Когда Клеменз нашел женщину, он поторопился поскорее отнести ее в комплекс. В тот момент всех волновало ее состояние, а не пол. Размышлять они стали позже, и лишь тогда Эндрюз понял, с какими проблемами им придется столкнуться.

Что до аварийно-спасательного корабля, то его вытащила на берег упряжка мутантов-буйволов. Конечно, справиться с такой задачей можно было бы проще и быстрей, взяв одну из тех машин, что работали в рудниках, но брошенные на поверхности механизмы давно вышли из строя, а находившиеся внутри комплекса машины представляли для его обитателей слишком большую ценность, чтобы ими можно было рисковать, заставляя работать в капризной атмосфере планеты. Да и удастся ли, не повредив, поднять на поверхность нужную машину. Проще и надежнее было положиться на буйволов, хотя те давно разучились работать. Животные отлично справились с задачей, только один буйвол через несколько минут свалился от непривычного перенапряжения.

Когда искореженный спасательный шлюп оказался в зоне досягаемости захватов единственного исправного подъемного крана, то застропить его и опустить в комплекс уже не составило труда. В присутствии Эндрюза в корабль вошли люди. Они пробыли там недолго и уже через минуту сообщили, что женщина прилетела не одна, на корабле были и другие пассажиры.

Начальнику колонии это совсем не понравилось. Появились новые осложнения, новые отклонения от столь привычной повседневной рутины. Значит, нужно будет принимать какие-то решения, а этого он не любил. Ведь никогда не исключалась возможность, что ты примешь совсем не то решение.

Капрал десантно-космических войск оказался мертв. Никаких признаков жизни не было и у несчастного ребенка. Андроид — не в счет. Эндрюз немного успокоился. Стало быть, оставалась одна женщина. Ну и хорошо. С ней одной хлопот не оберешься.

Кто-то доложил, что коммуникатор принял ответное сообщение. Оставив аварийно-спасательный корабль и все его содержимое на попечение других, начальник колонии вернулся в свой кабинет. Он был крупным, подтянутым, сильным и решительным мужчиной лет под пятьдесят. Не будь он таким, его никогда не направили бы на Фиорину.

Ответ оказался еще более кратким, чем посланный Эндрюзом рапорт:

Специально выделенная бригада с величайшей осторожностью опускала аварийно-спасательный корабль на поспешно сооруженный фундамент.

Видавший виды подъемный кран стонал от чрезмерных нагрузок, а стальные тросы жалобно скрипели. После закрытия шахт кран требовался очень редко, и оживить его было не просто. К счастью, механизмы работали исправно.

Корабль сразу привлек всеобщее внимание в комплексе. Впрочем, когда появились Клеменз и Рипли, о нем забыли. Рипли намного лучше удавалось делать вид, будто она не замечает мужских взглядов, чем заключенным пытаться не смотреть на нее.

— Что здесь было раньше? — спросила Рипли, поднимаясь вместе с Клемензом по трапу к искореженному кораблю.

— Раньше здесь добывали и обогащали руду, — коротко ответил Клеменз. — Главным образом металлы платиновой группы. Разумеется, руду перерабатывали тут же, это намного дешевле, чем отправлять ее на другие планеты. Насколько мне известно, в то время, когда было открыто это месторождение, цены на платину резко подскочили. Иначе Компания вылетела бы в трубу, сооружая такой огромный комплекс за миллиарды километров от мест сбыта. Здесь было богатое месторождение с очень высоким содержанием платиновых металлов.

— А теперь? — Рипли оставалась возле входного люка и стала внимательно осматривать поврежденный корпус.

— Теперь это по-прежнему собственность Уэйленд-Ютани, только комплекс законсервирован. Я не очень хорошо разбираюсь в тонкостях межзвездной торговли, да и вообще не замечал, чтобы здесь кто-то с интересом следил за повышением или понижением цен на сырье. Но, кажется, когда-то я слышал, что цена на платиновые металлы упала, а вместе с ней и спрос на руду.

Как бы то ни было, большую часть здешнего оборудования просто законсервировали: вывозить его отсюда на другие планеты слишком дорого. К тому же залежей руды тут еще достаточно, и если цены снова поползут вверх, уверен, Компания расконсервирует шахты и все прочее. Тогда нам придется куда-то переселяться. Нельзя же допустить, чтобы прекрасные, высококвалифицированные горняки общались с преступниками. Не хочу сказать, что кто-то из нас стал бы возражать против того, чтобы навсегда распрощаться с этими скалами. Смена обстановки всегда полезна. Кроме того, довольно трудно представить себе место хуже Фиорины.

А пока мы здесь вроде хранителей — присматриваем за всем добром Компании. Стараемся сделать так, чтобы машины можно было запустить сразу, как только это понадобится. Трудимся на благо правительства и Компании.

— Мне казалось, в таком месте через год-другой обязательно спятишь.

Клеменз рассмеялся.

— То же самое говорили некоторым из нас, когда отправляли сюда. Но я так не думаю. Надеюсь, если не все, то по крайней мере почти все из нас останутся в здравом уме. Если научишься думать о себе как о кающемся грешнике, а не закоренелом преступнике в заключении, то изоляция становится не таким уж тяжким испытанием.

— А женщины здесь были?

— Прошу прощения, лейтенант Рипли, но это заведение предназначено только для тех, у кого две разные хромосомы. То есть строго для мужчин.

Рипли кивнула и, нагнувшись, первой полезла в искореженный шлюз. Клеменз последовал за ней.

По сравнению с тем, что они увидели внутри, корпус корабля можно было считать почти нетронутым. Переборки оказались смяты и погнуты, приборы разбиты вдребезги, оборудование беспорядочно разбросано по полу. Все пропиталось густым запахом морской воды. Рипли замерла, не понимая, как кто-то или что-то — тем более она сама — могло здесь уцелеть.

— А где тела?

Картина разрушения потрясла Клеменза не меньше, чем Рипли. Он никак не мог себе представить, каким образом ей удалось отделаться ушибами и синяками.

— У нас есть морг. Добыча руды — такое занятие, при котором без морга не обойтись. Туда мы и поместили ваших друзей. Пусть лежат там, пока не прилетит бригада, которая будет заниматься расследованием. Может, через неделю…

— Там был еще андроид…

— Разбит вдребезги. — Лицо Клеменза исказила гримаса. — Его части валялись повсюду. Что смогли собрать, все выбросили на свалку. А капрала убила опорная перекладина: она ударила его в грудь и прошила насквозь. Даже если бы он был в сознании, все равно так и не понял бы, откуда пришла смерть. К счастью, скорее всего он не успел проснуться и даже не почувствовал боль.

— Что с девочкой?

Клеменз видел, что Рипли с трудом сдерживается, но, конечно, не мог знать, чего ей это стоило.

— Она захлебнулась прямо в своей капсуле. Не думаю, что в тот момент она пришла в себя. По крайней мере, ее смерть была более легкой, чем капрала. Я вам очень сочувствую.

Рипли выслушала Клеменза молча. Потом ее плечи затряслись, а по щекам потекли слезы. Но этим все и кончилось. Не было ни криков, ни рыданий, ни яростных проклятий в адрес несправедливой и безжалостной Вселенной. Малышка Ньют так и не дождалась своего счастья. Что ж, хоть умерла свободной. Утерев слезы, Рипли принялась рассматривать то, что осталось от капсулы для гиперсна. Лицевой щиток был разбит. Оно и неудивительно, подумала Рипли.

Вдруг она нахмурилась. Металлические детали под лицевым щитком имели какой-то странный оттенок. Рипли наклонилась и пробежала пальцами по пятнам.

Клеменз с любопытством смотрел на женщину.

— Что-нибудь интересное?

Рипли выпрямилась. Теперь это был совершенно другой человек. В ее голосе уже не слышалось ни печали, ни сожаления, ни той мягкости, которая чуть раньше бросилась Клемензу в глаза.

— Где она?

— Я же сказал, в морге. Вы забыли? — Клеменз сочувственно смотрел на Рипли. Уж не реакция ли это на какое-нибудь из десятка моих лекарств, подумал он, а вслух продолжил: — У вас типичная дезориентация. Добрая половина вашего организма еще не вышла из состояния гиперсна.

Рипли повернулась к Клемензу так резко, что тот вздрогнул.

— Мне нужно осмотреть то, что осталось от девочки.

— Что значит — осталось? На ее теле не было никаких повреждений.

— Никаких? Мне нужно увидеть ее. Я должна осмотреть ее сама, своими глазами.

Клеменз нахмурился, но решил пока воздержаться от расспросов. В лице Рипли, ее тоне было что-то такое… Одно Клемензу стало ясно: удержать ее не удастся никакими силами. Впрочем, на то и не было особых причин. Ему показалось, что желание Рипли увидеть труп вызвано совсем не чувством утраты и не стремлением проститься с близким человеком. Конечно, за такое короткое время невозможно узнать характер женщины, но назвать Рипли болезненно впечатлительной было никак нельзя.

Винтовая лестница оказалась узкой и скользкой, зато позволяла быстрей выбраться из помещения, где находился разбитый аварийно-спасательный корабль. Клеменз был уже не в силах сдерживать любопытство.

— У вас есть серьезные основания так упорно настаивать на осмотре тела?

— Мне нужно убедиться в причине ее гибели, — спокойно ответила Рипли. — Убедиться, что в этом не замешано что-то другое.

— Другое? — В иных обстоятельствах Клеменз почувствовал бы себя оскорбленным. — Мне очень не хотелось бы возвращаться к этой неприятной теме, но для меня совершенно очевидно, что капсула была разбита и девочка захлебнулась. — Клеменз с минуту помедлил. — Это была ваша дочь?

— Нет, — все так же спокойно ответила Рипли, — она не была моей дочерью. Моя дочь умерла много лет назад.

Все это время Рипли старательно избегала встречаться взглядом с Клемензом. Разумеется, подумал тот, она еще очень слаба, и ей приходится все внимание сосредоточить на узких ступеньках винтовой лестницы.

— Тогда зачем вам это нужно?

Вместо ответа Рипли сказала:

— Хотя она и не была моей дочерью, но я очень дорожила ею. Вы думаете, я хочу видеть ее труп? Я предпочитаю помнить ее живой. Я бы ни о чем вас не просила, если бы это не было так чертовски важно для меня самой.

Клеменз хотел было переспросить, но счел за лучшее промолчать. Он уже понял, что Рипли относится к числу таких людей, из которых против их воли не выдавишь и слова. Лучше набраться терпения и подождать, когда она сама все расскажет.

Клеменз открыл дверь и первым вошел в морг. Он набрал код замка, и из стенной ниши бесшумно выкатился длинный ящик. Рипли подошла к Клемензу, и они долго смотрели на крохотное тельце.

— Дайте мне несколько минут. Пожалуйста, подождите.

Клеменз молча кивнул и направился к приборной панели морга у противоположной стены. Время от времени он поворачивался и окидывал Рипли беглым взглядом. Та была готова разрыдаться, но сдерживала себя и тщательно, сантиметр за сантиметром, и умело обследовала труп девочки. Когда Клеменз решил, что прошло достаточно времени, он присоединился к своей пациентке.

— Все в порядке? — спросил он.

Клеменз ожидал кивка, печального вздоха, возможно, чего-то другого в этом роде, и ответ Рипли застал его врасплох.

— Нет. Необходимо вскрытие.

— Вы шутите, — Клеменз даже не пытался скрыть удивление.

— Ни в коей мере. Вы полагаете, что я способна шутить в таких обстоятельствах? Необходимо выяснить истинную причину ее смерти. — Взгляд Рипли был холоден.

— Я же вам объяснил: она захлебнулась, утонула.

Клеменз начал было убирать ящик на место, в стенную нишу, но Рипли остановила его.

— Я в этом не уверена, — сказала она и тяжело вздохнула. — Я настаиваю на том, чтобы вы произвели вскрытие.

Клеменз недоуменно смотрел на Рипли, он не верил своим ушам.

— Послушайте, мне кажется, вы еще не вполне оправились от потрясения. Половина вашего организма еще не очнулась от гиперсна.

— Видите ли, — парировала Рипли тоном, не допускающим возражений, — у меня есть очень веские причины обращаться к вам с такой просьбой. Я настаиваю на вскрытии.

— Не хотите ли поделиться со мной этими "очень вескими причинами"? — сдержанно поинтересовался Клеменз.

Рипли заколебалась.

— Разве недостаточно моей просьбы?

— К сожалению, недостаточно. Боюсь, что такое объяснение, как "просьба близкого друга покойной" не устроит инспекторов Компании. Вам придется придумать более веское основание. — Клеменз выжидающе замолчал.

— Хорошо, — сказала наконец Рипли. — Опасность заражения.

— Заражения чем? — моментально среагировал Клеменз.

Рипли была явно сконфужена.

— Я не врач. Вам видней.

Клеменз покачал головой.

— Повторяю, вам придется придумать что-нибудь более убедительное.

— Холерой, — нашлась Рипли. Она смотрела прямо в глаза Клемензу. Ее решимости можно было позавидовать.

— Это несерьезно. За последние двести лет ни разу нигде не сообщалось ни об одном случае заболевания холерой. Валяйте, расскажите еще что-нибудь. У нас любят посмеяться. Может быть, оспа? Лихорадка денге?

— Я же сказала — холера. Я входила в состав отряда, который подверг ядерной бомбардировке планету Ахеронт. Там экспериментировали с разными мутантными штаммами бактерий и вирусов. Считалось, что эксперименты проводятся в надежно изолированных помещениях, что они совершенно безопасны. Возможно, вы слышали, что Компания интересуется и такими проблемами. Инфекция вырвалась наружу и… распространилась по планете. Этот штамм был особенно вирулентен, и эффективного средства против него не существовало. Сдержать распространение инфекции тоже не удалось, хотя такие попытки предпринимались.

— Значит, вы сбросили ядерную бомбу? Признаться, радикальный способ борьбы с эпидемией. Конечно, до нас доходят не все новости, но, мне кажется, о таком происшествии мы бы узнали.

— Вы в этом уверены? У меня такое впечатление, что вы работаете не на нашу Компанию. Впрочем, не исключено, что весть о ядерной бомбардировке докатилась и до Фиорины. Начальник вашей колонки не произвел на меня впечатление чрезмерно болтливого человека. Возможно, он все знает, но решил, что распространять такие сведения среди заключенных ни к чему.

— Может быть.

Клеменз был вынужден признать, что Рипли поколебала его уверенность и пробудила любопытство. А что, если Эндрюз и в самом деле скрыл эту новость? Разумеется, начальник колонии и не обязан держать заключенных в курсе всех текущих событий.

Но холера? Мутантный штамм или немутантный, все же рассказанная Рипли история казалась слишком неправдоподобной. А если она говорит правду и тело девочки таит заразу, перед которой они окажутся бессильными?..

А может быть, рассуждал про себя Клеменз, это полуправда. Не исключено, что опасность эпидемии и в самом деле существует, а вся история с холерой придумана для отвода глаз. Очевидно одно: Рипли уверена в том, что для вскрытия имеются веские основания. Она — человек военный. К черту, решил Клеменз, какое мне дело до этих тонкостей?

Рипли молча ждала, не сводя глаз с Клеменза.

Какого черта, подумал он.

— Как вам будет угодно.

После морга другие помещения заброшенного, полуразрушенного комплекса казались светлыми и радостными, словно альпийский луг в разгар весны. В кабинете аутопсии вдоль одной из стен выстроились шкафы из нержавеющей стали; на некоторых из них сохранились таблички с кодовыми обозначениями. Кафельные плитки пола потрескались, а местами были совсем выбиты. Конечно, отремонтировать пол нетрудно, но ни у кого не было ни запасных плиток, ни нужного инструмента, ни желания заняться ремонтом.

В центре кабинета под мощными лампами стоял блестящий светло-кремовый стол. Клеменз надел халат и маску и наклонился над уже подготовленным к вскрытию телом девочки. Сделав скальпелем первый разрез, он на секунду выпрямился, чтобы вытереть пот со лба. Такими вещами он не занимался давным-давно, но дело было не только в длительном отсутствии практики — он не мог бы объяснить даже самому себе, почему согласился на вскрытие.

Хирургическая пила легко и бесшумно разрезала крохотную грудную клетку.

— Вы уверены, что вам необходимо присутствовать при вскрытии? — спросил Клеменз у внимательно наблюдавшей за каждым его движением Рипли.

Она не ответила и по-прежнему сосредоточенно и хладнокровно следила за операцией. Она сумела подавить все чувства, ей ничто не должно было мешать. Клеменз пожал плечами и продолжал вскрытие.

С трудом просунув руки в только что сделанный разрез, он глубоко вздохнул, напрягся и раздвинул грудную клетку, обнажив ее полость. Потом принялся сосредоточенно исследовать внутренние органы, то наклоняясь над вскрытым телом совсем низко, то склоняя голову на бок, чтобы рассмотреть тот же орган под другим углом. В конце концов он распрямился и расслабил уставшие пальцы.

— Ничего необычного, — сказал он. — Все, как и должно быть. Внутренние органы на месте. Никаких симптомов заболевания, никаких признаков инфекции, даже ткани не обесцвечены. Я особенно внимательно осмотрел легкие. Если они чем-то и отличаются от нормы, то только необычной развитостью. Как я и предполагал, они заполнены жидкостью. Уверен, анализ покажет, что это океанская вода Фиорины. Для холеры состояние несколько необычное, вы не находите?

Клеменз сделал еще один разрез сбоку, осмотрел его и снова поднял голову:

— И здесь ничего. Вы удовлетворены?

Рипли отвернулась.

— Ну, а теперь, поскольку я не совсем идиот, может, вы мне скажете, что вы хотели обнаружить?

Рипли не успела ответить. Дальняя дверь кабинета резко распахнулась и с грохотом стукнулась о стену. Не потрудившись закрыть ее за собой, в кабинет вошли начальник колонии и его заместитель. Эндрюз был приветлив менее обычного.

— Мистер Клеменз.

— Слушаю, господин начальник, — корректно, но без должной почтительности отозвался медик.

Рипли с интересом наблюдала за начальником колонии и заключенным. За ничего не значащими короткими фразами нетрудно было угадать давнюю неприязнь.

— Полагаю, вы еще не знакомы с лейтенантом Рипли, — нашелся Клеменз.

Рипли показалось, что вопреки своему желанию Эндрюз чуть дольше, чем следовало, задержал на ней восхищенный взгляд. Впрочем, тут же его внимание привлек операционный стол, и он повернулся к фельдшеру:

— Мистер Клеменз, что здесь происходит?

— Вы совершенно правы, сэр, — счел нужным вмешаться Эрон, повторив слова и даже тон своего начальника: — Мистер Клеменз, что здесь происходит?

— Прежде всего я рад вам сообщить, что лейтенант Рипли чувствует себя намного лучше. Как видите, физически она вполне здорова.

Эндрюз не попался на удочку, и несколько обескураженный Клеменз продолжал:

— Во-вторых, в интересах безопасности населения планеты и охраны его здоровья я провожу вскрытие трупа ребенка.

— Без моего разрешения? — почти прорычал начальник колонии.

Нисколько не испугавшись, Клеменз ответил коротко:

— Я считал, что вскрытие нельзя откладывать.

Брови Эндрюза поползли вверх:

— Мне-то вы этого не рассказывайте, Клеменз. Чего-чего, а времени у нас на Фиорине с избытком.

— Я хотел сказать, что лейтенант Рипли была обеспокоена возможностью заражения трупа мутантными болезнетворными организмами.

— Это правда? — Начальник колонии бросил вопросительный взгляд на Рипли, которая пока молча следила за разговором.

Женщина только кивнула, не вдаваясь в словесные объяснения.

— Оказалось, что все в порядке, — вмешался Клеменз. — При вскрытии не обнаружено совершенно никаких отклонений от нормы, никакой патологии, никаких признаков заражения. Я был убежден, — сухо закончил он, — что, знай вы об опасности, приказали бы мне действовать немедленно. Этим и объясняется мое желание сразу же приступить к вскрытию.

У Эндрюза, подумала Рипли, все на лбу написано — все, что его беспокоит и мучит.

— Хорошо, — сказал наконец начальник колонии. — Все же, думаю, было бы намного лучше, если бы лейтенант Рипли не разгуливала перед заключенными. Несмотря на их полумонашеский обет. А мне доложили, что именно это она и делала в течение последнего часа. Надеюсь, вы понимаете, лейтенант Рипли, я ни в коей мере не хотел вас оскорбить. Мое предложение продиктовано исключительно заботой как о вашей личной безопасности, так и о спокойствии в колонии.

— Я хорошо понимаю, — чуть заметно улыбнувшись, пробормотала Рипли.

— Не сомневаюсь, — сказал начальник колонии и снова повернулся к Клемензу. — Было бы также неплохо, если бы вы постоянно информировали меня обо всех изменениях в состоянии здоровья лейтенанта. Я обязан вносить соответствующие сведения в отчет. Или я прошу слишком многого?

Рипли сделала шаг вперед:

— Нам нужно кремировать тела.

Эндрюз нахмурился.

— Чепуха. На льду они сохранятся до прибытия бригады, которая будет заниматься расследованием. Тогда нужно будет оформлять какие-то документы. У меня нет на это полномочий.

— Кремировать… было бы неплохо заполучить право делать это самим, сэр, — хихикнул всегда готовый угодить начальнику Эрон.

— Послушайте, я прошу вас не о каком-то одолжении, — сказала Рипли, — и моя просьба никоим образом не связана с моими… личными переживаниями. Речь идет об охране здоровья всего населения планеты.

Рипли выжидающе смотрела на Клеменза, а тот поймал себя на том, что, уже давно пытается разгадать причину ее непонятного беспокойства и даже страха.

— Лейтенант Рипли опасается, — вступил он в разговор, — что пока мы не кремируем тела, опасность распространения инфекции будет сохраняться. Да, я сказал, что по моим данным труп безопасен и не несет никаких признаков заражения. Но вы же понимаете, насколько совершенны имеющиеся в моем распоряжении приборы и насколько высока моя репутация как специалиста в области космической медицины.

Эндрюз согласно кивнул, и Клеменз продолжал:

— Поэтому, если я утверждаю, что труп не представляет собой опасности с точки зрения распространения инфекции, это еще не значит, что так оно и есть. Мне представляется наиболее вероятным, что ребенок просто захлебнулся, но без квалифицированной судебно-медицинской экспертизы сказать это с полной уверенностью невозможно. Я не боюсь показаться непоследовательным и думаю, что было бы крайне неразумно не учитывать малейшую возможность распространения мутантного вируса внутри комплекса. Полагаю, что и члены бригады по расследованию не будут обрадованы, узнав о таком развитии событий. Это может заставить их держаться подальше от планеты, а мы ведь очень дорожим нашими редкими гостями, или я не прав? Я уж не говорю о том, что вспышка эпидемии, из-за которой космическим десантникам пришлось бомбить Ахеронт, изрядно попортила бы ваш послужной список, не так ли? Но, конечно, это только в том случае, если вы останетесь в живых и будет смысл беспокоиться о вашей репутации.

Теперь Эндрюз окончательно растерялся.

— Но замораживание трупов должно гарантировать безопасность от любых вирусов.

— Не обязательно, — возразила Рипли.

— Откуда вы знаете, что не гарантирует?

— Речь идет о сложных биоинженерных мутациях. А откуда вы можете знать, что замораживание обеспечит безопасность от таких вирусов?

Начальник колонии беззвучно выругался, а на его лице отразилось еще большее беспокойство.

— Сейчас в комплексе находятся двадцать пять заключенных. Они присматривают за комплексом и всем, что тут имеется. У каждого есть Y-хромосома. Тут собрались воры, насильники, убийцы, казнокрады, поджигатели, торговцы наркотиками, растлители малолетних… в общем, отбросы общества… — сказал он и помедлил, давая Рипли возможность переварить все сказанное. — Правда, здесь эти подонки стали верующими. Может показаться, что теперь они превратились в ангелов, но я придерживаюсь иного мнения и не считаю, что они вдруг стали совсем ручными. Тем не менее я не отрицаю благотворный эффект веры и поэтому стараюсь не оскорблять их религиозных чувств. Они с благодарностью воспринимают мою терпимость, а взамен я получаю гораздо более спокойную обстановку, чем можно было бы ожидать в таком обществе.

Мне не хотелось бы нарушать установившийся порядок. Я не хочу, чтобы в нашем тихом болоте поднялась буря. И я категорически против того, чтобы здесь шаталась женщина, пробуждая в заключенных мысли и воспоминания, которые ценой таких усилий удалось стереть из их памяти.

— Конечно, — согласилась Рипли. — Тем более, что все это, как вы сказали, ради моей же безопасности. Но хотя вы, по-видимому, придерживаетесь иного мнения, я должна добавить, что я тоже в какой-то мере представляю себе те проблемы, которые возникают у вас в связи с моим пребыванием на Фиорине.

— Вот именно.

Эндрюз даже не счел нужным скрывать свое удовлетворение тем, что Рипли, очевидно, согласилась выполнить его требования. Или, иными словами, не усложнять жизнь начальнику колонии. Он повернулся к Клемензу:

— Мистер Клеменз, разработать регламент кремации поручается вам.

Эндрюз уже собрался уходить, но Клеменз задержал его:

— Одну секунду, начальник.

— В чем дело? — остановился Эндрюз.

— Когда все будет сделано, должен ли я представить вам подробный отчет об обстоятельствах и времени кремации? Я имею в виду — для вашего официального отчета.

Эндрюз глубокомысленно поджал губы.

— Это необязательно, мистер Клеменз. Достаточно устного сообщения. Об остальном я позабочусь сам.

— Как скажете, начальник, — чуть заметно усмехнулся Клеменз.

Свинцовоплавильный цех походил на адское пекло. Здесь царили огонь и раскаленный воздух, из-за последнего предметы принимали смутные, колеблющиеся очертания. Как и многие другие производственные объекты горно-обогатительного комплекса, цех был оставлен в рабочем состоянии. Выплавка свинца гораздо проще, скажем, производства платиновой проволоки, требовавшего обслуживания тяжелых машин, и поэтому была по силам заключенным. Такая работа поощрялась не только потому, что заключенные с пользой проводили время, но и потому, что здесь производились некоторые детали, позволявшие ремонтировать вышедшее из строя оборудование.

Вот и сейчас автоматические экструдеры засасывали из плавильной печи раскаленный докрасна жидкий свинец и формовали из него тонкие трубы, предназначенные для замены прохудившихся.

Заключенные, выполнявшие функции операторов, кто с восхищением, а кто и с откровенной скукой следили за почти полностью автоматизированным процессом. Этот цех считался завидным местом работы не только потому, что здесь можно было отдохнуть и расслабиться, но и потому, что он неизменно оставался самым теплым помещением во всем комплексе.

— Ты пойдешь? — спросил своего напарника один из заключенных, проверяя показания двух простеньких приборов на панели управления. Как всегда, показания были точно в норме.

Его товарищ недовольно нахмурился:

— Еще не решил. Нам-то что до этого?

— Ничего. Но все-таки хоть какое-то разнообразие.

— Все равно пока не знаю.

Стоявший у пышущей жаром печи третий заключенный повернулся к товарищам и поднял на лоб защитные очки.

— А Диллон там будет?

Не успел он закончить фразу, как на металлических мостках появилась высокая фигура самого Диллона. Он направился прямо к бригаде и коротко распорядился:

— Выключай.

Первый оператор послушно щелкнул тумблером. Печь сразу же стала остывать.

— Слушай, а в чем, собственно говоря, дело? — спросил заключенный в очках; он усердно мигал, стараясь побыстрее привыкнуть к обычному освещению.

— Вот именно, — поддержал его второй. — Мы тут поговорили, но так ничего и не решили.

— Все уже решили за вас, — Диллон поочередно обвел взглядом всех троих. — Пойдут все. Конечно, мы не знали этих людей, значит, просто отдадим свой последний долг. Тела собираются сжечь. Нам-то все равно, ведь не нас будут кремировать.

Сообщив эту новость, Диллон собрался уходить. Заключенные последовали за ним.

— Давненько у нас не было похорон, — заметил тот, что работал у самой печи.

— Давно, — серьезно кивнул его товарищ. — Я вроде бы даже соскучился по отпеванию. Знаешь, похороны так похожи на проводы. С этой планеты.

— Лучше помолчи, брат, — сказал первый заключенный, прибавив шагу, чтобы не отстать от высокого Диллона.

Разбуженный после долгого сна цех выплавки платиновых металлов скрипел и стонал. Огромное помещение цеха в свое время вырубили и расчистили взрывами в мощном каменном пласте непосредственно над рудным телом, а потом отделали там, где это было необходимо, теплоотражательными плитами. Вдоль пешеходных дорожек и перил выстроились мониторы и контрольные приборы. Подъемные краны и другие тяжелые машины замерли там, где их оставили покинувшие планету горняки. В скудно освещавшемся помещении они напоминали ископаемых животных мезозойской эры, сбежавших из далекого музея.

Из-за скошенного верхнего края плавильной печи стали выбиваться языки пламени. В их свете застывшие фигуры двух заключенных, которые стояли на нависшей над печью стреле крана, казались неестественно большими. Между ними повисли два нейлоновых мешка, из-за податливости содержимого заметно прогнувшиеся посередине.

Вцепившись в перила, которые отделяли ее от бушевавшего внизу рукотворного ада, Рипли не отрывала взгляда от заключенных на стреле крана и их груза. Рядом с ней стоял Клеменз. Он хотел было что-то сказать, но, как всегда, не нашел нужных слов. Фельдшер с удивлением обнаружил, что, очевидно, израсходовал весь свой запас сострадания много лет назад и теперь не может произнести даже нескольких слов утешения стоявшей рядом одинокой, несчастной женщине.

Неподалеку расположились Эрон, Диллон и еще несколько заключенных. Несмотря на то что покойный в какой-то мере был исполнителем приказов правительства, никто из них не усмехнулся и не позволил себе отпустить язвительное замечание. Почти каждый день им приходилось заглядывать смерти в глаза, поэтому они не могли относиться к ней неуважительно.

Эндрюз многозначительно прокашлялся и раскрыл тоненькую книжку.

— Мы предаем в твои, о Господи, руки это дитя и этого солдата. Их тела расстаются с мраком нашего мира. Они навеки освободились от зла и боли. Избави их души от неприкаянного блуждания, но воссоедини их с душами тех, кто оставил наш мир прежде.

Внизу, у пульта управления плавильной печью, заключенный Трой слушал траурную церемонию по интеркому. Когда Эндрюз дошел до оговоренной ранее фразы, Трой взялся за рычаги и регуляторы на пульте управления. Желтые контрольные огни сменились зелеными. За спиной Троя раздался низкий рев, постепенно он переходил в свист, который становился все более и более высоким. Потом стих и он. Контрольные огни свидетельствовали, что необходимая температура достигнута.

Под ногами тех, кто стоял наверху на мостках, в плавильной печи с ревом бушевало ослепительно-белое пламя. В общем полумраке цеха оно было особенно впечатляющим. Но на этот раз пламя так и не дождалось тонн руды, а возле печи не толпились инженеры и технологи, готовые точнейшим образом отрегулировать параметры процесса восстановления руды, ее превращения в металл и шлак. Теперь пламя лизало голые стенки печи.

Рипли наблюдала за разгоравшимся огнем, и по ее щекам катились слезы. Она не рыдала, не издала ни единого звука — молча переживала свою печаль, свои воспоминания. Были только слезы. Клеменз сочувственно покосился в ее сторону. Ему очень хотелось обнять эту женщину, успокоить, но стесняло присутствие других и в первую очередь Эндрюза, и Клеменз не решился сказать даже пары слов в утешение.

— Дитя и взрослый мужчина покинули этот мир, — продолжал бубнить Эндрюз. — Пусть тела их изувечены, но зато души бессмертны и будут жить вечно.

Начальник колонии замолчал, и заключенные повернулись к Диллону. Тот торжественно, нараспев заговорил:

— Мы, страждущие, можем задать вопрос: почему? Почему наказываются невинные? К чему эти жертвы? Зачем эта боль? Но Господь не дает обещаний, не объясняет причин. Просто одних он призывает к себе раньше, других — позже.

Поднимавшийся из плавильной печи невыносимый жар заставил заключенных, стоявших на стреле подъемного крана, поторопиться. Они раскачали мешки и сбросили их в печь, поспешно отступив туда, где было менее жарко. Мешки несколько раз перевернулись в воздухе, и их поглотило адское пламя. Лишь у края печи на мгновение взметнулся высокий язык огня.

Рипли пошатнулась и, чтобы не упасть, схватилась за руку Клеменза. От неожиданности тот тоже чуть было не потерял равновесия, но, к счастью, удержался на ногах и поддержал женщину. На этот небольшой эпизод обратили внимание все заключенные, но в глазах мужчин была не зависть, а лишь сочувствие. Только Диллон, заканчивая свой панегирик, ничего не заметил.

— Но эти отошедшие в мир иной души никогда не познают тех трудностей, печалей и боли, которые еще не раз встретятся на жизненном пути каждого из нас, кто останется здесь. Поэтому мы с легким сердцем расстаемся с телами умерших. Ибо в каждом семени есть обещание цветка, и в каждой смерти, как бы ни был мал умерший человек, всегда таится новая жизнь. Новое начало.

В морозном, туманном воздухе скотобойни, среди подвешенных на крюках туш что-то зашевелилось. Тяжелая буйволиная туша дернулась, потом бешено затанцевала на цепях.

Никто не видел, как разбухло и раздулось брюхо туши, как расправилась и натянулась шкура, пока не стала походить на оболочку дирижабля. Никто не видел, как в конце концов внутреннее давление будто взорвало шкуру, разбросав по всему помещению куски мяса, жира, внутренних органов, печени, желудка и обрывки кишок, похожие на свернувшиеся в клубок веревки. И что-то еще.

Это что-то приподняло голову, судорожно распрямилось. С врожденной целеустремленностью небольшое чудовище медленно развернулось, знакомясь с обстановкой. Оно уже охотилось: сначала довольно неуклюже, потом все быстрей и быстрей уверенно помчалось по скотобойне в поисках жертвы. Оно обнаружило отверстие в стене, быстро осмотрело его и исчезло в темном воздуховоде.

С момента, когда чудовище вырвалось из туши, и до его исчезновения в воздуховоде прошло меньше минуты.

Закончив речь, Диллон склонил голову. Его примеру последовали другие заключенные. Рипли бросила взгляд на них, потом на плавильную печь, в которой бушевало управляемое автоматами пламя. Она подняла руку, почесала в голове, потом за ухом. Не прошло и нескольких секунд, как ей пришлось почесаться еще раз. Лишь после этого она обратила внимание на свою руку.

Все пальцы были покрыты чем-то вроде живой темной пыли.

Рипли с отвращением тщательно вытерла руку о комбинезон и, подняв глаза, встретила понимающий взгляд Клеменза.

— Я вас предупреждал.

— Хорошо, признаю, вы были правы. Но что мне делать теперь?

— Можете жить с паразитами, — сказал медик, — или… — Он провел ладонью по своей бритой голове и сочувственно улыбнулся.

Рипли поморщилась:

— Другого выхода нет?

Клеменз покачал головой:

— Если бы был, мы бы давно его нашли. Недостатка в стимулах мы не испытываем. Тщеславие — один из тех пороков, которые в конце концов приводят человека на Фиорину. Но вам беспокоиться не о чем. Волосы отрастут, как только вы покинете эту планету, однако если не принять мер, насекомые обязательно сожрут их до самых корней. Паразиты малы, но аппетит у них прямо-таки невероятный; к тому же они не приучены хорошо себя вести за столом. Поверьте, вы будете выглядеть намного хуже, если попытаетесь не замечать насекомых, хотя бы потому, что от зуда сдерете ногтями кожу.

Рипли сдалась:

— Хорошо. Где тут у вас парикмахерский салон?

— Прошу прощения, — виновато ответил Клеменз, — но его хозяин перед вами.

Расположившиеся в ряд стерильно чистые душевые кабины до самого потолка были выложены матово-белой плиткой. Сейчас все кабины, кроме одной, были пусты. Стоя под потоками горячего дезинфицирующего раствора, Рипли изучала себя в зеркале, вделанном в стенку.

Странное чувство возникает, когда видишь себя без волос. Казалось бы, волосы — это такая ничтожная, почти эфемерная часть тела. Единственная деталь внешнего вида, которую при желании легко изменить. У Рипли было такое ощущение, будто она удивительным образом стала меньше ростом. Королева, внезапно лишившаяся короны, — вот что такое женщина без волос. Но волосы отрастут. Во всяком случае Клеменз заверил, что отрастут. Заключенным приходилось сбривать волосы регулярно. Избавиться от насекомых раз и навсегда было невозможно.

Рипли намылила бритую голову. Непривычно ощущать голый череп. Несмотря на мощный поток горячей воды, мороз пробежал у нее по коже. В горнообогатительном комплексе, возможно, не хватало многого, но воды было вдоволь. На берегу залива имелась огромная опреснительная установка, в достатке снабжавшая ею как все производственные объекты, так и обслуживавший их персонал. Даже при минимальной производительности установка давала намного больше воды, чем требовалось двум дюжинам заключенных.

Рипли закрыла глаза и снова встала под обильные струи душа. Она всегда считала, что главными достижениями человеческой цивилизации за последние десять тысяч лет были речь, письменность и водопровод.

За стенами душевой Рипли поджидали смертельно опасные старые и менее опасные новые проблемы, хотя в сравнении с тем, что она уже пережила, последние казались совсем ничтожными. Клеменз, Эндрюз и все остальные не понимали, да и не могли понять этого, а она чувствовала, что именно на ней лежит ответственность за все население Фиорины.

После всего пережитого перспектива провести несколько недель в компании отъявленных уголовников пугала ее не больше, чем прогулка по парку в солнечный день.

Каждая лопасть вентилятора была в два человеческих роста. Такие гигантские вентиляторы пришлось устанавливать, чтобы засасывать пыльный воздух с поверхности Фиорины, фильтровать, очищать и дезинфицировать его и лишь после этого подавать в шахты, производственные и жилые помещения. Но и эта система воздухоочистки оказалась несовершенной, потому что атмосфера Фиорины была слишком грязной.

Всего на комплексе было десять вентиляторов, по одному на каждую шахту. Из них восемь стояли, а два работали в половину мощности, нагнетая очищенный воздух в западный сектор комплекса.

Нос и рот Мерфи закрывал респиратор, и тем не менее, не отрываясь от работы, он умудрялся напевать. Дышать неочищенным воздухом Фиорины без респиратора было невозможно. Стенки воздуховода вблизи вентилятора постоянно покрывались толстым слоем угольной пыли. Мерфи очищал воздуховод лазерной горелкой, провожая глазами куски слежавшейся пыли, которые поток воздуха вырывал у него из-под ног и уносил к фильтрам. Это была не лучшая работа, но и не самая плохая. Мерфи не спешил и делал свое дело на совесть. Не потому, что он придавал ему очень большое значение или боялся, как бы с минуты на минуту не нагрянули инспекторы Компании, а лишь по той причине, что, как только он разделается с этой работой, ему непременно дадут другую. Выгоднее было идеально вылизать стенки этого воздуховода и потратить здесь по возможности больше времени.

Мерфи фальшивил, но пел с чувством.

Вдруг он замолчал. Слева от него, в небольшой нише, скопилось особенно много всякой дряни. В этих проклятых нишах всегда застревали большие обломки, И как только им удается пролетать мимо фильтров, которые стоят на поверхности? Мерфи опустился на колени и ручкой швабры попытался выковырять обломок. Тот поддался на удивление легко, совсем не как глыба грязного угля.

Находка оказалась чем-то вроде тряпки. Поначалу Мерфи принял ее за старое обмундирование шахтера или заключенного, но, вытащив находку на свет, увидел перед собой шкуру какого-то животного, темную и блестящую, больше похожую на металлическую фольгу, чем на кожу. Забавная штучка.

Мерфи разложил находку на полу. Шкура оказалась большой, в нее могли бы завернуться два человека или теленок. Что за чертовщина?

Потом он догадался. На Фиорине было два-три вида крупных животных — жалких, вечно облепленных грязью существ со слаборазвитой нервной системой и замедленной реакцией. Наверно, такое существо случайно свалилось в воздухозаборное устройство, а выбраться не сумело и сдохло от голода. По лестнице это несчастное животное подняться не могло, а с другой стороны путь ему преграждал ревущий вентилятор. Мерфи пнул шкуру ногой. Только эта иссохшая оболочка и осталась от незадачливого гостя. Наверно, шкура провалялась здесь незамеченной черт знает сколько времени.

Только вот она казалась на удивление свежей. Не верилось, чтобы в ней годами усыхала плоть. Ну конечно, напомнил себе Мерфи, это дело насекомых. Крохотные хищники быстро сожрут любую попавшуюся им живность. Интересно. Он не знал, что насекомые жрут и кости.

А может, костей и не было? Может, это было… как их называют? Ну да, беспозвоночные. В общем, животное без костей. Такие на Фиорине водятся или нет? Надо бы посмотреть, а еще лучше спросить у

Клеменза, тот все знает. Обязательно надо отнести шкуру в лазарет. Может, он сделал открытие, нашел шкуру неизвестного науке животного. Для характеристики это было бы неплохо.

Шкура-шкурой, а работа-то стоит.

Мерфи снова взялся за лазерную горелку и очистил от угольной пыли тот участок стенки, где воздуховод поворачивался направо. Только тогда он услышал необычный звук. Мерфи нахмурился, выключил инструмент, поставил его на предохранитель и осмотрелся. Он уже почти было решил, что ему послышалось, как до него снова донеслось что-то вроде бульканья.

В нескольких метрах от того места, где работал Мерфи, в воздуховоде располагалась большая ниша, когда-то ее использовали в качестве кладовой для инструментов и запасных частей. Теперь она должна быть пустой: запасные части нынче хранятся в другом месте, а инструменты при отъезде забрал с собой обслуживающий персонал. Но чем ближе к нише подкрадывался Мерфи, тем отчетливей и громче становились булькающие звуки.

Чтобы заглянуть в нишу, пришлось нагнуться. Та освещалась лишь отраженным от стенок воздуховода светом, и Мерфи пожалел, что не захватил с собой фонарь или свечу. В темной нише шевелилось какое-то огромное существо. Может, это оно и скинуло свою шкуру? Если это так и если ему удастся живьем поймать таинственного незнакомца, то он наверняка получит официальную благодарность Компании. Не исключено, что за неожиданный вклад в фиоринскую биологию ему даже на пару месяцев скостят срок.

Глаза Мерфи уже привыкли к полумраку. Теперь он видел существо более отчетливо, различал голову и шею. Существо тоже учуяло человека и повернулось к нему.

Мерфи застыл, не в состоянии сделать ни шага. Его глаза округлились.

Вдруг из пасти бесформенного чудовища вырвалась узкая и мощная струя жидкости. Она попала прямо в лицо парализованному страхом Мерфи. Едкая жидкость задымилась и зашипела, разъедая живую человеческую плоть. Мерфи отшатнулся, с диким воплем схватившись руками за быстро расползающееся лицо.

Дым пробивался между пальцами. Мерфи заметался, наткнулся на одну стенку воздуховода, потом на другую. От невыносимой боли он потерял всякое представление о том, где находится, что должен делать и куда нужно бежать. Он не мог думать ни о чем кроме боли и совершенно забыл о вентиляторе.

В конце концов Мерфи наткнулся на огромные лопасти, и те, словно гигантская мясорубка, моментально перемололи его, разметав по стенкам воздуховода, по корпусу вентилятора бесформенные окровавленные куски. Если бы череп Мерфи не застрял между лопастью и корпусом вентилятора, то прошло бы немало времени, прежде чем товарищи нашли его. Лопасти замерли. Тотчас автоматически включился другой вентилятор, установленный на том же воздуховоде чуть ниже первого.

В штреке снова воцарилась тишина, которую нарушало лишь почти неслышное то ли шипение, то ли бульканье, то ли мяуканье, доносившееся из далекой ниши. Но эти звуки уже никто не мог услышать.

Эндрюз жил в очень просторных, но скудно обставленных апартаментах. Как начальнику колонии ему предоставили квартиру, которую прежде занимал директор рудника. Здесь было множество комнат, но явно не хватало мебели, чтобы их заполнить. Не обладая большим воображением и не склонный к мании величия, Эндрюз опечатал большинство комнат, оставив себе лишь три, одна из которых служила ему спальней, другая ванной, а третья использовалась для приема посетителей.

Сейчас Эндрюз занимался именно последним. Он сидел за скромным письменным столом, а напротив него расположился единственный на планете медик. С Клемензом всегда было непросто. Формально он считался заключенным, и следовательно, с ним нужно было обращаться так же, как с другими заключенными. Вместе с тем никто, включая самого начальника колонии, не оспаривал особого положения Клеменза. Он зарабатывал меньше, чем свободный человек, но гораздо больше любого заключенного. Более того, все заключенные и даже Эндрюз и Эрон зависели от него, ибо никто иной не мог оказать им медицинскую помощь.

Клеменз намного превосходил всех жителей Фиорины и по уровню интеллекта. Это его качество Эндрюз ценил не меньше, чем медицинские познания, потому что на Фиорине остро ощущался дефицит разумных, блещущих умом собеседников. Беседы с Эроном радовали начальника колонии примерно так же, как разговор со стенкой.

Но все же Эндрюзу следовало быть поосмотрительней. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы любой заключенный, а тем более Клеменз, утвердился в слишком высоком мнении о себе. При личных встречах Эндрюз и Клеменз неизменно осторожничали, плели хитрую и тонкую паутину слов, которой старались не столько выразить, сколько замаскировать свои истинные мысли. Клеменз постоянно демонстрировал свою независимость, а Эндрюз с завидным упорством ставил его на место.

Начальник колонии налил фельдшеру чай.

— Сахар?

— Да, благодарю вас, — ответил Клеменз.

Эндрюз передал пластиковую сахарницу и молча наблюдал, как его гость кладет в чашку ложечку белых кристалликов.

— Молоко?

— Да, пожалуйста.

Эндрюз протянул Клемензу молочник и, не сводя с него глаз, подался вперед. Клеменз не спеша добавил в темный чай молоко.

— А теперь послушайте меня, мистер Собачье Дерьмо, — по-дружески обратился Эндрюз к гостю. — Если вы еще хоть раз попытаетесь обвести меня вокруг пальца, я оставлю от вас мокрое место.

Клеменз отодвинул молочник и принялся тщательно размешивать чай. В воцарившейся на время могильной тишине методичное позвякивание ложки о керамическую чашку производило не меньший эффект, чем грохот молота о наковальню.

— Боюсь, я чего-то недопонимаю, — сказал наконец Клеменз.

По-прежнему испепеляя фельдшера взглядом, Эндрюз откинулся на спинку кресла.

— В семь ноль-ноль я получил ответ на свой рапорт. Между прочим, насколько мне известно, это вообще первое совершенно секретное сообщение приоритета высшего уровня, полученное на Фиорине. Эта планета не удостаивалась такой чести даже тогда, когда здесь работали шахты и обогатительные фабрики. И знаете почему?

Клеменз отпил глоток.

— Чтобы избежать запаздывания во времени, сообщения приоритета высшего уровня посылают через субпространство. Это стоит недешево.

Эндрюз кивнул.

— Больше, чем мы с вами видели за всю свою жизнь.

— А при чем здесь я?

— Все дело в этой женщине, — не скрывая беспокойства, объяснил Эндрюз. — Нам приказано смотреть за ней. Нет, не просто смотреть. Мне совершенно недвусмысленно дали понять, что во всей Вселенной нет ничего важнее. У меня создалось такое впечатление, что никто не будет возражать, если весь наш комплекс провалится в черную дыру, только бы к моменту прибытия спасательной бригады эта женщина была жива и здорова.

— Почему?

— Я надеялся, что вы ответите на этот вопрос.

Начальник колонии внимательно следил за каждым жестом Клеменза, а тот медленно опустил чашку на стол.

— Сэр, полагаю, настало время, когда мне нужно быть абсолютно откровенным. — Эндрюз нетерпеливо подался вперед, а Клеменз извиняющимся тоном продолжал: — Так вот, совершенно честно заявляю, что я ни черта не знаю.

На минуту снова воцарилось молчание. Эндрюз заметно помрачнел.

— Хорошо, что вы находите нашу беседу смешной, Клеменз. Я рад, что смог немного развлечь вас. К сожалению, не могу того же сказать о себе. Вы представляете последствия такого сообщения?

— Вас скрутят в бараний рог? — вежливо осведомился Клеменз.

— Всех скрутят в бараний рог. Если с этой женщиной что-то случится, всем нам оторвут головы, все мы узнаем, что такое настоящий ад.

— В таком случае нам не о чем волноваться. Мы даже не заметим наказания, потому что уже живем в аду.

— Можете упражняться в остроумии, сколько вам заблагорассудится. Впрочем, думаю, у вас поубавится красноречия, если случится что-то непредвиденное и кое-кому увеличат срок.

Клеменз заметно посерьезнел.

— Даже так?

— Я бы показал вам текст сообщения, если бы имел на это право. Поверьте мне на слово.

— Не понимаю, из-за чего разгорелся сыр-бор, — откровенно признался Клеменз. — Конечно, Рипли пережила многое, но в дальнем космосе трагедии случались и раньше. Почему Компания проявляет такой интерес именно к ней?

— Понятия не имею. — Сцепив пальцы, Эндрюз положил руки на стол. — Почему вы разрешили ей покинуть лазарет? Готов биться об заклад, все это каким-то образом связано с несчастным случаем с Мерфи. — Он хлопнул по крышке стола. — Вот что получается, когда такой сукин сын разгуливает по воздуховодам, размечтавшись о бабах. Почему вы не держали женщину взаперти, чтобы ее никто не видел?

— Для этого у меня не было ни малейших оснований. Рипли уже вполне оправилась и не хотела лежать. У меня не было ни причин, ни власти, чтобы удерживать ее силой. — Клеменз начинал понемногу терять свое обычное самообладание. — Я врач, а не тюремщик.

Лицо Эндрюза исказила гримаса.

— Не рассказывайте мне сказки. Мы оба отлично знаем, что вы собой представляете.

Клеменз встал и направился к выходу. На этот раз Эндрюз с размаху грохнул кулаком по столу.

— Сядьте! Я вас не отпускал.

Не оборачиваясь и стараясь держать себя в руках, Клеменз сказал:

— У меня поначалу создалось такое впечатление, что меня пригласили, а не приказали явиться. Поэтому я и подумал, что мне лучше уйти. Сейчас мне крайне неприятно видеть вас. Если я останусь, то могу сказать или сделать что-нибудь такое, о чем потом буду сожалеть.

— Сожалеть? — с наигранным удивлением переспросил Эндрюз. — Это уже интересно. Но пораскиньте мозгами, мистер Клеменз. А как вам понравится, если я предам гласности некоторые детали вашей биографии? Пока что на Фиорине они никому не известны, но на другой планете о них не раз сообщалось публично. Так сказать, до сих пор вы обладали своеобразной привилегией, которая облегчала вашу работу с заключенными и даже способствовала созданию пусть и неофициального, но тем не менее вполне реального статуса. Такое положение нетрудно изменить; в таком случае, мне кажется, ваше существование станет намного менее безоблачным. — Эндрюз немного помедлил, чтобы смысл его слов лучше дошел до Клеменза, и продолжал: — Что, язык проглотили? Крыть нечем? Должен ли я понимать ваше молчание так, что вы и дальше предпочли бы не превращать свое грязное прошлое в предмет всеобщего обсуждения? Конечно, не обязательно останавливаться на этом. Возможно, вы хотите, чтобы я рассказал о некоторых нюансах вашей биографии вашей пациентке и подруге лейтенанту Рипли? Разумеется, только для ее же пользы. Исключительно для того, чтобы помочь ей провести оставшееся время на планете соответствующим образом. Нет? Тогда садитесь, черт вас побери!

Клеменз молча вернулся и снова сел на стул. Казалось, он вдруг постарел. Так на глазах стареет человек, только что понесший безвозвратную потерю. Эндрюз внимательно следил за гостем.

— С вами я всегда был предельно откровенен. Думаю, я поступал правильно, особенно если учесть специфику нашего положения. Поэтому мне кажется, что вы не будете особенно удивлены или огорчены, если я признаюсь, что не испытываю к вам ни малейшей симпатии.

— Да, — очень тихо и невыразительным тоном пробормотал Клеменз. — Это меня не удивляет.

— Я не испытываю к вам никакой симпатии, — повторил начальник колонии, — потому что вы непредсказуемы в своих поступках и суждениях, дерзки и, возможно, даже опасны. Вы получили известное образование и, без сомнения, от природы наделены немалым интеллектом, что делает вас намного опаснее обычного заключенного. Вы ставите под сомнение буквально все и слишком много времени проводите в одиночестве, а это плохой признак. Я много лет работаю с заключенными и накопил немалый опыт, так что знаю, о чем говорю и чего мне следует опасаться. Обычный заключенный способен взбунтоваться, иногда даже может убить товарища, но самые серьезные проблемы создают внешне тихие, но умные враги. — Эндрюз с минуту помолчал, размышляя. — Как бы то ни было, вас назначили на этот пост, и мне приходится с вами мириться. Я лишь хотел бы, чтобы вы знали: будь моя воля и не нуждайся я в медике, ни за что не допустил бы вас к колонии ближе, чем на несколько световых лет.

— Я вам очень признателен.

— Клеменз, вы не могли бы придумать что-нибудь более оригинальное? Что-нибудь совсем новенькое? Попробуйте, например, направить вашу язвительность против самого себя. — Эндрюз поудобней устроился в кресле. — А теперь я хотел бы еще раз задать вам все тот же вопрос. Как человек, равный вам по интеллекту. Как человек, который вам не нравится, но которого вы уважаете. Как официальное лицо, которое в конечном счете отвечает за безопасность и спокойствие каждого жителя планеты, в том числе и ваше. Известно ли вам что-либо, что не мешало бы знать и мне?

— О чем?

Эндрюз про себя досчитал до пяти, потом заставил себя улыбнуться.

— Об этой женщине. Перестаньте играть со мной в кошки-мышки. Кажется, я достаточно четко обрисовал свою позицию, как личную, так и официальную — как начальника колонии.

— Почему вы полагаете, что мне известно о Рипли больше, чем вам?

— Потому что вы проводите с ней все свободное время. Я подозреваю, что при этом вами руководит не только долг врача. Уж слишком много внимания вы ей уделяете, а это не очень-то вяжется с вашими личными качествами. Вы сами говорили, что она вполне здорова и не нуждается во врачебной помощи. Или вы считаете, что я слеп? Я бы давно лишился этого поста, если бы не умел замечать малейшие отклонения от нормы, не правда ли? — И Эндрюз пробормотал вполголоса: — Отклонения от нормы у ненормальных.

Клеменз тяжело вздохнул.

— Так что же вы хотите знать?

— Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул Эндрюз. — Не рассказывала ли она вам что-либо любопытное? Не о себе, конечно. На нее лично мне наплевать. Предавайтесь вдвоем воспоминаниям, сколько вам будет угодно, меня это совершенно не интересует. Я имею в виду, не рассказывала ли она что-либо о своих странствиях? Например, откуда она прилетела? Какое задание выполнила или выполняет? А больше всего меня интересует, какие черти занесли на спасательный корабль ее, истерзанного андроида, утонувшую шестилетнюю девочку и мертвого капрала и в какую преисподнюю провалился весь экипаж их космического лайнера? Если уж на то пошло, то куда подевался сам корабль?

— Она говорила, что входила в состав подразделения космических десантников. Их операция закончилась трагически. Последнее, что она помнит, как все они перешли в гиперсон. В тот момент капрал был жив, а капсула девочки функционировала нормально. Я с самого начала был уверен, что девочка захлебнулась, а капрал был убит во время крушения корабля.

Кроме того, я полагал, что операция была секретной, и поэтому не расспрашивал Рипли слишком настойчиво. Сами знаете, она носит звание лейтенанта космических десантных войск.

— И это все? — не успокаивался Эндрюз.

— Все, — коротко ответил Клеменз, внимательно изучая пустую чашку.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Вы уверены?

Клеменз поднял голову и без тени замешательства встретил взгляд начальника колонии.

— Совершенно уверен.

Эндрюз перевел взгляд на свои руки. Он ни секунды не сомневался, что Клеменз сказал ему далеко не все, что ему известно гораздо больше, и подумал, что неплохо было бы применить к фельдшеру меры физического воздействия. С другой стороны, от таких людей, как Клеменз, и физическим воздействием ничего не добьешься. Упрямство не позволяет ему признать, что у него давно не осталось человеческого достоинства, которое стоило бы защищать.

— Убирайтесь вон, — сквозь зубы проговорил Эндрюз.

Клеменз молча поднялся и второй раз направился к двери.

— Да, еще кое-что, — остановил его Эндрюз.

Клеменз оглянулся. Начальник колонии не сводил с него взгляда.

— Меня устраивает заведенный у нас порядок. Вас тоже. Однообразие вселяет в человека спокойствие и уверенность. Ежедневное выполнение одних и тех же обязанностей является самым мощным и самым безопасным наркотиком. Я не могу допустить, чтобы вверенное мне стадо взбесилось из-за женщины или каких-то происшествий. Или из-за вас.

— Как скажете, — не стал возражать Клеменз.

— Не забивайте себе голову фантастическими идеями. На Фиорине любая самодеятельность бесполезна и даже вредна. Не размышляйте слишком много. Это может повредить вашему положению в нашем крохотном обществе, особенно отношениям со мной, и ничего не принесет, кроме неприятностей. Ваши далекоидущие планы лучше держите при себе. Вы должны доказывать преданность нашей колонии и руководству Компании, а не постороннему человеку. И не впадайте в заблуждения, которые могут появиться у вас от скуки. Женщина скоро покинет Фиорину, а мы останемся. И вы, и я, и Диллон, и Эрон, и все остальные. Скоро снова все будет так же, как было до крушения спасательного корабля. Не рискуйте своим завидным положением ради преходящего увлечения. Вы меня поняли?

— Да. Ваша позиция ясна. Даже такому тупице, как я.

— Я не хочу, чтобы у нас возникли недоразумения с руководством Компании или с правительством, — продолжал озабоченно рассуждать Эндрюз. — Я не хочу никаких недоразумений. В конце концов, мне платят именно за то, чтобы здесь не было никаких чрезвычайных происшествий. Некоторые социальные группы на Земле… неодобрительно смотрят на наше пребывание на Фиорине. С того самого момента, как мы взяли на себя функции смотрителей имущества Компании, у нас не было ни одного случая насильственной или преждевременной смерти. Понимаю, мы никак не могли предотвратить несчастный случай, но он испортит показатели в наших отчетах. А мне, мистер Клеменз, не нравится, когда что-то портит мои показатели. — По-прежнему не сводя взгляда с фельдшера, Эндрюз прищурился. — Вы поняли, что я хочу сказать?

— Очень хорошо понял, сэр.

— Скоро сюда прибудет бригада спасателей; они же будут заниматься расследованием обстоятельств крушения. Тот же корабль пополнит наши запасы. До прибытия корабля не сводите с лейтенанта глаз. Если заметите что-либо э-э-э… подозрительное, немедленно сообщите мне. Я ведь могу положиться на вас, не так ли?

— Так точно, — коротко ответил Клеменз.

На самом деле Эндрюз был далеко не уверен, что может положиться на Клеменза, просто ему нечего было больше сказать.

— Тогда хорошо. Мы поняли друг друга. Спокойной ночи, мистер Клеменз.

— Спокойной ночи, сэр.

Клеменз осторожно закрыл за собой дверь.

Эрон и Рипли шли по главному коридору. Эрон не выпускал из рук подробную карту, а Рипли поочередно то заглядывала в нее, то осматривала стены коридора. Кое в чем Морс ошибался. Системы жизнеобеспечения комплекса частично еще функционировали. Вот и здесь, хоть и плоховато, но все же работало общее освещение.

Рипли ткнула пальцем в пластиковую карту.

— Это что?

— Служебный проход. Соединяет лазарет с помещением столовой.

— Может, стоит зайти и туда?

Эрон не согласился:

— Пойдемте дальше. Здесь еще мили и мили тоннелей.

Рипли еще раз заглянула в карту:

— Далеко оно не уйдет. Оно должно устроить гнездо где-нибудь поблизости, в одном из небольших проходов или в воздуховоде.

Эрон недоуменно покосился на Рипли:

— Устроить гнездо? Вероятно, вы имели в виду жилище?

— Я имела в виду именно то, что сказала. Только не задавайте лишних вопросов. Если нам удастся убить или обезвредить чудовище, напомните, и я все вам расскажу. В противном случае вам вообще незачем это знать.

Эрон лишь несколько секунд смог выдержать взгляд Рипли и снова уткнулся в карту.

— Откуда вы это знаете? — спросил он.

— Оно вроде льва. Всегда старается быть поближе к антилопам.

— Но у нас нет антилоп.

Рипли остановилась и молча посмотрела в глаза Эрону.

— Ну да, конечно, — стушевался заместитель начальника колонии. — Но все же, я думаю, нам не стоит бродить там в темноте. Потолочное освещение работает только в главном коридоре.

— А как насчет переносных фонарей?

— С фонарями тоже дело дрянь. Несколько штук у нас есть, но нет ни одной лампы. Кто-то упустил из виду такую деталь. Я же говорил, у нас ни черта не работает.

— А факелы? Вы еще не разучились разжигать огонь? Большая часть человечества пользуется этой научной разработкой с каменного века.

Старый вертикальный ствол шахты уходил вверх и вниз далеко в темноту. К его облицовке была приварена металлическая лестница, на которой за годы бездействия накопился толстый слой угольной пыли и грязи. Из черных глубин лениво поднимался влажный затхлый воздух. Застойный запах ударил Рипли в нос, когда она, наклонившись, направила пламя факела вниз. Дна видно не было, да Рипли и не надеялась его увидеть.

Поиск начался из того тоннеля, в котором погиб Мерфи. Эрон, Рипли и Диллон, вооруженные факелами, миновали огромные лопасти вентилятора. Перед уходом Эрон на всякий случай отключил опасную машину. Рипли повела носом и брезгливо сморщилась. Поднимавшийся из шахтного ствола воздух был не только влажным, он доносил неприятный запах гнили и едких химикатов.

— Что там внизу?

Эрон тоже подошел к бездонному колодцу.

— Система очистки и рециркуляции воды и воздуха.

— Тогда понятно, откуда такая вонь. Система получает питание от ядерного реактора?

— Да, но реактор далеко. Все работает автоматически. Раз в полгода техники с грузового корабля проводят профилактический осмотр. — Он усмехнулся. — Надеюсь, вы понимаете, что Компания не может доверить эксплуатацию термоядерной энергетической установки кучке безграмотных заключенных и паре надзирателей с общим средним образованием.

Рипли не поддержала полушутливый тон.

— Компания меня уже ничем не удивит. — Стоя рядом с отверстием в полу, она подняла факел. Пламя осветило гладкие металлические стены. — А что наверху?

— Ничего особенного. Складские помещения, большей частью пустующие — все вывезли, когда Компания законсервировала комплекс. Еще здесь проходы технического обслуживания, трубопроводы, кабели, все тоннели тут гораздо шире, чем требовалось даже тогда, когда комплекс работал. У инженеров была уйма горнопроходческих машин и буровых установок, так что они могли позволить себе такую роскошь. Тут все строилось с запасом. — Эрон задумался. — Вы полагаете, чудовище спряталось где-то наверху?

— Для гнездования оно обычно выбирает удобное помещение. Предпочитает занимать позицию над своей… жертвой. Я хочу сказать, оно любит нападать сверху, а не подкрадываться снизу. К тому же верхние уровни ближе к жилым помещениям. Скорее всего, оно затаилось где-то там и выжидает удобного момента. Если повезет, мы сможем подкрасться незаметно. Если не повезет…

— Тогда что? — поторопил Рипли недогадливый Эрон.

— Будем надеяться, что нам все же удастся подкрасться к твари сзади.

Рипли ухватилась за скобы лестницы и полезла наверх. Лестница оказалась не только в толстом слое угольной пыли и грязи; поднимавшийся снизу теплый влажный воздух создал идеальные условия для роста микроводорослей и других микроорганизмов, поэтому скобы стали скользкими и ненадежными. Прежде чем сделать каждый шаг, Рипли старательно проверяла верхнюю скобу.

Приблизительно через каждые три метра вертикальный ствол пересекал один или сразу несколько горизонтальных штреков, и всякий раз Рипли сначала издали освещала факелом очередной штрек и, лишь убедившись в безопасности, продолжала подъем.

Эрон, поднимавшийся вслед за Рипли, старался не спускать с нее глаз. На особенно ненадежном участке его нога соскользнула со скобы. Диллон, который следовал за Эроном, моментально крепко ухватился левой рукой за лестницу, а правой поймал повисшую в воздухе лодыжку заместителя начальника колонии и поставил ее на ближайшую скобу.

— У вас все в порядке? — напряженным шепотом осведомился Диллон.

— Да, — ответил Эрон слегка дрогнувшим голосом. — Только держи свой факел подальше от моей задницы, ладно?

— Интересно, — отозвался Диллон, — я только об этом и мечтал, а теперь вы сами сообразили.

— Подожди другого случая, договорились?

Эрон зашевелился энергичней, стараясь не отставать от Рипли.

— Еще только один вопрос, — пробормотал Диллон.

Эрон бросил взгляд вниз:

— Что еще?

— Если захотите поменяться местами, сразу дайте мне знать.

— Об этом и не мечтай.

Они понимающе улыбнулись друг другу и снова поползли вверх. Дружеские шутки лишь на минуту разрядили обстановку, потом тревожное беспокойство снова овладело ими, грозя перейти в отчаяние.

Рипли оглянулась на попутчиков и удивилась, как они смогли найти что-то смешное. Неплохо, что им удается шутить даже здесь — в смертельно опасной ситуации. Ей бы очень хотелось посмеяться вместе с ними, но это было выше ее сил. Она слишком хорошо знала, что ждет их впереди. Покорно вздохнув, Рипли встала на следующую скобу и направила факел в очередной горизонтальный штрек. Факел почти уперся в морду чужой твари.

Рипли вскрикнула и, если бы ее пальцы не сковало от ужаса, наверняка упала бы в бездну. Она инстинктивно сунула горящий факел дальше, прямо в мерзкую блестящую черную голову и… голова покорно отлетела в сторону.

— Что… что там? — заорал снизу Эрон.

Рипли не ответила, с трудом восстанавливая равновесие и пытаясь прийти в себя. Наконец она подтянулась и вползла в штрек. Скоро к ней присоединились мужчины.

Все трое долго смотрели на сморщенную, иссохшую шкуру взрослой чужой твари.

— Мерзкое создание, ничего не скажешь, — нарушил молчание Диллон.

Рипли опустилась на колени и осмотрела находку. Сначала она не могла без дрожи прикоснуться к ней, но потом взяла себя в руки. Высохшая шкура была безвредной тенью таинственного чудовища. Внутри нее ничего не оказалось. Голова тоже была пустой. Рипли отбросила огромную шкуру, и та перекатилась на бок. Рипли выпрямилась.

— Что это такое? — спросил Эрон, пиная шкуру ботинком.

— Тварь сбросила свою шкуру. Очевидно, трансформация в новую форму у них связана с чем-то вроде линьки. — Рипли настороженно всматривалась вдаль. — Нас ждет новая форма, какая-то очередная стадия развития. С такой я еще ни разу не сталкивалась.

— Что отсюда следует? — пробормотал Диллон.

— Не могу сказать. Прецеденты мне неизвестны. Впрочем, в одном мы можем быть уверены. Тварь выросла.

— Насколько? — Эрон тоже стал озабоченно осматривать темный тоннель.

— Это зависит от многих причин, — неуверенно сказала Рипли.

— Например?

— Например, от того, в какую именно форму она превратилась.

Рипли оттолкнула Эрона и, держа факел в вытянутой руке, пошла по штреку. Какая-то неудержимая сила толкала ее вперед, вопреки всякой осторожности заставляя ускорять, а не замедлять шаг. Время от времени Рипли немного задерживалась, но лишь настолько, сколько требовалось, чтобы быстро осветить факелом боковой проход, отходивший от главного тоннеля. Случайно обнаруженная шкура чужой твари придала ей ту решимость, которая в свое время помогла пережить трагедию на Ахеронте. Решимость и неуемную злость. Почему-то в этот момент Рипли вспомнила Джонси. Не удивительно, что из всего экипажа «Ностромо» в живых остались лишь она и кот. У них были две общие черты: любознательность и особый талант оставаться в живых в любых ситуациях.

Джонси уже нет, он стал жертвой эффекта относительности времени, неизбежного при космических путешествиях. Теперь кота не будут мучить ночные кошмары. С жизнью и воспоминаниями ей придется бороться в одиночку.

— Пожалуйста, не так быстро. — Чтобы не отстать от Рипли, Эрон время от времени переходил на трусцу. Он заглянул в карту и показал вперед. — Мы почти пришли.

Рипли остановилась и повернулась к Эрону.

— Надеюсь, мы не зря карабкались по лестнице. Кстати, а что случилось в вашем проклятом комплексе со всеми лифтами?

— Вы шутите? Все лифты отключили, не успев толком законсервировать промышленные объекты. Да и вообще, зачем банде преступников шататься в этом секторе?

Теперь во главе группы шел Эрон. Еще метров через сто штрек вывел их в гораздо больший тоннель. Судя по его ширине и высоте, здесь использовалась довольно мощная техника. Помощник начальника колонии остановился у дальней стенки и поднял факел. Пламя осветило приваренную к металлической двери табличку:

Уцелевшие собрались в конференц-зале. Их осталось немного, но настроение у всех было приподнятое. Диллон оглядел товарищей и, только убедившись, что все оставшиеся в живых здесь, начал говорить:1 Уцелевшие собрались в конференц-зале. Их осталось немного, но настроение у всех было приподнятое. Диллон оглядел товарищей и, только убедившись, что все оставшиеся в живых здесь, начал говорить:

— Возрадуемся, братья! Настал час ликования для нас и даже для тех, кто пал в этой битве с исчадием ада. Мы оплакиваем тех, кого уже нет с нами, и мы славим их храбрость. Они принесли в жертву свои жизни, и только благодаря этой жертве мы выжили. Кто возьмет на себя смелость сказать, кому из нас выпала лучшая доля, живым или павшим?

В одном мы уверены: павшие будут вознаграждены. Они уже в лучшем мире, потому что худшего мира, чем этот, нет во всей Вселенной. Они будут жить вечно. Возрадуемся! Те, кто пал смертью храбрецов, теперь свободны от оков, от бездумной жестокости общества. Общество бросило их, теперь они оставили общество. Они ушли в иной, лучший мир. Возрадуемся и воздадим хвалу Господу!

Заключенные склонили головы и негромко пробормотали молитву.

Рипли и Эрон наблюдали за ритуальной службой, проходившей в зале, со второго яруса. Оба только вернулись из душевой. Душ не восстановил силы, но хотя бы позволил смыть грязь, сажу и копоть. Под горячими струями воды Рипли испытала огромное удовольствие, ведь на этот раз она могла не оглядываться на задвижки и решетки вентиляционных отверстий.

— Что вы об этом думаете? — спросил Эрон, жестом показывая на молящихся заключенных.

Мысли Рипли были далеко, она лишь вполуха слышала и слова Эрона, и молитву.

— Не знаю, — сказала она. — Мне кажется, если это им доставляет удовольствие…

— Вы попали в точку. Эти выродки свихнулись со своей религией, зато ведут себя смирно. Начальник колонии и я придерживались одного мнения. Эндрюз часто повторял: это очень хорошо, что Диллон и его болваны помешаны на своей религиозной чепухе. Религия делает их более послушными.

Рипли бросила на Эрона равнодушный взгляд.

— Очевидно, сами вы неверующий?

— Я? Чтобы я встрял в такое дерьмо? Ни за что на свете. Да к чему мне религия? У меня есть работа. — Эрон на минуту задумался. — По моим расчетам спасательная бригада прибудет дней через пять. Самое большое — через шесть. Они откроют дверь, войдут в хранилище со смартганами и убьют чудовище. Верно?

— Компания связывалась с вами? — без особого интереса спросила Рипли.

— Нет.

Эрон чувствовал себя превосходно. Его вполне устраивало сложившееся положение. Из всей этой заварухи определенно должно было получиться что-то полезное для него самого.

— Сначала пришло только подтверждение. Что-то вроде: "Ваш рапорт получен". И все. Потом прислали более подробное сообщение. Там говорилось, что вы — очень важная птица. И опять никаких объяснений. Вообще-то Компания никогда не вводит нас в курс дела. Мы на самом краю света.

— Послушайте, — осторожно начала Рипли, — если Компания захочет забрать тварь на Землю…

— Забрать тварь на Землю? Вы шутите? Они же не сумасшедшие. Вашу тварь сразу же убьют.

Эрон нахмурился, потом мысленно пожал плечами. Иногда ему казалось, что он понимает эту необычную женщину с полуслова, но порой она выкидывала такое, что он начинал сомневаться в ее здравом рассудке.

А, черт с ней, подумал Эрон, ему не обязательно ее понимать, надо только смотреть за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Этого требовала Компания. После гибели Эндрюза и поимки чужой твари Эрон сумел усмотреть в сложившейся ситуации кое-какие перспективы лично для себя. Теперь он — первый человек на планете и именно ему предстоит приветствовать представителей Компании и давать им объяснения. Недавние события и свою роль в них надо подать так, чтобы начальство его запомнило. Потом может последовать повышение по службе или, еще лучше, досрочный отзыв с Фиорины.

Приятная перспектива теперь казалась Эрону не такой уж несбыточной мечтой.

Но, честно говоря, после стольких лет верного служения Эндрюзу и событий последних двух дней любая награда и любое поощрение не будут чрезмерными.

— Эй, я вижу, вы это всерьез? Но почему? Из-за чего теперь переживать? Проклятая тварь в ловушке, из которой она никогда не сможет выбраться.

— Меня тревожит не чужая тварь, а Компания. Я уже дважды сталкивалась по этому поводу с директоратом Компании. — Рипли, наконец, повернулась к Эрону. — С того самого дня, когда мои друзья по экипажу «Ностромо» впервые обнаружили тварей, Компания спит и видит, как бы их заполучить. Для разработки новых видов биологического оружия. До чиновников не доходит, как опасны твари; понятия не имею, сколько и какого материала связанного с ними, они уже накопили. Я очень боюсь, что они могут в очередной раз попытаться забрать это чудовище на Землю.

Эрон смотрел на нее с таким неподдельным изумлением, что Рипли даже немного успокоилась. Похоже, теперь у нее появился хоть один союзник.

— Забрать с собой? Живое чудовище? На Землю?

Рипли молча кивнула.

— Нет, должно быть, вы все же шутите.

— Посмотрите мне в глаза, Эрон. Для меня чужие твари — не предмет для шуток.

— Черт побери! Вы действительно говорите серьезно. Но это же безумие. Тварь необходимо убить.

Рипли холодно улыбнулась.

— Вот именно. Если я правильно вас поняла, в этом вопросе у нас нет разногласий?

— Какие, к черту, могут быть разногласия? Вы совершенно правы, — горячо заверил ее Эрон.

Итак, Эрон на моей стороне, размышляла Рипли. Пока на моей стороне. У Компании есть множество способов поколебать уверенность человека, заставить его изменить свое мнение о чем угодно, в том числе и о самом себе.

ФУРИЯ-361 — КОЛОНИЯ КЛАССА С, ФИОРИНА

СООБЩАЮ О ГИБЕЛИ НАЧАЛЬНИКА

КОЛОНИИ ЭНДРЮЗА, ФЕЛЬДШЕРА

КЛЕМЕНЗА, ВОСЬМИ НИЖЕПЕРЕЧИСЛЕННЫХ ЗАКЛЮЧЕННЫХ…