. Сейчас он придет домой, отварит картошечки, нарежет селедку и посыплет ее лучком. Когда охладится пиво, достанет из холодильника первую бутылку и начнет ужинать. А потом просто посидит на кухне, глядя в темноту за окном и думая мысли. И никто, ни одна живая душа не будет гудеть над ухом, что лук вреден для его печени, а пиво — для почек. Ближе к полуночи он включит телевизор и посмотрит под оставшееся пиво какой-нибудь старый фильм или футбол. И ни в коем случае никаких новостей или политики: обо всем, происходящем в стране и в мире, он узнавал раньше телевизионщиков, а телодвижения политиков давно уже, который десяток лет, не представляли для него загадки.

Генерал вошел в квартиру. Отключил сигнализацию, поставил звякнувший пакет на пол, разулся, снял форменное пальто с фуражкой и повесил на вешалку. Стягивая на ходу китель, вошел в гостиную.

— Здорово, Михалыч, — приветливо поздоровался с хозяином квартиры расположившийся за овальным столом в центре комнаты гость.

— Привет, Витальевич, — ответил тот. — Как же ты?.. — оторопело посмотрел на датчик сигнализации у двери. Рассмеялся и махнул рукой. — Черт, кого спрашиваю, для тебя же это просто семечки. Пиво будешь?

— Пиво тебе завтра самому понадобится.

— Даже так? Ну, тогда чаю попьем.

— С удовольствием.

— Погоди минутку, я только переоденусь.

Достал было из ящика стола диктофон, но махнул рукой и положил на прежнее место. Вообще-то его квартира была оборудована устаревшей, но достаточно надежной, постоянно работающей системой видеонаблюдения, но именно в этот вечер она не работала, и вывел ее из строя сам хозяин. В обед ему вдруг вздумалось повесить картину в прихожей. Генерал взял дрель и со снайперской точностью воткнул сверло прямо в кабель. А еще время от времени включалась стационарная прослушка, расписание работы которой хозяин не знал.

— Проходи, располагайся. Голодный?

— Нет.

— Тогда я, с твоего разрешения, — и разом заглотнул половину бутерброда.

Допив чай, оба закурили.

— А я ведь испугался. — Хозяин квартиры долил себе чаю. — Будешь еще?

— Достаточно.

— Как знаешь. Испугался, говорю. Прихожу домой, а у меня в квартире Сова. Сидит и перышки чистит.

— Испугался, — гость хмыкнул, — а за пистолетиком не полез.

— Нашел, что ли?

— А то.

Собеседники были знакомы давно, почти тридцать лет. В первый раз судьба столкнула их на двухмесячных курсах, куда руководство управления так любило и до сих пор любит посылать своих офицеров. Вместе изучали что-то жизненно необходимое, то ли тропическую медицину, то ли вязание на спицах, а может быть, поэзию эпохи Тан. Не суть важно, главное, что познакомились и прониклись некоторой взаимной симпатией. Потом пересекались на разного рода совещаниях и даже разок отдыхали вместе в санатории. Дружбы между ними не получилось (в конторе принято дружить исключительно по месту работы), но за бутылкой разок-другой посидели.

— Значит, убивать меня не будешь. — Генерал хмыкнул. — Тогда что, кошмарить?

— Что-то ты, Михалыч, развеселился.

— Это тебе так кажется. На самом деле я в полном расстройстве чувств. Прикинь, собирался человек спокойно посидеть за пивом, чтобы никто ему не дудел на ухо о том, что почки сейчас отвалятся… Кстати, как у тебя со здоровьем?

— Не жалуюсь.

— Даже завидно, — помотал головой и усмехнулся. — Никакого уважения к чину, к заместителю начальника Главка могли бы кого и пострашнее прислать. Например, Большакова. Ты знаешь, я недавно специально справлялся в кадрах. Оказывается, действительно был такой на самом деле.

— А ты не верил.

— Признаться, нет. Уж больно много о нем легенд и сказок. Он, кстати, еще жив?

— Жив и поздоровее обоих присутствующих. Хочешь встретиться? Только скажи.

— Нет уж, уволь, его, говорят, даже людоеды боялись.

— Точно, — подтвердил Сова, — до поноса.

— Опасались, что он их слопает?

— Что заставит жрать живьем друг друга.

ТОТ САМЫЙ Большаков, не поверите, позывной Ромашка, действительно пользовался мрачноватой известностью и не без основания считался человеком опасным. Настолько, что когда в конце семидесятых президент одной африканской страны решил вдруг изменить политическую ориентацию, повернуться толстой черной задницей к Советскому Союзу, а круглой щекастой мордашкой — к демократическим ценностям, никаких острых акций со стороны родины победившего социализма не последовало. Отцу нации и верховному главнокомандующему просто намекнули, что к нему в гости вдруг засобирался человек, который в свое время привел его к власти. И все вернулось на круги своя. Из страны тут же выдворили американского посла и разогнали европейский культурный центр, зато открыли еще один университет марксизма-ленинизма. А сам президент продолжил твердо придерживался единственного истинно верного курса и только в начале девяностых, когда не стало СССР, а Россия с головой нырнула в светлые воды демократии, наконец осмелился робко спросить: таки уже можно перестать строить социализм или как?

— Ладно, обойдемся без Большакова. Зачем пришел?

— Поговорить. Скажи-ка, четыре недели назад вам передали бывшего полковника Зяблицына?

— Как ты сказал, Зяблицына? Что-то не припоминаю.

— Все ты прекрасно помнишь, Михалыч. К этому уроду еще диск прилагался с записью допроса. Речь шла о некоем Чжао.

— Чжао, погоди, это который Режиссер?

— Вот видишь, а ты говорил.

— Что я говорил? Диск, насколько я знаю, не читался, а этот Зяблицын…

— Еще живой? — поинтересовался Сова.

— Понятия не имею, сам понимаешь, не мой уровень. Да и насчет Чжао что-то не очень верится. С ним «соседи» вопрос уже закрыли.

— В прошлом году?

— Так точно.

— Михалыч, я, конечно, человек простой, но ты уж совсем меня за идиота не держи. Этого Чжао уработали за несколько дней до того, как вы «не прочитали» диск.

— Бездоказательно.

— Не скажи. Если ты не забыл, пальчики этого Режиссера есть во всех картотеках.

— Ну.

— Вот тебе и ну. Около месяца назад один гражданин взял да и помер на Ленинградском вокзале.

— Сам?

— Не совсем.

— Ну, помер и помер. «Соседи», думаю, быстренько распорядились его кремировать, так что, нет человека — нет и проблемы.

— А то, что его нашли без двух пальцев на правой руке, ты, конечно же, не в курсе?

— Нет.

— Серьезно?

— Какой мне смысл врать?

— Значит, теперь ты в курсе. Сам понимаешь, любая экспертиза без проблем подтвердит, что клиент год назад был скорее жив, чем мертв. Получается, кое-кто немного ввел в заблуждение мировую общественность.

— И получил премию.

— Совершенно верно, целых пять миллионов евро. Ты хоть представляешь себе, какая поднимется вонь, если это всплывет?

— А это всплывет?

— Очень даже может быть.

— Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее.

— Без проблем.

— Для начала объясни, какой во всем этом твой интерес?

— Самый что ни на есть.

— Витальевич, ты что, решил на старости лет в шантажисты податься? Денег захотелось?

— Денег мне своих хватает, а что касательно шантажа… Как говорится, возможны варианты.

— Я тебя очень внимательно слушаю.

— В тот же день, как грохнули этого Режиссера, в больнице города Никольска, это под Москвой, спецназ ФСБ захватил двоих парней. Вернее, один в это время был без сознания, а второй сдался сам.

— Ну и что?

— Где твой ноутбук?

— В портфеле.

— Достань и ознакомься вот с этим. — Сова достал из кармана диск и выложил на стол.

— Прямо как в кино… — Генерал поднял глаза от экрана. — Чаю будешь?

— Не откажусь.

— Скажи, а ты каким боком ко всему этому?

— Это наши парни.

— Из действующих?

— На пенсии оба, но все равно наши.

— Жалко мужиков, но что я могу сделать? Будем считать, что им просто не повезло.

— Все?

— К сожалению, да.

— Это вряд ли, — достал из кармана еще два диска, — просмотри по диагонали, получишь массу удовольствия.

— Что здесь?

— Черная магия и ее разоблачение. — Витальевич широко улыбнулся. — Статьи, которые появятся в зарубежной прессе, если эти двое не окажутся на свободе, и еще кое-что.

— Ишь ты, — генерал задвигал курсором мышки, — открыли, блин, Америку, — двинулся дальше. — А вот это хрен докажете.

— Запросто.

— Неужели? А вот это уже…

— Чистая правда.

— Я имел в виду, что ты пошел против родной конторы. Это уже называется предательством, Витальевич, — и вдруг приблизил сжатую в кулак пятерню к столу, как будто собирался ударить.

«Трах!» — кулачище собеседника с треском впечатался в подоконник, да так, что тот жалобно заскрипел, а горшки с цветами подпрыгнули и зависли в воздухе.

— Предательство, — страшным шепотом проговорил Сова, — ты знаешь, что такое предательство? Когда нас посылают на край географии и предупреждают, что никто не выручит, если что не так, это не предательство. Это нормально. А когда у себя в стране ребята спасают целый город и «гасят» международного террориста, между прочим, объявленного вне закона, а их за это сажают за решетку! Вот это самое настоящее предательство.

— Ну, допустим, не за это. Откуда у них оружие?

— При чем тут оружие?

— И все-таки?

— Нашли.

— Сразу же верится. Кто, скажи на милость, их просил захватывать больницу?

— Так получилось.

— Получилось… Тогда почему они не обратились в органы?

— Один из них, Коваленко, сразу же прибежал к нам в контору.

— И?

— И ничего. Почему не обратился к «соседям», сам понимаешь.

— Так что, им теперь героев присваивать?

— Достаточно просто отпустить.

— Что я, по-твоему, должен делать?

— Выйдешь на своего Первого, а потом встретитесь с людьми из ФСБ. Думаю, они все поймут правильно. Да, едва не забыл, если с парнями что-нибудь случится в СИЗО, мало не покажется.

— По минному полю ходишь, Витальевич.

— Мы привычные.

— Ты хоть понимаешь, какие последствия могут быть лично для тебя?

— О себе подумай. Если все это дерьмо всплывет, вовек не отмоешься.

— Хорошо, допустим, «соседи» пойдут нам навстречу. Что потом?

— А потом вы договоритесь с прокуратурой.

— Как ты себе это представляешь?

— Будете торговаться. Уверен, у вас со смежниками есть чем.

— Как у тебя все просто. Наша контора, чтоб ты знал, должна работать только за рубежом, а на территории России…

— Конечно, должна. А менты должны защищать население, чиновники — помогать гражданам, депутаты…

— На митингах выступать не пробовал, ироничный наш?

— Не отвлекайся. Что скажешь?

— Я постараюсь.

— Не надо стараться, Михалыч, просто сделай все как надо.

— А какие гарантии, что эта информация не уйдет на сторону?

— Мое слово, — на полном серьезе ответил Сова.

— Слово — это хорошо. — Генерал встал и подошел к холодильнику. Достал оттуда початую бутылку водки и посуду из настенного шкафчика. Разлил водку по стаканам. — Тебе не предлагаю, — и отсалютовал собеседнику. — Руки, сам понимаешь, не подаю, — громко и четко проговорил он, легонько массируя кисть. Лапа у его старого знакомого за прошедшие годы слабее не стала.

— В течение недели жду звонка. — Собеседник покрутил в воздухе пальцем.

— А если не получится?

— Сам узнаешь. — И пошел к выходу.

Проводив его, генерал немного постоял у окна на кухне, в ожидании, когда тот выйдет из подъезда. Не дождался.

— Ах ты старый хрен, — расхохотался он. Налил еще полстакана и накатил. Подошел к стоящему в прихожей телефону закрытой связи, снял трубку и набрал номер.

— Добрый вечер, это я.

— …

— Через час буду у тебя. — Генерал и начальник Главка двигались по службе параллельными курсами и уже больше двух десятков лет были на «ты». Не при посторонних.

— …

— Знаю, только мои новости будут поважнее твоего завтрашнего доклада. — Положил трубку и тут же принялся названивать по другому телефону, на сей раз в гараж Управления.

Несколько дней назад, прочитав оказавшуюся на его столе записку, генерал сначала собрался было сразу проинформировать Первого, но, поразмыслив, делать этого не стал. Он был наслышан о репутации Совы и в возможность блефа с его стороны не верил. Да и потом, что ни говори, возраст, целых шестьдесят три года. Пора, как говорят водоплавающие, на лопату. Самое время подумать о душе, о том, кого и что растерял, поднимаясь по карьерной лестнице. В конце концов, просто представить, что каждый год, каждое пятое ноября у тебя дома ни разу не зазвонит телефон. Вот и пришлось взяться за электродрель, между прочим, второй раз в жизни.

А насчет пива Сова оказался совершенно прав. Вернувшись домой, генерал первым делом прошел на кухню и залез в холодильник. Остатки водки чудно легли на ранее выпитое дома, и виски, освоенный за компанию с начальством. Так что вечером следующего дня пиво прошло просто на «ура».

— А у вас интересная биография, Игорь Александрович.

— Шутите.

— Я очень редко шучу на работе.

— Так что интересного вы обнаружили в моей биографии?

— Самое интересное в ней — это полное отсутствие чего-либо интересного. Знаете, у меня вообще возникло ощущение, что она вовсе даже не ваша.

— Тогда чья же?

— Какого-то ничтожества и воришки в погонах.

— А ранения?

— Такие же странные, как сама биография.

— Именно поэтому вы приказали написать ее еще раз?

— Я уже говорил, что предыдущий экземпляр потерялся.

— А я-то думал, что рукописи не горят.

— Рад, что вы сохранили чувство юмора. Горят, уверяю вас, горят, а еще теряются. Если следовать должностной инструкции, я должен был написать докладную начальнику отдела, а он, в свою очередь, — отправить на пенсию делопроизводителя, благо ей уже далеко за шестьдесят.

— И?

— Жалко старушку. — Он смущенно улыбнулся. — Вот я и подумал, что вам будет не так трудно описать вашу жизнь еще раз.

— Конечно же, нетрудно. — Какой он все-таки славный парень, мой следователь. Старушек жалеет.

— Кроме того, я надеялся, вдруг вы вспомните еще что-нибудь.

— И как, вспомнил?

— Нет, — огорченно сказал он, — в обоих экземплярах одно и то же, — извлек из портфеля две скрепленные стопочки бумаги и положил перед собой, — только разными словами, — пододвинул ко мне, — вот, сами посмотрите.

— Значит, делопроизводитель потеряла, — проворчал я.

— Именно, а потом разыскала, ее на радостях едва удар не хватил.

— Скверная штука старость.

— И не говорите. Так вот я послал запросы о частях, в которых вы служили.

— Будем ждать ответа.

— Уже пришел, и знаете, что опять очень интересно?

— Что?

— Все до единой части, в которых вы проходили службу, расформированы.

— Да? — И я сделал вид, что удивился.

— Не расстраивайтесь, частей нет, а люди остались. Будем искать ваших сослуживцев… — И попробуй тут не расстроиться. Мое личное дело, самое настоящее «третье», как известно, рассчитано исключительно на поверхностную проверку по типу «запрос-ответ», не более.

— Если надо, я не против. — Как будто кто-то интересовался моим мнением.

— Исключительно в интересах следствия, Игорь Александрович. А оно требует самой подробной информации о вас. Так что будем трудиться без лишней спешки и суеты.

Я ощутил себя сухим поленом. Сейчас этот Дровосек взмахнет топориком и… Стало грустно, и я улыбнулся, зачем, сам не знаю.

— Вот и отлично. — Он достал из кармана сигареты. — Не желаете?

— Нет, спасибо.

— Ах да, у вас же режим. Давайте-ка немного побеседуем. Меня интересует…

— …А потом появился спецназ. Я очень испугался…

— Странно, а работавший по этому делу офицер ФСБ указал в рапорте, что вы держались очень спокойно.

Спасибо, Равшон…

— Какое уж там спокойствие.

— Ничего не хотите добавить к сказанному?

— Нет.

— Согласитесь, что вся эта история в вашей трактовке выглядит не совсем правдоподобно.

— Не спорю, — я опять улыбнулся, на сей раз криво, — истина очень часто не выглядит как истина… — и сам не понял, что сказал.

— Да вы у нас просто философ.

— Где уж мне. — На сей раз я улыбнулся скромно. Спросите, почему? Исключительно от страха. Когда-то мне советовали больше всего опасаться умных следователей. Повезло. Передо мной сидел не просто умный, а очень умный. Сидел себе и играл со мной как сытый кот с мышонком.

— Хорошо, на этом сегодня закончим. Распишитесь и укажите на каждой странице…

— Помню, — пододвинул к себе бумаги и принялся изучать, что же такого интересного я сегодня наболтал. Немного, но если он ухватится даже за это… — Позвольте ручку, — и принялся визировать листы.

— Желаете встретиться с адвокатом?

— На этой неделе — нет… — мэтр Тищенко уже приезжал вчера с хорошими новостями. Только вот после сегодняшнего допроса в них не особо-то и верилось.

— Просьбы, пожелания?

— Не знаю, возможно ли…

— Что?

— Хотелось бы пару гантелей от шестнадцати до двадцати кило, эспандер и эластичный бинт.

— Боюсь, что не получится.

— Что ж, — я вздохнул и в который уже раз улыбнулся, — тогда просьб и пожеланий нет.

Следователь нажал на кнопку. Вошел конвой, меня окольцевали и повели к выходу.

— Минутку, — и мы, все трое, остановились, — пару слов напоследок, вы меня слушаете?

— Да, конечно.

— Не знаю, где это вас так научили держаться на допросах, но обязательно узнаю. — Не хотелось бы. Даже не хочется думать, что будет, если у него это получится. — Я вообще собираюсь очень подробно изучить вашу биографию. А пока добрый совет: осознайте наконец что проиграли и начинайте сотрудничать. — Я лишний раз зауважал этого Сотника за то, что он не начал ездить мне по ушам на тему, что мой подельник уже раскололся до задницы и валяет одно чистосердечное за другим. — До встречи, задумайтесь над сказанным.

— Обязательно. Всего вам доброго. — И, не снимая с лица улыбки, я двинулся на выход походкой победителя. Так и шел, скалясь, до самой камеры.

Я уселся на шконку лицом к стене и с силой провел ладонями по физиономии, пытаясь вернуть ей нормальный вид. Получилось не очень здорово, от всего этого натужного веселья у меня свело лицевые мышцы, так что возникла реальная возможность прожить остаток жизни «человеком, который сам над собой смеется».

Серьезный парень этот Сотник и, как посмотрю, не только дровосек, но и землекоп. Если так пойдет и дальше, нароет он обо мне много всякого и разного. Так что, если в ближайшее время не случится чуда, придется… А что, собственно говоря, придется? Сам не знаю.

Ладно, побренчали нервами — и довольно. Все равно я победил, при всех раскладах победил. Вот только как бы теперь избежать приза за эту самую победу.

* * *

Ничто так не укрепляет здоровье, как пешие прогулки по зимнему лесу. Беда в том, что зима в России в последнее время все больше и больше напоминает крымскую, то есть никакого мороза со снегом, зато много дождей и грязи.

Генерал поднялся на невысокий пригорок и остановился, переводя дыхание. С недавнего времени он старался больше двигаться, опять начал делать по утрам зарядку и даже подумывал о приобретении абонемента в бассейн. Еще одна, сто двадцать первая, попытка начать новую жизнь. Предыдущие сто двадцать закончились одинаково: наваливалась работа и забирала все время и силы без остатка.

Орлиным взором оглядел раскинувшийся в низине дачный поселок и полез в карман за сигаретами. Чертыхнулся и отдернул руку, новая жизнь предполагала ограничение в куреве, не больше пачки в сутки. Пнул обутой в резиновый сапог ногой ветку и, подняв воротник куртки, остался стоять где стоял.

— Привет, Витальевич, — негромко сказал он, не оборачиваясь.

— Здорово. — Тот подошел и встал рядом.

Минуту-другую постояли молча. Юрий, он же, Витальевич, он же, Сова, закурил. Генерал плюнул и присоединился.

— Старею, — грустно проговорил подошедший.

— Точно, — согласился собеседник.

— Услышал, как я подбираюсь, а, Михалыч?

— Нет, — рассмеялся тот, — я тебя просто вычислил.

— Значит, все-таки старею, — посмотрел вниз на поселок, — ни фига не Рублевка.

— Не «Никольские озера» и даже не «Золотые пески».

— Бедно живете, ваше превосходительство.

— Пудрю мозги общественности. Видел бы ты мое шале в Куршевеле.

— И замок в Нормандии, — подхватил собеседник.

— И его тоже.

— Богатые люди — особые люди. Ты хоть знаешь, какие хибары у твоих?..

— Все я знаю, Юрка. — Генерал поскучнел лицом, бросил сигарету на землю и растер. — Вон тот дом, видишь? — и показал рукой. — Справа от него через два двора — мой личный Куршевель и Нормандия в одном флаконе. Семь соток, электробатареи, баня, сортир во дворе. Смотри и завидуй.

— Сейчас зарыдаю.

— Грубый ты, Витальевич.

— Это точно. И ни хрена не женственный. Зачем звал, боярин?

— Есть предложение по твоим пацанам.

— Слушаю.

— Вам предлагается…

— Сделка?

— Не перебивай. Хорошо, пусть будет сделка. Они получат на полную катушку, но только по статье триста тридцать Уголовно-процессуального кодекса.

— Что за статья?

— Самоуправство, то есть самовольное совершение действий, правомерность которых оспаривается… Черт, дальше не помню.

— Теперь я вспомнил, это наказывается штрафом.

— Верно или максимум арестом от трех до шести месяцев…

— Которые они проведут в следственном изоляторе.

— Прекрати наконец перебивать!

— Извини.

— В их случае до пяти лет лишения свободы.

— С какой радости?

— С такой, потому что совершено то же деяние, но с применением насилия.

— Хреново.

— Но, — генерал сделал паузу, — в мае ожидается амнистия по случаю годовщины Победы. У твоих мальцов, надеюсь, боевые награды имеются?

— Обязательно.

— Значит, подпадут под нее.

— А если не подпадут?

— Должны.

— Все, что нам должны, давно прощено и забыто. Не пойдет, Михалыч.

— А как пойдет?

— Первая часть триста тридцатой или снятие всех обвинений.

— Наглый ты. — Генерал тяжко вздохнул.

— Точно, наглый, — согласился собеседник, — с вами иначе нельзя. Ладно, я пошел.

— Пока, — генерал протянул руку, — а знаешь, Витальевич, я ведь увольняюсь.

— Выгоняют?

— Сам.

— Когда?

— С твоими орлами разберусь и сразу подам рапорт.

— Твердо решил?

— Тверже некуда.

Тому, что произошло потом, трудно было подыскать объяснение. Обо мне просто-напросто забыли. Все, начиная с умненького изувера Сотника и заканчивая собственным адвокатом, причем на целую неделю. Семь дней я прожил в совершенном недоумении, чувствуя себя не то Эдмоном Дантесом в замке Иф, не то тем самым неуловимым Джо из анекдота.

Что случилось? В стране произошел переворот, старые органы власти в полном составе укатили в Лондон, а новые все никак не могут поделить портфели? Генпрокуратуру наконец-то переподчинили Чубайсу, и тот, разогнав следаков и прокуроров, привел в это славное заведение табун эффективных менеджеров? Или это какая-то очередная уловка Дровосека? Ничто, знаете ли, так не расшатывает психику, как полное непонимание ситуации и ненужные мысли.

Если так, то надо меньше думать. А потому я постарался максимально загрузить себя физически: чередовал уборки со стирками, усиленно занимался физкультурой и взахлеб читал на ночь Карла Маркса. В результате всего этого умудрился не впасть в истерику и даже улучшил пару личных рекордов: в кроссе по пересеченной местности и в усвоении трудов классика (прочел зараз почти страницу, правда, ни черта не понял).

Через неделю заявился господин Тищенко собственной персоной, в марлевой повязке на физиономии.

— Что нового, мэтр? — спросил я.

— Есть хорошие новости, а есть и плохие. С каких начать?

— Давайте уж сразу с плохих.

— В Москве эпидемия гриппа. — Он чихнул. — Врачи рекомендуют поменьше бывать в людных местах и вообще сократить общение до минимума. Это плохая новость.

— Плохая, — согласился я. — Еще что-нибудь?

— Лично для вас здесь угроза заболеть минимальна. А вот это — хорошая.

— Единственная?

— Пока — да, но… — Тут он едва заметно подмигнул и закашлялся. — Надо верить в лучшее.

— Очень хотелось бы.

— Побольше оптимизма, мой друг, — он высморкался, — уже виден свет в конце тоннеля.

— Наверное, это встречная электричка.

— Вы все-таки неисправимый нытик, — весело сказал он, — впрочем, мы отвлеклись. Давайте-ка поговорим о делах наших.

— Скорбных.

— Я бы так не сказал.

— Продолжайте сотрудничать со следствием, — посоветовал он напоследок.

— Непременно, — улыбнулся я. Хорошее настроение, оказывается, передается при общении не хуже, чем грипп. — Кстати, как там мой товарищ?

— Бодр, активен, стойко переносит тяготы и лишения. Сон, аппетит — в норме. Читает Достоевского. Предельно честен с органами. Велел вам кланяться.

— Спасибо. Если можно, передавайте ему привет.

— Для нас нет ничего невозможного. — Он нажал на кнопку.

Вошел конвой и дальше все, как всегда: меня повели в узилище, а господин Тищенко своим ходом двинулся на волю, навстречу гриппу.

* * *

Вечером за мной пришли два «гражданина начальника» — молодые, здоровенные, веселые и самую малость поддатые. Я встал и замер в ожидании «Руки за спину». Не дождался.

— Коваленко, с вещами на выход.

— Неужели на свободу?

— Щас. Пойдешь в общую хату. Пожил в люксе и достаточно.

— Куда? — переспросил я, собирая пожитки.

— Ну, ты совсем тупой. В общую, говорю, к злодеям, — радостно сообщил высоченный рыжий детина.

— К убийцам, насильникам и маньякам, — добавил его напарник, бритый налысо толстяк с красным лицом любителя простого русского застолья. — Поздравляю, ночка тебе предстоит классная.

— Точно, — подтвердил рыжий. — До смерти не забудешь, — и деловито поинтересовался: — Вазелин есть?

— Нету, — грустно прошептал я.

— Не повезло тебе, — вступил в разговор толстяк, — без вазелина еще больнее.

Я не стал спрашивать, на чем основаны столь глубокие познания: рассказах друзей или собственном богатом опыте. Просто поверил на слово.

— Готов?

— Готов, — ответил я голосом, полным скорби, — а нельзя ли…

— Нельзя, — прорычал рыжий, — на выход, марш!

Прощай, ставшая родным домом одиночка. Как славно и спокойно жилось мне здесь. Что-то будет дальше? Я тяжело вздохнул и потопал на выход.

Злодеев в стандартной четырехместной камере оказалось аж двое.

— Здорово, — проговорил высокий худощавый мужик в очках и протянул руку, — я Антон.

— Игорь.

— Ты, надеюсь, не из?..

— Да не парься, Тоха, и так видно, что приличный человек. — Коротко стриженный невысокий крепыш с явно армейской выправкой крепко сжал мою ладонь. — Виктор, я здесь старший.

— Игорь. Не возражаю.

— За что сидишь? Если не хочешь — не говори.

— Сам не пойму.

— Значит, третьим будешь. — Оба сокамерника расхохотались. А я — следом.

— Чай, кофе? — Антон долил в электрический чайник воды и нажал на кнопку.

— Чай. Мужчины, а вы, часом, не олигархи — портативный телевизор на тумбочке, мини-холодильник, чайник, полка с книгами и, не верю глазам, гантели в углу? Поражающая воображение роскошь, прямо не камера, а отель «пять звезд», президентский номер.

— Нет, — застенчиво улыбнулся Антон, — я Родине изменил, а Витька покушался на убийство. — Виктор вздохнул и высказался матом.

Вечер в приятной компании под чаек с разговорами пролетел незаметно. На следующее утро мы проснулись и начали жить вместе. Соседи оказались вполне нормальными мужиками.

Антон, до того как попасть сюда, трудился заведующим лабораторией в оборонном НИИ. К двадцати девяти годам умудрился пару раз защититься и стать аж доктором технических наук. Отчизне он изменил, сам того не желая. Просто увлекся научной дискуссией с бывшим однокашником по институту. В один прекрасный день тамошний особист влез в его электронную почту и обнаружил, что предметом споров двух ученых стал некий блок разрабатываемого институтом изделия. Обнаружил и тут же доложил по команде. В ходе расследования выяснилось, что Антон не только наболтал много лишнего о достижениях своего НИИ, но и несколько погорячился с выбором собеседника. Бывший институтский приятель, несмотря на @mail.ru в электронном адресе, уже полтора года как трудился в научном заведении аналогичного профиля, но в Соединенных Штатах Америки. Антона, естественно, взяли за жабры и завели дело. Правда, в последнее время следствие несколько забуксовало, потому что…

— Новейшая, бл…дь, разработка, — заключение под стражу несколько разнообразило лексикон молодого ученого, — да она же старая, как дерьмо мамонта!

— Иди ты!

— Я серьезно, Игорь, да и потом, этот е…ный блок ни хрена не наш.

— А чей?

— Штатовский, а наши его лет двадцать назад просто сп…ли. Я так следаку и сказал.

— А он?

— Не верю, говорит, а если даже и так, все равно ты — враг.

— Это еще почему?

— Не догоняешь, что ли? Теперь все знают, какая у нас херня вместо блока.

— Что теперь?

— Не знаю. Адвокат сказал, что мой шеф поднял связи, так что скоро отпустят под подписку.

— Здорово!

— Если честно, я бы еще здесь посидел.

— Ты это серьезно?

— Понимаешь, здесь я, по крайней мере, могу спокойно работать, а не заниматься всякой ерундой. Я, чтоб ты знал, два года только и делаю, что пишу диссертации. Директору института, его заму, заведующему сектором. Тьфу! — собрался было плюнуть, но не стал. Виктор в свое время популярно объяснил ему, что в хате живут люди, а потому гадить в ней — западло.

В отличие от нас с Антоном наш сокамерник был человеком опытным и находился под следствием во второй раз, правда, по одному и тому же делу. Весной этого года его освободили прямо в зале суда в связи с полным отсутствием состава преступления и каких-либо внятных доказательств со стороны обвинения. Освободили, а в октябре опять арестовали.

Виктора обвиняли в покушении на убийство одного из представителей российской элиты, горячо любимого всеми россиянами олигарха, гиганта мысли и видного демократа в одном лице. Я даже читал об этом в газете. Зуб даю, клиент лично заказал покушение на самого себя, а разработкой занимались шибко умные мальчики из отдела по связям с общественностью его фирмы. Сценарий, честно скажу, потряс. Получилось что-то среднее между одним из «Ремб» и «Крепким орешком». Сначала на трассе, по которой ехал его кортеж, взорвали стоящий у обочины автомобиль, затем неизвестные в масках и камуфляже зверски расстреляли воздух вокруг охраны, после чего красиво уехали с поля битвы на снегоходах.

Нашего сокамерника арестовали на третий день после этого непотребства и предъявили обвинение в разработке и непосредственном участии.

— Почему, спрашиваю, я? А те в ответ, а кто же еще? — Виктор отслужил двадцать семь лет в ВДВ, из них пять — в должности командира отдельной роты разведки воздушно-десантной дивизии.

— Действительно, кто же, кроме тебя.

— Во-во, представьте, говорят, ваше алиби. Запросто, отвечаю, если бы я вдруг вздумал грохнуть этого вашего, — он в трех словах, очень по-русски, пояснил, кого именно, — то взял бы и грохнул, а не занимался всякой, — и сказал, чем не занимался бы.

— А они?

— Не скромничайте, говорят, действовали, говорят, профессионалы, а вы — как раз он и есть. Я им пытаюсь объяснить, что оформить этого перца — плевая задача для солдата второго года службы, а они…

— Что?

— Назовите, говорят, сообщников, вам зачтется.

— А ты?

— Послал их, — и сказал куда… — На суде вся эта байда, ясное дело, рассыпалась, как армия при Горбачеве. Освободили, а через полгода опять замели. Открылись, видите ли, новые обстоятельства. Сижу теперь здесь и трясусь.

— Не понял.

— А хрен ли тут понимать? Если признают виновным, не отмоюсь. Свои же потом засмеют. А я, между прочим, Афган прошел, Анголу, обе Чечни и еще кое-что. Ур-р-роды! — с чувством произнес он, и мы пошли поднимать гантели.

В такой милой компании время потекло быстрее. Антон целыми днями что-то читал, делал записи, зачеркивал и опять писал. Мы с Виктором усиленно тренировались, готовясь к предстоящей внутрикамерной спартакиаде. По вечерам все трое, собираясь за общим столом, гоняли чаи, смотрели телевизор или просто беседовали «за жизнь». Четвертый сокамерник целыми днями валялся на койке, извините, шконке, укрывшись одеялом с головой.

Его подселили к нам через пять дней после меня. Пузатый мужик в костюме олимпийской сборной России вошел в камеру, немного постоял у входа, потом прошел и брезгливо присел к столу. Мы переглянулись. Это ухоженное личико промелькнуло перед нами пару часов назад в утренней программе новостей.

Молодой, можно сказать, юный, по армейским меркам, генерал строительных войск. Был взят за мягкие части тела по обвинению в склерозе (выбивал себе, любимому, в родном управлении квартиру, тут же ее продавал и забывал об этом. И так целых восемь раз) и превышении служебных полномочий. Потребовал у подчиненного сто пятьдесят тысяч за продвижение по службе. Тот пересчитал заначку и понял, что такую уйму деньжищ ему не поднять, а потому поскакал в органы. Генерала побрали прямо в момент получения конверта с мечеными банкнотами.

— Добрый вечер. — Наш старший, Виктор, подошел к страдальцу и протянул руку: — Давай, что ли, знакомиться.

— Заткнись! — нервно бросил тот. — Не хватало еще…

Вернувшись с допроса, генерал устроил охране сцену у фонтана. Настаивал на немедленном переселении из «этого бомжатника» в более приличное место, скандалил, орал, чтобы ему принесли наконец хьюмидор и телефон прямой связи с Министерством обороны. На следующее утро он таки получил по пузу от Виктора за хамский отказ поучаствовать в уборке.

— Да пошел ты на… — и тут же согнулся, а когда продышался, взялся за веник. Рука у Витюши тяжелая.

Со второго допроса генерал вернулся весь в соплях. Рухнул на шконку и заорал: «А-а-а-а!» Голосил часа два, пока снова не заработал, на сей раз персонально от меня, в репу, после чего плакал беззвучно, изредка чуть слышно повизгивая. В камере, знаете ли, не принято вмешиваться в личную жизнь друг друга. Можно петь, плясать, рыдать и наслаждаться, заниматься любовью с самим собой или еще с кем-нибудь, сводить счеты с жизнью, короче, творить все, что угодно, но тихо, не мешая соседям.

Меня тоже вызвали на допрос. Просто зашли, скомандовали: «Руки за спину! Пошел!» — и повели.

— Добрый день, — хрипло проговорил помятый после вчерашнего, лысый, морщинистый мужик раннего пенсионного возраста. Достал из портфеля бутылку с водой и принялся жадно пить из горлышка.

— Добрый день, гражданин следователь, — вежливо ответил я, потирая свободные от оков руки. В кабинете было прохладно.

Волков поднял глаза от бумаг.

— Ну?

— Как любил говорить последний президент СССР, наметились подвижки.

— А подробнее?

— Ребят перевели из одиночек в общие камеры. Устроились нормально, получают передачи, делают зарядку, читают книжки, короче, все путем.

— Не обижают?

— Таких обидишь.

— Что еще?

— Обоим назначили новых следователей, и все началось сначала.

— Представляю, как их все это достало.

— Что делать, приходится терпеть. — Котов полез за сигаретами.

— Саня, будь человеком, не кури, а то уже дышать нечем.

— Какие мы нежные, — буркнул тот. — Есть новости из Латвии.

— Какие?

— Интересные. — Саня хмыкнул. — Повидло час назад вышел на связь. У клиентов, говорит, проблемы.

— Поподробнее.

— По старой схеме деньги из латвийских банков уходили в Австрию. С прошлой недели тамошние Остеррайхше Фольксбанкен и Банк фюр, погоди. — Котов заглянул в блокнот: — Точно, фюр Арбайт унд Виршафт отказались от сотрудничества.

— Почему?

— Плохо, дескать, отмыты.

— О как. Надеюсь, мы к этому…

— Никаким боком. Просто эти красавцы сильно экономили на стиральном порошке.

— Что ты имеешь в виду?

— Почаще схемы менять надо, вот что имею, а не то самих поимеют.

— Понятно. Продолжай держать руку на пульсе.

— Есть! — Котов поднес лапу к уху. — Как раз по этому поводу возникла одна интересная мыслишка…

— Излагай.

* * *

Наступила середина декабря, время начала предновогодних праздников, плавно перетекающих в новогодние. Целый месяц (пятнадцать последних дней декабря и столько же — в начале января) дорогие россияне будут трогательно прощаться с уходящим годом, от всей души желая ему сгинуть и больше не появляться, а затем, с наивной надеждой на лучшее, приветствовать год пришедший. Столько же времени в ударном режиме будут трудиться печень и почки, осваивая горы оливье и океаны хорошей русской водки и много чего еще, не менее вкусного. Душа переполняется гордостью за отчизну. Если бы какой другой народ вдруг попробовал так плотно и надолго подсесть на стакан, его бы просто не стало. Воистину, что русскому хорошо (иногда — очень хорошо), то всем другим погибель.

Гражданин следователь навестил меня еще пару раз, потом куда-то запропастился. Мэтр Тищенко, наоборот, всплыл из небытия, посвежевший, по-прежнему жизнерадостный и с повязкой на лице. Приехал, утешил, можно сказать, подарил надежду. Да и еще пообещал елочку к празднику.

Антону с Виктором продлили сроки нахождения под стражей, на что оба отреагировали очень по-разному. Антон с радостной улыбкой еще глубже ушел в работу, поедая при этом шоколад в промышленных объемах. Как сам признался, для стимулирования ума. Виктор, услышав нерадостную новость, почти час разговаривал матом, а потом сделал мне больно на спарринге по рукопашному бою.

С генералом дела обстояли крайне неважно. В тюрьме, говорят, человек сначала умирает морально, а потом уже физически. Так вот, наш бравый воин сломался полностью и окончательно. Некогда ухоженное личико заросло дурным волосом и превратилось просто в харю. Пузо опало, плечи поникли, зато выгнулась колесом спина. В считаные дни он покрылся грязью и окончательно растерял былую вальяжность. Разговаривал исключительно междометиями, постоянно плакал, проводил дни и ночи на шконке, спрятавшись с головой под одеялом. И потом, он, сволочь такая, совершенно не мылся, а потому от него очень скоро стало пованивать! Поэтому Виктору пришлось подключить административный ресурс в виде пинков и затрещин.

Я перечитал всего Диккенса и принялся за О. Генри. Потерял еще несколько совершенно мне не нужных килограммов веса. По общему признанию, заметно улучшил показатели в области мордобоя, но все равно пока проигрывал не самому большому мастеру Вите в одну калитку.

* * *

Накануне Нового года генерала отпустили под подписку. На радостях ему сделалось плохо, едва откачали.

Новый год встретили просто замечательно: с утра как следует прибрались и нарядили целых три крошечные елочки. Потом была новогодняя спартакиада. Я участвовал во всех видах программы и добился выдающихся успехов: третьего места по шахматам (из троих участников) и второго по рукопашному бою (нас было аж двое).

В половине одиннадцатого мы собрались за праздничным столом.

— Хорошо сидим, — признал Антон, когда разлили по первой.

— Не то слово, — согласился Витя, прикончив залпом полкружки лимонада. — Так бы и на воле — стол не то чтобы ломился от деликатесов, но приятно радовал глаз: колбаска, сыр, ветчина, рыбка, печенье, конфеты и аж две литровые бутылки лимонада «Дюшес».

— За волю! — Я бросился наливать по второй.

— Не части! — строго сказал наш старшой, отнимая у меня бутылку. — Закусывай.

За пять минут до начала речи президента Виктор встал и сказал несколько слов, и, честное слово, они легли ближе к сердцу, чем дежурные слова первого лица государства. Да и потом, тот-то был на воле, а наш, внутрикамерный избранник и гарант, с нами.

— И чтобы все оставались людьми, — под бурные аплодисменты присутствующих закончил он.

— Присоединяюсь! — заявил Антон.

— Ура! — заорал я, а за мной и все остальные. Лимонад ударил в голову не хуже шампанского, стало весело. — С Новым годом, с новым счастьем! — как будто, нам всем было мало старого.

Рождество, старый Новый год, песни и пляски народов мира, до боли знакомые и слегка надоевшие личики на телеэкране… Мало-помалу празднование превратилось в тяжкий труд, мы с Витей даже слегка заскучали. Захотелось перемен и общения, пусть даже в форме допроса. Антону скучать было некогда, он по-прежнему был весь в делах и только время от времени возвращался в реальность, чтобы поесть, попить или в очередной раз сообщить нам, что он последняя бездарь или, наоборот, просто гений.

В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое меня разбудили.

— А? — Башка совершенно не соображала, накануне мы с Витей, зацепившись языками, проболтали часов до двух.

— Проснулись? — театральным шепотом спросил Антон. — Я, кажется, понял.

— Что ты понял, изверг? — Старшой провел ладонями по лицу и зевнул.

— Насчет блока.

— Какого еще блока?

— Ну, из-за которого я здесь. Я теперь знаю, каким он должен быть.

— Во-первых, ты здесь не из-за блока, а по собственной дурости. — Витя встал и направился к холодильнику. — А во-вторых, какого черта ты нас разбудил?

— А кого еще? — недоуменно ответил тот. — Я, между прочим, сделал открытие.

— Слушай сюда, ботаник. — Витя достал из холодильника бутылку с остатками лимонада, подошел к столу и разлил по кружкам. — Если. Еще. Один. Раз. Такое. Повторится. Мамой клянусь, заложу кому надо, в тот же день будешь на воле.

— Как же так? — Антон сделал вид, что до смерти напуган. — Нельзя мне туда, дяденька, у меня еще месяца на два работы.

— Тогда, за науку! — Мы чокнулись, допили холодный, выдохшийся лимонад и отошли ко сну. Мы — это я и Витя. Наш юный гений до утра шлялся по камере, задевая предметы.

Лирическое отступление шестое.

Медицинское.

— Хреновые у вас дела, Коваленко, — пропыхтел тучный дядька в белом халате.

— Неужели? — изумился я.

У Игоря полетел мениск на правой ноге. Сначала вроде ничего страшного, играл в футбол, подпрыгнул за верховым мячом, а когда приземлился, что-то хрустнуло в правом колене. И сразу же стало больно и как-то некомфортно.

Как каждый по-настоящему здоровый человек, он не обратил на все это особого внимания. Повалялся денек дома, и все вроде прошло. А через неделю проснулся и на тебе: правая нога прямая как палка, болит и не сгибается. Пришлось идти сдаваться врачам.

— Разрыв мениска, — сообщил управленческий эскулап, выписывая направление в госпиталь. — Не ссы, это лечится.

— Как лечится?

— Элементарно, отрежут ногу, и будешь как новенький.

— Что отрежут?

— Шучу, просто разрежут и зашьют. Да не волнуйся ты, ничего страшного, через пару месяцев побежишь быстрее ветра.

— Все бы вам резать, — недовольно проворчал пострадавший. Из-за этого проклятого мелкого хрящика накрывался медным тазом долгожданный летний отпуск. Теперь вместо пляжа в Крыму придется валяться на койке в палате. Спросил с внезапно вспыхнувшей надеждой: — А само оно не пройдет?

— И не мечтай. Надевай штаны и на выход.

Первые дни в госпитале прошли, как всегда, в осмотрах и сдачах анализов. Чем хороша военная медицина, так это тем, что любого, загремевшего в ее объятия, пусть даже с самой незначительной болячкой, обязательно всесторонне проверят, осмотрят, прослушают, попросят открыть рот и внимательно заглянут вовнутрь. Чтобы, не теряя времени даром, вылечить все и сразу.

— Коваленко И. А., — записал в журнале врач, толстенный краснолицый мужик. — На что жалуетесь?

— На размер денежного содержания, — буркнул Игорь. Все эти скачки по кабинетам успели его достать до самых печенок.

— А как у вас с мотором, больной?

— В смысле, с сердцем?

— Именно.

— У меня его нет.

— Все так думают, — с профессиональным цинизмом заметил врач. — А потом выясняется, что все-таки есть. Раздевайтесь, ложитесь. — Медсестра присоединила к телу болезного какие-то датчики. Негромко зажужжал приборчик на столе, из отверстия полезла бумага. — Готово, одевайтесь.

— Зачем это, доктор? Нас же на службе каждый год проверяют.

— Как — зачем? — изумился тот. — Тебя же резать будут. А вдруг мотор не выдержит. Нет, нам уголовные дела без надобности.

— Спасибо, утешили. — И похромал на выход, опираясь на палочку.

На следующий день за ним пришли. На сей раз его доставили в кардиологию на каталке.

— А вы говорили… — непонятно чему обрадовался давешний врач, тучный дядька в не совсем свежем халате. — Хреновые у вас дела, Коваленко.

— То есть?

— И сердце у вас, оказывается, есть, и не такое уж оно и здоровое. Здесь, — он показал на себе, — часто болит?

— Что-то не припомню.

— Давайте-ка припоминайте, шутки кончились. Где болит, как часто, как болит?

— То есть?

— Жжет, колет или еще как. Раздевайтесь, ложитесь. — Игорь, как и в прошлый раз, прилег на диван. — Сейчас вам сделают повторную кардиограмму, но я уже сейчас знаю…

«Приплыли, — молнией пронеслось в голове. — И что теперь?» Стало грустно.

— Постойте, доктор, так у меня ни разу там не болело. У меня вообще ничего не болит.

— И так бывает. Живет себе человек и думает, что все у него в порядке, а потом, когда в морге вскроют, то понять не могут, как он вообще столько лет прожил. Да, загнали вы сердчишко, Иван Алексеевич.

— Я не Иван Алексеевич.

— И так бывает… Подождите, вы — Коваленко И. А.?

— Верно, но только Игорь Александрович.

— Семьдесят четвертого года рождения?

— Точно.

— Капитан?

— Подполковник.

Врач достал из стопки на столе две медицинские книжки, извлек из каждой бумажные ленты и принялся их рассматривать. Потом взял ленту с новой записью сердечных дел Игоря, внимательно изучил. Покрутил головой и крякнул:

— Свободны.

— Так что у меня с сердцем, доктор?

— Порядок. — Вот так и случаются инфаркты на ровном месте. — Можете идти.

— Разве меня не отвезут?

— Боюсь, что нет. Каталка нужна для других больных.

— Черт, я даже палку не прихватил.

— А вы не торопясь, потихоньку.

До операции, кстати, дело не дошло. Из командировки вернулся начальник отделения травматологии, юркий коротышка с ручищами не по росту. Он разобрался с Игорем быстро и решительно.

— Все бы им резать, — заявил он, разглядывая рентгеновский снимок, — разрыв какой-то придумали.

— Что будем делать, доктор?

— Сейчас увидите. Снимайте штаны, садитесь. Будет немного больно. — И вдруг, вцепившись железными пальцами в колено, с нечеловеческой силой его сжал.

Больно стало так, что Коваленко рванулся и попытался выпрыгнуть в форточку. Не получилось, потому что его по-прежнему держали за ногу.

— Уф-ф, ой, ну, блин.

— Вот и все, а вы боялись. Встаньте. — Он встал. — Попытайтесь присесть. — Попробовал, получилось, правда, немного.

— Это все?

— Ну да. В понедельник — на выписку. Через недельку-другую расходитесь.

— Спасибо, доктор!

— Обращайтесь.

В тот год Игорь все-таки съездил в отпуск к морю, а колено с тех пор ни разу его не потревожило.

Что касается сердца, то оно таки его прихватило. Через год, когда погибли трое бойцов его подразделения. А может, это была душа, ведь есть же у человека душа, и порой она просто обязана болеть.

— Але, вы меня слышите?

— Да.

— Это я, Дмитрий Степанович, с Кожуховской.

— Здорово, дед, чего звонишь-то?

— Вы тут вашего дружка разыскивали, так вот, он вернулся.

— Точно, ты его видел?

— Видеть не видел, а свет вчера в окошке горел.

— Ну, молодец, дед, спасибо тебе.

— Спасиба на хлеб не намажешь и в стакан не нальешь. Вы мне денег обещали.

— Обещали, значит, дадим.

— Когда, интересно?

— Завтра заеду, брошу тебе в ящик. — Говоривший закончил разговор и тут же принялся набирать номер. — Привет.

— …

— Он вернулся.

— …

— Завтра так завтра.

Вам ни разу не доводилось выходить на свободу? Нет? Тогда добрый вам совет: попробуйте хотя бы разок. Уверяю — впечатление останется на всю жизнь.

Меня выпнули на волю в середине марта. Пятнадцатого числа в семнадцать пятьдесят три по местному времени. Специальный следственный изолятор номер один по Российской Федерации не пожелал больше предоставлять кров и стол обычному мелкому хулигану, то есть мне. Я не стал настаивать, оделся в принесенное господином Тищенко все новое и гламурное, поправил кашне на шее и вышел вон.

Столица нашей Родины город-герой Москва встретила меня солнышком и легким морозцем. Глупо улыбаясь, я вдохнул слегка загазованный воздух свободы и тут же опьянел. Из припаркованной неподалеку машины выскочили трое и с воплями набросились. Меня тискали, обнимали, жали руки, лупили по спине и бокам. До поцелуев в десны дело не дошло, в нашем подразделении проходят службу исключительно гетеросексуалы.

Сергей Волков вылез из джипа и вразвалку подошел к нашей живописной группе.

— Хорош! — оглядел меня со всех сторон, поправил задранную на затылок куртку — Определенно хорош.

Меня взяли под руки и поволокли к машине, я не сопротивлялся и даже поджал ноги.

— Игорь Александрович! — Некто в штатском, выйдя из-за джипа, остановился в паре шагов от нас. — Одну минуту. — Строгое черное пальто, шапка-ушанка, портфель. Остроносое личико с несмываемой печатью принадлежности к сферам. Кого же это он так мне напомнил? Точно, того самого орла, который брезгливо увольнял меня из родной конторы. Да что там напомнил, прямо брат-близнец какой-то, только самую малость помоложе.

— Да.

— Вам придется проехать со мной.

— Опять на нары?

— Ну что вы. — Он тонко улыбнулся. — Просто вас хотят видеть, — и весомо добавил: — Срочно.

— И кто же это так без меня соскучился? — лениво поинтересовался я, хотя и так все было ясно.

— Вам все объяснят, — любезно ответил он. — Пройдемте к машине. — И точно, за волковским джипом скромненько притулилась черная «волжанка» с частными номерами. Конспирация, мать ее ети.

— Видите ли, дружище, — я приобнял за плечи Деда с Сироткой. — Сейчас я немного занят, давайте встретимся на неделе.

— Вы не понимаете. — Не замечали, что эта фраза в устах чиновников звучит как «м… ак ты… б твою мать». — Михаил Ильич распорядился…

Как я посмотрю, подрос Мишенька Дворецков, заматерел, порученцев завел. Только при чем тут я?

— Передайте полковнику…

— Генерал-майору. Игорь Александрович, прошу вас, проявите сознательность и не заставляйте меня…

— Применить силу, — догадался Берташевич и заныл жалобно: — Умоляю, только не это!

— Передайте генералу, что я заеду к вам завтра в любое удобное ДЛЯ МЕНЯ время.

— Все понял? — приобнял заскучавшего порученца за плечико Шадурский. — У человека по плану банкет с друзьями, — слегка придавил его рукой и ласково продолжил: — Так и передай шефу, Коваленко все понял и обязательно к нему заглянет. На неделе.

Мы уселись в машину и принялись ждать Киру. С ним все было не так просто. Последний из работающих с ним следователей, то ли по причине спонтанно возникшей личной неприязни, то ли из соображений элементарного сволочизма, распорядился перевести его в камеру к двум гражданам Сьерра-Леоне. Посланцев Черного континента накануне повязали на таможне в аэропорту, как следует досмотрели и обнаружили зашитые в ширинки брюк алмазы. Оба тут же заявили, что камушки видят впервые в жизни, а брючата прикупили на вещевом рынке накануне вылета. Непонятно почему, но им не поверили и завели дело.

Кирилла они встретили как родного, щедро угостили чаем с его же конфетами, поболтали, пошутили. А ночью вдруг попытались совершить с ним нечто, на языке протокола называемое «насильственными действиями сексуального характера в извращенной форме». Крикунов в положение изголодавшихся гостей отчизны войти отказался, завязалась оживленная дискуссия. В результате оба сексуально озабоченных оказались в местной больничке с нешуточными травмами первичных и вторичных половых признаков и серьезной перспективой полнейшей неспособности в будущем принимать активное участие в действиях сексуального характера, будь то насильственные, по обоюдному согласию или за деньги. А Кире следак принялся шить мелкими стежками дельце.

Вот наконец и он. Разодетый как жених, немного бледный и счастливый. Остановился, повернулся было в сторону СИЗО, но одернул себя. Не стоит оборачиваться в сторону узилища при выходе из него, а то опять туда же и вернешься.

Машина остановилась на светофоре.

— Как тебе на воле? — поинтересовался я у глазеющего в окно бывшего узника.

— Замечательно, — ответит тот. — Свежий воздух, вывески, люди ходят.

— Аналогично, коллега, а где твои?

— Ждут дома, так что я недолго, ладно?

— Это уж как получится, — вступил в разговор Берта и в порыве чувств огрел Киру по спине.

— Как поживает мадемуазель Пирожкова? — светски поинтересовался я.

— А я почем знаю? — удивился тот.

— Помнится, кто-то собирался забрать девушку с собой…

— Черт, я и забыл, что она Пирожкова. Докладываю, с Наденькой все в порядке, живет у меня. Утверждает, что наконец-то встретила мужчину своей мечты.

— И кто этот мужчина? — полюбопытствовал Сироткин.

— Идиот! — взревел Берта. — Конечно же я. — И повернулся к присутствующим профилем, чтобы оценили.

* * *

— Слышишь меня? — Человек в припаркованной у подъезда дома невнятного цвета «семерке» поднес ко рту миниатюрную рацию.

— Слышу нормально, — донеслось в ответ. — Что нового?

— Пока ничего, ждем.

— А он точно придет?

— Придет, куда он денется. Ты там поаккуратнее, на стены не ссы и «бычки» не разбрасывай, понял?

— Да понял я, понял. — Невысокий квадратный крепыш загасил о стенку сигарету и спрятал «бычок» в пакет. Поднял воротник куртки и присел на подоконник на лестничной клетке между пятым и шестым этажами.

* * *

— За освобождение! — поднял рюмку Берташевич.

— За победу! — добавил Волков.

— За нашу победу! — уточнил бородатый блондин Квадратов, грубиян и бывший сослуживец Котова.

— Горько! — заорал Саня. Такой вот получился первый тост.

Нас с Кирой гуляли в знакомом до боли заведении, ресторанчике на Соколе, любимом месте отдыха и банкетов Волкова и его компании. Мне уже доводилось бывать здесь, и не раз. По-моему, это заведение принадлежало кому-то из наших бывших, по крайней мере, кормили здесь здорово, обслуживали как родных, деньги за все это требовали весьма умеренные. Как всегда, наша компания оккупировала отдельный кабинет — и веселье началось.

— Не лопни, — подтолкнул меня коленом Кира и разом проглотил целую отбивную. Мы с ним сидели во главе длинного прямоугольного стола, радостные и смущенные, прямо как жених с невестой на свадебном пиру. После скромного тюремного рациона обилие закусок на нем потрясало и вызывало легкий паралич. Когда паралич прошел, мы показали присутствующим, как умеют жрать у нас в СИЗО номер один.

— Все под контролем, — бодро ответил я, сооружая скромный трехэтажный бутерброд с ветчиной, карбонадом и снова ветчиной. Откусил сразу половину и едва не потерял сознание от гаммы вкусов.

— За виновников торжества! — провозгласил Берташевич и полез чокаться. — Вы вообще пить сегодня собираетесь или как?

— А жрать кто за нас будет? — огрызнулся Кира. — Пушкин Александр Сергеевич?

— Не гони, Берта, — попросил я, — все в свое время. — Не скажу, что за время отсидки заделался трезвенником горбачевского разлива, просто почему-то поесть хотелось больше, чем выпить.

Под третий тост мы все-таки выпили, до дна и не чокаясь. Потом еще немного поели.

— Тормози! — скомандовал я, и мы, откинувшись на стульях, блаженно застыли, как удавы после визита в кремлевский буфет, переводя дух и набираясь сил.

* * *

— Внимание, движение у подъезда.

— Клиент? — с надеждой спросил крепыш.

— Нет, какой-то лох с букетом.

Лифт в подъезде, как водится, не работал. Стоящий у окна хорошо слышал, как хлопнула дверь и кто-то принялся подниматься по ступенькам. Вдобавок ко всему этот кто-то еще и пел тонким, почти детским голоском, немилосердно при этом фальшивя. Певун дошел до пятого этажа и поднялся еще на пролет вверх: недешево и со вкусом наряженный невысокий, можно сказать, мелкий субъект щуплого сложения. Ангелоподобное личико в обрамлении длинных, спадающих на воротник дубленки, волнистых волос. Увидав стоящего между этажами у окна, пение прекратил и тихонько прошел мимо, прижимая к груди здоровенный, стеблей на пятнадцать, букет чайных роз. Крепыш в очередной раз закурил и повернулся к окну.

— Мужик, эй мужик, — вдруг пропищали сзади.

— Чего тебе? — не оборачиваясь, спросил тот.

— Мужик, ну чё ты?

— Мужики в поле, — наставительно проговорил крепыш, разворачиваясь. И тут же осекся: из букета на него смотрел удлиненный глушителем ствол.

* * *

— Ну все, я домой. — Кирилл поднялся на ноги, сделал компании ручкой и, бросив прощальный взгляд в сторону осетрины, заспешил к выходу. — Увидимся.

— Созвонимся завтра.

— Лучше послезавтра.

— Погоди. — Котов встал из-за стола и двинулся следом. — Сейчас тебя отвезут.

— Честно говоря, я бы немного прошелся.

— У нас так не принято. — Он приобнял бывшего арестанта за плечи. — Да и не стоит в первый день на воле дразнить судьбу. Вот я, помню… — они вышли.

Через несколько минут Саня вернулся в компании очень интересной пары: седой, слегка лысоватый мужик, лет на десять старше Волкова и… та самая дама из тира, только на сей раз без пистолетов.

— Зови просто Юрой, — представился спутник моей случайной знакомой.

— Игорь.

— Вот, значит, ты какой, — усмехнулся он и сжал руку, как плоскогубцами.

— Юлия, — представилась его спутница. Неожиданно для самого себя я склонился и поцеловал ей руку, потому что дамам принято целовать ручки, а передо мной была именно дама.

Хмельной воздух свободы плюс сытный ужин, минус бессонная ночь (о грядущем освобождении мне сообщили только вчера) сделали свое черное дело: я осоловел и начал клевать носом.

— Ты как, Игорь? — Волков подошел и присел рядом.

— По-моему, мне на сегодня достаточно. — Я потряс головой. — Пора, — и стал подниматься.

— Обожди немного. — Сергей положил руку мне на плечо. — Еще полчасика.

* * *

— Ты чего? — удивленно спросил крепыш.

— Ничего особенного, — совершенно нормальным голосом ответил «ангелочек» и аккуратно пристроил букет на подоконник. — Медленно и печально достань ствол и положи возле цветочков. И не вздумай дурить.

— Да, да, конечно, — забормотал тот, всеми силами демонстрируя немыслимый испуг. — Сейчас, — сделал крохотный шажок навстречу. Попытался расстегнуть куртку. — Что-то «молнию» заело, — шагнул еще раз. Теперь он оказался на расстоянии броска. Оставалось только зафиксировать пистолет, а потом уже спокойно размазать этого дохляка по стенке.

«Всегда одно и то же», — человек по имени Валентин чуть слышно вздохнул. В который уже раз противник покупался на его субтильный вид и начинал искать варианты в ближнем бою.

— Бац! — Резкий удар в подбородок отбросил крепыша к подоконнику. — Не дури, ствол аккуратненько двумя пальцами, ну!

— Что теперь? — прошамкал тот.

— Лицом к стене, ноги шире плеч, руки за голову!

— Как скажешь. — Пожав плечами, крепыш встал к стене и, как ему показалось, незаметно напрягся.

«Товарищ не понимает». Валентин в темпе провел наработанную серию: расслабляющий удар с левой по почкам, ступней под коленку и легкий тычок ладонью в затылок, чтобы жизнь больше не казалась раем.

Крепыш опустился на колени и затих. Валентин удовлетворенно хмыкнул и полез в карман за шнуром. Как каждый уважающий себя войсковой разведчик, он терпеть не мог пользоваться наручниками.

Сидящий за рулем «семерки» как раз собрался связаться с напарником, когда кто-то забарабанил в боковое стекло. Не постучал, а именно забарабанил. Стекло со скрипом опустилось.

— Обалдел, мужик? — сурово спросил водитель. — По голове себе постучи.

— Ты что здесь встал? — Незнакомец был тощ, невысок ростом, одет в потрепанный китайский пуховик не по размеру и явно нетрезв. А еще он совершенно не походил на обладателя даже стиральной машины, не то что автомобиля. — Это мое место.

— Сейчас уеду, — примирительно сказал водитель. Лишний шум совершенно не входил в его планы.

В ответ наглый не по росту мужик что было сил пнул ногой в борт машины, отступил назад и остался стоять, слегка покачиваясь. Он явно искал приключений, и так получилось, что нашел. Водитель вылез из машины, осмотрелся по сторонам и подошел к наглецу поближе. Такой же худощавый, по-боксерски сутулый и на полголовы выше ростом. Подошел и тут же пробил первый удар из наработанной годами комбинации: апперкот с левой, хук с правой, только вот как-то не очень удачно. Первый удар поразил воздух, а нанести второй он просто не успел: оказавшийся вдруг сбоку от него мужик, коротко, но очень резко ударил с правой в челюсть. Водитель упал лицом вниз. Что и требовалось доказать: в поединке между регулярно тренирующимся мастером спорта международного класса и растерявшим всякую форму кандидатом в мастера победил сильнейший.

В гостях хорошо, а дома лучше, особенно если тебя принимали в казенном доме с решетками на окнах. Я открыл дверь, вошел вовнутрь и замер в удивлении. Поначалу даже показалось, что ошибся дверью. Присмотрелся повнимательнее: все правильно, квартира моя, только уж больно чистая. Такое ощущение, что банда чокнутых домушников, открыв оба непростых замка, проникла вовнутрь, после чего немедленно принялась наводить порядок: мыть полы, пылесосить ковер и собирать с потолка паутину. Я прошел на кухню — надо же, ни груды грязной посуды в раковине, ни пустых бутылок в углу, зато полный холодильник еды.

Спать расхотелось, поэтому, заварив чаю, я остался на кухне за столиком у окна. Взял со стола телефон и принялся его, как будто впервые в жизни, с интересом разглядывать. И тут начались звонки. Сначала на связь вышел совершенно пьяный и непривычно веселый Дед.

— Как дела, командир? — Меня опять стали называть так, это было приятно.

— Нормально. Ты где?

— В кабаке, мы решили продолжить веселье. Не присоединишься?

— Не сегодня. — Уж слишком хорошо мне сиделось на моем табурете в собственной кухне за собственным столом, попивая чаек из собственной же чашки.

— Жаль. Тогда до завтра.

Потом мой покой нарушила отчизна в лице сегодняшнего порученца. Давешний мальчик на побегушках вкрадчивым голосом педофила-заочника напомнил, что генерал-майор Дворецков М. И. с нетерпением ожидает меня завтра в конторе в любое удобное время, желательно в четырнадцать тридцать.

— Пропуск заказан, просьба не опаздывать, — прокуковал порученец и отключился.

Полностью удовлетворив тягу к общению, я засобирался было отключить аппарат, но он опять затрезвонил.

— Да.

— Коваленко, это ты? — голосом старшего контролера, суровой дамочки Светланы, отозвалось в ухе славное боевое прошлое.

— Если честно — да.

— И где тебя черти носят?

— Везде.

— Они тебя нашли?

— Кто?

— Твои друзья. Приезжали двое, спрашивали, где ты живешь.

— Сказала?

— А что такого?

— Ничего. Извини, у меня звонок по другой линии, — и собрался было повесить трубку.

— Погоди. — Голос на другом конце провода потеплел и стал томным: — Игорек, хочешь я прямо сейчас приеду?

— Если честно — нет.

Около десяти проявился Волков.

— Не спишь?

— Нет.

— Так и думал. Как настроение?

— Бодрое. Слушай, меня тут искали…

— Уже нашли.

— Понял.

— Вот и отлично. Не пропадай.

— Ни в коем случае, — пообещал я и отключил наконец домашний телефон, а заодно и мобильный. Если я понадоблюсь еще кому-нибудь, пусть воспользуется голубиной почтой.

Я погулял по квартире, попинал воздух, принял душ, включил и выключил телевизор. В конце концов, уселся в кресло в гостиной и принялся размышлять, что же делать дальше: снова идти пить чай на кухню или попытаться уснуть. Раздумья прервали птичьи трели дверного звонка. Посмотрев в глазок, я вытаращил от удивления глаза и поспешил открыть. На пороге стояла она, с бутылкой шампанского в одной руке и чайной розой в другой.

— Привет.

— Здравствуй. Как ты меня разыскала? — Ничего умнее просто не пришло в голову.

— Ты один?

— Уже нет, ты же пришла. Откуда цветок?

— В подъезде на подоконнике их целый букет. Держи, — и протянула поочередно цветок, а затем бутылку.

— Спасибо. А…

— Не рад?

— Очень рад, — пролепетал я. Минздрав недаром предупреждает: выходя на волю, человек оставляет мозги в камере. Их подвозят потом, дней через несколько.

— Тогда приглашай.

— Заходи. — Она вошла. Симпатичная шатенка с зелеными глазами по имени Светлана. Везет мне на Светлан.

* * *

— Что с тобой? — с тревогой спросил Виктор, едва я вошел в камеру.

— А?

— Что, спрашиваю, с тобой? На тебе лица нет.

— Неужели?

— Видок у тебя, боярин, прямо как тогда у генерала. Плакать не собираешься?

— Не дождешься.

Двадцать третьего февраля состоялся очередной розыгрыш этапа кубка мира по внутрикамерному многоборью. В этот раз я оказался на высоте.

— Силен, — удивленно проговорил теперь уже бывший чемпион Витя, поднимаясь с пола. За прошедшие пару месяцев мне удалось вспомнить многое из того, чему меня когда-то учили.

— Слабак, — хмыкнул он, третий раз подряд оформив мне детский мат.

В этот раз количество участников соревнований сократилось до двух. Антона накануне освободили под подписку. Не скажу, чтобы это его особенно обрадовало. Вместо него к нам сначала подселили какого-то бывшего чина из московской мэрии и сразу же за ним — мутного говорливого типа, в котором многоопытный десантник с первого взгляда распознал «наседку». Тип вился исключительно вокруг экс-чиновника, демонстрируя полную незаинтересованность в нас двоих, жалких и ничтожных личностях. Сам чиновник наблюдал за этой самодеятельностью с доброй улыбкой и молчал. Не знаю уж, чего он там натворил на воле, но в камере мужик держался правильно.

А на следующий день меня выдернули на допрос. В последнее время, по мере уменьшения количества статей в моем деле, родное правосудие, чувствуется, потеряло ко мне всяческий интерес. Вечно похмельный пенсионер куда-то запропал, нового следователя не присылали. И тут…

— Доброе утро, Игорь Александрович, моя фамилия Ткачева, я буду вести ваше дело, — сказала высокая, с меня ростом, статная шатенка с зелеными глазами и аэродинамической фигурой.

Классический случай «женщины не для меня». Встречая таких, никогда не питал лишних иллюзий, а тут вот зацепило.

— Очень приятно, — совершенно искренне ответил я, усилием воли вернув на место отвисшую челюсть.

Совершенно не сохранилось в памяти, о чем спрашивала она и что мычал в ответ я, просто… Просто я сидел, глазел на нее и мечтал, чтобы этот допрос никогда не закончился, готовый ради этого сознаться в чем угодно: от попытки насильственного изменения государственного строя на островах Зеленого Мыса до поджога витебской хоральной синагоги в конце девятнадцатого века.

— Прочитайте и распишитесь, — на стол передо мной лег один-единственный лист.

— Вы еще придете? — хриплым, как с похмелюги, голосом спросил я.

— Завтра, — ответила она, складывая бумаги. — Я хотела сказать… — Она замялась и, честное слово, покраснела. — То, что вы сделали… В общем, я вас очень уважаю, — и протянула руку.

Это меня окончательно добило. Вернувшись в камеру, о чем-то, не помню, переговорил с соседом, после чего уселся лицом к стене и, выражаясь языком дамских романов, застыл в смятении и пребывал в нем вплоть до обеда. Поел, перекурил и усилием воли постарался успокоиться и вернуться в реальный мир. Получилось, но не сразу и не очень.

На второй допрос она принесла термос с чаем и гору еще теплых пирожков, которые я все умял и даже не почувствовал вкуса. Во время третьего мы перешли с гражданкой следователем на «ты».

Вы думаете, я ничего не пытался со всем этим сделать? Пытался, еще как пытался. Носился как наскипидаренный по камере, стирал рукояти гантелей, приседал и отжимался.

Помогало так себе. В одном старом фильме, помню, герой в таких случаях колол дрова, а другой — звонил в колокола. А еще я стал хуже спать. Бродил ночью по камере или ворочался. Вздыхал, как влюбленный гиппопотам, отвечал невпопад, если спрашивали.

— Проблемы, брат? — по-своему поняв мои страдания, поинтересовался стукачок и тут же умолк, наткнувшись взглядом на правильно набитый Витин кулак.

Она приходила не так уж и часто, и мы просто болтали. Мне даже показалось, что эти беседы интересны не только мне одному. Такая вот история, «Тюремный роман — два».

* * *

Если бы все это происходило не в жизни, а в американском кино, то мы бы бросились друг на друга прямо в прихожей и, сплетясь телами и натыкаясь на разные полочки, пуфики и счетчик электроэнергии, принялись со стонами и визгами сдирать с себя одежду и, в конце концов, овладели друг дружкой где-нибудь на люстре. В немецком кино она заявилась бы в кожаном нижнем белье, с плеткой, соседями и дрессированными козочками. Ну а дальше, как водится: «Опа-опа!», «Лус-лус!», «Шнелль-шнелль!» и, наконец, «Гу-у-ут!!!» В индийском кино мы бы обязательно сплясали и спели во весь голос, на радость засыпающим соседям. Слава богу, жизнь не кино.

— Спасибо, что пришла, а не то…

— Что?

— Завтра с утра залег бы у вас под прокуратурой и стал ждать.

— Меня могли услать в командировку.

— Все равно бы дождался.

— Ну, раз дождался, открывай шампанское, подполковник.

— Есть открывать шампанское.

— Послушай, ты действительно подполковник?

— В данный момент я вообще никто. Из армии меня поперли, из контролеров сам ушел. Я ведь рассказывал тебе, что был контролером?

— Пусть тебя это не волнует. — Она сделала крошечный глоток из фужера. — Даже если не рассказывал, расскажешь. Я хочу знать о тебе все.

— Зачем?

— Просто интересно.

Начало лета, раннее утро, море, пляж. По песку и мелкой гальке у самой кромки воды бежит скудно одетый человек, тощий, как мартовский кот, до черноты загорелый и самую малость небритый. Неплохо так бежит, достаточно бодренько и технично. Заскакивает на причал и с криком бросается в море. Не поверите, но это снова я.

В один прекрасный день я вдруг взял да и уехал из слякотной Москвы в Крым, к солнцу, морю и цветущему миндалю.

— Фантастика, — заявила по приезде Светлана. — Неужели все это происходит с нами?

— Точно, — согласился я. — Она самая… — правда, я имел в виду совершенно другое.

Бросить все, наплевать на перспективы и удрать с бывшим зэком, причем не на его виллу в Испанию, а просто в Крым, где у меня нет ни дворца, ни виллы, ни даже скворечника. Именно так и не иначе поступают героини дамских романов. В реальной жизни с такими, как я, никуда не удирают. Вернее, удирают, но от них самих, галопом и куда подальше.

— Не дури, — помнится, сказал я, — дождись отпуска и приезжай. Такой работой не бросаются.

В ответ она сообщила, что уже все для себя решила, а моего мнения по этому вопросу никто не спрашивал. И добавила, что меня вообще нельзя никуда отпускать одного, даже в булочную за хлебом, потому что по дороге я обязательно во что-нибудь впишусь.

В Генпрокуратуре крякнули от удивления, давненько, видать, от них добровольно не уходили, но заявление об увольнении подписали. Теперь Света больше не следователь, она матрос, вернее, матрос-спасатель, так же как и я, на одном из пляжей в Севастополе. Меня приняли на эту престижную работу по блату, начальник спасательной станции Валерчик Гришин оказался старинным приятелем Сани Котова. Моей спутнице блат не понадобился, она просто предъявила корочки мастера спорта по плаванию и тут же была с восторгом зачислена в штат. Так и трудимся бок о бок и вместе.

Севастополь обалденно красивый, белый город, до неприличия чистый, особенно в сравнении с Москвой. До краев наполненный памятниками старины и сам по себе — памятник и напоминание. В середине позапрошлого и прошлого веков он явил миру образец чести и героизма, а уже в конце того же прошлого века ему самому показали, что такое цинизм и подлость. Других слов для того, чтобы описать то, как с ним поступили, подобрать невозможно.

То ли первый президент всея Руси сразу после третьего класса избавился от вредной привычки появляться в школе в трезвом виде, то ли в той самой школе из принципа не преподавали историю, не знаю и не особенно хочу знать. Но просто вот так взять и стряхнуть со стола на колени незалежным соседям город русской, черт подери, славы, заодно с целым полуостровом с двумя миллионами говорящих, а самое главное, думающих по-русски людей… (Соседи подарок поймали на лету и даже не сказали мерси[4].) Почему, говоря о первом гаранте Конституции России, я все время упоминаю об этой его маленькой слабости? Потому что хочется верить, что накуролесил он исключительно по пьяному делу. Ведь ежели иначе, то совсем другая вырисовывается картина, и именем его тогда стоит называть вовсе не библиотеки, а что-нибудь уж совсем похабное другое.

После безлюдья девяностых на крымских пляжах опять полно народу. Наша задача, как спасателей, внимательно следить за тем, чтобы количество нырнувших в Черное море равнялось количеству из него вынырнувших. И наоборот. Для этого мы со Светой и бороздим акваторию на плавсредстве размером с ванну, снабженном моторчиком от вентилятора. Она обозревает в бинокль акваторию, а я отбиваюсь багром от сексуально озабоченных купальщиков. Единственная лошадиная сила мотора нашей посудины просто не позволяет удрать от желающих утонуть и быть спасенными зеленоглазой русалкой или просто интересующихся планами на вечер.

Более мощными единицами по традиции здесь управляют отставные флотские: бывший командир тяжелого авианесущего крейсера, капитан первого ранга Астафьев, бывший командир большого противолодочника, капитан второго ранга Ключников и другие. «Первого ранга», «второго ранга»… Так, и только так на флоте полуофициально именуются воинские звания старших офицеров. Никаких там «каперангов» и «кавторангов», как говорили когда-то очень давно, а сейчас так любят изъясняться исключительно герои хороших фильмов, снятых по сценариям выпускников ветеринарной академии.

У этих флотских вообще все не как у людей: не штОрмы, а штормА, рапОрт вместо рАпорт, и по морю они, видите ли, не плавают, а ходят. А любимого всеми военными, менеджера Министерства обороны, которого тов. сухопутные любовно называют «товароведом» или «мебельщиком», отчего-то прозвали просто «табуреточником».

В перерывах между подвигами я, как говорят здесь, морщу репу (то есть думаю) на тему, как жить дальше. Когда мы расставались в Москве в марте, Дед и Берта настойчиво звали работать к себе, а Женя сказал, что, если я вдруг решу вернуться на службу, то он готов составить компанию. Такой вариант тоже не исключается. Еще в марте генерал Миша предложил, «забыв мелочные обиды», «плечом к плечу служить отечеству» и намекнул, что само отечество в курсе и в принципе не возражает. Какой-нибудь из этих вариантов я, все обдумав и взвесив, обязательно выберу, только не сейчас, а чуть попозже. Во-первых, мне нравится лето в Крыму, а во-вторых, приятен сам неторопливый мыслительный процесс. Уж слишком долго я вообще ни о чем не думал.

По вечерам, когда спадает жара, мы со Светой и коллегами любим посидеть в кафе у моря, поесть шашлыков с чебуреками, послушать музыку, выпить и лениво поболтать о всякой ерунде. Интересный народ, эти отставные капитаны разных рангов, мудрый и ненавязчивый. «Легенду» о бывшем тыловике проглотили не разжевывая, хотя больше чем уверен, не поверили. Здесь вообще не принято задавать лишних вопросов и лезть в калошах в чужую жизнь. Но даже у них вызывает легкое удивление мое достаточно прохладное отношение к чудесному крымскому вину и полнейшее неприятие водки и пива, которое здесь, к слову сказать, гораздо лучше московского.

КОНЕЦ

Ричард Олдингтон.

Палдиес — спасибо (латышск.).

Лудзу — пожалуйста (латышск.).

А спустя несколько лет Севастополь вместе со всем остальным Крымом все-таки вернулся в родную гавань, в Россию. И в кои-то веки за державу вдруг сделалось на удивление приятно.