Саймон Скэрроу Непобежденный

Пролог

Провинция Тарраконская Испания,

начало лета 54 г. от Р. Х.

Когда заключенного, моргающего от яркого солнечного света, заливавшего форум в центре Астурики Августы, выволокли наружу, раздались гневные крики. Его больше месяца держали в цепях, в одной из сырых и холодных камер под зданием сената, где он ожидал возвращения римского магистрата из его сельского имения, дабы тот произнес приговор. И теперь магистрат стоял на ступенях у здания сената, окруженный городской знатью в дорогих тогах и вышитых туниках, уже готовый вынести приговор. В толпе, как и у самого заключенного, не было особых сомнений насчет того, что они услышат.

Искербел ударил представителя власти, пришедшего в его поселение, чтобы потребовать рабов в уплату долга перед сказочно богатым римским сенатором. И представитель власти погиб на глазах сотен свидетелей и воинов-ауксилариев[1], сопровождавших злополучного вольноотпущенника, явившегося за долгом. Не имело значения, что представитель власти только что приказал схватить десятерых детей, как и то, что удар был нанесен в состоянии аффекта. Искербел был могучим мужчиной с глубоко посаженными черными глазами, сверкающими из-под массивных бровей. Он просто ударил вольноотпущенника кулаком в лицо, и тот упал навзничь. Ударился затылком о каменный желоб для воды, отчего его череп раскололся. Жестокая усмешка судьбы, ставшая еще более жестокой, когда командир ауксилариев приказал взять под стражу не только главу поселения, но и его детей. Дети тоже ожидали своей судьбы; их должны были продать в рабство, а Искербелу предстояло предстать перед судом и быть подвергнутым публичной казни.

Последний раз он видел свою жену, когда две его юные дочери уткнулись, плача, в складки ее туники. Она в отчаянии обнимала их. За дневной переход арестованных доставили в Астурику Августу, где Искербела заковали в цепи, а его детей приковали к колонне, где приговоренные ожидали отправки в столицу провинции, Тарракон, где их должны были продать на огромном невольничьем рынке. С тех пор он голодал, поскольку его едва кормили, а тяжелые железные кандалы натерли ему запястья и лодыжки до кровавых язв. Его волосы засалились, он был испачкан в собственных нечистотах настолько, что десятеро стражников избегали приближаться к нему, подталкивая его вперед кончиками копий. Искербел шел, спотыкаясь, к ступеням, на которых собралась городская знать.

Гневные крики горожан и пришедших в город селян стали стихать, когда они увидели, в каком жалком состоянии пребывает арестованный. К тому времени, когда его остановили у ступеней лестницы, на форуме воцарилось мрачное молчание. Даже те, кто стоял у торговых прилавков, на дальнем конце форума, прервали свои дела и поглядели в сторону здания сената, поддавшись общей атмосфере напряжения.

— Ну, ты, стой прямо! — прошипел один из стражников, ткнув пяткой копья в зад арестованному.

Искербел пошатнулся, сделав полшага вперед, и выпрямился, гневно глядя на магистрата. Командующий стражниками центурион прокашлялся.

— Достопочтенный Тит Пелоний Авфидий, магистрат Астурики Августы! — прокричал он, тренированным на плацу голосом. — Вверяю тебе Искербела, главу поселения Гуапацина, дабы вершил ты суд по обвинению его в убийстве Гая Демокла, поверенного римского сенатора Луция Аннея. Убийство свершилось в иды предыдущего месяца, в том свидетель я и воины, назначенные для охраны Демокла. Ныне он ожидает твоего правосудия.

Центурион резко опустил подбородок в поклоне и шагнул в сторону. Магистрат спустился на несколько ступеней ниже, отделившись от стоящих на лестнице местных сенаторов и чиновников города, но так, чтобы стоять выше собравшейся толпы. Оглядывая лица собравшихся, Авфидий сделал презрительное лицо. Нет сомнения, что толпа настроена враждебно. Судя по простецкой одежде и неухоженным волосам, среди них немало селян из того поселения, которое возглавлял арестованный. Вряд ли они будут довольны тем, что случится. Могут возникнуть неприятности. Магистрата успокаивал тот факт, что в качестве меры предосторожности он заранее приказал остальным ауксилариям быть наготове, на улице рядом со зданием сената. Хотя первый римский император, Август, и провозгласил умиротворение Испании почти век назад, это случилось лишь после двух столетий войн. До сих пор оставались племена на севере, которые отказались преклонить колена пред Римом, а многие другие были в лучшем случае строптивы, втайне мечтая сбросить иго Рима, оказавшееся столь тяжелым. В самом деле, подумал Авфидий, просто удивительно, как такие гордые и воинственные народы вообще приняли навязанный им римский мир. Миролюбие просто не в их природе.

Именно поэтому ими следует править железной рукой. Авфидий гневно сморщил лоб.

— Нет сомнения в том, что ты совершил преступление. Этому есть достаточно свидетельств. Таким образом, я обязан вынести смертный приговор. Однако прежде, чем сделать это, во имя римского правосудия я даю приговоренному последний шанс молить о пощаде за его поступок и примириться с этим миром до того, как он отойдет в мир теней. Искербел, желаешь ли ты сказать свое последнее слово?

Глава поселения выставил подбородок, сделал глубокий вдох и заговорил громко и отчетливо:

— Римское правосудие? Плевал я на римское правосудие!

Центурион уже замахнулся, чтобы ударить арестованного кулаком, но магистрат махнул рукой, останавливая его.

— Нет! Позволь ему говорить. Позволь ему самому еще более показать свою вину в глазах закона и перед лицом этих людей!

Воин неохотно опустил руку. Искербел презрительно скривил губы, прежде чем заговорить снова.

— Естественным правосудием была смерть этого вольноотпущенника, проклятого сына шлюхи. Он пришел в наше поселение, чтобы забрать наше зерно, наше масло, все, что у нас есть, что имеет хоть какую-то цену. Когда мы отказались выполнять его требования, он угрожал, что заберет наших детей. Коснулся рукой одного из сыновей нашего народа, и тогда я умертвил его. Случайно, не имея такого намерения.

Авфидий покачал головой.

— Это не имеет значения. Потерпевший исполнял свои законные обязанности. Взимал долг по поручению своего хозяина.

— Того хозяина, который дал в долг нашему поселению, три года назад, когда случился неурожай. И который каждый год повышал лихву так, что мы уже никогда не смогли бы расплатиться с долгом.

Магистрат пожал плечами.

— Возможно, и так, но это законно. У вас было соглашение с сенатором Аннеем, заключенное через его поверенного. Ты знал его условия, ставя на нем свою печать от имени твоих селян. Таким образом, сенатор действовал в соответствии с законом, требуя полной выплаты долга.

— Полной, да еще с лихвой. Которая составила почти половину размера самого долга! Как мы можем с ним расплатиться? И не одни мы стали жертвой этого мерзкого пса.

Искербел повернул голову, обращаясь к толпе:

— Вы все знаете того, кого я убил. Мерзкого Демокла, который обманул не только народ моего селения, но и других почти всех селян этой области. Его люди уже схватили сотни человек из нашего племени, когда те не смогли расплатиться с его хозяином. Большую их часть приговорили к работам на рудниках, в горах. Там они будут работать, пока не умрут от изнеможения или не будут похоронены заживо в обрушившихся тоннелях. Не требуется и напоминать, какой ужас творится на этих рудниках!

Авфидий улыбнулся.

— Но ты все-таки решил напомнить. Искербел, всем хорошо известна судьба тех, кого приговорили к рудникам. Однако это вполне заслуженное наказание для всех, кто нарушил закон.

— Ха! Тебе ли говорить о законе. Законе, который принесли нам римляне на остриях мечей. Законе, служащем лишь инструментом для оправдания кражи нашего золота, нашего серебра, наших земель, наших домов, нашей свободы. Римский закон — оскорбление закона природы, бич, вышибающий из нас остатки нашей чести.

Искербел умолк, гневно глядя на толпу.

— Есть ли здесь те, кто столь низок, что вынесет этот позор? Неужели все вы — лишь шелудивые псы, опустившиеся до того, чтобы выпрашивать объедки и лизать ноги тем, кто морит вас голодом и хлещет кнутом, добиваясь полнейшей покорности? Неужели здесь нет никого, кто способен противостоять римской тирании? Никого?

— Долой Рим! — закричал кто-то в толпе.

Все начали смотреть по сторонам. Крик подхватил кто-то еще, людской гнев разгорался.

— Смерть Авфидию! — выкрикнул мужчина, стоявший в первых рядах, потрясая кулаком. Он был крепкого сложения, с лысиной, окруженной редкими волосами. На нем был пастушеский плащ, смотанный и обернутый вокруг пояса. Мужчина принялся выбрасывать кулак вверх, повторяя свои слова, и к нему стали присоединяться стоящие поблизости.

Магистрат отшатнулся и резко повернулся к центуриону.

— Исполняй приговор. Уведи его отсюда! Быстро!

Центурион кивнул и прокашлялся.

— Конвой! К арестованному, сомкнись!

Вскинув щиты и копья, ауксиларии встали стеной вокруг Искербела, а центурион взялся свободной рукой за конец цепи, свисающей с шеи арестованного, и резко дернул.

— Пошел.

Они двинулись вдоль ступеней, ведущих к зданию сената, пробираясь к краю форума, чтобы выйти на улицу, ведущую к восточным воротам города. За ними виднелся невысокий холм с пологими склонами, на вершине которого казнили осужденных на смерть. Глянув поверх черепичных крыш, Искербел разглядел крохотные фигурки судебного отряда, который заранее отправили туда, чтобы собрать крест, на котором он будет распят, и вырыть под него яму. Но тут последовал болезненный рывок цепи. Центурион потащил его на узкую улочку.

Как и в большинстве римских поселений, улицы Астурики Августы образовывало множество домов с небольшими лавками на первом этаже, поверх которых были выстроены дополнительные этажи, чтобы вместить быстро растущее население.

Центурион рявкнул, приказывая стоящим на улице освободить дорогу, и горожане поспешно рассыпались в стороны. Женщины хватали детей, старики неловко взбирались на тротуары. Толпа с площади ринулась следом за приговоренным и его охраной, гневные крики людей наполнили душный воздух оглушительным шумом, отражаясь от стен. Центурион обернулся, глянув на приговоренного, и оскалился.

— Твои сородичи притихнут, когда увидят тебя прибитым к кресту.

Искербел не стал отвечать, сосредоточившись лишь на том, чтобы не упасть оттого, что его тащат по мощенной камнем улице. Ауксиларии расталкивали в стороны зевак, столпившихся на тротуаре.

— За что его? — спросил центуриона пожилой мужчина с морщинистым лицом.

— Не твое собачье дело, — отрезал центурион. — Освободить дорогу!

— Это Искербел, — ответила старику толстая женщина.

— Искербел? Вождь Искербел?

— Ага, казнят беднягу. За то, что ростовщика убил.

— Казнят?

Старик плюнул в сточную канаву, у ног ауксилариев.

— Это же не преступление. Не должно им быть.

Женщина вскинула кулаки.

— Отпустите его! Псы римские. Отпустите его!

Стоящие по обе стороны улицы быстро подхватили ее клич, который быстро распространился по всей улице. Вскоре оглушительный рев толпы стал единственным, что слышали Искербел и воины, конвоирующие его. Вождь не удержался от едва заметной удовлетворенной улыбки, хотя и шел навстречу мучительной смерти. Люди его племени, как и многие другие из населяющих эти земли, пришедшие жить в города, сохранили в себе дух сопротивления завоевателям, с которыми они сражались на протяжении жизни многих поколений. Провозглашенный римлянами мир был миром перемалывающей их имперской пяты, и Искербел взмолился богине Атецине[2]о том, чтобы она обрушила свой гнев на Рим и воодушевила поклоняющихся ей жечь и убивать захватчиков, скинуть их обратно в море.

На некотором расстоянии впереди из таверны вышли несколько молодых парней, посмотреть, в чем причина шума. Поглядев на них, Искербел заметил изящные туники и чисто выбритые щеки и понял, кто это. Отпрыски богатых семей, которые давно связали свою судьбу с завоевателями, с радостью перенимая римскую манеру одеваться и вести себя. У некоторых в руках были керамические бокалы, и один из парней поднял бокал, чтобы сказать тост.

— Смерть убийцам! Смерть Искербелу, говорю я!

Его товарищи с тревогой поглядели на него, но не все. Остальные присоединились к тосту, насмехаясь над идущим в их сторону приговоренным. Толстая женщина мгновенно развернулась и, подобрав подол потрепанной столы, ринулась вперед по тротуару. Закатила вожаку хмельной компании пощечину широкой мясистой ладонью.

— Дурак пьяный.

Парень, быть может, был и выпивши, но не пошатнулся от удара, а только тряхнул головой. Сжал правую руку в кулак и ударил женщине в лицо, сломав ей нос. Из ноздрей женщины потекли алые струи.

— Рот закрой, мегера. Если не хочешь присоединиться к своему дружку, когда его будут распинать.

Женщина прижала к носу ладонь, увидела кровь и, оглушительно визжа, ринулась на парня, размахивая кулаками.

— Вы ублюдки! Ублюдки! Досуха нас высосали!

Она вопила так громко, что люди поблизости умолкли и поглядели в ее сторону. Мгновенно поняв причину ссоры, ринулись к таверне и набросились на молодых парней, которые стали для них живым символом всех их несчастий. Мелькали кулаки, люди таскали друг друга за волосы и пинали ногами, осыпая оскорблениями. Драка тут же выплеснулась и на дорогу, ту, по которой вели приговоренного. Центурион остановился и резко выдохнул.

— Зашибись… этого мне не хватало.

Отдав цепь одному из воинов, он перехватил покрепче посох из лозы.

— Пока проходим через все это, держать плотный строй. Чтобы никто не пролез, ясно? Если кто с дороги не уйдет, бейте, но не колите копьями. Они и так уже разозлились, так что не давайте им повода напасть. Все поняли? Строй сомкнуть, вперед марш.

Показав вперед посохом, он зашагал медленно, но уверенно. Когда отряд приблизился к куче дерущихся, центурион поднял посох.

— Прочь с дороги! — рявкнул он.

Однорукий мужчина нервно глянул на него и спешно отошел в сторону, но остальные продолжали драться, не обращая внимания ни на что.

— Дело ясное, — пробормотал центурион. Взмахнул посохом и ударил им по плечам ближайшему из дерущихся. Мужчина крякнул от боли и дернулся, а затем скрылся в толпе. Центурион снова ударил посохом, ткнув узловатым навершием женщине в зад. Та рухнула на колени. Центурион оттолкнул ее свободной рукой и шагнул на освободившееся место. Хватило еще пары ударов, и горожане, осознав опасность, попытались уступить центуриону и воинам дорогу. Ауксиларии шли следом, сомкнув щиты и расталкивая ими дерущихся. Искербел изо всех сил старался удержаться на ногах в этой толчее. Миновав толпу дерущихся, они вышли на перекресток, и Искербел краем глаза заметил какое-то движение. Поглядев на улицу, которую они пересекали, он увидел небольшую группу людей в темно-коричневых плащах, которые пробежали по параллельной улице, и тут же исчезли.

К реальности его вернул резкий рывок за цепь.

— Тащи свою задницу, — буркнул ауксиларий, который держал в руке цепь.

Он сказал это на местном наречии, с еле заметным акцентом. Искербел жестко поглядел на него.

— Ты не римлянин. С востока провинции, я прав?

— Барцино, — ответил ауксиларий, пожимая плечами.

— Значит, ты один из нас. Зачем служишь этим римским псам? Неужели не хочешь быть свободным?

— Свободным кем? — спросил воин и резко усмехнулся. — Селянином с голой волосатой задницей на клочке дерьмовой земли, полуголодным? Если это свобода, можешь ею подавиться.

Искербел прищурился.

— У тебя ни сердца, ни гордости? И жалости нет?

— Жаль только, что приходится слушать твое нытье, вот и вся жалость.

Воин резко дернул за цепь.

— Так что захлопни пасть, дружок, и избавь меня от проповедей.

Миновав толпу, центурион прибавил шагу. Улица сворачивала влево, огибая небольшой храм, позади которого виднелись городские ворота. Увидев старшего по званию, часовые очнулись от дремы и неловко встали по стойке «смирно». В отличие от ауксилариев они не были настоящими воинами, а просто были наняты городским сенатом для взимания платы за вход в город. Оружие и доспехи у них были самыми дешевыми, чтобы только позволить им исполнять эти нехитрые обязанности. Центурион едва заметно кивнул в ответ на их приветствие, продолжая идти вперед. Отряд миновал ворота и вышел за пределы городской стены, под яркий солнечный свет. Еще на пару миль от города дорога была замощена, дальше же она переходила в грунтовую, которая тянулась за горизонт, петляя между холмами. На дороге стояли повозки купцов и тяжело навьюченные мулы, которых вели в поводу селяне, ожидая своей очереди войти в город. Они едва глянули на отряд и арестованного, которого вели мимо них. В конце очереди стояли торговец лошадьми с помощниками и множество коней. Центурион с завистью поглядел на скакунов, мысленно сравнивая их с теми клячами, с которыми приходилось иметь дело его когорте.

Вскоре дорога привела их к подножию холма, на котором происходили казни. Центурион и воины двинулись вверх, к поджидавшему их судебному отряду. Рядом стояли немногочисленные горожане в ожидании представления. Сидевшие на земле встали, увидев приговоренного и его охрану.

Искербел ощутил, как живот стянуло тугим узлом, когда его взгляд упал на скрещенные брусья, лежащие рядом с холмиком из земли и камней и ямой для столба. До сих пор ему удавалось скрывать свои чувства, и сейчас он лишь скрипнул зубами, намереваясь не опозориться перед врагами. Надо до последнего вздоха скрывать страх и боль, демонстрируя презрение и ненависть к Риму, так будет лучше. Пусть горожане увидят это, пусть те, кто продолжает бороться с захватчиками, почерпнут в этом новые силы.

— Задницы подымайте! — крикнул центурион и немного повернулся, указывая на Искербела. — Вот ваш клиент. Приколачивайте его по-быстрому, и мы назад пойдем.

Командующий судебным отрядом декурион махнул рукой в знак того, что понял приказ, и повернулся к своим подчиненным, что-то тихо говоря им. Те сидели на корточках вокруг креста, рядом валялся инструмент. Сидели спиной к подходящим ауксилариям, даже не пошевелившись, несмотря на топот подбитых гвоздями сандалей-калиг и хруст камней, покрывающих прокаленную солнцем землю.

— Встать, я сказал! — заревел центурион, быстро шагая вперед и уже замахиваясь посохом, чтобы ударить ближайшего из нарушителей дисциплины.

И тут он заметил темное пятно высохшей крови рядом со столбом креста. А потом и другие. Центурион резко остановился, и у него пошли мурашки по затылку. Он увидел босые ноги, торчащие из-за скального выступа, и тут же перекинул посох в левую руку, а правой выхватил меч.

— Засада! К оружию!

Прежде чем ошеломленные воины успели что-либо сделать, декурион что-то крикнул на местном наречии, и сидевшие на земле вскочили. У них в руках оказались мечи и копья, и они ринулись на ауксилариев. Зрители скинули плащи, у них в руках тоже было оружие. Все кинулись на воинов и пленника молча.

Искербел, прежде собиравший в кулак всю свою волю и решимость в ожидании, что ему пробьют запястья и лодыжки железными гвоздями, ощутил, как его захлестывает радость. Вот оно, спасение.

Человек, прикидывавшийся декурионом судебного отряда, бежал впереди всех и взмахнул мечом по большой дуге, метя в центуриона. Но римский воин был профессиональным воином, прошедшим не один год в учебе и боях. Присев, он отбил удар в сторону мечом и тут же нанес противнику отвлекающий удар посохом в голову. Нападавший отшатнулся.

Центурион оглянулся на воинов.

— Сомкнись!

Шок мгновенно уступил место выучке. Ауксиларии сомкнули щиты и опустили копья, готовые отразить атаку с двух сторон. Тот, что держал в руке цепь, замешкался, не зная, продолжать ли удерживать пленника, или присоединиться к остальным. Искербел резко дернул закованными в кандалы руками и выдернул цепь из руки ауксилария. И тут же взмахнул руками так, что цепь ударила по металлическому шлему. Воин попятился, столкнувшись спиной с одним из своих товарищей, и они оба едва не упали. В строю ауксилариев образовалась брешь, и Искербел, сжав кулаки и подняв руки, ринулся вперед так быстро, как только позволяли скованные цепью ноги. Оттолкнул плечом одного из конвоиров и побежал, но споткнулся о цепь и упал в десятке футов от римских воинов.

Центурион взмахнул посохом.

— Не дайте ублюдку сбежать!

Один из ауксилариев ринулся вперед, замахиваясь копьем. Искербел перекатился набок и вскинул руки в тщетной попытке отвести удар. Прищурился, глядя на воина, который был черным силуэтом на фоне ослепительного солнечного света. И вдруг появилась другая тень, врезавшись в ауксилария и сбив его с ног. Воин упал, его щит с грохотом ударился о каменистую землю. Краем глаза Искербел увидел, как мелькнуло лезвие меча, поднимаясь и опускаясь. Три быстрых удара, а затем его схватили за руку и рывком поставили на ноги. Искербел увидел перед собой ухмыляющееся лицо того самого парня, что стоял в толпе и призывал к смерти Авфидия.

— Рад тебя видеть, Каллек, друг мой.

— Приветствия потом, — выдохнул мужчина. — Сначала римлян убьем.

Он помог Искербелу отойти на безопасное расстояние, а затем бегом ринулся к сражающимся у вершины холма.

Несколько человек уже лежали на земле, клубилась пыль. Трое из поверженных были ауксилариями. Их товарищи стояли спиной к спине, сражаясь вместе с центурионом. Но нападавших было слишком много, и их отчаянная отвага не оставляла сомнений в исходе боя. Ауксилариев сбивали с ног одного за другим и тут же добивали бешеными ударами мечей и копий. Вскоре на ногах остались лишь центурион и двое воинов. Они стояли слегка присев и выставив оружие, их взгляды метались в ожидании атаки. Будто по безмолвной команде нападающие немного отступили. Их было десятка два, и они стояли на расстоянии в два меча, окружая троих ауксилариев. Те тяжело дышали, собираясь с силами, чтобы сражаться дальше.

— Бросайте оружие! — крикнул Искербел.

Центурион презрительно скривил губы, но не успел ничего сказать. Один из ауксилариев бросил меч и выпустил из руки щит, который упал на землю рядом. Его товарищ глянул на центуриона и сделал то же самое.

Центурион фыркнул.

— Вы трусы…

— Сдавайтесь! — приказал Искербел. — Сейчас же — или умрете!

Центурион скрипнул зубами, медленно оглядываясь по сторонам. Двое выживших бочком отошли от него. Тяжело вздохнув, он выпрямился и швырнул посох и меч к ногам Искербела.

— Сейчас ты сбежишь, но очень скоро мы снова будем гнать вас, как псов, идя по вашему следу.

— Правда? — с улыбкой спросил Искербел. — Это мы еще поглядим. Каллек, сними с меня эти цепи.

Соплеменник подошел к нему и выдернул штифты из колец на шее и запястьях, а затем наклонился и снял оковы с его ног. Искербел осторожно потер красные рубцы на запястьях, оглядывая людей из своего поселения.

— Дураки вы все. Римляне удовлетворились бы моей кровью за убийство ростовщика. А теперь они нас всех убьют.

— Если у них шанс будет, — ответил Каллек, усмехаясь. Ткнул пальцем в сторону троих ауксилариев. — А если все они будут биться, как эти малодушные трусы, то нам вообще не о чем беспокоиться.

Искербел нахмурился.

— У них есть куда лучшие воины, которых они против нас и пошлют. В этом можешь не сомневаться. Если мы начинаем сражаться с Римом, то сражаться придется до конца. Мы можем победить лишь в том случае, если проживем достаточно времени, чтобы поднять против Рима другие племена и повести их за собой.

Он помолчал, чтобы все лучше осознали его слова.

— Обстоятельства против. Против всего нашего народа. Римляне не успокоятся, поймав лишь нас. Они будут убивать всех. Наших женщин и детей тоже. Вы готовы рискнуть этим, друзья мои? Хорошо подумайте.

Каллек запрокинул голову и расхохотался.

— Неужели ты думаешь, что мы не обговорили все это тщательно? Все мы, каждый. Мы поклялись освободить тебя, вождь Искербел. Ты поведешь нас к победе или к гибели.

Искербел медленно вдохнул, глядя на людей, смотрящих на него с надеждой. И покачал головой.

— Вы дураки… но да будет так. Победа или погибель.

Каллек вскинул вверх руку и издал радостный клич. Остальные подхватили клич, взмахивая руками. Искербел размял шею и руки, поводя плечами. А затем наклонился, подбирая меч центуриона. Внимательно оглядел его. Отличный баланс, рукоять из слоновой кости, вытертая до гладкого состояния от частого использования. Хорошее лезвие, остро заточенное, за оружием явно следили. Он поглядел на центуриона и уважительно кивнул.

— Ты свое дело знаешь.

— Еще бы. А еще знаю, что очень скоро получу его назад. Клянусь Митрой.

— Он не придет к тебе на помощь, римлянин. Если того не дозволят наши боги. А если дозволят они, не дозволю я и мои друзья.

Центурион презрительно фыркнул.

— Вы? Вы же просто кучка селян, воняющих потом и козьим навозом. На этот раз вы нас врасплох застали, должен признать. Но в следующий раз мы будем готовы, и вы узнаете, на что способны воины Рима.

— Возможно.

Искербел поглядел на городские ворота. Часовые смотрели на вершину холма, прикрывая глаза руками от солнца. Один из них повернулся и побежал в город, чтобы поднять тревогу.

— Нам лучше уходить. Скрыться среди холмов прежде, чем они пошлют кого-то еще.

— Я об этом уже подумал, — сказал Каллек. Повернувшись в сторону дороги, он помахал рукой из стороны в сторону. Те, кто еще недавно прикидывался торговцами лошадьми, мгновенно вскочили в седла и поскакали в сторону холма, ведя за собой лошадей.

— Прежде чем они подымут свои жирные римские задницы и начнут погоню, мы уйдем не на одну милю.

— Молодец, — с улыбкой сказал Искербел. Но тут его лицо стало жестким. — Но что же с нами будет? Они наверняка дотла сожгут наше селение. Нам придется забрать женщин и детей и прятаться в горах.

Его товарищ пожал плечами.

— Это будет нелегко, но мы знаем свою землю. Мы выживем.

— Выживем? — переспросил Искербел и наморщил лоб в задумчивости. — Нет. Выжить недостаточно. Я не допущу, чтобы наш народ гоняли и преследовали, как голодных псов. Они этого не заслужили. Мы должны дать им идею, за которую надо сражаться, друг мой. Мы должны поднять знамя нашего племени и призвать всех соплеменников сражаться с Римом. Если мы не сможем вышвырнуть их с нашей земли, мы вечно будем их рабами.

— Ты думаешь, что мы сможем сражаться с Римом? — спросил Каллек, удивленно подняв брови. И перешел на шепот, чтобы их никто не услышал. — Ты ума лишился? Мы не можем разгромить Рим.

— Почему нет? Мы не будем первыми здесь, в Испании, кто пытался сделать это. И, уверяю, не будем последними, если даже и проиграем. Вириат и Серторий были очень близки к победе и проиграли лишь потому, что их предали. Я такой ошибки не сделаю.

Глаза вождя засверкали.

— Кроме того, наша провинция созрела для восстания. Не только наше племя попирает нога захватчика. Люди жаждут восстания, и мы удовлетворим их жажду, друг мой. Наш пример воодушевит всех, кто ненавидит Рим… но сейчас не время говорить об этом. Позже, когда мы уведем наших людей в безопасное место.

Каллек кивнул и уже было повернулся к приближающимся всадникам и лошадям, но поглядел на трех пленников и махнул рукой в их сторону.

— С этими что?

Искербел мгновение глядел на центуриона и ауксилариев и принял решение.

— Воинов убить. Что же до центуриона, было бы жалко не воспользоваться этим крестом и гвоздями…

Глава 1

Остия, порт в дневном переходе от Рима

— Что тут за суета такая, дружище? — спросил Макрон владельца таверны, кивая на пьяное сборище в дальнем конце зала заведения с гордым названием «Дар Нептуна».

Несколько мужчин возбужденно переговаривались, перед ними стоял большой кувшин с вином. К ним уже присоединились две проститутки, прислуживающие в таверне, усевшись мужчинам на колени в надежде получить свою долю вина, а если повезет, то и иной заработок.

Пожилой владелец таверны с морщинистым обветренным лицом и повязкой на глазу не ответил на вопрос, оглядывая единственным глазом клиента.

— Только что с корабля, а? — спросил он.

Макрон кивнул, не обращая внимания на бестактность вопроса, а затем поглядел на своего рослого худощавого товарища, который как раз вытирал полой плаща скамью рядом с входом. Стерев основную часть грязи, Катон сел, освещаемый ярким солнцем, лучи которого лились в проход. На улице было много народу, парящие в ярко-голубом небе чайки оглашали все вокруг своими криками, смешивавшимися с шумом разговоров и выкриками уличных торговцев. Несмотря на утренний час, уже стояла жара, и таверна предоставляла желанное укрытие от палящего солнца.

— Это точно. Надо хлебнуть прежде, чем снова в лодку сесть и по Тибру в Рим.

— Лодку? Это едва ли. Наверняка ни одного места нет. Скоро в столице праздник, так что все суда уже доверху забиты вином, угощениями и путешественниками. Придется по суше отправиться, друг мой. Ты один?

— Нет. Я вместе с префектом.

— Префектом?

Единственный глаз владельца таверны расширился и тут же прищурился, оценив, какие клиенты ему достались. Внешних признаков богаства или звания никаких. Оба в военных плащах и простых туниках. Тот, что ростом пониже, — в массивных армейских калигах, сандалиях с подбитыми гвоздями подошвами, но его товарищ, префект, — в дорогих кальцеях из телячьей кожи, крашенной в красный цвет. У обоих небольшие вещмешки на плечах и набитые кошельки на поясе.

Владелец таверны оскалил щербатый рот в ухмылке.

— Всегда рад послужить важным господам. Он, значит, префект, а ты? В том же звании?

— Не, — ответил Макрон с улыбкой. — Я сам зарабатываю.

Он хлопнул себя по груди.

— Центурион Макрон. Из Четырнадцатого легиона, в Британии служил, а до этого во Втором Августовском, лучшем легионе во всей империи. Так что за шум такой? Весь город на ушах ходит.

— Почему же нет, господин? Уж тебе ли не знать, вернувшись из Британии. Все по поводу короля Каратака, того, что в свое время немало нашим накостылял.

Макрон вздохнул.

— Уж точно, об этом не мне спрашивать. Ублюдок, скользкий, будто угорь, но отважный, будто лев. Хорошо, что мы наконец с ним покончили. И что же? Последнее, что я слышал о Каратаке, что его в Рим отправили, под замок.

— Там он и оказался, господин. Он и его родня содержатся в Мамертинской тюрьме, уже шесть месяцев. Император раздумывал, что же с ним делать. И теперь мы узнали решение. Клавдий намерен провести их по Риму к храму Юпитера, где их удушат. Хорошее торжество будет. Их милость устроит праздник для всего города, пиршества, пять дней гладиаторских боев и гонок колесниц в Большом Цирке.

Владелец таверны пожал плечами.

— Конечно же, когда все это начнется, в Остии будет тихо, как в могиле. Плохо для моего дела. Так что сейчас я пытаюсь продать столько, сколько смогу. Что пожелаешь, господин?

— Что у тебя самое лучшее? Мы заслужили чего-нибудь хорошего, чтобы отметить наше возвращение домой. Не какое-нибудь разведенное водой дерьмо, которое ты продаешь обычным клиентам, только что с корабля слезшим, а?

Владелец таверны сделал оскорбленный вид и выпрямил шею, делая глубокий вдох.

— Не такое у меня заведение, господин. Скажу тебе, что Луций Скабар подает одни из лучших вин, какие можно найти по всей Остии.

Невелика заслуга, подумал Макрон. В этой таверне, как и во всех остальных, нагромоздившихся у причалов, всегда отличная торговля, поскольку люди, сошедшие с кораблей, отчаянно хотят выпить. Как и те, кто отправляется в путешествие. Таких больше интересует эффект, а не вкус того, что им подадут.

— Так что у тебя лучшее? — снова спросил он.

Владелец таверны кивнул в сторону небольшого ряда сосудов на верхней полке за стойкой.

— В прошлом месяце прислали хорошее вино из Барцино.

— Годный урожай?

— Из последнего, господин.

Макрон кивнул.

— Тогда кувшин вина и две чаши. Проследи, чтобы чистые были. У префекта свои требования.

Владелец таверны нахмурился.

— Как и у меня, господин. Что-нибудь поесть, к вину?

— Возможно, позже. Когда вино успокоит наши внутренности после этого проклятого перехода из Массилии. Шторм был изрядный.

— Очень хорошо, господин. Пошлю одну из девушек сочинить что-нибудь поесть, на случай если вы пожелаете. Кстати, о девушках, они у меня чистые, бойкие и знают множество фокусов. По сходной цене.

— Не сомневаюсь. По крайней мере, насчет двух последних качеств. Не для того я пережил три сезона боевых действий в Британии, чтобы свалиться от гонореи. Так что на этот раз откажусь от твоих сладостей. Принеси вино нам к столу.

Макрон развернулся и пошел к столу, за которым уселся Катон, опершийся спиной на потрескавшуюся и заляпанную штукатурку. Лицо Катона было мрачным, и Макрон почувствовал укол жалости к своему старому другу. Несколько месяцев назад, еще в Британии, Катон узнал о смерти жены. И возвращение домой, в столицу, заставит его с новой силой ощутить ужасающую боль потери. Юлия была чудесной девушкой, подумал Макрон, он и сам горевал, узнав о ее смерти. Но не все потеряно. Она подарила жизнь мальчику, который, возможно, принесет Катону хоть какое-то утешение, когда он увидится со своим сыном в первый раз. Часть Юлии осталась в нем, в юном Луции. Заставив себя улыбнуться, Макрон сел напротив Катона.

— Вино сейчас принесут. Лучшее, что есть в этом клоповнике. Сойдет, чтобы смыть с губ соль. Никогда не любил морские путешествия. Особенно после того крушения у Крита. Помнишь?

— Как я могу забыть?

Макрон мысленно выругался на себя. То самое время, когда Катон совсем недавно влюбился в Юлию. И он решил побыстрее сменить тему.

— Есть интересные новости. Только что от владельца таверны услышал. Говорит, Клавдий решил покончить с Каратаком и его семьей. Поэтому все тут и пьют в три горла. Император устроит большую тусовку, чтобы это отпраздновать.

Катон сделал глубокий вдох.

— Казнь? Это неправильно. Он заслуживает лучшего, пусть он и наш враг. Он честно сражался. Риму не будет никакой пользы с того, что его казнят как преступника. Когда вести об этом дойдут до племен в Британии, они точно не обрадуются. Нам повезет, если это не спровоцирует восстания.

— Возможно, — ответил Макрон. — Но также возможно, что им хватит ума понять, что не стоит перечить воле Рима. Узнав о его судьбе, они, вполне возможно, решат не высовываться и делать то, что им скажут.

Некоторое время они молчали, а затем Катон прокашлялся.

— Хотя я и не удивлен. Учитывая последние события в Британии, император Клавдий и его советники постараются держать марку столько, сколько получится. Военные поражения никогда не воодушевляли чернь.

— Это точно, — согласился Макрон, многозначительно кивнув. — Горные племена хорошенько нам накостыляли. Хвала Фортуне, что мы сумели хоть кого-то вывести живыми.

Подошел владелец таверны с небольшим сосудом вина и двумя глазированными чашами. Поставил их на стол с резким стуком.

— Лучшее, что здесь есть. Храню для знатных господ, таких как вы, которые часто бывают в моем заведении.

Макрон взял в руки чашу, ту, что поближе, и принялся тщательно разглядывать.

— Похоже, нечасто ею пользуются.

Владелец таверны хотел было ответить, но передумал и просто протянул руку.

— Десять сестрециев, господин.

— Десять? — переспросил Макрон, резко глянув на него. — Грабеж средь бела дня.

— Нет, господин. Предложение и спрос. Учитывая предстоящий большой праздник в Риме, двор закупает все подряд.

Катон прокашлялся.

— Заплати — и дело с концом.

— Не, погоди. Он нас надуть пытается.

— Вот.

Катон достал из кошеля несколько монет и положил в руку владельцу таверны.

— Иди.

Пальцы торговца мгновенно сомкнулись вокруг серебряных монет, он поклонился и спешно ушел к стойке прежде, чем Макрон успел возразить. Центурион надул щеки, но не стал ничего говорить по поводу поступка его друга. Протянул руку к сосуду и вытащил пробковую затычку с глухим щелчком. Принюхался.

— Неплохо, на удивление.

Налив вина в чаши, он аккуратно подвинул одну Катону, а другую взял в руку.

— За тех, кто уже не с нами.

Катон поднял чашу.

— За тех, кто не с нами, — откликнулся Катон, подымая чашу.

Они отпили вина и замолчали, вспоминая недавние бои с племенем деканглов в горах. Они были в отряде, который пытался захватить остров Мона, принадлежащий друидам. Вместо этого войска попали в засаду и были вынуждены отступать под сыплющимся с неба снегом. Командовавший отрядом легат и тысячи воинов погибли, тщетно пытаясь пробиться обратно к основному лагерю войска. Подразделения под командованием Катона и Макрона составляли арьегард отряда, и среди них выжило совсем немного. Новый губернатор провинции Дидий Галл приказал им вернуться в Рим и сделать подробный доклад о происшедшей катастрофе, сам же он пытался хоть как-то удержать границы владений Рима. Спустя десять лет после вторжения в Британию до завоевания земель многих местных племен все еще было очень далеко. А это поражение грозило бесчестьем самому императору, который уже удостоил себя триумфа за победу над бриттами, случившуюся в первые месяцы после высадки на остров. Почти десятилетие назад.

«Незаслуженный это был триумф», — подумал Катон, снова отпив вина. Ничего удивительного, что император и советники решили именно сейчас отпраздновать победу и пленение Каратака. Так всегда в политике — замаскируй плохие вести хорошими и надейся на то, что чернь напьется так сильно, что не заметит мошенничества. Или настолько, что на плохие вести будет плевать. Хлеб, вино, игры и обман — испытанный рецепт того, как отвлечь внимание граждан Рима, чтобы они оставались покорными. Несомненно, черни понравится представление с публичной казнью врагов. Но для Каратака и его семьи это будет незаслуженная и недостойная смерть, и от этого у Катона было тяжело на сердце.

Он почувствовал, что кто-то подходит к столу, и поднял взгляд. Это оказался один из посетителей таверны. Мужчина лет сорока с небольшим, решил Катон, оглядев его. В потертой военной тунике и с густыми седеющими волосами, перетянутыми широким кожаным ремешком. В левой руке у него была чаша по виду самосской керамики, а кисти правой руки у него не было. Культя была прикрыта кожаным колпаком, из которого торчал железный крюк вместо пальцев.

Катон проглотил вино.

— Слушаю.

— Прошу прощения, господин. Старый Скабар говорит, вы только что из Британии. Это так?

— Да. И что?

— Я подумал, нельзя ли будет вас спросить, как там сейчас дела. Я служил в Девятом легионе, в первый год, как мы туда вошли. Руку потерял в битве у Камулодуна.

Катон кивнул.

— Помню тот бой. Жарко было. Каратак нас тогда едва не разгромил.

— Это точно, командир.

— Как тебя зовут?

— Марк Салин, командир.

Мужчина тут же выпрямился, становясь по стойке «смирно» при обращении к старшему по званию.

— Опцион шестой центурии первой когорты девятого легиона… был когда-то.

— Вольно, опцион, — с улыбкой ответил Катон. — Центурион и я сочтем за честь поднять чашу вина со старым товарищем из Девятого легиона. Присаживайся.

Макрон подвинулся в сторону. Салин замешкался на мгновение, но принял приглашение. Его товарищи стояли неподалеку, глядя, как Макрон наливает вина их другу. Салин поблагодарил его, и на его лице на мгновение мелькнула тревога, когда он оглядел таверну. А затем он заговорил тихо:

— Ходят слухи, что мы потерпели серьезное поражение. Это правда?

Катон немного помолчал, раздумывая, не стоит ли проявить осторожность. Вряд ли шпионы двора ходят в такие убогие питейные заведения, если только за время, пока его не было в Риме, все не изменилось уж слишком сильно. Кроме того, ему и Макрону и так предстоит испытать на себе гнев императора, когда они станут докладывать о ситуации в Британии. Так что вряд ли честный ответ на вопрос ветерана что-то испортит.

— Правда. Легионеров потеряли как целый легион, пять тысяч, и еще вполовину этого количества — ауксилариев, не говоря уже о легате Четырнадцатого легиона. Противник гнал нас от самых гор и, вполне возможно, сейчас уже делает вылазки на территорию провинции.

Салин не смог скрыть ошеломления, как и его друзья, и покачал головой.

— Как такое оказалось возможным?

— Этого вообще не должно было случиться, — сказал Макрон. — Дело шло к концу сезона, у нас было мало информации и о противнике, и о территории, по которой мы шли. Начались снегопады, а потом противник отрезал нам пути снабжения. Долбаная катастрофа, с самого начала и до самого конца.

— Командир, так почему же вообще начали боевые действия?

— Все как обычно. Большой начальник решил выпендриться, не просчитав возможности, и все мы вляпались в дерьмо с ним вместе. Когда умер прежний губернатор, Квинтат решил, что надо заграбастать всю славу себе, прежде чем назначат нового.

— Всегда эти ублюдки так делают, — буркнул Салин. — Хорошо бы кое-кому головой за это поплатиться.

— Так и случилось. Квинтат погиб в бою. По-честному, как настоящий воин. Скверно только, что с собой слишком много забрал. Самое худшее из наших поражений с тех пор, как мы ступили на земли Британии.

— Погоди-ка, — вступил в разговор один из посетителей таверны. — Как такое могло случиться, когда мы взяли в плен Каратака? Ведь он вроде бы был их командующим? Нам говорили, что раз он здесь, в цепях, то все почти закончилось.

Макрон улыбнулся.

— Ладно тебе, приятель. Неужели ты веришь всему, что вывешивают на форуме?

— Если бы с ними был Каратак, все могло бы быть куда хуже, — сказал Катон. — Много хуже. Уже за это мы должны быть благодарны. Он нас десять лет за нос водил, пока мы его не прижали. Каратак из тех врагов Рима, которых я уважаю в силу многих причин.

Глаза Салина просияли.

— Вы с ним сталкивались, командир? В бою?

Макрон от души расхохотался и налил себе чашу до краев.

— Мы те, кто его в плен взял, в конечном счете, брат. Я и префект. В бою. Его и его семью.

Глаза ветерана расширились, а затем он широко улыбнулся.

— Тогда вы оба настоящие герои. Слышали, парни? У нас тут ребята, которые победили величайшего врага Рима! За тебя, центурион, за тебя, командир.

Салин резко вскинул руку, отдавая честь, и вздрогнул, ударив себя по лбу железным крюком.

— Прошу прощения, не знаю ваших имен.

— Центурион Луций Корнелий Макрон и префект Квинт Лициний Катон к вашим услугам.

Ветеран поднял чашу.

— Парни, за центуриона Макрона и префекта Катона!

Посетители таверны восторженно заревели и подняли чаши, расплескивая вино. Выкрикнув имена героев, они осушили чаши. Макрон поднял ответный тост, Катон же заставил себя улыбнуться, вспоминая, что, пусть они и вправду пленили вражеского командира, Каратаку вскоре удалось бежать, и его пришлось ловить снова. Об этом лучше не рассказывать. Катон с благодарностью кивнул Салину и остальным. Ветеран посмотрел на него и наклонился поближе.

— Так какой он, этот Каратак? Нам говорили, что он сущий великан, покрытый этими проклятыми татуировками, как все тамошние, что он вешает у седла головы побежденных врагов, что зубы подпиливает. А еще принимает участие в человеческих жертвоприношениях этих проклятых друидов. Это правда?

Катон не удержался и усмехнулся.

— А сам-то как думаешь? Это похоже хоть на кого-то из тех, с кем мы воевали в Британии? Да и вообще, в любом другом месте империи, если уж на то пошло? Каратак — обычный человек, воин, такой же, как я и ты. Не великан, не дикарь, можно сказать, даже не варвар. Просто человек, который возглавил свой народ, чтобы бороться с завоевателями, которые пришли, чтобы забрать их землю и поработить их. На его месте мы сделали бы то же самое… это все, что я могу сказать.

Катон осушил чашу и задумчиво поглядел на пьяниц.

Салин удивленно поглядел на него, слегка приоткрыв рот, а потом посмотрел на Макрона. Тот поскреб подбородок, прежде чем ответить.

— Дорога у нас долгая была, — сказал Макрон. — Хорошо посидеть со старым товарищем, поболтать, но нас ждут дела в Риме. Так что допьем вино и отправимся.

Ветеран понял намек, допил вино и встал.

— Благодарю за оказанную честь. Надеюсь, император достойно вознаградит вас.

— Хорошо бы так, — уныло ответил Макрон. — Но это уже совсем другая история, брат Салин.

— Ну, если будете возвращаться из Рима через Остию, загляните в таверну, может, встретимся. Вина на ваш выбор за мой счет.

Макрон ухмыльнулся.

— Тогда уж точно зайдем.

Он выставил руку и стукнулся с ветераном предплечье о предплечье. Затем ветеран вежливо кивнул Катону.

— Надеюсь снова с вами увидеться, господин.

— Что? — переспросил Катон, поспешно подняв взгляд, и тоже кивнул. — Да, конечно.

Салин вернулся в другой угол таверны со своими товарищами, немного помрачнев, а Макрон вздохнул.

— Чудесненько. Настроение убил намертво. Я уже думал, мы тут весь вечер бесплатно пить будем.

Катон медленно покачал головой.

— Извини. Я просто очень далеко отсюда.

Макрон тихо вздохнул.

— Совершенно естественно, парень, что ты так по ней тоскуешь. Я это понимаю.

— Да…

Катон прокашлялся.

— Опять же, Луций. Я отец, который еще не видел своего сына. Даже не знаю, как на это реагировать. Не знаю, что чувствовать по отношению к нему.

Катон поднял взгляд.

— Макрон, друг мой, я вообще не понимаю, что мне со всем этим делать. Когда мы были в Британии, я тосковал по Риму и хотел вернуться. Теперь же, когда мы здесь, я уже не чувствую себя дома. Мне ничего не остается делать, только тосковать, все так мрачно… прости.

Он виновато улыбнулся.

— Наверное, сейчас я напоминаю тебе того жалкого дрожащего новобранца, которого ты увидел холодным зимним вечером на границе у Рейна.

Макрон приподнял брови.

— Ну, я этого не говорил, но… ладно, давай, еще тебе налью.

Катон вздохнул.

— Думаешь, поможет?

— Кто знает? Но совершенно точно хуже не будет. Так ведь?

Катон с трудом усмехнулся, и они выпили еще вина. Затем Макрон заговорил снова:

— Парень, я тебя уже десять лет знаю. За эти годы тебе удавалось справиться почти со всем. Не было такой проблемы, которую ты бы не взялся решать и не решил бы. Знаю, сейчас совсем другое дело, и ощущается это так, будто какой-то ублюдок из тебя стержень вынул, но жизнь продолжается. И всегда будет. Юлия была чудесной девушкой. Ты любил ее больше жизни. Как твой друг я делю с тобой твое горе. Но у тебя есть сын, и ты ему нужен. А потом будут новые сражения, где я и легионеры, которыми ты будешь командовать, будут нуждаться в тебе. Понимаешь, что я пытаюсь сказать?

Макрон потер морщинистый лоб.

— Черт, я не мастак говорить. Совсем.

Катон улыбнулся.

— Ты сказал то, что нужно было сказать. Думаю, я тебя понял. Хоть и не уверен, что ты сам до конца понял.

Макрон нахмурился, раздумывая, как ответить.

— Ладно, остается только легионеров учить, — буркнул он. — По крайней мере, в этом я толк знаю.

— О да, в этом нет никакого сомнения.

Они снова замолчали. Макрон взял в руку сосуд и тряхнул. Внутри что-то еще плескалось. Он вылил остатки вина себе в чашу, выпил все вино залпом и со стуком поставил чашу на стол, облизывая губы.

— Тогда ладно. Хватит задницы просиживать. Давай-ка в путь отправляться.

Глава 2

Макрон и Катон ощутили охвативший столицу ажиотаж за несколько миль до того, как увидели стены города. Ведущая из Остии дорога была забита повозками, караванами мулов и пешими путешественниками, с нетерпением ожидающими празднества в честь разгрома и пленения короля Каратака. Хотя до самого празднования оставалось еще три дня, на Форуме и близлежащих улицах наверняка уже вовсю шло веселье. Скорее всего, поставили побольше торговых лотков с закусками и деликатесами, торгуют предметами роскоши, такими как специи и благовония с Востока, а также сувенирами в честь предстоящего празднества — поддельным кельтским оружием и доспехами, а также безделушками, якобы захваченными у друидов. Людям, отправившимся в столицу поодиночке и семьями, придется останавливаться на ночлег у друзей и родственников, тем же, кому не повезет, придется попросту спать на улицах, пока не закончится празднование.

Даже в лучшие времена Рим был многолюден и зловонен, и Катон мог лишь представить себе, насколько хуже станет в городе сейчас, учитывая приток зрителей и погоду. Дождя не было уже много дней. Практически всю дорогу по морю им пришлось жариться на солнце, и теперь это продолжилось на суше. Над дорогой в столицу клубились облака мелкой светлой пыли, мгновенно покрывавшей любую поверхность и раздражавшей глаза и глотки путешествующих. Но даже изнуряющая жара и пыль не могли лишить всех идущих по мощеной дороге воодушевления. Дав указания поверенному в Остии, чтобы их багаж доставили в дом префекта, Катон и Макрон шли пешком. Долгие годы походных маршей в доспехе и со снаряжением закалили их, поэтому они с легкостью обгоняли гражданских, которые с трудом топали по дороге.

Через некоторое время они остановились на обочине запруженной людьми и повозками дороги и сели на скамью в тени сосен. Там уже отдыхал опцион преторианской гвардии, возвращающийся из отпуска.

— С Британии, а? — спросил гвардеец. — Трудная там служба.

— Слабо сказано, — с чувством ответил Макрон, потирая припухший светлый рубец на ноге выше колена, после ранения стрелой в последней кампании. Зажившая рана все еще время от времени чесалась, и ее слегка жгло. Заметив это, гвардеец махнул рукой.

— Там заработал?

— Какой-то паршивец из охотничьего лука залепил. Чуть выше — и прикончил бы. Не самый славный конец для центуриона после двадцати с хвостом лет службы, скажу я тебе.

Макрон усмехнулся.

— В конце концов, мало кому из нас удается уйти в мир теней в блеске славы. Десять к одному, что случается какая-нибудь глупая травма или болезнь, гонорея, например, и все. И возможностей к этому хоть отбавляй. Будь у меня выбор, я бы гонорею предпочел.

— Правильное решение, — со смехом ответил гвардеец и протянул руку. — Гай Ганник, командир.

Макрон представился сам и представил Катона, а затем прополоскал рот водой и сплюнул в сторону.

— Конечно, вам-то, лентяям-преторианцам, гонорея — самая большая опасность для жизни и тела. Поверь мне, из личного опыта говорю.

Ганник приподнял брови.

— Служил в гвардии?

Макрон почувствовал, как Катон напрягся. Пару лет назад они оба служили в гвардии, когда участвовали в тайной операции. Из тех, какие лучше всего забыть сразу же, как дело сделано. И Макрон решил замаскировать свою оплошность бахвальством.

— Да ладно тебе! По всей Империи легионеры знают, какая непыльная у вас служба. Шататься по Риму в белых тогах и туниках, лучшие места на играх, первые в очереди на любой раздаче серебра, когда император решит вознаградить армию. Ведь я прав?

Ганник счел за лучшее кивнуть.

— Самое большее, куда вас посылают, так это тихо избавить империю от тех, кто перешел дорогу императору, его жене или даже этим его вольноотпущенникам.

— Вот уж точно, командир, — мрачно ответил Ганник. — Скажу я тебе, в последние месяцы такого хватало.

— А? — переспросил Катон, наклонившись в его сторону. — Что же тут происходило?

— Все эти его два грека-вольноотпущенника, Паллас и Нарцисс. Сколько себя помню, грызутся за то, кто главнее будет. Но раньше это происходило без особого кровопролития. А сейчас император стареет, и возникает вопрос, кто будет следующим. Паллас хочет посадить на трон Нерона, своего воспитанника, а Нарцисс надеется на молодого Британика. Они оба понимают, что Клавдий долго не протянет. Особенно если в этом жена его посодействует, Агриппина.

Гвардеец оглянулся по сторонам и заговорил тише:

— Лоза нашептала, что у нее и Палласа все на мази. Как ни крути, она хочет использовать его влияние, а он хочет остаться единственным из советников Клавдия при власти, когда Нерона оденут в пурпурную тогу, что, скорее всего, и случится. Но я вам этого не говорил.

— Понимаю, — ответил Катон. — Значит, дело к развязке?

— Верно. Нарцисс использовал своих агентов, чтобы пришить сторонников соперника, а еще сенаторов, близких к Агриппине. А она и Паллас давят на старика, чтобы тот выбрал наследником Нерона, а не Британика, и стараются избавиться от сторонников Британика, чем больше, тем лучше.

Гвардеец покачал головой.

— Скажу я вам, тут настоящая кровавая баня была. Можете себе представить, теперь в Риме все на грани. Лучше вам было другое время выбрать, чтобы домой вернуться. Конечно, поскольку вы люди военные, вам несколько проще, чем остальным. Если хотите моего совета, то держитесь подальше от сенаторов и их интриг. А самое важное, держитесь подальше от этих двоих ублюдков, Палласа и Нарцисса.

Катон и Макрон быстро переглянулись. В прошлом именно Нарцисс вынудил их выполнять тайные поручения. У Катона были все основания ненавидеть императорского вольноотпущенника, но еще больше у него было оснований ненавидеть и бояться Палласа, который в свое время организовал заговор, чтобы убить императора, а заодно с ним и Катона с Макроном.

Ганник откинул клапан вещмешка и достал оттуда буханку хлеба и кусок вяленой свинины.

— Разделите со мной еду, господа? У меня не слишком много, но сочту за честь.

— Благодарю, — ответил Катон, протягивая руку.

Ганник отрезал ему изрядный ломоть хлеба и оторвал полосу вяленого мяса. Затем угостил Макрона, и они некоторое время молча жевали, глядя на людей и запряженные мулами повозки и фургоны. Потом Ганник прокашлялся и хлебнул из фляги.

— Позволю себе спросить: вы в отпуску?

— Так точно, — ответил Катон, решив, что не следует становиться предметом ненужного обсуждения среди товарищей Ганника. — Немного отдохнем и расслабимся в ожидании нового назначения.

— Наверное, родные вас ждут не дождутся обоих?

Катон кивнул.

— У меня сын. А вот у Макрона мать, как это ни смешно, в Британии.

— Правда?

Гвардеец с интересом поглядел на Макрона.

— Что же может делать достойная римская женщина в такой варварской дыре?

— Долгая история, — ответил Макрон с набитым ртом. Проглотил. — Если коротко, то у нее в Лондинии питейное заведение. Половина доли — моя. Так что в Риме у меня родни нет, но, смею сказать, я нахожу способы чувствовать себя тут как дома.

Они закончили есть, и Ганник отправился искать место в тени, чтобы поспать на сытый желудок, а Катон и Макрон пошли дальше. Дневная жара была ужасающей, и вскоре пот уже ручьями тек по их лицам. Они шагали миля за милей, минуя аккуратные фермы по обе стороны дороги. Потом солнце начало клониться к закату, а дорога обогнула небольшой холм, и они увидели в паре миль впереди пригороды столицы, покрывающие землю сплошным покрывалом красных черепичных крыш, над которыми возвышались храмы и дворцы. Они оба уже много раз видели это, но у Катона всякий раз немного учащался пульс при взгляде на столицу величайшей в известном им мире империи. Восседающий в величественном дворце, возвышающемся над Форумом, император и его приближенные властвовали над миром, простирающимся от безбрежного Океана до засушливых пустынь Востока. Над людьми всех цветов кожи и всех уровней цивилизованности и варварства, которые были подданными Рима и подчинялись его законам. А на таких людях, как он и Макрон, лежала обязанность защищать границы этой огромной империи от племен и царств, взирающих на нее с завистью и враждебностью.

Катон отвел друга немного в сторону, чтобы остановиться, вытереть пот со лба и насладиться зрелищем. Они выпили воды из фляги Макрона. Где-то среди этого множества плотно стоящих домов стоит и его дом, тот, который он мечтал разделить с Юлией, тот, где они должны были вести свою семейную жизнь. Но теперь она мертва, и, без сомнения, ее прах лежит в небольшой урне, стоящей в нише в холодном семейном склепе ее отца, сенатора Семпрония. Все, что осталось от полной жизни умной и отважной женщины, завоевавшей сердце Катона, — их единственный ребенок. Именно рождение Луция фатально подорвало здоровье Юлии, что и привело к смерти. Катон опасался, что его будут раздирать противоречивые чувства, отцовская любовь и обида на того, кто стал причиной смерти любимой женщины. Скоро он обнимет сына, которому уже больше двух лет.

— Пошли, брат, — тихо сказал ему Макрон. — Уже недалеко.

Катон не ответил.

— Ты уверен, что готов пустить меня на постой в своем доме? Если хочешь какое-то время побыть один, я тебя пойму. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть к мальчику и пережить свою скорбь по Юлии.

Катон тряхнул головой и попытался сделать бодрое выражение лица.

— Нет. Хватит мне уже скорби. Можешь пожить у меня. Осмелюсь сказать, мне пригодится твое общество.

— Тогда ладно. Но предупреждаю тебя. Я нагулял хороший аппетит и способен съесть все припасы. Я голоден, чертовски голоден. Чем скорее мы скинем мешки и устроимся на ночлег, тем лучше.

Они снова вышли на дорогу. Стало смеркаться, последние лучи солнца освещали холмы и город теплым светом, но повозки и пешеходы не останавливались, продолжая двигаться к великому городу, предлагавшему в обмен на пропитание развлечения и наслаждения, которые влекли к себе десятки тысяч путешественников. С наступлением темноты на городских стенах зажглись факелы, загорелись огни в городских домах и костры у ворот там, где остановились на ночлег другие путешественники. Они сидели вокруг у костров, слышались пение и смех, все наслаждались вечерней прохладой.

Катон и Макрон непреклонно двигались вперед. Прозвучал сигнал горна, возвещая о наступлении первого ночного часа, и они дошли до высоченных Раудускуланских ворот. Показали опциону свои военные жетоны, чтобы не платить за вход в город, и вошли. Они не были в Риме уже почти три года, и вонь клоак, порченых овощей и кислый запах гниения на мгновение показались им невыносимым. Виа Остия в черте города проходила через Авентин, густонаселенный район, состоящий из ветхих многоэтажных домов, более высоких, чем в Остии, и нависающих над улицами. Местами на стенах домов висели светильники, слабый свет струился из окон и дверей. Двое легионеров шагали по тротуару, возвышающемуся над уровнем мостовой. На улице еще было много народу, они сновали туда-сюда, уворачиваясь от грохочущих по изрезанной колеями мостовой повозок. Катону не слишком нравилось, что они выделяются в толпе своими военными туниками, но, похоже, никто не обращал внимания ни на него, ни на Макрона.

И это пробудило в нем привычное чувство обиды. В Британии он и Макрон командовали сотнями легионеров, которые уважали их как людей и как командиров. Боевые товарищи, проливавшие кровь и отдававшие свои жизни за то, чтобы эти люди в Риме могли спать спокойно, не опасаясь никаких врагов и наслаждаясь плодами военных побед римской армии. Но в Риме почти ничего не знали о том, как тяжело достались Макрону, Катону и другим легионерам эти победы на земле Британии, о них почти не писали в ежедневных объявлениях на Форуме, да и то, что писали, люди читали очень редко. Для толпы они были все равно что невидимы. Это разочарование лишь еще больше отяготило ему сердце. Миновав высоченную стену Большого Цирка, они начали спускаться к Форуму.

Центр города был залит светом факелов и жаровен, вокруг было полно гуляк, лоточников, проституток и воров-карманников, и их гвалт эхом отражался от стен храмов и общественных зданий. Катон покрепче прижал рукой клапан вещмешка и настороженно поглядывал по сторонам, пробираясь через толпу на Форуме. Макрон сделал то же самое, хотя и непрестанно оглядывал голодными глазами женщин, стоящих у входов в бордели. Когда двое легионеров прошли мимо, некоторые из них принялись окликать их, предлагая свои услуги, но большинство стояли с тусклыми пьяными лицами, либо напившись, либо до смерти устав от тягот своего ремесла.

— Эй, ты! — окликнула их рослая светловолосая женщина с узким подбородком, зазывно улыбаясь и преграждая им путь. — Легионеры, да? У меня для военных особые цены. Особые цены и особые услуги.

Она подмигнула Катону, но тот просто сделал шаг в сторону и пошел дальше, миновав ее. Тогда она поглядела на Макрона и взяла его за руку прежде, чем он успел среагировать. Ему довелось пару раз пообщаться с женщинами за время их путешествия из Британии, но он все равно ощутил хорошо знакомое покалывание в паху и остановился, чтобы посмотреть на нее повнимательнее.

— Нравится то, что увидел, а?

Женщина понимающе улыбнулась и, крепко держа его за руку, прижала его ладонь к покрытому волосами бугорку между ног.

— А то, что нащупал, нравится?

— Очень даже, — с усмешкой ответил Макрон, ощущая жестокое томление. Но увидел, как Катон остановился и оглянулся, хмуро глядя на него, и убрал руку. — В другой раз.

— Какая жалость, — ответила женщина, на мгновение сжав ему руку. — Ты похож на того, кто может доставить удовольствие женщине. Если еще сюда придешь, спроси Колумнеллу. Я буду наготове для тебя. То, что я сказала насчет особых цен, остается в силе.

Макрон приподнял брови.

— А насчет особых услуг?

— И это тоже.

Женщина быстро поцеловала его в губы, и Макрон ощутил запах вина в ее дыхании.

— Тогда до скорого свидания, — сказал он и прибавил шагу, чтобы нагнать друга. Они пошли в сторону длинной прямой улицы, которая вела в район Квиринал.

Когда они вышли с Форума, Катон остановился у светильника, висящего на стене у лавки пирожника, и достал письмо, которое больше года назад отправила ему Юлия. Там она объясняла, как найти дом, который она приобрела. Дом, где она ждала его возвращения. Пока шли боевые действия, Катон часто представлял себе, как придет домой, как снова обнимет ее. Но теперь эти мысли лишь дразнили его. Жестоко. Он ощутил, как встрепенулось его сердце, когда увидел написанные ее аккуратным почерком слова. Поспешно свернул письмо и убрал в вещмешок.

— Уже недалеко. Туда.

Не дожидаясь ответа, он быстро зашагал вперед. Макрон обернулся, еще раз поглядев на Колумнеллу, которая уже обхаживала худощавого седовласого мужчину с мешками под глазами. Тяжело вздохнув, он быстро пошел следом за своим другом. Хотя Квиринал и считался одним из самых благополучных районов Рима, улица была не слишком широкой, и по обе стороны от нее отходили мрачного вида темные переулки. Именно в таких пешие разбойники прячутся в темноте, чтобы наброситься на неосторожного прохожего. Ближе к вершине холма, где воздух был не столь зловонен, стояли уже не многоэтажные дома, а частные, принадлежащие зажиточным торговцам из сословия всадников, того же, к которому принадлежал и Катон, а также дома наименее влиятельных сенаторов. Тут было множество лавок с красивыми фасадами, где торговали дорогим товаром — специями, тканями, хорошими винами и хлебом.

Миновав два перекрестка, они свернули направо на третьем. Катон принялся считать входы и остановился у опрятной деревянной двери с ровными рядами выпуклых шляпок гвоздей, в пятидесяти шагах от перекрестка. К двери вели три истертые ступени, над ней висела масляная лампа на железном крюке, достаточно высоко, чтобы ее не украл какой-нибудь проходящий мимо ловкач. Катон поглядел на дверь, взяв себя за подбородок указательным и большим пальцами.

— Ты в порядке, Катон?

— Нет… не совсем.

Макрон подошел к другу и положил руку ему на плечо. Он был рядом, когда его друг повстречал Юлию, и за прошедшие годы достаточно хорошо узнал ее, чтобы тоже горевать о ней. Не только потому, что это затрагивало Катона. Чудесная женщина, которая стала бы чудесной матерью и, что еще важнее, была тем человеком, который давал Катону радость в жизни и повод уйти от привычной меланхолии. Макрон знал Катона с тех самых пор, как тот начал служить в легионе, видел, как его товарищ прошел путь от опциона до префекта, став ему старшим по званию. «Как странно, — иногда задумывался Макрон, — когда один человек тебе товарищ по оружию, друг и командир одновременно». Но дело даже не в этом. Катон был для него не только товарищем по службе, он был будто младшим братом или даже сыном. Поэтому Макрон делил с ним радости и горести во всем, будто отец.

— Юлии нет, но здесь твой сын. Ты ему нужен, особенно теперь, когда у него нет матери.

Катон уныло поглядел на него.

— Что я знаю о том, как это, быть отцом, Макрон? Последние десять лет я почти всегда был воином и никем больше. Ходил по колено в крови людей, которых я убил и которых убили на моих глазах. Что я знаю о том, как вырастить и вскормить ребенка?

— Я не говорил, парень, что ты должен ему сиську дать. Только о том, что ему нужен мужчина, с которого он будет пример брать, который научит его, что к чему. В этом духе. На это ты способен не хуже других. Сделаешь все правильно, и, уверен, юный Луций станет ничем не хуже своего отца, понимаешь? Слушай, я устал. Ноги болят, есть хочется. Что, будем и дальше тут стоять, как пара бродяг, или все-таки войдем?

Катон устало улыбнулся.

— Ладно, пошли.

Сделав глубокий вдох, он поднялся по ступеням и дважды ударил дверным кольцом, громко. Ничего не произошло, и он уже было собрался стучать снова, когда они оба услышали, как кто-то кашлянул, а потом заскрежетал маленький засов. Открылась небольшая дверца за зарешеченным окошком, и оттуда на них уставилась пара глаз с подозрением.

— Кто такие? — грубо спросил человек за дверью. — Мы никого не ждем. Ну?

Катон поглядел в глаза человеку за дверью.

— Префект Квинт Лициний Катон, вернулся со службы в Британии. Это мой дом. Мое жилище. Впусти меня.

Глава 3

— Префект Катон?

Стоящий за дверью был явно шокирован.

— Хозяин в Британии. Иди куда шел!

Он попытался закрыть окошко, но Катон просунул руку сквозь решетку, останавливая его.

— Погоди. Я тот, кем назвался. Смотри сюда.

Он вытащил свой военный жетон и выставил вперед, повернув в сторону, чтобы на него падал тусклый свет масляной лампы и человек внутри смог прочесть надпись. Воцарилось молчание. Привратник, по всей видимости, внимательно рассматривал жетон. «Интересно, — подумал Катон, — он хоть читать умеет?»

Привратник снова поглядел на Катона.

— Если ты тот, кем назвался, как ты мог оказаться здесь, в Риме, если ты должен воевать с варварами в Британии?

— Новый губернатор отправил в Рим меня и моего товарища, — едва сохраняя терпение, ответил Катон. — Так что открой дверь и впусти меня.

— А кто он, этот твой товарищ?

— Центурион Макрон. Уверен, моя жена о нем рассказывала.

— Госпожа о нем рассказывала… хорошо, господин. Я тебе верю.

Привратник отошел от двери, закрывая окошко. Спустя мгновение послышался глухой грохот тяжелого засова. Дверь с легкостью открылась на хорошо смазанных петлях, и Катон увидел крепкого темнокожего мужчину. На нем была простая коричневая туника. Мужчина низко поклонился, отходя в сторону и пропуская Катона и Макрона внутрь.

— Добро пожаловать домой, господин.

Привратник мгновенно закрыл дверь и задвинул засов.

— Простите меня, господин Катон, — виновато заговорил он. — Я должен был удостовериться, что это именно ты. В доме только я и кормилица. И, конечно же, юный господин Луций. Поэтому я должен был быть особенно осторожен, учитывая, что творится на улицах в последние месяцы.

— Даже здесь было неспокойно?

— Да, хозяин. Сторонники наследников императора все взбаламутили. Пытаются агитировать чернь за своих кандидатов и пользуются для этого даже услугами уличных бандитов.

— Дело скверное, — ответил Катон, оглядывая скромную прихожую. Ему не терпелось получше оглядеть дом, который выбрала для их семьи Юлия. На небольшом столике у стены стояла свеча в канделябре, и ее тусклого света было достаточно, чтобы осмотреться. Слева небольшая ниша со святилищем с фигурками хранителей домашнего очага. На противоположной стене такая же ниша, а в ней — бледное лицо. Катон ощутил, как поднялись волосы у него на затылке, когда узнал черты этого лица. Сглотнув, он медленно подошел ближе. Восковая посмертная маска была подсвечена изнутри колеблющимся светом небольшого масляного светильника. Подойдя ближе, он разглядел знакомые черты лица еще лучше и ощутил, как его пронзила тоска по умершей жене. Он нерешительно протянул руку и коснулся маски. Иллюзия сразу же исчезла, когда он ощутил под пальцами твердую и гладкую поверхность воска. Но не смог удержаться от того, чтобы не погладить изгиб скулы. А затем повернулся к остальным.

— Я очень сочувствую вашему горю, хозяин, — сказал привратник.

— Благодарю тебя, — сказал Катон, кивая. — Как зовут тебя?

— Аматап, хозяин.

— Как долго ты живешь здесь?

— Всю свою жизнь, хозяин. Я родился в рабстве. Мой прежний хозяин включил меня в стоимость дома, когда госпожа Юлия покупала дом. Она назначила меня домоправителем.

— Понимаю. А кормилица?

— Петронелла? Ее наняли кормилицей, а когда умерла госпожа, ей платил жалованье твой тесть, чтобы она ухаживала за господином Луцием.

— Что ж, хорошо. Я бы хотел осмотреть весь дом, но сначала я хочу увидеть моего сына.

— Конечно же, хозяин, — ответил Аматап, протягивая руки. — Ваши плащи?

Катон отдал ему плащ и вещмешок, затем то же самое сделал Макрон. Домоправитель повесил вещи на деревянные штыри и повел их по короткому коридору. По обе стороны виднелись заколоченные двери, и Катон догадался, что они ведут в комнаты, выходящие на улицу по обе стороны дома.

— На первом этаже лавки, так?

— Слева — лавка корзинщика, справа — булочника, хозяин.

— И какую аренду они платят?

Раб покачал головой.

— Не знаю, хозяин. Эти дела никогда не входили в мои обязанности. Отец госпожи Юлии взял все на себя до твоего возвращения.

— Понимаю.

Дойдя до конца коридора, они вышли в атриум. Под открытым небом был устроен небольшой квадратный пруд с мозаичными изображениями рыб. При свете звезд можно было достаточно хорошо все разглядеть, и Катон увидел несколько дверей, ведущих из атриума в комнаты, и узкую лестницу в углу, ведущую на второй этаж.

— Очень красиво, — сказал Макрон, глядя по сторонам. — Действительно, очень красиво. Ты хорошо приземлился, парень, сомнений нет.

— Наверху четыре комнаты, хозяин. Все сейчас пустуют. Госпожа не успела ни украсить их, ни купить мебель. Вон там ее спальня. Вон там — кабинет, который она приготовила для тебя, рядом столовая, а последняя дверь ведет в комнату господина Луция. Хочешь его увидеть? Он сейчас наверняка спит.

Катон кивнул.

— Да, хочу, прямо сейчас.

— Тогда прошу прощения, хозяин, схожу на кухню за лампой.

Он вышел из атриума в другой коридор, и Катон с Макроном услышали тихий разговор. Один из голосов был женским. Макрон повернулся к другу.

— Как себя здесь чувствуешь?

— Чувствую?

Катон на мгновение задумался.

— Как чужой в этом доме, если честно. У меня никогда не было своего дома. Для меня все это в новинку. Даже не знаю, что со всем этим делать.

— Нам остается играть с тем, что сдает нам Фортуна, парень. И у нас нет особого выбора в том, что с этим делать.

Катон улыбнулся.

— Это что? Философствуешь?

— Это опыт, парень. Куда лучше философии.

Неяркий свет и шаркающие шаги возвестили о возвращении Аматапа. Вместе с ним шла дородная женщина в свободной тунике, которая висела на ней, будто палатка. Домоправитель сделал жест рукой, и она поклонилась Катону и Макрону.

— Это Петронелла, хозяин.

При свете лампы Катон увидел, что у кормилицы миловидное пухлое лицо и пронзительные темные глаза, высокий лоб и коротко стриженные темные волосы. Лет тридцать с небольшим вроде бы, хотя при таком освещении трудно сказать точно.

— Полагаю, тебе сказали, кто я такой.

Она кивнула.

— Я бы хотел увидеть моего сына.

— Да, хозяин.

Она взяла лампу у Аматапа и повела их к двери в комнату Луция. Остановилась, взявшись за задвижку.

— Хозяин, будет лучше, если войдем только мы двое. Не стоит пугать бедное дитя, если он вдруг проснется в окружении незнакомых взрослых.

— Хорошо, — ответил Катон и повернулся к Макрону. — Не возражаешь?

— Вовсе нет. Это же твой сын. Со временем я и так с ним хорошо познакомлюсь.

— Благодарю тебя, — ответил Катон и повернулся к кормилице. Та сдвинула задвижку и тихо открыла дверь. Подняла лампу и вошла в комнату, ведя за собой Катона.

Это оказалась скромно обставленная комната правильных пропорций. Кроме кровати в ней были табурет и сундук в изножье кровати.

— Осторожнее, хозяин, — прошептала Петронелла, показывая под ноги. Катон поглядел вниз и увидел, что едва не наступил на небольшие деревянные фигурки, стоящие на полу. Наклонившись, он поднял одну из них. Это оказалась достаточно грубо вырезанная из дерева фигурка легионера.

— Очень их любит, — сказала кормилица. — Все время с ними играет, хозяин. И убрать их его не заставишь, когда он спать ложится.

Катон поставил фигурку на пол и тихо подошел к кровати. Петронелла поднесла лампу ближе, и он увидел лежащего на животе мальчика, повернувшего голову в сторону, разбросавшего руки в стороны. Тонкое одеяло он тоже скинул во сне, а пухлые ножки вытянул. Когда Катон подошел к нему, мальчик сморщил нос и что-то невнятно пробормотал, а потом вздохнул. Затем его дыхание снова стало ровным и неглубоким.

Катон тихонечко сел на край кровати и осторожно коснулся мягких темных кудрявых волос. У него зашлось сердце.

Это его сын. Луций. Его плоть и кровь, плоть и кровь Юлии. Ему показалось, что он видит курносый нос и маленький подбородок, унаследованные им от матери. От этого у него заныло сердце. Он снова затосковал по Юлии и мысленно проклял богов за то, что они забрали ее у него.

Осторожно встав, он кивнул в сторону выхода в атриум. Они оставили спящего мальчика и тихо закрыли дверь.

— Ну как? — спросил Макрон, наклонив голову.

— Отрубился и спит, как ветеран.

Макрон усмехнулся.

— Значит, весь в отца. Повезло ему.

И тут Макрон сморщился и непроизвольно зевнул.

— Чтоб меня, совсем расклеился.

— Да уж точно. Аматап, найди центуриону хорошую кровать.

— Да, хозяин. А тебе?

— Я лягу спать в главной спальне.

— Да, хозяин.

— Хорошо, и разбудишь нас завтра во втором часу. Я так понимаю, еды у нас хватает.

— Вполне, хозяин, — ответила Петронелла, кивая.

— Тогда будем спать ложиться.

Аматап слегка сморщил лоб.

— Хозяин, ты не желаешь осмотреть дом целиком?

Катон недоуменно обвел взглядом атриум.

— А что, еще есть, что смотреть?

— О да, хозяин. Кухня, помещения для рабов, но, прежде всего сад и место для трапезы на открытом воздухе. У госпожи это была любимая часть дома. Сейчас, конечно же, не слишком много увидишь.

— Значит, посмотрим утром, — прервал его Катон. — А пока что нам обоим надо поспать. Проводи центуриона Макрона, будь добр. Дай ему другую лампу, а эту отдай мне. Я сам дойду до спальни.

Взяв лампу, Катон обернулся к другу.

— Хорошо тебе выспаться.

— Не сомневаюсь, — ответил Макрон, жестом обводя дом. — О таком месте для постоя можно было только мечтать!

Они устало улыбнулись друг другу, и Катон пошел в хозяйскую спальню, дверь которой ему уже показал Аматап, обходя окружающие пруд колонны. Открыл задвижку и толкнул дверь. Петли тихонько скрипнули. Переступив порог, Катон уловил сладкий запах. Наверное, Юлия что-то в комнате положила, чтобы уютнее было. Спальня оказалась достаточно просторной, вдоль одной стены стояли сундуки, вдоль противоположной — стол, стул и полки с горшками и кувшинами, а посередине стояла большая кровать с толстым матрасом и двумя большими подушками, застеленная тонкими льняными простынями. У изножья кровати стояли небольшие сандалии.

Подойдя к столу, Катон увидел щетки для волос и зеркало, а еще небольшие горшочки с благовониями и румянами для лица. Рядом была небольшая деревянная рамка, на которой висели ожерелья и браслеты. В стороне от них на столе лежал большой серебряный амулет. Катон улыбнулся, подумав, что она, наверное, купила его, чтобы подарить ему в день возвращения. И он повернулся к кровати.

Поставив лампу на небольшой прикроватный столик, он разделся и, сложив одежду, положил ее на стул. Затем откинул покрывала и, забравшись под них, лег на бок, прижимаясь лицом к подушке и вдыхая еле ощутимый запах, другой, нежели во всей комнате. Более тонкий и более человеческий. Запах волос. Волос Юлии.

Закрыв глаза, он вытянул руку и провел пальцами по матрасу, нащупывая еле заметные впадины там, где она когда-то лежала. Уснуть не получалось, и он лежал без сна. Его охватили воспоминания и ужасное ощущение безвозвратной потери. И куда более жестокое ощущение того, что теперь ему придется жить без Юлии. Жить без любви.

У него есть сын. У него есть Макрон. Он пытался утешить себя, но все равно чувствовал себя одиноким, как никогда в жизни.

Глава 4

Наутро, выходя из спальни, Катон услышал смех. Спал он плохо и теперь, протирая глаза, потянулся прежде, чем обернуться на звук в коридоре задней части дома, ведущего в сад. Миновав три небольшие двери комнат для рабов, он подошел к открытой двери кухни. Вдохнув густой аромат жарящейся еды, он понял, насколько голоден, и остановился, заглядывая на кухню.

Петронелла подкладывала древесный уголь в огонь в жаровне. На жаровне стоял большой противень, на котором шипели и плевались жиром колбаски и жарящийся лук. Кормилица выпрямилась, вытирая руки о передник, и увидела его.

— Ой, хозяин, ты меня напугал.

— Прости.

— Мы привыкли уже быть одни в доме. С тех пор как хозяйка нас покинула.

Она сочувственно улыбнулась Катону.

— Хочешь позавтракать, хозяин? Центурион сказал приготовить, когда доел свинину и хлеб, все, что были. Подогретое вино есть.

— С удовольствием.

Катон вышел из коридора и моргнул, приспосабливаясь к яркому солнечному свету. Сад в задней части дома оказался не слишком большим, узкий, но шагов сорок в длину, вдоль всей задней стены дома, обращенной к параллельно идущей улице. По обе стороны сада была достаточно высокая стена, отгораживающая участок от соседей. Поверх стены можно было разглядеть лишь черепичные крыши на некотором расстоянии. Значит, подсматривать никто не будет. И тут Катон снова услышал смех. Повернувшись, он увидел крытый участок сада, где стоял простенький каменный стол, с трех сторон от которого были три ложа для трапезы, с подушками. На самом большом возлежал Макрон, держа над головой маленького Луция. Ребенок хихикал, а затем радостно взвизгнул, когда центурион поднес его к себе и пукнул ему губами в живот.

— Вот что мы ответим первому копейщику!

Катон пошел к ним, не в силах сдержать смех. Увидев его, Макрон ухмыльнулся.

— А вот и твой папочка!

Он посадил малыша себе на коленки, а потом поставил на пол, слегка подталкивая.

— Иди, поздоровайся.

Луций замешкался, неуверенно глядя на своего отца и сунув в рот пальцы правой руки. Катон тепло улыбнулся и присел, чтобы не нависать над ним. Выставил руки.

— Луций, иди сюда, мальчик мой.

Ребенок не сдвинулся с места, наклонив голову и глядя на Катона исподлобья, будто так он мог от него спрятаться.

Катон подвинулся вперед на шаг и решил попробовать снова.

— Подойди, Луций… иди, я тебя не съем.

И заставил себя улыбнуться, когда его сын резко развернулся и обхватил колено Макрона.

— Ой, да ладно тебе! — сказал Макрон, хмурясь. — Он может до усеру напугать варваров с волосатыми задницами, но ты же лучше их, маленький воин. Давай.

Макрон поднял Луция, разворачивая, и поглядел на Катона поверх плеча малыша.

— Это префект Катон, один из отважнейших воинов и лучших командиров во всей нашей армии. Тебе повезло, что он твой папа. А теперь, парень, поздоровайся, как положено.

Луцию ничего не оставалось, кроме как поглядеть на отца, застенчиво улыбаясь.

— Пивет.

Катон ощутил укол ревности, завидуя, что Макрон первым пришел к ребенку знакомиться. Надо было ему подождать, дать Катону шанс. Но эти недостойные мысли мгновенно исчезли. Катон прекрасно понимал, что его друг не делал этого намеренно. Просто, к сожалению, сам он слишком долго спал. И теперь надо это исправлять.

Кроме того, возможно, большой шрам на его лице мог выглядеть пугающе. Катон сел перед сыном и медленно протянул руки, а затем взял Луция. Решив последовать примеру Катона, он поднял сына и, надув щеки, прижал губы к мягкой коже на его животе и дунул.

Луций пронзительно вскрикнул от страха и начал реветь, размахивать крохотными кулачками и брыкаясь ногами. Катон опустил его и с тревогой поглядел на ребенка.

— Что я не так сделал? Ты в порядке? Макрон, что с ним такое?

Макрон удивленно прищелкнул языком.

— Понятия не имею. Мгновение назад ему это нравилось. Сам видел.

Луций продолжал визжать, по его пухлым щекам катились слезы, в широко открытом рту виднелись два крохотных, будто белые жемчужины, зуба.

— Это что еще тут? — спросила Петронелла, выходя в сад. Быстро отставив в сторону противень с колбасками и жареным луком, она подхватила Луция на руки и прижала к себе. — Что случилось, маленький хозяин? Большие-большие дяди тебя напугали? Как им не стыдно, а? Бедный малыш.

— Но я же ничего не делал, — возразил Катон, разводя руками. — Просто с ним поздоровался.

— Военные, что с них взять? — пробормотала Петронелла. — Вот ваш завтрак, хозяин. Покушайте, а я пока успокою ребенка и накормлю его кашей.

— Тогда корми его здесь, — приказал Катон. — С нами. Пусть привыкает заодно быть рядом со своим отцом.

— И дядей Макроном! — с ухмылкой добавил Макрон.

Катон повернулся к другу и приподнял брови.

— Дядей Макроном?

— А почему нет? Другого дяди, кроме меня, у него не предвидится. Ладно, послушаемся совета доброй женщины и нападем на эти отменно пахнущие колбаски!

Кормилица с малышом на руках пошла в сторону кухни, а Макрон взял в руку кинжал, проткнул им колбаску, поднес ко рту, откусил с края и принялся с наслаждением жевать.

— Вкуснейшие! Присоединяйся, Катон.

Изображать отсутствие голода не было смысла, и Катон пристроился на ложе рядом с Макроном. Наложил себе в тарелку кобласок и жареного лука. Через некоторое время вернулась Петронелла. Одной рукой она несла Луция, а в другой у нее была чашка, от которой шел пар. Усевшись на свободном ложе, она усадила малыша на свое объемное колено. Спустя мгновение Макрон хлопнул себя по животу и сыто рыгнул.

— Вкуснятина!

Услышав звук, Луций широко открыл глаза, а затем показал пальцем и засмеялся.

— Мак, Мак!

Макрон довольно улыбнулся и похлопал себя по груди.

— Вот так! Дядя Мак-Мак!

Катон вздохнул.

— Во имя богов… видели бы тебя сейчас легионеры, которыми ты командовал.

— Что ж, не увидят. Даже те, кто выжил в последних боях.

Повисло молчание. Катон и Макрон вспомнили жуткий холод и голод во время отступления от острова Мона, отступления, стоившего жизни столь многим товарищам по оружию. Но затем Макрон кашлянул и протянул руку с кинжалом, чтобы насадить на него еще одну колбаску. Поглядел на противень и понял, что она последняя. Глянул на Катона и убрал кинжал.

— Это тебе.

Катон закончил есть и стал смотреть, как его сын ест. Каши оставалось уже немного, и Луций крепко сжал губы и демонстративно отвернулся.

— Давай же, хозяин Луций, — ворковала Петронелла. — Еще немножечко.

Мальчик отворачивался всякий раз, когда к его рту приближалась ложка.

— Дай-ка я попробую, — сказал Макрон, пододвигаясь поближе. — У меня, похоже, с мальчишкой хорошо получается.

— Как пожелаешь, господин, — ответила Петронелла, отдавая чашку Макрону. Тот зачерпнул полную ложку каши и поднес ко рту Луция. Малыш поджал подбородок, крепко закрыв рот и моргая.

— Всегда найдется новобранец, который попытается не слушаться наставника, — с улыбкой сказал Макрон. — Если ты думаешь, что тебе удастся то, что не удалось сотням других, тебя ожидает чертов сюрприз, мой маленький друг.

Катон сглотнул и громко прокашлялся.

— Буду тебе очень благодарен, если ты в присутствии моего сына воздержишься от слов, больше подходящих для плаца.

— Есть, командир, — ответил Макрон, и его губы слегка дернулись в хитрой ухмылке. — Что ж, хорошо, попробуем по-другому.

Макрон пощелкал языком.

— Едет колесница в конюшню назад. Открывай ворота.

Он открыл рот. Спустя мгновение Луций тоже открыл рот, и каша отправилась по назначению.

Катон смотрел на ту легкость, с которой его лучший друг нашел общий язык с его сыном, со смесью веселья и зависти. И услышал стук в дверь. Вскоре последовал грохот сдвигаемого засова и послышались голоса Аматапа и другого мужчины. Затем шаги по коридору. Шлепанье мягких сандалий домоправителя и жесткий стук подбитых гвоздями армейских калиг. Аматап вышел в сад, а следом за ним вышел гвардеец-преторианец в белой тунике, перетянутой сверкающей, будто стекло, портупеей из полированной кожи.

— Простите, хозяин, но этот человек явился из дворца, чтобы увидеться с вами.

Катон кивнул. Он ожидал, что его вызовут достаточно скоро с докладом. Но не в первое же утро после прибытия. Махнул рукой гвардейцу, который обошел Аматапа. Подойдя к столу, тот остановился в двух шагах от ложа Катона.

— Квинт Лициний Катон?

— Да.

— А ты, командир? — спросил гвардеец, поворачиваясь к Макрону, который как раз пытался уговорить Луция съесть еще ложку каши. — Луций Корнелий Макрон?

Макрон оглядел гвардейца.

— Для тебя, гвардеец, — центурион Макрон. И префект Катон. Смирно, когда обращаешься к старшим по званию.

Гвардеец резко выпрямился и уставился перед собой.

— Вот так лучше. Что тебе нужно?

— Я послан, чтобы известить вас о вызове во дворец, к императору Клавдию и его советникам. Вы должны явиться с докладом к императорскому вольноотпущеннику Нарциссу немедленно. Затем он проводит вас к императору.

Катон и Макрон переглянулись.

— Нарцисс? — переспросил Катон.

— Да, командир.

Макрон обреченно вздохнул.

— А вот и неприятности.

— Он сказал, почему желает, чтобы мы сначала доложились ему? — спросил Катон.

— Нет, командир. Мне более ничего не было сказано. Только то, что следует настоять на том, чтобы вы пришли немедленно.

— Мы еще даже не одеты подобающим образом.

Гвардеец на мгновение задумался.

— На этот счет я не имею приказаний, командир. Мне было лишь приказано немедленно доставить вас к Нарциссу.

Макрон сложил руки на груди.

— А если мы решим не идти, пока не будем готовы?

Гвардеец ткнул большим пальцем себе за плечо.

— На этот случай я привел с собой свое отделение, командир. На улице ждут семеро ребят. Будет лучше, если мне не потребуется звать их в дом на глазах у твоей жены и сына.

Макрон гневно глянул на гвардейца.

— Она мне не жена. Она рабыня.

— Премного благодарна, господин, — раздраженно пробормотала Петронелла, закатывая глаза.

Катон встал с ложа.

— А мальчик — мой сын. Понял?

— Да, командир… виноват, командир.

— Ладно, хорошо, мы идем. Подожди в коридоре.

На лице гвардейца появилась растерянность.

— В чем дело?

— Мне было приказано не спускать с вас глаз, командир. Похоже, императорский вольноотпущенник не уверен в том, что вы желаете с ним увидеться.

— Представьте себе, — буркнул Макрон. — Во имя богов, и с чего бы ему так думать? Быть нам таким другом все эти годы и все такое.

Катон решил не реагировать на сарказм его друга.

— Хорошо, тогда хоть обуемся. Петронелла?

— Хозяин?

— Отправь письмо сенатору Семпронию о том, куда мы направляемся. Если будут какие-то, гм, последствия, тогда доставь Луция к сенатору. Там ему безопаснее будет.

— Да, хозяин.

— Что ж, Макрон, пошли, повидаемся с нашим старым приятелем Нарциссом.

Глава 5

Императорский вольноотпущенник выглядел изрядно старше, чем тогда, когда Катон видел его в последний раз. Казалось, это невозможно, но он еще сильнее исхудал, туника висела на нем будто на деревянной вешалке. Подвижные темные глаза еще глубже запали в глазницы, редкие волосы на морщинистой коже на голове стали совсем седыми. Когда двое посетителей вошли в его кабинет, он сидел за рабочим столом, ссутулившись. Катон и Макрон уселись на табуреты напротив, не дожидаясь приглашения.

— Чувствуете себя как дома, почему бы и нет?

— Вполне справедливо, учитывая, что ты вытащил нас из моего, — ответил Катон. — Попросил бы чего-нибудь освежиться, если был бы уверен, что это можно безопасно есть и пить.

Нарцисс едва улыбнулся.

— Хорошо снова видеть рядом с собой двух союзников, которые настолько тебе доверяют. Особенно в нынешнее непростое время.

— Союзников? — переспросил Макрон, попытавшись усмехнуться.

— Называйте как хотите, но мы трое клялись служить императору и хотя бы в этом сходимся: блюдем свою клятву. О многих и такого сказать нельзя. Особенно об этой хладнокровной гадюке, Палласе.

Нарцисс сложил ладони и хрустнул суставами костлявых рук.

— Вчера вечером вы оба рисковали. Войдя в город и отправившись домой, а не прямиком во дворец.

— Я хотел увидеть сына, — безразлично ответил Катон. — Думал, что визит во дворец подождет до утра.

— Твои отеческие чувства похвальны, префект Катон, но с политической точки зрения правильнее сначала исполнить долг. Тебе повезло, что опцион городской стражи сообщил о вашем прибытии одному из моих людей и я первым узнал об этом. Отделение, которое я послал за вами, было мерой не столько принуждения, сколько защиты.

— Нам полагается быть благодарными? За приказ явиться, не имея времени ни вымыться, ни переодеться?

— Тебя бы больше устроило оказаться опрятным трупом? — спросил Нарцисс, холодно поглядев на Катона. — Да, Катон, тебе следует быть благодарным. Теперь у тебя есть шанс предстать перед императором, а не пасть от кинжала одного из агентов Палласа, как только он узнает, что ты в Риме.

— И с чего бы ему прилагать такие усилия, чтобы убить нас? — спросил Макрон. — Мы никуда нос не совали, просто воевали в Британии. Наверняка мы его уже не интересуем, так?

Нарцисс не сдержался и насмешливо фыркнул.

— Для начала ему бы ничего не стоило особых усилий обоих вас убить. Слово на ушко одному из его подручных — и ты бы оказался в сточной канаве с перерезанным горлом. Во-вторых, вы оба осведомлены о том, что можно было бы назвать государственными делами несколько больше, чем вам хотелось бы. По крайней мере, покуда жив Клавдий. Когда он умрет, все изменится. Старые тайны умрут вместе с императором, то, что было опасно знать, потеряет свое значение. Конечно же, вражда и счеты не окончатся, и, боюсь, Паллас именно тот человек, который предпочитает блюдо мести холодным. Холодным, как могила. Я бы очень посоветовал вам быть начеку обоим.

— Мы, безусловно, тронуты твоей заботой, — еле заметно наклонив голову, ответил Катон. — Однако мне любопытно, зачем все-таки ты притащил нас сюда в столь ранний час и в такой спешке.

— Как я уже сказал, ради вашего же блага, — ответил Нарцисс. Он внимательно поглядел на Катона, и тот слегка вздрогнул, с удивлением заметив на лице секретаря императора жалость.

— В чем дело, Нарцисс? Какую грязную работу ты придумал для нас на этот раз?

Нарцисс дернулся как от пощечины. Мгновение сидел неподвижно, а затем поднялся со стула и обернулся, глядя в арчатое окно с видом на Форум. Там уже сновали обитатели города.

— Я знаю, что вы оба меня презираете. В этом смысле вы не одиноки.

Макрон кашлянул.

— И кто бы мог подумать?

Нарцисс не снизошел до реакции на эту колкость, просто сложив костлявые руки на груди и глядя в окно. Затем он продолжил:

— Что бы вы обо мне ни думали, я делаю то, что обязан, для того чтобы защищать Рим. Империя несовершенна, но она единственная сила, удерживающая порядок в жестоком и варварском мире. Люди, живущие в ее пределах, нравится им это или нет, избавлены от непрерывной череды завоеваний и дикарской жестокости от рук сменяющих друг друга деспотов. Рим избавляет их от этого, по крайней мере чтобы они могли жить, растить детей, возделывать землю и существовать в этом мире, не оглядываясь постоянно, не движется ли на них очередное войско дикарей, которые будут убивать, насиловать и грабить. И в то же время все, что есть у нас в Риме, зависит от мира и процветания во всей империи. Она будто сложное механическое устройство, какие любят мастерить александрийцы. Сложное сочетание частей, работающих вместе. Моя работа и обязанность в том, чтобы этот механизм работал настолько гладко, насколько это возможно, поэтому время от времени я обязан удалять и заменять некоторые его части.

— Интересный способ описания убийства.

Нарцисс удостоил Макрона быстрым хмурым взглядом и снова повернулся к окну, глядя на столицу.

— Думаешь, я не переживаю из-за всех тех несправедливостей, которые я обязан совершать ради высшего блага? Я был вынужден прожить жизнь, лишенный друзей, поскольку никому не мог доверять. Я всего себя отдал служению Риму, и это была невеселая жизнь.

— Это твой выбор, — заметил Макрон. — Ты не был обязан посвящать свою жизнь тому, чтобы убивать людей ножом в спину.

Нарцисс приподнял брови.

— Я бил их ножом в спину, ты — мечом в грудь. В конечном счете, они все равно мертвы. Разница лишь в том, что ты считаешь моралью различие в том, с какой стороны клинок вонзается в человека.

Макрон вспыхнул.

— Есть огромная разница между тем, что делаешь ты и делаю я. Я вверяю себя судьбе, в честном бою один на один, а такие, как ты, трусы бьют в спину.

— Отвага и трусость тоже бывают разными, друг мой.

— Не называй меня так никогда.

Нарцисс скривился.

— Как пожелаешь. Я лишь пытаюсь объяснить, что мы служим Риму в соответствии с нашими способностями. Я бы никогда не смог встать рядом с тобой в бою, Макрон, я бы там мгновения не прожил. Было бы это честным боем? Мое тело не принесло бы Риму пользы. Что же до моего ума, он является мощным оружием, сравнимым с любым множеством мечей. Мы служим Риму изо всех сил, каждый по-своему. Это наш долг.

— Долг? — язвительно улыбаясь, переспросил Макрон. — Очень доходный долг, как я погляжу. Ни для кого не секрет, что ты один из богатейших людей в Риме. Ты и Паллас. Так что не надо ерунды насчет долга. Ты делаешь это ради себя, а не только ради чего-то еще. Как и все те, кто влез в политику. Оборачиваете свои дела в красивые слова и чувства, борясь за влияние, беря взятки и плетя интриги, чтобы украсть чужие богатства.

Макрон ткнул большим пальцем себе в грудь, а потом в сторону Катона.

— А такие, как мы, расплачиваются за ваши игры. Мы расплачиваемся кровью, Нарцисс.

— Он прав, — заговорил Катон более спокойным тоном. — Мы повидали достаточно пролитой крови на полях, в лесах и горах Британии и знаем, о чем говорим. Мы воюем там уже десять лет, и остров лишь номинально считается провинцией империи. Для начала: зачем мы вообще решили его завоевывать? Только для того, чтобы Клавдий мог устроить военный триумф в качестве приманки для черни. Но там не было ни одной великой победы, просто кровопролитные бои год за годом. Мы не бросили все это лишь потому, что было бы позором для императора, если бы Рим ушел из Британии.

Катон понял, что начинает злиться, и замолчал, чтобы успокоиться, а затем продолжил:

— Насколько я слышал, в Сенате достаточно тех, кто был бы рад, если бы мы ушли из Британии. И Нерон тоже придерживается этого мнения. А он — первый кандидат на то, чтобы наследовать титул Клавдия. Надежды на то, что твой парень оденется в пурпурную тогу, тают очень быстро.

Нарцисс дернулся.

— Британик родной сын императора. Клавдий еще может сделать его фаворитом. На самом деле не имеет значения, кто тут победит. Рим останется в Британии. Если Британик займет трон, он будет обязан уважать дела своего отца, который назвал его в честь завоевания острова.

— Да уж, завоевание, — сказал Макрон и презрительно фыркнул.

— А если трон займет Нерон, он будет окружен людьми, которые вложили в Британию огромные деньги. Одни лишь Паллас с Сенекой ссудили вождям тамошних племен десятки миллионов сестерциев. Сомневаюсь, что они готовы списать в пассив такие суммы, если легионы уйдут с острова.

Нарцисс помолчал, давая Катону и Макрону осознать его слова.

— Так что мы в Британии надолго… хотя меня это больше не беспокоит.

Катон увидел во взгляде императорского вольноотпущенника обреченность.

— Это почему же?

— Потому что мои дни сочтены. Пока жив Клавдий, жив и я. Как только он умрет, ждать жалости от Палласа или этой суки Агриппины не приходится. Если Нерон наденет пурпурную тогу, первое, чем они займутся, станут с наслаждением сводить счеты. И я буду первым в ряду тех, к кому придет карательный отряд преторианцев.

— Все возвращается к начавшему, — сказал Макрон. — В свое время ты немало людей на смерть отправил, Нарцисс. Так что не жди от меня сочувствия.

Вольноотпущенник гневно поглядел на него.

— Я не прошу о сочувствии и не жду его. Боги свидетели, сколько на моих руках крови. И не только мужчин, отправленных на смерть по моему приказу. Женщин и детей тоже. Тогда я считал это необходимым, и это единственное мне оправдание. Теперь же моя смерть будет ценой, которую я заплачу за то, что сыграл свою роль, храня Рим от тех, кто желал причинить ему вред.

Макрон рассмеялся.

— Как же ты самодоволен, во имя богов, а?

— Думай обо мне что хочешь, Макрон, но, по крайней мере, у Катона хватает ума понять, что я делал все это во благо Рима.

Нарцисс поглядел на Катона водянистыми глазами.

— Разве не так?

Катон сидел молча, не шевелясь, понимая, что на него внимательно смотрят. Потом Нарцисс вздохнул и провел костлявыми пальцами по редким волосам.

— Вопрос лишь в том, что случится, когда от меня избавятся. Несомненно, Паллас займет мое место и будет реальным властителем, стоящим за спиной Нерона. Боюсь лишь, что его мотивы будут несколько менее альтруистичны, чем мои, в результате чего пострадают интересы Рима. Я готов признать, что у Нерона все задатки достойного правителя. Он умен, обаятелен и умеет очаровывать людей. Но он также тщеславен и склонен воспринимать лесть за чистую монету. Паллас сможет вертеть им, как куклой, или использует Агриппину, чтобы дергать за ниточки.

Нарцисс снова поглядел в окно, и на его лице прорезались морщины.

— Я боюсь за Рим…

Он вдруг резко развернулся и снова сел за стол.

— Вот почему я считаю важным сделать все, что я могу, чтобы защитить вас обоих.

— Нас? — с умешкой переспросил Макрон. — О нас не беспокойся. Мы способны за себя постоять. Мы выжили там, где погибли многие.

— Несомненно. Но убивает то, чего ты не видишь. Слушайте, Макрон, Катон, я знаю, что вы оба хорошо послужили Риму и невольно мне. Знаю, что вы понимаете, в чем состоит ваш долг. Есть еще немало хороших людей, таких как вы. А в ближайшее время в хороших людях будет большая нужда, больше, чем когда-либо. Поэтому важно, чтобы вы выжили, когда за мной придут, поскольку они займутся и теми, кто был связан со мной. Именно этим я руководствовался, отправляя вас в Британию. Но вы вернулись сюда, в это змеиное гнездо, и вы снова в опасности. Так что слушайте меня внимательно.

Нарцисс наклонился и заговорил тише, так, будто была опасность, что их подслушивают. «Нормальная привычка в том мире, в котором провел свою жизнь секретарь императора», — подумал Катон.

— Я убедил императора наградить вас обоих за вашу службу в Британии. Особенно за вашу роль в разгроме и пленении Каратака. Очень скоро император даст аудиенцию, на которой вы сделаете доклад о прошедшей военной кампании и о ситуации в провинции. Я бы посоветовал не рисовать слишком неприглядную картину. Скажите, что условия тяжелые, но легионы справляются. Что в исходе нет никаких сомнений, что-нибудь в этом роде. Подчеркните вашу роль в разгроме Каратака. После этого Клавдий огласит свои награды для вас и назначит вам достойное место на публичном праздновании нашей победы над врагом. Рим любит героев, и это обеспечит вам еще одну линию защиты против Палласа. Но вам еще кое-что надо будет сделать.

Катона охватило знакомое чувство обреченности, как всегда, когда секретарь императора собирался принудить его и Макрона участвовать в одной из своих интриг.

— Как только празднование закончится, то с вашей стороны будет самым умным отрицать какую-либо связь со мной.

— Запросто! — сказал Макрон, кивая.

Катон бросил хмурый взгляд в его сторону, а затем снова поглядел на Нарцисса.

— Зачем?

— Все очевидно. Вам надо спасать свои шкуры. Должно быть совершенно очевидно, что вы более не служите моим интересам. Что наши взаимоотношения враждебны и что вы будете рады, когда мне и моим интригам придет конец. Нужно, чтобы Паллас решил, что вы от меня отвернулись. Еще лучше, если он предложит вам свое покровительство. Соглашайтесь. Работайте с ним. Завоюйте его доверие, и вы получите больше возможностей для того, чтобы узнать его слабые места. Чтобы быть наготове и прикончить его, когда наступит время. Когда он выпадет из фавора. А это с ним случится, как случилось со мной. Надеюсь лишь, что это случится раньше, чем он принесет слишком много вреда Риму.

Закончив фразу, Нарцисс внимательно оглядел обоих.

— Но вы сможете это сделать лишь в том случае, если выживете. Вы поняли?

Катон кивнул, Макрон же тяжело вздохнул.

— Тебе надоело жить, центурион?

— Нет. Я вполне люблю жизнь. Надоела вся эта чушь с плащами и кинжалами. Никогда не любил.

— Именно поэтому тебе лучше всего скрывать свои чувства и доверять принятие решений префекту Катону. Ты отважный человек, наделенный прекрасными способностями к насилию. Но я бы посоветовал тебе осознать и принять пределы твоих возможностей.

Их разговор прервал звук горна, возвещавший о наступлении нового часа. Нарцисс выпрямился и заговорил более официальным тоном:

— Нам пора отправляться на утренний совет у императора. В первую очередь будет обсуждаться ситуация с восстанием в Испании, а затем у вас будет возможность сделать доклад о боевых действиях в Британии. Придерживайтесь того, что я уже сказал, и все пройдет хорошо. Надо идти, но для начала мне необходимо поговорить с Катоном. Наедине.

— Наедине? — сморщив лоб, переспросил Катон.

— Да.

— Я ничего не собираюсь скрывать от Макрона. В чем дело?

— Нечто личного характера. Что совершенно не касается Макрона. Поверь мне.

Катон тряхнул головой.

— Доверие не из тех ценностей, которыми мы готовы оперировать, когда дело касается тебя.

— Тем не менее я полагаю, что лучше всего будет, если я скажу это одному тебе.

Макрон хлопнул ладонью по колену.

— С меня не убудет, парень. Если честно, я услышал от него все, что хотел услышать. Подожду снаружи.

Прежде чем Катон успел ответить, Макрон встал и зашагал к двери. Когда он закрыл за собой дверь, Катон поглядел на секретаря императора недовольно.

— В чем дело? Что может быть такого личного, чего не стоит слышать моему лучшему другу?

Нарцисс на мгновение закрыл глаза.

— Это касается твоей жены.

— Юлии? — переспросил Катон, и у него сжалось сердце. — Что такое?

Нарцисс сочувственно поглядел на Катона и уже было протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но передумал и убрал руку.

— Нет никакого способа сказать это, чтобы не причинить тебе боль, но, прошу, поверь мне, что я говорю тебе это лишь ради твоего блага.

Катон почувствовал, как его охватывает ярость.

— Просто скажи, и покончим с этим. Что там с моей женой?

Нарцисс отошел к столу и сел так, чтобы между ним и Катоном было хоть какое-то препятствие.

— В ближайшие дни тебе предстоит кое-что узнать про… поведение твоей жены в твое отсутствие. Я знаю, что вы были очень близки и едва успели пожениться, когда тебе приказали принять командование в Британии. Я уверен, что она до самого конца любила тебя. Ее смерть, конечно же, стала трагедией, и…

Катон наклонился вперед. Его глаза расширились, и он пристально смотрел на Нарцисса.

— Что ты хочешь сказать про Юлию?

— Она живой человек… была. У всех нас, Катон, есть свои потребности. Уверен, тебе не надо, чтобы я все в подробностях расписывал. Ты отправился на войну, был шанс того, что тебя не будет много лет или что ты вообще не вернешься. Юлия человек, из плоти и крови. Несомненно, иногда ей становилось одиноко. Откуда нам знать? Станешь ли ты винить ее в том, что она искала утешения в чужих объятиях?

Эти слова ударили Катона будто молотом по голове и в сердце, и он ощутил тошноту.

— Нет… это ложь.

— Я понимаю, что тебе не хочется в это верить. Всем сердцем хотел бы, чтобы это не было правдой.

— У тебя нет сердца, проклятый ублюдок! Я тебе не верю.

Катон ударил ладонью по столу, и Нарцисс инстинктивно отшатнулся, но его лицо не изменилось.

— Я не ждал, что ты мне поверишь. Тем не менее это правда.

— Нет.

Нарцисс хотел было ответить, но откинулся на спинку стула и сложил руки. У Катона голова шла кругом, он отказывался верить услышанному, но ему надо было услышать больше, надо было понять.

— Откуда ты узнал это? — требовательно спросил он. — Откуда?

— Мое дело — знать все. За ней следили по моему приказу.

Катон покачал головой.

— Как она вообще тебя могла заинтересовать? Она ни для кого не представляла опасности. Зачем же за ней шпионить?

— Я за ней не шпионил. Я поставил под наблюдение ее отца. Пусть сенатор Семпроний и не самый богатый человек, но у него есть авторитет в Сенате. Он из тех, к кому прислушиваются, следовательно, именно тот, кого я не могу игнорировать, если я не глупец.

— И какое это имело отношение к моей жене?

— Никакого. За исключением того, что ее видели выходящей из дома сенатора в компании другого мужчины, который также представляет для меня интерес. Они приходили в дом на Квиринале, мои люди видели, как мужчина входил в дом и выходил из него на следующее утро.

Катон вздрогнул, осознавая, что из слов вольноотпущенника можно сделать лишь один вывод. Он ощутил гнев и отчаяние, ненависть, ему сдавило грудь, он едва дышал. Как она могла? Как такое может быть правдой? Как она могла так с ним поступить? Как она могла предать его? Он прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза, пытаясь выбросить это из сознания. Но мысленным взором представил себе Юлию и этого чужака, входящих в тот самый коридор, в который он впервые вошел вчерашним вечером. Представил себе, как они входят в спальню. Юлия оборачивается к мужчине, обнимает его, целует, а потом… он выбросил этот образ из своего ума и резко открыл глаза.

— Кто он?

— Это тебя не касается, Катон.

— Меня не касается? Кто-то трахал мою жену, и ты говоришь, что это меня не касается? А я говорю, что касается. Так что назови мне имя прежде, чем я заставлю тебя его кровью выплюнуть, ничтожный напомаженный ублюдок.

Катон уже собрался обойти стол, но Нарцисс выставил вперед руку.

— Остановись! Если я назову тебе его имя, то ты точно сделаешь какую-нибудь глупость. Если даже тебе удастся подобраться к нему и нанести удар, последствия коснутся не только тебя, но и твоего сына, и друзей. Луция, Макрона, сенатора Семпрония. Ты хочешь, Катон, чтобы на твоих руках была и их кровь?

— Это неправда, — пробормотал Катон. — Это ложь. Все это.

— Поверь мне, Катон, я бы тоже хотел, чтобы это было неправдой. Любому мужчине тяжело услышать такое.

Катон мрачно поглядел на Нарцисса.

— Тогда зачем было мне об этом говорить?

— Рано или поздно ты бы все равно узнал правду. Лучше, если ты услышишь все это от меня, чем будешь по крохам собирать от остальных. Я полагаю, что ты бы предпочел, чтобы над тобой не смеялись за глаза.

Катон стиснул зубы, сдерживая гнев. Ему хотелось подпрыгнуть, стукнуть по чему-нибудь, но он понимал, что это не поможет. Это не устранит боли и той внезапной ненависти, которую он ощутил по отношению к Юлии.

— Катон, тебе надо собраться с силами, — сказал Нарцисс. — Тебе сейчас идти к императору на аудиенцию. Ты должен сохранять собранность, что бы ни случилось. Ты понял? Сейчас ты должен забыть об этом. Ради себя самого и ради Макрона тоже. Ладно, нам уже надо идти.

Нарцисс встал из-за стола и пошел к двери. Катон продолжал стоять на месте, оглушенный услышанным. То, что осталось от его жизни после смерти Юлии, теперь стало еще меньше, было разрушено почти до основания. Но он понимал, что надо жить дальше. Ради сына и ради лучшего друга, что бы ни случилось. О Юлии он будет думать потом, когда останется в одиночестве.

— Готов? — спросил Нарцисс и, не дожидаясь ответа, взялся за ручку и открыл дверь. Макрон стоял неподалеку в коридоре, привалившись к стене, и, увидев выходящих, шагнул к ним, с грустной ухмылкой на лице.

— Пора предстать перед императором?

Нарцисс кивнул.

Центурион повернулся к Катону.

— Готов, командир?

Катон сделал глубокий вдох, понимая, что остальные внимательно смотрят на него, и кивнул.

— Готов как никогда.

Глава 6

К тому времени, когда они пришли в зал для приемов с высоким потолком и один из германцев-наемников, служащих в личной охране императора, принялся их обыскивать, в зале было уже много народа. Этот германец, как и большинство его соплеменников, был рослым и широкоплечим, с длинными волосами и бородой. На латыни он изъяснялся очень скупо и с сильным акцентом и сразу не понравился Макрону.

— Слушай, приятель, я не одного такого ублюдка, как ты, в загробный мир отправил. Так что не распускай свои грязные лапы, а?

— Ха, — буркнул германец. — А я многих римлян убил, прежде чем сюда попал.

— Правда? Не хочешь еще раз попробовать со мной в свободное от службы время?

— Макрон, — тихо сказал Катон. — Хватит.

Они пошли вдоль стены зала следом за Нарциссом, мимо сенаторов, чиновников и просителей, а затем заняли назначенное им место, неподалеку от возвышения, на котором восседал император Клавдий на троне, покрытом пурпурными подушками. Как и Нарцисс, император зримо постарел с тех пор, как Катон в последний раз его видел. Он сидел, ссутулившись и слегка наклонив голову в сторону, пытаясь расслышать, что ему говорят. По обе стороны от него на стульях поменьше сидели императрица Агриппина, ее сын Нерон и Британик, младший из наследников. Позади них стояли Паллас и еще несколько императорских вольноотпущенников, некоторые из них что-то писали на восковых табличках по ходу аудиенции. По углам возвышения стояли еще четверо наемников-германцев, не убирая рук с рукояток длинных мечей и внимательно оглядывая всех собравшихся на случай опасности.

Перед императором и его свитой было небольшое свободное пространство, и там стоял молодой трибун, обращаясь к императору. Он явно нервничал, Катон увидел, что его лоб, над которым нависали аккуратно уложенные с маслом кудри, заливает пот.

— Ваше превосходительство, губернатор Тарраконской Испании поручил мне заверить вас, что восстание сдерживается и что вожак бунтарей Искербел и его последователи очень скоро будут пойманы и уничтожены, еще до конца этого года. Хотя у него и имеются достаточные силы в Астурике Августе, чтобы справиться с этой проблемой, он запрашивает подкрепление в целях наискорейшего разрешения ситуации.

Клавдий кивал с отсутствующим видом, и Паллас вышел вперед, чтобы ответить трибуну.

— И сколько войск запрашивает губернатор?

Трибун резко вдохнул и попытался ответить спокойно:

— Он говорит, что еще одного легиона будет достаточно… если вы сможете предоставить Третий.

В толпе зашептались, а Клавдий подозвал Палласа, и они о чем-то заговорили. Затем шепот прекратился, так что был слышен лишь шум, доносящийся с Форума через окна высоко под потолком. Паллас снова вышел вперед, глядя на трибуна.

— Ты сказал, целый легион?

— Да.

— Чтобы разгромить кучку селян?

Трибун на мгновение потерял самообладание.

— Бунтовщики рассредоточены на большой территории в труднодоступной местности. Мы не можем охранять каждый город, каждую виллу и каждый рудник, одновременно посылая войска во все стороны, чтобы загнать их в угол и принудить к сражению. Поэтому губернатор просит о подкреплении. Он уверен, что с достаточным количеством войск сможет быстрее покончить с восстанием.

Паллас язвительно улыбнулся.

— С достаточным количеством войск, полагаю, возможно все, трибун.

Император будто проснулся от дремоты и моргнул.

— Можем ли мы дать ему л… легион, если ему надо, П… П… Паллас?

Вольноотпущенник наклонился к уху хозяина.

— Государь, Третий легион необходим в Испании в другом месте. Если мы отправим его в Астурику Августу, мы ослабим гарнизоны в остальной Испании. Это слишком большой риск.

— О… — ответил Клавдий, едва кивнув. — Очень хорошо, п… полагаю.

Катон увидел, как из толпы вышел человек, дородный, с мясистыми щеками и венчиком седых волос, окружающим лысину. Он низко поклонился императору, прежде чем заговорить.

— Государь, позвольте мне сказать пару слов?

Клавдий вскинул руку, давая согласие.

— Как пожелаешь, сенатор Луций Анней С… С… Сенека.

Сенека окинул Палласа взглядом темных глаз.

— Думаю, нам следует прислушаться к мнению губернатора провинции. В конце концов, он там, разбирается с проблемой на месте, а мы здесь, далеко, и не знаем ситуацию в точности, во всех тонкостях. Если он считает, что необходима помощь Третьего легиона, нам следует уважать его точку зрения.

Паллас сделал шаг вперед, так, чтобы все его хорошо видели и слышали.

— Твоя точка зрения в некоторой степени связана с тем, что у тебя обширные владения в провинции, не говоря уже о доле на многих серебряных рудниках, как я понимаю.

— Это так, вольноотпущенник, — ответил Сенека, произнеся последнее слово с неприкрытым презрением. — Но это относится и ко многим другим сенаторам, и даже к самому императору. Именно ради его блага я вмешиваюсь в разговор и выступаю на стороне губернатора. Если мы потеряем контроль над рудниками, то бунтовщики получат достаточно серебра, чтобы подкупить множество других племен. И нам не следует забывать, что именно этим серебром мы платим легионерам и ауксилариям, расквартированным в Испании. Мне незачем напоминать ни тебе, ни его императорскому величеству, что преданность наших отважных легионеров оплачивается, а не дается даром. Достаточно взглянуть на совсем недавнее прошлое, случай с легатом Скрибонием, пытавшимся свергнуть императора, чтобы понять эту простую истину. Переворот провалился лишь потому, что подчинявшиеся ему легионы были перекуплены. Я не думаю, что мы можем позволить себе чрезмерный оптимизм и не прислушиваться к словам губернатора насчет шансов подавить восстание ограниченными силами, которые имеются в его распоряжении в настоящее время.

Сенека сделал паузу, чтобы все осознали смысл его слов. А затем на полшага подошел к возвышению и заговорил тише, в просительном тоне.

— Государь, умоляю вас, не надо рисковать. Прикажите Третьему легиону вступить в дело, чтобы решить проблему. Чем скорее будет восстановлен порядок, тем скорее возобновится поставка серебра.

По лицу Клавдия Катон понял, что император колеблется, но, прежде чем он что-то сказал, заговорил Паллас:

— Твой совет принят к сведению, Сенека. Но повторяю: есть реальная опасность того, что мы ослабим наши силы в остальной Испании, если сконцентрируем их на подавлении восстания.

— Тогда надо прислать подкрепления из другого места, — возразил Сенека.

— И где именно мы их найдем? — возмущенно спросил Паллас. — Боевые действия в Британии потребовали от нас использовать резервы из Галлии и с границы на Рейне. Мы же не можем создать легионы из ничего.

— Тогда надо взять их из других мест.

— Ближайшие легионы, которые мы могли бы отвести с позиций, находятся вдоль Данувия. На то, чтобы переправить их в Испанию, уйдет несколько месяцев, — сказал Паллас и сложил руки на груди. — Губернатору придется справляться с проблемой с теми войсками, которые у него есть. Разве не так, государь? — подобострастно спросил он императора.

Но Сенека не сдавался.

— Есть и другие силы, государь, которые можно использовать. Почти десять тысяч воинов в когортах преторианской гвардии, которые сейчас практически ничем не заняты. А еще мне стало известно, что пару дней назад в Остии высадились две когорты ауксилариев, которые направляются в Британию. Более чем достаточно войск, которые можно отправить на помощь губернатору Тарраконской Испании, оказавшемуся в трудном положении. Стоит вам лишь слово сказать, государь…

— Я полагаю, что благонамеренный сенатор в силу недостатка у него воинского опыта не может осознать стратегическую ситуацию в полном объеме, — возразил Паллас. — Когорты ауксилариев очень нужны в Британии. Мы не можем позволить себе отправить их в Тарраконскую Испанию.

Катон не удержался от улыбки, хоть у него и было тяжело на сердце. Сенека был одним из множества людей его сословия, которые предпочли не служить в армии в начале своей государственной карьеры. Императорский вольноотпущенник ударил точно в цель, судя по насмешливому выражению лиц многих, находившихся в зале. Для них, по всей вероятности, эти слова были хорошим основанием для презрения к изнеженному политику.

Сенека сделал вид, что не заметил оскорбления, и продолжил говорить:

— Перенаправить когорты почти ничего не стоит, это всего лишь небольшое отклонение от их пути в Британию. Не говоря уже о том, что Рим вполне может позволить себе отправить туда несколько когорт преторианской гвардии. Для них это станет прекрасной возможностью снова проявить себя в деле и показать, что они пригодны не только для церемоний. Государь, я не вижу никаких причин не послать силы, о которых я сказал, в Испанию, чтобы покончить с этим Искербелом и его приспешниками. Быстрая победа и безжалостное наказание послужат хорошим уроком для тех, кто осмеливается хотя бы задуматься о неподчинении воле Рима. И не только воле Рима, государь. Они бросают вызов вашему авторитету. Они не подчиняются вам… и своими делами они порочат ваше имя. Могу лишь представить, насколько это уязвляет вашу гордость и воодушевляет вас к решительным действиям.

Рискованно обращаться к императору в столь личном тоне, подумал Катон и посмотрел на Клавдия. И сразу же понял, что слова сенатора попали в цель. Старик выпрямил спину и принял величественную позу, насколько мог сделать подобное в своем преклонном возрасте и со своим здоровьем. Паллас бросил на Сенеку испепеляющий взгляд, но не успел ничего возразить. Император громко прокашлялся и заговорил.

— С этими восставшими в И… И… Испании следует покончить. Как они посмели ос… ослушаться меня? Сенека прав. У нас есть воины, чтобы сделать это. П… пришло время, чтобы преторианцы отработали все те дары, которыми я осыпал их. Мы пошлем в Испанию восемь когорт. И две к… к… когорты из Остии. П… Паллас, проследи, чтобы приказы были отданы немедленно.

Вольноотпущенник умоляюще поглядел на императрицу, но та слегка покачала головой, и Паллас не стал возражать, склоняя голову.

— Как прикажет Ваше Императорское Величество.

Сенека не стал скрывать довольного выражения лица, а стоявший позади него трибун вздохнул с облегчением.

— Остается вопрос того, кто б… будет командовать войсками, — снова заговорил Клавдий, протянув руку к подбородку и глядя на собравшихся. Паллас мгновенно встал между ним и Сенекой с расчетливым выражением лица.

— Государь, могу ли я предложить сенатора Вителлия? У него есть опыт командования небольшими группами войск, подобных этой.

Макрон тихо зашипел.

— Последний, кому бы я доверил командование, — этот ублюдок с жирной задницей, — пробормотал он.

Катон кивнул и тихонько толкнул локтем Нарцисса.

— Почему Вителлий? Что это Паллас затеял?

— Вителлий из сторонников Нерона, — прошептал Нарцисс. — Полагаю, что Паллас считает выгодным, чтобы Вителлий завоевал авторитет у изрядной части преторианской гвардии к тому времени, когда будет решаться вопрос о том, кто займет место Клавдия.

Император на мгновение задумался и кивнул.

— Нынче ут… утром Вителлий присутствует?

Катон оглядел зал и увидел, как несколько человек отошли в стороны, пропуская того, кто стоял напротив возвышения. Рослого, хорошо сложенного мужчину с аккуратно уложенными с маслом волосами. Подойдя, он стал рядом с Сенекой и поклонился.

— Чтоб меня, — пробормотал Макрон. — Он в отличной форме, никогда еще его таким не видел.

Катон кивнул. Это было чистой правдой. Им доводилось прежде служить под началом Вителлия, и любовь аристократа к изысканной еде и вину уже тогда сделала его столь же толстым, сколь и продажным. Хуже, чем продажным, как позднее выяснил Катон. Этот человек обладал ненасытными амбициями, и ему было плевать на тех, кого он использовал для достижения своих целей. А теперь, как правильно подметил Макрон, Вителлий хорошо поработал над собой, сбросив вес и натренировав тело. Сейчас он выглядел вполне достойным поста командующего.

Клавдий поглядел на Вителлия, щурясь.

— Сенатор Вителлий, ты принимаешь командование?

Вителлий широко улыбнулся.

— Это большая честь, государь. Как и любая другая возможность служить вам.

— Жополиз проклятый, — пробормотал Макрон, тихо фыркнув.

— Государь, позвольте сказать несколько слов? — продолжал Вителлий. — Дабы эффективно выполнить это поручение, я бы хотел лично выбрать командиров, которые будут служить под моим началом.

— Конечно. В твоем распоряжении восемь когорт моей п… п… преторианской гвардии и любые командиры, которые отправятся с тобой в этот поход. Я уверен, что ты принесешь великую славу мне, Риму и своему роду.

Вителлий изящно поклонился.

— В т… т… твоем распоряжении также две когорты из лагеря в Остии. Как только этот негодяй Искербел будет разбит, они отправятся в Б… Б… Британию.

— Да, государь.

Клавдий поднял дрожащую руку и слегка щелкнул пальцами.

— Британия… это как раз наш следующий в… вопрос. Нарцисс!

Секретарь императора дал знак Катону и Макрону, чтобы они следовали за ним, и вышел вперед, проходя меж собравшихся. Они оказались перед возвышением. Вителлий бросил взгляд в их сторону, и Катон увидел, как сенатор удивленно поднял брови, прежде чем холодно улыбнуться.

— Центурионы Катон и Макрон, давно не виделись. Ты хорошо продвинулся, Катон. Слышал, что ты уже префект.

Катон согласно кивнул.

— А ты такой же, как прежде, командир.

И он отвернулся, вместе с Нарциссом и Макроном кланяясь императору. Клавдий сделал жест в их сторону.

— Это они?

— Да, государь. Позвольте представить вам префекта Квинта Лициния Катона и центуриона Луция Корнелия Макрона, только что прибывших из Британии после кампании этого года.

— Молодцы, молодцы! — сказал Клавдий, морща лоб. — Мы же уже встречались, не так ли?

— Да, государь, — ответил Нарцисс, прежде чем другие успели заговорить. — В прошлом они сослужили Вам хорошую службу. Но теперь они — настоящие герои, поскольку именно они пленили Каратака, вождя племен, противостоящих нам в Британии.

Катон ощутил, как окружающие стали рассматривать их с особым вниманием, пока они стояли по стойке «смирно» перед императором. Клавдий же просиял и захлопал в ладоши.

— Отличные п… парни! Нарцисс читал мне первый отчет, как его пленили в битве! Это правда, что вам двоим пришлось прорубаться через его телохранителей, чтобы взять его в плен?

Катон замешкался, лихорадочно размышляя. Сейчас не время уделять внимание ненужным подробностям, достаточно принять похвалу и покончить с этим как можно быстрее. Ему все так же отчаянно хотелось остаться в одиночестве, чтобы осознать сказанное Нарциссом о Юлии. Кроме того, излишние подробности включали в себя тот факт, что Каратак сбежал от них сразу же после битвы, и его пришлось потом ловить в землях бригантов[3]. И он сделал вдох.

— Был тяжелый бой, государь. Тяжелее всех других, в каких довелось сражаться центуриону Макрону и мне. Противник оборонялся на крутом холме за рекой. Шел сильный дождь, и нам пришлось бороться не только с тамошними воинами, но и с грязью. Некоторое время чаши весов колебались, пока центурион и я не повели легионеров в атаку с фланга. Мы застали врагов врасплох, быстро и мощно атаковав их, и они побежали. Именно тогда, государь, мы и пленили Каратака. Его и большую часть его семьи.

— И теперь они томятся в ц… ц… цепях, прямо у нас под ногами! — сказал Клавдий и визгливо засмеялся. Паллас последовал его примеру, а затем и остальные, в угоду императору, пока тот не замолчал, чтобы снова обратиться к двоим командирам.

— А через два дня их проведут по Р… Риму на всеобщее обозрение, а затем предадут смерти на ступенях х… х… храма Юпитера, Величайшего и Всемогущего. А тебя, мой дорогой префект, и тебя, цен… цен… центурион, удостоят чести возглавить почетный караул на этом ш… шествии.

Катон почтительно склонил голову.

— Вы заслужили нашу благодарность. Пока в Риме есть такие воины, как вы, наши границы в безопасности, наши враги нас б… б… боятся, а боги благоволят нам.

Клавдий неловко поднялся с трона и поднял руку.

— Слава префекту Катону и центуриону М… Макрону!

Собравшиеся повторили слова императора, приветствуя их. Зал наполнил оглушительный шум, эхом отражаясь от стен. Макрон не удержался от улыбки, наслаждаясь похвалой, но Катон не последовал его примеру. В тот самый момент, когда он должен был бы радоваться, он мог лишь горевать по умершей жене и переживать известие о ее измене, отравившей ему все. Этот зал, этот шум, это всеобщее внимание внезапно показались ему удушающими, и ему хотелось просто сбежать. Но было некуда бежать от радостных криков и топота, до тех пор, пока император не поднял руку снова, призывая к тишине. Шум стих — и Клавдий попытался заговорить, но вдруг вздрогнул и прижал руку к животу. Его лицо перекосилось от боли, и Нарцисс спешно взбежал по ступеням, подзывая стоящих позади рабов.

— Его Императорское Величество устал. Отнесите его в его покои.

Радостные крики сменились тревожным шепотом. Катон увидел, что Агриппина сидит на своем троне, совершенно неподвижная, даже не шелохнувшись, чтобы прийти на помощь страдающему супругу. Стоящий рядом ее сын поднял взгляд, и на его лице появилась едва заметная удовлетворенная улыбка, прежде чем он осознал, что на него могут смотреть, и попытался сделать озабоченное лицо. Рабы подняли императора с трона и осторожно понесли в сторону небольшой двери в дальней стене зала. Нарцисс и Паллас перекинулись парой слов, а затем Паллас решительно вышел вперед, чтобы обратиться к собравшимся.

— Заседание окончено. Все прошения следует подать моим секретарям. Благодарю… благодарю.

Он кивнул германцам-наемникам, стоящим позади собравшихся, и те открыли двери, ведущие в широкий коридор. Все начали понемногу выходить, однако Вителлий повернулся к Нарциссу и его спутникам.

— Все прошло как надо для всех заинтересованных. Вы герои войны, и я скоро тоже стану.

Макрон сердито поглядел на него.

— Никогда не думал, что до такого доживу.

Вителлий усмехнулся.

— А ты не изменился, центурион. Такой же язвительный. Но я не об этом. Мой дорогой Катон…

Посмотрев на префекта, он отвел его немного в сторону и сделал скорбное лицо.

— Хотел бы выразить искренние соболезнования в связи с твоей утратой. Это случилось несколько месяцев назад, насколько мне известно, но уверен, что ты очень горюешь, только что вернувшись домой. Твоя жена была чудесной женщиной. Очень умной, очаровательной и совершенно прекрасной. Это ужасная потеря для всех, кто знал ее.

Он сделал намеренное ударение на последних словах, и Катон ощутил, как его снова охватывает гнев.

— Что ты хочешь сказать?

Нарцисс спешно подошел к ним и, взяв его за руку, попытался увести от Вителлия.

— Пойдем, Катон. Не время и не место для этого.

Катон стряхнул его руку и повернулся к Вителлию.

— Так что ты хотел сказать о Юлии?

— В твое отсутствие, учитывая, насколько она была привлекательна, вполне понятно, что некоторые желали воспользоваться возможностью и завоевать ее чувства. Полагаю, это было совершенно безобидно… по большей части. В конце концов, она была достойной женщиной.

— Он тебя провоцирует, — сказал Нарцисс. — Пойдем. С этим мы разберемся позже.

— Нет, мы разберемся с этим сейчас, — яростно ответил Катон. И шагнул вперед, став лицом к лицу с Вителлием. — Говори же. Рискни, ты, мерзкий заносчивый ублюдок. Говори же.

— Говорить что? Что твоя жена была привлекательна? Что она имела некоторое количество почитателей среди мужчин Рима?

Катон замахнулся кулаком, но Нарцисс перехватил его руку, прежде чем он нанес удар.

— Не здесь, Катон. Не при свидетелях. Он именно этого и хочет. Ты нападешь на него во дворце и отправишься в изгнание. Из Рима как минимум. Тебя могут отправить в самый дальний конец империи, где ты никому будешь не нужен. И ты окажешься далеко от своего сына. Так что держи себя в руках, Катон. Сделай же это!

У Катона стучало в ушах, ярость и ненависть раздирали его сердце, и на мгновение его охватило бездумное желание уничтожить Вителлия. Порвать на части голыми руками. Какое там держать себя в руках. Об этом и речи не было. И именно это отвело его от края бездны. Он ужаснулся, узрев это чувство внутри себя, опасное и ненасытное, будто бешеный зверь. Сделав глубокий вдох, он медленно выдохнул, заставляя себя совладать с чувствами. Разжал кулаки и опустил руки. Закрыл глаза и склонил голову.

— Все в порядке… я в порядке.

Глава 7

После того как они вернулись в дом на Квиринале, Катон сказал Макрону, что очень устал и хочет отдохнуть.

Сделав глубокий вдох, он вошел в спальню. В комнате было темно и мрачно, и он открыл ставни на окне, выходящем в атриум. Увидел, как небольшая птичка села на краю неглубокой впадины, куда собиралась стекающая с черепичной крыши вода. Катон глядел, как птичка прыгнула в воду, подняв брызги, и принялась чиститься, трепеща крылышками и дергая головой. Ее нехитрая радость и равнодушие к проблемам мира показались Катону невыносимыми, и он быстро отвернулся. И его взгляд упал на кровать. Когда он спал на ней этой ночью, то чувствовал некое утешение, ощущая себя ближе к ушедшей жене. Но теперь он ощутил гнев, понимая, что это место, где она ему изменяла. Что эту кровать Юлия делила с любовником. Теперь она была для него оскверненной.

Краем глаза он уловил тусклый блеск амулета, который заметил еще вчера, и ощутил глубоко внутри отвращение. Взяв амулет в руки, он принялся его разглядывать. Тонкая и сложная работа, узор в виде виноградных листьев. В конечном счете, был ли этот подарок предназначен ему, с горечью подумал Катон. Или его забыл здесь любовник Юлии? А потом он заметил среди узора две буквы, «К» и поверх нее «Ю». У него упало сердце, казалось, до самого живота. Катон отшвырнул амулет, и тот укатился под кровать.

Он наклонился и заглянул под кровать. Увидел там амулет рядом с небольшой шкатулкой, убранной достаточно далеко, так, чтобы ее было сложно заметить постороннему, если кто-то вошел бы в комнату. Катон лег на живот и протянул руку, достав до шкатулки. Взял ее пальцами за замочек и вытащил, а затем сел на покрытый плиткой пол, скрестив ноги, открыл замочек и откинул крышку.

Внутри лежала куча свитков папируса, прижатая портретом светловолосого мужчины, выполненным на тонкой дощечке. Катон вздрогнул. Сглотнул и резко прокашлялся. А затем принялся разглядывать портрет. Мужчина с изящными чертами лица, примерно его возраста. С карими глазами и легкой улыбкой на губах. В отличие от лица Катона на этом не было ни шрамов, ни морщин. Симпатичный…

Эта мысль будто ударила его, и Катон представил себе Юлию, страстно, с вожделением глядящую на этот портрет. Кровь вскипела у него в жилах, и Катон зло швырнул портрет в шкатулку лицом вниз, а потом вытащил свитки.

И сразу же понял, что это такое. Любовные письма. Написанные одной рукой и подписанные именем «Крист». Катон принялся читать их, медленно, и его все больше наполняли боль и ярость. Письма свидетельствовали о страстной любви, которая становилась все сильнее, о подарках, которыми осыпала Юлия своего любовника, об изысканных удовольствиях плоти, которые их связывали, и, что самое болезненное, о том, как им надо избавиться от обременительного препятствия на их пути к счастью, от мужа Юлии. Возможно, надеялся Крист, что муж сам совершит достойный поступок и погибнет в бою… если нет, то придется объясниться с ним, когда он вернется из Британии. Юлия должна будет все рассказать мужу как можно скорее и потребовать развода.

Спустя немалое время Катон прочел все письма и сложил их обратно в шкатулку. Опустил крышку и плотно закрыл замочек.

— Почему же ты так поступила со мной? Почему, Юлия? Я же ничего плохого не сделал… ничего не сделал, чтобы заслужить такое.

Потом Катон улегся на кровать, сжавшись в комок и погружаясь в темные пучины отчаяния. Лежал неподвижно, закрыв глаза, но не засыпая, и вдруг услышал резкий стук во входную дверь дома. Тишина, потом снова стук. И снова. Наконец Катон услышал шаги Аматапа, который неспешно шел к двери, чтобы встретить бесцеремонного посетителя. Послышался грохот засова и скрип задвижки, донесся шум улицы, приглушенный. На смену им пришли голоса — громкие и раздраженные. Они стали громче, когда Аматап и посетитель вышли в атриум.

— Заверяю тебя, господин, хозяина здесь нет, — сказал Аматап. — А теперь уходи, пока я не послал за вигилами.

— Валяй. Посылай за ними, — возразил другой голос. — Я с радостью вынесу это дело на суд властей. Поглядим, что скажут по этому поводу магистраты города, а?

— Господин, со всем уважением прошу тебя уйти, — терпеливо ответил Аматап. — Оставь послание, которое я мог бы передать хозяину. Уверен, он ответит сразу же, как сможет.

— Чушь. Я останусь здесь, пока префект не вернется.

— Ты не можешь так поступить, господин.

— Не могу? А что ты будешь делать, если останусь?

Вздохнув, Катон слез с кровати и встал. Затем открыл дверь спальни и вышел в атриум. Он увидел перед собой коренастого мужчину с бритой головой, стоящего напротив Аматапа, который умолял его уйти. На пришедшем была выкрашенная охрой туника, а на его мощной шее висела толстая золотая цепь. Он стоял, сложив огромные руки на широченной груди, из-под туники виднелись короткие толстые ноги. Довершали угрожающую картину армейские калиги, подбитые гвоздями. Катон подошел к ним, хмурясь.

— Кто ты такой, во имя Гадеса, и чего ты хочешь, явившись в мой дом без приглашения?

Посетитель быстро повернулся и внимательно оглядел Катона.

— Ты Квинт Лициний Катон?

— Префект Квинт Лициний Катон, да.

Мужчина пожал плечами.

— Мы тут не в армии, не так ли? Так что давай с самого начала оставим эту ерунду.

Катон остановился на расстоянии в длину меча от пришедшего и холодно оглядел его.

— Очень хорошо. Но ты служил. Это я сразу понял. Не слишком долго, судя по возрасту, чтобы выслужить срок, и явно не был демобилизован по здоровью. Я бы сказал, что ты опцион, а может, даже центурион.

Мужчина на мгновение сжал губы, а затем кивнул.

— Десятый легион. До центуриона дослужился.

— Уверен, не слишком долго им был. Предположу, что тебя выгнали с позором.

Надменное выражение исчезло с лица посетителя, и он поглядел на Катона в ярости.

— Так что, легионер, представься, — потребовал Катон. — Сейчас же.

— Хорошо. Марк Торций Тавр меня зовут.

— И чем я тебе могу помочь, Тавр?

— Можешь заплатить мне должное, вот что ты можешь сделать.

Катон нахмурился.

— Долг перед тобой? Я тебя впервые вижу. В чем дело?

Тавр сунул руку в висящую на боку сумку и достал связанные веревками восковые таблички. Открыл и принялся громко читать вслух.

— Задолженность по счету префекта Квинта Лициния Катона, восемьдесят пять тысяч девятьсот пять динариев, не считая лихвы за текущий месяц.

У Катона расширились глаза.

— Ты ошибаешься. Я у тебя ничего не занимал. Я тебя не знаю вообще.

— Деньги были взяты твоей покойной женой, господин. Она делала займы от твоего имени под залог твоей недвижимости.

— Юлия? Я не верю.

— У меня в конторе на Форуме есть полная запись всех займов. Подписанных ею и скрепленных печатью ее кольца. Там весь расчет, если ты захочешь с ним ознакомиться. Но могу тебя заверить, все это доказуемо и, что более важно, имеет юридическую силу.

Катон выставил руку.

— Дай посмотреть.

Тавр замешкался, а затем подошел ближе, держа таблички в руке, чтобы Катон мог их прочесть, но не выпуская. Катон принялся читать длинные столбики цифр и букв, с датами, с нехорошим ощущением.

Чем вообще Юлия занималась в его отсутствие? Какую жизнь вела? На некоторые вопросы он уже получил ответы, но ведь не могла же она израсходовать целое состояние просто на роскошную жизнь? Просто немыслимо. И тут он увидел особенно большую цифру ближе к концу записей. Тридцать тысяч динариев.

— Это что?

Тавр поглядел в таблички.

— Это за небольшую виллу, которую она хотела приобрести. Неподалеку от Остии. Знаю эту виллу. Маленькая, но на самом берегу моря.

— Она купила еще один дом? — ошеломленно спросил Катон. — Она ничего об этом не сообщала.

— Могу догадаться, господин, — ответил Тавр, пожимая плечами. — Учитывая, что я слышал, что она его кому-то подарила.

— Подарила? — переспросил Катон, чувствуя, как ярость охватывает его с новой силой. — Кому подарила?

— Должно быть, трибуну Кристу, господин. Нет смысла скрывать это. Он похвалялся на Форуме вскоре после того, как были подписаны документы. Но для тебя это не меняет ничего. Твоя жена брала взаймы у меня под залог этого дома. Выплатить долг она не успела, да покоится она с миром, а за время твоего отсутствия росла и лихва. Все совершенно законно. Так что я пришел за долгом.

Катон потряс головой.

— Но у меня нет таких денег. Даже малой их части. Практически все мое жалованье выплачивали моей жене по доверенности, пока меня не было.

— Ничем не могу помочь, господин. Это касается лишь тебя и твоей жены. Она подписывала документы от твоего имени, следовательно, долг на тебе. Так что мне хотелось бы узнать, как ты собираешься со мной расплачиваться, и, лучше всего, прямо сейчас, если позволишь.

Катона будто ударили.

— Как, черт побери, я могу такой долг выплатить? Я же не возьму деньги из ниоткуда. Это просто нелепо.

Катон помолчал, потом шмыгнул носом.

— Это либо ошибка, либо обман. Юлия никак не могла накопить такой огромный долг.

— Лихва на лихву, префект. И, несомненно, распутная жизнь твоей бывшей жены.

Катон почувствовал острое желание набить морду ростовщику сейчас же, но осознавал, что это ничего не изменит. Но желание побыстрее с ним расстаться было все таким же.

— Ты назвал свое имя, — холодно сказал Катон. — Я займусь этим делом сразу же, как появится возможность, и если сказанное тобой правда, то приду к тебе, чтобы договориться о решении.

— Договориться? — переспросил Тавр и рассмеялся. — Единственное, о чем ты имеешь возможность договариваться, друг мой, это отдашь ты долг наличными или отдашь в уплату этот дом.

— Убирайся, — приказал Катон. — Убирайся сейчас же. Пока еще имеешь возможность, жадный кусок дерьма.

Видимо, на лице у него были написаны все его чувства, поскольку Катон увидел в глазах Тавра страх. Ростовщик отступил на шаг.

— Ладно, хорошо, префект. Пусть будет так. Все в твоих руках. Но если я не увижу тебя у себя в конторе в течение трех дней или не получу от тебя известие, то я вынесу вопрос в суд. Герой войны или нет, но магистрат по взысканию долгов весьма плохо относится к тем, кто их не выплачивает.

— ВОН! — крикнул Катон, выбросив руку в сторону двери.

— Как пожелаешь, префект. Только не забывай, три дня. Это все, что у тебя есть.

Тавр развернулся и быстро пошел к двери, а Аматап едва поспевал за ним. Ростовщик распахнул дверь, вышел на улицу и исчез, предоставив Аматапу закрывать открытую настежь дверь. Катон привалился к стене рядом с открытым окном спальни и запрокинул голову.

— Юлия… что же ты сделала со мной? Что же ты сделала с бедным Луцием?

Глава 8

Спустя два дня, в день триумфа, Катон встал засветло. Быстро поев вяленой свинины и хлеба и запив их разведенным вином, он накинул плащ и пошел к двери, позвав Аматапа, чтобы тот закрыл ее за ним. Когда они шли через атриум, то услышали громкий храп Макрона, раздававшийся в тишине. Катон думал насчет того, чтобы взять с собой Макрона, но потом решил, что лучше использует время, которое потребуется, чтобы пересечь город и добраться до Мамертинской тюрьмы, на то, чтобы поразмышлять в одиночестве.

Начинало светать, и по улице уже можно было пройти без факела. Хотя закон и запрещал носить мечи в пределах Рима, Катон прицепил к поясу ножны, и вес меча, скрытого плащом, действовал на него успокаивающе. Особенно с учетом того, через какие районы города ему предстояло пройти. Уличные бандиты прятались в темных переулках, готовые наброситься на одинокого прохожего или тех, кто слишком напился, чтобы защитить себя. На улице уже было достаточно народу — торговцы с небольшими тележками, спешно везущие товар в лавки, пока не вошел в силу запрет на колесный транспорт в дневное время, сборщики мочи с шестами, на которых висели дурно пахнущие горшки с плещущимся содержимым, которое они несли в суконные мастерские, туда, где чистили и гладили белье богатых обитателей Рима. А еще путешественники, прибывшие в Рим с семьями и желающие заранее найти место получше, чтобы смотреть на праздничное шествие. Родители, нагруженные едой и напитками, тащили за собой зевающих детишек.

Катон не терял бдительности, настороженно поглядывая на стоящих у входов в переулки. Старался держаться посреди улицы, спускаясь к Форуму, и не убирал руки с рукояти меча. Однако его ум заполняли мысли о долге, который оставила ему в наследство Юлия. Он пока не рассказал об этом Макрону. Надо будет сделать это потом, когда Катон сам оправится от шока настолько, чтобы быть в состоянии рассказывать обо всем с должным хладнокровием. А вот со своим бывшим тестем он поговорил. Сначала сенатор Семпроний вел себя несколько смущенно, не зная, как много узнал Катон о поведении своей жены в его отсутствие. Выразив сочувствие, он заявил, что не имеет достаточных средств, чтобы помочь Катону с погашением долга, однако предложил взять к себе Луция и растить его, когда Катон получит новое назначение по службе.

В любом случае, перспектива потерять дом, в который Катон только что пришел, вернувшись с войны, лежала на его сердце тяжелым грузом. Благодаря Юлии он имел при себе лишь те скудные сбережения, которые привез с собой из Британии. Если повезет, можно рассчитывать на какой-нибудь подарок от императора после триумфа, но затем ему придется заново копить средства, если он хочет спокойно жить после выхода в отставку и оставить сыну достойное наследство. То, что Катона возвели в сословие всадников, поможет Луцию в жизни, а если посодействует отец Юлии, то, возможно, когда-нибудь мальчику повезет и он попадет в Сенат. Эти мысли наполнили Катона гордостью. Его отец был вольноотпущенником, и продвинуться всего за три поколения до Сената Рима было бы значительным достижением.

Он вышел на Форум, где команды рабов убирали с улиц экскременты и скопившийся мусор, другие же украшали статуи и колонны храмов гирляндами цветов и разноцветных полос ткани. Катон обошел подножие Капитолийского холма, сердце города, на котором возвышался дворец императора, и подошел ко входу в Мамертинскую тюрьму, где держали самых главных врагов Рима на потеху императору. Большинство их были обречены на казнь, в том числе Каратак и его семья. У обитых гвоздями с выпуклыми шляпками ворот стояли на страже несколько гвардейцев-преторианцев. Дежурный опцион вышел навстречу Катону и выставил руку.

— Как звать, по какому делу?

— Префект Квинт Лициний Катон. Я пришел увидеться с плененным Каратаком.

Услышав звание Катона, опцион стал по стойке «смирно» и отдал честь.

— Прости, командир. У меня нет указаний на счет посещения.

— Я пришел по своей инициативе, опцион. Хочу просто поговорить с Каратаком. Недолго.

Опцион покачал головой.

— Нет, без соответствующего разрешения.

Катон ожидал подобного ответа.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Конечно, командир. В казармах немало говорят о тебе и центурионе Макроне. Отличная работа, скажу я тебе. Большая честь увидеться с тобой лично, командир.

— Наверняка, — с улыбкой сказал Катон. — Следовательно, тебе известно, что я на хорошем счету у императора. А это означает, что он вряд ли сильно обрадуется, если мне доведется упомянуть о том, что ты и твои парни завернули меня, когда я просто хотел последний раз поглядеть в глаза Каратаку и попрощаться с ним, прежде чем его прибьют. Как воин воину.

Катон наклонился вперед и коснулся груди опциона.

— Не хочешь же ты, чтобы я упомянул твое имя, когда стану рассказывать императору, что мне отказали в последней возможности поговорить с пленником? Насколько я слышал, Клавдий всегда готов найти кого-нибудь новенького, чтобы бросить на арену на потеху черни.

Опцион вздрогнул.

— В этом нет нужды, командир. Конечно же, я впущу тебя. В конце концов, я не могу отказать герою Рима, так ведь?

— Так-то лучше.

Опцион отошел в сторону, махнув рукой в сторону ворот.

— Паулин, проводи префекта к пленникам.

Один из гвардейцев отдал честь и спешно открыл невысокую дверь, пропуская посетителя. Катону пришлось пригнуться. Войдя, он увидел ведущие вниз ступени. Внизу горела жаровня, рядом с которой у стены стояли несколько незажженных факелов. Как только Катон оказался внутри, то почувствовал, что здесь ощутимо холоднее, чем на улице, и сыро. Хорошо, что он плащ надел.

Спустившись по лестнице, он у жаровни дождался, пока гвардеец зажжет факел, и поднял его, чтобы осветить узкий коридор. По обе стороны коридора виднелись двери, ведущие в камеры, где ожидали своей участи пленники императора. Воздух был наполнен плотным запахом нечистот, а из камеры в дальнем конце слышался приглушенный кашель.

Пройдя порядка двадцати шагов, гвардеец остановился у одной из дверей и сдвинул засов. Распахнул дверь, заскрежетали петли. Пригнувшись, Катон вошел. Камера длиной футов двадцать и шириной футов десять была освещена тусклым светом, проникавшим через зарешеченное окно в верхней части противоположной стены. Пол был застлан соломой, на стене виднелись несколько железных крюков, к которым крепились кандалы пленников, когда тех наказывали, чтобы сделать заточение еще более мучительным. Глаза Катона не сразу приспособились к полумраку. Он услышал шорох, а затем разглядел силуэт человека, встающего на ноги в дальнем углу камеры.

— Желаешь, чтобы я остался, командир?

— Нет. Подожди снаружи. Когда понадобишься, я тебя позову.

— Есть, командир.

Гвардеец вышел и закрыл дверь. Сквозь щели по ее краям были видны отблески колеблющегося света факела. Катон не шелохнулся, приглядываясь. Заключенный, шаркая, подошел ближе.

— Кто это?

Каратак говорил с акцентом, и голос у него был такой, будто у него пересохло горло. Потом он закашлялся и заговорил снова, уже более отчетливо.

— Кто ты такой?

Через окно в камеру проникал тусклый луч света, и Катон встал ближе к двери, чтобы Каратак мог разглядеть его лицо.

— Я префект Квинт Лициний Катон.

Ответом было молчание. Пленник подошел ближе, пока не оказался на краю пятна света, в котором стоял Катон.

— Я тебя знаю. Тот ублюдок, что положил конец моей жизни в Британии.

— Имел такую честь.

— И, несомненно, тебя щедро наградят за это. Я знаю, как Рим нуждается в героях, особенно если новости из Британии — правда.

— И что же это за новости?

— О том, что вы потерпели сокрушительное поражение от рук моих союзников.

Катон задумался, не зная, что ответить, и пленник усмехнулся.

— Значит, правда. Значит, есть еще надежда у тех, кто мешает вам украсть наши земли.

— И откуда у тебя такие новости?

— Неужели ты думаешь, что ты первый меня в этой камере посещаешь? Первый римлянин, пришедший, чтобы позлорадствовать, глядя на побежденного вождя самого могущественного из племен Британии?

Каратак вышел на свет, и теперь Катон смог разглядеть его отчетливо. Перемена, произошедшая с величественным воином, которого он видел менее года назад, оказалась ужасающей. Месяцы, проведенные в грязной тюрьме, наградили Каратака длинными грязными волосами и потускневшей кожей, а когда-то изящно вытканная одежда вождя кельтов превратилась в лохмотья. Недостаток движения и еды лишили его прекрасного тела тренированного воина, и теперь он был похож на одного из полуголодных нищих, ночующих в сточных канавах Рима. На его руках были кандалы, и кожа на его запястьях стерлась, на ней виднелись корки засохшей крови и язвы. Катона невольно охватила жалость к своему бывшему противнику. Равно как и стыд. Стыд за то, что он тоже повинен в нынешнем жалком состоянии Каратака. Он защищал свой народ, и Катон поступил бы точно так же, если бы они вдруг поменялись местами.

Король мрачно улыбнулся.

— Так заканчивается величие, а? Горе побежденным.

— Мне очень жаль видеть тебя таким, честно.

Король бриттов окинул посетителя взглядом и кивнул.

— Я тебе верю… жаль, префект Катон, что мы оказались врагами. Будь все иначе, я был бы рад иметь такого друга, как ты.

— Сочту за комплимент.

— Имеешь право. Не слишком много в этом мире людей, которых я уважаю.

Каратак показал на несколько пустых ведер для нечистот, стоящих у двери камеры.

— Присаживайся, префект. Боюсь, лучшей мебели я не могу тебе предложить.

Они печально улыбнулись друг другу, и Катон перевернул два ведра, ставя их на пол в качестве табуретов. Они уселись напротив друг друга. Цепь, соединяющая кандалы на руках, была достаточно короткой, и Каратаку пришлось положить руки на колени. Он принялся осторожно поглаживать язвы, стараясь унять зуд.

— По крайней мере, уже немного осталось. Еще несколько часов, и они выведут меня отсюда вместе с моей родней. Потащат по улицам к месту казни. Мне сказали, что нас удушат.

Катон кивнул.

— Таков обычай.

— Надеюсь, все случится быстро. Не за себя беспокоюсь. За мою жену и детей… хотел бы я, чтобы нам позволили быть вместе здесь, но мне даже в этом отказали. По крайней мере, сможем друг с другом попрощаться.

— Так и будет, повелитель.

— Повелитель? — переспросил Каратак, удивленно поднимая брови, скрытые грязными волосами. — Очень давно никто не обращался ко мне столь почтительно. Благодарю тебя… не знаешь, они казнят меня первым или последним?

— Оставят тебя напоследок.

Каратак вздохнул.

— Жаль. Я надеялся, что меня избавят от необходимости видеть, как мою семью предают смерти. Но, полагаю, твой император намерен причинить мне максимум боли и унижения. В этом он ничем не лучше тех ублюдков с черными сердцами, друидов из секты Темной Луны.

Катон удивился.

— Я думал, они тебе союзники?

— Союзники? Нет, скорее враги моих врагов. Если бы вы не вторглись, мне бы самому пришлось с ними разбираться со временем. Они оказывают нездоровое влияние на некоторые племена. Кровожадные фанатики, больше никто, — вот кто они такие. Малое утешение лишь в том, что Рим отправит их в могилу следом за мной.

— Надеюсь на это, повелитель, — искренне сказал Катон. Ему самому доводилось сталкиваться с последователями секты, он хорошо знал, какой ужас они наводили на римлян, своих врагов, как и на остальных, кто осмеливался перечить их воле. Хорошо, что Каратак разделяет его чувства по отношению к друидам. Как жаль все-таки.

Катон наклонился поближе к королю бриттов и заговорил тише:

— Есть альтернатива тому, чтобы быть казненным, повелитель. Ты можешь избавить свою семью и себя от казни.

— Правда? И как же это?

Каратак поднял руки, и железная цепь резко зазвенела.

— Полагаю, речь не идет о бегстве. Даже если мы освободимся от цепей и выберемся из этих камер, думаю, будет чрезвычайно сложно пробраться незамеченными по улицам Рима.

— О побеге я не думал.

— Да? Тогда о чем ты думал, префект?

— Когда шествие окончится, перед казнью тебя и твою семью приведут к императору, который огласит приговор. И у тебя будет шанс просить его милости, повелитель.

— Я не стану умолять своего врага пощадить мою жизнь, — ответил Каратак и фыркнул. — Никогда. Не собираюсь бесчестить себя перед твоим императором и твоим народом. Лучше я умру.

— Тогда ты умрешь. Как умрут и твои братья, жена и дети.

— Да будет так, — сказал Каратак, яростно глядя на Катона.

— Но не обязательно, чтобы так случилось. Вы все можете остаться в живых.

— Если я буду умолять оставить нам жизнь.

— Это так.

— А что, если Клавдий все равно прикажет казнить нас? Тогда мы умрем как трусы. Не откажешь же ты мне и моему роду в достойной смерти?

— В той смерти, которую вам уготовали, нет ничего достойного, — сказал Катон, качая головой. — Это просто смерть. Твоя. Твоей семьи. Но всегда остается шанс жить, если ты им воспользуешься.

— Умолять о нем, ты хочешь сказать.

Катон разочарованно вздохнул.

— Это всего лишь слова, повелитель. Разные слова. У такого человека, как ты, хватит мудрости найти способ обратиться к моему императору, сыграть на его тщеславии и чувстве милосердия. Заставить его уважать тебя. Заставить его понять, что для него больше чести оставить тебя в живых, чем умертвить. Это возможно. Я бы предпочел, чтобы ты в мире провел остаток своих дней, а не был удавлен, будто пес, на потеху черни.

Искренность слов Катона поразила Каратака, и он сверкнул глазами, глядя на римлянина. Сделал глубокий вдох и выдохнул, опуская плечи.

— Я устал от жизни, префект. Смерть будет лишь освобождением из этой мрачной дыры, куда меня бросили. Я готов к смерти.

— Мне жаль слышать это.

— Буду тебе благодарен, если ты меня оставишь. Я бы хотел приготовиться к смерти. Я буду собран и подам должный пример моим родным. Уходи, прошу.

Катон хотел в последний раз попытаться убедить своего бывшего противника, но передумал. Каратак прав. Его право выбирать, как ему умирать. И Катон встал. Склонив голову в знак прощания, он повернулся и постучал в дверь камеры.

— Я закончил.

Громыхнул засов, и тут Каратак прокашлялся.

— Префект Катон, — сказал он.

Катон обернулся.

— Благодарю тебя, что пришел ко мне, — сказал Каратак. — Я подумаю над сказанным тобой. Ты хороший человек и достойный противник, и мне очень жаль, что мы никогда не смогли бы быть друзьями. Судьба решила иначе.

— Да, повелитель. Судьба — жестокая хозяйка, воистину…

На мгновение Катон подумал о Юлии, но тут же выбросил из головы эти мысли.

— До свидания.

Открылась дверь, и факел в руке гвардейца осветил красноватым светом Катона и короля бриттов. Каратак с гордостью поднял подбородок.

— До свидания. Надеюсь, что увижусь с тобой в посмертии, префект Катон. Я устрою тебе пир, тебе и твоему другу центуриону Макрону, в чертогах героев моего народа.

Катон заставил себя улыбнуться.

— Что ж, до встречи, повелитель. До встречи…

Наклонив голову, он вышел за дверь, в сырой коридор. Дверь закрылась, громыхнул засов, и Катон с готовностью зашагал вслед за гвардейцем из сырого подземелья к утреннему солнечному теплу. Праздничный день обещал быть погожим.

Но мысленно он остался там, с пленником и его семьей, заточенными в сырых зловонных камерах под дворцом императора.

Глава 9

— Неплохо, а? — сказал Макрон, наклоняясь поближе к Катону, чтобы тот наверняка услышал его на фоне оглушительного шума толпы. — По крайней мере, в Риме еще не разучились устраивать представления, пусть дела в Британии и полетели вверх тормашками.

Катон хмыкнул и кивнул, соглашаясь. Странно было понимать, что их отправили из Британии, чтобы доложить о сокрушительном поражении легата Квинтата и его войск, а вместо этого его и Макрона чествовали как героев, пленивших короля Каратака и его семью. «Судьба играет в странные игры», — подумал Катон. Во всех смыслах, как продемонстрировали ему недавние болезненные открытия насчет Юлии. Он постарался отринуть эти мысли и сосредоточиться на представлении, разворачивающемся вокруг.

Утреннее небо не было омрачено ни единым облачком и сверкало лазурью, солнце светило ярко, наполняя воздух жарой. По обеим сторонам главной улицы теснились толпы людей, размахивая руками и выкрикивая приветственные возгласы, а две шеренги преторианцев стояли лицами наружу, не давая перекрыть проход. Далеко впереди Катон разглядел жрецов, возглавляющих императорскую свиту. На них были яркие безупречные тоги, они вели белых жертвенных коз, которые будут принесены в жертву Юпитеру в благодарность за благоволение к Риму. Позади жрецов шли магистраты и сенаторы, за которыми следовали два консула с эскортом. Далее несли штандарты преторианской гвардии, за которыми шла Первая когорта в полном доспехе. Гребни из крашенного в красный цвет конского волоса возвышались над полированными шлемами и белыми туниками. Следом шли пятьдесят германцев, телохранители императора, как всегда поражая толпу своими густыми бородами и варварской внешностью. Далее следовали первые из колесниц, на которых расположились члены семьи императора. На самой первой стоял Британик, держась одной рукой за поручень, другой же иногда махая толпе в знак приветствия. Следом ехал Нерон, который широко улыбался и все время махал руками. Его приветствовали еще громче, чем его младшего сводного брата. Мать его, Агриппина, ехала на следующей колеснице, ее волосы были убраны в сложную прическу наподобие опахала. За ее колесницей шли еще десять германцев-телохранителей, которых выбрали для этой службы за исключительную силу и мощное телосложение. Следом за ними ехала золоченая колесница императора, запряженная ослепительно-белыми лошадьми.

Клавдий держался за поручень, изо всех сил стараясь не упасть и пытаясь выглядеть достойно. Золотой венок на его белоснежно-седой голове слегка сбился набок, и стоящий рядом раб то и дело пытался незаметно поправить его. Позади колесницы императора шел эскорт императора, советники из Сената и вольноотпущенники, в том числе Паллас и Нарцисс, в скромных туниках, подобающих их невысокому социальному статусу, пусть они и обладали влиянием большим, чем любой другой в этой процессии. За ними и шли Катон с Макроном во главе небольшой колонны других воинов, которых тоже должен был наградить император. Несмотря на жару, они были в полном доспехе, им лишь было позволено снять шлемы и нести их на сгибе руки, чтобы народ Рима мог лучше разглядеть своих героев. Многие зрители уже были пьяны, женщины обращались к воинам, делая им непристойные предложения. Макрон заранее запасся кучей щепочек с названием таверны, ближайшей к дому Катона. И время от времени отдавал одну из них наиболее привлекательным кандидаткам, предлагавшим ему разнообразные плотские утехи.

Он поглядел на Катона, который смотрел на него с осуждением, и пожал плечами.

— Никакого смысла в том, чтобы не воспользоваться случаем. В конце концов, я не один год служил Риму. Пусть он теперь мне послужит.

Следом за воинами ехали повозки, нагруженные хлебом и сладкой выпечкой. Стоящие на них рабы бросали угощение в толпу. На повозках, ехавших следом, лежали оружие и доспехи, захваченные в Британии, а на самой последней везли Каратака и его родных, которых вымыли и одели в новые туники. Они стояли в надменном молчании, окруженные презрением толпы и сопровождаемые презрительными выкриками.

— Центурион! Центурион Макрон!

Они обернулись и увидели рослую худощавую темноволосую женщину, которая задрала край туники, обнажая бедра и треугольник волос на лобке между ними.

— Я твоя, центурион Макрон! Меня зовут Персилла, лучшая девка в Субурре. Для тебя — особая цена!

Макрон сунул руку в вещмешок, но Катон покачал головой.

— Мне казалось, у тебя и так хороший выбор. Зачем же еще и платить?

— Ничего плохого в том, чтобы поторговаться. Может, у нее и для тебя подружка найдется.

Макрон заметил, что Катон предостерегающе смотрит на него.

— Или… почему бы меня и двоим не обслужить?

Шагнув в сторону, Макрон протянул женщине щепку с надписью, а затем вернулся к Катону с радостной ухмылкой, в предвкушении плотских удовольствий.

— Похоже, уже начинаю привыкать к этим геройским забавам.

Они медленно прошли по Форуму, мимо ступеней, ведущих к Сенату, и начали подниматься в гору, на Капитолийский холм, к фронтону храма Юпитера, соперничающего высотой с императорским дворцом и возвышающегося над центром города. Дорога шла по склону зигзагом, и туда заехали только повозки с вражеским оружием и пленниками. Повозки с едой свернули в сторону, и рабы принялись бросать остатки угощения в толпу. Рабы, стоявшие наготове в переулке, ринулись вперед, чтобы помочь остальным повозкам подняться в гору. Они ухватились руками за перекладины по бортам повозок и начали толкать их вверх по крутому склону. Голова процессии уже миновала вход на территорию храма и скрылась от глаз толпы, стоящей на Форуме. Вошедшие стали по обе стороны от входа, чтобы приветствовать следующую за ними семью императора, и разразились криками, когда с грохотом остановилась последняя из колесниц. Клавдий сошел с нее и с трудом двинулся к платформе, возвышающейся над центром Рима. Толпа снова узрела его и с новой силой закричала. Шум приветствий эхом отразился от высоких зданий по обе стороны Форума. Клавдий занял место на троне, его родные и ближайшие советники расположились по обе стороны от него и позади, а затем свои места стали занимать сенаторы.

Когда все, кому была оказана честь находиться рядом с императором, расположились на местах, вольноотпущенник, заведовавший распорядком во дворце, ринулся к ним с встревоженным лицом.

— Приветствую! — спешно заговорил он. — Очень рады всех вас видеть.

Он низко поклонился, прежде чем продолжать, и тут же резко выпрямился.

— Я Полидор, распорядитель церемоний императорского дворца. Несколько слов о распорядке, прежде чем начнется завершающий этап триумфа. Порядок таков. Сначала жрецы совершают жертвоприношение, изучают знамения и сообщают о них императору. Затем ваша очередь. Ожидаете здесь, у подножия храма. Как только называют ваше имя, произносится короткая речь. За это время выходите вперед и преклоняете колена перед императором, ожидая награды. Как только получите награду, буду чрезвычайно благодарен, если вы сойдете с платформы так быстро, как сможете. Боюсь, что мы и так уже опаздываем, а после награждения будет пир, и нам не нужно, чтобы еда потеряла наилучший вкус к тому времени, когда приглашенные начнут вкушать ее.

Полидор нервно усмехнулся.

— Нет никакого смысла добавлять к уже имеющимся жертвам празднеств умерших от пищевого отравления. Как только закончится представление всех вас императору, переходим к представлению пленников. Скажут еще несколько слов, и их отдадут палачу.

Слегка обернувшись, он кивнул в сторону силуэта человека, стоящего у дальнего конца храма. Катон тоже поглядел туда и увидел мужчину в черной тунике, который оглядывал большое деревянное устройство. На широком основании был закреплен толстый деревянный шест, в котором было проделано отверстие, из которого свисала веревочная петля. С другой стороны концы веревки были привязаны к деревянной рукояти. У них на глазах двое помощников подтащили худого, как скелет, человека в набедренной повязке к шесту. Тот пытался сопротивляться, но ему быстро связали руки позади шеста и накинули петлю на голову, так, что она легла поверх его ключиц. Палач тут же принялся крутить деревянную рукоять, наматывая на нее веревку и стягивая петлю на горле жертвы. Приговоренный начал брыкаться изо всех сил, веревка впилась в его плоть, и он бешено дергал плечами и молотил ногами. Но его голова была уже плотно прижата к шесту, и он никак не мог спасти себя. Палач продолжал крутить рукоять, на его руках вздулись мышцы от напряжения. У приговоренного выгнулась спина, он задрожал и тут же обмяк, умирая.

— Зачем это все? — возмущенно спросил Катон. — Я думал, всех пленных будут казнить публично.

— Только тех, кто является частью триумфального шествия, — ответил Полидор. — А это была просто проверка механизма.

— Проверка?

— Конечно. Мы не можем допустить оплошности, когда будут казнить пленников, если механизм плохо сработает, так ведь? Поэтому используем другого приговоренного к смерти для проверки, чтобы быть уверенными, что ничто не испортит последующее представление.

Макрон прищелкнул языком.

— Ну, мы же не можем себе такого позволить, правда?

Его намеренно сухой тон совершенно не тронул распорядителя, который покачал головой.

— Ни в коем случае… А! Вот и жрецы идут.

Воины повернулись и увидели процессию жрецов в белых одеждах, выходящую из храма Юпитера. Они шли в сторону императора. У некоторых тоги были забрызганы кровью, виднелась кровь на руках, которыми они резали горло жертвенным козам. Глава процессии повел их к платформе и поклонился Клавдию, а затем тихо объявил результаты гадания по внутренностям жертвенных животных, в котором проявлялась воля богов. Император внимательно выслушал его, согласно кивая, а затем жрец отошел на пару шагов назад и оказался у края платформы. Развернувшись к собравшейся внизу толпе, он медленно поднял руки, призывая к тишине. Все глядели вверх в ожидании. Жрец принялся тянуть время, чтобы добавить торжественности ритуалу, а затем сделал глубокий вдох.

— Рим молил Юпитера, Всемогущего и Величайшего, благословить священные церемонии, которые мы исполнили ныне. В соответствии с ритуалом, проведенным коллегией жрецов храма Юпитера, мы умертвили зверя на алтаре храма и вскрыли ему внутренности, дабы осмотреть их.

Жрец сделал паузу, чтобы немного возбудить толпу ожиданием.

— По воле Всемогущего Юпитера знамения были благоприятными!

Толпа разразилась радостными криками, и император изящно взмахнул рукой. Катон с презрением поглядел на реакцию черни, а потом повернулся к другу.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы знамения не были благоприятными? — тихо спросил он.

Макрон шмыгнул носом.

— Рим — любимое дитя богов, это точно. Либо так, либо богам нравится нарушать правила, только лишь ради того, чтобы полюбоваться, как очередных варваров придушат.

Клавдий позволил толпе еще некоторое время заходиться в радостных криках, а затем кивнул Полидору. Тот спешно подошел к ожидающим его воинам.

— Хорошо, теперь мы. Соблюдайте порядок и выходите, не мешкая, когда назовут ваше имя. Как только все сделано, уходите в заднюю часть платформы, остаетесь там, пока не будут казнены все пленники, и император со свитой не покинет платформу. После этого все направляйтесь во дворец, так проворно, как только сможете, чтобы занять свои места на пиршестве. Один из моих помощников обязательно покажет вам нужный стол. Вопросы есть? Хорошо. Давайте начинать.

Он поглядел на восковую табличку.

— Префект Катон и центурион Макрон.

Катон расправил плечи и выпрямил шею, прежде чем кивнуть Макрону. Четким шагом они вышли на платформу и остановились перед возвышением, на котором восседал император. Полидор подошел к краю платформы и поднял руку, призывая толпу к тишине. Одновременно с этим воздух над столицей пронзил звук горнов. Толпа потихоньку стихла и замерла. Несколько детей, не в силах сдержать возбуждение, продолжали размахивать разноцветными ленточками, сидя на плечах родителей.

Полидор опустил руку и прокашлялся, прежде чем сделать глубокий вдох.

— Его Императорское Величество Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик, главнокомандующий легионами Рима, завоеватель Британии повелевает вам вместе с ним почтить этих героев, с непоколебимой отвагой и верностью долгу служивших Сенату и народу Рима… и представляет вам префекта Квинта Лициния Катона и центуриона Луция Корнелия Макрона, недавно вернувшихся с полей сражений в Британии, где наши войска выследили и уничтожили отчаянно сопротивлявшиеся последние банды друидов и их последователей, не желающие пребывать в дарованном Римом мире…

Катон ощутил, как Макрон слегка переминается с ноги на ногу от возмущения. Он разделял чувства своего друга. Недостойно было описывать усилия Рима в борьбе с британскими племенами в столь оптимистичных словах. После десяти лет тяжелых боев легионы потерпели унизительное поражение, и Рим едва удерживал в своих руках уже завоеванные территории. Еще один хороший удар со стороны восставших племен, продолжающих сражаться с Римом, и оставшиеся на острове войска, разбросанные по большой территории, будут уничтожены. За этим последует позорное отступление из Британии. Если бы Каратак избежал пленения и продолжал бы возглавлять племена, сражающиеся с Римом, то судьба недавно обретенной провинции была бы предрешена. В этом Катон нисколько не сомневался.

— Сегодня мы празднуем победу над королем Каратаком, величайшим из наших врагов в Британии. Победу, ставшую возможной лишь благодаря отваге префекта Катона и центуриона Макрона, чья боевая удаль вселила страх в сердца врагов и стала примером для их боевых товарищей. Именно благодаря их умелому командованию Каратак был побежден и пленен, и за это знаменательное достижение им выпала благодарность Рима и Его Императорского Величества!

Полидор отошел в сторону и взмахнул рукой. Катон и Макрон подошли к возвышению и склонились перед императором. Клавдий неуверенно поднялся с трона и подошел к краю возвышения. Следом за ним из-за трона вышли двое рабов, которые несли на красных подушках два серебряных копья. Преклонив колена по обе стороны от императора, они склонили головы, протягивая вперед свою ношу и не смея глядеть в глаза Клавдию. Катон заметил, что у императора дрожат руки, когда тот сомкнул узловатые пальцы на древке одного из копий. Затем он поднял его, держа обеими руками.

— Рим б… бл… благодарен тебе, префект.

Он протянул копье вперед, и Катон подошел к нему, выставляя руки ладонями вверх. Оружие оказалось тяжелее, чем он ожидал, а когда он поглядел поближе на украшенный чеканкой наконечник, то понял, что он золотой. «Небольшое состояние», — прикинул он.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

Клавдий уже потянулся за другим копьем, и Катон заметил, как Полидор машет ему рукой, чтобы он уходил назад. Не поворачиваясь спиной к императору, Катон отошел на несколько шагов, пропуская вперед Макрона.

— Рим благодарен, центурион, — ровным тоном произнес Клавдий, отдавая награду. Макрон пробормотал благодарности и пошел следом за Катоном. Они отдали честь императору, и толпа на Форуме снова зашумела. А затем они оба развернулись, чтобы занять место позади императорской свиты. На их место уже вышел следующий, чтобы получить наградной меч из рук императора. Церемония продолжалась, и у Катона с Макроном было время получше разглядеть награды.

— И правда очень красивое, — тихо сказал Макрон. — Хорошо будет смотреться на стене виллы, которую я куплю, когда выйду в отставку.

— Я-то думал, ты таверну купишь или виноградник, если денег хватит, и проведешь остаток дней в пьяном блаженстве.

— Осталось только дом завести, чтобы мне было куда прийти, — сказал Макрон и подмигнул. — Твое-то будет прекрасно смотреться у тебя дома. Чтобы Луций им любовался, пока расти будет. Может, даже воодушевит парня, и он последует твоему примеру. Тогда тебе будет чем гордиться.

Катон понял, что еще не раздумывал об этом, и слова друга застали его врасплох. Хотел ли он такой жизни для своего сына? Всех тех тягот и опасностей службы на границах империи, когда не знаешь, в какой момент нападут варвары, когда в северных провинциях зимой холодно и голодно, а в пустынях востока летом жарко и пить нечего? Луций еще совсем малыш, так трудно представить его взрослым, живущим тяжелой жизнью воина. Да и подвергать сына опасностям Катону тоже не хотелось.

Хотя были в армейской службе и те моменты, которые Катон ценил. Товарищество, умение лицом к лицу встречать невзгоды и преодолевать их, испытывать пределы своей выносливости, телесной и душевной. Именно армейская служба сделала его таким, какой он теперь. Прежде он был книжным юношей, с презрением относившимся к грубым реалиям жизни. Если бы отец не послал его служить в легионе, он вполне мог бы до конца дней своих работать мелким чиновником на службе у императора или, что хуже, у таких как Нарцисс и Паллас. Или стать одним из тех, кто по приказу хозяев следит за людьми, готовый вонзить им нож в спину, если этих людей сочтут угрозой для императора или империи в целом. Тем самым человеком, каких он и Макрон по праву презирали. «Действительно, армия сделала меня таким, какой я есть, — подумал Катон. — Армия и лучший друг, Макрон». Он искоса поглядел на Макрона, который восхищенно глядел на награду. Да, если Луций станет таким, как Макрон, Катон действительно будет очень горд.

— Счастливый ты человек, Катон, — сказал Макрон, прерывая его размышления. — Хотел бы я иметь сына. Честно. Здорово было бы, если бы у меня был такой мальчишка, как Луций.

— Еще не поздно, брат. Просто найди себе женщину и женись.

— Легче сказать, чем сделать. Трудно найти хорошую женщину.

Подумав о Юлии, Катон ощутил, что ему будто воткнули нож в живот.

— Да…

Макрон заметил напряжение в его голосе и с тревогой поглядел на Катона. Но прежде, чем он успел что-либо спросить, раздался грохот колес. Повернувшись, они увидели повозку с пленными, которая въехала в ворота храма. Как только последний из воинов получил от императора свою награду, золотую гривну, отряд преторианской гвардии принялся стаскивать пленных с повозки. Затем их отвели в заднюю часть платформы, где ожидал своей очереди Полидор. Толпа приветствовала радостными криками последнего из воинов. Дождавшись, пока награжденный уйдет назад, Полидор вышел вперед и выбросил вверх сжатую в кулак руку.

Радостные крики превратились в оглушительный рев. Затем Полидор посмотрел на императора.

Клавдий дал толпе время поорать, а затем кивнул распорядителю. Полидор выкрикнул приказ конвою пленных, и гвардейцы вытолкали вперед Каратака и его родных. Гвалт толпы стал еще громче при виде униженного врага.

— Не уверен, что хочу быть свидетелем этой части празднества, — тихо сказал Катон другу.

— Почему? Он сам шел к этому, с того самого момента, как решил поднять оружие против нас и попытаться сразиться с легионами. Он или мы, Катон, все просто. Кроме того, тебе отлично известно, что, если бы мы поменялись с ним местами, нас ждал бы куда более отвратительный конец. Помнишь те гигантские человеческие фигуры, плетенные из прутьев, в которых они заживо сжигали пленных? Так ведь?

— Я помню, — ответил Катон, вздрогнув от одного воспоминания. — Но это были друиды, а не Каратак.

— Конечно, он и его воины всего лишь носили головы наших парней в качестве трофеев. Так что прости меня, если я не стану лить слез по нему. Если бы он сдался несколько лет назад, избавив нас от последующего кровопролития, возможно, я думал бы иначе.

Катон не стал отвечать на хладнокровную тираду своего друга. «Интересно, — подумал он, — неужели я сентиментален». Возможно, Макрон прав, что не чувствует жалости по поводу смерти врага Рима. На войне нет места сентиментальности, и те, кто вел ее и проиграл, не имеют права рассчитывать на пощаду со стороны победителей.

Когда пленники оказались на обозрении у огромной толпы, собравшейся на Форуме, Полидор дал знак палачу, и его помощникам занять свои места. При виде механизма для удушения вопли толпы стали еще более безумными и кровожадными, точно так же как толпа наслаждалась кровью, проливаемой гладиаторами в цирке. Та же самая дикарская жажда видеть страдания и смерть, и Катон ощутил презрение к тем, кто громче всех требовал смерти. Когда механизм приготовили, а палач стал рядом с ним, Клавдий встал с трона и оглядел свой народ с величественным презрением. Все умолкли, выжидающе глядя на него.

Клавдий развел руки, будто обнимая кого-то, и глубоко вдохнул, чтобы обратиться к своему народу слабым визгливым голосом от усилий говорить громче, чтобы его услышали.

— Пришло время стать свидетелями окончательного уничтожения нашего величайшего врага, Каратака, короля британских варваров. Долгое время он сопротивлялся нашим легионам, неоднократно тесня их, но, в конце концов, ничто не устоит перед могуществом Рима и волей Юпитера, Всемогущего и В… В… Величайшего!

В поддержку ему толпа радостно закричала.

— Но п… прежде чем я оглашу судьбу этого человека, Каратака, и его семьи, не хочет ли пленник сказать покорившим его Сенату и народу Рима свое последнее слово?

Эти слова эхом отразились от возвышающихся базилик, храмов и императорского дворца, окружающих Форум, и толпа воззрилась на одинокую фигуру Каратака, стоящего отдельно от своих родных. Бритт не стал стараться, чтобы скрыть свое презрение к немощному императору и тем, кто окружал его. Но потом его взгляд упал на Катона, и они недолго смотрели в глаза друг другу. Затем Каратак отвернулся, обращаясь к Клавдию и собравшейся толпе и стараясь по возможности охватить взглядом всех.

— Я ваш пленник, как и мои родные. Вам решать мою судьбу по праву завоевателей.

Он на мгновение замолчал, а затем обратился к толпе:

— Пусть это будет моим заветом, прежде чем я присоединюсь к духам моих праотцов, великих королей и князей моего народа. Я Каратак, король катувеллаунов, самого могущественного племени в Британии… до того как легионы Цезаря высадились на наших берегах. Мы были гордым народом, воинственным, нам не было равных в битве. Мы подчинили себе триновантов, кантиев и атребатов, сделав их нашими подданными. Когда Рим вторгся в наши земли, именно на меня смотрели как на вождя, в котором возникла нужда…

Он поднял скованные руки и потряс цепями.

Макрон усмехнулся.

— Чтоб меня, скромный парень, правда?

Катон поглядел на Макрона с легким раздражением.

— Он скоро умрет, Макрон. Позволь ему сделать это с достоинством.

— Сойдет. Если он только не собирается уморить нас скукой в отместку.

Макрон уже размышлял о предстоящих плотских утехах, после того как закончится триумф и пир.

Каратак опустил кулак и продолжил, намного мягче и тише:

— Трижды мы сходились с вами в битве — и трижды были разгромлены, прежде чем пала наша столица, Камулодун. Даже когда нас было больше, мы проигрывали бой вашим легионам. Это правда, что римскому воину нет равных в мире. Он лучше вооружен, лучше обучен и более дисциплинирован, чем любой другой. Нет равных легионерам на поле боя.

— В этом он совершенно прав, — сказал Макрон.

— Точно, — тихо согласился Катон. — Но римские командующие — совсем другое дело.

Макрон выразительно хмыкнул, соглашаясь.

Каратак сделал глубокий вдох.

— Побежденные на поле боя, мы продолжали бороться все последующие годы. Иногда нам сопутствовал успех. Но в наших сердцах всегда оставались честь и желание жить свободными. Задолго до того, как ваши легионы ступили на наши земли, я слышал о величии Рима. Читал о прекрасных городах и сказочных богатствах. Почему же, когда у вас и так столько много всего, вы решили завоевать наши убогие хижины? Прежде чем вы пришли в Британию с войной, я мог бы прийти в этот город в качестве союзника, а не пленника. Но теперь я перед вами, побежденный и униженный. Когда-то у меня было множество коней, тысячи соратников и огромное богатство. Не задумывались ли вы, что я не желал все это терять? Если вы желаете править всеми, следует ли из этого, что все должны согласиться стать вашими рабами? Если бы я решил сдаться сразу же, тогда ни мое долгое сопротивление Риму, ни ваша слава победы надо мной не стоили бы того великого триумфа, который вы празднуете ныне. А еще правда в том, что если меня и моих родных казнят сегодня, то вся память об этом исчезнет.

Каратак повернулся, обращаясь к императору:

— С другой стороны, если ты выкажешь милосердие и позволишь нам жить, то мы останемся вечным примером милосердия, величия и цивилизованности Рима. Великий Цезарь, я, Каратак, последний из королей катувеллаунов, молю тебя пощадить нас.

Каратак медленно опустился на колени, протянул руки в сторону императора и склонил голову.

Клавдий жестко поглядел на Каратака, а остальные, стоящие около него, как и толпа на Форуме, замерли и молчали, ожидая ответа. Был слышен лишь шум с отдаленных улиц да щебетание мечущихся ласточек. Катон заметил, что правая рука императора, лежащая на мягком подлокотнике трона, дергается, а затем его большой палец начал медленно отделяться от остальных. У него было мерзкое предчувствие, что мольба не достигла цели. Минуло кратчайшее мгновение, за которое Катон осознал, что ему нечего терять.

Он потерял жену, потерял дом, вследствие чего, скорее всего, Луция будет растить и воспитывать его дед. Катон сделал шаг вперед и вскинул серебряное копье, чтобы привлечь внимание толпы.

— Жизнь! — выкрикнул он.

Полидор мгновенно обернулся на его крик с тревогой на лице. Остальные в окружении императора с удивлением глядели на безумца, осмелившегося выступить против неминуемой казни.

— Жизнь! — изо всех сил крикнул Катон. — Жизнь!

Он умоляюще поглядел на Макрона. Широкие плечи его друга опустились, когда тот вздохнул, и тоже вскинул копье, подхватывая клич.

А потом клич подхватили и в толпе, внизу. Кто-то неодобрительно загудел, но все новые голоса присоединялись к воззванию Катона, сначала сравнявшись по силе, а потом и заглушив призывающих к смерти, тех, кто желал удовлетворить свою жажду крови.

— Жизнь! Жизнь! Жизнь!

Клич разлился по толпе, и множество людей принялись выбрасывать вверх кулаки, чтобы подчеркнуть свое желание.

Полидор спешно обежал трон и ринулся к Катону.

— Что ты творишь? Прекрати!

Катон не обратил на него внимания и поднял вверх свободную руку, чтобы сильнее выразить свое мнение. Распорядитель схватил его за руку и опустил ее.

— Хватит, идиот! Прекрати сейчас же! Пока еще не поздно. Прекрати!

Катон стряхнул руку вольноотпущенника и с силой ударил Полидора под ребра, вышибая ему дыхание. Вольноотпущенник согнулся пополам и попятился, хватая ртом воздух.

— Уже не такой уверенный в себе, а? — со смехом спросил Макрон.

Стоявшие рядом воины, награжденные императором, ухмыльнулись, глядя на Полидора, и подхватили клич. Клавдий огляделся, хмурясь, и Катон уже начал опасаться, что он прикажет германцам-телохранителям утихомирить его и остальных. Но увидел, как император снова прижал большой палец и прикрыл остальными, спрятав в кулак. Затем он наклонился вперед и неуверенно стал на ноги и поднял руки, призывая к тишине. Но толпа продолжала оглушительно реветь, так, будто били в огромные барабаны.

— Жизнь! Жизнь! Жизнь!

Катон увидел, как император раздраженно шевелит губами, видя, что подданные не реагируют на его призыв. Через некоторое время Клавдий махнул рукой Палласу и что-то сказал ему на ухо. Вольноотпущенник кивнул и ринулся к отряду воинов с длинными медными трубами. Опцион подал команду, и воины вскинули трубы, готовые подать сигнал. Резкие звуки труб вклинились в рев толпы, прерывая клич. Некоторые замолчали, другие попросту сбились с ритма. Форум постепенно стих, и Паллас дал трубачам команду прекратить трубить.

Клавдий сделал шаг вперед и поглядел на Каратака, который не сдвинулся с места и не выказал никакой реакции на просьбы толпы оставить его в живых.

— Встань, Каратак, король ка… кат… катувеллаунов.

Бритт встал, и император, взяв его за руку, неуверенно подошел к краю платформы.

— Волею моей объявляю, что к… король Каратак и его семья помилованы! Жизнь их станет свидетельством великого милосердия Рима. Да не скажет никто, что император, Сенат и народ Рима не способны распознать достойного человека, повстречав его… Каратак будет жить! Жить!

Толпа ревом выразила одобрение и снова подхватила клич.

Макрон хлопнул Катона по плечу.

— Ты сделал это!

Катон уныло кивнул.

— Меня лишь беспокоит, что будет дальше.

Он поглядел на Полидора, который все еще хватал ртом воздух. На лице вольноотпущенника была злость. Кроме того, не было никакого сомнения в том, что сам император, который уже был готов обречь на смерть Каратака и его семью, уже не будет столь расположен к человеку, который сорвал его план.

— Возможно, Макрон, теперь тебе следует держаться от меня подальше. Пока все не уляжется.

— Черта с два, — с ухмылкой ответил центурион. — Куда ты, туда и я, друг мой. Так и будет, как было всегда, с тех пор как я тебя знаю.

Катон прищелкнул языком.

— Надеюсь, тебе не придется об этом пожалеть.

Он оглянулся и увидел, как Клавдий снова поднял вверх руку бритта, будто тот только что выиграл кулачный бой в цирке. Император широко улыбался, и Катону оставалось лишь надеяться, что эта улыбка не только на лице. По крайней мере, настроение толпы никак не зависело от Катона. Это может смягчить гнев императора и его советников. Катон желал этого всем сердцем. Если не ради себя, то хотя бы ради Макрона.

Глава 10

Пиршественный зал императорского дворца был украшен яркими гирляндами цветов и вышитыми картинами с изображениями побед и походов, свершившихся в правление Клавдия. Катон с усмешкой поглядел на то, в какой последовательности описывалось на них недолгое пребывание императора в Британии. Клавдий в полном доспехе, руководящий высадкой войск, вражеские воины, стоящие на утесах наверху. Он же, воодушевляющий легионеров в битве на переправе через реку Тамесис, а затем принимающий капитуляцию вождей двенадцати племен на фоне дымящихся развалин столицы Каратака, Камулодуна. Отличные изображения, стоит признать. Яркие, живые и очень подробные. Вот только в первых двух случаях император не принимал участия в боевых действиях, а в третьем его вмешательство едва не стало причиной сокрушительного поражения у Камулодуна. Вечная борьба между истиной и зрелищностью, в которой, по опыту Катона, предпочтение всегда отдавали зрелищности.

К тому времени, как Катон и его товарищи прибыли на пир, большинство остальных гостей уже разместились за длинными столами, протянувшимися через весь зал. В дальнем конце находилась огромная полукруглая ниша с поднятым относительно остального уровня полом, где должны были расположиться император и его приближенные со всеми удобствами. Ближайшие к возвышению столы и ложи предназначались сенаторам и их женам. Далее располагались места для принадлежащих к сословию всадников и других влиятельных гостей. На взгляд Катона, мест здесь было где-то на тысячу человек. Усадив сына, он потянулся. Рядом с ним были Макрон и тесть Катона, сенатор Семпроний, невысокий коренастый мужчина с серьезным лицом, покрытым морщинами, и редеющими седыми волосами, которые он старательно уложил, чтобы прикрыть лысину. После триумфа Катон и Макрон сначала зашли в дом на Квиринале, чтобы переодеться из военных туник и доспехов в простые туники и удобную обувь из мягкой кожи. Семпроний, приверженец традиций, был одет в белую тогу с узкой красной полосой, символизирующей его принадлежность к патрициям. На Луции была туника, купленная его матерью еще до его рождения. Она была ему немного велика, отчего он казался даже младше своих двух лет. Дернув плечами, чтобы льняная ткань получше улеглась на его плечах, он поднял взгляд и застенчиво улыбнулся, смотря на Катона.

Безмятежные серые глаза и волосы напомнили Катону Юлию, и у него заныло сердце от тоски по жене, даже несмотря на ее измену и все те неприятности, которые она оставила ему в наследство.

— Похоже, нынче мы сможем от пуза наесться! — сказал Макрон, ухмыляясь и потирая волосатые руки.

Еще бы, столы были просто покрыты корзинами с небольшими буханками хлеба и подносами со сладкой выпечкой и другими деликатесами, чашами с фруктами, такими, что некоторые из них Катон видел впервые в жизни. Стояли серебряные кувшины с вином, и, похоже, многие гости к ним уже изрядно приложились, судя по тому, как громко они разговаривали и смеялись, расположившись у столов.

— Ешь, Макрон, только другим что-нибудь оставь.

— Уж постараюсь, но герои — в первую очередь. А сейчас мы два самых больших героя в Риме. Намерен по максимуму этим воспользоваться, пока об этом не забыли.

Семпроний улыбнулся.

— Ты прав, центурион. Пройдет месяц, и чернь обо всем забудет, снова споря и дерясь по поводу того, чья колесница лучше ездит.

— Желтые, — тут же ответил Макрон. — В этом нет сомнения.

— Желтые, вперед! — пискнул Луций, выбрасывая вверх крохотные кулачки. — Желтые, вперед!

— Каков, а! — с радостным смехом сказал Макрон, взъерошив малышу волосы. — Когда подрастешь, дядя Макрон обязательно возьмет тебя на гонки колесниц. Если твой папа согласится.

— Почему нет? — ответил Катон. — Может, к тому времени от некоторых вредных привычек избавится заодно.

Макрон покачал головой и вздохнул.

— Зануда.

— За… что? — с расширенными глазами переспросил Луций.

Взрослые усмехнулись, а затем лицо сенатора снова стало серьезным.

— Ты принял окончательное решение, Катон? — спросил он.

— Да, господин. Я уверен, что ты вырастишь его хорошим человеком. Если я проживу достаточно и боги дадут мне шанс на военную добычу, то я смогу купить другой дом. Для меня и Луция. Пока что у меня нет выбора. Я не могу взять его с собой на войну.

— Но ты же не на войне, — сказал Семпроний и коснулся руки Катона. — Катон, я привык к тебе, ты мне как сын. Почему вам обоим не жить у меня?

Катон печально улыбнулся.

— Хотел бы я быть на это способным. Но меня слишком терзают воспоминания о Юлии. Мне надо быть подальше от Рима.

— Но ты ведь только вернулся.

— Да, но это не было тем возвращением домой, которого я ожидал. Боль еще слишком сильна.

Семпроний задумался, а затем кивнул.

— Думаю, я понимаю тебя. Когда ты должен покинуть твой дом?

— К концу месяца. Тавр уже оформил нужные документы. Я поручил Аматапу продать все домашнее имущество и отдать деньги тебе для Луция. В том числе деньги за серебряное копье, когда оно будет продано.

— Тебе нет нужды делать это. У меня хватает денег.

— Это твои деньги, господин, — напряженно ответил Катон. — Я не приму благотворительности ни от кого ни для себя, ни для моего сына.

— Луций мне внук, — мягко ответил Семпроний. — Моя плоть и кровь.

Катон увидел в его глазах обиду и пожалел, что высказался столь резко. По правде сказать, он хотел порвать все связи с Юлией, какие только возможно. Нельзя винить сенатора в том, как вела себя его дочь, но тем не менее он есть и всегда будет напоминанием о ней. Как и Луций, признался себе Катон.

— Ты и так много сделал для Луция, — сказал Катон. — И я благодарен тебе.

Макрон стоял поблизости, и в этот момент у него в животе громко заурчало. Семпроний кивнул в его сторону.

— Кое-кому пора поесть. Когда увидимся?

— Возможно, завтра, господин.

Они посмотрели друг другу в глаза, и сенатор кивнул.

— Что ж, хорошо. Приятного аппетита. А ты, Луций, веди себя хорошо. Иначе тебя никогда не примут в Сенат.

Глаза малыша озорно блеснули, и он прижался к ноге Катона, будто ища защиты. Катон испытал ни с чем не сравнимую радость и нежно погладил сына по голове, глядя, как Семпроний пошел к столам, за которыми расположились сенаторы. А затем взял сына за руку и слегка потянул.

— Ладно, Луций, пойдем.

Мальчишка поглядел на Макрона и мгновенно схватил центуриона за большой палец свободной рукой. Макрон радостно улыбнулся.

— Вот оно! Трое парней будут весь вечер веселиться в величайшем городе мира! Что может быть лучше?

— По крайней мере, одному из парней придется лечь спать пораньше. И не думаешь, что ему надо немного подрасти прежде, чем он начнет пить и шляться?

— Справедливо. Пока что пусть пробавляется фруктовыми сладостями. Прочие попробует, когда вырастет. Хорошо, парень?

Макрон подмигнул Луцию.

Луций попытался подмигнуть в ответ, но у него получилось лишь пару раз открыть и закрыть глаза.

— Сладости! — сказал он, кивая.

Катон тихо застонал и умоляюще возвел глаза к небу.

— Во имя богов! Юпитер, Величайший и Всемогущий, прошу, избавь моего сына от пороков старых вояк, таких как центурион Макрон.

Они подошли к одному из столов, поближе к месту, предназначенному для императора и нашли свободное ложе. Возлегли, а Луций сел между ними, скрестив ноги. Императора долго ждать не пришлось. Зазвучали трубы, возвещая прибытие императора и свиты, и все гости встали, ожидая, пока Клавдий и его приближенные займут места. Мимо возвышения прошла еще одна группа людей, и Катон увидел Каратака и его родных, унылых, но все-таки живых. Им предстояло привыкнуть к своей участи, провести остаток дней вдали от родины, в золоченой клетке Рима. Снова зазвучали трубы. Император начал есть, и все остальные гости устроились за столами и тоже начали вкушать пищу.

Макрон мгновенно протянул руку к подносу с выпечкой. Положив несколько печений на бронзовую тарелку, он поставил ее перед собой и Катоном.

Луций с подозрением откусил с края, скорчил рожу и бросил сдобу на тарелку. Макрон же принялся за еду с удовольствием и налил себе полный кубок вина. Катон неторопливо жевал кусок соленой свинины со специями. Поглядев по сторонам, он заметил, что многие искоса поглядывают на него и Макрона и шепчутся. Похоже, сегодня они получили изрядную известность, как и сказал Семпроний. Что несколько беспокоило Катона. В конце концов, он и Макрон всего лишь исполняли свой долг. В тот момент они не думали ни о какой награде, ощущая лишь озноб от опасности и сухость в горле да страх, что можно получить серьезную рану и стать калекой, объектом жалости. Фортуна пощадила Катона и его друга. Однако она не была столь же щедра к их боевым товарищам, оставшимся на полях боев в Британии, порубленных на куски и скрючившихся в смертной муке на промерзшей земле. А тот факт, что им выпала честь прикрывать отход легионов, потерпевших поражение от союзников Каратака, не склонивших головы перед Римом и не выказавших ни единого признака, что они когда-либо это сделают, удручал его еще сильнее. Обман, и его, и Макрона сделали частью этого обмана, вводя в заблуждение народ Рима. Такой же обман, каким оказалась его женитьба. Как обещания Юлии вечно любить его. Она лгала, когда писала ему в Британию, писала о своей любви, о своем горячем желании, чтобы он поскорее вернулся…

Столько лжи. Катон закрыл глаза, ему хотелось оказаться подальше от Рима, в Британии, со своими боевыми товарищами. Там все прямо и честно. Исполняй долг, заботься о своих воинах и громи врага. Все то, что имело для него единственное значение на протяжении десяти лет, которые он прослужил под орлами легионов. И сейчас он ужасно тосковал по этой простоте.

— Катон… эй, Катон.

Катон моргнул и повернулся к Макрону.

— Что?

— Ты опять был где-то далеко. Хотел тебя спросить, какие у тебя планы дальше?

— Планы?

— Сам понимаешь. Теперь, когда с этим домом все к чертям пропало.

Катон рассказал Макрону про приход сборщика долгов, но ничего не рассказал про предательство Юлии, которое причинило ему много больше боли.

— Макрон, поаккуратнее можно? Мальчик…

— Ох, да. Прости. Так что ты теперь собираешься делать? Просить новое назначение?

Катон вздохнул.

— Похоже на то. Что мне еще делать? Надеюсь, наше участие в сегодняшнем триумфе даст новые возможности. Честно говоря, я на все соглашусь. Просто, чтобы заняться тем, что я умею делать. А ты что будешь делать? Все еще хочешь пить и это все прочее, пока не упадешь?

— О да! — ответил Макрон, подымая кубок. — И выпью за это.

Он отпил хороший глоток вина и поставил кубок на стол, с удовольствием облизнув губы. Но затем тяжело вздохнул и посерьезнел.

— В любом случае, все так и будет. Кем мне еще быть, как не воином? Я больше ничего делать не умею. Так что, если тебе дадут командный пост, найди местечко для меня. Тебе всегда пригодится хороший центурион. Не из тех раздолбаев, каким в наши дни сразу звание дают. Ой! Прости, Луций. Затыкай уши, когда дядя Макрон такое говорит, хорошо?

— Для меня будет честью, Макрон, если ты и дальше будешь служить со мной, — сказал Катон, наливая себе вина. — За дружбу.

— О, и что же это? — послышался голос сбоку от них. — Какой повод для праздника, мои прежние товарищи?

Катон и Макрон повернулись и увидели Вителлия. Тот не стал надевать тогу и был в красной шелковой тунике с вышитыми на ней золотыми листьями. Волосы у него были уложены красивыми локонами, с маслом.

— Если не возражаете, я к вам присоединюсь.

Вителлий едва улыбнулся, опускаясь на свободное место между другими пирующими, напротив Катона и Макрона.

— На самом деле возражаем, — ответил Макрон.

Вителлий никак не среагировал на его слова и даже не поглядел в глаза центуриону. Вместо этого он поглядел на Луция, дружески помахав ему рукой и подмигнув.

— И кто это у нас тут за такой прекрасный юноша?

— Мой сын, — ответил Катон, скрипнув зубами.

— Твой сын?

Вителлий сделал едва заметное ударение на первом слове. Катон постарался не вздрогнуть, вообще не реагировать.

— Именно так. Луций Лициний.

— Еще без прозвания?

— Я хочу получше узнать его прежде, чем выбирать. Как я уже сказал, это мой сын и это не должно тебя беспокоить.

Катон слегка подвинулся, отворачиваясь от незваного собеседника и будто желая продолжить разговор с Макроном.

— Чудесный паренек и правда. Уверен, он превратится в столь же прекрасного юношу вне зависимости от того, кто его отец.

На этот раз Катон не смог сдержаться и поглядел на сенатора.

— В смысле?

— В смысле, что его отец — знаменитый воин, а дед — уважаемый сенатор, но, даже учитывая это, я уверен, что он сможет оставить собственный след в обществе Рима. Как и его отец.

Вителлий продолжал улыбаться, ожидая ответа на свои провокационные намеки. Катону пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы ответить в спокойном тоне.

— Я нисколько не сомневаюсь в задатках Луция, которые разовьются под моим руководством. А также с помощью моего друга, центуриона Макрона.

Вителлий коротко кивнул Макрону.

— Значит, он разовьет в себе привычки уличного забияки, сочетающиеся с умом и чувствительностью философа. Тогда удачи ему. Она ему пригодится.

Катон решил, что с него достаточно, и развернулся к сенатору.

— Ты достаточно позабавился. Теперь, если у тебя еще есть что сказать кому-то из нас, говори. Если нет, то мы будем благодарны, если ты отвалишь в ту клоаку, из которой вылез.

Макрон кашлянул.

— Катон, дружище… следи за тем, что говоришь.

Луций с любопытством поглядел на двух мужчин. Катон взял сладкое печенье и сунул в руки сыну.

— На, Луций, попробуй.

Малыш с радостью схватил печенье и принялся слизывать медовую глазурь прежде, чем откусить печенье крохотными жемчужно-белыми зубами. Пока он был занят, Катон снова обратился к Вителлию.

— Говори, что хотел. И уходи.

— Так-то лучше. Незачем переходить на язык Субуры[4] когда со мной разговариваешь, дорогой мой префект. Боюсь, ты слишком много времени провел среди простых легионеров, растеряв утонченность, которую приобрел, когда рос в императорском дворце.

Вителлий наклонился вперед, взял пустой кубок и поднял его.

— Налей мне вина, будь добр, центурион Макрон.

Макрон стиснул зубы и сделал требуемое, налив кубок до края, а потом еле заметно сдвинул носик кувшина, продолжая лить красное вино на руку сенатора и на длинный рукав его туники.

— Какого черта ты творишь, неуклюжий ублюдок?

Вителлий резко отдернул руку, пролив вино из кубка, и зло поглядел на Макрона.

Тот изобразил потрясение.

— Командир, будьте любезны, мы же еще не в Субуре.

Катон не сдержался и рассмеялся, Макрон тут же присоединился к нему, и даже Луций захихикал.

Вителлий плотно сжал губы, но через мгновение на его лице снова было показное хладнокровие. Он поднял кубок.

— Хорошая игра, центурион. Верю, что ты сохранишь такое же присутствие духа в тяжелые времена, которые нам предстоят. Я хотел произнести тост и был бы рад, если бы вы его со мной разделили. Итак, друзья мои, давайте выпьем за предстоящую кампанию. Смерть врагам, победа и слава воинам Рима.

Катон и Макрон озадаченно переглянулись, и Макрон слегка поднял подбородок.

— А поточнее?

— О, похоже, вам еще не сообщили. Тогда позвольте выступить в роли глашатая благой вести. Которая определенно согреет сердца истинных воинов, таких, как вы.

Вителлий поднял кубок и небрежно отпил вина, а затем поставил кубок на стол.

— Предположу, что к тому времени, как вы вернетесь домой, там вас уже будет ожидать соответствующий приказ.

— Приказ? — переспросил Катон, приподымая брови. — Какой приказ?

— Ты и центурион Макрон назначаетесь в группу войск, которую отправляют в Тарраконскую Испанию для подавления бунта. Суда с передовым отрядом уже вышли в море. Основная часть войск прибудет к концу месяца. Старшие командиры отправятся вместе со мной, чтобы нагнать передовой отряд в пути. В их числе вы оба.

— Что за черт? — сказал Макрон. — Мы только что из Британии вернулись. Это какая-то шутка. И весьма дерьмовая.

Лицо Вителлия стало серьезным.

— Уверяю тебя, это не шутка.

На мгновение повисло молчание, а затем заговорил Катон:

— Почему мы?

— Мне сказали выбирать из всех доступных в данный момент командиров. Естественно, я постарался выбрать лучших. Как бы то ни было, вы неоднократно доказывали, что способны отлично служить Риму. И не в последнюю очередь в ситуации с пленением Каратака. Было очень легко убедить императора в том, что всем будет на пользу, если вы будете служить у меня на протяжении этой кампании. У вас отличный послужной список, и я уверен в том, что это поможет поднять боевой дух гвардейцев, когда они узнают, что с ними вместе будут сражаться двое таких прославленных командиров.

— Понимаю, — ответил Катон. Шрам на лице начал зудеть, и он слегка почесал его. — А какова настоящая причина?

— Настоящая? Катон, зачем такие подозрения? Неужели ты думаешь, что я до сих пор держу на тебя обиду?

— Ты, может, и нет. А вот я держу, за все те случаи, когда ты пытался сделать так, чтобы я и Макрон погибли.

— Это было не один год назад. Сейчас совершенно другая ситуация. У меня иные приоритеты.

— Несомненно. Но старые привычки так просто не бросишь.

— Катон, я же не скорпион из басни Эзопа[5] Я сенатор, и политика научила меня тому, что обиды — большая роскошь. У меня нет надобности причинять вам вред. По крайней мере сейчас.

Вителлий снова поднял кубок.

— Просто, как в прежние времена, для меня будет честью служить с вами. Так что давайте выпьем за боевых товарищей, а?

Катон и Макрон молча поглядели на него, не пошевелившись.

Вителлий пожал плечами, поставил кубок и сел прямо.

— Как хотите. Сейчас мне надо идти. Еще с парой человек переговорить, прежде чем заняться последними приготовлениями к кампании. Первая когорта преторианской гвардии уже отплыла. Остальные войска готовятся к тому, чтобы последовать за ними. Завтра утром вы должны быть в Остии. Отплываем на рассвете послезавтра.

Повернувшись, Вителлий улыбнулся сыну Катона.

— До свидания, юный Луций. Надеюсь, мы когда-нибудь свидимся. Хочу узнать тебя немного получше.

Луций слегка помахал рукой в ответ. Вителлий встал с ложа.

— До завтра. Приятного аппетита.

Глава 11

Тарракон, столица провинции Тарраконская Испания

Когда военный корабль миновал волнолом и вошел в бухту, Тарракон купался в ярком солнечном свете. Менее быстроходные торговые суда, на которых перевозили остальные войска Вителлия, должны были прибыть только через два-три дня. Катон и Макрон стояли у носовой башни, глядя по сторонам. Оба они впервые прибыли в Испанию, и природное любопытство Катона разгорелось от возможности увидеть незнакомый уголок империи. В бухте было полно кораблей, округлых торговых судов, заполняющих большую ее часть и пришвартованных борт к борту по три-четыре в ряд и соединенных между собой трапами. На них работало множество людей, разгружая и загружая суда. Низко согнувшись, они носили тяжелые амфоры с оливковым маслом, которое отправят в Италию и восточные провинции империи. А из Египта и Сирии, в свою очередь, сюда привозили фрукты, ткани, благовония и ювелирные изделия. В дальнем конце причальной стены виднелась небольшая гавань и эллинги, где размещались корабли флотского подразделения, базировавшегося в Тарраконе. С полдесятка старых бирем[6]соседствовали с более крупными боевыми кораблями и транспортными судами, недавно прибывшими из Остии.

Позади складов, таверн и припортовых трущоб возвышалась стена, окружающая город, за которой тянулись серые холмы, составляющие ландшафт провинции. Тарракон, самый крупный город во всей Испании, был поделен на верхнюю и нижнюю части. В верхней части находился храм культа императора, самое высокое здание в центре города, с огромными колоннами, который нависал над беспорядочно усеивающими город черепичными крышами. На фронтоне храма была изображена фигура в тоге, символизирующая Клавдия, а прежде — Калигулу и Тиберия, которую короновала богиня Рома. Вокруг храма располагались другие крупные здания, в том числе сенат и дворец губернатора провинции.

На небольшом расстоянии позади города виднелся земляной вал с частоколом, внутри которого расположились ровные ряды палаток из козьих шкур, установленные прибывшей на пару дней раньше когортой преторианской гвардии. Катон и Макрон принялись разглядывать лагерь когорты с профессиональным интересом, пытаясь оценить количество войск, с которыми им предстояло начинать кампанию.

— Неплохо, — признал Макрон. — Надо думать, преторианцы постарались покрасоваться. Они ни черта не делают, только тренируются да перед чернью выпендриваются.

Катон кивнул, вспоминая, как ему и Макрону довелось служить в императорской гвардии, когда они выполняли секретное задание по поручению Нарцисса. Преторианцы считали себя элитой римской армии, которой вверена защита императора и его семьи. Прежний командир гвардии сыграл главную роль в убийстве прежнего императора, поэтому Клавдий всегда старался баловать воинов этих двенадцати когорт. Мало серебра — и до преданности долгий путь, подумал Катон. Много серебра — и преданность станет фанатичной.

— Воевать они вполне умеют. В Британии мы это уже видели. Поначалу.

— Точно, — с неохотой согласился Макрон. — Осмелюсь сказать, что с течением времени они изнежились. Если жизнь слишком хороша, а маршей и боев слишком мало, это испортит даже лучших.

Повернувшись, Макрон оперся локтями на деревянный поручень носовой башни и поглядел на корму, где Вителлий и несколько его товарищей добродушно беседовали, попивая вино из бурдюка. Как сделал бы любой, удачно пережив опасное путешествие морем. К счастью, погода была к ним милостива и трирема попала всего лишь в один несильный шквал за все восемь дней пути до Тарракона. От качки у Катона, как всегда, началась морская болезнь, и он провел несколько дней, вцепившись в борт вместе с еще несколькими сухопутными. Их тошнило без перерыва, пока внутри не осталось ничего, кроме желчи. Макрону, напротив, нравилось путешествовать по морю, и он, как всегда, стоял лицом к сильному ветру, ощущая на губах вкус соли. Не то чтобы он не сочувствовал страданиям друга, но он понимал, что ничего не может с этим поделать, поэтому оставил Катона наедине с тошнотой, пока море не успокоилось снова.

Дополнительной причиной для страданий Катона явилось то, что ему пришлось путешествовать на одном корабле с Вителлием. Он нисколько не поверил словам сенатора насчет того, что его и Макрона выбрали за их боевые заслуги. Человек, подобный Вителлию, ни дня не проводит без интриг, планируя свой путь ко все большей власти.

Катон перестал смотреть на город и глянул туда же, куда смотрел Макрон.

— Не могу сказать, что меня очень радует перспектива снова служить с нашим старым знакомым Вителлием.

— Меня тоже, — ответил Макрон, цыкнув зубом. — Он скользкий ублюдок, и у него на нас есть зуб. Надо быть очень внимательными, когда мы рядом с ним. По крайней мере, сейчас хоть о врагах нечего беспокоиться. Банды бунтовщиков, скрывающиеся в горах, долго не протянут, когда за них примемся мы и наши ребята-преторианцы. Сдается мне, что мы схватились за кувалду, чтобы орех расколоть.

— Надеюсь, что ты прав… — тихо сказал Катон и улыбнулся. Он привык предполагать ситуацию наихудшей, хотя и считал себя скорее эпикурейцем, чем стоиком. И сейчас попытался сделать более оптимистичное выражение лица.

— Нет, я уверен, что ты прав. Испания умиротворена уже более ста лет по большей части. Когда мы доберемся до Астурики Августы и покажем, на что способны, Искербел и его сподручные поймут, что игры окончились. Осмелюсь сказать, что Вителлий с радостью сожжет достаточно поселений, чтобы местные просто выдали нам зачинщиков. До зимы все окончится.

Он почесал горло.

— Вопрос в том, что мы дальше делать будем? Мне не хочется надолго оставаться в преторианской гвардии. Даже с учетом раздач серебра из дворца потребуется много лет, чтобы накопить на достойное жилище. Благодаря Юлии.

Макрон с тревогой поглядел на него.

— Да, жестко все обернулось. Я-то думал, что она достаточно разумна, чтобы не влезать в такие долги. Но с этим уже ничего не поделать. Этот Тавр — такой же ублюдок, как и все ростовщики. Сущие акулы, готовые последнее содрать с таких, как мы. Однако насчет службы в гвардии ты прав. Нам надо выбираться из Рима. Найти должности там, где враг под боком, готовый воевать, и где у него есть достаточно золота, серебра и прочего, что можно отбить в бою. Вот такие враги мне нравятся, — с довольным видом закончил он.

Пара взмахов весел — и трирема приблизилась к остальным боевым кораблям. Триерарх скомандовал убрать весла, и длинные вальки, с которых текла вода, вынырнули из моря и с грохотом уползли под палубу. Рулевой тщательно оценил расстояние до ближайших кораблей. Трирема понемногу теряла ход, и он аккуратно опустил в воду рулевое весло. Корабль медленно описал полукруг и подошел к другой триреме, на которой наготове стояли несколько матросов, чтобы принять швартовы. Вскоре корабль был прочно пришвартован к другому, и установили трап.

Моряк забрался на башню и отдал честь Катону.

— По поручению легата, командир. Офицеры должны присоединиться к нему и отправиться во дворец губернатора.

— Хорошо, — ответил Катон, кивая. Моряк спустился с башни по лестнице.

— Значит, времени терять не будем, — тихо сказал Макрон. — Хорошо. Чем быстрее все закончится, тем лучше.

Несмотря на то что жизнь на улицах столицы провинции текла своим чередом, настроение во дворце губернатора явно было напряженным, особенно с того самого мгновения, как Вителлий и его спутники решительно вошли в главный зал. «Ничего удивительного», — подумал Катон. С момента начала восстания прошло почти три месяца. Аудиенции губернатора Публия Баллина ожидало множество купцов и местных сановников. С полдесятка секретарей сдерживали их, а остальные записывали имена и причины, по которым они решили обратиться к губернатору. Шум и гам эхом отдавался от потолка и стен, и Вителлию пришлось кричать, чтобы секретарь услышал его имя.

— Легат Авл Вителлий. Только что прибыл из Рима. Я должен встретиться с губернатором немедленно.

Секретарь явно обрадовался, услышав это, и кивнул.

— Будьте любезны, следуйте за мной, господин.

Ближайшие из стоящих рядом сразу же обернулись к Вителлию, и один из них сделал шаг вперед, перегораживая сенатору дорогу.

— Из Рима, господин? Прибыли, чтобы разделаться с бунтовщиками?

Начали подходить другие. Некоторые смотрели с надеждой, некоторые сразу же стали требовать немедленных действий. Вителлий прокашлялся и поднял руки.

— Прошу вас, мгновение спокойствия, будьте любезны.

Дождавшись, пока толпа утихнет, выжидающе глядя на него, он заговорил снова:

— В Риме известно о ваших невзгодах, и император исполнен решимости сделать все, что в его власти, чтобы подавить бунт и восстановить мир. Именно поэтому он послал исполнить свое поручение меня, Авла Вителлия. Могу вас заверить, что у меня есть необходимый опыт и достаточное войско, чтобы выследить и уничтожить Искербела и его сброд. На этот счет вы можете быть спокойны, даю вам слово. А теперь, если позволите, дайте мне пройти.

Толпа начала засыпать легата вопросами и требованиями. Макрон повернулся к Катону и приподнял брови.

— Рад слышать, что делом занялись лучшие люди императора. У меня прям камень с души упал.

Катон оглядывал встревоженные лица людей, стоящих вокруг.

— Если такая обстановка в Тарраконе, вдали от места восстания, то, полагаю, ситуация может оказаться несколько хуже, чем нас пытались заверить.

— Ерунда. Ты же знаешь этих гражданских. Лишь только запахнет жареным, как они готовы бежать прочь, как куры безголовые, только бы свои деньги спасти.

Вителлий неторопливо пробирался сквозь толпу следом за секретарем, ведущим его к коридору. Стоявшие в начале коридора двое ауксилариев подняли копья и сомкнули щиты, не давая толпе идти дальше. Секретарь же вместе с прибывшими из Рима командирами прошли дальше. Идя вместе со всеми, Катон поглядывал из стороны в сторону, в боковые двери, где сидели как ни в чем не бывало другие секретари, не прерывая своей работы. Некоторые действительно выглядели встревоженными, некоторые даже бегали из комнаты в комнату, сжимая в руках восковые таблички.

В конце коридора была красивая арка, проход в которую закрывали обитые гвоздями дубовые двери. Секретарь дал знак рабу, и тот спешно открыл двери и отошел в сторону, склонив голову и пропуская римских военных в сверкающих шлемах и нагрудниках.

За дверью оказалась приемная, где склонились над столами еще два секретаря. На столах стояли высокие стопки восковых табличек и громоздились свитки самых разных размеров. Увидев военных, секретари мгновенно вскочили и поклонились.

— Легат Авл Вителлий из Рима, — провозгласил сопровождающий. — Испрашивает аудиенции губернатора.

Старший из секретарей снова склонил лысую голову и резко постучал в дверь, между их столами.

— Войдите! — послышался из-за двери приглушенный голос.

Секретарь открыл дверь и объявил о пришедших. Вителлий нетерпеливо повел плечами.

— Пусть войдут.

Секретарь шагнул в сторону и почтительно дал знак Вителлию входить. Тот двинулся вперед вместе с командирами. Десяток мужчин в армейских калигах и доспехах с грохотом пошли по мощенному плиткой полу и оказались в просторном кабинете, где были Публий Баллин и его советники. Губернатор сидел на большом стуле с подушкой, советники сидели на табуретах тоже с мягкой обивкой, расположившись полукругом. Все они сняли тоги, для удобства оставшись в туниках, что давало понять, насколько серьезный шел разговор еще до того, как прибыл легат и его военные.

Гражданские встали, Баллин вышел вперед и коснулся предплечьем предплечья Вителлия.

— Приветствую. Даже сказать тебе не могу, как я рад — как все мы рады — видеть тебя здесь.

Вителлий вежливо улыбнулся.

— Да, мы хорошо добрались, хвала Нептуну.

— Воистину. Хорошо, легат, присаживайся. И ты, и твои командиры.

Баллин показал на стоящие у стен свободные табуреты. Советники губернатора подвинулись, чтобы дать военным возможность сесть. Губернатор же уселся на место и тут вдруг вспомнил, что стоило бы проявить гостеприимство.

— Прошу прощения, не желал бы ты и твои люди чем-нибудь освежиться?

— Благодарю, нет. За последние дни мы более чем достаточно общались с жидкостями.

Шутка немного разрядила напряжение, и все заулыбались. Катон заметил, что губернатор мгновенно оглядел окружающих и лишь затем улыбнулся. «Человек, который скорее подстраивается под окружающих, чем ставит себя над ними», — подумал Катон.

— Твое прибытие, легат, очень своевременно. Мы как раз обсуждали, как наилучшим образом использовать подкрепления.

— О, — сказал Вителлий, приподняв брови. — И к чему пришли? Что именно вы придумали для меня и воинов под моим командованием?

— Очевидно, вы должны выступить к Астурике немедленно и подавить бунт в самом его сердце. Распять всех бунтарей, которых захватите живыми, чтобы все помнили, какую цену платит тот, кто противится воле Рима.

Советники выразительно закивали.

— Понимаю. Немедленно, говоришь. Я, мои товарищи, что находятся здесь, и единственный отряд, который в данный момент у меня есть. Сколько человек нам противостоит? Ты знаешь, сколько людей в распоряжении Искербела?

Баллин непонимающе поглядел на него и смутился.

— Пара тысяч, может, немного больше, но они ни в какое сравнение не идут с опытными легионерами.

Вителлий почесал нос.

— В последнем докладе, который я получил перед отбытием из Рима, говорилось, что у Искербела более пяти тысяч копий, и это число постоянно растет. Осмелюсь сказать, что к тому времени, когда мы дойдем до Астурики Августы, он станет еще сильнее. Дорогой мой губернатор, ты предлагаешь мне идти навстречу неминуемому поражению. Кроме того, я не стану ничего предпринимать, пока не высадятся все мои силы и пока мы не будем адекватно оснащены и не запасемся провизией для ведения этой кампании.

— И когда это произойдет? — требовательно спросил один из советников, коренастый мужчина с густыми курчавыми волосами. — Мы и так уже немало пострадали. Твой долг — отправиться туда и уничтожить этих ублюдков-бунтовщиков. Мы за это налоги платим.

Вителлий небрежно повернулся к нему.

— Прошу прощения, но мы не знакомы.

Мужчина яростно поглядел на него и надул щеки.

— Кай Глеций, глава гильдии торговцев оливками.

— Что ж, Глеций, если ты в курсе, легат императора наделен властью реквизировать все необходимое, находясь в районе военных действий. Более того, он наделен властью призывать граждан на службу на время чрезвычайной ситуации. Так что, если ты еще хоть раз заговоришь со мной в подобном тоне, я назначу тебя рядовым в одну из моих когорт и прослежу, чтобы в бою с врагом тебя поставили в первые ряды. Чтобы удовлетворить твой энтузиазм в плане разгрома врага. Как тебе такое?

Глеций побледнел и осел на табурет, опустив взгляд в пол. Макрон не удержался от презрительной улыбки, видя страх гражданского, и позавидовал изяществу, с которым Вителлий подавил неподчинение в зародыше.

— Дабы ответить на вопрос нашего друга Глеция, сообщаю, что ожидаю прибытия остальных войск в течение пяти дней. К выступлению мы будем готовы дней через десять.

Губернатор немного наклонился вперед, обращаясь к легату:

— Это может оказаться немного поздновато. Учитывая последние сообщения с мест.

Он кивнул в сторону худощавого мужчины, сидящего с краю от советников. Тот, как заметил Катон, еще даже не успел смыть с себя пыль и грязь и теперь устало встал. Баллин показал на него.

— Гай Гетелл Цимбер, один из магистратов Ланции, городка в тридцати милях от Астурики Августы. Он сбежал из Ланции десять дней назад.

— Сбежал? — пробормотал один из командиров.

— Говори, Цимбер. Расскажи легату и командирам то, что уже рассказал нам сегодня.

Цимбер сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и повернулся к Вителлию и остальным военным. Он говорил с сильным акцентом, сразу выдавшим его происхождение. Уроженец одного из местных племен, продвинувшийся по службе и занявший пост в римской администрации.

— За два дня до того, как я отбыл оттуда, бунтовщики взяли Астурику. Очень скоро до нас добрались оставшиеся воины гарнизона, которых преследовали восставшие. Воины рассказали о том, что произошло. Лидер местного сената похвалялся, что сам возглавит ополчение и поведет его в горы, откуда либо приведет Искербела в цепях, либо принесет его голову. В сенате считали, что бунтовщики не стоят особого беспокойства, поэтому не предприняли никаких мер предосторожности для обороны Астурики. Выжившие рассказали, что ночная стража была пьяна, и их смяли мгновенно. Ворота оказались открыты, и бунтовщики ворвались в город. Они истребили гарнизон, всех граждан Рима и чиновников, занимавшихся управлением городом.

Вителлий прокашлялся.

— Астурика в их руках? Ты уверен?

— Господин, я лишь повторяю то, что рассказали мне. Находятся бунтовщики в городе или уже нет, можно лишь догадываться. Но город был захвачен Искербелом.

— Понимаю. А как это связано с бегством, о котором ты упомянул?

Цимбер нервно почесал щеку.

— Наутро после того, как беглецы из Астурики добрались до нас, бунтовщики окружили Ланцию. Меня послали, чтобы поднять тревогу и запросить войска для спасения города. У меня был эскорт в шестеро конных. Мы выбрались под покровом ночи, но наткнулись на один из патрулей бунтовщиков и были вынуждены пробиваться с боем. Спастись удалось только мне и еще одному человеку.

— Следовательно, Ланция в осаде?

— Думаю, да, господин. Бунтовщики в тот же вечер принялись ставить лагерь у городских стен.

Катон наклонился вперед, чтобы Цимбер заметил его.

— Сможет ли Ланция выдержать осаду? Достаточны ли ее защитные сооружения?

Цимбер немного задумался, прежде чем ответить.

— У Ланции хорошие стены, и нас не застали врасплох, как гарнизон в Астурике.

— А что насчет гарнизона? Сколько воинов сможет выставить город?

— Это всего лишь ополчение, господин. Да еще, быть может, сотня молодых парней, учившихся воинскому делу. Сотен пять, насколько я могу сказать.

— Понимаете? — вмешался Баллин. — Мы потеряли один город, второй город в опасности, если еще не пал. Мы должны действовать. Немедленно. Вы должны выступить немедленно, легат.

Вителлий нахмурился, даже не скрывая своей озабоченности тем, что только что услышал.

— Мне нужно время, чтобы подумать. Чтобы составить план.

— У нас никакого времени нет, — отрезал Баллин. — Ты еще не знаешь самого худшего.

— Есть еще что-то хуже? — пробормотал Макрон. — Похоже, это вовсе не та легкая прогулка, о которой нам сказали.

Губернатор всплеснул пухлыми руками.

— В двадцати милях от Ланции, в горах, находится имперский рудник, Аргентий. Самый большой рудник в провинции. Сборный пункт для всего серебра, добываемого в остальных рудниках. В это время года в Тарракон обычно отправляется обоз с охраной со слитками серебра. Если бунтовщики захватили рудник и обоз, то серебро не поступит ни в казначейство провинции, ни в Рим. Провинция, как и император, нуждаются в серебре, чтобы платить воинам и здесь, и в Риме. Если оно пропадет…

Заканчивать мысль не было нужды. Опасность и так очевидна. Воины будут недовольны, если им не выплачивать жалованье. Что еще хуже, они могут начать искать тех, кто заплатит. Особенно это опасно в столице, где преданность когорт преторианской гвардии может купить любой богатый человек. Есть и другие угрозы, понял Катон. С такими огромными средствами Искербел сможет найти много больше сторонников. Восстание охватит не только Тарраконскую Испанию, но и соседние провинции, Лузитанию и Бетику. В этом случае Вителлия с его войском просто задавят числом, и потребуется огромная армия, чтобы разгромить бунтовщиков и восстановить порядок. Проблема в том, что армия Рима разбросана вдоль границ империи. Если собирать большое войско для умиротворения Испании, придется снимать легионы с границ в других местах. А враги Рима определенно воспользуются этим моментом слабости.

Какой бы огромной и смертоносной ни была армия Рима, на самом деле управление империей основывалось на тонком равновесии сил. Особенно в нынешней ситуации, когда боевые действия в Британии истощили резервы. Катон мгновенно осознал это.

— Мы не можем допустить, чтобы рудник и его сокровищница попали в руки бунтовщиков, — продолжил Баллин. — Если это случится, мы ответим головой.

Вителлий уставился на него.

— Мы?

— Безусловно. Это моя провинция. То, что ответственность понесу я, — данность. Но ты также можешь быть уверен, что командующий войском, посланным для подавления восстания, понесет равную ответственность, об этом я позабочусь.

— А, я понимаю. Это шантаж, Баллин. Очень мерзкая попытка шантажа, должен сказать.

— Вовсе нет, легат. Я просто изложил политические реалии текущей ситуации.

Губернатор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Думаю, будет разумно, если мы станем сотрудничать, чтобы уничтожить Искербела. В интересах нас обоих добиться этого.

Вителлий сжал губы, сдерживая гнев и размышляя.

— И что ты от меня хочешь? Чтобы я послал моих воинов и их порубили в куски? Я ничего не могу сделать, пока не прибыли все.

— Стратегия — твоя сфера ответственности, мой дорогой Вителлий. Я всего лишь политик.

— Трус, — сказал Вителлий, презрительно улыбнувшись и качая головой.

В зале приемов повисла напряженная тишина, и Катон слегка кашлянул. Вителлий повернулся к нему.

— Хочешь что-то предложить, префект Катон?

— Да, командир.

— И почему я не удивлен? — со вздохом сказал Вителлий. — Тогда валяй.

Катон сдержал раздражение, на ходу обдумывая, что сказать.

— Если Искербел захватит рудник, последствия затронут всю империю. Так что мы не можем медлить с тем, чтобы попытаться предотвратить это. Наличествующие силы должны быть отправлены, чтобы перехватить серебро.

Он повернулся к Цимберу:

— Ты был на руднике?

Тот кивнул.

— Да, пару раз. У меня был контракт на поставку зерна, рабов кормить.

— Хорошо, тогда рассказывай. Есть там хоть какие-то укрепления? Полагаю, стены должны быть, чтобы рабы не сбегали.

— Там бараки для рабов, на уступе склона, над рудником. У подножия утеса сам рудник, с другой стороны ущелье и река, а в проходе стена.

— Сколько там рабов?

Цимбер на мгновение задумался.

— Около трех тысяч.

— А охранников?

— Наверное, сотни две. Центурия ауксилариев и надзиратели. Если прибыла охрана обоза, то еще центурия там будет.

Катон кивнул.

— Пока достаточно, чтобы обороняться. Достаточно хотя бы для того, чтобы отпугнуть разведывательный отряд бунтовщиков, если они там появятся. Но недостаточно, чтобы противостоять целенаправленной атаке.

— Которую они, несомненно, попытаются провести, — вмешался Вителлий. — Как только до них дойдет, что дело пахнет серебром. Если они уже не захватили рудник.

— Это, командир, они сделали бы, если бы знали о слитках, — сказал Катон и повернулся к губернатору. — Я так понимаю, что факт существования обоза со слитками не рекламировался?

Баллин фыркнул.

— Едва ли. Малейший слух, и все банды разбойников в горах сразу же сели бы обозу на хвост, как только он покинул бы рудник. Слитки прячут на дне повозок и маскируют мешками с зерном и амфорами с оливковым маслом. Выглядит как обычное военное подразделение на марше, не привлекая по пути ненужного внимания местных.

— Хорошо, значит, Искербел, скорее всего, пока не знает о слитках.

Катон помолчал, и ему в голову пришла другая мысль.

— Рабы на руднике. Я так полагаю, их требуется постоянно сменять. Откуда их берут?

Цимбер пожал плечами.

— Большинство обеспечивают работорговцы из Гигии, пленных из Британии. Есть другие, из племени астуров, которых продают в рабство за долги. Последнее время их много было. Это сородичи Искербела. Одна из причин того, почему все были готовы взбунтоваться. Благодаря кровопийцам-заимодавцам, действующим по поручению своих хозяев из римского Сената…

У Цимбера расширились глаза, и он поглядел на губернатора.

— Господин, я никого не хотел оскорбить. Просто в последние пару месяцев доверенные сенатора Аннея принялись собирать долги и опустошили несколько селений. Это и стало поводом для бунта.

— Этому нет оправданий, — отрезал Баллин. — Местные должны были понимать, во что ввязываются, когда брали в долг.

Катон не стал возражать. Он прекрасно знал, что заимодавцы были опытными дельцами, обещая клиентам дешевые займы, но ловко скрывали тонкости, в результате которых должникам приходилось выплачивать лихву всю оставшуюся жизнь. Или продавать имущество, землю или саму свою свободу. Он достаточно насмотрелся на следовавших за легионами заимодавцев в Британии. Достаточно насмотрелся на несчастья и нищету людей, ставших их жертвами.

— Тогда следует предположить, что Искербел будет атаковать рудники, чтобы освободить своих соплеменников, проданных в рабство, — сказал он. — И на определенном этапе обязательно решит взять Аргентий. Если нам повезет, он сначала займется рудниками поменьше, набирая силу по мере того, как будет освобождать рабов оттуда.

Вителлий сухо усмехнулся.

— А если не повезет?

— Тогда мы в полном дерьме, командир. Давайте предполагать, что нам повезет, поскольку у нас нет выбора. Мы должны сделать все возможное, чтобы сохранить слитки.

— Что ты имеешь в виду, Катон?

— Тебе надо послать размещенную у Тарракона когорту к руднику, командир, немедленно. Ты не можешь позволить себе терять время. Остальное войско пойдет следом, когда высадится.

— Одна когорта против тысяч бунтовщиков? Ты с ума сошел. Их перебьют.

Катон покачал головой.

— Им не надо нападать на Искербела, командир. Они просто должны занять рудник и держаться там до прибытия в Аргентий основных сил.

— А если бунтовщики нападут на когорту прежде, чем прибудет главный отряд?

— Тогда им придется оборонять рудник столько, сколько они смогут. Если станет очевидно, что им не устоять перед бунтовщиками, то серебро можно закопать или опустить в реку. Что угодно, чтобы оно им в руки не попало. А потом его можно будет достать.

Вителлий опустил взгляд в пол, задумавшись. И тут тишину нарушил губернатор:

— Твой подчиненный прав, легат. Ты должен отправить гвардейцев к руднику немедленно. Остальные отправятся следом сразу же, как прибудут в Тарракон. У нас нет выбора, надо делать, как он говорит.

Все выжидательно поглядели на Вителлия. Когда легат поднял взгляд, Катон увидел в его глазах холодный блеск.

— Что ж, хорошо, преторианская когорта отправится в Аргентий на рассвете.

На лице Баллина читалось облегчение. Он кивнул.

— Очень хорошо. Я прослежу за тем, чтобы у тебя и твоих воинов были все необходимые припасы.

— Благодарю тебя. Но я не отправлюсь вместе с когортой. Я остаюсь здесь, чтобы составить план боевых действий в ожидании прибытия остальных войск. Когорту должен возглавить человек, крепкий духом и быстро соображающий на случай возникновения непредвиденных ситуаций.

Макрон с шипением вдохнул.

— Черт, даже мне понятно, куда он клонит…

Легат повернулся к Катону, не вставая с табурета.

— Префект Катон. По моему мнению, ты лучший, кому можно поручить такое дело. Никто другой не приходит мне на ум, когда речь идет о столь важной и опасной операции. Учитывая связанные с ней риски, я настаиваю, чтобы с тобой отправился и доблестный центурион Макрон. Вот мои приказы. Принимаешь командование над второй когортой преторианской гвардии. Направляешь к руднику в Аргентии так быстро, как только возможно. Предлагаю тебе взять с собой и присутствующего здесь Цимбера. Он знает местность и местное население, так что будет тебе полезен.

Цимбер потряс головой.

— Но я же не воин.

— Не бойся, мой друг. Под защитой префекта Катона и его воинов тебе ничто не грозит.

— Все равно, господин, я бы предпочел остаться в Тарраконе.

— Не сомневаюсь в этом, но мне требуется твое содействие в разгроме бунтовщиков. Ты можешь отправиться с когортой по своей воле, а можешь — в цепях.

Сложив руки, Вителлий сомкнул указательные пальцы.

— На твоем месте я бы отправился добровольно.

Цимбер нервно поглядел на него, но лишь покорно кивнул.

— Молодец. Как говорится, один доброволец стоит десятка подневольных.

Вителлий снова поглядел на Катона.

— Итак, префект, как только ты доберешься до рудника, твоя задача — охранять серебро и спрятать его, если возникнет угроза того, что оно попадет в руки врагу. Ты остаешься там до тех пор, пока не прибуду я с остальными войсками. Вопросы есть?

Катон покачал головой, и тут Макрон поднял руку.

— Да, центурион?

— Командир, а что, если Искербел доберется до рудника раньше нас?

Вителлий слегка улыбнулся.

— Если такое случится, центурион Макрон, то я ожидаю, что вы сразу же атакуете его и отобьете рудник, сколь ни тяжела была бы ситуация.

Макрон нахмурился.

— Это самоубийство, командир.

— В этом случае я несомненно сообщу в Рим о вашем самопожертвовании. Вероятно, в дополнение к копью тебя еще чем-нибудь наградят, пусть и посмертно.

— Благодарю, мать твою, командир, — ответил Макрон, кивая.

Остальные командиры тихо ахнули, глядя на Макрона, но тот сидел с мордой кирпичом. Глаза Вителлия сузились, и он протяжно вдохнул.

— Итак, префект Катон, приказ тобою получен. Можешь сейчас же принимать командование над когортой.

— Есть, командир.

— Да пребудут с тобой боги, префект. Поскольку, если ты не справишься, никто не будет к тебе милосерден. Ни Искербел, ни, если каким-то чудом тебе удастся сбежать от врага, я. Ни жди милосердия ни от меня, ни от императора, ни от народа Рима. Так что сделай это или погибни, выполняя приказ.

Глава 12

— Ублюдок разделал нас как селедку, — выругался Макрон, когда они шли по проходу между палаток второй когорты преторианской гвардии, разбившей лагерь у стен Тарракона. Завидев командиров, гвардейцы мгновенно вставали, отдавая честь. Формальности тут соблюдались куда лучше, чем у легионеров, с которыми приходилось прежде служить Катону и Макрону. Палатки из козьих шкур были чистые и целые, без пятен и заплаток. Судя по всему, ими ни разу не пользовались и только что взяли со складов гвардии. Доспехи и щиты такие же блестящие, без единого пятнышка ржавчины.

— Приказ есть приказ, Макрон. Не наше дело его обсуждать.

— Да ладно тебе. Ты прекрасно понимаешь, почему Вителлий нас для этого дела выбрал. Все шансы на то, что мы отправимся прямиком в руки бунтовщиков и нас на куски порубят. Если даже нам удастся первыми добраться до рудника, Искербел очень скоро узнает об этом и к нам наведается. Результат будет тем же. Нас прибьют, а с нами и всех этих ребят. Черт…

Некоторое время они шли молча, а затем Макрон снова поглядел на друга.

— Тебя, похоже, не особенно наша судьба волнует.

— Я же говорю, приказ.

Они подошли к штабной палатке в центре лагеря. Двое гвардейцев, охранявшие вход, взяли копья на караул и шагнули в стороны, пропуская их. Катон и Макрон пригнулись, откидывая клапан палатки, и вошли внутрь. Несколько секретарей, работавшие за большим столом, тут же встали.

— Вольно, — скомандовал Катон, глядя по сторонам. — Кто старший по званию в когорте?

— Центурион Гней Лукулл Пульхр, командир, — ответил один из секретарей. — Нам также придан трибун.

— А тебя как зовут? — недовольно спросил Катон.

Секретарь стал по стойке «смирно».

— Опцион Метелл, первая центурия второй когорты, командир.

— Хорошо, Метелл. Я — префект Квинт Лициний Катон. Легат только что назначил меня командиром когорты. Это центурион Макрон, мой помощник. Я хочу, чтобы Пульхр, трибун, а также центурионы и опционы прибыли в штаб немедленно.

Быстро оправившись от удивления, опцион кивнул.

— Есть разыскать командиров!

Он тут же выскочил из палатки, а Катон повернулся к другому секретарю.

— Ты возьмешь двоих людей и отправишься в порт. Там трирема, только что прибывшая из Остии. Заберешь вещи, мои и центуриона, и принесешь сюда. Остальные свободны.

Как только штабная палатка опустела, Макрон сел на один из табуретов и поставил шлем на стол.

— Ребята в лагере слишком опрятно выглядят. Посмотрим, как они справятся с несколькими днями ускоренного марша. Учитывая, что последние пару лет они ни черта не делали, только в Риме прохлаждались.

Катон сложил руки на груди.

— Не все. Некоторых перевели в гвардию из легионов. Они послужат остальным примером. Да и что бы ты ни думал, даже в преторианцы очень жестко отбирают. Они справлялись неплохо… справятся и теперь.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Макрон и задумался на мгновение. — Вителлию и желать больше нечего. Забрал нас с собой сюда, а теперь получил возможность отправить в самое пекло. Если мы выживем, то ему выпадет слава за быстро принятое решение, для того чтобы серебро спасти. Если мы вляпаемся, то постараемся сначала спрятать серебро, и хвалить за это будут опять же его. Правда, нашими головами украсят ворота какого-нибудь местного поселения, ну и ладно. К черту все. Если император еще раз наградит нас серебряными копьями за то, что мы отдали жизни за Рим, я знаю, куда их можно засунуть.

— Посмертно? Удачи тебе в этом, — ответил Катон, наклонив голову. — Хотя ты прав. Пока мы здесь, мы в его власти. Все никак не могу понять, зачем он все-таки настоял на том, чтобы взять нас с собой?

— Да ладно тебе, Катон. Все ясно как день. Этот ублюдок ненавидит нас до глубины души. В прошлом мы не раз и не два скрещивали с ним мечи. Слишком много раз. А теперь у него есть возможность отомстить. Вытащил нас на небольшую прогулку в темный угол империи, где будет несложно подослать своего человека и с нами разделаться. А может случиться и так, что эту работу за него бунтовщики сделают, и тогда он еще и с чистыми руками останется.

— Не думаю, что дело в этом, — сказал Катон. — Слишком много возни, чтобы с нами разделаться, а у него на самом деле нет в этом нужды. Он пытался убить нас лишь потому, что мы препятствовали его планам. А сейчас в этом нет никакого смысла.

Макрон пожал плечами.

— Может, подчищает все, на будущее, на тот случай, если мы опять окажемся у него на пути.

— Но мы вполне можем пригодиться ему и живыми, — сказал Катон, хмурясь. — В любом случае, в том, как он выбрал себе подчиненных, есть нечто странное.

— Что ты хочешь сказать?

— Когда я с остальными говорил по пути из Остии, они тоже выразили удивление тем, что их выбрали. Они не из того же круга, что Вителлий. На самом деле многие в прошлом с ним враждовали.

Макрон почесал подбородок.

— Не вижу смысла. Зачем окружать себя людьми, которым не можешь доверять? Во что он играет?

Катон закрыл глаза и склонил голову. Он до сих пор ощущал усталость от путешествия морем, и ему было трудно сосредоточиться.

— Пока не знаю. Возможно, тут даже сам Вителлий ни при чем.

— В смысле?

Катон попытался сосредоточиться.

— Что, если выбор нас, как и других командиров, связан с необходимостью убрать нас из Рима по какой-то причине?

— Какой причине? Ладно тебе, Катон, ты что-то мудришь.

Катон моргнул, устало открывая глаза, и поглядел на Макрона.

— Не знаю в точности. Но уверен, что Вителлий что-то затеял. Если не он сам, то он действует по чьему-то приказу.

Макрон помолчал.

— Во время триумфа Вителлий был рядом с Палласом. Мне показалось, у них все на мази. Думаешь, это Паллас?

— Возможно. Тогда вопрос в том, что замышляет Паллас.

Катон потер лоб.

— Все это как-то неправильно. Совершенно неправильно. Но мы ничего не можем с этим поделать. Надо предупредить Нарцисса. Отправить ему сообщение, прежде чем мы завтра выступим.

— И о чем ты хочешь его предупредить? У тебя одни лишь подозрения.

Макрон сухо усмехнулся.

— Сущая мелочь. Серьезно, парень, что ты можешь ему сообщить? Что мы подозреваем Вителлия в том, что он по каким-то неведомым причинам взял под свое начало командиров, которых обычно не приглашал к себе поужинать? А что, если он действительно выбрал нас как лучших из имеющихся? И даже если ты прав, какое это имеет отношение к Палласу?

Макрон покачал головой.

— На мой взгляд, это буря в стакане.

Катон задумался. Может, Макрон и прав. Может, тут и ничего нет, кроме очевидного. Но все равно Вителлий хитер, как змея, и, какими бы ни выглядели внешне причины его действий, под личиной его холодного очарования всегда скрывались иные, куда более важные и неприглядные. Если бы он просто хотел с ними разделаться, проще было бы нанять бандитов из Субуры, чтобы их на улице зарезали. Да, это привлекло бы ненужное внимание и некоторые подозрения. А если бы со всеми командирами, назначеными на эту операцию, разделались бы точно так же? Вот тогда столица точно забурлила бы. Политики стали бы подозрительнее и осторожнее, любой возможный заговор пришлось бы скрывать намного тщательнее.

Зашуршал клапан палатки. Вошел Метелл, отдавая честь.

— Командир, вызванные тобой, скоро прибудут.

Катон кивнул, уже готовый отпустить младшего по званию, но вдруг поглядел на него.

— Ты старший секретарь штаба?

— Да, командир.

— Тогда ты должен знать, готова ли когорта выступить. Всю выкладку уже на берег выгрузили?

— Да, командир. Я установил складскую палатку. Остались кое-какие запасные части к доспехам, металлические и кожаные, их доставят со следующими кораблями.

— На это нет времени. Нам придется отправляться с тем, что мы сможем унести на себе. Теперь насчет мулов и телег. Возьми пятьдесят человек и иди в Тарракон. Реквизируй дюжину телег нормального размера, мулов, чтобы везти их, и некоторое количество мулов в резерв. Надо будет нагрузить их зерном, вяленым мясом, сыром, вином и водой. Скажешь, что действуешь от имени губернатора, пусть за оплатой к нему обращаются. Телеги должны быть загружены и готовы к отправлению к завтрашнему рассвету. Дохлых кляч не бери, равно как и взяток, которые тебе за них предложат. Выбирай лучших. Как понял?

Метелл мысленно повторил услышанное и кивнул.

— Понял, командир.

Он на мгновение задумался.

— Ты уверен, командир? У местных от такого глаза на лоб вылезут.

— Если мы не получим того, что нам надо, это будет самая меньшая из их неприятностей. Выполняй.

И тут Катону в голову пришла мысль.

— Погоди. Когда будешь в городе, зайди во дворец губернатора и найди человека по имени Цимбер, из Астурики. Его нам проводником назначили. Сделай так, чтобы он пришел в лагерь вместе с тобой. Не слушай никаких возражений.

— Понял, командир, — с ухмылкой ответил Метелл.

Катон увидел в глазах опциона злорадный огонек в предвкушении общения с Цимбером, и ему стало немного жаль гражданского.

— Не надо слишком грубо обходиться с Цимбером. Я бы предпочел, чтобы он помогал нам по доброй воле. Свободен.

Метелл отдал честь и вышел из палатки.

Макрон с ухмылкой поглядел на Катона.

— Он прав, сам знаешь. Действовать надо быстро, но вони от этого будет немало. Даже если губернатор это спустит, можешь быть уверен, кто-нибудь обязательно напишет жалобу в Рим императору.

— Мы не имеем возможности об этом беспокоиться. Кроме того, учитывая обстоятельства, мы вполне можем оказаться лишены шанса узреть гнев императора, даже если на нас пожалуются. Так что это не моя проблема.

— Слова настоящего лидера! — сказал Макрон и рассмеялся.

На пороге палатке появился гвардеец и склонил голову.

— Центурион Публий Плацин, командир, пятая центурия. Вызывали?

— Заходи, Плацин. Где остальные командиры?

— Уже идут, командир.

В палатку зашли остальные центурионы в белых туниках. Катон пригласил их за стол, сказав садиться и Макрону. Оглядев всех, он остановился взглядом на том, что вошел в палатку последним. Крепко сложенный ветеран с лицом кулачного бойца — приплюснутым носом, мощными надбровьями, пухлыми губами и ушами. Его лицо показалось Катону знакомым, но он никак не мог вспомнить, в связи с чем. А потом он понял, что кого-то не хватает.

— Где трибун?

— Ушел в Тарракон, командир, — ответил Плацин. — Я послал за ним.

— Понял, — ответил Катон, хмурясь. — У него было разрешение покидать лагерь?

— Разрешение? Командир, с формальной точки зрения, он здесь старший по званию.

— С формальной. Позволь угадать, он молод и назначен в когорту, чтобы нести военную службу в Риме. Больше времени проводит, выпивая с друзьями, чем исполняя свои немногочисленные обязанности. Несомненно, лучше разбирается в последних веяниях моды, чем в военном деле.

Катон сделал паузу и увидел, что центурионы заулыбались. Несомненно, они разделяли его отношение профессиональных военных к юным господам, прохлаждавшимся на воинской службе, прежде чем начать карьеру политиков.

— Мы все всё понимаем. Формально такие юноши старшие по званию, фактически же они сущие новобранцы, с которыми мы, однако, вынуждены обходиться вежливо, не давая им вмешиваться в дело. Конечно, я хочу надеяться, что данный юноша будет исключением из правила. Я дам ему шанс отличиться, как и всем, кем я буду командовать. Но все без единого исключения будут подчиняться правилам. С настоящего момента никто не покидает лагерь без разрешения.

Отныне по приказу легата Вителлия этой когортой командую я, — добавил Катон более жестким тоном. — Меня зовут Квинт Лициний Катон, звание — префект. Я командовал когортой ауксилариев в Британии, а до того служил в Египте, Пальмире, Сирии, Иудее и Германии вместе с моим мрачным товарищем, центурионом Макроном.

Макрон кивнул, когда Катон назвал его имя.

— Возможно, вам известно, что центуриона и меня недавно наградили за пленение короля Каратака. Также сообщу вам, что это не было простым везением. Мы повидали немало боев, и пусть шрам у меня на лице не введет вас в заблуждение. Противнику досталось куда больше. Я и центурион Макрон привыкли исполнять долг и биться изо всех сил в первых рядах. Сообщаю вам это потому, что завтра утром с рассветом мы выступаем против бунтовщиков.

Центурионы встрепенулись. У одних заблестели глаза, но были двое, которые не смогли скрыть тревоги, подметил Катон.

— Когорта двинется к Аргентию ускоренным маршем, чтобы заступить на охрану имперского рудника. Он располагается посреди территории, занятой бунтовщиками, для разгрома которых нас сюда направили. Так что вы можете оценить степень риска. Оборона рудника жизненно важна с точки зрения данной кампании и империи в целом. Именно поэтому легат не может позволить себе ждать, пока остальные отряды прибудут в Тарракон. Как только остальные когорты высадятся, Вителлий выступит в направлении Астурики. Мы присоединимся к основным силам, когда они подойдут к руднику. Не стану делать из этого тайны, наша задача чрезвычайно опасна. Но выполнить ее суждено нам.

Катон помолчал, давая время, чтобы его слова осознали.

— Нам потребуется двигаться так быстро, как только мы сможем. Поэтому с собой берем оружие, доспехи, кирки, фляги и котелки. Сменная одежда, прочее снаряжение и личные вещи остаются здесь, в хранилище у гарнизона Тарракона. Рекомендую также оставить вместе с ними свои завещания. Помимо того мы не берем с собой штурмовое снаряжение и осадные машины. В обозе будут только телеги для провизии и раненых. Вопросы есть?

Плацин поднял руку.

— Как скоро остальные когорты прибудут в Тарракон?

— Могут прибыть в любой ближайший день. Легат выступит сразу же, как сформирует обоз с провизией и осадными машинами. До Астурики они будут добираться дольше, чем мы. Вероятно, отстанут от нас на семь-десять дней.

Более никто не высказался, и Катон сел во главе стола.

— Тогда осталось только, чтобы вы мне представились. Центурион Плацин уже сделал это. Если кто-то из вас служил в легионах до того, как поступить в гвардию, сообщите об этом.

Он указал на человека, сидевшего по левую руку от него, высокого, худощавого, с морщинистым лицом и седыми волосами.

— Ты первый.

— Центурион Аррий Ворен Секунд, командир, вторая центурия. В гвардии десять лет, последние четыре года в звании центуриона. Переведен из Шестого «Железного» легиона, в звании опциона.

— «Железные», — с одобрением сказал Макрон. — Хорошие парни.

Центурион Секунд вежливо склонил голову, принимая похвалу. Следующий прокашлялся и заговорил:

— Центурион Гай Метрик Порцин, командир, шестая центурия. Зачислен в гвардию два года назад.

— Опыта службы до этого нет? — спросил Катон.

— Нет, командир, — ответил Порцин, отводя взгляд и глядя на руки.

— Тогда считай, что тебе повезло, иметь такую возможность показать свою отвагу, центурион. Исполни долг и делай то, чему тебя учили, тогда, уверен, ты справишься.

— Да, командир, обязательно.

Катон тут же поглядел на следующего, худощавого мужчину лет тридцати с небольшим, с изящным лицом, густыми темными волосами и темными глазами. У него была аккуратно подстриженная борода и чувственные губы, слегка приоткрытые, будто все происходящее казалось ему забавным. На них мелькнула улыбка, перед тем как он начал представляться.

— Центурион Юний Петиллий, четвертая центурия. Боюсь, я тоже был непосредственно назначен в гвардию где-то восемь лет назад. Военного опыта нет. Только полезные связи.

Макрон гневно сверкнул глазами.

— При обращении к префекту будешь говорить «командир». Делай это сейчас же.

Веселое выражение на лице Петиллия осталось таким же, но он склонил голову.

— Да, конечно. Командир.

Катон оглядел центуриона. Значит, из знатных. Из семьи аристократов, не настолько знатных и богатых, чтобы сразу отправить его в Сенат, но достаточно знатных, чтобы сразу протолкнуть его в преторианскую гвардию. Безусловно, он прекрасно смотрится в парадном доспехе, отполированном до блеска, а свое обаяние с успехом использует на приемах и в спальнях Рима. Катон сразу же проникся неприязнью к нему и перевел взгляд на другую сторону стола, где сидели еще двое командиров. Первый из них выглядел, будто младший брат Макрона, такой же коренастый, с густыми курчавыми волосами и широким лицом.

— Центурион Марк Гораций Муса, командир, третья центурия. В гвардии шесть месяцев. До того служил центурионом первой когорты Двадцать Первого легиона, «Неудержимых».

— Почему тебя перевели?

— Не по моей воле, командир. Легат упомянул меня в донесениях после боев с горными племенами. И я вскоре узнал, что меня переводят в гвардию. Жаловаться не стал.

— Еще бы! — с ухмылкой сказал Макрон. — Жалованье вдвое, римский комфорт, дешевые шлюхи.

Муса счел за лучшее кивнуть.

— Лучше я от гонореи помру, чем какой-нибудь вонючий варвар мне рыло топором раскроит.

Катон посмотрел на последнего из командиров, того самого, которого, как ему казалось, он когда-то уже встречал не один год назад.

— Центурион Гней Лукулл Пульхр, командир, первая центурия. В гвардии с самого начала. Однако довелось повоевать на германской границе и в Британии. Звание центуриона получил девять лет назад, когда гвардию вывели из Британии.

— Значит, ты был в битве у Камулодуна, — сказал Макрон.

— Да, командир. Жаркое дело было. Думал, эти ублюдочные кельты никогда не сдадутся.

Макрон выразительно кивнул и повернулся к Катону. Но увидел, что префект холодно смотрит на Пульхра. Теперь Катон вспомнил, откуда он знает этого человека. Воспоминания многих лет схлынули, и он мысленно убрал с лица Пульхра знаки возраста, увидев перед собой Пульхра, товарища-новобранца, который превратил его жизнь в кошмар в те времена, когда Катон только попал во Второй легион Августа. Пульхр издевался над ним, насмехался над его манерами образованного человека и сломил бы его окончательно, если бы не вмешался Макрон. Но это была не единственная причина холодной ярости, охватившей сердце Катона. Пульхр был подослан в легион, чтобы шпионить за командирами, которых подозревали в заговоре против недавно возведенного на трон императора Клавдия. Позднее, в тот самый вечер, когда началось вторжение в Британию, Пульхр лично допрашивал, пытал и казнил вожаков неудавшегося бунта, что, несомненно, и стало причиной его быстрого повышения в звании, как только он выполнил задание и вернулся в преторианскую гвардию.

Катон сглотнул и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Мне кажется, центурион, мы уже встречались.

— Я так не думаю, командир, — ответил Пульхр, сдвигая брови.

— Уверяю тебя, это было. У меня тогда не было этого шрама. Во Втором легионе, когда я был новобранцем.

Центурион мгновение недоуменно глядел на Катона, а затем его челюсть слегка отвисла, а глаза расширились.

— Чтоб меня… сопляк из дворца.

— Рад, что ты меня вспомнил. А я тебя не забыл, Пульхр.

Макрон наклонился вперед и жестко поглядел на центуриона, а потом удивленно покачал головой.

— Точно. Это он. Во имя Гадеса. Так вот что стало с ублюдком, когда он исчез.

Макрон повернулся к Пульхру.

— Тебе много за что стоит ответить, друг мой. Ты убил хороших людей. Наших товарищей.

Пульхр встревоженно отшатнулся.

— Они были бунтовщиками. Изменниками! Я исполнял долг.

— Еще бы, — зло ответил Макрон. — Перерезал глотки связанным, будто псам. Вместо того чтобы биться с врагом лицом к лицу, как настоящий воин.

— Но я сражался! В Камулодуне, как я уже сказал.

— Как ты сказал, — насмешливо ответил Макрон. — И мы должны поверить слову шпиона, бьющего ножом в спину?

Глаза Пульхра заметались, он умоляюще посмотрел на Катона.

— Командир, это было десять лет назад. Я же сказал, я исполнял свой долг, и с тех пор у меня безупречный послужной список.

Катон помолчал, раздумывая, способен ли перемениться такой человек, как Пульхр, и решил, что не станет рисковать, выясняя это. Слишком велики ставки. Кроме того, его обращение с Пульхром послужит хорошим уроком для остальных, дабы они не перечили своему новому командиру.

— Центурион Пульхр, я освобождаю тебя от командования первой центурией. Ты будешь командовать обозом. Центурион Макрон!

— Командир?

— Ты заменишь центуриона Пульхра на посту командира первой центурии.

— Есть, командир.

— Нет! — воскликнул Пульхр, но увидел в глазах Катона угрозу. — Подожди, командир. Ты не можешь сместить меня. Я был назначен самим императором, в Риме. Ты не можешь отменить его решение.

На лице Пульхра появилась хитрая улыбка.

— Ты не осмелишься… командир.

— Как ты сам сказал, в Риме. Мы далеко от Рима, Пульхр, и отправляемся на войну. Так что можешь написать жалобу, когда боевые действия закончатся. Удачи тебе в этом. А пока что выполняй мой приказ, и я не желаю более слышать возражений.

— Но…

— Еще одно слово, и я обвиню тебя в нарушении субординации. Разжалую в рядовые. Если ты обращался со своими гвардейцами так, как обращался со мной, полагаю, им очень понравится оказаться с тобой на равных.

Катон прекрасно понимал, насколько тяжела и опасна судьба центуриона, разжалованного в рядовые. Все жестокости, которые они чинили ради поддержания дисциплины, вернутся им сторицей от их жертв. Пульхр открыл было рот, но вовремя сообразил, что лучше промолчать. Стиснув зубы, он сел с мрачным видом.

— Так-то лучше, — сказал Катон и оглядел командиров. — Распорядок знаете, что делать — знаете. Готовьте людей, выступаем на рассвете. Свободны.

Центурионы резко встали, отдали честь и вышли из палатки. Все, кроме Макрона, который дождался, пока не останется наедине с другом.

— Ну-ну. А я-то все думал, что сталось с этим вонючим куском дерьма.

— Теперь знаешь. Его повысили в звании. Хорошая награда за дурные дела, похоже, становится доброй традицией.

Макрон улыбнулся каламбуру. Потом глянул в сторону входа.

— Я смотрю, ты не стал им говорить о слитках, — тихо сказал он.

— Пока нет. Мне только не хватало, чтобы среди рядовых пошли слухи насчет этого серебра. Они должны сосредоточиться на бое и не отвлекаться на сокровища. Будем молчать об этом столько, сколько потребуется.

— Да, командир.

— Привет.

Они мгновенно обернулись и увидели, что в палатку вошел человек. В простой тунике, без пояса. Примерно того же возраста, что Катон, с высоким лбом и светлыми волосами. Мужчина неуверенно улыбнулся.

— Мне сказали доложиться новому префекту.

— Это я, — ответил Катон. — Префект Квинт Лициний Катон. А ты?

Пришедший хотел было ответить, но уставился на Катона, слегка открыв рот, будто слова застряли у него в горле.

Катон уже достаточно устал и не был настроен слушать всякую чушь.

— Яйца Юпитера! Что с тобой? Просто назови свое имя, чтоб тебя.

— Мое имя? Я… я…

Пришедший нервно сглотнул, его кадык ходил ходуном. Затем он заставил себя стать по стойке «смирно» и ответить настолько четко, насколько он мог.

— Трибун Авл Валерий Крист, назначен во вторую когорту, явился по твоему приказанию, командир.

Глава 13

Катон почувствовал, как ему сдавило грудь, будто его ребра обвило железной полосой. Он с безразличным выражением лица смотрел на человека, который был любовником его жены. На мгновение он позволил себе усомниться. Может же быть, что есть два человека с совершенно одинаковым именем. Но беспокойное поведение пришедшего выдавало его. Он лишь мгновение смог смотреть в глаза Катону и тут же отвел взгляд, его пальцы нервно дергались, и он убрал руки за спину, стараясь стоять прямо, с развернутыми плечами.

Макрона удивила такая реакция пришедшего, и он попытался поглядеть в глаза Катону. Но тот смотрел на трибуна неотрывно.

— Трибун Крист… — начал Катон настолько спокойно, насколько мог. Его сердце колотилось, ярость, которая накатывала на него волнами с тех пор, как он узнал об измене Юлии, захлестнула его будто шторм. Его одолевало мучительное желание выхватить меч и порубить трибуна на куски. Но долгие годы службы приучили его хранить внешнее спокойствие и справляться с эмоциями, бушующими внутри. Прокашлявшись, чтобы собраться с силами, он заговорил снова:

— Трибун Крист, ты выглядишь обеспокоенным. Что с тобой?

Крист прикусил нижнюю губу, пытаясь справиться с шоком и страхом.

— Я, это, командир, я не ожидал, что когорте назначат нового командира, да, командир. Вот и все.

— Не совсем, — сказал Катон, медленно подходя к трибуну и останавливаясь на расстоянии в длину меча от него. Снова оглядел трибуна. Тот забеспокоился еще сильнее. Насладившись его мучениями, Катон снова заговорил: — Мне доложили, что тебя не было в лагере, когда я прибыл, чтобы принять командование. Почему так случилось?

— Я был в Тарраконе, командир.

— По какому именно делу?

— Покупал художественные принадлежности, командир. На форуме.

— Художественные принадлежности? — переспросил Макрон, наклоняясь вперед и опираясь на стол волосатыми руками. — На кой черт, можно спросить?

Крист поглядел на центуриона, но ничего не сказал по поводу того, что его допрашивает младший по званию.

— До того как стать трибуном, я занимался искусствами. У меня всегда была привязанность к такого рода делам, но я не мог выручить за это достаточно денег, чтобы прожить прилично. Мой отец дружил с другом одного из советников императора, и тот слегка дернул за ниточки, чтобы мне дали место трибуна при штабе. Это дало мне возможность жить самостоятельно. Но я не бросил свои занятия. До тех пор пока когорту не отправили в Тарракон.

Макрон изумленно поглядел на него и медленно покачал головой.

— Вот только этого нам не хватало, отправляясь в бой…

Крист снова выпрямился.

— Я тренировался вместе с когортой.

— Возможно, но когда мы отправляемся на бой с Искербелом и его бунтовщиками, мне было бы спокойнее знать, что сражающийся рядом со мной думает не о том, как написать портрет врага, а о том, как ему меч в брюхо воткнуть.

— Я не художник. Я же сказал, я предметы изготавливаю.

— Предметы?

Крист слегка дернулся.

— Экипажи на самом деле. Это моя страсть. Я составляю схемы и изобретаю новые.

— Экипажи… держите меня.

Макрон раздраженно фыркнул.

— Командир, думаю, нам лучше оставить его в Тарраконе, когда мы выступим. Нам от него ни черта толка не будет.

Столь вежливое предложение наконец заставило трибуна среагировать.

— Секундочку, центурион. Я трибун, и ты будешь обращаться ко мне с уважением, подобающим в разговоре со старшим по званию.

— Я буду уважать тех старших по званию, командир, которые заслужат мое уважение. Остальным я буду лишь подчиняться.

Макрон снова повернулся к Катону.

— Командир, так что ты с ним намереваешься делать?

Катон едва слушал этот обмен любезностями. Сейчас он пытался понять, как же Юлия смогла воспылать чувствами к столь посредственному человеку, который ныне стоял перед ним. Потом он заметил, что трибун стоит с приоткрытым ртом, когда не разговаривает, будто немного слабоумный. Как же Юлия могла полюбить этого мужчину? Как она оказалась готова променять Катона на этого дурачка? Иногда она говорила, что она не ровня Катону в плане интеллекта и что она ему не нужна. Катон всегда возражал, говоря, что это неправда, хотя иногда и сам так думал. Возможно, Юлия со временем решила, что ей нужен мужчина, который больше будет в ней нуждаться, чем она в нем…

Осознав смысл сказанного Макроном, Катон покачал головой.

— Он отправляется с нами. Нам нужен каждый, кто умеет держать в руках оружие. Даже творческие личности. Раз ты у нас адепт стилоса и таблички, трибун Крист, то возглавишь штаб. Все будут докладывать тебе, а ты будешь докладывать мне. Запасы провизии, потери личного состава, все, что в это входит. Это понятно?

Крист поглядел на Катона, расчетливо, будто пытаясь понять, знает ли его новый командир о его интрижке с его женой. Катон встретил этот взгляд с равнодушным выражением лица, и трибун первым отвел глаза.

— Да, командир. Так точно.

— Хорошо.

Катон указал на вход в палатку.

— Можешь подождать снаружи, пока опцион Метелл вернется из Тарракона. Я послал его реквизировать повозки и припасы. Когда он вернется, проведешь инвентаризацию. На марше твоей обязанностью будет пополнять припасы при каждой возможности. Не хочу, чтобы припасы закончились, когда мы окажемся на территории, контролируемой врагом, и их пополнение будет затруднено. Делай свою работу, и я изо всех сил постараюсь забыть тот факт, что из тебя воин не лучше, чем из моей покойной жены.

Глаза Криста слегка расширились при упоминании о Юлии, но он отдал честь и вышел из палатки. Катон глядел на колышущийся клапан, пока тот не замер. Сделал глубокий вдох и медленно устало выдохнул, успокаивая себя.

— Он тебе совсем не понравился, — заметил Макрон. — И не только потому, что он нам обуза. Какова же причина?

Катон холодно поглядел на Макрона.

— Он хлыщ. Ему делать нечего в армии. Но я дам ему шанс доказать свое мужество. Если ему суждено умереть, то пусть хоть это сделает как мужчина.

Он сказал это несколько резче, чем собирался, в его словах были вся та боль и ненависть, которые ощущал Катон по отношению к Кристу и своей неверной жене. Макрон слегка приподнял брови, удивленно.

— Пойдет. Каковы бы ни были причины, по которым ты решил его взять, решать тебе. Спорить не стану.

— Будь добр.

Катон зевнул и потянулся, разводя руки в стороны и сжимая кулаки, чтобы снять напряжение. Придя в норму, он заговорил снова:

— Если не считать трибуна, что думаешь по поводу остальных командиров?

Макрон ненадолго задумался.

— По-разному. Секунд, Плацин и Муса выглядят надежными. У Порцина есть желание, но ужасно не хватает опыта и уверенности. За ним надо будет приглядывать. Что же до Петиллия… он явно влюблен в себя. И дает волю этой любви, когда рядом нет женщины, чтобы любить его. Я таких уже встречал.

Макрон снова задумался.

— Я могу и ошибаться. Очень скоро мы все узнаем. А еще остается это дерьмо, Пульхр. Честно говоря, я бы с ним куда-нибудь прогулялся, так, чтобы он с той прогулки не вернулся. Но теперь получилось так, что остальные знают о том, что между нами есть прошлые дела, и не надо быть Сократом, чтобы понять, что за его исчезновением кроется нечто дурное. Я бы назвал это правосудием, но у Вителлия наверняка будет иное мнение. А если Вителлий все это затеял, чтобы так или иначе от нас избавиться, то не стоит самим давать ему повод.

Катон не удержался и грустно усмехнулся.

— Во имя богов, Макрон, ты все сразу сказал! Я бы и сам лучше не смог. Хотел бы я, чтобы у нас был выбор командиров получше, но у этих будет шанс доказать, что они достойны своего звания прежде, чем все это кончится. Или умереть, пытаясь сделать это.

Он снова сел.

— Я устал. Лучше всего нам немного отдохнуть, прежде чем мы отправимся. Скажи секретарям, чтобы принесли нам матрасы и одеяла. А еще еды и вина.

— Есть, командир, — ответил Макрон, подымаясь, и оставил Катона в палатке в одиночестве.

Катон сложил руки на столе и наклонился, положив на них голову. На мгновение закрыл глаза и тут же ощутил непреодолимое желание позволить себе погрузиться в глубокий сон. Но прежде, чем это случилось, в его сознание ворвался образ Криста, обнимающего Юлию. Почему она предала его? Почему выбрала Криста? Что Крист мог дать Юлии такое, чего не мог дать ей он сам? Он всегда желал лишь заботиться о ней, так, чтобы ей самой хотелось встретить с ним старость. И всегда был уверен, что Юлия чувствует то же самое. Его разрывало между любовью и ненавистью к ней, терзало горе от того, что она умерла.

К Кристу он испытывал лишь ненависть, острую, будто нож в животе. И сам не мог понять, почему он не согласился с предложением Макрона оставить Криста в городе. Этот человек бесполезен. Мягкотелый, дурацки выглядящий. Ему нет места в армии, отправляющейся на войну. Что ж, ему придется страдать вместе с Катоном и остальными, когда они двинутся по прокаленным солнцем равнинам провинции. А когда дело дойдет до боя, ему придется проливать кровь вместе с ними. Почему он должен жить, когда Катон, Макрон и остальные обречены умереть? Он больше других заслужил смерть за преступление, то, что любил Юлию и что она его любила. Вот где истина, понял Катон. Он решил оставить Криста при себе, чтобы наказать его.

Вот они, муки ревности, понял Катон. Зенон вряд ли испытал бы гордость за него. Похоже, он и не эпикуреец и не стоик, в конечном счете. Человек, как и все остальные, несмотря на всю свою учебу и заявления о приверженности философской традиции. Он оказался слаб и презирал себя за это.

Болела голова, и Катон снова закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. И мгновенно уснул. Когда Макрон вошел в палатку с матрасами и одеялами, он уже храпел. Остановившись рядом, Макрон тепло улыбнулся, а затем положил ношу на землю. Раскатав матрасы, он положил одно одеяло для себя, а затем аккуратно накрыл другим плечи Катона и легонько тронул друга за плечо.

— Спи, парень. Очень скоро тебе понадобятся все твои силы. А нам всем понадобится, чтобы ты был в наилучшей форме… так что спи.

«Опцион Метелл поработал отлично», — подумал Катон, проверяя обоз в тусклом предрассветном свете. Солнце еще не взошло над едва различимой линией горизонта, над морем, лишь тонкая розовая полоска отделяла темно-серое море от неба. Мулы, хорошо откормленные, крепкие на вид, телеги массивные, аккуратно загруженные большими амфорами, мешками с зерном и вялеными свиными окороками. «Достаточно, чтобы прокормить когорту в течение десяти дней», — прикинул Катон. Если они смогут пополнить запасы, то смогут и продержаться на руднике до прихода Вителлия с основной частью войска. «В предположении, что рудник можно оборонять», — мысленно сказал себе Катон. А это они узнают лишь тогда, когда достигнут Аргентия.

Удовлетворенно кивнув, он решительно пошел к голове обоза, где его ожидали Метелл и те, кого назначили погонщиками. Немного в стороне стояли центурион Пульхр и трибун Крист, опасливо поглядывая на него.

— Отлично, опцион. Уверен, тебе не пришлось слишком сильно шуметь, чтобы получить все это.

Метелл ухмыльнулся.

— О, командир, никаких проблем вовсе. После того как я пару человек лбами стукнул, чтобы остальных воодушевить. Они стали покорны, как ягнята, желая лишь исполнить свой патриотический долг, храни их боги.

— Ха! — воскликнул Катон, ухмыляясь в ответ, и его лицо тут же стало серьезным. — Центурион Пульхр будет командовать обозом, но если он сделает что-то, что заставит тебя и твоих людей жаловаться, доложишь мне или центуриону Макрону, — тихо сказал он. — Понял?

— Есть, командир. А, это, что насчет трибуна?

— Его? — переспросил Катон, с кислым видом поглядев на Криста. — Проследи, чтобы он не мешался и правильно вел свои записи.

— Есть, командир.

Метелл и Катон отдали друг другу честь, и Катон пошел вдоль колонны гвардейцев, выстроившихся вдоль главного прохода лагеря. Помимо овальных щитов и копий у них были лишь плащи в скатках да фляги на ремнях через плечо. По обе стороны от прохода стояли пустые палатки, перед которыми небольшими кучками лежали личные вещи и запасная одежда. Все это должны были собрать и отвезти в гарнизонный склад Тарракона. Как доложил Макрон, по этому поводу немало ворчали. Гвардейцы не особо верили в честность ауксилариев, составляющих гарнизон. «И, вероятно, не без оснований», — подумал Катон. Часть имущества наверняка «потеряют» по дороге из лагеря в город.

Палатки, как и сам лагерь, оставались на месте, их займет одна из когорт, которые еще в пути. Обычно палатки сворачивали и складывали на телеги, а лагерь сносили, перед тем как отряд отправлялся в путь. Но на это не было времени. Да и смысла не было, учитывая, что это избавит следующую когорту от нескольких часов тяжелой работы. «По этому поводу тоже ворчали», — с улыбкой подумал Катон. Какому воину понравится потеть, зная, что другой воспользуется плодами его труда.

В голове когорты возвышались шесть штандартов центурий. На них был лишь один знак отличия — за победу, которую гвардейцы одержали в Британии вместе с легионерами. «Интересно, — подумал Катон, — доживут ли они до того момента, когда увидят еще одну награду, за участие в разгроме бунтовщиков в окрестностях Астурики». Сбоку от колонны расположился небольшой конный отряд под командованием опциона Метелла. Гвардецы держали лошадей под уздцы, и скакуны приподняли мягкие носы, нетерпеливо подергивая ушами. Один из конных держал в поводу запасную лошадь, для префекта. Макрон и остальные пять центурионов тихо разговаривали, стоя между штандартами и открытыми воротами лагеря. Немного в стороне от них стоял Цимбер. У него был совершенно несчастный вид. Увидев префекта, центурионы стали по стойке «смирно» и отдали честь.

— Все готово, командир? — спросил Макрон.

— Да. Можете присоединиться к вашим отрядам.

Пятеро центурионов быстро пошли вдоль колонны с жезлами из лозы в руках, а Катон сел в седло. Макрон кивнул опциону, командующему отрядом, в который отобрали лучших наездников.

— Разведотряд! — рявкнул Метелл. — По коням!

Под аккомпанемент конского ржания гвардейцы устроились в седлах и взяли поводья. Потом все стихло, и Катон оглядел колонну от начала и до конца. Пять сотен воинов. Все, что смогли выделить, чтобы защитить рудник в Аргентии, спасти обоз со слитками и не дать бунту перерасти в полноценное восстание. За лагерным валом, над морем, запылало восходящее солнце, будто огромный пожар вдали. Катон поднял руку.

— Вторая когорта преторианской гвардии… вперед!

Он опустил руку, в сторону ворот, и тронул пятками бока коня. Лошадь пошла шагом, следом за ней двинулся Макрон, и гвардейцы затопали ногами, выходя из лагеря на дорогу, петлявшую меж холмов, верхушки которых восходящее солнце окрасило в розовый цвет. Дорогу, ведущую в глубь провинции.

Глава 14

Небольшая колонна гвардейцев уверенно шагала по дороге, минуя холмы и подымаясь на плато, в четырех дневных переходах от Тарракона. Они шли мимо роскошных ферм, оливковых рощ, полей пшеницы и виноградников. Шли через леса, где росли дубы и сосны, с вожделением поглядывая на мелькающих тут и там кабанов и оленей. Но времени остановиться и поохотиться не было. Центурионы и опционы подгоняли гвардейцев, воздух наполнял топот ног и грохот колес. Поднималась пыль, длинным шлейфом развеваясь позади колонны, там, где ехали телеги обоза. Поначалу все шли в хорошем настроении, все болтали и шутили, а иногда и запевали песню, которую с удовольствием подхватывали, если ее слова были достаточно непристойны. Макрон постоянно старался поддержать в людях бодрость, шагая во главе первой центурии. Как старший центурион когорты он должен был являть собой пример для всех остальных, посему он часто пел, от души, хоть и не всегда в тон.

Немного впереди пеших двигался конный отряд, во главе которого ехал Катон. Небрежно покачиваясь в седле, он глядел по сторонам, иногда позволяя своим мыслям унестись вдаль. Но в первую очередь он раздумывал о том, что ожидает их в горных районах вокруг Астурики, там, где располагаются рудники. Главной целью было достичь рудника как можно быстрее, но в результате им придется дольше удерживать его до прибытия Вителлия с основными силами. Катон мысленно поставил себя на место Искербела. Как только враг узнает о колонне гвардейцев, бунтовщики наверняка постараются напасть на римлян и уничтожить их. Слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать. Уничтожение элитного отряда римской армии принесет Искербелу немалую славу. Люди с большей охотой встанут под его знамена, чтобы воевать с империей, чье правление многие местные считают жестким и безжалостным.

Катон не считал себя вправе осуждать их за это. Рим взваливал все новые тяготы на плечи тех, кого завоевал. Даже если им удавалось избежать реквизиции земель, присоединяемых к немалому имперскому имуществу, вполне могло случиться, что поблизости устроят поселение для ветеранов. Отставные легионеры обычно не питали особого уважения к земле, собственности и женщинам своих соседей, коренных жителей. Что хуже — они прекрасно знали, что император простит им любые проступки, кроме самых тяжких. Так что у них имелась возможность безнаказанно притеснять местных жителей. И это не было единственной проблемой жизни под ярмом Рима. Приходилось иметь дело с алчными сборщиками налогов и заимодавцами, которые часто шли следом, готовые одолжить золота и серебра на уплату налогов, но под грабительскую лихву. Те, кто не мог расплатиться с долгами, обрекали себя на еще худшую нищету, крах и рабство. Именно такую цену часто платили те, кто жил за пределами процветающих городов и селений империи.

«От римского правления многие приобретают, но еще большее количество людей теряет», — подумал Катон. Временами он даже задумывался о том, насколько морально служить в армии, чьей основной задачей была защита такой империи. Но взамен Рим предоставлял порядок, процветание и мир. Катон своими глазами видел альтернативу этому порядку. Он вспомнил дикарские обычаи друидов и их фанатичных последователей, бесконечные войны племен и родовую месть среди кельтов, населяющих Британию. Так жить нельзя. В таких условиях не зародятся философия, литература, скульптура и изящные искусства, а все это было важно, хотя бы для Катона, если не для основной массы воинов, вместе с которыми он служил. Для них ремесло воина было самоцелью. Стилем жизни, который они не подвергали сомнению и за пределами которого они ничего не видели.

Время от времени его мысли обращались к Юлии и Кристу. Он все еще тосковал по ней, но это чувство было окрашено болью от ее измены. Болью, которая каждый раз вспыхивала с новой силой, когда он видел трибуна Криста или хотя бы вспоминал о нем. Так зачем же он взял его с собой? В надежде, что враги его убьют, избавив Катона от необходимости самому исполнить отмщение? Может, это гордыня. Может, он хотел убедить себя в том, что он лучше, чем этот человек, и что Юлия ошиблась. Но она уже никогда не сможет признаться ему в этом.

— Гордость… — пробормотал Катон, с горечью качая головой. — Долбаная гордость.

Каждый день колонна проходила по двадцать пять миль, и лишь затем Катон позволял гвардейцам остановиться на ночлег. Летнее солнце нещадно жгло их, они шли, щурясь от яркого света, и потели так, что струйки пота текли по их лицам, будто ручьи, прокладывая путь по слою пыли, оседающему на коже. Командиры установили режим строгой экономии воды, гвардейцам дозволялось пить не больше глотка за каждую милю пути. При каждой возможности Катон старался устроить стоянку поблизости от города или селения, где можно было запастись едой и водой. Центурии расходились по обе стороны от дороги, и гвардейцы, положив оружие, плюхались на реденькую траву. Телеги загоняли в середину стоянки, где погонщики останавливали мулов, а затем изнуренным гвардейцам выдавали вечерний паек. Затем Крист во главе конного отряда отправлялся к ближайшему селению, чтобы купить припасы и оставить их у дороги, так, чтобы на следующее утро их погрузили на телеги, когда колонна до них доберется. Если селение было достаточно близко, он отправлялся туда вместе с обозом. До мест, охваченных восстанием, было еще достаточно далеко, поэтому Катон решил, что не обязательно каждый раз разбивать походный лагерь, хватит и часовых. Когда на холмы опускалась ночь, все вокруг оглашалось пронзительным треском цикад, который становился все более громким, вдруг обрываясь лишь для того, чтобы начаться снова.

Катону и Макрону, привыкшим за время службы в Британии к более прохладному и влажному климату, поначалу было очень тяжело переносить жару, однако вечера здесь радовали приятной прохладой, а разводить костры не было нужды.

На пятую ночь, когда Катон сел, скрестив ноги и привалившись спиной к камню и глядя на угольки небольшого костра, к нему подошел Макрон. Положив жезл из лозы, центурион развязал ремешок под подбородком, а затем снял шлем и подшлемник.

— Вот так-то лучше! — сказал он, повертев головой и усаживаясь напротив Катона. — Первая стража стоит, остальные ребята устраиваются спать.

Катон кивнул, глянув на темные силуэты меж деревьев по обе стороны от дороги. Некоторые еще сидели и разговаривали, но обычного для походного лагеря шума не было. Виной тому высокий темп марша.

— Сколько сегодня выбившихся из строя?

Макрон достал из сумки на боку восковую табличку и наклонился к углям, чтобы прочитать написанное. Принялся шевелить губами, складывая числа.

— Восемь павших. Буквально. От жары. Пришлось погрузить их на телеги. Вчера было двенадцать, позавчера — всего пятеро. Учитывая, что мы ускорили темп, не слишком плохо. Но потом все втянутся, и их снова станет меньше.

«Совершенно верно, — подумал Катон. — Непривычные к длительным маршам хуже всего чувствуют себя в начале, но потом привыкают».

— Похоже, нашим друзьям-гвардейцам не хватает хорошей тренировки.

— Тогда они попали в нужное место и к нужным людям, — ответил Макрон, закрывая таблички и убирая в сумку. Достал кусок вяленого мяса, оторвал зубами небольшую полоску и принялся жевать. Катон дождался, пока он проглотит, и заговорил снова:

— Что о них скажешь?

Макрон почесал засаленные волосы, раздумывая.

— Тренировка и дисциплина хорошие. Как и боевой дух. Они твердо верят в то, что они лучшие воины во всей армии. Конечно, имеют на это право, учитывая, что их отбирали из легионов в награду за отвагу в бою и хорошую службу. Даже те, кого сразу назначили в гвардию, отбирались за рост и силу. Так что им следует быть хорошими воинами.

— Но…

Макрон улыбнулся.

— Но я все равно предпочел бы ребят из Второго легиона Августа, по-любому. Без постоянного участия в боях, в сложных условиях, так, как мы воевали на границе, даже лучшие со временем теряют кондиции.

— Точно.

— В любом случае, у всех их будет шанс доказать, чего они стоят, и очень скоро.

Макрон оторвал еще одну полоску соленой говядины и яростно задвигал челюстями, чтобы размягчить мясо, высушенное до состояния кожаного ремня.

— Похоже, наш друг Цимбер не очень-то рвется увидеться с бунтовщиками. Всякий раз, как на него ни посмотрю, у него такой вид, будто он только что лизнул ссанины с крапивки.

— Стоит ли винить его за это? Его родной город разграбили бунтовщики, а потом, когда он уже думал, что он в безопасности, его заставили идти в бой.

— Будь я на его месте, я бы вернулся домой и хорошенько накостылял бунтовщикам.

— Да уж, точно, — с улыбкой сказал Катон. — А что насчет командиров? Я тоже на них поглядываю, но ты что скажешь?

— Ветераны хороши, сам знаешь. Особенно Секунд. Бывалый парень, сразу видно. Остальные тоже знают свое дело и умеют добиваться того же от своих подчиненных. В их центуриях редко бывают отстающие. По большей части они из центурии Порцина.

Макрон прищелкнул языком.

— Вот у него тяжелое дело. Тренировки не хватает, едва держит темп наравне со своими. Не удивлюсь, если завтра увижу его на телеге вместе с другими отставшими.

— Я тоже, — ответил Катон, задумываясь. — Если он не придет в норму, и поскорее, придется назначить его командиром обоза, а Пульхра поставить во главе пятой центурии.

Макрон надул щеки.

— Думаешь, стоит? Командуя обозом, он нам ничего плохого просто не сможет сделать, но если у него на уме что-то скверное, он это с легкостью сделает, имея под командой восемьдесят гвардейцев.

— Он с нами в одной лодке. Если будем держаться друг за друга, может, и выберемся живыми из этого дела. Даже Пульхр должен это понимать. Но пока что он останется там, где и был. А мы приглядим за Порцином. Если он не начнет справляться, придется разжаловать его в обоз.

— Пойдет.

Катон протянул руку за флягой и сделал изрядный глоток. Вода была теплой и не слишком-то освежала. Он закрыл флягу затычкой.

— А что насчет Петиллия?

— О, вот это настоящая загадка. Расхаживает с таким видом, будто он лицедей из театра. Аккуратно стрижет бороду, укладывает волосы, и если бы я не смотрел на него все время, то решил бы, что он подводит глаза, чтобы они казались побольше.

— Правда? — ошеломленно спросил Катон. — Не может такого быть. Ни один нормальный воин не станет такого человека слушаться.

— Нормальный — возможно, насчет гвардейцев не скажу. В конце концов, они всякого дерьма насмотрелись, ошиваясь вокруг дворца императора, какого нормальный воин за всю свою жизнь не увидит. Думаю, они к такому привыкли. В любом случае, он популярен среди своих парней. Он им нравится.

— Юпитер создал центурионов не для того, Макрон, чтобы они нравились. Он создал их грубыми и агрессивными, готовыми ради дисциплины пустить в ход жезл при любом удобном случае. Их должны уважать, да. Но любить? Когда ситуация становится безнадежной, любовь может стать делом опасным.

Макрон сморщил лоб.

— Типа чего?

— Сам не знаю. Кто знает, какие игры замыслили боги, отправляя нас сюда? Я просто хочу сказать, что не слишком здорово, когда центурион нравится своим подчиненным.

Катон подобрал камешек и бросил его в середину костра. Угли взорвались крохотным облачком искр.

— В любом случае, Петиллий крут, как и его парни. Сам настоял, чтобы нести свое снаряжение, — продолжил Макрон. — Надеюсь, что, когда придет время, он покажет умение управляться с мечом, а не желание сохранить красивые черты лица. Никогда ведь не знаешь, как скажется ужасный шрам на лице на твоей популярности у знатных дам в Риме.

Он сказал это совершенно спокойно, безо всякого намерения оскорбить, понял Катон, но все равно непроизвольно поднял руку к лицу, касаясь протянувшегося через бровь и щеку шрама. Могло ли это отвратить от него Юлию? До сих пор он не думал о шраме как об уродстве. Возможно, так и есть. Возможно, Юлия предпочла неиспорченное лицо Криста. И Катон прокашлялся с тихим рычанием.

— А что насчет трибуна?

Макрон слизнул с зубов остатки мяса, собрал во рту слюны и сплюнул в сторону.

— Он не воин. И уж точно не командир. Слишком тихий. Пока что справляется с тем, чтобы закупать у местных припасы, но я не доверю ему командовать людьми в бою. Лучше бы он остался в Риме, рисовать картинки своих чудесных экипажей. Не понимаю, зачем вообще Вителлий потащил его в этот поход.

— Да, я тоже об этом думал.

Для Катона единственной разумной причиной присутствия Криста было то, что Вителлий знал о его связи с Юлией, решив таким способом его мучить. И он не простит этого легату. Подняв взгляд, он увидел, что Макрон с интересом смотрит на него.

— Что?

— Мне стоит что-то узнать насчет Криста?

— Что ты имеешь в виду?

— Есть ли какая-то причина тому, что он отправился с нами? В противном случае, я не вижу в этом никакого смысла, учитывая, что мы вполне могли оставить его в Тарраконе.

Катон помолчал.

— Крист прикомандирован к когорте. Я решил, что следует дать ему шанс пойти в бой вместе с остальными, — безразлично сказал он.

Макрон с сомнением поглядел на него.

— И ничего более?

— Да.

Центурион мгновение недоуменно глядел на него и пожал плечами.

— Как скажешь.

Повисла неловкая тишина, а затем Макрон заговорил снова:

— Ты в порядке, парень? Последние пару дней ты витал где-то совсем далеко. Потерялся внутри себя.

— Я в порядке. Благодарю тебя, центурион Макрон.

Протянув руки, Катон взял плащ и накрылся, ложась на землю.

— Теперь, если не возражаешь, я посплю. И тебе стоит поспать побольше, пока есть возможность. Доброй ночи.

Макрон удивленно поглядел на него, изумившись столь очевидному обману. Но он уже давно привык к перепадам настроения у Катона и знал, когда лучше оставить друга в покое.

— Пойдет. Доброй ночи, командир.

* * *

Когорта миновала военное поселение Цезаравгусту и холмы за ним, и теперь гвардейцы вышли на сухие равнины земель кельтиберских племен. Белые туники покрылись красноватой пылью, а кожа — грязью из смеси пыли и пота. Лишь остановившись у реки, они смогли привести в порядок себя и снаряжение, но к концу следующего дня все снова стало грязным. Как и предполагали Катон с Макроном, воины все больше привыкали к тяготам похода, и отстающих можно было пересчитать по пальцам. Немногие, постарше возрастом и недостаточно тренированые, которые уже не могли двигаться дальше, остались в военном поселении, чтобы дождаться основного отряда, возглавляемого Вителлием. Даже центурион Порцин остался в строю, упорно ведя вперед свою центурию, несмотря на пузыри на ногах, которые вскоре лопнули и превратились в кровавые мозоли.

Здесь жило куда меньше людей, лишь изредка на пути когорты встречались фермы, обитатели которых едва сводили концы с концами, в местности, где летом немилосердно жгло солнце, а зимой случались морозы. В тех поселениях, через которые проходили гвардейцы, большую часть дня царила тишина, их обитатели прятались от жары в тени и прохладе домов. Даже козы сбивались в кучу, укрываясь от солнца в тени деревьев, мулы же, привязанные к кольям, были вынуждены стоически терпеть жару и мух.

После полудня, в пятнадцатый день после их выхода из Тарракона, Катон, как обычно, ехал верхом немного впереди пешей колонны. В безоблачном небе сияло солнце, горизонт дрожал, будто небо и землю разделяла тонкая серебристая полоска воды. Гвардейцы топотали следом, грохоча подбитыми гвоздями подошвами калиг по твердой почве, гремели окованные железом колеса, поскрипывали тележные оси, по мере того как телеги перекатывались по неровной дороге. И тут Катон увидел впереди темное пятно, едва различимое в дымке. Прикрыв глаза рукой от солнца, он разглядел силуэты идущих людей, по обе стороны от которых ехало по нескольку всадников. Следом ехали четыре большие повозки. Катон с тревогой подумал, не сообщат ли им путешественники что-нибудь о бунтовщиках. До окрестностей Астурики, где располагались рудники, было еще больше ста миль, но вполне возможно, что восставшие совершают набеги на достаточное расстояние.

Катон придержал коня, чтобы конный отряд догнал его, и отправил посыльного за Цимбером, чтобы поговорить с проводником, прежде чем двигаться дальше. Встречные путешественники приближались, и он рассмотрел их получше. У всадника во главе группы был небольшой зонт от солнца, прикрепленный на шесте к седлу, а вот у длинной вереницы изможденных людей, шедших в цепях позади него, не было никакого укрытия от жары. Всадники по обе стороны колонны, стерегущие рабов, были в соломенных шляпах и время от времени замахивались на несчастных длинными палками, дабы те шли быстрее. Позади колонны рабов катились повозки. Как командир военного отряда Катон имел преимущественное право прохода по дороге, поэтому он не стал сворачивать. Когда до встречной колонны осталось меньше сотни шагов, работорговец поднял руку и махнул ею в сторону, приказывая своим людям сворачивать. Охранники остановили рабов и отвели их на обочину.

Поняв, что его недавние страхи были беспочвенны, Катон пустил коня в рысь, подъезжая к всаднику с зонтом над головой.

— День добрый, гражданин, — поприветствовал он его.

Работорговец поднял руку с маленьким опахалом в ответ и кивнул. Катон придержал коня, останавливаясь рядом с ним. Встречный был крупным мужчиной с хмурым лицом, настолько рябым от оспин, что оно походило на огромный апельсин, изрядно несвежий.

— Я все думал, когда мы наконец легионеров увидим, — сказал мужчина с отчетливым говором, выдававшим уроженца римской Субуры. — Начал уже размышлять, не решил ли губернатор отдать этим долбаным бунтовщикам всю провинцию. Вы идете, чтобы с ними разобраться?

— Мои приказы тебя не касаются. Как твое имя?

— Мик Эсклей, из Спортима, куда и направляюсь. Чтобы убрать мое имущество как можно дальше от этих ублюдков-бунтовщиков.

— Имущество?

Эсклей показал на колонну рабов.

— Они должны были отправиться на рудники, но как только я услышал о восстании, то двинулся на восток. Когда ваша братия закончит свое дело, верну их обратно и загоню на рудники, какие останутся в целости после всего этого кипежа.

Он поглядел на Макрона и первую центурию, движущуюся по дороге.

— Преторианцы?

Катон кивнул, тоже оборачиваясь, и увидел, что к нему бежит Цимбер. А затем снова повернулся к торговцу.

— Император послал лучших, чтобы подавить этот бунт. Это моя когорта, а следом идут еще семь и ауксиларии.

Не было ничего плохого в том, чтобы дать работорговцу самую общую информацию, в надежде что это продемонстрирует решимость Рима послать значительные силы на подавление восстания. Такие купцы, как Эсклей, разносят слухи, новости и панику. Хорошо бы, чтобы он поспособствовал распространению слухов о том, что для уничтожения Искербела и его последователей послали настоящих воинов. И Катон с удовлетворением заметил, что лицо торговца стало довольным.

— Хорошо. Рад это слышать.

Подбежал Цимбер, тяжело дыша и обливаясь потом от жары. Катон представил его торговцу и кивнул в сторону, откуда пришел Эсклей и его убогая процессия.

— Я не слышал последних вестей из Астурики. Ничего не знаешь, насколько широко распространилось восстание?

Работорговец удивленно поглядел на него.

— Астурика? Ты шутишь. Последнее, что я слышал пару дней назад, что бунтовщики уже совершают набеги на виллы и городки вокруг Паллантии. К ним присоединились люди из племен ваккеев и ареваков.

Катон посмотрел на Цимбера и увидел на его лице ужас.

— Как далеко нам до земель этих племен?

— Дневной переход, — ответил проводник. — Самое большее — два. Вполне возможно, что они уже за нами следят.

Цимбер встревоженно огляделся, но на мили вокруг не было ни малейшего признака жизни. И он посмотрел на Катона.

— Если восстание продвинулось так далеко, командир, было бы безумием идти дальше. Дорога идет посреди земель ареваков. Бунтовщики узнают о нашем приходе за несколько дней до того, как мы доберемся до рудника. Мы идем прямиком в ловушку. Лучше нам вернуться в Тарракон, — умоляюще сказал он.

— Ни в коем случае, — ответил Катон. — У меня приказ. Мы идем дальше.

Эсклей слегка пожал плечами.

— В его словах есть смысл. Любой, кто идет в Астурику по этой дороге, будет на виду у бунтовщиков. Если ты собирался застать Искербела и его ребят врасплох, подумай хорошенько, префект. В нынешней ситуации ты рискуешь, что они устроят тебе ловушку. При всем уважении к лучшим воинам императора, тебя превосходят числом в десять раз как минимум, и ты будешь сражаться на их территории. Я бы не стал преувеличивать твои шансы.

Катону было жарко, он устал, и у него заканчивалось терпение.

— Это моя проблема. И мне с ней разбираться. Учитывая сказанное тобой, нельзя терять времени. Да пребудет с тобой Фортуна, Мик Эсклей.

Потянув поводья, Катон вернул коня на дорогу и дал знак гвардейцам продолжать марш. Цимбер побежал рядом, покрасневший от страха.

— Префект, ты же не мог всерьез это сказать. Мы не можем идти дальше. Они будут поджидать нас. Нас на куски порубят.

— Хватит, Цимбер. Мне не требуется знать твое мнение по этому поводу. Ты можешь лишь советовать, вот и все. А теперь отправляйся обратно в обоз, пока я не приказал тебя высечь.

Проводник открыл было рот, чтобы возразить, но, увидев нехороший блеск в глазах Катона, счел за лучшее промолчать и отошел в сторону, дожидаясь, пока колонна пройдет мимо. Катон поехал вперед, поглядывая на колонну рабов. Наверное, это были самые несчастные из них, каких ему доводилось видеть. Худые, грязные, едва одетые, с кожей, покрытой слоем пыли. Большинство смотрели в пустоту, прямо перед собой, другие же глядели на Катона с нескрываемой ненавистью. Если в рудниках в окрестностях Астурики работали такие же, то у них были все основания сражаться на стороне Искербела, присоединившись к восстанию. Они будут гореть желанием отомстить бывшим хозяевам и станут опасными врагами. Катон поежился, раздумывая об этом, и пустил коня неторопливой рысью, минуя колонну рабов и большие повозки позади нее. Местность более не ощущалась пустой. Впереди поджидал враг, вполне возможно, за Катоном и его воинами следили люди, чьи сердца наполняла жестокая решимость уничтожить когорту гвардейцев, всю, до последнего человека.

Глава 15

К тому времени, когда когорта остановилась среди холмов и небольших дубовых рощ в двух дневных переходах от Паллантии, они все еще ни разу не видели противника. Несколько раз сталкивались с теми, кто бежал из мест, охваченных восстанием, — погонщиками скота, купцами и работорговцами. Все они схватили все, что можно было забрать с собой, и пытались скрыться от Искербела и его приспешников, которые захватывали все больше земель. Некоторые рассказывали, как разрушается власть Рима в окрестностях городов, еще недавно контролировавших земли вокруг. Убивали сборщиков налогов, грабили фермы и имения, вырезая хозяев и их слуг. Другие рассказывали леденящие кровь истории о том, как бунтовщики подвергали пленников ужасающим пыткам, прежде чем даровать им спасительную смерть.

Катон старался вести разговоры с ними в стороне от своих воинов, да и Цимбера звал лишь тогда, когда путешественники не знали латыни и греческого. Но даже несмотря на это, слухи о том, что им предстоит, достигали ушей гвардейцев, и их настроение стало заметно более мрачным и тревожным. Они отправились из Рима, чтобы преподать урок кучке австурийских бунтовщиков быстро и решительно, но теперь начали понимать масштаб грозящей им опасности.

Солнце повисло над горизонтом, его слабеющие лучи окрасили в красные цвета деревья, которые отбрасывали длинные тени на сухую траву. В миле впереди на вершине холма виднелось небольшое селение, откуда открывался отличный вид на окружающую местность. Как только гвардейцы дошли до места, выбранного Катоном для стоянки, центуриям было разрешено разойтись. Воины принялись складывать на землю щиты, копья и шлемы, они устало садились, пока опционы размечали места для ночлега, а центурионы назначали воинов в отряд фуражиров. Невдалеке всадники конного отряда расседлывали коней и огораживали веревкой место для выпаса.

Катон развязал шейную повязку и стер пот со лба, а затем принялся проверять, как выполняются обычные процедуры перед ночлегом. Трибун Крист дал ему на подпись счетную таблицу, чтобы префект утвердил использование пятисот сестерциев из казны отряда на закупку провианта у селян. Начали разгружать вечерние пайки. Телеги с грохотом двинулись в сторону селения, и тут подошел Макрон. Его щеки порозовели от солнца, а в руках он держал восковую табличку, готовый доложить о вышедших из строя и заболевших, а также общем числе боеспособных в каждом отделении.

— Неплохой день, — сказал он, протягивая табличку Катону. — Пятеро упали от жары, двое на телегах со вчерашнего дня и, знаю, тебе понравится — одного человека в обозе лягнул мул, да так, что он сознание потерял. Центуриона Пульхра, если быть точным.

Катон с надеждой посмотрел на Макрона.

— Сильно?

— Жить будет, к сожалению. Но некоторое время у него будет сильно болеть голова, и шишка у него размером с косточку авокадо. В довершение ко всем прочим радостям его нынешнего положения.

Они улыбнулись, и Катон показал на небольшую дубовую рощицу в полумиле по направлению к селению.

— Фуражный отряд может набрать дров. Пятьдесят человек справятся.

Макрон кивнул, оглядывая безмятежный пейзаж.

— Не пора ли сделать нормальный походный лагерь? Мне бы лучше спалось, если бы я знал, что меня окружают ров и вал.

Катон и сам об этом подумывал, но принимал во внимание усталость воинов и необходимость сохранить силы на завтрашний дневной переход в условиях угрозы нападения врага. Конные разведчики, которых он выслал вперед и в стороны, доложили, что нигде не заметили противника.

— Завтра. Эта ночь, думаю, еще будет спокойной.

— Все равно…

— Я решил, — ответил Катон, топнув подбитой гвоздями подошвой по пересохшей земле. — Воины не поблагодарят тебя, если ты заставишь их сейчас еще и ров рыть и вал насыпать.

Макрон нахмурился и неодобрительно поглядел на друга.

— С каких это пор, командир, мы ждем от них благодарности? Ты даешь приказ, я командую им встать, взять инструмент и рыть. Пусть они и свежи, как вареная спаржа.

— Не сомневаюсь. Но мне нужно, чтобы они были в хорошей форме, когда мы столкнемся с бунтовщиками. Так что пусть сегодня отдохнут. Очень скоро им потребуется вся их сила.

Макрон вздохнул.

— Как пожелаешь, командир. Тогда пойду, караулы проверю.

Он зашагал прочь, оставив Катона наедине с легким чувством вины за формальное обращение к центуриону. Макрон такого не заслуживает. Просто Катон слишком устал и в нем росло напряжение с каждой милей, приближающей их к Астурике, пусть это и не оправдание. С другой стороны, он не мог попросту извиниться перед Макроном, поскольку тот сочтет это слабостью. Надо что-нибудь придумать. Немногие в его звании стали бы мучить себя раздумьями на подобные темы, но Катон знал, что он не желает быть таким, как все, даже если желал обрести успех и уважение сослуживцев. Он сделает это на своих условиях.

Из раздумий его вывел грохот колес телег. Подняв взгляд, он увидел Криста, который махал руками. На последней телеге сидел Пульхр, опершись головой на руку, другой он держался за борт. Катон не удержался от удовлетворенной улыбки. Они поменялись местами. Как же все изменилось за те десять лет, что прошли с того момента, как он пошел служить. Человек, который сделал его жизнь кошмаром наяву, теперь оказался чем-то совершенно несущественным, будто чудовище внезапно стало безобидным и жалким. Катон глядел вслед телегам, а потом окликнул Метелла и приказал принести ему и Макрону еды и разбавленного вина.

Солнце уже садилось за холмы, все выглядело совершенно тихим и мирным. Разговаривали воины, ветра не было, начинали стрекотать цикады. Гвардейцы собирали ветки и траву, чтобы устроиться на ночь, некоторые принялись расчищать место под костры, поскольку трава вокруг была очень сухой. Она легко загорелась бы от случайной искры, и огонь распространился бы очень быстро, даже при слабом ветре, сжигая все на своем пути. Загорелись костры, и воины начали бросать в висящие на треножниках походные котелки сухой паек — ячмень, пшеницу и соленое мясо. Лагерь заполнили запахи древесного дыма и готовящейся еды.

Один из отрядов фуражиров все еще рубил дрова, и Катон услышал тихий стук топоров, усевшись на складном табурете, чтобы записать скудные сведения о восстании, которые он получил от людей, встреченных им на дороге, ведущей в Астурику. Косой свет помог лучше различать записи, которые он делал на восковых табличках. Надо будет отдать отчет первому же купцу, которого они завтра встретят, строго наказав доставить его легату как можно скорее. Если к полудню они никого не встретят, то надо будет отправить с донесением одного из конных, послав его в Тарракон.

Подошел Метелл с сосудом, небольшой корзиной и железным котелком, от которого шел пар. Катон поднял палец.

— Погоди.

Закончив писать отчет, он подписал его и со стуком закрыл табличку, а затем положил ее рядом. В этот момент подошел Макрон, на ходу стягивая кольчугу через голову. Затем он бросил доспех на землю.

— Мрачный Гадес, какое облегчение! Даже не знаю, что лучше сварилось, ужин или я.

Он наклонился к принесенному Метеллом котелку.

— М-м-м-м! Здорово. Не это варево из ячменя и мяса, как обычно.

— Я трав добавил, командир. Купил их еще в Тарраконе. И немного шафрана. Думал, вам понравится разнообразие.

— Молодец, — сказал Макрон, хлопнув опциона по спине, и опустился на землю рядом с Катоном. — Командир, к ночлегу все готово. Петиллий и его ребята в карауле. Дождемся фуражиров с телегами, а потом выставим дозоры.

— Очень хорошо, — ответил Катон, потянувшись за оловянной миской, в которую Метелл уже положил еды. Но прервался и поглядел в сторону селения. Кристу уже пора бы возвращаться, но что-то телег не видно. Вообще никакого движения в той стороне. И ни единого дымка от домов, хотя там тоже должны бы готовить ужин.

Катон ощутил холодок по спине. Усталость и голод как рукой сняло. Встав, он сделал пару шагов в сторону селения и пригляделся, вслушиваясь, нет ли там чего-то, что подтвердило бы его опасения.

— Что такое, парень? — спросил Макрон.

— Тихо! — сказал Катон, подымая руку и тщательно оглядывая пустынное селение. Потом поглядел в сторону рощи, где фуражиры продолжали рубить дрова. И вдруг увидел еле различимый блеск металла в кустарнике на склоне за рощей.

— Там враги. Надо немедленно вернуть фуражиров.

— Враги? — морща лоб, переспросил Макрон и поглядел в ту же сторону.

— За деревьями. Если я прав, то они и в селении. Не хочу, чтобы нас застали врасплох на открытом месте. Макрон, командуй общий сбор. Когда когорта будет готова и вернутся фуражиры, идем в селение.

— Ты сейчас куда?

Катон показал на селение.

— Туда. Если моя догадка верна, то у Криста проблемы. Кроме того, нам нужно это селение. Если мы туда войдем, то сможем лучше обороняться. Приказ слышал, вперед!

Макрон схватил кольчугу и меч. Метелл замер с сосудом в руке, уже готовый разливать вино, но, тряхнув головой, поставил сосуд на землю.

— Ты! — окликнул Макрон ближайшего из гвардейцев. — Бегом к отряду фуражиров. Скажешь, чтобы бросали все и возвращались в лагерь, бегом.

Оцепенение прошло. Макрон потрусил к центру лагеря.

— Центурионы, ко мне! — крикнул он на бегу.

Катон схватил шлем и приказал Метеллу следовать за ним, а сам побежал к лошадям. Конные протирали скакунов пучками сухой травы от пота и пыли, прежде чем заняться собой.

— Метелл, конному отряду к оружию и по коням!

Оставив опциона выполнять приказ, Катон побежал дальше, поближе к селению, и остановился. Сердце колотилось о ребра. Он снова прислушался сквозь стук крови в ушах и услышал. Еле различимый звон клинков. Развернувшись, он побежал обратно к конному отряду, на бегу натягивая подшлемник. Надел шлем и крепко завязал ремешки, ощутив, как они впились в кожу под подбородком. Метелл и остальные спешно седлали коней и помогали друг другу надевать доспехи. Коня Катона оседлали одним из первых, и он неловко плюхнулся животом на седло, а затем перекинул ногу через круп коня. Толкнув коня в бока пятками, он отъехал немного в сторону, чтобы поднятая конскими копытами пыль не мешала наблюдать за угрожающей ситуацией.

И увидел первые телеги, едущие между домов селения. Мулы изо всех сил тянули их вперед, возницы хлестали их кнутами. Первая телега катилась по склону так быстро, что уже была готова наехать на мулов. Возница понял это и, опустив кнут, резко дернул за рычаг тормоза. Телегу занесло в сторону, она едва не упала набок, но, потеряв скорость, снова с грохотом опустилась на все четыре колеса. Упали несколько амфор, и их осколки остались на дороге позади телеги, которая поехала дальше.

Повернувшись, Катон разглядел, что гвардеец, которого послали предупредить фуражиров, добежал до них. Едва различимые темные фигуры на фоне стволов и ветвей дубов, за которыми огнем горело закатное небо. И Катон увидел врагов на холме позади рощи. Пешие по большей части, они побежали вниз по склону. За спиной Катона, в лагере, послышались крики центурионов и опциев, подгоняющих гвардейцев и осыпающих проклятиями тех, кто медлил из-за усталости. Громче всех был голос Макрона:

— Встать, мать вашу, псы позорные! И вы себя воинами называете? Видывал я накрашенных старых шлюх, которые вставали быстрее вас, ублюдки!

На выезде из селения появилась еще одна телега, за ней бежал гвардеец, прихрамывая. Увидев, что большинство конных сели в седла, Катон приложил руки ко рту, чтобы его услышали на фоне криков остальных командиров.

— Конный отряд! Ко мне!

Те, что уже были на конях, дернули за поводья и по-ехали к префекту. Немногие оставшиеся уже надели доспехи и взяли оружие и тоже стали забираться на коней. Не став дожидаться отстающих, Катон ткнул коня пятками в бока и поднял его в галоп, поехав прямиком через поле, в сторону селения. Всадники быстро доехали до первой телеги, ехавшей со всей быстротой, с какой могли тащить ее мулы, мельтеша котроткими ногами и выбрасывая копытами красноватую землю. Катон поднял руку, давая знак остановиться, и возница дернул за поводья.

— Что случилось?

— Засада, командир. В центре поселения, — с трудом дыша, ответил возница.

— Сколько?

— Не знаю, командир. Они по большей части на крышах. С пращами, камни кидают. Их десятки.

— Хорошо, давай быстро в лагерь. И больше не теряй груз.

Возница кивнул и, взяв кнут, щелкнул им над головами мулов, снова заставляя их скакать. Катон ударил пятками в бока коню и поехал дальше, к пригорку, на котором расположилось селение. Оттуда выезжали другие телеги, части фуражиров удалось вырваться из засады. Подъехав к основанию холма, Катон увидел врагов, перебегающих по крышам и преследующих римлян.

Катон повел конный отряд вперед, по разбитой дороге, и остановился у деревянных ворот поселения.

— Спешиться! Первые пять остаются с лошадьми. Остальные за мной!

Забрав у одного из оставшихся с лошадьми щит, Катон выхватил меч и дождался, пока остальные гвардейцы встроятся следом за ним. Затем, подняв щит и выставив его вперед, он двинулся в глубь селения. Улица была достаточно широкой, чтобы по ней ездили телеги, первые этажи домов по обе ее стороны были каменными, вторые — деревянными, оштукатуренными. Крыши у домов по большей части были плоскими. Слышались голоса и вопли, стук оружия о щиты и звон клинков совсем рядом. Проходя мимо открытой двери в дом, Катон мельком глянул туда и увидел тело пожилого мужчины в луже засохшей крови. Значит, некоторые селяне оказали сопротивление или, по крайней мере, не согласились присоединиться к бунтовщикам.

И тут Катон уловил краем глаза движение наверху, слева. Подняв взгляд, он увидел бородатого мужчину с длинными спутанными волосами, стоящего на краю крыши. Сжав зубы, бунтовщик поднял над головой камень двумя руками. Катон резко вдохнул.

— Щиты вверх!

Гвардейцы мговенно выбросили вбок и вверх левые руки, прикрывая щитами головы, и вовремя. Раздался грохот, и шедший позади Катона гвардеец крякнул, когда щит впечатало ему в шлем силой удара.

— Продолжать движение! — приказал Катон. — За мной!

Другие враги тоже заметили их, и вскоре метательные снаряды уже сыпались с обеих сторон улицы, не переставая. Но гвардейцы не теряли выдержки, продвигаясь следом за префектом. Они обогнули угол и увидели площадь, почти квадратную, посреди которой были оставшиеся пять телег. Половину мулов уже ранили, и они лежали на земле, а их жесткую шерсть пропитывала кровь. Некоторые дергались, пытаясь освободиться от упряжи, другие ревели от боли. Те, что еще остались на ногах, не в состоянии сбежать, тоже ревели, от страха. Катон увидел, что на земле лежат шесть гвардейцев и четверо из них не шевелятся. Остальные, в их числе Крист, отползали, стараясь укрыться за телегами. Три телеги стояли почти вплотную, и оставшиеся в живых воины обозного отряда сгрудились между ними. Камни, которые метали руками и из пращей, колотились в деревянные борта телег. Враги на крышах стояли сплошными рядами, выкрикивая угрозы и ругательства и пытаясь попасть в римских воинов и мулов.

— За мной! — скомандовал Катон, перекрикивая какофонию.

В сомкнутом строю, прикрываясь щитами, Катон и пятнадцать гвардейцев прошли через открытое пространство, отделяющее их от телег. Увидев их, бунтовщики начали осыпать их градом камней. Римляне уже почти дошли до телег, когда шедший за Катоном гвардеец со стоном пошатнулся.

— Нога…

Глянув вниз, Катон увидел струящуюся по ноге кровь от снаряда из пращи.

— Метелл, помоги ему! Идем дальше, парни!

Раненый немного замедлил их, но спустя мгновение они уже дошли до телег и укрылись за ними. Сели на корточки рядом с Кристом и остальными. Камни продолжали бить в высокие борта телег и колеса, сбивая с них куски дерева.

— Хвала богам, командир, что вы тут, — сказал трибун. — Я думал, нам крышка.

Катон оглядел выживших. Семь гвардейцев, в том числе центурион Пульхр. Некоторые перепугались, но другие смотрели на него с мрачной решимостью, ожидая приказов. «Наверное, ветераны из легионов», — подумал Катон. И снова поглядел на Криста.

— Я бы не опережал события, трибун.

— Мы не можем тут оставаться, — сказал Крист, вжав голову в плечи, когда снаряд из пращи расщепил борт телеги у него над головой, осыпав его щепками.

— Это я и сам уже понял, благодарю тебя, — сухо ответил Катон, и некоторые из воинов поблизости ухмыльнулись. — По крайней мере, части обоза удалось уйти, и мы сохранили часть припасов.

— Припасов? — ошеломленно переспросил Крист. — Во имя Гадеса, какое это теперь имеет значение?

Катон показал на разбитые амфоры, лежащие вокруг телег в лужах вина и воды. На земле лежали и мешки с ячменем, порванные, и их содержимое рассыпалось по утоптанной земле.

— Все это нужно, чтобы люди могли идти дальше. Мы спасем все, что сможем, если получится. Сейчас мы здесь заперты. Если мы попытаемся вылезти, они засыплют нас всем, что у них есть. Если останемся на месте, то у них со временем кончатся камни и им придется идти врукопашную.

— Пусть пробуют, — рыкнул Метелл, хлопнув по ножнам. — Тогда узнают, из чего сделаны гвардейцы.

— Вот так-то, — сказал Катон. Сосредоточившись, он слегка поднял голову над телегой, чтобы оглядеться. Бунтовщиков вокруг где-то сотня, не меньше. Более чем достаточно, чтобы задавить небольшой отряд гвардейцев, укрывшийся за телегами, за счет количества. «Из чего бы там ни были сделаны гвардейцы», — с печальной усмешкой сказал себе Катон. В полумраке что-то полетело в его сторону, и он пригнулся вовремя. Большой камень пролетел над его головой и ударил в амфору, лежащую в телеге позади него.

— Чтоб меня… близко прошло, — сказал он, смеясь, чтобы скрыть нервное напряжение. — И чем мы им так не угодили? Как бы то ни было, это не сравнится с тем, как я зол, что они мне покушать не дали.

Бравада, но именно этого ждут от него люди, желая верить в то, что префект выведет их из смертоносной ловушки, в которую они попали.

Глава 16

— Быстрее! Быстрее! — орал Макрон, глядя, как последние из воинов когорты встают в строй с копьями и щитами в руках в ожидании приказа. Потом он оглядел место, где совсем недавно когорта готовилась ночевать. Шесть центурий построились в каре, внутри которого лежали вещи и еда, которую они не успели съесть. Большую часть костров потушили, но два еще горели, и Макрон решил, что разберется с этим сразу же, как будет возможность. Огонь освещал все вокруг оранжевым светом, последние лучи солнца уже угасли. В полумиле впереди бежали воины фуражного отряда, спасаясь. А позади них из-за деревьев уже выскакивали темные силуэты преследователей, бегущих следом, чтобы перебить гвардейцев, прежде чем те доберутся до когорты.

Оценив расстояние до фуражиров и до противника, Макрон с удовлетворением понял, что у его товарищей хорошая фора, которая позволит им спастись. Потом кинул взгляд в сторону селения, где спешились Катон и его товарищи, входя в ворота.

Что бы там ни случилось у Криста в селении, Катон с этим разберется, в этом Макрон был уверен. Как только фуражиры добегут до когорты, он даст приказ перестроиться и двигаться к селению, чтобы присоединиться к префекту и укрыться там на ночь. Утром можно будет осмотреться и оценить силы врага, с которым они неожиданно столкнулись. Конечно, воины не выспятся и будут голодными, но таковы тяготы армейской жизни.

Тут он услышал новый звук помимо боевых кличей бунтовщиков, преследующих фуражиров. Грохот копыт. Снова поглядев в сторону деревьев, Макрон увидел большую группу всадников, огибающих рощу и переводящих коней в галоп, чтобы атаковать. И с тоской понял, что фуражиров порубят, прежде чем они успеют добежать.

— Дерьмо! — рявкнул он, крепче сжимая рукоять щита и выбегая перед строем. — Первые пять отделений, в колонну по четыре! За мной. Опцион Друз!

— Командир?

— Развернуть оставшихся, держать строй.

— Есть, командир.

Сорок гвардейцев построились позади Макрона, и центурион обнажил меч.

— Держим строй, пока не дам команду перестроиться в клин. Не зевайте, парни. От этого наши жизни зависят. Вперед!

Макрон перешел на легкий бег, топоча по сухой земле, сухие стебли травы шуршали, касаясь его голеней. Он повел гвардейцев вперед, навстречу бегущим фуражирам и преследующим их конным. Солнце ушло за горизонт окончательно, красноватый закатный свет и длинные тени исчезли, равнина погружалась в темноту. Они пробежали шагов двести, когда первая группа фуражиров подбежала к ним, не сбавляя темпа. Макрон крикнул им, чтобы они бежали дальше, к когорте. В полусотне шагов впереди были оставшиеся фуражиры, бегущие изо всех сил. Некоторые отставали и падали. А еще дальше неловко бежал последний, хромая. По всей вероятности, он подвернул ногу.

Гвардеец услышал грохот копыт позади и обернулся в последний момент. Бунтовщик с обнаженным торсом ударил копьем, попав римлянину в живот. От удара гвардеец раскинул руки в стороны, а потом схватился за широкое лезвие наконечника. В следующее мгновение острие копья вышло из его тела со спины. Гвардеец упал в траву, а всадник осадил коня, выдергивая копье, и ударил еще раз, добивая жертву. Затем он вскинул окровавленное копье и снова послал коня вперед, за новой добычей.

Как ни хотелось Макрону ускорить шаг, он знал, насколько важно держать строй и не выдохнуться к тому моменту, когда придет время биться с врагом. Кроме того, он видел, что они успевают на помощь остальным фуражирам. Те были все ближе, и он окликнул их:

— Примкнуть с тыла! Примкнуть!

Первые из бегущих обежали колонну по обе стороны. Макрон вдохнул побольше воздуха.

— Стой!

Сорок гвардейцев у него за спиной остановились, тяжело дыша.

— Клином стройся!

Гвардейцы рассыпались в стороны, разворачивая щиты и опуская копья навстречу скачущим на конях бунтовщикам. То, что собирался сделать Макрон, было достаточно сложным и необычным, но это было все, что он смог придумать, чтобы спасти себя и своих воинов. Спотыкаясь, бежали последние из фуражиров, а следом, шагах в двадцати, уже скакал первый всадник, низко пригнувшись к шее лошади, готовый нанести удар копьем с нижнего хвата. Макрон поглядел на него с презрением профессионала. Только любители так копье держат. Подняв щит, чтобы прикрыть горло и подбородок, он отвел руку с мечом назад, в позицию для удара.

Поперечный гребень на шлеме делал Макрона заметной целью, как и его позиция на острие строя римлян. Всадник дернул поводья, сворачивая в сторону центуриона. Макрон отставил правую ногу назад, готовясь встретить удар копьем. Блеснул металл, и острие копья ударило в верхнюю часть щита. От силы удара окованный край с громким звоном ударился в налобник шлема. Удар был слишком слаб, чтобы расщепить щит, и копье соскользнуло влево. У Макрона было достаточно места, и он шагнул вперед, между копьем и конем. В ноздри ударил сладковатый запах конского пота, и конь толкнул его правым плечом, едва не сбив с ног. Но Макрон прекрасно умел стоять в боевой стойке, поэтому лишь слегка перекатился с ноги на ногу и сделал выпад, вкладывая вес в колющий удар мечом в бок всаднику. Ощутил резкий удар, а потом почувствовал, как подались мышцы и кости, и острие его меча пронзило внутренности бунтовщика. Крутанув запястьем туда-сюда, Макрон выдернул меч из раны. Противник застонал, резко дергая поводья, чтобы ускакать прочь от римлянина. Конь протестующе заржал, тряся головой, но повиновался команде и свернул в сторону. Всадник шатался в седле, едва удерживая в руке копье, но сумел развернуть коня и ускакать.

Макрон вернулся в строй и огляделся по сторонам. Приближались всадники, горя желанием схватиться с врагом, однако сверкающие цепочки копий по обе стороны строя явно охладили их пыл. Некоторые пытались разбить строй, ударяя по древкам копий, чтобы отбить их в сторону и нанести свой удар, но этим они лишь открывались для удара соседних в строю. Одному из всадников удалось заставить коня врезаться в строй, но бедное животное лишь захрапело, когда ему пробили шею копьем. Попятившись, конь сбросил седока, который плюхнулся на спину прямо к ногам гвардейца. Римлянин ударил его ногой по голове и тут же вспорол ему горло острием копья.

Макрон глянул через плечо и убедился, что фуражиры укрылись внутри клина, и задняя часть строя сомкнулась.

— Держать строй, парни! По команде… назад, марш!

Гвардейцы начали медленно пятиться в сторону когорты, не опуская щитов и копий. Всадники уже окружили их, наскакивая и пытаясь бить в римлян копьями, но без особого эффекта. Макрон был уверен, что сомкнутый строй легко поможет отбиваться от конников. Более серьезной угрозой были пешие, которые быстро приближались к клину римлян. Они смогут атаковать с короткой дистанции, а еще снизят скорость отхода гвардейцев.

До основного отряда когорты оставалось шагов сто, когда первые пешие пошли в атаку между конными, бросаясь на римские щиты и копья. Дикарского вида воины, с длинными волосами, убранными назад. У многих были бороды, а еще они рычали и ревели, что придавало им еще более дикий вид. Они ринулись вперед, потрясая копьями и топорами. У некоторых в руках были изогнутые мечи, утяжеленные к концу лезвия, которые наносили ужасные раны, если попадали в цель.

Юноша в узорчатой тунике, слишком молодой даже для новобранца-легионера, проскочил между двумя всадниками и ринулся на Макрона. Он был вооружен рогатиной, с какой охотятся на кабана, которую держал двумя руками. Листовидный наконечник копья соскользнул по щиту Макрона в сторону, и Макрон уже хотел было сделать шаг вперед, в мертвую зону, как он сделал со всадником до этого. Однако юноша молниеносно повернул руки в запястьях, цепляя край щита короткой крестовиной рогатины, и дернул ее на себя. Теряя равновесие, Макрон инстинктивно крутанулся, чтобы остаться на ногах, изо всех сил удерживая щит левой рукой. Мгновение они стояли на месте, перетягивая друг друга, но Макрон, будучи физически сильнее противника, с ревом дернул щит, освобождая его от зацепа. От сильного рывка юноша шатнулся в сторону, прямо перед Макроном, и Макрон ударил ему крестовиной меча в голову.

Нормальный человек от такого удара потерял бы сознание, но, похоже, у этого юноши был очень крепкий череп, и он лишь попятился, тряся головой, а затем снова ринулся на Макрона, вложив весь свой вес в удар рогатиной. На этот раз Макрон отвел удар щитом вниз, зацепившись нижним краем щита за крестовину рогатины, а затем ударил юношу щитом в грудь со всей силы. Тот отшатнулся и попятился на пару шагов. Макрон уже хотел было ринуться за ним, чтобы добить, но вспомнил, что стоит в строю и что он командир, который должен являть пример остальным. Поэтому он вернулся на место в строю. Клин постепенно отступал, вокруг темнело.

Гвардейцам приходилось биться за каждый шаг, вражеское оружие молотило по римским щитам, и римляне отвечали, не переставая идти. Доспехи, дисциплина и подготовка — вот что давало им серьезное преимущество над легковооруженными бунтовщиками. Но и они не были неуязвимы. Первый из гвардейцев пропустил удар копьем в бедро и, хромая, попятился внутрь строя. Его товарищи тут же сомкнули строй, а раненый переложил копье в левую руку и прижал правую к ране, но кровь буквально хлестала из-под его пальцев из поврежденной артерии. Двое фуражиров подхватили его и оттащили в середину строя. Клин продолжал пятиться по покрытой травой равнине. Раненый истек кровью прежде, чем они успели пройти десяток шагов, и фуражиры опустили его на землю. Один из них взял копье и щит и встал в строй. Вскоре на тело римлянина с воплями набросились бунтовщики, с ненавистью рубя и тыкая его, пусть он и был уже мертв.

Ранения получали и другие, их тоже отводили в центр строя. Оглянувшись, Макрон понял, что все получилось. Сделав еще шаг назад, он приказал гвардейцам по обе стороны сомкнуться плотнее. Пришло время завершить этот маневр и подготовиться к следующему, как только они сомкнутся с основным отрядом когорты.

— Командир! — крикнул кто-то рядом. — Смотри туда! Пожар!

Обернувшись, Макрон увидел, что позади стоящей рядами когорты пляшут языки пламени, там, где горели костры. Какой-то беспечный дурак бросил растопку слишком близко к костру, когда объявили тревогу, понял Макрон. Или ветерок подул, и искры зажгли траву. Теперь без разницы. Пожар разгорался у него на глазах, красные и желтые языки пламени сливались в зарево.

— Вот дерьмо… только этого не хватало.

Клин сомкнулся со строем когорты, и воины перестроились в линию, не переставая отбиваться от бунтовщиков. Раненых отвели в тыл, вплотную к огню. Макрон увидел, как центурион Плацин послал два отделения туда же и воины начали сбивать пламя. Остальные продолжали сражаться с наступающими бунтовщиками.

Макрон подбежал к Плацину.

— Что происходит, во имя Юпитера?

Плацин отдал честь.

— Занялась одна из куч с хворостом, командир. Когда найду того, кто в этом виноват, он пожалеет, что родился.

— Забудь об этом, — резко ответил Макрон. Он видел, что огонь продолжает распространяться и над позицией когорты подымаются густые клубы дыма. — Мы не можем и дальше стоять, сгорим. В любом случае префект намеревался расположить когорту в селении. Выстроимся в каре и попытаемся идти вперед.

— Есть, командир.

Макрон стоял в одиночестве, неподалеку от горящей травы, и уже чувствовал кожей жар от огня. Бой уже шел по всему фронту когорты, бунтовщики накатывались на римлян, будто волны на скалу. Вдохнув, Макрон закашлялся от кислого дыма. Резко выдохнул, снова кашлянул, пытаясь очистить легкие и вдохнуть нормального воздуха.

— Вторая когорта! В каре, по команде, отступаем к селению!

Он дал гвардейцам время приготовиться.

— Марш!

И в это же мгновение осознал всю глупость своего приказа. Невозможно было обойти разгорающийся пожар, не нарушая строй. Выругавшись на себя, Макрон снова сделал вдох, чтобы отдать новый приказ.

— Стой! По центуриям!.. Отходим к селению… Марш!

Прямоугольный строй разделился на части, каждая из шести центурий начала образовывать собственный оборонительный строй вокруг штандарта. Уцелевшие телеги обоза окружили люди Петиллия, погонщики изо всех сил пытались сдержать мулов, которые испугались огня и шума. Макрон поспешил к первой центурии, на ту сторону, которая была ближе всего к селению. От нее его отделяла полоса горящей травы, и ему пришлось бежать кругом, лишь вздрагивая от жара, обжигающего кожу. Между ним и его отрядом вдруг возник силуэт. Макрон поднял щит и меч, увидев перед собой бунтовшика, мужчину крепкого телосложения, туника которого была покрыта пятнами крови. Тот взмахнул над головой топором на длинной рукояти и ударил по римлянину.

Макрон едва успел отскочить в сторону. Лезвие топора ударило в землю, и в стороны полетели куски дерна. Прежде чем противник успел поднять топор, Макрон ринулся вперед и всем весом врезался в него, толкая его щитом в огонь. Не останавливался даже тогда, когда языки пламени коснулись его калиг, и толкнул еще раз. Бунтовщик с криком ужаса упал на спину, прямо в огонь. Макрон быстро попятился, загораживаясь щитом от жара, пока не выбежал из огня.

Его противник поднялся на ноги посреди огня, языки которого подымались на высоту вдвое больше его роста. Его туника и волосы загорелись, и он открыл рот, пронзительно крича. Побежав вперед, он врезался в гущу рукопашной, будто живой факел.

Макрон не останавливался и добежал до своей центурии. Гвардейцы уже выстроились в каре, и он дал команду идти. Римляне медленно двинулись прочь от огня, а враги то и дело набрасывались на них, ударяя копьями и обмениваясь с гвардейцами ударами, прежде чем отскочить, чтобы не попасть под копья гвардейцев.

Тем временем огонь разгорался, пожирая сухую траву. Римляне и бунтовщики продолжали сражаться, одновременно пытаясь уйти от пожара. Центурия Порцина была вынуждена остановиться, когда огонь преградил путь гвардейцам. Бунтовщики напирали, пытаясь оттеснить римлян к огню, и гвардейцы начали медленно отступать. На глазах у Макрона центурия разорвала строй, и римляне обежали очаг пожара по одному и небольшими группами, стараясь прикрывать друг друга. Самая большая группа собралась вокруг центуриона и штандарта, и они начали пробиваться через нестройные ряды бунтовщиков.

К треску и гулу огня добавились вопли и крики зовущих на помощь раненых, которые остались лежать в траве. Огонь распространялся, и они начали сгорать заживо. Но в этой отчаянной битве в свете пожара и клубах дыма шансов на спасение у них не было. Большая часть центурии Порцина присоединилась к остальным центуриям. У самого центуриона на лице была ярость, когда он довел основной отряд до центурии Макрона.

— Молодец, Порцин! — приветствовал его Макрон. — Штандарт сохранил. Вы старались.

Порцин оглянулся на знаменосца и лишь кивнул.

— А остальные?

— Большая часть спаслась. Но мы еще не выбрались.

В бархатной темноте кружились искры, они падали и поджигали траву то тут, то там. Поле постепенно превращалось в море огня. Макрон несколько успокоился, видя, что бунтовщики, осознав масштаб опасности, тоже побежали прочь от пожара. Гвардейцы же постепенно вышли из опасной зоны, не нарушая строй, и двинулись к селению, расположившемуся на холме неподалеку. Некоторые бунтовщики, наиболее упрямые и отважные, шли следом за римлянами, пытаясь атаковать их на расстоянии, бросая камни руками и из пращей, но большая их часть растворилась в темноте.

Первая центурия начала подниматься на холм, к воротам селения, и Макрон обернулся, глядя на пожар на месте лагеря. Гул огня стал тише, но в ночи звучали пронзительные крики раненых и попавших в огонь, холодя сердце. Пусть это и были по большей части крики врагов, Макрон ощутил жалость. Никто не заслуживает такой смерти.

А затем он поглядел на селение, раздумывая, что сталось с Катоном. Кони все так же стояли у ворот, их держали в поводу воины конного отряда, но ни префекта, ни основной части отряда, вошедшей в поселение, не было. Макрон почувствовал, как ему сдавило живот от тревоги. Что же еще уготовил рок для второй когорты преторианской гвардии?

Глава 17

— Где, во имя Гадеса, вся остальная когорта? — резко спросил Крист, обхватив руками колени и слегка раскачиваясь вперед-назад. — Сколько еще нам тут сидеть, прежде чем они разделаются с этими ублюдками на крышах?

Катон сидел у колеса телеги, поджав ноги. Одной рукой он держал лямку щита, лежащего на земле рядом. Другую он положил на рукоять меча, медленно крутя ею туда-сюда.

— Не стоит этого делать, командир, — сказал Метелл, кивая в сторону меча. — Острие тупится.

— Что? — спросил Катон, поднимая взгляд, и кивнул. — А, да.

Он стер грязь с кончика меча и убрал его в ножны. В центре селения ненадолго стало тихо. Римляне были в укрытии, и враги поняли, что нет смысла тратить силы и камни.

— Где же наши? — пробормотал Крист.

— У когорты свои дела есть, — тихо ответил Катон. — Уверен, центурион Макрон придет к нам сразу же, как выручит фуражиров. Это вопрос времени. А до того, трибун, был бы тебе благодарен, если бы ты держал свои сомнения при себе. Давая хороший пример рядовым.

Крист возмущенно поглядел на него.

— Я никогда не хотел быть воином.

— Тем не менее, ты носишь форму и получаешь жалованье от императора. Ты сам это выбрал. Как и все остальное в твоей жизни.

На лице трибуна мелькнуло беспокойство, и он сглотнул.

— Что ты хочешь сказать, командир?

Катон не ответил ничего. Ему очень хотелось воткнуть в этого человека меч и провернуть. Но сейчас неподходящее время и место для конфликта, не имеющего отношения к нынешней ситуации. Это можно сделать потом, когда — если — они выберутся из этой ловушки.

— Только то, что сказал. Мы все несем ответственность за выбор, который делаем, трибун. Ты выбрал быть воином. Выбрал принять звание трибуна. А теперь платишь должную цену за это. Понял?

Крист задумался, а затем кивнул.

— Хорошо. А теперь держи свои страхи при себе и сделай так, чтобы воины, которыми ты командуешь, имели такого командира, какого они заслуживают.

— Да, командир.

Катон оглядел остальных. Кроме него, Криста и Метелла, здесь был центурион Пульхр, который сидел, мрачно сложив руки на груди. Восемь человек из обоза и основная часть конного отряда. Всего двадцать восемь. Трое погонщиков ранены. Все они сгрудились между двумя телегами, закрывшись щитами с боков и сверху, чтобы защититься от камней и снарядов пращников. Темнело, площадь погружалась во мрак. Время от времени перекрикивались бунтовщики, но в воздухе повисло напряжение, выводя Катона из равновесия. Особенно из-за того, что он понятия не имел, как дела у Макрона и остальной когорты. Раненые мулы продолжали реветь, и это тоже действовало на нервы Катону.

— Видите, вон там? — сказал один из гвардейцев. — Дым.

Катон слегка приподнялся, глянув поверх щита в просвет между телегами. И увидел в небе, к западу, грязное пятно, расплывающееся над крышами.

— Это огонь, — сказал другой гвардеец.

Метелл фыркнул.

— Конечно, огонь, дятел тупой. Дыма без огня не бывает. Вопрос в том, почему? Бунтовщики все еще на крышах? Кто-нибудь видит?

Катон показал на шлем, снятый с одного из раненых.

— Дай-ка.

Гвардейцы передали шлем Катону, и тот вытащил меч. Надев его центром на острие, он затянул свободной рукой ремешки и сделал вдох.

— Вот так.

И, медленно поднимаясь, выставил шлем вверх, между двумя щитами, так, чтобы его было видно любому, кто стоит на крыше. Реакции не последовало. Катон немного подождал, а потом начал поворачивать шлем из стороны в сторону, будто это была голова человека, осматривающегося по сторонам. В следующее мгновение раздался громкий стук. Снаряд из пращи ударил в щит рядом со шлемом и отскочил от гребня шлема. Катон опустил руки и снова сел.

— Кто-то еще есть. Так что придется посидеть еще немного.

— Командир! — окликнул его гвардеец, сидящий по другую сторону их группы. — Я их вижу. Группа на краю площади.

— Что они делают?

Гвардеец пригляделся в просвет между щитами.

— Ничего… погоди, вот еще, с другой улицы выходят.

Метелл толкнул в бок Катона.

— Я думаю, они пойдут в атаку. Хотят воспользоваться шансом и уничтожить нас, пока центурион Макрон сюда не добрался.

— Логично. Если у них мало снарядов для пращей осталось, как я и говорил, им придется идти врукопашную.

Катон принялся думать.

— Когда они подойдут, надо, чтобы у нас было по три человека на каждой телеге. Одной группой командуешь ты, Метелл, другой ты, Пульхр. Остальные прикрывают края. Если мы потеряем позицию на одной из телег или они прорвутся в просвет, мы все покойники. Выбраться из селения нет шансов, отступать некуда. Мы либо устоим, либо умрем. Держимся столько, сколько сможем. Если погибнем, заберем с собой столько этих ублюдков, сколько получится. Чтобы они не скоро забыли гвардейцев.

На дальнейшие речи времени не осталось. В углу площади кто-то крикнул. Пригнувшись, Катон пробрался к дальнему концу телеги и осторожно выглянул из-за щитов. Один из бунтовщиков стоял перед толпой своих товарищей, которые выходили на площадь, готовя их к атаке на укрывшихся римлян. На нем была вышитая красно-черная туника, а на голове у него был шлем легионера, к которому он приладил развевающийся красный плюмаж. Выбрасывая руку с мечом вверх, он воодушевлял своих соратников, и они стали кричать в такт его крику, поднимая оружие и потрясая им. Их крики эхом отразились от стен домов, шум становился все громче. Оглянувшись, Катон увидел, что Крист стиснул зубы так, что у него задрожали мышцы на челюсти. У других нервное напряжение проявилось в мелких подергиваниях. Мгновение Катон думал о том, насколько личным в жизни каждого является такой момент перед решительной битвой.

Издав низкий рев, вождь бунтовщиков повернулся к телегам и начал стучать мечом плашмя по щиту. Те, у кого были щиты, последовали его примеру, грохот ударил в уши Катону и остальным, становясь все громче. А затем вождь бунтовщиков поднял меч и махнул им в сторону римлян. И побежал.

Катон приложил руки ко рту, чтобы его услышали.

— Они идут! По местам!

Метелл и Пульхр забрались на телеги вместе с назначенными им бойцами и опустили копья. Катон занял место у края телеги, ближайшего к наступающим врагам, поднимая щит и опуская меч, так что из-за края щита виднелось лишь острие. Он напряг правую руку, готовый в любой момент сделать колющий удар изо всех сил. Приказал Кристу стать рядом. Вставшие позади них гвардейцы подняли копья, готовые бить поверх голов командиров.

Катон сплюнул, чтобы прочистить рот и горло.

— Выполним же долг, парни! За Рим! — крикнул он так спокойно, как только мог.

В полумраке площади на него надвигалась орда диких лиц с безумными глазами и открытыми ртами, обрамленных всклоченными темными волосами. Катону много раз приходилось сражаться с варварами, но эти были особенно колоритны. Несколько человек, с легким оружием и без доспеха, обогнали своего вождя и бегом неслись к телегам, желая первыми нанести удар. Катон широко расставил ноги, вжимая их в утоптанную землю, чтобы сдержать напор, и слегка перенес вес на левую ногу. Услышал, как справа от него Крист громко молится.

— О Юпитер Всемогущий и Величайший, сохрани меня.

В это мгновение первый из противников рубанул длинным мечом, и Катон выставил щит вверх, сдерживая мощный удар. В следующее мгновение противник врезался в овальный щит плечом и грудью. Катон немного отшатнулся, но его учили ближнему бою, да и опыта у него было достаточно. Погасив силу удара, он толкнул шитом вперед, а потом подался назад. Между ним и противником образовался небольшой просвет, и он мгновенно ударил врага мечом в живот. Крутанул меч, чтобы клинок не застрял в теле врага, и выдернул. Удар лишь разъярил противника, и он схватил край щита левой рукой, замахиваясь мечом, чтобы ударить снова, хотя из раны на животе лилась кровь и ползла серая масса кишок. Но Катон не дал ему нанести удар, быстро вскинув щит и ударив им противнику в лицо, ломая нос. Эта рана, куда менее серьезная, чем смертельная рана от меча, почему-то дала больший эффект. Бунтовщик отшатнулся, прижимая руку к носу. Из его ноздрей хлынула кровь, заливая тунику.

Крист ударился в Катона боком, отходя в сторону от удара топором.

— Подыми чертов щит! — рявкнул Катон. — Блокируй удар!

Оттолкнув трибуна, Катон приготовился отбиваться. Противник ткнул ему копьем прямо в глаза. Катон инстинктивно повернул голову и уклонился в сторону. Копье соскользнуло по нащечнику, и от силы удара у Катона заныла шея. Взмахнув мечом, инстинктивно, наудачу, он попал противнику по костяшкам пальцев, держащих копье, разрубая плоть и дробя кости. Враг выпустил копье, и его конец опустился. С силой толкнув его щитом, Катон отбросил противника назад, давая себе мгновение передышки.

Мышцы на шее жгло от малейшей попытки повернуть голову, и Катон изо всех сил пытался сосредоточиться. Бунтовщики окружили телеги, в воздухе стоял грохот и звон оружия, крики и резкие выдохи сражающихся. Тот, кому Катон разрубил пальцы, попытался пятиться, но его товарищи не пропустили его, напирая и снова прижимая к щиту Катона. Глянув поверх щита, Катон увидел лицо противника в считаных дюймах от своего. Ровесник, с густыми темными бровями и грязными прядями курчавых черных волос. Его глаза расширились от ужаса и ярости, губы раскрылись в оскале, обнажив неровные зубы. Бунтовщик ухитрился высвободить здоровую руку и схватился пальцами за край щита, пытаясь сорвать его с руки римлянина. Катон ударил вперед головой, стиснув зубы, чтобы стерпеть резкую боль в шее. Налобник шлема ударил в лоб бунтовщику и рассек кожу. Катон ударил еще раз, раздирая рану, и по лбу противника заструилась кровь, ослепляя его. Но он все так же пытался отвести щит в сторону, и ему это удалось. У Катона открылось лицо, и противник попытался вцепиться в него зубами. Катона окатило несвежее дыхание с чесночным перегаром. Опустив голову, чтобы шлем защищал его, Катон снова ударил лбом, одновременно изо всех сил тыча вперед мечом, в живот противнику. От каждого удара противник дергался, хватая ртом воздух, но уйти ему было некуда, сзади напирали его товарищи, и ему приходилось принимать на себя удары мечом один за другим.

Напрягая все мышцы, Катон сделал полшага назад, а затем резко шагнул вперед, ударяя противника щитом и прижимая его к тем, кто напирал на него сзади. Затем Катон снова отшагнул, и бунтовщик рухнул на колени. Но его уже схватили за ворот и отшвырнули в сторону. Катону жгло болью шею, у него плыло в глазах, и он с трудом сдержал тошноту. Перед ним оказался гигантского размера бунтовщик, на полголовы выше его ростом, широкий в плечах, как Макрон. На нем был шлем легионера и короткая кольчуга, а на его левой руке был круглый щит. Противник замахнулся мечом и рубанул сверху. Лезвие меча блеснуло в меркнущем свете, и Катон едва успел поднять щит вверх и в сторону, чтобы отбить удар. Но сила удара была такова, что меч прорубил оковку щита и на несколько дюймов врезался в склеенные накрест деревянные пластины.

Клинок крепко застрял в щите, и бунтовщик дернул его, пытаясь вытащить, с такой силой, что едва не вырвал щит из онемевших пальцев Катона. Катон едва удержал его, но его левая рука отлетела в сторону. Противник изо всех сил дергал меч, пытаясь освободить его. Но затем, заревев от гнева, он ринулся на Катона, толкая его и прижимая щитом. Пальцы Катона не удержали рукоятку щита, и он упал навзничь, посреди стоящих гвардейцев. Гигант выпустил рукоять меча, отбросил его в сторону вместе со щитом и выхватил длинный кинжал, наклоняясь, чтобы добить вражеского командира, прежде чем его место в строю займут его товарищи.

— Выкуси, тварь! — заорал Пульхр, стоя на телеге. Гигант поднял взгляд, и в то же мгновение копье центуриона ударило ему ниже шеи, над ключицей. Гигант заревел от шока и гнева, и его крик перешел в предсмертный хрип. Завалившись на бок, он столкнул в сторону Криста, и тот врезался боком в телегу. Пульхр крутанул копье двумя руками, будто вертя огромным черпаком в котле, а затем выдернул его. Хлынул поток крови. Бунтовщик пошатнулся, дрожа все телом, и рухнул на колени рядом с телегой. Его лицо перекосилось от боли, толстые губы зашевелились, и он выплюнул сгусток крови в лицо врагам, а затем упал ничком. На мгновение все замерли.

— Чего ждете?! — заорал Пульхр. — Закрыть брешь!

Двое гвардейцев шагнули вперед, на место Катона и Криста, смыкая щиты и выставляя копья. Гибель товарища явно охладила боевой пыл бунтовщиков, стоявших в первых рядах, но стоящие сзади, не видевшие этого, напирали, толкая их на копья.

Катон приподнялся на локтях. От удара при падении у него сбилось дыхание, и он с трудом пытался вдохнуть. Один из гвардейцев положил копье и наклонился, чтобы помочь ему встать.

— Командир? Ты ранен?

Катон мотнул головой и уже хотел было приказать гвардейцу взять копье и быть готовым к бою, когда тот вдруг широко открыл рот от удивления. Посмотрел вниз и увидел глубокую рану на пятке. Сухожилие было разрублено, и гвардеец рухнул на колени. Позади него Катон разглядел ползущего в темноте под телегой бунтовщика. Тот замахнулся мечом, чтобы снова ударить. Катон схватил древко копья и, прицелившись, ударил изо всех сил. Он бил одной рукой и не мог вложить в удар вес, но острие копья проткнуло противнику правую руку, и тот дернулся, поспешно отползая, за пределы досягаемости копья.

— Пропусти, — прохрипел Катон раненому гвардейцу, и тот с трудом откатился в сторону. Теперь Катон лучше видел цель и, поднявшись на колени, ударил копьем, держа его двумя руками. Они начали обмениваться ударами в темноте, не в состоянии попасть друг по другу.

— Крист! Сюда. Помогай!

Трибун изумленно поглядел на старшего по званию, который извивался, лежа под телегой.

— Давай, чтоб тебя! — рявкнул Катон.

Крист присел и прищурился. Увидев врага, он вытащил меч и пополз на бунтовщика. Оказавшись меж двух противников, тот отбил в сторону копье Катона, а затем повернулся к трибуну и ударил, но тот ловко увернулся. А бунтовщик не успел отбить следующий удар Катона, когда тот рванулся вперед. Острие копья пробило ему щеку, раздробив челюсть и зубы и выйдя через другую щеку. Бросив меч, бунтовщик откатился в сторону и пополз меж ног своих товарищей, стоящих вдоль телеги. Катон кивком поблагодарил Криста и махнул рукой вперед.

— Бей им по ногам!

Трибун кивнул и залез под телегу. Катон забрался под другую и ударил в ближайшую ногу бунтарю с волосатыми ногами в длинной коричневой тунике, стянутой полосой ткани на поясе. Катон попал ему в бедро и резко крутанул древко копья, выдергивая его. Затем он ударил снова, в икроножную мышцу. Бунтовщик зашатался, у него из ноги хлынула кровь, а Катон развернулся и ткнул копьем в другого, в пах. Удар был несильным, но он отвлек противника, и в то же мгновение стоящий наверху римлянин нанес смертельный удар. Бунтовщик упал прямо перед Катоном, у него хлестала кровь из раны в горле.

Раздался злобный крик, и Катон обернулся. Слева от себя он увидел сидящего на корточках врага, который уже замахнулся топором. Мгновенно перекатившись в сторону, он увидел, как топор просвистел там, где он только что лежал. Теперь, когда его обнаружили, не было смысла пытаться атаковать стоящих у телеги, и Катон отполз назад, готовый противостоять каждому, кто попытается повторить трюк того бунтовщика, которому он щеки пробил. Быстро оглядевшись, он увидел, что Крист только что свалил еще одного врага и теперь тыкал ему мечом в живот. Противник корчился, лежа в темноте.

— Глядите! — заорал Метелл. — Бегут, ублюдки!

Катон и сам это понял, глядя, как ноги бунтовщиков, обступивших телеги, начали пятиться, а затем они развернулись и побежали через погруженную в темноту площадь. Выбравшись из-под телеги, он с трудом поднялся, опираясь на копье. Вокруг него стояли гвардейцы, тяжело дыша и едва веря, что им удалось выжить. Помимо тех, кто был ранен, когда они только попали в засаду, Катон увидел еще два тела, с другой стороны телеги, от того места, где оборонялся он. У одного был прорублен шлем, и сквозь щель в металле вытекали мозги и кровь. Другой сидел, привалившись к колесу, в луже собственной крови, прижимая руку к внутренней стороне бедра. Катон сглотнул и сделал глубокий вдох, чтобы быть в состоянии говорить спокойно.

— Метелл, Пульхр, как там у вас наверху дела?

— Один раненый, — ответил Метелл.

Пульхр появился наверху, над Катоном, с копьем в руке.

— Один убитый, командир.

— Что там видно?

Пульхр обернулся и оглядел площадь.

— Они бегут. Неудивительно, ведь наши ребята пришли.

Грохот калиг эхом отразился от стен домов, и на площадь вбежали первые гвардейцы следом за теми, кого они гнали по улице. Катон протолкался к краю телеги и вышел на свободное место. Земля вокруг телег была усеяна убитыми и ранеными бунтовщиками, которых было не меньше двух десятков. Катон почувствовал профессиональную гордость за своих воинов. Помолчав, он повернулся к Пульхру:

— Благодарю, что шкуру мне спас.

Центурион мгновение молчал, а потом пожал плечами.

— Ты один из нас, командир. Вот и весь разговор. Я не мог позволить тебе умереть, как и любому другому римлянину.

— Но я все равно тебе благодарен, — сказал Катон, слегка склонив голову, а потом отвернулся.

Первым из центурионов на площади оказался Петиллий, и Катон жестом подозвал его.

— Преследуйте их. Нужно, чтобы в селении не осталось врагов.

— Есть, командир, — ответил Петиллий, отдавая честь, и мрачно улыбнулся. — Рад, что ты еще с нами.

— А уж я как рад. А теперь иди.

Гвардейцы центурии Петиллия ринулись по улицам следом за бунтовщиками, а вскоре появился и Макрон во главе своей центурии. Остановившись, он оглядел картину побоища, едва различимую в темноте.

— В хорошенькую долбаную заварушку ты тут вляпался, командир.

— И я тебя рад видеть, центурион. Какова ситуация в лагере?

— Лагеря нет, командир. Я дал приказ уходить вскоре после того, как загорелась трава.

— Пожар? Сильный?

Макрон показал на багровое зарево над крышами домов, к югу от селения.

— Изрядный. Если бы мы остались, там бы и поджарились.

— Что насчет врагов?

— Разбежались, когда пламя начало распространяться. Потом их увидели, только когда в селение вошли. Они бежали на запад. Проверим селение, и на эту ночь мы в безопасности.

— Хорошо поработали, — сказал Катон, а затем показал на телеги и оставшихся в живых мулов. — Но ущерб имеется. Мы потеряли большую часть обоза и припасов. Осмелюсь сказать, мы потеряли не одного человека. А еще мы потеряли элемент внезапности. Бунтовщики знают, что мы здесь, и знают, сколько нас.

Катон вздохнул.

— Макрон, друг мой, боюсь, что наши проблемы еще только начинаются.

Глава 18

— Насколько я понимаю, у нас есть три варианта, которые приходят мне в голову в данный момент, — сказал Катон, обращаясь к командирам и Цимберу, когда они собрались в небольшой таверне у площади где-то через пару часов после наступления ночи. Уцелевшие телеги закатили в ворота поселения, и центурия Порцина выставила часовых. Остальные воины когорты остановились на ночлег в поселении. Как выяснилось, большую часть населения бунтовщики перебили позавчера, когда явились сюда. Немногие выжившие выбрались из укрытий, когда гвардейцы выгнали бунтовщиков, и рассказали о том, что случилось после нападения. Выживших согнали на площадь и поставили перед жестоким выбором — присоединиться к восстанию или умереть. Таким образом, число бунтовщиков возросло, и некоторые из вновь присоединившихся приняли участие в бою с когортой.

Прежде чем продолжать, Катон оглядел собравшихся. Он знал, что может положиться на Макрона, который поддержит его в любом случае. На ветеранов тоже можно рассчитывать. Катон имел право принять решение, не объясняя причин, но он совсем недавно возглавил когорту, и было необходимо, чтобы командиры осознали ситуацию и мотивы его решений. Кроме того, это поможет лучше оценить каждого из них по реакции на его доклад. Собравшись с мыслями, он продолжил:

— Сегодняшнее столкновение стало доказательством того, насколько широко распространилось восстание. Намного шире, чем предполагалось. И достаточно быстро, раз меня застали врасплох, иначе я бы приказал после каждого перехода возводить походный лагерь. Я считал, что необходимость передвигаться быстро оправдывает риск. Оказался не прав, и мне следовало прислушаться к совету центуриона Макрона. Всем нам известно, что в Риме не питают особой жалости к тем, кто нарушает правила, продвигаясь по вражеской территории. Ответственность за данную ситуацию на мне. Даю вам слово, что я возьму на себя всю вину, если командование сочтет нужным принять дисциплинарные меры в ответ на то, что я не приказал построить походный лагерь, находясь в непосредственной близости от противника. Если, конечно, мы до этого доживем.

Командиры едва улыбнулись, а вот Макрон лишь сжал губы и пожал плечами.

— Оставляя в стороне вопрос вины, должен сказать, что мы в сложной ситуации. Нам приказано занять рудник и ждать, пока не прибудет легат Вителлий с остальными войсками. Эти приказы были отданы в предположении того, что восстание происходит на ограниченной территории, в окрестностях Астурики. Теперь стало очевидно, что это не так. Они знают, что мы здесь. Они также знают, что мы движемся в сторону Астурики. Следовательно, у них есть хорошая возможность снова атаковать нас, возможно, куда большими силами, причем там, где они сами решат это сделать. Положение осложняется тем, что мы потеряли большую часть обоза. Из-за засады у нас осталось мало мулов, их хватит лишь для того, чтобы везти три телеги. Четыре, если на трудных участках дороги мулам будут помогать воины. Это означает, что мы не можем рассчитывать на хороший резерв провизии. Есть и еще один вопрос. Нынешнее столкновение повлекло потери. Центурион Макрон, у тебя готов отчет по личному составу?

— Да, командир, — ответил Макрон, доставая из сумки на боку восковую табличку и подымая ее выше, чтобы прочесть написанное в свете масляного светильника. — Восемнадцать убитых, двадцать три раненых, двенадцать пропавших. Либо попали в плен, либо погибли при пожаре.

— Немало, — сказал Катон, стараясь не думать об ужасной судьбе пропавших. В любом случае, она была незавидна. — Главная проблема с ранеными. Если мы берем их с собой, они только замедлят наше продвижение. Так что, как я уже сказал, у нас три варианта. Первый. Мы размещаем раненых на телегах, поворачиваем назад и движемся в сторону Тарракона, пока не встретимся с основными силами. Припасы мы сможем получить по дороге, в городах и селениях, еще не затронутых восстанием. Второй. Мы можем закрепиться в этом селении и ждать, пока Вителлий нас догонит. Здесь наверняка найдется достаточное количество пищи, кроме того, мы можем возвести укрепление, чтобы противостоять нападению превосходящих сил врага, куда больших, чем те, с которыми мы столкнулись сегодня.

Катон немного помолчал.

— И теперь третий вариант. Мы продолжаем выполнять приказ, выдвигаемся к руднику и закрепляемся там до тех пор, пока сюда не прибудут основные силы.

Он сделал жест рукой.

— Ваши соображения, господа.

После недолгого молчания заговорил Пульхр:

— Приказ есть приказ, командир. Если нам сказали занять и удерживать рудник, значит, мы это делаем, пока не получим иной приказ. Даже не знаю, зачем мы это обсуждаем.

— Потому, что я так сказал, — резко ответил Катон. — Кто-то еще хочет высказаться?

Поглядев на остальных, Порцин резко подался вперед.

— Командир, каковы бы ни были приказы, ситуация изменилась. Как ты уже сказал, противник знает, что мы идем сюда. Рассчитывать на то, чтобы застать его врасплох, уже не приходится. Есть большой шанс снова угодить в ловушку. Совершенно очевидно, что нам следует сделать. Нам надо отступать. У нас нет выбора.

— Ты прав, выбора у нас нет, — сказал Макрон. — Решение будет принимать префект. Мы можем лишь высказать мнение, и лишь тогда, когда он спросит.

Порцин понял намек, но не успокоился.

— Командир, если мы продолжим наступать, то пойдем навстречу верной смерти.

Катон кивнул.

— Вполне вероятно. Обстоятельства против нас, но и ставки высоки. Если Искербел захватит рудник, император не получит деньги, которые необходимы ему, чтобы платить жалованье воинам. И мы можем предотвратить это.

— Куда более вероятно, что бунтовщики уже захватили рудник, командир.

— Этого мы не знаем. И узнаем лишь тогда, когда доберемся до него.

— Если доберемся, — вмешался в разговор трибун Крист.

Катон повернулся к трибуну, сдерживая раздражение.

— Да, если доберемся до рудника. Моя забота — чтобы мы это сделали. Если со мной что-то случится, то это станет твоей заботой как старшего по званию из выживших. Если погибнешь ты, этим займется следующий, и так далее в соответствии с субординацией. Это наш долг. Именно поэтому мы получили те звания, какие получили. И каждый из присутствующих должен четко понимать это.

Крист прикусил губу.

— Похоже, что ты уже принял решение.

Катон приподнял брови и многозначительно наклонил голову, и Крист понял свою ошибку.

— Похоже, командир, ты уже принял решение.

— Да, принял. Но мне необходимо, чтобы все вы понимали, почему мы должны идти дальше, на случай если со мной что-то случится. Мы пойдем на любой риск, чтобы достичь рудника, это не обсуждается. И относится ко всем…

Катон помолчал, чтобы все осознали смысл его слов.

— Итак, на рассвете мы грузим всех раненых на телеги и отправляем в сторону Тарракона. Вместе с ними — большую часть коней и денежный ящик с казной когорты. Он слишком тяжелый, чтобы и дальше тащить его с собой, да и в любом случае мне бы не хотелось, чтобы он попал в руки врагов. Телегам потребуется сопровождение. Думаю, хватит половины центурии. Возглавит охрану центурион Плацин.

— Есть, командир, — ответил Плацин, кивая.

— Я отдам тебе доклад, который ты передашь легату. Оставшаяся часть когорты берет все припасы, какие мы сможем найти в селении, и продолжает марш. Учитывая, что о нас обязательно доложат Искербелу, далее мы не имеем возможности двигаться к Астурике напрямую.

Катон замолчал, увидев, что Цимбер поднял руку и сделал полшага вперед, так, чтобы префект заметил, что он желает высказаться. И раздраженно вздохнул.

— В чем дело?

Проводник даже не пытался скрыть своего беспокойства. Он заговорил, не смея никому поглядеть в глаза.

— Префект, я прошу разрешения вернуться в Тарракон с ранеными.

Макрон повернулся к нему и демонстративно оглядел с ног до головы.

— На мой взгляд, ты не раненый. Ты ногу подвернул или еще что, пока все остальные сражались?

Катон с презрением поглядел на Цимбера.

— Ты отправляешься с нами.

Подняв взгляд, Цимбер тряхнул головой.

— Нет. Ты не можешь меня заставить. Я гражданский. И гражданин Рима. Я знаю свои права.

— Можешь пожаловаться на меня лично императору, потом, если захочешь. Но ты будешь не первым в длинной очереди.

Остальные развеселились, но Цимбер не разделял их чувств.

— Ты не можешь приказать мне отправиться с тобой. Я помог тебе настолько, насколько мог. Я сделал то, что мог, и теперь могу идти, куда пожелаю. В конце концов, я не воин. Я не подпадаю под твою власть.

— Тогда я решу этот вопрос по-другому. Центурион Макрон.

— Командир?

— Зачислишь Цимбера в свою центурию, рядовым. Выдашь ему доспех и оружие, оставшиеся от раненых. Он обязан соблюдать дисциплину такую же, как и все остальные. Понял?

— Да, командир, — с ухмылкой ответил Макрон.

Катон снова поглядел на проводника.

— Добро пожаловать в преторианскую гвардию, рядовой Цимбер. Уверен, ты дашь нам повод гордиться тобой.

У Цимбера упала челюсть, и он затряс головой.

— Ты не можешь этого сделать!

Катон сделал шаг вперед и поглядел ему прямо в глаза.

— Я сделал это. Как только что зачисленному я прощу тебе нарушение дисциплины на первый раз. Далее, обращаясь ко мне, говоришь «командир» и не обращаешься к старшему по званию, пока тебе не будет приказано.

Цимбер уже хотел было возразить, но Катон предостерегающе поднял руку.

— Любые последующие твои слова будут расценены как нарушение субординации. Что мы делаем с нарушающими субординацию, центурион Макрон?

— Плетьми хлещем, командир.

— Плетьми хлещем… — повторил Катон, в упор глядя на Цимбера. — Ты понял?

Лицо Цимбера перекосилось от страха и страдания, но он кивнул.

— Да, командир.

— И не думай, что сможешь дезертировать. Что в армии делают с дезертирами, Макрон?

— Их казнят, командир. Их товарищи забивают их камнями до смерти или что похуже.

— Именно. Итак, гвардеец Цимбер, совершенно ясно, что было бы опасно продолжать продвигаться к Астурике нынешним маршрутом. Я хочу, чтобы ты сказал, есть ли другие дороги в ту сторону. Такие, которые позволят нам не попасться на глаза противнику и в то же время добраться до рудника без лишних задержек. Ты знаешь такие дороги?

Катон вдруг понял, что Цимбер может и солгать в тщетной надежде на то, что это убедит Катона прекратить наступление.

— Если таковых нет, то нам придется двигаться дальше по этой, невзирая на опасность… говори, рядовой.

Только что призванный в армию все еще никак не мог прийти в себя от внезапных перемен в его судьбе, но у него хватило мозгов ответить прежде, чем Катон снова пригрозит ему наказанием.

— Есть другая дорога, командир. По сути, тропа. Через горы, севернее. Она непригодна для колесных повозок, по дороге есть несколько поселений. Она проходит достаточно близко от рудника.

Макрон с подозрением поглядел на Цимбера.

— И откуда ты о ней знаешь?

— Мой дядя торговал мулами, командир. Пару раз с ним по ней ходил, во время ежегодного перегона, еще мальчишкой.

— Ты достаточно хорошо ее помнишь, чтобы вести нас? — спросил Катон.

— Думаю, да, командир.

— Ты теперь воин, Цимбер. Думать недостаточно. Ты сможешь это сделать или нет?

— Смогу, командир.

— Тогда, похоже, нам это подойдет, — сказал Катон и снова поглядел на командиров. — Мы начинаем марш по тропе в горах завтра же. Приказываю осмотреть селение и собрать все припасы, которые мы сможем нести с собой. Продвигаясь по дороге, которую укажет Цимбер, нам придется самим искать прокорм. И с этого момента я буду приказывать каждый вечер возводить походный лагерь.

— А что насчет противника, командир? — спросил Петиллий. — Неужели они не станут за нами следить? Они смогут сообщать Искербелу о нашем продвижении, и наверняка у них будет куда больше возможностей нападать на нас в гористой местности.

— С первыми лучами солнца будем высылать конный дозор. Они должны будут отпугнуть или уничтожить разведчиков, прежде чем когорта выступит. А Плацину следует прицепить к телегам ветки кустарника, чтобы от его отряда поднималась пыль, создавая впечатление, что вся когорта отступает к Тарракону. Будем надеяться, что они клюнут на эту уловку и мы сможем продолжить марш, не подвергаясь их атакам.

Оглядев лица командиров, Катон с удовлетворением понял, что даже Порцин и Крист более не пытаются возражать.

— Хорошо. Как только конный дозор доложит, что дорога чиста, грузим раненых на телеги, и Плацин отправляется. Остальные выступают на север. Вопросы есть? Нет? Тогда мы обсудили все, что нам предстоит. Постарайтесь отдохнуть столько, сколько сможете. Нас ожидает тяжелый путь. Все свободны.

Командиры и Цимбер встали со скамеек и табуретов и вышли из таверны в темноту, окутавшую площадь. Небо было ясным, на его черном покрывале сверкали россыпи звезд. Макрон остановился на пороге, дожидаясь, пока остальные уйдут достаточно далеко, чтобы не услышать его.

— Думаешь, мы можем доверять Цимберу? Что, если он поведет нас не той дорогой, с этой его тропой для мулов?

— Если он хотя бы подумает о таком, я прикажу сечь его до полусмерти. Думаю, он это понимает.

— Надеюсь. Операция идет не совсем так, как планировалось, парень.

— А когда-то бывало иначе? Сам знаешь, Макрон. На войне первыми гибнут планы.

— Теперь уже не только планы, — сказал Макрон, показывая на тела у телеги. — Придется соорудить погребальный костер прямо в селении. Не стоит снова разводить огонь на равнине.

— Хорошая мысль, — согласился Катон, кивая.

Макрон молчал.

— Что-то еще? — спросил Катон.

— Одно. Зачем отправлять с ранеными Плацина? Такой человек нам бы пригодился, когда дело снова дойдет до боя. Почему не отослать того, кого мы можем позволить себе потерять, типа Пульхра, Порцина или этого придурка Криста?

— Я не доверю Пульхру доставить доклад, как и не верю, что он точно изложит ситуацию, если Вителлий станет его расспрашивать. То же самое относится к Порцину и Кристу, пусть и в силу иных причин. Они наверняка скажут, что у Искербела огромная орда бунтовщиков. Легат может решить, что стоит подождать, и вызвать новые подкрепления. А любая задержка позволит бунтовщикам занять новые территории и нарастить силы. Доклад должен сделать тот, на кого я могу положиться. Профессионал, который опишет все точно.

— Но почему Плацин, а не кто-то другой? Не я, например?

— Потому, что он ниже по субординации. Старший лишь по отношению к Порцину. А ты…

Катон слегка улыбнулся и ткнул друга кулаком в грудь.

— Неужели ты правда думаешь, что я соглашусь пойти в бой, не имея рядом с собой тебя, брат?

Глава 19

Рассветный воздух наполнялся едким запахом горелого. Изрядная часть равнины вокруг того места, где вчера вечером римляне собирались остановиться на ночь, была черной. Валялись десятки обгорелых тел. Те, кто погиб, прежде чем огонь поглотил их, лежали, раскинув руки и ноги. Те, кто был ранен и оказался не в состоянии убежать, лежали, скрючившись, в последние мгновения жизни они пытались закрыться от огня и жара. Гвардейцев было легко отличить по доспехам, и Катон невольно вздрогнул, представив себе весь ужас последних мгновений их жизни. Он прокашлялся, прежде чем обратиться к Макрону:

— Можем исправить список пропавших.

Макрон присел рядом с одним из погибших товарищей и протянул руку, трогая почерневшую и высохшую кожу у горла. Кожаный ремешок сгорел, но свинцовая бляха осталась цела. Достав ее, он потер ее пальцами, чтобы прочесть буквы, по которым можно было идентифицировать гвардейца. Буквы на бляхе остались, но не все, жар был такой, что свинец начал плавиться, и полностью прочесть имя не получилось. «Впрочем, какая разница, — подумал Макрон. — Если число тел и число пропавших совпадет, то все будут записаны как погибшие в бою. Их родные в Риме получат право исполнить завещание».

Бросив бляху, Макрон встал.

— Позову ребят, чтобы отнесли тела в селение.

Катон глянул на маслянистый дым, подымающийся в небо над черепичными крышами. Погребальный костер зажгли с первыми лучами солнца. Он потряс головой.

— На это нет времени.

— Нет времени? Мы не можем оставить парней просто так тут гнить. Это неправильно.

— Им уже ни к чему наши заботы, Макрон.

— Им, но не мне, командир. Как и тебе должно бы быть на самом деле. Нельзя так оставлять павших товарищей.

— Нам придется их оставить.

Макрон скривился.

— Послушай, командир. Если ты выделишь мне полцентурии, мы сделаем это очень быстро и успеем вас догнать.

— Я не собираюсь дробить силы больше, чем необходимо. В любом случае, люди и так устали. Я не могу позволить, чтобы мы теряли время, дожидаясь отстающих, если этого можно избежать. Нам надо выступать сразу же, как прибудут разведчики.

Конный отряд отправился еще до рассвета, чтобы проверить ближайшие окрестности и отпугнуть бунтовщиков, если те вдруг следят за селением. В течение ночи никаких проблем не возникло, и Катон надеялся, что пожар и большие потери заставили бунтовщиков уйти в поиске более легкой добычи. Тем не менее было важно, чтобы они сбились со следа, до тех пор, пока гвардейцы не уйдут в горы. Отряд, возвращающийся в Тарракон, уже строился вблизи селения. Четыре телеги с ранеными под охраной центуриона Плацина и его воинов. Сейчас они как раз привязывали охапки кустарника сзади телег.

Макрон посмотрел в ту же сторону.

— Они уже отправляются. Не хотел бы я быть в задней телеге, когда эти ветки пыль подымут. Бедняги от кашля умрут, если не от ран.

— Ничего не поделаешь. Надо, чтобы эту пыль было видно за многие мили. Если нам повезет, то бунтовщики решат, что мы отступили, и доложат Искербелу о победе. Он решит, что можно чувствовать себя посвободнее, а мы тем временем направимся к руднику.

Макро сковырнул грязь с носа.

— Если он уже туда не прибыл. Или побывал и ушел, забрав с собой слитки.

— Это мы очень скоро узнаем, — ответил Катон, поворачиваясь на звук топота копыт. — А вот и Метелл наконец-то.

Опцион проскакал по опаленной земле и остановил коня рядом с командирами, а затем отдал честь.

— Никаких признаков противника, командир. Только небольшая группа всадников к западу. Похоже, они нас поджидали. В любом случае, развернулись и уехали сразу же, как нас увидели.

— Больше ничего не увидел?

— Нет, командир. Только пару брошенных ферм. Позволю предположить, что местные попрятались, ожидая, когда и мы, и бунтовщики уйдем подальше.

Выпрямившись, Метелл показал на невысокий хребет к югу.

— Мы проехали от того хребта и на пару миль севернее селения, командир. Все чисто.

— Хорошо. Тогда выступаем. Скачи к Плацину и передай им мой приказ отправляться. А потом сообщи Кристу, чтобы выводил оставшуюся часть когорты из селения, к северу от него, и строил в походную колонну. Мы скоро прибудем. Выполняй.

— Есть! — ответил Метелл, отдавая честь. Развернул коня и дал ему в бока пятками, поворачивая к телегам. Катон и Макрон пошли в ту же сторону.

— Полцентурии, чтобы телеги охранять? — пробормотал Макрон.

— Этого достаточно, учитывая метлы позади, чтобы создать впечатление когорты на марше, если кто-то их увидит издали. Кроме того, если что-то пойдет не так, чего я опасаюсь, по крайней мере, я хоть кого-то спасу.

Макрон глянул на него.

— Я думал, было бы лучше взять с собой побольше людей.

— Сорок человек особо ничего не изменят.

— Ладно тебе, парень! — сказал Макрон и рассмеялся. — Неужели ты настолько мрачно оцениваешь наши перспективы? Ребята вчера хорошо сражались. Стояли крепко, как ветераны, а строй держали как на плацу. Мы достаточно легко отогнали бунтовщиков и точно так же сделаем с теми, кто будет иметь глупость попытаться напасть на нас.

Катон вздохнул.

— Макрон, нам еще несколько дней пути до рудника. Ты слышал, что сказал Цимбер. Дорога через горы будет тяжелой. Если каким-то чудом мы доберемся до рудника незамеченными, то, скорее всего, Искербел атакует нас там. Если он обнаружит нас раньше, то наверняка попытается устроить засаду и уничтожить нас прежде, чем подойдет Вителлий. На такое отступление, как прошлой зимой в Британии, я даже и не рассчитываю. Лучше держаться и биться до последнего человека. Лучше, чем перепугаться и смотреть, как добивают отставших, как рушится дисциплина, как каждый начинает сражаться лишь за себя. Если мы дадим бой, то, по крайней мере, оставим по себе хорошую память. И заставим их задуматься прежде, чем напасть на основной отряд.

Некоторое время Макрон молча шел рядом.

— Значит, пожертвуем собой ради общего блага?

— Что-то вроде. Сам знаешь, «Иди и скажи спартанцам…»[7]

— Спартанцы?

Макрон нахмурился.

— При чем тут эти любители мужской любви?

— Если нам повезет, ни при чем, — ответил Катон, вздыхая. — Хватит болтать, дыхание побереги. Оно тебе еще пригодится.

Вскоре когорта вышла на пыльную дорогу, ведущую в горы. Во главе колонны ехали верхом Катон и Цимбер, Макрон шел пешим во главе первой центурии. Пульхр, который теперь не был вынужден командовать обозом, командовал оставшимися воинами центурии Плацина, а Крист шел вместе со штабными. По обе стороны колонны, впереди, ехали конные дозорные, выглядывая малейшие признаки опасности. Гвардейцы с топотом подымались в гору. Когда они миновали невысокий хребет, Макрон обернулся и глянул на небольшой отряд, движущийся на восток. Позади телег подымалось большое облако пыли, почти скрывая воинов Плацина, идущих рядом. Действительно, впечатление такое, что идет куда больший отряд, чем на самом деле. Макрон вознес молитву богам, прося, чтобы любые сообщники бунтовщиков, если они увидят отряд Плацина, обманулись так, как рассчитывает Катон.

К полудню они добрались до подножия гор, дорога шла через сосновые леса, наполненные густым ароматом смолы и хвои. Деревья дали воинам тень, спасая их от жары. Вскоре они миновали небольшой городок, где дорога примыкала к другой, идущей с востока на запад, как и сказал Цимбер. Обитатели городка, больше привыкшие видеть небольшие патрули ауксилариев, с любопытством глядели на большой отряд. Они были готовы продать воинам еды и вина, когда те остановились на небольшом форуме городка. Старший магистрат вышел, чтобы поприветствовать Катона и Макрона лично во главе небольшой процессии местной знати и чиновников. Дородный мужчина в простой тунике, выкрашенной охрой, с большим кошелем на поясе, стягивающем изрядный живот, он крепко стоял на мощных ногах.

— Гай Геттий Гордон, — представился он, с трудом поклонившись. Его латынь была весьма приличной. — К вашим услугам. Как и все жители Анция Барки.

— Префект Квинт Лициний Катон, командир второй когорты преторианской гвардии. Мне нужны припасы, — коротко ответил Катон. — Я дам тебе расписку, по которой расходы тебе возместит губернатор в Тарраконе.

— Безусловно, мы будем рады удовлетворить ваши нужды, но мы бы предпочли, если бы бы заплатили деньгами.

— Не сомневаюсь, но в данный момент я не имею такой возможности. Так что либо ты принимаешь расписку и предоставляешь припасы, либо я приказываю воинам самим идти на склады и реквизировать все, что нам необходимо, и ты потом будешь сам разбираться с губернатором.

Он холодно и непреклонно поглядел на встревоженного магистрата.

— Выбирай.

Гордон заковылял прочь, чтобы переговорить со своими товарищами, а затем вернулся и ответил.

— Мы с радостью примем расписку. Мы уверены, что ее признают, когда мы ее предоставим в Тарраконе.

— Хорошо. Мне потребуются двести сорок модиев пшеницы, две тысячи фунтов вяленого мяса и пять сотен бурдюков.

Гордон открыл рот от изумления.

— Это грабеж. Мы никогда не доставляли Риму проблем. Всегда вовремя платили налоги, регулярно совершали жертвоприношения в храме культа императора. Это оскорбление после нашей преданности императору, если твои воины поступят с нами таким образом, требуя таких жертв. Ты же не думаешь, что мы сможем быстро и легко найти такое количество припасов?

— Нет. Но это твоя проблема. Мне все это нужно к закату. Иначе я прикажу воинам обыскать склады и дома, чтобы взять то, что нам требуется. Смотри сам.

Гордон спешно отдал приказания своим спутникам и чиновникам. Когда он снова повернулся к Катону, тот решил поговорить с ним по другому вопросу.

— Я так понимаю, ты в курсе насчет восстания в Астурике.

Гордон закатил глаза.

— Мятежная область! Варварские племена… все никак не хотят мирно жить под властью Рима. Уверен, Рим поступит с ними по всей строгости. И по заслугам.

— Все в свое время. Ничего не слышал насчет бунтовщиков в этом районе?

— Здесь? — удивленно спросил Гордон. — Нет. Все, что происходит в Астурике, слишком далеко отсюда, чтобы это было опасно для Анция Барки. Хвала богам.

— Думаю, ты бы так не благодарил богов, если бы узнал новости, — сказал Макрон.

— Какие новости?

Макрон вопросительно поглядел на командира, и Катон слегка кивнул, разрешая говорить.

— Бунтовщики разграбили селение в дневном переходе к югу отсюда. Забрали все, что хотели, убили большую часть селян, а остальных заставили к ним присоединиться.

У Гордона отлила от лица кровь.

— Так близко? Но мы ничего не слышали. Ни слова о том, что они настолько близко. И сколько их? Что произошло?

— Мы их прогнали, — ответил Катон. — Возможно, Искербел отправил их, чтобы сделать набег в другие области провинции и вызвать панику, или это просто разбойники, которые сами объявили себя союзниками Искербела. В любом случае, они представляют опасность. Я бы посоветовал тебе и твоему совету принять все меры предосторожности, чтобы обезопасить твой город и его население.

— Но… но вы должны нас защищать. Мы платим налоги. Мы имеем право на защиту. Ты должен остаться здесь, пока не минует опасность. Мы будем кормить твоих воинов. Даже заплатим им, чтобы они нас защищали, если это необходимо.

— Невозможно. У меня есть приказ. Мы покидаем Анций Барку завтра на рассвете. С припасами, — подчеркнул Катон.

— И оставляете нас беззащитными, на волю бунтовщиков, грабящих провинцию? Я требую, чтобы ты оставил часть твоих воинов, по крайней мере.

— У тебя крепкие стены и хорошие ворота, и у тебя должно быть городское ополчение.

— С десяток стариков и мальчишек, да.

— Тогда призывай в ополчение всех, кто пригоден к службе. Вам придется самим защищать себя, пока восстание не будет подавлено.

— А если восстание не будет подавлено?

— Тогда, осмелюсь сказать, тебе стоило бы помириться с Искербелом, когда он и его люди появятся у ваших стен. А пока что делай все, что сможешь, чтобы защитить город. Закрывайте на ночь ворота, выставляйте хорошую охрану днем, когда они открыты. Запасайте провизию и внимательно следите за рабами, а также другими, кто может встать на сторону бунтовщиков.

— И все?

— Ты и другие налогоплательщики можете написать гневное письмо губернатору, если думаешь, что это поможет, — сухо сказал Макрон.

— Непременно, центурион, — коротко сказал Катон и снова повернулся к магистрату. — Пока что позаботься, чтобы мы получили необходимое. На ночь моя когорта расположится на форуме. Мне потребуются места для постоя командиров поблизости. Будь добр, проследи за этим.

Гордон кивнул и подозвал своих коллег. Вместе они пошли в зал заседаний на другом конце форума. Макрон с шипением вдохнул, глядя на них.

— Не слишком-то мы завоевали их умы и сердца, командир.

— Мы меньшая из их проблем, особенно если восстание будет распространяться. Кроме того, я слишком устал, чтобы заботиться об их хорошем отношении. Нам надо выступить прежде, чем рассветет.

Катон поглядел на Цимбера, который стоял у переулка неподалеку.

— И приглядывай за нашим другом. На случай, если он решит дезертировать.

Макрон поглядел на проводника, потирая руки.

— Есть куча способов заставить новобранца ходить на цыпочках, поверь мне.

И центурион оглядел дома вокруг форума.

— Чудесное место. Можно сказать, процветающее. Смешно, как они могут настолько злиться на нас, когда мы о чем-то просим, а в следующее мгновение умолять нас спасти их шкуры… насмотрелся я уже на этих двуличных гражданских.

Катон сухо усмехнулся.

— Не суди их строго, Макрон. В конце концов, именно из их налогов складывается наше жалованье.

— Возможно, — нехотя согласился Макрон. — Но, возможно, было бы проще, если бы мы просто сами взяли все нужное, нет?

— И чем бы мы тогда отличались от разбойников? Или таких, как Искербел? Мы армия, Макрон. А не сборище бандитов. Мы сражаемся, чтобы защитить нечто большее, чем мы сами. Именно поэтому боги благоволят Риму.

Макрон фыркнул.

— Иногда хочется им об этом напомнить. А то слишком часто создается впечатление, что паршивцы на работе уснули.

— Даже Юпитер может дремать.

— Предпочел бы, чтобы Юпитер мог шансы уравнять.

Катон с удивлением поглядел на него.

— Центурион Макрон, да ты чувством юмора обзавелся, я погляжу.

Макрон скривился и ответил, как воин воину, учитывая, сколько лет продолжалась их дружба, невзирая на звания.

— А не пойти ли тебе подальше, а?

Дорога из Анция Барки вела на запад, петляя между невысоких гор северной части провинции, неподалеку от Астурики. Как и говорил Цимбер, она была пригодна только для пеших, конных и мулов. На телегах можно было бы ехать лишь на отдельных ее участках, между крупными поселениями. Здесь было не так жарко, как на прокаленных солнцем равнинах, и воины шли быстрее. Склоны гор поросли густым лесом, здесь было прохладнее, деревья давали тень, а между ними бежали ручьи, из которых можно было напиться да наполнить фляги и бурдюки. Была даже дичь, кабаны и олени, на которых охотились разведчики, каждый вечер возвращаясь в лагерь с добычей. Если ближе к вечеру они оказывались рядом с городом или селением, Катон отдавал приказ остановиться там. В противном же случае дневной переход заканчивался тяжелой работой. Воины рыли ров и насыпали из выкопанной земли вал, в который вбивали заостренные колья. Лишь после этого они разводили костры и готовили еду. Каждое утро они снимали колья, срывали вал, засыпая ров, и когорта отправлялась в путь.

Остутствие палаток не особенно им мешало, за исключением одной ночи, когда пошел дождь. Разразилась гроза, сверкали молнии, гром эхом отражался от склонов гор и утесов. Дождь шел всю ночь, промочив воинов, коней и снаряжение. Утром все встали мокрые и невыспавшиеся, но после пары часов марша под безоблачным небом все высохли и приободрились. По дороге им представилась возможность пополнять припасы в селениях, и у них были сыр, мясо и хлеб из орехов, которыми в этих местах заменяли зерно. Всякий раз Катон оставлял расписку в обеспечение оплаты взятых припасов и не без удовольствия представлял себе, как губернатору придется расплачиваться за череду расписок, которыми был отмечен путь гвардейской когорты.

Цимбер оказался, пусть и невольно, хорошим проводником и вел их более-менее прямым путем в те места, где расположились рудники. Главной заботой Катона было то, чтобы их не обнаружил противник и не помешал их продвижению или не устроил засаду. Учитывая рельеф, на лесистых склонах гор можно было легко спрятать целую армию. Но Метелл и его конные разведчики раз за разом докладывали, что не обнаружили врага. Они приближались к Астурике, сердцу мятежной области.

А потом, спустя двадцать дней после того, как они отправились из Тарракона, Метелл и Цимбер вернулись, гоня лошадей галопом навстречу Катону и Макрону, которые шли во главе колонны. Время было около полудня, солнце высоко стояло в безоблачном небе. В предыдущий день когорта вошла в гористую местность, где располагались рудники, и все, а префект в особенности, настороженно смотрели по сторонам.

— Мы видели рудник, командир! — доложил Метелл, останавливая коня и отдавая честь. — Не больше пяти миль до него, за следующим перевалом.

Поглядев за спину опциону, Катон увидел, что дорога резко уходит вверх, к седловине между двумя горными вершинами, покрытыми низкорослыми деревьями.

— Противника не видно?

— Не больше десятка человек, насколько я смог разглядеть.

— Что насчет рудника? Он еще в наших руках?

Цимбер наклонил голову в сторону.

— Сложно сказать, командир. Особых признаков жизни нет. Не видно рабов. Мы подобрались настолько близко, насколько могли, так, чтобы нас не увидели. Я увидел лишь несколько человек у ворот основной территории. Возможно, это гарнизон рудника, а может, и бунтовщики. Не поймешь, если не подобраться поближе.

— Решение принял я, командир, — сказал Метелл. — Учитывая твой приказ насчет того, чтобы не выдать себя.

— Правильно, — согласился Катон. — Ты хорошо справился, Цимбер.

Проводник кивнул в знак благодарности и собрался с духом.

— Следовательно, командир, я выполнил свою работу. Я так понимаю, что теперь я могу возвращаться в Тарракон.

— Ты говоришь, когда тебя не спросили, рядовой, — рыкнул Макрон, поднимая жезл из лозы. — Это на грани нарушения субординации. Следует ли мне поставить его на место, командир?

Катон прекрасно понимал желание Цимбера уйти от предстоящей опасности. Он не воин, у него нет боевого духа. С другой стороны, здесь его родная земля. Здесь его родные и друзья, которым грозит опасность от рук бунтовщиков. Он должен бы быть готов сражаться, хотя бы за них, а не игнорировать свой долг гражданина и ждать, когда армия сделает это за него. Кроме того, Катон считал, что ему еще потребуется Цимбер с его знанием местности и населения.

— Пока нет. Гвардеец Цимбер показал, что может служить с пользой.

Катон сказал это Макрону, но на самом деле эти слова были адресованы Цимберу, который с горечью глядел на него, но благоразумно промолчал.

— Уверен, что он и дальше продолжит служить хорошо, пока нам необходимы его знания.

Поглядев на перевал, Катон принял решение. И развернулся.

— Трибун Крист! Ко мне.

Подбежал Крист.

— Командир?

— Когорта остановится на склоне, вон там. Метелл, отзываешь дозорных. Пусть конные будут рядом с колонной. Потом пошлешь двоих на ту вершину, что слева. Если увидят врага, пусть доложат трибуну. Крист, все должны расположиться так, чтобы их не было видно. Если на нас наткнутся бунтовщики или местные, берите в плен.

— Да, командир, понял, — ответил Крист, с трудом скрывая сомнения. — Но ты куда отправляешься?

Катон расстегнул застежку на плече и снял плащ, отдавая его Метеллу.

— Гвардеец Цимбер, центурион Макрон и я отправляемся, чтобы получше осмотреть рудник.

Глава 20

— Хммм…

Макрон почесал заросший щетиной подбородок. Катон и Цимбер лежали рядом с ним, среди сухой травы в тени оливковой рощи, высаженной на террасе на пологом склоне у небольшого поселения, образовавшегося рядом с рудником. Сам рудник был отгорожен от поселения рвом и стеной.

— Понятия не имел, что имперские рудники такого размера бывают, — сказал Макрон. — Тут, похоже, можно хоть легион разместить вместе с попутчиками.

Катон кивнул, продолжая осматривать местность. Слова Макрона были вполне уместны. Поселение походило на те, которые обычно возникали рядом с местом, где располагались легионы. Беспорядочная, безо всякого плана, россыпь таверн, домиков торговцев, борделей и прочих жилищ. Поначалу такие сооружения были временными, но потом возводили нормальные дома из камня, дерева и черепицы. Здешнее поселение было небольшим, очевидно, потому, что гарнизон рудника, который оно обслуживало, тоже был маленьким. Из купцов здесь, очевидно, бывали торговцы рабами и зерном, поставщики инструмента. Еще, вероятно, воины, охранявшие обозы со слитками, регулярно отправляющиеся отсюда. Тысячи рабов, что работали на руднике, жили и умирали внутри, не имея ни малейшего шанса испытать те скудные радости жизни, которые могло предложить это поселение.

Пейзаж за стенами представлял собой живую картину того, как будто бы сам Юпитер протянул руку и ударил по земле, оставив на ней отметину как символ своего могущества. Слева возвышались высокие утесы из оранжево-красной земли вперемешку с камнями, а выше тянулись вдаль заросли невысокого кустарника. В верхней части утеса был скальный карниз, а дальше начинались горы, на вид совершенно непроходимые. У основания утеса растительности не было, там лежали кучи земли до самого края неглубокого ущелья, по которому с шумом текли воды реки, обтекая огромные камни и пенясь. Там же, у основания утеса, виднелись несколько входов в тоннели, обрамленные брусьями, рядом с которыми лежали штабелями столбы, используемые для укрепления тоннелей. Рабочая зона раскопа протянулась где-то на четверть мили, дальше утес представлял собой сплошную каменную стену, вдоль которой шла широкая дорога. Эта дорога сворачивала в сторону и вела вверх, к широкому скальному карнизу, за которым вздымался отвесный склон, идущий вдоль всего рудника. Увидев на карнизе черепичные крыши, Катон показал на них.

— А там что?

Цимбер поглядел туда, куда показал командир.

— Это дома прокуратора и его помощников, командир. А еще бараки рабов, чуть подальше.

— Сколько на руднике рабов работает?

Цимбер ненадолго задумался.

— Когда рудник работал вовсю, бывало до пяти тысяч, наверное. Но с тех пор большую часть серебра уже вырыли, и теперь там тысячи три. Раньше утесы спускались прямо к краю ущелья, в котором река течет.

Макрон тихо присвистнул, оценивая то, насколько изменился ландшафт в результате работ.

— Они почти всю гору срыли, чтоб ее.

— Как им это удалось? — спросил Катон.

— Видишь тоннели, командир? Они уходят глубоко внутрь утеса, ветвясь и смыкаясь между собой. Это делали, чтобы ослабить основание утеса. Когда тоннели готовы, внутри разводят огонь, сжигая крепь, и тоннели обваливаются, а вместе с ними и часть утеса. Таким способом обнажают серебряные жилы.

— Правда? Наверное, когда столько земли обрушивается, тут все ею засыпает, а?

— Именно так, командир. Поэтому в верхней части утеса сделаны хранилища с водой, с затворами. Из них можно слить воду, большое количество, чтобы смыть осыпавшуюся землю и обнажить рудные жилы.

Макрон задумчиво кивнул.

— Очень умно. Но откуда они берут воду? Не подымают же они ее из реки, правильно?

— Когда-то так и делали, командир. Много лет назад. Это было до того, как возвели акведук, который снабжает водой Астурику и еще несколько городов в округе. Он проходит в паре миль позади хребта, и от него сделан отвод для наполнения хранилищ. Большую часть работ на руднике провели уже после сооружения акведука.

Макрон цыкнул зубами.

— Чудесная штука этот прогресс, а?

Катон глядел на маленькие темные отверстия тоннелей, мысленно представляя себе тысячи рабов, которых загоняли туда, чтобы прорубаться сквозь основание утеса. В тесноте, при свете факелов и масляных светильников. Внутри смрад и духота, от дыхания множества людей и нечистот, которые они после себя оставляют. И постоянная опасность того, что тоннель обрушится, похоронив рабов заживо.

— Скорость отсева должна была быть очень высокой, — тихо сказал он.

— Отсева, командир?

— Скорость, с которой рабы здесь умирали.

— О да. Безусловно, командир. Я бы сказал, больше сотни в неделю. Поэтому в этой области всегда была большая потребность в рабах. Если они не умирали от работы, то умирали от голода и болезней. Попасть на рудники означало получить смертный приговор. Это все знают.

— А теперь Искербел освобождает этих рабов, — продолжал Катон.

— Круто, — буркнул Макрон. — Несомненно, каждый из них будет сражаться насмерть, зная, что в противном случае его вернут на рудник.

— Еще бы, — сказал Катон и задумался. — Пока существуют подобные места и пока появляются такие люди, как Искербел, мы сами творим себе наказание.

Он снова поглядел на поселение. На рыночной площади можно было разглядеть лишь несколько человек, сидящих на скамьях рядом с домиком. Судя по валяющимся рядом пустым афморам, это таверна. Кроме них, бунтовщиков можно было разглядеть лишь у ворот рудника.

— Одно ясно точно, командир. Мы опоздали, — сказал Цимбер, показывая на рудник. — Искербел нас опередил. Серебро у него… нет смысла продолжать. Лучше отступить и дождаться легата, командир.

Катон наклонил голову.

— Похоже на то. Но нам надо убедиться.

Цимбер встревоженно поглядел на него, явно желая поскорее вернуться к остальной когорте, поджидающей их за перевалом.

— Командир, ты же сам видишь, какова ситуация. Нам лучше уйти.

— Мы уйдем, когда я прикажу, не раньше. Сейчас мне нужна информация.

Он повернулся к Макрону.

— Нам надо с кем-нибудь немного поболтать.

Спустя час они осторожно подобрались к поселению, стараясь не попадаться на глаза тем, кто охранял ворота. Выбравшись на узенькую улочку с противоположной от ворот стороны, они медленно двинулись по ней к площади в центре поселения, которую Катон разглядывал до этого. В домах, мимо которых они проходили, не было видно никаких признаков жизни, лишь исхудавший пес, испугавшись их, поспешно сбежал, то и дело оглядываясь.

Они услышали, как пируют бунтовщики, еще не видя их. По улице эхом разносились громкая речь и пьяный смех.

Катон дал знак остановиться своим товарищам, присел и двинулся дальше, стараясь не стучать подбитыми гвоздями подошвами по булыжной мостовой. Он почувствовал, как учащается его пульс, и подобрался к углу дома. Остановился. Судя по ярким рисункам над дверью и надписям на стенах, здесь раньше был бордель. «Очевидно, у подобного заведения должен быть выход, ведущий на площадь», — решил Катон. Он осторожно вошел внутрь. Через мгновение его глаза приспособились к полумраку, и он оглядел помещение с низким потолком, разделенное посередине грязной барной стойкой. По одну сторону располагались несколько небольших закутков, внутри которых лежали грязные матрасы. Закрывавшие входы грязные занавески не давали особенного уединения женщинам и их клиентам. На полу валялись глиняные чашки и разбитые кувшины вперемешку с клочками ткани и короткими туниками, такими, какие обычно носят проститутки. Пахло вином, дешевыми благовониями и кровью, несвежей, пролитой уже не один день назад. А еще сильно пахло разлагающейся плотью.

Катон увидел тело молодой девушки под столом. Она лежала там, нагая, ее пах и бедра были покрыты засохшей кровью. Неподалеку, в углу помещения, лежала куча грязной одежды. У дальнего конца барной стойки виднелся выход, задернутый желтой занавеской, и Катон медленно двинулся туда, вздрогнув, когда под подошвой его калиги громко хрустнул осколок чаши. Он замер, не дыша и прислушиваясь, а его пальцы сомкнулись на рукояти меча.

Убедившись, что бунтовщики снаружи не встревожились, судя по тону их разговора, он снова пошел вперед. Добравшись до выхода, он слегка сдвинул занавеску и посмотрел наружу. В ярком полуденном солнце шагах в тридцати от него сидели за столом восемь человек. Они распивали вино из большого сосуда, и двое уже свалились на стол, уткнувшись в руки. Остальные бодро хлебали вино из чаш. На них была хорошая одежда, но их волосы были длинными и спутанными, лица заросли бородами, а кожа была покрыта грязью. Судя по внешнему виду, они долгое время недоедали. Рабы с рудника, подумал Катон, опьяненные вином и свободой. Пьяные или нет, но у них были мечи и кинжалы в ножнах на поясе. Катон быстро посчитал. Двое спят, остались шесть. Два к одному. Не слишком здорово, особенно учитывая, что он не мог быть уверен в способности и желании Цимбера драться. Даже без шлемов и щитов у него и Макрона преимущество за счет выучки и опыта, но, как уже заметил Макрон, им будут противостоять люди, вдохнувшие свободы, которые будут сражаться со всей решимостью, чтобы уже никогда не вернуться в рабство, снова превращаясь в живых мертвецов.

У Катона подпрыгнуло сердце в груди, когда он вдруг услышал у себя за спиной громкий всхрап и шлепанье губ. Бросив край занавески, он одним движением опустился на корточки и выхватил меч, резко разворачиваясь, готовый ударить. Левую руку он выставил в сторону, чтобы удержать равновесие. То, что он принял за кучу тряпок, ожило. Поднялась рука и снова плюхнулась на пол. Человек застонал, пытаясь приподняться на локтях, морщась, и, моргнув, открыл глаза. Невидящим взглядом осмотрелся и тут увидел римлянина в десяти футах от себя.

Его челюсть отвисла, а глаза расширились от изумления. Катон ринулся вперед в полумраке, уже готовый ударить мечом, но в последний момент понял, что есть шанс взять пленника живым. Мгновенно развернув меч, он попытался ударить его рукоятью по голове. Однако этой заминки бунтовщику хватило, чтобы вскинуть руку и перехватить запястье Катона. Несмотря на свою худобу, бывший раб оказался силен и смог сдержать удар. Двое мужчин, изо всех сил напрягая мышцы, смотрели друг на друга. А затем бунтовщик попытался позвать на помощь, но из его пересохшего горла вырвался лишь сиплый хрип. Сжав в кулак свободную руку, Катон со всей силы ударил противнику в челюсть сбоку. От удара у того закрылся рот, и он с тихим стуком ударился головой о покрытую штукатуркой стену. Пальцы его руки разжались, соскальзывая с запястья Катона, и бунтовщик плюхнулся на пол борделя.

Катон склонился над противником, тяжело дыша. Убедившись, что тот без сознания, он подобрал валяющуюся на полу тунику и нарезал из нее полос ткани мечом. Затем он убрал меч, связал бунтовщику руки и ноги и, соорудив кляп, заткнул противнику рот. Оглядев результат своих трудов, он нагнулся и взял лежащего без сознания бунтовщика под руки и усадил. Уперся ему плечом в живот и, с силой выдохнув, встал. Бунтовщик лежал у него на плече, будто куль ткани. Спустя мгновение Катон вышел на улицу.

Макрон с удивлением поглядел на него.

— А ты не стал времени терять. Как ты его добыл?

— Едва о него не споткнулся. Давай быстрее отсюда.

— И что с ним будем делать? Хочешь его тащить до позиций когорты?

— Вряд ли. Просто найдем укромное место на краю поселения, зададим пару вопросов. Иди первый. Цимбер, прикрываешь сзади.

Они пошли по улице, прочь от площади, той же дорогой, как и пришли. Когда голоса пьяных бунтовщиков за спиной стихли, Макрон принялся искать место, где можно будет допросить пленного. Катон с трудом нес свой груз, но пару раз обернулся, чтобы убедиться, что Цимбер делает то, что ему приказали. Проводник шел, обнажив меч, но даже не пытался скрывать страх, будто ожидая, что бунтовщики в любой момент могут броситься за ними в погоню.

— Цимбер, парень, во имя Юпитера, держи себя в руках, — яростно прошептал Катон. — Ты скорее себя или меня этим мечом поранишь. Убери, пока не поймешь, что надо защищаться.

— Есть, командир, — ответил Цимбер и, оглянувшись, нерешительно убрал меч в ножны.

Миновав угол, Катон увидел Макрона на пороге дома на краю поселения.

— Подойдет, — тихо сказал тот, когда префект подошел ближе. — Есть хорошая комната без окон.

Отойдя в сторону, он пропустил Катона с пленником на плече, а затем и Цимбера. Оглядел улицу, убеждаясь в том, что их не побеспокоят, и нырнул в дом, аккуратно закрывая за собой дверь и задвигая засов.

Катон понял, что они оказались в лавке торговца тканью. На полках лежали свернутые в рулоны шерстяные и льняные ткани, некоторые лежали на полу, кучами.

— Сюда, — сказал Макрон, показывая на дверь, которая вела в небольшой дворик позади лавки. Едва больше комнаты, он выглядел так, будто у владельца было желание обставить все в римском стиле, но не хватало возможностей. Посреди дворика стоял простенький деревянный стол, вокруг которого стояли табуреты. Места было немного, но вполне достаточно для естественного освещения.

Катон скинул пленника на стол. Тот вздрогнул и моргнул, щурясь от идущего сверху света. Пришел в себя и с тревогой огляделся. Увидев римлян, задергался недолго, а затем перевалился на бок, тяжело дыша сквозь кляп во рту.

Катон махнул рукой Макрону.

— Проследи за обстановкой на улице, пока я с ним разберусь.

Кивнув, его друг вышел.

Катон поглядел на пленника.

— Говоришь на латыни?

Пленник не среагировал, и Катон решил попробовать еще раз.

— Латынь?.. Греческий?

При слове «греческий» пленник кивнул.

Катон повернулся к Цимберу.

— Тогда ты переводи. Скажи ему, что я задам несколько вопросов. И хочу, чтобы он ответил честно. Если он попытается меня дурачить, я это пойму, и ему будет плохо.

Катон достал кинжал и поднял вверх, так, чтобы лучи солнца заблестели на полированной стали хорошо заточенного лезвия.

— Буду резать его по кусочкам каждый раз, как он солжет. Если попытается звать на помощь, заткну рот кляпом и продолжу резать.

Цимбер перевел все сказаное на греческий, и пленник попытался отползти от Катона. Затем Катон вытащил кляп и стал над ним. Цимбер стоял с другой стороны стола.

— Давай начнем. Я хочу знать, что именно тут произошло. Как давно бунтовщики захватили это место? Сколько их тут было и сколько осталось?

Цимбер перевел вопросы, и пленный ответил. Проводник поглядел на Катона.

— Говорит, что они пришли пять дней назад. Ночью. Захватили поселение, потом капитулировал гарнизон рудника. Потом они освободили рабов. Те, кто хотел этого, присоединились к восставшим, остальным разрешили идти куда им вздумается. Ответил, что не знает, сколько их было. Очень много.

Катон кивнул. Селяне часто не знали сложных чисел, как и сложных слов. Любое количество, выходящее за пределы их скудного опыта, обозначалось как «много». В данном случае «много» могло означать и несколько сотен, и несколько тысяч.

— Их возглавлял сам Искербел, — продолжил Цимбер. — Все рабы смотрели, как резали глотки воинам гарнизона, большинству. И им, и тем, кто жил в поселении. Искербел оставил в живых прокуратора и еще пару человек в качестве заложников, чтобы потом можно было потребовать за них выкуп у губернатора.

— Где держат пленных? — спросил Катон.

— В лагере. В доме прокуратора, говорит.

— Где именно?

Цимбер задал вопрос пленнику.

— В задней части виллы, в помещении для рабов.

— Ты знаешь планировку дома?

— Помню, — ответил Цимбер, кивая.

— Хорошо.

Катон вернулся к допросу.

— Куда отправился Искербел?

Пленный заговорил очень быстро.

— Говорит, что Искербел и его люди взяли все, что им нужно, и отправились освобождать рабов на других рудниках. Не знает, куда именно. Он был пьян, и его оставили тут.

— Уверен, он не просыхал с того самого момента, — сказал Катон, наклоняясь и пристально глядя на пленника. — Спроси, как его имя.

— Базик, командир.

— Хорошо, спроси Базика, забрали ли бунтовщики с собой слитки, когда ушли с рудника.

Пленник поглядел на него с искренним недоумением, когда Цимбер перевел вопрос. Что-то пробормотал и потряс головой.

— Говорит, что ничего не знает о слитках.

Катон прищурился, жестко глядя на пленника. Тот мгновение смотрел ему в глаза и отвел взгляд.

— Я ему не верю…

Положив кинжал на стол, префект протянул руку и взял кляп. Заткнув рот Базику, он крепко завязал полоски ткани у него на затылке, а затем поднес кинжал к лицу пленника. Базик вздрогнул.

— Я тебе говорил, что будет, если ты мне солжешь, — прорычал Катон. — Гляди же.

Схватив связанные руки Базика, он прижал их к столу левой рукой, а затем приставил лезвие кинжала к мизинцу пленника чуть ниже сустава. И резанул. Базик начал корчиться и попытался кричать от боли, но из-под кляпа вырвался лишь приглушенный визг. Лезвие дошло до кости. Катон нажал сильнее и начал пилить. Кость сломалась с глухим хрустом, и палец отскочил в сторону. Из раны хлынула кровь, у пленника закатились глаза и дернулась грудь. По краям кляпа брызнула рвота.

— Твою мать, — тихо выругался Катон, положив кинжал, и поспешно развязал кляп. Рвота хлынула изо рта пленника, его тело затряслось от кашля. Катон опрокинул его на бок и дождался, пока прекратится рвота. Базик судорожно дышал, стиснув зубы. Катон вспомнил мертвую девушку из борделя, и ее образ лишил его какой-либо жалости к пленнику.

— Скажи ему, что в следующий раз большой палец отрежу. Потом остальные, а напоследок член ему отрежу.

Лицо пленника перекосилось от боли и страха, но он сумел поглядеть в глаза Катону и глубоко вдохнул, прежде чем ответить.

— Клянется, что говорил правду. Ничего не знает о слитках. Работал в тоннелях, никогда не разговаривал с плавильщиками. Ничего не знает, что стало с серебром. Когда Искербел и его люди уходили, они ничего с собой не взяли. Клянется жизнью своих родных, что говорит правду. Умоляет тебя больше не резать его.

Катон мгновение смотрел на пленника, внимательно рассматривая выражение лица и глаз и пытаясь уловить признаки неискренности.

— Хорошо, я ему верю…

Базик понял смысл слов римлянина и обмяк, немного успокоившись.

— Сколько человек Искербел оставил охранять рудник и заложников?

— Двадцать человек и столько же рабов, которые остались, чтобы грабить поселение.

— Таких же, как он, а? Грабителей, убийц и насильников, — сказал Катон и плюнул в пленника. А затем рассказал Цимберу о том, что увидел.

— Можешь быть уверен, они точно так же поступили с твоими друзьями и родными в Астурике. Тебе стоит подумать об этом прежде, чем умолять меня бежать в Тарракон, поджав хвост. Будь я на твоем месте, Цимбер, я бы не успокоился, пока бы не отомстил тем, кто убил моих родных. Не считал бы себя мужчиной, если бы сбежал, не воспользовавшись шансом отомстить.

Он помолчал, давая время Цимберу осознать его слова, вытер кинжал о край туники Базика, а затем убрал его в ножны.

— Я закончил. Он в твоей власти.

Взяв кляп, Катон снова сунул его в рот пленнику и вышел.

Макрон стоял у двери, слегка приоткрыв ее и поглядывая наружу. Обернулся, услышав стук подошв Катона по каменному полу.

— Что-нибудь из него вытянул?

Катон кивнул.

— Похоже, слитки все еще здесь. Где-то спрятаны.

— Ну, толку с того не слишком много. Как мы их найдем, во имя Гадеса?

— Спросим прокуратора. Он все еще жив, его и кого-то еще держат заложниками в лагере. Он должен был спрятать слитки прежде, чем появились бунтовщики. Нам надо найти его.

— Прямо сейчас? Нам троим?

Катон покачал головой.

— Пора отсюда уходить. Вернемся с когортой, когда стемнеет. Проблема только в том, чтобы найти прокуратора прежде, чем бунтовщики поймут, что происходит, и убьют его.

Их разговор прервал приглушенный вопль ужаса, донесшийся от внутреннего дворика. Потом еще один, а затем звуки меча, ударяющего в плоть и кости. Макрон пошел в ту сторону, но Катон остановил его.

— Мы узнали от пленника все, что нужно. Взять его с собой мы не можем, как и не можем позволить ему поднять тревогу. Цимбер с этим разберется.

— С этим? — переспросил Макрон, глянув на друга, и увидел, как на губах Катона мелькнула улыбка. А затем поглядел в сторону внутренней двери.

Оттуда донесся звук пары ударов мечом, а затем все стихло. Затем появился Цимбер. Его лицо, тело и руки были забрызганы кровью, и он стирал кровь с меча полосой ткани. Отбросив ее в сторону, он убрал меч в ножны.

Макрон давно привык к виду крови, но сейчас почему-то ощутил холодок по спине. Он знал, что его друг в последнее время становился все более хладнокровным, но это не было простым равнодушием к страданиям. Эта улыбка на лице Катона. Он хорошо знал подобное выражение лица. Лица человека, ставшего жестоким и находившего в этом удовлетворение.

— Давайте уходить отсюда, — сказал Катон.

Глава 21

После долгого и жаркого дня бунтовщики, охранявшие ворота рудника, с нетерпением ожидали, когда их сменят на закате. Половина надвратной башни была укрыта от солнца тростниковым навесом, но ветра не было, и горячий воздух утомил их, как и скука на посту. Они то болтали, то принимались играть в кости, по очереди следя за окрестностями. Радость от обретенной свободы после того, как люди Искербела взяли рудник штурмом, оказалась недолгой.

Искербел наградил их, дав право грабить лагерь, поселение и дом прокуратора. Последовала оргия грабежей, убийств, изнасилований и пьянства, рабы мстили бывшим хозяевам и тем, кто им прислуживал. Это продолжалось два дня, а затем вождь бунтовщиков навел порядок. Он назначил некоторое количество бывших рабов охранять лагерь и заложников, а его войско двинулось дальше, подчиняя себе окрестные земли.

Хорошо было освободиться от цепей, которые многие месяцы, а то и годы были частью их жизни. Больше не было этого ежедневного ужаса тяжелой работы в темных тоннелях под утесом. Работы в тесноте и вони, где было нечем дышать, где любой упавший комок земли или скрип крепи мог означать обвал, заживо хоронящий всех, кто оказался в тоннеле в этот момент. Время от времени рабы натыкались на гниющие трупы и кости тех, кто погиб прежде, во время таких обвалов. Их останки вытаскивали наружу вместе с вырытой землей и высыпали в отвал. Свобода означала и конец скудной еде, жидкой каше, которой кормили рабов, конец жизни в переполненных бараках, куда их запирали на ночь. Толстые стены бараков были сложены из неотесанного камня, и зимой в них дули ледяные ветры, промораживая до костей, а летом в них стояла удушающая жара, от которой вонь пота, мочи и дерьма становилась нестерпимой.

Больше не надо было ходить, склонив голову, не смея встретиться взглядом с надзирателями, которым не требовалось особого повода, чтобы избить раба или отхлестать его кнутом. Единственной задачей этих жестоких людей было выжать максимум из каждого раба, прежде чем он умрет и его тело бросят в яму рядом с нижней частью дороги, ведущей в лагерь. Тех, кто осмеливался словом или жестом противиться надзирателям, жестоко избивали. Тех же, кто окончательно отчаивался и пытался отбиваться, подвергали распятию. Их жалобные вопли и стоны служили наглядным примером для тех, кто забыл свое место в этом безжалостном мире. Судьба немногих женщин, приговоренных к рудникам, была еще хуже. Те, кого надзиратели и охранники считали более привлекательными или кто под руку попадался, под настроение, просто тащили в сторону, насилуя и унижая всеми доступными способами, а потом снова отправляли работать или возвращали в бараки. Но даже там они не могли уберечься от преследований таких же, как они, рабов. В этих условиях не было ничего удивительного в том, что многие, не в состоянии дальше выносить издевательства, кончали с собой. Вешались на цепях, на перекрытиях крыш бараков, разбивали себе головы о стену, резали себе горло или запястья острыми кусками камня или щепками. Некоторым удавалось проглотить язык, и они умирали от удушья, ужасно корчась, прежде чем затихнуть навсегда. Что бы они ни сделали, результат был один. Их тела выволакивали из бараков и бросали поверх других гнить в яме, где их раздирали на части клювы и зубы птиц и диких зверей.

Все эти человеческие страдания служили лишь тому, чтобы не иссякал поток драгоценного металла, удовлетворяющий потребность в роскоши богатых и влиятельных обитателей далекого Рима. Кровавые деньги, сделанные на жестокости и ужасающих страданиях живых мертвецов, трудившихся в темных тоннелях рудника.

До тех пор, пока не пришел Искербел и не освободил их.

Теперь их жизнь стала нормальной, но скука работы стражников была роскошью, которую они быстро перестали ценить. Приятно было держать в руках оружие своих угнетателей, хоть все и понимали, что рано или поздно римляне вернутся, чтобы подавить восстание и жестоко наказать его участников. Когда придет этот день, они будут с мрачной решимостью сражаться насмерть, чтобы до последнего мгновения жизни остаться свободными. Свобода была самым ценным, что обрели они в этой жизни. Они уже никогда не променяют ее на мрачное подобие жизни в рабстве, где смерть становится всего лишь освобождением от страданий.

Тот, что следил за подходами к руднику, стоял, опершись руками на деревянный поручень башни. На нем была красивая зеленая туника, которую он нашел в доме прокуратора, и сейчас он слегка потирал пальцами свободной руки мягкую ткань. На ногах у него были калиги, снятые с убитого ауксилария, первая обувь в его жизни. Помимо копья в руке, у него на поясе был меч в ножнах, с богато украшенной рукоятью. Его живот был полон, и, хотя последнее вино и закончилось вчера, он надеялся еще порыться в домах в поселении, на случай если что-то не попалось на глаза другим грабителям, которые вернулись из поселения где-то час назад. Позади него трое его товарищей безмятежно спали, откинувшись на ограждение башни. Астуриец, которого назначили командовать охраной лагеря, придет лишь тогда, когда настанет время смены караула, так что можно их пока что не будить.

И тут часовой краем глаза уловил движение. На вершине холма, неподалеку от поселения, появилось облачко пыли. Затем появилась фигура человека, ведущего мула. Потом еще несколько мулов и людей, погонщиков. Они шли прямо к лагерю.

Часовой выпрямился, крепче сжимая копье. Подумал было поднять тревогу. В конце концов, это были первые люди, пришедшие к руднику с тех пор, как ушел Искербел. Но увидев, что их всего четверо, он задумался. Какая от них опасность тем, кто охраняет рудник? Если он протрубит тревогу, прибежит из лагеря астуриец, начнет спрашивать, в чем дело. Увидит немногочисленных путешественников с мулами и наверняка влепит ему пощечину за то, что зря тревогу поднял, как уже не раз бил других бывших рабов, если считал, что те пренебрегают своими обязанностями. И часовой принялся глядеть, как движется небольшая процессия людей и мулов. А затем обернулся к товарищам.

— Подымайтесь, парни. У нас гости.

Один из его товарищей приоткрыл глаза и кашлянул.

— В чем дело, Рефа?

— Какие-то люди с мулами приближаются к лагерю.

— Сколько?

— Четверо. Как думаешь, кто бы это мог быть?

— Не знаю. Да и плевать. Если подойдут ближе, скажи, что у рудника новые хозяева, пусть отваливают к чертям.

Пока они говорили, проснулись двое других и заулыбались, услышав последние слова.

Рефа шагнул к ним и толкнул ближайшего носком калиги.

— Похоже, что на мулах амфоры. Может, вино.

— Вино? — переспросил его товарищ, вставая и потягиваясь. — Что сразу-то не сказал? Если они подойдут к воротам, можно будет их уговорить, чтобы поделились. Пару емкостей, а, парни?

— Ага, — с ухмылкой сказал другой, и они вместе с Рефой подошли к краю башни, глядя на поселение.

В этот момент мулы уже вышли на главную улицу. Затем пришедшие ненадолго пропали из виду, но вскоре они вышли из-за дома и прямиком двинулись к воротам. Их вожак сидел верхом на муле, его ноги болтались по бокам животного. На нем была белая туника с капюшоном, откинутым назад, темные волосы и черты лица выдавали в нем местного. Он поднял руку в знак приветствия, продолжая вести свой небольшой караван в сторону моста через внешний ров.

— Можешь там остановиться! — окликнул его Рефа.

Мужчина потянул поводья мула, и животное остановилось. Остальные тоже остановили мулов. Рефа разглядел, что они одеты в простые туники и сандалии и у них нет оружия.

— По какому делу?

— Манлий Оскорф, виноторговец из Паластино, к вашим услугам, — ответил пришедший на местном наречии. — Слышал, что тут на руднике хозяева сменились. У людей, недавно обретших достаток, может найтись немного монет, чтобы потратить их на лучшие во всей Астурии вина.

Он показал на амфоры в плетеных корзинах, навьюченных на мулов.

— Достаточно, чтобы утолить жажду сотни человек. Если в цене сойдемся. Не хочешь попробовать, дружище?

— Почему нет? — пробормотал один из товарищей Рефы, разворачиваясь, чтобы спуститься по лестнице с башни. Другие иже собрались следом, но Рефа преградил им путь.

— У нас есть приказ. Никто не входит и не выходит без дозволения.

— Хочешь, чтобы этот астуриец стал тебе новым хозяином, так, что ли? — съязвил один из его товарищей. — Что такого, если мы посмотрим? Их всего четверо, и они без оружия. Ладно тебе, Рефа. Просто поглядим.

Не дожидаясь ответа, мужчина протиснулся к лестнице и начал спускаться прежде, чем Рефа успел возразить.

— Как же приказ?

— Приказы? К черту приказы. Я больше ни от кого не буду приказы выслушивать.

Спустя мгновение Рефа остался наверху в одиночестве. Немного подумав, раздраженно фыркнул и тоже начал спускаться к товарищам, которые стояли у ворот. Они уже сняли засов, и один из стражников с трудом открывал створки. Покрепче сжав в руке копье, Рефа повел товарищей вперед, пытаясь сохранить хоть подобие порядка.

— Смотрите внимательно, парни. Малейший признак неприятностей — и сначала бьем копьями, а потом спрашиваем. Поняли?

Они медленно вышли из ворот и прошли по мосту. Рефа все так же крепко сжимал в руках копье. Остановившись неподалеку от торговца, он внимательно оглядел его. Откормленный, с пухлыми щеками.

Торговец широко улыбнулся бунтовщикам, слезая с мула и кланяясь.

— Почтенные покупатели, клянусь всем святым, что вы не разочаруетесь, попробовав мои товары. Позвольте мне показать, что у нас есть.

Он сделал жест в сторону сосудов, лежащих в корзинах на мулах.

— Начнем с самого популярного.

Чуть наклонившись в сторону Рефы, он коснулся пальцем носа.

— А лучшее оставим напоследок, а? — тихо добавил он тоном заговорщика.

Рефа оглядел лица спутников торговца. Ничего особенного, лишь легкое беспокойство и внимательные взгляды по сторонам. Оно и понятно, учитывая, что навстречу им вышли четверо хорошо вооруженных охранников. Это совершенно естественное поведение, ведь они пошли на риск, пытаясь продать вино бунтовщикам. Но торговцам всегда приходится идти на риск, когда возможная выгода высока.

— Вот!

Торговец сделал пару шагов вперед и хлопнул по одной из амфор в корзине на боку у первого в караване мула, которого вел в поводу невысокий крепкий мужчина.

— Вино с медом из Барцино. Сладкое и освежающее.

Он вытащил затычку из амфоры и наклонился, принюхиваясь.

— О! Пьянит! Хочешь попробовать?

— Почему нет? — спросил один из стражников. — Кто знает, может, даже купим, а не просто заберем и отправим вас восвояси.

— Ладно тебе! — с усмешкой ответил Оскорф. — Нет нужды грозить, друзья мои. Зачем пугать такого честного и доброго человека, как я.

Он подозвал остальных погонщиков.

— Принесите нашим друзьям чаши!

Подчиняясь приказу, рослый худощавый погонщик подвязал поводья своего мула к поклаже того, кто шел впереди, и принялся рыться в корзине, висящей на боку животного. Потом поднял ее и понес вперед, подходя к купцу и его клиентам. Проходя мимо того погонщика, что стоял первым, он споткнулся и уронил корзину. Его товарищ повернулся, чтобы помочь ему. Спустя мгновение они оба выпрямились, и у них в руках сверкнули мечи и кинжалы. Купец же выхватил кожаный мешочек-дубинку из висящей на боку сумки и изо всех сил огрел ближайшего к нему бунтовщика. Тот упал как подкошенный.

— Бей их! — рявкнул невысокий погонщик, ринувшись на ближайшего к Рефе стражника, и со всей силы ударил ему острием меча под ребра. Тут же дернул рукоять меча туда-сюда. Раненый застонал. Другой погонщик молниеносно взмахнул мечом, ударяя стражника в голову. Лезвие разрубило кость и вонзилось в серую мякоть под ней.

Все случилось так быстро, что Рефа даже не успел среагировать, когда торговец снова ударил своим мешком-дубинкой теперь уже ему в голову. В последний момент Рефа увернулся, и тяжелый кожаный мешок просвистел мимо его уха. Рефа присел, чтобы удержать равновесие, и опустил копье. Собрал все силы, чтобы пронзить негодяя-торговца. Краем глаза он увидел, что последнего из его товарищей свалили ударом кулака в челюсть. Это не погонщики, а профессиональные убийцы, и им удалось обдурить тех, кого поставили охранять лагерь. Что ж, они дорого заплатят за этот обман. Рефа напряг все мышцы и уже собирался проткнуть купца, но тот отшатнулся. На смену широкой улыбке на лице торговца появился ужас.

В воздухе сверкнул металл, и Рефа почувствовал, как его пальцы и предплечья пронзила боль от мощного удара по древку копья. Лезвие меча глубоко вонзилось в древко, и острие копья уткнулось в землю. Прежде чем Рефа успел понять, что произошло, его горло перерезал кинжал. На тунику хлынула горячая кровь. Инстинктивно бросив копье, Рефа попятился, шатаясь и прижимая руки к горлу в тщетной попытке закрыть рану. У него закружилась голова. Оглядевшись, он увидел, что все его товарищи уже лежат. Один не шевелился, двое других корчились, получив смертельные раны. Рефа попытался закричать, поднять тревогу, но в его разрезанном горле раздалось лишь бульканье. Он зашатался, у него потемнело в глазах. Последним, что он ощутил, было чувство вины за то, что он не выполнил долг, не защитил своих товарищей в лагере. Прижимая одну руку к горлу, он выхватил из-за пояса кинжал и, спотыкаясь, ринулся на коренастого погонщика. Тот с легкостью увернулся от его удара и подставил ногу. Рефа рухнул ничком. Попытался встать, но силы уже покинули его. Он лежал, хватая ртом воздух и истекая кровью.

— Не рыпайся, ублюдок, — сказал Макрон, с силой наступив ногой на запястье бунтовщику. Пальцы Рефы разжались, выпуская кинжал. Макрон отбросил кинжал ногой в сторону, сделал шаг назад и огляделся. Метелл был занят тем, что пытался вытащить меч из спины одного из поверженных, а Цимбер снова ударил по голове мешком-дубинкой другого, который попытался сесть. Бунтовщик потерял сознание и со стуком рухнул. Катон уже шел назад с места боя, высоко подняв меч и размахивая им из стороны в сторону. Это был сигнал к наступлению для когорты. С вершины холма блеснул полированный металл, на сигнал ответили. Катон лишь надеялся, что этого не заметили бунтовщики, те, что в лагере. Убрав меч в ножны, он повернулся к остальным.

— Берем их копья. Тела бросаем под мост. Метелл, отведи мулов к домам так, чтобы их не было видно из лагеря.

Пока выполняли его приказы, Катон снова поглядел в сторону когорты. С удовлетворением отметил, что гвардейцев не видно. Они двинулись по руслу высохшей реки, огибающему поселение и примыкающему к ущелью, там, где текла другая река. О том, что там кто-то идет, можно было догадаться лишь по поднимающейся в воздух пыли. Есть надежда, что это не привлечет внимание остальных бунтовщиков, тех, что в лагере.

Затем Катон поглядел на Цимбера, который стоял, опершись на столб у ворот и тяжело дыша.

— Хорошо справился.

Цимбер тряхнул головой.

— Я и не думал, что нам это удастся.

Макрон рассмеялся.

— Ладно тебе, приятель, ты прекрасно справился. В самом деле. Если я вдруг решу у тебя старую колесницу покупать, ты мне напомни.

Цимбер с трудом улыбнулся, отходя от столба и делая глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Так-то лучше, — сказал Катон, хлопнув его по плечу. — Но это было самое простое. Не забывай об этом, хорошо?

— Постараюсь, командир.

— О большем я и не прошу.

Метелл спрятал мулов и вернулся. Катон повел свой небольшой отряд внутрь, на территорию рудника. Слева в ряд стояли навесы, под которыми были сложены инструменты — заступы и лопаты — длинными рядами. Далее тянулся утес из камней и красноватой земли, походя на огромную рану в боку горного хребта. В основании утеса виднелись отверстия тоннелей, расположившиеся через равные промежутки, от них до самого ущелья, в котором текла река, тянулась ровная площадка. Тут и там виднелись кучи земли, которую вытащили из тоннелей.

— Держимся вплотную к утесу, — приказал Катон, переходя на легкий бег. Они двинулись по дороге, ведущей в верхнюю часть лагеря, в четырех сотнях шагов от них. Там, где раньше шли работы, никого не было, лишь темные силуэты птиц неторопливо кружили у дальнего конца рудника. Катона это не удивило. Место пустынное, а те, кого раньше заставляли тут работать, вряд ли захотят снова сюда приходить, вспоминая прошлое. Продолжая бежать, он оглянулся, убеждаясь в том, что остальные не отстают. Сейчас самое главное — найти прокуратора, прежде чем противник узнает о приходе когорты. Они подобрались к дороге, ведущей вверх, к домам на скальном карнизе, и Катон увидел стоящие в ряд крепкие шесты, на которых висели железные цепи. Дальше, в небольшой выемке в утесе, которую они увидели, лишь подобравшись ближе, стояли еще несколько шестов, повыше, с перекладинами. К каждому шесту был прибит человек. Все были мертвы, кроме одного, который медленно двигал головой из стороны в сторону, беззвучно шевеля потрескавшимися пересохшими губами.

Подбежав к распятым, они сбавили темп, и у Катона отхлынула кровь от лица. Он остановился, в ужасе глядя на распухшие изувеченные тела.

— Кто они? Рабы?

— Надзиратели или воины гарнизона, скорее всего, — ответил Макрон. — Бедняги.

Услышав хруст камней под подошвами, единственный выживший открыл глаза и уставился на них. Его губы шевелились, он пытался что-то сказать, но смог издать лишь хриплый стон.

— Мы должны помочь ему, — сказал Цимбер, нерешительно двинувшись к распятому.

— Нет, — отрезал Катон. — Нет времени. Идем дальше.

— Командир, — возразил Метелл. — Мы должны…

Катон развернулся и гневно глянул на него.

— Он уже мертвец. Спасать его поздно. Закрой рот и выполняй приказ.

— Погоди, — сказал Макрон. — Кое-что мы можем для него сделать.

Подойдя к кресту, он поднял копье. Приложил острие к телу распятого, под ребра, и поглядел тому в глаза. Тот стиснул зубы и кивнул. Не раздумывая, Макрон с силой ткнул копьем, так, чтобы острие дошло до сердца. Распятый откинул голову, его рот открылся в беззвучном крике, его тело одеревенело, потом несколько раз дернулось, прибитое к кресту сквозь запястья и лодыжки, а затем он повис, обмякнув, как кусок мяса в мясницкой лавке. Макрон выдернул копье, отходя в сторону, чтобы не попасть под струю крови.

— Хорошо, — мрачно сказал Катон. — Представление окончено. Идем. Цимбер. Вперед!

Они спешно пошли дальше, подымаясь в гору. Над их головами пронзительно и хрипло кричали птицы, кружась в горячем воздухе. В сотне шагов впереди дорога разворачивалась и уходила еще круче вверх, ведя к лагерю. Римляне бежали в тени склона, тяжело дыша. У поворота Катон ощутил мерзкий обволакивающий запах, кисловатый, сразу поняв, что это. Запах разлагающихся тел.

— Чтоб меня, — буркнул Макрон, с отвращением морща нос. — Я уж думал, хуже не будет.

Цимбер прижал ладонь к лицу, прикрывая рот и тоже морща нос. Добежав до поворота, они увидели источник запаха. В земле была вырыта глубокая яма, почти доверху заполненная лежащими друг на друге трупами. Большинство трупов были обнаженными, на других были какие-то тряпки. Те, что пролежали дольше, покрылись пятнами и распухли. В некоторых трупах зияли дыры, там, где птицы и звери рвали их, чтобы добраться до внутренних органов. Те, которых бросили в яму недавно, лежали сверху, у них были раны от оружия. Катон с отвращением понял, что среди них много женщин и детей. Несомненно, это обитатели поселения и родные тех, кто работал в лагере. Их привели, убили и бросили в яму к телам рабов, чьим трудом они когда-то жили. Кровавый непрестанный круговорот мести.

— Ублюдки, — задыхаясь, сказал Цимбер.

— Которые? Наши или их? — уточнил Катон. — Пошли, времени нет, дорогу знаешь, так что теперь веди.

Цимбер стоял смертельно бледный, и Катон резко тряхнул его за плечо.

— Соберись, парень. Иначе мы окажемся там, рядом с ними.

Цимбер кивнул. Нервно сглотнув, он отвернулся от мрачной картины смерти и начал подыматься вверх по дороге к скальному карнизу, на котором был возведен лагерь. Когда они оказались в прямой видимости первого из домов, Катон молча дал знак остановиться и пополз вперед вместе с Цимбером вдоль камней по краю дороги там, где она выходила на широкий скальный карниз в тени горного хребта. Потом он присел, оглядывая лагерь. Справа от него был дом прокуратора. Простые беленые стены, фундамент из отесанных камней. Черепичная крыша, в задней части дома ветви с листвой — значит, там сад. От остального лагеря дом отделяло с полсотни шагов. Прочие дома были намного меньше. «Жилье надзирателей, гарнизона и других работников», — решил Катон. Позади них виднелась стена с укрепленными воротами. По стене шла галерея, с которой открывался вид на бараки рабов внизу. Ворота были широко открыты, там, где раньше бдительные стражи следили за бараками рабов, теперь никого не было.

Большая часть бунтовщиков, оставленных охранять лагерь, заняла дома гарнизона. Сидя на скамейках, они играли в кости, смеялись и разговаривали, наслаждаясь недавно завоеванной свободой. У входа в дом прокуратора тоже был охранник, но он сидел на табурете, опершись спиной на стену и уронив голову на грудь, поскольку спал.

— Не скажу, что меня впечатляет охрана своего лагеря бунтовщиками, — сказал Катон. — Может, они и отважны, но дисциплина у них дерьмовая. Есть еще способ войти в дом прокуратора?

Цимбер кивнул, показывая на боковую стену дома, примыкающую к утесу, рядом с дорогой.

— Позади дома площадка, которую прежний прокуратор приказал расчистить в качестве места для тренировок. Вход дальше, ближе к баракам рабов.

Катон оглядел стену. Хотя проход между утесом и задней стеной был узок, там вполне можно пробраться, если их не обнаружат. Если это случится, будет легко перекрыть оба выхода, поймав их в ловушку. Он подозвал Макрона и Метелла и принялся объяснять свой план.

— Входим вон там. Находим прокуратора и защищаем его, пока когорта не захватит лагерь. По команде.

Между ними и углом дома было открытое место. Никто не смотрел в эту сторону, а часовой у входа в дом, похоже, так и спал. Если пробежать всем сразу, есть риск, что их заметят. Поэтому Катон лег на живот и выполз из-за камня, а затем пополз дальше, по каменистой почве, из которой торчали редкие пучки травы. Добравшись до угла дома, он сел на корточки и махнул рукой, давая знак ползти следующему. После Макрона пополз Метелл, а затем настала очередь Цимбера. Проводник глянул влево, лег на живот и двинулся вперед на четвереньках, шурша и подымая в воздух пыль.

Катон неотрывно глядел на бунтовщиков и увидел, как один из них встал и сделал пару шагов в сторону дома прокуратора.

— Цимбер! — прошипел он. — Ложись! Быстро!

Проводник замешкался, вопросительно глядя на Катона. Мгновение казалось, что он поползет вперед как ни в чем не бывало. Катон резко махнул рукой вниз, и Цимбер плюхнулся на живот, вжавшись в землю. Поднялось облачко пыли, но быстро осело. Катон напряженно смотрел из-за угла, следя за бунтовщиком. Тот глядел в их направлении еще мгновение, но затем потянулся, расставляя руки в стороны и поводя плечами, и вернулся к своим товарищам.

Катон выдохнул с облегчением и дал знак Цимберу, чтобы тот двигался дальше.

Когда он добрался до угла дома, Макрон ткнул в него пальцем.

— Ты что творишь, придурок? Хочешь, чтобы нас прибили?

Цимбер дрожал.

— Виноват, командир. Я… я…

— Без разницы, — вмешался Катон. — За мной.

Он повел их вдоль стены, осторожно пробираясь в тех местах, где край обрыва был совсем близко к стене дома. Они уже почти добрались до дальнего угла дома, когда вдалеке послышался крик, а потом и другой. А затем зазвонил колокол. Катон и остальные остановились, оборачиваясь.

Цимбер дернулся как от удара.

— Благой Юпитер, они за нами идут!

— Дурак, они когорту увидели, а не нас. Пошли дальше.

Они двинулись дальше, перелезая через камни, и добрались до края стены. Катон с колотящимся сердцем остановился и выглянул за угол. Все так, как описал Цимбер. Расчищенная полоска земли, посередине столб для отработки ударов мечом и большая мишень для тренировок в стрельбе и метании дротиков. Прежний прокуратор явно мнил себя настоящим воином. Снаружи никого не было, но из дома уже доносились крики. Махнув рукой остальным, Катон пошел вдоль задней стены дома к арчатому проходу посередине. Там была дверь с массивной железной задвижкой. Катон приложил к ней ухо, но ничего не услышал. Сжимая копье в правой руке, он собрался с духом и тронул задвижку. Она поднялась со скрежетом, и дверь открылась, лишь слегка скрипнув петлями. За ней оказался небольшой дворик. По обе стороны виднелись камеры, а напротив Катон увидел вход в короткий коридор, ведущий в сад.

Он двинулся вперед, остальные последовали за ним. Катон осторожно заглядывал в небольшие комнаты по обе стороны двора. По большей части они оказались пусты, если не считать странных куч тряпок или одеял. В одной комнате стояли корзины с запасной черепицей и кирпичами. Ближе к коридору были еще две комнаты, побольше, с массивными дверями, закрытыми на засовы. В дверях были небольшие зарешеченные окошки. Макрон поглядел внутрь и увидел в полумраке трех людей, закованных в цепи и сидящих на каменном полу. Один из них прищурился, поглядев на него, и плюнул.

— Эти гниды опять пришли, парни, чтобы нас поколотить.

— Чудесно, — ответил Макрон. — Если ты именно этого хочешь…

Пленник дернулся.

— Вы римляне? Римляне!

Он толкнул соседа.

— Наши ребята. Наконец-то, черт возьми.

— Тихо, — скомандовал Катон, пока Макрон открывал засов. — Молчать, мать вашу!

Макрон открыл дверь, и камеру наполнил солнечный свет. Катон увидел троих мужчин с синяками и порезами на лицах и руках, сидящих посреди собственных нечистот. Тот, что отозвался первым, поднял руки и потряс цепями.

— Снимите их с меня!

— Тихо уже! — рыкнул Катон. — Среди вас есть прокуратор?

— Гай Непон? Он в соседней камере.

Катон вышел из камеры.

— Метелл, забирай их отсюда.

Сам он подошел к соседней двери, сдвинул засов и вошел. На полу лежал человек, скрючившись. Он был наг, а его кожа была покрыта ожогами и порезами, местами равномерно лиловая от ужасающего избиения, которому он подвергся. Катон присел рядом и осторожно тронул его за плечо.

Мужчина застонал и дернулся, пытаясь отползти в сторону.

— Цимбер, найди, во что одеть прокуратора, и охраняй его, как себя самого.

Катон вышел из камеры и столкнулся с Макроном. У того было печальное лицо.

— Они в ужасном состоянии, командир. Мы с ними далеко не уйдем.

— Тогда нам придется остаться и ждать, пока когорта не займет лагерь. Если мы…

Их разговор прервал тревожный крик. Повернувшись к коридору, они увидели бунтовщика, который, приложив руки ко рту, кричал, повернувшись в сторону главного входа.

— Дерьмо! — пробормотал Катон и, опустив копье, ринулся вперед. Следом за ним ринулся и Макрон. Услышав топот их ног, бунтовщик обернулся, разинув рот, а затем бросился бежать, перепрыгивая через красиво подстриженые кусты в саду. Появился другой, с обнаженным мечом. Мгновенно оценив ситуацию, он тоже стал звать подмогу.

Катон и Макрон мгновенно пробежали через сад. Это место являло собой разительный контраст с суровым ландшафтом остальной территории рудника. Аккуратными рядами стояли кипарисы и плодовые деревья разных сортов, засыпанную гравием площадку окаймляли аккуратно подстриженные кусты, деля ее на секторы. Посередине был квадратный пруд с небольшим фонтаном в виде дельфина. По всему саду через равные промежутки стояли крепкие деревянные скамьи. Картина цивилизованной безмятежности посреди жестких образов имперского рудника. Эта мысль промелькнула в голове Катона и тут же исчезла, когда он поднял взгляд. Из двери дома выбегали бунтовщики, во главе их был могучий воин в полированном нагруднике. Яростно поглядев на Катона, он выкрикнул приказ и ринулся вперед.

Катон мгновенно толкнул Макрона назад, к отделению для рабов.

— Отходим!

Выбежав в коридор, они захлопнули окованную дверь.

— Метелл! Цимбер! Ко мне! — крикнул Катон, бросая копье, подпирая дверь плечом и отставляя ноги, чтобы сдержать удар. Макрон сделал то же самое. Остальные подбежали к ним.

— Их слишком много, — сказал Катон. — Если кто-то попытается прорваться, бейте копьями.

Метелл и Цимбер кивнули, поднимая копья над головой и хватая их обеими руками, готовые ударить. Раздались голоса и хруст подошв по гравию, и в следующее мгновение на дверь навалились с другой стороны. Катон и Макрон немного пошатнулись, но снова уперлись изо всех сил. Катон оказался ближе к краю и, увидев, что дверь немного приоткрылась, выхватил кинжал и сжал его рукоять. Дверь снова дернулась, и несмотря на их усилия, начала понемногу открываться. Рядом с лицом Катона появились чьи-то пальцы, и он сразу же ударил кинжалом, прорезав их до кости. Раздался вопль боли и ярости, и рука исчезла. На мгновение дверь перестала открываться.

— Навались! — рыкнул Катон, всем телом упираясь в деревянную дверь.

Внезапно дверь громыхнула, открываясь шире. В просвет Метелл увидел врагов.

— Они скамейку взяли! — крикнул он, быстро нанося удар копьем и отдергивая его.

Бунтовщики снова ударили, используя скамейку в качестве тарана. У Катона заныло плечо. Бунтовщики напирали, понемногу оттесняя двоих римлян.

— Дело плохо, парень! — рыкнул Макрон. Он оказался в углу между стеной коридора и открывающейся дверью. — Так нам их не удержать.

Катон и сам понял, что нет смысла и дальше пытаться удержать дверь.

— По команде отходим. Обороняемся в коридоре.

Макрон кивнул. Они держали дверь как могли, но тут в нее снова ударили скамейкой.

— Назад!

Они отскочили в коридор, и дверь с грохотом распахнулась. Не ожидавший этого бунтовщик упал на пол, в коридор. Метелл мгновенно ударил ему копьем промеж лопаток, перебив хребет. Бунтовщик начал корчиться, а его обескураженные товарищи бросили скамейку и взялись за оружие — несколько человек с копьями и мечами во главе с могучим воином, у которого в руке был гладий меч легионера. Бунтовщик рубанул мечом по древку копья Метелла с такой силой, что оно ударилось в стену коридора и сломалось.

Удивленно приподняв брови, опцион глянул на сломанное древко, но тут же ткнул расщепленным концом противнику в предплечье и нагнулся, чтобы подобрать копье Катона. Легкое ранение, похоже, лишь разозлило главаря бунтовщиков, и он выдернул обрубок копья из раны и швырнул в лицо Катону. Древко попало ему плашмя в лоб, сильно, но Катон отступил от удара лишь на шаг. Воин ринулся вперед, отталкивая Катона и бросаясь на Цимбера.

Проводник держал копье дрожащими руками, но не отступил и в отчаянии попытался ударить копьем. Удар был слишком слабым, чтобы остановить противника, но острие копья попало астурийцу в щеку, расссекая плоть, и скользнуло по кости, а затем попало в глаз. Вражеский воин гневно заревел и попятился, шатаясь и прижимая руку к глазнице. Из-под его пальцев хлынула кровь. Потрясенные его отступлением, остальные бунтовщики моментально растеряли весь запал и остановились на пороге. Макрон воспользовался возможностью и ринулся вперед, рубя мечом направо и налево. Бывшие рабы отшатнулись, некоторые побежали назад, через сад. Астуриец продолжал пятиться, прижимая ладонь к лицу. Потом поглядел на Макрона оставшимся глазом и поднял меч, готовый отразить удар.

Катон понял, что численное преимущество не на их стороне.

— Оставь его! — крикнул он. — Держим коридор. Метелл, бери скамейку, подопрем дверь. Прежде чем эти ублюдки в себя придут.

И улыбнулся Цимберу.

— Отлично! Мы еще сделаем из тебя воина. А теперь пошли.

Они отбежали к камере, той, где лежали в корзинах черепица и кирпичи. Подтащив корзины к двери, они принялись складывать их, а потом подперли дверь скамейкой под засов. И отошли назад, держа оружие наготове в ожидании вражеской атаки. В саду еще кричали, но к крикам присоединились звуки горнов когорты, доносившиеся поверх стен. Катон приказал Кристу как можно больше шуметь, как только они войдут в лагерь, чтобы отвлечь бунтовщиков от их попытки спасти заложников.

— Уже немного осталось, — спокойно сказал Катон, чтобы подбодрить Цимбера и пленников. — Еще мгновение сдержать этих ублюдков.

За дверью послышался громкий голос, задававший ритм, а затем раздался грохот. Дверь вздрогнула, с потолка коридора посыпалась штукатурка. Враги снова пытались выломать дверь скамейкой.

Катон обнажил меч, делая глубокий вдох, чтобы унять бешеное сердцебиение.

— Стоим…

Громыхнул следующий удар, одна из досок двери треснула, Катон почувствовал, как ему на кожу попали мелкие щепки. Он подпер скамейку телом, чтобы не дать ей упасть, и в следующее мгновение дверь снова дернулась. С потолка коридора упал целый пласт штукатурки. Доска сломалась, и, пока бунтовщики снова разбегались с тараном в руках, Катон увидел их. Астурийский воин продолжал командовать. Снаружи все громче звучали горны. Катон и его товарищи ощутили прилив надежды, услышав, как зазвучали крики и зазвенело оружие. В дверь ударили еще три раза, сломав еще одну доску, а затем атака прекратилась.

Катон и его товарищи услышали отчаянные крики и гневный рык астурийца. Но он уже не возымел эффекта. Через дыру в двери Катон увидел, как бунтовщики бегут через сад. Астуриец снова схватил скамейку, в последний раз ударив ею в дверь зло и разочарованно, а затем исчез. Когда хруст подошв по гравию стих, Катон переглянулся с Макроном.

— Похоже, ушли.

— Будем надеяться, командир. Еще пара ударов, и дверь бы распахнулась, что шлюхины ноги.

Катон вздрогнул от пошлого сравнения.

— Мне бы такое в голову не пришло, но да.

Они опустили оружие, держа его наготове и прислушиваясь, не вернутся ли враги.

Цимбер нервно облизнул губы.

— Думаешь, они сбежали, командир?

— Понятия не имею. Но надо быть начеку.

Долго ждать им не пришлось. В саду послышался топот ног, и Катон приказал приготовиться. Его товариши подняли оружие, напряженно глядя на дверь. Спустя мгновение скамейка исчезла из виду, и в щели появился силуэт. А потом они увидели лицо трибуна Криста, который осторожно заглянул внутрь.

— Префект Катон, это ты, командир?

— Еще бы, черт побери.

Макрон слегка толкнул Катона.

— У тебя кровь идет, парень. Этот ублюдок тебя древком копья ударил — от этого.

Убрав меч в ножны, Катон вдруг осознал, что у него болит лоб. Осторожно прикоснулся ко лбу пальцами и ощутил под ними что-то липкое и теплое. Кость не задета, с облегчением подумал он. И поглядел на Криста.

— Никогда бы не подумал, что такое скажу, но рад тебя видеть. Открывай эту проклятую дверь и пошли за хирургом. С прокуратором дело плохо.

Глава 22

— У него сломаны рука, ребра, выбито несколько зубов, перебиты колени. Ожоги на ягодицах и гениталиях, а еще несколько ранений и множество уколов от заточенного оружия… — перечислил хирург раны прокуратора, загибая пальцы, и тряхнул головой. — Эти ублюдки его отделали сверх меры, а потом еще добавили.

— Он поправится? — спросил Катон.

Хирург приподнял брови.

— Конечно, нет, командир. Ему повезет, если он вообще выживет. Если и выживет, то уже никогда не сможет нормально ходить и у него останется много шрамов.

— Ладно, — с нетерпением сказал Катон. — Как скоро он сможет говорить?

— Говорить? Человеку нужен покой, командир. Я сделал все, что мог, и напоил его сонным отваром, чтобы его тело расслабилось и могло исцелиться.

— Сонный отвар? — переспросил Катон, хмурясь. — Будь ты проклят. Мне нужно, чтобы он бодрствовал. Мне нужно поговорить с ним как можно быстрее. Сколько времени он спать будет?

Хирург задумчиво почесал подбородок.

— Насколько я могу судить, как минимум до утра. Может, и дольше.

Катон скрипнул зубами и кивнул.

— Что ж, хорошо. Но ты сообщишь мне сразу же, как он глаза откроет, понял?

— Да, командир.

— Что у нас с потерями? Сколько человек погибло?

Хирург улыбнулся.

— Тут у нас хорошие новости. Никто не погиб. Шестеро, раненных в стычке, когда мы только вошли в лагерь. У троих просто порезы, у двоих сломаны кости, один потерял руку. Одноглазый ублюдок, сущий громила, отрубил ему руку мечом, пока ребята его в куски не порубили. Так что очень легко отделались, командир.

— Хорошо. Где ты их разместил?

— В столовой в доме прокуратора, командир.

Катон поглядел на спящего чиновника. С Непоном пришлось возиться прямо в камере, а затем его уложили на матрас, который принесли из дома. Плохо, что нельзя расспросить прокуратора сейчас же, но можно поговорить с другими, освобожденными из плена. А потом надо будет заняться лагерем. Подготовить его к обороне. Наверняка Искербел очень скоро узнает, что рудник захвачен, и он обязательно постарается воспользоваться шансом и разгромить когорту, пока не подошло подкрепление. Разгром элитного отряда римской армии воодушевит его сторонников и докажет, что римлян тоже можно побеждать.

Трое бывших заложников стояли во дворе. Макрон снял с них цепи, и, хотя у них остались кровавые мозоли на запястьях, лодыжках и шеях, они были рады уже возможности свободно стоять на свежем воздухе. Когда Катон вышел из камеры, где оставался Непон, они попытались стать по стойке «смирно». У них еще не было возможности смыть с себя нечистоты, и от них так воняло, что Катон не сдержался и сморщил нос.

— Первым моим приказом будет вымыться.

— Да, командир. Виноваты.

— Вольно. Кто из вас старший по званию?

Самый низкий ростом, светловолосый мужчина с голубыми глазами и светлой кожей, вероятно, кельт, кивнул Катону.

— Опцион Пастерикс, командир. Командир гарнизона. Из третьей галльской когорты.

— Рассказывай, что здесь произошло. Я не вижу, чтобы здесь был бой, из чего делаю вывод, что Искербелу не пришлось особо сражаться.

— Нет, командир, — ответил Пастерикс, переминаясь с ноги на ногу. — У нас не было шанса дать бой. Их были тысячи. Мы бы удержали их день-два на стене, но прокуратор не дал. Искербел прислал переговорщика и приказал сдаться на рассвете, иначе умертвит всякого, кто есть в лагере, а Непона подвергнет бичеванию и распнет. Чтобы подтвердить свои слова, Искербел привел к стенам десятерых римлян из поселения, и их обезглавили прямо перед воротами, а головы бросили через стену прокуратору.

Опцион ненадолго умолк, а затем заговорил снова:

— Если честно, командир, Непон не бесстрашный воин. Но с рудником он управлялся неплохо, насколько я понимаю. В любом случае, на рассвете он сказал, что сдает рудник, если бунтовщики обеспечат безопасный проход до Тарракона тем, кто работал у него, и их семьям. Искербел дал слово. Но, как только мы сдали оружие, его люди набросились на нас. Отвели к яме и начали резать глотки и бросать тела вниз. Меня и двоих ребят пощадили лишь потому, что мы были телохранителями прокуратора, и Искербел сказал, что ему потребуются свежеотрубленные головы, когда он будет обсуждать выкуп за Непона.

— Спасибо, что мы пришли, а, мать нашу?! — сказал Макрон.

— Что случилось потом? — спросил Катон.

Пастерикс почесал подмышки.

— Мы не видели, командир, были в камере. Но бунтовщики, которые нас охраняли, сами рассказали. Похоже, Искербел освободил рабов и позволил им делать все, что им вздумается, с лагерем и поселением. Покончив с местными, рабы принялись за римлян и побросали их в яму.

Катон помолчал, мысленно поклявшись себе, что заставит вождя бунтовщиков и его приспешников дорого заплатить за их зверства. Если, конечно, у него будет шанс отомстить. В нынешних обстоятельствах на это надеяться не приходилось. Отбросив ненужные мысли, он переключился на более важные вопросы.

— Что случилось с запасом серебра, который был на руднике?

Опцион покачал головой.

— Не знаю, командир. Полагаю, бунтовщики с собой забрали. Когда они нас в камеру бросили, я ничего об этом не слышал.

— Ты уверен? Вообще ни словом не упомянули?

Пастерикс на мгновение задумался.

— Никак нет, командир. Уверен.

Странно, подумал Катон, если это действительно правда. О таком богатстве наверняка должны были хоть слово сказать. Может, просто заложники не слышали. Оставалось надеяться, что прокуратор, когда придет в себя, расскажет побольше. Теперь надо заняться обороной лагеря. Катон внимательно поглядел на опциона.

— Как себя чувствуешь, Пастерикс?

Тот потянулся и вздрогнул.

— Лучше, командир. Изрядно лучше.

— Мне нужно, чтобы ты показал мне и центуриону Макрону весь рудник. Сможешь?

— Да, командир.

— Молодец, тогда пошли, займемся этим.

Они прошли по коридору, через сад и вошли в дом. Сад был образцом утонченного вкуса, за ним хорошо ухаживали, а убранство дома было не менее роскошно. Изящная мебель, красивые картины сцен охоты и из мифов. Их шаги звучали как-то глухо, пока они шли через жилище прокуратора. Катон повернулся к опциону и показал на пол.

— Пол с подогревом?

— Да, командир.

Катон поджал губы и поглядел на Макрона.

— Похоже, Непон был очень неравнодушен к комфорту своего тела.

Макрон слегка улыбнулся.

— Никогда не слышал, чтобы имперским прокураторам так хорошо платили. Полагаю, что не все серебро из этого рудника попадало в Рим.

— Похоже на то.

Они вышли из дома, миновали передний двор и оказались на открытом месте, отделявшем дом прокуратора от остальных, тех, где жили работавшие на руднике. Вокруг сидели и стояли сотни гвардейцев. Те, что поближе, поспешно поднялись, отдавая честь Катону и двум его спутникам. Катон двинулся туда, где над шлемами воинов возвышались штандарты. Там был Крист вместе с центурионами и знаменосцами.

Они отдали друг другу честь, и Катон заговорил.

— Закончили, очистили все от бунтовщиков? — спросил он.

— Только что, командир. Последние из них прятались в бараках рабов. Может, пару-тройку упустили. Пленных нет, в любом случае.

— Ни одного?

— Они не сдавались, командир. Я им дал шанс, но они дрались до конца, как загнанные в угол звери.

Крист кивнул на кучу окровавленных тел у дороги, ведущей к руднику.

Катон оглядел трупы.

— Пусть их бросят в яму.

— Есть, командир.

— Внешнюю стену рудника должны охранять две центурии постоянно. Пусть обыщут поселение, найдут все припасы, что остались, а потом закроют ворота. Центурион Пульхр?

Коренастый командир вышел вперед.

— Да, командир?

— Возьмешь сорок человек. Обыщете лагерь. Все, что найдете, несите в дом прокуратора. Выполняй.

Пульхр отдал честь и побежал в сторону своей центурии. Катон повернулся к Пастериксу и Макрону.

— Хорошо, давайте осмотрим эту проклятую дыру. Начнем с дальнего конца лагеря. Веди.

Они миновали стену, отделяющую лагерь от бараков рабов, стоящих друг от друга на расстоянии вытянутых рук. Пахло нечистотами. В стенах виднелись небольшие сточные дыры, через равные промежутки от которых шли сточные канавы в сторону утеса и вниз, к раскопу. К счастью, с того момента, как Искербел освободил рабов, каналы пересохли. За зоной для рабов виднелись стена, ров и ворота, за которыми располагались приземистые каменные сооружения, окруженные камнями и насыпанной землей.

— А это еще что? — спросил Макрон.

— Хранилища для воды, командир, — ответил Пастерикс, показав на русло на крутом склоне позади сооружений. — Их наполняли, открывая затвор на акведуке, который питается от горных рек и идет к Астурике. Но до него можно добраться только с другой стороны хребта, очень уж склон крутой.

Забравшись на край ближайшего хранилища, Катон осмотрелся. Зрелище было впечатляющим. Хранилище было шагов сорок в длину и двадцать в ширину, изнутри оно было выложено бетоном. Вода заполняла его где-то на две трети, не меньше чем на десять футов в глубину. Изрядный объем воды. Со стороны раскопа в стенке хранилища был сделан большой затвор, ведущий к выложенному бетоном глубокому сливу, доходящему до края утеса. Вдоль обрыва расположились еще шесть хранилищ, и в каждом блестела вода. Прекрасный пример инженерной мысли и лишнее доказательство масштаба задач, которые привычно ставили перед собой римляне. Катон не удержался от гордости за достижения цивилизации, к которой он принадлежал. О таких достижениях варвары и мечтать не могли. Но он тут же напомнил себе о темной стороне всего этого и мрачно поглядел в сторону бараков. За достижения цивилизации, которыми пользовались немногие, всегда приходилось платить многим другим.

— От жажды точно не умрем, — сказал Макрон. — Только воду и остается пить, раз эти ублюдки все вино выпили.

Катон пошел вниз по склону, в сторону утеса, где обрывались лотки сливов. В паре сотен футов внизу располагался раскоп, и там уже расхаживали крохотные фигурки гвардейцев, которые осматривались в новом для себя месте. Хорошее место, чтобы видеть весь рудник, поселение и окружающую местность, долины и горы, тянувшиеся до горизонта и пропадавшие в дымке.

— Здесь надо устроить постоянный наблюдательный пост, немедленно.

— Есть, командир, — ответил Макрон, кивая.

Катон поглядел на поселение.

— Дома слишком близко к внешнему рву. Нам надо будет их снести. Сначала запалим пожар, от форума, а потом снесем все, что сможем, из оставшегося. Это обеспечит открытое место перед стеной.

— Снести поселение? — переспросил Пастерикс и шумно вдохнул. — Это будет не слишком приятным приказом, командир.

— Осмелюсь предположить, что большинству собственников домов это уже безразлично, — сухо ответил Катон. — Если кто-то будет недоволен моим приказом, пусть жалуется губернатору.

Он перевел взгляд на ров и стену. Они служили скорее, чтобы удерживать на руднике рабов, чем для обороны от решительного штурма. Ров неглубокий, стена невысокая, да и не слишком толстая.

— Нам необходимо сделать все возможное, чтобы укрепить первую линию обороны. И сделать следующую… вон там, где ущелье подходит к утесу. Ничего сложного, только то, что позволит выиграть время и организованно отступить. Последняя линия обороны будет у верхнего конца дороги. Врагу придется забираться вверх и атаковать на узком фронте, что нам на руку.

— А если бунтовщики пробьются и там? — спросил Макрон.

— Можно укрепить дом прокуратора или обороняться за стеной у бараков рабов.

— Это будет наш последний рубеж.

— Да, — согласился Катон. — Будем надеяться, что до этого не дойдет.

— Надеяться можно на все, что угодно, — ответил Макрон, едва улыбнувшись, и помрачнел. — Насчет других вариантов думать не хочется, учитывая, что мы уже увидели.

Катон выразительно кивнул и перевел взгляд на крутой склон позади лагеря. Сквозь почву проступали скальные выступы, и во многих местах склон был почти отвесным.

— Похоже, с того направления попасть в лагерь невозможно. Не знаешь, Пастерикс, нет ли тропинок, которые вели бы наверх?

— Никаких, командир. Туда даже козы боятся лазать.

— Значит, одним поводом для беспокойства меньше, если только противник не зайдет наверх с другой стороны и не станет сбрасывать камни на лагерь. Но даже это было бы скорее помехой, чем реальной опасностью.

Катон поглядел на скалистые утесы над головой.

— Они могут попытаться спустить людей на веревках, по расщелинам. Так что придется выставить дозоры на всякий случай… Еще что-то есть, что мне следует узнать, опцион? Другие способы пробраться на рудник и в лагерь? Потенциально опасные участки? Что насчет ущелья?

Пастерикс покачал головой.

— Оно отвесное, командир. Не больше пятидесяти футов, но река бурная. Через нее не перебраться. Чтобы попытаться сделать это на лодке, надо быть полным идиотом, не говоря уже о том, что для начала придется спустить ее туда.

— Постараюсь посмотреть, когда будет возможность, — сказал Катон, еще раз оглядевшись, чтобы убедиться в том, что он ничего не упустил, и хлопнул ладонью по ноге. — Очень хорошо. У нас еще где-то час светлого времени. Давайте начинать.

Кучи земли и камня из тоннелей представляли собой отличный материал, чтобы укрепить первую стену. Две центурии стояли, готовые к бою, а остальные воины когорты сложили оружие и сняли доспехи, а затем взялись за лопаты и тележки. Они подвозили землю и камни к внутренней стороне стены, укладывая их слой за слоем и плотно утрамбовывая. Тяжелая работа после дневного перехода и боя за лагерь, но Катон приказал всем трудиться, пока не стемнеет. Лишь тогда воинам было позволено поесть и устроиться на ночлег в казармах, где раньше жили воины гарнизона, надзиратели и остальные свободные работники. Места не хватало, и центурии Макрона пришлось расположиться в доме прокуратора вместе с командирами.

Осталось сделать еще одно дело, и Катон вывел одну из центурий в поселение. Они начали с ближайших домов, складывая в кучи мебель, корзины, ткань, все, что может гореть, а потом щедро полили каждую кучу маслом. Когда они добрались до края форума, Катон приказал всем, кроме одного отделения, вернуться на рудник. С оставшимися он разжег трут, поджег факелы, и они принялись поджигать дома, ближайшие к стене. Когда Катон присоединился к Макрону, стоящему на надвратной башне, языки пламени уже поднялись высоко, освещая ночь. Ближайшие дома пылали, оранжевые и красные языки пламени вырывались из дверных и оконных проемов. Сквозь черепичные крыши проникал колеблющийся свет, а затем дерево стропил прогорело, и крыши начали обваливаться. Из образовавшихся дыр вырывались новые языки пламени, рассеивая темноту. Пожар перекидывался с дома на дом. Ветер был совсем слабый, так что пожар разгорался медленно, понемногу охватывая поселение, но стоящие на стенах и башне уже ощутили обжигающий жар, и им пришлось отойти, укрываясь за недавно насыпанной к стене землей.

— На мили видно будет, — сказал Макрон.

— Ничего не поделаешь. Если бы подожгли поселение днем, противник увидел бы дым. Надо было сделать это сейчас, чтобы у нас было время снести то, что останется, когда пожар потухнет. Не стоит оставлять врагу укрытия к тому времени, когда он сюда явится.

Макрон глядел на огонь, и пламя окрасило его лицо в красноватый цвет.

— Думаешь, Искербел явится к нам?

— Да, и возьмет с собой всех, кого сможет.

— Ты в этом, похоже, просто уверен, парень.

— Я бы так поступил на его месте. В силу двух причин. Во-первых, уничтожить когорту преторианской гвардии почетно. Это упрочит его репутацию и одновременно посрамит императора. Во-вторых, он обязательно задумается над тем, зачем это Вителлий послал вперед основных сил одну когорту. Зачем он послал ее именно к этому руднику. Судя по тому, что рассказал нам Пастерикс, он не смог найти слитки. А теперь, когда мы здесь, ему будет нетрудно догадаться, что мы пришли сюда за чем-то ценным.

Макрон поглядел на Катона.

— Если серебро еще здесь, то, во имя Гадеса, где же оно?

Катон задумался.

— Надеюсь, что прокуратор сможет нам рассказать завтра.

— А что, если ублюдок откинется у нас на глазах?

Катон улыбнулся.

— Тогда приходит в голову лишь поговорка насчет иголки в стоге сена. Еще одно испытание от богов, чтобы помучить нас, брат.

— К черту, — буркнул Макрон. — Меня больше беспокоит, что мне живот долбаным копьем проткнут, когда Искербел сюда придет… что если бунтовщики уже забрали слитки?

— Могли и забрать, — с сомнением ответил Катон. — Но это не остановит Искербела в желании уничтожить нас. Это, полагаю, мы должны принять как данность. Мне другая мысль в голову пришла. Что, если до Искербела лишь дошли слухи, что на одном из рудников спрятана куча серебра? В этом случае наше присутствие лишь подскажет ему, где именно искать это серебро.

Макрон надул щеки.

— Иногда ты так хорошо успокоить умеешь, Катон.

Глава 23

Пожар пылал всю ночь, медленно подбираясь к форуму и пожирая все дома на своем пути. После полуночи поселение превратилось в море огня, освещая ближайшие холмы и горы. Наверняка пожар был виден с большого расстояния. Сквозь гул огня слышался резкий треск бревен, грохот и треск обваливающихся крыш и лопающейся кладки. Постепенно языки пламени начали оседать, будто дикие звери, сытые и укладывающиеся спать после удачной охоты. Остатки домов наполнило красное свечение углей, время от времени огонь снова вспыхивал, находя себе новую пищу, а затем снова угасал. К рассвету остались лишь небольшие очаги среди почерневших и дымящихся руин поселения. Целым остался лишь храм культа императора, возвышающийся посреди развалин, поскольку здание было целиком выстроено из камня.

Катон и Макрон глядели на руины, стоя в дальнем конце лагеря. Хотя они и находились выше и на некотором расстоянии, даже здесь воздух был наполнен кислым запахом гари. Многие дома были разрушены до основания. Другие, с каменным основанием или оказавшиеся в стороне от бушевавшего пламени, рухнули не полностью, возвышаясь над кучами сгоревшего дерева вокруг них.

— Ты никогда не делаешь дело наполовину, — сказал Макрон, прищелкнув языком. — Если мы переживем попытку Искербела нас уничтожить, тебе придется отвечать перед рассерженными владельцами. Похоже, в этой провинции мы оставляем на своем пути немало пепла.

— Владельцы домов и земли, желающие судиться, сейчас меня меньше всего беспокоят. Нам надо завершить укрепление линий обороны до того, как здесь появятся бунтовщики. Нужно, чтобы вторую стену сделали такой же высокой, как первая, для начала. И ров углубили.

— Значит, думаешь, что мы потеряем первую стену?

— Возможно. Но мы заставим их заплатить за это. Опять же, если они прорвут первую линию обороны, пусть увидят, что вторая представляет собой еще более трудную задачу. Это двинет ногой меж ног их боевому духу.

Макрон усмехнулся.

— Как ты коварен, парень. Надо было тебе политиком стать.

Катон фыркнул.

— Это изрядное оскорбление даже от тебя, брат. Я просто пытаюсь думать так, как думают бунтовщики. Это толпа селян и бывших рабов. Я не сомневаюсь в их сильном желании наказать Рим за то, что им пришлось вынести. Не сомневаюсь в их отваге, решимости и даже отчаянии. Но они — не обученные воины. Они не привыкли к дисциплине, не привыкли выполнять приказ во что бы то ни стало. Их боевой дух будет силен, но хрупок. Лучший способ победить их — изнурить их, лишить боевого духа. Ставка высока, Макрон. Если они победят, это побудит других восстать против Рима по всей Испании. Если мы покажем им, что они не могут победить, мы подрубим корни восстания, оно зачахнет и погибнет. Тогда здесь снова наступит мир и порядок. Пусть они и будут ненавидеть Рим всеми фибрами души, как и раньше.

— Ну, всего сразу добиться не получится, — спокойно сказал Макрон. — Пусть ненавидят, но пусть и боятся, а?

Катон молча поглядел на Макрона.

— Так и есть, — ответил он после паузы. — Такова цена сохранения империи.

Затрубили горны, объявляя утренний сбор. Катон и Макрон пошли мимо бараков рабов и миновали стену, когда последние из гвардейцев вышли из казарм, строясь перед домом прокуратора. Порцин и его воины все еще охраняли стену, отделяющую рудник от поселения. После сбора их сменят. Катон остановился рядом со знаменосцами. Центурионы доложили Макрону о положении дел в центуриях. Затем Макрон подошел к Катону и протянул ему восковую табличку. Поставив подпись, Катон неторопливо вышел вперед и остановился перед строем воинов.

Несмотря на долгий переход и бои, гвардейцы выглядели опрятно, потратив немало сил на то, чтобы привести себя в порядок вчера вечером. Катон с завистливым восхищением задумался о профессионализме и дотошности преторианцев. Что бы там легионеры ни говорили о гвардейцах, эти воины пригодны не только для парадов. У них есть боевой дух и репутация, которой они дорожат. Хорошие воины, это ему пришлось признать. Не хуже других, даже ветеранов из любимого Макроном Второго легиона.

Катон прокашлялся и сделал глубокий вдох.

— Что ж, мы достигли цели, которую указал нам легат Вителлий. Переход был тяжелый, и мы потеряли своих товарищей, пока шли сюда. Но мы выполнили первый приказ успешно, в лучших традициях преторианской гвардии.

Он помолчал, давая всем осознать его слова.

— Теперь начинается самое сложное. Мы захватили рудник, и враг наверняка захочет уничтожить нас и вернуть рудник себе. Но мы ему этого не позволим… вы можете меня спросить, зачем мы обороняем это место. Почему мы здесь? Ответ обычный. Потому, что мы здесь. Нельзя оскорблять Рим. Нельзя победить Рим. Преторианская гвардия не имеет себе равных во всей империи и докажет перед лицом богов, что гвардейцы способны победить противника, многократно превосходящего их числом. И гвардейцы второй когорты — не исключение.

Катон выбросил вверх сжатую в кулак руку.

— Многие лета императору Клавдию! Рим победит!

Потрясая копьями, гвардейцы подхватили клич, и он эхом отразился от утесов, многократно усиливаясь так, будто здесь были не сотни, а тысячи воинов. Катон позволил гвардейцам покричать еще немного, а затем кивнул горнисту. Тот дал сигнал, несколько раз пронзительно протрубив в горн, чтобы воины умолкли и снова слушали командира.

— У нас много работы до того, как враг придет к нам. Тяжелой, но жизненно важной. Пусть каждый примется за то, что ему поручили, и станет выполнять приказ, не жалея сил. Когда банда бунтовщиков оставила этот рудник, он был просто рудником. Пусть же, вернувшись, они увидят перед собой крепость, которую они станут штурмовать, но тщетно.

Катон взмахнул руками, показывая на штандарт когорты, на котором сиял серебряный венок в дополнение к диску с портретом императора и скорпионом, символом преторианской гвардии.

— Когда мы вернемся в Рим с победой, император лично украсит наш штандарт новой наградой. Наградит нас золотом, мы станем героями Рима, и пусть завидуют нам остальные гвардейцы, которые не разделили с нами нашей славы!

Катон сделал глубокий вдох и снова выбросил вверх кулак.

— Слава второй когорте!

Воины снова подхватили его клич, славя себя и своего командира. Вскоре крики начали стихать, и Катон решил, что пора снова призвать к тишине и отправить воинов выполнять приказания.

Центурии спускались по дороге вниз к руднику. Макрон сложил руки на груди.

— Лучшие воины в армии? Даже лучше нашего старого легиона? Немного переборщил, не думаешь?

— Возможно, но так всегда воодушевляют воинов перед боем. Это традиция, и я не вижу причин от нее отказываться.

— Ты говорил так, будто сам в это веришь.

— Без разницы, верю я или нет. Важно, во что верят они. Пусть они считают себя хоть сыновьями самого Марса, меня это устроит. Пусть они заставят поверить в это врагов Рима. Если мы победим, то бунтовщики будут думать, что мы неуязвимы. Если проиграем, пусть они знают, что мы сражаемся до последнего, не покоряясь. В любом случае, впредь они дважды подумают, прежде чем снова связываться с армией Рима.

— Надеюсь, ты прав, парень.

— Очень скоро мы это узнаем. Или, опять же, не узнаем, — ответил Катон, искренне улыбнувшись. — Давай, пора навестить прокуратора. Непон должен ответить нам на кое-какие вопросы.

Хирург приказал перенести Непона в отдельную комнату в его доме. Когда Катон и Макрон вошли туда, прокуратор сидел, опершись спиной на валик кровати. Его лицо было покрыто синяками, а ноги хирург закрепил в шины и замотал тканью. Рядом с ним сидел один из помощников хирурга и кормил его кашей. Увидев префекта, помощник мгновенно поставил оловянный котелок и стал по стойке «смирно».

— Подожди снаружи, — приказал Катон.

Как только дверь закрылась, Катон представился:

— Префект Квинт Лициний Катон, командир второй когорты преторианской гвардии. Это центурион Макрон, мой заместитель.

Непон попытался сесть ровнее, но его лицо перекосилось от боли, и он оставил свои попытки. Сглотнул и кивнул.

— Очень обязан тебе, префект. Слышал, что ты и твои люди спасли мне жизнь. Как и моим телохранителям.

— Не торопись меня благодарить. Из того, что я узнал, я делаю вывод, что бунтовщикам было позволено захватить лагерь, ни разу мечом не махнув. С твоего согласия. Если мы выживем, то мне придется свидетельствовать перед лицом императора, когда станут выяснять, почему жизненно важный для империи рудник попал в руки бунтовщиков.

Непон вздрогнул.

— А что еще я мог сделать?

— Ты мог исполнить свой долг, командир, — жестко сказал Макрон.

— Я поступил так, как считал правильным. Мы не смогли бы противостоять штурму. Я решил, что попытка сопротивляться приведет к бессмысленным жертвам. Лучше принять предложение о сдаче, чтобы мои люди имели возможность сразиться с врагом в другой раз.

Макрон фыркнул.

— Вот только предложение оказалось ложью. Ты доверился обычному преступнику, в результате чего почти все твои подчиненные были убиты. Как и их родные.

Непон гневно поглядел на него.

— Я не собираюсь оправдываться перед простым центурионом.

— Тогда тебе придется привыкнуть, — сказал Катон. — Никто не станет выслушивать твои жалкие оправдания, когда тебя призовут к ответу. Тебе повезет, если тебя просто приговорят к пожизненному изгнанию. Император конфискует твое имущество, имя твоей семьи будет опорочено. Если только у тебя нет влиятельных друзей. Впрочем, когда новости достигнут столицы, сомневаюсь, что будет много таких, кто признается, что дружен с тобой.

Непон медленно улыбнулся.

— Так получилось, что у меня действительно есть влиятельные друзья-политики. Так что не забывай об этом, прежде чем решишь свидетельствовать против меня, префект Катон.

Бывали времена, когда подобные угрозы тревожили Катона куда сильнее. Но теперь у него не было семьи, которую надо защищать. Его жена мертва, сына вырастит тесть. И Катон наклонился вперед, слегка тыкнув Непона в грудь пальцем.

— К черту тебя и твоих друзей, — спокойно и холодно ответил он. — Никому не дозволено предавать людей, которыми он командует, как это сделал ты. Если император тебя за яйца не повесит, я сам об этом позабочусь. И, осмелюсь сказать, друзья и родственники тех, кто теперь лежит в яме у рудника, выстроятся в очередь, чтобы помочь мне. Клянусь в этом Юпитером, Величайшим и Всемогущим, и Макрон мне в том свидетель.

— Да, командир, — с улыбкой сказал Макрон. — Только прикажите.

Непон вжался в валик кровати, стараясь отодвинуться от лица префекта, украшенного огромным шрамом. Катон презрительно скривил губы.

Подождав, пока Непон поизвивается еще немного, Катон выпрямился и поглядел на прокуратора поверх носа.

— Ты знаешь, зачем сюда послали меня и моих воинов?

— Могу догадаться. Тебя послали, чтобы охранять серебряные слитки. Правда, я удивлен, что тебе дали всего одну когорту.

— Больше не было. Легат Вителлий остался ждать основные силы, прежде чем выступить к Астурике.

— Вителлий? Он здесь, в провинции?

Непон не смог скрыть удивления.

— А есть причина, по которой он здесь быть не должен? — спросил Катон, и у него по шее пошли мурашки от предчувствия.

Непон отвернулся к окну и покраснел.

— Нет. Просто он римский гуляка. Я удивлен тому, что его выбрали в качестве командующего войсками, направленными на подавление восстания. Вот и все.

Катон поглядел на Макрона. Тот сплюнул.

— Чушь собачья.

Непон бросил взгляд на центуриона.

— Я бы посоветовал твоему подчиненному следить за тем, что он говорит, префект Катон. Я не склонен ни забывать, ни прощать.

— Мир тесен, — ответил Макрон. — Я тоже. Не забывай об этом, когда отвечаешь на вопросы префекта. Нам никакого труда не составит, вернувшись в Рим, доложить, что ты умер от ран и мы похоронили тебя вместе с остальными бедолагами в яме. Откуда им знать, что могло быть иначе?

Катон сжал губы и поглядел на прокуратора.

— В его словах есть смысл.

Глаза Непона в страхе расширились, но затем он оскалился.

— Ты блефуешь.

Катон наклонился и слегка надавил на ногу прокуратора. Непон широко открыл рот и вскрикнул от боли. Но тут же стиснул зубы и замолчал, стараясь стерпеть. Катон убрал руку, и Непон на мгновение сел прямо, закрыв глаза. На его лбу заблестел пот. Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, вошел хирург. Стал на пороге, не понимая, что происходит.

— Что за проблемы у больного? Прокуратор, я могу тебе чем-то помочь?

Непон поглядел на командиров, стоящих по обе стороны кровати, и покачал головой.

— Нет. Ничего. Я в порядке.

— Ты слышал, — сказал Макрон. — Он в порядке. Бегом наружу.

Хирург посмотрел на Катона, ожидая подтверждения приказа.

— Уверен, у тебя есть другие больные, о которых стоит позаботиться.

— Есть, командир.

Хирург, пятясь, вышел из комнаты и закрыл дверь.

Катон сцепил пальцы и похрустел суставами.

— Я так понимаю, теперь ты несколько больше настроен на сотрудничество?

— Скажу тебе то, что могу, ублюдок.

Макрон предостерегающе поглядел на прокуратора и показал на его ноги.

— Поосторожнее…

Оглянувшись, Катон увидел табурет. Пододвинул и сел рядом с прокуратором. Собравшись с мыслями, заговорил:

— Давай начнем с серебра. Оно было складировано здесь, чтобы отправиться в Тарракон, в обозе и под охраной, перед тем как началось восстание. Правильно?

— Да. В этом нет никакой тайны. Это происходит регулярно на протяжении года. Просто время оказалось неудачное. Я решил, что было бы небезопасно отправлять обоз, когда вокруг шастают бунтовщики. Подумал, что с Искербелом и его сообщниками быстро разделаются, и серебро отправится по назначению. Остальное ты знаешь. Восстание разрасталось быстрее, чем все могли бы предположить, и стало поздно вывозить слитки. Когда этот пес Искербел и его сброд объявились тут, я знал, что надо спрятать от него серебро. Нам повезло, что он дал мне время обдумать условия сдачи. Дождавшись темноты, я собрал доверенных людей и опустил ящики в один из тоннелей, а потом мы развели огонь, чтобы сжечь крепь. Тоннель обвалился, серебро было спрятано от Искербела. Те, кто помогал мне, приняли смерть от бунтовщиков, не имея ни единого шанса купить себе жизнь в обмен на эту тайну. Смею сказать, даже если бы они ее раскрыли, Искербел все равно убил бы их. Только мне известно, где серебро, а теперь и вам двоим. Что вы намереваетесь делать?

Он напряженно глядел на командиров, ожидая их ответа.

— Сколько там? — спросил Макрон.

— Примерно десять миллионов сестерциев на вес плюс-минус пара тысяч. Сложены в крепкие сундуки для денег с замками, всего двадцать сундуков.

У Макрона отвисла челюсть.

— Десять миллионов… вот те на.

— Без разницы, сколько, — сказал Катон. — Оно не должно достаться бунтовщикам. Поэтому мы оставим его там, где оно есть. Чем меньше людей о нем знают, тем лучше. Если мы сможем сдержать Искербела до прибытия Вителлия, то тогда его и выкопаем. Если бунтовщики захватят рудник, то не смогут его найти. Не будут знать, где искать. Когда восстание подавят, то на руднике снова начнут работы и серебро найдется со временем. Так что пусть оно остается там, где есть, и никто из нас больше о нем не говорит. Это понятно?

Непон кивнул. Макрон тоже кивнул, печально вздыхая.

— Было бы здорово раз в жизни увидеть столько денег в одном месте.

— Если выживем, увидишь.

— Надеюсь, — ответил Макрон и задумался. — Вот что я подумал, командир. Я и ты унесем эту тайну в могилу, но что помешает этому приятелю разболтать, если Искербел захватит лагерь? Он может.

— Согласен. Но если прокуратор хорошо запомнил прежнее обращение, которому подвергли его бунтовщики, осмелюсь предположить, что он больше не захочет попасть к ним в руки живым. Поскольку Искербел наверняка будет в раздумьях по поводу того, что от него спрятали. У него будет возможность подвергнуть Непона любым пыткам. Так что на месте Непона я бы покончил с собой.

— Но ты не на его месте, — сказал Макрон. — У тебя хватит сил сделать необходимое. А он уже показал, что у него не хватит.

Непон кашлянул.

— Я вообще-то здесь, могу и сам за себя сказать. Даю вам слово, что сделаю так, чтобы бунтовщики ничего от меня не узнали, если лагерь будет взят ими.

Макрон с сомнением поглядел на него.

— Хорошо…

Катон встал.

— Мы тебе облегчим задачу, Непон. Если лагерь захватят, я или центурион о тебе позаботимся. Не беспокойся, сделаем это быстро и безболезненно.

Макрон пожал плечами.

— Точно быстро. Но в безболезненности я не слишком опытен.

Прокуратор побледнел, а Катону пришлось отвернуться, чтобы Непон не успел увидеть улыбку на его лице. Он дал знак Макрону и пошел к выходу. Не успел ее открыть, как ворвался гвардеец, едва дыша, и отдал честь.

— Центурион Петиллий велел доложить, командир. Говорит, что тебе следует немедленно прийти на наблюдательный пост. Обнаружили противника, командир.

Отделение уже возводило небольшую дозорную башню рядом с хранилищами, и Катон с Макроном прибежали туда. Петиллий поприветствовал их, кивнув, и показал на отряд всадников, приближающийся к поселению с юго-запада.

Примерно полсотни конных, прикинул Катон. Солнце поблескивало на полированных шлемах и остриях копий, воины глядели на дымящиеся развалины и гвардейцев, углублявших ров перед первой стеной.

— Интересно, наши или их? — тихо сказал Петиллий.

Катон помолчал, приглядываясь, чтобы получше рассмотреть фигуры всадников.

— Будь это наши, я бы ожидал, что они пойдут более организованной колонной. Так что более безопасно предположить, что это враг.

— Какие приказания, командир? Думаю, надо послать отряд, чтобы прогнать их.

Всадники остановились на невысоком перевале, откуда просматривались подход к поселению и сам рудник. Катон покачал головой.

— Нет. Кроме того, вряд ли они рискнут подойти поближе, чтобы увидеть что-либо важное. Пусть поглядят немного и доложат Искербелу. Если только он сам не с ними.

— Думаешь? Это было бы рискованно с его стороны.

— Он уже давно вступил на рискованный путь, Петиллий. Самый большой риск, на который он пошел, — сам факт того, что он поднял восстание. И с тех пор он лишь испытывает судьбу, пока что удачно. Он нас не боится.

— Тем не менее, если он там и мы пошлем наших ребят, есть шанс, что мы стукнем ему по башке и прекратим все это, — сказал Макрон.

— Возможно. Но не стоит рисковать нашими людьми, полагаясь на удачу. Пока будем тянуть время.

Катон поглядел на почерневшие развалины поселения.

— Наверное, они увидели зарево ночного пожара. Мы объявили врагу о своем присутствии. А теперь нам надо хорошенько подготовиться к тому моменту, когда он явится сюда со всеми своими силами.

Глава 24

Слух о том, что дозорные увидели врага, быстро распространился среди рядовых, и они с удвоенными усилиями взялись за подготовку обороны. Порцин и Секунд вывели свои центурии, чтобы сносить сгоревшие дома, в воздух поднялись пыль и пепел, мешая дышать. Гвардейцы завязали рты и носы шейными повязками, работая на жаре. Центурия Петиллия начала расставлять во рву колья и другие препятствия, прежде чем насыпать и утрамбовать землю и камни на валу. Затем они принялись складывать камни у ворот, готовые дополнительно укрепить их сразу же, как остальных уведут из поселения. Закончив снос поселения, гвардейцы отправились на помощь центурии Пульхра, которая возводила вторую стену, в самой узкой части раскопа.

Очень удачно, что им выпало оборонять именно рудник, подумал Катон. Все необходимые инструменты под рукой. Ров перед второй стеной выкопают вовремя наверняка. В лагере был небольшой запас отесанного камня, оставшегося от возведения казарм, из него можно построить хорошее основание для надвратной башни и укрепить стену по обе стороны от нее.

Башню соорудили с деревянным каркасом и обложили камнями с землей. Поверх вала сделали частокол из столбов, которыми на руднике крепили тоннели.

— Отличная работа, — сказал Макрон, похлопав по столбам частокола, когда он и Катон взялись проверять стену ближе к вечеру. — Я бы не рискнул в лоб наступать на такое.

— Я тоже, — сказал Катон. — Но он будет выполнять свое предназначение лишь до тех пор, пока у нас будет достаточно воинов на стене. В случае больших потерь нам придется отойти на последнюю линию обороны, в лагерь.

Макрон давно привык к пессимизму своего друга и не стал ничего отвечать, продолжая оглядывать укрепления, которые возвели люди из центурии Пульхра. Ров был десять футов глубиной, из прилегающего к стене склона торчали заостренные колья. Вал был такой же высоты, как глубина рва, даже без галереи и частокола. Из стены торчали короткие колья, мешая подходить к частоколу. Без нормальных осадных орудий бунтовщики вряд ли прорвут вторую линию обороны, точно так, как это не вышло у галлов сотню лет назад в Алезии. И правда, подумал Макрон, самым эффективным оружием в руках воинов Рима были лопаты и заступы.

К надвратной башне подошел центурион Пульхр, его туника была покрыта красноватой пылью и грязью, а лицо — каплями пота. Он и префект отдали честь друг другу.

— Почти готово, командир. Только ворота осталось установить.

Несмотря на прежнее недоверие к центуриону и их давнюю вражду, Катону пришлось признать, что Пульхр оказался первоклассным командиром.

— Ты и твои люди отлично поработали.

На жестком лице ветерана мелькнуло удивление.

— Благодарю, командир. Думаю, ребята будут биться как бешеные, удерживая эту стену после стольких усилий, на нее потраченных.

Катон не удержался от улыбки.

— Рад это слышать. Когда закончим здесь, пусть твои люди начинают строить следующую стену поперек верхней части дороги.

Пульхр скрипнул зубами.

— Я думаю, что ребята заслужили небольшую передышку, командир. Иначе они начнут падать один за другим.

Катон немного подумал и кивнул.

— Хорошо. Принесите им еды из лагеря и вина. Осталось еще несколько сосудов, которые мы с собой принесли. Естественно, разведите водой. Мне нужно, чтобы они были довольными, но не пьяными.

— Есть, командир. Скажу им, что ты высечешь всякого, кто не будет блюсти меру.

— Так оно и будет. Пока все, Пульхр.

Они снова отдали друг другу честь. Центурион развернулся и зашагал прочь. Макрон поглядел ему вслед и покачал головой.

— Я ему не верю.

— Пока что он хорошо справлялся с обязанностями.

— Пока что…

Катон оперся на стену.

— Слушай, то, что было между нами, случилось десять лет назад. Пульхр выполнял приказ. С тех пор мы его не видели, а теперь снова встретились. Он доказал, что хорошо служит. Думаю, следует дать ему шанс и оставить наши раздоры в прошлом.

— Раздоры? Этот ублюдок убил бы нас, будь у него хоть полшанса. Что же до приказов, скажем так, есть воины, которые просто выполняют жестокие приказы, и есть те, кто с удовольствием выполняет жестокие приказы. Этому Пульхру нравится причинять людям боль. Нравится пытать. Если хочешь, можешь забыть прошлое, но я не собираюсь. Не собираюсь дать этому Пульхру шанс воткнуть мне нож в спину, когда я зазеваюсь. И советовал бы тебе поступать так же, парень. Уж поверь мне.

— Я всегда тебе верил, Макрон. У меня никогда не было причин поступать иначе. Но…

— Не надо «но», Катон. Просто не будь дураком.

Катон выпрямился и напряженно поглядел на Макрона. Несмотря на их давнюю дружбу, оба они воины и разница в звании всегда остается между ними.

— Ты забываешься, центурион.

Макрон одеревенел и уставился на него в ответ.

— Я никогда не забываюсь, — спокойно ответил он. — Никогда не забываю людей, которые были угрозой для меня и моих товарищей. Хорошо бы и тебе так поступать, командир.

— Я спрошу твоего совета, когда он мне понадобится, — сказал Катон.

Ему очень не нравилась эта внезапная стена отчуждения, которая вдруг разделила их, и он решил перевести разговор в другое русло как можно быстрее.

— Нам… мне надо решить, в каком месте поставить последнюю стену. Пошли.

Он двинулся вверх по склону и вышел на дорогу, ведущую в лагерь, в ярости на самого себя за это «мы», когда совершенно очевидно надо было сказать «я». Но его друг прав, что предостерег его, рекомендуя не доверять Пульхру. Однако сейчас ситуация такова, что Катону надо сосредоточиться на главной задаче — обороне рудника. Ему нужен каждый, и в столь сложной ситуации он не может пренебрегать такими ветеранами, как Пульхр. Нельзя, чтобы подозрения Макрона помешали их профессиональным отношениям как командиров когорты, равно как и подвергли сомнению его собственный авторитет. Катону было очень больно оттого, что ему пришлось осадить друга, но иначе нельзя, сказал он себе. Опять же, снова пришли в голову мысли насчет того, почему Вителлий столь странно подобрал командиров для этой операции в Тарраконской Испании. Легат знал о конфликте между Катоном и Пульхром с самого начала. Не стало ли это причиной выбора? Если так, то должен быть какой-то тайный замысел в том, что Пульхр оказался здесь. Пока что Катон не мог понять, в чем он заключается. У него и так хватало, о чем думать, по уши.

Макрон послушно шел следом, сильно переживая по поводу нежелания его друга остерегаться Пульхра. Пусть этот человек и справляется со своими обязанностями, но Макрон не мог заставить себя поверить в то, что с их прошлой встречи Пульхр изменился. Есть такие люди, характер которых не меняется, будь они добрые или злые. И Макрон был уверен, что Пульхр именно таков. Следовательно, пока ему дозволено жить, он представляет опасность и для него, и для Катона.

Катон прошел поперек дороги, уперев руки в бедра, там, где она выходила на карниз, на котором разместился лагерь.

— Я бы сказал, футов двадцать. Очень узкий фронт.

Он повернулся, показывая на полосу земли между обрывом и домом прокуратора.

— Если мы продлим стену в ту сторону, то сможем кидать в бунтовщиков камни и дротики по их правому флангу.

Макрон кивнул. Идеальная позиция. Врагу придется подниматься вверх по дороге под обстрелом с фланга, не имея возможности защититься. В ряд они смогут выстроить человек восемь, не больше. А те, кто окажется ниже, будут ждать возможности вступить в бой, стоя под обстрелом. Такую позицию можно удерживать с достаточно малым количеством воинов против целой армии. По крайней мере, некоторое время. Как показал опыт спартанцев в Фермопилах.

— Главное будет в том, чтобы организованно отступить от одной стены к другой, — продолжил Катон. — Придется очень точно рассчитывать время.

— Если кто с этим и справится, командир, так это гвардейцы. Они хорошие воины.

Катон искоса поглядел на него.

— Не хуже парней из Второго легиона?

— Ребят из Второго легиона мало с кем можно сравнивать, командир.

Катон рассмеялся.

— Хорошо сказано. Возможно, это даже так.

Длинные тени накрыли лагерь, солнце садилось за горы. Через час стемнеет, прикинул Катон.

— Составлю-ка я распорядок стражи и пароли на ночные караулы. Первой будет твоя центурия, так что иди и снимай их с работ. Пусть поедят. Увидимся позже.

— Есть, командир, — ответил Макрон, отдавая честь, и пошел вниз по дороге. Катон пошел ко входу в дом прокуратора, который теперь служил штабом когорты. При обычном распорядке ему сейчас полагалось бы заняться документами, ознакомиться со сводками по личному составу и дисциплинарным взысканиям, отчетам по снаряжению, увольнительными, рекомендациями по повышению в звании и прочим, что входило в обязанности командира когорты. Но в этом был плюс нахождения в действующей армии, то, что не требовалось заниматься всякой волокитой.

Сев за стол, Катон приказал принести еды и разведенного вина и занялся назначением караулов на ночь и паролями. На мгновение задумался и написал на восковой табличке: «Они не пройдут». Вполне уместно, это напомнит воинам о том, что им предстоит сделать в ближайшие дни. Метелл принес ему немного еды, хлеба и вяленого мяса и чаши вина. Отложив табличку и стилос, Катон принялся с жадностью есть. Насытившись, он пошел в одну из спален с выходом в сад. Уже наступила ночь, небо было безоблачным, и Катон на мгновение остановился на пороге, глядя на холодную безмятежность звезд.

Такая же ночь, как те, что он разделил с Юлией в осажденной Пальмире. Скоро он снова окажется в осаде, но на этот раз рядом не будет Юлии, чтобы разделить с ним радость того, что он жив и любим, перед лицом неизбежной смерти. Вместо этого он чувствовал холод в сердце и одиночество, а его разум был занят военными делами.

Он подготовил рудник к обороне, сделал все, что нужно. Как и Макрон, он был уверен в боевых качествах гвардейцев, зная, что в предстоящем сражении они оправдают свое звание.

Войдя в спальню, Катон сел на угол кровати и развязал калиги, а потом плюхнулся на набитый конским волосом матрас. Боль в мышцах начала уходить, на смену ей пришли тепло и расслабление, и он заснул, даже не успев понять, что засыпает. Спустя мгновение он уже храпел. Таким его и застал Макрон, когда над рудником прозвучал первый сигнал к смене караула. Сначала он хотел было разбудить друга, но потом решил, что докладывать не о чем. За стеной, в развалинах поселения, стояла тишина. «Пусть парень отдохнет», — решил Макрон. В ближайшие дни когорте потребуется, чтобы ее командир был полон сил, быстр и сообразителен. От четкости восприятия Катона будут зависеть человеческие жизни. Так что он не стал будить Катона и сам отправился спать в другую комнату, отведенную для центурионов. Свободные от несения службы уже спали, громко храпя. Макрон разделся в темноте и улегся на кровать. Положил руки под голову, раздумывая, что за темный дух окутал его друга после того как он лишился жены. Потом мысли его смешались, и Макрон тоже уснул, и его громкий храп присоединился к нестройной какофонии остальных.

— Командир! Вставай!

Катон почувствовал, что его трясут за плечо, сначала легонько, а потом сильнее, когда он не проснулся сразу. Моргнув, открыл глаза и сразу же пожалел об этом. В окно, выходящее в сад, лился яркий свет. Прищурившись, он разглядел лицо хирурга, бледное и встревоженное.

— Что… что такое?

— Больной, командир. Прокуратор Непон.

— Что с ним?

— Он мертв, командир. Уже окоченел, когда я пришел его проведать только что.

— Мертв?

Катон мгновенно сел и спустил ноги с кровати. Он был в ярости на себя оттого, что позволил себе уснуть, не дав приказ разбудить его до рассвета. Опасался, что это создаст ему образ слабого и изнеженного, разрушит его репутацию крутого и хладнокровного аскетичного командира, служащего лучшим примером для подчиненных. Он протер глаза.

— Что случилось?

Хирург покачал головой.

— С ним все в порядке было, когда я вечером его осматривал. Спал спокойно. Не было причин думать, что что-то может случиться. А теперь…

— Пошли.

Катон двинулся к двери босиком, вышел в коридор и зашагал к спальне прокуратора. Дверь в спальню была открыта, и у кровати стоял один из помощников хирурга, с беспомощным видом. Непон лежал на спине, одна рука откинулась в сторону, другая лежала на животе. Его глаза были широко открыты и глядели в потолок, рот тоже был открыт, и из него торчал высунутый язык. Оглядев его, Катон наклонился и поднес ухо ко рту прокуратора. Дыхания не было. Он прижал ухо к груди и не услышал биения сердца. Кожа прокуратора была холодной, такой, какая бывает у человека, умершего несколько часов назад.

Катон сделал шаг назад.

— Когда ты последний раз к нему заходил?

— За час до полуночи. Во время последнего обхода, а потом спать лег, командир.

— Понял.

Катон поглядел на помощника.

— Найди центуриона Макрона и приведи его сюда немедленно.

Помощник отдал честь и выбежал из комнаты.

— Как считаешь, какова причина смерти? — спросил Катон. — Он умер от ран?

Хирург потер щеку.

— Не знаю, командир, как такое могло случиться. Он поправлялся с того момента, как мы спасли его. Я вправил ему кости на ногах, обработал раны. Признаков кровотечения нет. По крайней мере такого, от которого можно умереть. И лихорадки у него не было. Я сделал все, что мог, и был уверен, что у него все шансы поправиться. Если не считать, конечно, искалеченных ног. Я не понимаю, как что-либо из моих действий могло привести к его смерти, командир.

— Успокойся, я тебя не виню. Мне просто необходимо знать твое мнение о причине его смерти.

— Командир, иногда люди умирают, несмотря на все мои старания. Безо всяких видимых причин. Просто сердце останавливается. В конце концов, учитывая, что пришлось пережить Непону, такую возможность тоже нельзя исключать.

Катон задумался и тряхнул головой.

— Я в это не верю. Он был в хорошем самочувствии, когда я с ним разговаривал. И я уверен, что ты умеешь ухаживать за больными. Так что…

Хирург поглядел на него, на мгновение прикусив губу.

— Так что же ты предполагаешь, командир? Что он убит? Кто же мог сделать такое?

— В самом деле, кто? — сказал Катон, вздыхая. Наиболее очевидными претендентами были бы те, кого он предал, сдав рудник Искербелу. Но все они мертвы, кроме троих телохранителей прокуратора. Пастерикс не скрывал своего презрения по отношению к действиям Непона, но не было похоже на то, что он готов убить его.

— Командир, вызывал?

Катон обернулся и увидел, что в комнату вошел Макрон, одетый и в короткой кольчуге. Показал на тело.

— Непон мертв, — сказал он.

Макрон подошел к кровати и оглядел тело. Потом посмотрел на хирурга.

— Отличная работа, дружище.

— Я? — спросил хирург, прижимая руку к груди. — Нет. Не имею к этому никакого отношения, клянусь.

Макрон закатил глаза.

— Легионерская шутка. Бедняга Непон, — равнодушно сказал он и снова принялся разглядывать тело. — То, что он доверился слову Искербела, все-таки его погубило, так всегда бывает с такими ублюдками. Убежден, мало кто по нему слезы лить будет.

— Может, и так, — согласился Катон. — Но ты не задал очевидного вопроса.

— Да, точно. От чего же он умер?

— Хирург не может сказать пока что.

— Рад, что в армию все так же берут самых талантливых и умелых хирургов, — сказал Макрон, присаживаясь рядом с кроватью и осматривая тело. На груди, руках и лице Непона было множество синяков, желтеющих и лиловых. Голова прокуратора была вжата в мягкий шелковый валик. Макрон убрал его, чтобы получше осмотреть шею и уши. Взял покойника за подбородок и решительно повернул его голову в сторону. Прищелкнул языком.

— Вот это видишь?

Он показал на красные отметины под щетиной на шее Непона. Преодолевая сопротивление окоченевших мышц, повернул голову в другую сторону. С противоположной стороны шеи были точно такие же отметины.

— И что думаешь? — спросил Катон.

— Похоже, его кто-то придушил, — сказал Макрон и поглядел на хирурга. — Удивлен, что ты этого не заметил.

— А с чего бы мне искать такое? — спросил хирург. — Зачем кому-то убивать одного из моих больных?

— Не имеет значения, — сказал Катон. — Больше тебе здесь нечего делать. Иди, ухаживай за ранеными. И закрой за собой дверь.

Склонив голову, хирург вышел из комнаты. Как только они остались одни, Катон подошел к кровати с другой стороны и присел, внимательно разглядывая отметины. Хорошо различимые и располагаются именно так, как следует из сказанного Макроном.

— Значит, задушили.

— Наилучший способ, — пробормотал Макрон. — Могут и не понять сразу, учитывая, сколько у него других синяков. Если перерезать горло, все будет ясно. А задушить — и быстро, и тихо. Я бы так и сделал.

— Правда, что ли? — с легкой улыбкой спросил Катон.

— У меня есть поважнее дела, чем тратить силы на такого бесхребетного задрота, как Непон. Благодарю покорно за грязный намек по поводу моего чудесного характера.

— Но кто-то его придушил.

Макрон фыркнул.

— Ладно тебе, Катон. Хватит ходить вокруг да около. Все очевидно. Это Пульхр.

— Почему Пульхр?

— Потому что он человек такой. Тот, кого важные птицы посылают, когда им надо кого-то прибить. Это было в Галлии и, уверен, продолжалось с тех пор постоянно. Одни боги знают, сколько людей погибло от его рук.

— Макрон, это лишь предположение. У нас нет доказательств.

— Поверь мне, это сделал Пульхр. Если не он, то кто? Скажи.

Катон задумался. Звучит логично. Пульхр мог действовать по приказу. Того, кому было необходимо, чтобы прокуратор был мертв. Есть, конечно, и вероятность того, что кто-то пробрался в комнату, надеясь что-нибудь украсть ценное, и разбудил прокуратора. Если так, то ведь было темно, и вор мог спокойно сбежать, и никто не узнал бы его. Нет, кто бы ни убил Непона, он сделал это преднамеренно. Имея на то причину. Воможно, Макрон прав, и это сделал Пульхр, которого кто-то нанял для этого. Если так, кому нужно, чтобы прокуратор был мертв? И почему?

Макрон глядел на него, тоже раздумывая. И заговорил первым:

— Пульхра послали убить его. Именно поэтому Пульхр оказался с нами. Именно поэтому его выбрали для этого похода. А кто его выбрал? Эта гадина Вителлий, вот кто. Ты всерьез думаешь, что тут нет никакой связи? Вопрос лишь в том, зачем Вителлию нужно, чтобы Непон замолчал.

Катон снова задумался.

— Что он мог знать, что было бы настолько важно, чтобы убивать его, не дав ему рассказать? Он торчал на руднике, в заднице мира. Вдалеке от властных интриг Рима… так что это наверняка имеет отношение к руднику. Но какое?

Макрон поглядел на Непона и пожал плечами.

— Понятия не имею. Но это наверняка имеет отношение к серебру. В конце концов, что еще есть тут, в этой забытой богами дыре?

Их прервал топот ног и крик в коридоре. После стука дверь распахнулась, и вбежал гвардеец, переводя дыхание. Отдал честь.

— Что все это значит? — яростно спросил Катон, возмущенный, что кто-то прервал их расследование.

— Враг на горизонте, командир… только что с дозорной башни… опцион сказал, что идет вся армия бунтовщиков.

— Быстро они, мать их, — пробормотал Макрон.

Катон сразу же двинулся к двери.

— Моя благодарность опциону. Скажи, что мы идем, сейчас же.

— Есть, командир!

Гвардеец отдал честь и выскочил в коридор.

Катон побежал в свою комнату. Быстро надел калиги. Приказав Метеллу принести его оружие и доспех, выбежал из дома прокуратора. Следом за ним выбежал Макрон, и они быстро пробежали мимо бараков рабов и хранилищ, за которыми находилась дозорная башня. Дежурный опцион стоял на небольшой площадке наверху, и ему пришлось потесниться, когда туда поднялись по лестнице двое старших командиров.

Не было даже нужды показывать, где враг. На горизонте виднелось огромное облако пыли, там, где шло войско бунтовщиков. На краю облака виднелись крохотные силуэты людей, солнце блестело на оружии и доспехах, будто отражаясь от реки. Впереди ехало множество всадников, ведущих разведку. Катон прикинул, что до передового отряда противника не больше четырех миль. Разведчики будут здесь через час. Остальное войско — после полудня. Времени мало.

— Опцион, иди в штаб. Скажи командирам, что враг подойдет к руднику еще засветло. Необходимо, чтобы все приготовления были закончены к этому времени. Пусть центурион Муса и его люди сразу же принимаются за последнюю стену. Выполняй.

Опцион спустился по лестнице и побежал мимо хранилищ, а Макрон продолжал разглядывать приближающихся врагов, пытаясь оценить их численность.

— Как думаешь? Пять… нет, тысяч десять, а?

— Сложно сказать из-за пыли. Может, и больше.

Катон еще мгновение глядел на противника, а затем посмотрел на восток.

— Не думаю, что нам стоит надеяться, что Вителлий скоро придет к нам на выручку. Все зависит от нас, Макрон. Второй когорте придется самой себя выручать.

Макрон кивнул и сплюнул.

— Или погибнуть, пытаясь сделать это.

Глава 25

— Как думаешь, с чего они начнут? — спросил Макрон.

Стоящий рядом Катон глядел на войско бунтовщиков, которое ставило лагерь в четверти мили от почерневших развалин поселения. Оценка численности, которую дал Макрон до этого, была, вероятно, верна. Более десяти тысяч, но многие из них — женщины и дети, родные бунтовщиков. В любом случае, они значительно превосходили силы когорты и прежние успехи восстания воодушевляют их. Их дух крепок, а страх перед возможными последствиями поражения заставит их сражаться еще отчаяннее. Лагерь они ставили без спешки. Разграничили территорию на части повозками, телегами и палатками, судя по всему, разделившись по племенам. В центре лагеря стояли римские военные палатки, несомненно, взятые из разграбленных бунтовщиками имперских сторожевых постов. Палатки поставили квадратом, оставив в середине свободное место, где установили самые большие. Вероятно, там расположился Искербел.

Катон прокашлялся.

— Осмелюсь сказать, что он попытается предложить нам то же самое, что Непону. Только на этот раз, боюсь, мы его разочаруем.

Макрон рассмеялся.

— Еще бы, черт возьми. Ребята нарываются на драку.

Катон посмотрел на стену, в одну и другую сторону. Справа стояли воины из центурии Макрона, плечом к плечу, поставив на землю копья и щиты. На их лицах не было ни капли беспокойства. Слева стояла вторая центурия, а центурии Петиллия и Мусы стояли позади, в резерве, по обе стороны от знаменосцев, там, где в тиши повис штандарт когорты. Центурия Порцина заняла позиции на второй стене, а Пульхр с половиной центурии Плацина стоял позади в качестве второго резерва. Катон был уверен, что правильно приготовился к бою. И он снова посмотрел вперед, на противника.

— Не вижу никаких осадных орудий, — сказал Макрон.

— Ничего удивительного. В Испании в них нужды не было уже более ста лет. Им придется начинать с нуля. Все, на что им придется потратить время, играет на нас. У нас еды на двадцать дней, и вода без ограничений. Более чем достаточно, чтобы продержаться до подхода легата.

— Никогда не думал, что доживу до того, что буду ждать, когда же появится Вителлий.

Мгновение оба они молчали, а затем Макрон снова заговорил:

— Интересно, имеет ли он какое-то отношение к смерти Непона?

— Если и имеет, я бы сказал, что у него очень длинные руки.

— Ничего странного, командир. Не забывай, даже в такой заднице мира, как Британия, мы все равно ощущали влияние политической борьбы в Риме. Говорю тебе, эта ссора между Нарциссом и Палласом может нас угробить.

Макрон поковырялся в зубах.

— Именно поэтому нам следует остерегаться Пульхра.

— Мы уже с этим закончили, — раздраженно ответил Катон. — Он не дал нам никаких причин подозревать его в чем-то зловещем все то время, что мы в этой когорте.

— Кроме смерти Непона. Кто-то убил прокуратора. И я готов поставить свою шкуру на то, что это Пульхр.

— Я разберусь со смертью Непона сразу же, как появится возможность. Сейчас у нас есть более насущные дела. Гляди туда.

Катон поднял руку и показал на всадника, едущего к воротам меж развалин. Остановившись у края поселения, всадник поднял горн и трижды протрубил в него, а затем поехал дальше, к стене.

— Значит, Искербел хочет поговорить, — сказал Макрон. — Если он думает, что ему удастся дважды провернуть один и тот же трюк, то он считает нас тупыми, как остывшая каша. Только прикажи, командир, и я дам команду. Кто-нибудь из наших сшибет его, когда он подъедет на расстояние выстрела.

— Нет. Мы выслушаем то, что он скажет. Все что угодно, чтобы тянуть время, Макрон. Именно в такую игру нам придется играть с бунтовщиками.

— Как пожелаешь, командир.

Переговорщик отъехал от поселения, остановился в пятидесяти шагах от ворот и снова протрубил в горн. А затем тронул поводья и снова поехал вперед. Конь сделал лишь пару шагов, когда Катон приложил руки ко рту.

— Стой там! — крикнул он.

Переговорщик придержал коня, но затем снова поехал вперед.

— Стой там, я сказал! Иначе я прикажу зарубить тебя!

На этот раз переговорщик остановил коня и более не пытался ехать дальше. Высокомерно поглядев на стоящих на стене, он показал на командиров на надвратной башне.

— Эй, римляне! Искербел велел передать, что желает говорить с командиром отряда, занявшего рудник.

Переговорщик говорил на латыни свободно и почти без акцента. Рослый и хорошо сложенный, в кожаном нагруднике. Его длинные темные волосы были убраны со лба назад и перевязаны широким кожаным ремешком.

— Я командир, — отозвался Катон. — Скажи своему главарю, чтобы лично явился сюда, если хочет говорить со мной.

— Он говорит, что это тебе надо к нему прийти. Обеспечит тебе безопасный проход через его позиции.

— Я так не думаю. Уже знаю, что случилось с теми, кто поверил слову Искербела. Скажи ему, что, если он хочет говорить, пусть сам явится к воротам. Я буду говорить с ним отсюда.

Катон показал на свободное место между внешним рвом и краем поселения.

— А почему Искербел должен верить твоему слову, римлянин?

— Потому что я римлянин, — ответил Катон. — Римский воин и командир. Моего слова достаточно любому, даже твоему Искербелу.

Переговорщик расхохотался.

— Очень хорошо, я передам твои слова моему командующему.

Дернув поводья, он развернул коня и поскакал прочь через развалины. Макрон удовлетворенно кивнул.

— Хорошо сказано, командир. Этим ублюдкам-бунтовщикам следует понять, что такое честь.

Катон глядел, как бунтовщик подъехал обратно к лагерю и начал совещаться с небольшой группой всадников, остановившихся там. Затем часть их галопом поскакала к центру лагеря. Через какое-то время из лагеря вышла группа пеших, где-то полсотни человек, в сопровождении конных. Пока они приближались, Макрон вопросительно поглядел на Катона.

— Интересно, что он задумал. Если только у него нет привычки вести переговоры всей шайкой.

— Вероятно, это его телохранители, — предположил Катон. — Если он настолько озабочен собственной безопасностью, вероятно, среди его приверженцев есть разногласия. Можем попытаться сыграть на этом, если будет возможность.

Колонна прошла через развалины, и теперь, когда они были ближе, Катон и Макрон разглядели, что вооружены лишь те, кто идет спереди и сзади. Посередине шли три десятка человек в лохмотьях, закованные в цепи.

— Что он затеял? — спросил Макрон.

Катон покачал головой, ощутив, как у него пошел холодок по спине. Он понял, какая судьба ожидает пленников, которых ведут сюда. Решил ли Искербел продемонстрировать свою безжалостность? Предметный урок, чтобы показать врагу, что бунтовщики не пощадят их?

Вооруженные люди во главе колонны дошли до края развалин и вытолкнули пленников вперед, разворачивая их в линию и подталкивая к воротам копьями. Они остановились шагах в десяти от края подъемного моста через ров. Переговорщик и еще один человек остановили коней и спешились. Тот, что пришел вместе с переговорщиком, был еще крупнее, на нем были чешуйчатый доспех и шлем центуриона, но вместо плюмажа из конского волоса на шлеме были длинные красные перья. Они двинулись вперед, используя пленников как живой щит, и остановились позади них. Переговорщик окликнул Катона.

— Искербел сделал так, как ты просил. Теперь он говорит, чтобы ты спустился с башни и обсудил условия.

— Условия? — тихо сказал Макрон. — Он хочет сказать — капитуляцию.

— Вероятно. Но давай его выслушаем. Пошли, Макрон.

Они спустились по лестнице, и Катон подозвал Мусу.

— Командир? — спросил центурион, подходя к нему.

— Четыре отделения твоей центурии должны стать сомкнутым строем за воротами, на случай если противник попытается ворваться. И пришли ко мне Цимбера. Как ты уже услышал, Макрон и я идем на переговоры с бунтовщиками. Если что-то произойдет, не надо никакого героизма. Закрываешь ворота так быстро, как только сможешь.

— Есть, командир.

— Хорошо, а мы пойдем и узнаем, чего хотят эти ублюдки.

Катон пошел первым, проходя под башней, и Макрон помог ему сдвинуть засов немного, так, чтобы открылась правая створка. Они дождались, пока Муса и его воины выстроятся за воротами и придет Цимбер.

— Выслушай меня, Цимбер. Ничего не говори, никак не реагируй на то, что услышишь. Ясно?

— Да, командир.

— Хорошо.

Катон сделал глубокий вдох.

— Пойдем.

Приоткрыв створку ворот внутрь, немного, чтобы мог пройти один человек, он вышел вперед, оказавшись в тени надвратной башни, а затем двинулся вперед, под яркие лучи солнца. Макрон шел рядом, Цимбер в паре шагов позади. Они медленно подошли к шеренге пленников, и те разошлись в стороны, звеня цепями. Повинуясь скорее ощущению, Катон остановился в полушаге от просвета в шеренге. Главарь бунтовщиков и его переговорщик ждали.

— Дальше мы не пойдем. — заявил Катон. — На тот случай, если ты решил устроить ловушку.

Переговорщик сделал оскорбленное лицо.

— Римлянин, эти люди — пленники. Они просто служат живым щитом, на случай если твои воины на стене решат метнуть дротик или выстрелить из лука или пращи. Я так понимаю, ты не веришь, что они те, кем я их назвал. Вот тебе доказательство.

Переговорщик выхватил кинжал и, сделав пару шагов вперед, стал позади одного из оборванцев, закованных в цепи.

— Осторожнее, парень, — прошипел Макрон, сомкнув пальцы правой руки на рукояти короткого меча. — Будь готов бежать.

Катон еле заметно кивнул.

— По команде — если потребуется.

Переговорщик замахнулся и с силой вонзил кинжал меж лопаток пленнику. Тот запрокинул голову и открыл рот от силы удара. Начал кашлять, выплевывая брызги крови, а затем рухнул на колени. Изо всех сил пытался вдохнуть, но постепенно падал вперед. Его рот наполнился кровью, и он уже не мог вдохнуть.

Переговорщик безразлично поглядел на него.

— Видишь? Если бы этот человек хоть что-то для меня значил, я бы так не сделал. Но он враг, римлянин, и поэтому он ничего для меня не значит. Я убил его с такой же легкостью, как убью любую другую гадину. Так что, как понимаешь, нет никакой ловушки. Но если ты попытаешься причинить вред мне и моим товарищам прежде, чем мы отойдем на выстрел из лука, то первыми погибнут твои соплеменники. Ты понял, римлянин?

— Да, — ответил Катон, не в силах смотреть на умирающего. И продолжил холодно и спокойно: — Я понял, что ты безжалостный варвар и преступник. Тебе не победить Рим. В конечном счете ты предстанешь перед нашим судом.

— Это мы боремся за справедливость. Мы не преступники, — поправил его переговорщик. — Сражаемся за свободу от римлян, которые поработили нас и обращаются с нами как с псами.

— Зачем ты сюда пришел? — спросил Катон. — Пусть твой хозяин говорит.

Переговорщик вытер кровь с кинжала о волосы раненного им человека и толкнул его ногой в спину. Тот упал ничком и перекатился на бок, тихо постанывая. Кровь струилась из раны, у него на губах и бороде появилась кровавая пена.

— Мой хозяин? — переспросил переговорщик, удивленно наклонив голову набок. — Как это по-римски. Я по своей воле служу нашему делу. Ни один человек мне не хозяин.

Катон показал на его товарища в шлеме с перьями, который стоял молча, надменно следя за их разговором.

— Дела я буду обсуждать с Искербелом, а не с его глашатаем.

Переговорщик улыбнулся.

— Ты и обсуждаешь дела с Искербелом…

Катон сжал губы, презирая себя за поспешность в предположениях. Человек, попавшийся на такую простую уловку, опасен для себя самого и, что хуже, для тех, кем он командует.

Главарь бунтовщиков внимательно смотрел на него, пытаясь угадать его мысли.

— Небольшая уловка на тот случай, если ты захотел бы устроить что-нибудь бесчестное, когда мы подошли. Но ты проявил выдержку и спустился сюда, не прячась за стеной, так что в ней уже нет нужды. Я Искербел, глава восставших. А ты кто?

— Мое имя тебя не касается, бунтовщик. Я префект, командую второй когортой преторианской гвардии. И выдержки у меня на нас обоих хватит. Так что ты мне хотел сказать?

— О, это обычное римское сочетание прямоты и заносчивости. Хорошо, к делу. Я требую, чтобы ты сдал нам рудник и чтобы сдалась твоя когорта. Если сделаешь, как я сказал, то я пощажу ваши жизни.

— Пощадишь нас? Так, как пощадил ты гарнизон рудника? Так, как ты обошелся с Непоном?

— Это другое дело. Непон был прокуратором и командовал рудником. Я так понимаю, ты видел, в каких условиях там находились рабы. Так ни с кем нельзя поступать. Сколько тысяч моих соплеменников были обращены в рабство и умерли здесь? От рук прокуратора и его людей. Они потеряли право на милосердие давным-давно. Ты и твои люди — воины. Вы исполняете свой долг. Это я могу понять. Именно поэтому я готов позволить вам покинуть рудник живыми и вернуться в Тарракон.

— С оружием?

Искербел покачал головой.

— Мне нужны ваше оружие и доспехи для тех, кто примкнул ко мне. Я даю тебе слово, что тебе и твоим людям будет предоставлен безопасный проход под моей защитой. До Клунии, по крайней мере.

— Понимаю.

— Твое слово? — переспросил Макрон и резко усмехнулся. — Твое слово — дерьмо.

— Макрон… — рыкнул Катон, поворачиваясь и гневно глядя на друга.

— Вижу, твоему центуриону не хватает доверия. Жаль. Все равно ему придется поверить моим словам. Выбирайте, сдаться или быть уничтоженными. Те же, кто сделает глупость и попадет к нам живым, будут умирать медленно и очень болезненно.

Макрон фыркнул.

Катон помолчал, будто раздумывая, и ответил:

— Даже если бы я решил сдаться, я бы не согласился на эти условия. Я и мои люди останутся при оружии. Его я тебе не отдам ни при каких обстоятельствах.

— Ты не в том положении, префект, чтобы выдвигать такие требования.

— Я считаю, что у меня куда более сильная позиция, чем ты думаешь. У меня когорта лучших в империи воинов. У нас хорошая оборона. У тебя толпа бунтовщиков и нет осадных машин. У меня есть еда и вода, чтобы продержаться не один месяц. С чего бы мне вообще думать о капитуляции?

Катон заговорил жестче.

— Так что мои условия таковы, Искербел. Ты и твои приспешники сдаетесь мне. Всем, кроме тебя и твоих ближайших помощников, я позволю вернуться в свои селения. Им я даю слово, что они никак не будут наказаны. Все, кто был рабом, возвращаются к своим хозяевам. Даю тебе срок до завтрашнего утра. После этого я не могу гарантировать, что хоть кого-то из присоединившихся к тебе пощадят.

Главарь бунтовщиков поглядел на Катона как на безумного.

— Твоя бравада неуместна, префект. Однако я — вождь астуров. Наше племя — племя гордых людей и лучших воинов во всей Испании. Мы уважаем отвагу, и я готов отпустить вас с оружием. Но вы ничего не заберете с рудника. В том числе прокуратора, если он еще жив.

Катон изо всех сил постарался сохранить равнодушное лицо.

— И зачем это тебе нужно, чтобы я оставил здесь Непона?

— Потому, что на руках этого человека кровь, — сразу же ответил Искербел. — С тех пор как он был назначен прокуратором рудника, здесь сгинули тысячи рабов. Многие из тех, кто ныне сражается вместе со мной, были освобождены здесь, в Аргентии. Они желают его смерти.

— Тогда почему ты не выдал его им, когда занял рудник, вот интересно?

Главарь бунтовщиков слегка прищурился.

— За него можно было бы потребовать выкуп. А теперь у меня достаточно добычи, и мне этот выкуп больше не нужен. Так что я просто отдам его бывшим рабам, позволив им свершить отмщение.

— Для этого тебе придется сначала победить меня и моих воинов, — жестко ответил Катон.

Мгновение они смотрели друг на друга, а затем Искербел заговорил:

— Я уже сказал, префект, что уважаю отвагу. Но я презираю глупость. Ты знаешь, что тебе не удержать этот рудник. Так что из уважения к твоей отваге я даю тебе время до рассвета, чтобы обдумать мои условия. Поступи мудро.

Он резко развернулся, и его огромный помощник двинулся рядом с ним. Они тихо переговаривались, пока шли к лошадям. Сев на них, они поскакали к лагерю бунтовщиков. Вооруженные люди снова построили пленников в колонну и двинулись прочь от моста. Катон дождался, пока они уйдут достаточно далеко, так, чтобы его не услышали, и тихо обратился к Макрону:

— Он наверняка знает о слитках. Ему сказали, или он сам догадался. Именно поэтому он хочет заполучить Непона. Чтобы выбить из него информацию.

— Тогда он немного опоздал.

— Да, но он этого не знает. И сделает все, что в его силах, чтобы захватить рудник, заполучить Непона и выяснить, где спрятаны слитки. Что прекрасно нам послужит.

— Каким образом? — спросил Макрон, приподняв брови.

— А таким. Пока бунтовщики заняты тем, чтобы отбить рудник, восстание не будет распространяться по провинции. Они дадут время Вителлию, чтобы тот пришел к нам. И он у нас в ловушке.

— Смешно. Я-то думал, все наоборот.

Катон ухмыльнулся.

— А я думал, что это я всегда говорю, что «амфора наполовину пуста», а? Ладно, пошли, мне будет куда веселее, если между нами и бунтовщиками будут ворота.

Когда они пошли по мосту через ров, Цимбер прокашлялся.

— Командир…

— Что такое?

— Я кое-что услышал, когда Искербел и его друг шли обратно к лошадям.

— И?

— Услышал только несколько слов. Тот, что побольше, что-то спросил. Искербел ответил: «Они скоро узнают, уже этой ночью».

Катон сделал глубокий вдох и кивнул, поглядев вслед главарю бунтовщиков.

— Что ж, хорошо, друг мой, значит, этой ночью. Делай что сможешь. А мы будем поджидать тебя.

Глава 26

— Не скажу, что меня впечатлили понятия о чести нашего друга, — проворчал Макрон, когда он и Катон стали наверху башни. — Сказал, что дает нам время до утра, чтобы обдумать условия, лишь для того, чтобы попытаться нас кинуть, пока мы будем раздумывать… как думаешь, у него в родне греков не было?

Катон улыбнулся.

— Возможно. Если будет на то воля богов, мы скоро узнаем, какая в его жилах кровь.

— Или он узнает насчет нашей.

— Хммм… — вместо ответа произнес Катон.

Услышав предупреждение Цимбера, Катон приказал всей когорте быть готовой отразить ночную атаку. Десять человек стояли на стене так, чтобы их было видно, а остальные укрылись, сидя за ней. На стене было две центурии, а остальные остались в резерве, у основания вала. Префект отдал строгий приказ соблюдать тишину, и все сидели или лежали на земле. Ветераны воспользовались возможностью отдохнуть и даже поспать, а их менее опытные товарищи напряженно вглядывались в темноту или возились со снаряжением, пытаясь хоть как-то успокоиться или отвлечься в ожидании атаки. Хворост связали тряпками и пропитали маслом и сложили эти фашины у стен. На безопасном расстоянии от фашин поставили жаровни, не разжигая пламя слишком сильно, чтобы не устроить иллюминацию и не выдать врагу, что за стеной и валом находится множество воинов. На площадке башни стоял резкий запах разогретой смолы, которую растопили в котле над небольшой жаровней, стоящей в задней части башни.

— Жалко, не можем шипы разбросать, — пробормотал Макрон. — Ничто так не украшает жизнь при отражении ночной атаки, как правильно разбросанные шипы.

— Мы приготовились как могли, — ответил Катон, выпрямляясь и стараясь проявлять спокойствие перед лицом подчиненных. Но его рука ритмично сжимала и отпускала рукоять меча, и он нахмурился, осознав, что непроизвольно делает это, и усилием воли заставил себя опустить ее.

Несмотря на все боевые качества вверенных ему воинов, были в снаряжении гвардейцев и недостатки в данной ситуации. Легионеры были вооружены дротиками и бились короткими мечами, а у гвардейцев вместо дротиков были копья. Тяжелее, чем дротики, и не настолько удобные для метания, как и для того, чтобы пробивать щиты, раня тех, кто за ними укрылся. Копья были пригодны для рукопашного боя. Запасы дротиков, луков и иного оружия, которые были у гарнизона рудника, естественно, бунтовщики забрали. Так что у гвардейцев были лишь пращи, малое количество, которые они использовали для охоты. Помимо этого оставались только камни, которые можно было кидать со стены. Возможностей не дать противнику подойти к стене было мало.

— Наверное, уже шестой час ночи, — сказал Макрон. — Если эти ублюдки еще будут мешкать, то рассветет, пока они до стен дойдут.

Катон поглядел на него. Звезды едва светили, месяц бы настолько тонким, что казался прорезью в небесном своде.

— Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты немного нервничаешь.

— К черту, — раздраженно ответил Макрон. — Я просто нетерпеливый. Чем быстрее они попытаются напасть, тем лучше, на мой взгляд. Хочется уже делом заняться.

Услышав такое от любого другого человека, Катон счел бы это бравадой. Но Макрон действительно так думал. Центурион стоял, внимательно вглядываясь и вслушиваясь, ожидая приближения противника. Бунтовщики явно не спешили. С наступлением ночи из их лагеря начали доноситься радостные крики и песни, кто-то развлекался борьбой и кулачным боем в окружении своих товарищей. Лишь когда стали гаснуть костры, стало тише и в воздухе стоял лишь стрекот цикад.

— Вот! — прошептал Катон, рискнув и наклонившись через стену, чтобы получше услышать звук. Еле различимый шорох босых ног по пепелищу поселения. Спустя мгновение ему показалось, что он различил темные силуэты, перебегающие от дома к дому, прячущиеся среди развалин. Немного подождал, чтобы не опозориться перед воинами, подняв ложную тревогу. А затем повернулся к гвардейцу, одному из стоящих в задней части башни. Лицо воина было едва различимо в тусклом свете небольшого масляного светильника, висящего на железном крюке на угловом столбе башни.

— Подавай сигнал.

Гвардеец схватил лежащий у его ног факел и поднес к крохотному пламени светильника. Пропитанные маслом тряпки тут же загорелись. А затем воин наклонился через перила задней части башни и выставил вперед факел, водя им из стороны в сторону. Центурионы и опционы мгновенно побежали вдоль сидящих и лежащих гвардейцев, будя уснувших пинками. Подкинули горючего в жаровни, в воздух взметнулись искры. Спрятавшиеся за валом взяли в руки оружие и приготовились обороняться.

Катон и Макрон все так же прислушивались, и тут в ночи прозвучал крик. Шорох перешел в топот, из темноты появились силуэты бегущих будто из-под земли. Они ринулись на стену по всей ее длине, сжимая в руках оружие.

— Они идут! — крикнул Катон. — Горнист, труби тревогу!

И он коротко кивнул Макрону. Тот кивнул в ответ и ринулся вниз по лестнице, чтобы присоединиться к своей центурии.

Горнист надул щеки, прижал губы к горну и резко дунул. Звук эхом отразился от утеса. Спрятавшиеся за валом положили копья на землю, подняли щиты и взяли в руки камни, чтобы бросать в наступающих бунтовшиков. Тем, кто был вооружен пращами, отвели место на флангах, и они принялись раскручивать кожаные петли, прежде чем выпрямить руки вперед, выпуская снаряды в плотную толпу врагов, выскочивших из темноты. Целиться было невозможно, как и проследить траекторию полета, но Катон был уверен, что по такой толпе промахнуться невозможно.

— Бросаем фашины! — приказал Катон гвардейцам, стоящим за стеной.

Преторианцы накололи фашины на копья, подожгли от жаровен и стали подносить к стене. Затем они с усилием взмахивали копьями над головой, метая горящий хворост вперед. Связки полетели, описывая в воздухе светящиеся дуги, перелетая через ров и обрушиваясь на головы атакующим, а заодно освещая все перед стеной.

В красном свете пламени гвардейцы увидели бунтовщиков, вооруженных самым разным оружием, в доспехах и без них. У одних на лицах была ярость, у других — ужас тех, кто впервые в жизни пошел в бой.

Катон приложил руки ко рту.

— Камни! — крикнул он.

В следующее мгновение обороняющиеся начали осыпать бунтовщиков градом камней. Некоторые падали, не причинив вреда, другие отскакивали от щитов и шлемов, но многие попадали, разрывая плоть и ломая кости, оглушая и отбивая руки и ноги. Павшие мгновенно исчезали под ногами наступающих, потоком двигавшихся к стене. Катон разглядел лестницы.

Они не успели опомниться, а бунтовщики уже начали стрелять из луков и пращей. От поручня вдруг брызнули щепки, и Катон почувствовал, как свинцовый снаряд пращи вскользь ударил ему по плечу и улетел дальше. Другим повезло меньше, и первые гвардейцы упали со стены. У некоторых в шеях и руках торчали древки стрел. В воздухе стоял грохот и свист метательных снарядов, летящих над головами обороняющихся и падающих позади.

— Поднять щиты! — крикнул Катон.

Поднял и свой щит, прикрывая грудь и большую часть лица так, чтобы не закрывать себе обзор. Гвардейцы по обе стороны от него тоже высоко подняли овальные щиты, не переставая кидать во врагов камни. Не прекращая ожесточенной стрельбы, бунтовщики подбежали к внешнему краю рва, а затем начали карабкаться по внутреннему, пробираясь между преграждающих им путь кольев. Местами ров освещали горящие фашины, упавшие слишком близко, и атакующие обходили колья. Другим везло меньше, и они напарывались на них, а некоторых колья протыкали оттого, что на первые ряды напирали следующие. Бунтовщики не останавливались, выдергивая колья из земли и откидывая назад. Добравшись до вала, они стали подыматься по крутому склону. Здесь им пришлось еще сложнее. Острые колья стояли под углом вниз, так, чтобы по ним нельзя было забраться на вал. До рва добрались те, что несли лестницы, и стали поднимать их и закидывать верхние края лестниц на стену. Поставив лестницы, они сразу же полезли вверх, стараясь не задевать острые колья, торчащие между перекладинами. Добравшись до верха, туда, где их поджидали римляне, они поднимали щиты.

Град стрел и снарядов из пращей стих, теперь бунтовщики не могли вести обстрел, поскольку рисковали попасть в своих. Но Катон не опустил щит, продолжая глядеть на продвижение штурмующих с надвратной башни.

Вот теперь гвардейцы смогли воспользоваться тем преимуществом, которое давали им копья. Наклоняясь вперед, между зубцов стены, они били копьями вниз по бунтовщикам, карабкающимся по лестницам.

Макрон взял свои щит и копье у опциона и втиснулся между воинами своей центурии, прямо перед знаменосцем. Стена была не слишком хорошей, она предназначалась скорее для защиты от разбойников да для того, чтобы не дать сбежать рабам. Зубцов было мало, они располагались с большим интервалом, чем на нормальном армейском укреплении. Подрядчик наверняка постарался сэкономить на строительстве и увеличить свою прибыль. В результате Макрон и его воины подвергались большему риску. Его центурия потеряла уже троих, двоим попали в лицо из пращей, а третьему стрела вонзилась прямо под горло. Их сразу же отнесли вниз, с вала, хирург и его помощники изо всех сил старались побыстрее перевязать тех, кто остался в живых.

— Парни, все в курсе! — заорал Макрон громко как только мог. — Ни один ублюдок не должен ступить на стену!

Некоторые даже успели ответить радостными криками, и тут застучали лестницы, падая на зубцы стены. Гвардейцы подняли копья над головами, наклоняя острия вперед, готовые бить карабкающихся вверх бунтовщиков. Раздался резкий стук дерева о камень, и Макрон мгновенно повернулся вправо. Над зубцом торчали жерди лестницы, уже дрожа по мере того, как атакующие полезли по ней вверх. Макрон поставил щит на стену и отдал копье стоящему слева от него.

— Держи!

Схватив жерди лестницы, он толкнул их вперед, но вес и угол, под которым стояла лестница, не позволили ему сбросить ее. И Макрон резко дернул лестницу в сторону, увидев в шести футах внизу первого из бунтовщиков. У того на лице была паника.

Рывка хватило, и лестница завалилась набок, а вместе с ней и двое атакующих. Они упали на головы своим товарищам, сбрасывая их обратно в ров.

— Ха! — радостно гаркнул Макрон и снова взял щит и копье. Поглядел по сторонам. Его воинам удалось сбросить несколько лестниц, и теперь они разбирались с оставшимися. Совсем рядом гвардеец ударил копьем в незащищенное плечо бунтовщика, юного воина. Тот отпустил перекладину, взмахнув рукой, потерял равновесие и упал в ров. Но следующий нисколько не замешкался и полез вверх, сменяя своего товарища. Подобравшись к зубцу, он поднял над головой щит. Гвардеец бил в него копьем, но безрезультатно.

Протолкавшись ближе, Макрон покрепче ухватил копье и ударил бунтовщика сбоку, мимо щита, в подмышку. Ощутил рукой скрежет, когда наконечник копья прошел сквозь ребра и пронзил противнику легкое. Макрон выдернул копье, и у бунтовщика хлынула кровь из раны. В свете горящей внизу фашины Макрон увидел, как его лицо перекосилось от боли. Но он заставил себя идти дальше и, поднявшись еще на две ступени, перевалился через зубец, на галерею, сбив с ног гвардейца, оказавшегося у него на пути. Однако стоявшие рядом несколько раз ударили его копьями, а затем скинули вниз, за вал, где один из воинов резерва добил врага. В красном свете горящих фашин тут и там были видны схватки у края стены, но врагу не удалось перебраться ни в одном месте. Римляне и бунтовщики продолжали обмениваться ударами, но сражение было неравным, поскольку гвардейцы били сверху и наносили удары, будучи защищены стеной. С лестниц то и дело падали тела на головы их товарищам и на землю, скатываясь в ров. Потери среди римлян можно было пересчитать по пальцам — от камней, которые бросали снизу, да от редких успешных ударов. Макрон был уверен, что перевес на стороне римлян. Они удержат стену, и боевой дух врага ослабнет, а потом бунтовщикам придется отступить. Скорее всего, это будет единственным столкновением за эту ночь.

— Парни, не даем ублюдкам забраться!

А затем он заметил группу людей, идущих ровной колонной через развалины и ряды их товарищей к воротам. Разглядел у них в руках длинный столб с укрепленным концом.

Протолкавшись назад, Макрон опер копье о плечо и приложил руки ко рту.

— Префект Катон!

Ему пришлось крикнуть еще два раза, прежде чем воины на башне услышали его и привлекли внимание Катона. Как только Катон появился у края башни, Макрон резко взмахнул рукой, показывая на опасность.

— У них таран!

Катон тут же бросился к переднему краю башни и увидел группу бунтовщиков с тараном. До ворот им было еще с полсотни шагов.

— Командир! — заорал Метелл. — Пригнись, черт тебя!

Катону потребовалось мгновение, чтобы среагировать, и он уже начал поднимать щит, когда в его край вонзилась стрела, разлетевшись в куски прямо перед его лицом. Он ощутил резкую жгучую боль в левом глазу и попытался моргнуть, отшатнувшись от зубцов башни. Веко уперлось во что-то твердое, торчащее из глазницы. Катон поднял руку и осторожно провел пальцами по скуле, ощутив под ними кровь, а потом нащупав щепку дюйма два в длину. От этого прикосновения глаз будто взорвался от боли. Стиснув зубы, Катон утробно застонал. Но затем вспомнил про таран и, опустив руку, резко развернулся.

— Готовьтесь лить смолу с башни! Вы двое. Быстро!

Двое гвардейцев поставили щиты и копья, а затем взялись за деревянные рукоятки на железных перекладинах по обе стороны тихо булькающего котла со смолой. Ухватившись покрепче, они синхронно подняли котел и осторожно понесли его через площадку башни. Катон и остальные разошлись в стороны на тот случай, если их товарищи споткнутся и смола разольется, причиняя ужасающие ожоги всем, кто окажется рядом. Едва не ослепнув от боли в глазу, Катон прикрылся щитом и вернулся к передней стене башни. Поскольку на надвратную башню никто не лез, бунтовщики сосредоточили огонь на ней, не рискуя попасть по своим. А теперь стали стрелять еще чаще, когда воины с тараном подошли к мосту и стали подбираться к воротам.

Катон махнул рукой в сторону гвардейцев, несущих котел.

— Прикройте их! Живо!

Преторианцы подняли щиты вверх и в стороны, прикрывая от обстрела своих товарищей, и подобрались к передней стене башни. Катон рискнул выглянуть из-за стены, и в полукруглый железный умбон, прикрывающий рукоять его щита в середине, сразу же ударил свинцовый снаряд пращи. Внизу, футах в двадцати, воины противника уже стояли у ворот. На них были римские шлемы и доспехи, а сбоку стоял могучий воин, командуя ими. Глянув вверх, он встретился взглядом с Катоном и что-то резко выкрикнул на своем наречии. Катон узнал его. Тот самый могучий воин, который пришел на переговоры вместе с Искербелом. Глаз снова обожгло болью, будто в него вонзили раскаленную иголку. От попыток моргнуть боль становилась лишь сильнее, у Катона закружилась голова.

— Нет! — прошипел он, изо всех сил стараясь не упасть в обморок. Не сейчас. Не тогда, когда он больше всего нужен своих гвардейцам. Рыча от гнева и боли, Катон выхватил копье у ближайшего к нему преторианца, мгновенно вскинул над головой и прицелился в воина. Изо всех сил швырнул вниз, прямо в цель. Но вражеский воин среагировал мгновенно, бросившись вперед, к воротам. Острие копья глубоко вонзилось в толстые доски моста, древко задрожало от силы удара. Катон благоразумно отступил за зубцы стены, и между ними тут же просвистели две стрелы.

— По команде льем смолу!

Двое гвардейцев подобрались к стене, а их товарищи продолжали прикрывать их щитами. Башня под ногами Катона вздрогнула. После короткой паузы последовал еще один удар, и на этот раз Катон услышал глухой стук тарана в ворота. Пора действовать. Прикусив губу, чтобы превозмочь боль, он заставил себя думать. Сделал глубокий вдох, выставил руку в сторону гвардейцев, держащих котел.

— Готовься.

Воины напрягли мышцы и расставили в стороны ноги.

— Остальные, внимание. Как только выльем смолу, встаете и кидаете копья, камни, все, что сможете, на тех, кто с тараном. Убейте их всех. Слышали?

Некоторые кивнули. Лиц других Катон не видел, но чувствовал, что они готовы действовать. Взяв щит, он снова посмотрел вниз и увидел, как астуриец медленно машет рукой, задавая ритм ударов. Таран снова ударил в доски ворот.

— Вперед!

Гвардейцы мгновенно выпрямили ноги и подняли котел, а затем отпустили передние ручки. Густая дымящаяся жидкость хлынула вниз на головы стоящим на мосту. Катон не видел, попали ли они, но на полсотни шагов в каждую сторону от башни разнеслись пронзительные вопли, перекрывая шум боя. Голова тарана упала, те, кто стоял сзади, держали другой конец, а их стоящие спереди товарищи попятились, вопя от боли. Пощады им ожидать не приходилось. Гвардейцы кинули вниз копья и принялись бросать камни. Двое упали, пронзенные копьями, третьему в голову попал камень, и он рухнул на мост, потеряв сознание. Потом камни попали и по другим. Оставшиеся в целости бросили таран и побежали.

Их командир, не попавший ни под смолу, ни под удары камней, заревел в отчаянии и ринулся следом, пытаясь вернуть своих воинов. Но град камней с башни лишил бунтовщиков боевого духа. Тем не менее, видимо, астурийца настолько боялись, что вскоре ему удалось собрать новую группу. Они стали подбираться к тарану, передняя часть которого, как и край моста, была залита дымящейся жидкостью.

Отбросив щит, Катон подбежал к жаровне, на которой грели смолу. Сорвав шейную повязку, он обмотал тканью основание жаровни и поднял ее. Стараясь не наклонять, осторожно двинулся вперед и, дойдя до переднего края башни, опрокинул чашу поверх зубцов стены. Угли полетели вниз, ярко вспыхивая, и рассыпались вокруг переднего края тарана. На смоле появились языки пламени, и оно быстро распространилось по мосту. Один из раненых, который все еще лежал, корчась на мосту, тоже загорелся, его одежда, заляпанная смолой, запылала. С трудом поднявшись на ноги, он издал нечеловеческий вой и побежал по мосту, будто ночной кошмар, живой факел, размахивающий руками и расталкивающий товарищей по пути к развалинам.

Увидев пожар на мосту, атакующие потеряли боевой дух окончательно, бунтовщики уже не карабкались вверх по лестницам. Их охватил ужас, и они, все как один, начали отступать, вылезая изо рва мимо все еще горящих фашин. Они бежали в темноту, оставляя тела мертвых и раненых, которыми был усеян ров перед стеной. Один из гвардейцев заулюлюкал им вслед, его товарищи подхватили его клич и начали выкрикивать оскорбления. Но тут в них снова полетели стрелы и снаряды из пращей, и преторианцам опять пришлось укрыться за стеной.

Убедившись, что вражеская атака отбита, Катон, шатаясь, пошел к заднему краю башни и жестом подозвал Метелла.

— Следите внимательно. Они могут попытаться атаковать снова. Хоть я и сомневаюсь в этом.

— Да, командир.

В голосе опциона явственно слышалась тревога.

— Командир, позвать хирурга?

— Нет. Как-нибудь справлюсь.

Собравшись с силами, Катон стал спускаться по лестнице, а затем двинулся к перевязочному посту за воротами, стараясь не шататься.

— Командир!

Он обернулся и увидел Макрона, который быстро спускался с вала, широко улыбаясь.

— Видел, как они побежали? Как чертовы овцы от волка, вот как!

Увидев лицо Катона в свете от стоящей рядом жаровни, Макрон едва не остановился.

— Ох, твою…

— Неплохо, а? — сказал Катон, с трудом улыбнувшись. — Теперь я уж точно не прославлюсь красивым личиком, когда в Рим вернемся. Пошли со мной, Макрон.

Они пошли к хирургу, и Катон старался изо всех сил, чтобы скрыть мучающую его боль.

— Теперь придется хирургу показаться. Пока что принимай команду. Не подпускайте противника к стенам и потушите огонь, пока надвратная башня не загорелась. Потом доложишь мне о потерях. Понял?

— Так точно, командир.

Макрон медлил, и Катон хлопнул его по спине.

— Все со мной нормально будет. У меня не в первый раз что-то в глазу мешает. Ты слышал приказ, центурион.

Макрон кивнул и развернулся к надвратной башне. Окликнув Петиллия, он приказал ему и его гвардейцам строиться, чтобы заняться тушением огня.

Катон пошел дальше, к перевязочному пункту. Дождался, когда хирург освободится, вытащив стрелу из руки гвардейца. Отдав ее одному из помощников, тот стер кровь с рук полосой ткани и повернулся к Катону.

— А что у нас… о, это ты, командир.

Наметанным взглядом окинув руки и ноги Катона, он поглядел на лицо префекта.

— Что… а, вижу. Сюда, где света побольше.

Он подвел Катона к жаровне и усадил на табурет, а затем наклонился и стал разглядывать рану.

— Скверно… очень скверно. Болит?

Катон вздохнул.

— А ты как думал? Просто вытащи и повязку сделай.

Хирург наклонил голову набок.

— Будет больно, командир. Постараюсь изо всех сил, чтобы не сделать еще хуже.

Он повернулся к складному столику, на котором были разложены инструменты, и взял бронзовый пинцет и скальпель. Потом осторожно повернул голову Катона пальцами, чтобы как можно лучше осветить рану, и поднял руку с пинцетом.

— Сиди неподвижно и смотри прямо вперед. Готов, командир?

— Как никогда.

— Тогда приступим…

Глава 27

— Как глаз, командир? — спросил Макрон, входя в кабинет прокуратора. Здесь особенно ощущалась любовь покойного Непона к роскоши. Стол был сделан из полированного орехового дерева, стоящий рядом стул обит дорогой тканью. Целую стену занимал стеллаж со свитками, а другие стены были украшены изображениями Кампании с возвышающимся на заднем плане Везувием. Учитывая суровый пейзаж снаружи, состоящий из гор и раскопа внизу, такие картины, несомненно, давали возможность расслабиться.

После того как из его глаза извлекли щепку и наложили повязку, Катон, не слушая рекомендаций хирурга сохранять покой и отдыхать, не успокоился, пока не осмотрел надвратную башню и мост на предмет повреждений от горящей смолы. Некоторые бревна сильно обгорели, но других видимых повреждений не было. Таран занесли внутрь и распилили на четыре части, которыми затем укрепили ворота изнутри. Вернувшись на башню, Катон держал воинов в готовности до рассвета, пока не стало очевидно, что враги не прячутся среди развалин, готовые снова броситься на штурм. Лишь затем Катон передал командование Макрону и позволил себе на пару часов прилечь. Приказал разбудить его в четвертом часу, но боль в глазу не дала ему спать. Немного поворочавшись, он сдался и пришел в кабинет. Приказал принести еды и вина, надеясь, что оно немного притупит мучительную боль в глазу.

— Неплохо, благодарю. Противник ничего не предпринимает?

— Пока нет. Небольшие отряды подбирают раненых. Я решил им не мешать. Незачем рисковать, посылая наших наружу.

— Уж точно, — согласился Катон и кивнул. — Что-нибудь еще?

Макрон задумался.

— Не особенно. Они отправили фуражные отряды и выставили несколько дозоров. Один — на другой стороне ущелья, но я послал туда отделение, и наши ребята за ними следят. Если они найдут что-нибудь полезное для себя, мы тоже это увидим и не дадим им застать нас врасплох.

Макрон помолчал, озабоченно глядя на повязку на голове Катона поверх ткани, которую хирург наложил на глаз, удалив щепку и прочистив рану.

— Что хирург сказал насчет глаза? Необратимый вред будет?

Катон вспомнил, как смотрел на окровавленную щепку в пальцах хирурга всего несколько часов назад. Процедура по ее извлечению оказалась болезненнее всего, что ему довелось испытать за всю его жизнь. Он едва не потерял сознание, когда услышал слабый щелчок, с которым край щепки выскочил из глазного яблока, а потом и еще раз, когда щепка вышла из опухшей и посиневшей складки кожи под глазом. Лишь чуть слабее была обжигающая боль, когда хирург принялся промывать рану уксусом, которым затем смочил кусок ткани, который наложил на нее. От отека глаз почти закрылся, и в узкую щель он видел окружающее в серых тонах и расплывчато. А потом хирург закрыл ему глаз повязкой.

— Хирург сказал, что должно зажить. Как только спадет отек, сможет сказать точно. Тем временем мне предполагается отдыхать, чем больше, тем лучше. Но почему-то мне кажется, что Искербел не даст мне этого сделать, чего бы там ни хотел хирург.

— И надеяться нечего, — едва улыбнувшись, сказал Макрон. — Все как обычно… чертов хирург думает, будто мы в Риме, и у его больных всегда есть несколько дней, чтобы выздороветь.

— Думаю, прошедшая ночь избавила его от этих заблуждений. Составил список потерь?

Макрон кивнул и достал из сумки на боку восковую табличку. Открыл.

— Восемь убитых. Двадцать раненых, восемь из которых уже могут вернуться в строй. Большинство потерь от пращей и стрел. У бунтовщиков было не слишком много шансов драться врукопашную.

— На этот раз да, — сказал Катон. — Думаю, мы легко отделались. Видимо, Искербел решил, что мы станем легкой добычей после его столкновений с гарнизонами этой провинции. Иначе он не стал бы рисковать, начиная такую лобовую атаку. В следующий раз он будет умнее.

— Пускай. Мы будем готовы. Он и его подручные столкнутся с таким же обхождением.

— Оценил потери противника?

— Да, приблизительно, как только рассвело. Примерно сотня убитых и столько же раненых. Большую часть раненых бунтовщики унесли, но, судя по всему, мало кто из них вернется в строй.

Катон прикинул пропорцию потерь.

— Мы хорошо справились. Можешь всем это передать от меня. Пусть первым двум центуриям дополнительно вина выдадут. В качестве небольшого стимула, чтобы в следующий раз стремиться быть на стене во время штурма. Если, конечно, гвардейцы любят выпить точно так же, как легионеры.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Макрон. Поглядел на фрески на стенах, а потом снова на Катона. — Насчет Непона не думал больше?

— В голову мысли приходили, да. Особенно после того, как Искербел так настаивал, чтобы мы его ему оставили. Должно быть, он очень высоко ценит прокуратора, раз был готов дать нам уйти отсюда под его гарантию безопасности.

— Вряд ли он стал бы держать слово. Скорее мы бы оказались в яме, как и те, что поверили ему прежде.

— Возможно, но у меня было ощущение, что он может и сдержать слово. На самом деле ему нужен именно Непон. Вернее, то, что известно прокуратору.

— Имеешь в виду серебряные слитки?

— Конечно. Искербел наверняка понял, что Непон их спрятал. Поэтому и хотел заполучить прокуратора, когда предлагал нам условия сдачи.

— Тогда он от души разозлится, узнав, что Непон мертв. И уже не отпустит нас подобру-поздорову ни за что. Он решит, что мы знаем, где серебро, и с нами обойдутся точно так же, как с Непоном. В первую очередь с тобой.

— Именно, — сказал Катон, сложив руки. — Мне не очень-то хочется это испытать. Так что о капитуляции речь не идет. Нам нечего предложить, кроме того, что серебряные слитки спрятаны в каком-то из обвалившихся тоннелей. Мы можем сказать это Искербелу, но он вряд ли нас отпустит, пока не проверит сказанное. В любом случае, нам приказано не допустить, чтобы бунтовщики заполучили серебро, любой ценой.

Они некоторое время смотрели друг на друга. Потом Макрон пожал плечами.

— Мы в заднице по-любому.

— Можно сказать и так. Я предпочитаю более возвышенное «Победа или смерть».

Макрон хлопнул себя руками по бедрам и расхохотался.

— Я всегда знал, что ты умеешь пользоваться языком почище лучших шлюх Субуры.

— Не слишком возвышенное сравнение, но я тебя тоже люблю, брат, — с улыбкой сказал Катон и тоже рассмеялся. Когда они насмеялись вдоволь, Катон сделал глубокий вдох.

— Вот этого мне очень не хватало.

— Да уж, давненько ты ничему не радовался. С тех пор как мы в Рим вернулись, это точно.

Макрон показал на один из стульев напротив Катона.

— Позволишь?

— Давай. Только избавь меня от лекций по поводу печали.

— Я не собирался лекцию читать. Просто хотел тебе сказать, что понимаю, какой большой потерей для тебя была смерть Юлии. Отличная была девушка. Красивая и сообразительная. Была бы отличной матерью и женой, такой, какую лишь можно…

— Хватит! — резко перебил его Катон. — Ты ничего не понял…

Он был не в силах говорить дальше. Сколько он может рассказать Макрону? Сможет ли открыть всю правду? Не всю, конечно же. По крайней мере, пока Крист с ними служит. Это было бы для Макрона слишком тяжелой ношей, такой, как для него самого.

— Что ты хочешь сказать? — недоуменно спросил Макрон. — Катон, приятель, что такое?

Что-то внутри Катона противилось идее разделить душевную боль с другом. И не только гордость. Дело в его звании и ответственности. Он командует когортой. Пять сотен воинов считают его своим главой. Он не имеет права раскрывать перед ними свои слабости. Лишь для того, чтобы снять груз со своей души. Даже Макрону, с которым он познакомился и подружился десять лет назад, когда Катон прибыл в крепость Второго Августова легиона худым и дрожащим пареньком, любившим книги и никогда в жизни не державшим в руке меч. Они быстро сдружились. Сначала Катон стал опционом, ниже Макрона в звании, потом его повысили до центуриона, а потом и дальше. Он прекрасно понимал, сколь многим он обязан своему самому близкому другу. Но никак не мог заставить себя признаться в слабости.

— Я не тоскую по Юлии. Больше не тоскую. С тех пор как я узнал, что она встречалась с другим мужчиной, пока я… пока мы воевали в Британии.

Макрон слегка приоткрыл рот и покачал головой.

— Я знал, что что-то случилось. Но это? Я не верю, парень. Юлия не могла.

— Могла, Макрон, — спокойно ответил Катон. — В этом нет сомнения. Я своими глазами видел доказательства. Она любила другого и сказала бы мне, если бы дожила до моего возвращения. Юлия предала меня, Макрон. Теперь ты все знаешь. Ну, по крайней мере, знаешь достаточно.

— Мне очень жаль. Понятия не имел. Тебе надо было сказать.

— И что мне надо было сказать? — устало спросил Катон. — Я был в шоке. Было такое ощущение, будто мне разорвали грудь и вынули сердце. Мне было стыдно. Я чувствовал себя оскорбленным. Сможешь ли ты понять, почему я молчал все это время? Просто было слишком больно говорить обо всем этом. Даже тебе, друг мой.

— Могу догадаться.

Макрон помолчал.

— Но я бы точно знал, что именно надо сделать. Устроил бы тебе хорошую попойку, чтобы утопить в вине все мысли о Юлии. Об этом я бы позаботился. Думаю, тебе стало бы легче.

— То, что тебя не убивает, ведет к жуткому похмелью…

Макрон рассмеялся.

— Еще бы! Одни боги знают, почему, но с тех пор, как мы вернулись, ты выглядел совершенно жалким задротом, и теперь я знаю почему. Бедняга. А с тех пор стало еще хуже.

— Это почему же?

— У тебя и так этот шрам на лице. А теперь ты можешь остаться еще и с повязкой на глазу. Скажу тебе, Катон, тебе придется приглядывать себе слепую женщину, прости за каламбур. Больше на тебя никто не позарится бесплатно.

— Спасибо за слова утешения.

— Да ладно тебе. Мы здесь в ловушке, за стеной банда кровожадных бунтовщиков, которым не терпится отрубить наши головы и насадить на копья. Может, нас и спасут. Скорее нет. Так что смотри на все в перспективе. Юлии нет. Она в любом случае собиралась тебя бросить. Лучше поскорее забыть все, что ты не в силах изменить, и заняться насущными делами — вот что.

Катон недоуменно поглядел на него.

— Это должно меня приободрить?

— Нет, должно заставить тебя перестать вести себя как тупой рогоносец из дешевого представления, что дают в Риме. Соберись, парень, черт тебя возьми. Ты нужен нашим ребятам.

Макрон встал.

— Надо поглядеть на бунтовщиков, прикинуть, что они собираются делать. Если сможешь, командир.

Катон встал, отодвигая стул. Подошел к штырям у двери и снял перевязь с мечом. Накинул на плечо.

— Пошли, центурион.

Идя следом за Катоном, Макрон позволил себе слегка улыбнуться. Он говорил с Катоном жестко, это было трудно, но этого требовала ситуация. Что еще важнее, это требовалось его другу. И его улыбка исчезла, когда он задумался о том, какие муки пришлось испытать Катону с тех пор, как он узнал правду. Никому такого не пожелаешь. А еще он разочаровался в Юлии. Макрон думал, что хорошо знает девушку. Но все оказалось показным. Никогда не можешь быть уверен, что до конца понимаешь другого человека. Он поглядел в спину Катону, пока тот шел через внутренний двор дома прокуратора. «Ну, может, и не всякого», — подумал он.

День близился к полудню, когда они завершили осмотр рубежей обороны, в том числе осмотрев край ущелья вдоль раскопа. Глубокая и стремительная река, с шумом омывающая камни в полусотне футов внизу, не давала возможности переправиться. Как и отвесные стены ущелья по обе ее стороны. Тем не менее, они заметили воинов вражеского дозора, которые пробирались вдоль реки от конца ущелья в поисках места, где можно было бы переправиться.

— Удачи им в этом, — сказал Макрон.

Катон кивнул, соглашаясь, и еще некоторое время глядел на бунтовщиков. Тут один из них обернулся и увидел римлян выше них, на другом берегу. Обратился к своим товарищам, и они что-то закричали. Но услышать что-то сквозь рев водного потока было невозможно. А вот жесты их были враждебными без сомнения.

Несмотря на внушительный вид бушующей внизу реки, Катон решил ничего не оставлять на волю случая.

— Пусть часовые постоянно следят за ущельем, — сказал он.

Макрон вопросительно поглядел на него, прежде чем ответить.

— Как пожелаешь, командир. Думаю, пары человек хватит. У них не займет много времени пройти из конца в конец.

— Нет, отделение, по два человека через равные промежутки.

— Есть, командир.

Катон в последний раз поглядел на жестикулирующих бунтовщиков и развернулся, возвращаясь к стене, где на страже стояли гвардейцы из центурии Пульхра, пока остальные отдыхали. Они отдали друг другу честь, когда Катон и Макрон поднялись к Пульхру на башню.

— Пока тихо? — спросил Катон.

— Да, командир. Тихие, как ягнята. Думаю, после ночного боя они потеряли желание драться. Вряд ли скоро снова полезут.

— Будем надеяться, — сказал Катон, подходя к переднему краю башни и оглядывая пустое место между стеной и поселением. Хотя враги и унесли своих раненых, мертвые остались лежать на поле боя, во рву, и в воздухе уже было полно мух. В небе кружили несколько грифов, другие уже сидели внизу, тыча в трупы острыми клювами.

— Приказать моим людям убрать тела, командир? — спросил Макрон.

— Нет. Оставим тут. Пусть враги видят, что их ждет, когда снова попытаются атаковать.

— Да, командир. Но на такой жаре они быстро завоняют. Через пару дней тут будет пахнуть круче, чем в квартале кожевников.

— Будем надеяться, что ветер будет дуть в сторону от рудника. И запах испортит врагу боевой дух.

За руинами раскинулся вражеский лагерь, и командиры увидели, как с юга приближается отряд воинов, чтобы присоединиться к бунтовщикам.

— Как думаешь, командир, что они дальше будут делать? — спросил Пульхр.

Катон на мгновение задумался.

— Могут попытаться уморить нас голодом. Но это нас устроит. Время на нашей стороне, не на их. Чем дольше они будут здесь торчать, тем больше они дадут возможностей Вителлию и остальным войскам, которые у нас есть в Испании. Искербел должен понимать это. Я сомневаюсь, что нам придется долго ждать его следующей попытки. На его месте я бы попытался снова подвести таран, но на этот раз с укрытием. Если он это сделает, мы разрушим мост. Тогда ему придется засыпать ров, чтобы подвести таран… меры и контрмеры, центурион. Так проходят все осады. Я их немало повидал, знаю, о чем говорю.

Макрон поглядел на Пульхра.

— Но ты-то не слишком много об этом знаешь, так? Служа в гвардии, за теми редкими исключениями, когда ты исполнял роль шпиона и убийцы в Галлии.

Пульхр продолжил смотреть вдаль, даже не шелохнувшись.

— Я исполнял долг и выполнял приказы, подобно любому другому воину Рима.

— Вот только обязанности у тебя были не совсем такие, как у обычного воина, не так ли? — сказал Макрон, наполовину повернувшись к нему. — Интересно, какой именно у тебя приказ теперь?

Пульхр фыркнул и сжал губы.

— В смысле?

— В смысле, мне любопытно, что тебе известно о смерти Гая Непона.

Пульхр посмотрел Макрону в глаза.

— Ты обвиняешь меня в причастности к этому?

Макрон не шелохнулся.

— Не в причастности к этому, а, будем точны, в ответственности за это.

— Понимаю. У тебя есть доказательства для таких обвинений? Нет. Так что, будь добр, оставь свои бредовые предположения при себе… командир.

— Я знаю, кто ты такой, Пульхр. Знаю, что ты за человек и на что ты способен. А еще мы очень далеко от тех мест, где требуется соблюдение формальностей.

Пульхр насмешливо оскалился.

— Командир, если ты действительно веришь в то, что говоришь, и я способен на то, о чем ты думаешь, то не будет ли умнее всего просто оставить меня в покое, а?

Катон резко вдохнул.

— У нас будет достаточно времени для расследования смерти прокуратора, когда уйдет враг. Который, пока вы тут изволили беседовать, принялся за дело.

Все трое поглядели поверх зубцов стены на вражеский лагерь, в сторону развалин продвигалась колонна воинов и несколько телег. Они ничуть не спешили, у них не было ни осадных лестниц, ни нового тарана.

— Что они затеяли? — спросил Макрон.

— Скоро узнаем.

Колонна прошла через поселение и остановилась вне досягаемости выстрелов из пращи. Несколько человек принялись размечать квадрат где-то сорок на сорок шагов, ставя шесты, а остальные положили инструмент и вернулись к обгорелым развалинам поселения. Вскоре они начали подносить отесанные камни и строить стены по квадрату, выкладывая на ближней к стене стороне фундаменты башен. Визжали пилы, время от времени со стороны поселения доносился грохот обрушивающихся руин. Бунтовщики складывали доски и бревна в кучи.

— Они делают защитное сооружение, — сказал Катон.

— Вопрос в том, что они собираются защищать. Осадную башню, быть может?

— Или катапульту, — сказал Пульхр. — Или защитный навес для следующего тарана.

Они продолжали смотреть, а тем временем воины когорты начали забираться на стену, чтобы посмотреть на работы противника. Постепенно образовалась квадратная насыпь, в основании которой были камни, а поверх насыпали и трамбовали землю. Другой отряд бунтовщиков принялся рыть ров вокруг полевого укрепления, остальные же сооружали из досок и бревен большое укрытие посередине.

Трое командиров продолжали следить за этими работами весь день, пока не приблизилось время заката. На башню забрался Пастерикс и отдал честь Катону.

— Командир, разреши обратиться?

— Что такое?

— Я знаю, что задумали враги. Я уже такое видел. Много раз. На этом самом месте.

— И? — спросил Катон, приподняв брови.

— Они сооружают шахту. Укрытие посередине будет входом в тоннель, командир.

Катон и двое центурионов обернулись и поглядели на сооружение внимательнее. Действительно, из укрытия выходили люди с плетеными корзинами, высыпая землю на постепенно растущий вал. Катон обозлился на себя за то, что сразу этого не понял. Он-то думал, что землю насыпают только для того, чтобы построить укрепление.

— Он прав, — сказал Макрон. — Значит, вот что они делать собрались. Почему бы и нет, учитывая, что с ними несколько тысяч рабов, имеющих опыт работы в шахтах. Черт, мы должны были это предвидеть.

Катон кивнул. Он уже представил себе план противника. Тоннель пойдет прямиком к надвратной башне, и они ее подкопают. Когда все будет готово, они подожгут крепь в тоннеле, и все рухнет. Образуется огромный пролом, через который бунтовщики пойдут в атаку тысячами.

Глава 27

Стояла безлунная ночь спустя три дня после того, как бунтовщики начали рыть тоннель. Катон опять поглядел на вражеское укрепление, до которого было не больше сотни шагов. В свете горящих в лагере бунтовщиков костров, в полумиле отсюда, были четко видны башенки на стене, обращенной к надвратной башне рудника. На каждой башенке стоял часовой, еще двое стояли на стене, а между укреплением и первой стеной рудника регулярно проходили патрули. Вокруг входа в тоннель горели жаровни, освещая путь тем, кто работал под землей ночью. Тоннель рыли в сторону надвратной башни, это очевидно. Слышались голоса рабов и визг пил в развалинах слева, где бунтовщики, похоже, брали большую часть крепи. Ночью ужасающий сладковатый смрад от гниющих во рву тел становился слабее из-за прохлады. Но Катон все равно сморщил нос, когда слабый порыв ветра принес воздух от рва. Он постарался поскорее забыть о гниющих под стеной мертвецах.

По словам Пастерикса, рабы на шахте были в состоянии рыть тоннель на пятьдесят футов в день. В этом случае они уже прошли половину пути до намеченной цели. «Учитывая, что до прибытия Вителлия еще дней десять, не меньше, пора как-то прекращать это», — понял Катон. Он боролся с искушением атаковать работающих. Лучше позволить противнику еще пару дней покопаться, а потом разрушить их тоннель, чтобы им пришлось все сначала начинать.

Он вздрогнул от резкой боли в глазу. Хирург каждый вечер осматривал его рану и заявлял, что удовлетворен процессом выздоровления. «Гной отходит нормально, — сказал он, — неприятного запаха нет, значит, рана заживает».

— Отличная чистая рана, — сказал хирург, улыбаясь, когда осматривал Катона этим вечером. — Можно сказать, как по-писаному. Извлекли щепку с минимальными повреждениями и последствиями.

— Тебе легко говорить, — фыркнул Катон. — С моей стороны щепки повреждения очень даже ощущались, уверяю тебя.

Хирург поглядел на него с деланой обидой.

— Вряд ли ты найдешь кого-то, командир, кто лучше бы вытащил из глаза щепку при свете жаровни.

— Поживем — увидим.

На самом деле Катон не слишком хорошо видел левым глазом, когда хирург снял повязку. Казалось, все покрывает густая серая пелена, а когда он моргал, ощущение было такое, будто под веко попал небольшой, но острый камешек.

— Я поправлюсь настолько, чтобы нормально видеть обоими глазами?

Хирург выпрямился и поскреб щеку.

— Возможно. Сложно сказать. Большинство повреждений глаза, таких как у тебя, влекут за собой слепоту. Но то, что ты уже хоть что-то этим глазом видишь, хороший знак. Какие-то повреждения могут остаться навсегда. Я полагаю, командир, что тебе очень повезло.

— Повезло?

— Безусловно. Если бы щепка попала в зрачок или в радужку, ты, скорее всего, ослеп бы на этот глаз. А получилось, что она сначала проткнула кожу под глазницей, прежде чем пронзить мускул под глазом.

— Прямо чувствую, насколько я удачлив.

Хирург проигнорировал его сарказм, сворачивая новый кусок ткани, чтобы наложить его под повязку. Положил на глаз Катону очень аккуратно и намотал новую повязку вокруг головы.

— Конечно, командир, мне следовало бы порекомендовать побольше отдыхать. Но я понимаю, что в нынешних обстоятельствах это невозможно. Так что, по крайней мере, постарайся не тереть глаз и не перенапрягаться.

Катон поглядел на него здоровым глазом.

— Мы в осаде, сам понимаешь.

— Да, командир. Но я обязан высказать тебе свои пожелания как хирург. Если ты их проигнорируешь, дело твое, но за это я уже не отвечаю.

— Мне бы твои заботы.

Хирург сделал шаг назад, показывая на заляпанный кровью передник, надетый поверх туники.

— Правда, командир?

Судя по всему, время близилось к полуночи. Катон решил, что пора выполнять его план. Спустившись с башни, он подошел к воинам, молча ожидавшим его в темноте позади ворот. Позади них возвышалась изогнутая внутренняя стена, которую возводили гвардейцы полукругом позади ворот. Стандартная контрмера, когда ожидается подкоп под ворота. Если у врагов получится обрушить башню с воротами, то они, перебравшись через развалины, натолкнутся на новую стену. Когда она будет готова, то поможет сдерживать их еще какое-то время, как надеялся Катон. Конечно, она не будет такой же прочной, как основная. Времени не хватало, а запас отесанного камня уже был потрачен на вторую стену. Пришлось использовать обычные камни и булыжник, валяющиеся у основания утеса в лагере. Спустить их оттуда уже было трудной задачей, поэтому стена за воротами пока что представляла собой скорее бруствер. Если не удастся сорвать вражеские планы по рытью подкопа, то внутренняя стена сдержит наступление совсем ненадолго.

Макрон стоял в паре шагов впереди гвардейцев, держащих в руках инструменты. На нем не было доспеха, только туника, калиги и пояс с мечом. Лицо и руки с ногами он вымазал смесью пепла и жира, так, чтобы они не были видны в темноте.

— Центурион Макрон, — прошептал Катон. — Если бы я не знал, что ты здесь, то ни за что бы тебя не увидел.

— В том и смысл, командир, — ответил Макрон, ухмыльнувшись, и белые зубы едва блеснули на черном овале его лица.

— Ты и твои воины готовы?

Макрон кивнул в сторону группы из двадцати человек, слегка в стороне от остальных. На них тоже были только туники и пояса с мечами.

— Они готовы, командир.

— Центурион Секунд?

— Командир?

Из темноты вышел еще один силуэт и отдал честь.

— Ты хорошо понял, что следует делать после того, как дадут сигнал?

— Да, командир.

Катон разглядел рядом с центурионом еще одного человека. Приглядевшись, понял, что это трибун Крист.

— Что это значит, трибун?

— Я подумал, что хочу вызваться добровольцем, командир. Теперь, когда мне не требуется вести учет запасов.

Катон не смог сдержать улыбки, уловив в его голосе обиду.

— Не стоит недооценивать важность этого дела, трибун. Но, смею сказать, теперь я действительно могу освободить тебя от этой обязанности.

— Есть, командир.

— Будешь сражаться со второй центурией, пока не окончится осада. Просто исполняй свой долг и приказы центуриона Секунда.

— Есть, командир.

Катон оглядел стоящих перед ним. От успеха их нынешней операции зависело многое. Командиры обсудили все в подробностях, у воинов имелось все необходимое — топоры, веревки, сосуды с маслом и огнива. В отличие от отряда Макрона воины второй центурии были в полном доспехе, а дополнительное снаряжение сложили в тележки, которых на руднике хватало. Чувствовалось, что они в напряжении, и Катон был уверен, что они с отвагой выполнят порученное им. Слегка прокашлявшись, он тихо заговорил:

— Ни звука, парни. До тех пор пока не начнете действовать. Когда начнется бой, тогда можете шуметь сколько захотите. Даже сильнее. Они должны быть потрясены, должны запаниковать. Атакуйте, будто фурии, пусть бунтовщики пожалеют о том дне, когда они лишь подумали выступить против Рима и императора… не подведите меня. И остальных ребят из когорты. Через считаные дни тоннель дойдет до стены. Если сегодня вы не преуспеете, то мы потеряем первую, и самую лучшую, линию обороны.

Катон помолчал, давая воинам время осознать важность порученного им дела.

— Так что действуйте решительно. Уничтожайте все, что сможете, и тут же быстро возвращайтесь, как только услышите сигнал. Вы и так герои. Незачем это доказывать, погибнув за Рим без пользы. Каждый, кто не подчинится приказу об отступлении, будет наказан и останется в нарядах на работу до окончания осады. Я ясно сказал?

Катон увидел еле заметные улыбки на темных лицах воинов.

— Не беспокойся, командир, — тихо ответил Секунд. — Мы сделаем свое дело.

— Хорошо, — сказал Катон, касаясь предплечьем его руки. — Да пребудут с вами боги.

— Благодарю, командир.

Катон повернулся к Макрону, даже не зная, что и сказать. Он очень беспокоился за друга. Но Макрон спас его от неловкой ситуации, быстро попрощавшись и повернувшись к своим воинам.

— Пошли, ребята. За мной, и тихо, чтоб вас.

Они двинулись вдоль стены и быстро исчезли в темноте. Катон еще мгновение смотрел им вслед, а затем вернулся к воротам и забрался на башню, изо всех сил вглядываясь в темноту здоровым глазом, чтобы заметить любую опасность, которая могла бы помешать Макрону и его воинам. Но не было никаких признаков того, что враг обнаружил грозящую ему опасность. В лагере противника крохотные фигурки бунтовщиков сгрудились у небольших костров, сотнями горящих в ночи. Рядом с палатками Искербела и его ближайших соратников горел большой костер, и там людей было больше. Катон улыбнулся. Если все пойдет так, как задумано, скоро вождь бунтовщиков будет проклинать злую судьбу, а его соратники станут задумываться, так ли он хорош в качестве вождя.

Макрон в последний раз проверил веревку. Ее конец был крепко привязан к шесту, глубоко вкопанному в вал позади стены. Веревка не поддавалась ни капли. Держа в руке ее свернутые кольца, Макрон осторожно выглянул между зубцов стены у самого края, рядом с утесом. Справа возвышались скалы, теряясь в ночной темноте и грозя эхом отразить любой звук. Поэтому Макрон двигался медленно и очень осторожно. Еще раз оглядел свободную полосу земли между рвом и краем развалин, но там почти никого не было. Лишь вдалеке, у входа в тоннель, несколько человек пробирались в темноте у стены, вне досягаемости метательных снарядов, которые могли бы запустить в них римляне.

— Начинаем, — тихо сказал Макрон воинам своего отряда. Медленно спустил веревку по стене, пока она не натянулась. Затем он перекинул ноги через стену, держась за веревку обеими руками, и начал медленно спускаться в ров. Когда несколько дней назад враг атаковал их, то штурмовал только ворота и небольшой участок стены по обе стороны от них, поэтому здесь, рядом с ущельем, во рву не было трупов. Макрона это радовало. Ему совсем не хотелось наступить в чьи-нибудь гниющие кишки. Запах мог выдать его, когда они подойдут к вражескому укреплению вокруг входа в подкоп. Ощутив, как подошвы калиг коснулись земли, он осторожно встал. Его сердце учащенно билось, он огляделся по сторонам, убеждаясь в том, что во рву никого нет. А затем два раза резко дернул за веревку и отошел в сторону. Веревка заколыхалась в темноте, и вскоре первый из его отряда уже спустился вниз. Макрон сразу же отправил его на край рва следить за обстановкой и дал сигнал спускаться остальным.

Когда все спустились, Макрон снова дернул за веревку, и дозорный на стене вытянул ее вверх.

— Держимся рядом, парни, — прошептал Макрон. — Чтобы никто в темноте не отбился. Каждый следит за тем, кто идет впереди него, не теряя из виду. Пока ждете здесь. Когда отдам приказ, выдвигаетесь все вместе.

Забравшись по наружному склону рва, он присел рядом с тем, кого послал туда следить за обстановкой.

— Что-нибудь видел?

— Нет, командир. Никого, по крайней мере между нами и тоннелем.

Напрягая глаза, Макрон окинул взглядом открытое пространство перед ними. Немного подождал, убеждаясь, что врагов впереди нет, и повернулся к остальным.

— Пошли, — тихо сказал он.

Слегка привстав, он прошел немного вперед, а затем обернулся, убеждаясь, что остальные идут следом. Хотя они и старались идти так тихо, как только могли, Макрон с неудовольствием отметил, что слышит тихий стук их подошв и хруст сухой травы. Миновав открытое пространство, они приблизились к сгоревшему дому. Макрону казалось, что в любой момент их могут обнаружить и поднять тревогу, и тогда придется бегом возвращаться назад к стене и лезть обратно. Тогда этой ночью уже не удастся ничего предпринять против подкопа. И, скорее всего, противник предпримет меры предосторожности, больше не давая осажденным возможности выбраться наружу.

Добравшись до обвалившейся стены дома, Макрон прижался к ней и махнул рукой остальным, чтобы они заняли место слева от него. Когда все собрались вместе, он снова двинулся вперед, останавливаясь у промежутков между домами, чтобы поглядеть за угол, и шел дальше, лишь убедившись в том, что на улице никого нет. Большую часть пути они преодолели без проблем. А затем, когда им оставалось не больше полусотни шагов до края вражеского укрепления, Макрон услышал голоса совсем близко. Мгновенно остановившись, он жестом скомандовал своим воинам сесть. Те послушно сели на корточки и ждали молча, почти неразличимые на фоне темной стены дома. В шести футах от Макрона из-за дома вышли двое бунтовщиков, вооруженные копьями. Они спокойно болтали между собой, и Макрон, не дыша, беззвучно вытащил меч из ножен. Знаком приказал сидящему позади него сделать то же самое, а затем показал на бунтовщиков. Напрягая мышцы, Макрон уже был готов ринуться вперед, но бунтовщики вдруг развернулись и пошли в противоположном направлении, совершенно не подозревая о том, что прямо у них за спинами притаились римские воины. Макрон решил не преследовать их и лишь смотрел, как они обошли заднюю стену укрепления и снова свернули к развалинам.

Небольшой отряд снова двинулся вперед, тихо подбираясь к задней стене. Там были ворота, открытые, которые охраняли двое воинов. У задней стены не было рва. Несомненно, потому, что она была ближайшей к лагерю бунтовщиков и те предполагали, что римляне будут атаковать переднюю. Стены двух ближайших домов освещал костер. Выглянув из-за угла, Макрон увидел большую группу воинов, человек пятьдесят. Они сидели вокруг костра, в полусотне шагов от него, с оружием под рукой. В других частях поселения тоже горели костры. Римляне тихо пересекли переулок, по одному, продолжая приближаться к подкопу. Оказавшись неподалеку от ворот, Макрон снова выглянул и остановился, увидев, как вышли несколько человек в одних набедренных повязках, которые тащили тележку с землей. Опрокинув тележку в сторону, туда, где уже лежала большая куча земли, они принялись выскребать из нее остатки лопатами. Они оказались спиной к Макрону, и он понял, что есть возможность атаковать, пока они не опорожнили тележку и не вернулись в тоннель.

Он повернулся к гвардейцу, сидящему у него за спиной.

— Спирон, за мной, — прошептал он. — Ждешь, пока я не ударю, только потом сам бей. Понял?

— Есть.

Макрон отодвинулся от стены дома и дал знак гвардейцам следовать за ним. Они подошли к стоящим у ворот как ни в чем не бывало. Уже почти добрались до часовых, когда те их заметили, и один из бунтовщиков опустил копье, готовый остановить их. Макрон поднял флягу левой рукой, делая вид, что пьет, а затем со смехом предложил одному из бунтовщиков. Нервно хмыкнув, часовой поставил копье и протянул руку. Макрон сделал вид, что споткнулся, и, падая вперед, мгновенно ткнул часовому мечом в живот снизу вверх, под ребра. Одновременно он бросил флягу и зажал противнику рот рукой. Они упали на вал.

Ужасающая жестокость внезапной атаки заставила второго часового замешкаться, и эта задержка была фатальной. Спирон мгновенно набросился на него, вонзая острие меча под подбородок, внутрь черепа. Бунтовщик судорожно хватанул ртом воздух, тихо застонал и в следующее мгновение умолк навсегда.

Оглянувшись, Макрон убедился в том, что люди с тележкой так и не поняли, что происходит диверсия, и махнул рукой остальным.

— Тела внутрь, — приказал он двоим гвардейцам, а остальных повел через ворота. Прямо перед ними был укрепленный брусьями вход в тоннель, с балки свисал закрепленный на крюке масляный светильник. По одну сторону от входа лежала большая куча камней и земли. В дальнем углу стены тлели угли костра, освещая нескольких спящих. У стены, обращенной к руднику, были видны четыре силуэта и еще два на башнях. Макрон повернулся к гвардейцам.

— Вы четверо, остаетесь здесь. Если рабочие с тележкой вернутся, закрываете ворота на засов. Спирон, берешь десять человек и разбираетесь с теми, что спят у костра, и с часовым в дальней башне. Остальные за мной.

Держась в тени вала, Макрон незаметно подобрался к дозорной башне в левом углу стены, обращенной к руднику. Спирон и те, кто отправился с ним, двигались с противоположной стороны. Добравшись до склона земляной насыпи, Макрон отправил четверых против часовых на стене, а сам начал забираться по лестнице на башню медленно и тихо. Его голова уже была на уровне пола башни, когда со стены раздался крик, быстро стихший. Башня слегка скрипнула, часовой подошел к ее краю и окликнул товарищей. Собравшись, Макрон прыжком преодолел последние две ступени и бросился на бунтовщика в тот самый момент, когда он обернулся. Даже не успел вскрикнуть, когда Макрон врезался в него, ударяя под ребра и сбивая ему дыхание. Макрон продолжал толкать его и прижал к угловому столбу. Хватая воздух ртом, бунтовщик попытался вытащить из-за пояса кинжал, но Макрон уже обхватил его за ноги и резко встал, перекидывая противника через ограждение. В последний момент бунтовщик попытался схватиться за руки Макрона, но было поздно. Его пальцы лишь скользнули по предплечьям центуриона, и он полетел головой вниз, в ров напротив надвратной башни. Упал с глухим стуком и скатился вниз, не издав ни звука.

Быстро глянув на стену, Макрон увидел, что с остальными часовыми тоже покончено, а вот Спирон и его люди еще не выполнили задачу, лишь подбираясь к спящим у костра. Часовой на другой башне тоже еще был на посту, но почему-то вообще не среагировал на происходящее у стены. Макрон догадывался почему и мрачно улыбнулся.

— Спит ублюдок…

За такое в римской армии полагалась смертная казнь, и заслуженно. Часовой на посту нес ответственность за жизни своих товарищей. Очевидно, среди приспешников Искербела подобной дисциплины не было. Спирон послал одного из воинов на башню, и спустя мгновение спящий часовой заплатил за неисполнение долга жизнью. Его тело упало в ров, туда же, где уже лежало тело его товарища. Одновременно Спирон и остальные набросились на спящих бунтовщиков, перерезая им глотки и пронзая их мечами с бешеной скоростью, чтобы те не успели закричать, оповестив своих товарищей за пределами стены.

С башни Макрону было видно, что работавшие закончили выгребать землю из тележки и развернули ее, чтобы вернуться к воротам. Пришло время выполнять последнюю часть плана, придуманного префектом. Макрон приложил руки ко рту.

— Закрывайте ворота! — крикнул он своим товарищам.

Четверо гвардейцев выскочили из темноты, подбежали к воротам, закрыли их и бросили засов на крюки. Бунтовщики с тележкой остановились, удивленно глядя на насыпь. Макрон повернулся в сторону надвратной башни.

— Секунд! Теперь ты! — заорал он.

Спустя мгновение он услышал скрип ворот и резкий голос, отдавший приказ наступать. Через мост темной массой ринулись гвардейцы, быстро выбегая на открытое пространство. Бунтовщики, работавшие на подкопе, наконец-то поняли, что дело плохо, и побежали к воротам в стене вокруг тоннеля крича. Другие побежали к развалинам, зовя на помощь.

— На стену! — приказал Макрон воинам своего отряда. — Нам надо продержаться, пока наши не закончат!

Секунд и его воины подбежали ко рву и начали ставить лестницы поверх частокола, а вторая половина центурии рассредоточилась в стороны, чтобы прикрыть фланги. Поставив лестницы, гвардейцы быстро полезли вверх с инструментом и связками хвороста для поджога. Макрон спустился с башни и, встретив их, сразу же повел ко входу в тоннель. Внутри бунтовщики повесили небольшие масляные светильники на крюках, закрепленных на столбах крепи. В их свете Макрон и остальные быстро спустились по крутому склону тоннеля. Далее тоннель шел горизонтально в сторону надвратной башни. Высотой он был едва больше роста Макрона, и тем, кто повыше, пришлось пригнуться. Скоро они добрались до тупика. Макрон посмотрел на земляную стену с выступающими из нее камнями с удивлением.

— Они должны были вдвое дальше прокопать, если верить Пастериксу.

Секунд отошел в сторону. Его воины воткнули заступы под крепь.

— Похоже, свобода плохо влияет на производительность. Возможно, Искербел уже раздумывает, не стоило ли часть рабов оставить рабами.

Макрон быстро оглядел тоннель.

— Ты здесь командуй. Выдерните все, что сможете, а потом подожгите запас крепи, который снаружи лежит. Как только закончите, сразу же возвращайтесь к надвратной башне. Мы вернемся следом за вами.

— Есть, командир.

Макрон побежал наружу, слыша, как с грохотом падают столбы крепи. А затем и глухой шум обрушивающегося участка тоннеля. Выскочив в темноту, он подбежал к валу и забрался на частокол. Работавшие в тоннеле столпились у ворот, пытаясь выломать их голыми руками. Это ни к чему не привело и стоило им двоих, которых сшибли камнями, кидая их со стены. Когда упал третий, прижимая руки к голове, остальные отступили, унося раненых к укрытию, устроенному на улице между ближайшими домами.

А там уже подняли тревогу. В ночи зазвучал горн, и вскоре ему отозвался горн в лагере бунтовщиков. Из палаток в центре лагеря, там, где расположились Искербел и его ближайшие соратники, выбегали воины, устремляясь к поселению мимо горящих костров. Очень скоро они будут здесь в таком количестве, что им не составит труда одолеть диверсантов. Но была и более непосредственная опасность. В конце улицы, выходящей к воротам, появилась группа воинов с копьями. Они ринулись вперед с гневными криками. За ними бежали и другие.

Поглядев по сторонам, Макрон увидел, что боковые стены пока в безопасности. Сделал резкий вдох.

— Ко мне! — крикнул он. — Берем камни!

Спирон и остальные гвардейцы побежали к нему, хватая камни, сложенные в кучи, и выстроились на частоколе. Макрон махнул мечом в сторону приближающихся бунтовщиков.

— Зададим им, парни!

Воодушевлять гвардейцев нужды не было. Они обрушили на копейщиков град камней, убив одного и покалечив еще нескольких. Атака застопорилась, бунтовщики остановились и присели, прикрывая руками головы, а потом отошли в сторону, укрываясь за домами. Некоторые попытались подобрать камни и бросить обратно, в Макрона и гвардейцев. Большая часть камней со стуком ударилась в деревянные столбы частокола, но одному из диверсантов не повезло, он получил камнем в лоб и упал навзничь, потеряв сознание и скатившись с вала.

— Пока хватит! — крикнул Макрон.

Из входа в тоннель раздавались визг пил и стук топоров вперемешку с протестующим скрипом бревен и шорохом осыпающейся земли и камней. А затем появился центурион Секунд. Схватив висящий на крюке масляный светильник, он вместе с Кристом повел часть своих воинов к сложенным в штабели столбам для крепи в углу укрепления. Там лежали и несколько амфор с маслом для светильников, которые тут же разбили о бревна.

— Поливаем маслом, растопку поджигаем от жаровен!

Гвардейцы Секунда уже были готовы поджечь крепь, когда Макрон заметил движение на улице за воротами. Там снова появились воины противника, и теперь идущие в первых рядах были со щитами, которые они подняли, готовые отразить брошенные в них гвардейцами камни. Потом Макрон краем глаза заметил, что несколько рабочих вернулись к тележке, которую бросили до этого. Они принялись спешно бросать в нее землю при свете горящего поблизости костра. Макрон понял цель их действий спустя мгновение, когда один из бунтовщиков выкрикнул приказ, показывая на ворота. «Времени осталось мало», — понял Макрон. И повернулся к Секунду. Центурион и его воины складывали растопку на штабели облитой маслом крепи.

— Поджигайте! — крикнул он. — Как можно быстрее!

Секунд кивнул. Присев с масляным светильником в руках, он осторожно поднес маленький язычок пламени к хворосту и стружкам. Пламя быстро занялось, охватывая растопку и разливаясь по ней призрачно-холодным синеватым потоком. Секунд принялся раздувать пламя, и вскоре занялись бревна, ярко освещая пространство внутри стен. Потрескивание и гул огня очень скоро стали просто оглушительными.

Бунтовщики подтащили тележку к воротам так быстро, как только могли, но попали под град камней и были вынуждены остановиться. Дождавшись, пока подойдут их товарищи со щитами, они снова бросились к воротам. А затем развернули тележку и, толкая ее, разогнали и ударили ею в ворота. От удара засов едва не выскочил из крючьев. Мгновенно осознав опасность, Макрон спрыгнул вниз и схватил засов. В этот момент тележка снова ударила в ворота, и у него заныли руки от силы удара.

— Секунд! Выводи людей из тоннеля! Обваливайте вход и выбирайтесь отсюда!

Центурион подбежал ко входу в подкоп и окликнул гвардейцев. Спустя мгновение они выскочили наружу, тяжело дыша, покрытые пылью и грязью. Ухватившись за бревна, обрамляющие вход, они свалили одно, затем другое, и вход обвалился, оставив лишь небольшой кратер посередине стен укрепления.

— Хорошо, уходим! — крикнул Секунд, махнув рукой в сторону дальней стены, где стояли лестницы. — Инструменты бросаем и убегаем!

Бросив инструмент и растопку, гвардейцы побежали к лестницам. Один за другим спускались по ним и бежали к надвратной башне, ворота которой уже открылись. Там стоял Катон, маша им рукой.

Макрон продолжал держать засов на воротах. После очередного удара между досками ворот образовалась щель. Так ворота долго не выдержат, понял Макрон. Он слышал, как подбегают все новые вражеские воины, подбадривая своих товарищей, слышал стук оружия о щиты. Он повернулся к Спирону и увидел, как тот бросил очередной камень, стоя на стене.

— Спирон! Спирон! Ко мне, и еще двоих возьми, быстро!

Когда трое гвардейцев присоединились к нему, Макрон показал на засов.

— Держите его. Надо еще немного удержать ворота.

— Есть, командир.

Макрон ринулся к ближайшему к нему ведру с маслом для растопки, но оно оказалось пустым, как и следующее. Третье, последнее, было наполнено наполовину. Схватив его, он подбежал к пылающему пламени, пожирающему штабель крепи. Кожу обожгло, будто его ударили со всей силы. Скрипя зубами, Макрон выхватил из огня тонкую жердь и отскочил. Волосы на его руке задымились.

Подбежав к воротам, Макрон облил их маслом, а затем заткнул меч между засовом и воротами, чтобы он крепче держался. Ворота снова задрожали от удара, и трещина между досками разошлась шире, так что уже были видны лица бунтовщиков с другой стороны. Увидев Макрона, они торжествующе закричали и оттащили тележку назад, чтобы ударить в ворота еще раз. Макрон ткнул горящим концом жерди в ворота и держал ее до тех пор, пока пламя не охватило доски.

— Все, хватит! Отходим!

Он приложил руки ко рту.

— Отходим! — еще раз крикнул он.

В последний раз метнув камни, гвардейцы спустились со стены, подхватывая лежащего без сознания товарища, и ринулись вслед Секунду и его отряду. Остановив одного из гвардейцев, Макрон забрал у него меч. Подождав, пока остальные отбегут дальше, он оглядел укрепление. Пожар, обваленный вход в тоннель, тела бунтовщиков рядом с огнем, в дальнем углу. Макрон удовлетворенно кивнул. Они сделали все, ради чего начали эту вылазку.

Тележка снова ударила в ворота, щель стала шире, через нее уже мог бы протиснуться человек. И внутрь мгновенно пролезла чья-то рука. Бунтовщик хотел вытащить меч, удерживающий засов, но руку ему обожгло пламенем, и он тут же убрал ее, громко выругавшись.

Макрон развернулся и побежал к стене, где последние воины его отряда уже спускались по лестнице, чтобы вернуться на рудник. Секунд уже построил половину центурии сомкнутым строем и щитами наружу. Вовремя, поскольку первые бунтовщики уже обежали стену, чтобы не дать диверсантам сбежать. Макрон добрался до лестницы, и тут не выдержали ворота. Тележка прокатилась сквозь огонь, пожирающий доски и столбы ворот. Макрон сделал глубокий вдох, чтобы попрощаться погромче.

— Вот что бывает с теми, кто грозит Риму! — крикнул он.

Он убрал меч в ножны и спрыгнул на лестницу, а затем начал спускаться так быстро, как только мог. Разрозненные группы бунтовщиков уже появились на пути Секунда и его гвардейцев, отрезая путь к отступлению. Центурион отдал приказ двигаться сразу же, как Макрон оказался внутри сомкнутого строя. Секунд отсчитывал ритм, и гвардейцы уверенно шли в сторону надвратной башни. Бунтовщики попытались атаковать их, ударяя в щиты мечами и копьями, но их попытки были тщетны. Те, кто имел неосторожность подойти слишком близко, тут же получали контратаку от гвардейцев, которые тыкали копьями во всякого, оказавшегося в пределах досягаемости. Макрон услышал голос Катона, тот приказал стоящим за мостом гвардейцам построиться у рва, чтобы можно было держать ворота открытыми, пока не вернутся все воины диверсионного отряда. Из темноты выскакивали бунтовщики, еще и еще, атакуя Секунда и его центурию. Гвардейцам пришлось замедлить шаг, но они продолжали отходить, держа строй, а затем они сомкнулись с другими, теми, кого выстроил у ворот Катон. Римляне организованно отошли по мосту и вошли в ворота. Бунтовщики предприняли отчаянную попытку ворваться следом, и Макрон встал в строй, осыпая наступающих бешеными ударами меча. Вид разъяренного центуриона заставил ближайших к нему бунтовщиков замешкаться. Макрон издал нечленораздельный рев и тут же отпрыгнул назад, а гвардейцы навалились на ворота, закрывая их и ставя на место засов. Доски ворот тут же задрожали от ударов, бунтовщики принялись молотить по ним оружием и голыми руками. Пульхр отдал приказ своим гвардейцам, и они принялись кидать камни со стены. Спустя считаные мгновения атакующие развернулись и отступили в темноту.

Увидев своего друга среди остальных, Катон не смог сдержать улыбки, глядя на черное лицо, подгоревшие волосы и драную тунику в свете факела, закрепленного в держалке за воротами.

— Как все прошло?

Макрон облизнул губы и сглотнул, переводя дыхание.

— Лучше не бывает. Тоннель разрушен, крепь мы им сожгли.

— Тогда мы выиграли еще несколько дней. Отлично, Макрон.

Катон рассмеялся, чувствуя облегчение. И оттого, что его друг вернулся невредимым, и оттого, какой ущерб они причинили противнику.

— Только не говори, что ты там не повеселился.

— Повеселился?

Макрон покачал головой.

— У тебя странное чувство юмора, друг мой.

— Как скажешь. Вот тебе кое-что.

Катон сунул в руку Макрону бурдюк с вином. Центурион мгновенно вытащил затычку и поднял бурдюк, направляя струю вина себе в рот. В темноте немного промахнулся и облил себе вином лицо, но сразу же сдвинул горлышко и принялся жадно пить. Интересно, подумал он, действительно вино такое вкусное, или оно просто досталось ему тяжким трудом?

Глава 29

Следующие пару дней римляне наслаждались безопасностью, с удовлетворением глядя, как бунтовщики устраняют причиненный им ущерб. Снова завизжали пилы в развалинах поселения, противнику пришлось заново заготавливать доски и бревна взамен тех, которые уничтожили римляне во время вылазки. Наутро после вылазки Макрон подробно доложил обо всем, и Катон удивился тому, как медленно бунтовщики рыли подкоп, учитывая сказанное Пастериксом. «Оно и к лучшему», — решил он. Чем медленнее они действуют, тем больше времени у Вителлия, чтобы прийти с основными силами. Но Катон не собирался сидеть сложа руки, считая прибытие подмоги данностью. Продолжились работы по возведению внутренней стены за надвратной башней, и ее сделали высотой уже почти с основную. Должен быть план на случай чрезвычайной ситуации, если бунтовщикам все-таки удастся сделать подкоп до ворот.

Катон решил предпринять и другие меры предосторожности, более действенные, чтобы помешать противнику. Спустя два дня после вылазки он приказал разметить квадрат между надвратной башней и внутренней стеной.

— Мы будем делать контрподкоп, — объяснил он Макрону. — Начнем отсюда, на двадцать футов в глубину, а затем навстречу вражескому подкопу. Если начнем сейчас, то сможем подобраться к их тоннелю прежде, чем они дойдут до внешнего рва, и уничтожим их тоннель в последний момент. Это обескуражит их, и они задумаются прежде, чем продолжать делать подкопы.

Макрон приподнял брови и надул губы.

— Это будет тяжелая работа, командир. Гвардейцы ни черта не умеют тоннели копать. Утомительно и опасно.

— Мы снизим опасность, насколько можем, если шахта и тоннель будут хорошо укреплены столбами, которые у нас имеются в изобилии. При необходимости можем взять крепь и из шахт.

— Точно, — согласился Макрон. — Но есть ли в этом необходимость? Если ребята Искербела будут работать так же медленно, то Вителлий явится сильно раньше, чем они доберутся до надвратной башни. А наши парни будут просто терять время и силы, подвергая себя опасности.

— Мы постараемся рисковать как можно меньше, — ответил Катон. — А Искербел наверняка начнет подгонять своих. Готов предположить, что теперь они станут работать с той скоростью, о которой говорил Пастерикс. В любом случае, гвардейцам будет чем заняться, пока не пришла подмога.

— Гм.

— Сам же говорил. Праздность вредит воинам. А если им до сих пор не приходилось таким заниматься, то это еще и полезный опыт. Обучение в процессе работы. Им не помешает. Кто знает, вдруг Вителлий почему-либо задержится?

— Хочешь сказать, командир, он может желать нам поражения?

— А ты так не думаешь? Он-то сухим из воды выйдет, что бы ни случилось. Если прибудет вовремя, прежде чем Искербелу удастся взять рудник штурмом, то сможет доложить, что спас когорту. Если когорту уничтожат, то он нам отомстит, повысив свой авторитет. Я бы предпочел не отдавать инициативу ему, равно как и Искербелу. Мы должны сами ее проявить. И контрподкоп — лучший способ. Мне нужно будет составить бригады работающих. Скажем, пятеро копают, пятнадцать вытаскивают землю. Это будет одна смена. Землю мы сможем использовать для укрепления внутренней стены. Конечно, необходимо делать это с осторожностью. Не стоит предупреждать противника о том, что мы затеяли ту же игру, что и он. Кроме того, у нас есть все необходимые инструменты прямо тут, на руднике.

— Да, командир. Займусь необходимыми назначениями.

Катон кивнул, удовлетворенный своим планом. «Имеет смысл подстраховаться от любых неожиданностей», — подумал он. Может, Вителлий и прибудет до того, как они закончат тоннель. Если даже противнику удастся обрушить надвратную башню, он натолкнется на внутреннюю стену. Если падет внутренняя стена, останется вторая, а потом и последний рубеж обороны, стена на дороге к лагерю наверху. Есть хороший шанс того, что им удастся провести контрподкоп и уничтожить новый подкоп бунтовщиков. Да, подумал Катон, есть причины быть довольным тем, как он ведет оборону рудника.

Как и предполагал Макрон, приказы префекта гвардейцы восприняли с недовольством и раздражением. Но дисциплина взяла свое, и они взялись за работу усердно, пусть и без воодушевления. Оставшись в одних набедренных повязках, они работали по два часа заступами и лопатами. Затем заступала следующая смена. Когда они углубились настолько, что солнечный свет уже не проникал в шахту, то стали работать при слабом свете масляных светильников. Сменившиеся поднимались вверх по лестнице, покрытые потом и грязью и изнемогающие от жажды. Копать вниз оказалось не слишком сложно, а боковые стены шахты укрепляли досками. Достигнув необходимой глубины, они начали копать тоннель горизонтально, навстречу тоннелю бунтовщиков. Это была тяжелая работа в духоте и темноте. Катон потребовал, чтобы крепь в тоннеле ставили намного тщательнее, чем это делалось на руднике. Выкопанную землю уносили по ночам, чтобы бунтовщики, если они следят за лагерем с окрестных гор, не поняли, что задумали осажденные.

Противники опасливо поглядывали друг на друга, тянулись дни и тоннели. Вал и стена вокруг тоннеля бунтовщиков стали еще выше, они добавили дополнительные укрепления, чтобы не допустить повторной вылазки, подобной той, которая похоронила их усилия. Бунтовщики патрулировали окрестности большими силами днем и ночью вдоль всей стены обороняющихся. А разложение трупов во рву шло своим чередом, и гвардейцы, стоящие в карауле, уже начали обматывать носы и рты полосами ткани, пропитывая их маслом и благовониями, которые нашлись в доме прокуратора. Правда, это не слишком помогало, и римлянам приходилось терпеть вонь и зрелище того, как грифы и дикие звери пировали под стеной, поедая разложившуюся плоть.

Каждый день на рассвете и на закате Катон приходил на осмотр к хирургу, который менял повязки, смывал гной и осматривал рану. Хирург сказал, что очень доволен тем, как заживает рана, и что прокол в глазном яблоке оказался совсем небольшим. Невозможность хорошо видеть поврежденным глазом беспокоила его не так, как Катона. По прошествии пяти дней он перестал бинтовать Катону голову и сделал ему небольшую повязку поверх ткани на ране. Макрона очень повеселил ее вид, и он предположил, что Катону, возможно, стоит задуматься о смене рода занятий, попроситься в имперский флот или даже заняться пиратством.

На закате пятого после вылазки дня Катон и Макрон, как обычно, осматривали линии обороны. Они шли мимо шахт и вдруг услышали крик одного из гвардейцев. Обернувшись, они поглядели на утес и увидели серебристый поток воды, хлещущий с карниза и льющийся по утесу, смывая на своем пути землю и камни.

— Во имя Гадеса, что там происходит? — заговорил Макрон, глядя, как вода плещется у основания утеса и течет дальше по кратчайшему пути через раскоп и к ущелью.

— Есть лишь один способ проверить, — ответил Катон. Он развернулся и побежал в сторону дороги, ведущей вверх, на карниз.

Когда они миновали бараки рабов и подбежали к хранилищам, поток воды уже сильно ослаб, но уже прорезал себе русло в земле на утесе. Рядом с намокшей землей, у хранилища, стояли центурион Порцин и Пастерикс. Остальные, хлюпая, ходили по грязи. Они о чем-то говорили, но, увидев префекта, опцион отдал честь.

— Что случилось? — возмущенно спросил Катон.

— Утечка из хранилища, командир.

— Это мы и сами бы догадались, — сказал Макрон, пиная ногой кусок грязи в сторону Пастерикса, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Показывай, — приказал Катон, и Порцин подвел его к углу хранилища, где часть земляного вала была смыта. Каменная кладка за ним обвалилась, и оттуда все еще тек ручеек. Порцин показал на пролом.

— Пастерикс сказал, что дело в растворе. Иногда он трескается от жары. Обычно в этом нет проблемы, поскольку хранилища регулярно проверяют и сразу же ремонтируют проблемные места. Но этого не делали достаточно долго, и…

Он кивнул на веером текущие по карнизу ручьи и грязь.

Оценив повреждения, Катон был не слишком удручен происшедшим. Хранилище было заполнено водой наполовину, в любом случае им хватало воды, были и другие хранилища, которые целы. Но он решил, что было бы правильно получше узнать о сути проблемы.

— Пастерикс, как часто нужно проверять хранилища? Может ли подобное еще раз случиться в течение ближайшего месяца?

Опцион покачал головой.

— Командир, на самом деле я этим не занимался. Только видел, как это уже один раз случилось. Немного грязно, поэтому они и использовали эти каналы, когда проводили размыв. И сливали только одно хранилище за раз.

— Размыв? — переспросил Макрон, хмурясь. — Не объяснишь, что это такое?

— Это когда смывают землю, чтобы обнажить серебряные жилы на склоне, командир.

Макрон кивнул.

— Размыв? Какое глупое название, а?

— Не я придумал, командир. Я просто служил здесь.

Катон забрался на край хранилища и поглядел на повреждения.

— Хорошо. Давайте попытаемся сделать так, чтобы этого не повторилось. Порцин, с этого момента ты назначаешься главным по хранилищам. Пусть их проверяют на предмет утечек утром и вечером. Если что-то заметишь, тут должны быть материалы для ремонта на складах рудника. Сейчас собери команду, чтобы ремонтировать эту.

— Есть, командир. Не лучше ли было бы назначить для этого Пастерикса? Он все-таки больше меня разбирается.

— Центурион, я поручил тебе дело. Разговор окончен.

— Есть, командир.

— Собери нужное количество людей, найди все необходимое и приступай.

— Есть, командир.

Они отдали друг другу честь, а затем Катон и Макрон принялись пробираться через грязь. Макрон не сдержал улыбки.

— Пусть Порцин побегает, немного жира сбросит.

— Могу себе представить, — с отсутствующим видом ответил Катон и вдруг остановился, глядя на хранилища. В других не было никаких признаков утечек, и он снова подивился умению инженеров, создававших рудник. Огромное количество воды. Достаточное, чтобы обеспечить гарнизон и множество рабов, которые прежде копали этот склон, и чтобы смыть кучи земли и добраться до ценной породы под ней.

— Размыв, — фыркнул он. — Ты прав, глупое слово. Воину такое бы в голову не пришло.

Макрон поглядел на темнеющий бархат вечернего неба.

— Лучше бы нам продолжить проверку, командир. Скоро стемнеет. А Вителлия все нет…

Катона разбудил Метелл через час после полуночи. Опцион держал над кроватью масляный светильник и тряс командира за плечо. Катон скривился, просыпаясь. Ему снился плохой сон, в нем он вернулся в свой дом, и Юлия была жива. Сначала он был вне себя от радости, увидев ее, но потом она рассказала ему про Криста и стала складывать в сундук свою одежду, чтобы уйти от Катона и их ребенка к своему любовнику. Катон умолял ее остаться, и в этот момент опцион разбудил его. Потребовалось немного времени, чтобы вырваться из болезненной реальности сна в настоящую.

— Что? Что случилось?

— Центурион Муса послал, командир. Говорит, что тебе следует прийти к нему в атриум. Прямо сейчас, командир.

— Зачем?

— Он не сказал, командир. Только сказал, что срочно.

Сознание Катона прояснилось.

— Сколько времени?

— Почти пятый час ночи, командир.

Скоро смена караула, но Муса должен быть на стене со своими воинами. Катон резко сел и скинул ноги с кровати, сразу вставляя их в калиги. Быстро завязав ремешки, он натянул тунику и пошел следом за Метеллом из комнаты и по коридору, в главное помещение у входа в дом прокуратора. Там горели несколько светильников, создавая хорошее освещение. Центурион Пульхр и его опцион уже были готовы заступить в караул и помогали друг другу надеть короткие кольчуги. Еще там были Муса и четверо гвардейцев из его центурии, и незнакомец, одетый как бунтовщики, но с коротко стриженными волосами, которые выдавали в нем римского воина. Его кожу покрывали грязь, царапины и порезы. Катон уже собирался было возмутиться тем, что его побеспокоили, обругать Мусу за то, что он оставил пост прежде, чем Пульхр сменит его, но внимательно поглядел на незнакомца.

— Кто это?

Муса отдал честь.

— Назвался опционом Колленом, из четвертой когорты гвардии, командир. Говорит, что его послал легат Вителлий, чтобы передать тебе это.

Центурион протянул руку, в которой был тонкий кожаный тубус, запечатанный с обеих сторон. Катон узнал печать Вителлия.

Взяв в руку тубус, он жестко поглядел на пришедшего здоровым глазом.

— Что ты здесь делаешь? Вернее, как тебе удалось сюда попасть? И где Вителлий?

Назвавшийся Колленом едва не падал от усталости, но выпрямился прежде, чем ответить старшему по званию.

— Легат в горах, менее чем в двадцати милях отсюда, командир. Он собирается атаковать лагерь бунтовщиков послезавтра на рассвете и прислал тебе приказ. Выбрал меня, чтобы доставить его. Я вышел из лагеря день назад и пробрался через позиции бунтовщиков сюда. Пришлось уговаривать центуриона, командир, чтобы он меня впустил.

— Еще бы, — ответил Катон. — Принесите ему что-нибудь поесть и попить.

Муса кивнул и послал одного из гвардейцев на кухню. Катон сломал печать и вытащил тонкий свиток. Подошел к одному из светильников, развернул и начал читать. Приказания легата были краткими. Он начнет атаку в то время, о котором сказал Коллен. Катону и его когорте приказывалось выйти с рудника и первыми атаковать бунтовщиков. Как только враг вступит в бой и решит, что вот-вот разгромит римлян, Вителлий ударит с тыла всеми силами, и бунтовщики будут уничтожены. «Смелый план», — подумал Катон, убирая свиток в тубус, но эта излишняя смелость заставила его ощутить беспокойство. Что, если Вителлий начнет свою атаку слишком поздно и не спасет вторую когорту? Ему пришли в голову и более мрачные мысли. Что, если это и есть реальная цель? Уничтожить Катона и Макрона руками бунтовщиков, а затем самому уничтожить их? Легата бы это вполне устроило. Ценой когорты. Сложно было поверить, что человек может быть столь безжалостен, даже Вителлий. «Опять же, — подумал Катон. — Что, если это послание вовсе не от Вителлия? Что, если это уловка Искербела, способ выманить когорту за пределы стен? Коллен, если его и вправду так зовут, хорошо говорит на латыни, но этому может быть множество причин. Он может быть преступником, может, даже бывшим воином, приговоренным к рудникам». Коротко подстричь волосы — отличная уловка, если противник решил выдать его за гвардейца.

Катон повернулся к Мусе.

— Ты его в лицо знаешь?

— Нет, командир. Никогда не видел. Но в гвардии тысячи служат.

— Я его знаю, — сказал Пульхр. Подошел поближе, разглядывая. — Это точно Коллен. Я его как-то наказал за драку в казармах, когда пару месяцев назад дежурным был. Он один из нас.

Катон на мгновение задумался и кивнул.

— Пойдет. Итак, Коллен, скажи мне, как легату удалось добраться сюда так быстро? Я ожидал его дня через два, не раньше.

— Мы шли ускоренным маршем, командир. Потом оставили обоз с осадными орудиями, а пехота и конные двинулись быстрее. Тяжело пришлось, командир, скажу я тебе.

Остальные понимающе улыбнулись.

— Ты и половины нашего не видел, дорогуша, — буркнул Пульхр.

Посланный за едой гвардеец вернулся и принес полбуханки сухого хлеба, ломоть соленой свинины и бурдюк. Поставил на стол перед Колленом. Тот облизнул губы, глядя на еду. Катон кивнул.

— Навались. Ты это заслужил.

Коллена не надо было уговаривать. Он отхлебнул несколько хороших глотков воды и вцепился зубами в хлеб.

— Центурион Муса.

— Командир?

— Был бы тебе очень обязан, если бы ты больше не оставлял караул в будущем, каковы бы ни были причины. Посылай человека вместо себя. И больше никогда не оставляй пост.

— Есть, командир, — с виноватым видом ответил центурион.

— Если я понадоблюсь, я в кабинете прокуратора.

Катон повернулся к двери и пошел в коридор. Тем временем Пульхр подошел к вновь прибывшему и похлопал его по плечу, что-то говоря в знак благодарности за усердие, а затем тоже пошел к выходу вместе со своими гвардейцами, чтобы сменить в карауле Мусу и его центурию.

Глава 30

— Не нравится мне это, — сказал Макрон следующим утром, когда они делали свой регулярный обход рудника и оборонительных сооружений. — У нас нет никаких причин верить Вителлию. Учитывая наш прошлый опыт общения с ним. Он ублюдок и интриган. Что бы он ни говорил и ни делал, можно быть уверенным лишь в том, что это в его интересах и обычно дорого обходится остальным. Если честно, мне уже тошно быть среди этих остальных. Если мы построим когорту и выйдем на бой, кто гарантирует, что он исполнит свою часть плана? Никто. Вообще. Есть большой шанс того, что мы пойдем навстречу гибели, а затем какая-нибудь тварь украсит нашими головами наконечники своих копий. А он пойдет в бой попозже.

— Вполне возможно, — согласился Катон. — Ты сейчас мои мысли озвучил.

— И что ты собираешься делать? Оставаться в крепости и ждать, пока он первым пойдет в атаку? Я бы так поступил.

Катон резко вдохнул.

— Именно это мне и следовало бы сделать. Но он отдал совершенно четкий приказ. Я должен атаковать первым, чтобы выманить Искербела из лагеря и отвлечь его на достаточное время, пока Вителлий подойдет и захлопнет ловушку. Если они увидят Вителлия раньше, чем мы пойдем в атаку, то у них будет достаточно времени, чтобы выйти на равнину и сбежать. А отвечать за это придется мне.

— Значит, как всегда, мы в заднице, если сделаем это, и в заднице, если не сделаем.

— Как-то так.

— Дерьмо…

Макрон скрипнул зубами.

— Почему нельзя все делать просто, как положено в армии? Почему всегда находится ублюдок, который плетет свои интриги у нас за спиной?

— Так было всегда, Макрон. Просто для нас это стало более очевидно, когда мы стали командирами.

— Лучше бы я рядовым остался тогда. Просто исполнял бы свой долг и старался хорошо служить Риму. Тогда и жизнь была бы проще.

— Нет, так только кажется. Кроме того, ты прирожденный центурион, и Риму больше пользы в том, что тебе дали это звание. Риму, армии и всем тем, кем ты командуешь. Ты им всем нужен. Как и мне. Для меня было бы немыслимо идти в бой без тебя.

Макрон покачал головой и смущенно усмехнулся.

— К черту все это. Ты и без меня прекрасно справлялся, и со мной.

— С тобой — лучше, поверь мне, — ответил Катон.

Они дошли до края шахты, ведущей в контрподкоп. Здесь стояли двое гвардейцев, качая воздух большими мехами. Вниз уходил кожаный шланг, по которому свежий воздух шел в шахту, чтобы работающим там было чем дышать и чтобы светильники не погасли. Рядом соорудили рычажный кран, и из глубины поднялась корзина с землей. Ее отвели в сторону и высыпали на тележку, которую затем укатили к валу, чтобы укрепить землей и камнями тыльную часть стены. Центурион Петиллий, только что вылезший из шахты по лестнице, стирал пот со лба шейной повязкой. Даже грязный и потный, он выглядел симпатичным и победно улыбнулся префекту, когда Катон и Макрон подошли ближе.

— Как дела в тоннеле?

Петиллий принялся завязывать повязку.

— Насколько я могу посчитать, мы миновали надвратную башню и внешний ров еще на двадцать футов, где-то так. Наград за скорость работы нам не видать, но мы точно перехватим их подкоп прежде, чем они приблизятся к стене. Это может случиться в любой момент.

— Тогда надо приготовиться. Макрон, запиши. Пусть поблизости будет наготове половина центурии. Как только обнаружим противника, они спускаются в тоннель.

— Есть, командир, — ответил Макрон, доставая из сумки на боку восковую табличку и стилос и сразу же записывая приказ.

— А теперь повеселимся, — мрачно пробормотал Катон, вставая на лестницу и начиная спускаться в шахту. И сразу ощутил груз тревоги, лишь подумав о тесном тоннеле впереди. В том, чтобы спускаться сюда, не было особой нужды, но было важно показать подчиненным, что он переносит те же тяготы, что и они. Но это тесное пространство наполняло его сердце смертельным ужасом при мысли, что тоннель обвалится и похоронит его заживо. Несмотря на то что контрподкоп вели со всей тщательностью, ставя крепь даже чаще, чем необходимо, каждый раз, проверяя ход работ, Катон ждал, что тоннель может обвалиться в любой момент. «Это иррационально», — сказал он себе. Поэтому он обязан победить страх ради здравого смысла и чтобы доказать себе, что он способен преодолеть это.

Ему пришлось остановиться на полпути, когда мимо него опустилась пустая корзина за следующей порцией земли, которую надо было вытащить на поверхность. Глядя вниз, он увидел тускло освещенное пространство тоннеля в нижней части шахты. Там стояли двое гвардейцев, дожидаясь, когда опустится корзина, с ведрами в обеих руках. Когда Катон слез с лестницы, они подвинулись, освобождая командиру место. Начал спускаться Макрон, бормоча себе под нос, что пошел служить не для того, чтобы превратиться в чертова крота. Воздух здесь был затхлым и влажным. Катон поглядел вперед, на крепкие бревна крепи, стоящие под наклоном к стене. На бревнах были закреплены масляные светильники, но их тусклый свет освещал лишь небольшое пространство вокруг. Тоннель был достаточно широк, чтобы в нем могли разъехаться две тачки, но высотой он был не больше пяти футов, и всем приходилось ходить в нем согнувшись.

Спустился Макрон. Они обошли стоящих с ведрами, и Катон пошел вперед первым. Наклонный участок быстро закончился, дальше тоннель шел горизонтально, в теплом и влажном воздухе пахло плесенью.

— Вряд ли я буду тосковать по этому месту, когда все закончится, — сказал Макрон. — Неестественно для человека находиться под землей.

Катон не ответил, стискивая зубы и превозмогая страх. Он был исполнен решимости никому не показать этого. Затем он увидел впереди силуэты. Навстречу шли двое гвардейцев с ведрами. На головы они повязали полосы ткани, чтобы пот в глаза не стекал. Вместо отдачи чести они лишь коротко кивнули и двинулись дальше, обойдя командиров. Дальше воздух стал получше, послышался звон заступов. Они приблизились к концу тоннеля. Сбоку лежали запасные бревна крепи, которые поставят на место, а затем примутся рыть еще на пару футов вперед, отковыривая землю и камни. А затем еще и еще. Катон различил впереди небольшую группу работающих. Их тела блестели от пота, и они орудовали своим инструментом как могли в тесноте. Копали по два человека в три смены, меняясь по мере усталости. Услышав шаги, один из них обернулся и окликнул остальных.

— Префект здесь!

Гвардейцы попытались стать по стойке «смирно». «Совершенно смешная попытка соблюсти формальность по приходу командира», — подумал Катон.

— Вольно, — тут же скомандовал он. — Сентиак, пусть люди немного отдохнут.

Опцион центурии Петиллия кивнул.

— Благодарю, командир. Вы слышали, парни. Кладите инструмент и передохните.

Гвардейцы поставили заступы к стенам тоннеля и присели, пока Катон завел разговор с опционом.

— Как дело продвигается?

— Очень хорошо, командир. Я бы сказал… футов десять за нашу смену. Куда больше, чем у парней Порцина до нас.

— Это хорошо.

И правда, Катон был доволен, что воины старались соревноваться между собой даже в таком тяжелом деле. В любом деле есть шанс проявить себя.

— Отлично работаете, парни. Если сделаете еще два фута до конца смены вашей центурии, выдам вам вина вне очереди.

Усталые гвардейцы кивнули в предвкушении награды, и Катон подошел ближе, чтобы осмотреть место работы. Здесь было больше камней, чем вчера, так что и работать было потяжелее. Сентиак и его ребята действительно отлично поработали.

— Тихо! — сказал Макрон, прервав тихий разговор гвардейцев. — Слушайте.

Катон мгновенно повернулся к другу.

— Что…

— Тсс. Не шевелись и слушай.

Катон замер, как и остальные, напрягая слух и стараясь не обращать внимания на их хриплое дыхание да на тихое ритмичное посвистывание воздуха в кожаном шланге. Уже готовый бросить это дело и потребовать от Макрона объяснений, он услышал. Еле слышный стук инструмента по камням и земле, приглушенные голоса. Гвардейцы схватили заступы, а Катон с Макроном достали из ножен мечи.

— Это враги, но откуда идет звук? — прошептал Катон.

Все прислушались, и Сентиак показал на тупик впереди.

— Похоже, оттуда.

Катон снова прислушался и покачал головой.

— Нет, думаю, немного сбоку.

Он коснулся пальцами левой стены тоннеля, пытаясь ощутить вибрацию, но ничего не почувствовал. Шум становился громче, стук заступов — отчетливее.

— Твою… — тихо сказал один из гвардейцев.

— Заткнуться всем, — отрезал Макрон.

Где-то сзади струйкой посыпалась земля, и раздался удар металла о дерево.

— Назад, быстро! — приказал Катон.

Сентиак поднял на ноги гвардейцев и толкнул их в сторону выхода. Катон и Макрон двинулись следом. Они едва миновали столб крепи, когда от стены тоннеля отлетел кусок земли и попал Катону в голову. Из земли на мгновение показалось металлическое острие заступа, который тут же выдернули. Образовалась дыра, из которой шел тусклый оранжевый свет. На пол снова посыпалась земля, дыра становилась больше и вскоре стала такой, что в нее можно было просунуть руку. Еще несколько ударов, и стена между двумя столбами осыпалась. Там стояла большая группа жилистых мужчин, которых освещал свет свечей, в небольших подставках на крюках, вбитых в столбы крепи. Катон увидел, что они роют большой тоннель, более широкий, чем у римлян, идущий под прямым углом к нему, и немного выше. Бунтовщики стояли, в изумлении глядя на обвалившуюся землю, разделяющую два тоннеля.

В это мгновение замешательства с обеих сторон Катон понял, что врагов намного больше. И махнул рукой ближайшему гвардейцу.

— За подмогой! Бегом!

Тот ринулся к шахте, а бунтовщики спешно принялись за работу, расчищая проход, чтобы наброситься на римлян. А затем первый из них попытался пролезть между двумя столбами крепи. Сентиак сделал шаг вперед и взмахнул заступом. Вытянутый тупой конец попал бунтовщику под грудину, разрывая мягкие ткани и внутренности. Упершись противнику ногой в пах, Сентиак выдернул свое оружие из раны и ударил его лбом в лицо. Тот потерял сознание и осел, перекрывая собой проход между столбами. Но бунтовщики сразу поняли, что надо делать, и начали подкапывать столбы и толкать их, чтобы выбить их с места. Дернулся горизонтальный брус на потолке, и на головы римлянам посыпалась земля.

— Поберегись! — крикнул Сентиак. Гвардейцы и командиры отошли, держа оружие наготове. Катон услышал крик гвардейца, которого он послал за подмогой.

— Надо задержать их столько, сколько сможем, парни.

Один из столбов свалился, вместе с ним осел и потолочный брус. Снова посыпалась земля и камни между двумя другими. Римляне стряхнули землю с голов, а бунтовщики продолжали прокладывать себе путь, расширяя дыру между двумя тоннелями. Скрючившись, в духоте и тесноте гвардейцы и бунтовщики бросились друг на друга. Катона пронизал холод, он ощутил, будто попал в кошмарный сон. Но он пришел в себя, глядя, как полуобнаженные гвардейцы и бунтовщики сошлись в бою. Места, чтобы замахнуться, не было, приходилось бить заступами, как дубинами, деревянными ручками и железными наконечниками по рукам, головам и в корпус, хватая ртами воздух и обливаясь потом. Некоторые бросили оружие и сражались голыми руками, пытаясь задушить противника или выдавить ему глаза.

Хотя рабов было намного больше, они не могли атаковать римлян все сразу, протискиваясь в дыру по два-три человека. Римляне же сражались со всей жестокостью, стараясь выжить. Размышлять о дикости и ужасе было некогда. Катон протиснулся вперед, ударив мечом в бедро выскочившего навстречу. Острие врезалось в мышцы и скользнуло по кости. Катон крутанул рукоятку вправо-влево, вытаскивая меч из раны. Бунтовшик повернулся к нему, шатаясь и загородив масляный светильник. Катон не видел его лица, но услышал дикий рык. Выставив вперед заступ, противник ринулся вперед. Ручка попала Катону в грудь и отбросила его назад. Он задел пяткой за запасной столб и споткнулся. Упал на пол тоннеля, и противник оказался поверх него. Он ощутил лицом дыхание врага, а затем почувствовал, как ручка заступа скользит вверх, к его горлу. Бунтовщик хотел задушить его. Места, чтобы нормально взмахнуть мечом, не было, и Катон ударил противнику рукоятью в ребра, но без особого эффекта. В отчаянии дернул головой, ударяя лбом противнику в лицо, но размаха не хватило, чтобы нанести хороший удар. Но теперь он точно знал, несмотря на темноту, где лицо врага. Открыв рот и поджав губы, он изо всех сил вцепился противнику зубами в нос, прокусывая мякоть и хрящ. В рот ему хлынула горячая кровь и потекла по языку в горло. Катон резко дернул головой, и раздался тихий хруст. Его голова откинулась, в зубах у него был большой кусок хряща, который он тут же выплюнул. Бунтовщик завопил от боли и отпустил конец заступа, чтобы прижать руку к изуродованному лицу. Подняв колено, Катон сбросил противника с себя и сделал несколько быстрых колющих ударов мечом, калеча противника.

С трудом поднявшись на ноги, Катон разглядел еще три тела, корчащиеся на полу тоннеля. Ближайший из противников был под Макроном, тот стал ему коленом на живот и воткнул ему в грудь меч, двумя руками и всем весом. Когда противник стих, Макрон встал и уперся ногой рядом с раной, выдергивая меч и снова мгновенно разворачиваясь к пролому в стене тоннеля. Катон понял, что долго они не продержатся. Надо что-то делать.

— Сентиак! Держись. Когда скомандую, все отходите.

Опцион быстро кивнул и сразу же ударил заступом. Катон отступил на десять футов и хлопнул свободной рукой по столбу, потоньше остальных.

— Этот пойдет. Макрон, помогай.

Центурион подбежал к нему.

— Что делаем?

— Сдвигаем столб. Надо обрушить тоннель прямо здесь. Прежде чем мы его весь потеряем.

— А ребята?

— Выберутся вовремя. Помогай.

Катон принялся лихорадочно рыть землю у верхнего конца столба, а Макрон занялся нижним. Крики и резкие выдохи дерущихся впереди подгоняли их. Навалившись на столб, Катон ощутил, что тот подался.

— Хватит рыть. Толкай!

Макрон встал и уперся в бревно плечом, Катон уперся в столб выше.

— Навались.

Столб сдвинулся, и его верхний конец оказался у края балки.

— Стой! — приказал Катон. — Следующий столб!

Они подкопали и сдвинули соседний столб. Вернулись к первому.

— Отходим! Быстро!

Мимо пробежал первый гвардеец, потом еще один, прижимая руку к ране в боку. Третий прикрывал их отход. Остался опцион и еще один гвардеец. В тусклом свете Катон разглядел, что оба они ранены. У Сентиака была перебита левая рука, из предплечья торчали кости, но опцион продолжал размахивать заступом здоровой рукой, прямо перед лицами бунтовщиков. Другой гвардеец развернулся, чтобы отступить, хромая, но успел пройти лишь пару шагов. Его нагнал бунтовщик и толкнул в спину. Римлянин упал лицом вниз, и его противник с ужасающей силой ударил ему заступом в позвоночник.

— Сентиак! Беги!

В тот же момент Катон понял, что уже поздно. Двое бунтовщиков обошли опциона и двинулись дальше в тоннель. Оглянувшись, Сентиак увидел двоих командиров, готовых обрушить тоннель.

— Давай, командир! — заорал он.

Времени на раздумья не было, и Катон навалился на столб всем весом. Тот выскользнул из-под балки, и та упала перед Катоном и Макроном. Посыпалась земля и камни, и они засыпали двоих бунтовщиков, пытавшихся догнать римлян, отрезая Катона и Макрона от Сентиака. Последнее, что увидел Катон, — опциона, бросившегося в гущу врагов.

— Отходим! — приказал Катон.

Они отошли к следующему столбу, и в этот момент один из бунтовщиков выбрался из-под кучи земли, тряся головой. Но второй обвал полностью засыпал часть тоннеля, земля и камни раздавили противника, похоронив его заживо. Катон оттащил Макрона на несколько шагов назад, прочь от обрушившейся почвы. Воздух наполнился удушающей пылью, а звуки схватки с другой стороны стихли. Слышался лишь кашель римлян, пробирающихся к шахте, в которую проникал солнечный свет.

Когда они добрались до шахты, там уже был Петиллий и несколько его воинов, которые собрались идти в тоннель.

— Поздно, — выдохнул Катон. — Пришлось тоннель обрушить… прежде чем весь его потеряем… веди сюда людей. Охраняйте обвал, чтобы им не удалось прокопаться.

— Есть, командир.

Катон, Макрон и оставшиеся в живых из рабочей смены прижались к стене, пропуская гвардейцев в доспехах и с оружием. Когда проход освободился, они подошли ко дну шахты. Катон позволил еще десятку гвардейцев идти в тоннель, а затем приказал людям Сентиака вылезать. Затем полез и сам, а за ним и Макрон. Воздух на поверхности был теплым, сухим и приятным, покрытые грязью воины сидели или стояли согнувшись и тяжело дыша.

Когда Катон смог нормально дышать, то заставил себя встать прямо. Макрон повернулся и поглядел на него.

— Похоже, мы наткнулись прямиком на их подкоп.

— Нет, это они на наш наткнулись, — с горечью ответил Катон. — Мне следовало предположить, что они будут ждать контрподкопа. Я больше не стану недооценивать Искербела.

— О чем ты говоришь, командир? — спросил Макрон, прогибаясь и растирая спину руками. — Просто не повезло. Проклятье, на этот раз они работали очень быстро.

— Нет… нет, я так не думаю.

Катон нахмурился, припоминая подробности схватки.

— Они вышли на наш тоннель не с того угла. Слева, оттуда.

Он показал на стену у башни.

— Так, будто они намеренно хотели копать поперек нашего контрподкопа. Или хотели прокопать выше или ниже, чтобы подобраться к надвратной башне.

Макрон задумался.

— Возможно. Но пока что мы перекрыли им путь. Достаточно, чтобы выиграть время, пока Вителлий наконец пойдет в атаку.

Катон хотел было провести рукой по волосам, но увидел, что она покрыта грязью, и принялся ее чистить, продолжая размышлять. Когда враги наткнулись на их тоннель, ему удалось разглядеть тот, что прокопали они. Он был освещен небольшими светильниками и свечами и уходил далеко, параллельно стене. Нет смысла рыть новый тоннель под углом к стене только для того, чтобы потом свернуть к надвратной башне. Если Искербел хотел перехватить контрподкоп сбоку, было бы куда проще копать прямо. В любом случае, враги работали как проклятые, чтобы вырыть этот новый тоннель… если только…

Катон ощутил, как ему сдавило голову холодом. Противник одурачил его. Совершенно одурачил и унизил.

— Командир!

Катон повернулся на голос и увидел гвардейца на башне, который махал руками, чтобы привлечь внимание.

— Что такое?

— Противник, командир. Они выходят из лагеря.

— Их много?

Дозорный помолчал, а затем покачал головой.

— Не знаю, командир. Похоже, что все сразу.

Катон подбежал к лестнице и забрался на башню. Следом бежал Макрон. Подбежав к зубцам, Катон посмотрел в сторону развалин и увидел, что вся земля позади поселения покрыта идущими к руднику. Их были тысячи.

Макрон стал рядом, тяжело дыша.

— Похоже, они решили не ждать прихода Вителлия. Это избавляет нас от необходимости решать, верить этому ублюдку или нет. Остается лишь надеяться, что мы еще будем в живых, когда в бой вступят остальные гвардейцы.

Катон кивнул и повернулся к дозорному, который поднял тревогу.

— Труби общий сбор. К оружию!

Гвардеец кивнул и поднял бронзовый горн, лежавший в углу башни. Поднес его к губам, сделал глубокий вдох и трижды резко протрубил. Сделал паузу и повторил сигнал, а потом еще несколько раз. Воины дежурной центурии, отдыхавшие у стены, схватили оружие и бросились на стену. На дороге от лагеря показались гвардейцы других центурий, быстро сбегающие вниз, некоторые уже в доспехе, другие же спешно надевали его на бегу.

— Поверить не могу, что Искербел снова устроит фронтальный штурм, — сказал Макрон. — Да еще при свете дня. Не попытавшись сначала снести надвратную башню.

Катон ничего не ответил, глядя на неумолимо приближающиеся полчища бунтовщиков. Смысла атаковать нет, как и сказал Макрон. Как они могут рассчитывать на успех, если в прошлый раз их атаку отбили с такой легкостью?

Все воины когорты заняли позиции задолго до того, как первые бунтовщики миновали развалины и начали строиться перед стеной на расстоянии чуть больше выстрела из пращи. Когорта выстроилась точно так же, как в прошлый раз, первые две центурии заняли стену, третья расположилась за надвратной башней, а четвертая и шестая были в резерве, за стеной. Пульхр и оставшиеся воины пятой центурии стояли еще дальше в качестве последнего резерва. Петиллий и его воины вылезли из тоннеля, вытащив лестницу на тот случай, если противнику все-таки удастся прокопать ход через обвал.

Когда бунтовшики стали строиться, Катон заметил, что осадных лестниц у них почти нет, зато многие несли фашины, прочные вязанки хвороста и веток, чтобы закидывать ров. Большая их часть сосредоточилась на левом фланге римлян, там, где на стене стояла центурия Секунда.

Метелл забрался на башню и подал Катону фетровый подшлемник, шлем и щит.

— Благодарю.

Катон затягивал ремешок шлема, а Метелл глядел на противника.

— Чего они ждут? — пробормотал он.

Катон проигнорировал вопрос. Ответов могло быть несколько. И тут среди врагов зазвучал горн. Вперед вы-ехали двое всадников. Катон сразу узнал Искербела и его могучего помощника. Тот снова поднял горн и затрубил. Лошади двинулись вперед шагом. У обоих были щиты, чтобы прикрыться, если римляне попытаются выстрелить из лука или пращи.

Катон позволил им приблизиться еще немного, а затем приложил руки ко рту.

— Стойте там! — крикнул он.

Всадники послушно остановили коней.

— Что вам нужно? — спросил Катон.

Искербел выпрямился и заговорил на безупречной латыни:

— Римляне. Это ваш последний шанс сдаться. Сделайте это сейчас, и я проявлю милосердие. Вас пощадят и позволят вернуться в Тарракон. Выбор за вами. Сдавайтесь сейчас или умрите. Каков ваш ответ?

Макрон презрительно фыркнул.

— Он шутит? Или пьян? Или просто с ума сошел?

Катон покачал головой.

— Не знаю…

После долгой паузы Искербел снова обратился к ним:

— Итак, римляне?

Катон приложил руки ко рту.

— Мне нужно время подумать. Отвечу тебе завтра в полдень.

Искербел покачал головой.

— Ты уже дал свой ответ, префект. Ты выбрал смерть. Да будет так.

Искербел махнул рукой своему товарищу, и они, развернув коней, быстро отъехали назад. Защитники стояли в молчаливом напряжении, ожидая штурма. Но бунтовщики не двигались с места. Стояли под палящим солнцем и ждали… Ждали.

— Какого черта они теперь затеяли? — спросил Макрон. — Пытаются уморить нас скукой?

Раздался еле слышный гул, ставший ответом противника. Глухой звук, будто приглушенный бой барабанов, слева. Катон и Макрон подошли к левому краю башни. Гвардейцы на стене с тревогой глядели себе под ноги. И внезапно часть стены и галереи задрожала и начала оседать вместе со стоящими на ней воинами. В стене образовался пролом, который становился все шире. Он увеличивался, приближаясь к башне. Оставшиеся на целых участках стены гвардейцы начали в панике отступать.

— Во имя Гадеса, что происходит? — изумленно спросил Макрон.

Катон уже понял это.

— Великие боги! Они с самого начала копали другой тоннель! Первый был отвлекающим маневром. Вот почему он был таким коротким. Этот ублюдок меня совершенно одурачил. Все это время они делали подкоп под стену, а не под башню.

Прежде чем он договорил, среди бунтовщиков снова протрубил горн, громко и протяжно. На этот раз бунтовщики оглушительно заревели и ринулись вперед, к обвалившейся стене и ошеломленным гвардейцам, тем, кому удалось выжить при обрушении стены. Враги ринулись к проломам тысячами.

Глава 31

Катон бросился к заднему краю башни.

— Порцин! Петиллий! — крикнул он. — Выводите центурии вперед, обороняйте проломы! Живее!

И он повернулся к Макрону.

— Похоже, на твою часть стены они не пойдут, так что бери половину своей центурии и поддерживай остальных.

— Есть, командир, — ответил Макрон, спрыгивая на лестницу и спускаясь вниз так быстро, как только мог.

Катон лихорадочно соображал. Искербел провел осаду гениально, обманув римлян и разрушив самую лучшую линию обороны одним ударом. Внутренняя стена позади надвратной башни стояла бесполезным немым свидетелем успеха уловки бунтовщиков. В основной стене было три пролома, в общей сложности в сотню футов шириной, остальные части стены потрескались и осели. Половина тех, кто должен был оборонять ее, упали вместе с ней, и выжившие изо всех сил старались выбраться из-под обломков. Их товарищи карабкались по обломкам, камням и кучам земли, стремясь им помочь. Катону стало очевидно, что любая попытка оборонять первую стену окончится поражением. Когорта должна отступить ко второй стене, и отходить надо аккуратно, чтобы это не превратилось в бегство с последующим полнейшим уничтожением гвардейцев.

Первые ряды бунтовщиков добрались до рва и принялись забрасывать его фашинами поверх обломков стены. Столпившись за проломами, враги радостно орали, почуяв победу. Очень быстро они сделали себе вполне пригодные проходы через ров и уже были готовы ринуться на штурм. А тогда, как бы хорошо ни сражались гвардейцы, дело решит подавляющее численное преимущество. Катон повернулся, чтобы окликнуть командира последнего резерва:

— Центурион Пульхр! Пульхр!

Коренастый командир поглядел на него.

— Командир?

— Бери своих и уходи ко второй стене. Держите ворота открытыми для остальных.

Радостные и презрительные вопли бунтовщиков слились в оглушительный рев, и Пульхр приложил руку к уху, а затем обескураженно покачал головой.

— Черт, — пробормотал Катон. Вдохнув поглубже, приложил руки ко рту.

— Я сказал, отводи своих ко второй стене!

На этот раз Пульхр услышал приказ и кивнул. Повернулся и передал его своим воинам.

— Отходим! — крикнул кто-то еще, и Катон мгновенно повернул голову к обрушенной стене. Центурион Муса поднял меч и махнул им назад.

— Отходим! — снова крикнул он.

— Нет! — заорал Катон, но шум был такой, что его не услышали. Звали на помощь, выкрикивали приказы, кричали друг другу, подбадривая товарищей. Гвардейцы третьей центурии развернулись спинами к противнику, пробираясь по обломкам стены, и врезались в первых воинов центурии Макрона, которые пришли на помощь к ним, тем, кто должен был оборонять проломы.

Оборона разваливалась на глазах у Катона. Надо было что-то делать, пока бунтовщики не ринулись вперед через засыпанный ров и не обрушились на дезорганизованных гвардейцев. Он повернулся к стоящим на башне.

— Спускаемся! Отходим ко второй стене.

Глянув через стену, он увидел, что противник не пытается атаковать стену справа от башни. И повернулся к одному из оставшихся с ним.

— Беги к Петиллию и Порцину, скажи, что я приказал строиться на полпути между первой и второй стенами. Живо!

Приказав горнисту следовать за ним, Катон спрыгнул на лестницу и начал спускаться по две перекладины за раз, а затем спрыгнул, когда до земли осталась пара футов. И побежал к ближайшему пролому, от которого отходила центурия Мусы, по открытому месту ко второй стене. Было уже поздно пытаться остановить их, и Катон решил, что будет лучше иметь побольше людей на второй линии обороны, чтобы они были готовы встретить тех, кто выживет после первого штурма проломов. Центурион Муса продолжал выкрикивать приказ к отступлению, когда Катон схватил его за плечо и резко развернул к себе лицом.

— Какого черта ты делаешь, дурак?

— Командир? — ошеломленно спросил Муса. — Ты дал приказ отходить…

— Это был приказ Пульхру.

Катон махнул рукой в сторону тех, которые все еще спускались по обломкам стены.

— Верни их к пролому.

Муса показал на тех, кто уже отходил ко второй стене.

— А что с остальными?

— Уже поздно. Выводи вперед других, пока нас всех не прибили!

Катон толкнул его в сторону обвалившейся стены.

— Удерживать пролом.

Муса пришел в чувство и кивнул. Быстро пошел к пролому, приказывая своим гвардейцам идти за ним. Катон побежал дальше и увидел, как Макрон строит свою половину центурии.

— Ты держишь центр. Так долго, как сможешь. Нам надо выиграть время, чтобы восстановить порядок. Услышишь сигнал, отходите назад, к Петиллию, вместе с остальными. Как только вся когорта соберется, отходим за вторую стену. Понял?

— Да, командир. Да хранят нас боги.

Катон кивнул и вместе с горнистом побежал к последнему пролому, там, где вокруг штандарта собрались выжившие гвардейцы второй центурии, человек пятьдесят. С ними был Крист, покрытый пылью настолько, что его едва можно было узнать.

— Где центурион Секунд?

Крист показал на обрушившуюся стену.

— Погиб, командир. Завалило там.

— Где опцион?

— Тоже пропал, командир.

— Да чтоб тебя… — тихо пробормотал Катон. Центурии нужен командир. Крист слишком ошарашен, чтобы взять на себя эту роль. И Катон протянул руку к штандарту центурии. — Давай сюда. И найди себе оружие.

Крепко ухватив штандарт, Катон поднял его, так высоко, как только мог, и встал перед гвардейцами второй центурии.

— За мной!

Они двинулись вверх по склону, осторожно пробираясь по рыхлой земле и шатающимся камням. Впереди виднелся неровный край обвалившейся стены, а за ней Катон увидел острия вражеских копий и мечей. Продолжая пробираться по обломкам стены, он увидел плюмажи римских шлемов, по всей видимости, снятых с убитых. А затем и самих бунтовщиков, море орущих воинов, потрясающих оружием в ожидании, когда в ров кинут оставшиеся фашины. Они закричали еще громче, увидев забирающихся на руины стены гвардейцев, которые выстроились в две шеренги поперек пролома.

Катон занял место в середине строя, повыше, и покрепче воткнул острие древка штандарта. А затем обнажил меч.

— Щиты к бою!

Гвардейцы выставили вперед левые руки со щитами и сомкнули строй в непроницаемую стену, а затем опустили копья на уровень глаз, готовые бить. Из гущи вражеского войска вылетел камень и стукнул по щиту гвардейца прямо перед Катоном. Потом еще и еще. Катон понял, что штандарт делает его самой очевидной целью для противника. И слегка присел. Не настолько, чтобы поступиться честью командира, но так, чтобы большая часть его лица была прикрыта щитами гвардейцев. Но им не пришлось долго выдерживать обстрел. Протрубил горн, и бунтовщики с оглушительным ревом ринулись вперед. Они рекой текли по мосту из фашин и плотной массой врезались в римлян. К счастью, неровная поверхность под ногами не дала им разогнаться, и они атаковали гвардейцев неорганизованно.

— Держаться, парни! — сказал Катон настолько спокойно, насколько мог. — За Рим и императора!

Воздух наполнил звон оружия и стук ударов по щитам. Гвардейцы стояли выше нападающих, у них были длинные копья и доспехи со шлемами в отличие от большинства противников, бывших селянами и рабами до того, как восстание сделало их хоть какими-то воинами. Но они сражались с той же отчаянной отвагой, что и их предки, две сотни лет сопротивлявшиеся римскому владычеству. Однако отвага не делает человека неуязвимым, и они гибли от ударов копий хорошо обученных и дисциплинированных гвардейцев. Перед строем римлян образовалась груда тел, многие еще были живы, но их топтали идущие в атаку товарищи. Бунтовщики били по остриям копий, пытались схватить оружие за древко и вырвать из рук римлян, а сзади напирали следующие ряды. Завязался ожесточенный ближний бой.

— Первый ряд, копья убрать! — проревел Катон. — Мечи к бою!

Стоящие в первом ряду гвардейцы быстро отдали копья воинам второго ряда, не убирая щитов, и выхватили короткие мечи. Это оружие лучше подходило для ближнего боя, и они стали рубить и колоть сплошную массу бунтовщиков, стоящую вплотную к ним. Увернуться от меча в такой тесноте было невозможно, и бунтовщики десятками падали перед щитами римлян. Но напор возымел свое действие, и они стали понемногу теснить гвардейцев дюйм за дюймом.

Поглядев вправо, Катон увидел, что Макрон и Муса тоже крепко держат оборону. В сотне шагов позади первой стены центурии Петиллия и Порцина все еще строились в линию между утесом и ущельем. Позади них Пульхр отводил своих воинов ко второй стене. Катон понимал, что им нужно удержать пролом еще совсем немного. Если они дрогнут сейчас, враги вырвутся на свободное место у рудника и смогут зайти Макрону и Мусе с тыла. Больше отступать нельзя. Надо как-то укрепить решимость гвардейцев второй центурии. Положиться можно лишь на одно, понял Катон. Единственный способ воодушевить воинов — стоять насмерть. Подняв меч, он прижал древко штандарта к плечу, вытащил его из обломков и земли, а затем протиснулся в первый ряд. Оказавшийся напротив противник бросился на него, горя желанием заслужить славу, захватив священный штандарт гвардейцев, врученный им самим императором.

Катон вскинул меч и с силой рубанул ему по голове, отрубив ухо и врубившись в челюсть. Мгновенно выдернул его и ткнул острием в горло другому, кинувшемуся на него с топором. И крикнул срывающимся от напряжения голосом:

— Гвардейцы! Ко мне! Защищаем штандарт!

Воины второй центурии уперлись ногами в камни и землю, опершись на изрубленные и залитые кровью щиты, и продолжали рубить и колоть врагов. С обеих сторон воины бились с яростью отчаяния и жаждой славы, стараясь завоевать место вокруг римского штандарта. Катон, которому сильно мешала повязка на глазу, вертел головой влево и вправо, чтобы его не ударили в слепую зону. Его меч не останавливался, устремляясь к любому противнику, оказавшемуся в пределах его досягаемости. Иногда он промахивался, иногда наносил легкие раны, а иногда и сразу выводил врага из строя, отчего тот падал на месте или, шатаясь, отступал. И тут сквозь плотные ряды пробился могучий воин с длинным мечом для конного боя в руке. Подняв клинок над головой, он нанес мощный удар по диагонали. Катон инстинктивно поднял меч, чтобы отбить удар, но вес оружия противника и сила удара были таковы, что руку Катона снесло вниз, и он успел лишь развернуть кисть, переводя удар противника вскользь. С громким скрежетом скользнув по лезвию меча Катона, вражеское лезвие ударило в гарду, и меч вылетел из руки префекта.

Враг издал торжествующий рев и схватился за деревянное древко штандарта свободной рукой. Лишенный оружия Катон отчаянно вцепился в штандарт обеими руками. Мгновение они боролись, а затем Катон отпустил правую руку и выдернул из-за пояса кинжал. Резанул противнику по пальцам, прорезав плоть и врезавшись в кость. Взмахнул небольшим лезвием и глубоко вонзил его в предплечье врагу. Взвыв от боли и ярости, бунтовщик отпустил штандарт, отдергивая руку, и тем самым вырвал кинжал из руки Катона. Удержав равновесие, противник снова поднял меч, чтобы нанести удар. Его глаза кровожадно загорелись в предвкушении удара по безоружному римскому командиру.

Но Катон крепко ухватил штандарт обеими руками и резко ударил нижним концом бунтовщику в пах. У того отвисла челюсть, он застонал, и меч задрожал в его руке. Катон же отвел древко штандарта назад и ударил острием нижнего конца противнику в ключицу. Тот потерял равновесие и упал навзничь, увлекая за собой с полдесятка своих товарищей. Прежде чем Катон успел сделать что-то еще, Крист и один из гвардейцев стали по обе стороны от него и сомкнули щиты, защищая штандарт. Катон поднял его и покачал из стороны в сторону. Римляне не отступали, презрительно крича на врагов. Мгновение — будто по общему безмолвному согласию бой остановился, и бунтовщики отступили. Воины по обе стороны тяжело дышали, настороженно глядя друг на друга и ожидая продолжения боя.

Глянув через плечо, Катон увидел, что Пульхр и его гвардейцы дошли до второй стены и начали строиться у ворот. Ближе центурии Петиллия и Порцина удерживали позиции. Гвардейцы под командованием Макрона на развалинах стены тоже стояли прочно, а вот дальше центурия Мусы понемногу отступала, и была угроза того, что враги в любой момент обойдут ее с флангов. Пора отходить, решил Катон. Прежде чем обороняющихся у стены сомнут и порубят в куски.

— Труби отступление. — сказал он через плечо горнисту.

Гвардеец поднес к губам сверкающий в лучах солнца горн и попытался трубить. Звук получился слабый. Попытался еще раз с тем же результатом.

— Во имя богов, сплюнь, парень! — рявкнул Катон. — Сплюнь!

Гвардеец кивнул, прокашлялся, сплюнул в сторону и снова подул в горн. На этот раз сигнал прозвучал громко и отчетливо. Трижды повторив его, сигнальщик опустил горн.

Сделав глубокий вдох, Катон прокричал сквозь оглушительный шум боя:

— Вторая центурия! Выходим из боя! Отступаем за штандартом!

Гвардейцы начали пятиться, не нарушая боевой строй и оставляя между собой и противником гору тел убитых и умирающих. Римляне уже отступили до середины склона, когда в рядах бунтовщиков кто-то закричал. Крик подхватили другие, и он превратился в рев. Бунтовщики двинулись вперед, перебираясь через тела убитых, чтобы продолжить бой, и остановились лишь затем, чтобы добить нескольких римлян, слишком тяжело раненных, чтобы отступать. «Им уже ничем не поможешь, — с горечью подумал Катон, глядя на смерть своих воинов. — Ничем, только клятвой отомстить за них, если будет возможность». Остаток центурии, не более сорока гвардейцев, оказался на ровном месте, и воины быстро сомкнули фланги, выстраиваясь плотным каре вокруг штандарта и выставляя щиты во все стороны. Дальше вдоль стены Макрон и Муса сделали то же самое, и их центурии образовали общее каре. К ним устремилась и вторая половина центурии Макрона, те, кто до этого стоял на правой стороне стены. Теперь им пришлось бежать, чтобы присоединиться к остальным. Командиры громко отсчитывали ритм, и два каре медленно отступали ко второй стене. Бунтовщики облепили остатки первой стены, торжествуя и радостно крича, презрительно улюлюкая вслед римлянам, так, будто уже добились великой победы.

Катон прикинул расстояние между его гвардейцами и большим каре. Шагов сорок, не больше. Вместе у них будет больше шансов, чем порознь, решил он.

— По команде разойтись и бегом к другому каре, — приказал он.

Катон снова поглядел на бунтовщиков. Похоже, они не слишком стремились преследовать римлян. Несомненно, большие потери в сражении за проломы подорвали их боевой дух.

— Разойдись!

Гвардейцы мгновенно развернулись и побежали к соседнему каре. Катон положил древко штандарта на плечо, чтобы оно не очень мешало, и тоже побежал со всех ног.

Враги сразу же прореагировали, встретив внезапное бегство римлян оглушительным улюлюканьем. Несколько человек выскочили вперед и стали призывать остальных пуститься в погоню. Потом их стало больше, а затем все войско бунтовщиков, будто подталкиваемое невидимой гигантской рукой, хлынуло вперед.

Катон увидел, что каре остановилось, и ближайшие к ним гвардейцы разомкнули строй, чтобы бегущие могли к ним присоединиться. В своих тяжелых доспехах и со щитами гвардейцы не могли бежать так же быстро, как бунтовщики, но у них была фора. Самые быстроногие из римлян уже забежали внутрь каре, и Катон слегка замедлил бег, чтобы оглянуться. Позади было еще несколько человек, а первые из бунтовщиков были шагах в двадцати, не больше.

— Бегите, дураки! Со всех ног бегите!

В следующее мгновение он вбежал в просвет каре и едва не сбил с ног гвардейца, который резко остановился прямо перед ним. Удержав равновесие, Катон снова поднял штандарт и оглянулся. Последний из его воинов бежал, стиснув зубы, но попал ногой на камень и подвернул ее, падая на бок и поднимая облачко пыли и песка. Катон инстинктивно шагнул в его сторону, но, прежде чем он успел сделать еще шаг, гвардейцы сомкнули ряды, преграждая ему путь. В любом случае, отставшего уже было не спасти. Прежде чем он успел подняться на колени, на него набросились трое бунтовщиков. Первый ударил его ногой в бок, а двое других, наклонившись, принялись рубить римлянина, один — коротким мечом, другой — топором. Во все стороны полетели брызги крови.

— Командир, ты в порядке? — спросил Катона Макрон, взяв его рукой за плечо.

Катон кивнул, хватая ртом воздух.

— Отдай команду двигаться.

— Есть, командир.

— Шагом марш! — крикнул Макрон, запрокидывая голову.

Сомкнув щиты, гвардейцы медленно пошли к второй стене. Внутри каре шел Катон и оставшиеся в живых из второй центурии в ногу с остальными. Самые проворные из бунтовщиков попытались атаковать каре с тыла, рубя по щитам и пытаясь пробиться сквозь ряды гвардейцев. Но те четко держали строй, хладнокровно зарубая самых горячих из бунтовщиков, осмелившихся подойти слишком близко. Другие бунтовщики подбежали к каре с боков, и вскоре каре гвардейцев было окружено сверкающим морем мечей и другого металлического оружия, а удушающе-жаркий воздух наполнился звоном и боевыми кличами бунтовщиков. Римляне хранили молчание. С жесткими лицами, стиснув зубы, они продолжали идти. Среди них были слышны лишь приказы и слова ободрения от командиров.

Катон вместе со знаменосцами других центурий нес штандарт высоко поднятым. Его место в середине первого ряда каре занял Макрон, которому пришлось слегка приподнять щит, чтобы держать его в линию с более рослыми гвардейцами по обе стороны от него. Ему оставалось лишь тихо выругаться в адрес тех, кто набирает людей в гвардию за высокий рост.

Как и во время схватки у проломов, снаряжение и боевая подготовка римлян давали им тактическое преимущество. Они имели возможность нанести врагам множество ранений, в ответ получив совсем мало. Путь движения каре был отмечен лежащими телами врагов. Но врагов становилось все больше, и гвардейцам пришлось сбавить шаг, поскольку им надо было буквально прорубать себе дорогу. Бунтовщики были воодушевлены, зная, что победят, если им удастся сломать строй противника или, по крайней мере, остановить римлян и измотать их, убивая по одному, где получится. Катон увидел, как один из гвардейцев Мусы дернулся вперед, двое бунтовщиков схватили его за щит и потащили из строя. Прежде чем он успел выдернуть щит из рук врагов, мелькнуло лезвие топора и разрубило ему руку, которой он держал щит. Гвардеец отпустил щит, его рука беспомощно повисла. Один из противников схватил его за перевязь и выдернул из строя. Товарищи гвардейца мгновенно сомкнули строй, продолжая двигаться дальше, и его уже не было видно.

В сотне шагов позади центурии Петиллия и Порцина тоже строились в каре, выставляя во все стороны копья. Затем они начали медленно отходить к гвардейцам Пульхра. Катон с облегчением понял, что они вовремя воспользовались возможностью и выстроились для обороны раньше, чем враги до них добрались.

Сейчас был на счету каждый выживший после обрушения первой стены, чтобы удержать вторую.

Времени раздумывать не было. Враги сплошным потоком врезались в задний ряд каре Макрона. Катон услышал встревоженные крики и увидел, как огромный воин, главный помощник Искербела, рубанул мечом по плечу центуриону Мусе, прорубив кольчугу и вонзившись глубоко в плечо. Центурион рухнул на колени от силы удара. Воин выдернул меч и рубанул вправо, попав соседнему гвардейцу по руке, держащей меч, а потом ткнул мечом в следующего. В каре образовался пробел, и другие бунтовщики ринулись туда, прямо к Катону.

— Вторая центурия! Ко мне! — приказал Катон, расставляя ноги пошире и опуская штандарт острием в сторону врагов. По обе его стороны стали гвардейцы.

— Вперед!

Бунтовщик ринулся на Катона. У него были круглый щит и топор на длинной рукояти, который он поднял над головой. Отводя руку назад для удара, бунтовщик издал боевой клич. Катон шагнул навстречу ему, в последний момент опустив древко штандарта еще ниже и вонзая острие в правое бедро противнику. Хотя острие было скорее украшением, чем оружием, оно оказалось ничем не хуже копья. Бегущий на Катона бунтовщик развернулся от удара и со стуком упал. Выдернув острие, Катон ударил снова, на этот раз в ребра. И резко крутанул древко, протыкая противнику легкое и сердце. Выдернув окровавленный штандарт, он снова высоко поднял его и повел гвардейцев вперед, чтобы отбросить врагов и закрыть пробел в строе.

Главарь бунтовщиков осознал опасность и приказал ближайшим к нему воинам сомкнуться. Римляне врубились в бунтовщиков, толкая их щитами. На месте остался лишь гигант-астуриец, с рыком толкнув римлянина, осмелившегося стать на его пути. Гвардеец упал навзничь. У Катона не было времени обходить упавшего, и он споткнулся, зацепившись калигой о плечо гвардейца. Взмахнув нижним концом штандарта вперед, он устоял, став на колено прямо перед вражеским воином. С торжествующим ревом астуриец вырвал штандарт из руки Катона свободной рукой и высоко поднял, чтобы увидели все его товарищи.

Этот триумф стал его последней ошибкой. Взбешенные гвардейцы набросились на него все разом, чтобы не допустить позора, потеряв в бою штандарт. Сразу четверо гвардейцев принялись бешено рубить и колоть его мечами. Не в состоянии отбивать все удары одновременно, астуриец отступил на пару шагов и начал оседать. Из его рта брызнула кровь. Но напавшие на него продолжали безжалостно добивать его, глубоко вонзая в него мечи. Астуриец упал на колени. Катон подошел к нему и разжал его пальцы, вырывая штандарт.

Потеряв своего вождя, бунтовщики замешкались. Прежде чем они успели что-либо сделать, их вытолкнули из каре и сомкнули строй.

Каре продолжало пробиваться ко второй стене, туда, где стояли остальные гвардейцы когорты, ощетинившись копьями, как фаланга. Воины Пульхра уже поднялись на стену, и некоторые из них уже метали во врагов, окруживших Катона и его гвардейцев, снаряды пращей. Но прежде чем они добрались до стены, зазвучали горны с надвратной башни первой стены, занятой врагом. И бунтовщики сразу же начали отходить. Поредевшее каре римлян ускорило шаг и подошло к остальным центуриям когорты, смыкаясь с ними. Центурия Порцина первой отошла за стену, затем отошла центурия Петиллия. Окровавленные гвардейцы, которым пришлось защищать пролом, а потом пробиваться через ряды врагов, отступили последними. Ворота накрепко закрыли. Катон отдал штандарт одному из воинов второй центурии и поднялся на стену с Макроном и остальными командирами.

Бунтовщики не пытались возобновить штурм, опершись на оружие и отдыхая. Некоторые взялись уносить раненых.

— А что они теперь собрались делать? — поинтересовался Петиллий. — Почему они остановились?

— Возможно, запал потеряли, — предположил Порцин.

— Это уж вряд ли, — сказал Макрон. — Гарантирую, у Искербела для нас еще сюрприз есть.

Катон почувствовал, как руки и ноги начинают дрожать от усталости и нервного напряжения боя. Крепко схватился за деревянный брус на стене, чтобы скрыть дрожь в руках, и попытался предугадать намерения противника. У него на глазах ряды бунтовщиков расступились, когда от надвратной башни к ним поехал всадник. Катон узнал Искербела. Вражеский вождь спешился и прошел несколько шагов по телам воинов, своих и римских. Затем остановился и стал на колени. Подхватил лежащего на земле под руки и под колени. Хотя до них было не меньше сотни шагов, Катон был уверен, что это гигант-астуриец. Друг Искербела, по которому он теперь горевал. Несмотря на всю тяжесть положения, в котором оказался он сам и его воины, Катон молча посочувствовал противнику.

— Что это там в воротах? — спросил Макрон, прикрывая глаза рукой от солнца.

Катон перевел взгляд и увидел караван мулов, которые тащили длинное низкое сооружение с угловатым верхом. Оно приближалось, удаляясь от башни, и Катон разглядел колеса. И тяжело вздохнул.

— Это навес. Могу предположить, что скоро подвезут и таран.

И действительно, вскоре появилась колонна людей, несущих на веревочных петлях таран. А следом двинулись телеги с фашинами. И еще телеги с какими-то деревянными рамами.

— Да уж, повозились они, — сказал Макрон. — Куда больше, чем мы могли бы представить.

Катон безрадостно усмехнулся.

— После того как я поклялся, что больше не стану недооценивать Искербела. Очень жаль, что он наш враг. Нам бы такие пригодились в легионах.

— Нам бы пригодилось, если бы таких поменьше среди наших врагов было, — возразил Макрон.

— Это уж точно, — ответил Катон, наклонив шею и хрустнув ею, чтобы снять напряжение. — Центурион Петиллий!

— Командир?

— Твои люди еще не вступали в бой. Пусть они займут стену. Остальные пусть отдохнут хоть немного. Порцин, пусть твои люди подтащат камни к воротам. Заложите их покрепче и повыше.

— Есть, командир.

Когда двое командиров спустились со стены, чтобы выполнять приказы, Макрон заговорил тихо:

— Думаешь, это поможет?

— Хоть как-то. Все что угодно, чтобы выиграть время. Нам только продержаться, пока Вителлий подойдет…

Враги не теряли времени, готовя следующий этап штурма. Катон понял, что Искербел полностью контролирует ситуацию. Точно знает, что делать, и спланировал последний этап штурма до мелочей. Навес, деревянный каркас, обтянутый мокрыми шкурами, выставили прямо по направлению к воротам в сотне шагов от них. Затем внесли внутрь таран и подвесили. Конец тарана выступал вперед на шесть футов, и Катон разглядел, что его конец укреплен железными пластинами. Ворота второй стены долго не продержатся под ударами такой штуки. Когда проломят ворота, враг пойдет на штурм на стены с обеих сторон, забрасывая ров фашинами.

Последний пункт вражеского плана стал очевиден, когда собрали конструкции из деревянных рам. Искербел полностью воспользовался умениями тех, кто оказался под его началом. Должно быть, некоторые из них имели инженерные навыки — те, кого он освободил на рудниках.

— Катапульты… — сказал Макрон. — Плохо дело.

Вскоре после полудня бунтовщики завершили приготовления. Те, что должны были работать с тараном, стояли рядом с навесом. Позади шести катапульт в воздух подымались струйки дыма от небольших костров, которые развели расчеты катапульт. Искербел вышел вперед и сам подал сигнал к началу штурма. Люди сразу же навалились на рычаги, защелкали трещотки, и метательные рычаги начали сдвигаться назад, натягивая туго сплетенные пучки жил, служившие пружинами. Такие метательные орудия были способны выбрасывать камни и другие снаряды на большое расстояние. Когда все машины взвели, бунтовщики вложили в петли катапульт амфоры. На горле каждой амфоры были толстые мотки ткани. Взяв факелы, бунтовщики подожгли их. Искербел обнажил меч и поднял так, чтобы все расчеты катапульт его видели.

— Хвала богам за все то, что нам предстоит, — сказал Макрон. — Берегись, зажигательные! — крикнул он, предупреждая обороняющихся.

Искербел взмахнул мечом, и люди у катапульт сдвинули рычаги. Метательные рычаги дернулись вверх и вперед, с грохотом ударяясь о кожаные стопорные ремни. Амфоры взметнулись в воздух и медленно полетели к стене, оставляя за собой дымные следы. Достигнув верхней точки траектории, они обрушились вниз, на вторую стену и гвардейцев, отчаянно защищающих ее.

Глава 32

Первая амфора ударила в стену чуть ниже ее гребня. Ее содержимое залило неотесанные камни и загорелось. Три другие пошли с перелетом, образовав на земле два эллипса пламени, а две попали точно. Первая — прямо в гребень стены. Расщепив доски, она облила своим содержимым Цимбера, который не следил за ее полетом и не отпрыгнул в сторону, как его товарищи. Его охватило пламя, он завопил и попятился, шатаясь, и скатился по валу, бешено корчась. Его товарищи подбежали к нему, сбивая пламя шейными повязками и голыми руками.

Но больше всего вреда принес последний выстрел, который попал прямо в перевязочный пункт. Хирурга, двоих его помощников и раненых, которых они перевязывали, охватило пламя. Они ужасно обгорели, прежде чем их оттащили в сторону из огня и залили ведрами воды, черпая ее из одного из желобов, из которого прежде пили воду рабы. Остальные гвардейцы в ужасе поглядели на врагов и снова услышали треск трещоток. Катапульты снова взводили, чтобы дать следующий залп. От тех мест, где упали снаряды, подымался густой дым. Гвардейцы умолкли, одними губами повторяя слова молитв богам, чтобы их миновала судьба хирурга и его помощников.

— Убрать остальных раненых за пределы зоны обстрела! — крикнул Катон оставшимся в живых помощникам хирурга. — Быстрее, чтоб вас!

Гвардейцы спешно подхватили раненых, оттаскивая их подальше от стены. Макрон покачал головой.

— Если мы что-то не сделаем с этими катапультами, нас поджарят.

Катон кивнул, не ответив, и заставил себя не вздрогнуть, когда катапульты снова выбросили свой смертоносный груз с громкими щелчками. Похоже, Искербел решил больше не стрелять залпами и дал возможность каждому расчету прицеливаться и стрелять самостоятельно. Обстрел станет более непрерывным, и это быстрее истощит терпение гвардейцев, чем залпы с интервалом. Жертвами выстрелов стали еще несколько человек, на стене в нескольких местах начался пожар. Многим удавалось увернуться от снарядов, и центурионам приходилось возвращать их на место ударами жезлов.

— Мы не можем так и дальше терпеть, — сказал Катон.

— А что нам остается делать, командир? Если будем здесь, то у нас будет пожар, и воды не хватит, чтобы его потушить. Если пойдем в атаку и попытаемся разбить катапульты, нас уничтожат на полпути к ним. Если отойдем к лагерю и третьей стене, отсрочим все на пару часов.

Катон понимал, что его друг прав.

— Главное — тушить огонь. У нас достаточно воды в хранилищах. Можем послать туда людей, чтобы они ее принесли, если потребуется…

Катон умолк. И хлопнул себя по бедру раздраженно.

— Ну что я за дурак!

Он повернулся к Макрону.

— Принимай командование. Будь готов наступать, когда наступит подходящий момент.

Катон быстро пошел от стены, и Макрон окликнул его:

— Что? Что ты хочешь сказать, командир?

— Увидишь, — ответил Катон, устало улыбаясь.

Он побежал, подзывая Криста и выживших гвардейцев второй центурии, крича, чтобы они бежали быстрее. Макрон смотрел ему вслед, злясь, что друг оставил его, так ничего и не объяснив толком.

Но очередная катапульта выбросила свой горящий снаряд, и Макрон переключился на текущую задачу. Проследил за дугой полета, с облегчением поняв, что снаряд не попадет на его участок стены. Снаряд упал рядом с желобом для воды, вспыхнуло пламя, и тем, кто тушил пожары, пришлось отойти.

— Вот этого нам и не хватало, — буркнул Макрон.

* * *

Дорога к лагерю шла по крутому склону, и Катон выдохся. Крист и гвардейцы нагнали его, когда он достиг проема в стене в верхней части дороги. Стену успели выстроить лишь наполовину.

— Какие приказания, командир? — спросил Крист.

Катон еще не перевел дыхание и просто показал жестом, чтобы они следовали за ним. Снова побежал мимо казарм гарнизона и бараков рабов к хранилищам. Забрался на край первого, того самого, которое дало течь несколько дней назад. Прокашлялся, прочищая легкие от пыли, а затем объяснил свой план Кристу и остальным:

— По четыре человека на сливных затворах, на каждом хранилище. Когда дам приказ, открываем все затворы быстро и аккуратно. Все, кроме этого. Иначе мы устроим помывку не только бунтовщикам, но и Макрону и остальным нашим. Вы же не хотите, парни, чтобы к вам сюда прибежал злой центурион Макрон, а?

Одни усмехнулись, другие выразительно закивали, видимо, уже хорошо узнав, как легко сыплет оскорблениями и угрозами первый центурион когорты.

— Как только хранилища будут пусты, закрываем затворы и бегом возвращаемся ко второй стене. Не останавливаемся ни в коем случае. Если повезет, то ход боя переменится в нашу пользу. Вопросы? Нет вопросов? Тогда по местам. Быстро, как только можете.

Крист пробежал вдоль хранилищ, расставляя людей. Механизм затворов был достаточно прост. Колесо со спицами рядом с желобом, в котором стоит задвижка. Когда все были готовы, Катон подбежал к краю утеса. Его взгляду открылось зрелище штурма второй стены в двух сотнях футов внизу. От нескольких пожаров на стене шел дым, из пламени выскочила крошечная фигурка гвардейца. Катон поглядел на противника. Отсюда была возможность в полной мере оценить размер войска, напавшего на когорту. За катапультами скопилось не менее десяти тысяч человек, целое море униженных и оскорбленных людей, фанатично желающих уничтожить защищающих рудник римлян — всех, до последнего. Справа была разрушенная стена, за которой виднелись медленно идущие к лагерю бунтовщиков люди. Раненные в сегодняшнем бою. В лагере было еще две-три тысячи сподвижников Искербела — женщины, дети и те, кто был слишком стар или слаб, чтобы отправиться на бой.

Катон услышал несколько громких щелчков и снова поглядел на вторую стену. Три зажигательных снаряда взлетели вверх, футов на пятьдесят ниже него, так что он разглядел языки пламени на горлышках амфор. Снаряды на мгновение зависли и обрушились на стену. Два упали за стеной, и гвардейцы разбежались, видя их. Третий попал в ворота, и их охватило пламя, окутывая дымом башню. Бунтовщики торжествующе закричали, потрясая оружием.

Катон отбежал назад и забрался на край второго хранилища, а затем повернулся к Кристу и остальным.

— По команде…

Гвардейцы крепко ухватились за спицы колес и встали покрепче.

— ДАВАЙ!

Колеса завертелись скрипя, но этот звук быстро заглушил шум воды, хлынувшей через затворы. Вода полилась по желобам к краю утеса. Затворы поднялись выше, до нормального рабочего положения, и потоки воды превратились в пенные струи, переливаясь через края желобов и стекая по земле по обе стороны от них, неся вместе с собой землю и камни. К краю утеса понеслась пенная волна с ревом и обрушилась вниз, на бунтовщиков.

Передняя часть надвратной башни была объята пламенем, от огня, сжигающего ворота, шел удушающий дым. Макрону и остальным, оставшимся на башне, пришлось отойти назад, и центурион прикрыл лицо рукой от жара.

— Уходим отсюда! — крикнул он. — Покидаем башню. Живо!

Гвардейцев не требовалось уговаривать. Они сбегали по лестнице так быстро, как могли, чтобы спастись от адского пламени. Макрон ушел последним, закрывая глаза. Лицо и открытые участки кожи жгло. Когда он спустился ниже уровня площадки, башня закрыла его от огня, и спустя мгновение он отошел на безопасное расстояние, глядя вместе с несколькими гвардейцами, как огонь охватывает всю башню.

— Вот теперь нам совсем конец, — сказал Пульхр. — Когда это погаснет, они очень быстро разнесут все своим тараном.

— Хвалю за храбрость, — сухо ответил Макрон.

Пульхр прикусил губу.

— Возможно, пора подумать о том, чтобы сдаться.

— Сдаться? — переспросил Макрон, приподняв брови. — Этому сброду? Вряд ли. Сомневаюсь, что теперь их заинтересует наше предложение… кстати, мне казалось, что гвардейцы погибают, но не сдаются.

Пульхр сплюнул.

— Очередная чушь.

И тут Макрон услышал, что шум боя изменился. Все так же гудело пламя, но добавился новый звук. Стоны и топот за стеной и что-то еще. Нахмурившись, он взбежал на стену к стоящим у частокола. Все смотрели на утес справа, не отводя взглядов.

Сначала Макрон просто не поверил своим глазам. В нескольких местах с утеса лилась вода, обрушиваясь вниз. Ниже поток расходился по всей длине утеса так, будто на месте рудника разлилось море, поглотив его. С утеса падали огромные куски земли и громадные камни, и их несло дальше бурлящим потоком воды. Мутная вода ударяла в основание утеса, поднимая тучи брызг, и текла дальше, к ущелью. Она поднялась уже до уровня бедер стоящих там бунтовщиков. Те стояли, оцепенев от шока и разинув рты при виде постигшей их катастрофы. Поток воды ударил в них прежде, чем они успели обратиться в бегство. Многих сбило с ног и понесло дальше, они врезались в других. Поток уносил их всех, и в нем были видны переворачивающиеся тела. Те, кто оказался подальше, бросили оружие и побежали. Некоторые успели добраться до второй стены, другие бежали к первой. Но основная масса бунтовщиков бежала прямо к ущелью, пытаясь спастись от потока воды. Слишком поздно они поняли, что обрекли себя на верную смерть.

Макрон смотрел, как бунтовщики отчаянно пытаются устоять на краю ущелья, но их сбрасывали вниз бегущие следом. Они сотнями падали в воду и на камни, их вопли были слышны даже сквозь рев потока и гул пламени, сжигающего надвратную башню. С утеса падали огромные пласты земли, поток нес огромные валуны, будто щепки. Он достиг катапульт, и деревянные рамы всплыли в воде, а затем их тоже понесло к ущелью. Они медленно крутились, врезаясь друг в друга и давя тех, кто совсем недавно управлял ими. От костров поднялись струи пара, и они погасли.

Сидя верхом на лошади, Искербел смотрел на это, понимая, что восстание обречено. Уничтожено одним ударом в тот самый момент, когда он был близок к великой победе. Макрон понял это по его осанке. Искербел ударил коня пятками и поскакал ко второй стене. На полпути поток настиг и его, и из-под копыт его коня полетели брызги. А затем вода дошла до колен коня, и тот сбавил шаг. Вождь бунтовщиков почти добрался до рва, когда вода поднялась до крупа коня. Не чувствуя под собой земли, конь начал скользить вбок под безжалостным напором потока воды, и испуганно заржал. Спрыгнув с седла, Искербел ринулся ко рву, но поток подхватил и его, кувыркая и снося в сторону. Ему удалось ухватиться за один из кольев, вбитых между камнями в основании стены. Он держался изо всех сил, а его тело болтало потоком воды. Конь поскакал прочь, его грива развевалась, а копыта подымали тучу брызг, но, оказавшись у ущелья, он пропал из виду.

Макрон смотрел на все это с благоговением, мрачной радостью и даже с жалостью. С жалостью к тем, которых совсем недавно он считал врагами, с которыми надо сражаться, и умереть, сражаясь. Они стали для него просто людьми, которых постигла катастрофа такого масштаба, который никто из них и представить себе не мог. О которой уже никто не сможет рассказать, кроме немногих выживших. Поток мутной воды с ревом несся к ущелью вместе с людьми, камнями и деревьями. Ничто не могло устоять перед ним, и Макрон смотрел, как остановившиеся у края ущелья беспомощно глядят на надвигающийся вал. Огромная волна смела их в ущелье вместе с другими, и они разбились о камни внизу.

Постепенно низвергающийся с утеса поток начал ослабевать, превращаясь в тонкую широкую струю красно-коричневой воды, потом он разделился на несколько ручьев, струящихся по промоинам на склоне. Склон размыло настолько, что Макрон разглядел край одного из хранилищ. Там стояли несколько человек, глядя на картину разрушений, которые они вызвали. «На одном из них, — с радостью понял Макрон, — был шлем префекта с поперечным гребнем».

Стоявший рядом с Макроном Пульхр покачал головой, потрясенный.

— Великий Юпитер…

Макрон кивнул и показал на башню.

— И пожар погасили. Молодец, Катон.

Поглядев вниз, он увидел, что Искербел все еще во рву, держится за кол.

— Все по очереди. Вон того ублюдка в цепи.

Катон созвал гвардейцев второй центурии и повел их обратно, к остальным воинам когорты. По дороге он искоса глянул на Криста. Трибун был покрыт пылью, у него было множество царапин и неглубоких ран, которые еще кровоточили. Но на его лице больше не было того остолбенения, как после обрушения первой стены. На смену ему пришла мрачная сосредоточенность. Он перестал быть столичным гулякой, превратившись в воина, проверенного в бою. Хотя Катон и понимал, что никогда не сможет простить ему интрижки с Юлией, теперь он почему-то проникся к нему симпатией. Крист достоин уважения. Со временем он станет хорошим командиром. Если раньше не погибнет в пьяной драке с ревнивым мужем.

Вернувшись ко второй стене, Катон приказал оставшимся в живых гвардейцам когорты построиться и приготовиться к наступлению на тех бунтовщиков, которые выжили. Искербел, насквозь промокший и потерявший всякую надежду, сидел молча, закрыв лицо руками. Его охраняли четверо гвардейцев, а остальные вышли через почерневшие ворота, оказавшись на совершенно другом месте по сравнению с тем, каким оно было считаные часы назад, после восхода. Утес смыло, закрыв одни тоннели и обнажив другие. Землю покрывали лужи и ручьи. Повсюду валялись щиты и оружие, покрытые слоем земли. И тела людей. Некоторые выжили и пытались выбраться из-под слоя грязи. Другие шли прочь, шатаясь. Спастись от потока воды удалось двум-трем сотням бунтовщиков, которые добежали до первой стены. Потеряв вождя, ошеломленные, они молча глядели на римлян, выходящих из ворот, а затем обратились в бегство, пробираясь через проломы.

Катон наслаждался тишиной, глядя на этот кошмар. Оглушительные крики бунтовщиков стихли. Как и рев пламени, и щелчки катапульт. Гвардейцы за его спиной ходили по грязи, но никто даже не говорил. Остановив отряд в сотне шагов от стены, Катон приказал Петиллию и Порцину преследовать противника до самого лагеря, а затем вернуться и занять позицию у разрушенной стены. Пульхр и остальные гвардейцы должны были обыскать территорию раскопа и отвести выживших бунтовщиков в бараки рабов. Гвардейцы разошлись, осторожно пробираясь по грязи и камням. Макрон стоял рядом с Катоном, когда префект пошел к краю ущелья.

До этого от утеса до края ущелья было шагов пятьдесят в узких местах. Но теперь это расстояние удвоилось, и двое командиров молча глядели на картину свершившейся катастрофы. Среди камней и валунов лежали тысячи изувеченных тел, которых омывали воды реки. Немногие, совсем немногие, выжили и пытались пробраться дальше, к выходу из ущелья, через груды тел их погибших товарищей.

— Я уже почти раскаиваюсь, что сделал это, — тихо сказал Катон.

Макрон фыркнул.

— Ну, я рад, что ты это сделал, и, думаю, остальные парни со мной согласятся. Они или мы, Катон. На войне всегда так. И лучше они, так мне кажется, что бы там ни было.

— Даже так? — спросил Катон, показывая на то, что было внизу.

— Конечно, — ответил Макрон, кивая.

А вот Катон не был в этом уверен. Одно дело — победа на поле боя. Но уничтожение врага в таких количествах — совсем другое.

— Макрон, позаботься о пленных. Пусть с ними нормально обращаются. Пусть их покормят, прежде чем запрут в бараках.

— Да, командир. Как скажешь.

Отвернувшись, Катон снял шлем и медленно пошел к утесу. Его охватило мрачное настроение. Но, поглядев на размытые склоны, он остановился как вкопанный. Хотя ландшафт и изменился очень сильно, но можно было угадать, где находились некоторые из тоннелей. Он снова пошел вперед, быстрее, к грудам земли и камней у основания утеса. Перелез через скользкие груды земли, между валунов, смытых с утеса. Тут и там он натыкался на столбы крепи и балки там, где вода смыла входы в тоннели.

И вдруг споткнулся о то, что разыскивал. Угол крепкого сундука, торчащий из грязи и покрытый ею. Неподалеку виднелся еще один. Катон быстро наклонился, счищая грязь, и увидел ручку. Поставив на землю шлем, он дернул за нее, потом сильнее, но сундук не открылся. Тихо выругавшись, он обнажил меч и принялся копать вокруг сундука, пока не выкопал его весь. Снова дернул за ручку, и сундук выскочил из грязи с тихим хлюпающим звуком. Катон плюхнулся на задницу, раздался плеск.

Его сердце забилось чаще от возбуждения, и он стыдливо усмехнулся своему невезению, вставая и глядя на сундук. Сундук был заперт, но один его угол треснул от удара камнем. Катон сунул меч под край крышки и отщепил ее часть. Потом еще, затем он оторвал ее рукой и подцепил следующую, пока не образовалась щель, через которую можно было просунуть руку. Убрав оружие в ножны, он сунул руку внутрь и нащупал неровные слитки, похожие на ощупь на камни. Вынув руку, он посмотрел на них. Да, камни. Не серебро.

На мокрой грязи позади него мелькнула тень, но Катон не успел среагировать и получил удар в голову. Перед глазами вспыхнуло, и он почувствовал, как у него вышибло дыхание от удара о землю.

Застонав, Катон моргнул и перекатился на спину. На фоне голубого неба он увидел силуэт. Снова закрыл глаза, отворачиваясь от яркого солнечного света.

— Кто?

Рука выдернула его меч из ножен, и напавший присел поодаль, вне досягаемости удара. Пульхр.

— А кто еще, как думаешь? — спросил центурион и холодно улыбнулся.

— Почему?

— Потому что ты знаешь то, чего тебе не следовало бы знать.

— Про серебро, которое Непон спрятал от бунтовщиков?

— Если не считать того, что он этого не делал. Спрятал камни. Он отправил серебро отсюда, прежде чем спрятал сундуки и обрушил тоннель.

— И где оно?

— Серебро?

Пульхр небрежно потер подбородок.

— Сейчас, полагаю, уже отправилось из Тарракона в Рим.

Катон недоверчиво нахмурился, и Пульхр усмехнулся.

— Ты же сам все видел, префект. Помнишь работорговца, которого мы встретили по дороге. Его повозки? Там и были спрятаны слитки. Я узнал это от Непона перед тем, как убить его. Прежде чем он тебе все разболтает.

— Не понимаю, — сказал Катон. — Так что затеял Непон?

— Он работал на Палласа, но зачем об этом тревожиться, командир? Мгновение, и ты будешь мертв. Я спрячу твое тело, а когда его найдут, все переменится, и никого уже не будет волновать твое исчезновение.

— Убьешь меня? Зачем?

— Приказ легата, командир.

— Вителлий? Но ты же спас мне жизнь раньше.

— Тогда у меня не было приказа убить тебя. Ты был товарищ по оружию, я бы поступил точно так же, будь на твоем месте любой, рядом с которым я сражался. Приказ есть приказ. Как только Коллен передал мне его, ты покойник. Прощай, командир.

Пульхр встал, взяв в руку меч Катона.

— Нет! — еле слышно воскликнул Катон. Голову все еще пронизывала пульсирующая боль от удара. — Погоди!

— Извини. Это давно было ясно. Ты был сопливым опционом, когда мы встретились много лет назад. Я бы убил тебя тогда, если бы была возможность. Видимо, все хорошее когда-нибудь случается, надо только подождать.

Катон перекатился на спину, поднимая руки, чтобы защититься. Пульхр стоял над ним и замахнулся мечом, чтобы ударить Катона острием в горло. Но вдруг дернулся, судорожно выдохнув, и его рука с мечом упала. Из его рта вырвался низкий протяжный стон, и он рухнул на колени. Позади него стоял Макрон. Крепко ухватив Пульхра за левое плечо, он выдернул меч из шеи центуриона, прорубленной до самой груди, к сердцу. Из раны хлынула кровь.

— Если собрался убить, убивай, а не болтай.

Пульхр упал в грязь рядом с Катоном, невидяще глядя перед собой широко открытыми глазами. Его рот медленно открывался и закрывался, как у вынутой из воды рыбы. Макрон помог другу сесть и с шумом вдохнул.

— Хорошенькая у тебя шишка. В дополнение к шраму и повязке на глазу. Отвратительно выглядишь, Катон. Правда.

Катон еле улыбнулся.

— Получше других…

* * *

На рассвете следующим утром к развалинам стены подъехал отряд всадников. Они въехали на рудник через ворота. Дозорные оповестили Катона, и он вышел, чтобы встретить легата и его командиров. Оставшиеся в живых бунтовщики уже покинули лагерь за ночь, забрав с собой все ценное, что могли унести.

Вителлий огляделся, не в силах скрыть шок от масштаба разрушений. Префект стоял перед ним, все еще покрытый грязью после обрушения контрподкопа. Покрытый потом и кровью, с грязной повязкой на глазу и еще одной, свежей, там, где удар Пульхра рассек ему кожу.

— Во имя богов, префект Катон! Я тебя даже не узнал. Не ожидал увидеть тебя живым.

— Правда, командир?

Лицо Вителлия на мгновение окаменело.

— Да, учитывая, как разрушено поселение и проломы в стене, которые мы увидели, когда миновали перевал на рассвете. Во имя Гадеса, что случилось с рудником? Тут ничего не осталось.

— Иногда что-то приходится разрушить, командир, чтобы спасти.

— Предполагается, что это смешно?

— Нет, командир. Мне это кажется вполне уместным.

Для Катона перспектива того, что этот рудник будет оставлен навсегда, казалась наилучшей. Дабы не стал он больше местом невыразимого страдания, никогда. Конечно, останутся другие рудники, столь же скверные, если не хуже. Но, по крайней мере, одним меньше.

— Сколько человек ты потерял, префект?

— Не менее трети когорты. А также Цимбера и центурионов Секунда, Мусу и Пульхра.

— Пульхра? Как?

Катон уже хотел было ответить, но Макрон заговорил раньше:

— Убит в бою, командир.

— Понимаю, — сказал Вителлий, кивая. Умолк, будто ожидая услышать подробности. А затем снова оглядел рудник. — Что ж, ты успешно выполнил приказ, по всей видимости. Что со слитками?

— Их здесь нет, командир, — ответил Катон. — Похоже, что их вывезли прежде, чем прибыла моя когорта.

— Вывезли?

— Да.

— Непон?

— Похоже, что так, командир.

— Ты знаешь, что с ними стало?

Катон пристально поглядел на Вителлия.

— Полагаю, не больше тебя.

Губы Вителлия дернулись, и он решил сменить тему.

— Что с бунтовщиками? Где они?

Катон показал на ущелье.

— Большинство — там, командир. Мертвы.

— Мертвы? Сколько их?

— Несколько тысяч, не меньше.

Штабные командиры недоверчиво зашептались. Вителлий покачал головой и усмехнулся.

— Ты шутишь. Точно?

— Сам посмотри. Те, что не погибли, сбежали в свои селения.

— Ты решил не преследовать их?

— Нет, командир, учитывая, сколько людей у меня осталось. Кроме того, мы слишком вымотались, чтобы начинать погоню. Восстание разгромлено. Все кончено. Лучше сосредоточиться на восстановлении порядка в провинции и позволить людям оставить все в прошлом. Оставшиеся бунтовщики ушли в горы. Было бы бессмысленно пытаться их преследовать, командир.

— Это уже мне решать.

— И еще одно. Мы взяли в плен вождя восстания.

— Искербела? Превосходно.

Вителлий просиял.

— Я с гордостью представлю его гражданам Рима, когда мы вернемся в столицу, чтобы отпраздновать нашу победу.

— Нашу победу? — тихо пробормотал Макрон.

Вителлий мрачно поглядел на него.

— Ты что-то сказал, центурион Макрон?

— Я сказал: «Нашу победу!», командир, — ответил Макрон, вскинув голову и лениво подняв кулак. — Ничто так не радует граждан Рима, как победа. Удивлюсь, если император не дарует тебе триумф, командир.

Вителлий поглядел на него и улыбнулся.

— Я тоже, центурион Макрон. Я тоже. Все случилось даже лучше, чем можно было надеяться…

Эпилог

Остия, порт, начало осени 54 года от Р. Х.

Суда с войсками и военные корабли из Тарракона миновали волнолом и вошли в спокойные воды бухты вскоре после полудня. С запада дул прохладный ветерок. Для прямого перехода из Испании было уже поздновато, и моряки были очень рады, что им удалось избежать штормов и шквалов все те десять дней, которые они провели в море. На следующий после выхода из Тарракона день установился штиль, и они почти не продвинулись вперед в течение трех дней, но затем ветер переменился. Однако они не видели ни одного паруса с тех пор, как покинули порт. Подходили к концу еда и вода, матросы и гвардейцы с нетерпением ожидали высадки, чтобы напиться и ублажить свою плоть в заведениях Остии.

Макрон стоял у поручня на носу биремы, где были выжившие командиры и часть гвардейцев второй когорты. Ему уже надоел соленый морской воздух, хотелось увидеть что-то более знакомое и приятное, почувствовать запах суши. Смесь едкого запаха дыма и плесени городов почему-то напоминала ему запах пота и вареных овощей.

Катон пришел с кормы и стал рядом. Если верить хирургу из другой когорты, рана у него на глазу заживала отлично. Хирург осматривал его с тех самых пор, как была снята осада с рудника. Под глазом остался заметный шрам, и Катон не слишком хорошо видел им, с нижнего края все расплывалось. Хирург сказал, что выздоровление идет отлично и ему повезло, что он не перестал видеть этим глазом. «Странные вещи подразумевают под везением армейские хирурги», — подумал Катон. Он бы предпочел какое-нибудь иное везение, более общепринятое.

— И снова мы в Остии. Пора хорошенько выпить, — сказал Макрон, потирая руки. — Посидеть у огня за хорошей едой и с пухлой девкой на коленях.

— Помнится, что в прошлый раз, когда мы здесь были, ты не хотел подхватить гонорею.

— После всего того, что я пережил за последние пару месяцев? Думаю, я заслужил отпуск, и хороший.

— Возможно. Кроме того, простые радости — самые лучшие, — ответил Катон.

— Не может быть и речи о простом, когда поедим, — сказал Макрон, подмигивая. — А ты чем займешься?

— Я?

Катон пожал плечами.

— Отправлюсь в Рим. Хочу повидать Луция. А потом хорошо подумать о том, что делать дальше.

— Дальше?

Макрон нахмурился.

— Ну, еще одно назначение нам обоим. Новые бои. Или тихий гарнизон в жаркой и причудливой стране. Это и будет дальше, брат. Если есть в мире хоть какая-то справедливость. Мы сделали свое дело и заслужили немного покоя и мира.

— Да уж, отдохнуть мне не помешает. Но уж лучше бы я побыл рядом с Луцием, глядя, как он растет. Остепенился немного. Если Семпроний сможет найти мне должность в администрации или ссудит деньгами, чтобы открыть свое дело.

Макрон покачал головой.

— И что ты знаешь о том, как вести свое дело? Когортой ты можешь управлять, и хорошо, но делом? Для этого требуется весьма безжалостный ум, какой редко встретишь в нашем мире. В особенности в Риме. В этом логове воров и обманщиков, которые пожмут тебе руку, а потом ударят ножом в спину. Они тебя заживо съедят.

— Возможно…

— Никаких «возможно». Тебе намного безопаснее остаться воином. И выгоднее, учитывая твое жалованье.

— Хоть что-то, по крайней мере.

Их прервал крик триерарха, который приказал морякам убрать парус и поставить весла. Моряки побежали к канатам и выстроились вдоль реи. Отвязали канаты, и плотное полотно паруса захлопало на ветру. Скатав парус, они выставили весла, и зазвучал барабан, задавая ритм. Весла начали опускаться в воду, и корабль двинулся вперед.

Главная пристань в новой бухте была недалеко от моря, и военный корабль развернулся, заходя между двух бирем, стоящих у причала. Отдали команду убрать весла, и рулевой опустил весло, аккуратно разворачивая корабль бортом к причалу. Судно замедлило ход и остановилось. Бросили швартовы в руки моряков на других биремах, и корабль подтянули к соседнему.

Вскоре Макрон сошел на берег. Ступив на причал, он почувствовал привычное для человека, долго пробывшего в море, странное ощущение, будто земля под его ногами все еще качается. Продолжая покачиваться, он дошел до открытой двери «Дара Нептуна». Катон чувствовал себя не лучше, и оба они с облегчением уселись на скамью, махая руками служанке.

— Кувшин вина, милая, — радостно сказал Макрон. — Две чаши, и улыбнись, когда принесешь, если за это денег не берут.

Настороженно глянув на центуриона, девушка пошла за выпивкой. Макрон огляделся и заметил, что остальные клиенты несколько мрачнее, чем можно было бы ожидать в подобном заведении.

— Великие боги, что здесь случилось? Все выглядят так, будто потеряли денарий, а нашли асс[8]

— Странная атмосфера, точно, — согласился Катон, кивая.

Девушка вернулась с кувшином и двумя самийскими чашами и поставила их на стол. Макрон кивнул и радушно улыбнулся ей.

— Порадуйся, пока не поздно.

Девушка нахмурилась.

— Пытаешься веселиться, господин?

— Веселиться? Нет, радоваться. Почему тут так мрачно? Что со всеми случилось?

— Где ты был в последний месяц?

— В море, так уж случилось. Только что с корабля сошел.

— А-а…

Девушка приподняла брови.

— Значит, не слышал новостей.

— Каких новостей? — спросил Катон.

Девушка налила им вина.

— У нас новый император. Клавдий умер.

— Умер? — переспросил Катон, окаменев. — Как?

— Старость… яд в пище… Кто знает? В любом случае, императором теперь этот его сын.

— Британик?

— Нет, приемный. Агенобарб. Нерон. Или как там он себя теперь называет. Он самый. Говорит, что позаботится о своем сводном брате, но сомневаюсь. Бедняге долго не прожить. Отправится туда же, куда и остальные. Слышала, во дворце была настоящая чистка. Немало людей окончили свои дни. В том числе вольноотпущенник прежнего императора Нарцисс. Отправился в могилу прежде своего хозяина. А потом и другие. Вот почему…

Она показала на остальных клиентов.

— Никто не хочет привлекать внимание вигилов[9]в Остии. В Риме еще хуже, городские когорты и гвардейцы только и ловят недовольных.

Катон провел рукой по волосам, осознавая ситуацию.

— Много ли людей противилось тому, чтобы Нерон стал императором?

Девушка покачала головой.

— Немного. Большую часть тех, кто поддерживал Британика, отправили из Рима к тому моменту, когда умер его отец. Когда гвардия провозгласила Нерона императором, все было решено. Учитывая, сколько денег Нерон раздал гвардейцам, не было никаих сомнений в том, кого они выберут. Десять миллионов денариев.

— Десять миллионов? — ошеломленно переспросил Макрон. — Это же…

Катон мгновенно схватил его за руку, перебивая.

— Десять миллионов? Ты уверена?

Девушка кивнула.

— Да всем же известно. По всему Риму говорят.

Она поставила кувшин на стол.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Пока хватит. Благодарю, — ответил Катон, давая ей сестерций. Девушка улыбнулась и стала пробираться в сторону бара.

Катон оперся спиной на стену и сложил руки на груди, обдумывая последствия того, что случилось в Риме в их отсутствие. Чем больше он думал, тем лучше понимал всю сложность плана, который разработал Паллас, чтобы посадить на трон своего юного ставленника.

Макрон отхлебнул хороший глоток вина и поболтал его во рту, прежде чем проглотить.

— Думаешь о том же, о чем и я, парень?

— А о чем еще думать? Нас разыграли. Всех нас. От императора Клавдия и Нарцисса и до нас с тобой в заднице империи… черт. Поэтому нас и выбрали для этой операции. Тех, кого надо было отправить подальше, когда они все это начали. Тех, кого Нарцисс мог позвать на помощь, пытаясь посадить на трон Британика.

Макрон фыркнул.

— Потому Вителлий и отправил нас на рудник. Для нас обоих это была дорога в один конец… либо Искербел, либо Пульхр сделали бы так, чтобы мы никогда не вернулись в Рим. А еще это серебро. Непон явно участвовал в заговоре. Отправил его в Тарракон, а потом сделал вид, что оставил на руднике, ожидая возможности собрать обоз. Поэтому ему рот и заткнули.

Катон потер подбородок.

— Именно. Теперь все становится понятно.

Он помолчал, а затем заговорил тише, так, чтобы слышал только Макрон:

— У нас большие неприятности. Нарцисс мертв, Паллас знает, что мы на Нарцисса работали время от времени. Мы в списке целей.

— Но у нас не было выбора, — возразил Макрон. — Нарцисс вынудил нас делать это.

— Сомневаюсь, что Палласа это заинтересует…

Макрон снова отпил вина и вздохнул.

— Черт возьми, точно ты сказал. И что мы будем делать, парень?

Катон задумался и покачал головой.

— Что нам делать? Просто возвращаться в Рим и смотреть, что выйдет. И принести жертвы богам, брат. Что-нибудь достаточно ценное, что они не смогут проигнорировать.

Катон взял чашу и выпил ее залпом, а затем с громким стуком поставил на стол.

— Жить становится все интереснее. Чем дальше, тем интереснее.

— Тем более опасно, ты хочешь сказать?

— Еще бы. Нам обычно именно такой жребий выпадает… всегда.