Прошло три года с тех пор, как я покинул родной дом. Цель моих странствий была близка. Сейчас, когда восточная граница Земель Эрхегорда осталась позади, можно было ненадолго забыть об опасностях, с которыми я столкнулся на пути в этот край. Однако воодушевления я не испытывал. Отчего-то сейчас, сидя на циновной козетке в приемном зале, я думал лишь о теплых подушках на вааличьем пуху (они ждали меня в «Нагорном плесе»). Впрочем, настоящих причин для воодушевления пока что не было. Приблизившись к цели, я теперь должен был идти вслепую, не зная, в каком направлении сделать следующий шаг. Это не могло не удручать.

– Комендант лично возьмет у вас письма, – предупредил меня стражник.

Привстав, я коротко кивнул и вновь тяжело опустился на козетку. Стражник остался в дверях и больше не проявлял ко мне интереса.

Кроме нас двоих, в приемном зале никого не было. В центре на возвышении стоял трон наместника. Вдоль стен тянулись пустые лавки для гостей. С высоты крестового свода опускалась громоздкая, вырезанная из монолитной глыбы карнальского камня сферическая люстра. От нее в разные стороны тянулись крепежные цепи, каждую из которых держали потолочные изваяния воинов – они потонули в нервюрах, застыли в напряжении всех сил.

Запрокинув голову на твердый подголовник, я старался побороть сонливость. Вспоминал, как еще этим утром ехал через горные поля, не зная, когда доберусь до стен Багульдина, да и смогу ли вообще до них добраться.

Кажется, я проникся всеобщим унынием. По телу растекалась слабость. Окруженные туманом, всеми позабытые, жители Багульдина – от простых булочников на Ярмарочной площади до гвардейцев в парадной форме на входе в ратушу – погрузились в липкое оцепенение. Их не тревожили ни события последних недель, ни слух о гибели очередных гонцов в Целиндел.

Еще в Харгое, приграничном городе, меня предупредили, что путь к Багульдину опасен. Год назад подходы к нему стало затягивать туманом. Поначалу сообщение продолжалось без помех, а в прошлом месяце, когда туман окончательно сгустился, пропало сразу два посыльных разъезда. Узнав, что я тороплюсь и не намерен задерживаться на границе, местный распорядитель посоветовал не съезжать с брусчатки, ориентироваться на сигнальный огонь Багульдина и вручил мне связку служебных писем, которую должен был забрать ближайший разъезд.

– Зачем рисковать своими людьми? – пояснил распорядитель, заметив мое удивление.

– А если я потеряюсь в пути?

– Это будет прискорбно.

– Прискорбно… – тихо повторил я, когда Харгой остался далеко позади, а вокруг меня, несмотря на ранний час, повисли бледные сумерки – так началась мгла.

До Багульдина я добирался больше трех суток. В прежние дни, по словам распорядителя, этот путь даже у груженых подвод занимал около восьми часов. Причиной моей медлительности были туман и путаные изгибы дороги.

Въехав на косогор, я был вынужден остановиться. Спустился с козел, зажег масляный светильник на гартолле[1] и дальше вел лошадей за повод. Когда излучина дороги становилась слишком крутой, приходилось со всей силы тянуть их в поворот.

Туман позволял без страха смотреть в обрыв, начинавшийся сразу за обочиной, но я поднялся высоко и понимал, что там – гибельная пропасть.

Это был странный сухой туман. Словно клубы дыма, только ничем не пахнущие, не тревожащие глаза. В нем было тепло и по-своему уютно. К тому же он поглощал звуки – в нем пропадали и цокот копыт, и скрип рессор. Я погонял лошадей криком, но едва слышал самого себя. Чувствовал, как под ногами перекатываются камешки, но не различал ни скрежета, ни даже простого шороха.

Свет фонаря не мог пробиться через мглу. Гартолла катилась в тесном, мутном куполе света, и я не сразу заметил, что подъем закончился. Косогор сменился прямой дорогой. Ехать стало проще, но о том, чтобы вернуться на козлы, не могло быть и речи. Я теперь едва различал дорогу под ногами и должен был изредка склоняться – руками ощупывать брусчатку и так проверять, не сошел ли на обочину. За ней меня могло ожидать что угодно: скалы, болота, каменные разломы, наконец – заросли гибалокуса или другой ядовитой растительности. Торопиться и рисковать своей жизнью я не хотел.

Иногда в тумане угадывалось слабое движение. Я думал, что это дикие звери, и готовился встретить их обнаженным мечом, но вскоре разглядел, что во мгле таятся серые сгустки, будто небольшие, опустившиеся к земле облака. В них не было ничего угрожающего, и все же я предпочитал пропустить их, если они проплывали перед моей гартоллой. Прикасаться к ним не было никакого желания.

К концу первого дня я оказался возле укрепленной стены и обрадовался, уверенный, что достиг Багульдина значительно раньше, чем рассчитывал, но вскоре понял, что это лишь приграничный редут – укрепление за Харгоем, построенное для вторичной обороны. Редут был давно заброшен. Судя по всему, многие десятилетия. Раззявленные ворота глубоко осели в каменистый грунт, сторожки на входе заросли́ аргенскими колючками, а патрульные переходы и вовсе обвалились. Я был уверен, что редут стоит в скальной узине, но убедиться в этом не позволял туман.

Если б не мгла, я бы прогулялся по руинам, а так ограничился поиском дров для костра, при этом обвязал себя веревкой, чтобы не потерять гартоллу, – на ощупь бродил по округе, словно зверь на привязи.

Погоня за мной давно прекратилась. Уже два месяца меня никто не тревожил. Меч не покидал ножны, а последнюю стрелу из гартоллы я выломал еще весной. Харконы никогда бы не сунулись в Западные княжества, я и сам их едва прошел. На границах Земель Эрхегорда у них совсем не было власти. И все же ночевать я предпочел в стороне от дороги, под осыпавшимися стенами редута.

… За дверью, возле которой стоял стражник, послышались гулкие шаги. Я вздрогнул – понял, что задремал. Выпрямился, наскоро растер ладонями лицо, чтобы прогнать сонливость и приготовиться к встрече с комендантом, но, когда дверь открылась, увидел, что это второй стражник, не более того.

Как и первый, он был облачен в легкие кожаные доспехи, украшенные незамысловатыми узорами из серебряных нитей. Под откинутым правым наплечником виднелся окантованный вырез в рубахе, а в нем – оголенное плечо с черными знаками сигвы, по которым определялись звание стражника и город его приписки[2]. Закрывать правый наплечник разрешалось только в холод и перед сражением, для таких случаев сигва была продублирована на нем желтыми нитями.

– Нашли в погребе… Опять.

– Ты уверен, что… Сообщили?

– Нет еще.

Стражники переговаривались тихо. Я прислушивался, но едва разбирал отдельные слова.

– Уверен!.. Так же было…

– …самим надо.

– Согласен.

Стражники поглядывали в мою сторону.

– Значит, опять сбежала.

– …поймаем.

– …сказать?

– Сначала поймаем! Нельзя…

Беззвучно открылась и закрылась дверь. Стражники ушли. Несколько минут я сидел в приемном зале один. Вслушивался в его тяжелую, пыльную тишину. Наконец пришел третий стражник. Молча встал на то самое место, где стоял первый. Ожидание продолжилось.

Заскучав, я встал. Прошелся вдоль стены за троном.

Рассматривал полосные барельефы, статуи, вазы. Их было немного, но они стояли так, что зал не казался пустым. В этом чувствовалась просторная красота.

По стенам, отчасти прикрытым тяжелой синей драпировкой, тянулись пилястры. С потолка свисали каменные многоярусные люстры. Но главным украшением зала была резьба по камню. Она покрывала не только трон, но даже каннелюры и простенки между узких стрельчатых окон.

На одной из стен была вырезана узорчатая, на удивление подробная карта города и крестьянских предместий. Я сразу отыскал на ней восточные ворота, через которые проезжал этим утром. Вспомнил, как зачарованно остановился перед темной глыбой в тумане, – дорога привела меня к Багульдину в тот самый момент, когда я уже начал сомневаться в правильности выбранного направления.

Каменные ворота были украшены резьбой, детали которой не удавалось разглядеть из-за мглы. Тогда я ужаснулся, заподозрив, что и весь город утонул в тумане, – стоит, словно Наэльский острог на дне горного озера Арнак, затянут илом и населен лишь иглоклювыми рыбами.

Нащупав массивное кольцо, я несколько раз ударил им по стальной пластине. Удары получились приглушенными, едва различимыми. Туман по-прежнему скрадывал звуки.

Открылась проходная дверь. На пороге стоял привратник – высокий, тучный мужчина в синих доспехах и с откинутым правым наплечником. Я поздоровался с ним и не услышал своих слов, будто говорил в воду. Привратник ленивым движением руки пригласил меня в сторожку.

Войдя внутрь, я опять выкрикнул приветствие и едва не оглушил себя после трех суток кромешной тишины. Привратник и двое других, сидевших за столом стражников, только поморщились в ответ. Должно быть, привыкли к столь громким приветствиям от тех, кто вышел из мглы.

На голой земле тут стояли деревянные ящики, кадушки, лежали мешки. В углу, отгороженные занавесью, виднелись кровати и стулья. Справа, в простенке между дверьми, висели два продолговатых щита. На одном красовался герб Багульдина: синий каменотес, поднявший молот над раскаленной сферой Малой луны. На другом – герб престольного города Вер-Гориндора: обвитая желтой дорогой гора Эридиус, на вершине которой стояло серебряное дерево.

Стражники молча перебирали разноцветные стеклянные треугольники – я отвлек их от игры. Понуро осматривали меня. Должно быть, по цвету и покрою одежд пытались угадать, из каких земель я приехал, спрашивать об этом напрямую ленились.

Привратник был им под стать: бледное, осунувшееся лицо, погасшие глаза. Даже усы у него висели как-то вяло, безжизненно.

Я показал путевое дозволение, выписанное в приграничном Харгое, и оголил левое плечо – на нем значилась свежая сигва, полученная там же. У меня не было возможности разобраться в ее точном значении, но я догадывался, что точки, кружки и полоски на ней означали дату моего приезда в Земли Эрхегорда и название заставы, через которую я прошел.

Привратник бегло осмотрел и сигву, и дозволение, а потом вдруг оживился. В его взгляде затеплилась искорка жизни. Он посмотрел на сидевших за столом стражников, перевел на меня взор и спросил:

– Ты же через поля ехал?

– Не знаю, – признался я. – Я и дорогу толком не видел, а…

– Ну да, через поля. – Привратник будто не слышал моих слов. – Скажи…

Он опять посмотрел на стражников, затем подошел ко мне поближе – так, что я уловил кислый запах его тела, перемешанный с ароматом дешевой турцанской мази, – и шепотом спросил:

– Скажи, а там, в тумане, ты меня не видел?

– Вас? – удивился я.

– Ну да, меня, кого же еще!

– Нет… – Я пожал плечами, не совсем понимая заданный вопрос.

– Я ведь только хотел проведать отца. Ну да… – продолжал шептать привратник. Теперь его мутный, лихорадочный взгляд показался мне взглядом безумца. – Он остался на Закрайных полях. Это недалеко. Пара верст… Я давно хотел к нему сходить. Хотел, но боялся. А тут… Ты точно не видел меня? Ведь я по этой дороге пошел. Может, мы с тобой по пути пересеклись?

– Нет, – твердо ответил я, думая лишь о том, чтобы скорее выйти из сторожки.

– Странно, – вздохнул привратник. Искорка в его глазах погасла. Их вновь затянуло непроглядным унынием, взгляд стал потерянным. – Да, странно. Куда же я подевался?.. Но, может, ты видел мои доспехи?

Я опять пожал плечами.

Молчание затягивалось. Стражники все так же молча перебирали цветные треугольники.

– Убирать? – спросил я, показав на дозволение.

Привратник вздрогнул, будто успел позабыть о моем присутствии.

– Да-да, конечно…

Вскоре он открыл левую створку ворот, и моя гартолла наконец въехала в город.

Стоя перед картой Багульдина, я потер левое плечо. Сигвар[3] из Харгоя предупредил, что первую неделю сигва будет саднить, советовал смазывать ее настойкой цейтуса и ни в коем случае не расчесывать.

Я вспоминал обезумевшего привратника, его пустой взгляд и бессмысленные вопросы, когда двери в приемный зал распахнулись. В сопровождении двух стражников и вестового вошел комендант. Он не сразу увидел меня, стоявшего за троном, а увидев, направился ко мне – кожаные гронды звонко выстукивали по каменному полу, выдавая стальные набойки на тяжелых подошвах.

– Зельгард. – Комендант сжал ладони в приветственном жесте.

Это был высокий, худощавый мужчина с чуть покатой спиной и большим шрамом, наискось разрезавшим правую щеку – ото лба, через бровь, к самой шее.

Представившись, я сказал, что в Харгое местный распорядитель попросил меня передать в Багульдин служебные письма.

– Вот.

– Почему именно вас? – Зельгард взял конверты, но даже не посмотрел на них, сразу протянул всю пачку вестовому.

– Распорядитель сказал, что не хочет рисковать своими людьми.

– Разумно, – кивнул комендант, при этом даже не улыбнулся.

Помимо сигв на оголенном правом плече, я заметил у него узорчатую сигву на правой кисти – там красовалась рассеченная клинком Большая луна.

Личная встреча со мной Зельгарду потребовалась только для того, чтобы расспросить меня о дороге, о том, что я видел или чувствовал в тумане. Его беспокоило состояние дорог на косогоре и видимость на подъезде к Багульдину. Его вопросы в основном были понятными и логичными, однако некоторые из них прозвучали странно.

– Значит, вы ехали в тумане трое суток?

– Да.

– Трое суток… И много вас там было?

– Я… ехал один. Только я и лошади.

– Это понятно. – Зельгард нахмурился. – Я говорю, часто ли вы уходили?

– Ну… – Я растерянно пожал плечами. – Там не было съездов и…

– Неужели непонятно, что я про фаитов! – Комендант отчего-то разозлился. Помедлив, усмехнулся без улыбки и уже спокойнее спросил: – Или вы себя отпустили? Что, рука не поднялась?

Я опять пожал плечами. Вспомнил безумного привратника с его не менее странными вопросами. Хотел искренне признать, что ничего не понимаю, но тут послышались торопливые шаги. Несколько человек явно бежали по коридору к приемному залу, о чем-то перекрикиваясь между собой. Комендант обернулся к открытым дверям, возле которых сейчас стояло три стражника.

Шаги приближались.

– Что там? – Зельгард посмотрел на вестового.

Тот лишь качнул головой.

– Саир![4] – В зал вбежали двое стражников, которых я уже видел ранее. Чуть запыхавшись, они облизывали сухие губы. – Саир!

– Что там? – сухо бросил Зельгард.

– Саир! Ваша жена.

– Что?

– Опять пыталась бежать.

– Проклятье… – Комендант сжал кулаки. – Где она?

– Мы ее поймали в винном погребе. Там и сумка лежала с вещами, – торопливо отчитался первый стражник.

– Как и в прошлый раз, – кивнул второй. – Вы тогда хорошо придумали…

– Жива?

– Саир, вы сами просили…

Комендант махнул рукой:

– Ведите сюда.

Стражники кивнули и поторопились выполнить приказ. Зельгард глубоко вздохнул. Он стоял ко мне спиной и, кажется, вовсе забыл о моем присутствии.

Комендант был в ламеллярных доспехах из кожи наргтии, с большими металлическими пряжками. Синие наручи тянулись от запястья до локтей и были украшены гербом Багульдина. На поясе, как я сейчас заметил, висел двухтрубочный лаэрный самострел – дорогое и редкое в моих краях оружие. Я ни разу не стрелял из такого, но знал, что в каждой трубке лежат синий и желтый кристаллы лаэрита. Их разделяла упругая жилистая перепонка. Стальная пластина удерживала пружину, которая, высвободившись, толкала один кристалл к другому. От соприкосновения они вспыхивали ядовитым зеленым огнем и выталкивали заостренную медянку – провернувшись по нарезу, она поражала даже небольшую цель на расстоянии двух сотен шагов.

Вновь послышались приближающиеся шаги и голоса. Зельгард неподвижно смотрел на двери.

– Безумие, – прошептал я.

Жена коменданта. «Жива?» – «Опять пыталась сбежать?» – «Ведите сюда». Я не понимал, что все это значит. Хотелось скорее покончить с приемом и вернуться в «Нагорный плес» – ополоснувшись, пообедав, добраться до теплых подушек на вааличьем пуху, проспать остаток дня и проснуться лишь на рассвете…

В зал втолкнули женщину. Она едва не упала. Руки связаны за спиной. Ярко-золотые волосы взъерошены. Под короткой парчовой курткой виднелась надорванная шелковая рубашка. Из-под узкой синей юбки выглядывали бледные стопы – женщина шла без обуви.

– Давай!

– Шевелись!

Ее грубо подталкивали к Зельгарду, тычками в спину заставляли делать новые шаги. Комендант молча ждал, когда жена приблизится, наблюдал за ее унижением.

Мне было неприятно наблюдать за этой сценой. К тому же громкие окрики стражников болезненно отдавались в голове. Неудивительно, ведь я три дня томился в угнетающей глухоте. Она не прекратилась даже после того, как моя гартолла въехала на уличную брусчатку.

Багульдин, как и поля снаружи, был пропитан туманом. Этим утром, оставив восточные ворота позади, я подхлестнул лошадей и решил, что на следующий же день покину город, если выяснится, что мгла поглотила его без остатка.

Однако вскоре я расслышал цокот копыт. Теперь и колеса гартоллы чуть поскрипывали. Здесь туман был не такой густой и почти не сдерживал звуки. Можно было сказать что-нибудь вслух и не потерять слова в пустоте, а значит – почувствовать, что ты жив.

Я ехал по безжизненному кварталу, осматривался. Дома тут стояли в два этажа с мансардой. На гранитных колоннах лежали просторные балконы. Высокие резные двери были распахнуты, ставни и окна – раскрыты. В домах чернела тишина. Словно раковины моллюсков, чьи тела изъедены рыбой, чей уют давно присвоен кем-то чужим.

Гартолла порой вздрагивала, наехав на проржавевшую цепь или разломанный деревянный поддон. Дорога, как и тротуар, была усыпана мусором, перепачкана навозом. И все же Багульдин жил. Все чаще попадались здания с плотно затворенными дверьми и ставнями, сквозь их щели проглядывал свет. Возле иных веранд встречались стреноженные кони и затянутые дерюгой повозки. Огонь центральной башни Багульдина, отблески которого я угадывал во мгле задолго до того, как приблизился к городским стенам, тут светил еще ярче.

Цокот копыт становился громче. Я уже слышал, как фыркают мои лошади. Туман заметно поредел, а потом оборвался. Я вынырнул из него, как из мутной воды.

Передо мной лежала освещенная солнцем улица. Она желтой брусчаткой широко стелилась вперед. Наконец я увидел настоящий Багульдин в его подлинных красках, ароматах и звуках, смог подробнее рассмотреть дома из блоков тесаного камня. Блоки были разных размеров, но хорошо подогнаны друг к другу и украшены резьбой, из которой по всему фасаду складывалась мозаика сосновой рощи, цветочных гирлянд или отдельных животных – их копыта начинались у цоколя, а головы поднималась к карнизу. Были тут и здания со сценами битв, оружием и воинским облачением. Я сдерживал коней, чтобы лучше рассмотреть это великолепие.

Все блоки были вырезаны из светло-коричневого камня неизвестной мне породы, похожего на туф или базальт, такого же податливого, но несравнимо более гладкого. Позже я узнал, что его называют карнальским и добывают в Карнальской каменоломне, расположенной в пятнадцати верстах южнее Багульдина.

Моя гартолла неспешно катилась вперед, а я все чаще замечал спрятанные в переулках торговые лотки и тесные караулки. Горожане прогуливались по тротуарам, ехали верхом или в одноместных наэтках. Несмотря на общую затаенность и малолюдность, я радовался тому, что Багульдин живет. По стенам домов тянулись земляные сикоры, усаженные алыми нартисами, голубоватыми астунциями и другими мне неизвестными цветами. На покатых светло-вишневых крышах в кадках росли кусты. Все это цвело и наполняло улицу сладким запахом лета.

Еще в приграничном Харгое я решил представляться вольным путешественником, приехавшим сюда, чтобы написать о Землях Эрхегорда подробный путеводник. Рассказывать о подлинных причинах моей поездки было бы опасно, равно как и упоминать обстоятельства последних трех лет: от дня, когда я был вынужден бежать из родного города, до минуты, когда пересек границу самого западного из Вольных княжеств Своаналирского плато.

С каждым кварталом Багульдин становился все более оживленным. Оглянувшись, я увидел, что туман сзади обрывается стеной – уходит ввысь, до неба, где мешается с облаками. Словно гигантская морская волна, нависшая над городом всей тяжестью своих вод, но отчего-то застывшая, отказавшаяся падать на его улицы.

Если поначалу, вырвавшись из мглы, я ехал в одиночестве и в такой тишине, что моя гартолла, должно быть, на целый квартал вперед оповещала о своем приближении – цокотом копыт, перестуком колес, – то сейчас меня поглотил вполне ощутимый городской шум, а на дороге пришлось потесниться, уступая встречному движению.

Вскоре я выехал на центральную Ярмарочную площадь. Здесь стояли кареты, повозки, беговые дрожки. У лавок под деревянными навесами толпились покупатели. Слышались смех, разговоры.

С площади было хорошо видно, что весь Багульдин окружен мглой. Город будто лежал на морском дне. Неприятное чувство угрозы. Ждешь, что волны обрушатся на улицы, смоют все, построенное человеком, не оставят и воспоминания об этих местах.

Светлое небо над головой было широким, но замкнутым. Его окружало, теснило неровное кольцо тумана, оно бугрилось по кромке, будто вскипало. Опускавшиеся от него сумрачные портьеры были почти гладкими, спокойными и непроглядными.

Посреди площади возвышалась статуя Эрхегорда Великого – первого ойгура этих Земель, основателя Венценосного рода. Закованный в пузырчатые латы, он в одной руке держал меч, а в другой – голову какого-то неизвестного мне зверя.

Дома, выходившие на площадь, были выше и богаче тех, что я видел на Парадной улице. Их обхватывали барельефы из плит карнальского камня с изображением крестьян, кузнецов, воинов, музыкантов, все – в две, а то и в три высоты настоящего человека. По углам домов высились каменные стражи с громадными пиками в руках, острия которых тонкими башенками поднимались над кровлей.

На противоположной стороне площади стояло подворье с вывеской «Нагорный плес». За ним, в двух кварталах, вздымалась центральная башня местной ратуши. На ее вершине в каменной сетке полыхал огонь – тот самый, чей отсвет я угадывал еще в тумане.

Остановившись на подворье и едва прикоснувшись к подушкам на вааличьем пуху, я отправился в ратушу – хотел поскорее избавиться от писем и, по возможности, расспросить кого-то о дальнейшей дороге. На встречу с комендантом Багульдина я и не рассчитывал…

– Отпусти меня, – промолвила женщина.

Она теперь стояла в пяти шагах от Зельгарда. Ее волосы неестественно блестели, будто тончайшие золотые нити. В глазах угадывалась необычная жемчужная глубина.

– Саир, – сбивчиво сказал один из стражников. – Оэдна…

– Не смей называть ее этим именем, – процедил Зельгард.

Стражник потупился и еще крепче схватил женщину за ворот, отчего ей пришлось не просто выпрямиться, но даже чуть запрокинуть голову.

– Отпусти меня, – повторила она. – Ведь я все равно останусь с тобой. Дай мне хоть такую свободу.

– О свободе может говорить человек. А ты – мерзость. Порождение Хубистана. Ты не человек. И я слишком тебя люблю, чтобы позволить такой мерзости разгуливать по городу и называть себя моей женой.

Зельгард говорил тяжело, рублено, будто старался каждым словом больнее ударить Оэдну, если только эту женщину действительно так звали.

– Ты даже тюрьмы недостойна.

– Ты ведь знаешь, что я буду приходить вновь и вновь. Вновь и вновь… Потому что презираю тебя.

– Знаю.

– Так отпусти. И ты больше меня не увидишь. Мы будем счастливы с тобой. Я смирюсь.

Я затаился за спиной Зельгарда. Силился понять, что здесь происходит. Очередная сцена безумия. Я лишь предположил, что туман, окруживший Багульдин, постепенно сводит с ума его жителей.

Присмотревшись к Оэдне, заметил, что из ее рта с каждым словом вырывается легкое облачко дыхания, будто она говорила на морозе. В приемном зале было по-летнему тепло, и эту странность я тоже не мог объяснить.

– Так, значит, ты давно прячешься, – вздохнул Зельгард.

– Три дня.

– Ты становишься умнее.

– Я тоже меняюсь.

– Тем приятнее будет от тебя избавиться.

Стражники в дверях стояли так, будто ничего интересного тут не происходило. Более того, казалось, что они заскучали, слушая этот диалог. Вестовой коменданта вовсе занялся письмами из Харгоя, внимательно просматривая надписи на конвертах и при необходимости вскрывая некоторые из них.

Я осторожно спросил:

– Быть может, мне уйти?

Комендант даже не повернулся. Он окончательно забыл обо мне.

– Ты ведь и сам не отличаешься постоянством, – с жалостью произнесла женщина.

– Молчи! – крикнул Зельгард.

Эхо от его крика раскатисто пробежало по углам зала и еще несколько раз повторилось в коридоре.

– Да, – продолжала Оэдна, – я знаю. Все знают. И ведь ты себя не отпускаешь. Мучаешь. Будто хочешь наказать. Но это природа. Это ты.

– Нет, дорогая, это не природа. И это не я. – Комендант снял с пояса лаэрный самострел. – Это мерзость. Это болезнь. Это обман. И не так важно, кто все это устроил: южане, магульдинцы или кто-то еще. Эту болезнь нужно выжигать.

Я уже хотел подойти к вестовому, передать через него мои извинения и уйти, но тут увидел, что Зельгард поднял самострел. Большой палец был на крючке. Он целился в жену.

Никто не обратил на это внимания. Стражники у дверей о чем-то с улыбками перешептывались. Вестовой продолжал рассматривать письма. Только стражник, державший Оэдну, крепче сдавил ее ворот двумя руками – так, что женщина, задыхаясь, приподнялась на цыпочки. Пальцы ее ног побелели.

– Прощай, – выдавил Зельгард.

Я рванул вперед.

Перехватило дыхание, будто мне изнутри всю грудь обложили ледяными пластинами. Движения были тяжелыми, но точными. Мысли разом зашумели, как разворошенное осиное гнездо, бесновались, кричали, перебивали друг друга. Я знал, что не должен так поступать, но у меня не было времени все обдумать. Проклиная себя и то, что не ушел из зала раньше, я всем телом толкнул коменданта в спину.

Звонкий хлопок, словно на грифе аркебулы лопнуло сразу несколько струн. И кислый запах гари. Лаэрный самострел сработал. Но Зельгард промахнулся.

Комендант едва удержался на ногах. Отскочил в сторону. Его лицо исказилось гневом. Шрам растянулся еще сильнее.

– Взять! – надрывно проревел он.

От дверей ко мне, на ходу обнажая клинки, бросились три стражника.

Я понимал, что сопротивляться бессмысленно, и поднял руки, показывая, что не представляю угрозы. Оэдна удивленно посмотрела на меня. Стражник отпустил ее. Женщина непроизвольно сделала шаг вперед.

– Кто ты? – прошептала она, а в следующее мгновение вздернула руки – стражник сзади пронзил ее мечом.

Онемев, я смотрел на окровавленное острие, разорвавшее и плоть, и рубашку, и парчовую куртку. А потом меня сбили с ног.

– Ты спятил?! – кричал Зельгард.

Я лежал на каменном полу, придавленный тремя стражниками. Один из них так навалился мне коленом на грудь, что, кажется, мог проломить все ребра разом.

– Полуумок! Уведите его!

Я не сразу понял, что теперь Зельгард обращался к стражнику, который убил его жену.

– Но, саир… Я ведь…

– Сказано, только я! Никто не трогает! Свою мерзость я сам, своими руками, ясно?!

Я судорожно обдумывал происходящее, пытался хоть как-то объяснить поступки всех этих людей. «Ее убили… Жену коменданта. Зачем? Или это была не жена? Но тогда почему он ее так называл?..»

– Ты! – Зельгард встал надо мной. – Захотел на Гадрильскую лестницу? Решил сгнить в Роктане?

Это я тебе устрою. – Теперь он говорил спокойнее. И только окаменевшие скулы выдавали его злость. – Всю оставшуюся жизнь будешь копаться на рудниках! Но не переживай, тебе останется недолго. Слышал про Слепую каэрну? Отряд каторжников, в котором тебе за первую же провинность выжгут глаза. Потом бросят в каменный колодец, к каэрнским сарычам. И будешь там без глаз до безумия отмахиваться, не зная, где сарычи, а где камни. А потом все равно упадешь без сил и будешь просыпаться, только когда сарычи начнут из тебя выдергивать куски мяса. Понимаешь? Да откуда тебе… Ты ж у нас хангол[5], вольный путешественник.

Выговорившись, Зельгард успокоился. Его лицо разгладилось, в глазах появилась неожиданная усмешка.

– Ты ведь только сегодня приехал в Багульдин? А в Харгое долго был?

Я промолчал.

– Отвечай, когда спрашивают! – Один из стражников еще сильнее навалился мне на грудь.

Я почувствовал, как начинают глухо хрустеть ребра, и простонал:

– Два дня.

– Два дня… – задумчиво повторил комендант и теперь усмехнулся шире. – Так ведь ты даже не знаешь, во что ввязался! Да? Ты ведь даже не догадываешься, что тут происходит?

Я качнул головой.

– Пустите его, – тихо скомандовал Зельгард, и его приказ был мгновенно исполнен.

Стражники вскочили на ноги и теперь стояли вокруг меня, готовые по первому слову коменданта пустить в ход мечи.

Ощупав грудь, вдохнув поглубже, я оправил на себе путевой костюм. Не спеша встал.

– Это любопытно… – с язвительной улыбкой бросил мне Зельгард. – Да, забавно. Посмотрим, что из этого получится. На первый раз прощаю. Но запомни, что свою мерзость у нас принято подчищать за собой самостоятельно. Надеюсь, когда придет время, у тебя рука не дрогнет. Тогда и посмотрим, чего ты стоишь. В любом случае мечи моих людей всегда наготове. Понял?

Я нехотя кивнул и тут заметил, что тело Оэдны уже унесли. И только на одной из лавок лежали ее одежды. «Что они с ней сделали?»

После всего случившегося можно было не сомневаться, что Зельгард, как и стражники, как и привратник, сошли с ума. Я не знал, что стало тому причиной – туман или что-то иное, – но это было не так уж и важно. Глядя на то, с какой улыбкой комендант приказал выпроводить меня из ратуши, и услышав, как со смехом переговариваются стражники, я понял, что в Багульдине нужно быть настороже, а лучше при первой возможности покинуть его. Я был слишком близок к цели, чтобы вот так походя рисковать и своей судьбой, и своей жизнью.

Вечером, лежа в «Нагорном плесе», я вновь и вновь перебирал в памяти события сегодняшнего дня, вспоминал все услышанное и увиденное, пытался найти этим событиям и словам логичное объяснение и не находил его. Утешало лишь то, что я наконец добрался до теплых подушек на вааличьем пуху, хоть и не мог, растревоженный, сполна ими насладиться.

– Лучше я тебе расскажу про Мертвые леса Деурии. Слыхал о таких? Нет, конечно. Туда даже нерлиты не заглядывают, а уж эти куда только не лезут со своими проповедями.

Громбакх в один мах опорожнил чашу с хмелем, ударил ею о стол, стер пену с толстых темно-фиолетовых губ и продолжил:

– Там, в этих лесах, на много дней вокруг ничего нет. Ни одного деревца или там кустика. Понимаешь? Каменная пустыня, и всё. Но штука в том, что днем на камнях видны тени ветвей. Колышутся себе, будто настоящие. Словно вокруг лес как лес. На тени посмотришь, так там и трава, и стланик, и чего только нет. А поднимешь глаза – пусто. Ни деревца, ни кустика, ни захудалого листика.

Про Деурию много чего говорят. И страшного, и веселого. И про диких зверей, которые там ходят, опять же – тенью. Но мне вот другое было интересно. Я как-то услышал, что в чащобе… Ну как, в чащобе – в каменной пустыне, где теней столько, что и солнце до земли не проглядывает. Так вот там, по слухам, была деревушка: тени домов, сараев, навесов всяких, а между ними ходят тени людей. Живут себе своей жизнью. По теням даже можно разобрать, чем они заняты: изгородь чинят или сено в стога закидывают. Понимаешь? Вот мне и захотелось отыскать эту деревушку.

Отвлекшись от рассказа, Громбакх подозвал служанку и попросил еще две чаши хмеля с соком эльны.

Сидевший напротив меня следопыт Тенуин молчал. С тех пор как я присоединился к их столу, он не проронил ни слова. Почти не шевелился, будто вовсе спал. Я не видел его лица, так как оно было спрятано под глубоким капюшоном бурнуса, заметил только белую кожу гладко выбритого подбородка. Альбинос.

А вот лицо Громбакха, с его щетиной, широкими шрамами на скулах и не менее широкими черными бровями, я разглядел во всех деталях. Охотник то и дело, развеселившись, ударял меня ладонью по плечу и хохотал, раскрывал рот так, что были видны все зубы. Успокоившись, он с видимым наслаждением принимался жевать мелко порезанные корни синюшки, которые тут называли клютом[6]. Из-за клюта все зубы, язык и губы у него были темно-фиолетовые. Синюшка пенилась, и охотник изредка сплевывал в пустую чашу густую, почти черную слюну. Каждый раз, когда он забрасывал в рот очередной кубик корня, меня окутывал пряный аромат.

– Долго я там шарахался, – продолжал Громбакх. – Один. По дурости, конечно. Чуть портки не обделал, точно говорю! Людей никого. Пустыня. А под ногами мельтешат тени. Тени ветвей, птиц, мелких зверушек: грызунов всяких, масличек.

Идешь. Кругом тихо. А только кажется, что за тобой следят, – пройдутся по твоей тропе и прячутся. Ночью так совсем пакостно. Тени без солнца пропадают, зато появляются звуки, будто весь день только и ждали, чтоб после заката раскудахтаться во всю дурь. Воет кто-то, скребется. Листва шелестит, сучья ломаются.

Глаза закроешь, а селезенка вся сжимается от страха. Сна нет. Кажется, что лежишь не в пустыне, а в нормальном лесу. Ну как, в нормальном?.. Где-нибудь под Гиблодолом. – Громбакх схватил меня за плечо, вплотную приблизил свое лицо к моему и шепотом продолжил: – Вылезешь из палатки, зажжешь светильник, и кругом сразу тихо. Все негораздки, которые шумели, молчат. Только земля и камни. А по ним от твоего фонаря сразу просыпаются тени. Куда посветишь, видны тени деревьев, кустов. Мне бы мозгами раскинуть да бежать оттуда, а я дальше пошел – деревню искать.

Громбакх отстранился. В два долгих глотка осушил новую чашу. Затем достал из поясного мешка стеклянный бутылек. Ткнул в него пальцем и торопливо провел по носовым буркам[7]. Я и раньше видел такое приспособление – овальные лайтанные кольца с узким желобком посередине, которые крепят, пробивая отверстия в переносице и внешних стенках ноздрей.

Примерно так я и представлял себе охотника, когда впервые услышал о нем от хозяина подворья: с носовыми бурками, пряным клютом, одетого в легкие кожаные брюки и рубаху с короткими рукавами, которые почти не прикрывали его сильные, поросшие черным волосом руки; с амулетом из клыков на шее и сигвами на кистях, где среди прочих узоров были арбалет, топор и расколотая башня.

– Не знаю, будет ли от них толк, – сказал мне Сольвин, хозяин подворья. – Но смотрите сами. Один из них точно охотник, другой, кажется, следопыт. Думаю, вы найдете их в таверне на цокольном этаже. В это время они обычно сидят там. Кажется, они и сами тут застряли, но попробуйте, поговорите.

Не то чтобы я задумал бежать из города в ближайшие дни, но три года странствий приучили меня заранее готовить путь к отступлению. Багульдин был не самым приветливым городом. Утром, во время краткой прогулки по ближайшим кварталам, я заметил слежку. Стражники Зельгарда. Сразу вспомнилось искаженное злобой лицо коменданта. «Свою мерзость у нас принято подчищать за собой самостоятельно». «Меч моих людей всегда наготове».

Сольвин заверил меня, что уже месяц не было сообщения с Целинделом – городом, расположенным на западе, в низинных лесах, откуда открывался выход ко всем восточным городам Земель Эрхегорда. Последние всадники и кареты приезжали только со стороны приграничного Харгоя, да и тех в последнюю неделю почти не осталось.

– Как видите, постояльцев у меня немного. – Сольвин с сожалением указал на стенную витрину, где плотными рядами висели бочонки с ключами от комнат. – Вы выбрали не лучшее время для поездки по этим краям. Если верить слухам, туман не отступит, пока не поглотит нас всех. – Сольвин печально усмехнулся.

Нужно было заранее позаботиться о проводниках – тех, кто мог бы за умеренную плату сопроводить меня до Целиндела или, по меньшей мере, до той части тракта, где заканчивается мгла. Теперь, сидя в цоколе «Нагорного плеса», я слушал рассказы Громбакха и пытался оценить, насколько они со следопытом Тенуином будут надежны в пути.

– Нашел я ту деревушку. Нашел, – продолжал охотник, вдоволь надышавшись маслами из носовой бурки. – Вышел на прогалину, где ни дерева, ничего. А там дальше видно – лежит тень околотка, такая, что с пряслами, всякими развесами, поленницей. Вот оно! – Громбакх ладонью хлопнул по столу.

Я невольно вздрогнул от удара и покосился на Тенуина. Тот по-прежнему был неподвижен. Сидел перед единственной чашей с ягодной настойкой и даже не прикасался к ней.

– Все, думаю, добрался. Осталось проверить легенды. Я чего туда полез-то? – Охотник хохотнул, показав темно-фиолетовые зубы. – Мне все эти тени до старой гузки не сдались. Слышал я, там, в доме старосты, стоит интересный сундучок. За ним-то я и пришел. Правда, было непонятно, как к нему подобраться, если он, как и дом, как и вся деревня, – одна большая тень, но я сдуру решил, что разберусь на месте. Ну да, разобрался. Едва портки унес.

Охотник, рассмеявшись, опять хлопнул меня по плечу. Опрокинул третью чашу и потребовал у служанки добавку.

В таверне было шумно. Вокруг столов сидели на стульях и бочках. Всем места не хватило, и кравчий вынес из подвала деревянные табуреты. Здесь перекрикивались, смеялись. Пахло пряностями, дымом, пóтом и жареным мясом. Красный свет масляных ламп, развешанных по углам, был тяжелый, густой. Под потолком прозрачными витками расплывался дым, посетители посапывали деревянными трубками, наслаждались эвкалиптовой смесью.

Сразу три девушки разносили еду. На подносах у них лежали пучки зелени, стояли миски со странной похлебкой сизых оттенков и плошки с вымоченными в альне грибами. Была тут и вырезка горного барана, и темно-коричневое пюре, перемешанное с жиром сотников, и ароматные плоды эльны, и большие, закрученные в косичку латки, и сладкий мох с нашинкованными потрохами кролика, и даже пропитанные медом хлебцы из болотной муки, а также многое другое, чему я не знал названия и чей вкус не мог даже представить.

Я ограничился ягодной настойкой, жареной крольчатиной и бобами с черичным соусом.

– В общем, я полез через околицу, – продолжал Громбакх. – Ну, как полез? Переступил через ее тень и пошел себе дальше. Иду как петух в курятне – довольный, грудь навыпячку. Страха никакого. Ну чего, скажи мне, простые тени сделают живому человеку из настоящей плоти? А теней там было много. Все, как и рассказывали. Скот, домá, сараи, вóлоки. Ну, я прямо по ним и шагал, чего церемониться? А тени людей за мной бежали. Понимаешь? Им-то нужно все дома огибать, в калитки заходить, через заборы лезть. И ведь главное-то, главное не сказал! Они ж там все мелкие. Ну, карлики какие-то! Самый высокий из тех людей не выше моего колена. И домá у них такие же. Так что бояться точно было нечего.

И все бы хорошо, но мне стало как-то зябко. Иду и чувствую, как в груди похолодало, дух захватило и никак не отпускает. Так бывает, если вдруг куда провалишься. Только там на секунду лишает духа, пока не трёхнешься на землю, а тут никак не прекратится, будто, знаешь, я в воздухе застрял.

Ну, думаю, ладно. Как замерз, так и согреюсь. А посмотрел вниз… – Громбакх вновь треснул кулаком по столу, но теперь с такой силой, что даже чаша Тенуина чуть подскочила.

Следопыт повернул голову к охотнику. Мне показалось, что он тихо вздохнул. Это было его первое движение за последние полчаса. Наш стол стоял в углу, и следопыт упирался спиной в стену.

– Драные куздры! Негораздки! – крикнул Громбакх, будто вновь вернулся в Мертвые леса Деурии и опять должен был сражаться за свою жизнь.

Посетители из-за соседних столов с любопытством посмотрели на него, но вскоре вернулись к своим разговорам.

– Вся эта деревенская пакость, все эти проклятые карлики набросились на мою тень! Накидали на нее веревок и давай тянуть-раскачивать – так, знаешь, будто хотели выкорчевать. И ведь получалось, раз мне холодно стало. Клянусь своими портками, они мне чуть всю тень не оторвали! В общем, стало не до шуток. И ну его этот сундук к свиня́м собачьим. Дурость ведь та еще! Ну, нашел бы, а дальше что? Нагреб бы теней от драгоценностей и верских монет? Ладно хоть сообразил. Достал палатку, расправил ее над собой и в ее тени спрятал свою тень. А надо было топор доставать и всю эту погань вырубать! Ну да ладно. Им и палатки хватило. Они ее – вилами, лопатами. Камни в нее бросали. Но я быстренько оттуда свинтил. Они только тень от моих пяток и видали. Вот тебе и Мертвые леса Деурии!

– А я слыхал, там, в Деурии, есть пещера в земле, – неожиданно проговорил старик из-за соседнего стола.

Оказалось, что он все это время слушал охотника, а теперь повернулся к нам, показав длинную деревянную трубку и густую, перевитую серебристой проволокой бороду.

– Если в ту пещеру спуститься, то из Мертвых попадешь в Живые леса. Там все настоящее, только ходит без теней, которые остались на другой стороне.

– Чего? – нахмурился Громбакх. – Ты там был?

– Нет. – Старик качнул головой. – В Хужирах слыхал.

– Слыхал…

– Так что вам надо было через ту пещеру идти.

– А я слыхал, что волосы проволокой переплетают только девки.

– Что? – Старик не сразу понял охотника, а сообразив, что его оскорбили, повторил уже громче: – Что?! – Опустил руку на оголовье меча и привстал, но соседи за столом его остановили.

Положили ему руки на плечи и что-то прошептали. Сплюнув на пол, старик отвернулся.

– То-то же, – усмехнулся охотник.

Расправившись с крольчатиной и бобами, я теперь неспешно потягивал ягодную настойку.

Из рассказов Громбакха для меня главным было то, что он, несмотря на все опасности Мертвых лесов, пошел туда один, рисковал своей жизнью, своей тенью, и все ради сундука, которого, быть может, никогда и не существовало. Значит, и в туман пойдет, если хорошо заплатить и если в его словах правды крылось больше вымысла.

Нужно было переходить к делу. Не дожидаясь, пока охотник начнет новую историю, я предложил ему стать моим проводником до Целиндела.

– Не обязательно идти до города. Главное, выбраться из тумана. Дальше я сам поеду.

Отчего-то развеселившись, забросив в рот очередные кубики клюта, Громбакх покосился на Тенуина и протянул:

– С этим ты, хангол, припозднился. Нас уже наняли. И за хорошую оплату.

– Жаль, – искренне вздохнул я, удивленный таким поворотом.

– Но для тебя есть две новости. Хорошая и плохая.

Охотник сплюнул в чашу синюшной слюной – до того сильно, что брызги разлетелись по столу, – и посмотрел на меня. Ждал, когда я выберу, с какой новости начать. Я не любил такие игры, поэтому молчал. Тогда Громбакх заговорил сам:

– Нас наняли для одного дельца в низине. То есть нам по пути. Мы могли бы взять тебя с собой. Это хорошая новость. – Охотник сделал паузу, потом, чавкая клютом, добавил: – Плохая новость в том, что никто в своем уме в туман не сунется. Никто.

Громбакх с довольной улыбкой развел руками. Посмотрел в зал и рассмеялся:

– Про лечавку сболтни, она и появится. Вот и он. Наш наниматель.

Я увидел, как к нашему столу пробираются сразу трое мужчин. Самый высокий из них шел первым. Худой, затянутый в черный дорожный костюм, он будто нарочно прятал свое тело – для этого туго шнуровал рукава и поднимавшийся до подбородка ворот. Шагал как-то неуклюже, враскидку. Да и весь был какой-то нескладный, с тонкими, длинными руками и ногами, чем напоминал паука. Густые черные волосы лежали на плечах. Глаза смотрели в узкие щелочки век. Все это выдавало в нем родство с пустынными аваками, жившими у границ Соленых озер[8]. На поясе у него висел скрученный кнут с линельным[9] кнутовищем.

Обогнув посетителей и едва не столкнувшись с разносившей еду служанкой, он подошел к нашему столу. Схватил пустовавший табурет и сел между мной и охотником.

– Теор Наирус ас Леонгард, – представился незнакомец, улыбнувшись мне тонкой, неприятной улыбкой. – Можно просто Теор.

Громбакх хохотнул и придвинул ему одну из недавно принесенных чаш хмеля.

Вслед за Теором к столу подошли двое мужчин постарше: невысокие, в тесных розовых сюртучках и с аккуратно зачесанными короткими волосами. Близнецы. Пока они суетились в поисках свободных табуретов, следопыт неожиданно промолвил сухим, монотонным голосом:

– Мы и сами тут застряли.

Судя по тому, что его капюшон был повернут в мою сторону, он обращался ко мне.

– От северных ворот туман слишком густой, – кивнул охотник. – Но теперь и на востоке пакостно. Тебе повезло. В обратную сторону так просто не выскользнешь.

– Мы тут все застряли, – с деланной грустью обронил Теор, при этом дернул головой и бережно провел по волосам ладонью.

– Мы с Теном сюда поднялись за крауглом, – продолжал Громбакх. – Сенозар[10] – самое время для этой пакости. Мерзкая она, со своим панцирем и когтями. Такой навалится и враз тебе все кости переломает.

Да он сам и даром никому не нужен. Его мясом даже лечавка побрезгает. Но в сенозар крауглы откладывают яйца, вот тут можно заработать.

– О да! – согласился Теор. – Яйца краугла фаршируют трюисами и подают с мальдинской икрой. По три золотых за порцию.

– Хорошее дельце! – Охотник придвинул к себе тарелку с бараниной. – Главное, не зевать. Только вот отроги, где они пасутся, к тому времени занесло туманом. Это на юг от Карнальской каменоломни.

– Почему вы сразу не вернулись в низину? – спросил я, разглядывая новых соседей за столом.

– Да так… Кое-кому пришла умнейшая идея. – Громбакх, шутливо скривившись, посмотрел на Тенуина. – Давай, говорит, поищем какашки горного барана. За одну корзину в Целинделе не меньше двух четвертаков дают. Зря, говорит, что ли, в горы лезли. Какашки горного барана – великая ценность, природное серебро, не меньше.

– Назем коагаров ценится, – кивнул один из близнецов.

– Лечебный, – тут же добавил его брат. – Из него делают настойки и мази.

– От простуды и ушибов.

– Народное средство.

Я едва сдержал улыбку, до того слаженно, словно продолжая одну общую фразу, говорили близнецы.

– Ну да, – вздохнул Громбакх. – А пока мы с этим вашим наземом носились, туман вошел в город. Заодно и дорогу к Целинделу затянуло. Теперь вот почти месяц сидим тут с тремя мешками бараньего дерьма.

Близнецы хохотнули и тут же одновременно качнули головой, будто стыдясь, что их развеселили грубые слова охотника.

В таверне тем временем началось оживление. Пришли музыканты. Кравчий и служанки помогли им расположиться возле каменной стойки. Протянулась первая тоскливая нота струнной тойбы, затем не спеша вступила тиала. Когда они стихли, коротко забасил тумбалон. Музыканты будто искали мелодию, пытались нащупать ее тон и настроение. Мягкие, бережные ноты переплетались с эвкалиптовым дымом, со смехом и разговорами посетителей, терялись в них, потом находили себя и крепли. Наконец ударили медные тарелки, загудели сразу три лютры, и все музыканты разом сошлись в ритмичном проигрыше. Посетители оживились еще больше, и теперь многие покачивали плечами в такт задорной мелодии.

– Вы пробовали выехать из города? – спросил я у Теора, который сейчас, сидя на табурете, еще больше походил на паука из-за чуть сгорбленной спины и расставленных угловатых локтей.

Говорить приходилось громче и четче, иначе слова терялись в общем потоке застольного шума.

– Выехать?! – воскликнул Теор. – Поверьте, уважаемый, если б была хоть малейшая возможность покинуть пределы этого чудесного города, я бы давно ею воспользовался.

– Уважаемый… – тихо фыркнул Громбакх, отправив в рот большой кусок свинины.

– Должен признать… – Теор склонился к столу. Улыбнулся, показав мелкие зубы, и заговорщицки прошептал: – Своим заточением здесь я обязан этим господам. – Он поочередно кивнул на охотника и следопыта.

– Угу, – выдавил Громбакх, хотел сказать что-то еще, но ему помешало мясо, которое он теперь натужно пережевывал.

– Да, именно так. – Теор резко отстранился от стола. Поправил сбившиеся на лоб волосы и пояснил: – Я рассчитывал найти в Багульдине хорошего следопыта. Летом их тут бывает немало. В сенозар эти места популярны у охотничьей братии.

– Братии… – опять фыркнул Громбакх, еще не прожевавший, но уже отрезавший себе новый кусок свинины.

– В этом я, как видите, не ошибся, но… – вздохнул Теор. – Небольшое промедление меня погубило. Никто не думал, что туман так резко продвинется вперед.

– Никто, – согласился один из близнецов, придвинув к себе миску крапивного супа.

– Даже наместник этого не ожидал, – сразу добавил его брат. Ему принесли нарельские кабачки с зеленью.

– Вам повезло, что вы не заблудились и попали к нам.

– Да, вопрос в том, сможете ли вы от нас уехать.

– Это вряд ли. Теперь даже с предместьями и крестьянскими полями пропала связь.

– Правда, с южных селений еще едут телеги.

– Да, но туман так сгустился, что из низины уже никто не найдет дорогу сюда.

– И отсюда.

Близнецы говорили быстро и при этом чуть посмеивались. Я только успевал поворачивать голову от одного к другому.

– Мы не представились.

– Я Швик.

– А я Шверк.

– Братья.

– Портные.

– Если что, заходите к нам в мастерскую, сошьем костюмчик.

– Это за кварталом Каменщиков.

– Он, наверное, еще не ориентируется в городе.

– Это точно.

Близнецы рассмеялись. Их, кажется, забавляло, что я так усердно крутил головой. Различить их было непросто: до того старательно они подобрали одинаковую одежду. Даже каменные пуговицы на сюртучках застегивали в неизменном порядке – пропускали две верхние и одну нижнюю. Кроме того, оба близнеца чуть присвистывали на шипящих. Я бы не удивился, узнав, что от рождения это было свойственно лишь одному из них, а второй просто перенял такую особенность. Единственным отличием были седые волоски, которые проглядывали в шевелюре одного из братьев.

– Неужели туман настолько густой, что через него совсем нельзя пройти? – с сомнением спросил я, вспомнив, как сам медленно, ощупью, но все же продвигался по брусчатке и в конце концов достиг городских стен Багульдина.

– О да, – закивал близнец, кажется, Шверк – тот, у которого была седина.

– По дороге в Целиндел, – подхватил Швик, – он такой плотный, что вы не слышите, как бьется ваше сердце. Дальше и того хуже.

– Пропадают всякие чувства. Можете хлопнуть себя по лбу, но не ощутите этого!

– Будто растворяетесь в тумане. Сами становитесь туманом.

– Да, да! Ущипните себя, схватите за нос, но ничего не почувствуете. Даже не будете знать, прикоснулись к себе или нет. Не скажете, холодно вам или тепло. А дальше…

– …дальше тело настолько немеет, что нельзя наверняка сказать, стоите вы или лежите.

– Уперлись в скалу или падаете в обрыв!

– Никаких чувств. Проткните себя иголкой, отрежьте себе ухо и – ничего. Непонятно, идет кровь или нет.

– Многие так и погибли.

– Отрезали себе ухо? – хохотнул Громбакх, расправившийся со всей едой и теперь вновь смазавший носовые бурки ароматными маслами.

– Нет. – Швик замотал головой и серьезно ответил: – Так и не поняли, что сошли с дороги и упали с обрыва.

– А я вот думаю, – прошептал Шверк, – они, конечно, упали на камни и разбились… Только ведь о своей смерти так и не узнали. Навсегда остались в тумане. Так и бредут по нему в надежде вернуться в город или спуститься в низину.

– Бредни, – отмахнулся Громбакх.

– История про Иодиса тоже бредни? – нараспев, подначивая охотника, спросил Теор.

Ему давно принесли яблочный пирог и новую чашу хмеля с соком эльны, но Теор не торопился приступать к ужину. За все это время только расшнуровал рукава и закатал их повыше. На правой кисти у него была сигва с изображением взмывшего над ареной акробата.

Громбакх взглянул на Тенуина. Тот, как и прежде, молчал, не шевелился, но теперь я был уверен, что он внимательно за нами следит и все хорошо слышит.

– Кто такой Иодис? – неуверенно спросил я.

– Гонец Тирхствина, нашего наместника, – ответил Шверк.

– Лучший гонец! – поправил Швик, выскребывая остатки крапивного супа.

– Да, лучший.

– Никто не верил, что туман пройдет через стены Багульдина.

– Но он прошел. Когда стало понятно, что туман никуда не отступит, Тирхствин отправил своего гонца с тревожной вестью в Целиндел. Нужно было сообщить эльгинцам. Такие дела по их части.

– Иодис был хорош! – Швик доел кабачки. Промокнул губы салфеткой и теперь говорил, поковыривая в зубах заостренной щепкой. – Из маоров[11]. У них там все настоящие бегуны. Такой и дикую кошку догонит в открытом поле.

– И места наши он хорошо знал. Мог вслепую до Целиндела добежать. Ему и лошади не надо было. Тракт идет петлями по косогору, а он, если что, бежал напрямик – по пастушьей тропке.

– Да, знал каждый отворот.

– Чтобы уж с ним наверняка ничего не случилось, придумали привязать к нему веревку.

– Веревку нам заказали, – с гордостью, приосанившись, добавил Швик.

– Ну, не только нам. Тут весь квартал Портных на уши поставили. У нас сроду столько картулины не было.

– А тут другая веревка не поможет. Ему бы под конец пришлось ее на всю длину тащить. А картулина тонкая, легкая, но прочная – руками не порвешь.

– На пару верст должно было хватить. Он ее там собирался, по возможности, крепить, чтобы получилась веревочная тропа.

– Это наместник хорошо придумал.

– Только не он, а его дочь.

– В общем, обвязали и выпустили Иодиса в северные ворота. Тогда еще не знали, что в густом тумане все чувства пропадают.

– И не знаешь, держишься за веревку или нет. А может, уперся в скалу и продолжаешь, как безумный, в нее тыкаться носом.

– Или вообще в пропасть обвалился, повис и болтаешься себе. Не понимаешь этого. Висишь в пустоте, а думаешь, что по-прежнему идешь. Только ногами дрыгаешь.

– Да… – одновременно вздохнули близнецы.

– А гонец? – спросил я.

– Пропал, – пожал плечами Шверк.

– Его долго вели, а потом веревка замерла. Подумали, что перетерлась. Стали ее обратно наматывать.

– А там – ни обрыва, ни разреза. Просто развязана.

– Это как? – удивился я.

– Так.

– И кто ее развязал?

– А нам откуда знать? – усмехнулся Швик.

– Иодис и развязал. Аккуратно так, внимательно. Узел сложный был. Вот и неизвестно, что с ним случилось. Дошел или погиб.

– Вот вам и бредни! – Теор посмотрел на Громбакха.

Тот не обратил внимания на его слова.

– Это не просто мгла, – неожиданно повернулся к нам старик – тот самый, чья борода была переплетена серебристой проволокой. – Это туман забвения. Наказание нам за то, что мы сделали с городом.

– А тебе неймется, да? – встрепенулся охотник.

Соседям старика вновь пришлось его успокаивать. Правда, в этот раз он и не рвался к нашему столу, только прикоснулся к рукоятке меча и на этом успокоился.

– А Багульдин и в самом деле изменился, – с грустью согласился Шверк.

Швик впервые промолчал, не стал дополнять брата и только с сожалением кивнул.

Служанки принесли нам вторую смену блюд. Разговор за столом стал путаным, разбился на отрывочные диалоги и рассказы.

Портные говорили, что Багульдин, прежде известный город каменщиков, в последние годы превратился в перевалочный пункт, через который на горные термальные здравницы проезжали богатеи из низин.

– Сколько их там застряло из-за мглы!

– Смешно подумать!

Теор, то и дело поправляя волосы, говорил, что у него нет возможности так долго ждать, что ему нужно вместе с охотником и следопытом срочно попасть в Целиндел.

– У меня ведь младший брат пропал. Два месяца. И так надежды мало, а тут еще – туман.

Громбакх, окончательно захмелев, порывался рассказать мне о своих приключениях в Кумаранских предгорьях, в Саильских пещерах, в огненных песках Саам-Гулана. Бормотал что-то про гиблые лишайники, орды летучих хвойников и ядовитой саранчи. Я едва разбирал его слова.

И только Тенуин по-прежнему молчал. В том, что он не спит, я вновь убедился, когда встал с табурета, – следопыт сразу приподнял голову, явно проводив мое движение взглядом.

Коротко распрощавшись со всеми, я направился к стойке кравчего. Пришлось плутать, протискиваться и даже проталкиваться, прежде чем я смог расплатиться за ужин и выйти наружу.

Ярмарочная площадь в этот поздний час была пустой, безлюдной. Здесь не зажигали ни факелов, ни светильников, но этого и не требовалось. Все хорошо освещал огонь ратуши, в котором я сейчас разглядел витые прожилки синевы.

Чистый воздух и ночная тишина сразу приободрили. Я еще несколько минут стоял на веранде, наслаждаясь свежестью просторного дыхания.

Решил прогуляться перед сном.

Неторопливо прошелся в сторону карнальской статуи Эрхегорда Великого. Присмотрелся к голове дикого зверя, которую он держал за густой загривок, и тут услышал позади шум. Дверь таверны распахнулась, ударилась о стену до того громко, что я, развернувшись, невольно схватился за рукоятку меча.

На пороге стоял Теор.

Черный костюм. Тонкие ноги и руки. Свернутый кнут на поясе. Узкие щелки глаз. Теор. Никаких сомнений. Только вот его длинные черные волосы… Сейчас они были ярко-золотыми. Я растерялся, не зная, как объяснить эту перемену и то, почему он столь поспешно выбежал наружу. В его глазах да и во всех движениях угадывался страх.

– Не делайте этого, – гордо, но с ощутимой дрожью в голосе сказал Теор.

Посмотрел на мой меч.

Чуть сгорбился и по-паучьи медленно, неуклюже попятился вдоль стены. Боялся, что я на него нападу. Это было безумием. Однако, настороженный его страхом, я лишь крепче сжал рукоятку меча.

– Ведь вы даже не знаете, зачем я здесь! – В движениях Теора была заметна слабость. Должно быть, сказывался хмель. – Не торопитесь. Не мешайте мне, и нам всем будет лучше.

Я не мог отвести взгляда от его волос, чистым золотом спускавшихся на плечи и сиявших при свете ратуши.

– Неловко получилось. Но то, что задумали эти господа, – самоубийство. Я знаю, что делать. Комендант прав. Нужно довериться ему. Это наш единственный шанс пройти через туман. А мне очень-очень нужно вернуться! Мой брат… Уже два месяца…

Заинтересованный словами Теора, я сделал несколько шагов в его сторону, надеясь, что в хмельной расслабленности тот сболтнет что-то важное, нечто такое, что поможет мне выбраться из Багульдина.

Теор неуверенным движением отстегнул от пояса боевой кнут. Вскинул его, и на конце развернувшегося кнута раскрылся пучок упругих отростков; на каждом из них поблескивала тонкая полоска лезвия, они с едва различимым щелчком опустились на брусчатку.

«Хлястник», – с удивлением подумал я. Редкое оружие, требующее в обращении исключительной ловкости, а при должных навыках – смертоносное.

Я неторопливо обнажил меч. Теор был в пятнадцати шагах от меня. Слишком большое расстояние для неожиданной атаки. Впрочем, хмельная вялость его движений могла быть притворной.

Теор по-прежнему шел боком. Неотрывно смотрел на меня. Лезвия хлястника, глухо позвякивая, волочились за ним по брусчатке.

Ему оставалось сделать не больше десяти шагов до проулка.

– Постойте, – сказал я. – Что вы знаете о тумане? В чем прав комендант?

– Я не самоубийца, – невпопад проговорил Теор. – Но должен это сделать.

Краем глаза я заметил, как в дверях таверны мелькнула тень.

Резко поднял меч. Обхватил его двумя руками и занял исходную позицию для отражения атаки. Но тень скользила не в мою сторону.

– Нет! – вскрикнул Теор.

Я с ужасом заметил, что в окна таверны смотрят люди. Они приникли к мутному хрусталину, наблюдали за мной, за Теором и за Тенуином. Чего-то ждали.

В том, что именно следопыт выскочил из таверны, я уже не сомневался. Его бурнус был в боевой готовности: ремни на груди и талии – затянуты, рукава – задраны до локтей и подвязаны, капюшон – накинут на лицо и закреплен так, что превратился в маску, а бикуляры, прежде скрытые в складках плотной ткани, ровно прижаты к глазам.

– Не делайте этого. Вы нас всех погубите…

Теор не успел договорить.

Следопыт остановился. Вытянул правую руку, обхватил ее предплечье левой рукой.

Тонкий свист рассек воздух.

Наручный арбалет.

Хлястник выпал на брусчатку. Теор схватился за шею. Сквозь пальцы потекла кровь.

Он силился что-то сказать, но только хрипел, а между губ растягивались кровавые пленки. Все лица в хрусталиновых окнах повернулись в его сторону.

Я дернулся вперед, но тут же замер. Понял, что Теору уже не помочь. Встал боком – так, чтобы следопыту было сложнее в меня попасть. Я отчего-то был уверен, что сражения не избежать. Еще один выстрел – и можно нападать. Не ждать, пока он затянет в арбалет новый болт.

Пятнадцать шагов. С такого расстояния Тенуин не промахнется. Я сделал несколько шагов назад.

Все разбилось на множество отдельных, быстро сменяющих друг друга, но при этом застывших мгновений. Их торопливо отсчитывало сердце, в его биении передо мной мерцали однообразные картинки.

Нужно было надеть нагрудник.

Следопыт ослабил крепления на капюшоне и поднял его на макушку – в привычное положение. Он и не думал на меня нападать.

Лица в окнах таверны исчезли. Никого уже не интересовало то, что будет дальше.

– Он мог все испортить, – спокойно промолвил Тенуин. – Он бы и сам себя убил, но слишком много выпил.

Я промолчал в ответ и сделал еще несколько шагов назад.

– А свой меч прибереги для себя. Если не сможешь отпустить, убивай сразу. Поначалу они всегда слабые.

Следопыт подошел к двери в таверну. Помедлив, обернулся и добавил:

– Но лучше отпусти. Не думаю, что они виноваты в тумане. Скорее, наоборот.

Тенуин ушел, а я все никак не опускал меч. Стоял на месте и только смотрел в мутные окна таверны.

«Что все это значит? Все эти люди… Они сошли с ума. Другого объяснения не может быть. Мгла…» – это был единственный вывод, который я смог сделать. Испугался, что и сам могу лишиться рассудка. Нужно было бежать из города, пока и меня не накрыло. Лучше рискнуть и отправиться в туман, чем сидеть тут и покорно ждать безумия.

В памяти разом заговорили привратник восточных ворот, Зельгард, его жена, следопыт. Я чувствовал, что их слова как-то связаны, но не понимал, как именно. Всеобщее наваждение. Но в этом помешательстве была какая-то логичная связь, последовательность.

Растерянный, я медленно подошел к убитому Теору.

Если туман в самом деле только впускает в город, а наружу уже никого не выпускает, то Багульдин стал для меня ловушкой. Тупик. И все это, когда цель так близка.

Я не убирал меч, будто Теор, лежавший в тени подворья, еще мог ударить меня хлястником. Склонился над ним. Пригляделся – и отскочил на несколько шагов.

Гулкие, тяжелые удары сердца.

Крепче сдавил рукоятку меча. До боли расширил глаза, боялся, что иначе они меня обманут. «Что…» Стало зябко. Будто кто-то надавил мне на грудь морозными ладонями. Должно быть, так чувствовал себя Громбакх, когда тени Мертвых лесов пытались заарканить, разорвать его собственную тень. Теор… Его тело пропало. На том месте, где он упал, зажимая пробитое горло, была только одежда. Черный дорожный костюм с высоким воротом. Кожаные баерки. Плетеный пояс. Ни крови, ни плоти. Ничего. Лишь влажная, словно покрытая росой одежда.

«Может, ты видел мои доспехи?» – прошептал во мне привратник.

Оэдна. Жена коменданта. Ее парчовая куртка с меховой оборкой, синяя юбка. Я вспомнил, как они лежали на лавке. Тéла, пронзенного мечом, поблизости не было. И крови, кажется, не было – тогда я не обратил на это внимания.

Оэдна. Ее ярко-золотые волосы. Как и волосы Теора, которые в таверне были черными.

Тенуин с безразличием убил человека, с которым только что сидел за одним столом. Зельгард хотел убить собственную жену и разозлился на стражника, потому что тот его опередил…

– Нужно уезжать. Чем раньше, тем лучше, – прошептал я и быстрым шагом направился к двери «Нагорного плеса». О том, чтобы пройти сквозь цокольную таверну, я, конечно, не мог и подумать.

Прошла неделя с того дня, как моя гартолла остановилась на заднем дворе «Нагорного плеса». За это время чувство, что я угодил в западню, усилилось. У меня было достаточно времени изучить центральные кварталы города, наведаться в самые большие таверны, постоялые дворы, на рынки и в другие места, где можно было надеяться на встречу с проводником. Я говорил с охотниками, следопытами, травниками, скотниками, бродячими музыкантами, видел двух проповедников – все они, как и Громбакх с Тенуином, приехали сюда в сенозар, надеясь заработать на охоте, сборе трав или выступлении перед отдыхающими, а в итоге оказались заперты туманом. Предложение вместе выехать в низину вызывало лишь смех или раздраженную отповедь.

– Ищи дурака, хангол! – брюзжал старый охотник в «Хмельном подклете». – Ты бы сперва научился нормально выговаривать «Целиндел», а потом бы приставал к людям.

– Спросите у коменданта, – советовал травник на Подвозном рынке. – Говорят, умнейший человек. А я нет, я обратно в туман не хочу. Я ведь был на Саэльских лугах. Там зацвели вальтинки. То есть нет, сейчас они уже распушились, а тогда… Кстати, если хотите, могу вам продать. Два медяка за большой туесок. Я ведь корзины не бросил. Из-за них чуть и не погиб.

Я терпеливо выслушивал упреки в невежестве, обвинения в безумстве и снисходительные утешения, надеялся найти хоть малейшую зацепку, которая помогла бы мне покинуть Багульдин. Подумывал даже рискнуть и самостоятельно отправиться назад, в Харгой – все говорили, что с востока туман не такой гибельный, – но понимал, что никогда на это не соглашусь. Спуск к Целинделу был единственной дорогой вглубь Земель Эрхегорда. Возвращаться в Западные княжества я не хотел; объезд к южному проходу отнял бы у меня не меньше года.

По какой бы улице Багульдина я ни шел, она неизменно приводила к стене тумана. И чем ближе была мгла, тем реже встречались прохожие. Город затихал. Ни карет, ни повозок, ни всадников. Даже стражники тут встречались редко.

Отчаявшись найти проводника в оживленной части Багульдина, я решил со временем заглянуть в ту часть, где власть была отдана туману, – ведь и там до сих пор жили люди. В первый день, пробираясь от восточных ворот, я видел наглухо запертые до последнего окошка дома, но сквозь щели проглядывал свет. В конце концов, в туманных кварталах могли прятаться контрабандисты, такие дельцы порой находят лазейки даже из осажденных городов и могут оказаться лучшими проводниками, знающими скрытый тоннель или просто выверенную тропу.

Но с возвращением во мглу я не торопился. Для начала нужно было воспользоваться приглашением, которое я получил от местного распорядителя. Меня, как вольного путешественника, ждали на званом обеде в резиденции наместника. Гостей в Багульдине в последнее время было немного, и распорядитель наверняка рассчитывал, что я буду развлекать всех рассказами о пройденном пути, о приключениях, которые мне довелось пережить за последние годы. В другой ситуации я бы отказался от подобной роли, но сейчас это был шанс познакомиться со знатными людьми города, расспросить их о том, где искать проводника.

До званого обеда оставалось несколько дней, так что у меня было время заглянуть в Заложный дом – обменять часть своаналирских золотых на местные вольмарские монеты и купить дорожные билеты золотых и серебряных залогов, которые я мог предъявить в любом Заложном доме по всем Землям Эрхегорда. Мне объяснили, что для подтверждения права на залоги достаточно будет показать въездную сигву на левом плече, однако предупредили, что из-за тумана еще не скоро передадут мою запись в головное отделение.

Вернувшись в «Нагорный плес», я решил сделать первые записи для своего путеводника. Стражники Зельгарда по-прежнему следили за мной, хоть и не так настойчиво, как в первую пору, и я понимал, что подобные записи могут однажды меня выручить, подтвердить цель моей поездки в Земли Эрхегорда, которую я указал еще в Харгое.

Разместившись на балконе, я приготовился писать. Отсюда открывался чудесный вид на Ярмарочную площадь и на окружившую город стену непроницаемой мглы. Кроме того, сейчас можно было насладиться ярким, вычищенным от облаков солнцем – оно заглядывало в Багульдин лишь в полуденные часы и задолго до вечера уходило за кромку тумана.

Открыл роговую чернильницу, достал из футляра любимое костяное перо с серебряным наконечником и первым делом записал вчерашний разговор с травницей в «Буераке». Старуха, отказавшись сопроводить меня до Целиндела и заметив, что я удручен таким отказом, поторопилась рассказать об истинном, как ей казалось, значении тумана. Подобных легенд я в тавернах Багульдина услышал немало, но эта, пожалуй, была самой любопытной.

Травница, одетая в просторные льняные одежды, говорила с улыбкой; она не сходила с ее лица даже в те мгновения, когда голос старухи выдавал искренний суеверный страх.

– Наш город старый. Старый… Еще в годы Миноса, пятого Венценосца из рода Эрхегорда, здесь, под горой Багуль-наар, обвалилась скала. Камнями засыпало пастбище и пастушьи балаганы. Но страшным было другое. Открылась расщелина, в которую из горных глубин поднялся свир.

– Свир? – переспросил я.

– Да. Ядовитый свир. Он как туман, только густой-густой. Как молоко, только легче воздуха, – попыталась объяснить старуха.

Ее темно-зеленые губы выдавали увлечение наэрлой. Сок этого корня обостряет чувства. Его пьют разведчики, добытчики, следопыты; нередко им увлекаются и простые горожане – находят в обостренных чувствах особенное удовольствие. Главное не пить сок наэрлы перед сражением. После него даже обыкновенная царапина бывает нестерпимо болезненной.

– Люди верили, что это – дыхание калургов, древних чудищ, живущих в недрах земли, – продолжала старуха. – Над Целинделом, в низине, собирались синие тучи свира. Тяжелые дожди губили урожай, калечили людей и скот. Калечили… Когда Минос узнал, он велел лучшим каменщикам Земель отправиться сюда, под гору Багуль-наар, и соорудить не то колпак, не то крышу над расщелиной – такой, чтобы свир не выходил наружу.

Старуха отчего-то захихикала. Я терпеливо ждал, когда она перейдет к рассказу о тумане.

«Буерак» – дешевая таверна на окраине квартала Скорняков, в сотне шагах от мглы. Здесь под голыми желтыми стенами в ряд стояли хмельные бочки. Несколько деревянных дверей вели в съемные комнаты. Каменные столы, стулья. За каменной стойкой кравчего висели полки, заставленные глиняными горшками и плетенками. Под балочным потолком на металлической цепи держалась почерневшая свечная люстра.

Посетителей в «Буераке» было немного.

– Тогда много каменщиков погибло. Отравились. Сгорели, – улыбалась травница. – Говорят, хотели завалить расщелину. Не смогли. Свир выбивал любые глыбы. Мучились долго и построили башню из кумаранского камня – такую, чтоб весь этот свир поднимался по ее внутренностям. А верхушку подожгли. Подожгли… Вот тебе, считай, основание Багульдина. Свир тогда вспыхнул. А башня стала… как факел, который известил о большой победе. Громче всех ликовали в Целинделе. Их свирным ядом славно пожгло. Славно… Вот и наместник тамошний уговорил каменщиков остаться возле башни, следить за ней, чтобы не ломалась, не осыпалась.

Она выше, чем кажется. Башня то есть. Выше… Над ратушей торчит ее верхушка. Как шея с огненной головой. А все другое – само тело – внизу, под городом. Там же каменщики сделали кузни. Они, может, и усластились словами наместника, а остались, потому что быстро прознали свойства свира. Быстро…

Оно ведь, когда металл обработаешь на огне из свира, его лезвие пропитывается синевой и делается прочным, острым, им можно на камне вырезать узоры так же легко, как и на дереве. Даже я такими резцами картинки делала не хуже некоторых мастеров.

Старуха рассмеялась особенно громко. Кравчий, с которым я успел поругаться на входе в таверну, с подозрением покосился на травницу. Качнул головой и продолжил тереть тарелки темным от старой влаги полотенцем.

– Я бывала в кузнях. Там работал мой отец. Работал… Видела, как обрабатывают металл. Работа никогда не прекращается. Ведь не проходит и дня, как синева слезает с резцов, они притупляются. У нас, бывало, пытались украсть инструменты мастеров, да всегда оставались в дурачках. Далеко его не унесешь. Только до Целиндела доскачешь, а металл уже притупился.

Записав рассказ старухи об основании Багульдина, я ненадолго отложил перо. Встал к балюстраде. Рассматривал горожан, переходивших через площадь и толпившихся у торговых лавок. Наблюдал за тем, как на веранде одного из домов спрятался мальчик. Следом за ним из переулка выскочила женщина. Пробежала мимо. Мальчик скользнул обратно. Должно быть, прятался от матери. Обычная городская жизнь. Словно и нет никакого тумана, нет Хубистана: именно о нем я и сделал следующую запись в путеводнике:

– Почему, думаете, первый ойгур наших Земель, Эрхегорд Великий, укрепил свои границы не здесь, на горных полях Айликмы, а чуть ниже, в Харгое? – прищурившись, спросила травница.

Я пожал плечами, чем опять развеселил ее.

– Ведь не все так просто. Я в границах мало понимаю, но и мне, старухе, ясно, что на возвышении сражаться проще. Проще…

Травница замолчала, ожидая, что я поинтересуюсь разгадкой этой тайны. Я не стал ее разочаровывать:

– И почему?

– Что? – с наигранной вредностью уточнила она.

– Почему Эрхегорд не построил здесь пограничную стену?

– А-а! – Старуха обрадовалась и кивком похвалила меня за удачный вопрос. – Он знал, что скрыто в наших горах, что таится в их недрах. Знал… Два или три раза в век случается так, что свир иссякает. Огонь над ратушей гаснет. Ненадолго. На два или три дня. В Багульдине принято эти дни считать праздником. Мастера выходят из кузен. Потом свир возвращается. И все хорошо.

А лет десять назад наш наместник придумал спустить в расщелину следопыта. Отправить его в самую глубь и послушать, что он потом расскажет. Хотел узнать, откуда идет свир.

Все было хорошо. Свили десяток катушек картулины. Не хотели рисковать и решили, что от рассвета до полудня будут опускать следопыта вниз, а как солнце пойдет к Целинделу, так сразу тянуть его обратно. Обратно… Дали ему светильник, кувшин масла, туесок с чем-то вяленым и воды. Все сделали, как хотели.

Старуха опять замолчала, и мне пришлось спросить:

– И что он там увидел?

– Много чего, много… – Травница громко цокнула языком. – А вот рассказать никому не рассказал.

– Почему?

– А вот так. И достали его раньше времени. Еще до полудня солнце не поднялось, а веревка вся затряслась. Запрыгала, закрутилась. А потом так натянулась, будто на нее целую глыбу навесили. Вот все и перепугались. Стали скорее тащить. Думали, что уже не увидят следопыта. Что бы там с ним ни случилось. Это еще повезло, картулина выдержала. Тяжело было тащить. Тяжело…

Когда вытащили, увидели, что живой. Живой… Только вот весь седой. А ему и лет-то было не так много. И в глазах – страх. Кто видел, говорили, что в глаза ему смотрели и в ужасе разбегались.

Где он там был, никто не знает. Следопыт с тех пор ни слова не сказал. Ни слова… Уж чего наместник ни делал! И травниц ему с Ара-Култука вызывал, будто своих мало… – Старуха усмехнулась. – Его даже в Матриандир на лечение отсылали. А он знай себе молчал. И только ужас в глазах – так и застыл до последних дней. И тело у него стало тяжелое, будто не один человек, а сразу два. Чего уж там с ним случилось, что он увидел?

Помучили его да и оставили в покое. Сидел себе на стуле, покачивался. А на глаза ему повязку сделали. Ни жена, ни сын не хотели ему в глаза заглядывать. Говорили, будто туда, в расщелину, смотришь. Будто в расщелину…

Ночью, говорят, он иногда вскакивал и бежал к ратуше. Вроде как в кузни хотел спуститься. Его не пускали. Он не мог объяснить, чего ему там понадобилось, вот и не пускали. Мычал что-то, тряс головой. Когда успокаивался, его отводили домой.

Долго так жил, потом пропал. Может, все же пробрался в кузни. А может, в горы ушел. Никто не знает. Теперь о нем вспоминать не любят. Страшно. Не так уж глубоко его опустили, до недр-то далековато…

Травница впервые за все время, что мы с ней говорили, перестала улыбаться. Без улыбки ее лицо показалось особенно старым, к тому же – безобразным.

– Нельзя было этого делать. Так ведь и разбудили Хубистан.

– Он бы прошел мимо, но почувствовал нашу слабость… – Травница теперь подалась вперед, нависла над столом и шептала, глядя в пустоту: – Слабость… Хубистан нападает медленно. Ползет вниз по скалам. Не гремит, не пугает. От него легко убежать. И только те, кто не готов к переменам, кто боится собственных желаний, пропадают в нем навсегда.

В забвении есть и своя радость, – уже спокойнее и вновь с улыбкой проговорила старуха. – Люди в нем бывают по-своему счастливы. Только не замечают, как сами становятся туманом. Он их растворяет. А потом, когда уже весь город становится сумеречным, ведет за собой на поиск других городов.

Полчища сумеречных людей. Его воинство. Воинство… Мы их не видим, но они уже вошли в Багульдин. Стоят на его улицах, в его домах. Ждут своего часа.

– Если вы все это знали, почему не ушли из города? Ведь туман начал стягиваться еще год назад.

– Ну почему же? Ушла. Еще как ушла! – Травница залилась рваным, каким-то звериным смехом.

Безумная.

Я отложил перо. Вновь подошел к балюстраде.

Вспоминал слова старухи о Хубистане, о тумане забвения. Смотрел на гладкую стену мглы над городом. Поглядывал на прохожих и представлял, как туман поглощает их, делает послушными сумеречными воинами, как… Я весь подался вперед. Застыл над перилами. Там, в узком проходе между торговых лавок, на краю Ярмарочной площади… «Не может быть».

Не верил тому, что видел.

Еще несколько секунд стоял в растерянности, не зная, что делать, потом бросился в комнату. Задел письменный столик и опрокинул чернильницу. Ее содержимое выпросталось одним большим пятном. Часть рукописей была загублена. Я потянулся к испачканным листам, но понял, что нет времени тут копошиться. Нужно было скорее бежать на площадь – туда, к проходу между лавок.

Я засуетился в комнате. Еще не зная, что буду делать, что скажу и как объясню свое неожиданное появление, набросил путевой плащ. Накинул пристяжной капюшон.

Выскочил из комнаты. Неверной рукой провозился с замком. Заперев его, сунул ключ в карман и побежал по коридору.

Вскрикнув, посторонилась служанка с умывальным тазом – грязная вода плеснула на каменный пол и ее передник.

Скользя и едва удерживая равновесие, я промчался по двум лестничным пролетам. Ворвался в гостевой зал.

На ходу заметил, что Сольвин, хозяин подворья, испугался гораздо сильнее, чем может испугать чье-то неожиданное появление. Объясняться не было времени.

Распахнул входную дверь. Услышал, как Сольвин крикнул мне вслед:

– Вас все равно поймают! Можете не бежать.

Я мгновение помедлил, удивленный такими словами, но решил разобраться с этим позже. Сейчас нужно было бежать.

Тишина подворья резко сменилась шумом Ярмарочной площади. С балкона площадь была видна вся, теперь же я оказался среди людей и пришлось продвигаться наугад.

В лицо слабо задувал теплый ветер. Из-за тумана в Багульдине днем всегда чувствовалась духота. Свежесть и цветение гор угадывались лишь по вечерам.

Я расталкивал прохожих, торопливо извиняясь в ответ на возмущенные окрики. Уверенно шел вперед. Бежать было опасно. Я бы привлек слишком много внимания. Оставалось надеяться, что он не ушел далеко.

Чем ближе я подходил к торговым палаткам, тем сильнее сомневался. «Не может быть…» На таком расстоянии легко ошибиться. Но этот черный костюм с высоким воротом, неуклюжая походка, тонкие ноги и руки, свернутый кнут на поясе и длинные черные волосы… Да, волосы опять были черными.

Теор. Такого трудно с кем-то перепутать.

Палатки были совсем близко, а я в очередной раз спрашивал себя, как поступлю, если тот человек в самом деле окажется Теором. Подойти и потребовать объяснения – глупо. Ни Тенуина, ни Громбакха я с тех пор ни разу не видел. Подумал даже, что они скрываются в туманной части города, боятся наказания за открытое убийство – ведь о нем могли узнать люди коменданта.

– Ну куда, куда!

Я нечаянно задел женщину, нагруженную ткаными сумками и большой корзиной с хлебом. Услышав причитания, остановился и вовремя заметил Теора.

Теперь не было никаких сомнений.

Он о чем-то говорил с продавцом из скобяной лавки. Стоял ко мне вполоборота, так, что можно было без помех рассмотреть его лицо.

Я по-прежнему не знал, что делать. Подумал, что веду себя глупо. Сделал шаг, чтобы заговорить с Теором, но, помедлив, решил для начала за ним проследить.

Багульдин больше месяца был спрятан от обозов и торговых подвод, туман скрыл поля и угодья, а запасы местных лéдников, амбаров и складов должны были со временем закончиться; горожане понимали это и торопились скупить то, что еще было доступно на рынках, пусть даже цены поднялись до пределов, разрешенных наместником. Из южных селений еще поступали свежие продукты, и многие, готовясь к летней ярмарке, успели заполнить свои склады зерном, мукой, пряностями и прочей бакалеей, однако, проходя вдоль лавок, я видел, что торговцы уже не боялись выкладывать отчасти порченные, тронутые гнилью продукты – сейчас и на такой товар находился свой покупатель. Вечерние застолья в цоколе «Нагорного плеса» и в других тавернах могли показаться излишеством, но многие верили в скоротечность тумана. Встречались и те, кто считал гибель во мгле неминуемой, – они торопились утешить себя последними дарами жизни.

Теор выглядел беспечным. Никуда не торопился. Обошел еще несколько скобяных развалов. Отыскал интересовавшие его детали и отправился к Кузнечной улице. Я не отставал от него, стараясь при этом держаться на безопасном расстоянии.

Свернув на Смольную аллею и пройдя Скотный торг, он устремился вглубь квартала Каменщиков – прежде оживленного, шумного, а теперь таящегося в безмолвии.

Большинство каменщиков покинули Багульдин еще в те дни, когда это было возможно. Их не задержала даже близость ярмарки. Ежегодную ярмарку каменных изделий проводили в гумник[12] – последний летний месяц. Всякий раз она становилась главным праздничным событием в городе. Сюда стекались закупщики со всех Восточных Земель. Приезжали кочевники-музыканты, бродячие художники, калики, бывавшие в песках Саам-Гулана, блаженные предсказатели из Дегауля. На ярмарку заглядывали даже из Пекель-Зорда – огненного города Северных Земель. Его жители привозили жидкие горящие камни, устраивали перед ратушей огненное представление.

У северных ворот Багульдина собирался целый остров из карет, гартолл и повозок. В крестьянских селах открывались летние постоялые дворы. Ярмарочная площадь застраивалась деревянными времянками. Лотки с поделками из разного камня стояли по всей Парадной улице. Город шумел, радовался. Снизу, из Целиндела, едва успевали подвозить новые бочки хмеля. Дети набивались в палатки, где странники рассказывали им о далеких краях, о затерянных землях.

Ярмарка работала и днем, и ночью. Одновременно с ней проводили Праздник хмеля и Праздник взросления – в эти дни подросткам, которым уже исполнилось шестнадцать лет, разрешалось сделать первую кистевую сигву.

В Багульдин приезжали богатые купцы, представители знатных родов. Они гостили в горных подворьях, гуляли по укрепленным тропинкам, а в конце месяца увозили домой узорные плиты, барельефы и даже статуи, нередко сделанные мастером на заказ – с фигурой и лицом заказчика.

Первая ярмарка прошла больше двух столетий назад, в правление Вольмара Адельвита, девятого Венценосца из рода Эрхегорда, и с тех пор отменялась лишь семь раз – в годы Венценосного траура.

Когда пришел Хубистан, каменщики испугались. Просьбы Тирхствина, наместника Багульдина, не удержали их в городе. Из главных мастеров остался лишь Орин – наследник рода Торгорда. Возле его дома сейчас и ходил Теор.

Он по-прежнему выглядел беспечным, при этом уже трижды обошел владения каменщика. Моя слежка становилась навязчивой – Теор мог заметить неотступно идущего за ним человека. Впрочем, его внимание было явно отдано чему-то другому. Он то и дело поправлял завязки на рукавах, останавливался, чтобы перешнуровать ворот или проверить подошвы кожаных баерок, но, конечно, думал вовсе не об одежде.

«Что он тут потерял?» Я решил спрятаться на веранде соседнего пустующего дома.

Все рассказы Громбакха об охоте, о желании скорее вернуться в Целиндел могли быть ложью. Я допускал, что в действительности они с Тенуином и Теором – простые грабители или мародеры, придумавшие наведаться в отчасти пустые кварталы Багульдина. Дом Орина охраняли наемники: безусловно, там было, чем поживиться.

«Если они воры, то знают, как выбраться из города. Иначе бы так не рисковали. Награбят свое и уйдут. А я – с ними. Найти их убежище, сказать, что знаю их планы, но не буду вмешиваться. И предложить хорошую плату за сопровождение, – думал я, глядя на то, как Теор в четвертый раз пошел вдоль ограды. – Ну да. Они согласятся. А при первой возможности пустят мне стрелу в горло, заберут мою гартоллу со всеми сундуками… Хороший план».

Дом Орина был самым большим и богатым в квартале Каменщиков. Приблизиться к нему не давала витая металлическая изгородь, но и с улицы хорошо просматривалось его великолепие. Все балконы были сделаны в виде молотов, их рукоятки колоннами опускались к узорчатому цоколю. По карнизу вереницей тянулись огромные, вырезанные из камня инструменты: кирки, зубатки, колотушки. Над окнами висели маскароны горных зверей. Мансарда была исполнена в виде красной наковальни, над которой, взметнув молот, высилась статуя каменщика – первого из рода Торгорда, в свое время приложившего руку к возведению Свирной башни.

Вокруг дома тянулись крытые аллеи. Они были уставлены всевозможными изделиями: фигурами, капителями, фонтанами. Отдельно, в деревянных оградках, стояли вырезанные из карнальского камня виноградные кусты, орешники, разлапистые эльны. Орин и в самом деле не прекращал работу. Несмотря на туман и отъезд других каменщиков, продолжал готовиться к ярмарке.

«Если она состоится, то пройдет под его именем. У каменщика, должно быть, настоящая армия помощников. Одному столько не сделать…» – подумал я и заметил, что Теор, в последний раз взглянув на изгородь, пошел дальше, в сторону квартала Теней. Я последовал за ним.

Мы приближались к стене тумана, и прохожих тут почти не осталось. Редкие торговцы уныло сидели перед полупустыми прилавками. Все чаще попадались заколоченные, оставленные хозяевами дома.

Теор утратил прежнюю вальяжность. Шел быстро. Начал изредка оглядываться. Судя по всему, он приближался к цели своей прогулки.

Когда Теор скрылся за первым поворотом в квартал Теней, мне пришлось задержаться на окраине квартала Каменщиков, чтобы не выдать свое присутствие.

Квартал Теней располагался в южной части города. Здесь жили богатые горожане, большинство из которых покинуло Багульдин еще два месяца назад, когда туман только приближался к Саэльским лугам.

Вдоль узких улочек, вымощенных черным диабазом, стояли плотные ряды трехэтажных домов. На тротуарах росли лианы ниалутии, они поднимались по креплениям на стенах, а между вторым и третьим этажом ложились на деревянные рейки и плотным навесом простирались над всей улицей. Это густое сплетение веток и листвы цвело тяжелыми оранжевыми бутонами и едва пропускало солнечный свет.

В квартале Теней даже в ясные дни таился полумрак. По стенам и на брусчатке лежала солнечная мозаика; последовав за Теором, я сразу угодил в ее паутину, и теперь она мягко мерцала, будто струилась по моей одежде.

Двери и окна здесь были заколочены, затянуты стальными цепями. Ни прохожих, ни карет. В тишине хорошо слышался шелест листьев.

Взглянув на цветущие лианы, я подумал, до чего красивым должен быть вид с третьего этажа! Открыть окно и увидеть перед собой зеленую реку навеса. Особенно ночью, когда внизу, на улице, зажигают фонари и река наполняется золотым свечением, оранжевые бутоны, словно рыбки, колышутся в ее спокойных водах.

Впереди, за поворотом, послышались голоса. Я дал Теору уйти слишком далеко, выпустил его из виду и теперь должен был поторопиться.

Говорили громко. Кто-то даже кричал. Кажется, женщина.

Не теряя осторожности, я прижимался к стенам домов, проскальзывал по верандам.

Улочка изогнулась последним поворотом и вывела на площадь Трех фонтанов. Полог из цветущих лиан тянулся по ее кромке, держась на высоких каменных столбах, а сама площадь была полностью открыта солнцу – из сумерек я вышел в яркий летний день.

Оглядевшись, пробежал вперед и спрятался на аллее – она узкой гравийной дорожкой шла вокруг площади и была укрыта плотными рядами цветущих пузырников.

В двадцати шагах от меня, возле каменной чаши фонтана, стояли четверо. Двое стражников в легких кожаных доспехах держали мальчика лет десяти. Рядом суетилась женщина в темно-коричневом сарафане. Фонтаны бездействовали, и я хорошо слышал голоса людей. Они ругались. Но происходившее на площади меня не интересовало. Теор исчез. Ни мертвого, ни живого, ни с черными, ни с золотыми волосами – его на площади я не видел, и сейчас это было моей единственной заботой.

Возможно, Теор заметил слежку и затаился где-нибудь в отдалении – наблюдал за мной. Или давно ушел в один из переулков, скрылся в убежище, к которому изначально шел. Тут бы понадобился следопыт, чтобы его отыскать.

Оба варианта мне не нравились.

Нужно было действовать, но я не знал, что предпринять. Пойти напрямик через площадь – опасно. Стражники наверняка остановят меня и допросят. Ничего преступного я не совершал и, несмотря на столкновение с Зельгардом, не боялся ареста, но такая задержка окончательно лишила бы меня всех шансов найти Теора.

Обогнуть площадь по аллее – затея сомнительная. По гравийной дорожке быстро не пройти: шум моих шагов привлек бы внимание. Оставалось идти вдоль домов, но там мне могли помешать кусты пузырников.

– Пусти! – вновь заверещал мальчишка, и я невольно прислушался к ссоре возле фонтана.

– Молчи, пакость! Только дерни мне! – взревел один из стражников.

– Прошу, прошу, поймите, он по глупости, по глупости! – тараторила женщина.

– Вот теперь поумнеет, – осклабился второй стражник.

Правые наплечники у них были закрыты, значит, они здесь оказались на боевом дозоре. Хотели отправить мальчика в тюремный глот. Должно быть, он забрался в пустующий дом и поживился там чем-нибудь съестным или вовсе схватил какое-нибудь украшение.

Я опять осматривал площадь, чуть выглядывая из-за колонны, и тут услышал от женщины:

– Сама не знаю, где он нашел бритву. Его бы никто не пустил! Не знаю… Он же по глупости, не понимает еще!

– Все я понимаю! – огрызнулся мальчик.

– Ну вот видишь. Все, давай! – Стражник медленно зашагал в мою сторону, волоча мальчика за шиворот.

Его мать опять запричитала, со слов сбиваясь на слезы.

– Волосы, – прошептал я.

Голова мальчика была гладко выбрита.

На улицах города мне попадались объявления, в которых Зельгард запрещал горожанам стричься наголо.

Безумное распоряжение было подтверждено гербом Багульдина, а значит, заверено наместником.

Любого, кто нарушит запрет, ожидало заточение в тюремном глоте до тех пор, пока не станет очевиден цвет его волос. «Безумие…»

Я зажмурился. Понимал, что все это как-то связано, что у всего этого безумия есть какая-то внутренняя логика – логика, которую я никак не мог уловить.

И Зельгард, и Тенуин походя убили людей с золотыми волосами – так, будто они не были людьми. Тела… Их тела исчезли после смерти. Остались только одежды. Влажные одежды.

– Гаденыш! – закричал стражник.

Мальчик ухитрился укусить его за руку: между перчаткой и наручем оставался зазор, прикрытый лишь обшлагом нательной рубахи.

Мальчик вырвался, но второй стражник сбил его с ног. Женщина бросилась к сыну и упала на колени.

«А ведь я видел их сегодня на Ярмарочной площади», – не вовремя, отстраненно подумал я.

Первый стражник, заметив кровь на укушенной руке, процедил:

– Ну как скажешь…

Потянулся к мечу, но не успел его выхватить. Из-за фонтана выскочил Теор. Будто паук с длинными, тонкими руками и ногами. Оттолкнувшись от каменной чаши, выпрыгнул за спину стражникам.

«Сигва с акробатом», – еще одна неуместная, напрасная мысль.

Женщина застыла и даже перестала плакать. Мальчик тоже молчал и только неуверенно отползал в сторону.

Черный костюм. Черные волосы. Хлястник был раскручен и готов к бою. На упругих отростках блестели лезвия. Широкий взмах. Свист рассеченного воздуха. Стражник хотел что-то сказать, потом весь сжался, отстранился, но увернуться не смог. Боевой кнут полоснул его по лицу. Крупными каплями брызнула кровь. Стражник взвыл и, неестественно изогнувшись, упал навзничь.

Женщина ладонями зажала себе рот. Глотала прорывающийся крик, задыхалась в нем. Мальчик, приподнявшись на локтях, замер.

Второй стражник выхватил меч и попытался ударить Теора. Тому даже не пришлось уклоняться. Два быстрых шага. Боевая стойка. Кнут на изготовку.

– Эй! – сгорбившийся стражник, стоя на полусогнутых ногах, говорил с придыханием от страха. – Эй! Ты… Подожди. Ты хоть понимаешь… Ты… – Он посмотрел на лежавшего рядом друга; тот, обхватив окровавленное лицо руками, стонал и дергано ворочался из стороны в сторону.

Теор поймал это мгновение. Кнут взвился в воздух. Отростки разошлись по сторонам, будто гадрильская кобра, готовясь к нападению, раскрыла свой капюшон. Стражник дернулся влево; уверенный, что ему удалось избежать удара, он приготовился пронзить Теора, не видя ловушки. Развернувшись, Теор махнул кнутом наотмашь – и тот, собрав свои отростки, обрушился единым кулаком лезвий.

Мучения первого стражника прекратил удар ножа. На площади стало тихо.

Теор расстегнул доспехи одного из убитых. Оторвал лоскут от его рубахи и бережно протер лезвия кнута. Свернул его. Закрепил на поясе. Склонился к мальчику. Помедлив, протянул руку, хотел погладить того по голове. Мальчик, засучив ногами, отполз, а когда Теор повторил попытку, грубо отмахнулся.

– Лин! – с негодованием произнесла женщина.

Она стояла на коленях и выглядела потерянной, словно так и не поняла, что произошло на ее глазах.

– Вам есть где спрятаться? – спросил у нее Теор.

С дрожью в голосе, путаясь в словах, женщина сказала, что работает служанкой в доме Орина.

– Там и живу…

– Уходите. Постарайтесь пару дней обойтись без прогулок.

– А как же… они? – Женщина кивнула на стражников.

– Уходите, пока не поздно. А ты, – Теор посмотрел на мальчика, – ты будь умнее. И держи хвост трубой, все будет хорошо!

В последних словах прозвучали веселые интонации, которые запомнились мне за ужином в «Нагорном плесе». Теор еще о чем-то переговорил с женщиной, затем изобразил, что на прощание снимает невидимую шляпу, и заторопился к одной из дальних улочек.

Только сейчас я заметил, что и сам крепко сжимаю рукоятку меча. Как я и подозревал, Теор был хорошим бойцом.

Он уходил в туман. Сейчас я не сомневался в этом. Нельзя было отпускать его слишком далеко, но пришлось подождать, пока мальчик с матерью уйдут с площади, прежде чем броситься вдогонку.

Проскользнув мимо фонтана, я мельком взглянул на обезображенные лица стражников. Хлястник – страшное оружие, если умеешь с ним обращаться.

Пробежав два переулка, я успел заметить, где именно Теор вошел в туман, и последовал за ним, – теперь можно было не бояться звука собственных шагов, во мглу он все равно не проникал.

Задержался перед самой кромкой. Вдохнул поглубже, словно готовился нырнуть в воду. Положил руку на меч и шагнул вперед.

Все разом стихло. Я нарочно стукнул подошвой о брусчатку, убедился, что звук поднимается глухой, едва приметный, и дальше бежал без опасений до тех пор, пока не различил впереди спину Теора.

Изредка попадались жилые дома. В щели окон и дверей просачивался свет. Но большинство зданий в этом квартале пустовало. Двери были распахнуты, будто хозяева нарочно решили впустить к себе мглу, подчиниться ей без остатка. Проходя возле веранд, я видел мебель в прихожих, и мне казалось, что она вся припорошена не то пылью, не то пеплом, не то каким-то илом, словно в комнатах Наэльского острога. Ветхость, увядание и теплая, будто воды Арнака, смерть.

Когда спина Теора сливалась с туманом, я пробегал вперед, затем шел спокойнее.

Мгла становилась гуще. Звуки окончательно притупились. Мы приближались к городским стенам.

Дышал и не слышал своего дыхания. Прикасался к запястью и не различал сердцебиения. Тело стало легким. Я будто погружался в сон.

Чем дальше мы шли вперед, тем реже я заглядывал в окна и двери покинутых домов. Мне начинало казаться, что там стоят сумеречные люди – те, кого Хубистан поглотил за долгие века существования и теперь пригнал в Багульдин. Они молча наблюдали за мной.

«Насытившись, пожрав весь город, Хубистан уходит назад, в недра гор, – скривив зеленые губы, шептала мне старуха-травница. – И ты уходишь с ним. Бескрайнюю вечность слушаешь свои страхи, кормишься отчаянием, пьешь боль».

С главной дороги Теор свернул направо. Обогнул баррикаду из телег и вышел на небольшую круглую площадь. Чуть позже скрылся за дверью скромного двухэтажного дома, который, судя по вывеске, раньше был торговым.

Что делать дальше, я не знал. Решил для начала подождать – Теор мог выйти из дома, чтобы отправиться куда-то еще.

Спрятался на веранде. Затаился.

Поблизости были только мертвые, изъеденные темнотой дома.

Я почувствовал, что окружен сумеречным народом. Каждый из них принес сюда тяжесть своей истории, своих тревог и воспоминаний о собственной гибели. Лишенные тела и очага, они спокойно наблюдали за мной – живым, пока еще не подвластным их хозяину.

Я понимал, что это лишь суеверие, что нет ни малейшего основания верить рассказам полоумной травницы, но страх растревожил меня до озноба. Я не хотел уходить, но и стоять на месте не мог. Боялся смотреть в окна. Был уверен, что увижу сумеречные глаза. Чувствовал, будто кто-то гладит мне спину легкими, как ветер, прикосновениями. Обхватывает мои руки. Туман завлекал меня в свою глубь. Просил отыскать в нем безвозвратно утраченное.

Я представил, как выхожу из городских ворот. Как бреду по затерянным во мгле полям. Как, обессиленный тревогой, падаю на землю. Как закрываю глаза и все равно вижу полумрак тумана. Чувствую, как надо мной склоняются люди, как меня уносит дальше – в вечность Хубистана.

Нужно было уходить. Что бы там ни происходило в «Хозяйнике Анаэллы», это можно обдумать и выведать позже. Сейчас хотелось одного: вернуться в жилые кварталы Багульдина.

Сбежав с веранды, я едва успел остановиться и припал к брусчатке. Еще несколько шагов – и меня могли бы обнаружить. Из-за поворота на площадь вышли два человека.

Я понимал, что в тумане меня никто не услышит, и все же затаил дыхание.

Это были Швик и Шверк – портные, с которыми я познакомился в «Нагорном плесе» в ту самую ночь, когда Тенуин убил Теора.

Они быстрым шагом шли к «Хозяйнику Анаэллы». Нас разделяло не меньше двадцати шагов, но даже с такого расстояния я хорошо видел, что их короткие и прежде темно-русые волосы изменили цвет. Они стали ярко-золотыми. Совсем как волосы убитого Теора. И волосы убитой Оэдны. Впрочем, значительно больше меня удивило другое…

Приподнявшись, я весь подался вперед, будто так мог лучше разглядеть близнецов. Наконец сделал в их сторону несколько шагов на четвереньках.

Сосредоточил во взгляде все силы своего ослабевшего здесь ума.

Я не ошибся.

Вокруг Швика и Шверка туман расступался. Они шли в коконе прозрачного воздуха, оставляя за собой чистую борозду, которая лишь несколько секунд спустя начинала вновь густеть, затягиваться привычной мглой.

Близнецы даже переговаривались на ходу. Значит, хорошо друг друга слышали. Звуки не покидали окружавшего их кокона – не удавалось различить ни единого слова.

Я и сам почувствовал себя онемевшим воином Хубистана, способным лишь издали наблюдать за живыми людьми.

Портные зашли в «Хозяйник Анаэллы».

Когда борозда свежего воздуха затянулась окончательно, я поднялся на ноги и бросился назад – скорее выйти из мглы в квартал Теней. Еще будет время обдумать увиденное.

– Не только это, – кивнул Сольвин, – но да, и золотые волосы тоже.

– Это многое объясняет…

Теперь я понимал, что именно происходит в городе, однако ни на шаг не приблизился к тому, чтобы покинуть Багульдин. Это удручало.

– Различий много. Вы и сами видели, – продолжал Сольвин. – Комендант, конечно, прав. Это мерзость. Какой-то глупый обман. Твердость духа – наша последняя надежда. Вы заметили, какие у него глаза? В них был туман!

– В них было небо, – промолвил я.

Хозяин подворья удивленно посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но тут в дверь постучали. Слуги принесли ужин.

Странно было думать о еде после всего случившегося. Впрочем, я догадывался, что с Сольвином это происходит часто. Он уже привык.

Хозяин подворья, чуть поклонившись, широким жестом пригласил меня к столу:

– Не так сытно, как в лучшие дни, но вы сами понимаете – запасы не бездонны, а туман перекрыл подвозы.

Я с благодарностью кивнул в ответ.

На резном каменном столе нас ждало жаркое из крольчатины и саэльского картофеля, салат из горных цветов, запеченные в тесте одуванчики, вареная птица с яблоками.

– А это подарок от моих друзей. – Сольвин указал на шарики влажного ломкого сыра с синими вкраплениями. – Очень советую. Горлинский сыр. Из-за тумана его теперь трудно раздобыть. Я бы сказал, невозможно.

– Но вы смогли.

– Я же говорю, подарок от друзей.

На отдельном блюде лежали странные хлебцы: в твердой корочке снаружи, но рассыпчатые, как песок, внутри. Их нужно было целиком класть в рот и придавливать языком к нёбу – песочек рассыпался, мгновенно размокал и приятно вязал рот. По незнанию я один хлебец раскусил и весь обсыпался. Сольвин коротко рассмеялся, но, смутившись своей неучтивости, предложил мне сразу несколько салфеток.

– В добрую Гунду! – сказал он, подняв чашу с ягодной настойкой.

– В добрую, – отозвался я, уже привычный к застольным приветствиям.

Сейчас, в кресле на сартонных подушках, с беспечной улыбкой, хозяин подворья ничем не напоминал Сольвина, которого я увидел здесь еще два часа назад.

Я пришел к нему в полночь, уверенный, что он готовится ко сну, однако Сольвин был в полном облачении. Более того, взволнованный, покрытый испариной, ходил по комнате от стены к стене, то и дело протирал влажные ладони тряпкой и тревожил кинжал на поясе: вытаскивал его из ножен до середины, а потом резко вбивал обратно.

– Вы кого-то ждете? – поинтересовался я.

– Да… Можно и так сказать, – рассеянно ответил Сольвин. – Но нет, нет, стойте! – оживился он, заметив, что я складываю руки в прощальном жесте. – Вы хотели о чем-то спросить? Проходите, проходите… Это будет весьма кстати.

– Не помешаю?

– Нет-нет, проходите.

Мне запомнилась эта фраза. Я решил поговорить с хозяином подворья, надеялся хоть что-то узнать о творившемся в Багульдине безумии, но сейчас усомнился в своей задумке. Сольвин был явно встревожен – не лучшее время для разговоров.

Угадав мои мысли, он торопливо проговорил:

– Поверьте, сейчас любая беседа будет мне в радость. Сами понимаете, должен прийти фаит. Да… Я уже, знаете, устал… В такие минуты радуешься всему, что может отвлечь. – Хозяин подворья неловко улыбнулся, будто не мог понять, насколько грубо прозвучали его слова. Он до дрожи боялся хоть чем-то оскорбить постояльцев. – Присаживайтесь. – Сольвин указал на козетку со свежими сартонными подушками.

Пройдя через комнату мимо пустующего каменного стола, я успел оглядеться. На стенах, обтянутых голубым бархатом, висели выцветшие гобелены с изображениями конной охоты на маргул. Я с интересом взглянул на этих страшных шестилапых существ с овальной оскаленной пастью и всадника, который, судя по всему, был Боагрином – нынешним ойгуром Земель Эрхегорда, семнадцатым Венценосцем из рода Эрхегорда.

Окна были закрыты тяжелыми портьерами. С балочного потолка на цепях свисала пирамидальная свечная люстра. На тумбах и полках горели светильники.

Я разглядывал узоры на древках алебард, висевших между гобеленами, когда Сольвин с вялой улыбкой поинтересовался:

– Так что вас привело ко мне?

Тут же поспешно добавил:

– Я всегда рад постояльцам, просто хочу знать, чем могу быть полезен.

Я заранее продумал свои слова, поэтому говорил без сомнений. Кратко, без подробностей и имен, описал удивившие меня случаи: убийство, а затем исчезновение двух горожан с золотыми волосами, арест мальчика, обрившего себе голову. Упомянул и то, что некоторые люди в Багульдине резко изменяют цвет волос.

Сольвин застыл и как-то неловко улыбнулся, будто только сейчас заметил меня в своей комнате и не понимал, как я сюда попал. Даже приоткрыл рот в немом удивлении. Мне стало неловко. Подумалось, что мои слова отдают безумием. Уже хотел обратить сказанное в шутку, но хозяин подворья, запинаясь, проговорил:

– Так вы… Разве… Но ведь вы знаете, что… Я же видел, как вы вчера хотели сбежать из подворья. Вас наверняка поймали стражники. Они бы…

– Я никуда не бежал. Торопился на встречу, не более того. – Нужно было рискнуть. – Вас смутил мой капюшон, ведь так? Вы не знали, какого цвета мои волосы. Боялись, что они стали ярко-золотыми, так?

Сольвин, развеселившись, медленно опустился в кресло. Впрочем, веселость быстро покинула его, и на лице осталась лишь слабая улыбка, показавшаяся мне печальной.

– Не поймите неправильно… – проговорил он, затем посмотрел мне в глаза. – Так вы еще не знаете?

– Нет. – Я качнул головой. – О чем бы вы сейчас ни говорили – нет.

– Вот как…

Сольвин глубоко вздохнул, колыхнувшись всем своим тучным телом. Его живот, от груди до пояса перетянутый тремя ткаными кушаками, отдаленно напоминал свиную колбасу в лавке мясника. Хозяин подворья был одет в синюю рубаху, серый холщовый фартук и широкие, перехваченные на голени, штаны. Под большим обвисшим носом росли длинные, закругленные на кончиках и перевитые серебристой проволокой усы. Они были выкрашены в синий – под цвет каменотеса на гербе Багульдина.

Обдумав что-то и вновь посмотрев на меня, Сольвин сказал:

– Тут нет никакой тайны, я вам все объясню… Точнее, объяснит наш гость.

– Гость?

– Да, можно и так сказать. Я чувствую, он придет этой ночью. Такое нельзя не почувствовать… И вы поймете. Сами увидите. Уже скоро. Заодно поможете. Я так устал… – Вздрогнув, Сольвин поспешно добавил: – Вы не подумайте, это только просьба. Обычно мне помогает наш кравчий, но сегодня этот негодяй куда-то запропастился, и вот я тут один жду… своего гостя.

Сольвин по привычке говорил с мягкой, отчасти наигранной учтивостью, но его взгляд при этом ушел в пустоту. С каждым словом хозяин подворья все глубже погружался в свои мысли:

– Мама часто говорила мне, есть ошибки, которые нельзя искупить. Они остаются на теле, как ожоги, и потом всегда зудят. Говорила: «Смотри, чтобы все твое тело не покрылось такими ожогами, а то до старости так и доживешь, в кровь расчесывая себя и свою память». Я ведь думал, что все осталось в прошлом. А теперь этот фаит… Я ведь даже не знаю, что ему от меня нужно, чего он на самом деле хочет. Думаю, он хочет меня наказать. Мерзость… Зельгард, конечно, прав… Но вы не бойтесь. – Сольвин понуро улыбнулся. – В первые минуты они всегда слабые. Главное, не упустить… Главное, чтобы не дрогнула рука.

Эти слова были мне знакомы.

«Поначалу они всегда слабые», – говорил следопыт Тенуин.

«Что, рука не поднялась?» – смеялся комендант Зельгард.

– Из-за тумана теперь все случается просто. Слишком просто. Но вы, – Сольвин, оживившись, посмотрел на меня, – вы не поймите неправильно, я вам все расскажу. Это очень кстати. Так проще. Это отвлечет меня, пусть ненадолго.

Хозяин подворья вдруг замер. Его лицо свела судорога страха. Он будто прислушивался, и я невольно посмотрел на дверь: «Ждет гостя? Тогда почему так его боится?» На всякий случай положил руку на оголовье меча. Но Сольвин опять улыбнулся. Опершись на подлокотники, тяжело встал.

– Надо только решить, с чего начинать. Ведь вы у нас совсем недавно…

Хозяин подворья заложил руки за спину, и кушаки на его животе натянулись еще сильнее. Стал неспешно ходить по комнате. Смотрел на камшитные ковры, на просветы каменного пола и тихо говорил:

– Семь веков назад Земли Эрхегорда пустовали. По-настоящему населенным был только Юг. Там, среди песков и предгорий, прятались бедные поселения пустынных аваков, нарнаитов, дворков и других народов. Из Земель Нурволкина с краткими набегами приходили степные гулы. Заглядывали кочевники. Они поднимались по Тиоле до западных отрогов Хамаруданского хребта, достигали Дорских пустырей и там через Саарминское ущелье попадали в нынешние Лощины Эридиуса.

Наши Земли всегда были богатым, но гиблым местом. Залежи драгоценных металлов, нефрита, аренции, целебные источники, редкие породы древесины, растений – все это охраняла здешняя природа. Леса, болота, пустоши и те, кто их населял, губили самых смелых путников. Кто-то строил крепкие остроги, сопротивлялся, но потом в отчаянии, обессилев, бежал отсюда или вовсе пропадал. Здесь никогда не знаешь, где тебя ждет очередная западня. Сложно сказать… – Сольвин пожал плечами, – быть может, нерлиты правы. Быть может, разумным существам и не следовало населять наши края… Так или иначе, за семьдесят лет до рождения Эрхегорда Великого сюда с западных гор спустились переселенцы – их вел Энион Прародитель, прадед Эрхегорда.

Местные племена никогда не бывали по ту сторону западных гор. Рассказывали своим детям небылицы о пределе всех земель, скрытом за Черной сопкой и Саильскими пещерами. Говорили, что там начинается вечная мерзлота – пустыни льда и снега, которые постепенно уходят в бескрайнюю ночь. Говорили, что при движении на запад там с каждым днем все тише солнце, короче дни, а за последними застругами начинается мрак и бесконечное поле мутного льда, настолько гладкого, что по нему невозможно идти: ты просто не сможешь оттолкнуться от поверхности. А если разбежаться, прыгнуть с последней полоски наста и покатиться, то ты уже никогда не остановишься. Солнце позади совсем погаснет, тебя поглотит темнота, а ты все будешь катиться вдаль, пока тебя не сгубит холод или голод. Глупые суеверия. Но они жили в наших краях еще много лет и смолкли только в третьем веке, когда открылась Ханаитская расщелина и с западных гор спустились первые торговые караваны. Там, за Черной сопкой, начинаются Земли Ворватоила. Оттуда привел своих переселенцев Энион Прародитель, но почему он оставил дом и почему не любил о нем вспоминать, до сих пор толком неизвестно.

Вздохнув, Сольвин, опять сел в кресло. Поправил сбившийся кушак. Достал из поясной сумки ломтик ганитовой смолки, разогрел его в ладонях и бережно положил под язык. Приятно запахло сосновым лесом.

– Переселенцы пришли в теплых шкурах. В таких сейчас ходят гирвиндионцы. Они были сильны, умны, среди них было много мастеров, закаленных холодом и опасностями западных земель. Им понравились теплые, плодородные Земли Эрхегорда, тогда еще названные Зиалантиром[13]. Жестокая природа их не спугнула. Защищаясь от нее, они укрылись на горном плато Эридиуса, основали там четырнадцать селений, объединенных общим названием Вер-Гориндор. На ворватоильском наречии это означало «Новая жизнь на скале».

Тогда переселенцы и не думали управлять всеми Землями. Торговали с местными племенами и с народами Юга, боролись с ненастьями, лесными и песчаными зверьми.

Вер-Гориндор расширялся, сменял одну крепостную стену другой. Кочевники, добиравшиеся до этих мест, все чаще устремлялись к нему, а в низине, под горой, появилось несколько новых селений; они быстро признали власть Эниона Прародителя, стали выплачивать ему дань, а в ответ просили оберегать их от коварной природы с ее маргулами, летучими хвойниками, эорлитами и прочей живностью, которой в те годы было значительно больше, чем сейчас.

Но переселенцам едва удавалось защитить самих себя. Дополнительная забота была им в тягость. Тогда Энион отправил первые отряды на север – надеялся отыскать не менее щедрые, но более приветливые места. Там, где-то между Лисьим долом и Гарскими рудниками, которых тогда еще, конечно, не было, он отыскал следы древней дороги. Дороги Предшественников.

Сольвин, чуть улыбнувшись, достал кинжал из ножен. Стал медленно поворачивать гладкое лезвие, будто старался уловить в нем свое отражение. Увидеть свои глаза.

Гарда кинжала была украшена темными, как вечернее небо, горошинами синего гелиотропа. Подарочное оружие, едва ли бывавшее в сражениях. Да и сам хозяин подворья не выглядел опытным бойцом.

– Так переселенцы узнали о Предшественниках, – говорил Сольвин, продолжая неспешно поворачивать лезвие то в одну, то в другую сторону. – Они жили здесь задолго до Эниона. В годы, когда его ворватоильские прадеды еще не построили свою первую крепость, когда еще не знали своего мастерства и только учились жить, здесь уже процветал могущественный народ.

Самым удивительным было то, что после них не осталось других следов: ни городских руин, ни остатков крепостных стен. Только дорога – расточительно широкая, будто и не дорога вовсе, а бесконечно длинная площадь из крепкого, за все эти века почти не потревоженного временем камня.

Энион решил узнать, куда ведут ее желтые, с вкраплением красных прожилок плиты, надеялся отыскать другие следы Предшественников, чтобы понять, почему они исчезли, куда подевались их города и строения.

Сделать это было непросто. Дорога часто прерывалась. Местами ее занесло земляными холмами, затянуло лесом. Она терялась среди каменных обвалов, шла по дну рек и озер.

Следопыты Эниона долго искали путь – плутали по Солончакам, в северных отрогах Хамаруданского хребта. Затем обнаружили Ардонское ущелье, через которое вышли напрямик к полям Северных Земель, к месту, где сейчас построен Онгуран.

Они гибли от диких животных, таинственных жителей чащоб, о существовании которых прежде никто не знал. Раскапывали увалы и холмы, больше похожие на старинные курганы. Теряли и находили дорогу.

Наконец переправились через быстрый Даэнгай, пробились через Вересковую долину и вышли к северным горам.

Там, в скале одного из отрогов, Энион увидел обрушенный фасад древнего города. Города Предшественников.

Подступы к нему были слишком крутые, вытесанные в камнях лестницы и серпантины давно растрескались и разрушились. К тому же ступени оказались гигантскими, будто рассчитанные на людей, чей рост втрое превышал рост обычного человека. Следопыты вынуждены были отступить. Энион тогда был на закате своей жизни. Он так и не узнал тайну Предшественников – умер на обратном пути в Вер-Гориндор.

Лишь отцу Эрхегорда Великого – Лиадору, сыну Эниона – удалось добраться до горных руин. Прошло еще десять лет, прежде чем он построил и укрепил новую дорогу в обход сыпучих стен, расщелин, выходов карной породы. Лиадор был так увлечен строительством дороги и освоением ближайших земель, что почти не бывал в престольном городе. В Вер-Гориндоре тогда, по сути, правила его жена, мать Эрхегорда – Эргеона. И делала это, быть может, не хуже своего мужа. В наследство сыну она оставила сильное государство: десяток защищенных городов, тренированную армию, способную отражать нападки южан, и несколько отрядов зачистки, обученных противостоять местной природе. Все это со временем позволило Эрхегорду надеть первый венец нашей ойгурии[14].

Пока шло строительство горной дороги, Лиадор успел основать несколько селений в Вересковой долине, перекрыл островной проход через Даэнгай крепостью Устендол – теперь это один из главных городов Северных Земель. Утвердил в тех местах свою власть и даже сделал первые вылазки в Сухтуумскую долину и к Скальным бросам.

Когда был окончен последний виток дороги, когда от укрепленной над обрывом площадки можно было без опасений перейти на нижнюю террасу города Предшественников, Лиадор отчего-то сказал: «Здесь начинается наша слава и наша погибель».

Впрочем, я уверен, эти слова – легенда, придуманная нерлитами или кем-то еще. – Сольвин усмехнулся и резко вогнал кинжал в ножны.

– Быть может, позвать стражников? – спросил я.

Хозяин подворья, увлеченный своим рассказом, на время позабыл о недавнем волнении, но теперь вновь растревожился. Не выпускал из рук ножен, часто вздыхал, бережно пощипывал переплетенные проволокой усы, тер гладко выбритый подбородок.

– Зачем? – не понял он.

– Ваш гость. Если он так опасен, можно позвать стражников.

Сольвин сглотнул. Рассеянно посмотрел на меня и неожиданно рассмеялся. На глазах у него показались слезы. Несколько мгновений спустя я уже не понимал, смеется он или, пораженный безумием, плачет.

– Не сочтите мой смех грубостью, нет, – все еще подрагивая и судорожно улыбаясь, покачал головой Сольвин. – Просто я устал. Из-за тумана это происходит слишком часто.

– Быть может, расскажете, что происходит? Кого мы ждем? Кто этот ваш гость? Мне будет проще…

– Поверьте, вам его можно не опасаться.

Я только развел руками, приглашая Сольвина продолжить рассказ.

– Да, конечно… У вас есть оружие?

Я нетерпеливо хлопнул свой меч по оголовью.

– Точно-точно…

– Лиадор построил дорогу, – напомнил я.

Хозяин подворья кивнул. Встал с кресла. Прошелся по комнате. На ходу обтер влажные ладони тряпкой. Остановившись возле каменного стола, продолжил:

– Впервые за долгие века свет факела выхватил из мрака покинутые жилища. Выдолбленные в пещерах, дома Предшественников были огромными, под стать ширине их дорог – в парадные проемы могли без проблем въехать сразу три всадника. Следопыты не нашли ни единого черепка. Ни надписей, ни узоров, ни копоти от настенных светильников. Ничего. Пустые, гладко отесанные стены помещений, будто в них никогда не было ни мебели, ни жильцов.

В память об отце Лиадор распорядился перестроить город Предшественников под нужды переселенцев; его объявили частью общих владений и назвали Пекель-Зордом, что на ворватоильском наречии означало «Огненная пещера» или, точнее, «Пещера огненного зверя» – в ее глубине, среди прорубленных расщелин, скрывалась лавовая река.

Много лет спустя переселенцы разобрали от завалов верхнюю террасу города и обнаружили начинавшуюся там горную тропу, она уводила в сторону Вьюжной скалы, на которой сейчас возвышается Святилище ойгуров. Тропа была узкой, вела по краю скал, к тому же местами осыпалась – все указывало на то, что ее проложили не Предшественники, а кто-то иной, менее искусный и не такой сильный.

Эрхегорд Великий был первым человеком, который отважился вступить на эту тропу. Получив власть от почивших родителей, он лишь полгода оставался в престольном Вер-Гориндоре. Затем передал управление своему брату, Бауренгорду, а сам с ближайшими друзьями и подвижниками отправился в горное путешествие по загадочной тропе.

Долгий, опасный путь.

Тропа была давно заброшена. Завалена глыбами льда. Обрывалась глубокими провалами. Путники должны были вжиматься в отвесную стену скал, а усилившийся ветер тянул их вниз – на острые гребни предгорий. Нападали дикие орлеуты. Ударяли клювом по щитам и доспехам. Хватали когтями и уносили в свои гнездовья, под величественный Мактуй – одну из двух самых высоких вершин в Кумаранских горах.

Отряд Эрхегорда вбивал в камень крючья, привязывал к ним веревки и так, на плетеном навесе, спал тревожными ночами. На рассвете они пробуждались и видели, что еще несколько путников пропало. Узлы на веревках были ослаблены, затворы разомкнуты, будто пропавшие сами отвязали себя и, не сказав ни слова, бросив вещи, налегке уходили дальше по тропе. Их следы вскоре терялись – не то заметенные вьюгой, не то оборванные прыжком в снежную бездну.

Из двадцати семи человек лишь семеро добрались до Хаитской пади, которая вывела их на широкую древнюю дорогу. Здесь лежали уже знакомые им желтые плиты с вкраплением красных прожилок. Дорога Предшественников. Должно быть, в прежние времена она вела к Пекель-Зорду в обход опасных круч, но горные обвалы разрушили ее; сохранилась лишь тропа, пробитая другими неизвестными мастерами – быть может, кочевниками, случайно оказавшимися здесь и отчего-то рискнувшими жизнью только для того, чтобы уйти вглубь ледяных скал.

Дорога из Хаитской пади отличалась от той, что когда-то привела Эниона и его следопытов в Северные Земли. Здесь каждая плита была украшена узорами – не то символами, не то письменами.

Вскоре Эрхегорд вывел своих людей к пещере, которую впоследствии назвал Таильской, по имени своего друга Таилина из рода Фолнета, в память о том, как Таилин набросился на орлеута, спас других путников, а сам погиб. Пещера была замурована небрежно, в спешке, неотесанными глыбами и щебнем. Кто и зачем ее закрыл? Возможно, это сделали люди, проложившие тропу. Возможно, они и прокладывали тропу только для того, чтобы замуровать пещеру…

Потребовалось пять дней, чтобы пробить вход через искусственную стену.

И там, в Таильской пещере, Эрхегорд нашел Кумаранские гробницы – усыпальницы Предшественников, где каждая могила была предназначена для человека или существа, вдвое превышавшего по размеру самого большого из прежде известных людей.

Мечту Эниона Прародителя о встрече с Предшественниками воплотил его внук. Вот только в гробницах ничего не было. Ни-че-го. Они были пусты. Как и древние дома в Пекель-Зорде. Не удалось найти даже крохотного волоска.

Правда, до сих пор ходят легенды, будто одна из усыпальниц еще хранила тело последнего из Предшественников…

Сказав это, Сольвин улыбнулся. Провел ножнами по каменному столу, взглянул на гобелен с изображением конной охоты и неспешно добавил:

– Фанатики-нерлиты до сих пор ищут его останки. Говорят, что их вывезли и спрятали где-то в низине. Говорят, что тело Предшественника неподвластно тлению, что он и не мертв вовсе, а спит. Что однажды он проснется, и Земли Эрхегорда обретут своего истинного властителя – черную смерть. «Здесь начинается наша слава и наша погибель».

Сольвин качнул головой, будто извиняясь за то, что упомянул нерлитов с их бунтарским суеверием.

– Не знаю, был ли там Предшественник, а если был, то как избежал тления за все эти века, но под стенами, в глубине Таильской пещеры, Эрхегорд нашел главное – ямы, заполненные всевозможной утварью. Наследие Предшественников. Пластины, чаши, цепи, странного вида шары, обручи, спирали, огромные, больше похожие на оружие, гвозди и другое. Много совсем одинаковых вещей, отличающихся лишь узорами. Да, на них были узоры – тонкие черные прожилки. Все выполнено из одного металла, отдаленно напоминающего медь или потемневшее золото, но значительно более крепкого. Этот металл назвали алианитом, в честь жены Эрхегорда – Алианеллы. А наследие Предшественников назвали лигурами, что на ворватоильском наречии означает «сила».

С этого дня началась слава первого ойгура из рода Эрхегорда и вместе с тем – процветание его Земель.

Лигуры не отличались красотой, в них не было драгоценных вкраплений, но они обладали необъяснимой и часто непредсказуемой силой: влияли на природу, влияли на саму жизнь, делали сухую землю плодородной, больного человека – здоровым, укрепляли сталь мечей и щитов. Невозможно представить, сколь могущественным был народ, выковавший такие предметы. Предшественники… И по-прежнему ни намека на то, почему они исчезли, что погубило их при таком могуществе.

Вернувшись из северного похода, Эрхегорд на два года задержался в крепости Устендол. Распорядился расширить горную тропу, выдолбить в скалах настоящую дорогу, а сам занялся лигурами – тем немногим, что ему и оставшимся в живых четырем спутникам удалось вынести из Таильской пещеры, а заодно обследовал необжитые глубины Пекель-Зорда.

Узнав силу и власть лигуров, Эрхегорд распорядился раздать их своим приверженцам и наместникам городов. Так он начал укреплять и расширять свои владения.

И только Бауренгорд, родной брат Эрхегорда, воспротивился лигурам: «Однажды придет расплата. Быть может, не сейчас, а многие годы спустя, но твою славу сменит твоя погибель. Мы не знаем, как умерли Предшественники. Не знаем, сами они сотворили лигуры или, подобно нам, беспечно нашли их в горах. Но знаем, что ни лигуры, ни физическая мощь не спасла Предшественников от гибели. И мы повторим их судьбу. Только наша участь будет страшнее».

Эрхегорду такие слова не понравились. Он спешно вернулся в Лощины Эридиуса. С боем вошел в престольный Вер-Гориндор. Окончательно утвердил свою власть – объявил себя Венценосным ойгуром всех Земель.

Бауренгорд отправился в изгнание, где и собрал вокруг себя первых фанатиков – основателей ангора[15] нерлитов. Несмотря на их проповеди, лигуры быстро разошлись по городам и последующие века помогали укрощать природу Земель, строить новые крепости, покорять южные селения. Ведь и у нас, в Багульдине, хранится свой лигур.

– Что он делает?

– Укрепляет камень. Делает его крепче дианита. Такой закладывали в крепостные стены на границах. У нас заложили в основание Свирной башни; благодаря ему и, конечно, кумаранскому камню башня выдерживает напор свира, все эти века не знает ни трещин, ни обвалов. «Однажды придет расплата». «Здесь начинается наша слава и наша погибель». Быть может, расплата уже пришла? – Сольвин нервничал и потел все больше. Мокрой тряпкой тер ладони и лоб. Ослабил один из кушаков, то и дело одергивал полы рубахи. – Быть может, Эрхегорд тогда разбудил черную смерть Предшественников – силу, погубившую их и дремавшую бесчисленные века?

– Хубистан? – спросил я.

– Хубистан?.. Не знаю. Разве так уж важно, как это назвать и какую форму оно обретает?

– Почему он не нападал раньше?

– Раньше?.. – Сольвин растерянно пожал плечами. – Раньше тоже случалось всякое… Но люди всегда верили в защиту лигуров. Быть может, Хубистан только сейчас обрел полную силу. Или ждал чего-то…

– Вы думаете, туманом затянуло не только Багульдин?

– Что? – не понял Сольвин.

– Мгла могла покрыть все Земли, – предположил я, по-прежнему считая Хубистан суеверной выдумкой.

– Не думал об этом… – с безумной улыбкой протянул хозяин подворья. – Но… кажется, мы подходим к самому интересному. Я чувствую. Скоро вы все поймете. «Однажды придет расплата»… Ведь в Таильской пещере нашли проход к нижнему горизонту. Лестницу. Она была прикрыта плитой, и ее долгое время не замечали. А тут… И… – Сольвин начал путаться в словах. Его руки дрожали. – За несколько лет до гибели Эрхегорд спустился по ней с отрядом муинов – своих телохранителей. Они… Его не было пять дней. А потом… Он вернулся один. Один. Весь окровавленный, с глубокими гнойными ранами. В одной руке держал меч, в другой – отрубленную голову огромного, прежде неизвестного зверя. Полностью слепого, с роговыми пластинами на коже. Внутренности зверя свисали из шеи и подрагивали, будто были живые. Мерзость… Обман. Будьте готовы!

Сольвин обнажил кинжал. Клинок дрожал в его руке. Хозяину подворья пришлось опереться на стол.

– Как же трудно… Каждый раз… Будьте готовы, он уже близко. Он придет меня убить. Мерзость. Позовите кравчего! Вы не подумайте, я не хочу… Он мог вернуться… Ах нет, ему бы сразу сказали…

Не понимая, что происходит и откуда ждать угрозы, я встал с козетки. Положил руку на рукоять меча. Неотрывно смотрел на дверь. Думал, что она может в любой момент распахнуться. Дверь была закрыта на засов изнутри, но сильный человек при желании мог его выломать.

– Ваш гость будет один? – спросил я.

– Никто не знал, что там случилось, в нижнем горизонте. Никто туда больше не спускался. – Сольвин не слышал меня. – И откуда там взялись дикие звери? Эрхегорда еще неделю била дрожь. Он бредил, кричал. Никогда прежде его не видели таким, даже после самых кровавых сражений с южными племенами. А потом… – Хозяин подворья прикрыл глаза. Его дрожь стихла, но кинжал едва держался в ослабевших руках. – Потом Эрхегорд приказал замуровать вход в Таильскую пещеру. Выставить караул и никогда никого к ней не подпускать. «Однажды придет расплата, и наша слава станет нашей погибелью».

Кинжал выскользнул на камшитный ковер. Мягкий удар.

– Я ведь теперь и хмель почти не пью…

– Что?

Сольвин говорил так тихо, что я с трудом разбирал его слова.

– Под хмелем это быстрее… С тех пор Таильская пещера закрыта. Слава и сила роду Эрхегорда. Вот и все.

Казалось, что хозяин подворья вот-вот упадет. Он навалился боком на стол, и кушаки глубоко впились в живот.

– Он уже здесь. Не дайте ему…

Устав от причитаний Сольвина, от его страха и безумия, я выхватил меч. Быстрым шагом пересек комнату. Рванул засов. На мгновение представил, что сейчас увижу Громбакха, Тенуина и Теора. Подумал, что они решили ограбить подворье, а Сольвин каким-то образом узнал об этом и теперь готовился к смерти. Мотнув головой, отбросил такую мысль. Зная о запланированном ограблении, Сольвин бы точно позвал стражников. Но тогда кого он боялся?

Послышался надрывный, слезный шепот:

– Не уходите… Не оставляйте меня, прошу…

Я толкнул дверь. Слишком сильно. Распахнувшись, она громко ударилась о стену.

– Нет, пожалуйста…

Замер на мгновение. Прислушался. Тишина. Два быстрых шага вперед. Взгляд вправо. Защитное движение мечом, чтобы отразить нападение слева. Развернулся. Никого. Коридор был пуст. По стенам, тихо потрескивая, горели светильники. Синяя тканая дорожка. Резные деревянные панели. Ни грабителей, ни служанок. Никаких гостей.

– Безумие… – пробормотал я, раздраженно вгоняя меч в ножны.

Обернулся, чтобы успокоить Сольвина, сказать ему, что поблизости нет угрозы, и замер на пороге.

– Что же вы медлите?..

Мое дыхание стало громким, прерывистым. Я не сразу понял, что дышу приоткрытым ртом. Настойчиво моргал тяжелыми веками, будто так мог изменить увиденное.

Сольвин, обессилевший, покрытый испариной, лежал на полу. Из-за стола я видел только его голову и плечи. Он с вязким отчаянием смотрел на меня. А рядом с ним, чуть сгорбившись, положив обе руки на каменную столешницу, стоял другой человек. Гость, которого так ждал и боялся хозяин подворья. Это тоже был Сольвин. Его полная копия. Тот же перетянутый кушаками живот, будто свиная колбаса в лавке мясника. Та же синяя рубаха, тот же холщовый фартук. Те же синие, закругленные и перевитые серебристой проволокой усы. И только волосы были другими. Ярко-золотыми, а не темно-каштановыми.

– Скорее, прошу… – сквозь слезы пролепетал лежавший на полу Сольвин.

Я не знал, что делать. Растерянно смотрел на двух одинаковых людей, отличающихся лишь цветом волос. На всякий случай сдавил рукоять меча.

– Убейте его…

Сольвин с золотыми волосами часто дышал, сглатывал. Он будто преодолел долгий подъем в гору, однако нападать на своего двойника, кажется, не думал, смотрел на меня злобно, отчаянно.

– Убейте… Что же вы…

Я не собирался никого убивать. Вошел в комнату. Присмотрелся к новому Сольвину и спокойно спросил:

– Кто вы?

Это мог быть брат. Близнец. Как Швик и Шверк. «Нет… Глупая мысль».

Сольвин с золотыми волосами по-прежнему молчал.

– Как вы сюда попали?

Окна были затворены. Потайных входов в комнату я не видел. Дверь! Я испугался неожиданной мысли. Дверь за моей спиной была открыта. Резко обернулся, ожидая нападения сзади. Никого.

– Нет!

Быстрые шорохи.

Это Сольвин с золотыми волосами бросился на пол – к кинжалу. Схватил его и, одолевая слабость, на коленях заторопился к своему двойнику. При этом не то рычал, не то стонал.

Не было времени закрывать дверь.

Я дернулся вперед.

Оббежал стол. Под ногами скользнул ковер, собрался в глубокие складки. Я удержал равновесие.

Кинжал уже падал на грудь Сольвину, когда я коротким взмахом меча отбил руку нападавшего. Перекатившись на спину, он взвыл со слезами и проклятьями. Держался за рассеченное запястье. Сквозь пальцы сочилась кровь.

Я не хотел его убивать. Но не стал мешать Сольвину с каштановыми волосами, когда тот подобрал выроненный кинжал и, давясь одышкой, подполз к новоявленному двойнику.

Борьба была недолгой.

– Вот, теперь можно и поесть, – улыбнулся хозяин подворья несколько минут спустя. – Прошу вас, видите шнурок с синей кистью? Потяните за него. Нам принесут ужин.

Сольвин преобразился. Ни слабости в движениях, ни безумия во взгляде. Это был прежний хозяин подворья – такой, каким я его видел в последние дни.

– Не поймите неправильно, я вам очень благодарен. Но советую вам с ними не церемониться. Но я вас понимаю. Поначалу бывает трудно. Уж я-то знаю. В первый раз я только убегал. Хотел даже с ним поговорить. А потом он едва не задушил меня. – Сольвин рассмеялся, оправляя кушаки.

Я не переставлял удивляться такой резкой смене настроения.

– Он уже к вам приходил?

– Этот? – Хозяин подворья кивнул на сваленные в углу влажные одежды.

Тело его двойника исчезло. Я упустил этот момент. Только краем глаза заметил, как вдруг просела рубаха и откатились витки серебристой проволоки.

– Приходил. И не раз… Из-за тумана они теперь часто приходят.

– Они?

– Фаиты. Мерзость… – кивнул Сольвин. – Вот вам и наследие Предшественников. Видите ли, в чем тут дело. Нам всем приходится делать выбор. Если выбираешь между запеченным хвойником и тушеной орлушкой, это не беда. Хуже, когда выбираешь между жизнью в городе и странствиями по далеким землям. Между бедной, но любимой невестой и богатой, но нелюбимой. Трудные моменты. Нужно решить, в каком мире жить. Тот мир, от которого отказываешься, умирает, так и не родившись. Все дни живешь в одном мире, а позади оставляешь множество погибших – тропы, по которым так и не пошел. Испугался чего-то, попал под чье-то влияние. Сколько среди нас несбывшихся поэтов, странников, быть может, книжников или придворных служителей? Вы понимаете?

– Продолжайте, – кивнул я.

– Ведь вам это знакомо, не так ли… Всем знакомо. Если б не туман, в этом не было бы ничего особенного…

Пришли слуги. Хозяин подворья распорядился принести ужин и сжечь одежды убитого двойника. Затем продолжил:

– Выбрав иную жизнь, вы со временем становитесь другим человеком. Вы настоящий и вы несостоявшийся – два разных, быть может, мало похожих создания. Вот если б я, как и мечтал в детстве, стал наездником, у меня не было бы такой бочки. – Сольвин с улыбкой хлопнул себя по животу. – Я бы сейчас с собой-наездником не ужился. Подворье требует бережливости, а для коней нужен особый норов. Нам и поговорить было бы не о чем. То есть мне – с самим собой. Понимаете?

Я опять кивнул.

– Раньше мы об этом не задумывались. Некогда. Нужно жить дальше. Зачем вспоминать о несбывшемся? Теперь все стало сложнее. Вместе с туманом, да нет… задолго до тумана в Багульдин пришла болезнь. Но раньше она редко давала о себе знать. А теперь поразила многих горожан.

Видите ли, в тот самый момент, когда вам нужно сделать выбор, когда вы разрываетесь, не зная, на какую из троп вступить, и обе кажутся равными – так, что хочется идти по ним одновременно, – происходит нечто странное. Вы гложете себя сомнениями. Вам становится плохо. Потом приходит краткое мгновение глубокой тишины. И… вы раздваиваетесь. В буквальном смысле. Рядом с вами появляется ваш полный двойник – фаит. Вы соглашаетесь на одну из троп, а ваш фаит появляется нацеленным на другую – на ту, от которой вы отказались. Вы сделали свой выбор, но мир, который вы обрекли на смерть, умирать не хочет. Если отпустить двойника, он будет жить своей жизнью. Вы сможете наблюдать за ним, узнаете, кем бы стали, если б выбрали его тропу…

– Главное отличие – волосы, – растерянно прошептал я.

– Не только это, но да, и золотые волосы тоже.

– Это многое объясняет…

– Различий много. Вы и сами видели. Комендант, конечно, прав. Это мерзость. Какой-то глупый обман. Твердость духа – наша последняя надежда. Вы заметили, какие у него глаза? В них был туман!

– В них было небо.

Слуги принесли ужин.

Во время еды Сольвин продолжил рассказывать о фаитах:

– Раньше их появление могло затянуться на несколько дней. А теперь, когда туман перешел через городские стены, все стало происходить быстрее. Как приступ тошноты. Даже не успеваешь толком задуматься. К этому дню, наверное, каждый пятый в городе увидел своего фаита.

– У одного человека может быть много фаитов?

– Не знаю… Но когда убиваешь двойника, от самой болезни не излечиваешься. Он появляется вновь и вновь.

– Зачем их убивать?

– То есть как? – возмутился Сольвин. – Не поймите меня неправильно, но ведь это мерзость! Это противоречит природе. Это болезнь, и ничего больше. Порождение тумана, заглянувшего в наши мысли, в наше прошлое.

– Чего хотел ваш фаит?

– Мой? – Хозяин подворья смутился. Невесело хохотнул, стал торопливо пережевывать салат из горных цветов. – Не знаю… Не хочу даже думать об этом. Но вы, конечно, заметили, что особенной симпатии ко мне он не испытывал. Сумеречная мерзость…

И ведь первое время никто не знал, что с ними делать. Люди отпускали своих фаитов, разрешали им жить в Багульдине и даже отправляли в другие города. Их становилось больше. Началась путаница. Люди злились, завидовали своим фаитам – то есть, по сути, себе самим, только несостоявшимся.

Тогда начались волнения. Горожане боялись, что двойники с годами вытеснят их из Багульдина. Случилось первое убийство. Пекарь с улицы Красных лун, это восточная окраина города, убил своего фаита, который, в отличие от него, решился переехать в квартал Портных – дальше от друзей и родственников, но ближе к богатым покупателям из квартала Теней. В общем-то заурядная история. Фаит стал богатеть, уже хотел расширить лавку. И ведь оба были по-своему несчастны: один – вдали от родных, другой – в бедности. И пекарь убил своего двойника. Пришел требовать у него часть заработка, говорил, что тот своим успехом обязан ему. Ничего не добился и, взбешенный этим, ударил фаита ножом. Стражники схватили пекаря, отвели в тюремный глот. А потом отпустили – увидели, что тело убитого исчезло. Они же не люди. Туман. Попытка обмануть нас, запутать.

И в Багульдине началась резня. Люди охотились на своих двойников. Наместник и комендант их поддержали. Объявили фаитов мерзостью и приказали убивать. «Каждый должен сам подчищать за собой свою грязь», – говорил Зельгард. И был в этом прав. Конечно, если что, фаит далеко не уйдет, непременно попадется крепостному дозору или привратникам. Но лучше уж действовать самому. – Сольвин с ухмылкой показал кинжал. – Если вы подхватите эту болезнь… Не сочтите грубостью, но всякое бывает. Никто не защищен. И со временем вы научитесь чувствовать приход двойника. Будете заранее готовить меч.

Какое-то время мы ужинали молча. Мне нужно было обдумать все услышанное этим вечером.

– Знаете, что самое интересное? – Сольвин старательно обтирал губы после еды. – Ноил Дор.

– Ноил Дор? – переспросил я.

– Да. Там, на севере, в ясную погоду, если подняться на форпост за Таильской пещерой и достать окуляр – из тех, которыми пользуются разведчики, чтобы смотреть в даль… – Хозяин подворья нарочно растягивал слова, уверенный, что я заинтригован. – Так вот там, среди гор, можно рассмотреть массивные шлифованные стены.

Никаких башен или строений, только стены. Поначалу даже думали, что это просто отвесная скала. Но потом разглядели соединительные швы между гигантскими плитами.

С тех пор говорят, что там – еще один город Предшественников, Ноил Дор. Быть может, не такой пустой, как Пекель-Зорд. Быть может, там сокрыты и другие гробницы. Быть может, там вовсе прячутся живые Предшественники или их потомки.

Приблизиться к тем горам никому не удавалось. Нужно пройти бесконечные гряды Гиблых сопок, ледяные провалы и насыпи. И все это – в жуткий холод. Потом еще карабкаться вверх по заснеженным предгорьям… Любопытно, что там, за стеной Ноил Дора?

– Да, – кивнул я.

Но значительно больше всех загадочных и недостижимых стен меня сейчас интересовало то, как фаиты Швика и Шверка рассекали туман. Почему он перед ними расступался? Чем именно они занимались в «Хозяйнике Анаэллы»? Как смогли выжить, если фаитов принято убивать?

Этих вопросов я не мог задать Сольвину. Как не мог рассказать ему о браслете на запястье правой руки. Сейчас я бережно ощупывал его под столом и вспоминал только что услышанную историю Эрхегорда Великого. Собственно, это был не совсем браслет, скорее уж согнутая в кольцо пластина из светлого, похожего на медь металла. По всему браслету тянулись прерывистые линии черных прожилок, из которых складывался однообразный узор. Некоторые линии на конце были закруглены в спираль. По нижней стороне браслета шел широкий шлифованный рубец с тремя параллельными желобками, будто предназначенными для крепления к чему-то. Я не снимал браслет уже много лет, но не из любви к нему. Именно он заставил меня три года назад оставить родной дом. Бежать, скрываться от преследователей. Именно он привел меня в Земли Эрхегорда, а значит, и загнал в ловушку Хубистана. Я знал, что показывать его здесь опасно, поэтому старался прикрывать рукавом.

Снять браслет было невозможно. Он полностью покрыл запястье и буквально врос в кожу, стал частью моего тела, а вырвать его с кровью я бы не решился. Порой мне казалось, что сам сустав под ним тоже стал металлическим; это не ограничивало его подвижность, однако чувствовать, будто твоя кисть держится на шарнире, поначалу было неприятно.

В браслете была причина моих скитаний, которые, как я надеялся, окончатся в Землях Эрхегорда, в этом таинственном Западном Вальноре. Я был близок к цели и теперь, после всего услышанного, думал лишь о том, как одолеть очередное препятствие на пути – сумеречное воинство Хубистана, воздвигнутую им стену мглы.

– Я вам так скажу. Это все девичьи забавы, – глухим басом заявил Орин.

Как и прежде, каменщик говорил, ни к кому не обращаясь лично. Изредка поглядывал на Тирхствина, а чаще смотрел на сидевшего рядом сына, Эрина.

– Этим никого не удивишь. Шоэнгар и его отец правильно делали, что читали о царстве Махардишана. Там есть, чему поучиться. Нашим скрягам не понять.

Орин будто невзначай посмотрел на Тирхствина. Наместник на его взгляд не обратил внимания.

– Один баштан своих врагов заживо муровал в стену. Так, чтоб голова оставалась. Кого помельче, всякую безродную шебурху, муровал на дворцовой кухне. Кухарки затыкали себе уши воском, чтобы не слышать криков. Варят, парят, рубят, а эти в стене торчат. Нюхают и воют. – Орин отрывисто хохотнул. – Долгая, голодная смерть. Баштан потом наслаждался едой, пропитанной стонами и мольбами врагов. Говорил, это хорошо для пищеварения. И все было справедливо. По произволу никто в его стены не попадал. «Каждому пусть воздастся». Тех, кто из знати, тоже муровал, но уже в торжественном зале. Чтоб любовались его застольями. Чтоб кричали проклятья. Чтоб давились слюной и кровью. Каково?!

Голос Орина гулко расходился под сводчатым потолком.

– Это вам не птичек подвешивать, – добавил каменщик.

Я невольно посмотрел на закрепленные вдоль карниза клетки с притихшими виалутами. Очаровательные создания: с густыми синими перьями, с длинным золотистым клювом. Они реагируют на звуки. Шум их усыпляет. Зажмурившись, они все глубже оседают в своем оперении, даже не шевелятся. Но как только застольные разговоры стихают, они начинают один за другим просыпаться. Затягивают свою песню – от самых тихих, нежных мелодий, пока еще слышны голоса людей, до громкой трели, когда они остаются в одиночестве.

– Ну а главных врагов он муровал в стены своей опочивальни! – Орин рассмеялся глубоким басом.

За столом, среди гостей, послышались недовольные перешептывания и сдавленные смешки.

Сейчас, стоя на аллее Памяти, возле массивной балюстрады, за которой начиналась стена тумана, я отчего-то вспоминал именно каменщика Орина из рода Торгорда, чьи владения так заинтересовали Теора и который, несмотря ни на что, готовился к ярмарке.

Это был невысокий, но очень крупный мужчина. Он едва помещался на стуле, то и дело с явным недовольством ощупывал подлокотники, будто хотел их раздвинуть. Его густая борода была выкрашена в яркий желтый цвет, перевита серебряными нитями и скреплена множеством черных колечек с вкраплениями лазурита. Заостренный по краям костяной полумесяц удерживал на голове тяжелый пучок волос. Все это создавало грузный, надменный и отчасти жестокий образ. Сигвы на правой щеке говорили о принадлежности к древнему роду, чей основатель Торгорд служил Венценосному Миносу ас Айнуру, праправнуку Эрхегорда Великого. На левой руке Орина была узорчатая сигва в виде оруны, которую иначе называют каменным цветком; она растет высоко в скальных расщелинах и цветет тяжелыми серыми бутонами, которые издалека можно принять за каменный окатыш.

Сидеть рядом с Орином было неприятно. Отталкивал даже насыщенный коричный запах его богатых одежд. К счастью, справа от меня сидела дочь наместника, Миалинта, – девушка, в ожидании которой я теперь стоял на аллее Памяти, неспешно переступал по резным плитам, прикасался к большим листьям цветущих карнаций, а под прикрытием этой беспечности взволнованно осматривал ближайшие строения и лабиринт Городского сада – искал путь к отступлению. Встреча с Миалинтой могла закончиться плохо. Она была первой, кто узнал мою тайну.

К этому дню почти не осталось надежды покинуть Багульдин. Я узнал про фаитов, про Хубистан, про исчезнувшего в тумане гонца Иодиса, но во всем этом не было ни намека на то, что делать дальше. Последней зацепкой остался «Хозяйник Анаэллы». Я был уверен, что следопыт с охотником о многом умолчали, но отправиться к ним напрямую было не менее опасно, чем просто уйти во мглу в надежде самостоятельно найти путь в низину, к лесному городу Целинделу. Так или иначе, прежде чем что-либо предпринимать, я должен был воспользоваться приглашением и посетить резиденцию наместника. Мои надежды на званый обед отчасти оправдались. Но только отчасти. Вздохнув, я опять посмотрел на стену тумана и лишний раз тронул ножны.

Резиденция Тирхствина располагалась на западной окраине Багульдина. Это было широкое каменное здание, одно из старейших в городе. Его внешние стены были сложены из неотесанных глыб карнальского камня. В каждой глыбе виднелось резное углубление с зубцами. Когда дул ветер, они начинали гудеть – издавали долгие мягкие звуки, и получалось нечто похожее на приглушенную игру земляного оргáна. Мастера так всё устроили, что в разное время года тональность этих нот менялась – от высокой, жизнерадостной летом, до низкой и укутывающей сном зимой.

Перед резиденцией был устроен сад, в котором среди живых цветов вперемежку стояли цветы каменные. Они были искусно раскрашены, и отличить их можно было лишь при ветре, когда живые начинали покачиваться. Парадные гвардейцы у главного входа тоже стояли и каменные, и настоящие. Они были полностью закованы в желтые латы, и различить их удавалось опять же при ветре, когда на шлемах трепетал плюмаж.

– Вы остановились в «Нагорном плесе»? – сидевшая напротив меня Алеандрина, племянница наместника, подалась вперед, словно хотела, чтобы я лучше ее разглядел.

Званый обед был не таким людным и жизнерадостным, как мне представлялось. Впрочем, это вполне объяснялось печальным положением города. За большим столом на тридцать мест сейчас сидело лишь одиннадцать человек. Из них хоть какой-то задор общему разговору старалась придать именно Алеандрина.

– Да, в «Нагорном плесе», – кивнул я.

– А вы знаете, что он назван по угодьям нашего замечательного наместника?

– Вашего дяди? – с улыбкой спросил я.

– Именно! – Алеандрина радостно хлопнула в ладоши. Посмотрела на понурого, осунувшегося в своем наместном кресле Тирхствина и продолжила: – Там очень красиво! Ровное поле горного хмеля. – Она мечтательно вздохнула. – Знаете, будто зеленое озеро в каменной купели!

– Самое смешное, она там никогда не была, – шепнула мне Миалинта.

Я не ожидал такого замечания. Прежде дочь наместника ко мне не обращалась и, уж конечно, ничего не говорила шепотом.

– А хмель с этого поля известен далеко за пределами Восточных Земель, – продолжала Алеандрина. – Говорят, в Кирандоле трактирщики отпускают его по два серебряных четвертака за крынку!

– Сейчас можно поднимать цену, – буркнул сидевший рядом с ней муж. – Новый подвоз будет не скоро.

– А вы знаете, – басовито передразнивая Алеандрину, сказал Орин, – что подворье «Нагорный плес» принадлежит мне?

– О да! Замечательное подворье! – вежливо кивнула племянница наместника.

Я понуро слушал этот разговор. Пустые застольные слова меня сейчас интересовали меньше всего. Я успел спросить Орина, знает ли он проводника, который мог бы провести к Целинделу или, по меньшей мере, обучить самостоятельно ходить через туман, но в ответ каменщик рассмеялся. Сказал, что не привык общаться с безумцами и поэтому познакомить меня с ними не может. Теперь с каждой минутой чувство, что я напрасно ждал помощи от гостей званого обеда, усиливалось.

Когда распорядитель привел меня сюда, здесь еще никого не было. Только виалуты нежно тянули свою песню.

Приемный зал напоминал перевернутую лодку. Его стены плавно переходили в ребристый веерный свод, конек которого украшали резные фигуры животных. Возле угловых колонн высились статуи основателей города, а с их вытянутых рук на цепях свисали открытые чаши светильников. На одной из стен открывался небольшой балкон для частных бесед с монолитной резной балюстрадой, небольшим столиком и тремя деревянными стульями.

Оставленный наедине, я неспешно прогулялся вдоль каменных стеллажей с книгами и резными фигурками. Среди унылого собрания наместных актов увидел искусное издание «Миарской правды» – главного свода всех законов Земель Эрхегорда. На другой полке мне встретился еще более любопытный фолиант – Бирюзовая книга: «Легенды и предания о жизни Акмеона, истории его земных воплощений». Я хотел достать ее, прочесть хотя бы оглавление, но тут возвратился распорядитель, а с ним пришли первые гости: Алеандрина с мужем, два знатных каменщика и жена коменданта, Оэдна, со своим племянником.

Алеандрина была одета богато и до нелепого пестро. Ее платье начиналось широкой шуршащей юбкой с множеством складок и пуговиц, продолжалось каркасом, обтянутым плотной лоскутной тканью из синих, зеленых, желтых полос, и венчалось стоячим кружевным воротом из тончайших пластинок карнальского камня с вкраплениями драгоценных камней.

Едва служанки вынесли первые блюда, Алеандрина, похлопывая в ладоши и смеясь, засыпала меня вопросами о моих приключениях, о том, каких людей я встречал, в каких городах бывал и что интересного там видел. Я отвечал, по возможности, подробно, но Алеандрину мои ответы явно расстроили. Она слушала с улыбкой, но смотрела на меня быстро скучневшими глазами – возможно, ожидала услышать что-то более уморительное или пикантное.

Позже, когда музыканты стали негромко играть на виалоне и аркебуле, когда голоса гостей сменились однообразным лязгом столовых приборов, Алеандрина взяла разговор в свои руки.

– А вы знаете, что в Харгое появился Дергач? Его теперь так называют.

Племянница наместника говорила быстро, напористо. Каждое из ее слов торопилось наступить на пятки другому и в свою очередь опасалось, что на пятки наступят ему.

– Он из богатого рода, но его никто не принимает. Потому что он всегда дергается. Да-да-да. У него страшная аллергия на комаров, от одного укуса его раздувает, как шар. Он постоянно мажется турцанской мазью и пахучими маслами. Этого запаха боятся не то что комары, даже собаки убегают. Что говорить про людей! Но ему этого мало. Он еще приучил себя постоянно дергаться, чтобы ни один комар не сел на кожу. Представляете? Говорят, даже во сне дергается. Однажды, пока спал, так раздергался, что поколотил лежавшую рядом жену. Она теперь его боится. Ждет, пока он захрапит, и уходит на другую кровать!

Алеандрина звонко рассмеялась. Каменный ворот покачнулся на шее, словно веер. Только муж ответил ей коротким смешком, но Алеандрину это не смутило, она продолжала говорить про Дергача.

– Вам интересно? – шепнула Миалинта.

Я неопределенно повел головой.

– Самое смешное, она это все сама выдумывает.

– Эти истории?

– Да. Ей скучно. Уже месяц не было ни новостей, ни слухов. Нечем делиться. Вот и придумывает.

– И все это понимают?

– Да. Но ведь в настоящих слухах правды тоже немного. Значит, особенной разницы тут нет.

Продолжая говорить, Миалинта чуть наклонилась ко мне, и я уловил ее запах – смесь червоцвета и адельвита. Одета она была значительно проще своей двоюродной сестры. На просторной шелковой юбке не было никаких украшений. Синяя корсетная рубашка едва прикрывала ключицы – оставляла открытыми сигвы на шее и левом плече. Длинные черные волосы были переплетены белыми сеточками и крепкими гроздьями спускались по спине. На гладкой светлой коже лицевые сигвы выглядели особенно ярко и красиво.

Уже тогда я заметил, что Миалинта с любопытством поглядывает на мой браслет. Тот изредка показывался краешком из-под рукава. Подумал, что браслет заинтересовал девушку тем, что так плотно сливается с кожей, но ошибся. Миалинта знала о нем больше меня. В этом была надежда и одновременно – опасность. Я уже слышал достаточно за последние дни и не сомневался, что за такое украшение в Землях Эрхегорда могут без промедления лишить жизни.

За спиной девушки стояла служанка – странная женщина с бледным, мертвенным лицом, которая за весь званый обед не проронила ни слова. Строгое серое платье, белый передник, кружевной чепец. Она безучастно смотрела на стол, ни в чем не помогала ни стольникам, ни своей хозяйке. Я с любопытством поглядывал на нее, пытаясь угадать отведенную ей роль. Даже попросил наполнить мою чашу ягодным соком, когда других стольников не оказалось поблизости, и этим отчего-то удивил всех, кто меня услышал. Алеандрина, ее муж, Эрин и Миалинта с удивлением посмотрели на меня, затем в сторону служанки. Должно быть, я нарушил какое-то неизвестное мне обеденное правило. Решил, что вполне обойдусь и без ягодного сока, и со служанкой заговорить больше не пытался. Лишь изредка поглядывал на нее, но, заметив, что мой взгляд то и дело перехватывает дочь наместника, перестал делать даже это, чувствуя себя неловко. Тогда я и не догадывался, что с Миалинтой меня ожидает личная встреча.

Девушка задерживалась. Я ждал ее на аллее Памяти не меньше часа. Мне это не нравилось. Было бы глупо вот так угодить в западню. С другой стороны, если дочь наместника задумала что-то плохое, она могла бы распорядиться не выпускать меня из резиденции или выдать в сопровождение стражников. Сейчас я мог легко сбежать. Если б не туман, я бы так и поступил – при первой возможности уехал из города. С другой стороны, это было глупо. Ведь я три года ехал в эти Земли только из-за браслета… Сейчас меня терзали страх и противоречивые мысли, я хотел одного: чтобы скорее пришла Миалинта.

– Они бы еще козьим пометом кормили, – тихо, почти шепотом пробасил Орин. Он обращался к сыну, Эрину, но его явно слышали и другие гости. – Или кошачьими погадками. После такого обеда дома обедают еще раз.

Эрин пожал плечами. Уныло перекатывал запеченные с рыбьим мясом щавельные шарики, смотрел в тарелку и отцу не отвечал. Худой, почти субтильный, одетый в легкую коричневую пару, он меньше всего был похож на каменщика знатного рода. Судя по ухоженным кистям с витиеватыми сигвами, за инструменты Эрин брался не часто.

Его отец с недовольством встречал каждое новое блюдо, словно пришел на званый обед только для того, чтобы высказать свое неодобрение работой местных кухарок. Нахмурившись и снисходительно посмеиваясь, смотрел на крапивный суп с нарезкой вухлы и хлебными корками, на салат из огурцов, овечьего сыра, миндаля и петрушки, косился на яйца, фаршированные трюисами, на ломтики пустольдея в черичном и чесночном соусе, на травяную смесь коралловой олы, сыти и можжевельника и на многое другое, расставленное перед ним в фарфоровых вазах, судках и мисках.

– Они думают, тут бараны вышли на выпас.

Остальные гости недовольства не высказывали, но за столом чувствовалось напряжение. Его не могла развеять даже говорливость Алеандрины.

– Но это не всё! – Она делала вид, что обращается к мужу, но говорила так громко, чтобы все могли ее слышать. – В одной деревушке нашего замечательного Целиндела лесничим назначили Хруста. Да-да-да. – В такт словам Алеандрина постукивала ногтем по столу. – Где-то на болотах он подхватил болезнь суставов и теперь весь хрустит. В тишине на весь дом слышно, как он идет. Говорят, люди не пожимают ему руку, потому что это неприятно. Представьте, что в вашей ладони разом хрустнули все его пальцы!

– Сегодня у нас запеченные марлы. Приходите. После такого обеда захочется хорошо поужинать. Не думаю, что сейчас где-нибудь еще запекают марлов, – шептал Орин сидевшим напротив него каменщикам.

Каменщики благодарно кивали и, поглядывая на Тирхствина, соглашались. Наместник за весь обед не произнес ни слова. Он неторопливо ел, изредка улыбался словам дочери и сидевшей поблизости Оэдны, но чаще думал о чем-то своем: смотрел пусто, глухо, будто давно потерял себя в тумане и уже не надеялся вернуться в Багульдин. Свободный желтый костюм не мог скрыть его сутулости и общей слабости.

Даже богатые одежды Тирхствина смотрелись уныло. Рукава его шелковой лиолы были перехвачены золотыми кольцами. В длинных седых волосах виднелась золотая проволока. По щекам и лбу тянулись сигвы богатого рода. И на всем этом лежал отпечаток безразличия.

– Вы знаете, как готовят марлов, которыми так хвастает Орин? – шепотом спросила Миалинта.

– Нет, – признался я, – даже не слышал о них.

– Это красивые птицы из Деодрельского леса. Чем-то похожи на рябчиков, только крупнее. Но их нельзя просто так подстрелить, нужно перед этим как следует напугать, чтобы они выпустили едкую защитную струю. Иначе все мясо пропитается этой отравой и будет жестким.

– А вот одного из пекарей в Матриандире все называют Волосом. Да-да-да. Очаровательная история. Однажды стражник нашел в его пироге волос. Рассвирепел, конечно, и устроил пекарю взбучку. Вся улица смотрела!

– В эти стены я бы никого не муровал. На такую жестокость не пошел бы даже баштан. Смотреть, как знатные люди жуют траву? Ну уж нет! Тут язык себе откусишь, чтобы подавиться и не смотреть на это издевательство.

– Чем сильнее напугаешь, тем лучше. Охотники для этого хватают птенцов из гнезда. И начинают на глазах марла их душить. Чтобы вся струя вышла, без остатка.

– Пекарь так перепугался, что теперь сбривает с себя все волосы. Даже брови выщипывает! Над ним смеются, а он не может остановиться. И от своих детей требует того же. Да-да-да. Бегает за ними с ножницами и пинцетами. Кого схватит, всего общипывает. Как-то отловил соседскую собаку и тоже обрил на всякий случай. Говорят, она теперь похожа на крысу.

– Когда пройдет ярмарка, устрою настоящий званый обед. Вместе посмеемся над шебурхой, которая разбежалась. Тумана испугались! Они бы лучше теней боялись. И своих жен.

– Мясо у них, в общем, обыкновенное. Думаю, нашему Орину больше нравится то, как на марлов охотятся. Он бы со своим баштаном сдружился! – Миалинта усмехнулась и неожиданно спросила: – Откуда он у вас?

Застольный гул для меня разом стих. Слова гостей стали неразборчивыми. Серые шершавые голоса. Будто и не голоса, а пустой шелест ветра в ветвях.

Я сразу догадался, что девушка имеет в виду браслет, но изобразил удивление:

– О чем вы?

Я понимал, что нужно быть осторожным. Нельзя совершить ошибку. Нельзя привлекать внимание.

– Вы знаете о чем. О вашем браслете. Откуда он у вас?

Мысли терялись, тонули в вязком фоне застольных историй. Я слышал только собственное сердцебиение и то, что говорила Миалинта. На мгновение пожалел, что сижу без оружия, – меч еще в парадном зале забрал распорядитель.

«И что бы ты сделал?» – усмехнулся я своим мыслям.

– Вы что-то знаете о нем? – ответил я вопросом на вопрос.

– А вы?

Надо было рискнуть. Однажды все равно пришлось бы это сделать.

– Не так много, как хотелось бы.

– Даже так? – удивилась Миалинта. – Любопытно.

– Вы не ответили.

– Вы тоже.

На четвертую смену блюд принесли сладости. Я лишь рассеянно взглянул на поставленные передо мной кориандровые завитушки, пирог с соком эльны, сладкие идисы и персиковый штраул.

– Вы ведь недавно у нас? – прошептала Миалинта.

– Достаточно давно, чтобы меня насторожили ваши вопросы.

– Даже так?

– Как я понимаю, здесь такой интерес не может быть праздным.

– Ведь вы… – Девушка задумалась. – Теперь я понимаю.

– О чем вы?

– Кажется, я могу рассказать вам кое-что интересное. О вашем браслете. Ведь вы в наши Земли только из-за него приехали, я права?

– Я пишу путеводник.

– Ну да.

– Но готов вас выслушать.

– Конечно. – Миалинта улыбнулась. – Я расскажу, но для начала попрошу об услуге.

– Слушаю.

– Не здесь. И не сейчас. Позже.

Стольники разливали смородиновый чай и перед каждым из гостей ставили серебряную пиалу с небольшой сахарной головой и ажурными щипчиками.

…Прошло два часа, прежде чем появилась Миалинта. Она по-прежнему была одета в шелковую юбку и корсетную рубашку, но теперь накинула путевой плащ с глубоким капюшоном.

– Простите. Я не думала, что так задержусь. В последние дни все сложнее выйти без слежки.

– За вами следят? – удивился я.

Миалинта не ответила. Приблизилась к балюстраде. Я покорно последовал за ней.

– Вы без служанки? Я думал, она не отходит от вас ни шаг.

– Да. Не отходит.

Я растерянно пожал плечами. На всякий случай огляделся. Служанки поблизости не было.

– И она всегда такая молчаливая?

– Думаю, она могла бы с вами поговорить, если б вы этого захотели. Но сомневаюсь, что в этом есть нужда.

Странный ответ. Как и само поведение девушки, которая сейчас всматривалась в туман за балюстрадой. Аллея Памяти – западная окраина Багульдина. Здесь начинался горный обрыв, поэтому городских стен не было.

– Скажите, что вы там видите? – Миалинта указала в туман.

Я неуверенно пожал плечами:

– Мглу.

– Да… Я вижу больше. Ведь мы на краю пропасти. Здесь когда-то задували сильные ветра. А сейчас, – дочь наместника вытянула руку, – сейчас тут стена забвения. Но, знаете, я вижу прежний простор. Отсюда открывался вид до Хамаруданского хребта. Под нами среди темных лесов стоит Целиндел. За ним – поля, холма, озера. Села и заимки. Реки и лощины.

В хорошую погоду был виден цветочный город Нилм, малые города Меилтон, Дар-Ус и Дар-Иден, город пасечных долин Розбарг. Я здесь часто гуляла. Смотрела на желтую змею Кумаранского тракта. Думала, что однажды отправлюсь по нему путешествовать. Открывать для себя новые Земли.

Миалинта неспешно пошла вдоль балюстрады. Она по-прежнему не снимала капюшон, опасаясь, что кто-то из случайных прохожих узнает ее.

– Что вы знаете о моем браслете?

– Я расскажу… – Миалинта медленно произнесла эти слова и посмотрела на меня из-под капюшона.

При свете вечернего, спрятанного за мглой солнца я хорошо видел кончик ее прямого носа, светлые губы, округлый подбородок и щеки, украшенные сигвами. Дочь наместника. Наследник рода Аргоната.

– Но для начала попросите об услуге?

– Да.

– Я вас слушаю.

Девушка отвернулась от балюстрады. Пройдя мимо цветущих кустов и каменных лавок, перешла на широкие плиты – аллею Памяти.

– Взгляните.

На плитах были вырезаны изображения – выпуклые, с острыми каемками. Шагать по ним было неудобно.

– Каждый из них символизирует трудности, с которыми столкнулись наместники Багульдина. Во всех городах Земель есть такие аллеи. Новый наместник, получив дозволение править городом, проходит по ней босиком. И он должен гордиться, если его ступни после такой прогулки покроются кровью. Еще больше он будет гордиться, если в его правление на аллее появится новая плита. Каждая из них – символ преодоленных бед. Как видите, аллея Багульдина длинная. Голод. Землетрясения. Соляная оспа. Оспа была самым страшным испытанием. Тогда пришлось открыть заслонки Свирной башни, и огненный свир залил весь город. Это был единственный способ остановить болезнь. Местные жители пожертвовали собой, чтобы не пустить оспу в низину.

– Они сами собой пожертвовали? Или выбор за них сделал наместник?

– Выбор сделал ойгур, а местные жители не противились. Понимали, что в любом случае не выживут.

– И все погибли?!

– Кроме тех, кто укрылся в кузнях. Туда пускали после карантина. Спасли здоровых. А болезнь выжгли вместе со всеми паразитами, грызунами и деревянными строениями. Но это все – отголоски очень далеких времен. Мы разучились бороться. И это нас погубит.

– Надеетесь, что ваш отец оставит здесь плиту с туманом?

Миалинта не ответила. Вернувшись к балюстраде, долго молчала. Вновь подняла руку, будто хотела почувствовать пульсацию тумана, до которого, однако, дотянуться не могла. Его гигантская блеклая портьера свешивалась с неба. Здесь не было ни домов, ни башен, которые бы отгораживали мглу. Казалось, мы стоим в самом изножье отвесной кручи, столь массивной, тяжелой, неодолимой, что в ее близи невольно чувствуешь себя ничтожно маленьким, беззащитным.

– Мой отец слаб. Он так и не смирился со смертью Клеантии, своей жены. Моей мамы… Чувство вины иссушило его. А другие… Каждый занят своим безумством. Зельгард во всем винит фаитов, отдает все силы на их истребление. Требует убивать каждого двойника. Вот и сегодня вечером состоится казнь. Два десятка двойников.

– Казнь?

– Да. Комендант с удовольствием бы провел ее публично, на Ярмарочной площади, но отец, к счастью, запретил. Зельгард всегда ненавидел этот город и, кажется, только счастлив, что может убивать его жителей, пусть и в виде фаитов.

– Комендант ненавидит Багульдин?

– Да. В сущности, его сюда сослали после Третьего Южного восстания.

– Он был среди восставших?

– Нет, что вы! Он служил в гвардии. И хорошо служил. Но под конец сделал неправильный выбор… Он сам виноват. В любом случае это давняя история. А теперь он показывает людям, как фаиты исчезают. Кричит, что это мерзость.

– Вы так не считаете?

– Не знаю…

Миалинта опять шла вдоль балюстрады и на ходу задумчиво ощупывала под плащом свою руку.

– Фаиты и туман связаны, но никто не понимает как. Кто-то говорит, что двойники стали появляться из-за мглы. Другие уверены, что все случилось наоборот – появление двойников привлекло туман. Но разве они виноваты? Каждый из фаитов – это мы сами, наши несбывшиеся мечты. Жизнь, которой мы испугались.

– Комендант бы с вами не согласился.

– Да… Зельгард думает, это обман и болезнь. Все несостоявшиеся жизни – мерзость и не заслуживают пощады.

– Убирать за собой свою грязь.

– Вижу, вы успели наслушаться его речей.

– У меня была возможность.

– Знаю. Поэтому я и позвала вас на обед.

– Вы?

Я с удивлением посмотрел на Миалинту, надеясь рассмотреть под тенью капюшона ее глаза.

– Да. Услышала про Оэдну… Вы за нее вступились. Редкое событие для нашего города. Еще и в ратуше. Вам повезло, что люди коменданта не убили вас.

– Он хотел отправить меня на Гадрильскую лестницу, но потом решил, что будет забавно наблюдать за мной в городе.

– Это в его духе… От Зельгарда помощи нет. За последний месяц он перебил сотни фаитов, но мгла не отступила. Это не выход.

– А Городской совет? Я слышал…

– Пустые разговоры. Все думают только о себе. Орин обезумел. Все его мастерские работают на пределе. Хочет обогатиться на ярмарке. И знаете что? Он порой настолько спокоен, уверен в своем будущем…

– Орин знает что-то скрытое от вашего отца?

– Может быть… А сейчас он скупает таверны, подворья, торговые лавки, мастерские портных и скобянщиков, даже крестьянские поля… И все – по ничтожной цене, у тех, кто не верит в спасение. Над ним даже посмеиваются. Говорят, он скупает туман.

– Люди думают, что Багульдин станет сумеречным.

– Не все. Но Орину достаточно. Над ним и раньше смеялись, однако его это не останавливает. Два года назад он приобрел старую, заброшенную ветку Карнальской каменоломни. Каменоломня давно выработана, но кто-то нашептал ему, что ветку закрыли преждевременно. Орин поверил. Безумная, отчаянная попытка обогатиться. Хватило одного месяца пустых работ, чтобы понять их бессмысленность.

Но такие ошибки только раззадоривают Орина. И остановить его невозможно. Туман для него стал настоящим подарком. По крайней мере, так он думает.

Отец вынужден в свою очередь выкупать другие дома, чтобы не потерять город. Он надеется потом вернуть их прежним владельцам по такой же цене. И знаете, что самое смешное? Если туман отступит, Орин первый отправит гонцов к эльгинцам[16] в Матриандир с донесением, что наместник Багульдина воспользовался общим несчастьем и по дешевке отбирал у своих горожан все самое ценное. Уверена, он так и сделает.

– Орин сам бы не отказался пожить в резиденции наместника?

– Наследников Торгорда давно изгнали из престольного Вер-Гориндора. Говорят, что изгнали несправедливо, по навету одного из приближенных к ойгуру, но сейчас это не имеет значения. Орин мечтает вернуть богатство и силу своему роду. Возвратиться на Эридиус и восторжествовать. Если не самому, то, по меньшей мере, в виде своего наследника.

– Эрина?

– Да. Хотя Эрин, кажется, не очень доволен такими планами… Благоразумие моего отца было тюрьмой для Орина. А теперь все изменилось. Отец ослаб, и Орин пользуется этим. Делает все, чтобы наш город стал здравным. Хочет, чтобы к нам приезжало отдыхать как можно больше богатых семей. Уже несколько лет строит таверны и постоялые дворы в отдаленных селах, на откосах, возле термальных источников. Возглавив Совет, стал требовать, чтобы город проложил новые горные дороги, очистил и расширил источники, чтобы выделил переселенцам свободные земли на Айликменском плато. Теперь ходит на званые обеды. Всегда ворчит. Возмущается то едой, то музыкантами, то гостями. Показывает свою силу. Даже хотел устроить Эрину свадьбу со мной…

– Что именно случилось с вашим отцом?

Миалинта, дойдя до конца балюстрады, развернулась и зашагала в обратном направлении.

– Сейчас это неважно.

– А что важно?

– То, что стена тумана не остановилась. Она продвигается. На шаг, на полшага в день, но приближается. Гибель города – вопрос времени. Я не верю, что мгла уйдет сама по себе. – Миалинта выговаривала каждое слово быстро, с силой. – Фаитов убивали – не помогло. Отправляли гонцов – не помогло. Жгли костры – не помогло. Помощи от эльгинцев нет. Осталась последняя надежда.

– Какая?

Дальше Миалинта шла молча. Я терпеливо ждал, когда она ответит на вопрос.

– Когда туман перешел за городские стены… Я ведь думала, это сплотит людей. Понимаете? Думала, все объединятся и будут вместе искать спасения. А что в итоге? Все продолжают жить, будто ничего не случилось. Первые дни была паника. Крики, драки на улицах. Беженцы из восточных кварталов, крестьяне. А потом… потом все затихло. Люди ходят в таверны, продолжают семейные ссоры, спорят о всякой ерунде. Алеандрина выдумывает глупые истории, смеется. По-прежнему считает, что все завидуют ее положению. Наряжается для званых обедов. Хочет быть в центре внимания. Орин сидит в мастерских и хвастает запеченными марлами. Как это глупо… Разве так бывает? Люди радуются, что запасли к ярмарке провизию и теперь могут вкусно и сытно обедать без всяких подвозов. Торгуются за лишний четвертак и жалуются на несвежие овощи… Разве можно объедаться и болтать, когда над тобой нависла стена забвения?

– А вы предлагаете молиться и плакать?

– Странно это слышать от вас… Нет, я предлагаю бороться. До конца. Так поступали наши предки. Иначе они бы не выжили в этих Землях.

– Но как сражаться с туманом?

– Мы должны отправиться к тому месту, где все началось.

– Вы знаете, откуда пришел туман?

– Нет. Но я знаю, где появился первый фаит.

– И что вы собираетесь делать?

– Там будет видно. Других вариантов не осталось. Это наша последняя надежда. И вы мне в этом поможете.

– Я? Но как?

– Будете меня сопровождать.

Я невольно усмехнулся. Мне нравилось то, с каким порывом говорит дочь наместника, но ее предложение казалось безумным.

– Подземелье Искарута. Село бедняков на окраине Саэльских лугов. Туда ведет тоннель из кузен, но в кузнях стоят стражники. Они сразу донесут Зельгарду. Его люди легко догонят нас. Нельзя рисковать. Отец поручил коменданту следить за мной, и у него это неплохо получается. По тоннелю мы сможем вернуться, но туда нужно идти по поверхности – в тумане нас будет сложнее отыскать. Идти, к счастью, не так далеко.

– В тумане все далеко.

– Вы боитесь?

– Я не понимаю.

– Послушайте. – Миалинта вздохнула. – Если останетесь в городе, погибнете. Мгла рано или поздно накроет Багульдин. Сбежать вам не удастся. До Целиндела путь давно закрыт. Ваш единственный шанс остаться в живых – помочь мне. Я вам ничего не обещаю, кроме шанса на спасение. Разве этого мало?

– Почему именно я?

– Буду с вами честна. И надеюсь на вашу честность в ответ.

Я пожал плечами.

– Большинство моих друзей пропало в тумане. Они… они пытались найти решение. К сожалению, тогда я еще не знала о Подземелье Искарута. Точнее, не знала, что… Теперь осталось не так много людей, которым я доверяю. Но и они сидят под замком.

– Почему?

– Отец боится, что мы уйдем к Подземелью.

– Почему он сам не отправит туда разведчиков?

– Отправлял. Они не вернулись.

– Хорошая история…

– Вы предпочитаете остаться здесь и покорно ждать забвения? Поверьте, оно хуже смерти.

– Верю.

– Вы были одни. Без оружия. В ратуше незнакомого города чужих Земель. В окружении стражников. Перед лицом коменданта. И пытались спасти женщину, которую увидели впервые. О чем вы думали в те мгновения?

– Сомневаюсь, что я вообще о чем-либо думал.

– Об этом и речь. Такому человеку я могу довериться.

– Не делайте поспешных выводов.

– К тому же вы путешественник. Судя по вашим рассказам, вам не раз доводилось рисковать жизнью.

– На вашу сестру мои рассказы впечатления не произвели.

– Двоюродную сестру.

– И тем не менее.

– Послушайте, мне не нравится наш разговор. Я отправлюсь в Подземелье. С вами или без вас. Но если вы хотели, чтобы я рассказала вам об этом, – Миалинта протянула руку из-под плаща и указала на браслет, – вам придется пойти со мной. Это та услуга, о которой я говорила.

«Безумие», – подумал я. Идея отправиться в туман в надежде отыскать какое-то подземелье казалась мне безнадежно глупой. «Если и рисковать, то идти в низину, к Целинделу».

Миалинта ждала ответа, но я задал вопрос:

– Что вы знаете о первом фаите?

– Не так много. Он появился почти десять лет назад.

– Десять лет!

– Да. Но это был единственный случай. Тогда этому не придали значения. Долгое время о нем даже не вспоминали. Два года назад появилось еще несколько фаитов. Уже в районе Карнальской каменоломни.

Год назад впервые заметили туман. И чем ближе он подходил к стенам города, тем больше становилось фаитов.

– И вы думаете там, в Подземелье Искарута, найти первопричину?

– Значит, вы согласны.

– Мне нужно время все обдумать.

– Хорошо. Но учтите, время играет против нас. Не думайте слишком долго.

– В любом случае нам потребуются проводники. Следопыты или те, кто хорошо знает Саэльские луга.

– Будьте осторожны. Никому не говорите, зачем вам потребовалось Подземелье… Это опасно. Но я уверена, вы найдете проводника.

– Откуда такая уверенность?

– На Тихом рынке торгуют горлинским сыром. Это сыр из наместной сыроварни.

– И…

– Этим сыром никогда не торговали на простых рынках. Его поставляют только в резиденцию и для продажи в другие города. И главное, с Горлином давно нет связи. Значит, кто-то разграбил запасники сыроварни.

– Контрабанда?

– Да. Но это хорошо. Это наш шанс. Значит, в городе есть люди, знающие, как ходить через туман. Люди, готовые рисковать жизнью.

– За пару золотых монет.

– Не думаю, что так дешево.

– Этот сыр… Белый с синими жилками?

Миалинта повернулась ко мне. Капюшон скрывал ее лицо, но я был уверен, что мои слова удивили девушку.

– Да. Вы знаете людей, которые приносят его в город?

– Нет. Но если будет возможность, постараюсь выяснить.

– Хорошо. Если потребуется золото, приходите ко мне. Я бы сама хотела помочь вам с проводником, но мне теперь трудно выйти из резиденции без слежки.

– Сейчас вам это удалось.

– Не совсем.

– То есть как?

Я торопливо осмотрел аллею Памяти и Городской сад. Никого, кроме трех прохожих, не заметил. Они были далеко и не могли слышать наш разговор.

– Отец поручил Зельгарду заботиться обо мне. После того, что я сделала…

– О чем вы?

– Так, пустяк. Захотела найти кое-что в тумане… Теперь это неважно. Но за мной следят. От шептунов коменданта уйти непросто. Но я сейчас сижу в покоях отца. Вновь уговариваю его отправить отряд к Подземелью.

– Так, значит…

– Да.

Миалинта сняла капюшон. Я невольно отступил на два шага и схватился за рукоятку меча.

Ярко-золотые волосы были тесно переплетены черными лентами.

Фаит.

– Теперь вы меня боитесь? – Дочь наместника печально улыбнулась.

– Нет. Но я не знаю, кто вы.

– Я тот, кто дает вам последний шанс. Больше вам ничего не нужно знать.

– Но как?

– Я сделала то, ради чего появилась. – Лицо Миалинты посуровело. В светло-серых, будто осеннее небо, глазах была решимость. Стальная, колючая решимость. – А теперь…

Девушка рывком вытащила из-под плаща кинжал.

– Сделайте это.

– Вы хотите, чтобы я…

– Мне в таком виде не уйти. Если поймают, это вызовет подозрения. Отец может совсем запереть меня, и тогда… Сделайте это. Прошу вас.

– Я прежде не общался с фаитами…

– Считайте, что вам повезло. А теперь действуйте.

– Это безумие.

– Это жизнь. Я появилась ради нашего разговора.

– Но подождите…

– Одежду потом бросите в обрыв. Только…

– Что?

– Я ведь все равно сейчас исчезну. Ответьте на один вопрос.

– Да?

– Ваш браслет. Откуда он у вас?

Я растерянно посмотрел на девушку. На ее золотые волосы. Не понимал, что происходит.

– Отец подарил. Перед тем, как его убили.

– Его убили из-за браслета?

– Это ведь и не браслет. Пластинка…

– Я знаю. Вы не ответили.

– Да, из-за него. Отец хотел защитить меня. Когда увидел… Когда браслет прирос ко мне, стало ясно, что заберут его только вместе со мной.

– Заберут? Кто?

– Сейчас это уже неважно.

– Кто-то охотился за браслетом?

– Я же сказал, сейчас это неважно.

– Хорошо. Как он попал в ваши Земли?

– Мой далекий прадед по отцовской линии жил здесь, в Зиалантире.

– Зиалантир. Я давно не слышала этого названия. Значит, это действительно вы.

– Что? О чем вы?

– Еще один вопрос. У вашего отца… Браслет так же сидел на руке?

– Нет.

– А у вас…

– За одну ночь. Когда я проснулся, он уже прирос к коже. А потом будто стал прорастать внутрь.

– Внутрь?

– Мне даже кажется, что под ним теперь весь сустав металлический. Если бабушка была права, это только начало.

– Ваша бабушка? Что она вам сказала?

– Пока что это не подтвердилось, да и я… Забудьте, сейчас это не имеет значения.

– Любопытно. Обязательно расскажите все еще раз, когда встретитесь со мной. Меня это очень заинтересует.

– Безумие…

– Привыкайте.

– Хорошо. Но для начала вы сами расскажете, что знаете.

– Расскажу. Поверьте. Я вас не обманываю. Только сходим в Подземелье. – Миалинта чуть улыбнулась. – И еще… Как он на вас влияет?

– Расскажу. Но для начала сходим в Подземелье.

Дочь наместника улыбнулась еще шире. Вздохнув, качнула головой:

– Не думала, что будет сложно… Жаль, я не увижу, чем все закончится. А мне очень интересно.

– Что с вами?!

Я заметил, что вместе с последними словами Миалинты из ее рта стал выходить пар, будто она говорила на морозе. Совсем как у двойника Оэдны, когда ее привели к Зельгарду.

– Поторопитесь. Ожидание мучительно. Ну же! Не заставляйте меня делать это самой. Я не смогу… Я…

С каждым словом дыхание Миалинты становилось все более густым. Ее слова вылетали плотными перьями тумана и, рассыпаясь тонкими нитями, вытягивались ей за спину – к стене мглы. Будто крохотные струйки родника, стекающие в полноводное озеро.

Я выхватил у Миалинты кинжал.

Сдавил рукоятку.

– Прошу…

У меня не оставалось выбора.

Ударил и закрыл глаза, чтобы не видеть, как упадет ее тело.

Я проснулся задолго до рассвета. Не сразу понял, что происходит. Схватил меч, лежавший в изголовье, отбросил ножны и замер, полулежа на кровати. Прислушался. Темная комната дрожала. Дрожало все подворье. Спросонья мне показалось, что это очередное землетрясение – их было немало на моем пути сюда, последнее, и самое разрушительное, случилось меньше полугода назад в Западных княжествах Своаналирского плато.

Окончательно проснувшись, я понял, что источник звука – снаружи, на Ярмарочной площади. Нет, это было не землетрясение. Там кричали люди. Множество голосов, шум падающих камней, треск досок. «Что там происходит?»

Светильник, который я оставил на ночь, прогорел. Пришлось искать его на ощупь. Открывать. Заливать масло. Потом искать серные пластинки. Шум на площади не смолкал. Подобно ветру в чащобе, он то усиливался общим гулом, то ослабевал так, что можно было различить отдельные голоса.

Обрывками до меня доносились проклятия, чей-то плач. Ничего хорошего это не предвещало.

Наконец нащупал серные пластинки. Зажег светильник. Поставил его в углу, подальше от окон – так, чтобы свет не выдал мое пробуждение, но в то же время позволил при необходимости одеться и подготовиться к выходу на улицу. Не выпуская меч, я отодвинул ночную занавесь. Неспешно, стараясь не привлечь внимания, отворил узкую щель на балкон и на корточках проскользнул в нее.

Здесь, на балконе, гул толпы казался еще более устрашающим. Горожане заполнили всю площадь. Огонь ратуши сполна освещал центр города, но у многих тут были факелы, значит, они пришли из других кварталов.

Вокруг статуи Эрхегорда Великого люди стояли в тесноте и почти не шевелились. Чего-то ждали, переговаривались. Принимались толкаться – в тесноте начиналась едва приметная рябь. Она быстро стихала.

Со всех улочек прибывали люди – красными речками светильников и факелов стекались в бурлившее озеро площади, наполняли его новым шумом.

Над всем этим копошением молчаливо и непоколебимо вздымалась окружная стена тумана. В предрассветный час она выглядела особенно мрачной. Черная волна застывшей смерти. Неровный круг чистого неба над Багульдином сейчас был едва заметен.

От Кузнечной улицы донеслись надрывные вопли. Затем все перекрыл одинокий крик – высокий, пронизывающий до невольной дрожи. Люди побежали. Сталкивались друг с другом, ругались. Коленями и локтями падали на брусчатку, обдирались в кровь, но тут же вскакивали и неслись дальше. Возле скобяной лавки началась драка. От упавшего факела загорелась мясная лавка, и никто не торопился ее тушить.

Все, кто стоял на площади, теперь притихли и старались получше рассмотреть драку. Кто-то попробовал забраться на пьедестал Эрхегорда Великого, но в него вцепилось сразу несколько рук. Стащили вниз. Если б не теснота, там тоже началась бы драка.

Едва ли сейчас кого-то могло заинтересовать мое присутствие, людей тут было слишком много, и все же я решил не рисковать. По-прежнему сидел на корточках и выглядывал из-за балясин парапета.

Заметил, что под балконом, у входа в «Нагорный плес», стоят наемники Орина. Их было легко узнать по символу Торгорда на кожаных шлемах – серая оруна, каменный цветок. После всего, что вчера случилось, их появление не могло не насторожить. Оставалось надеяться, что наемники пришли сюда не для того, чтобы поговорить об исчезновении Эрина. Орин вполне мог прислать их для охраны принадлежавшего ему подворья. Так или иначе, я решил при первой возможности надеть путевые доспехи, по меньшей мере – кожаный нагрудник, а пока ловил обрывки фраз и пытался понять, что же так обеспокоило людей.

Удалось только разобрать, что туман изменился и эти изменения всех напугали.

Послышались новые крики. Я поискал глазами очередную драку, но вскоре разглядел, что к площади по Парадной улице приближаются всадники. Впереди, в полном боевом облачении, с закрытым правым наплечником, скакал комендант. Его сопровождали не меньше двадцати конных стражников.

По толпе пошли приглушенные крики. Человеческое озеро на площади заволновалось. Всадники пробирались к статуе Эрхегорда, отталкивали зевак тяжелыми ботфортами и грондами, ударяли кнутами. Кавалькада, подобно боевой ардонке, рассекла беспокойные людские воды и остановилась у пьедестала. Стражники полукругом отгородили коменданта и озлобленно били всех, до кого доставали их подошвы и кнуты. Кони, покрытые металлическими пластинами, не отставали от хозяев – кусали каждого, кто оказывался слишком близко к их голове, вставали на дыбы, угрожая копытами.

Оглядев толпу и подождав, пока она притихнет, Зельгард заговорил грубым, надрывным голосом. Каждая фраза была короткой командой, составленной так, чтобы слова были хорошо слышны в отдельности. Не было сомнений, что таким же голосом он в свое время отдал немало приказов в настоящих сражениях:

– За неповиновение – арест! За мародерство – смерть на месте!

Самого коменданта за статуей Эрхегорда я не видел, но его голос, несмотря на общий шум, достигал даже «Нагорного плеса».

Заполненная людьми площадь в этот предрассветный час смотрелась зловеще. При свете огня над ратушей и факелов лица горожан и стены ближайших домов сделались кроваво-красными. Во всем чувствовалась тревога.

– Городской совет решит нашу участь! Всем разойтись и ждать! – продолжал Зельгард.

– Чем они раньше думали? – крикнул кто-то из толпы.

Комендант вскинул руку. Сразу четверо стражников спешились, быстрым шагом бросились в толпу и схватили кого-то – быть может, даже не того, кто кричал, но точность здесь и не требовалась. Зельгарду нужно было усмирить людей. А я злился – ведь до сих пор не понимал, что именно случилось в Багульдине. Подумал даже спуститься в цокольную таверну и расспросить кравчего, но, поколебавшись, продолжил наблюдать за площадью.

И тут я заметил, что в толпе то и дело случаются странные всплески. Стоявшие без движения люди вдруг разом начинали кого-то неистово бить. Чаще всего всплески затихали в несколько секунд, но иногда расходились глубокими волнами потревоженной воды, вовлекали и других, стоявших поодаль людей. Те, кто не мог принять участие в неожиданной расправе, поддерживал ее руганью и криками. Приглядевшись, я понял, что эти всплески случались из-за фаитов. У зажатых в такой тесноте двойников не было шансов. Вспыхивали их золотые волосы и – горожане принимались убивать. В ход шли ножи, укрепленные наручи, простые дубинки, кулаки, но чаще фаитов просто душили и задавливали общей массой.

Из дальнейших слов Зельгарда я наконец понял, что же случилось. Этой ночью стена тумана продвинулась вглубь города сразу на несколько кварталов. Кольцо забвения сжималось. Приглядевшись, я увидел, что мгла и в самом деле теперь была значительно ближе к подворью.

Кто-то из горожан принялся баррикадировать двери и окна, зная, что туман не проникнет в дом, пока в нем горит свет и живут люди. Но большинство, уверенные, что мгла уже не остановится, в панике бежали к ратуше. Там их встретили отряды стражников. Пришлось отступить на Ярмарочную площадь.

Туман поглотил балюстраду, возле которой я встречался с Миалинтой, аллею Памяти, Городской сад и остановился у дверей резиденции. Сам наместник не мог отвадить от себя мглу, и это пугало горожан едва ли не больше, чем потеря собственных домов.

Тем, кто бежал с захваченных туманом улиц, Зельгард разрешил пока что жить на площадях – Ярмарочной и Парадной, которая располагалась сразу за ратушей, а также на улицах между ними. Обещал к обеду возвести временные жилища из досок, заготовленных для строительства ярмарочных лавок.

– Туман не зайдет в дома! Бояться нечего. Даже в Привратном квартале живут! Но если хотите, пусть ваши дети живут, как собаки, в деревянных конурах.

Площадь рокотала. Гул перекатывался, вскидывался криками и бранью. Комендант всматривался в толпу, пытался понять, кто ему перечит.

Одни люди беспокойно оглядывались, искали кого-то. Другие стояли спокойно, с важностью и величием. Одни возвышались над толпой, другие приплясывали на месте, стараясь из-за плеч соседа лучше рассмотреть Зельгарда. Почти не было видно тел. Сплошные лица. Серые, худые. И широкие, лоснящиеся. Мятые, будто наспех слепленные, лица и лица строгие, вытянутые. Распущенные волосы, блестящие локоны. И волосы, стянутые в тугие кольца. Будто волнистое поле, усеянное человеческими головами. И над ними грозным истуканом возвышался Эрхегорд Великий – с мечом в одной руке и окровавленной головой дикого зверя в другой, того самого зверя, с которым он и его телохранители столкнулись в нижнем горизонте Таильской пещеры.

По краям площади собрались отдельные группы людей. Они что-то обсуждали, изредка поглядывая в сторону Зельгарда. Возле домов стояли стражники, готовые в любой момент схватить того, кто проявит неуважение к коменданту.

Напоследок он объявил, что решение Городского совета возвестят сразу во всех кварталах глашатаи наместника. Пообещал, что для тех, кто останется жить на площадях и улицах, первым делом установят котлы, в которых можно будет готовить пищу.

Все это время, наблюдая за площадью и слушая Зельгарда, я думал лишь о том, что Миалинта была права. Нужно было что-то делать. Просто сидеть на месте и ждать, пока сомкнется кольцо тумана, глупо.

Мне так и не удалось найти проводников. Вчера я понадеялся на Эрина, но тот обманул меня, за что и поплатился. Впрочем, это был его выбор. Я сделал все, что мог.

Прижавшись к балясинам, я вновь и вновь перебирал все уже не раз сформулированные варианты. Сейчас нельзя было ошибиться. Сделать выбор и следовать ему до конца, не задумываясь о последствиях.

Среди наемников Орина на входе в «Нагорный плес» началось оживление. Кажется, к ним кто-то присоединился, но я не придал этому значения.

Итак, вариантов осталось три.

Сесть в гартоллу и отправиться в Целиндел – понадеяться на удачу, которая за последние три года не раз оказывалась ко мне благосклонна.

Отправиться в резиденцию – довериться Миалинте, ее безумному плану найти место, где появился первый фаит.

Отправиться в «Хозяйник Анаэллы» в надежде на помощь Громбакха, Тенуина и Теора – возможно, теперь, после ночных событий, они уже готовили план побега.

Каждый вариант был по-своему плох. Окончательный выбор я планировал сделать сразу после завтрака в таверне, но пришлось поторопиться – кто-то отчаянно заколотил в дверь комнаты.

Я вернулся с балкона. Взглянул на сундук, в котором лежали путевые доспехи. Уже не было времени с ними возиться.

Стук в дверь не стихал.

– Откройте! Скорее! – приглушенно просил кто-то.

Я торопливо натянул клепаные сапоги, закрепил пояс с ножнами и набросил на себя кожаный нагрудник, хоть и понимал, что толку от него будет немного. Все же с ним было спокойнее, чем в одной рубашке.

– Откройте! – в голос сказал неожиданный гость, и я сразу узнал его.

Сольвин.

Возможно, мои опасения были напрасными. Хозяин подворья наверняка пришел разбудить меня, чтобы рассказать о тумане, – думал, что я проспал беспорядки на площади и еще не знаю о нависшей над нами угрозе.

Подошел к двери. Сквозь притворный зевок спросил:

– Кто там?

– Скорее! Да что же это, откройте! Я это, я! Сольвин!

– Что случилось?

Я медлил, не хотел отворять дверь. Посчитал, что в этот беспокойный день предосторожность не будет напрасной.

– За вами пришли! Вам нужно уходить!

– Кто пришел?

– Да откройте! Теперь только через задний двор. Вы не подумайте… Да как же…

Мне все это не нравилось. Слова Сольвина не обещали ничего хорошо независимо от того, лжет он или говорит правду.

– Скорее! – отчаянно шептал хозяин подворья. – Откройте, вы все поймете.

Я еще раз посмотрел на сундук. «Надо было сразу надевать доспехи». Резко отдернул засов. Дверь сразу распахнулась. На пороге – взмыленный, раскрасневшийся Сольвин.

– Наконец-то! Бегите!

Это был фаит.

Ярко-золотые волосы.

И вместо того чтобы припустить по коридору в направлении, которое указал хозяин подворья, я опять засомневался:

– Как вы…

– Я отпустил себя. Поймите, мне очень страшно. Я здесь только… Они уже близко. – Сольвин неожиданно перешел на шепот: – Слышите?

– Что?

– Наемники Орина. Они пришли за вами. Я отправил их в таверну. Они там… Быстрее!

Наемники Орина. Значит, о моей причастности к исчезновению Эрина стало известно его отцу. Теперь он, судя по всему, хотел вежливо обсудить участь своего сына. Для начала вмуровать меня в стену своей спальни, а потом обсудить.

– Хорошо. – Я кивнул Сольвину.

Хозяин подворья беспокойно улыбнулся. Сделал шаг назад, выпуская меня из комнаты, и тут же вздрогнул всем телом. Шипящий свист и краткое дребезжание: арбалетный болт промелькнул возле шеи фаита и ударился в дверь.

Крики справа. Наемники.

Я инстинктивно отпрянул, но тут же ухватил Сольвина – втащить его в комнату, пока очередной выстрел не нашел свою цель. Хозяин подворья смотрел на меня тяжелыми, расширенными глазами. Глазами фаита, в которых угадывалось холодное осеннее небо. Второй болт угодил ему в шею. Голова Сольвина дернулась, и от резкого движения со лба слетели капли пота. Плотный холщовый ворот мгновенно напитался кровью.

Быстрый топот справа. Дверь уже не закрыть: для этого пришлось бы высунуться в коридор, да и помешал бы осевший на пол Сольвин. В комнате не запереться. Единственный выход – балкон. Третий этаж. Брусчатка внизу. Я не знал, где больше наемников: в подворье или на улице. От этого сейчас зависела моя жизнь. Пробиваться через узкий коридор или через толпу на площади?

Сольвин силился что-то сказать, но не мог. Красные от крови губы. Обезумевший взгляд. А шаги приближались. Голоса теперь слышались и слева.

Проклиная Эрина за то, что он вчера сделал в тумане, я рванул через комнату. На ходу спрятал меч в ножны: он бы помешал мне спуститься вниз.

Эрин мне сразу не понравился, еще на званом обеде он показался не самым приятным собеседником, а вчера утром, заглянув в мою комнату, лишь усилил это впечатление. Тогда здесь было значительно тише. Ни гула толпы, ни криков, ни стона умирающего Сольвина… Тихий юный день. Мягкие краски рассвета. Город просыпался лениво, позевывая и предвкушая сытный завтрак. Я был в ночной рубашке, заспанный, голодный. Сына каменщика это не смутило. Войдя, он безучастно осмотрел комнату. Все табуреты были заняты вещами, и он, не дожидаясь приглашения, сел на краешек кровати. При этом как-то неловко выставил ноги, а руками оперся на изножье. Запах ароматных мазей едва перебивал исходивший от него хмельной дух.

– Мой отец не должен знать, что я был здесь. Будьте осторожны, – непринужденно предупредил Эрин.

Одной этой фразы было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего наша встреча не предвещает.

Я неторопливо вытирал лицо после умывания. Эрин чуть поморщился, видя, что я не спешу привести себя в порядок, но молча дождался, пока я переставлю таз с грязной водой, пока сложу полотенце.

– Вы не спросите, зачем я пришел?

– Надеюсь, вы сами об этом расскажете.

– На званом обеде вы были более учтивы.

– На званом обеде на мне было больше одежды.

Эрин чуть усмехнулся, а я призвал себя к сдержанности. Мне до сих пор не давало покоя то, что пришлось собственноручно убить двойника Миалинты.

– Я всегда думал, что вольные путешественники встают с восходом солнца. – Сын каменщика качнул головой.

– Зачем вы пришли?

Костюм Эрина едва скрадывал худобу его тела. Рукава в локтях и брючины на коленях были перетянуты серебристыми лентами, свободная ткань на плечах и бедрах собралась легкими складками, а на предплечьях и голенях тянулась ровными, чересчур тонкими полосами. На приоткрытой груди висели украшения из желтой яшмы и клыков ирбиса.

Длинные пальцы с навощенными ногтями беспокойно перебирали край покрывала, на котором он сидел, в остальном Эрин казался беспечным, заглянувшим ко мне из любопытства – посмотреть, как умывается и одевается чужестранец. Значения витиеватых сигв на его кистях я не понимал, в них не было ни одного узнаваемого образа.

– Я пришел вам помочь.

– Помочь?

– Вы спрашивали отца о тех, кто мог бы рассказать вам о тумане, научить вас ходить сквозь мглу.

– И вы знаете такого человека?

– Я сам вас кое-чему научу.

Такое предложение могло быть заманчивым, если б прозвучало от кого-то другого, а не от этого изнеженного, хмельного мужчины, но я не торопился отказывать.

– Зачем вам это?

– Вы не верите, что я просто хочу оказать добрую услугу ханголу, угодившему в ловушку нашего города?

– Нет.

– Правильно. – Сын каменщика рассмеялся тихим, шелестящим смехом, будто разом зашипели сразу несколько змей. – Вы бы меня разочаровали.

Слова Эрина настораживали все больше.

– Скажем так… – Он пожевал губу. – Я кое-что потерял в тумане. Хочу это вернуть. Но одному ходить опасно. Видите ли, в тумане встречаются… – он чуть помедлил, подбирая удачное слово, – трудности.

– Трудности?

– Да. Они доставляют массу хлопот, когда ты идешь один. Нужно часто оглядываться. А если кто-то прикрывает твою спину, сразу становится легче. Не беспокойтесь, это не так опасно, как кажется.

Я поморщился. Напрасная затея выставить меня трусом и заставить доказывать обратное.

– Ну так возьмите наемников отца. Они не то что спину, они вам и ноги, и руки прикроют, – сказав это, я сжал челюсти: напомнил себе о необходимой сдержанности.

– Отец не должен ничего знать. Не хочу его расстраивать. А его верные собаки сразу обо всем донесут.

– И где вы будете искать то, что потеряли?

– В тумане. Главное, выйти за пределы города. А там… не так важно, в какую сторону пойти. Но вы не беспокойтесь, далеко идти не придется. То, что я потерял, само меня найдет.

– Так бывает?

– Бывает, поверьте. Туман не так плох, как тут все кричат. Многие находят в нем даже то, о чем успели позабыть.

В словах Эрина было безумие, но я уже привык к тому, что все безумное в Багульдине неожиданно находит вполне логичное объяснение.

– Все просто. Вы провóдите меня, а я расскажу вам об основных опасностях, которые вас подстерегают во мгле. Заодно покажу кое-что интересное. Вам понравится. Думаю, вы напишете об этом в своем путеводнике.

За последние три года я усвоил одно важное правило: не влезать в истории, которые отвлекают от главной цели. Каждый раз они заканчивались печально: кровью, слезами или погоней. Что будет теперь? История Эрина была именно такой – ненужной, отвлекающей. Но в то же время любые новые сведения о тумане могли пригодиться.

– Я согласен. Когда выходим?

– Сейчас. – Эрин порывисто встал и этим движением сразу выдал свои мысли.

Сын каменщика боялся, что я откажусь. Значит, несмотря на всю эту вальяжность, действительно нуждался в моем участии. Не стоило так быстро соглашаться, быть может, он бы подробнее рассказал о том, что задумал.

На улицах Багульдина ничто не предвещало ночной паники. Обычная суета и теплые запахи утреннего города: свежей выпечки, ароматических мазей, просыпающихся цветов и маренной настойки, которой поливали брусчатку для защиты от мелких паразитов. Беззаботные голоса, смех и тихое ворчание лавочников.

Мы с Эрином шли в дорожных плащах, с накинутыми капюшонами, чтобы нас никто не узнал. На Моховой улице нас дважды останавливали патрули – требовали показать волосы.

– Я должен вам кое-что рассказать. – Эрин, все это время шагавший впереди, теперь поравнялся со мной.

Сказав это, замолчал.

Какое-то время мы опять шли молча. Наконец Эрин достал из плаща бутыль в ивовой оплетке, сделал несколько глотков хмеля и заговорил:

– Знаю, прозвучит странно. Но вам надо понимать, что именно происходит в тумане. Так надежнее. Тут ведь никогда не знаешь… Просто выслушайте. А там… там все поймете. Семь лет назад. Да, прошло семь лет…

Эрин опять замолчал. Чуть замедлил шаг. Я теперь тоже шел медленнее – не хотел оставлять его за спиной. От такого человека можно было ожидать чего угодно. И до тех пор пока я не узнаю, что ему в действительности от меня потребуется, нужно быть начеку.

– Семь лет назад я полюбил девушку, – будто принуждая себя к каждому слову, заговорил Эрин и одновременно с этим пошел быстрее. – Юна. Помощница Сольвина. Его дочь.

– Дочь Сольвина? – Я не сдержал удивления.

– Да. Отец тогда купил «Нагорный плес», и я… Мы познакомились в подворье, на кухне. Юна складывала какие-то продукты в корзину. Я бы даже не обратил на это внимания, но Юна испугалась. Сказала не говорить отцу. Я спросил, какому отцу: Орину или Сольвину. Она рассмеялась. Призналась, что раз в неделю отвозит корзину беднякам, к Подземелью Искарута, не знаю, может, вы слышали об этом месте. Да это и неважно… Она кормила детей. Первые дни я над ней подшучивал. Говорил, что бедняки там заразные, что у нее теперь наверняка аскардегиллы или что-нибудь похуже. Она пугалась, но шептала, что все равно будет туда ездить. А я все шутил – глупо и мелко. Юна так красиво смущалась. Я и не заметил… Мы даже вместе съездили к Подземелью. Я закупил целый обоз овощей. Это был хороший день. И никаких аскардегилл. И ведь все как-то незаметно… Она ответила взаимностью. Семь лет прошло, а я даже помню… Ну, вы поняли.

Я с удивлением косился на Эрина. Ожидал от него чего угодно, только не истории первой любви. Такой разговор настораживал еще больше. Его откровенность можно было объяснить хмелем, но лишь отчасти. Едва ли сын каменщика так просто стал бы делиться сокровенными воспоминаниями с чужеземцем, которого впервые увидел день назад. Возможно, он рассчитывал, что я уже не вернусь из нашей вылазки, и говорил со мной, зная, что жить мне осталось недолго? Еще было время остановиться, сказать, что я передумал. Но, в конце концов, мне уже стало интересно, зачем он все это устроил.

Стена тумана приближалась.

На улице Адельвита, проходившей с запада от квартала Теней, стояли небольшие, но красивые резные дома из карнальского камня. Их разделяли цветущие аллеи. Каждую аллею укрывал плетеный навес, с которого свисали гроздья желтого винограда. Вдоль земляных сикор стояли скамейки, невысокие пьедесталы для артистов и музыкантов. Возле молчащих фонтанов виднелись треугольные площадки для детской игры «Леса» с высокими фигурами животных.

Дети беззаботно резвились, убегали от родителей. Смеясь, прятались за сикорами и забрасывали друг друга комьями земли, чем неизменно вызывали недовольство у взрослых. На стену мглы никто не смотрел. Никто еще не знал, что совсем скоро она покроет всю эту улицу с ее аллеями и скамейками…

– Отец узнал о наших встречах, – продолжал Эрин. – Сказал, что пришло время забыть Юну. Нет… «забыть эту девку». Он никогда не называл ее по имени. Только «девка». «Наследник Торгорда может позволить себе слабость. Но когда об этой слабости узнаю́т другие, она превращается в грязь. А покрыть грязью серую оруну наших предков тебе никто не позволит».

Серая оруна наших предков… Отец мечтает вернуться в престольный город. Мечтает о славе своих прадедов. Пока я был ребенком, слышал об этой славе каждый день. Отец рассказывал о наших усадьбах возле Луавара, про особняк всего в пяти кварталах от Светлого сада. О покорных слугах, которые бледнели, только заслышав шаги хозяина. Помните, что он рассказывал про баштана, который запечатывал своих врагов в стены? Старая история… Я их все детство выслушивал. Отец хотел бы вернуться в Вер-Гориндор, в родовой особняк, и вот так замуровать в стены всех потомков Аэргора – того самого, кто оклеветал нашего прадеда… Не просто оклеветал. Подстроил так, что эльгинцы нашли доказательства; письма, золото, отчеты, свидетели, доносы от других людей – все указывало на то, что наша семья сошлась с южанами и представляет их интересы в престольном городе…

Это мечты отца. Не мои. Но я его единственный наследник. Другие потомки Торгорда сгнили в городах поменьше. Опустились, пропали. Так говорит отец. Он запретил вспоминать их имена. На самом деле они живут обычной жизнью. Давно выбросили из головы все эти оруны и проклятый особняк в пяти кварталах от Светлого сада. Оруна…

Эрин остановился. Посмотрел на меня из-под капюшона. И сдавленно прошептал:

– Знаете, я бы с радостью получил все это наследство, а потом на глазах постаревшего отца спустил бы его подчистую. Так, чтобы не осталось ни медяка. Он бы кряхтел в своем каменном кресле, давился желчью, но не мог бы помешать. Я бы показал ему, что значит перепачкать грязью его драгоценную оруну. Чтоб он задохнулся в поте своей злобы и вони своей гнилой никчемности!

Последние слова Эрин прошипел с болезненным надрывом. Потом затих. Восстановив дыхание, зашагал дальше.

Я не переставал удивляться противоречивости его поведения. Спокойный и молчаливый на званом обеде. Вальяжный и хмельной у меня в комнате. Путающийся в словах и рассказывающий о первой любви и тут же – злобный, ядовитый.

– Я был готов отказаться от своего рода, от наследства, – ровным голосом заговорил Эрин, словно с недавней вспышкой гнева выдохнул все хмельные пары. – Я никогда не хотел быть каменщиком. Ни таланта, ни желания. Убогий наследник великих предков… Юна согласилась бежать со мной. Мы встречались тайно – так, чтобы отец не узнал. За нами следили его наемники, но мы всегда находили способ укрыться от них. До рассвета говорили о том, как покинем Багульдин, как поселимся в далеком городке, быть может, за пределами Восточных Земель. В Гойкорте или в Портсе. Как откроем подворье, будем принимать гостей, продавать сладости, а раз в неделю устраивать обед для бедняков. Как у нас появятся дети, как я построю дом. Простая жизнь. Никакого величия предков, никакой оруны и врагов, замурованных в стены…

Эрин остановился. На тротуаре суетилась собака. Настойчиво лаяла в стену мглы, потом, заскулив, отбегала в сторону, скалилась и вновь начинала лаять. Шаг за шагом подходила к туману, к самой кромке. Так распалялась, что из ее пасти летела слюна. Затем вновь отбегала. Будто видела во мгле одноликое воинство Хубистана. Быть может, чувствовала, что уже этой ночью стена пойдет в наступление на город.

– Все было готово к побегу. Лошади, одежда, золото, еда на первые дни. Ничего лишнего. Юна простилась с отцом. Я оделся. Сидел в своей комнате – прощался с прошлой жизнью. Оставалось выйти из дома. Последний шаг к новой судьбе. Но я не осмелился. Мне вдруг стало страшно потерять все то, что я так ненавидел. Я испугался, что у меня не хватит ни сил, ни умения, чтобы построить дом, содержать подворье. Да и какой бы из меня вышел отец?.. Это была страшная ночь. Юна ждала. Я не пришел. Вместо этого отправился в отцовский хмельной погреб.

Эрин повернулся ко мне. Собака по-прежнему надрывалась в лае, но он не обращал на нее внимания.

– Я предал Юну. Для меня уже не было пути назад. Я потомок Торгорда. Сын Орина. И я был обречен гнить с этими сигвами на лице.

Он с ненавистью впился пальцами в щеки с отметками родовой принадлежности.

– С тех пор я избегал Юну. Боялся даже посмотреть на нее. Не принимал ее писем. Не общался с Сольвином. А потом… потом она вышла замуж. Я даже видел ее детей. Издалека, конечно.

– Странно. Сольвин никогда не говорил о своей дочери.

– Действительно, странно, – усмехнулся Эрин и шагнул в туман.

Я последовал за ним.

Разом стих собачий лай. Замедлились движения. Теплая, уютная мгла.

– Не отставайте от меня! – прокричал сын каменщика.

Я едва услышал его слова. Противоречие между тихим голосом и тем, как в крике исказилось лицо Эрина, было пугающим.

Южные ворота, к которым мы направились, были открыты. С этой стороны в город еще изредка приезжали телеги из ближних крестьянских селений.

За пределами Багульдина кричать друг другу было бесполезно. Слова размывало неразборчивым и почти неразличимым гудением.

Остановившись, Эрин показал мне, как правильно общаться во мгле. Нужно было сложить ладонь узкой лодочкой, пальцами упереть ее в ухо тому, с кем говоришь, и каждое слово неторопливо пускать по ней, будто переливаешь воду из своего рта в голову собеседника. Этот прием действительно работал, но был мучительным. Каждый звук с такой силой врезался вглубь уха, что даже после короткого диалога голова начинала пульсировать болью. При этом слова, несмотря на боль и ощутимую силу голоса, все равно оставались приглушенными.

Мы медленно шли по дороге. Эрин крепко держал меня за плечо – один неверный шаг мог развести нас по сторонам, а найти друг друга в тумане было бы трудно.

Оглянувшись, я с радостью заметил слабое свечение свирного огня над ратушей. Что бы там ни задумал сын каменщика, эта прогулка начинала пугать. Не хватало еще затеряться во мгле – без лошадей, без провизии и воды. Даже находясь в сотне шагов от городской стены, можно было блуждать несколько часов в ее поисках.

– Ты точно знаешь, куда идти? – прокричал я по ладони в ухо Эрину.

– Я же сказал: это неважно.

– Но как ты найдешь то, что потерял?

– Здесь ничего не надо искать. Оно придет само.

– «Оно придет само», – прошептал я и обнажил меч. Держал его в левой руке. Был готов к любым поворотам.

– У детей до девяти-десяти лет не бывает фаитов! – прокричал мне Эрин.

Голова болезненно пульсировала в такт его словам. Мы теперь стояли на месте. Сын каменщика не то заблудился, не то потерял дорогу. Наклонившись, я успел убедиться, что под нами – брусчатка. Это утешало.

Видимость на выходе из города не превышала трех локтей, а здесь и вовсе сократилась до двух.

Серая теплая масса. Мы будто опустились на дно моря из разбавленной молоком воды. Я невольно вспомнил все, что слышал от портных Швика и Шверка, от безумной травницы в «Буераке». Опасаясь, как бы и у меня не начали пропадать чувства, я изредка пощипывал себя за шею.

– Но детей теперь боятся, – продолжал Эрин. – Говорят, они первые почувствуют, когда Багульдин станет сумеречным. Когда туман полностью покроет город, дети начнут выпускать из себя фаитов – одного за другим. Десятки двойников. Все жизни, которые они могли бы прожить. Все тропки, по которым могли пойти.

Голова нестерпимо гудела. Эрин явно выбрал не самое удачное время для разговоров. Его голос уже вспорол мне ухо, раскрошил кости черепа и теперь каждым новым словом, будто ложечкой с острой кромкой, выскребал его содержимое. Не выдержав, я отшатнулся, но сын каменщика вновь привлек меня к себе:

– Вспомни все, что я рассказал о себе. Вспомни Юну и то, как я ее предал. Вспомни! Наша любовь, план побега. О чем мы мечтали. Наше подворье. Простая жизнь.

Эрин вцепился в мое плечо так, что я почувствовал его дрожь.

– Смотри! Смотри!

Я не понимал, что происходит, но покорно вспоминал его историю и вглядывался во мглу.

Ничего.

Мутная пелена забвения.

Пустота.

– Смотри!

И я увидел.

В тумане обозначились темные очертания. Будто мы приблизились к скале или какому-то зданию. Но я был уверен, что за последние минуты не сделал ни одного шага. Значит, то, что сейчас пряталось во мгле, само приблизилось к нам.

– Смотри! – кричал Эрин.

Голова онемела. На мгновение даже показалось, что я стою один. И лишь старое, заблудившееся эхо тревожит мой слух.

Очертания с каждым мгновением становились все более выраженными, узнаваемыми. Наконец я понял, что перед нами – двухэтажный дом. Обычный деревянный дом. Хотел наклониться еще раз, чтобы нащупать брусчатку, но этого не потребовалось. Мгла вокруг дома становилась полупрозрачной.

– Ты увидел, – сказал мне Эрин.

На этот раз его голос не отозвался болью.

– Ты увидел… – повторил он.

Эрин шагнул вперед. Последние слова он произнес свободно, без ладони. И я его услышал.

– Можешь убрать меч. Тут нет ничего опасного. По крайней мере, для тебя. Пойдем.

Мы неспешно поднялись на веранду. Она была из тумана, и все же ноги не проваливались сквозь нее, вставали на ступени крепко, будто те и в самом деле были деревянными.

Мы остановились возле двери. Перила, увитые плющом балясины. Коробка с детскими рисунками и разбросанные мелки. Все соткано из мглы, лишено цвета и запаха.

Эрин весь осунулся и теперь казался совсем слабым.

– Где мы? – спросил я.

– Не знаю. Какой-то городок. Быть может, за границей Восточных Земель.

– Ты знаешь этот дом?

– Да.

– Кто в нем живет?

– Я.

– Ты?

– Вместе с Юной. Здесь живет наша семья.

Эрин толкнул дверь. Она беззвучно отворилась.

Мы вошли в небольшой, уставленный деревянной мебелью зал. Справа начиналась лестница на второй этаж. Оконные рамы были украшены резьбой. На подоконниках стояли горшки с серыми цветами.

На дальнем конце зала за обеденным столом сидела семья. Они о чем-то говорили, но я не слышал их голосов. Все оставалось беззвучным.

Присмотревшись к мужчине, к его лицевым сигвам, я понял, что это действительно сын каменщика, наследник рода Торгорда. Только крепче, сильнее. Он что-то с улыбкой выговаривал примостившемуся у него на коленях ребенку. Рядом сидели еще трое детишек и красивая женщина с длинными вьющимися волосами.

Юна.

– Это жизнь, которую я так и не обрел, – с болью прошептал Эрин. – Мир, которого у меня не было. И не будет.

Звуки его голоса обрели привычную силу. Мгла больше не поглощала их, лишь отчасти размывала, будто я слышал отчетливое эхо. При этом все остальное вокруг оставалось немым.

– Тебе не понять, хангол. Ты же у нас вольный путешественник. Ты бы не испугался, как я. Не предал бы свою судьбу.

Я нахмурился, но не стал разубеждать Эрина.

– Видишь меня там, за столом? Это настоящий я. Никакой оруны, никакого наследника рода Торгорда. Простой хозяин подворья. Счастливый. Со своей суетой и своими проблемами, но счастливый.

Эрин сделал несколько глотков хмеля.

– Ты сюда часто приходишь?

– Не так часто, как хотелось бы… Среди этих сумеречных видений мне лучше, чем в доме отца. Лучше, чем в его хмельном погребе.

Эрин присел на табурет возле стены и теперь смотрел, как обедает его семья.

Они нас не видели. Беззвучно говорили, смеялись. Дети щипали друг друга под столом, тянулись ложками к глиняному горшку.

Из комнаты слева вышел пес – луговая лечавка, в холке не выше моих колен. Он махал полупрозрачным хвостом, склонял мордочку, принюхивался, будто заметив наше появление. Переступал лапами и, должно быть, скулил. Порой мне даже казалось, что он смотрит прямиком на меня.

По лестнице на второй этаж неспешно поднимался кот. Обвивал хвостом деревянные балясины, терся об них.

Я осматривал дом и удивлялся тому, что деталей становится все больше. Я уже привык к бесцветности этого мира и, пожалуй, скоро посчитал бы его настоящим. Тут постепенно забываешь о существовании красок и звуков. Начинаешь думать, что все таким и должно быть.

Уютно, тихо. Ни тревог, ни опасностей. За окнами я разглядел поле и высокие скирды. Теперь были видны даже занавески – легкие, кружевные. Проступили щели в деревянном полу. Мир стал законченным, правдоподобным.

Эрин, чуть покачиваясь на табурете, наблюдал за ним.

Юна обнимала мужа, что-то шептала ему на ухо. Потом смеялась. Легкое платье с цветочными узорами казалось невесомым. Я смотрел на ее сандалии, видел ремни, застежки и не переставал удивляться тому, с каким вниманием мгла прорисовывает образы, делает их осязаемыми.

Взглянул на Эрина. Он все так же раскачивался. Делал все новые глотки хмеля. И плакал.

Этот созданный из тумана мир был мне чужд, но странным образом увлек, убаюкал меня. Не хотелось и думать о том, что сейчас испытывает сын каменщика. Мне стало его жаль.

Юна встала из-за стола. Потрепав короткие волосы одного из мальчишек, направилась в нашу сторону, к лестнице на второй этаж. Остановилась, чтобы погладить кота… И тут Эрин вскочил.

Табурет, на котором он сидел, упал.

Я не сразу понял, что происходит. А когда понял, было поздно.

Эрин в несколько шагов подбежал к Юне. Женщина беззвучно вскрикнула от испуга и боли: невидимый противник обхватил ее сзади и сдавил горло. Кошка, распушив хвост, убежала вверх по лестнице.

Сумеречная семья видела, как их мать сражается с пустотой. Муж и дети вскочили из-за стола, но так и остались на месте, не в силах помочь Юне. Их черты задрожали, поблекли. Теперь это были сотканные из тумана неподвижные изваяния. Они умирали, развеивались, как и все, что сейчас находилось в отдалении от нас с Эрином.

Сын каменщика выхватил из-под плаща однотрубочный лаэрный самострел. Из-за плеча Юны направил его на меня.

– Что ты делаешь? – Я вытянул вперед руки, будто так мог успокоить Эрина.

– Что? Что?! Тогда я струсил. Остался. Проклятая оруна! Теперь этого не повторится. Мне жаль… Жаль, что ты… Но по-другому не получится.

Эрин пятился к открытой двери.

– Я же говорю, туман – не такая уж плохая штука. В нем можно найти то, что потерял. Только взамен нужно что-то оставить. Нет! – закричал Эрин, заметив, что я опустил руки к поясу и встал боком, в исходную позицию для махового удара мечом. – Даже не думай! Я не промахнусь.

– Ты… хочешь забрать Юну?

– Да, хангол. Ты молодец. Соображаешь, если чуточку подумаешь.

– Ты сошел с ума.

– О нет! Я все понимаю. И вижу, что здесь Юна даже красивее, чем была. Да. Так даже лучше. Почему бы и нет?.. Я точно не спятил, я все понимаю. И ты поймешь. У тебя будет достаточно времени.

Юна судорожно хватала ртом воздух, но черты ее лица не пропадали. Она оставалась все такой же живой, только бесцветной. А вот вся мебель, вслед за неподвижными мужчиной и детьми, окончательно поблекла, стала расходиться клубами тумана.

– Но ведь она не настоящая! – закричал я. – Это не та Юна. Это вообще не человек!

– А вот это не твое дело, хангол. Не я первый, не я последний. Думаешь, я не подумал?! Зря. Кое-кто из твоих знакомых уже проделывал такую штуку. Правда, не очень удачно, но это ничего, для начала и так сгодится. Я потом придумаю, как пойти дальше. Так что не бойся за нас. Это не твоя забота. С этим я разберусь.

Эрин безумно улыбался. Он был уже возле порога и хотел было перешагнуть его, но тут взорвался гневом:

– Что ты понимаешь, умник! Хочешь знать правду? Хочешь знать, чем все закончилось? Хочешь? А?!

Я молчал. Готовился к прыжку. Знал, что с такого расстояния промахнуться из самострела трудно, но готов был рискнуть. Надеялся на взвинченность Эрина и на то, что он был хмельной.

– Ну вот тебе, подавись. Я ее убил! Слышишь?! Убил! Да, она была счастлива со своим проклятым бондарем. И я следил за ними. Я сходил с ума. А потом дети… Я сказал отцу, что покончу с собой, что не могу жить, зная, как она счастлива. И он послал своих наемников. Да, они убили ее! И поганого бондаря! Как тебе?!

Эрин плакал. Кричал в истерике. С губ срывались брызги слюны. Он был на грани безумия. Я должен был воспользоваться этим.

– Их убили… А детей отдали бродячим артистам. И Сольвин все знал. Знал! Понял. Конечно, понял… И стерпел. Не сказал ни слова. Продолжал работать на моего отца. Улыбаться ему, лебезить… Мерзкий жирный окорок! А сейчас ходит весь такой счастливый, у него же лучшее подворье в городе, и…

Пес, все это время прятавшийся поблизости, за кадкой с цветами, рванул вперед, взмыл в воздух и вцепился в плечо Эрину. Грохнул выстрел. Мимо. Больше зарядов не было.

Юна вырвалась из ослабевшей хватки, а Эрин взвыл от боли и отчаяния. Он бросился вдогонку, хотел достать нож, но пес не позволил: повис на плече и с беззвучным рычанием дергался всем телом.

Тем временем я выскочил на веранду, скатился по лестнице и оказался на брусчатке. Обернувшись, увидел, как сын каменщика наконец схватил разъяренного пса за шкирку, оторвал его от себя и со злобой швырнул в мою сторону. И тут же лицо Эрина исказилось ужасом. Он понял, что сделал, но изменить ничего не мог. Даже не успел крикнуть. Пес перелетел через порог, беззвучно скуля, кубарем скатился по ступеням мне под ноги. В следующее мгновение очертания дома поплыли. Он стал быстро развеиваться, исчезать. Внутри уже нельзя было ничего разглядеть. Ни мебели, ни Юны, ни Эрина.

Я завороженно смотрел, как исчезает дом, а с ним и сын каменщика. Он обрел то, что потерял. Вернулся в мир, которого у него никогда не было. Стал сумеречным жителем Хубистана – города забвения. Я надеялся, что там Эрин будет по-своему счастлив, сможет забыть свое прошлое.

Он задумал все это, чтобы обменять живого меня на призрачную Юну. Надеялся вернуть любимую женщину, но просчитался. Не знаю, на что он надеялся, ведь пес, который вышел взамен его, так и остался сотканным из тумана. Он ластился, игриво подпрыгивал, норовил лизнуть руку, но за границу мглы пройти не смог.

Вернувшись со мной в Багульдин, пес остановился перед кромкой тумана и зашелся беззвучным лаем. Скалился, отскакивал, крутился на месте и продолжал лаять. Когда же я перешагнул границу мглы, увидел, что призрачная лечавка бесновалась в том самом месте, где еще не так давно суетился другой пес – настоящий, со стороны живых кварталов. Что бы там ни было, с новым другом пришлось проститься.

Я направился к подворью в надежде, что еще не скоро вернусь в туман со всеми его гибельными видениями, но не прошло и суток, как меня снова вынудили в него окунуться. Следующим утром, после беспорядка на Ярмарочной площади, я опять оказался на улице Адельвита – прятался от погони.

Сбежать из «Нагорного плеса» было непросто. Пришлось с балкона перелезть на колонну главного фасада и спускаться по ней. Едва добравшись до карниза между первым и вторым этажом, я сорвался и упал на толпившихся под стеной зевак. Возможно, падение спасло мне жизнь, потому что с балкона в меня уже целились два тяжелых арбалета. От входа в подворье ко мне кинулись наемники. Я вскочил и, расталкивая людей, бросился прочь.

Продираться через запруженную площадь было трудно, но зато я быстро затерялся среди сотен беспокойных горожан. Комендант еще о чем-то говорил. Я едва разбирал его слова, слышал только собственное дыхание и ругань тех, кого отталкивал.

Орин теперь значительно осложнит мою жизнь. Едва ли он знал, что случилось на самом деле, но было достаточно и того, что после прогулки со мной пропал его единственный сын – наследник рода Торгорда.

Меня, конечно, выдали привратники. Они видели и как мы с Эрином выходим вместе, и как я возвращаюсь в одиночестве. Но сейчас все это потеряло значение. Я бежал к «Хозяйнику Анаэллы». Моя последняя зацепка и надежда на спасение. Идти к Миалинте при такой обстановке было бы слишком опасно.

Дверь в хозяйник была заперта. Я опасался, что наемники Орина или стражники Зельгарда до сих пор идут по моему следу и могут найти это убежище. Нужно было скорее попасть внутрь.

Я отчаянно колотил по ставням, вновь и вновь ударял по двери. У меня уже болели руки, при этом я едва различал звуки своих ударов. Сумеречное воинство Хубистана молча наблюдало за мной из пустых глазниц мертвых домов.

Холод сдавил шею. Тело онемело. Я не мог сдвинуться с места. Прежде чем понял, что происходит, услышал расплывчатый, болезненно бьющий в голову голос:

– Не дергайся.

Кто бы это ни был, он явно говорил по ладони, как показывал Эрин. Я потянулся к рукоятке меча, но теперь холод накрыл и мою руку.

Кто-то изнутри толкнул дверь хозяйника, она неспешно отворилась наружу. Сквозь мглу я увидел приглушенный свет. Хотел развернуться, но по-прежнему не чувствовал тела. Оно не подчинялось мне. Затем настойчивая сила повлекла вперед, в хозяйник. Я не сопротивлялся.

– У нас первый покупатель! – громыхнуло над самым ухом. – И не какой-нибудь там пень с горы, а вольный путешественник, хангол!

Переступив порог торгового зала, я сразу понял, что руку и шею мне сковал не холод. Их грубой хваткой удерживал охотник. В том, что это был именно Громбакх, не было никаких сомнений. Я узнал его голос, а теперь, вынырнув из мглы, уловил и пряный, чуть кисловатый аромат клюта.

Просторное помещение было освещено единственным, подвешенным за потолочный крюк светильником. О том, что здесь когда-то был хозяйник, напоминали только деревянные прилавки вдоль стен. Ни торгового стола, ни весовой пластины здесь не осталось. Хозяйник был давно заброшен. Возможно, еще задолго до того, как его окутал туман.

В углу слева стояли обшитые тканью бочки. На них возвышался свал из свертков мешковины, холщовых вьюков и мехов, заполненных жидкостью. Полки на стенах были уставлены корзинками, крынками. На стойках висели пузатые котомки. Пахло едой.

– Зачем ты его впустил? – донеслось из дальнего правого угла.

Посмотрев туда, я разглядел две кровати и сидевшего на стуле человека. Там же был стол из уложенной на бочки деревянной панели – ее наверняка сорвали со стен внутренних покоев. Хозяйник занимал лишь часть первого этажа.

– Так торопился к нам на завтрак, что забыл натянуть штаны. Молодец, успел! Каша еще не остыла.

Громбакх сильно толкнул меня в спину. Едва не упав, я отскочил к середине зала. Резко развернувшись на месте, выхватил меч и направил острие в сторону охотника, чем порядком его развеселил.

– Видал? – усмехнулся Громбакх. – Мы нашли нашему акробату помощника. Будете вместе выступать.

Возле охотника стоял Теор в неизменных черных одеждах. Именно он открыл нам дверь.

– Убери меч, – сказал человек из дальнего угла.

Спокойный, размеренный голос. Я догадался, что это следопыт. Вспомнил, как тот одним выстрелом из наручного арбалета убил двойника Теора. Здесь расстояние было не таким большим. Тенуин не промажет.

Сражаться сразу с тремя противниками в незнакомом помещении было рискованно. К тому же я сюда пришел не для этого. Выпрямился, кивнул Тенуину и медленно, с тихим шелестом вставил клинок в ножны.

– Умница. – Охотник, отвернувшись, сплюнул густую синюшную слюну за порог, в туман. – Главное, не дури, и все будет хорошо.

– Вы напрасно так испугались. – Теор учтиво улыбнулся мне. – Наш друг Громбакх свиреп, силен и пролил немало крови. Но при всем грозном виде он сейчас не обидит даже комара. Видите ли, наш любимый охотник зарекся убивать людей. То есть совсем. Представляете?

– Для тебя с радостью сделаю исключение. – Громбакх покосился на Теора.

– Это вряд ли. – Теор бережно провел пальцами по длинным черным волосам. – Я выплатил только треть. Едва ли вам будет приятно потерять оставшуюся сумму.

– Получу остаток, тогда и посмотрим, что прочнее: мой топор или твоя черепушка, – буркнул охотник.

– Сомневаюсь. Знаю, вы добряк.

Громбакх неразборчиво выругался, опять сплюнул за порог и затворил дверь.

– Как ты нашел это место? – спросил Тенуин.

Следопыт, как и всегда, прятал лицо под глубоким капюшоном.

– Меня привел Теор.

Громбакх язвительно посмотрел на него.

– Что? Это невозможно! – Теор передернул плечами. – У нашего путешественника бурная фантазия. Я его даже не видел после того раза… Да и зачем мне…

– Дурень, хангол говорит, что выследил тебя.

– Я со вчерашнего дня не выходил отсюда.

– Это было несколько дней назад. Я увидел вас на площади. Проследил до квартала Теней и… дальше.

– И зачем, позвольте спросить?

Теор опустил руку на скрученный кнут.

– Я не знал про фаитов. Видел, как Тенуин вас убил…

– Жил в Багульдине и не знал про фаитов? – удивился Громбакх.

– Я здесь не так давно.

– Да тут даже старухи двоятся в надежде на двойные похороны!

– У меня не было фаитов.

Охотник посмотрел на следопыта, словно надеялся узнать его мысли.

– Зачем ты пришел? – неизменным голосом спросил Тенуин.

– В городе паника.

В торговом зале стало особенно тихо. Только пол чуть поскрипывал под переминавшимся охотником.

– Туман продвинулся на несколько кварталов. Кольцо сжимается. Теперь граница проходит у резиденции. Аллея Памяти, квартал Теней, Подвозный рынок, улица Адельвита… Их больше нет.

– Когда?

– Ночью. Люди сбежались на Ярмарочную площадь. Зельгард…

Охотник не дал мне договорить. Обратился к следопыту:

– Почему близнецы молчат?

– Они еще не знают, – предположил я.

Громбакх хмуро посмотрел на меня в ответ.

– Я видел, как их фаиты пришли сюда вслед за Теором.

– Ты же не знал про фаитов.

– Видел, что у них золотые волосы. Потом понял.

– Пора? – Охотник опять обратился к следопыту.

Тенуин долго не отвечал. В затянувшемся молчании я рассматривал Громбакха. Заметил, что у него нет оружия. Нательная рубаха из грубого волокна, с закатанными до локтей рукавами. Кожаные брюки. Тяжелые гронды. Амулет из клыков на шее. И больше ничего. На поясе не было даже простого ножа. Но я по-прежнему считал слова Теора шуткой. Не верилось, что охотник будет церемониться и в бою думать о том, как бы кого не убить.

– Пора, – отчетливо произнес Тенуин.

– Согласен, – кивнул Громбакх. – Ты у нас самый умный. – Он пальцем ткнул в плечо Теора. – Самое время показать себя. Иди в подвал. Скажи всем, что нужно паковать вещи. Потом идти за близнецами. Скажи, что вечером выдвигаемся.

– Думаете, моего ума в самом деле хватит для такого ответственного поручения?

– Я в тебя верю, мой друг, – последние слова охотник произнес, передразнивая вежливую интонацию Теора.

– А чем займетесь вы, позвольте узнать?

– Нам с Теном предстоит самое ответственное занятие.

– И это?..

– Закончить завтрак. Если ты не заметил, хангол, которого ты к нам привел…

Теор хотел возразить, но Громбакх опять ткнул его пальцем.

– …отвлек нас от еды. А это преступление похуже воровства. Я, знаешь, когда не поем, злой. А когда я злой, мне срочно нужно поколотить кого-нибудь вежливого. На пустой желудок, знаешь, вся эта учтивость раздражает.

– В добрую Гунду, – осклабился Теор, показав мелкие зубы, и направился к стене, где я теперь различил дверь.

– Почему ты в исподнем? – спросил Тенуин.

Я готовился к этому вопросу, но ответа так и не придумал. Ничего логичного не приходило в голову. Правду говорить не хотел – понимал, что не стоит рассказывать об истории с Эрином, о том, что за мной теперь гоняются наемники Орина.

– Я надеялся, что у вас есть план.

– План? – хмыкнул охотник.

– Фаиты близнецов.

– Что с ними?

– Туман рассеивался вокруг них. Я видел. Возможно, вы придумали, как это использовать. И… не зря же вы тут прячетесь.

– Не зря, – кивнул Громбакх. – Тебе повезло, что Тен тогда не заметил тебя. Он у нас любит потренироваться в стрельбе по неизвестным мишеням.

– Надеялся, что у нас есть план, – повторил Тенуин.

– Да…

– Поэтому пришел в исподнем?

Внутри все скрутилось. Я был недоволен собой. Чувствовал себя как никогда глупо в хлопковой поддевке, в кожаном нагруднике поверх ночной рубашки и клепаных сапогах.

– Торопился.

Громбакх в ответ расхохотался, разом показав все свои крепкие, темно-фиолетовые зубы. Мне явно не поверили, но допрос пока что прекратили.

– Вот тебе наш план, – приблизившись, охотник тяжело хлопнул меня ладонью по плечу, – первым делом нужно прикончить котелок. Лютная каша с шишками эльны и крольчатиной, что может быть лучше?

– Только пара новых брюк и хороший путевой плащ, – отозвался я.

– Это мы тебе устроим! А пока – завтрак.

Охотник повел меня в угол, за стол, устроенный из бочек и деревянной панели. Сидевший на стуле Тенуин зажег светильник. Когда вспыхнул свет, я увидел, что капюшон следопыта чуть отведен на макушку – можно было рассмотреть лицо и белые, судя по всему, стянутые в пучок волосы. Альбинос. Гладкая, будто навощенная кожа. Никаких сигв на лице. Но главным было другое: я уловил, как сверкнули его глаза, – только что их полностью покрывала пурпурная пленка, а теперь они стали обыкновенными, и лишь глубоко в зрачках сохранили красный отблеск. Тенуин кивком набросил капюшон глубже, спрятал под его тенью лицо, но я уже понял, что это была не пленка. Третье веко. Среди его предков были варнааты – представители скрытного пещерного народа, до сих пор обитавшего на Варнаа-Оуре – самом восточном из всех островов архипелага Салаа-Иута.

Никогда прежде я не был знаком с варнаатами, но читал, что их третье веко помогает видеть под водой и в темноте. При бикулярах на капюшоне с таким зрением Тенуин, наверное, мог вполне сносно ориентироваться даже в подземном мраке. То, что следопыт не был чистокровным варнаатом или даже полукровкой, я не сомневался. По гравюрам Свента из Ликинора в его «Поучениях» варнааты были низкорослыми, с грубыми чертами лица, с тяжелыми, неестественно удлиненными руками и с темно-красной кожей, позволявшей им сливаться с выходами красноглинных пород на Варнаа-Оуре.

Трудно было даже представить, какие крови пришлось смешать в Тенуине, чтобы получить альбиноса с наследственностью от варнаатов и пропорциями тела, привычными для людей среднегорной полосы.

– Все твои вещи на подворье? – спросил следопыт.

– Да.

Громбакх достал из ящика с посудой глиняную миску. Наклонившись к светильнику, осмотрел ее, обдул, затем наскоро протер рукой. Вынул из котла черпак и небрежно щедрыми шматками положил мне лютной каши. Запах у нее был приятным, но все эти действия охотника несколько подпортили аппетит.

– Забудь о них. – Тенуин, должно быть, успевший покончить с завтраком, перебрался на кровать и сел, упершись спиной в стену.

– О вещах?

– Ты не вернешься туда.

– Там золото, одежда, оружие…

– И твои записи, – хитро улыбнулся Громбакх.

– И мои записи! – поспешно добавил я. Пожалуй, чересчур поспешно. – Все материалы, которые я успел собрать для путеводника. И заложные билеты…

– Ты можешь пойти с нами. Или остаться здесь, – ответил следопыт. – Мы свяжем тебя. Положим рейку, чтобы ты перетер веревки. К следующему дню управишься.

– Сегодня ты добрый? – усмехнулся Гром. – Стареешь, Тен. Точно говорю, стареешь.

– Господа, это говорит охотник, отказавшийся убивать людей! – проговорил Теор.

Он до того неприметно открыл внутреннюю дверь, проскользнул в торговый зал и при этом заговорил так громко, что мы с охотником от неожиданности вздрогнули. Только Тенуин остался спокоен. Впрочем, он сидел к Теору лицом и, конечно, сразу заметил его появление.

– Вот негораздок! – Громбакх хотел ударить кулаком по столешнице, но сдержался, сообразив, что их сборный стол не выдержит такого отношения.

Я на всякий случай забрал с него свою миску и теперь держал ее на весу.

– Сборы начались, – отрапортовал Теор. – Я отправляюсь за близнецами. – Надеюсь, вам, – он обратился ко мне, – понравится каша. Гром сам ее готовил. Главное, не подавиться.

Теор глубоко поклонился, притворно сняв невидимую шляпу, попрощался и быстро двинулся своей неуклюжей, размашистой походкой к выходу – должно быть, опасался, что охотник не сдержится и вслед ему бросит что-нибудь тяжелое.

– Если он и вправду выступал в цирке, то был там пакостным шутом, а никаким не акробатом, – проворчал Громбакх и стал бережно, почти с нежностью накладывать себе в миску новые черпаки каши.

– Значит, вы готовы взять меня с собой? – спросил я Тенуина.

– Что тут непонятного? – чавкая, выговорил охотник. – Возьмем. И даже выдадим новые портки. За свой счет, так сказать. Тен прав, лишние руки не помешают. Судя по твоей циркачьей стойке, раньше ты мечом только консервные банки открывал. Ну, или очаровывал кухарок, лихо нарезая буженину. Но ничего. И такой помощник сгодится.

Я не стал спорить. Ждал, что скажет следопыт. Понимал, что от него здесь зависит многое. Однако Тенуин молчал.

Лютная каша оказалась вкусной. Сочетание шишек эльны и крольчатины давало необычный, чуть горьковатый привкус. Я даже попросил добавки, чем вызвал новый поток насмешек от Громбакха.

Из внутренней двери стали появляться люди. Двойники. Их ярко-золотые волосы переливались даже при слабом свете потолочного светильника. Фаиты перетаскивали мешки, холщовые вьюки. Перебирали корзинки, ящики. Гремели крынками и запечатанными кувшинами.

Я догадывался, что в «Хозяйнике Анаэллы» прячутся и другие люди, но то, что среди них будут только фаиты, меня удивило. Изредка оборачиваясь к ним, я насчитал не меньше семи человек. Если, конечно, фаита можно назвать человеком… «Мерзость, болезнь, обман!»

В любом случае я начал понимать, что именно здесь происходит. Рассеивающийся вокруг близнецов туман. Все эти фаиты, неизвестно, как и зачем тут собранные. И то, как они покорно выполняют всю работу. И то, что сборы начались сразу после того, как я сообщил о беспорядках в городе…

Неожиданная и сейчас совсем неуместная мысль раздосадовала меня. Ну конечно! Надо было сказать, что горожане на Ярмарочной площади вконец обезумели от страха. Началась давка. Крики, драки. Люди стали бить окна, полезли штурмовать «Нагорный плес». Я все это время спал. Проснулся, когда в дверь уже ломились. Понял, что добром это не закончится, и, как лежал, выбежал на балкон. Успел только натянуть сапоги, нагрудник, прицепить пояс с ножнами и побежал. Тут уж было не до возни с доспехами. Да, так и надо было сказать. Это прозвучало бы правдоподобно. Трусливо, но правдоподобно. Пусть считают меня трусоватым и неопытным в бою; это еще пригодится, если мы окажемся по разные стороны сражения.

Я до боли закусил губу – от злости на то, что сразу не придумал подобный ответ.

– Что, так вкусно? – Громбакх заметил это движение. – А ты не тушуйся, проси еще. Губы на обед оставь.

Я только покривился в ответ, но от добавки не отказался.

Было очевидно, что отказываться от помощи охотника и следопыта – безумие. Что бы они ни задумали, у них было больше шансов вырваться из тумана. Но терять все вещи и гартоллу, которую мне удавалось сохранить даже в самые отчаянные дни последних лет, я не собирался.

Фаиты продолжали перебирать вещи в дальнем углу. Они о чем-то тихо переговаривались, иногда смеялись.

– Все эти двойники… – аккуратно начал я, – вы надеетесь на их помощь, ведь так? Туман рассеивается вокруг них. Не сильно, но вполне достаточно, чтобы рассмотреть землю под ногами.

Ни охотник, ни следопыт ничего не сказали мне в ответ.

– Но вы все еще здесь, – продолжал я. – Значит, не так уверены в их способностях. Иначе бы давно ушли. Не ждали бы, пока туман продвинется по городу, пока вас найдут стражники…

– Осторожнее на поворотах, хангол! – Громбакх качнул головой.

– Значит, не знаете, что будет с фаитами дальше, в глубоком тумане. Быть может, мгла накроет их так же, как и любого человека. А теперь решили рискнуть. Ведь я прав? И фаитов вы, конечно, спасли сами. Увели из-под мечей стражников. Пообещали им шанс выжить.

– Зачем ты все это рассказываешь? – спросил Тенуин. В его голосе не было ни удивления, ни настороженности.

Отставив пустую миску, я поднялся с табурета. Прошелся, собираясь с мыслями. Еще раз посмотрел на суетившихся фаитов, на то, как они выносят из зала ящики. «Значит, у них есть лошади и телеги».

– Ну? – недовольно протянул Громбакх.

Повернувшись к Тенуину, я не спеша рассказал о том, как пришел в резиденцию на званый обед. Как потом на аллее Памяти встретился с дочерью наместника. Как услышал про обезумевшего от злобы Зельгарда и потерянного Тирхствина.

– Миалинте понравилось, что я заступился за двойника Оэдны, открыто выступил против коменданта. Поэтому она мне доверилась.

– Что она предлагает? – спросил Тенуин.

– Миалинта знает место, где десять лет назад появился первый фаит.

– Десять лет назад? – удивился Громбакх.

– Да. Потом их восемь лет не было. Они вернулись только два года назад.

– Зачем ей это? – вновь спросил следопыт.

– Она уверена, что там поймет, как остановить туман. Говорит, все дело в первоисточнике.

– Бредовая затея, – поморщился охотник.

– Это недалеко. На окраине Саэльских лугов.

– Подземелье Искарута?

– Вы знаете об этом месте?

– Слышали, – уклончиво ответил охотник и посмотрел на Тенуина. – Это совпадает с тем, что ты говорил.

– Лигур, – кивнул следопыт.

– Но это ничего не меняет. Это не наша забота. Наша дорога ведет вниз, в Целиндел.

– Лигур? – удивился я. – Наследие Предшественников?

– Ну да, наследие, – усмехнулся Громбакх.

– Но как лигур может быть связан с туманом? Я думал, лигуры помогают людям выживать в Землях Эрхегорда, а не напускают на них мглу.

– Всяко бывает…

Охотник достал уже знакомый мне стеклянный бутылек. Окунул в него палец и старательно смазал носовые бурки, после чего как следует вдохнул. Запахло не то сиренью, не то полевой желтянкой.

– Все эти века наследие Предшественников нам помогало, – проговорил Тенуин, – но теперь что-то меняется. Многие чувствуют это. Меняются сами Земли.

Следопыт говорил тихо, монотонно. Ненадолго отвлекся, доставая короткую деревянную трубку – полностью гладкую, лишенную узоров. Чиркнул серными полосками и неторопливо затянулся смородиновым дымом. Теперь говорил, изредка отвлекаясь на трубку:

– Лигуры и раньше проявляли себя странно, но почти всегда приносили жизнь. Теперь они все чаще несут смерть.

В Кумаранских гробницах до сих пор лежит бóльшая часть того, что нам оставили Предшественники, в том числе и самые крупные предметы. Эрхегорд запечатал пещеру, и с тех пор даже в Темную эпоху никто не нарушал его печать.

И все же вынесли много, очень много… Из всех лигуров чуть ли не половина оказалась пустышками. Тот же алианит, те же черные узоры из коротких и длинных полосок. Подлинный лигур, перековать который можно только на свирном огне, – другой огонь его не беспокоит.

Тенуин выпустил долгое, полупрозрачное облако смородинового дыма, а я одернул манжет нательной рубахи. Не хотел оставлять правое запястье открытым.

– Что значит пустышка? – спросил я.

– То и значит, – отозвался Громбакх. – До старой гузки никому не сдались. Ничего не дают, ни на что не влияют. Бесполезные куски металла.

– Всегда самым сложным в работе с лигурами было узнать их точное назначение, – монотонно продолжил Тенуин. – Первые лигуры испытывал сам Эрхегорд. Потом для таких испытаний в долине под Эридиусом построили целый город – Мактдобур.

– Паршивое местечко, – буркнул охотник.

– Последние испытания в Мактдобуре проводились еще до Темной эпохи. Все было хорошо…

– А в один прекрасный день там все чокнулись! – хохотнул Громбакх.

– Никто не знает, что там случилось. Исследования отменили, наместника арестовали и казнили.

– Вместе со всей семейкой.

– Красный легион, тогда еще стоявший на службе ойгура, запечатал городские ворота. Потом возвел дополнительную стену – защиту от того, что было внутри, а не снаружи. О судьбе жителей Мактдобура ничего не известно.

– Ясное дело, красные их всех до одного перебили. Милое дело. Им только дай повод.

– Это одна из версий. По другой версии жители сами исчезли.

– Ну да, сами вырыли себе могилки и легли туда в ночных колпаках.

– Официально объявили, что город уже был пуст, когда в него вошли красные отряды зачистки. Им даже не пришлось никого убивать или арестовывать. Впрочем, лигуров к тому времени там осталось немного.

Лигуры с выявленными свойствами сразу отправлялись туда, где они могли больше всего пригодиться, – передавались наместнику города и родовому представителю Городского совета для осушения болот и линаитных топей, для истребления зордов и маргул, для защиты стен и форпостов, для борьбы с южными племенами, для очищения источников и земель, для избавления от болезней и паразитов… Все богатство и процветание наших Земель теперь зависело от лигуров.

Пустышки поначалу хранили в катакомбах Мактдобура. Над ними продолжались опыты. Когда город закрыли, красный легион вывез их в хранилище Вер-Гориндора. Там они пролежали до Эпохи Преображения и по-прежнему никак себя не проявили. Даже книжники признали, что от пустышек нет и не будет никакого толка.

После Войны пяти княжеств, после Темной эпохи, Вольмар искал примирения со многими богачами и представителями знатных родов. Ему требовалась вся полнота власти, чтобы вновь объединить наши Земли, чтобы начать их преображение. В ход тогда пошли всевозможные уловки. Помимо прочего, Вольмар приказал раздавать пустышки в качестве дорогих подарков. Более того, отправил составные пустышки сюда, в Багульдин, чтобы их в местных кузнях на свирном огне разделили на несколько частей.

– И подарков стало больше. – Я опять оправил манжет.

– Именно, – кивнул Тенуин. – Пустышками украшали резиденции, городские стены, наместные сады, личные покои. Кто-то даже пришивал их на праздничные платья.

– На лоб никто не прибил? – Громбакх забрасывал в рот мелкие кубики клюта. – Чтобы все сразу видели, какой ты умный.

Заметив, что я слежу за его действиями, протянул руку – предложил угощаться. Прежде я никогда не пробовал синюшку. На влажных ладонях охотника клют чуть вспенился темно-фиолетовыми пузырями. Это выглядело не очень аппетитно, но я, пожав плечами, взял себе два кубика.

– Земли изменяются. – Следопыт неторопливо выдыхал смородиновый дым. – С ними меняются лигуры. Мы и не подозреваем, что на самом деле происходит. А это только начало. И никто не знает, как наследие Предшественников проявит себя в дальнейшем.

Искажается воздействие даже самых надежных лигуров – тех, которыми наместники пользовались со времен Эрхегорда. Доказать это сложно. До нас доходят только слухи. А то, что в последние века стали пробуждаться пустышки, известно доподлинно. И радости их пробуждение приносит мало. Особенно в последние десять лет – с тех пор, как на трон сел Боагрин…

Первое время эльгинцы старались подчищать такие случаи, но их становится все больше.

– Ждешь, пока прорастет? – Громбакх посмотрел на кубики клюта в моей ладони.

Увлекшись рассказом Тенуина, я успел про них забыть. Теперь, после напоминания, не задумываясь бросил оба кубика в рот, о чем сразу пожалел. Стоило сдавить их зубами, как они вспенились. Пузырьки раздувались, неприятно пощипывали небо и язык. Слюны становилось все больше, и она была вязкой, вяжущей. Обожгло десны, будто я расковырял их щеткой для обуви, а теперь натер сангольским перцем.

– Ну как? – едва сдерживая смех, спросил охотник.

Я, не размыкая губ, открыл рот на всю ширину и напряженно покачивал головой – баландал пенящуюся жидкость, надеялся, что жжение постепенно утихнет. Тонкие пахучие струйки то и дело просачивались наружу, липкими полосами стекали по подбородку, капали на пол. О том, чтобы жевать кубики, не могло быть и речи.

Я подтянул миску, из которой только что ел, хотел сплюнуть в нее, но даже этого не смог сделать нормально. Рот онемел. Я только разомкнул губы, разом выпростав всю жидкость вместе с едва надкусанной синюшкой. Еще долго отхаркивал, отплевывал, пальцами выгребал из-за щек темно-фиолетовые сгустки. Язык, нёбо и десны разбухли и болезненно пульсировали.

Охотник с улыбкой полнейшего блаженства наблюдал за мной и с показным удовольствием подбрасывал в рот новые кубики клюта.

Тенуин со вздохом выпустил облачко смородинового дыма и продолжил прерванную историю:

– Лет восемьдесят назад на Юге проснулась одна из пустышек – Пластина Гунды. Южане узнали, что она делает землю плодородной. Любую. Самую старую и сухую. Узнали об этом случайно, когда наместник Вепрогона перенес Пластину в цветочный сад, – повесил там для красоты. Она была тяжелой, крепление на деревянной стене не выдержало. Вечером Пластина упала в землю, а наутро вокруг нее разрослась трава. За одну ночь ее опутали крепкие корни растений.

То, что в Мактдобуре ее и в землю закапывали, и в воду бросали, и на огне обжигали, и песком обтирали, и мехами обдували, не было никаких сомнений. Если б у лигура были такие простые, явные проявления, мактдобурские книжники давно бы их описали. Это была именно пустышка. И она проснулась.

Южане ликовали, – ведь им в свое время лигуров досталось меньше всех. Книжники Оридора и Вер-Гориндора предложили вновь испытать Пластину, чтобы узнать всю глубину ее воздействия. Южане отказались. Тут не могли вмешаться даже эльгинцы – у наместника Вепрогона была дарственная грамота, заверенная рукой Вольмара. Пластина по праву принадлежала только ему, вне зависимости от того, пустышка это или действующий лигур.

Ее торжественно закопали под такырное поле. Следующей весной земля преобразилась. Пустынные холмы сменились чистым черноземом, который мог поспорить с лучшими полями Лощин Эридиуса. Засеяли пшеницу. Такого богатого урожая в Южных Землях еще не видели. Пшеница давала по семь всходов в год, и почва не уставала. Все было хорошо, а южане еще громче заговорили о том, что нужно вскрыть Таильскую пещеру, забрать из нее все оставшиеся лигуры, раздать их тем, кому прежде не досталось ничего ценного из наследия Предшественников. Кричали, что так начнется новая эпоха – Благоденствие.

На пятый год начался Черный мор. Люди теряли рассудок. Становились злыми. Убивали друг друга за малейшую провинность. Потом гнев на других сменился ненавистью к себе. Люди впадали в забвение, забывали свое имя, не узнавали родных. Стали говорить о черноте, которая распространилась по их телу. Кричали, что чернота скоро поглотит их целиком. Чтобы избавиться от нее, срезали с себя куски мяса – в тех местах, где видели эту черноту. У них отнимали ножи, и тогда они впивались в тело ногтями, выгрызали в себе глубокие раны.

Мор охватил Вепрогон и соседние города – всех, кто ел хлеб из пшеницы, выращенной на Пластине Гунды.

– Теперь ее называют Пластиной смерти. – Громбакх сейчас сидел тихо, даже не ухмылялся. – Говорят, наместник Вепрогона заперся у себя в спальне. Выломал себе руку и своей костью вспорол себе живот. Бормотал, что у него все нутро черное. Его так и нашли. Он весь бледный сидел на кровати и ковырялся в своих кишках. Та еще жуть… – Охотник, поморщившись, сплюнул в миску.

– Праздничные песни в городах сменились стонами и плачем, – продолжал Тенуин. – Люди драли себе волосы, выкручивали пальцы и все кричали, что чернота их поглотит. Те, кого связывали и оставляли в лечебных домах, со временем все равно умирали.

– Их кровь в самом деле чернела, – кивнул охотник. – Становилась густой, как прошлогодний мед, и черной. Черноиты…

– Из Ара-Култука, из Дегауля приезжали травники и лекари, но помочь больным они не смогли. Все, кто был заражен, умер.

Встречались и те, кого чума не затронула, но они не могли объяснить свое спасение. Ни у кого не было ни времени, ни желания понять, чем они отличались от остальных.

Когда эльгинцы отправились на поле, чтобы сжечь последний, еще не собранный урожай, они увидели, что пшеница взошла черной. И она не горела – тлела, источая ядовитый дым.

– А Пластина? – спросил я.

– Пластину выкопали и отправили в горные расщелины Роктана. Туда теперь свозят все лигуры, ставшие опасными.

– Лигур-то вывезли, – протянул охотник, – а сожженную пшеницу залило дождями. Вся эта пакость перебродила, перетухла. Теперь там Черное болото. И оттуда до сих пор лезет всякая дрянь. Говорят, песчаный гнус как раз из этого болота и вылупился. У нас южане самые умные, вот пусть радуются. Хотели побольше хлеба, а получили такой гвоздь себе в седалище, что теперь там только по Тракту и можно ездить.

– Так, значит… – я сдавил правый манжет ладонью левой руки, – значит, Миалинта думает, что туман пришел из-за лигура? Из-за проснувшейся пустышки?

– Не знаю. – Тенуин чуть качнул головой.

– Помнишь про Мертвые леса Деурии? – спросил Громбакх.

– Помню.

– Вот. Раньше они были Цветущими лесами. Там росли меулоны – редкие деревья, цветущие большими розовыми бутонами. А потом все превратилось в тени. Остались только камни. А все благодаря ожившей пустышке. Та деревня, про которую я тебе говорил, была родовым имением одного книжника. Он в своей усадьбе и хранил эту пакостную штуку.

– Вот, значит, зачем ты ходил? За лигуром?

Громбакх не ответил.

Трое фаитов, все это время перетаскивавшие тюки из торгового зала, подошли к охотнику. Они были одеты в наскоро сшитую из дерюги одежду. Сказали, что колесо одной из телег оказалось с трещиной и не выдержит долгой поездки.

Громбакх обещал подойти позже и отправил двойников работать дальше.

– Вы пойдете через южные ворота? – спросил я охотника.

– Ну, предположим.

– Там крепостной дозор и привратники.

– Четыре привратника и двенадцать стражников, если не считать патрулей. Не так уж и много.

Громбакх знал точное число тех, кто охранял ворота, – это говорило о многом.

– Значит, Хубистан – это лигур. Проснувшаяся пустышка. – Я взглянул на следопыта.

– Может быть, – согласился Тенуин.

– И если найти его, если узнать, почему он проявляет себя именно так, появится шанс избавиться от мглы.

– Зря стараешься, никто в своем уме не будет рисковать, – вздохнул Громбакх.

Нужно было сосредоточиться. Настал самый опасный и ответственный момент, моя последняя возможность повлиять на ход событий. Я собрал достаточно сведений, оставалось сложить их воедино – разрозненные кусочки в общую убедительную картину, которая позволит мне самому выбрать путь, а не подстраиваться под чужие оглобли.

– Так же, как и вы, я хочу добраться до Целиндела. Остальное меня не интересует. – Я старался говорить спокойно, уверенно. – Спасать город и его людей – не моя забота. И не ваша. Вы согласились взять меня с собой, решив, что я пригожусь в дороге. Считайте, что я пригодился еще раньше.

Логика простая. Вы хотите использовать фаитов. Туман рассеивается вокруг них. Но больше всего вы боитесь потеряться даже с таким сопровождением. Никто не знает, будет ли рассеиваться густой туман. Чтобы обезопасить себя, вы набрали побольше фаитов. Но понимаете, что даже такое количество ничего не гарантирует. К тому же появились дополнительные сложности. Людей нужно кормить. Им нужно где-то спать. Наконец, им нужно хоть какое-то оружие. Все это надо везти с собой. Вы раздобыли телеги. Не самые лучшие. Возможно, собирали из десятка поломанных тройку рабочих.

Ворота охраняются. Вы давно следите за ними. Посчитали стражников, привратников. Отследили редкие патрули. Выбрали точное время. Вечер, перед самым закрытием ворот. Но понимаете, что так просто из города выехать не получится. Скорее всего, будет бой. Но погони не будет, это утешает. Едва ли кто-то бросится за вами по следу.

Охотник и следопыт молча слушали. Громбакх изредка посмеивался, но не перебивал.

– То, что предложила Миалинта, не противоречит вашему плану. Более того, дочь наместника поможет вам. Во-первых, она обеспечит спокойный выход из города. Ни один привратник не посмеет с ней спорить. Миалинте будет достаточно показать себя и свои сигвы. Это первый плюс. Второй плюс в том, что вы больше узнаете о тумане. Не будете вот так сразу, без разбора, рисковать жизнью и отправляться в самые дебри. Вылазка до Подземелья будет репетицией. Пробой. Поездка рискованная, но не сравнится с тем, что вы задумали. В дороге увидите слабости своего плана и, если что, сможете вернуться назад, в Багульдин, чтобы доработать его. В случае с побегом вы такой возможности лишитесь. Стражники не пустят вас назад. Если только для массовой казни, которые так полюбил Зельгард.

В итоге каждый получит то, что хочет. Да и как знать, если дочь наместника права и в Подземелье мы найдем первопричину, никому не придется рисковать, отправляясь в глубокий туман.

Стена мглы остановилась. У нас есть время для такой репетиции. Пока что есть.

– Когда вернется Теор, – промолвил Громбакх, – скажу ему, что он лишился звания главного умника. Оно переходит к проныре ханголу без штанов.

– Почему дочь наместника не пробовала добраться до Подземелья раньше? – спокойно спросил Тенуин.

– Не хотела перечить отцу, – соврал я. – И верила Зельгарду. Теперь поняла, что они оба неправы.

Не знаю, поверил ли мне следопыт, но после этого он долго молчал.

Тем временем в «Хозяйник Анаэллы» вернулся Теор. Он привел фаитов Швика и Шверка. Я с улыбкой поприветствовал их, но, к своему удивлению, обнаружил, что они меня не знают. Двойники близнецов появились еще до моего приезда.

– Идем, – позвал меня Тенуин.

Громбакх накладывал близнецам уже остывшую лютную кашу, с шутками и гримасами пересказывал им, как я утром, в час, когда нормальные люди еще пускают на подушку теплые слюни, ворвался к ним в хозяйник, устроил тут переполох – крутился из стороны в сторону, показывая всем свои чудесные подштанники, и размахивал мечом. Близнецы посмеивались и наперебой тараторили о том, что успели позавтракать, отмахивались от охотника, но у меня не было никаких сомнений – он заставит их доесть свои порции до последней шишки.

Тенуин повел меня в ту самую дверь, из которой появились фаиты. Там начиналась лестница. По ней мы спустились в подвал. Редкие светильники скупо высвечивали деревянные балки и подпорки ветхого помещения. Местами стена осыпалась, оголив второй слой каменной кладки. Раньше здесь был торговый склад, а теперь повсюду стояли самодельные, сбитые из простых досок и заложенные сеном, кровати. По углам висели путевые гамаки. На полу лежали перетянутые веревками тюки с одеждой и провизией.

– Ты почти во всем прав, – сказал мне Тенуин, бесшумно продвигаясь вперед. – Но все-таки допустил две важные ошибки.

Я удивлялся тому, что совсем не слышу его поступи. Старался идти так же тихо, но меня постоянно выдавали скрипы, шорохи. Один раз я и вовсе задел бочку, с которой на пол посыпалась керамическая посуда.

– Мы не собирали фаитов, – продолжал следопыт. – Они сами пришли. Нас с Громом наняли для зачистки туманных кварталов.

– Зачистки? – удивился я.

– Да. Зельгард не хотел отправлять своих людей в туман.

«Зачем рисковать своими людьми?» – вспомнились слова распорядителя из Харгоя.

– Обещал платить по два медяка за одного фаита. Мы отдаем ему одежды, упавшие от двойника, – он платит. Все просто. Только мы не убиваем фаитов, а даем им укрытие. Близнецы нам помогают. Говорят, в квартале Каменщиков есть еще одно убежище. Кто-то впускает двойников к себе домой. Судя по всему, какой-то богач. Многие фаиты уходят туда.

Пройдя через торговый склад, мы вышли в колодезную комнату, перешли в коридор, связывавший все подвальные помещения, и наконец стали подниматься по лестнице, выводящей во внутренний двор.

– Ошибок было две, – напомнил я Тенуину.

– Да. – Следопыт остановился. Обернулся ко мне: – Ты сказал, что больше всего мы боимся потеряться в тумане. Это не так. Больше всего мы боимся выйти в Целиндел и узнать, что изменения начались по всем Землям. Узнать, что прежнего мира уже нет.

Я не придумал, как ответить на это.

Мы вновь поднимались по лестнице. У самой двери я окликнул следопыта:

– Я видел, как фаиты выдыхают туман.

– Да. Такое бывает.

– И при этом фаиты его рассеивают?

– Не совсем так. Рассеивают туман фаиты, которые еще надеются осуществить то, ради чего появились. Те, кто ждет новую жизнь. А выдыхают туман двойники, которых этой надежды лишили. Чем глубже отчаяние, тем больше тумана от них исходит. Если кто-то из наших фаитов начинает так заболевать, мы стараемся вывести его из города и отпускаем. Даем последний шанс. Это лучше, чем совсем изойти мглой и умереть.

– Почему там, у «Нагорного плеса», ты убил Теора? Почему не привел сюда?

– Теор нетерпелив. И отчасти верит Зельгарду. Думает, что мгла держится только из-за фаитов. Его двойник хотел выдать нас коменданту. Самоубийца. Отчаянный поступок. Но все фаиты по-своему отчаянные… люди. Я должен был помешать ему. – Помолчав и уже положив руку на дверь, Тенуин спросил: – Как думаешь, сколько мы заработали на фаитах?

– Не знаю. – Я пожал плечами.

– Больше четырех золотых.

– Четырех золотых! Два медяка за человека… Это…

– Пятьдесят три фаита. Сорок шесть из них здесь.

Следопыт открыл дверь. Я последовал за ним и, пораженный, остановился на пороге.

На заднем дворе стояли четыре груженые телеги. Повсюду сновали фаиты. Кто-то беспечно переговаривался, другие обкручивали веревками новые тюки, третьи кормили привязанных к коновязи лошадей. Кто-то завтракал, выскребая из общего котла остатки каши. Рядом фаиты пытались укрепить треснувшее колесо и тихо ругали друг друга за бестолковость в плотницком деле. И все это происходило в полный голос, с привычными звуками суеты и работы, с полноценными запахами и красками. Задний двор «Хозяйника Анаэллы» покрывал неровный, бугристый купол ясности. Его стенки медленно перетекали, меняли форму, провисали, но в целом удерживали мглу. Под купол могли беспрепятственно встать еще столько же людей.

Я был настолько впечатлен и обрадован увиденным, что подумал даже отказаться от затеи с Подземельем. Казалось безумием отвлекаться на какие-то репетиции. Нужно было скорее заканчивать сборы, пробиваться за стены города – с боем или без – и ехать по дороге в Целиндел.

Следопыт угадал мои мысли:

– Близнецы уже проверяли свои силы в тумане. Отошли от Багульдина на две версты. Идти дальше не рискнули. С каждым шагом мгла становилась сильнее. Под конец между ними и туманом была тонкая прослойка в поллоктя. И там это не единственная беда.

– А купол выглядит надежным, – с тоской отозвался я.

– Да. Но ему не помешает проверка. – Я почувствовал легкое прикосновение. Тенуин положил мне руку на плечо. – До окраин Саэльских лугов семь верст. Это будет хорошая репетиция.

– Значит, ты согласен?

– Да. Но мы не будем рисковать всеми. Возьмем две повозки без груза и не больше двадцати фаитов. Этого будет достаточно.

Вскоре, узнав от Громбакха, что бочки, ящики и тюки нужно сгружать обратно, фаиты так расшумелись от негодования, что по стенкам купола прошла настоящая волна ряби. Но я этого уже не увидел – объяснял Теору, как пройти в резиденцию и что передать Миалинте.

Пришла пора действовать.

– Это правда, что Громбакх не убивает людей?

– Правда.

– Даже тех, кто на него нападает?

– Да.

– Странно… По его топору этого не скажешь.

– Не все так просто. Ему пришлось сохранять жизнь другим, чтобы не потерять свою.

– Не расскажешь об этом? – Я с интересом посмотрел на следопыта.

– Долгая история.

– Ну, с такими поводырями нам еще долго ехать, – заметил Швик.

– Если мы вообще куда-то доедем, – сразу отозвался Шверк.

– Они правы. – Я посмотрел вперед, на первую телегу. – К тому же здесь, в тумане, бывает полезно знать что-то о человеке, с которым идешь.

– Чтобы не дать ему погубить других, – согласился Шверк.

– И чтобы спасти его самого, – добавил Швик.

Выехать из Багульдина пришлось не ночью, как планировал следопыт, а утром. Миалинта сказала, что так это вызовет меньше подозрений.

Как я и рассчитывал, привратники не стали задавать лишних вопросов. Увидели, что дочь наместника в сопровождении двух наемников, то есть меня и Громбакха, выезжает из южных ворот, и только проводили ее жестом глубокой покорности. Стражников даже не смутили две затянутые дерюгой телеги и то, что их окружала прозрачная ясность. Они смотрели на нее с безразличием. Никто и не подумал проверять содержимое телег; между тем в обычных мешках вместо овощей там лежали Тенуин, Теор и двадцать два фаита. Должно быть, привратники решили, что дочь наместника нашла способ избавиться от тумана и теперь ехала испытать его на ближайших полях. Это было не так уж далеко от правды. Но, возможно, они и раньше видели подобное явление – ведь немало фаитов, убегая от людей Зельгарда, пряталось во мгле, искало спасения за стенами Багульдина.

Поначалу поездка проходила спокойно. Было непривычно ехать через туман и при этом не испытывать все присущие ему странности. Мы будто сели в спасательные лодки, отчалили от последнего берега и теперь неторопливо плыли по затаенным водам.

Первая телега не уходила от нас дальше чем на десять шагов. Там лежали Громбакх и одиннадцать фаитов. На запряжной паре сидели Теор и Миалинта. Дочь наместника указывала путь. Ехали не спеша, всматриваясь в брусчатку Полевой дороги и прислушиваясь к тому, как вокруг шевелится туман.

На второй телеге со мной отправились Тенуин, двойники близнецов и еще девять фаитов – один из них вел лошадей. Скамеек здесь не было, поэтому приходилось полулежать, спиной упираясь в деревянный бортик, а рукой цепляясь за невысокие металлические шесты, к которым обычно крепился дождевой навес.

Вокруг телег поднимался купол ясности: от брусчатки до целой сажени над нашими головами. Стенки купола в движении колыхались, оседали складками, иногда пропускали слабое, быстро испарявшееся облако тумана. Мы словно ехали в огромном мыльном пузыре с мутными, гибкими границами, которые к тому же переливались всеми оттенками серого. Купол первой телеги соединялся с нашим короткой перемычкой. Иногда она обрывалась, и нас ненадолго разделяла прослойка тумана, однако вреда это не приносило.

Мгла едва пропускала солнечные лучи, под куполами было светло, как в обычное летнее утро. Такой светящийся пузырь наверняка просматривался даже с большого расстояния.

Нас сопровождал неожиданный спутник. Лечавка. Пес, который выбежал из сумеречного дома взамен Эрину. Лечавка не могла приблизиться к телеге из-за купола ясности, но держалась на самой границе, лишь изредка отбегала на пару локтей и растворялась в тумане. Беззвучно лаяла, если видела, что я за ней наблюдаю, начинала игриво бросаться вперед, упираться лапами в землю, затем кидалась назад, оббегала телегу сзади, чтобы вновь показаться уже с другой стороны.

Вскоре выяснилось, что в нашей телеге лечавку видят все, кроме Тенуина. Это меня озадачило. Даже не верилось, что следопыт при своем остром зрении не может разглядеть собаку. Позже он признал, что замечает слабые искажения тумана, но не видит, чем они вызваны.

При первой возможности я показал лечавку тем, кто ехал в первой телеге, но ни Громбакх, ни Теор, ни Миалинта не рассмотрели за куполом ни пса, ни даже искажений тумана. Все это было очень странно, и я решил больше не упоминать лечавку. Старался даже не смотреть в ее сторону, что бы она там ни вытворяла. Получалось, что, кроме меня, пса видели только фаиты. Сомнительная компания.

Следопыт еще долго смотрел на меня, будто ждал объяснений. Его капюшон был высоко поднят на макушку, обнажал почти все лицо, и я уже несколько раз замечал в глазах Тенуина отблеск пурпурной пленки. Третье веко варнаатов. Было непонятно, зачем он использует его, когда смотрит на меня. Чтобы как-то развеять неожиданное напряжение, я стал расспрашивать следопыта об охотнике:

– Это правда, что Громбакх не убивает людей?

Тенуин ответил не сразу. Мой вопрос явно отвлек его от каких-то вязких мыслей.

– Правда.

– Даже тех, кто на него нападает? – с сомнением усмехнулся я.

– Да.

Следопыт сдвинул капюшон вперед и чуть наклонил голову. Теперь его лицо было полностью спрятано в тени. Виднелся только белый, как алонная глина, подбородок.

После того как близнецы поддержали мою просьбу, Тенуин согласился рассказать историю охотника. Оказалось, что он родился в Матриандире – главном городе Восточных Земель, построенном недалеко от границы с Лощинами Эридиуса. В десять лет Громбакх с родителями и младшей сестрой переехал в небольшое село Нальта – на правом берегу Амунандакана, в сотне верст от Луавара, старинной вотчины ойгуров.

Село принадлежало книжнику Целусу из рода Миардила – одному из тех, чьи предки в свое время работали в Мактдобуре. Сельчане Нальты охотились, пасли скот и даже выращивали хлопок. Жизнь была трудной, но никто не жаловался, книжник никогда не спрашивал сверх меры.

Все изменил набег магульдинцев.

– Магульдинцы? – переспросил я у Тенуина.

– Разбойники из Ничейных земель, – вмешался Швик.

– Наследники красного легиона, – пояснил Шверк.

– Смешно подумать, раньше они служили ойгуру, были лучшими в его личной гвардии.

– Теперь стали разбойниками.

Я уже привык к тому, что даже двойники портных по очереди ведут общий рассказ, и больше не крутил головой от одного близнеца к другому. Сосредоточил внимание на Шверке и слушал. Изредка посмеивался над тем, как портные, старательно подражая друг другу, присвистывают на шипящих.

По словам портных, Вольмар Адельвит, коронованный после Темной эпохи, приказал расформировать красный легион в наказание за то, что они в Войне пяти княжеств поддержали его врагов из княжества Тиолинт[17]. Красные воевали против отца Вольмара – Гориндина из княжества Миорит[18], которое в итоге победило, а затем поставило своего наследника на трон Эрхегорда.

На смену красному легиону пришел желтый, который два века спустя, при Гуардионе, был переименован в эльгинцев – по имени Эльгина из рода Ноарадиса, самого рьяного из карателей.

Остатки красного легиона пробовали поднять восстание на Западе, но были разбиты, после чего ушли в Ничейные земли за Деодрельским лесом, спрятались в горах за Навьей пущей и там захватили старую крепость Магуль Индр. Поселились в ней и стали называться магульдинцами.

– С тех пор они превратились в обыкновенных бандитов, – вздохнул Шверк.

– До нас они, к счастью, не добираются.

– Но в Целинделе их видели, и не раз.

– В Целинделе кого только не видели.

– Это точно.

– Поговаривают, в низинных лесах даже прятался кто-то из южан.

– Но магульдинцы больше любят северный край Восточных Земель.

– Да. Там нападают на повозки, на путешественников, монитов.

– Даже на карательные разъезды.

– Так называют самые жестокие отряды эльгинцев.

– Магульдинцы за последний век осмелели. Начали грабить села, убивать представителей знатных родов.

– Да. Мстят ойгуру.

– В свое время всех на уши поставили. Сейчас, правда, притихли.

– Это ненадолго.

– Может быть…

Поймав взгляд Шверка, я чуть кивнул в сторону Тенуина, предлагая портным помолчать и послушать историю Громбакха. Шверк, только приоткрывший рот для очередных слов, рассмеялся. Ткнул брата локтем и повторил ему мой жест, но сделал это так, что его наверняка увидели даже с первой телеги. Следопыт чуть усмехнулся и продолжил прерванный рассказ:

– Гром с отцом и другими охотниками был в лесу. Готовил облаву на кабанов. В Нальте почти не осталось тех, кто мог сражаться. Это была резня. Магульдинцам хватило одного часа. Они хотели наказать книжника Целуса за его богатство. За то, что он работал с лигурами – с кумаранскими свитками, опыты с которыми разрешены только в стенах Оридора.

Красные разграбили амбары и склады Целуса, разрушили его поместье, а хлопковые поля превратили в обгоревшую стерню. Затем они убили всех людей – тех, кто служил книжнику. Убили жестоко.

– В духе магульдинцев, – нахмурился Шверк.

– Фанатики похуже нерлитов, – кивнул Швик.

– Гром даже не узнал свою мать. Только по одежде понял, что это она. Сестру вовсе не нашел. Ее сожгли в общей яме.

Следопыт посмотрел в сторону первой телеги, словно подозревал, что охотник его слышит. Но Громбакх там что-то задорно рассказывал окружившим его фаитам, со смехом ударял их ладонью по плечу, иногда наклонялся к бортику – старался отправить густую фиолетовую слюну так, чтобы она вся вылетела за границу ясности, и каждый раз ликовал, если ему это удавалось.

Фаиты, сидевшие в нашей телеге, рассказом Тенуина не интересовались, перешептывались и неотрывно смотрели во мглу, наблюдали за созданным ими куполом. Если он проседал с одной из сторон, старались пересесть так, чтобы распределение ясности было равномерным.

– А Целуса тогда и не было в селе, – продолжал Тенуин. – Он редко выезжал из Оридора. До него магульдинцы не добрались.

Охотники Нальты были в отчаянии, но оплакивать погибших не хотели. Хотели мстить. Понимали, что двадцать человек не управятся с сотней магульдинцев, но не думали об этом. Отправили по следу двух следопытов. Узнали, что красные укрылись на болотах за Бальскими сопками, на границе Северных и Восточных Земель.

– Гиблые места.

– Туда и волки не заглядывают.

– Грома, еще двух мальчишек и одну девчонку – Ольрина, Ронгарда и Таю – опоили лигудой и связали. Отцы не захотели брать их с собой. Им не было и пятнадцати. Охотники ушли ночью. Проснувшись, Гром кричал, катался по полу, пытался сорвать веревки, но лишь к полудню сумел разломать закром, ржавым гвоздем расковырять узлы и освободить своих друзей. Они нашли оружие и отправились вслед за отцами. Ничего другого им не оставалось. Они тоже хотели мстить.

Фаиты оживились. Стали чаще пересаживаться от одного края телеги на другой. Приглядевшись к туману, я понял, что купол стал меняться. Он сузился. Теперь охотнику не составило бы труда переплюнуть через его границу. Стена, отделявшая ясность от мглы, не просто изгибалась – трепетала, вздергивалась, рвалась широкими трещинами и все чаще пропускала облачка серости. Мы будто прятались под огромной палаткой, навес которой был сшит из тонкой хлопчатобумажной ткани и дрожал под напором горных ветров.

– Один из мальчишек, Ольрин, был сыном следопыта, умел читать следы. Они больше суток блуждали по Бальским сопкам, прежде чем нашли место, где их отцы настигли магульдинцев. Охотники Нальты погибли. Все до одного. Трава почернела от их крови. Там уже копошились падальщики. Даже близость болот не отпугнула их от такого пиршества.

Красных погибло не меньше. Их тела также достались падальщикам. Магульдинцы боялись, что за ними могут выйти отряды карателей, и не стали задерживаться для погребений.

Гром и его друзья сняли тахомы со своих отцов и вновь отправились в погоню. Хотели умереть и думали лишь о том, чтобы перед смертью забрать с собой как можно больше красных.

Они все глубже опускались в Восточные Земли, но у окраин Дар-Идена Ольрин потерял след. Это не остановило их. Дальше они шли наугад – отправились к Малым отрогам Хамаруданского хребта, в Ничейные земли. Решили пройти Деодрельский лес, а если понадобится – Навью пущу, добраться до Магуль Индра и там наконец встретить смерть.

Достигли цветочного города Нилма; до реки Деодры оставалось восемьдесят верст, но Гром и его друзья были слишком истощены, а главные трудности еще ждали в лесу. Навью пущу не удавалось пройти и более подготовленным охотникам.

– Да…

– Самое гиблое место Ничейных земель.

– Никто не хотел отдавать жизнь зазря. Они предпочли задержаться в Нилме – отдохнуть и разузнать обходные тропы.

Купол ясности продолжал сужаться до тех пор, пока не оставил нам чуть больше одного локтя за границей телеги. Фаиты больше не пересаживались – поняли, что это не поможет. Туман сгущался, а мы не проехали и двух верст от Багульдина.

Пришлось ненадолго остановиться. Послышались голоса от первой телеги. Там Миалинта попросила двух фаитов сесть на лошадь вместо Теора, чтобы как следует освещать путь. Ей было важно видеть дорогу. Брусчатка во мгле была единственным ориентиром. Съехав на обочину, мы рисковали заблудиться.

Теор спешился с видимым неудовольствием, при этом долго и нелепо раскланивался перед дочерью наместника, благодарил ее за чудесную беседу. Миалинта коротко кивнула ему в ответ и пришпорила коня. Теору пришлось под хохот Громбакха на ходу забираться через деревянный бортик. Впрочем, он проделал это до того легко и быстро, что даже охотник оценил его акробатические навыки.

– Они так никуда и не отправились. – Следопыт вернулся к истории. – Так и не дошли до Ничейных земель. Нанялись к одному из скорняков Нилма, охотились для него на мохначей и горбиц. Нужно было жить дальше. Взрослеть и тренироваться. Ведь желание мстить осталось неизменным. Просто обрело другие формы. Следующие пятнадцать лет они кочевали по городам Востока, уходили на Юг. Работали на торговцев и скорняков, а сами искали встречи с красными. Изредка Грому и его друзьям удавалось отследить и разгромить небольшие отряды магульдинцев. Нападали ночью, убивали всех, кого видели, не разбирая, кто и зачем оказался среди обозов. Но удовлетворения в таких мелких стычках не было. Главным для них стало заработать как можно больше денег, чтобы собрать свой отряд наемников – самых отчаянных и беспощадных преступников, каких только удалось бы найти. С этим отрядом можно было рискнуть и отправиться к Магуль Индру. Напрасная затея.

Тенуин задрал рукав бурнуса. Я увидел его боевые наручи. Сверху, как я уже знал, был наручный арбалет, а снизу виднелись ножны выносного клинка. Следопыт теперь неторопливо проверял крепления и болты выносного механизма, ощупывал их длинными белыми пальцами с коротко, под самый корень, постриженными ногтями.

С тихим щелчком раскрылись короткие плечи арбалета. Тенуин осмотрел почти прозрачную нить тетивы, ручку натяжного механизма. Из кармашка в наруче достал несколько болтов, похожих на большие иглы с крупными черными наконечниками, ощупал их. Они были сделаны из того же металла, что и плечи, и колодка арбалета – серебристый никольдин, известный необычным сочетанием прочности, упругости и легкости.

– Башню красных не удавалось штурмовать даже эльгинцам, – заметил Шверк.

– О да! – согласился Швик. – Тут бы потребовалась вся гвардия ойгура.

– Только Боагрина магульдинцы почему-то не беспокоят.

– Ему хватает забот с южанами.

– Это точно…

– Теперь вот и лигуры изменились. Вы правда думаете, что все дело в пустышке? – Швик обратился к Тенуину.

– Может быть. – Следопыт даже не посмотрел на портного, продолжал ощупывать крепления выносного клинка.

– Смотри! – Шверк схватил брата за плечо. – Там!

Мы все посмотрели назад, вглубь тумана.

– Что это? – удивился Швик.

– Не знаю… Может, наше отражение?

Во мгле действительно угадывалось свечение. Там тоже был купол ясности или что-то очень на него похожее. Не удавалось определить, насколько он большой и далеко ли от нас находится.

– Кто-то идет по нашему следу? – Шверк вынул из ножен короткий стилет.

Такое движение могло больше рассмешить, чем напугать врага, но портной, несмотря на розовый сюртучок с ажурной оборкой по рукавам и бережно зачесанные золотые волосы, в которых сейчас не было прежней седины, смотрел твердо. Он знал, что слаб и в серьезном сражении бесполезен, но готов был без сомнений пожертвовать собой. Я вспомнил фаита Миалинты, то, как лишил ее жизни…

– Сомневаюсь, – качнул головой Швик. – Если б кто-то умел так же ездить через туман, мы бы узнали.

– Узнали, – согласился его брат.

– Значит, просто игра тумана. Мы так далеко еще не заходили.

– И не знаем, что тут происходит.

Тенуин спокойно, ничем не выдавая тревожность, заканчивал историю охотника, но теперь смотрел исключительно назад. Я уже не сомневался, что свечение во мгле он заметил раньше портных, поэтому и стал проверять наручи.

– Для Грома все изменилось пять лет назад, после очередной стычки с магульдинцами. Он с друзьями и небольшой группой наемников устроил засаду. Выследил отряд красных, которые на подводах ехали по границе Навьего дола, на юго-востоке от Дорских пустырей. Все прошло как обычно. Ночью, прячась в темноте и шуме ветра, они перебили большую часть красных еще до того, как поднялась тревога. Гром, как и всегда в таких стычках, рубил не глядя. Убивал все движущееся, даже собак и коней. Мстил. Видел перед собой тело матери, тело отца и общую яму, в которой сожгли его сестру. Сражался так, словно еще мог их защитить. Порой крови было так много, что она застилала ему глаза. Он угадывал смутные очертания, реагировал на каждое движение, сразу бил по нему топором. Ему до сих пор снится эта красная завеса.

Гром остановился перевести дух и увидел, что перед ним в кроватке лежит ребенок двух лет. Это была обычная путевая палатка, которой пользуются переселенцы. Отец и мать ребенка уже погибли. Мальчик испуганно, но молча смотрел на Грома с его окровавленным топором.

После побоища выяснилось, что почти все люди в этом лагере – обычные крестьяне. Да, их охраняли наемники в красных доспехах. Да, обозы были магульдинскими. Но это были простые люди. Такие же сельчане, как и родственники Грома, только они жили в Ничейных землях, под защитой Магуль Индра.

С тех пор Гром не убил ни одного человека. Простился с друзьями, забрал с собой мальчика и вернулся в Матриандир. Там мы и познакомились – охотились для одного и того же торговца. Решили, что вдвоем в лесах проще.

– А мальчик? – поинтересовался Шверк.

– Что с мальчиком? – поддакнул Швик.

– Харат. Ему уже семь. Гром отдал его на воспитание «Приемным сестрам». Каждую осень, после летней охоты, вносит плату на год вперед. Иногда навещает. Харат считает Грома своим дядей. Верит, что тот спас его от рук магульдинцев.

– Поэтому он так рвется в Целиндел, – закивал Шверк.

– Да, поначалу-то хотел пойти туда напрямик.

– Хорошо, что отговорили.

– Хорошо, – довольно присвистнул Швик.

– Гром боится, что изменения начались не только здесь, что сейчас и в низине неспокойно, – пояснил следопыт. – Матриандир – город старый. В нем хватает своих тайн. И своих лигуров.

– Надо было мальчика увозить в Лощины Эридиуса. Там всегда спокойно.

– Надо было.

– Главное, не встречать красных.

– О да! А то жажда мести возьмет свое.

– Гром называет Харата «мелким негораздком» и «свиной башкой», но по-своему любит. Хочет ему на Посвящение[19] рассказать правду, а потом уехать на Запад. Понимает, что после этого уже не сможет нормально общаться с мальчиком. У Грома осталось три года. Нужно скопить побольше золотых. Оставит их Харату, чтобы тот пошел в училище, купил себе дом.

– Предложение Теора пришлось кстати, – кивнул я.

Тенуин не успел ответить. Лошади первой телеги остановились. Следом остановились и наши.

Странное свечение по-прежнему преследовало нас, но сейчас дело было не в нем.

– Сгустки! – крикнул Теор, раскручивая с пояса боевой кнут.

– Странно, что только сейчас, – прошептал Швик.

– Лучше б их вообще не было, – покривился его брат.

– Что там? – спросил я Тенуина.

– Сейчас поймешь. Доставай меч, бери двух фаитов, спускайся на дорогу. Только запомни: что бы ни случилось, не сходи с брусчатки.

– Хорошо.

Из первой телеги уже выскочили Громбакх и Теор. Возле каждого из них было по два фаита. Они поторопились вперед и встали перед лошадью, на которой сидела Миалинта.

Тенуин встал между телегами справа, я – слева. Меня сопровождали два двойника: худенькая девушка и крепкий старичок с тростью. Оба вызвались добровольно. Мы со следопытом теперь стояли в небольших эркерах по бокам давно сузившегося купола.

Швик и Шверк сменили фаитов на лошадях и торопливо рассказывали мне:

– Мы уже видели их раньше.

– Сгустки.

– Это такие уплотнения в тумане. Как небольшое облачко.

– Мы видели только маленькие черные и большие темно-серые.

– Серые иногда и не видны совсем.

– А черные сразу заметны.

– Что это за сгустки? – спросил я, с подозрением вглядываясь во мглу, но ничего там не замечая.

– Не знаю.

– Никто не знает.

– Говорят, они как мертворожденные фаиты. Не люди, а просто отдельные желания человека.

– Очень сильные желания или терзания.

– Черные сгустки – это злость. Все подлые поступки, на которые кто-то так и не решился. Хотел отомстить, унизить, убить, но не хватило воли.

– Копил в себе злобу долгие годы.

– А теперь она вышла черным сгустком в туман.

– Серый сгусток – это терзания потерянных людей, которые даже не знают, кем быть, куда пойти.

– Их все не устраивает в жизни. Они ворчат, злятся, обвиняют всех вокруг, а сами ничего не меняют.

– Потому что толком не знают, что изменить.

– И что нам делать? – спросил я, неуверенно поднимая меч.

– Бей плашмя, – отозвался Тенуин. – Старайся разделить их на несколько частей, тогда они отойдут.

Сам следопыт взял из телеги простую доску. Его ножи и арбалет тут были бесполезны.

Лошади неспешно тронулись. Мы пошли рядом.

– Лови! – крикнул Громбакх, прочертив в тумане глубокую дугу.

Следом послышался свист хлястника.

Я смотрел вперед, надеясь разглядеть, с чем же мы имеем дело, когда девушка-фаит схватила меня за пояс:

– Берегись!

Я и не заметил, как поблизости оказался черный сгусток. По размеру он едва превышал большую взбитую подушку и был чем-то похож на свалявшийся ком из черных перьев. Испугавшись, я махнул мечом так сильно, что едва не вылетел на обочину. Ожидал, что сгусток окажет хоть какое-то сопротивление, но почти не ощутил его плотности, будто разрезал полоску мягкого масла. Еще несколько взмахов и – облако распалось на несколько неравномерных кусков, тут же отлетевших в сторону.

Проще всего было Теору. Он ловко управлялся с хлястником – рассеивал по два сгустка за один удар. Громбакх, видя это, торопливо махал топором, но тот был слишком тяжелым, чтобы порхать так же задорно, как и упругие отростки кнута.

– Они опасны? – неуверенно спросил я, разочарованный податливостью своих странных против ников.

– Да, – коротко ответил Тенуин.

– И… что они могут сделать?

– Не думаю, что ты хочешь это узнать. Смотри.

Сзади к нашему куполу подкрались сразу два черных сгустка. Ненадолго задержались на его границе, чуть сплющились, будто уткнувшись в стеклянную преграду. Мне даже показалось, что они не смогут пробраться внутрь. Хотел сказать об этом следопыту, но тут по стенке купола прошли мерцающие волны. В месте соприкосновения образовались глубокие черные волдыри. С каждой секундой волдырей становилось больше. Стенка кипела, лопалась, растягивалась мерцающими пролежнями. Сгустки медленно, но настойчиво продирались внутрь. Два взмаха мечом прекратили их попытки.

– Вот так, – поддержал меня старичок, о присутствии которого за своей спиной я успел позабыть.

– Хороший удар, – улыбнулась девушка, по-прежнему не отпускавшая мой ремень.

– Что будет, если сгусток приблизится к человеку? – крикнул я следопыту.

– Умнику неймется? – прогремел запыхавшийся охотник. Он отскочил к боковой стенке за очередным сгустком и услышал мой вопрос. – Надел мои штаны, думаешь, теперь самый смелый? Ну, давай рискни. А мы все полюбуемся. Мне и самому интересно до колик.

Больше вопросов я не задавал. Сосредоточился на том, чтобы не подпускать к телегам новые сгустки. Черные теперь лезли с удвоенной прытью. Темно-серые лишь уныло пролетали мимо, изредка, словно по ошибке, упирались в стенку, но после первого же удара распадались на мелкие перья и пропадали.

Лечавка Эрина все это время суетилась рядом со мной, со стороны тумана. Надрывно, но по-прежнему беззвучно лаяла, стелилась по земле, подрагивала всем телом. Скалилась на подплывающие сгустки и так выдавала их появление. Однако приближаться к ним не хотела. Когда я разрубал очередной сгусток, она ликовала и старательно увертывалась от его ослабевших частей.

Миалинта спустилась с лошади. Теперь потребовалась и ее помощь. Мы с Громом, Теном и Теором едва управлялись.

С тех пор как наши телеги покинули Багульдин, у нас не было возможности поговорить. Дочь наместника привели в «Хозяйник Анаэллы» с завязанными глазами. В узких доспехах из синей кожи трудно было узнать ту слабую, по-своему изнеженную девушку, с которой я сидел за одним столом в резиденции, а потом гулял по аллее Памяти. На ремешках у нее висели сразу несколько ножен, над которыми поблескивали золотые и серебряные рукоятки. По одному ножу было на ногах, плотно обтянутых кожаными штанами и защищенных синей ламеллярной обшивкой. Над правым плечом виднелась рукоятка с серебряным оголовьем. Это была конра – меч с загнутым, почти серповидным лезвием. Именно этим оружием Миалинта сейчас и рассекала атаковавшие нас сгустки.

– А я уж подумал, она решила по пути урожай собрать, – отдуваясь, прокряхтел охотник. – Чего пшенице зря пропадать… Раз уж сунулись в туман, так хоть пожать ее как следует.

– Рано еще, – отозвался Теор.

– Чего?

– Жать. Не время. Пшеница не взошла.

– А тебе неймется, да? Хочешь вернуть звание главного умника в отряде?

– И не говори. Наш уважаемый хангол у меня отнял звание, у тебя – штаны. Что дальше?

Сгустков становилось меньше. Громбакх даже завалился назад, в телегу, чтобы отдохнуть. Сказал Тенуину, что в следующий раз тоже возьмет доску.

– По воздуху топором махать сложнее, чем по головам. Это точно.

Отгоняя поредевшие сгустки, я не отводил взгляда от свечения позади. Казалось странным, что оно неотступно нас преследует. Что бы там ни было, встречаться с ним я не хотел. Надеялся, что это, в самом деле, лишь наше отражение.

– Смотрите, – выдохнула девушка-фаит, державшая меня за пояс.

Я подумал, что пропустил очередной сгусток и резко повернулся, но рядом все было спокойно. Хотел спросить у девушки, куда именно смотреть, но тут понял, что наш купол расширился. Он уже стал таким же просторным, как в начале пути, но продолжал увеличиваться. Его стенки бледнели, будто истончались.

– Что происходит? – прошептал за спиной Шверк.

– Разве так должно быть? – отозвался Швик.

– Господа, никакой тревоги. – Теор улыбнулся сидевшим в его телеге двойникам. – Предлагаю вам подумать о чем-нибудь хорошем. Вспомните, скоро вы спуститесь в Целиндел, и перед вами будут открыты все Земли!

– Это не они, – остановил его Тенуин.

Теор думал, что купол бледнеет из-за ослабевших, загрустивших фаитов. Но следопыт был прав, причина явно крылась в другом – ведь сам купол при этом разросся почти в два раза.

Наши повозки продолжали медленно катиться вперед. Мы не убирали оружие. Ждали новых нападений. Понимали, что нас могут поджидать враги похуже сгустков.

Тенуин первый сделал шаг за границу ясности.

– Стой! – крикнул Громбакх. – Куда?

Видя, что следопыт не останавливается, охотник перевернулся в телеге и тяжело спрыгнул на брусчатку.

– Он что, червей объелся? – бормотал Громбакх. – Ходи потом, отскребай его кишочки для праздничных похорон. А они будут праздничные – одним дурнем меньше. Куда ты? – последние слова он опять прокричал и сам вышел в туман.

За ним последовали и мы с Теором.

Как ни странно, переход из-под купола во мглу был почти не ощутим. Только стало чуть теплее, а краски вокруг поблекли. Я по-прежнему слышал ворчание охотника, слышал, как под подошвами моих сапог мнется сухая земля.

– Может, туман кончился? – с надеждой спросил Теор.

– Он еще не начинался, – ответил Тенуин.

– Как это понимать?

Следопыт не ответил. Указал куда-то в сторону.

– Ничего не вижу, что там? – Теор беспокойно пожал плечами.

Лечавка теперь кружила у меня в ногах. Беззвучно приветствовала неожиданных гостей звонким лаем. Замирала. Приоткрыв рот и свесив влажный язык, смотрела на меня с таким обожанием, будто я был ее давним хозяином, а теперь пришел после долгой разлуки.

Я старался не смотреть на пса. Не хотел привлекать внимание своих спутников. Они по-прежнему не видели лечавку. Пес оставался для них невидимым, и я пока что не знал, как это объяснить.

– Ну что, что ты там увидел? – негодовал Громбакх. – Скажи мне, что это трактир, и я успокоюсь. Это будет единственное оправдание…

Охотник осекся. Теперь и он увидел.

В развеянной мгле обозначились темные линии. Их становилось все больше. Новые изгибы, выпуклые фигуры. Квадраты, треугольники. Одинокая колонна, над которой неспешно вырисовывалась капитель. Висящие в воздухе ступени, окна.

Я уже видел нечто подобное. Точно так появлялся дом Эрина в тумане. Будто он всегда стоял тут, погребенный плотным слоем пепла, а теперь высвобождался под порывами ветра. Вот только сейчас перед нами появился не отдельный дом, а настоящий квартал. По обе стороны нашей дороги появились плотные ряды жилых зданий.

Тут были и небольшие, но опрятные хижины с резными наличниками, особняки с мраморными портиками, многоэтажные доходные дома с богатой лепниной по карнизам, сельские танжурки из живых деревьев. Каменные, деревянные, линельные и даже земляные строения.

Мы неспешно шли по сумеречной улице. Чуть позади по брусчатке продолжали катиться телеги. Фаиты были недовольны нашей отлучкой, но помешать нам не могли.

Это был настоящий город. Вскоре можно было разглядеть переулки и ответвления, дальше открывались другие улицы, и на каждой из них высились дома. Все – серое, сотканное из тумана, будто нарисованное на бумаге.

Постепенно прорисовывались детали. Вензеля на дверных щитах. Узоры на карнизах. Ворватоильские надписи на ступенях. Кадки с кустами на верандах. Кресла, сикоры, малые фонтаны… Бесконечное разнообразие чужих миров, собранных в одном месте, объединенных одной судьбой. Будто вороватый ураган пронесся по Землям Эрхегорда, собрал по десятку зданий из каждого селения и разношерстными рядами сгрудил здесь, во мгле.

Сумеречный городок окончательно проявился, и я увидел его жителей. Они стояли возле окон. Неподвижные, бесцветные, беззвучные. И плакали. Их лица были глубоко обезображены плачем. Приоткрытые рты, воспаленные глаза. При этом слез не было видно, да и сами лица застыли в уродливых масках страдания. И только черные провалы глаз следили за нами: не то просили помощи, не то проклинали нас за нашу свободу.

Сумеречных людей было много. Они стояли в каждом окне. И взрослые, и дети. Женщины в кринолиновых платьях, в суконных шляпках с высокой тульей, мужчины в костюмах с пышными альбами[20] на воротничках. Гвардейцы с откинутыми наплечниками, с мечами в руках. Крестьяне в простой домотканой одежде. Разные прически и головные уборы. И только лица у всех одинаковые – изъеденные отчаянием.

– Ты это видишь? – спросил меня Тенуин.

– Да, – кивнул я, сдерживая дрожь.

– Добром эта мутотень не кончится. – Громбакх приподнял топор. – Пора хватать портки и драпать быстрым ходом. Этих нам еще не хватало…

Лечавка оживилась. Стала надрывно лаять куда-то в сторону. Я уже привык к ее беззвучному голосу. Подумал, что она заметила приближение нового сгустка, и на всякий случай обнажил меч. Но поблизости не было ни сгустков, ни других подозрительных проявлений тумана. Только призрачный город. Пес тем временем не успокаивался. Наконец бросился вперед, к одному из домов.

Ошибки быть не могло. Деревянное двухэтажное здание. Перевитые плющом фигурные балясины. На веранде – коробка с детскими рисунками. Я уже был здесь… «Интересно, мы все видим одни и те же здания? Или каждый видит что-то свое? Надо будет поспрашивать».

Лечавка узнала родной дом. Не обрадовалась. Вздыбила холку. Оскалилась и стала с остервенением лаять на дверь.

Я неспешно приблизился к ступенькам. Боялся, что увижу за прозрачными стеклами обезображенных Эрина, Юну, их детей. Но окна были закрыты. Их затянула непроглядная чернота. Ни одного просвета.

Несмотря на бесновавшуюся лечавку, я поднялся на веранду.

– Не делай этого! – крикнул мне Тенуин.

– Только посмотрю, – тихо ответил я.

Я уже не надеялся освободить Эрина. В любом случае он получил по заслугам. Но мне нестерпимо захотелось увидеть, что происходило в доме. Будто это помогло бы мне лучше понять самого себя.

– Стой! – вновь крикнул Тенуин.

Я не ответил. Прошелся по доскам веранды. Почувствовал, как под подошвой хрустнул один из цветных мелков. Протянул руку. Твердое, но пустое прикосновение. Повернул ручку, она легко подалась. Отворил дверь и замер. За ней ничего не было. Густой холодный мрак. Черная завеса. Значит, стекла в окнах были прозрачные. Их никто не занавешивал, не закрашивал краской. Просто дом пуст. Я хотел кончиком пальца коснуться мрака, но кто-то дернул меня за рукав.

– Не делай этого.

Сзади стоял Тенуин. Из-под его ладони выглядывал выносной клинок.

– Почему? – как-то вяло ответил я.

Следопыт отстранил меня от двери.

– Постой… – Я будто говорил сквозь сон – мой голос, сильный и четкий в голове, прорывался наружу лишь путаными созвучиями.

Тенуин захлопнул дверь. Это произошло беззвучно, но я вздрогнул всем телом. Сонливость разом сошла.

– Уходим. – Следопыт увлек меня вниз по ступенькам.

Я не сопротивлялся. Обернулся напоследок и увидел, что пес лежит на земле. Больше не лает, не злится. Только уныло смотрит на затянутые чернотой окна.

На другой стороне улицы, слева от катившихся телег, я заметил Миалинту. Она стояла возле одного из домов. Нужно было окликнуть ее, предупредить, чтобы она не поднималась на веранду и не пыталась открыть дверь, но тут впереди появился Теор. Он был явно чем-то взволнован:

– Скорее! Господа, поторопитесь, ну что же вы!

– Что? – коротко спросил Тенуин.

– Ваш чудесный охотник лишился последнего ума.

– Бежим! – Следопыт потянул меня за руку.

– Я в порядке, я сам.

– Хорошо.

Недавнее наваждение и в самом деле окончательно отпустило меня. Хотелось как следует обдумать то, что случилось у дома Эрина, но на это не было времени. Мы поторопились вперед.

Теор показывал путь.

Завернули за угол. Пробежали тесный переулок между двух каменных строений и оказались на просторной площадке. Вместо заднего двора тут было настоящее село. Десятки деревянных домов, стога сена, амбары, опоясанные изгородью поленницы. И все было охвачено огнем. Широкое, извивающееся пламя оставалось бесцветным, молчаливым и от этого казалось зловещим.

Падали обгорелые стропила, в скотных кромках бесновались лошади – переливающиеся серыми сгустками огня, старались выбить ворота и простенки. Сваленные в груду и задавленные массивными бревнами, горели люди – одним большим костром. Тянули к нам руки, беззвучно кричали раззявленными кровавыми ртами. И ни одного звука. Только проклятия Громбакха.

Охотник с остервенением размахивал топором. Бил наискось. Перехватив топорище, ударял широким размахом по горизонтали. Вздевал топор по глубокой дуге – снизу вверх. Поначалу мне казалось, что он сражается с пустотой, но в следующее мгновение я разглядел мерцание тех, кто ему противостоял. Это были наемники в кожаных, усиленных стальными пластинами доспехах. Заостренные умбоны на щитах, короткие мечи и символ башни на шлемах.

– Магульдинцы, – прошептал Тенуин.

– Что с ним? – настороженно спросил Теор.

– Ты не видишь? – удивился я.

– Что?!

– Он не видит, – кивнул следопыт.

– Не вижу чего? Друзья, я готов в любое другое время сыграть с вами в шарады. Это увлекательная игра, но вам не кажется, что сейчас…

– Помолчи. – Тенуин поднял руку.

Для Теора сейчас все выглядело бессмысленным. Он видел только пустое пространство, посреди которого обезумевший охотник размахивал топором. Ни горевшей деревни, ни легионеров.

– Это Нальта? – спросил я.

– Скорее всего.

– Нужно понять, чего он добивается.

– Вон! – Тенуин показал вперед.

На стене одного из домов висела девочка. Ее прибили к бревнам длинными строительными гвоздями.

Она была жива. Кричала, мотала головой. Над ней осыпалась горевшая дранка крыши.

– Сестра?.. – спросил я и тут же добавил: – Он не должен до нее добраться. Если он ее спасет…

– Мы не знаем, что случится после этого.

– Знаем. Он станет сумеречным.

– Этого нельзя допустить, – с дрожью сказал Теор.

– Боишься, что сорвется твой заказ? – тихо, без усмешки спросил Тенуин.

– Нет. – Теор неловко изобразил глубокий поклон. – Опасаюсь потерять любимого друга и верного товарища. Эй!

Теор побежал к Громбакху. Остановился в пяти шагах от него, чтобы ненароком не угодить под топор.

– Мы уже поняли. Вы умеете размахивать этой штукой. Замечательно. Из вас получится хороший дровосек. Будете…

– Прочь!

Охотник сразил разделявшего их магульдинца. Теор, конечно, не видел этого, поэтому не ожидал стремительной атаки. Громбакх почти дотянулся до него лезвием топора.

– Прочь! Красная дрянь! Выродки!

Теор отскочил в сторону. Опрокинулся на спину, кувыркнулся через голову и опять оказался на ногах.

– Это уж слишком…

Он раскрутил боевой кнут. Откинул его за спину. Чуть наклонился и, приметившись, выхлестнул вперед. Концы хлястника обмотали ноги Громбакха.

Охотник, взревев, упал на колени. Со спины подбежал Тенуин. Обхватил ему голову и пальцами впился в шею так, что рев мгновенно перешел в сиплый стон.

– Это ненадолго, – проговорил следопыт.

Охотник обмяк. Топор выпал из его рук.

– Гром, Гром! – Я склонился к нему, пробовал поймать его внимание. – Та девочка не твоя сестра. Это ловушка.

– Я… могу… могу… – с трудом выдавил охотник и стал водить рукой по земле в поисках топора. Силы возвращались к нему. Захват Тенуина переставал действовать.

Сумеречные магульдинцы не замечали нас. Проходили мимо, не пытались вступить в бой. Продолжали грабить и жечь село.

– Ты не сможешь ее спасти! Никто не может.

– Прочь…

– Послушай… Просто послушай.

Я стал торопливо рассказывать об Эрине. О том, как он мечтал вернуть невесту из сумеречного дома. Как хотел отдать меня взамен ее образу. Как остался в доме из-за лечавки, которая теперь ходила за мной по пятам. Как в доме Эрина все затянуло чернотой. И как собака по-прежнему была лишь туманом – без голоса, без плоти, без жизни.

Охотник, почти одолевший онемение в теле, замер. Сжал топорище, но руку не поднимал. Потерянно смотрел на землю под собой. Что-то тихо бормотал. С озлоблением процедил:

– Я должен попробовать…

И рванул. Следопыт не удержал его. Охотник сбросил с ног петли кнута и кинулся вперед. Пробежал несколько шагов. Сбил двух магульдинцев. Замахнулся топором на третьего, но замер.

Он опоздал.

Дом, на стене которого висела девочка, обрушился. Огонь взвился бесцветными искрами, полыхнул во всю силу.

– Нет… – выдавил Громбакх.

Тенуин уже отошел в сторону. Видел, что наваждение охотника ослабло. Сумеречная девочка погибла. Теперь можно было ее не опасаться.

Теор смотал хлястник и неспешно закрепил его на поясе: большой кожаной пряжкой стянул основные петли, а малой пряжкой – петли отростков, при этом зажав между пряжек лезвия кнута так, чтобы они не мешали при ходьбе. Кнутовище выставилось за спину, будто тонкая рукоять плуга.

– Нужно ехать дальше, – тихо проговорила Миалинта.

Она стояла сзади. Увидела, как мы побежали в переулок, и последовала за нами.

Сумеречный город стал развеиваться. Пропадали детали, исчезали линии. Его вновь заносило пеплом тумана. Догоравшее село, магульдинцы, дома с плачущими людьми – все исчезало.

– Идем. – Громбакх опустил топор.

– Ты как? – спросил я.

– Паршиво, – признался охотник. – В голове, как в пустом котле. Хорошо, что хоть вас не порубил.

– Только не это… – Теор с испугом качнул головой.

– Что, вся трухня со страху поджалась? – Громбакх усмехнулся, но его слова едва прошли сквозь мглу. Она окрепла и вновь скрадывала звуки.

– Там! – крикнул Теор.

Я угадал слово по губам, а через мгновение услышал его слабое эхо.

Туман окончательно сгустился. Теперь хорошо просматривались наши телеги с фаитами. Два купола ясности. И ко второму сейчас приблизился третий купол – тот самый, что так долго шел по нашему следу и который мы считали простым отражением во мгле. Несколько мгновений – и наш купол слился с неизвестным.

Тенуин сорвался с места. Переглянувшись, мы с Громбакхом, Теором и Миалинтой побежали вслед за ним.

То, что нас атаковали наемники Орина, стало очевидно, едва мы подбежали к куполу второй телеги. На доспехах и шлемах были хорошо видны каменные цветки – оруны, которые так ненавидел Эрин.

Наемники – и простые люди, и двойники, всего чуть больше пятнадцати человек – вырезали всех, кто попадал им под руку. Не было времени разбирать, как они сюда добрались и как вообще узнали о том, куда направляются наши телеги; мы поторопились защитить своих фаитов, тех, кто еще был жив. Наемники не ожидали нашего нападения. Не знали, что кто-то прячется поблизости, и растерялись, когда из тумана вылетел арбалетный болт. Но Тенуин промазал. Сказалось сопротивление мглы. Болт угодил в деревянный борт телеги.

Следом выскочил Громбакх, плечом сбил с ног первого противника и тут же, не дожидаясь, пока тот придет в себя, обрушил ему на правое запястье всю тяжесть своего топора. Наемник дернулся, взвыл, прижал к нагруднику обрубок руки и, засучив ногами, обливаясь собственной кровью, стал перекатываться из стороны в сторону.

Мелькнул хлястник. Теор не выходил из тумана. Хорошо видел, что происходит под куполом первой телеги, сам же при этом прятался на расстоянии трех локтей – его разглядеть никто не мог. Он так и стоял за кромкой ясности и время от времени выбрасывал кнут, жаля наемников в открытые части тела или перехватывая им ноги и лишая равновесия.

Охотник с утробным ревом забрался в телегу и оказался в окружении. Несколько мечей устремились к нему, но перепуганные лошади дернулись вперед, и большая часть наемников упали. Громбакх удержал равновесие. Оскалив темно-фиолетовые зубы, принялся размахивать топором – не давал к себе приблизиться.

Выпрыгнув из тумана, я увидел, что все это время нас преследовала обыкновенная подвода, запряженная двумя лошадьми. Сейчас она пустовала. Рядом стоял вооруженный луком фаит. Двойник, судя по всему, был неопытным: никак не решался пустить стрелу в свал общего сражения, боялся поранить своих. Увидев меня, он оживился, но не успел даже натянуть тетиву – задрал голову от сильного удара. Арбалетный болт Тенуина угодил фаиту в лицо, и он упал навзничь. Стрела откатилась под копыта лошадей.

Купол был заполнен стонами, хрипом, лязгом и короткими ругательствами.

Во второй телеге были убиты все наши фаиты. От них остались только влажные одежды. Те, кто смог, убежали от нападавших к первой телеге, заняли там оборону. Их от нас отделял трехсаженный переход из мглы. Там тоже были наемники.

Я запрыгнул к Громбакху. Встал к нему спиной. Выставил меч, по нему разом лязгнули два лезвия. Руки дрогнули, но я устоял. Если б охотник не церемонился с противником, если б не боялся убить кого-нибудь одним ударом, все оказалось бы проще, но сейчас не было времени обсуждать его странности.

Охотник подсек ближнего наемника. Кулаком двинул другому в голову и, оттолкнувшись от бортика, подскочил к третьему – с ходу пнул его в грудь. Наемник-фаит вылетел из телеги в туман, но отчего-то не упал на землю, а так и завис на высоте. Удивленный этим, я едва не пропустил удар, но все же успел поднырнуть под клинок и сам ткнул нападавшего острием в подбородок. И только после этого увидел, что вылетевший с телеги фаит угодил прямиком в черный сгусток. Сгустки вернулись, как только исчез сумеречный город. Что именно случилось с двойником, я не успел разглядеть, отвлекшись на новую атаку. А в следующее мгновение ни фаита, ни сгустка за стеной тумана не было. Оба исчезли.

Наемников оставалось все меньше.

Тенуин сражался на брусчатке. Его голову скрывал капюшон с бикулярами и плотной сеткой для дыхания, рукава были закреплены под локтями, полы бурнуса стянуты веревочными петлями, а плечи арбалета раскрыты. Следопыт изгибался, плавно переступал в сторону и возвращался на место – и так, будто в танце, ранил всех, кто к нему приближался, лезвиями выносных клинков.

Возле первой телеги бой закончился. Теор, Миалинта и фаиты справились со всеми нападавшими. Я лишь мельком увидел, как дочь наместника управляется с наемниками изогнутой конрой, как пускает в ход левую руку с ножом, но и этого было достаточно, чтобы удивиться ее навыкам. Без сомнений, она уже бывала в бою, а это совсем не вязалось с ее возрастом, положением и в общем-то хрупким телосложением. Активнее всего ей помогали Швик и Шверк, вооруженные досками и при любой возможности лупившие своих противников по головам.

Последнего наемника у второй телеги Громбакх выбил за пределы купола. Остались только раненые и оглушенные. Помогать им никто не торопился. В тишине слышались лишь тяжелое дыхание охотника и затравленное шипение и стоны побежденных.

– Уходим. – Тенуин оторвал с одежды убитого наемника лоскут ткани, обтер им свои клинки и поторопился вперед, к первой телеге.

Вторую телегу решили оставить. Жалко было бросать здесь коней, но мы не могли поступить иначе.

– А что с ними? – Я в нерешительности стоял между тел и пустых доспехов.

– Они сами выбрали свой путь. Не будем им мешать. – Охотник закинул топор на плечо. – Дураки…

Когда мы продолжили путь, я какое-то время смотрел назад. Там еще держался слабый купол ясности. Он был небольшим, то и дело проваливался глубокими впадинами. Когда истек кровью или просто отчаялся последний из двойников, купол пропал. Наемников окончательно поглотила мгла.

Пересчитались. Одиннадцать фаитов исчезли: семеро – с первой телеги, четверо – со второй. Выжило девять. Кроме того, уцелели Швик и Шверк. Из простых людей никто не пострадал. Все мы были забрызганы кровью и не могли толком осмотреть себя, но серьезных ран ни у кого не было.

– Дураки… – повторил Громбакх, осматривая лезвие топора. – Куда полезли? Сидели бы в своей конуре, ругались бы с женами, пили бы хмель, играли бы в «Марш легионера», так нет… Понесли рыло под раздачу…

Охотник был явно недоволен тем, что ему пришлось участвовать в настоящем и по-своему бессмысленном сражении.

Какое-то время ехали молча.

После сражения двойники ослабли. Купол был низким, по нему чаще обычного шла рябь, появлялись складки. Однако всему виной мог быть окрепший туман. В любом случае Миалинте пришлось сойти на брусчатку и вести коней за повод. Ее сопровождали два двойника. Теор и Тенуин шли по сторонам телеги – отгоняли сгустки, которые никак не оставляли нас в покое и все норовили прорваться под купол. Мы с охотником должны были сменить их чуть позже.

Фаиты в телеге перешептывались, о чем-то тихо спорили. Я не сомневался, что они обсуждают, как им вернуться в город после такой стычки, не будут ли нас поджидать другие наемники. Вопрос был правильный и далеко не единственный.

– Мутный ты паренек, хангол. – Громбакх вытянул в моем направлении окровавленный топор. Он до сих пор его не почистил. Я невольно отпрянул. – За тобой тут поклонники разъезжают, ищут твое заветное тело, а ты молчишь.

– Так это он привел… – прошептал один из фаитов.

– Но как они вообще… – тихо отозвался другой.

– У них тоже…

– Нам уже не вернуться…

– Сидел бы в своем болоте, – продолжал Громбакх, – или откуда ты там вылез. Квакал бы со своими подружками. Нет ведь, понесло в наши края. Смотрите, вольный путешественник… Пень лохматый, вот ты кто…

– Мы бы вовремя заметили наемников, если б кто-то не помчался в туман искать свое прошлое, – не сдержался я.

– Чего?! – прогремел Громбакх с искаженным от гнева и отвращения лицом.

– Успокойтесь, – бросил Тенуин.

– Какая у вас милая, светская беседа, – хмыкнул Теор.

– А ты присоединяйся. – Громбакх принялся тереть тряпкой лезвие топора. – Заодно тебя обсудим.

– Нет, я лучше делом займусь. – Теор коротким взмахом хлястника развеял очередной сгусток.

– Мы его кашей кормим, – ворчал Громбакх, – рассказываем о своих планах, соглашаемся проводить до прокля́того Подземелья…

– Отдаем свои штаны, – подсказал Теор.

– Ну да, – усмехнулся охотник.

– Вернуть? – спросил я.

– Ну, нет! У нас тут священное правило. Если обделался в чужих штанах, они становятся твоими по праву. И по запаху. А уж ты, я видел, перепугался как следует. Не каждый день видишь столько крови.

Охотник был доволен своей шуткой. Даже торопливо смазал носовые бурки маслом, с темно-фиолетовой улыбкой затянулся поглубже и вновь принялся чистить лезвие топора.

– Зря ты не сказал, что тебя ищут. Мы бы хоть знали, чего ждать, – не успокаивался Громбакх.

– Я не думал…

– Верю! – громыхнул охотник. – Можешь написать это на родовом гербе. Тогда и вопросов к тебе будет меньше.

– Не понимаю… Откуда наемники узнали про нас? И как они проехали через ворота? – Я решил не обращать внимание на Громбакха. Он периодически прерывал меня своим ворчанием, но в его словах уже не было злости.

– Значит, привратники с ними заодно, – предположил Теор.

– Все четыре привратника и все двенадцать стражников?

– А у тебя хорошая память, – поморщился Громбакх. – С тобой надо осторожнее.

– Прошли через ворота и не побоялись, что кто-то из них донесет коменданту?

– Значит, у коменданта хорошие отношения с Орином, – предположил Теор.

– Комендант ненавидит фаитов, – заметил Шверк.

– Он ненавидит весь Багульдин, – добавил Швик.

– Он бы просто так не позволил Орину выпускать двойников наружу. Значит, у них соглашение.

– Взаимовыгодное, – согласился Теор.

– Но какое? Контрабанда?

– О чем ты?

– О сыре.

– Каком еще сыре? – не понял Громбакх.

– О горлинском сыре из наместной сыроварни, – отозвалась Миалинта. Она хорошо слышала наш разговор.

– Кто-то распространяет сыр в городе, – пояснил я. – И не только сыр. Свежие овощи, мясо. Меня горлинским сыром угощал Сольвин.

– Хозяин подворья, которое принадлежит Орину? – спросил Теор. – Он мог купить его на Тихом рынке.

– Мог. Но тогда не угощал бы со словами: «Подарок от друзей». Однако не думаю, что тут дело в одном сыре. Орин не стал бы так рисковать.

– До Алаонских пастбищ – двадцать верст. – Миалинта в два быстрых удара развеяла темно-серый сгусток. – До хранилищ сыроварни чуть меньше. Добраться через туман невозможно. Если кто-то еще использует фаитов, это многое объясняет.

– Но как Орин заставил двойников работать на себя? – удивился я.

– Мы же заставили, – хмыкнул Громбакх.

– Нас нельзя заставить, – мягко ответил Шверк.

– Только соблазнить надеждой.

– Значит, Орин так и поступил, – согласилась Миалинта. – Хотя мне это трудно представить…

– Привратники южных ворот! – вспомнил я.

– Что?

– Они видели, что мы едем под куполом. Но не спросили о нем.

– Допрашивать дочь наместника? – пожал плечами охотник.

– Они даже не удивились! Посмотрели на купол так, будто много раз его видели.

– Наверняка видели. Мало ли там беглых фаитов бродит…

– Поодиночке. Парами. Но не целой группой, не под таким куполом.

– Может, и купол видели, – согласился Теор.

– Значит, наемники Орина давно этим пользуются. Часто выезжают из города. Комендант не может об этом не знать, но почему-то, несмотря на всю ненависть к двойникам, позволяет Орину содержать целый отряд фаитов.

– И это при всех заявлениях, что туман пришел только из-за двойников, – нахмурилась Миалинта.

– О да… – печально протянул Шверк.

– Убить всех. Сразу. На месте.

– Хорошо, – буркнул Громбакх. – У нас наметилась очаровательная супружеская пара. Орин и Зельгард. Надеюсь, они будут счастливы. Нам-то что?

– Увидим, – ответила Миалинта.

Пока что к этой теме мы не возвращались. Неторопливо ехали вперед. Посменно отбивались от сгустков. Поглядывали назад в опасении увидеть очередных преследователей, но в тумане вокруг не проявлялся ни один просвет. Серая, мертвенная завеса. И крохотный мирок ясности под нашим куполом.

Лечавка Эрина по-прежнему бежала рядом. Я был уверен, что она останется на веранде своего дома – вернется в сумеречный город, но ошибся. Она смотрела на меня, виляла хвостом, лаяла. Игриво отбегала, растворяясь в тумане, будто звала куда-то. О том, чтобы последовать за ней, не могло быть и речи.

До Подземелья Искарута оставалось около двух миль.

Отдыхать в телеге, когда меня в очередной раз сменил Теор, не хотелось, поэтому я отправился к Миалинте. Со мной пошли и два фаита: девушка, которая сопровождала меня с первого появления сгустков, и женщина в дерюжной одежде. Старика фаита с тростью убили наемники.

– Ты не прав. – Дочь наместника даже не посмотрела на меня, когда я приблизился, но все же улыбнулась.

– В чем?

– Та девочка. Сестра Громбакха. Ты сказал, что ее нельзя вывести из тумана.

– Это очевидно.

– Не будь так уверен в очевидном.

– Что ты хочешь сказать?

– Сумеречное воспоминание можно вывести из мглы, но оно остается бесплотным. Пустая память, которую видит только тот, кто ее вывел.

– Но собака Эрина… Она не смогла выйти из тумана.

– Не захотела. Умное создание. Почувствовала, что лишится последнего. Сейчас она бегает по своему миру. Может общаться с другими сумеречными видениями. Покинув туман, она бы уже никогда в него не возвратилась.

– Ты уже выводила кого-то из мглы?

Девушка не ответила. Ее скулы напряглись. Она больше не улыбалась. Я не настаивал на своем вопросе.

– Кто тебя этому научил? – Я коснулся конры, закрепленной на спине Миалинты.

Меч покрывала перехваченная синими лентами копна черных волос. На плечи выпадало несколько переплетенных разноцветными нитями прядок. На волосах, как и на самих доспехах из синей кожи, теперь угадывались темные капли запекшейся крови.

– Отец.

– Тирхствин?

– Нет. Настоящий отец.

Видя мое замешательство, Миалинта улыбнулась.

– На самом деле Тирхствин – мой дядя. Он удочерил меня, когда отца убили. Мама умерла еще при родах…

– Твой отец…

– Он служил на Юге, в полевом гвардейском створе. Командовал даточным отрядом: простые люди, крестьяне, бедняки – все, кого удалось собрать под знамена ойгура в тех краях.

– Там шла война?

– Третье Южное восстание. Да… война. И явно не последняя. Отец стоял в запасе под Чуной, когда южане атаковали. У отряда не было шансов. Толком не обученные, вооруженные дрекольем и прочей ерундой. Почти все гвардейцы из его помощников сбежали. В том числе Зельгард.

– Зельгард?!

– Да, он служил у моего отца. Хорошо сражался. Но в последний момент посчитал, что лучше укрыться, дождаться полноценного гвардейского отряда и тогда вступить в битву. Говорил, что бессмысленно жертвовать собой ради каких-то крестьян. Отец остался. Организовал отступление. Помог людям добраться до леса и там укрыться. А сам погиб.

– Прости, я не хотел…

– Прошло двенадцать лет… Я еще полгода оставалась в Чуне. Переезды были закрыты. После Артендольского договора вернулась в родной Сортондил. Хотела в память об отце пойти в гвардейское училище, но Тирхствин не разрешил. Зельгарда не признали изменником. Многие считали, что он был по-своему прав. Но все же в наказание приказали сопроводить меня в Багульдин. Так мы здесь и оказались. Зельгарду запретили возвращаться. Назначили помощником старого коменданта. Когда тот умер, Зельгард занял его место. А я… Я стала дочерью наместника.

– Своих детей у него не было?

– Был сын… Лианил.

– Был?

Миалинта ответила не сразу. Отогнала черный сгусток, посмотрела на идущих рядом фаитов. Те неотрывно смотрели на брусчатку, но, конечно, с интересом слушали наш разговор. Сзади доносились бодрые вскрики Громбакха – он сменил топор на доску и с восторгом перебегал вдоль стенки купола в поисках очередного сгустка. Сопровождавшие его двойники едва поспевали за ним. Теор посмеивался над охотником.

– Лианил стал черноитом, – наконец сказала Миалинта.

– Кто такие черноиты?

– Ты не знаешь? – Девушка с интересом посмотрела на меня, будто это было первым, что я вообще должен был узнать, приехав в Земли Эрхегорда.

– Иначе не спрашивал бы.

– Любопытно… Ты уже слышал, что Эрхегорд вскрыл Таильскую пещеру, где нашел пустые гробницы Предшественников и лигуры?

– Слышал. Мне рассказали. Лигуры помогли людям укрепиться в Зиалантире, но их влияние изменилось и стало приносить беды. Раньше они укрощали местную природу, а теперь направляют ее против своих обладателей. И ты, конечно, думаешь, что Хубистан пришел как раз из-за такого испорченного лигура. Возможно, из-за проснувшейся пустышки.

Я был уверен, что Миалинта оценит мою осведомленность, но она только прошептала:

– Зиалантир… Я давно не слышала этого названия. Значит, это действительно ты…

– О чем ты? – спросил я и вздрогнул.

Та же интонация, та же задумчивость в голосе. Мы уже вели этот диалог. Жутко было бы повторять его вновь.

– Таильскую пещеру запечатали. Но еще раньше из гробниц успели многое вынести. Гораздо больше, чем мы думаем. Наследие Предшественников… двухсаженных гигантов, которые отчего-то покинули наши Земли, оставив после себя лишь руины.

Лигуры быстро показали свою особенность. Они влияли на человека, изменяли его. Воздействовали на окружающие предметы. Никто не понимал, как и зачем их создали. Лигуры… Они позволили укрепить власть Эрхегорда, а это было главным. Мы были похожи на обезьян, которые попали в лавку травника и, пробуя одну настойку за другой, постепенно узнавали их свойства. Ну, или в оружейную лавку. Сам думай, какое сравнение тут будет удачным.

Взяв Кольцо Гаэсэра, человек излечивается от болезней: стихает воспаление, раны быстрее затягиваются, переломы срастаются, легкие очищаются от мокротной илны. Кольцо хранится в Вер-Гориндоре, во дворце ойгура. Лигуры всегда хорошо взаимодействовали с водой, и вот Ситос из рода Мааргона, личный лекарь Вольмара, придумал делать на Кольце настойку с добавлением лечебных трав. Настойка Ситоса или просто «ситос» – самое дорогое и действенное лекарство в наших Землях. В богатых домах Вер-Гориндора им отпаивают младенцев, чтобы они росли здоровыми. Говорят, в ойгурной конюшне ситос добавляют в корм любимым лошадям Боагрина.

Сфера Вертондила успокаивает даже самых агрессивных хищников. Увидев ее в твоих руках, они становятся покладистыми, ласковыми, будто принимают тебя за мать или вожака. Если долго не показывать им Сферу, злость возвращается и становится неудержимой – звери начинают кидаться на любого, кто к ним приблизится. Воют, плачут, скребутся, носятся. Успокаиваются через несколько часов. В свое время только благодаря Сфере удалось закрепиться на западе от Березовой пади. Ее вывесили над болотным островом – даргаоны приползали на запах человеческой плоти, но останавливались за целую версту до нового поселка – современного Ханаита. Завороженно смотрели на Сферу, истекали ядовитой слюной, грызлись друг с другом за места, откуда открывался лучший вид. Могли в оцепенении пролежать несколько суток, пока голод не уводил их назад, в гущу болотных жиж, или пока не падали, убитые поселенцами.

И таких известных сильных лигуров немало. Цепь Аэликуса, Порошок Ластуса, Пластины света…

– Чаша вожделения, – прошептал фаит, сопровождавший Миалинту.

Дочь наместника развеселилась. С особенным задором посмотрела на меня. Она едва сдерживала смех – кончик ее прямого носа чуть приподнимался, светлые губы дрожали.

– Да, – наконец произнесла Миалинта. – И Чаша, если она в самом деле существует.

– Существует, – уверенно ответил фаит. Это был мужчина лет тридцати, с крепкими, жилистыми руками. Судя по всему, рабочий. – О ней столько рассказывают, значит, существует.

– Вот, значит, почему ты появился. – Миалинта не сдержала смех. – Отправился за Чашей вожделения?

– Ну… – Фаит смутился. Беспокойно провел рукой по золотым волосам. – Я вообще-то к отцу. Мы давно поругались, а тут… А теперь, пишут, он совсем слег. Ну, старый. Хочу вот попрощаться. Он ведь сам виноват, что все так… Не надо было… Но если уж совсем отходит, надо хоть поговорить напоследок.

– Прости… – Миалинта больше не улыбалась.

– А что будет после этого? – поинтересовался я.

– То есть как? – не понял фаит.

– Ты появился, чтобы проститься с отцом. Приедешь, простишься. Получается, все, ради чего ты появился, будет сделано. А дальше что?

– Не знаю. – Фаит пожал плечами. – Может, там приживусь… Я уже говорил… ну, с двойниками… Говорят, что я вроде как уже другой человек, и… Там будет видно.

Я не стал больше тревожить его расспросами. Отмахнулся мечом от очередного сгустка и попросил Миалинту продолжить начатый рассказ.

Мы неспешно шли по дороге. Все постоянно оглядывали стенки купола в поисках сгустков, которые теперь никого не пугали, а только досаждали, как редкие комары в безветренный вечер. Иногда я смотрел себе под ноги, и в такие мгновения казалось, что нас окружает обычный летний день. Никакой мглы, никаких фаитов. Только кладка со стыками, поросшими травой. Цокот копыт, перестук колес. Голоса людей…

– Лигуры и раньше вели себя странно, порой непредсказуемо, – вновь заговорила Миалинта. – И не всегда помогали людям. Лигуры, о которых я говорила, дают человеку временные способности. Кольцо лечит тебя, пока ты его держишь. Только вода может отчасти удержать это воздействие. Сфера защищает от хищников, пока она в твоих руках или пока сам хищник ее видит. Но иногда лигуры полностью изменяют своего хозяина: его тело, его дух… Да и не обязательно хозяина. Бывало так, что человек лишь прикоснулся к лигуру или прошел рядом, и уже стал черноитом. И то, в чем он изменился, не всегда напрямую зависит от свойств самого лигура.

– Не понимаю… – Я качнул головой.

– Сейчас поймешь.

– Я-то думал! – неожиданно проговорил Громбакх. Оказывается, он нагнал нас и слышал весь разговор. – Думал, у вас тут сизая воркотня – в таких-то штанах не только дочь наместника посмотрит. А у вас урок истории!

– Дались тебе эти штаны!

– Ну, дались они все-таки тебе, хангол. Как видишь, люди у нас щедрые.

– Только за свою щедрость дорого берут.

– Вот как! – Охотник рассмеялся. – А ты не такой сопливый, как там, в «Нагорном плесе», когда еще никого не знал и вымаливал себе проводника. Мне это по нутру. Ладно-ладно, не буду мешать.

Миалинта даже не улыбнулась. Громбакх ей, судя по всему, не нравился. В этом не было ничего странного. Словно желая подтвердить мою мысль, охотник в очередной раз густо сплюнул темно-фиолетовой слюной клюта.

– Раньше черноитов называли артаками. По имени первого из них – Артака из рода Клиата. Соратник Эрхегорда, а закончил плохо. Как, впрочем, и все его соратники. После Кумаранских гробниц Артак весь зарос волосами. И лицо, и живот, и ноги. Это была настоящая пакля – из таких и парика не сделаешь.

– Если только на лысеющего барана, – вставил охотник.

– И что в этом… ужасного? – спросил я.

– Его нельзя было стричь.

– Почему?

– Волосы были с кровью. Словно и не волосы, а вены, выросшие наружу и покрывшиеся шерстью. Его поначалу пробовали стричь, так он кричал от боли, а потом чуть кровью не истек. Так и жил. А волосы росли. Под конец Артак даже не ходил. Для него сделали клетку – такую, чтобы к прутьям подвязывать волосы. Вот он и сидел в ней, даже толком не видел ничего вокруг. Так и умер. Обезумел. Стал вырываться, запутался в волосах и задохнулся.

– Неприятная смерть, – согласился я. – Но почему таких людей называются черноитами?

– До Темной эпохи они появлялись нечасто. Их прятали, и никто толком о них ничего не знал. Просто странные люди. У кого-то волосы растут, кто-то ослеп и видел только в темноте, причем видел не то, что его окружает, а то, что в этом помещении было много лет назад. А теперь…

– Их все больше и больше, – снова вклинился охотник. – С каждым веком, с каждым годом.

– Теперь все знают об их существовании. И люди стали бояться. Земли меняются…

– А с ними меняется наследие Предшественников, – закончил я.

– Да… Когда черноит умирает, его тело становится твердым, как стекло, и черным. Если не сжечь труп, кожа совсем остекленеет и ее можно будет разбить. А под ней будут твердые черные комки тела. Вот и назвали их черноитами.

– Черныши, чернявки, гнилушки, – добавил Громбакх. – Кто-то называет их мерзостью.

– Так вот откуда Зельгард взял это слово, – удивился я. – Думает, что двойники – тоже черноиты?

– Не знаю. – Миалинта пожала плечами. – И внешние проявления – не самое страшное. С черноитами делается что-то странное. Они забываются, теряют себя.

– Это как?

– Трудно объяснить. Становятся отрешенными, блаженными. Могут забыть, что им сказали минуту назад, но при этом вспомнить, как мать баюкала их в младенчестве, что говорила повитуха, когда принимала роды. Иногда помнят то, что и вовсе не могли знать… Любопытно все это. Они будто теряют часть себя, а взамен берут часть кого-то еще, кто давно умер, или того, кого и не было никогда.

Черноиты иначе чувствуют природу. И она отвечает им взаимностью. Некоторые артаки буквально врастают в дерево. У кого-то открываются язвы, из которых вытягиваются настоящие корни. Кто-то забывает человеческий язык и сближается с животными; хищники не просто принимают артаков, они начинают их защищать.

Черноиты уже не люди. На них – печать Предшественников. Они лишь напоминают нам, как мало мы знаем о влиянии лигуров. Сколько бы опытов ни ставили раньше в Мактдобуре и теперь в Оридоре, книжники ни на шаг не приблизились к разгадке кумаранских тайн. Как и зачем были созданы лигуры? Почему при всей силе, что они дают, Предшественники покинули наши Земли? Почему бросили свои города?

Любопытно, что иногда лигур наделяет человека силой, делает его черноитом, а сам угасает. Почему так происходит, никто не знает. Лигур наследуется из поколения в поколение, и вреда от него нет, а затем он вдруг отдает все свойства случайному человеку, который, быть может, и подержал-то его несколько секунд или вовсе постоял рядом…

Никто от этого не защищен. Даже один из наместников Багульдина еще в годы Вольмара стал черноитом. С него буквально осыпалась кожа. Как песок. Открывала глубокие белые язвы. Ему повезло, это случилось с ним в глубокой старости. Да и боли он не чувствовал. Наоборот, говорил, что с каждым днем ему все легче, просторнее. Когда кожа совсем осыпалась, он так и лежал – весь голый, будто ошкуренный, в язвах, коростах. И улыбался.

– Сын Тирхствина тоже…

– Да. Он стал черноитом. Не знаю, какой лигур повлиял на него. Тирхствин об этом никогда не говорил. Я тогда только первый год жила в Багульдине.

– И что с ним…

– Смотрите! – вскрикнула сопровождавшая меня девушка-двойник.

Я не сразу понял, что именно привлекло ее внимание. Все это время мы с Миалинтой смотрели в туман, карауля сгустки, и не заметили, как изменилась брусчатка под нашими ногами.

Мы остановили лошадей.

– Чего там? – возмутился Громбакх.

Дочь наместника настороженно склонилась. Протянула руку.

– Не надо, – предостерег появившийся рядом Тенуин.

Следопыт теперь вместе с нами рассматривал брусчатку. Ее покрывал тонкий слой черного стекла. Оглядевшись и пройдясь вместе с фаитами, я увидел, что он покрывает и землю за обочиной.

– Что это? – спросил подошедший Теор.

Ему никто не ответил.

Весь наш отряд, состоявший из пяти человек и одиннадцати фаитов, собрался у лошадей. Каждый хотел сам рассмотреть стекло. Громбакх, несмотря на возражение Тенуина, успел потыкать брусчатку доской, затем бросил на нее камень. Глухой удар – и камень откатился в сторону.

– А если так?

Охотник достал топор. Взмахнув им одной рукой, подхватил второй и обрушил обухом на стекло.

Стекло глухо бухнуло в ответ. Топор отпружинил. Громбакх едва увернулся: топорище вырвалось из рук, и лезвие мелькнуло перед ним. Топор, перекрутившись, полетел назад и упал в двух шагах от перепуганного фаита.

– Мудрое решение, – прошептал Теор. – Увидел непонятное – руби.

Охотник что-то прохрипел в ответ, сплюнул и поднял топор. При этом потрепал фаита по плечу, чем, однако, напугал того еще больше.

На стекле от удара не осталось ни единой царапины.

– Какая была бы нелепая смерть, – продолжал Теор, – после стольких битв пасть от рук лежачего стекла.

На этот раз Громбакх промолчал.

– До Подземелья далеко? – спросил Тенуин.

– Нет, – ответил Шверк.

– Уже совсем близко, – поддакнул Швик.

Следопыт посмотрел на Миалинту. Дочь наместника кивнула:

– Скоро будет указатель. Развилка. Налево – к Алаонским пастбищам. Направо – к селу Реилнаг. Прямо – Подземелье Искарута.

– Я так понимаю, раньше тут стекла не было? – спросил Теор.

– Не было! – отозвался Шверк.

– Ничего подобного не было!

– Если это вообще стекло, – заметил один из фаитов.

– Думаю, нам лучше вернуться. – Теор шагнул в сторону телеги, но задержался – купол покрывал только лошадь и собравшихся поблизости людей.

– Что, трухня поджалась? – хохотнул Громбакх. – Держи портки, сейчас опилки посыпятся.

– Искать обход – опасно, – невозмутимо ответил Теор. – Идти по черноте – опасно. Мы еще не встали на это стекло, а оно уже попыталось коварно убить одного из нас. Мне бы не хотелось вас потерять. Быть может, мой любезный друг забыл, что я нанял…

– Оботрись своей любезностью! – Громбакх с раздражением качнул топором.

И тут Миалинта сделала первый шаг.

– Подожди! – крикнул я, но было поздно.

Все замолчали.

Еще два шага. Дочь наместника приблизилась к стенке купола:

– Идем пешком. Держимся вместе. Лошадей ведем в поводу. Мы уже близко.

Все переглянулись. Никто не торопился последовать за девушкой. Громбакх и Теор посмотрели на Тенуина, но следопыт молчал.

– Ну же! – В нетерпении Миалинта сдавила кулаки.

– Идем, – кивнул я.

– Командует, как на кухне, – проворчал охотник.

Все неспешно пошли за дочерью наместника.

Она шла первой. Спорить за ее место никто не собирался.

Сгустки пропали, но туман остался неизменным. По-прежнему просматривался на два локтя, а потом креп непроницаемой стеной. В этот зазор, как и прежде, заглядывала лечавка. Чернота под лапами, кажется, не беспокоила ее. Однако пес был уже не таким шумным и подвижным. Сосредоточенно, в ожидании чего-то, бежал недалеко от меня.

Черное стекло тонким слоем облегало брусчатку, все углубления и выщерблены в дороге. Точно так оно покрывало и землю с ее травой и цветами – они торчали острыми стеклянными фигурками. Идти за обочиной я бы здесь не решился.

– Любопытно… – протянула Миалинта.

– Что? – Я шел рядом с ней.

– Тропинки. Здесь их никогда не было.

От дороги в самом деле отходили гладкие, словно зеркало или натянутое полотно, тропки черного стекла. Ни единой морщинки, ни одного углубления.

– Что там? – спросил я.

– Посмотрим. – Миалинта пожала плечами.

Фаиты, сопровождавшие нас, вздохнули. Поняли, что им, в отличие от других, придется рисковать.

– Можно просто идти вперед, – вмешался Тенуин.

– Наш следопыт прав, – согласился Теор. – Ни к чему все эти прогулки.

– Я должна, – прошептала Миалинта и, ничего не поясняя, смело зашагала по одной из тропок. – Я ненадолго. Ждите здесь.

– Не надо. – Девушка-фаит, стоявшая за моей спиной, была явно напугана происходящим.

– Прости. – Я пожал плечами. – Ты можешь подождать тут.

– Нет, я с вами…

Мы с дочерью наместника в сопровождении четырех двойников заторопились по гладкой тропинке. Ослабевший купол остался позади.

– Чего ты ищешь? – спросил я.

– Ничего. Просто хочу понять.

– Что?

Миалинта не ответила.

Стекло под ногами было гладким, но не скользким. Наоборот, чем дальше мы отходили от дороги, тем более липкой становилась его поверхность. Каждый новый шаг был труднее предыдущего.

– Нужно возвращаться, – нахмурился я.

– Сейчас, сейчас…

– Да что же это… – устав отрывать от стекла подошвы матерчатых бегунцов, всхлипнула девушка-фаит.

– Потерпи, скоро вернемся, – неловко пробормотал я.

Хотел вновь отозвать Миалинту назад, к дороге, но она и без моих слов остановилась. Тропинка привела к небольшой черной площадке.

Сделав еще несколько шагов, мы увидели колодец, сложенный из крупных черных камней. Он стоял в самой середине круглой площадки и выглядел давно заброшенным. Над ним не было ни журавля, ни сруба, ни ворота с цепью.

Миалинта не решилась приблизиться к колодцу. Обошла его стороной. Я последовал за ней. На противоположном краю площадки начиналась новая тропа. Такая же гладкая, черная, однако узкая – по ней едва смог бы пройти один человек. По краю тропы, слева и справа, стояли невысокие столбики с округлыми набалдашниками.

– Трещотки, – прошептала Миалинта.

– Что это?

– Такие ставят в снегах, на пути к Дол-Гизиру – самому северному из наших городов. Они предупреждают о приближении «осколочного воя». Но зачем они тут?..

Подойдя к одной из трещоток, я увидел, что черный камень под ней припорошен серым, едва приметным снегом. Но, присмотревшись, понял, что на самом деле это пепел.

– Это прах, – выдохнула Миалинта.

Девушка-фаит крепче схватила меня за пояс. Прижалась к моей спине.

– Ты… хочешь идти туда? – с опаской спросил я дочь наместника.

– Нет. Эта тропа нас никуда не приведет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Уходим.

– Постой.

Я только сейчас заметил, что увязавшаяся за нами лечавка ведет себя как никогда беспокойно. Она долго принюхивалась к колодцу, скалилась. Потом вдруг отскочила от него, покрутилась на месте и начала беззвучно лаять. Наконец отбежала к узкой тропе, остановилась у трещотки и оглянулась на меня.

– Что там? – спросила дочь наместника.

– Собака Эрина.

– Что она делает?

– Зовет меня идти дальше.

Лечавка действительно всем своим видом показывала, что я должен следовать за ней. Бросалась по тропинке в туман и появлялась вновь. Шаркала когтями по стеклу. Подбегала ко мне и тут же срывалась назад, к трещотке.

– Идем. – Миалинта потянула меня за рукав.

Увидев, что я ухожу, собака совсем обезумела.

Кажется, готова была наброситься на меня, но всякий раз сдерживалась. И все звала за собой. Потом поникла. Успокоилась. Легла возле трещотки. Так там и осталась. Это был последний раз, когда я ее видел.

На обратном пути мы заглянули в колодец. Где-то в глубине виднелось слабое свечение. Будто заблудший огонек. Настолько слабый, что глаз то и дело его терял. Приходилось напрягаться, всматриваться в черноту, и тогда он появлялся вновь.

– Ты что-то видишь? – спросила Миалинта.

– Какой-то огонек, – неуверенно ответил я.

– Идем! – Дочь наместника поторопилась назад, к дороге, не то оживленная чем-то, не то напуганная.

Под куполом нас встретили вздохом облегчения.

Несмотря на возражения Теора и угрозы Громбакха, мы с Миалинтой позже свернули на другую тропу. Там оказалось то же самое: липкое стекло, черная площадка с колодцем и северной трещоткой, за которой начиналось узкое ответвление. Разве что лечавка в этот раз не появилась.

Вернувшись, дочь наместника пообещала, что она будет идти только вперед, тем более что мы в любой момент могли подойти к Подземелью.

Купол ясности совсем сузился. Возможно, виной этому были страх и переживания фаитов. Многие усомнились в успехе нашего перехода. Боялись, что дорога никогда не окончится – так и будет черной полосой вести в безликое пространство мглы.

Тенуин изредка бросал в туман крохотные камушки – не дальше чем на два локтя, чтобы видеть, как они упадут на брусчатку, и потом подобрать их.

– Кто-нибудь объяснит нашему другу, – прошептал мне в самое ухо Теор, – что камни должны быть плоскими и бросают их не на стекло, а по водной глади?

Шли в тесноте. Сбились поближе друг к другу, плечом к плечу. Наступив впереди идущему на пятку, коротко бормотали извинения, но продолжали идти неизменным строем.

Телега за нами давно скрылась в тумане, а теперь и лошади были видны лишь наполовину.

– Стойте. – Следопыт замер.

– Что? – прошептало сразу несколько голосов.

Тенуин бросил еще один камушек.

– Туман изменился.

Третий камушек полетел во мглу. Теперь и я заметил, что он падал чуть быстрее, чем обычно, к тому же линия полета исказилась, как это бывает в воде.

– И что теперь? – нетерпеливо спросил Теор.

Я подошел к стенке купола.

– Не советую. – Тенуин качнул головой.

Его глаза прятались в тени капюшона, но я отчего-то был уверен, что следопыт сейчас смотрит через третье веко.

Несмотря на предостережение, я протянул левую руку. Она скользнула в туман. Ничего не случилось. Пошевелил пальцами. Они реагировали с едва ощутимым запозданием. Я погрузил руку дальше во мглу и хотел шагнуть вперед, но в это мгновение мое тело пронзила страшная боль: глубокой пульсацией она пронеслась от кисти до груди, глухо отозвалась даже в ногах. Я вскрикнул. Дернул руку назад. Стиснув зубы, зашипел. Почувствовал, как сзади кто-то в испуге схватил меня за пояс. Голоса, перешептывания, вопросы. Ничего не слышу. Оглушен болью. Правой рукой обхватил левое запястье. Кисть будто ошпарили крутым кипятком. Вся кожа покрыта ожогами. Дрожь. Сквозь зубы просачивается стон. Глаза закрыла мутная дымка.

Не чувствую пальцев. Не чувствую кисти.

Первые порывы боли прошли. Пульсация ослабла. Только сердце колотится. По-прежнему дышу через стиснутые зубы. Не шевелюсь.

Быстро моргаю, чтобы согнать влажную дымку.

Наконец увидел.

Это были не ожоги. Это были морщины. И это была не моя кисть. Старая, покрытая желтыми пигментными пятнами, с грубыми, потемневшими ногтями. К тому же на ней была сигва с одним большим узором – похожим на спираль, скрученную из множества длинных и коротких полосок, в центре которой виднелись два полых круга и один полностью закрашенный.

Боль стихала, но я по-прежнему не мог пошевелить пальцами.

Подняв голову, увидел своих спутников. Большинство фаитов в страхе старались не смотреть на меня. Громбакх был непривычно серьезен и сосредоточен, словно стоял возле раненного в бою друга и оценивал его шансы на выживание. Теор не скрывал отвращения и невольно потирал собственные руки. Глаз Тенуина не было видно под низко надвинутым капюшоном, но я не сомневался, что он смотрит спокойно, без страха или сочувствия. Выносной клинок на его правом наруче был оголен. Следопыт мог в любой момент ударить по моей руке. Или по мне.

Больше всего удивил и заинтересовал ошеломленный взгляд Миалинты. Смотрела она без испуга, но с таким благоговением, будто узнала и эту кисть, и эту сигву.

– Что это? – спросил я дочь наместника.

Она тихо качнула головой, но взгляд от моей руки не отвела – безотрывно, в онемении смотрела только на нее.

– Это твоя глупость, – спокойно ответил следопыт.

Тем временем боль убывала. Я уже мог пошевелить пальцами. Вместе с тем разглаживались морщины, пропадали желтые пятна, ногти возвращали естественную форму, а сигва выцветала.

Прошло несколько минут, прежде чем кисть стала прежней. Я с облегчением ощупывал ее, проверял каждый сустав, натягивал гладкую и молодую кожу. Сжимал кулак и раскрывал ладонь. Делал самые неестественные движения, и в конце концов утомил кисть. Лишь после этого окончательно успокоился.

– Идем, – позвал следопыт.

Дальше мы шли в еще большей тесноте. Никто не хотел приближаться к стенке купола.

Громбакх подшучивал над тем, что со мной случилось. Говорил, что надо было продолжить опыты, высовывая то одну, то другую часть тела.

– Увидел бы чего интересное. А напоследок надо было голову сунуть! Глядишь, вернулся бы со свиным рылом, а? Хрю-хрю!

Охотник давился нервным смехом. Некоторые фаиты смотрели на него с осуждением, но остальные улыбались – были рады отвлечься от страха.

Миалинта шла в отрешении. Даже не пыталась идти впереди всех. О чем-то думала и на вопросы отвечала рассеянно, невпопад. Оживилась, лишь когда дорога привела к плетеной изгороди. За ней начиналось заросшее таволгой поле и виднелись остатки старой и давно разрушенной каменной стены. Запахло дымом.

– Подземелье Искарута! – радостно объявил Шверк.

– Наконец! – отозвался Швик.

Сразу за изгородью туман оборвался. Мы вышли в гигантский, поднятый до самых облаков колодец ясности. Будто оказались в основании колонны, подпирающей небо. Здесь, как и в Багульдине, закругленные стенки тумана были гладкими и только бугрились, вскипали по кромке вверху.

Впереди темнел провал – вход в Подземелье. К нему вела широкая мощеная дорога, по краям которой стояли пустовавшие сейчас деревянные лавки. Поле щетинилось узкими навершиями саманных труб. Они прерывисто выдыхали густые перья дыма. Перья сливались в разрозненные черные потоки и высокой дугой уходили в стену мглы, втягивались в нее гибкими щупальцами.

– Главное, не заглядывай в бездну. Говорят, в таких местах она манит, – с искусственной таинственностью прошептал Громбакх, когда мы остановились перед большой деревянной табличкой «Подземелье Искарута». Не зная, как еще напугать меня, он хрипло протянул: – Без… дна…

Прозвучало это глупо, но охотник, довольный своей шуткой, рассмеялся и хлопнул меня ладонью по плечу.

Я хмуро кивнул в ответ, а сам посмотрел назад – в опасении увидеть очередных преследователей. Орин мог послать за нами и другие отряды. В тумане никакого свечения не было. Оставалось идти вперед, точнее – вниз.

Мы неторопливо шли по тоннелю. Миалинта утверждала, что здесь нам опасаться нечего, но и Теор, и Громбакх внимательно вглядывались в темноту. Тенуин же вовсе затянул капюшон и теперь смотрел через бикуляры. Сейчас, когда мы остались без фаитов, можно было только порадоваться, что под землю туман не проникает. Двойников пришлось оставить в Подземелье Искарута. Мы обещали вернуться за ними при первой возможности, объяснили, что взять их с собой не можем, и оставили на попечение хозяина таверны – заведения грязного, бедного, как и все заведения Искарута, но защищенного от чужих взглядов.

Стены и потолок тоннеля были укреплены каменными стяжками. Здесь оказалось достаточно просторно, чтобы сразу человек десять могли идти в ряд и при этом не задевать друг друга локтями. Пол покрывали каменные плиты. Две широкие колеи были истесаны по кромке – по ним уже несколько веков пускали деревянные тяги, на которых из города к провалу вывозили мусор и прочие отходы. По левой стене встречались почерневшие деревянные двери. Крохотные оконца в них были крепко забраны стальными прутьями. За ними скрывался сточный тоннель, на каменные ложбины которого выводила канализация Багульдина.

На балках были закреплены давно потемневшие латунные стойки для факелов и крюки для светильников. Сейчас они пустовали. С тех пор как город окружила мгла, тоннелем почти перестали пользоваться. Только сточные ложбины продолжали шуметь за перестенком.

Мы шли молча. Каждый держал свой факел, купленный в хозяйнике Подземелья. Пропитанные дешевой огневой солью, они горели слабо, дрожащим голубоватым пламенем. Громбакх изредка подшучивал над Теором, но даже сам не смеялся над своими шутками. После моего разговора с Мурдвином всем явно стало не по себе. Каждому было о чем подумать. А я только жалел, что Миалинта не рассказала мне заранее, кто такой Мурдвин на самом деле. Я бы задал ему совсем другие вопросы. Но, возможно, именно этого опасалась дочь наместника и была по-своему права.

В правой стене тоже встречались двери. В отличие от дверей слева, они были укреплены медными пластинами и открывались только изнутри – снаружи не было ни ручек, ни замочных скважин. В их мутных хрусталиновых окошках с нашим приближением неизменно появлялись лица людей. Кто-то следил за нами. Должно быть, там жили смотрители тоннеля.

Вздохнув, я опять бросил взгляд назад. Мы прошли не больше двух верст. Еще можно было вернуться. Опять спуститься вниз. Добраться до трухлявой двери. Зайти в сырую землянку и вновь поговорить с Мурдвином. Но я знал, что не сделаю этого. Последние слова старика удерживали меня. Нужно было скорее возвращаться в город.

Еще в «Хозяйнике Анаэллы» перед выходом в туман я успел расспросить близнецов-портных о Подземелье Искарута. Узнал, что это – село, построенное в стенах древнего провала. Таких отвесных провалов в Землях Эрхегорда насчитывалось тридцать два. Друг от друга они отличались только шириной: от самого широкого на Юге, окружность которого превышала две версты, до самого узкого в полверсты на Западе.

Эти провалы чаще называли на ворватоильский манер – «калургер»[21]. О том, куда они ведут и где заканчиваются, никто не знал. В них скатывали валуны, но ни всплеска, ни грохота не слышали. Немыслимая глубина говорила о природном происхождении, но стены всех калургеров, насколько удавалось спуститься исследователям, были почти гладкими. Да и сами отверстия в земле были в виде ровного круга. Их будто нарочно вырыли, и задолго до прихода ворватоильских переселенцев.

Провал возле Багульдина назвали по имени мятежного наместника, который в Темную эпоху поддержал княжество Айнур, за что и поплатился жизнью – тройственный суд приговорил его к смерти без дополнительных разбирательств. Искарута сбросили в калургер вместе со всеми членами семьи, включая новорожденного сына. Годы спустя до Багульдина дошли слухи, будто тела наместника, его жены и младенца нашли вмерзшими в ледяную скалу Кумаранских гор, всего в сотне верст от Таильской пещеры. Правда это или нет, никто не знал.

Первый калургер был обнаружен еще Энионом Прародителем, дедом Эрхегорда Великого, в годы, когда он шел по следу Предшественников – в надежде найти руины их городов. С тех пор, вплоть до правления Наилтиндора Тихого, провалы прикрывали деревянными конусами, а подходы к ним скрывали от простых людей. Книжники опасались, что на дне калургера спят древние существа – калурги, – рожденные бесчисленные века назад и настолько сильные, что смогли самостоятельно вырыть для себя такие норы. Поговаривали, что именно калурги разграбили и вытоптали поселения Предшественников, что таким гигантским хищникам не страшна сила лигуров. Деревянный колпак был придуман, конечно, не как преграда для обитателей глубин, а как защита от людей – их интерес мог пробудить калургов, если они в самом деле существовали.

В Темную эпоху колпаки всех провалов на Западе были разбиты. Тогда вниз полетели первые валуны.

Их бросали нерлиты – последователи Бауренгорда Темного, мечтавшие найти последнего Предшественника, которого, по их мнению, вывез из Кумаранских гробниц и спрятал сам Эрхегорд Великий. Нерлиты хотели разбудить калургов в надежде, что те уничтожат все пять враждующих княжеств, а с ними и саму ойгурию, осквернившую Зиалантир своими строениями. Несмотря на все их усердие, никто из провалов не вылез.

В Эпоху Преображения калургеров уже не боялись. Старые колпаки давно изгнили и осыпались, а новые строить никто не собирался. Более того, провалы стали использовать как бездонные свалки. Если рядом велась какая-то добыча или просто стоял город, то в калургер общим потоком сбрасывали мусор, отходы, туши зараженных животных, туда же направлялись канализационные стоки и сваливались тела бедняков, родственники которых не могли позволить себе похороны, тела казненных преступников, переносчиков чумы, сильнеса[22] и сумасшедших, приговоренных к изгнанию, но не способных покинуть город самостоятельно.

Наконец калургеры заинтересовали бедняков. Провалы отталкивали всякую живность. Возможно, это объяснялось какими-то испарениями, которые поднимались со дна, но были неприметны для человеческого обоняния. В калургеры не залетали ни комары, ни птицы. Звери не подходили к кромке ближе чем на десять локтей. Даже черви не тревожили эту землю. К тому же в провалах было умеренно тепло – и жарким летом, и в студеные зимы.

Все началось с небольших построек на краю. Затем бедняки научились делать навесные жилища с того края калургера, откуда не сливались отходы. Теперь такие селения стали значительно больше. Люди выбивали в земляных стенах комнаты, крепили балки и укладывали на них дощатые настилы. Рыли глубокие тоннели. С каждым годом подземные селения опускались все глубже. В них появлялись свои таверны, мастерские и даже училища. Уровни были соединены лестницами. Теперь сверху было не разглядеть нижних этажей – беднякам там приходилось жить во мраке, позволить себе свечи и масло для светильников они не могли.

Таким было и Подземелье Искарута – признанное законом селение. К этому калургеру вело два подземных тоннеля: от кузен под ратушей Багульдина и от Карнальской каменоломни. И те и другие сбрасывали в провал свои отходы.

– Ты здесь уже была? – спросил я Миалинту, когда мы приблизились к спуску в Подземелье.

Дочь наместника нерешительно посмотрела на меня и прошептала:

– Я знаю, куда идти. И знаю, что здесь ищу. Это главное.

– Значит, была.

Миалинта не стала со мной спорить. Первой пошла на спуск. За ней вереницей последовали остальные.

Стоял третий час от полудня, солнце давно ушло за кромку тумана, но здесь еще было светло – сверху хорошо просматривались первые жилые ярусы. По земляным стенам провала кругами тянулись деревянные пристройки, а в центре этих кругов зияла мрачная бездна. Ее наполняли всевозможные испарения – так дышало подземное селение.

Мы шли по широким сходням. Здесь все выглядело подгнившим, непрочным, поэтому я старался шагать аккуратно, боялся подступить к краю, огороженному хлипкими перилами.

Толстые сваи, горизонтально вбитые в землю и служившие опорой для веранд и мостовых, были выкрашены в синее. На уровнях горели светильники, но их было немного. Желтые призраки, застывшие в таинственном сумраке.

Мы спустились на улицу первого яруса. Шириной – не больше десяти локтей. Некоторые доски проломлены и наспех залатаны неотесанным горбылем. Это не мешало местным жителям вести по улице манников, мягконосов и другой домашний скот. Навоз просто смахивали метлами в бездну. Здесь даже проезжали телеги, запряженные худыми бедняками. Веревочные крепления столбов и свай были расшатаны; мостовая под ногами дрожала, если рядом провозили груженую тачку или заполненную землей конгу. Мне стало не по себе. Казалось, что вся эта деревянная паутина может обрушиться и унести нас во мрак вслед за Искарутом.

Миалинта уверенно шла по улице, обходила торговцев молоком и чистильщиков обуви – они бесплатно обшаркивали старой щеткой ботинки сельчан, выходящих из села или в него возвращавшихся. Из всех наших фаитов только двое прежде бывали в Подземелье, поэтому большинство с удивлением осматривали его устройство. Дочери наместника приходилось оглядываться и поторапливать нас.

Вскоре начались двери, за которыми скрывались сельские дома-землянки, и ответвления в сельские тоннели-переулки – по словам Швика и Шверка, их длина редко превышала двадцать саженей, так как дальше влияние калургера заканчивалось и земля кишела паразитами. Только самые бедные жили в тупиках этих тоннелей.

– Да, в земле всегда хватает пакости! – поморщился Громбакх.

– Один гортанник чего стоит! – согласился Шверк.

– Уф! – Швик с показным отвращением почесал легкую щетину на шее.

– Нашел о чем говорить! – Охотник сплюнул под ноги.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Гортанник.

– Горловой паук.

– О да! – Шверк, улыбнувшись, передернулся. – Мелкий, бесшумный.

– Проползает тебе в рот или в ноздри.

– Чаще в рот.

– Это да.

– И откладывает на стенках гортани яйца. Там и помирает.

– Во сне проглатываешь его и не замечаешь.

– В добрую Гунду! – проворчал Громбакх и стал торопливо смазывать носовые бурки.

Его можно было понять. В Подземелье запахи были не самыми приятными.

– Все начинается с кашля, – продолжали близнецы.

– Да, просто кашляешь. Горло саднит.

– Потом начинается жар. Но легкий, почти незаметный.

– С таким даже к лекарю не ходят.

– Потом в слюне все чаще замечаешь примесь крови.

– Но тоже не страшно. Мало ли что бывает.

– А потом они из своих яиц вылупляются.

– Вылупливаются. Так правильнее.

– Неважно. Важно, что они бегут наружу.

– То есть по языку, по губам.

– О да… То еще представление.

– Чаще всего это ночью бывает. Человек спит, а у него изо рта разбегаются мелкие коричневые паучки.

– Но бывает и днем. Когда с кем-нибудь говоришь.

Близнецы развеселились. Вырвавшись из мглы и оказавшись в жилом селении, пусть даже таком, как Подземелье Искарута, они явно почувствовали себя значительно лучше.

На второй ярус вело несколько переходов: два с пологой лестницей, один с отвесной лестницей и один съездной – для телег и скота. Мы пошли по первой пологой лестнице. Оказавшись у перил, я посмотрел вниз, в пустоту провала, и не смог разглядеть последние ярусы – они терялись в темноте.

Высота у каждой улицы была своя. Между первым и вторым ярусом было чуть больше трех саженей, и в это пространство уместились отдельные навесные веранды крошечных землянок. Они были укрыты тряпичными козырьками, и к ним тянулись узкие лесенки.

По балкам ползали дети. Играли, бросали в бездну щепки. Возле дверей сидели старики. Из завитых черных трубок потягивали смородиновый дым. На противоположной стороне провала я увидел большую освещенную площадку, где толпились люди. Они двигались, а по земляным стенам мельтешили их тени. Присмотревшись, я понял, что это рынок.

Широкие лавки, укрытые серым навесом. Голоса людей звучали глухо, отрывисто. Рынок уходил вглубь стены, в вырубленную и укрепленную столбами пещеру.

На пять или шесть ярусов ниже расположилась площадка поменьше, так же залитая пожухлым красным светом. Люди там смешались со своими тенями, и могло показаться, что это ворочается какое-то одно неуклюжее создание.

Взглянув наверх, я увидел кромку провала. Над ним вздымалась полая колонна мглы, поверх которой лежала синяя плита облачного неба.

В пространство между вторым и третьим ярусом тоже выходили отдельные веранды, но к ним не поднималась ни одна лестница. Я подумал, что эти землянки заброшены, но на одной из веранд увидел девочку – она сидела, свесив ноги над улицей, и равнодушно рассматривала золотоволосых фаитов.

– Здесь тоже появляются двойники? – Я ускорил шаг и вскоре поравнялся с Миалинтой.

– Редко. Очень редко. Жизнь тут, сам видишь, не самая приятная. Бедняки больше думают о том, как выжить. Им и выбирать не из чего. А если и появляются фаиты, то они чаще всего просто кидаются в пропасть.

– Зачем? – удивился я.

– А ты подумай, – улыбнулась Миалинта.

– Понятно… Ну, не только у бедняков такие фаиты.

– О чем ты?

– Я видел, как появился фаит у Сольвина.

– И чего он хотел? Съесть вдвое больше, чем позволяет живот?

– Нет. Двойник хотел его убить. Сразу, как только появился.

– Любопытно… Но это несколько другая история. Хоть и по-своему печальная.

– Согласен. История Лианила, сына наместника, тоже была печальной?

Миалинта с укором посмотрела на меня.

– Вы точно знаете, куда нам идти? – вмешался нагнавший нас Теор.

– Знаю, – кивнула дочь наместника.

– И куда же? – поинтересовался сзади Громбакх.

– Вниз.

– А там…

– Там живет человек, который десять лет назад выпустил первого фаита. Я уже говорила.

– Да, но не говорила, что ты здесь была раньше. – Охотник прищурился. – Не говорила, что точно знаешь, где его искать. Может, даже знаешь, что он нам расскажет?

– Этого никто не знает.

– Но ты надеешься, что он вдруг придумает, как разогнать туман? Или укажет на лигур, который его вызвал?

– Увидим.

– Увидим… – скривился Громбакх. – Что-то я не понимаю. Ты знала о нем. Видела, как в городе появляется все больше двойников. Видела, как стягивается туман. И только сейчас вдруг решила…

– Послушайте… – Миалинта остановилась и обернулась. – Я прошу. Осталось недолго. Мы почти дошли. Просто потерпите.

– Что-то мне совсем расхотелось туда спускаться. – Охотник с подозрением посмотрел в бездну.

– Если вам страшно, можете подождать тут. Всем идти не обязательно.

Громбакх демонстративно закинул на плечо топор:

– Идем. Чем быстрее покончим с этим, тем быстрее вернемся в таверну. Здешним забегаловкам я как-то не доверяю. – Охотник оглядел улицу.

Мы продолжили спуск.

Проходили мимо темных переулков и в раскрытые двери видели жилые комнаты землянок. Люди сидели на полу вокруг чадного огонька единственной свечи. Кто-то шил одежду, другие латали подметки. Варили что-то в широких черных котлах на глухом огне, затачивали ножи. Тихо бормотали, перешептывались. Были и те, кто просто лежал на циновке, не то в дреме, не то в болезни. Заметив нас, бедняки затихали. Иногда выходили посмотреть, как мы спускаемся на очередной ярус.

Небо отдалилось, горло пропасти сузилось, и все улицы стали совсем темными. Несколько раз я вздрагивал, натыкаясь на людей, – они были грязные, одетые в серое и поэтому сливались с балками и столбами. Худые, понурые, они молча косились на чужаков.

Все чаще попадались землянки без дверей. Жилые помещения перемежались рабочими. В тесных мастерских невидимые мне фигуры накачивали пышущий горн. Слышался лязг металла и отдаленные не то скрипы, не то вскрики.

Так как в пропасть летели мусор, объедки, содержимое туалетных горшков, то и каждый новый ярус оказывался все более грязным, смердящим. Грязь и отходы, сброшенные сверху, рассыпались, расплескивались, залетали на доски улиц, облепляли сваи.

– Лианил всегда был любопытным мальчиком, – неожиданно проговорила Миалинта. – Единственный ребенок в семье наместника. В одиннадцать лет ему уже многое разрешали. Он свободно ходил по резиденции, бывал в библиотеке и хранилище. Тирхствин даже пускал его на заседания Совета. Общительный, добрый мальчик.

Девушка внимательно смотрела на дощатую улицу, по которой мы шли. Обходила трещины и грязь. Следила за каждым шагом. На меня даже не смотрела, будто решила просто рассказать о своем брате вслух, в пустоту, ни к кому не обращаясь лично. При этом говорила сухо, принуждая себя к каждому слову – в голосе слышалась дрожь. Я и не думал, что наш разговор приведет к такой важной и болезненной для Миалинты теме.

– Послушай… – Я бережно коснулся ее плеча. – Не обязательно об этом говорить.

– Обязательно. – Дочь наместника качнула головой и, все так же глядя под ноги, пояснила: – Я не просто так рассказываю. Хочу, чтобы ты кое-что знал. Быть может, тебе удастся мне объяснить.

– Объяснить? Что?

– Я ведь тоже отчасти виновата в том, что сейчас творится в городе. Один неверный шаг…

– О чем ты?

– Лианил сразу признал во мне сестру. – Миалинта будто не слышала моих вопросов. – Я помогала ему с занятиями. Описывала Южные Земли, южан, их восстание, Сортондил и Саарминское ущелье… Лианилу нравились эти истории. Мы договорились, что на его кухтиар вместе отправимся путешествовать[23]. Свой кухтиар я должна была получить через полгода.

Все было хорошо. Я могла только радоваться такой семье. Но ни на минуту не забывала о смерти отца. Приемыш. Подкидыш. Чужак. Я по-своему завидовала Лианилу. Он не видел войны, крови. У него были настоящие родители. С первых дней жил в тихом горном Багульдине с его каменными улочками и запахом из пекарен по утрам.

А потом Лианил вдруг замкнулся. Только сидел в своей спальне. Смотрел в окно. Даже не шевелился. Мне становилось не по себе, когда я за ним наблюдала. Сидит, свесив ноги, и за целый час даже не покачнется, не вздрогнет…

Лекари подумали, что он заболел. Стали отпаивать его настойками. Лианил покорно пил. Никому не перечил. – Миалинта тяжело вздохнула. – А потом признался мне, что не выходит из спальни, потому что в коридоре все залито кровью. Я… Мне ведь было пятнадцать. Я не понимала. Сказала ему, что никакой крови нет.

«Нет. И не будет». – Он улыбнулся и полоснул себя ножом по руке. Вот так. – Дочь наместника показала пальцем на своем предплечье. – Я не успела его остановить. Подбежала… Крови не было. Порез остался, но он был пустой. Внутри – белая мякоть. И она на моих глазах стала затягиваться. Мне стало страшно.

«Только ты поможешь, – прошептал Лианил. – Ты уведешь меня отсюда. Другие не поймут. И сделают хуже. А крови не будет. Ее и не было никогда. Она там – в коридоре. На всех перилах. На всех лесенках. И ее уже не отмыть».

Я испугалась. Отец всегда учил помогать тем, кто мне доверился. А я подвела Лианила… На словах я искренне сочувствовала брату, но внутри в одно мгновение – крохотное, ничтожное, но такое омрачающее мгновение – пронеслась мысль: «Вот и тебе досталось. Вот и ты страдаешь».

А потом я сделала главную ошибку. Поторопилась. Не подумала. Рассказала Тирхствину о том, как Лианил порезал себя, что при этом сказал. Ведь я понимала, что этими словами убиваю его. Черноит в семье наместника… Да, он стал черноитом. Худшее, что может случиться с ребенком.

После того дня все изменилось. Я могла… могла забрать брата, уехать с ним. Спрятать его ото всех. Да, я бы осталась без кухтиара, но у меня было достаточно золотых и серебряных залогов, чтобы никогда об этом не думать… В конце концов, я могла первым делом пойти к матери Лианила. Она бы сама согласилась спрятать сына. Укрыть его от любого преследования. У нее были связи, родственники. А я пошла к Тирхствину… Догадывалась, что убиваю брата этим выбором, но все равно пошла.

Наместник хотел защитить Клеантию, свою жену. Понимал, что сын-черноит сделает их жизнь невыносимой. Слухи, пересуды, домыслы. И вечная тоска по единственному ребенку, который… Прости, мне трудно все это вспоминать.

Миалинта тревожно всматривалась в полумрак впереди. Мне показалось, что в ее глазах блестят слезы. Помолчав, она продолжила:

– Тирхствин отдал Лианила книжникам Оридора. Сказал, что там его будут лечить, но, конечно, понимал, что на самом деле – ставить опыты. Зато никогда не выпустят. Спрячут в недрах своей Мирты. Клеантия такую заботу не оценила. Она сделала все, чтобы вернуть сына, – что бы к тому времени книжники с ним ни сделали. Не смогла.

Тирхствин боялся, что жена и дальше будет ездить к наместнику Оридора, что решится на посещение Вер-Гориндора. Запер ее. Отпаивал успокаивающими настойками. А Клеантия… уловила момент, когда за ней никто не наблюдал…

Пойми, – Миалинта посмотрела на меня, – мой выбор тогда повлиял на все. После того как нашли окровавленное тело Клеантии, Тирхствин стал сам не свой. Лишился сына, жены… Я не могла его утешить. Он постепенно выпускал власть из рук. Орин возглавил Городской совет. Принялся скупать здания. Да и Зельгард стал себе больше позволять. Если б рядом была Клеантия, может, Тирхствин помешал бы истреблению фаитов…

Как видишь, тут есть и моя вина. Но это… Я ведь о другом хотела сказать. Лианил. В последние дни он иногда рисовал. У него в спальне были мелки, цветные карандаши… Так вот, он рисовал дерево. То есть я думала, что это дерево. Прямой ствол, от которого отходили толстые ветки. Каждая ветка прерывалась двойным кольцом – один в другом – и потом продолжалась длинным, тонким прутиком. Тебе это ничего не напоминает?

– Не знаю. – Я пожал плечами.

– Дерево и ветки были черными.

– Наша дорога? – неуверенно спросил я.

Миалинта тихо кивнула.

– А кольца, – предположил я, – это колодцы? Два кольца – один в другом: колодец на площадке черного стекла.

– Да.

– И эти узкие тропки с трещотками.

– Да. И ведь самое смешное, что брат в центре этих колец рисовал желтое пятно. Свечение, которое ты видел. – Дочь наместника, перейдя на очередную пологую лестницу, опять посмотрела на меня.

– А чем заканчивались тонкие прутья на этом дереве?

– Ничем. Они были бесконечно длинными. Переходили с листов бумаги на стол, на стену. Лианил вел их, пока его не останавливали. Он бы так всю спальню превратил в паутины из тонких полосок, начинающихся от черного дерева. Точнее, от колодцев. Любопытно, правда?

Мы спустились на очередной ярус и оказались у входа в большую землянку.

– Кажется, мы нашли достойное место для нашего охотника, – прошептал Теор, разглядев надпись на табличке.

Это была харчевня «Калург». Изнутри тянуло плесенью и жареными овощами. За низкими черными столами на лавках сидели сельчане с темными лицами, одетые в серые и, кажется, рваные одежды. Ели тихо, без разговоров. На люстре горел десяток коптящих свечей, пол был земляным.

– Уверен, тут подают замечательную болотную похлебку, – продолжал настаивать Теор.

Громбакх, настороженно оглядываясь, не отвечал. Не опускал с плеча топор. Внимательно присматривался, если замечал поблизости движение.

Будто вынужденные вновь спрятаться под куполом ясности, мы двинулись дальше, едва не наступая друг другу на пятки. Никому не хотелось отстать и пусть на мгновение оказаться тут в одиночестве.

В стенах провала все чаще виднелись скальные выходы. Высокие глыбы, гладко обтесанные тем, кто в древности создал этот калургер.

Нам предстоял спуск на самые нижние – гиблые ярусы. Они начинались сразу после больших, укрепленных камнем ответвлений, – это были выходы двух тоннелей: от кузен Багульдина и Карнальской каменоломни.

Здесь решили на время расстаться с фаитами. Идти всем вместе не было никакой нужды, да и прогнившие балки на гиблых ярусах не вызывали доверия – не хотелось лишний раз испытывать их прочность. Двойники под руководством Теора, Швика и Шверка остались у входа в тоннель, по которому нам предстояло вернуться в город.

Дальше мы отправились вчетвером.

На этом ярусе под тоннелями еще встречались ивовые клетки с аольными бабочками – светящимися в темноте созданиями, которые реагировали на движение: вспыхивали и начинали менять цвет, если кто-то проходил рядом или просто издавал громкие звуки. На ярусе ниже не было даже их. Пришлось зажечь факелы.

Свет факелов выхватывал засыпанные мусором прогнившие мостовые, балки и перемычки, сидевших в землянках или стоявших на улице людей. Бледно-синие пятна на их лицах, язвы на носу и губах говорили о страшном голоде – жителям этих ярусов приходилось питаться корнем синегола, который иначе называют хлебом бедняков.

– Мы почти добрались, – прошептала Миалинта.

– До дна? – хмыкнул охотник.

Нас сопровождали скрипы и шорохи, и я не знал, идет ли кто-то по нашим следам, или это дрожит одряхлевшая махина Подземелья. Я видел лишь на несколько шагов вперед в этом чудовищном лабиринте из досок, перекладин и рваных тряпок. Из темноты выглядывали обвалившиеся навесы – широкие гнилые лоскуты безжизненно свисали над мостовой. Всюду дрожали переплетения теней. Факелы бросали красные отсветы на земляную стену, заколоченные двери.

Посмотрел наверх, на далекий просвет внешнего мира. Представил, как мы спустимся на такую глубину, что не будет видно неба; оно так и не вернется, сколько бы мы ни поднимались назад, а кругом будут только гиблые, всеми оставленные помосты. Такие мысли пугали. И лишь огонь факелов подбадривал идти дальше.

Миалинта выводила нас к обвалам – прогнившие балки здесь не выдерживали тяжести мостовых и, треснув, обрушивались на нижний ярус. Приходилось идти вдоль стен по уцелевшей кромке. Несколько раз мы возвращались из тупика, чтобы обойти весь ярус с другой стороны.

Иногда обвалы нужно было одолевать по перекинутым через них доскам. Они вздрагивали, трещали. Громбакх сдавленно ворчал:

– Акробат умник. Сидит себе… А мы тут по жердочкам ползаем… Я вам что, макака краснозельская, чтоб тут выплясывать?

Осторожно приблизившись к ограде и посмотрев вниз, я увидел, что мы почти добрались до последнего яруса. Под ним угадывались очертания отдельных землянок, соединенных только веревочными лестницами. По словам Миалинты, такая паутина из одиночных крохотных жилищ уводила вниз еще на сотню саженей, а быть может, и глубже. Туда не добирались ни солнечный свет, ни стражники, ни преступники. Свобода темноты и отшельничества. Жившие там люди пили дождевую воду, ели землю и все, что удавалось из нее выкопать. Наверх они поднимались очень редко.

– Бездники. Про них всякое говорят, – прошептала дочь наместника. – Будто они роют в земле ступени. Выбивают их в камне, укрепляют досками, ведут спиралью вниз. Уверены, что однажды доберутся до следов того, кто создал этот калургер.

Я слушал Миалинту, а сам всматривался в бездну. Мне казалось, что я улавливаю какое-то движение. Будто мрак клубился, ворочался в себе. Чем дольше я глядел, тем тяжелее и неповоротливее становилось мое тело. Немеющими пальцами я цеплялся за грязные, шаткие перила, а меня влекло вглубь. Будто затягивало туда ветром. Бездонная тьма…

Безумная мысль, но мне хотелось вымазаться в земле, привязать к балке последнего яруса прочную легкую веревку, как у Иодиса, и спуститься по ней насколько хватит длины и, вцепившись в самый ее конец, повиснуть во мраке на вытянутых руках. И висеть так над бездной до тех пор, пока тело не сведет судорогой. А потом разжать пальцы и падать. Бесконечно долго падать. Так, чтоб вскоре уже и не знать, падаешь ты или давно умер.

– Идем. – Миалинта потянула меня за руку.

Вздрогнув, я очнулся и понял, что стоял с закрытыми глазами.

– Да, идем…

Мы неспешно спустились по лестнице и оказались на перекошенной улице последнего яруса. От наших шагов по доскам заструилась земля, шелестела, устремлялась к обвалившимся ограждениям и беззвучно осыпалась в пустоту.

– Меня одного смущает, что дочь наместника знает такие места? – тихо спросил Громбакх, когда Миалинта опередила нас на несколько шагов.

– Не стоит с ней ругаться. Обидится и оставит тебя тут одного, – слабо улыбнулся я.

– Ругаться? Да тут от одного громкого слова все обвалится!

Миалинта остановилась у входа в одну из землянок. Ее, в отличие от большинства землянок гиблых ярусов, прикрывала дверь – почерневшая, опаршивевшая и местами, словно струпьями, покрытая гнилью. Казалось, стоит дернуть за ручку, и вся дверь осыплется коричневато-серой трухой.

– Нам сюда. – Девушка протянула руку.

Дверь, как ни странно, не развалилась, но поддалась с большим трудом. Громбакх, цепляясь за створку, помог ее отворить. В проем пролился слабый желтый свет.

– Смотри. – Дочь наместника подошла к бортику одной из чаш. Подняла руку, улыбнулась и погрузила ее в огонь.

Синее пламя обхватило наруч, взмыло по руке и полыхнуло в шею.

Громбакх в два широких прыжка оказался возле Миалинты и, прежде чем она смогла ему что-то сказать, рывком отбросил в сторону.

– С ума сошла! – закричал он шепотом.

Девушка отлетела на целую сажень, споткнулась о каменный выступ, к которому крепились стальные растяжки, и упала навзничь. Конра в ножнах на ее спине глухо ударилась о пол.

Тенуин посмотрел вглубь кузен, проверяя, заметил ли случившееся кто-то из рабочих.

– Наш друг всегда отличался хорошими манерами, – вздохнул Теор.

Миалинта замерла. Чуть приподнявшись, сухо бросила охотнику:

– Никогда больше не прикасайся ко мне. Даже если я захочу сжечь свою руку до углей, это будет мой выбор, и не тебе в него вмешиваться.

Громбакх растерянно посмотрел на меня и следопыта. Я только пожал плечами.

Поднявшись на ноги и поправив косу, Миалинта уже спокойнее сказала:

– В эти чаши свир попадает перемешанный с ольтанской солью. Здесь он выгорает. Но огонь… – девушка покосилась на охотника, – огонь не обжигает. Он просто теплый, как вода в термической ванне. Дыма, как видите, тоже практически нет. Единственный недостаток – ядовитые свирные отложения. Все чаши по очереди раз в месяц гасят и вычищают. Отложения на деревянных тягах вместе с другими отходами отправляют к Подземелью и выбрасывают в бездну калургера.

Здесь ничего не изменилось за эти века с тех пор, как была построена Свирная башня. Только приходится подновлять крепления. И во время соляной оспы тут обвалилось несколько балок… Теперь Орин настраивает Городской совет на то, чтобы несколько чаш отдать отдыхающим.

– Кто-то захочет нырнуть туда? – Громбакх осторожно поднес руку к огню.

– Можно и так сказать. Орин предлагает сделать навесы, чтобы гости Багульдина могли принимать ванну из свирного огня с ольтанской солью. Он уверен, что наверняка найдутся безумцы, готовые хорошо за это заплатить.

– Лежишь себе на сеточке, – охотник все увереннее опускал руку в огонь и радовался тому, что совсем не обжигается, весело смотрел на то, как языки пламени медленно ползут по его руке, – поджариваешься, как кусок хорошей баранины. Только успевай подставлять бока. А кругом работают кузни. Ты весь такой голый и пламенный, а вокруг все такие потные и злые. Вот это я понимаю отдых!

– Идем, – позвала Миалинта.

Громбакх нехотя отошел от чаши. Потом сообразил, что на пути будут и другие. Перебежал вперед, опять вытянул руку в огонь. Задержав дыхание, нагнулся над бортиком, до пояса ушел в пламя. Даже попытался что-то сказать из чаши, но я не разобрал слов. Охотник так и застыл – таращился на меня из огня, будто обезумевший кунг из подземных царств Своаналирского плато. Миалинта без улыбки заметила:

– Смотри не прыгни в плавильный горн. Там огонь настоящий, без соли.

Охотник опять утробно пробурчал из огня что-то неразборчивое.

Мы находились на втором горизонте Свирных кузен. Всего горизонтов было четыре. Нижний, четвертый, служил усыпальницей для основателей города. «Традиции крепче камня». Они хотели служить башне и после смерти, поэтому завещали держать там их тела. Каменщики древности, собранные Миносом ас Айнуром, чтобы укротить горный свир, обещали стоять на страже Багульдина еще десять веков. Если за это время башня не выдержит, если придуманная ими конструкция подведет и свир вырвется на свободу, он уничтожит не только городские постройки, но и усыпальницы – они падут первыми. «Значит, я не достоин, пусть забудут мои имена», – высечено на каждой гробнице. Если же башня прослужит десять веков, тела каменщиков завещано торжественно захоронить под горой Эридиус. «Значит, я достоин, пусть запомнят мои имена», – высечено под первой надписью. Основатели города хотели, чтобы обе надписи постоянно напоминали об ответственности. Здесь же, в усыпальнице, были воспроизведены плиты с аллеи Памяти.

Третий горизонт сейчас был заброшен. Там складывали ядовитые свирные отложения и дробили их, прежде чем выбросить вниз с горного обрыва. Тогда наместники еще не придумали пользоваться калургером и не знали, что однажды к нему проведут подземный тоннель.

На верхнем, самом жарком горизонте располагалась бóльшая часть кузен; каждая была огорожена каменными переборками, образуя небольшое, закрытое с трех сторон помещение, где в самом центре полыхал настоящий свирный огонь без добавления солей, а под ногами шли два канала: по одному текла холодная чистая вода, в другой можно было сливать воду грязную. Над кузнями высились массивные дымоотводы.

С верхнего горизонта начинался подъем в рабочее крыло ратуши и переход в квартал Каменщиков.

Посреди второго горизонта располагалось строение, напоминающее огромную перевернутую пиалу, от которой шли каменные трубы. Здесь также было открыто несколько кузен, но основное пространство было отдано массивным чашам – именно к ним по трубам поступали излишки свира. Его поток из недр был настолько сильным, что в первые годы высота огня над Багульдином превышала высоту самой башни. Каменщики понимали, что однажды она не выдержит такого напряжения. Каким бы прочным ни казался кумаранский камень и какой бы силой ни обладал заложенный в него лигур, свир мог с годами их одолеть. К тому же он не успевал прогореть и сжиженной огненной массой падал на землю – для его отвода пришлось сделать временные каналы. Тогда поблизости не было ни одного жилого строения.

В куполообразной башне были установлены пять дианитовых[24] заслонок. Они регулировали поток свира в чаши. Всего чаш, каждая из которых была не менее десяти локтей в ширину, было двадцать семь. Сейчас из них горели только восемнадцать. Остальные задействовались в те дни, когда поток горного свира иссякал; рабочие полностью задвигали все пять заслонок на тот случай, если возобновившийся поток окажется значительно сильнее. Кроме того, мастера древности предусмотрели дополнительные отводы свира в горные полости, которыми, однако, еще ни разу не пришлось воспользоваться.

Два верхних, открытых, горизонта выводили к обрыву. Там была устроена каменная ниша, выйдя на которую можно было увидеть откос верхней кромки, той самой, где тянулась балюстрада аллеи Памяти.

Миалинта поначалу вела нас к лестнице, но потом заметила, что вокруг пустых чаш, расположенных на дальнем краю горизонта, собирают деревянные времянки. Там сновало множество строителей, возвышались пирамиды ящиков, тюков, бочек. Это так взволновало дочь наместника, что она, несмотря на возражения Громбакха, быстрым шагом направилась туда, к спешно возводимому городку.

Чем ближе мы подходили, тем молчаливее становилась Миалинта. Ее шаг замедлялся, кулаки сдавливались.

Я рассеянно шел за ней. Не задумывался о том, зачем сюда принесли резную мебель, фарнитные вазы, поделки из карнальского камня. Все это было обложено тканью, обмотано веревками.

На сундуках встречались знаки знатных родов. Только оруны – знака рода Торгорда – отчего-то нигде не было.

Скрученные гобелены, картины, старинные трельяжи и гардники. Мешки с крупами, пряностями, солью. Кровати, столы, стулья. Будто самые богатые и знатные люди Багульдина задумали переселиться из своих просторных домов в теснину кузен. Все, кроме Орина.

Не меньше рабочих суетилось возле дианитовых заслонок. Они, тихо переговариваясь, скручивали тяжелые болты, выбивали клинья из пазов, веревками вытягивали длинные стальные рейки.

Я видел все это, но не придавал этому значения, не догадывался, что именно здесь происходит, потому что был занят совсем другими мыслями.

Чувствовал, что в моих руках собрались разрозненные кусочки одной большой истории. Стеклышки разбитых витражей, которые нужно восстановить в полноте их изначальной красоты. Ключевыми оказались слова Мурдвина. Теперь факты, осевшие в моей голове за все время пребывания в Багульдине, начали притягиваться друг к другу.

Тайна Хубистана перемешалась с историей Лианила, с тем, что говорил Эрин, с тем фактом, что нас преследовали наемники Орина, со словами Зельгарда, Сольвина, Миалинты, братьев портных… Воспоминания вернулись одновременно, голоса пульсировали общим гулом.

Слухи, суеверия, истории жителей города. Числа, даты, отдельные фразы, намеки. Они крутились передо мной разноцветным облаком аольных бабочек, а я должен был выхватывать их по очереди, чтобы сложить в единственно правильную последовательность.

Я ничего не замечал вокруг. Поначалу даже не обратил внимания на то, как побледнела Миалинта, как она слабым голосом выдавила:

– Они сошли с ума…

– Что там? – Охотник уже не пытался шутить. Видел, как сильно встревожена девушка, и понимал, что время шуток закончилось.

– Они сошли с ума… – повторила Миалинта. – Они нас всех погубят.

Я не слышал ее. Вспоминал разговор с Мурдвином. Если б дочь наместника сразу сказала, кто он, я бы совсем иначе воспринимал его слова. Но тогда, на входе в землянку гиблого яруса, когда Громбакх помогал Миалинте открывать дверь, моя голова была полна совсем других мыслей. Да никто из нас не подозревал, что именно произойдет. Все было так спокойно. Нам было не по себе, но никакого подвоха мы не ждали. Простая землянка. В ней явно жили. Мы с облегчением зашли внутрь. Оказалось очень приятно хоть ненадолго уйти с прогнивших досок внешней улицы.

Нас встретили духота, смрад и едва тлевший травяной светильник. Каморка через несколько шагов от входа начинала сужаться, и возле ее дальней стены помещалась лишь кровать без ножек, над которой низко нависал земляной потолок.

Справа был проход в соседнее, гораздо лучше освещенное помещение.

Мы с охотником топтались на пороге, не решаясь пройти дальше. С интересом осматривались. В углу гнила бухта веревки. По стенам на полочках лежали тряпичные свертки, стояли глиняные миски.

Тенуин вообще не торопился заходить в землянку.

Миалинта между тем направилась в соседнее помещение и позвала нас за собой.

Мы с Громбакхом сделали несколько шагов и замерли: на кровати кто-то зашевелился и приподнялся. Старуха. Замерла. Вслушалась. Приглядевшись, я понял, что она слепая. Большие белые глаза. Вся сухая, грязная, заросшая серыми, больше похожими на свалявшуюся пыль, волосами. Под моей ногой скрипнул камешек, и старуха крикнула высоким, срывающимся голосом:

– Кто здесь?!

Еще движение возле кровати. Встал пес. Худой – его бока с острыми ребрами напоминали остов перевернутой лодки, – с проплешинами и мутными, злыми глазами. Он тоже был слеп.

Миалинта опять позвала нас. Громбакх на всякий случай перехватил топор. Ему не нравились ни пес, ни старуха. Пожалуй, старухи он, несмотря на всю ее дряхлость, побаивался чуть больше.

– Мы только… – начал я.

– Что тебе надо?!

– Мы пришли к вашему сыну, Адна, – спокойно сказала Миалинта.

– А! – Старуха до того резко дернулась к изножью, что я невольно отступил на шаг.

Пес тихо, утробно зарычал.

– Мы вас не побеспокоим. – Дочь наместника опять махнула нам, теперь более настойчиво.

Я молчал, но старуха не отводила от меня своих белых глаз. Миалинтой она не интересовалась.

– Ну конечно. Вот мы и встретились. Я давно тебя жду, только не думал, что ты придешь так рано.

Мы с Громбакхом переглянулись. Старуха говорила о себе в мужском роде. Охотник прошептал мне:

– Может, она с детства слепая и ей никто не сказал, что она… женщина?

Я только толкнул его локтем в ответ и шагнул к Миалинте.

Тонкие пальцы с желтыми, вспученными ногтями обхватили бортик кровати. Старуха захрипела и улыбнулась, безумно оскалив черные, источенные зубы. Пес зарычал еще громче. Наклонив голову, Адна не сводила с меня глаз. Будто разглядывала.

– Вашей псине не помешал бы намордник, – сказал охотник и тихо добавил: – Да и вам тоже. С такими зубами…

– А! – опять вскрикнула Адна и медленно перевалилась через бортик кровати, сползла на пол.

Будто паук. Или змея. Она была в сером вретище, сквозь которое проглядывало пепельное тело. Только сейчас я заметил, что ее ноги скованы металлическими кольцами, от которых к полу тянулась ржавая цепь. Собака тоже была на привязи.

– Тебе бы, мать, выйти, что ли, воздухом подышать. – Громбакх тоже увидел цепь и сразу осмелел.

Старуха не то простонала, не то усмехнулась и тихо, едва приоткрывая рот, пропела:

– Гром, – на бегу проговорил я.

– Чего?

– Вы с Теном и Теором можете остаться здесь.

– Чего?!

– Не думаю, что еще будет шанс сюда спуститься. Скоро тут все перекроют. Кузни станут спасением избранных. Вы могли бы спрятаться где-нибудь в тоннеле. Или вообще вернуться в Подземелье.

– И что потом?

– Как что… жить. Если город зальют огненным свиром…

– Послушай, хангол, – не замедляя бег, процедил охотник, – не знаю, как там принято в курятнике, из которого ты вылез, а в наших Землях забраться в уютную могилку и стухнуть в ней задолго до смерти – не вариант. Никогда. Ни при каких условиях. Ты меня понял?

– Да я только…

– Вот и все. Я прав? – Громбакх бросил Тенуину.

Следопыт бежал впереди, возле Миалинты и Теора, и вопроса не услышал.

– Он считает, что я прав! – подытожил охотник.

Мы спешно поднимались по лестнице, а Громбакх, отдуваясь, все возмущался:

– Нет, ты правда подумал, что я соглашусь остаться в окружении каких-то знатных куриц с их канделябрами? Что я готов любоваться, как они возносят свои пышные зады на хрустальные ночные горшки?!

– Гром, забудь.

– Ха, забудь!

Мы пробежали первый, укрепленный резными колоннами пролет, но Громбакх не успокаивался:

– Я не знаю, чем мы поможем. Собственно, наверху от нас уже нет толка. Но сидеть тут! Пока рабочие кукуют, оттащить пару бочек с хмелем, подтибрить мешок, другой крупы, сгрузить все это в тягу и пустить ее до Подземелья? Ты думаешь, я так поступлю? Сниму там самую роскошную яму, подружусь с местными червями и стану пировать, пока тут хлещет огонь?

Я не отвечал. Просто бежал вверх по ступеням. Возможно, охотник вновь заговорил бы о моем предложении спрятаться внизу, но в коридоре, ведущем на первый горизонт, нас уже ждали.

Городская стража. Гвардейцы. При полном вооружении, с закрытыми плечами. Тускло отблескивали зазубренные наконечники арбалетных стрел, а по обнаженным мечам пробегали блики от настенных светильников. Первый ряд – прицельный. Стоит, опустившись на одно колено. Второй – боевой. Загорожен щитами, ощерен холодной сталью клинков. Третий – вспомогательный. Стоит в строевой стойке. Ждет указаний. Впереди – рингат отряда. Меч в ножнах. В левой руке – кожаный шлем с металлическими нащечниками. Правая рука лежит на гарде.

Когда мы остановились, сзади по коридору, от лестницы, донеслись тяжелые шаги и голоса. Нас окружили.

– Не стоит, – сухо кинул рингат, заметив, как Громбакх снимает со спины топор.

– Что это значит? – надменно спросила Миалинта и вновь удивила меня переменой тона, осанки, взгляда.

Только что она была разъяренной волчицей, опрометью бежавшей к лестнице, готовой рвать, грызть, убивать. Теперь ее движения приобрели чопорную плавность. И я не знал, какой Миалинта была на самом деле: улыбчивой и светлой, как на званом обеде, устремленной и беспощадной, как в тумане, беспокойной и печальной, как в Подземелье, или властной, как сейчас.

– Мне очень жаль, ваша светлость, но я действую по распоряжению наместника.

Слова рингата были почтительными, но в его неизменно сухом голосе читалось пренебрежение. Даже в том, как он назвал Тирхствина – наместником, а не отцом Миалинты, – звучала непоколебимая уверенность в своих действиях.

– Ваши спутники, – рингат взглядом указал в нашу сторону, – оказались преступниками и должны быть незамедлительно доставлены в тюремный глот.

– Надо было послушать хангола, – усмехнулся Громбакх. – Хватать бочки и катить отсюда во всю прыть.

– Что они сделали? – спросила Миалинта.

Рингат, склонив голову, протянул ей депешу.

– Говори! – Дочь наместника коротким жестом отмахнулась от депеши.

Рингат, стиснув зубы, улыбнулся. Я вспомнил, что видел его прежде. В ратуше, в первый же день моего приезда в Багульдин. Он был одним из людей Зельгарда. Узкие скулы, острый подбородок и бордовый шрам на верхней губе. «Меч моих людей всегда готов», – вспомнились слова коменданта.

– Ваши спутники прятались в заброшенном хозяйнике Южного квартала. На Малой торговой площади. В тумане. И там же укрывали беглых фаитов. Много фаитов.

– Утырки, – процедил Громбакх.

– Вот мы и приехали. – Теор положил руку на кнутовище.

– Ваша светлость может не беспокоиться, – продолжал рингат. – Все фаиты схвачены. Завтра вечером на Ярмарочной площади, в Городке беженцев, состоится публичная казнь.

– С каких пор в Багульдине проводят публичные казни?

– С недавних.

– Почему их сразу не убили? – Голос Миалинты дрогнул. К надменности примешалось явное беспокойство.

Рингат заметил это и улыбнулся еще шире:

– Распоряжение коменданта. Сейчас проводятся массовые обыски по всему городу. Мы надеемся отыскать и других беглецов.

– Мы?

– Комендант. И наместник. Есть надежда, что туман отступит, если разом убить всю мерзость, которая, как мы теперь знаем, пряталась по темным щелям. И не без помощи таких людей, как ваши спутники.

– Безумие! – разом выдохнули Громбакх и Теор.

Один лишь Тенуин все это время оставался спокоен – неподвижно стоял возле стены.

– Вы не отпугнете туман, а поможете ему окончательно захватить город! – не выдержал я.

Рингат даже не посмотрел на меня.

Настороженные взгляды стражников и гвардейцев, готовых в любое мгновение встать на защиту своего рингата. Заслон из двух рядов за нашими спинами.

– Вы спрячетесь тут, под землей, но это вас не спасет. – Я с горькой усмешкой качнул головой.

– Нет. – Миалинта посмотрела на меня. – Не надо.

– Но…

– Я сама. У нас еще есть шанс. Только прошу, не сопротивляйтесь. Вас не тронут. Я переговорю с отцом.

– Не смею вас задерживать. – По жесту рингата стражники расступились, открыв проход. – И сожалею, что не смогли предупредить вас раньше. Вы так быстро покинули резиденцию.

Миалинта виновато посмотрела на меня. Стало ясно, что именно она невольно выдала положение «Хозяйника Анаэллы». За ней и Теором проследили. Рингату наши взгляды доставили особенное удовольствие.

– А вас прошу сложить оружие на пол.

Теор, Громбакх и я повиновались. Чуть позже к нам присоединился Тенуин.

Тюремный глот располагался в каземате, под восточным крылом ратуши, так что далеко идти не пришлось. Сопротивления мы не оказывали, понимали, что в таком положении, под конвоем гвардейцев и стражников, делать это бессмысленно.

Удручал не сам арест и не угроза предстать перед судом за укрывательство фаитов. Суд и наказание сейчас волновали меньше всего. После завтрашней массовой казни двойников всего этого может и не произойти: если туман полностью накроет город, все погибнут. Конечно, живыми останутся лишь те, кто успел выпросить себе местечко в кузнях, но едва ли такая жизнь принесет радость. Поглотив Багульдин, Хубистан уже не отступит. И те, кто спрячется от него под городом, в Подземелье или в любом другом месте, будет обречен на голодную смерть в окружении обезумевших от отчаяния людей.

Я надеялся, что Миалинта объяснит отцу ошибку Зельгарда, убедит его отказаться от казни, но даже это стало бы лишь временным спасением. Для победы над Хубистаном требовалось значительно больше. Но что именно? Этого я не знал, но чувствовал, что постепенно нащупываю правильное решение. Я знал слишком мало. Картине, которую я собирал из разрозненных осколков, не хватало больших кусков: фактов, имен, мотивов; мне было важно, по меньшей мере, понять общую логику всего, что творилось в Багульдине. Ключевыми оставались слова Мурдвина, рассказ Миалинты о сыне наместника и все, что я узнал про Орина, – теперь единственного наследника из рода Торгорда.

Нас, как и обещали, отвели в тюремный глот, на самый нижний, четвертый, ярус. Сюда помещали тех, кого готовили к скорому переводу в пыточный глот. Ожидалось, что здесь преступники размякнут, впадут в отчаяние и будут более сговорчивыми. Среди камер наибольшей популярностью пользовалось «болото» – полузатопленное помещение, «бочка», соединенная узкими отверстиями с гнездом вечно голодных слизников, и «яма», где теперь сидели мы.

В «яме» не было ровных поверхностей. В этом помещении не получалось ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Пол и стены были испещрены конусообразными углублениями размером с ладонь. Разместить в них ногу удавалось либо на носок, либо на пятку, отчего ступня быстро затекала. Сидеть на заостренных возвышенностях между углублений было больно. Как ни устройся, будет неудобно. На одном месте даже самый выносливый человек едва мог провести больше получаса. Приходилось постоянно двигаться, ерзать, переступать. И все это происходило в полной темноте. В захлопнувшейся за нами двери не было даже маленького окошка.

– Нашли чем удивить! – прокричал Громбакх. – Я две недели ночевал в Болотах Местании! Да все эти ваши бугры после тех ночевок для меня – перина!

Охотник со злостью ударил по двери.

– Эй! Слышали? Мне тут слишком мягко!

– Кажется, наш друг хочет разозлить стражников, – вздохнул Теор. – Надеется, что нас запрут в «мешок».

– «Мешок»? – переспросил я.

– Да. Место, где даже такому бравому охотнику будет неуютно. Металлическая клетка. В таких держат животных. Собрана так, что в ней ты находишься в полуприседе: ни сесть, ни выпрямить ноги, ни разогнуться. Удобное местечко, ничего не скажешь.

– Три дня, – промолвил Тенуин.

– Что? – не понял Теор.

– В таком мешке никто не выдерживает больше трех дней. Сходят с ума. Или начинают давать показания.

– Умно, – усмехнулся я. – Значит, у нас еще не самое печальное положение.

– Вам ясно?! – бушевал Громбакх. – Я буду жаловаться! Пришел в каземат, думаю, хоть размяться, а они мне тут…

– Успокойся, – наконец попросил я охотника.

– Успокойся… Кто бы говорил! Да тут все хороши… Один мечтал добраться до бараньих какашек. Другой уговорил тащиться в Подземелье. А третий не мог нормально провести девчонку – так, чтобы не притащить за собой сразу всех стражников города.

– А вы, мой друг, чем хороши?

– Вот доберусь до тебя, расскажу.

Послышалось сопение Громбакха. Кажется, он размахивал руками. Пытался пойти на голос Теора. Ударялся о каменные бугры, подворачивал ноги в углублениях, наконец разразился проклятиями и, сопя, устроился на полу. Затем с неожиданной веселостью сказал:

– Пусть выкусят. Нам даже «мешок» не страшен. Три дня? Ха! Напугал. У нас и двух дней-то нет. Завтра вечером порежут всех фаитов, потом зальют город огнем. И все.

– Нет, – ответил Теор.

– Что «нет»?

– Огонь может не добраться до нашей камеры. Туман тем более. Так что мы будем тут гнить до последнего вздоха. Никто не придет нас допросить. И палач не продемонстрирует свои чудесные пыточные навыки.

– М-да… – озадачился Громбакх. – Сейчас бы клют пожевать да обмозговать. Эти дурни даже амулет с меня сняли… Испугались, что ли, клыков? Думали, я им горло чужими зубами буду грызть? У меня и своих предостаточно.

Какое-то время все молчали. Пыхтели и ворчали, пытаясь найти удобное положение. Лишь Тенуин не издавал никаких звуков. Я бы не удивился, узнав, что за все это время он еще ни разу не сменил позу. Возможно, своим варнаатским зрением давно нашел самое удобное местечко и спокойно его занял.

– Браслет не помогает в темноте видеть? – спросил Теор.

– Нет, – усмехнулся я. Помолчав, тихо добавил: – То, что я слышал Мурдвина… Я черноит?

– С чего ты взял? – удивился Громбакх.

– Не знаю. Я о черноитах только сегодня узнал.

– То, что браслет на вас влияет, это нормально, – отозвался Теор. – Если это действительно лигур.

– У тебя есть сомнения? – хмыкнул охотник.

– Не знаю. Странно это.

– Что именно? – Я напрягся.

– Я никогда не слышал, чтобы лигур врастал в человека. Обычно его прикрепляют к доспехам, вешают на шею или привязывают под наручи как амулет… Лигуры бывают большими, так что их часто крепят к щитам. Ведь они еще и прочные, лучше любой стали. А тут…

– И действие лигуров ограничено древними границами Зиалантира, – неожиданно проговорил следопыт. – Вдали от наших Земель они теряют силу. Но даже здесь проявляют себя по-разному: слабее – на Юге и Востоке, сильнее – на Севере.

– Чем ближе к Гробницам, тем лучше?

– Да.

– Но мой браслет… Он проявлял себя и за тысячу верст отсюда.

– Это и странно, – подтвердил Громбакх. – А если б ты был черноитом, все бы давно заметили. Такое не скроешь. А так – говоришь нормально. Ходишь нормально. Без припадков. Правда, мечом машешь, как истеричная кухарка, ну так не каждому же дано…

Теор, не сдержавшись, хохотнул. Я и сам улыбнулся. Сейчас болтовня Громбакха отвлекала от печальных мыслей.

Мрак в камере был настолько густой, что глаза, даже привыкнув к нему, не могли различить ни одного контура, не находили ни одного просвета.

Теор еще пытался расспросить меня о браслете, о том, как он ко мне попал и почему врос в кожу, но я отвечал коротко, неохотно, и тот вскоре умолк.

«Он тебя предаст, но ты ему доверься. Его предательство поможет. Он не виноват. Ты сам так захотел. Это только игра». Слова из видения. Какое именно предательство можно было ждать от Теора? Мы были едва знакомы. Нас ничто не связывало.

«Все уже началось. Как ты и хотел. И мальчик уже там, где ты его оставил». О каком мальчике шла речь?

– Теор, – позвал я.

– Да?

– Ведь ты хотел нанять в Багульдине следопыта, чтобы найти своего брата?

– Да…

– Он пропал?

– Торжество логики, – хохотнул Громбакх.

– Я имею в виду его похитили или… он сам ушел?

– Сам ушел.

– Главное – куда! – вставил охотник.

– Да, – согласился Теор. – Руины Авендилла – не самое приятное местечко. Илиус тот еще фантазер. Наслушался всяких суеверий. Поверил, что там ночью, во сне, бывают видения, что там можно узнать будущее или получить какую-то силу. Ну, сами знаете, какие истории рассказывают про заброшенные и опасные места. Вот и сбежал. Оставил мне записку и ушел.

– А родители? – спросил я.

– Наши родители давно… погибли. Мы с братом вместе работали в кочевом цирке. Он и раньше уходил. В лес, на трясины. Искал приключений.

– Сколько ему лет?

– Десять исполнилось в прошлые Аргулы.

– И ты…

– Я пытался сам его найти, но быстро понял, что это бесполезно. Вот и помчался за следопытом. На руинах так просто никого не отыскать. Городок маленький, но… сложный. А здесь – туман… Скоро уже два месяца, как он сбежал. Шансов все меньше. Но я не унываю. Так просто Илиус не пропадет. Ему было восемь, когда он добрался до Ларкейской трясины. Три недели там блуждал – ничего, выжил как-то.

– А мальчик?

– Мальчик?

– В квартале Теней.

– Да… – вздохнул Теор. – Не надо было рисковать. Это было опасно.

– О чем речь? – удивился Громбакх.

Охотник и следопыт ничего не знали о том столкновении со стражниками. Удивительно. Я был уверен, что Теор не преминет похвастать своим поступком.

– Он тебе напомнил брата? – спросил я.

Теор не ответил, и я решил больше не задавать вопросов. Понял, что, несмотря на постоянные улыбку и задор, Теор действительно переживал расставание с братом, боялся, что больше никогда его не увидит.

Я бы сказал, что эти слова Мурдвина были бессмыслицей, если б не слышал их прежде. Три года назад. Незадолго до моего побега. Только вот человек, их произносивший, обращался не ко мне, а к моему отцу. Как бы то ни было, бабушка оказалась права, отправив меня в Земли Эрхегорда. В ту ночь я сделал правильный выбор, каким бы трудным он ни был.

– Так ты сюда из-за браслета приехал? – будто угадав мои мысли, протянул Громбакх.

– Можно и так сказать.

– А путеводник – только прикрытие?

– Можно и так сказать.

– Значит, о моих приключениях в Мертвых лесах ты не напишешь?

– Напишу.

– Ты же сказал, это для прикрытия.

– Ну, чтобы прикрытие было внушительным, придется написать настоящий путеводник.

– Это хорошо, – одобрил охотник. – Как все уляжется, я тебе еще расскажу. Вдруг пригодится.

– Договорились.

Через несколько минут молчание опять прервал Громбакх:

– Тен? Ты еще тут?

– Тут, – отозвался следопыт.

– У тебя уже есть план?

Тенуин не ответил.

– Значит, продолжаем думать, – вздохнул охотник, а потом добавил: – Если кто-нибудь соберется помирать, говорите. Ваша смерть не будет напрасной.

– Вы это к чему? – удивился Теор.

– К тому, что подстелить тут нечего, но можно подложить кого-нибудь под себя и нормально поспать.

– Чудесная шутка.

– Ну, у тебя-то костей больше, чем мяса. На тебе, думаю, спать еще хуже, чем на этих буграх. – Охотник рассмеялся, и в тесной яме его смех показался особенно громким.

Я уже смирился с тем, что проведу здесь ночь. Надеялся, что к утру Миалинте удастся нас вызволить. Но все случилось значительно быстрее. Через пару часов лязгнул засов, и дверь в камеру открылась. Слабый свет каземата показался ослепительным. Я зажмурился, но успел заметить, что справа от двери, поставив ноги на два бугра, стоит Тенуин. Он слышал приближение тюремщиков. И готовился их встретить.

– На выход. Вас переводят.

– Миалинта, – шепнул я следопыту.

Тенуин кивнул и не стал ничего предпринимать. Сейчас было не лучшее время для этого.

Нас и в самом деле перевели на второй ярус, в просторную камеру для разночинных гражданских преступников. Мы провели всего два часа в яме, но никак не могли успокоиться – Теор, Громбакх и я еще не меньше получаса ходили по ровному полу, растирали затекшие ноги и руки, поглядывали из узких окошек на стену тумана над Багульдином, подпрыгивали, смеялись, ликовали, будто уже торжественно вышли из каземата и заодно одолели Хубистан с его сумеречным воинством.

Дерюжные мешки, набитые соломой, сейчас показались лучше всяких подушек на вааличьем пуху.

– Эй! – Охотник с раздражением ударил по двери. – Кормить нас собираются? Если что, выбираю крольчатину.

– Не забудьте про яблочный пирог, – с улыбкой попросил Теор.

– И яблочный пирог для акробата! – прокричал Громбакх.

Тенуин сидел на тюфяке. Было непривычно видеть следопыта без бурнуса, в одной нательной рубахе. Я впервые мог спокойно рассмотреть его лицо: гладкое, полностью белое, лишенное не только щетины, но даже крохотных пятнышек, шрамов или родинок. Кожа у него была неестественно гладкой и чуть лоснилась, будто натертая воском. Белые тонкие волосы заплетены в короткую косичку. Уши чуть вытянуты, заострены книзу.

Следопыт сидел, прислонившись к стене, подогнув под себя ноги, и могло показаться, что он спит. Закрытые веки были чуть темнее, чем остальное лицо. Белые кисти без сигв спокойно лежали на коленях. Длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями. Родовые сигвы ярко выделялись на шее.

– Ну что, сидим тут пару часиков, потом нас переводят на верхний ярус. – Охотник завалился на свой тюфяк. – Потом еще пару часов, и нас возвращают в «Нагорный плес». А там, глядишь, до резиденции доберемся.

– Вы думаете, за нас заступилась дочь наместника? – спросил меня Теор.

– Нет, Зельгард услышал твое нытье и сжалился, – ответил Громбакх и прикрыл глаза. – Спи давай.

Я ждал, что к нам придет Миалинта, но вскоре понял, что охотник прав – нужно воспользоваться моментом и отдохнуть.

До утра нас никто не беспокоил. Только один раз ночью тюремщики занесли воду и еду. Ни крольчатины, ни яблочных пирогов нам не досталось, но все были довольны и простым крапивным супом с хлебными мятками.

На рассвете дверь открыли гвардейцы. Это могло означать только одно.

– Доброе утро. – В камеру вошла дочь наместника.

– Куда уж добрее, – спросонья проворчал Громбакх.

Миалинта была в легком желтом сарафане и синих сандалиях, ленты которых туго опоясывали ее щиколотки. Голова была прикрыта зеленой ошелинной тканью[26]; аккуратная черная коса, перевитая серебряными нитями, спускалась на правое плечо. Узоры на коротких рукавах сарафана отдаленно напоминали лицевые сигвы девушки, а узоры на юбке полностью воспроизводили кистевые – переплетение ветвей, листьев и силуэты диких птиц.

Дочь наместника выглядела обеспокоенной, но особенно красивой, юной, полной жизни и уверенной в себе. Не верилось, что эти руки способны поднять боевую конру, что эту грудь могут стеснить кожаные доспехи.

– Мне нужна твоя помощь. – Миалинта посмотрела на меня. – Я все рассказала отцу, и он хочет увидеть тебя.

– А меня? Меня кто-нибудь хочет увидеть? – возмутился Громбакх, приподнимаясь на тюфяке.

– Остальным придется подождать здесь, – сказала девушка и сразу вышла из камеры.

В ее поведении было что-то странное, но я не понимал, что именно. Простившись со всеми кивком, я проследовал за ней в коридор. В сопровождении гвардейцев мы направились к лестнице, выводящей из каземата.

– Что-нибудь случилось? – Я на ходу поправлял рубашку.

– Пока что нет. И надеюсь, что не случится.

Миалинта отчего-то избегала смотреть мне в глаза.

– Странно.

– Что?

– Ты без Нолы. Я думал, она везде тебя сопровождает. Ну… там, где нет тумана.

Миалинта ответила не сразу, и мне это не понравилось. Ее ответ насторожил еще больше:

– Я нашла способ отправить ее на покой.

Помедлив, я спросил:

– И как?

– Не думай об этом. Тебе нужно сосредоточиться. Отца убедить непросто. Он согласился выслушать, это уже хорошо.

– Я могу рассказать не только про встречу с Мурдвином.

Миалинта коротко взглянула на меня, но тут же отвернулась и теперь опять смотрела вперед.

– О чем ты?

– У меня было достаточно времени этой ночью, чтобы все хорошо обдумать. Вся история кажется немного запутанной, но, кажется, я знаю, что нам делать.

– Любопытно.

– Могу в общих словах рассказать.

– Не надо. Расскажешь все сразу, когда придем к Тирхствину.

– Мы будем одни?

– Зельгард и Орин не знают о твоей встрече с наместником.

– Хорошо.

Судя по этим словам, Миалинта и без моей помощи о многом догадалась. Значит, были все основания надеяться на благополучный исход в противостоянии с комендантом, каменщиком и с туманом забвения.

Возле ратуши нас ждала карета с гербом Багульдина на дверцах.

Пока мы ехали к резиденции, я поглядывал на улицу. Туман за последний день не продвинулся ни на пядь, но напряжение в городе не ослабевало. По тротуарам сновали рабочие с тележками, полными камней и досок. Кто-то заколачивал окна своего дома, кто-то крепил на стенах большие светильники – в надежде, что это хоть отчасти поможет, когда мгла накроет Багульдин.

Несмотря на ранний час, многие уже возвращались с рыночных площадей. Никто и не думал жаловаться на то, что торговцы подняли цены выше, чем дозволил наместник. Важно было до отказа набить погреба, чего бы это ни стоило. Те, кто не мог расплатиться монетами или залогами, обменивали на продукты семейные драгоценности, картины, старинные поделки и даже одежду.

В переулках с телег продавали бочки хмеля, воды и ягодной настойки. Тут же ругались покупатели: кто-то заметил, что ему продали мешок порченого зерна, кто-то требовал вернуть уплаченное золото, кто-то отказывался самостоятельно нести все приобретенное домой и настаивал на помощи продавца.

Прохожие готовы были ссориться из-за любого, самого мелкого недоразумения. По улице ходили стражники, и порой только это удерживало горожан от драк. Крики, ругань сменялись настороженной тишиной. Потом где-то билось стекло, вскрикивала женщина. Слышался лязг металла. Скрипели колеса телег и карет. Возничие хлестали лошадей. И вновь приходила тишина.

На стенах домов я замечал знакомые желтые листки, подписанные «М.», и белые листки других безымянных авторов. На них не обращали внимания ни простые люди, ни стражники.

Я догадывался, что наибольшее оживление сейчас было на Ярмарочной площади, где, как и обещал комендант, выстроили временный деревянный городок для беженцев и где все предвкушали расправу над фаитами – над мерзостью, погубившей город. Но заглянуть туда не было ни времени, ни возможности.

Карета остановилась у торцевого входа в резиденцию. Гвардейцы сопроводили нас до двери, дальше мы поднимались вдвоем.

– Послушай… – Я перехватил руку Миалинты. Почувствовал тепло ее мягкой кожи.

Девушка остановилась, удивленно посмотрела на меня, но тут же отвела взгляд.

– Все-таки нужно заранее тебе все рассказать. Не уверен, что наместник станет меня слушать. Я здесь хангол – чужак. Лучше будет, если ты сама ему все передашь.

Я по-прежнему не выпускал ее руки, словно боялся, что Миалинта может убежать. Она медлила с ответом. Не могла решиться. Наконец кивнула:

– Идем.

Так и не добравшись до лестницы, ведущей на второй этаж, мы свернули в людские коридоры.

– Недолго. У нас мало времени. Нужно поговорить с отцом, пока не случилось непоправимое.

– Казнь назначена на вечер?

– Я уговорила отца дать нам время и перенести казнь на завтрашнее утро. А сейчас по всему городу идут обыски. Уже найдено больше тридцати фаитов. Люди прятали их в подвалах.

– Значит, не все потеряно.

– Что?

– Не все убивают двойников. Это хороший знак.

– Будем надеяться.

Прислуга расступалась. Удивленно смотрела нам вслед. Мы проходили мимо людских, хозяйственных подсобок, точильных, складских и умывальных комнат. Если в помещениях были люди, то они замолкали, едва заметив дочь наместника. Мы рассекали шумный, оживленный коридор, но оставляли за собой полосу молчания и удивления.

– Сюда.

Миалинта зашла в небольшую комнату покоя, здесь по вечерам для отдыха собирались слуги. Куцая люстра под низким потолком, каменные столы, просторные кушетки и шерстяной ковер с густым ворсом. На комоде лежал открытый мешочек с фигурками для игры «Марш легионера».

– Простите… простите… мы… мы только зашли, – с одного из диванов вскочили две служанки. Кланяясь и извиняясь, они попятились к двери в противоположной стене.

Когда служанки вышли, в комнате никого не осталось.

– Нам никто не помешает? – спросил я.

– Днем здесь никого не должно быть. Да и все видели, как мы сюда пришли. Не думаю, что кто-то решится к нам заглянуть. Говори.

Я прошелся по комнате. Взял одну из фигурок «Марша». Покрутил ее в руке. Положил на место и начал рассказ, подготовленный еще ночью, собранный из лоскутков, которые мне удалось собрать за все дни в Багульдине. Надо признать, полотнище вышло скромное, с множеством прорех и некрасивых складок. Однако логика в нем была. Отец часто повторял: «Чувства – для наполнения жизни. Логика – для ее сохранения. В счастье пользуйся первым. В беде – вторым». Сейчас я следовал его словам.

– Хочешь меня в чем-то обвинить? – прогремел Тирхствин.

– Нет, отец. Я хочу спасти… хочу, чтобы ты спас город.

Миалинта выглядела спокойной, но я видел, как побелели ее костяшки. Она невольно сжимала в кулаках складки сарафана, будто опасалась испачкать полы юбки и хотела их приподнять.

Я стоял чуть поодаль и наблюдал. Понимал, что от меня уже ничего не зависит. Свою роль здесь, в мягких покоях, я сыграл. Теперь нужно было довериться Миалинте.

Мы правильно сделали, поговорив заранее. Тирхствин не стал бы меня слушать. Если в первые минуты наша беседа была настороженной, то теперь он так разозлился, что слова чужестранца, как бы логично они ни звучали, распаляли бы его все больше.

Прежде я видел наместника лишь один раз – на званом обеде. Тогда Тирхствин был уныл и безразличен ко всему. Он без интереса слушал разговоры за столом, ни на что не реагировал, изредка улыбался замечаниям дочери. Игнорировал Орина, то и дело смеявшегося над блюдами наместного стола. Он давно потерял себя в тумане, готов был сдаться ему задолго до поражения. Глядя на его сутулую фигуру, легко представлялось, как обветшают его одежды, как плесенью и язвами покроется его лицо, как осыплются волосы – как он станет подлинным наместником сумеречного города. Так и будет сидеть на троне: весь в мыслях о потерянном прошлом, о несбывшемся будущем, о собственной слабости и ничтожности всего вокруг.

Сейчас, в мягких покоях, Тирхствин был иным. Слова Миалинты пробудили наместника. Злость, негодование разбили сковавший его лед безразличия, и такое преображение было нам на руку.

– Ты хочешь, чтобы я доверил жизни своих горожан этому человеку?! – Тирхствин указал в мою сторону.

– Нет, отец. Я хочу, чтобы ты доверился фактам.

– Фактам! Нет у вас никаких фактов!

Наместник отвык от подобных вспышек, поэтому быстро утомился. Возвратился на тронный стул и уже спокойнее проговорил:

– У вас только домыслы, фантазии. Мурдвин давно лишился ума. Даже если ханголу удалось подслушать его мысли, это ничего не меняет.

Миалинта по-прежнему вела себя странно. Ее поведение казалось мне еще более необычным, чем в комнате покоя, где я не так давно поделился с ней своими наблюдениями. Девушка избегала не только моего взгляда. Своему отцу она тоже не смотрела в глаза. Стояла в отдалении, не приближаясь ни на шаг. И время от времени поправляла ошелинную ткань на голове.

Тогда, в комнате покоя, она подошла к обитой деревянными панелями стене. Остановилась возле тусклой картины со сценой сражения. Изучала ее, будто увидела что-то интересное, а ко мне стояла вполоборота.

– Я жду. Говори, – повторила она, недовольная промедлением.

Вздохнув, я начал свой рассказ:

– Логика простая. После Темной эпохи Вольмар Адельвит хочет помириться с представителями знатных родов. Ему нужна их поддержка, чтобы воплотить задуманные перемены. Дело нешуточное: упразднить княжества, ввести новые монеты и заодно перестроить Заложную ветвь, ограничить власть Верховного совета и Правосудного двора, сменить наместников почти всех крупных городов, заключить новые соглашения с другими Землями и царствами…

– Решил устроить мне урок истории? – улыбнулась Миалинта и коротко взглянула на меня.

– Вольмар пускает в ход все доступные средства. – Я не стал реагировать на ее замечание. – В том числе начинает раздавать пустышки – лигуры, которые до этого никак себя не проявляли и были признаны бесполезными. Однако они были выкованы Предшественниками; таким подарком можно умилостивить самых знатных людей. Чтобы подарков стало больше, Вольмар отправляет составные пустышки сюда, в местные кузни, чтобы их разделили на свирном огне.

Никаких сомнений, наместник Багульдина получил свою долю, свой подарок. С этого момента и начинается наша история. Одна из пустышек оказывается в городе. Проходит какое-то время. Пустышка никого не беспокоит. О ней забывают. Просто дорогое украшение. Возможно, наместник никогда и не выставлял ее напоказ. Хранил у себя в резиденции. А на старости лет он стал черноитом. Ты сама об этом рассказывала. Что с него осыпалась кожа, что он так и лежал – голый, в язвах, коростах. И улыбался.

Пустышка проснулась.

Кто-то из приближенных к наместнику догадался, в чем тут дело. Испугался, что болезнь распространится на других. Решил избавиться от злополучного подарка. Возможно, спрятал его где-нибудь подальше от резиденции. Искарут, наместник Багульдина в Темную эпоху, был казнен за измену – поддержал княжество Айнур. После этого отношения с такими городами, как Оридор, восстанавливались неспешно – отдавать лигур книжникам никто не хотел.

Пустышку, судя по всему, спрятали временно. Хотели бросить в свирную расщелину под городом в те дни, когда свир опять иссякнет. Решили, что он ослабит ее влияние или вовсе уничтожит. Так и сделали, когда пришло время. Огонь над ратушей погас. И злосчастный лигур отправился вниз. Правда, улетел не так далеко. Наверное, угодил в какую-нибудь каверну или застрял в расщелине. Так там и пролежал несколько веков.

Миалинта слушала молча. Отвернулась от картины. Присела на диван, с которого мы своим приходом спугнули служанок. Разгладила складки сарафана, после чего как-то уж излишне бережно поправила свою черную косу. Взгляд на меня по-прежнему не поднимала, впрочем, я больше не искал его – заложив руку за спину, медленно ходил по комнате от одной двери к другой и говорил.

– О пустышке забыли. Да и вся эта история забылась. Сомневаюсь, что кто-то внес ее в летопись города. В памяти остался только черноит-наместник.

А десять лет назад Тирхствин придумал спустить в свирную расщелину следопыта. Из любопытства или по какой-то другой причине, это неважно. Призвал Мурдвина. Тот согласился. Потом случилось что-то странное. Веревка закрутилась, задергалась. Людям, которые ее держали, показалось, что на нее навесили целую глыбу. А Мурдвин вернулся обезумевшим и немым.

– До твоей встречи с ним, – заметила Миалинта.

– Но даже мне он не рассказал, что именно случилось в расщелине. Всякий раз, как я с ним заговаривал об этом…

– Что?

– Он просто замолкал.

– Просто замолкал?

– Да.

– Любопытно.

– Тут важно другое. Из свирной расщелины он вернулся не с пустыми руками. Он вернулся с пустышкой. Точнее, с действующим лигуром, который в свое время туда бросили. Мурдвина привели к Тирхствину. Возможно, на этой встрече был и Зельгард. Это логично. Наместник хотел первым услышать то, что скажет следопыт. А дальше решить, стоит ли это слышать кому-то еще. Мурдвин не сказал Тирхствину ни слова, но отдал ему лигур. Наместник наверняка удивился такой находке. Ведь он не знал, не догадывался, как именно лигур попал в расщелину. Позже Мурдвина упрятали на гиблых ярусах. Подальше от людей. Думаю, Тирхствин надеялся однажды что-то выведать у него. Или просто боялся убить, не зная, что после этого произойдет. Как ты сама говорила, люди боятся черноитов.

– Десять лет назад, – прошептала Миалинта.

– Да. Именно тогда Лианил, сын наместника, стал черноитом. Не думаю, что это совпадение. Ты сама говорила, что он был любопытным мальчиком, которому многое разрешали. Он свободно ходил куда хотел, даже в хранилище. Возможно, так Лианил наткнулся на лигур из свирной расщелины. На бывшую пустышку. Быть может, прошел рядом или прикоснулся к нему. Этого было достаточно.

– И ты думаешь… – Миалинта опять бережно поправила косу. – Ты думаешь, именно этот лигур, если он действительно существует, и туман связаны?

– Уверен. Вспомни рисунки Лианила. По меньшей мере два из них указывают на эту связь.

– Два? – удивилась Миалинта.

– Первый – это черное дерево с кольцами. Оно оказалось тропой с колодцами. А второй… рука того старика. Точнее, моя рука. Я видел твой взгляд. Ты узнала сигву. Спираль из прерывистой линии, а в центре – два полых круга и один закрашенный. Эта сигва была на рисунках Лианила, ведь я прав?

Миалинта, помедлив, кивнула.

– Не знаю, как объяснить подобную связь и в чем она проявлялась, но мальчика, я уверен, изменил именно этот лигур. Но самое интересное случилось дальше.

Тирхствин был в отчаянии. Потерял сына. Затем потерял жену. И всему виной стало его любопытство – опасная попытка опустить человека в свирную расщелину. У него осталась только ты.

От лигура нужно было избавиться. Возможно, Тирхствин догадался о его связи с тем наместником-черноитом. Не было времени отсылать гонцов к эльгинцам или книжникам. Да и не хотелось признавать, что он утаил от них найденный в расщелине лигур. Тирхствин наверняка опасался, что сам станет черноитом. И он поступил логично. Выбросить лигур с горы – глупо. Однажды его найдут следопыты, охотники или пастухи. Ждать, пока свир опять утихнет, – безумие. Тирхствин не допускал и мысли, чтобы оставить пустышку у себя, он не знал, как далеко распространяется ее влияние. Оставалось одно: бросить лигур в бездну Подземелья. И он доверил это Зельгарду. Сам рисковать не хотел, а комендант и так наверняка обо всем знал.

– Значит, лигур улетел в бездну? – нахмурилась Миалинта.

– Нет. Мурдвин сказал, что «отсюда его унесли». Зельгард, как и обещал, принес пустышку в Подземелье. Но в последний момент передумал, не стал от нее избавляться. Лигур был спрятан где-то поблизости, и Мурдвин даже «наслаждался его вибрацией». Так что Зельгард сказал Тирхствину, что с пустышкой покончено, что она никому не причинит вреда… Но это была неправда.

– Зачем он так сделал? – Миалинта порывисто встала с дивана, но даже сейчас не посмотрела мне в глаза.

– Тут тоже логика простая. В Багульдине сошлись два обиженных человека. Властных и по-своему угнетенных, уверенных, что с ними поступили несправедливо.

– Орин и Зельгард.

– Да. Некий Аэргор…

– Некий… – горько усмехнулась Миалинта.

– …оклеветал прадеда Орина. Сделал так, что все указывало на связь потомков Торгорда с южанами. Род каменщиков начинает угасать. Часть из них вынуждена вернуться в город, где они когда-то обрели славу, – сюда, в Багульдин. Орин готов на многое, чтобы вернуть былое богатство, власть, почет. Он хочет выслужиться перед лицом ойгура, привлечь его внимание, но не знает как. Для начала работает. Много работает. Становится одним из лучших мастеров города и в этом полностью подтверждает свою принадлежность к роду Торгорда. Однако этого мало.

Орин начинает постепенно выкупать прибыльные заведения Багульдина. Сделать это сложно. Цены высокие. Он не унывает. Ждет своего часа. Одновременно с этим растит Эрина.

На его глазах слабеет Тирхствин. Смерть жены и сына изменила наместника. Орин становится главой Городского совета. Делает все, чтобы привлечь в город заложные потоки, – предлагает превратить Багульдин в здравное место. Чем больше отдыхающих, тем выше заработок. Не зря же он вкладывал свое золото в новые таверны и постоялые дворы – открывал их в отдаленных селах, на откосах, возле термальных источников. Он умоляет, просит, требует прокладывать дороги, строить трактиры и путевые заимки, очистить и расширить источники – все то, что он не может сделать на свои средства.

Тирхствину это не нравится. «Традиция – крепче камня». Наместник верен завету основателей города. Считает, что Багульдин должен оставаться городом каменщиков – ведь он построен не для развлечений, а для того, чтобы охранять горный свир, не дать ему вырваться на свободу и вновь травить низину ядовитыми дождями. Тирхствин, несмотря на подавленность, говорит, что его городу нужны опытные мастера-каменотесы, а не нарядные горничные, обхаживающие знатных гостей.

Орин в отчаянии хочет породниться с наместником. Если бы ты вышла замуж за Эрина, ему было бы проще давить на Тирхствина. Свадьба не состоялась. Обозленный Орин вынужден затаиться и ждать. Ждать, когда наместник совсем опустится или сделает ошибку.

Теперь на сцену выходит Зельгард. Он тоже не любит ни этот город, ни его наместника. Двенадцать лет назад он в звании сулена служил твоему отцу, который тогда командовал даточным отрядом. Третье Южное восстание. Война. Лучшее время для всех наемников и гвардейцев. Время, когда можно продвинуться по створной табели. Думаю, Зельгард воевал хорошо. У него для этого были все данные. Он надеялся дополнить сигву на правом плече, но в последнем бою совершил ошибку. Точнее, ошибку совершил твой отец, когда не отступил вместе со всеми, остался под Чуной, чтобы спасти своих людей, хоть и понимал, что шансов у него немного. Разумеется, для Зельгарда это был провал. Он мог отправиться под створный суд, так как нарушил приказ и сбежал с поля боя. Судить его по какой-то причине не стали, но наказали. Попросили сопроводить тебя в Багульдин. Более того, доверили и дальше следить за твоим благополучием в память о… Прости, ты не говорила, как звали твоего отца.

– Галант, – прошептала Миалинта. – Галант из рода Аргоната.

– В память о героическом поступке Галанта. Зельгард стал комендантом славного, но небольшого приграничного городка. Сомневаюсь, что он мечтал об этом. Зельгард еще молод. Он мог бы и дальше служить на Юге, в куда более крупном городе. Или перебраться в Вер-Гориндор, чтобы на ойгурных балах рассказывать о своих подвигах. Думаю, этого достаточно, чтобы невзлюбить и тебя, и твоего дядю. Вы для него стали наказанием. И ведь комендант наверняка до сих пор уверен, что поступил правильно, бросив даточных солдат, а все погубил безрассудный поступок Галанта. И вот он стоит над бездной Подземелья. Вряд ли он держал лигур в руках. Завернул его в мешок или во что-то другое, но это неважно. Важно то, что он решил приберечь пустышку. Подумал, что еще пригодится. В конце концов, ее можно продать. Какой бы опасной она ни была, мало ли найдется безумцев, готовых отдать за нее целое состояние. Так или иначе, Зельгард спрятал лигур. «Не так далеко. Не так глубоко». Спрятал так, что Мурдвин еще долгое время мог «наслаждаться его вибрацией», которая «прорывалась к нему через землю и камень». Думаю, тут вариантов немного.

– Карнальская каменоломня, – кивнула Миалинта.

– Именно! Идеальный вариант. Скинуть в какую-нибудь расщелину на самом дне заброшенной ветки. Никто не найдет. Если не будет знать, где искать. Но кое-кто узнал.

– Орин…

– Да. Ты сама мне говорила, что два года назад он выкупил именно такую – заброшенную – ветку. Над ним смеялись, потому что не знали, зачем ему это нужно на самом деле.

– Почему Зельгард рассказал ему о лигуре?

– Не знаю. Уверен, они и сами не предполагали, к чему все это приведет. Возможно, сошлись в своей ненависти к Багульдину и его жителям. Оба хотели вернуться в престольный город. Встречались, обсуждали, как объединить усилия. Возможно, Орин убедил Зельгарда, что все изменится, если он сменит Тирхствина. Пообещал воплотить планы, которые он продвигал через Совет, разбогатеть и поделиться с комендантом. Не знаю… Тут могут быть разные варианты. Да это и не так важно.

– А что важно?

– То, что Зельгард рассказал Орину о Мурдвине, о Лианиле, о том, как должен был выбросить, но вместо этого спрятал опасную пустышку.

– И Орин решил действовать.

– Да. Выкупил заброшенную ветку. Потратил месяц на работы в ней. Нашел пустышку и вернул ее в город. По словам Мурдвина, год или два назад.

– Значит, лигур и сейчас в Багульдине.

– Наверняка. Не удивлюсь, если Орин хранит его в своем доме. Где-нибудь в подвалах – подальше от своей комнаты, чтобы ненароком не стать черноитом. Уверен, сам он ни разу не прикасался к пустышке. Для этого есть наемники.

– Не понимаю. Зачем Орину губить город?

Теперь Миалинта ходила по комнате, а я опять принялся рассматривать фигурки из «Марша легионера».

– И если он хочет его уничтожить, почему сам остался? Мог уехать вместе с другими каменщиками, с теми, кого уговорил бежать.

– Тут все сложнее. Не забывай, туман пришел не из-за лигура. Наверняка пустышка как-то связана с мглой, но для нас важно другое. Из-за лигура появляются фаиты. В этом нет ничего страшного до тех пор, пока они спокойно уходят в новую жизнь. Все меняется в тот момент, когда двойники начинают страдать. Мурдвин говорил, что, когда их лишают свободы, они выдыхают страдание. Именно оно привлекает туман. Чем больше страдания, тем сильнее туман, понимаешь? «Он окутывает все забвением».

– Но откуда пришел туман?!

– «Отовсюду», – вновь повторил я слова Мурдвина. – «Густой туман никуда не ведет. Теперь все стало туманом. Идти можно только в его глубь». Понимай это, как хочешь, но говорю еще раз: сейчас нам важно не это.

– А что?! – порывисто, с надрывом спросила Миалинта. – Прости… Я очень хочу разобраться.

– Вспомни все, что слышала об Орине. То, что он последние полгода дни и ночи пропадал в мастерской. Готовился к ярмарке. И чем ближе был туман, тем усерднее он работал. Весь двор у него завален изделиями – от мелких поделок до статуй и фонтанов. И это только во дворе! Уверен, у него весь дом, все подвалы забиты статуями, фигурами… Ты никогда не задумывалась, сколько сил для этого требуется?

– У него есть помощники.

– Да, но их не так много. А сам Орин находит время, чтобы ходить на званые обеды и рассказывать гостям о безумных баштанах, которые замуровывали врагов в стены своей спальни.

– К чему ты клонишь?

– Помощников у Орина гораздо больше.

– Ты думаешь…

– Да. Ему помогают фаиты. Он хорошо знает об их особенностях. Быть может, лучше всех нас. Ведь он давно с ними общается. Наемники Орина используют купол ясности, чтобы передвигаться в тумане. Мы сами видели. Но такие поездки – дело нехитрое, несложное. А вот вкалывать в мастерских каменщика… Сомневаюсь, что кто-то из двойников просто так на это согласится. Они родились для новой жизни. И тут одними обещаниями не отделаться.

Первое время Орин ничего не знал о тумане. Два года назад, когда лигур вернулся в Багульдин, стали изредка появляться фаиты. Возможно, их выпускали помощники Орина или гости его дома, скорее всего – другие каменщики. Поначалу Орин боялся двойников. Отпускал. Затем началась травля фаитов. Убийства. Казни. Зельгард объявил их мерзостью. И тут Орин смекнул, что у него в руках настоящие рабы.

– Рабы?!

– Почему бы и нет? Отлавливай фаитов, запирай в подвале. И заставляй работать. Вместо оплаты – обещание со временем выпустить. Отработай как следует две недельки или месяц – и гуляй себе на здоровье.

– Безумие…

– Тенуин говорил, что, по слухам, именно в квартале Каменщиков долгое время работало убежище.

«Кто-то впускает двойников к себе домой. Судя по всему, какой-то богач. Многие фаиты уходят туда». В этом есть логика.

– Орин заманивает фаитов. Обещает помочь, а вместо этого – запирает в подвале?

– Да.

– Но зачем ему столько фаитов? Если б это было правдой…

– Фаиты умирают.

– Что?

– Тенуин рассказывал, что двойники, потерявшие надежду, исходят мглой и умирают. Думаю, став рабами, фаиты умирают очень быстро. Это привлекает воинство Хубистана.

– Безумие… – Миалинта опустилась на диван.

Задумавшись, она то и дело трогала косу, но в те минуты я не задумывался об этой странности.

– Поначалу Орин довольствовался бесплатными рабами. Когда пришел туман, он решил играть по-крупному. У него появилась возможность взять все и сразу. Туман окружает город. Он скупает полгорода и ждет.

– Чего?

– Ждет, когда все окажется на грани гибели. Рассчитывает в последний момент выбросить лигур в Подземелье. Думает, что мгла сразу отступит. И когда очистится дорога до Целиндела, первым делом отправит гонцов к эльгинцам. Во всем обвинит Тирхствина. Скажет, что тот обезумел после смерти сына и самоубийства жены, что решил в итоге похоронить себя самого, а заодно и весь город. Что достал спрятанный лигур, призвал туман, а под конец убедил Городской совет открыть заслонки – залить Багульдин свирным огнем. Вспомни, в кузнях не было ящиков с меткой оруны. Орин заявит, что до последнего верил в спасение, отказался бежать с другими каменщиками и сделал все, чтобы провести традиционную ярмарку, что готов был погибнуть вместе с городом, среди основателей которого был его предок – Торгорд. Это произведет впечатление на людей в Вер-Гориндоре. «Вот каким должен быть настоящий наместник!» Более того, они с Зельгардом наверняка заявят, что узнали о существовании лигура и сами выкрали его из резиденции. Городской совет поддержит своего главу. В итоге Орин получит все. Во-первых, ярмарка пройдет под его именем. Во-вторых, большинство прибыльных заведений Багульдина окажутся в его собственности. В-третьих, он опорочит Тирхствина и, возможно, займет его место. Это будет достойным возрождением рода.

– А Зельгард?

– Сейчас он наслаждается, убивая фаитов – жителей города, которых назвал мерзостью. Отыгрывается на них. Затем получит хорошее вознаграждение от Орина. Они повязаны друг с другом. Каменщик не сможет обмануть его. Кроме того, Зельгард отомстит Тирхствину. Унизит тебя, память о твоем отце, Галанте, да и весь род Аргоната. Не забывай, что Орин давно использует купол ясности. Это еще одно подтверждение моим словам. Он отправляет своих наемников в села, на крестьянские поля. В этом я уверен. Вспомни про горлинский сыр.

– Странно.

– Что?

– Обворовывать Горлин. Заниматься контрабандой сыром. Использовать для этого фаитов. Зачем ему это? Если ты прав насчет планов Орина, это кажется ненужной мелочью. Зачем ему так рисковать?

– Не знаю…

– Думаю, тут не все так просто. Если он и пользуется куполом ясности, то уж точно не для контрабанды. Тут есть что-то еще…

– Может быть. В любом случае Орин с Зельгардом не понимают, что избавиться от лигура – мало, что туман пришел не из-за пустышки. Сейчас нужно бояться не лигура, а того, что задумали каменщик с комендантом. Они думают, что пришла пора сделать последний шаг.

– Казнить всех найденных фаитов?

– И рабов в доме Орина. Они ему больше не нужны.

– Если они вообще существуют.

– Существуют. И наверняка это случится одновременно.

– Казнь беглецов и расправа над рабами?

– Да.

– Завтра утром…

– И следующим шагом будет избавление от пустышки. Только до этого может не дойти. Массовая расправа над осветленными станет последней каплей. Мгла схлопнется. Хубистан победит.

– Багульдин превратится в сумеречный город… – прошептала Миалинта пересохшими губами.

– А мы станем его вечными заложниками.

– Нужно идти.

Миалинта порывисто встала. Не глядя на меня, направилась к двери, через которую мы сюда попали.

– Постой, – позвал я.

– Что?

– Я ведь вижу. С тобой что-то не так.

– Все в порядке.

– Ты изменилась. Не смотришь мне в глаза. И… это напряжение.

– Всему свое время.

– О чем ты?

– Идем. Скоро ты все поймешь. Теперь нужно поговорить с отцом.

Мы вернулись к лестнице. Прошли два пролета. Оказались в светлом коридоре, стены которого были разделены резными пилястрами и украшены цветными барельефами; я подумал, что мастера покрыли красителями гладкую поверхность карнальского камня, но, присмотревшись, понял, что барельефы были собраны из множества разнообразных камней, каждый из которых был цветным по своей природе.

Пройдя коридор, мы оказались перед раскрытыми двустворчатыми дверями. Караульные гвардейцы, увидев дочь наместника, приветственно отставили алебарды. Двери вывели нас в малый приемный зал, из которого по другому коридору, пройдя под анфиладой стрельчатых арок, мы наконец приблизились к входу в мягкие покои Тирхствина. Очередное приветствие от гвардейцев, и мы вошли внутрь.

Мягкие покои были такими же просторными, как и малый приемный зал, но их разделяли ширмы на четыре отдельные комнаты. Ширмы могли показаться ткаными, но в действительности это были тончайшие каменные листы, до того богато украшенные резьбой, что превратились в настоящие кружева.

Распорядитель, все это время ждавший у дверей, проводил нас к дальней комнате, где сейчас Тирхствин принимал советников. Завидев дочь, наместник распорядился всем покинуть мягкие покои.

– Это он? – без приветствия спросил Тирхствин, когда распорядитель, предварительно запустив внутрь двух караульных гвардейцев, закрыл двери.

– Да, отец.

– Подойди.

Сложив руки в покорном приветствии, я приблизился к наместнику. Он сидел на высоком каменном стуле с подлокотниками и украшенной волютами спинкой. Стул словно вырастал из каменного постамента, на который вели три, испещренные ворватоильскими письменами, ступени.

– Покажи, – нахмурился Тирхствин.

Я коротко взглянул на Миалинту. Она кивнула. Наместник уже знал о браслете. Значит, скрывать его было бессмысленно.

Я вытянул правую руку.

– Ты можешь его снять?

– Нет, ваша светлость.

– И что он тебе дает?

– Он гораздо больше отнимает. Дом, родных, друзей…

– Отвечай на вопрос. – Тирхствин говорил спокойно, но с недоверием.

– Я вижу и слышу чуть больше, чем…

– Другие?

– …чем хотел бы.

Тирхствин, задумавшись, провел костяшками пальцев по светлой щетине на шее.

– Интересно, что же ты такого увидел или услышал, что бросил все и примчался в наши Земли?

Я решил промолчать и только чуть склонил голову.

– Отец, ты хотел спросить нашего гостя о встрече с Мурдвином.

– Я не настолько стар, чтобы напоминать мне о моих желаниях, дочь. – Эти слова Тирхствин произнес с мягкой усмешкой. Посмотрев на меня, сказал уже более твердо: – Говори.

Сквозь каменные ширмы было хорошо видно, что в других комнатах расположились диваны, меховые ленники, козетки и даже широкие, с подставками для ног, ковровые бузни. Но здесь, перед тронным стулом, говорить предполагалось стоя.

Я подробно передал слова Мурдвина, умолчал лишь о видениях, которые трижды перебивали старика. Тирхствин слушал молча, а с каждым новым словом между его бровей все глубже проявлялись морщины недовольства, искажая богатые лицевые сигвы.

Наместник был одет в просторный синий костюм с желтым нагрудником. Седые волосы свободно опускались на плечи. Крупный нос выделялся на худом, уставшем лице. Запястья, локти и колени были подвязаны золотистыми лентами. Если Орин из рода Торгорда однажды станет наместником Багульдина, он не позволит себе одеваться так просто, в этом я не сомневался.

Дослушав меня, Тирхствин перевел взгляд на дочь. Миалинта незамедлительно начала говорить. Она подробно пересказала отцу все, чем я успел поделиться с ней этим утром. Добавляла новые, мне прежде не известные факты и детали, которые лишь подтверждали сделанные мной выводы.

Едва речь дошла до сцены с погубленным Лианилом, наместник прогремел:

– Хочешь меня в чем-то обвинить?

– Нет, отец. Я хочу спасти… хочу, чтобы ты спас город.

Тирхствин помедлил. Его губы дрожали так, словно он готов был сказать что-то грубое, но в итоге сдержался. Миалинта, не дожидаясь разрешения продолжать, заговорила вновь.

В двусветное окно из мутного рогового стекла лишь отчасти угадывалась стена мглы. Отсюда она могла показаться самым обыкновенным туманом или вовсе горной кручей.

Свод в мягких покоях был крестовым – у каждой из четырех комнат был свой отдельный потолок с особым узором сетчатого орнамента. В нашей комнате раскрашенная резьба расходилась горными и луговыми цветами. Я рассматривал каменные бутоны адельвита и слушал Миалинту.

– Сейчас у нас три главные проблемы, – проговорила в конце дочь наместника. – Казнь фаитов. Пленники Орина. И лигур, который каменщик наверняка держит где-то в своем доме.

– И ты хочешь, чтобы я доверил жизни своих горожан этому человеку?!

– Нет, отец. Я хочу, чтобы ты доверился фактам.

Тирхствин сухо усмехнулся. Встал с тронного стула. Спустился по ступеням на покрытый коврами пол. Прошелся до резной каменной ширмы. Резко повернулся и крикнул:

– Фактам! Нет у вас никаких фактов!

– Неужели ты не понимаешь?

– Я все понимаю…

Тирхствин возвратился на тронный стул. Вздохнув, утомленно проговорил:

– У вас только домыслы, фантазии…

Я видел, что недавняя вспышка ясности затихает. Наместник возвращался к отрешенности, в которой жил уже много лет. Его взгляд помутнел, рассеялся.

– Это ничего не меняет. Я не мог так рисковать. Мы сделаем то, что задумали. Постараемся избавиться от всей мерзости…

– Мерзости?! – воскликнула Миалинта. – Теперь и ты повторяешь слова Зельгарда!

– Так ли уж важно, чьи это слова?.. Он прав. Мы допустили лишь одну ошибку. Были слишком снисходительны. Мерзость нужно вырезать под корень. И если тут не справятся клинки, справится огонь.

– Заодно убить тысячи невинных людей?

– Они пострадают за тех, кто укрывает фаитов.

– В чем их вина? В том, что они захотели другой жизни? В том, что ищут свободу? Нет… Мне грустно слышать это от тебя. Сомневаюсь, что Галант из рода Аргоната гордился бы таким братом.

– Осторожнее, – процедил Тирхствин, и в его глазах опять мелькнула ярость.

– Нет времени быть осторожным. Поздно.

Миалинта нервно вцепилась в косу обеими руками. Плохое предчувствие усилилось, но я по-прежнему не знал, чего ждать. Лишь стоял у затянутых синим бархатом стен и слушал.

– Мы убиваем своих фаитов, но они остаются в нас, – продолжала Миалинта. Ее голос звенел под сводом мягких покоев. – Двойники появляются вновь и вновь. Терзают, напоминают о выборе, который мы не смогли сделать. Отец, сколько раз гвардейцам пришлось убить тебя? Сколько раз они убивали меня? Сколько раз каждый пятый из жителей Багульдина собственными руками убивал свои несбывшиеся мечты?

Быть может, Мурдвин лишился ума. Но в одном он прав. Туману забвения, Хубистану, не подвластно новое. Нам следовало наблюдать за фаитами, общаться с ними, а не убивать их.

Забыть о том, чего не было. Забыть о жизни, которой у нас никогда не будет. Простить себе свои ошибки. Это единственный путь к освобождению от тумана, разве ты не понимаешь?!

Люди называют фаитов мерзостью, обманом. А ведь они – это дар, помогающий очиститься, поверить в себя настоящего, а не вымышленного. Кому еще дано так просто отпустить из себя все несбывшееся?

Сит, сын Мурдвина, освободил себя-поэта. И больше не терзался. Смирился со своей жизнью: ухаживает за отцом, продает деревянные игрушки, живет в Подземелье и не терзается из-за этого. Он верит в свой путь, каким бы ничтожным он ни казался другим людям.

Мы должны отпустить фаитов. Освободить пленников Орина. В наших Землях место найдется для всех! Нужно только договориться с самим собой, разве это так сложно?

Миалинта распалялась все больше. Срывалась на крик. Отчаянно сжимала в кулаках косу, но, взглянув на Тирхствина, осеклась. В его глазах было лишь уныние. Все, что она говорила, не могло вырвать его из забвения.

– Прости, – вздохнул наместник. – Мы не можем так рисковать.

– Ты можешь…

– Могу. И ты это знаешь. Прости. Ты слишком многого не понимаешь. Я обещал Галанту, что позабочусь о тебе, если с ним что-то случится. Ты – моя семья. И я делаю это для тебя.

– Не оправдывай заботой обо мне…

– Я не оправдываю. Тебе пора в убежище.

– Что?

– Сопровождение готово. Тебя отведут в кузни. Можешь взять своего друга. После завтрашней казни все решится. Если смерть фаитов не отпугнет туман, я присоединюсь к вам. Зельгард прав. Сейчас дело уже не в двойниках, а в людях. Они сами стали мерзостью. И мы должны очистить Багульдин от них. В этом наша последняя надежда.

– Если так, – Миалинта решительно шагнула к Тирхствину, – то ты не сдержал обещания. Подвел Галанта, как однажды подвел Клеантию.

– Не смей! – вскинулся наместник.

– Скажи, дядя, – Миалинта нарочно не назвала его отцом – знала, что это злит его еще больше, – ведь тебе доносят о каждом из моих фаитов.

– Замолчи!

– Прошу тебя, просто ответь. Знаю, после того случая твои люди следят за мной. Не всегда успешно, но следят. И наверняка сообщают о каждом моем двойнике. Ведь так?

– Чего ты хочешь?

– Когда ты получал донесение в последний раз?

– Перестань! – Тирхствин вновь обмяк на тронном стуле. – Я сказал свое слово.

– Я тебе подскажу. – Миалинта сделала еще один шаг. – Этой ночью гвардейцы убили моего фаита. В очередной раз. Уверена, они даже принесли мою одежду, чтобы отчитаться.

– Прекрати.

– Так знай. У тебя больше нет дочери. Нет племянницы. Нет семьи.

– Хватит! – резко выпрямившись и вцепившись острыми пальцами в подлокотник, гаркнул Тирхствин.

– Ночью обмануть гвардейцев было просто. Они не так умны.

Наместник промолчал. Только хмурился и слушал.

– Думаю, ты их теперь не найдешь. Они давно спрятались. Ты даже не сможешь отомстить.

– О чем ты? – раздраженно спросил Тирхствин.

Миалинта стала разматывать зеленую ошелинную ткань на голове. Одновременно с этим выдергивала длинные серебряные заколки. Они беззвучно падали на ковер к ее ногам.

Наместник, пораженный, молча наблюдал за дочерью. Она плакала. Крупные слезы одна за другой срывались с ее ресниц, катились по сигвам, срывались с подбородка.

– У тебя нет дочери. А у меня нет семьи…

Миалинта рывком сорвала с головы и ткань, и косу, которая оказалась накладной. От неожиданности Тирхствин дернулся было вперед, но тут же замер. Приоткрыв рот, обезумевшими глазами смотрел на дочь. На упавшую черную косу. И на грубо остриженную голову. Ярко-золотые волосы. Фаит.

– Нет…

– Да. Да, отец. Я обманула твоих гвардейцев. И они убили меня настоящую. Когда появился фаит… Мы срезали наши косы. Обменялись ими, чтобы никто не понял, кто из нас настоящий, а кто двойник. Да. Мой фаит только для этого и появился. Я знала, что так… так смогу до тебя докричаться. Ведь голос мертвых всегда громче.

Тирхствин дрожащими руками уперся в подлокотники, но встать не смог.

– Нет, – бормотал он, ошеломленно покачивая головой.

– Ты сам убил меня. Я видела это. О, они не церемонились. Ведь они тоже считают фаитов мерзостью. Они могли бы закончить все одним движением. Я не сопротивлялась. Но им этого было мало. Мало! Слышишь?! Я, мерзость, видела, как убивали твою дочь. С жестокостью. Насмехаясь и оскорбляя. Один удар за другим. Они думали, что тело исчезнет и от их жестокости не останется ни следа. Они ошиблись. Кромсали меня, мучили и выли от наслаждения. Я видела. Я слышала. Ведь ты сам отдал им в руки свою дочь. Дочь наместника. Наследницу рода Аргоната. Когда еще к ним попала бы такая жертва… А потом они увидели, что тело не исчезло. И все поняли. Обнажили голову, сняли косу. Но было поздно. И не пошли каяться, нет. Они решили все скрыть. Подумали, что я, фаит, сбежала. Да, отец, они сняли с моего тела одежды – твоими руками сняли! Ушли в туман, на аллею Памяти. И сбросили изуродованное тело за балюстраду. Вот она, могила твоей дочери. Дочери твоего брата. Понимаешь? Они надругались надо мной. Ты надругался! Когда тебе принесли одежды, чтобы отчитаться в убийстве, когда ты брезгливо посмотрел на них, знай, это были мои одежды. Одежды живого человека!

– Зачем?.. – слабым голосом выдавил Тирхствин.

Наместник снова пробовал встать, но не смог.

Стоило ему приподняться, все тело сотрясала глубокая дрожь.

– Зачем?! – вскрикнула Миалинта. В два шага оказалась возле каменного постамента, взлетела по ступенькам и, склонившись к Тирхствину, громко прошептала: – Чтобы ты наконец понял. Чтобы ты сделал выбор. Если фаиты – мерзость, значит, ты подвел Галанта, потерял меня. Но если дашь нам шанс все исправить, спасти этот город, у тебя вновь появится дочь.

Миалинта медленно повернулась. Спустилась по ступенькам. Отошла на середину комнаты. Мельком взглянула на меня невидящими глазами, но даже этого было достаточно, чтобы я вздрогнул, – столько в них было боли и тяжелой, злой решимости.

– Я сделала то, что должна была. Теперь твой ход. Отец? Палач? Выбирай!

– Миа… – Я хотел поговорить с ней о том, что она сделала.

– Не сейчас.

Дочь наместника теперь не боялась смотреть мне в глаза.

Ее взгляд завораживал. Жемчужные радужки, словно отблески Млечного Пути, таились в тонкой золотой оправе, лежали на теплой, как молоко, белизне. Твердый, уверенный взгляд осветленного.

– Мы должны довести до конца то, что начали. – Миалинта вела меня по сумрачным коридорам каземата. Впереди маячила спина тюремщика.

Нужно было освободить наших спутников, которые все это время томились в заточении.

– Да.

– Когда все закончится, я сдержу обещание.

– О чем ты?

– Ты уже забыл? – Миалинта спросила без улыбки.

После разговора с Тирхствином она еще ни разу не улыбнулась. Ее можно было понять.

– Нет, не забыл. – Я тут же вспомнил о нашем уговоре.

– Хорошо.

Странная мысль напугала меня. Все это путешествие, все эти приключения я задумал с одной целью: найти объяснение тому, что случилось три года назад в отцовском доме, узнать о происхождении браслета, понять все, что я из-за него увидел и услышал. А теперь, помогая Миалинте, даже не вспомнил о нем. Сдавил кулаки. Понимал, что совершаю ошибку. Всякий раз, когда я отвлекался от главной цели, моя жизнь оказывалась под угрозой. Я и без того рисковал многим. Нужно было сосредоточиться. Помочь Миалинте – значит узнать все, что ей известно о браслете. Помочь жителям Багульдина – значит самому вырваться из тумана и отправиться вглубь Земель Эрхегорда.

Тирхствин поддержал нас. Обман приемной дочери тяжело ударил по нему. Кажется, в те мгновения он окончательно утратил волю к жизни, даже не смог самостоятельно подняться с тронного стула. На фаита, который называл себя Миалинтой, он смотрел со страхом.

Наместник обещал отменить казнь двойников и огласить истинную причину мглы при условии, что мы докажем свою правоту. Доказать ее можно было одним способом: освободить пленников Орина и раздобыть найденный им в Карнальской каменоломне лигур.

О том, чтобы штурмовать дом Орина силами гвардейцев, не могло быть и речи. Пришлось бы вступить в открытое противостояние с его наемниками и со стражниками Зельгарда. Комендант, узнав о том, что происходит, конечно, решил бы до конца разыгрывать свою партию. Объявил бы наместника безумным, назвал бы его виновником всего, что творится в Багульдине, и наверняка сумел бы переманить на свою сторону немало горожан, а с ними и гвардейцев из личной наместной гвардии. Зельгард мог воспользоваться общей паникой – достаточно было заявить, что Тирхствин в тайне ото всех готовит убежище в кузнях и хочет спалить город вместе с его жителями.

К тому же Орин при открытом столкновении мог убить всех пленных фаитов; в надежде скрыть следы своего преступления он бы ускорил гибель города.

– Нужно пробраться в его дом тайком, – вздохнула Миалинта. – И сделать это придется сегодня ночью. Другой возможности не будет. Отец при всем желании не сможет повторно перенести казнь. Люди устроят самосуд.

– Хорошо. Предположим, что мы оказались в доме. Что дальше?

Я поглядывал на зеленую ошелинную ткань на голове девушки. До сих пор не верилось, что под ней скрываются наспех обрезанные волосы фаита, что настоящей дочери наместника больше нет. Не хотелось и думать о ее жуткой смерти.

– Возьмем в помощники трех или четырех гвардейцев, которым отец доверяет. Проникнем в дом. Освободим пленников. Отыщем лигур. И убьем Орина.

– Убьем?

– Если потребуется. А так… свяжем и спрячем где-нибудь. Пусть полежит до суда. Но лучше убить. Так надежнее. Главное, чтобы он не помешал нам. Тем временем отец соберет Городской совет. Расскажет им правду. Всю правду. Чтобы не осталось никаких сомнений, покажет им лигур, отведет их туда, где Орин прятал рабов. Если сохранить жизнь каменщику, он будет опасным противником. Без него Зельгард едва ли сможет что-то сделать – его сразу арестуют. Объявят изменником. Нужно будет заручиться поддержкой стражи, а всех несогласных убить.

– Убить…

– Да. Мы не можем рисковать. Получив поддержку Совета и стражников, отец распорядится сбросить лигур в бездну Подземелья. И в этот раз проследит, чтобы его приказ исполнили.

– А фаиты?

– Их отпустят, как только туман ослабнет. Думаю, массовый исход двойников отпугнет Хубистан. Им подарят надежду. Отец выделит фаитам достаточно золота и залогов, чтобы они могли начать новую жизнь в другом городе. И поможет тем, кто решит остаться в Багульдине.

Впереди тюремщик открыл для нас камеру второго яруса.

– Детали обсудим позже. – Миалинта жестом предложила мне войти.

Часом позже мы с Громбакхом, Тенуином и Теором сидели в опустевшем «Хозяйнике Анаэллы». Здесь все было разгромлено. Стражники искали тщательно. Рваная одежда на полу говорила о том, что без смертей не обошлось.

– Утырки… – Охотник сплевывал на пол темно-фиолетовую слюну и забрасывал в рот все новые кубики клюта. – Жаль, что меня здесь не было. Я бы поздоровался с гостями.

Ему никто не ответил. Настроение у всех, несмотря на освобождение из каземата, было паршивое. Следопыт сгреб со своей кровати обломки ящиков и сел в излюбленную позу – подогнул ноги, прислонился к стене. Теор неторопливо ходил по комнате со светильником, заглядывал в углы, осматривал следы недавнего побоища. Стражники Зельгарда умудрились даже разломать пустовавшие прилавки вдоль стен, разнесли полки, обрушив с них все корзинки, ящики, керамические вазочки и разливники.

– Так, значит, девчонка пожертвовала собой, чтобы образумить папашу. – Громбакх опустился на груду мешков. Поерзал, устраиваясь, заложил руку за голову и теперь смотрел на меня. – Только я не понял, с чего ты взял, что лигур у каменщика?

Вздохнув, я принялся во второй раз за день пересказывать историю пустышки – от мгновения, когда она попала в Багульдин, до дня, когда ею воспользовался Орин, – и в этот раз дополнил историю фактами, о которых упоминала Миалинта. Коротко объяснил, что случилось на встрече с наместником, и рассказал о том, что запланировала сделать его дочь.

– Дела… – только и протянул охотник.

Тенуин и Теор по-прежнему молчали.

– Для вас все готово, – закончил я.

– Если ты про крольчатину и хмель, то доставай, я не откажусь. – Громбакх придвинул к кроватям уцелевшие бочки, водрузил на них деревянную панель и так восстановил незатейливый стол.

Можно было подумать, что мы вернулись в то утро, когда я впервые зашел в «Хозяйник Анаэллы», когда еще не подозревал, до чего насыщенными окажутся следующие дни.

– Думаю, с хмелем там проблем не будет. А вот на крольчатину я бы не рассчитывал.

– Там – это где? – не понял охотник.

– В кузнях. Миалинта договорилась, что вас пропустят в убежище. Никто не знает, чем все закончится. У вас будет возможность переждать в безопасности.

– Вот как… – Громбакх, усмехнувшись, посмотрел на Тенуина. – Прости, хангол, но звание главного умника с тебя снимается. Если ты еще не понял, объясню во второй раз. И будь добр, слушай. Ты ведь полезешь туда, в дом Орина?

– Я должен.

– Должен пестрым юбкам твоей подруги?

– Ты знаешь о моем договоре с Миалинтой.

– Ну да, ну да… И по этому договору ты, конечно, обязан пялиться на нее во все глаза.

– Я не пялюсь.

– Расскажи это моим порткам! Может, они тебе поверят.

– Гром.

– Что?! – Охотник рассмеялся так, что чуть не подавился пенной слюной синюшки. Закашлялся, старательно сплюнул на пол, после чего принялся мазать носовые бурки ароматным маслом.

– Если хочешь что-то сказать – говори.

– Вот как! Хангол обиделся.

– Гром.

– Ладно, ладно! Говорю. Только ты слушай. В этом поганом доме будет решаться судьба всего города, а значит, и наша, я ведь все правильно понял? Вы туда не пировать лезете. И в помощники берете гвардейцев. Сомнительная компания. Знаю я ваших гвардейцев. Те еще индюки. Только и могут, что своим зобом размахивать на парадах и крестьянок лупить. Понимаешь? Я предпочитаю свою судьбу держать в своих руках. Мне так спокойнее. Понимаешь?

– Да.

– Я пойду с вами. И Тен пойдет. Его можешь не спрашивать.

Следопыт на слова своего друга не отреагировал. Под глубоким капюшоном не было видно его глаз. Сидел он, как всегда, неподвижно.

– А про нашего щегла я не знаю. – Громбакх махнул рукой в сторону Теора. – Глядишь, ему тоже захочется своим шнурком поразмахивать.

– Я могу вам помочь, друзья. – Теор неспешно подошел к столу. Поставил на него найденный среди мусора котелок. – И дело даже не в моем кнуте. Размахивать оружием – дело почетное, но я лучше помогу вам головой.

– Будешь размахивать головой? – хохотнул Громбакх.

– Я приведу вам человека, который хорошо знает дом Орина. Расположение комнат, коридоров. Знает количество наемников, которые его охраняют. Быть может, слышал что-то про пленных фаитов и укажет, где их содержат.

– И откуда у тебя такой человек? – удивился охотник.

– Пока вы, мой друг, сидели тут и жаловались на жизнь, я не брезговал общаться с местными жителями.

– Смотрите, какой общительный… И кто этот таинственный доносчик?

– Точнее, два доносчика, – промолвил я.

Увидел, как приподнялись брови Теора, и понял, что моя догадка была верной.

– Проницательность не изменяет вам.

– О ком речь-то? – нахмурился Громбакх.

– Но у меня будет небольшое условие. – Теор поправил сбившиеся на лоб волосы.

– Вот еще… – хмыкнул охотник.

– Я попрошу вас, – Теор смотрел на меня, – помочь нам в поисках моего брата.

– Помочь?

– О, от вас ничего не потребуется! Вы просто будете нас сопровождать на руины Авендилла. Уверен, наш уважаемый следопыт и его друг сами справятся с этой задачей. Вы же просто… проедетесь с нами. Как знать, быть может, ваша способность слышать и видеть то, что скрыто от других, поможет. Руины – место странное и по-своему опасное; такой человек лишним не будет.

Я с любопытством посмотрел на Теора. На его черный облегающий костюм с плотными манжетами и высоким, затянутым на все шнуры воротником. На кистевую сигву с изогнувшимся в полете акробатом. На его баерки из легкой черной кожи. На свернутый кольцами и закрепленный на поясе хлястник. На худое, бледное лицо, обрамленное волнами длинных черных волос.

За эти дни я так ничего толком и не узнал о Теоре. Впрочем, как и о следопыте. Но в случае с Тенуином все казалось объяснимым – молчаливый, скрытный, видом и поведением полностью соответствующий своему занятию. С Теором было сложнее. Акробат, выступавший с кочевниками. Но при этом манерный и напыщенный, как дворецкий или распорядитель какого-нибудь наместника. К тому же богатый, если судить по оплате, которую он назначил Грому и Тену за поиск сбежавшего брата. «Илиус тот еще фантазер. Наслушался всяких суеверий. Оставил мне записку и ушел». Сюда же можно добавить его родство с пустынными аваками – людьми, известными хитростью и жестокостью. И не стоит забывать о том, как он владеет хлястником, – я хорошо помнил, что он смело и безжалостно расправился со стражниками в квартале Теней. Из всего это складывалась интересная картина.

– Я согласен.

– Отлично! – Теор даже хлопнул в ладоши и улыбнулся, показав мелкие белые зубы. – Такой разговор мне по душе. И конечно, я не ограничусь «доносчиками», как выразился наш друг. Я присоединюсь к вам. В моих интересах проследить, чтобы с вами ничего не случилось.

– Ха! – Охотник, забывшись, грохнул по столешнице кулаком, она сразу полетела с бочек на пол. Загрохотал пустой котелок. – Смотри, чтоб тебе самому курдюк не ободрали! Нет, ты слышал? – Охотник посмотрел на молчавшего Тенуина. – Он собрался за нами там следить! Я же говорю, никакой он не акробат, а самый настоящий шут! Только бубенцов на голове не хватает.

– Я скоро вернусь.

Теор изящно помахал нам невидимой шляпой, после чего вышел из хозяйника.

К обеду он привел своих доносчиков. Как я и догадался, это были мальчик Лин и его мать – те самые, которых Теор не так давно спас в квартале Теней. Выяснилось, что отца Лина, работавшего продавцом в бакалейной лавке, упрятали в тюремный глот за его лысину. Лысина была естественной и появилась у мужчины много лет назад, но это не спасло его от заточения в каземате. Потеряв отца, мальчик разругался с матерью, из вредности и любви к отцу обрил себе голову. После этого хотел сбежать из дома Орина, где работал на кухне, но быстро попал в руки людей Зельгарда.

Теор еще тогда, на площади Трех фонтанов, узнал, где найти Рилну, мать мальчика. Обещал заглянуть к ней, если дела в городе пойдут совсем плохо, и помочь. Поначалу я удивился, что Теор так заботится о незнакомой ему семье, но потом решил, что Лин просто похож на его собственного младшего брата. «Скоро уже два месяца, как он сбежал. Шансов все меньше». В этом угадывалось что-то угнетающе печальное. И если причина действительно была в этом, а не в искреннем сочувствии, то история Теора начинала казаться еще более странной. Он спасал другого мальчика, оплакивая своего брата, значит, его терзало чувство вины… Я должен был тряхнуть головой, чтобы отогнать эти мысли. Сейчас было не до этого.

Как они и договаривались, Теор зашел в бакалейную лавку. Попросил продавца, который сейчас подменял арестованного мужа Рилны, сходить за женщиной в дом Орина. Ждать пришлось больше часа. Когда Рилна наконец появилась, Теор в общих словах рассказал ей о том, что творится в городе, и попросил о помощи. Пообещал благодарность от наместника, заявил, что ее мужа отпустят на следующий день, кроме того, возьмут всю их семью на работу в резиденцию. Этого было достаточно, чтобы Рилна выпустила фаита. Ее двойник готов был во всем помочь, в то время как сама служанка опасалась предавать хозяина.

Мальчику Лину хватило простого обещания вызволить отца. Он по-прежнему сторонился Теора, смотрел на него с подозрением, но без размышлений согласился пойти в «Хозяйник Анаэллы».

Все мои подозрения оправдались. Орин в самом деле пускал к себе фаитов, был с ними приветлив. Обещал им помощь. Наемники отводили всех двойников в подвал, туда, где были расположены мастерские каменщика и комнаты его помощников. Что именно там происходило, Рилна не знала. Никого из служанок в подвал не пускали.

Дверь в мастерские охранялась. Причем наемники стояли внутри. Снаружи не было ни замочной скважины, ни ручки. Дверь явно запирали на засов. Всякий раз, когда кто-то хотел в нее войти, он выстукивал позывной и называл причину своего прихода. Позывного Рилна не знала. Только слышала, что его теперь меняют каждый день.

– Как-то еще можно попасть в подвал? – нахмурился Теор.

– Не знаю. – Служанка пожала плечами. – Не слышала.

– Плохо…

– Дверь крепкая? – спросил Громбакх, с улыбкой протянув мальчику кубик клюта. Лин сразу забросил его в рот.

– Крепкая, чего ж. Дерево в ней толстое и пластины стальные. Если думали расшибить, забудьте. Скорее стену пролóмите.

– М-да… – Теор с надеждой посмотрел на Тенуина, но тот молчал.

– Агрх! – закашлялся мальчик, стал с отвращением выплевывать пенистую слюну на пол, за что быстро получил подзатыльник от матери. В этом двойник едва ли отличался от настоящей Рилны.

Громбакх был доволен. Подмигнув мальчику, предложил ему еще один кубик. Лин, утирая темно-фиолетовые губы рукавом, качнул головой и чуть улыбнулся.

– Отец тоже жует, – проговорил он, отжевывая рот и пытаясь вновь почувствовать онемевший язык.

– У него вкуснее?

– Такая же отрава.

– Лин! – возмутилась Рилна.

Пройти к Орину было значительно проще. Внутри стен по всему дому тянулись коридоры для слуг. Каменщик не хотел, чтобы кто-то мешался под ногами у его гостей, и все хозяйские дела проводились исключительно через эти узкие проходы. Там даже были оборудованы отдельные комнатушки для тех, кто сторожил сон Орина: по первому знаку принести ему еду, напитки или выполнить какое-то другое поручение. Ночью проходы пустовали, так что скрытно подняться на третий этаж, а там через людскую дверь выйти в приемный зал было нетрудно. Напрямую попасть в покои каменщика было невозможно, его комната оставалась одной из немногих, куда не вел ни один из стенных коридоров. По меньшей мере об их существовании не было известно ни Рилне, ни Лину.

– Итак, – заключил Теор, – главная сложность для нас – незаметно проникнуть в дом, а потом как-то вскрыть дверь в подвал. Если б у нас было время, можно было бы выяснить позывной…

– Но времени у нас нет, – кивнул я. – Утром казнь. Все нужно сделать этой ночью.

Для дальнейших обсуждений решено было позвать Миалинту. За дочерью наместника вновь отправился Теор. Мне ходить по улицам Багульдина было опасно: узнав, что я вышел из каземата, наемники Орина могли возобновить охоту. Едва ли каменщик за эти дни простил мне исчезновение единственного сына.

Пока Теор был в отлучке, Громбакх расспросил служанку об охране дома. Тут не удалось выяснить ничего конкретного. Рилна только сказала, что за последний месяц наемников стало значительно больше, так как многие из них раньше служили на принадлежавших Орину крестьянских полях – стерегли его владения, а теперь из-за тумана вернулись в Багульдин.

– Не знаю… – качала головой служанка. – Много их. Кто ж их будет считать? Может, двадцать, может, тридцать. Хотите, сами гадайте.

– Добавь сюда фаитов. – Охотник посмотрел на следопыта. – Удобно ведь. Твои наемники плодят двойников. Ты обещаешь им с три горы всякого счастья, они на тебя работают. Если помрут, так другие появятся. Можно целую армию собрать. Умирают и возрождаются.

– Главное, знать, что им обещать, – согласился я.

Лин, как и его мать, не назвал точного числа наемников, но рассказал о ночных патрулях – их перемещения он давно выучил, так как нередко потемну сбегал из дома.

– Лин! – Женщина наградила своего сына очередным подзатыльником. Мальчик только покривился в ответ.

Я продолжал расспросы, а Громбакх тем временем поднял валявшийся котелок и отправился на задний двор хозяйника, туда, где я когда-то впервые увидел купол ясности. Охотник решил, что на сытый желудок думать будет проще и приятнее.

Когда пришла Миалинта, лютная каша была готова. Правда, Громбакх был недоволен тем, что совсем не осталось крольчатины.

– Ничего, с шишками эльны тоже неплохо, – успокаивал он себя, зачерпывая половник для Лина.

Дочь наместника была в уже знакомом боевом облачении: в узких доспехах из синей кожи, с ламеллярной обшивкой на штанах, с ремешками, на которых крепились ножны с короткими ножами, и загнутым лезвием конры на спине. На голове у нее был синий кожаный шлем, украшенный серебристой оторочкой и по форме напоминавший пасть разъяренной маргулы.

– Дела… – прошептал Громбакх, когда девушка сняла шлем, а затем и наголовную ткань. – Кому-то нужно сменить цирюльню. Только не говорите, что у знатных особ сейчас так принято.

Миалинта бросила на него суровый взгляд, и охотник поторопился предложить ей кашу. Ярко-золотые волосы Миалинты все еще торчали во все стороны неровными клоками – у нее не было времени привести их в порядок.

– Это они? – Она показала на женщину с мальчиком.

– Да. – Я кивнул и принялся вновь проговаривать все, что нам стало известно об охране и внутреннем устройстве дома Орина.

Громбакх еще раз предложил Миалинте кашу. Убедившись, что обедать она не хочет, пожал плечами и положил себе добавку.

– Я уже договорилась, что со мной пойдут пять гвардейцев. Люди, которым отец доверяет. Но если вы все согласны помочь, то лучше будет оставить их снаружи. Нет смысла идти такой толпой. Кроме того, в засаде поблизости спрячется отряд. Он будет ждать от нас сигнала. Мы должны вывести пленных фаитов на улицу.

– Просто вывести на улицу? – спросил Теор.

– Не думаю, что это будет просто, – заметил охотник.

– Зачем их вообще выводить? Можно запереться с ними в подвале. Охранять дверь и ждать подмогу. Главного мы добьемся: фаитов никто не убьет.

– Рискованно. – Миалинта поставила одну из бочек и села на нее. – Если в мастерскую ведут скрытые ходы, Орин нападет, отправит туда всех наемников.

– Раскидаем! – рявкнул Громбакх и замахнулся, чтобы вновь ударить по столешнице, но вовремя сдержался.

– Будет бойня. И мы не знаем, что у Орина задумано на этот счет. Мы запремся в подвале, а он его зальет кипящим маслом. Вместе с нами и фаитами.

– Ну, если уж весь город решил спалить, – согласился я, – почему бы не сжечь подвал с захватчиками. Даже если там будут оставаться его люди.

– М-да, – Теор развел руки, – правда ваша.

– Но вывести фаитов без боя тоже не получится.

– Сделаем все, что в наших силах. Главное, дойти до улицы. Если Орин к этому времени будет мертв или пленен, его наемники не станут проявлять излишнюю прыть, в этом я уверена.

– Осталось придумать, как попасть в подвал.

– Нам нужны фаиты, – неожиданно промолвил молчавший все это время Тенуин.

– Проснулся. – Охотник с недовольством посмотрел на нетронутую миску с кашей, которую он еще полчаса назад поставил перед следопытом.

– Вы сможете вывести из Подземелья трех или четырех фаитов так, чтобы об этом никто не узнал? – Тенуин обращался к Миалинте.

– Думаю, что смогу. Отправлю людей отца. Стражники не будут их досматривать. Они… что-нибудь придумают. Почему именно трех или четырех?

– Они помогут нам проникнуть в подвал.

– Как? – не понял охотник.

Тенуин коротко рассказал нам о своем плане. Он прозвучал не очень убедительно, но других идей у нас все равно не было. Пришлось согласиться на такой.

– Надо торопиться. Времени осталось немного, а дорога им предстоит долгая.

– Ничего, к полуночи успеют.

Пришлось Теору опять покинуть хозяйник. Под насмешки Громбакха он получил от Миалинты письменное послание, которое ему надлежало передать в резиденцию.

Остаток дня, уже после возвращения Теора, мы вместе с Рилной и Лином чертили на столешнице карту дома, продумывали наши действия. Мальчик и его мать изредка спорили о длине того или иного коридора, о точном расположении дверей, но в целом их показания сходились.

Условились, что я с Мией и Лином пойду через внутренние коридоры к покоям Орина, а Тен, Гром и Теор отправятся в подвал. В дом нас должна была провести Рилна через черный вход, которым пользовались слуги.

– Он будет открыт? – удивился охотник.

– Что вы, на ночь его запирают.

– И…

– Я вам его открою, – улыбнулась Рилна. – Изнутри.

– А сама ты как туда проберешься? – не понял Громбакх.

– А мне не нужно, – игриво рассмеялась служанка. – Я уже там.

– Вот как… – Охотник улыбнулся, а потом серьезно спросил: – А ты… сама с собой договоришься?

Этот вопрос развеселил уже всех остальных.

Решено было, что Лин вернется в дом через северный торцевой вход, ведущий в малую столовую, мальчика отчитают за позднее возвращение, но, конечно, впустят. Затем найдет свою мать, передаст ей просьбу ее двойника открыть дверь черного входа.

– Пусть просто повернет ключ и сразу уходит, – наставлял своего сына фаит. – Я ведь та еще трусиха.

– Знаю, мам.

– Что значит «знаю»! – возмутилась Рилна. – Еще не хватало! Ты как с матерью разговариваешь?

Мальчик на всякий случай отбежал от нее, чтобы не получить очередной подзатыльник.

– Собираемся. Скоро выходить.

Мы с Громбакхом отправились в подвал хозяйника, где до сих пор хранилось заготовленное для побега оружие и снаряжение. Наемники там все разворошили, но с собой ничего не забрали. Собственно, едва ли их здесь могло что-то заинтересовать – доспехи были старые, выкупленные у старьевщика.

Охотник собрал себе броню из разных комплектов и был этому, кажется, очень рад. Надел тяжелые клепаные сапоги. Поверх кожаных брюк прикрепил усиленные стальными пластинами наколенники и набедренники. На рубаху с коротким рукавом натянул старую, явно не раз бывавшую в бою порпуну из стеганой кожи, с вышитыми ростками хмеля – возможно, именно эти узоры и привлекли внимание Громбакха. Убедившись, что на порпуне сохранилась толстая подстежка, охотник заявил, что другой брони ему не нужно. Напоследок примерил увесистый стальной шлем с широким наносником и кольчужной бармицей. Постучал по нему кулаком. Остался доволен, но в итоге ограничился легким кожаным затыльником.

Теор, как и я, отказался от излишней защиты, предпочитая сохранить подвижность. Мы с ним поверх одежды закрепили кожаные нагрудники и легкие кожаные набедренники. На ноги надели бесшумные баерки. Тенуин от брони вовсе отказался. Ему было вполне достаточно бурнуса.

Лин, несмотря на причитания матери, тоже покопался в запасах снаряжения, но ничего подобрать себе по размеру, конечно, не смог. Однако умудрился навязать на плечо старый, сморщенный наплечник. Им и удовольствовался. Оружие ему взять запретили.

Сама Рилна переодеваться не стала, отправилась в одежде, в которой сюда пришла, – в коричневом переднике поверх простенького серого платьица и незамысловатом белом чепчике.

Мы с Миалинтой помогли охотнику закрепить на спине боевой топор и приготовились выйти из хозяйника. Его расположение в Южном квартале было чрезвычайно удачным – можно было пройти в квартал Каменщиков под покровом тумана. Мгла поглотила рабочие строения и конюшню во дворе Орина и уже омывала южный торец его дома.

– Удачи, – улыбнулся я Миалинте.

– И тебе.

– Нам всем.

В первом часу ночи, когда, по нашим расчетам, Лин уже должен был переговорить с настоящей Рилной, мы перебрались через витую металлическую ограду и, прячась за каменными статуями, пробрались на задний двор.

Свирная башня скупо освещала квартал Каменщиков. Дом Орина с его балконами в виде молотов и резным карнизом мягко золотился. Лучше всего была видна холодная глыба Торгорда – статуя, закрепленная над мансардой и готовая нанести по крыше удар массивным молотом.

Во многих окнах первого этажа и в некоторых окнах этажа второго горел свет. Оскаленные маскароны над ними выглядели зловеще-красными, будто Орин замуровал в стены дома живых горных зверей и теперь они, обливаясь кровью, следили за чужаками.

Как и предупреждал Лин, задний двор патрулировали два наемника с переносным фонарем. Они шли от угловой колонны, обходили фонтан, поднимались к беседке, ненадолго останавливались на площадке, заставленной капителями, огибали яблоню на дальнем краю двора и возвращались тем же маршрутом. Мы с Тенуином внимательно следили за ними. Миалинта, Теор, Громбакх и двойник Рилны прятались чуть позади.

– А если Лин не уговорил свою мать? – шепотом спросил я следопыта.

– Там будет видно.

– Если что, у нас есть акробат, – отозвался охотник. – Отправим его через крышу.

– Вам не кажется, что сейчас не лучшее время для шуток? – вздохнул Теор.

– Он не шутит, – качнул головой следопыт.

– Это и есть ваш запасной план?

– Тихо!

Патрульные шли не торопясь, по сторонам почти не смотрели. Изредка о чем-то говорили, посмеивались и опять замолкали. Когда они вновь поднялись в беседку и скрылись за резной стенкой, Тенуин позвал:

– Идем.

Мы, сгорбившись, стараясь не шуметь, побежали друг за другом: следопыт – впереди, Теор – позади. Остановились возле керамических клумб. Перебираться через них было опасно – цветы могли зашуршать, а в такой тишине нас выдал бы даже незначительный шорох.

Прошли вдоль клумб, спрятались в тени раскидистой эльны. Отсюда до черного входа было не больше двадцати шагов, но его освещал ночник, патрульные могли нас заметить. Они уже возвращались к угловой колонне.

Затаив дыхание, мы легли на землю. Я видел, как внимательно Миалинта следит за наемниками. Подумал, что сейчас под вопросом оказалась не наша безопасность, а их жизнь. Судя по всему, дочь наместника была недовольна тем, что мы теряем время, прячась от слабого, не внушавшего опасений противника. На всякий случай я положил ей на плечо руку. Миалинта спокойно посмотрела на меня. Мои опасения были напрасными. Она все отлично понимала. В любом случае было не так много шансов, что из этой вылазки ее конра вернется холодной.

Я и раньше путался в своем отношении к дочери наместника, удивлялся тому, как легко она играет разные роли – одинаково искренна и в доброй улыбке, и в беспощадном ударе меча. Теперь же, когда Миалинту сменил фаит, я вовсе не знал, чего от нее ждать. Двойник девушки родился из чувства вины, желания пожертвовать собой, исправить ошибку юности, и первое, что он увидел, была жестокая расправа над собой. Не хотел бы я так появиться на свет.

– Давай! – Тенуин махнул Теору.

Тот подбежал к двери – быстро, легко и бесшумно. Сейчас его обычно неуклюжие движения показались гармоничными, слаженными, будто он и в самом деле был пауком на длинных, тонких лапках.

Теор замер у двери. Прислушался. Потянул за ручку. Дверь не поддалась.

– Чудесно, – прошипел охотник.

В ночной тишине послышались неразборчивые слова – это патрульные, остановившись возле колонны, вновь заговорили, только на этот раз они обращались к кому-то, скрытому от нас углом дома. Там явно стояли другие наемники.

Патрульные в любой момент могли повернуться и тогда обнаружили бы Теора в свете ночника.

– Надо их глушить, – натужно прошептал охотник. – А дверь выносить ко всем свиня́м.

Но глушить и выносить ничего не потребовалось. Теор сильнее дернул дверь, и она дрогнула. С легким скрипом приоткрылась. Теор замер. Старался тянуть как можно осторожнее, но дверь все равно поскрипывала.

К счастью, патрульные ничего не услышали. Но разговор прекратили. Готовились вернуться по неизменному маршруту. Я решил, что мы подождем в засаде, пока они вновь уйдут к колонне, но тут Миалинта сорвалась с места. Побежала к двери.

– Куда? – только и успел просипеть охотник.

Пришлось нам всем броситься следом: я со взволнованной служанкой впереди, следопыт и охотник – позади.

По очереди проскользнули в приоткрытый черный вход.

Затворяя за собой дверь, Тенуин оставил узкую щель. Дождался, пока рядом пройдут патрульные.

Они ничего не заметили. Подложив под язычок замка пальцы, Тенуин осторожно защелкнул его.

Наш план сработал. Оставалось надеяться, что дальше все пройдет так же гладко.

Мы оказались в темном проходе, ведущем к открытой двери. Там, держа в руках зажженную свечу, стоял Лин. Рилны поблизости не было. Как и предполагал ее двойник, служанка, отворив черный вход, сразу спряталась в своей комнате.

Пройдя мимо Лина, мы оказались в кухне. Мальчик улыбнулся, довольный своей расторопностью, и неспешно повел нас между разделочных столов, над которыми вперемежку сушились ножи, сковородки, кастрюли и держатели для столовых приборов.

– Хозяин уже в покоях, – прошептал Лин. – Мама видела, как он туда поднимался.

– Это хорошо, – кивнул я.

Дом спал. Лишь изредка мы слышали, как кто-то ходит на втором этаже, над нами, еще реже до нас доносились голоса от парадного входа.

Из кухни мы вышли на склад. Всюду лежали мешки, свертки, стояли обтянутые дерюгой ящики. Возле одной стены высилась пирамида непочатых бочек с хмелем. Громбакх нежно провел по ним ладонью.

Здесь было зябко. Я понял, что под полом – лéдник. Там, должно быть, хранили мясо и все молочное. У Орина оказались хорошие запасы. Если бы туман поглотил Багульдин, его жители, спрятавшись в домах, вскоре узнали бы настоящий голод, но поделиться с ними едой каменщик едва ли захотел бы.

Вдоль стены, на которой висели инструменты для обработки камня, мы вышли к высокому проему. Он был закрыт портьерами, из-под которых сочился свет.

– Нам сюда. – Лин показал мне и Миалинте невысокую дверцу в стене.

– А нам дальше, – с дрожью в голосе служанка показала на портьеры. – Другого пути нет.

Мы коротко простились. Я в последний раз взглянул на Тенуина, Громбакха и Теора. Мы были знакомы не так давно, но я неожиданно почувствовал, что переживаю за них. Оставалось надеяться, что они доберутся до пленных фаитов без проблем.

Охотник подождал, пока мы с Миалинтой и Лином скроемся в темном проходе, и затворил за нами дверь. Кивнул следопыту. Тот медленно раздвинул портьеры. Выглянул. Махнул рукой Теору и Громбакху, призывая их следовать за ним.

Благодаря карте, составленной Лином и Рилной, Тенуин хорошо запомнил расположение комнат, так что попросил служанку остаться в этой части дома. Поручил ей караулить из-за портьер, прислушиваться к тому, что происходит, а при необходимости подбежать к наемникам и отвлечь их – сказать о вооруженных людях, которых она якобы видела на заднем дворе. Чепчик скрывал ее золотые волосы, и никто не должен был заподозрить обман.

Мы с Миалинтой и Лином поднялись по узкой винтовой лестнице на третий этаж и теперь шли по коридору к приемному залу. Мальчик указывал путь.

На неоштукатуренных стенах из карнальского кирпича виднелись крепления для светильников, но сейчас, ночью, они пустовали. Никого из слуг мы не встретили и радовались этому, так как не знали, что делать при такой встрече – нельзя же было просто убить неудачливого свидетеля, но и отпускать его было опасно, он мог поднять тревогу.

Неотшлифованные плиты потолка виднелись высоко над нами, терялись в темноте, лишь изредка в желтых отблесках показывая свою морщинистую поверхность. Подсвечник в руках Лина дрожал. Мальчик явно волновался. В какой-то момент замедлил шаг, прикрыл огонь рукой. Стал вслушиваться.

Из-за стены справа доносились голоса, но Лина явно интересовало что-то другое. Мы с Миалинтой не стали его торопить. Сами тоже прислушались к тишине коридора.

Лин теперь шагал до того осторожно, что я невольно потянулся к рукояти меча. Подумал, что здесь от него будет не так много толку. Сложно размахивать клинком в коридоре, ширина которого едва достигает шести локтей, к тому же в темноте.

Мальчик плотнее загородил свечу. Всем телом подался вперед, будто так надеялся что-то разглядеть в сумерках.

– Что там? – не выдержав, прошептал я и подумал, что мы напрасно отказались от помощи гвардейцев. С ними было бы спокойнее – и нам с Миалинтой, и следопыту с его крохотным отрядом.

Тем временем Тенуин, Громбакх и Теор по-прежнему стояли в сумрачном закутке, куда вышли из-за портьер. Слева от них на второй этаж поднимался широкий марш парадной лестницы, в ее тени они сейчас и прятались. Справа тянулась стена с инструментами.

Из этого укрытия просматривалась лишь треть парадного зала и входные двери. Слышались тихие голоса.

– Наемники, – прошептал Теор.

Громбакх кивнул.

Парадный зал был хорошо освещен пирамидальной люстрой из скрепленных цепями каменных обручей. По каждому из обручей шел желоб, в него заливали масло, перемешанное с ольтанской солью, отчего огонь держался ровным светло-зеленым кольцом и почти не коптил. Кроме того, по обе стороны от входных дверей стояли шандалы, на пять свечей каждый.

– Кого-то ждут? – удивился охотник.

Служанка говорила им, что ночью парадный зал едва освещен сторожевыми светильниками. К подобной иллюминации Громбакх не был готов.

– Надеюсь, не нас, – отозвался Теор.

Карниз парадного зала тянулся лепниной из тесных рядов пляшущих, держащихся за руки воинов. По стенам спускались богатые полотнища с гербами Багульдина и рода Торгорда. В углах на резных постаментах возвышались статуи самого Орина и основателя его рода. Каменный пол был украшен разноцветной стеклянной мозаикой. Но все это убранство сейчас интересовало Теора меньше всего. Он только прислушивался к шагам патрульных и держал руку на кнутовище, готовый в любой момент снять хлястник с пояса и пустить его в дело.

Следопыт прокрался вдоль лестницы. Поднял голову над каменной тетивой, выглянул из-за балясин. Замер.

Нужно было проскользнуть в зал справа. В обычную ночь это не вызвало бы затруднений, но сейчас, при полном освещении, задача усложнилась.

Судя по карте Лина и по словам служанки, в том зале стояли стеллажи с каменными поделками. В углу было место для отдыха с диванами. Рядом с ними – дверь в подвал.

Тенуин высунулся еще дальше. Уже почти влез на стяжку между балясин. Потом резко отдернулся назад. Успел разглядеть двух арбалетчиков на площадке второго этажа.

В любую минуту все задуманное следопытом – то, для чего он вызвал фаитов из Подземелья, – могло прийти в действие. Нельзя было медлить. Когда все начнется, проскочить здесь не удастся. К этому времени нужно будет уже сидеть за диванами.

Тенуин не шевелился. Высчитывал шаги наемников. Потом поднял руку. Сжал кулак. Стал по одному разгибать пальцы. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Расправив ладонь, чуть дернул ею. Громбакх прошептал Теору, что это означает опасность:

– Прямая ладонь – нас увидят. Кулак – можно бежать. Пальцы – отсчет перед тем, как нас будет видно. Понял?

– Да.

– Повтори.

– Я же сказал, что понял.

– Смотри мне…

Когда Тенуин вновь показал кулак, Громбакх кинулся вперед. Теор сжался – ему казалось, что сапоги охотника грохочут на весь дом. Сверху послышались голоса. В них не было тревожности. Простой разговор двух заскучавших патрульных. Они ничего не заметили. Громбакх скрылся за поворотом.

Теор не сомневался, что пробежит освещенную часть зала с большей легкостью. Даже улыбнулся, предвкушая это испытание.

Ждал команды. Присел, чуть расставив тонкие ноги, готовый сорваться с места.

Следопыт долго держал ладонь открытой, затем сжал кулак.

Теор побежал.

Он еще не приблизился к границе света, как следопыт резко, без отсчета, распрямил ладонь. Теор едва успел остановиться, откинулся на спину, при этом заскользил и, выставив под себя руки, упал навзничь. Лезвия хлястника тихо лязгнули о стеклянную мозаику.

Засучив руками и ногами, Теор по-паучьи, не переворачиваясь на живот, отполз назад. Встал на колени и с недовольством посмотрел на Тенуина. Того случившееся ничуть не взволновало. Он по-прежнему выглядывал из-за стяжки, слушал шаги и вел отсчет.

Кулак.

Теор вновь бросился вперед.

Не осматриваясь, не глядя на лестницу, чуть скользя на гладкой поверхности пола, срезал освещенную часть парадного зала, пролетел за угол и едва сдержал возглас – прямо на него было направлено лезвие тяжелого двуручного меча…

– Что там? – вновь спросил я, всматриваясь в темноту.

– Ничего, – неожиданно бодро ответил Лин и быстрее зашагал вперед.

Вскоре мы с Миалинтой поняли, что именно взволновало мальчика. Рядом был поворот в людскую комнату – место, где слуги, ожидая распоряжений от хозяина, могли находиться даже ночью. В комнате никого не оказалось. Простая деревянная мебель, керамический рукомойник, стопки полотенец и посуды на столе. И небольшой колокольчик на стене.

– Далеко? – спросила дочь наместника.

– Уже близко, – на ходу ответил мальчик.

Мы прошли несколько дверей, обозначенных в стене тонкими, едва приметными линиями света. За стеной теперь было тихо.

По словам служанки, дверь в покои Орина ночью стерегли два наемника. Они приходили в полночь. На рассвете их сменял новый караул. Рассчитывать на то, что они уснут, не приходилось. Но Рилна заверила нас, что наемники ведут себя беззаботно – ведь никто и никогда не пытался напасть на Орина.

– Сидят себе, тихо играют в кости. Чего им еще? Говорить нельзя – хозяина разбудишь. А развлекать-то себя надо.

От стенного прохода до покоев Орина было не больше пяти шагов. Мы с Миалинтой рассчитывали воспользоваться неожиданностью своего появления. Оглушить наемников. Затем постучать в двери, которые каменщик запирал изнутри. Сказать, что получили срочное извещение от Зельгарда. Когда Орин откроет – схватить его, связать. Или убить…

– Пришли, – прошептал Лин.

Мы прислушались. Тихо.

Я нащупал на двери ручку. Бережно потянул на себя. Чувствуя, как нарастает скрип, замирал. Затем продолжал тянуть. Под ноги постепенно разливался желтый свет. Он проникал через портьеры, прикрывавшие дверь.

– Жди здесь. – Миалинта шепнула Лину и тут же испуганно схватила меня за плечо.

Приближались шаги и голоса. С каждым мгновением они звучали все более отчетливо. Вскоре можно было разобрать отдельные слова.

Кто-то вошел в зал.

Я узнал говоривших.

Орин и Зельгард.

Что бы там ни происходило, это могло помешать нашим планам. Мы не рассчитывали встретить коменданта, да и каменщик, судя по всему, так и не лег спать, несмотря на все заверения Рилны.

Я протянул руку – хотел выглянуть за портьеру, но Миалинта меня остановила. Показав на ухо, предложила вначале послушать.

– Можно хоть сейчас. – Зельгард закончил фразу, начатую еще в дверях.

– Хорошо, – глухим басом ответил Орин.

– Ты уверен, что нам этого хватит?

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным.

– Вот это мне и не нравится. Я привык все просчитывать.

– Решил просчитать туман? – усмехнулся Орин.

– Меня больше интересует настроение фаитов. У этой мерзости настроение меняется слишком быстро.

– Ничего. У нас было время отобрать лучших. Они верят. Это главное.

– Хорошо, если так. И да… Я отправил в Горлин небольшой отряд.

– Какой еще отряд?!

– Своих людей.

– Это зачем?

– На случай, если мы будем возвращаться.

– Я же сказал: обратной дороги не будет! – прогремел Орин.

Несколько мгновений тишины.

Я испугался, что нас обнаружили, однако Зельгард только сдавленно проговорил:

– Я просчитываю все варианты. Даже такой вариант, что мы вернемся в город. Не стоит сжигать мосты, которые пригодятся при отступлении.

– Вот поэтому ты и попал сюда, – усмехнулся Орин. – Всегда готов к отступлению.

– Не стоит так говорить, – уже совсем тихо ответил Зельгард.

В его голосе слышалась злость.

– Ладно. Я тебе так скажу. Поздно метаться. Мы сделали свой выбор.

– Да. Сделали. И мои люди в Горлине проследят, чтобы ты не ушел без меня.

Орин рассмеялся глубоким басом. Вдохнул и на выдохе с явным наслаждением протянул:

– Боишься, что я без тебя отправлюсь? Напрасно. Ты мне пригодишься.

– Осторожнее.

Миалинта коснулась моей руки и прошептала одними губами:

– Куда они собрались?

Я только пожал плечами.

– Ты проследишь, чтобы казнь состоялась, – уже мягче проговорил Орин. – Город должен стать сумеречным. Убедись, что все сработало. Убедись, что эта шебурха забьется в своих кузнях и начнет выдвигать створки. И путь откроется.

«Путь откроется…» Внутри зрело раздражение. Я не понимал, о чем они говорят. И не было времени как-то обдумать услышанное. Мы явно не знали чего-то важного. И я ошибся. Орин не планировал спасать город в последний момент. Он хотел его погубить. И Зельгард хотел того же. Но зачем?

Я осторожно отстранил край портьеры. Выглянул.

Приемный зал был небольшим, такой можно пересечь в десять шагов. Затянутые серебристым бархатом стены. Щиты и скрещенные алебарды в простенках между двухсветными окнами. Монолитные светильники, вырезанные из шаров карнальского камня. Ковровые дорожки. Диваны с широкими подлокотниками. Зельгард, Орин. Два наемника перед входом в покои каменщика стоят навытяжку. И два стражника возле открытых дверей справа. Шесть человек. Слишком много.

Комендант был в уже знакомых мне ламеллярных доспехах из кожи наргтии. Высокий, чуть сгорбленный, он стоял ко мне боком, и я хорошо видел шрам, рассекавший его правую щеку.

Орин был одет в просторный путевой костюм. Его желтая борода, как и волосы на голове, были стянуты в тяжелый пучок. Каменщик явно собирался в дорогу, и это удивляло больше всего.

– Тирхствин может опять перенести казнь, – обронил Зельгард.

– Плевать. Отдай приказ убить всех.

– И Тирхствина? – усмехнулся комендант.

– Да, – серьезно ответил каменщик. – Это уже мелочи. Он все равно обречен. Каждому пусть воздастся.

– Я найду другой способ.

– Ах да! Ты же у нас заботишься о мостах. Твое дело. Главное, чтобы все фаиты были мертвы. Все.

Комендант небрежно сложил руки в прощальном пожатии и быстрым шагом вышел в открытые двери. Стражники ушли вслед за ним.

Это был наш шанс. В зале остались каменщик и два наемника. Трое. Уже проще. Орин в любой момент мог уйти. Я уже потянул портьеру, но услышал шаги. Сюда опять кто-то шел.

В дверях появился невысокий старичок. Судя по всему, распорядитель.

– Позвольте?

Орин стоял возле окна, спиной к нам. Всматривался в ночь. Раздраженно постукивал тяжелыми пальцами по резной раме.

Так и не дождавшись ответа, распорядитель приблизился к каменщику. Тоже встал спиной к нам.

– Что там? – недовольно пробасил Орин.

– Пришли новые фаиты.

– Сами? – удивился каменщик.

– Да. Сказали, что их привел слух об убежище.

Я с улыбкой посмотрел на Миалинту. Она сдержанно кивнула мне в ответ. План Тенуина пришел в действие. Осталось совсем немного.

– Я сказал, чтобы их отправили в подвал.

– Скажи, чтоб их убили.

– Но вы сами говорили…

– Убить, – спокойно повторил Орин.

– Слушаюсь. – Распорядитель поклонился.

Миалинта в отчаянии схватила мою руку. Секундное промедление. Я судорожно соображал, что предпринять. Наш план неожиданно дал трещину. Если распорядитель выйдет из приемного зала, все рухнет.

Прежде чем я понял, что происходит, Миалинта рванула вперед.

– Стой! – выдохнул я, хотел уцепить ее за рукав, но не успел.

Фаитов, о которых доложили Орину, уже провели от внешних ворот к веранде. Теперь они поднимались по лестнице к парадным дверям и боязливо поглядывали по сторонам. Знали, что рискуют жизнью, что в случае неудачи проведут последние дни в рабстве. Однако понимали, что от них сейчас зависит многое.

– Сюда, – улыбнулся им один из наемников.

– В дом? – удивилась девушка-фаит, та самая, что сопровождала меня в тумане.

– Да, конечно. Вход в убежище через подвал.

– Это правильно, – кивнул Шверк.

– Так безопаснее всего, – поддакнул Швик.

Все трое только час назад вернулись из Подземелья. Они сами вызвались добровольцами, когда гвардейцы рассказали им о том, что происходит, и о задаче, которую поставил им следопыт. Собственно, задача, хоть и была опасной, но оставалась предельно простой. Требовалось лишь постучаться в главные ворота Орина, сказать патрульным, что их привели сюда слухи об убежище для фаитов, затем разыграть радость от того, что их приняли, и покорно спуститься в подвал…

– Там какой-то шум. – Громбакх выглянул из-за дивана.

– Начинается, – кивнул Теор и с недовольством посмотрел на каменную статую, которая так напугала его своим двуручным мечом.

Таких статуй в зале было много. Они возвышались на невысоких деревянных постаментах и для надежности были привязаны к балкам стеллажей. Стеллажи в свою очередь широкими рядами стояли по всему залу. На них хранились заготовленные к ярмарке изделия. Самые хрупкие лежали в ящиках с древесной стружкой.

Спуск в подвал начинался рядом с диванами. Тенуин успел обследовать обитую железными полосами дверь – ни замочной скважины, ни ручки. Все, как говорила Рилна. Из-за двери глухо доносились голоса караульных наемников. Проникнуть туда было бы трудно. Оставалось надеяться на фаитов. И вот в приемном зале раздались знакомые голоса портных:

– Правильно сделали, а то уже второй день бродим.

– Мы бы и раньше пришли, но только сегодня узнали.

– Проходите, проходите.

– Туда?

– Да.

– Там склад?

– Временный. Проходите.

В зале со стеллажами горело лишь два светильника, поэтому все тонуло в сумерках. Тени от статуй грозно стелились по мозаичному полу.

Голоса приблизились. В зал вошли два наемника с подсвечниками. За ним шли Швик, Шверк и девушка-фаит.

– Скоро все забудется, – спокойно говорил один из наемников. – Там таких, как вы, много.

– Это каких?

– Таких же беглых. О вас позаботятся.

– А почему Орин помогает…

– Таким, как мы?

Громбакх, лежавший за диваном, тихо вздохнул. Портные напрасно затеяли эти беседы. Нужно было просто войти в дверь. Охотник посмотрел на Тенуина. Если близнецы и дальше будут так трепаться, условный сигнал может затеряться в их голосах. А ведь весь спектакль и был задуман с этой единственной целью.

– Наш хозяин… – замялся наемник и продолжил уже не так приветливо: – У него есть свои причины. Он и раньше всем помогал.

– Это кому?

– Что-то я не слышал.

Громбакх нахмурился еще сильнее. Понимал, что, если дело так пойдет и дальше, придется им выскочить из-за диванов и, пока дверь будет открытой, ломиться в нее с боем.

Но портные, к счастью, затихли. Девушка за все это время вовсе не произнесла ни слова.

Два удара, пауза, один удар, еще один, три быстрых удара.

– Что? – послышалось из-за двери.

– Новенькие.

Заскрежетали засовы.

– Ну вот. Заходите, убедитесь сами. Чуть позже я к вам загляну. Посмотрю, как вы устроились.

Когда дверь в подвал захлопнулась, наемник процедил:

– Мерзость…

План сработал! Оставалось вызволить пленников.

Едва шаги наемников удалились в парадный зал и там стихли, охотник встал. Тенуин бесшумно подошел к двери. Прислонился к ней. Прислушался. Повернувшись к охотнику, показал два пальца. Громбакх молча кивнул в ответ и развернул плечи.

Теор, раскрутив кнут, замер возле стеллажей и поглядывал в сторону парадного зала.

Следопыт постучал – два удара, пауза, один удар, еще один, три быстрых удара – и плавно отошел в сторону.

– Что?!

– Новенькие, – ответил Тенуин.

Теор с удивлением обернулся. Следопыт точно воспроизвел голос наемника, который только что разговаривал с близнецами.

– Опять? Откуда они у вас там лезут?!

– Открывай!

Вновь заскрежетали затворы.

Дверь стала отворяться наружу. Громбакх дернул ее на себя – помог открыться нараспашку. Перед ним оказались два наемника. Они растерянно смотрели на охотника.

К этому мгновению Орин должен был лежать мертвый или связанный. Ни того, ни другого еще не случилось. Когда Миалинта рванула вперед, через портьеры, я был вынужден последовать за ней.

Девушка на ходу выхватила один из ножей и метнула его в спину распорядителю. Тот вскрикнул, неловко выгнулся и повалился на колени. Следующий нож предназначался каменщику, но Орин успел обернуться. Выставил руку. Нож скользнул по рукаву и угодил в окно.

– Ах ты погань… – прошипел Орин, узнав Миалинту, которая уже неслась к нему с конрой в руках.

– Куда?! – шепотом крикнул я, когда заметил, что Лин выскочил вслед за нами.

Не было времени заниматься мальчиком.

Обнажив меч, я ринулся к наемникам, которые все еще растерянно смотрели на то, что происходит в зале. На их лицах застыло глупое, сонное удивление. Первый медленно, будто проталкиваясь через воду, опустил руку на рукоять меча. Потянул за нее. Клинок не выходил из ножен. Второй вовсе не шевелился. Так и стоял с приоткрытым ртом.

Распорядитель, захлебываясь стонами, лежал на животе. Извивался, тянул руки себе за спину, к ножу.

Орин, не отрывая взгляда от бегущей на него Миалинты, попятился и столкнул вазу. Ваза упала на лежавшего распорядителя, отчего тот вскрикнул. Это вырвало каменщика из замешательства. Он бросился вдоль стены.

Миалинта ударила. Лезвие просвистело в воздухе.

Орин бежал, роняя за собой вазы и тумбы с каменными изваяниями. Сорвал со стены алебарду. Перехватил древко и приготовился сам пойти в атаку.

Первый наемник так и не сумел выхватить меч из ножен. Когда я замахнулся, он, прикрывая руками лицо, опустился на колени.

– Нет!

Лезвие наполовину отсекло ему кисть и оставило короткую рану на лбу. Брызнула кровь. Наемник повалился на пол и застыл в неестественной позе, широко раскрыв рот и глаза. Смотрел на повисшую на сухожилиях кисть и старался отвести руку как можно дальше от себя.

Второй наемник обнажил меч. Испуг на его лице сменился злобой. Ударил. Я парировал. Ударил еще раз. Я отскочил на шаг в сторону и, поймав момент, притворился, что с коротким замахом готовлюсь рассечь ему грудь, а сам ткнул под набедренник. Тычок получился слабым, но я почувствовал, как порвалась ткань, как металл проник под кожу. Наемник, осев на раненую ногу, выставил меч – готов был сражаться до последнего, но его вновь охватил страх. В это мгновение первый наемник закричал грудным, рвущимся голосом.

Орин широкими взмахами отгонял Миалинту. Девушка никак не могла к нему приблизиться. Бросила еще один нож, но тщетно. Крутила в руках конру, ждала подходящего момента.

– Стража! – громыхнул Орин. Он только сейчас окончательно пришел в себя. – Стража!

Понимая, что нельзя терять ни секунды, я оставил раненых наемников и побежал к Миалинте. Увидев это, Орин выругался, прорычал что-то и хищно покосился на дверь. Понял, что не успеет добежать. Я уже обходил его сзади.

– Брось, – процедила дочь наместника. – Мы все знаем.

– Что вы знаете…

Каменщик махнул алебардой и в этот раз выпустил ее из рук – она, вращаясь, полетела в Миалинту.

Орин еще раз взглянул на меня, но не решился прорываться к выходу из зала и кинулся к дверце в застенный коридор для слуг.

Алебарда глухо упала на ковер. Первый наемник все кричал – прерывисто, сбиваясь на стоны и бормотания. Второй лежал на полу, зажимал бедро. Рана была легкой, почти не кровоточила, но наемник даже не пытался встать.

– Лин… – выдохнула Миалинта.

Мальчик все это время стоял в портьерах, испуганно следил за нами. Орин заметил его. Сгреб в охапку. Выхватил из-за пояса тонкий стилет с фигурной рукояткой.

– Еще один шаг, – прохрипел он.

Мы замерли в нерешительности.

Орин опять покосился на выход. Никто не торопился ему на выручку. Выругался. И вместе с мальчиком скрылся за дверью. Портьеры тяжело закрылись за ними.

Мы так и стояли на месте, не зная, как поступить.

Каждая секунда ожидания ударяла глубокой пульсацией в голове.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Нужно что-то делать.

Из соседних комнат донеслись голоса. Топот. Приближались наемники. Нельзя было рисковать.

Дверь в коридор запиралась только снаружи. Изнутри не было засова. Я это хорошо помнил. С ходу ударил ногой. Дверь распахнулась. Никого. Выставив клинки, мы забежали в темноту. Вдалеке быстро удалялся свет. Орин со светильником. На полу лежал Лин. Перепрыгнув через него, Миалинта бросилась за каменщиком.

Я склонился к мальчику.

Хотел помочь ему встать.

Старый наплечник из «Хозяйника Анаэллы» оторван. Едва держится.

– Давай, нужно уходить.

Подхватил мальчика и почувствовал теплую, липкую влагу.

Лин был в крови. Безжизненное, обмякшее тело…

– Вы куда? – Наемник с удивлением смотрел на охотника.

– Мы сюда.

Громбакх шагнул вперед и с двух рук двинул наемникам в лицо – тяжелые, гулкие шлепки. Наемников отбросило навзничь. Один упал без чувств. Второй с хрипом потянулся за мечом. Повторный удар его окончательно успокоил.

Тенуин и Теор заскочили внутрь. Закрыли за собой дверь.

Все вместе побежали вперед по коридору. Две двери. Распахнули. Пустые комнаты. Дальше. Лестница. Спустились по ней и оказались в темном просторном помещении. Мастерская.

Теор что-то сказал Громбакху, но охотник его не услышал и тогда вдруг понял, что они оказались в тумане. В настоящей мгле Хубистана. Орин впустил ее в Багульдин задолго до того, как она преодолела городские стены. Все наши подозрения оправдывались.

Здесь горели сразу три люстры, вдоль стен высились шандалы, а на тумбах – подсвечники и отдельные толстые жировые свечи. Несмотря на это, в подвале было по-вечернему сумрачно.

Всюду лежали расколотые глыбы камня. В ряд стояли рабочие столы. Под столами тянулись цепи. Пол был усыпан белой крошкой, на которой виднелись отпечатки босых ног. На столах и стеллажах лежали заготовки и неоконченные статуэтки и барельефы.

На деревянных панелях висели молотки, колотушки, болванки всевозможных размеров – с бойками и без, с широкими и узкими головками. Под ними – резцы, пробойники, долóта и прочее, что требовалось каменщикам в их работе. Отдельными стопками лежали ветоши и матерчатые фартуки.

Возле дальней стены высились трехуровневые деревянные нары, на которых лежали плененные фаиты. Цепи с них не снимали даже на время сна.

Слева, у низкого столика, по которому были разбросаны игральные кости, стояли два наемника. Окруженные куполом ясности, они били Швика и Шверка. Портные не сопротивлялись. Лежали на полу и прикрывали лица руками. Девушка-фаит, обхватив колени руками, сидела у одной из бочек, заменявшей наемникам табуреты, и затравленно смотрела на портных.

Наемники о чем-то переговаривались. Из-за тумана не заметили, как сзади к ним подошел Громбакх.

Увидев, что они делают с близнецами, охотник потянулся за топором на спине. Тенуин остановил его руку. Громбакх нехотя кивнул и отошел в сторону. Два коротких взмаха выносными клинками, и наемники неуклюже распластались на полу.

Теор с Громбакхом подбежали к нарам. Стали будить пленников. Те нехотя просыпались. Они были ослаблены, измучены. Их кожа потемнела и едва приметно испускала туман – так дымит влажная одежда, вывешенная возле костра. Лишь от немногих исходило слабое свечение, рассеивавшее туман.

Пришлось повозиться, чтобы сбить кандалы. Фаиты не сразу поняли, что происходит, но, когда увидели, как их ноги освобождаются от цепей, оживились. Принялись разминать почерневшие запястья и щиколотки. Хватали инструменты для защиты. Что-то говорили, но их не было слышно.

Не меньше сотни пленников. Многие так ослабли, что идти самостоятельно не могли, им помогали другие.

Нужно было торопиться. Громбакх понимал, что вырваться такой толпой из дома можно только одним стремительным рывком. Справиться с патрульными у веранды и двумя арбалетчиками на втором этаже было нетрудно. Но если сбегутся остальные наемники, начнется резня.

Поднялись по лестнице. Торопились, оседали на ступени, поднимались и шли дальше.

Вскоре весь коридор, ведущий к залу со стеллажами, был заполнен фаитами. Они принесли туман с собой. Их обессиленные тела по-прежнему парили. Все в одинаковых холщовых робах. Одинаково острижены. С черными синяками на лицах, с загнившими ранами на руках и ногах.

Тенуин приблизился к двери. Прислушался. В зале было тихо. Многие двойники воспользовались промедлением и опустились на пол. Самые крепкие стояли, прислонившись к стенам.

Громбакх снял со спины топор. Оскалился и громким шепотом – так, чтобы слышали все пленники – сказал:

– Бежим вместе! Помогайте тем, кто отстал. До вашей свободы – сотня шагов! Считайте каждый из них! Не разбегайтесь по сторонам. Все вместе, во всю прыть – к главному входу. В дверях не давите друг друга! Мы никого не оставим. И бегите к дороге, прячьтесь в тумане. Главное, вырваться из дома. Там нас встретят.

– Кто? – прошептал один из фаитов.

– Гвардейцы.

– Они же нас всех перебьют…

– Нет. Наместник узнал, что тут творится. Вас всех отпустят.

– Куда?

– Да куда хотите! – в раздражении бросил охотник. – Все. Выходим.

Тенуин рванул засов. Распахнул дверь.

Тем временем мы с Миалинтой бежали за Орином. При всей своей грузности каменщик оказался на удивление проворным. Поспеть за ним было трудно. Путь осложняла темнота. Я то и дело ударялся плечом о стены, спотыкался на стыках каменных плит. Опасался, что Орин выскочит в какое-нибудь соседнее помещение, но он бежал только вперед. Затем пропал из виду – стал спускаться по лестнице. Нам пришлось чуть замедлить шаг и дальше продвигаться на слух.

Миалинта торопливо вышла из коридора первой, я – следом. Знакомое место. Выглянули из-за портьеры. Увидели, как зал наполняется десятками измученных, источающих туман фаитов.

– Сработало, – прошептал я.

Слышался рев Громбакха, крики людей.

– Бежим, – позвала Миалинта.

Нужно было нагнать Орина. Он наверняка увидел творившееся в парадном зале и побежал через кухню к черному ходу. Мы поторопились к складу с лéдником. Там уже горело несколько светильников, и я догадывался, что нас могут поджидать.

Путь преградил наемник. Темное, одутловатое лицо. Равнодушный, сосредоточенный взгляд. В ногах лежали пустые одежды. Я узнал чепчик и передник Рилны – вернее, ее фаита. Значит, она сдержала слово, постаралась отвлечь стражу. Ей это почти удалось…

Миалинта на ходу, не задумываясь, ударила конрой. Лезвие лязгнуло о выставленный секач. Наемник навалился, оттолкнул девушку и тут же, с подъема, полоснул воздух. Миалинта успела сделать шаг назад, но потеряла равновесие. Я поторопился ей на помощь, с широким замахом ударил мечом, больше стараясь напугать, чем ранить. Наемник без затруднений увернулся. Меня занесло вперед. Взметнулся секач. Я не успел выпрямиться, но выставил клинок. От удара дрогнула рука. Нужно было отскочить, но наемник, чуть отклонившись назад, со всей силы пнул меня в живот. Тяжелая гронда со стальными набойками. Охнув и согнувшись, я пятился назад и упал навзничь. Меч звонко ударился о стеклянную мозаику пола и выскочил из руки. Я судорожно пытался его нащупать. Никак не удавалось восстановить дыхание.

С утробным стоном Миалинта ударила сбоку. Наемник, развернувшись к ней, парировал удар. Отступил в мою сторону. Еще один удар, теперь сверху. Наемник проворно выставил секач, но не учел, что лезвие конры загнуто, и острие самым кончиком мягко вошло ему в темя. Наемник дрогнул. По его лицу побежали темные струйки крови. Миалинта обхватила рукоятку двумя руками и навалилась всем весом, стараясь вогнать лезвие глубже. Наемник пятился.

Глубокая дрожь волнами изгибала его тело. Оскалился от боли и злости. Кровь лилась на лицо, превратив его в лоскутную маску.

Мой удар сзади прервал сопротивление наемника. Он, неловко подогнув ноги, упал, Миалинта едва не выронила конру, острие которой застряло в голове противника. Отдышавшись, не говоря ни слова, вырвала лезвие и побежала дальше. Я последовал за ней.

Фаиты тем временем, кашляя туманом, выбегали и выбегали в парадные двери дома. Одежда на них расползалась, оголяла потемневшую, покрывшуюся струпьями грудь. Падали, торопились по телам друг друга, цеплялись, дергались, стонали. Швик и Шверк призывали успокоиться, помогали упавшим, проталкивали их дальше.

Снаружи, в ночном полумраке, их защищал Теор. Размахивая хлястником, не давал подойти трем патрульным. На земле лежал убитый наемник с окровавленной шеей. Кнут взметался в воздух, взлязгивал острыми лезвиями. Патрульные растерянно смотрели на побег пленников и переглядывались. Нападать на Теора не торопились. По очереди выступали вперед, но быстро отходили, прятались за колоннами.

По всему дому послышались крики. Где-то наверху ударил тревожный колокол.

Шверк помогал обессилевшей девушке, когда ее сразила стрела. Арбалетчики. Они прятались на площадке второго этажа, выглядывали из-за тяжелых каменных тумб и стреляли по беглецам.

Громбакх, с топором в одной руке, подхватил второй убитого Тенуином наемника. Обливаясь чужой кровью, с рычанием бросился к лестнице. Прикрываясь телом, как щитом, побежал на пролет. Арбалетчики увидели его. Три стрелы вошли в спину и плечи мертвого наемника. Одна стрела полоснула охотника по ноге.

В дверях обеденного зала на втором этаже показался Зельгард. Остановился. Нахмурился. Коротко скомандовал что-то своим стражникам. Те обнажили мечи.

– Давай! – рявкнул комендант.

Стражники, оживившись, пошли вперед.

На площадку выскочил Громбакх. Охотник бросил мертвого наемника, из спины которого торчали стрелы, на ближнего арбалетчика. Подбежав к нему, ударил древком топора в голову, тут же свободной рукой схватил за ворот, резко дернул к себе, развернулся, и стрела, пущенная вторым арбалетчиком, угодила первому в поясницу. Громбакх хотел использовать раненого вместо нового щита, но тот кричал, извивался, дергался. Второй наемник торопливо вставил ногу в стремя арбалета и натягивал тетиву. Сбивался из-за спешки. Пот разъедал глаза. Зрение помутнело. Короткий свист. Арбалетный болт, пущенный Тенуином с первого этажа, угодил ему в плечо. Тупой, болезненный удар, будто по нему стукнули молотом. Глухая пульсация. Кровь. Несмотря ни на что, продолжал неверной рукой заправлять стрелу. Стрела соскочила и упала на пол. Потянулся за новой. Перед ним уже стоял Громбакх. Арбалетчик застыл. Увидел покрытое шрамами, щетинистое лицо с темно-фиолетовыми губами. Почувствовал, как его приподнимают за грудки. Страх разрывал тело острой пульсацией. Потом в неожиданной легкости перед глазами мелькнули парапет, потолок и окна парадного зала. Тяжелый удар. Привкус крови и костной крошки на языке. Арбалетчик, замерев, ошалело смотрел на беглецов. Он лежал на мозаичном полу первого этажа и боялся пошевелиться.

Зельгард, увидев, как охотник сбросил наемника, как поднял топор и пошел навстречу двум стражникам, вздохнул. Он не собирался участвовать в этом безумии. Поднял самострел, прицелился, но отчего-то так и не выстрелил. Развернувшись, заторопился в коридор, по которому можно было выйти в южную часть дома.

– Значит, рискнем, – прошептал он. – Каждый сам за себя. Если не успеешь, сам виноват. А я рискну.

Громбакх увидел, что из зала выбегают еще трое наемников. Решил, что пора отступать. Почти все фаиты успели покинуть дом. Больше не было смысла тут задерживаться. Охотник, не оглядываясь, бросился вниз по лестнице.

Двойники падали без сил. Те, кто еще мог двигаться, пробивались сквозь темноту ночи, давили цветы, огибали статуи, капители и прочие каменные изваяния.

Швик потерял из виду Шверка и оказался чуть в стороне от других фаитов. На него напал наемник – из тех, что не решался помешать толпе, но отлавливал всех одиночек. Портной едва успел выставить меч, который подобрал еще в доме. Наемник был выше и сильнее. От каждого удара руки Швика вздрагивали, в плечи била боль. Наемник напирал, однако портной успел выскользнуть в сторону, наугад плашмя ударил по шлему и бросился прочь. Далеко не убежал. Наемник нагнал его, подсек правую ногу. Усмехнулся, услышав, как Швик заскулил от боли. Приблизился. Посмотрел по сторонам. На выручку к лежавшему фаиту никто не бежал, и он решил не торопиться. Вонзил меч в плечо, резко отвел его в сторону, наслаждаясь тем, как кричит, извивается «мерзость». Поставив ногу на грудь фаиту, выдернул меч. Помедлил в сомнении. Наконец ударил по голове. Убедился, что портной не шевелится, и вновь спрятался в тени, надеясь подкараулить кого-нибудь еще.

Большинство двойников бежали к улице. Там уже суетились гвардейцы. Взламывали ворота, освобождая проезд для всадников. Тирхствин сдержал обещание. Он и сам возвышался в седле. Вглядывался в сумрак, стараясь понять, что именно происходит во дворе.

Некоторые фаиты испугались гвардейцев. Подумали, что это ловушка, и предпочли бежать к туману. Там они сбились в небольшой отряд. Решили первым делом уйти как можно дальше от квартала Каменщиков. Шли прихрамывая, тяжело дыша и часто останавливались. Войдя во мглу, чуть оживились. Их было не меньше двадцати человек, но купол над ними собрался слабый, едва приметный.

Фаиты, не разбирая пути, шли вперед. Нужно было скорее выбраться со двора. Наткнулись на людей и остановились. Подошли ближе. Увидели меня и Миалинту. Мы с обнаженными клинками стояли над Орином. Тот лежал на земле. Из его правой ноги сочилась кровь. Каменщик только что вырвал из бедра нож. Скалился, говорил сиплым басом. На двойников не обратил внимания. Смотрел только на меня. Когда нас накрыл, пусть слабый, но все-таки ощутимый купол ясности, его слова загремели во всю силу.

– Эрин? Эрин?! – кричал он. – Плевал я на этого сопляка! Мне нужен был ты! Только ты!

– Я?

– Да, хангол, и не строй удивленную рожу, будто не понимаешь. Я думал, ты сам уже ушел, не дожидаясь, пока город станет сумеречным, а теперь ты здесь… Зачем ты вернулся? Ведь ты… ты был на тропе…

Я с удивлением посмотрел на Миалинту. Она, нахмурившись, пожала плечами. Сжимала в руке конру и была готова в любой момент прекратить этот разговор ударом, но я попросил ее не торопиться.

– Ты обманул меня… Обманул! Сам показал дорогу, а теперь… Что тебе нужно?

Казалось, что Орин бредит. Волосы на голове и борода, прежде стянутые в тугие пучки, разметались, взъерошились, перепачкались в крови и грязи.

– Я тебя не понимаю.

– Конечно… Явился ко мне со своей металлической рукой… Рассказал про туман, а теперь не понимаешь? Что ты на самом деле задумал? Зачем?!

Я вздрогнул. Вспомнил, как в видениях – там, в землянке Мурдвина – моя кисть покрывалась таким же металлом, из которого был сделан браслет.

– Отпустите меня! – В голосе Орина прозвучало отчаяние. – Просто дайте уйти.

Я только сейчас догадался, что каменщик хотел добраться до конюшни. Она была совсем близко. Во мгле просматривалась ее стена.

– Не терпится скорее забраться на трон наместника? – без улыбки, сухо спросила Миалинта.

– Что? – Орин поморщился. – Что?! Ах ты погань! Да что ты понимаешь! Сдался мне твой наместник, и этот город, и все его жители…

– Если так, зачем скупал дома, поля, подворья? – Миалинта усмехнулась. – Зачем устроил этот цирк с убежищем в кузнях? Зачем?! Хотел в последний момент сам спасти город и обвинить отца…

– Дура! Дрянь! Погань! – Орин кричал с такой злобой, что его лицо стало бордовым от натуги. С губ срывалась густая слюна. – Сгнобила себя, а теперь… Да вся власть, все богатство здесь – все это ничтожно в сравнении с тем, что нас ждет там… А ты! Мерзость! Ты не вернешься. Для тебя все кончено. Куда лезешь? Ты не понимаешь… Отчаяние, страх, паника. Они усиливают туман. Что тут непонятного? А эти скоты только и рады паниковать…

– Ты все это делал, чтобы город стал сумеречным? – удивился я.

– Как ты и советовал. – Орин улыбнулся дрожащими губами.

Его глаза блестели безумием. Теперь в этом не было никаких сомнений.

– Что тебе нужно? – спросила Миалинта.

– Просто уйти.

– Куда?

– Куда?! Спроси его! – Орин указал на меня и тут же добавил: – В туман, куда же еще.

– В туман?

– Да. Он… он показал мне, что туман – не тупик, а путь. Причем короткий! Все готово, осталась такая малость…

– Что бы ты там ни задумал, город уже не станет сумеречным, – проговорил я. – Осветленные свободны. Лигур мы найдем и…

– Осветленные! – крикнул Орин и продолжил шепотом: – Ну да. Только от тебя я и слышал это слово. Значит, это точно ты. Хоть и другой… Только ты можешь назвать мерзость осветлением. Отпустите! Что вам от меня надо?!

– Тебя будут судить. – Я склонился к каменщику.

– Ты же сам говорил… И ты был прав. Я видел. Я рискну. Колодцы. Они стоят. Все эти дни мы делали, как ты говорил. Отправляли отряды фаитов. Вглубь, как можно дальше. Колодцы – указатели… Я сам, сам видел! Трещотки, тут не сбиться. Меня ждут. Все готово… Мы ждали только казни, но и пусть, я рискну и так…

Орин в отчаянии зажимал рану на ноге.

– Ты ошибаешься, – с сомнением ответил я. – Мы не могли с тобой говорить. Я и видел-то тебя один раз, на званом обеде.

– Званый обед… – отчего-то усмехнулся Орин.

Откинул голову. Замер. Потом резко перевернулся.

– Оставьте меня! – проорал и, упираясь руками в землю, приподнялся.

Глубоко оседая на раненую ногу, волоча ее за собой, он поплелся в сторону конюшни. Мы с Миалинтой переглянулись.

– Я рискну. Ничего… Путь приоткрылся. И ладно, что не сумеречный… – бормотал каменщик. – Пускай. Уже приоткрылся. Я рискну.

Фаиты все это время молча слушали наш разговор. Но теперь один из них бросился к Орину. Схватил его за рукав. Навалился. Каменщик отмахнулся. Фаит упал. Ему на помощь побежали другие. Я дернулся было вперед, но Миалинта удержала меня.

Двойники повалили Орина. Он взревел. Отчаянно сопротивлялся. Но фаитов было слишком много. Только пятеро остались в стороне.

Пустили в ход инструменты, взятые из мастерской.

Били, рвали, протыкали, рычали от злости.

– Каждому пусть воздастся, – прошептала Миалинта, увлекая меня назад, к дому.

– Постой! Орин…

– Он отправится в Гауры, ковать вечные цепи. Вот и все. Это и есть тропа, которую он выбрал. И никакого тумана. Никаких колодцев.

– То, что он говорил…

– Не думай об этом. Он выжил из ума. Если лигур все это время лежал в его доме… Он наверняка как-то повлиял. А теперь Орин видит, что все потерял, что все его планы рухнули, вот и обезумел. Бежим. Там наверняка нужна помощь.

– Но…

– Здесь все кончено.

Я бы хотел согласиться с Миалинтой, признать, что в словах каменщика было лишь отчаяние и помешательство, но никак не мог забыть его разговор с Зельгардом, не мог забыть его слова про металлическую руку. Впрочем, лигур мог вызвать у нас схожие видения…

Я с ужасом смотрел на то, как фаиты облепили Орина. Как терзают его. Каменщик уже молчал.

Уходя, обернулся в последний раз и заметил, что от конюшни отделился одинокий огонек. Кто-то с факелом выехал на лошади. Остановился, должно быть привлеченный куполом ясности. Но потом резко устремился вглубь тумана. Я не знал, кто это, да и сейчас это было не так уж важно.

Все было в самом деле кончено.

Молчание затягивалось. Миалинта неспешно шла вдоль балюстрады. Изредка поглядывала вдаль на ослабевшую мглу – ее стена еще держалась, но теперь была похожа на обыкновенный туман. По сторонам угадывались темные силуэты скал и величественная тень горного гиганта Багуль-наар. Над Восточными Землями багровым сиянием дозревало закатное солнце.

Миалинта хотела что-то сказать. Я это чувствовал. Она сосредоточенно смотрела на меня, но всякий раз ограничивалась тихим вздохом и продолжала идти дальше.

Я ждал.

Смотрел, как мягко ступают по камню ее сандалии, как ветер тревожит подол юбки. Желтая ткань плетеной рубашки плотно облегала ее грудь. Синяя вышивка на рукавах была простой, без золотых или серебряных нитей, без блеска драгоценных камней, и сейчас не верилось, что Миалинта – дочь наместника, наследник рода Аргоната. Короткая стрижка делала ее совсем юной. Юной и беззащитной. Забываясь, она до сих пор бережно прикасалась к голове, будто на месте срезанной косы ныла едва затянувшаяся рана.

– Думаешь, твой отец будет гордиться? – Я прервал молчание.

– О чем ты? – не сразу ответила Миалинта.

Печаль и задумчивость делали ее глаза еще более красивыми. В жемчужных радужках фаита таилось что-то загадочное, увлекающее в самую глубь мироздания. Хотелось смотреть в них не отрываясь. Никогда прежде я не испытывал подобного. Ее взгляд притягивал, как бездна Подземелья, как бесконечное ночное небо.

– Теперь здесь появится новая плита. – Я показал на аллею Памяти. – А кто-то мне говорил, что любой наместник будет гордиться, если это произойдет в его правление. «Символ преодоленных бед».

– Кто бы это ни сказал, он ошибался.

Я хотел возразить, но осекся. Вспомнил, когда и от кого именно услышал эти слова. Это был другой человек. Теперь уже другой.

– Как все запутано… – проговорил я.

– Ничего запутанного. – Миалинта не поняла меня. – Гордиться можно, когда про аллею все забыли.

– Ты права, – кивнул я.

Вчера в город поднялся первый гонец из Целиндела. Сообщил Городскому совету о скором прибытии эльгинцев и о том, что все отпущенные фаиты без затруднений спустились в низину. Тирхствин сдержал обещание. Выделил каждому из них залоги на обустройство новой жизни, обещал помочь тем, кто остался в Багульдине, а таких двойников тоже было много.

Именно фаиты помогли обыскать дом Орина. В глубине его подвалов они нашли отдельную, наспех выдолбленную комнатушку, в которой и хранился лигур. Он был помещен в большую сферическую решетку, обложен тряпками и обсыпан каменными крошками. На тряпках черной краской были выведены символы, похожие на те, что украшали сам лигур. Почему каменщик хранил его именно так, никто не знал. Лигур оказался скрученной в спираль толстой проволокой, больше похожей на обломок пружины. Фаиты вынесли его в Подземелье и там сбросили вниз. Тирхствин понимал, что эльгинцы не одобрят такой поступок, но готовился уверить их, что иначе туман не отступил бы.

Тогда же выяснилось, что нижний ярус Подземелья Искарута обвалился. Связь с бездниками была потеряна. Я хотел еще раз встретиться с Мурдвином, поэтому попросил Шверка, который помогал наместнику избавиться от лигура, заглянуть к нему. Он выполнил мою просьбу, несмотря на всю опасность. С помощью других фаитов протянул от предпоследнего яруса лестницу к землянке, спустился туда и обнаружил, что она пустует, причем пустует давно – стены осыпались, старую мебель разъела влага. Ни сумасшедшей старухи на цепи, ни пса, ни Сита, ни Мурдвина. Впрочем, Шверк мог ошибиться землянкой – ведь в тот раз он не спускался с нами. Я хотел было проверить все сам, но в последний момент передумал.

Я подробно расспросил портного обо всем, что он видел, затем поинтересовался и тем, что он планирует делать, куда поедет и чем займется. Мы сидели в таверне «Нагорного плеса». Кроме Громбакха, Тенуина и Теора, с нами были сразу три портных – два подлинных и один фаит. Он так же шутил и улыбался, как другие близнецы, но в его глазах была грусть. Шверк тяжело переживал смерть Швика. У него даже голос изменился, он почти не присвистывал на шипящих, отчего слова звучали непривычно спокойно и уныло.

– Да куда ж мне ехать? Я ведь появился, чтобы помочь другим фаитам.

– Мы и сами хотели.

– Но боялись.

– Очень боялись.

– А что теперь? – спросил я.

– А что?! Будет с нами жить.

– Было два брата, стало три.

– Так даже лучше.

– И шуму больше, – хохотнул Громбакх. – Главное, дальше не плодитесь, а то насобираете целый улей.

– Я на самом деле даже рад, – проговорил Шверк-фаит. – Городу все это пойдет на пользу. Багульдин встряхнется. Все эти горячие источники, отдыхающие, здравные поселки – не для нас. Город не должен забывать о своих традициях.

– Традиция крепче камня, – кивнул Швик.

– Согласен, – поддакнул Шверк.

– И это говорят портные! – Охотник ударил кружкой по столу. Из нее плеснуло несколько капель хмеля.

– Костюмы с каменными вставками, украшениями и воротниками – тоже давняя традиция города, – возразил Шверк-фаит.

– Добавь сюда брошки, кринолины из тончайших плиточек карнальского камня, – поддакнул Швик.

– И узорные каменные наплечники, и поддержки для волос, – подхватил Шверк.

– Ладно, ладно! – рассмеявшись, отмахнулся Громбакх. – Я все понял.

– Только эти традиции тоже забываются, – вздохнул Шверк-фаит.

Из дальнейшего разговора я узнал, что портным еще в первые дни тумана предлагали временно вывезти семьи в низину, но они отказались. Решили оставаться в городе до его последней минуты. Их род не был ни славным, ни богатым и все же издавна принадлежал Багульдину. Только сын Шверка уехал в Целиндел с юной женой, но отец его не осуждал, ждал возвращения сейчас, когда мгла отступила.

Пока что в городе изменилось главное – отношение к фаитам. Новые двойники не появлялись, а к тем, кто хотел жить в Багульдине, стали относиться со снисходительным пониманием.

На следующий день после спасения пленных в резиденцию пришла Оэдна, жена Зельгарда. Рассказала, что комендант все это время держал своего собственного фаита взаперти. История оказалась болезненной и неприятной. Фаит Зельгарда хотел одного – убивать. В первое появление он сбежал. Его поймали два дня спустя. К этому времени он успел жестоко убить не меньше двенадцати горожан. Комендант не верил в то, что его двойник настоящий. Называл его мерзостью, обманом. Говорил, что сам никогда ничего подобного не хотел, а поэтому глупо называть фаитов воплощением скрытых желаний. Когда фаит появился в третий раз, Зельгард приковал его к стене в своем подвале и каждый вечер допрашивал. Пытал с таким ожесточением, что крики фаита даже сквозь толстые стены проникали в дом, пугали слуг. Комендант пускал в ход ножи, щипцы, раскаленное железо, стекло – все, что мог придумать, и требовал от фаита одно: рассказать, кто и зачем его подослал. Двойник умирал несколько дней. Но вскоре появился новый.

С каждым днем Зельгард все больше времени проводил в подвале, спускался туда с едва скрываемым предвкушением. Узнав об этом, Оэдна хотела сбежать из дома; ей было жаль мужа, но она едва справлялась с омерзением, которое он теперь вызывал у нее. Так и появился ее первый фаит. Потом – еще и еще, и одного убили на моих глазах, в день моего приезда.

Последний двойник Зельгарда, весь измученный, источающий туман, по-прежнему был прикован к стене. Тирхствин распорядился его освободить, но что с ним делать дальше, не знал. Наместник побоялся оставлять его в городе и решил при первой возможности сдать эльгинцам.

Самого Зельгарда найти не удалось. Судя по всему, именно он в ту ночь добрался до конюшни Орина и сбежал на лошади. Следы привели в село Горлин. Там его ждал целый отряд на двух телегах. Местные жители видели, как из села выехал большой купол ясности. Следы хорошо читались еще десять верст, до окраины Айликменского плато, а потом резко обрывались.

После случая с Зельгардом Тирхствин приказал стражникам и гвардейцам обыскать все дома. Других пленных фаитов найти не удалось. Если они и были, то горожане явно поторопились от них избавиться. Единственный двойник, о существовании которого никто не знал, скрывался в доме Алеандрины, племянницы наместника, однако он был счастлив. Сама Алеандрина считала своего фаита сестрой и говорила, что теперь может спокойно надевать на приемы сразу два разных платья, слушать и говорить в два раза больше, да и сплетничать сама с собой, чем и была весьма довольна. Об этом случае в ратуше и резиденции шутили больше всего. Многие хотели посмотреть на новых сестер, послушать, как они общаются, как смеются над своими же шутками. Обе Алеандрины были только рады такому вниманию.

Муж Рилны, которая впустила нас в дом Орина, вышел из каземата той же ночью, когда мы освобождали пленников. Его встреча с женой прошла безрадостно. Служанке предложили работу в резиденции, но она отказалась – винила всех нас в смерти своего сына и хотела уехать из города. Утешить ее не могли ни вознаграждение от наместника, ни долгожданная встреча с мужем. Смерть мальчика и другие смерти омрачали нашу радость, но мы понимали, что город мог вовсе стать одной большой могилой для всех его горожан.

Вместо Рилны служанкой в резиденцию устроилась девушка-фаит, которая всегда сопровождала меня в тумане, а потом вместе со Швиком и Шверком сдалась наемникам Орина. Мне удалось с ней повстречаться, и я был рад, увидев, что она счастлива тем, как все сложилось, и даже поддерживала отношения с собой настоящей. Ведь из родительского дома она и ушла в надежде на самостоятельную жизнь.

Близнецы-портные, которых теперь было трое, предлагали мне задержаться в Багульдине до ярмарки – Городской совет уже объявил, что этим летом она, несмотря ни на что, состоится. Все изделия, созданные силами рабов Орина, решено было выставить для продажи, а вырученные залоги распределить среди фаитов и пустить на восстановление крестьянских поселений.

Что делать с остальным наследием Орина, Совет не знал. Среди пленников в мастерской оказался фаит Эрина, сын каменщика. Он был едва жив. Другие двойники вынесли его из дома и оставили во дворе. Эрин пролежал там до прибытия гвардейцев. Его кожа вскоре прекратила источать мглу, но он был очень слаб – едва говорил и, кажется, не совсем понимал, что происходит в городе. Сможет ли фаит Эрина наследовать роду Торгорда, Совет решил обсудить после его полного выздоровления.

Я бы с удовольствием откликнулся на предложение портных и посмотрел на возрождение Багульдина, но мне, как и моим спутникам, стоило поторопиться в низину. Теор порывался выехать сразу после избавления от лигура, но охотник и следопыт убедили его, что это может быть опасно. Теор все это время не находил себе места, был, как никогда, хмур и сосредоточен. Чуть ли не каждый вечер спрашивал меня, не забыл ли я о нашем уговоре.

Громбакх хотел скорее выполнить заказ Теора, вернуться в Матриандир, к семилетнему Харату, и заплатить «Приемным сестрам» сразу за три года содержания – обещанная Теором оплата позволяла это сделать. Затем Громбакх рассчитывал провести осень на окраине Деодрельского леса, где по чернотропу можно было охотиться на древорогих минутанов – спрос на их рога был всегда высоким среди травников.

Глядя на Громбакха, я улыбнулся, подумав, что Хубистан станет одной из тех историй, которые он любит рассказывать под хмельную чашу, наравне с Мертвыми лесами Деурии, Саильскими пещерами и песками Саам-Гулана.

Тенуин о своих планах ничего не говорил. Оставался неизменно молчаливым. Ясно было только, что он готовится сполна отработать заказ Теора – найти его брата живым или мертвым.

Радость первых дней быстро померкла. Даже охотник, шумно отметивший победу над туманом, вскоре притих. Он, как и следопыт, опасался, что теперь изменения в Землях Эрхегорда, о которых все говорили в последние годы, станут еще более заметными. Опасался, что напасти, подобные Хубистану, накрыли и другие города. Миалинта его опасения поддерживала. Говорила, что, если власть лигуров ослабеет, сразу обнажатся давние затаенные конфликты: в голос заговорят южане, магульдинцы, нерлиты и другие, им подобные, – все, кто не доволен ойгуром. Оживятся и народы, которые уже приходили сюда с войной в Темную эпоху, а сейчас вынуждены соблюдать условия Пустынных соглашений.

Мысли об этом не покидали дочь наместника даже в счастливый день, когда мы стояли на городской стене – через бойницы парапета наблюдали за исходом фаитов. Туман ослаб, местами рассеялся и отступил за границы Багульдина. Первые отряды двойников подтвердили, что Кумаранский тракт свободен и ничто не мешает продвижению в низину.

Мгла перед городом была изъедена множеством тоннелей. Их оставляли за собой двойники. Больше двухсот осветленных шли к новой судьбе. С узлами, заплечными мешками, котомками. С подводами, груженными утварью, с навьюченными лошадьми. Бондари, мечтавшие увидеть Кумаранские горы. Вдовы, надеявшиеся найти лучшую жизнь в других городах. Сыновья, когда-то бросившие родителей, а теперь, одолев стыд и страхи, возвращавшиеся к ним спустя много лет. Сестры, искавшие своих братьев. Мониты, уставшие от порицаний за пошлины, которые они собирают с продавцов, и решившие поселиться в селе, заняться скотоводством. Сутяжные приставы, мечтавшие изучать музыку, играть на праздниках в больших городах. Художники, искавшие вдохновения. Мясники, скорняки, каменщики, утомившиеся от однообразной работы. Юные и старые мечтатели.

– Хотела бы я знать, как сложатся их судьбы, – вздохнула Миалинта.

– Думаю, все будет хорошо, – улыбнулся я.

– Не знаю… Они фаиты. Их жизнь никогда не будет простой. Мерзость, болезнь, обман. Ведь это придумал не Зельгард. Так сейчас многие относятся к черноитам. Люди не понимают их и поэтому боятся. Боятся новых проявлений лигуров. Наследие Предшественников становится проклятием. За страхом приходит отрицание. За отрицанием приходит ненависть. За ненавистью приходит кровь… Осветленные… Мы даже не знаем, что с ними случится дальше. Внешне они так похожи… – Миалинта потупилась, – мы так похожи на простых людей. Но что, если, как и черноиты, мы утратили часть себя, уступив место кому-то другому, просто сейчас это незаметно? Что, если наши тела и сознание уже не принадлежат нам? Сейчас я этого не чувствую. Но что будет дальше? Через месяц. Через год. Через десять лет. Какими будут наши дети? Быть может, Зельгард прав? Мы – мерзость, зараза, которая теперь начнет плодиться по Землям и со временем заменит людей?

Я с сожалением взглянул на Миалинту. Дочь наместника задумчиво наблюдала за уходящими фаитами. Туман не успевал сомкнуться за ними, и за воротами впервые за долгое время можно было увидеть цветы и травы предместий. Жизнь возвращалась в эти края со своими запахами, красками и звуками.

– Ты все-таки решила уехать? – Я во второй раз прервал молчание во время нашей прогулки с Миалинтой.

Девушка теперь стояла у балюстрады, всматривалась в неровную пелену ослабевшего тумана.

– Я не смогу жить в этом городе…

– А как же Тирхствин?

– Я сделала для него все, что могла. Но чувствую, с каким страхом он обо мне думает. Ему тоже будет легче, если я покину Багульдин. Пришло время что-то менять. К тому же я всегда мечтала путешествовать. Отправлюсь в свой настоящий кухтиар…

Миалинта обернулась. Мы стояли так близко, что я хорошо чувствовал ее запах – червоцвета и адельвита. В этом дочь наместника ничуть не изменилась.

– Жизнь принимает удивительные формы, везде звучит по-особому, – проговорила она. – Мне никогда не увидеть и тысячной части нашего мира, но это не останавливает. Я не хочу объять все, хочу лишь объять то, что подвластно человеку за его короткий век. Это все равно что жадно вдыхать горный воздух, когда ты вышел из запыленной комнаты. Такая комната – небытие, из которого все мы появились, из которого нас вывел Акмеон.

Ведь никто даже не слышал о пределе мира. Наши Земли окружены горами, но и тут ни одна из троп не обрывается, уводит дальше, в неизвестность.

На востоке, откуда ты пришел, – Своаналирское плато. Тысяча верст степей и холмов, а в центре – дымные озера Своаналирского кратера. Десятки независимых княжеств, а еще восточнее – Земли Барнаидора. Надеюсь, ты расскажешь мне о них. У нас о тех краях знают не так много.

На юге от наших Земель – степные Земли Нурволкина с их юртами и бесконечными стадами домашнего скота, Земли Молонтина с их тюрбанами и загонами для рабов и Царство Махардишана с песчаными барханами и дворцами, стоящими на мраморных глыбах. В Темную эпоху из тех краев сюда пришло много наемников и простых кочевников.

Я слышала, что дальше, на юг, на сотни верст тянутся смрадные болота, посреди которых затеряны руины угасших Земель Месатолании. Еще южнее, за болотами, лежат Гардаильские сопки, на которых устроилось царство Арук-Анатордил, а на западе от сопок протекает Великая река Вача, ее устье выводит в Аркантильское море. Еще южнее, за Синими островами и архипелагом Салаа-Иута, открывается океан Менолаита, или Большой океан, – безграничный, необъятный, полный тысячи островов. О материках, которые он омывает, ничего не известно, но они есть, и они также населены разумными существами, жители Салаа-Иута видели их корабли.

Миалинта смотрела сквозь меня, ее взгляд уходил вдаль. Терялся в дымке нашего необъятного мироздания. Я завороженно слушал ее.

– Если идти на запад по берегу Аркантильского моря, одолеть пески Махалы, руины Великой засечной стены, там, за последними барханами, откроется Потерянный край, легендарное Семиречье, которое еще называют Най-Аратурскими землями. Мечта любого путешественника.

На западе от Земель Эрхегорда, за высокими грядами Черной сопки, – Земли Ворватоила, у нас больше известные как Земли Эниона Прародителя. Морозный край, откуда спустились наши предки. На западе от них на сотни верст все укрыто снегами. Именно там, в горах, берет начало река Вача. Но и Земли Ворватоила – не предел мира. В летописях записано, что к нашим предкам незадолго до рождения Эниона вышел торговый караван, который погоняли низкорослые, морщинистые люди. Они торговали шкурами странных зверей, настолько больших, что одной шкурой можно было бы накрыть всю нашу резиденцию. Их торговые повозки были похожи на корабли, сменившие морские волны на снежные заструги. На каждом корабле трепыхались десятки небольших парусов. Борта были покрыты наледью, под которой просматривались шипованные пластины металла. На палубу торговцы никого не пускали, а там по ночам сверкали вспышки зеленого света, грохотали не то камни, не то валы неизвестных механизмов. Золото они не признавали и брали только драгоценные камни. На прощание объяснили, что вернутся нескоро, так как им проще и быстрее добираться до западных соседей. А значит, и там нет предела. С тех пор этих торговцев никто и никогда не видел.

На севере от Земель Эрхегорда – стена Предшественников, их город, который мы назвали Ноил Дором. Я уверена, если когда-нибудь исследователи одолеют заснеженные хребты, они найдут целую страну, некогда населенную и, возможно, процветавшую. За ней, дальше на север, за тысячи верст отсюда, непременно откроются и другие Земли или даже Северный океан со своими архипелагами и материками.

И чем дальше ты уйдешь, неважно в какую сторону света, тем более замысловатыми, удивительными окажутся формы жизни и сознания. Люди все больше будут походить на зверей, а звери – на людей. Неисчислимое множество племен, растений и животных, которых никому не удастся даже приблизительно классифицировать. И будут формы, неуловимые для нашего глаза, звуки, неуловимые для наших ушей. И нас, в свою очередь, там не смогут ни увидеть, ни услышать. Быть может, мы физически не будем способны там передвигаться, дышать и говорить, но и это не будет пределом мира.

Что уж говорить про подводные и подземные миры! Все это завораживает. И страшно подумать, какой силой обладал Акмеон, если наш мир для него – ничтожная частичка, затерянная в бесконечном мраке его одиночества…

Но все это будет потом. Первым делом я сдержу обещание. Помогу тебе. И узнаю о судьбе Лианила.

Дочь наместника обещала в ответ на мою помощь рассказать о моем браслете, но, к сожалению, выяснилось, что она знает не так уж много. Первым делом Миалинта еще раз подтвердила все, что я уже слышал. Браслет был лигуром. На это указывал и цвет металла, и черные узоры на нем, состоявшие из длинных и коротких полосок, и то влияние, которое он на меня оказывал. Судя по размерам и ребристым выступам с желобками, пластина, скорее всего, была составной частью другого лигура.

Странностей было две. Во-первых, Миалинта никогда не слышала про лигуры, которые вживлялись в человеческое тело. Браслет не просто прирос к моей коже, но, судя по всему, подменил сустав. Во-вторых, не верилось, что его влияние проявлялось в такой дали от Земель Эрхегорда. Было давно известно, что лигуры в стороне от естественных горных границ древнего Зиалантира слабеют и теряют свойства.

Единственная возможность узнать историю моего браслета – это показать его книжникам Оридора. Они посвятили жизнь изучению лигуров, кроме того, в их городе хранился Мактдобурский архив, в котором были описаны все вынесенные из Кумаранских гробниц предметы, тщательно зарисованы с узорами и сопровождены детальной историей: каким опытам подвергались, какое влияние оказывали, кому принадлежали и как изменялись со временем. Однако встречаться с книжниками было опасно.

– Если их по-настоящему заинтересует твой браслет, тебе уже никогда не покинуть Оридор. Нужно действовать очень осторожно. Там ты получишь ответы на свои вопросы, но можешь заплатить за них дорого – своей жизнью.

Я поблагодарил Миалинту, но решил не торопиться. Надеялся, что у меня еще будет время все спокойно обдумать. А пока что дочь наместника согласилась сопровождать меня, Тенуина, Громбакха и Теора – ее путь все равно лежал в Оридор. Она хотела узнать там судьбу своего брата. Спасти его Миалинта не надеялась, но чувствовала, что должна, по меньшей мере, выяснить, что с ним случилось с того дня, как Тирхствин отдал его книжникам.

– Ведь отчасти для этого я и появилась…

Меня по-прежнему беспокоили последние слова Орина, но Миалинта предлагала как можно скорее забыть о них.

– В нем говорило безумие. Вот и все.

– Может, твой фаит ему что-нибудь наплел? – предположил Громбакх.

– У меня не было фаита.

– А может, и был. Ты просто не заметил. Хотя… такое пойди не заметь.

Даже у охотника был свой двойник. Однако он появился на виду у стражников, так что его участь была предопределена.

Фаиты появлялись далеко не у всех, но многих удивляло, что я не выпустил двойника за те дни, пока шел через туман к Багульдину. Впрочем, меня это беспокоило меньше всего.

Сейчас, глядя вслед уходящей Миалинте, я думал о другом. Мы только что простились. Нужно было готовиться к отъезду. Теор нас всех поторапливал. Девушка на прощание еще раз сказала, что поможет мне в общении с книжниками.

– Главное понять, как браслет попал к твоему прадеду, как тогда выглядел лигур, какое влияние оказывал. Был ли простой частью пустышки…

Я молча кивал, не выдавая беспокойства. Миалинта так и не заметила, что ее слова меня напугали. И вот я смотрел, как она неторопливо обходит аллею Памяти, спускается к цветущим кустам Городского сада. Идет по дорожке белого гравия в сторону резиденции.

О том, что браслет перешел ко мне от далекого прадеда по отцовской линии, который когда-то жил здесь, в Землях Эрхегорда, я рассказал лишь одному человеку. В этом не было никаких сомнений. Я давно решил, что буду осторожен. До сих пор никому ни слова не сказал о том, что случилось с отцом, о том, как я впервые надел браслет и что за этим последовало. Понимал, что все это лучше до времени скрывать. Но прадеда упомянул. В разговоре с Миалинтой. С ее фаитом, которого я сам же убил.

Все это было очень странно. Так или иначе, нужно было готовиться к отъезду. Нас ждал долгий путь.

Гартóлла – большой закрытый шестиколесный конный экипаж с подвижной «пяткой».

Отсюда пошло выражение «ходить с правым плечом», т. е. находиться на воинской службе. Воинский приказ «закрыть плечо» также вошел в гражданский обиход и означает необходимость подготовиться к тяжелым испытаниям.

Сигвар – мастер, медной иглой накалывающий на коже узоры (сигвы) и вводящий в них красящую пасту из сигвалина.

Саи́р – почтительное обращение к мужчине, находящемуся выше по званию или социальному положению. От ворватоильского «саир-баа» (стоящий выше).

Хангóл – пришлый, посторонний человек. От ворватоильского «хангол дор» (чужак из-за горы).

Клют (синюшка, тошнотка, болотка) – корень клютогоны синевидной. Используется для обеззараживания ран. Среди охотников, часто бывающих на заболоченных местах, распространена привычка жевать вымоченные в специях кусочки корня – для защиты ротовой полости от воспаления и появления паразитов.

Носовые бýрки (ноздревые кольца) – приспособление для вдыхания противовоспалительных масел. Используется для защиты от ядовитых испарений, а также для вдыхания простых ароматических масел. Названо по «буркам» – крепежным кольцам в ноздрях мягконосов.

Соленые озера – цепь глубоких минеральных озер, расположенных на западной окраине Южных Земель, недалеко от Тиолинта. Главный источник красной соли в Землях Эрхегорда (используется при высушивании болот).

Линéль – упругое вещество из млечного сока некоторых растений (линеленосцев). При обжигании закрепляет приданную ему форму, становится крепким, при этом остается мягким на ощупь.

Сенозáр – второй летний месяц по вольмарскому календарю (27 дней). Название по старому календарю – «Второй месяц Большой луны» или «Большун» (29 дней).

Маóры – племенной народ в Землях Нурволкина. Отличается удлиненной голенью, коротким туловищем, приплюснутым лбом. Культурное наследие древних маоров, живших на юге от Гардаильских сопок, было уничтожено во время Второй Месатоланской войны. Остатки племен вынуждены были перекочевать в Земли Нурволкина.

Гýмник – третий, предпоследний летний месяц по вольмарскому календарю (24 дня). Название по старому календарю, когда этот месяц был последним летним месяцем, – «Месяц ветров» или «Ветряк» (37 дней).

Зиаланти́р – название Земель Эрхегорда, пришедшее из древнего северного ворватоильского наречия, на основе которого были объединены разрозненные языки Земель Ворватоила. Может быть переведено как «Каменная нора змеи».

Ойгýрия – государство, в котором верховная власть традиционно принадлежит единоличному наследному правителю (ойгуру) и лишь частично ограничена законосовещательным Верховным советом (Избранная речь). «Ойгур» в переводе с древнемесатоланского означает «отец».

Ангóр – сообщество, объединенное религиозными представлениями и ведущее активную религиозную деятельность.

Эльги́нцы (желтый легион) – личная гвардия коменданта Лощин Эридиуса. Привлекаются для расследования или предотвращения крупных преступлений, связанных с деятельностью высших чинов или смертью большого числа людей.

Княжество Тиоли́нт было основано в 76 году от Коронации Эрхегорда. Основатель – Гирионт ас Тиолинт, сын Лиатоники (дочери Эрхегорда Великого). После Темной эпохи лишено большинства земель. Столица княжества сохранила свои границы – стала городом Тиолинтом в составе Южных Земель.

Княжество Миори́т было основано в 47 году от Коронации Эрхегорда. Основатель – Ниалам ас Миорит, второй Венценосец из рода Эрхегорда. После Темной эпохи сохранило большую часть своих земель, которые теперь считаются предместьями города Миорит.

Посвящение – торжественный обряд, знаменующий первое взросление. Проводится по исполнении десяти лет, когда подросток получает первые гражданские права. Следующий обряд – Освобождение – проводится в шестнадцать лет и знаменует выход из-под родительской опеки.

Áльба – кружевная оборка на вороте или груди мужского костюма, в складках которой крепится пропитанный ароматическими маслами кант. Легко снимается и заменяется другой оборкой, позволяя чередовать разные запахи во время долгого торжества или смешивать их в новом сочетании.

Калургéр с ворватоильского можно перевести как «сон чудовища». Калург – «чудовище».

Си́льнес – тяжелое инфекционное заболевание. Смертность: 9 из 10. Проявление: кровоточивость и постепенное высыхание всех слизистых тела, выпадение зубов и волос, слепота. Переносчики: сильнесные комары и некоторые другие кровососущие насекомые.

В богатых семьях принято отправлять подростка, достигшего совершеннолетия и получившего кухтиар, в годовое путешествие, после которого он, возвратившись, может приступить к обучению в одном из высших училищ.

Диани́т – сплав железа с углеродом и очищенной каланной рудой.

Дева Арнéльская – персонаж южных сказок, красивая женщина в одеяниях из песка. Подстерегает заблудившихся в пустыне детей и продает им воду – каплю за день юности.

Ошели́н – тонкая полушерстяная ткань из льна и шерсти ошелинных овец.