Действующие лица и события романа вымышленны, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

…Мир был зелен, сколько хватало глаз. Сочные заросли травы били ключом, под деревьями дымился густой синий сумрак, косо пронизанный солнечными лучами. Послеполуденный безмятежный зной, дрожащее марево над Детинцем, выгоревшее добела небо сверху — и все! Ни человека, ни городских улиц, ни машин. Пусто и тихо.

— Так не бывает! — выдохнула Ника, бледное дитя каменных трущоб. — Я сейчас проснусь!

— Просыпайся. Хочешь увидеть хижину?

— Хочу! Нет! Я хочу жить на дереве.

— Я построю тебе гнездо.

— Хочу на этом дереве! Это же… шелковица! Здоровенная, как баобаб… Таких не бывает. Скажи, Тим, что не бывает, и толкни меня или ущипни. Я опять сплю.

— Ты не спишь. Это шелковица, вон ягоды осыпались. Будем разводить червяков.

— Бр-р-р, каких червяков… шелкопрядов!

— Научишься ткать и подаришь мне рубашку.

— Ага, и вышью — я тебя люблю! А потом мы уйдем в горы.

— Здесь всего-навсего одна гора, и называется она Детинец. А еще холмы и курганы.

— Детинец? Прекрасное название, такое… горное. Кстати, что это такое?

…Они целовались под шелковицей-баобабом, роняющей ягоды. Ягоды глухо шлепались на землю — стаккато ударных в стройном хоре птиц, шелеста ветерка, травы и листьев. Они были молодожены и все время целовались…

— Доктор, как он? — Женщина тревожно всматривалась в лицо человека в белом халате.

Доктор пожевал губами… Это был самый лучший в городе доктор, и его клиника тоже была самой лучшей. У него было мужественное лицо, вызывающее доверие. Хорошая фигура, прекрасно сшитый дорогой костюм… Один древний автор сказал, что врач должен быть прекрасно одет и распространять запах благовоний. Этот врач был именно таким. Ему хотелось верить безоговорочно, и пахло от него дорогим парфюмом.

— Мы делаем все, что может предложить современная медицина, — сказал он веско, беря женщину за руку и заглядывая ей в глаза. — Все! У вашего мужа есть шанс, поверьте. Будем мужественны и будем надеяться. Он молод, у него крепкое сердце, мы вернули его к жизни, мы наблюдаем его, есть серьезные улучшения. Ждать, ждать и ждать. Все в руках… — Он поднял глаза к потолку. — Говорите с ним, он чувствует интонацию и узнает ваш голос. Любая мелочь — звук, запах, прикосновение могут подтолкнуть…

— Когда же он проснется? — перебила женщина. — Почти девять месяцев… Она всхлипнула.

— Ну-ну, не будем терять надежды, Вера Владимировна. — Доктор положил руку ей на плечо. — Не нужно плакать. Ждать и надеяться, ждать и надеяться. В один прекрасный момент он откроет глаза, увидит вас и скажет…

— Доктор, что это? — Она ткнула рукой в аппарат с бегающими зелеными огоньками. — Что это значит?

— Фиксация функционального состояния головного мозга. Видите ли…

— Мозг работает?

— Несомненно.

— Но он же без сознания!

— Какие-то процессы в нем все равно происходят. Мозг активен. Возможно, сейчас он видит сон…

— А когда он очнется… — она запнулась. — Он будет соображать? А память?

Доктор снова пожевал губами — до чего же гадкая привычка! Сказал после паузы:

— У вашего мужа серьезная черепно-мозговая травма, повреждена левая лобная доля, смещены лицевые кости, переломы носа и нижней челюсти… не считая всего остального. Мы сложили его заново, и я считаю…

— Я знаю! — перебила она нетерпеливо. — Какой он будет, когда проснется? Как раньше? Или… что с ним может случиться?

— Возможна некоторая потеря памяти, но не обязательно, — сказал доктор осторожно. — Возможны некоторые странности и неадекватное поведение, утрата поведенческих программ и навыков. Ходить, я думаю, ваш муж сможет. Не сразу, конечно. Кто он по профессии?

— У нас компания по сбыту электроники.

— Трудно сказать, восстановится ли он настолько, чтобы руководить компанией в дальнейшем. Поймите, то, что он остался жив, само по себе чудо.

— Ну а меня он будет узнавать? — настаивала она. В ее голосе послышалось раздражение. Она ставила четкие вопросы и хотела получить такие же четкие ответы.

Доктор развел руками:

— Поймите, трудно прогнозировать. Он сейчас между мирами, грубо говоря. Куда качнется маятник… Подождем.

— Сколько еще ждать? — Женщина почти кричала. — Я… я больше не могу!

— Говорите с ним. Возьмите за руку и говорите. Он помнит ваш голос, возможно, это как-то отзовется. Извините, меня ждут.

Он поклонился и ушел. А они остались: мужчина в коме и женщина, его жена. Она пристально рассматривала лежащего на койке: бледный в синеву, заросший черной бородой, с длинными волосами, разбросанными по подушке, — в них пробивались седые прядки, — с заостренным торчащим носом, с выступающими скулами. Ей показалось, веки его дрогнули. Она нагнулась над ним и сказала:

— Ты спишь? Ты меня слышишь? Хоть что-нибудь? О чем с тобой говорить? А может, ты все-таки слышишь? — Она положила руку ему на лоб. — Чувствуешь? Ты меня узнаешь? Павел! Паша! Ты помнишь, как тебя зовут? Паша! — настойчиво звала она. — Паша!

Она снова и снова звала его по имени — настойчиво повторяла снова и снова, — осторожно прикасалась к щеке, осторожно брала за руку; клала ладонь ему на грудь и «слушала» пальцами биение сердца. Казалось, она совершает некий странный и пугающий ритуал по возвращению неподвижного безжизненного тела из потустороннего мира, где он находился, в мир живых. У нее было лицо уставшего и сломленного человека…

Наконец она замолчала. Сидела на стуле, не сводя с него взгляда. Думала. Вздрогнула от писка мобильного телефона. Отошла к окну.

— Ну? Еще в больнице. Ничего! Они ничего не знают, говорят, надо ждать. За такие бабки… Ты где? Захватишь меня? Жду.

Она опустила телефон в карман жакета. Посмотрела через окно на скучный больничный сад, на мокрые аллеи, на тусклую молодую траву, безнадежно тусклую, как и все здесь, на плац с десятком запаркованных разноцветных автомобилей. Вдруг из-под туч вырвался солнечный предзакатный луч, осветив все оранжевым тяжелым светом; женщина зажмурилась и отступила, ощутив внезапный укол страха…

…Машину человека, звонившего ей, она заметила сразу. Подошла, открыла дверцу. Уселась. Повернулась к нему и воскликнула в отчаянии:

— Я больше не могу! Сколько это еще может продолжаться? Я устала! Я на пределе! А этот лекарь… он же ничего не знает, ему проповедником быть. «Ждать и надеяться, ждать и надеяться», — повторила она издевательски с интонациями доктора. — Спрашиваю: когда он очнется? Пожимает плечами. Что с памятью? Сможет ли ходить? Будет ли соображать? Или превратится в растение? Снова пожимает плечами. Говорит, скажите спасибо, что вообще выжил. С такими травмами…

— Успокойся, Верочка, все образуется. Время, время и еще раз время. — Мужчина берет ее руку, целует. — Главное, компания на плаву и мы делаем все, чтобы удержаться. Поверь, все будет хорошо. Доктор сказал, он может потерять память?

Женщина кивает. Некоторое время оба молчат.

— А тут еще эта появилась… Татка, — с досадой говорит женщина. — Все одно к одному. Господи, ну что мне теперь делать?

…Они сидели за своим любимым столиком в небольшом китайском ресторанчике, в секции, отделенной от зала высоким узким аквариумом. В аквариуме плавали крупные серые рыбы с выпученными голубыми глазами и шевелились розовые водоросли. Вера, жена мужчины в коме, и Володя, его друг. Соломенная вдова и верный друг дома…

— Верочка, но хоть что-то? Какой-то сдвиг?

— Все так же. Доктор сказал, если даже придет в себя, не факт, что восстановится. Возможна потеря памяти, нарушение поведенческих программ…

Они обменялись долгим взглядом. Володя спросил:

— Что это такое?

— Ничего не будет понимать, вот что. Кроме того, не сможет разговаривать, потеряет речь. Может стать идиотом.

— Он сказал «возможно»…

— А что еще он может сказать? Что можно сказать наверняка? Сказал, надо ждать. Сидеть и ждать. Возможно, потеряет речь, возможно, станет идиотом… если проснется.

— А он не умрет? Люди в коме годами…

Вера промолчала.

— Ладно, не будем о грустном, — сказал Володя. — Как-нибудь будет. Выкарабкаемся. К нему можно? Я бы хотел навестить. Пустят?

— Наверное, пустят. Ему все равно. Доктор сказал, нужно с ним разговаривать. — Она хмыкнула. — Он считает, на уровне подсознания он слышит и узнает голоса. У них там прибор активность мозга измеряет, так видно, что в мозгу что-то происходит, зеленые волны так и бегут. Я спросила: что это значит, он что, понимает? Доктор говорит, что мозг активен, а насколько активен, пока неизвестно. Несколько раз повторил: «Будем надеяться…»

— Как он выглядит?

— Как? — Вера хмыкнула и пожала плечами. — Нормально выглядит. Кроме того, борода…

— Узнать можно?

Снова они смотрят друг на дружку; Вера снова пожимает плечами…

Официант, узкоглазый азиат, зажигает в центре стола спиртовку. Красный огонек трепещет в легком сквознячке. Азиат ставит на спиртовку блюдо с овощами и рыбой, расставляет большие тарелки с иероглифами и мисочки с коричневым рисом, наливает в высокие бокалы пиво из маленьких бутылочек. Желает приятного аппетита и уходит.

— Может, вина? — спрашивает мужчина.

— Господи, ну какое у них тут вино! — раздраженно говорит женщина. — Достаточно пива.

— Успокойся, мы выгребем. Побереги силы. Ничего страшного не случилось. Даже при самом плохом раскладе…

— Помолчи, а? — Она пригубливает пиво. — И так хреново. Я вся на нервах, я перестала спать… Отвратительное пиво. Никогда не любила пива.

Он кладет ладонь на ее руку. Говорит примирительно:

— По-моему, ничего. Никогда не думал, что китайское пиво можно пить. Не намного хуже баварского. Может, тебе все-таки вина?

Женщина не отвечает. Сосредоточенно ест, глядя в тарелку.

— Ты сказала, появилась Татка… — Полувопрос повисает в воздухе.

— Появилась! — бросает женщина. — Лечебница обанкротилась, пациентов забирают. Сначала обещали подержать, пока родные не найдут новую, а теперь требуют немедленно. Этого нам еще не хватало!

— Она что, совсем плохая?

— Господи, да откуда я знаю! Я не видела ее ни разу с тех пор, как ее забрали. Была плохая. Не думаю, что стала лучше, их там пичкают всякой дрянью… может, стала как овощ. Семь лет, сам понимаешь.

— Это ненадолго, найдешь что-нибудь… Может, снять ей квартиру?

— Какая квартира? О чем ты? Эту дрянь нельзя оставлять без присмотра, она на все способна.

— Вы сестры?

— Понятия не имею. Отец считал, что она его дочь, значит, сводные сестры. Ее мамаша была гулящая, так что черт ее знает. Мне наплевать, понял? Она приблуда и навсегда останется приблудой. Точка. — Вера сжимает кулаки.

— Понял, понял. Можно определить отцовство и…

— Какая, на хрен, разница, если она совладелец компании? — кричит Вера. — Отец все поделил поровну. Дочь, не дочь… Он ушел к любовнице, когда мне было четыре, через пару месяцев у них родилась Татка. Бросил маму и меня. Мама в ногах валялась, умоляла, а он как взбесился! Любовь у него, видите ли. И ведь не мальчик! Никогда ему не прощу! А через четыре года вернулся в семью — мадам его бросила. Сбежала. Говорили, с молодым любовником, тоже циркачом. Она была не то гимнасткой, не то наездницей, а папаша обожал лошадей, у нас была конюшня в пригороде. Вот и сбрендил на старости лет. Она сбежала, а он вернулся с ребенком, и мама приняла их. А куда было деваться? Девчонка была сущим наказанием: наглая, бойкая приблуда, да еще и воровка. Отец всегда ее защищал, она была любимицей, как же! Она маленькая, она сиротка, она без мамы! Я без слез не могу вспомнить мамочку, сколько унижений ей пришлось вынести! Видеть все время перед собой эту маленькую подлую сучку, плод любви, представляешь? И перед знакомыми и друзьями стыдно… счастливое семейство! Все так и пялились, мама плакала, а ему хоть бы хны! «Мои любимые девочки, сестрички, подружки». Они часто ссорились, мама умоляла отдать ее в какую-нибудь закрытую частную школу, а отец не соглашался. Она жаловалась ему на нас, он выговаривал мне, требовал, навязывал дружбу с ней. Даже подарки! Он дарил нам одинаковые украшения, хотя я была старше. Мужики не понимают, им кажется, надави, и все образуется. Хозяин, кормилец, сказал — отрезал. Ненавижу!

— Как она попала в лечебницу?

— Отец умер от сердечного приступа, когда мне было девятнадцать, а ей пятнадцать. По завещанию мы унаследовали все в равных долях. Ну и мама, конечно, получила достаточно для жизни. Мама стала ее опекуншей. После смерти мамы — я. Больше никого нет. Где ее мамаша, мы не знали, она ни разу не вспомнила о дочери. Ни письма, ни звонка. Ничего. Я знаю, что отец пытался разыскать ее, делал запросы — после его смерти мы нашли документы. Она просто исчезла, может, эмигрировала. Оно и лучше, а то доила бы отца. У меня в голове не укладывается… отец был жестким человеком, даже жестоким, сильным, часто бессердечным, и вдруг становился какой-то размазней, когда дело касалось Татки… бессмысленная улыбка, все готов оправдать, без конца повторял, что мы сестры, что она — единственный близкий мне человек… а я молчала! Гладил ее по голове, обнимал… у него даже голос дрожал! Он учил ее водить машину, они вместе уезжали надолго, а я училась в школе с инструктором, до меня он не снизошел. И я молчала. Понимаешь, молчала! Сожму кулаки, отведу глаза и молчу.

Она замолкает, сидит, смотрит в стол, вспоминает. В голосе откровенная злоба, кулаки сжаты, ноздри побелели.

— Ну и натерпелись же мы! Она убегала из дома, воровала деньги и вещи, он вытаскивал ее из каких-то грязных притонов… и ничего! Все та же песня: бедная девочка, без мамы, сирота, стресс. И так до самой смерти. А за несколько дней написал завещание… Половину ей! Представляешь? Незаконной! Мама пыталась оспорить, кучу денег выбросила… ничего не доказала. Я тогда уже встречалась с Пашей, мы собирались пожениться, а тут постоянные скандалы, полиция, ночные звонки, следователи. Кончилось тем, что она зарезала своего дружка. Экспертиза установила, что она была под кайфом, не то наркота, не то алкоголь. Вопрос стоял: или тюрьма, или лечебница. Мама совала всем подряд и добилась, что ее признали психопаткой… она и правда была неадекватной. В итоге она загремела в закрытую лечебницу, и мы перевели дух. А теперь она снова в моем доме… рок какой-то! Ненавижу! Лежу ночью без сна, думаю, вспоминаю, и такая обида на отца за ад, который он нам устроил… не могу его простить! Никогда не прощу.

— Не рви сердце, — говорит Володя после паузы. — Есть вещи, которые нельзя изменить, их можно только принять или попытаться забыть. Как-нибудь будет, главное, удержаться на плаву. Ты не одна, помни это. Ты умница, ты красивая, у тебя много друзей. Все будет хорошо, честное слово.

Вера махнула рукой, всхлипнула, потянулась за салфеткой…

Озабоченный заведующий совал выписки из истории болезни, справки, рекомендации, уверял, что они делали все, что в их силах, с применением передовых методик, и Вера видела, что ему не до нее с ее проблемами. Ему поминутно звонили, он кричал в трубку. В лечебнице стоял шум и гвалт: паковали аппаратуру, выносили и грузили в контейнеры мебель. Было похоже на бегство. Дверь поминутно распахивалась, и влетал кто-то из персонала с вопросами. Заведующий извинялся и выходил. Вера с досадой прислушивалась к грохоту и голосам за дверью, желая одного: завершить как можно скорее тягостный визит и убраться подальше. Ее страшила встреча с сестрой, ее пугала перспектива взвалить на себя судьбу изломанного, искалеченного, умственно неполноценного инвалида. Семь лет — немалый срок, если ее пичкали всей этой химией, то можно представить, во что она превратилась. В лучшем случае овощ, в худшем — припадочная. И в том, и в другом — обуза. Ненужная, ненавидимая обуза, вериги, камень на шею. Чертова лечебница! Столько денег вбухано, и такой финал, не могли аккуратнее… знаем, наслышаны о передовых методиках. То-то прокуратура заинтересовалась, всех теперь будут таскать. Она вспомнила невольно доктора из больницы, где лежал Павел… Проходимцы! Деньги, деньги, деньги…

Она чувствовала, как зашатался ее мир, такой надежный и прочный еще недавно, еще вчера, как побежали трещины по стенам и посыпалась с потолка штукатурка. Удар под дых. Закон парных случаев. Самый подлый неписаный закон: за первым ударом следует второй. Не вовремя, ох как не вовремя! Тут с одним бы разобраться…

Заведующий, смягчая удар, уверял, что Татьяна Мережко чувствует себя нормально, что ее «состояние» прекрасно контролируется новейшими медикаментозными препаратами, нужно только соблюдать режим и обеспечить постоянный присмотр. Желательно нанять сиделку — в регистратуре можно взять список и расценки.

— Рекомендации и названия препаратов здесь. — Он похлопал ладошкой по бумажкам на столе. — Это не конец, мы поднимемся, но сейчас, понимаете, нужно сойти со сцены на некоторое время… — Он доверительно понизил голос. — Поверьте, мы полностью осознаем причиняемые неудобства, в будущем договор о содержании пациента будет пересмотрен в пользу клиента… если надумаете обратно. Год, другой — у нас отличные адвокаты, — и мы вернемся, даю слово. И тогда милости просим.

Вера кивала, испытывая тоску и растущее желание убраться из скорбного места. Лицо у заведующего было карикатурно-сладким, тон доверительным, он многозначительно заглядывал ей в глаза, давая понять, что они одного круга и прекрасно друг дружку понимают. Только ручку не жал и не похлопывал по плечику, как тот, другой.

Заведующий потянулся к телефону, сказал в трубку:

— Приведите ко мне Татьяну Мережко.

Вера внутренне сжалась, не сводя взгляда с двери. Трудно описать то, что она испытывала. Гнев и протест против насилия — разве не насилие принять на себя ответственность за психопата? Раздражение, неприятное царапающее чувство вины за то, что ни разу за семь лет… ни разу! Не хотела, забыла, руки не доходили… Господи, кому нужны эти долбаные приличия? Платила исправно, причем немало, пусть скажет спасибо, что не загремела в колонию. Дрянь! Ненавижу! И пусть только заикнется о наследстве. Ну, ничего, есть и другие спецбольницы… конечно, надо было подсуетиться заранее, но… черт! Свалилось все сразу. Если бы не Паша…

Вот так вкратце: ненавижу, обуза, что делать. А еще: черт, свалилось, некстати.

В дверь постучались, и, не дожидаясь ответа, вошли сестра в голубом халате и высокая женщина в бесформенном сером платье и туфлях на плоской подошве. Вера впилась взглядом в ее лицо — невыразительное, мучнисто-белое, отекшее. Татка! Как непохожа, господи, оторопело подумала Вера. Татка остановилась у двери, не глядя на них, руки по швам.

— Спасибо, свободны, — сказал заведующий сестре, и та без слова вышла. — Здравствуй, Таня. За тобой приехали. Это твоя сестра, узнаешь?

Татка кивнула, не поднимая глаз.

— Сегодня ты едешь домой, мы все желаем тебе доброго здоровья, не поминай лихом. Теперь у тебя другая семья…

Что он несет? Какая семья? Вера раздула ноздри. Дурак!

…Она шла впереди, чувствуя спиной присутствие Татки, ее дыхание, шорох шагов, даже запах — тусклый спертый больничный запах, — понимая, что нужно сказать… хоть что-то, раз уж так получилось, разрядить обстановку, дотронуться до сестры — сестра все-таки — и не могла заставить себя. Не могла. До боли сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, и не могла. Сестра… неизвестно еще!

Она открыла переднюю дверцу машины, красной «Хонды Аккорд», отступила в сторону, кивнула Татке. Та, согнувшись, влезла внутрь и неуклюже завозилась на сиденье, устраиваясь. Вера искоса рассматривала сестру, поражаясь перемене в ее внешности и манере держать себя. Взглядывала коротко и тут же отводила взгляд. Рядом с ней сидела неизвестная ей женщина неопределенного возраста. Из буйного, неприятного, крикливого подростка-бунтаря Татка превратилась в непонятное молчаливое и вялое существо с чужим лицом, чужой бесформенной фигурой и тусклыми бесцветными короткими волосами, собранными в жалкий пучок на затылке. Невольно она подумала о том, что сказал бы отец, увидев свою любимицу в таком виде. И снова шевельнулось в ней чувство вины, которое она, впрочем, легко подавила. Сколько ей теперь? Двадцать пять, а на вид старуха. Хоть не буйная, и на том спасибо…

За окном мелькали дачные поселки, нарядные домики, увитые виноградом, облезшие сараи, рощи и перелески.

— Узнаешь? — спросила Вера, испытывая усиливающийся дискомфорт, чувствуя, что нужно сказать хоть что-то, начать разговор, спросить и услышать ответ.

— Да, — ответила Татка. Голос ее был таким же тусклым, как и лицо.

Вере пришло в голову, что сестра семь лет пробыла в четырех стенах больничной палаты, подчиняясь строгому казарменному распорядку лечебницы. Как в тюрьме, без права переписки, без свиданий с близкими. Она вспомнила амбала-секьюрити на входе и невольно поежилась.

Машина въехала в ворота, медленно прокатила по выложенной красно-синей плиткой аллее, остановилась перед крыльцом.

— Мы дома, — сказала Вера через силу. — С приездом.

— Дома, — отозвалась Татка, не делая попытки расстегнуть ремень и открыть дверцу. Сидела, безучастно глядя на дом; руки все так же лежали на коленях. Вера увидела ее коротко остриженные ногти и невольно перевела взгляд на свои, покрытые лиловым лаком.

Дом… Громадный двухэтажный домина под красной черепичной крышей, с окнами разной формы и размера: круглыми, как иллюминаторы, криво-квадратными и криво-узкими горизонтальными, он странным образом напоминал человеческое лицо: улыбающийся рот с усиками — большая двустворчатая дверь с красно-синей витражной вставкой сверху, слегка перекошенной; круглые удивленные глаза — два окна-иллюминатора по бокам; длинный нос — узкое, с частым переплетением рамы и сглаженными углами окно выпуклого толстого тонированного стекла с первого этажа на второй. И крыша как остроконечная красная шапочка гнома с ушками — двумя каминными трубами, украшенная ажурным коньком и флажком-флюгером. Дом когда-то нарисовал их отец и, несмотря на протесты супруги, долго искал архитектора, который согласится воплотить это чудо. Он называл свое детище «кривой модерн» и все время цитировал одного сумасшедшего архитектора, который считал, что прямые линии и углы не имеют права на существование. Природа извилиста, говорил отец, искусство следует природе, эрго, искусство тоже извилисто. Как жизнь. Мама только качала головой. Однажды она сказала, что отец сошел с ума из-за своей циркачки и у Татки дурная наследственность…

Их встречали. Володя стоял на крыльце с цветами. Вера поморщилась — идиотская затея, какие цветы! Тоже мне, семейное торжество. Прост как грабли…

— Добро пожаловать, — сказал Володя, протягивая цветы Татке. — А я уже стал беспокоиться, вас нет и нет!

Тон у него был нарочито бодрый, чувствовалось, однако, что он смущен. Вера, подавив раздражение, бросила, обернувшись к сестре:

— Возьми, это тебе!

Татка взяла цветы, уставилась. На лице не промелькнуло ровным счетом ничего. Она смотрела на цветы, неловко держа их перед собой. Казалось, она не понимает, что это и что с этим делать.

Вера и Володя переглянулись, и Вера пожала плечами. Володя отступил, пропуская девушек. Они вошли.

— Господи, как я устала! — простонала Вера, сбрасывая туфли на высоких каблуках. — Я к себе. Володя, покажи Татке ее комнату.

— Не задерживайся, я накрыл стол в гостиной, буду кормить вас. Таня, где твои вещи?

— Не нужно! — поспешно сказала Вера. — Я все приготовила. Пусть примет душ.

Она не обратилась к сестре прямо, она говорила о ней в третьем лице. «Пусть примет душ…» Как о малом ребенке или о животном.

— Конечно, Верочка. Пошли, Таня! — Володя тронул локоть Татки. Она дернулась, как от удара, и отступила.

Вера босиком побежала к себе на второй этаж, Татка и Володя остались в большой прихожей. Татка озиралась, подолгу задерживая взгляд на деревянных панелях, оленьих рогах, высоких шкафах темного дерева. Узнавала и не узнавала…

— Это твой дом, — сказал ни с того ни с сего Володя.

Он чувствовал неловкость и разочарование. Татка оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. Не коварная красотка-злодейка из рассказов Веры, а потухшее бесполое существо без возраста.

Она не ответила.

— Пошли, твоя комната там, — он махнул рукой, стараясь не прикоснуться к ней, не желая спугнуть, и еще что-то было… неуверенность, опасение, даже страх, возможно — женщина, стоявшая посреди прихожей, была чужой, неуместной здесь и ненужной; он невольно посочувствовал Вере. Возможно, еще брезгливость. Женщины в его мире были другими. Они были шумными, жизнерадостными, прекрасно одетыми, знающими себе цену. От них хорошо пахло.

Он пошел вперед. Татка шагнула следом…

…Это была небольшая гостевая комнатка, светло-голубая, с большой кроватью и комодом тускло-рыжего дерева, с серебристо-серыми гардинами и узорчатым гипюром на окне, выходящем в сад. С неожиданно пестрым красно-сине-желтым ковриком на полу у кровати — единственным здесь ярким пятном. Она помнила эту комнату, она жила здесь когда-то. Теперь все здесь было другим. Не было ее кровати под лоскутным одеялом, которое сшила мама, исчезли книжный шкаф и кресло, где сидели две куклы — большая, в шелковом платье красавица Рита, подарок отца, и замухрышка Славочка с круглыми голубыми глазами на круглой радостной физиономии, купленная на базарном лотке мамой. Целую вечность назад. Она представила, что они валяются где-нибудь на свалке, розовое платье Риты выгорело, стало грязным, как и ее золотистые локоны, а Славочка… Славочка всегда была грязнулей, ей не страшно. Татка усмехнулась. Мама… Мама была красивая! Много смеялась и танцевала. Хватала ее, Татку, за руки и кружила под музыку. А папа смотрел на них и тоже смеялся…

Не было ее картины — неумелого и неуклюжего натюрморта: синие ирисы в узкой стеклянной вазе и блюдце с клубникой. Папа любил ее рисунки. Вера ревновала — они обе ходили в художественную студию…

— Располагайся, — сказал Володя, и Татка вздрогнула. — Там — ванная. В стенном шкафу одежда. Приведи себя в порядок и выходи, мы ждем. — Он с облегчением прикрыл за собой дверь.

Татка некоторое время рассматривала комнатку. Подошла к кровати, потрогала голубое шелковое покрывало; сбросила туфли-тапочки, встала босыми ногами на шершавый коврик. Засмеялась от щекотки и тут же оглянулась на дверь. Подошла к окну, постояла, глядя в сад. Под окном цвела пышная персидская сирень, и Татка вдруг ощутила ее сильный пряный запах. Окно было закрыто, а она слышала запах сирени. Подумала, что запах у нее в голове, а не на самом деле. Она помнила эти кусты, они сажали их вместе — она и отец, осенью, день был теплый и пасмурный. Он сказал: «Это персидская сирень, у нее необычный запах и цвет, вот увидишь, она тебе понравится, она расцветет весной, в мае». Отец не дожил, умер зимой. А она осталась. С сестрой Верой и тетей Тамарой, женой отца. В покачнувшемся карточном домике, с его хрупким миром, с его расстановкой сил «два на два». После смерти отца баланс нарушился, и система стала заваливаться. Она осталась одна против тех двух…

Она вдруг вспомнила, что в тот день, когда ее увезли из дома, тоже цвела сирень и окно ее комнаты было распахнуто. Ей сказали, что на консультацию к психиатру, иначе колония. Она поверила. Ни вещей, ни мобильника, ни косметики… ничего, ушла с пустыми руками. С дядей Витей, другом дома, другом отца. Улыбчивый, с крашеными волосами… странный цвет, баклажанный, и румяными щечками. Она называла его старым козлом, он никогда ей не нравился, она инстинктивно чувствовала в нем мерзость и подлость. И не ошиблась, как оказалось. Он похлопывал ее по плечу, говорил, что все будет хорошо, просто прекрасно и расчудесно, что он обещал своему другу Володе… не дожил, царствие ему небесное, что он сделает все для них, для нее, Танечки, любимой дочки любимого друга. А эти обе стояли на крыльце, молчали, смотрели вслед. Вера и тетя Тамара. Вера в синем коротком платьице — она любила синий цвет, с короткой стрижкой, похожая на подростка; тетя Тамара — крупная, статная, в бордовом шелковом костюме, с узлом пышных волос на затылке, с массивным золотым колье на полной шее и длинными до плеч серьгами — она любила большие тяжелые украшения. Однажды она, Татка, украла золотой браслет, из шкатулки на туалетном столике… Сперла. Стырила. Татка усмехается. Шмон и визг на всю деревню. Тетя Тамара закатила ей оплеуху, рука у нее была тяжелая, да еще кольца. Ей было хреново, она подсела тогда прилично… Был май, как и сейчас. Пришла санитарная машина и… большой привет! Они смотрели вслед, зная, что она уже не вернется. Дядя Витя суетился и болтал без умолку, утешал, тоже зная, что она не вернется…

Сначала она билась головой в стенку, кричала, требовала, звала отца, сидела в карцере. Потом умоляла… Ломка была страшная, она царапала в кровь лицо, рвала волосы… ее постригли наголо. Удивительно, что не подохла. Потом смирилась, пила лекарства, смотрела сквозь решетку окна в сад или спала. Семь лет. По слухам, скорбный дом закрывают, причем спешат. Психов разбирают родственники, распихивают по новым приютам, а она вот вернулась домой, чего-то сводная сестренка недоглядела. Косячок получился. Накосячила. Татка снова усмехнулась.

…Ванная походила на кукольный домик. Все голубое, воздушное, серебристое. Пушистый коврик, полупрозрачная занавеска, сверкающие краны. Открыть кран удалось со второй попытки — она не сразу сообразила, в какую сторону крутить. Взяла с края ванны флакон с шампунем, повертела в руках, надавила, пытаясь открутить крышку. Флакон внезапно взорвался розовым фонтанчиком, пахнущим сладко и нежно. Татка вздрогнула и уронила флакон. Поднесла к носу руки, закрыла глаза. Сидела на краю ванны, втягивая в себя цветочный запах. Вытерла руки о платье, подняла руки, стаскивая бесформенную одежку. Стянув, бросила на пол, отшвырнула ногой. И перешагнула через борт ванны…

…Она стояла под душем, закрыв глаза, неподвижно, отдаваясь чувству тепла и упругого прикосновения водяных струй. Налила в ладонь геля, зеленого, как трава, с густым травяным запахом, скользнула руками по бокам, животу, бедрам.

Потом долго рассматривала себя в зеркале. Стояла нагая и рассматривала, задерживая взгляд на коротких бесцветных волосах, на бледном невыразительном лице, на опущенных плечах и маленькой груди…

Она попыталась улыбнуться, что далось ей с трудом. Не усмехнуться криво и угрюмо, а улыбнуться. Не получилось. Губы не хотели растягиваться в улыбку. Она растянула их пальцами. Улыбка получилась неприятной и жалкой. Она убрала пальцы; улыбка исчезла, и лицо снова стало угрюмым. Это я, сказала она себе. Я вернулась… домой? Да, я вернулась домой. Это мой дом. Меня долго не было, а теперь я вернулась. Я разучилась улыбаться. Я худая, я старая… сколько мне? Двадцать пять… кажется. Я старуха. Резкие морщинки в углах губ, морщинки в углах глаз. Сухие губы… бледные. Ей показалось, она заметила седину на левом виске. Нагнулась к зеркалу, присмотрелась. Показалось. Бесцветные короткие пряди, торчащие уши. Хороша. Интересно, здесь еще остались альбомы, где она с отцом, с мамой… где-нибудь? Или тоже на свалке, рядом с Ритой и Славочкой…

Мысли ворочались вяло. Она зажмурилась и помотала головой. С силой взъерошила волосы, подергала себя за мочки ушей…

…В шкафу висела одежда: серое закрытое платье, клетчатая черно-серая юбка-клеш, две блузки — белая и коричневая, обе с короткими рукавами. На полке — черный свитер и пара футболок, черная и бордовая. Татка достала платье, подошла к зеркалу. Старушечий фасон, старушечий цвет. И слишком велико. Она повесила платье обратно. Сняла с вешалки юбку и белую блузку. Стояла перед зеркалом, рассматривала себя. Юбка тоже великовата, блузка… Она расстегнула верхнюю пуговку, потом еще одну, потрогала выпирающие ключицы. Оторвала ценники…

…Володя постучался. Вера закричала: «Входи!» Он вошел. Вера причесывалась перед зеркалом. В синем платье без рукавов, с ниткой жемчуга на шее, в легких домашних туфлях цвета незрелых оливок.

— Ты красивая, — сказал он, обнимая ее. — Женщина моей мечты.

— Где она? — Вера дернула плечом, сбрасывая руки мужчины.

— У себя в комнате. Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Поищу новое заведение, они дали адреса. Черт, раньше надо было думать, все сразу навалилось…

— Ты думаешь, нужно?

— Ты же видел ее! — Вера повысила голос. — Она же никакая, даже говорить разучилась. Она опасна, еще пожар устроит. Я не собираюсь держать в доме психопатку. Кроме того, она воровка. Пока присмотрит Света, а потом… посмотрим.

— Света ее знает?

— Нет, она у меня три года всего. Как она тебе? Сказала хоть что-нибудь? Между прочим, это была ее комната.

— Ничего не сказала. Стояла, озиралась. По-моему, она даже не заметила, что я ушел.

— Господи, за что мне этот кошмар? — простонала Вера. — С Пашей возись, теперь с этой…

— Ты бы не торопилась.

— Я не буду жить с ней в одном доме! — отчеканила Вера. — Я ничего не забыла, понимаешь? И отцу никогда не прощу.

— Понимаю, чего уж тут. Все образуется, не бери в голову.

— Надеюсь.

— Кстати, вы с ней похожи, не близнецы, конечно, но что-то есть.

— Не выдумывай! — с досадой сказала Вера. — Мы с ней совсем разные!

…Они сидели за парадным столом в гостиной. Большие японские тарелки с веткой сакуры — маленькие розовые цветочки — Верины любимые; хрустальные бокалы, высокие стаканы для воды. Копченое мясо, сыр, паштет, квадратики хлеба, ломтики помидоров на листьях салата. Красиво и несъедобно — парниковые помидоры отвратительны. Вера поморщилась — зачем эта помпа, можно было и на кухне. Володя хороший парень, но ничего не понимает, простоват.

Молчание затягивалось, пауза становилась неприлично долгой.

— Это твой муж? — вдруг спросила Татка, подняв глаза на Веру. — А где Паша? — Голос у нее был сиплый.

Вера и Володя переглянулись.

— Паша в больнице, — сказала Вера. — Ты его помнишь?

— Помню. Что случилось?

— Авария. Он в коме уже несколько месяцев.

— Он поправится?

Вера пожимает плечами:

— Врачи не знают. Говорят, делают все, что могут.

— Врачи… — бормочет Татка. — Они всегда делают то, что могут, и даже больше.

Фраза повисает в воздухе. Вера, раздувая ноздри, смотрит в тарелку. Володя вскакивает и хватает бутылку вина, преувеличенно бодрым тоном приглашает не стесняться и накладывать… Паштет свежайший, мясо, сыр! Такой хлеб только в одной лавке. А потом горячее, говорит он, сюрприз. Язык проглотите, девчонки, обещаю!

Вера с трудом подавляет раздражение: да что ж он так суетится!

— А тетя Тамара… — Татка запнулась.

— Мама умерла два года назад.

Молчание в ответ. Эта дрянь даже не сказала что-нибудь приличествующее случаю, что-нибудь вроде: «Ах, как мне жаль, земля пухом, царствие небесное…

— Я хочу на могилу папы. Можно?

— Конечно, — поспешил Володя. — Я тебя отвезу.

— Спасибо.

— А теперь горячее! Фирменное блюдо, старинный семейный рецепт.

Он убегает на кухню. Они молчат, прислушиваются к звукам из кухни. Хлопает дверца буфета, он появляется с блюдом в руках. Ставит в центр стола, торжественно объявляет:

— Плов с креветками, курагой и изюмом! Под красное винцо. Прошу!

За открытым окном — светлая ночь. Земля остывала, от нее поднимался легкий невесомый туман. Сверху смотрели звезды. Благоухала персидская сирень. Ни движения, ни ветерка. Черные пятна деревьев, пепельные тюльпаны на длинной клумбе перед окнами. Татка вспомнила, что днем они белые и желтые. Она сидела на подоконнике в одной ночной сорочке, поеживаясь от ночной свежести. Вспоминала. Через это окно она сбегала из дома по ночам, мчалась в молодежный клуб… как он назывался? Она напрягла память… черт! «Крэйзи маус»![1] Ну да, «Крэйзи маус», и ребята, фрэнды Визард, Шухер, Бэмби, Дихлофос, Попса, Мекс… Спетая компания, один за всех, все за одного. И она, Татка-циркачка.

Визард — нервный, с тонкими чертами лица, тату-художник, воспитанник детдома; Шухер — тощий, длинный, с большим приветом, но классный программер, из родных — одна бабка, в прошлом партийный босс, фельдфебель в юбке, раз-два левой, глубоко преданная идеям, державшая внука в ежовых рукавицах. Бэмби — круглая, глупая, хихикающая от шуточек Визарда девочка из приличной семьи, кравшая деньги из маминой сумочки; Дихлофос — страшно худой, молчаливый, говорили, у него туберкулез, оба родителя — законченные алкоголики; безголосая Попса пела в ночных клубах и подрабатывала проституцией; умный Мекс, студент-историк, вытаскивал всю команду в поле, заставлял ковыряться на вспаханных полях, выгребая кусочки керамики, объяснял: это гребенчатая, это ямочная, видите, узоры как от вдавленного гребня, а тут просто ямки? Черная глина — наша местная, глей. И белая, экспорт, с юга. Даже на пляже он увлеченно разгребал песок — на кромке воды и берега, куда река вымывала черепки, старинные бусины, иногда монеты. Они валялись на песке весь день, пили пиво, а то и водку — в основном Дихлофос, — и играли в карты. Им было интересно вместе, таким разным и непохожим друг на дружку. Мекс сортировал находки, аккуратно упаковывал их в полиэтиленовые пакеты, рисовал маркером дату и место.

Однажды с подачи Дихлофоса и скуки ради они ограбили продуктовый ларек, вынесли четыре бутылки тошнотворного пойла и несколько пачек печенья. Дихлофос сгреб несколько некрупных бумажек, нечаянно забытых под стойкой. Удирали под полицейскую сирену, летели врассыпную, кто куда. Собрались минут через сорок в парке, как было уговорено заранее, упали на траву. Хохоча и перекрикивая друг дружку, устроили разбор полетов и пришли к выводу, что грабеж — дело занятное и не очень страшное. Главное, вовремя свалить. Дихлофос открыл бутылку, они пили по очереди сладкое липкое пойло, потом Бэмби затошнило, и ее с хохотом потащили в кусты…

Визард был ее парнем, единственным, у кого был постоянный заработок и собственная комната в коммуналке, обломившаяся ему от приятеля, загремевшего на нары всерьез и надолго за вооруженный грабеж.

Денег им, разумеется, не хватало, и Татка таскала из дома шмотки, которые сбывала Попса… однажды украла золотой браслет тети Тамары. Крик стоял страшный!

Визард был самым взрослым — ему было двадцать три. Немногословный, спокойный, ироничный… Лидер. Татка иногда оставалась у него на ночь, прекрасно понимая, что ее ждет дома. Он планировал открыть студию на пару с одним знакомым, даже название придумал: «Викинг». Партнер договорился о кредите, Визард выставил на продажу свой байк.

Они лежали на старой раздолбанной кровати, любили друг дружку и мечтали…

В какой-то момент их компания стала разваливаться. Умер избитый какими-то отморозками Дихлофос, родители увезли Бэмби за границу, от греха подальше — после того, как их замела «контора» за пьянку в парке. Ничего страшного не произошло, прочитали мораль и отпустили, ну еще покошмарили предков. Тетя Тамара слегла с высоким давлением, Вера обозвала ее приблудой и шлюхой. Татка помнит ее лицо, перекошенное от ярости, губы, выплевывающие ругательства. Тогда она толкнула Веру, и та страшно закричала…

Шухер после третьего ограбленного ларька испугался и «завязал», стал их избегать, объясняя, что у бабки больное сердце и она все время плачет. Он что-то бормотал, в глаза не смотрел, выглядел диковато, и Татка решила, что он слетел с катушек окончательно.

А потом… А потом она застукала Визарда в постели с незнакомой бабой. Взрослой незнакомой бабой! Татка помнит, как потемнело в глазах, как она закричала, как закричала женщина в постели… Потом она стояла с ножом, а Визард в крови лежал на полу; захлопали двери, прибежали люди, какой-то амбал скрутил ей руки, и она закричала от боли…

Дальше Татка не помнит.

Таскали всех. Визард умер в больнице от трех ножевых ран спустя два дня. Тетя Тамара не выходила из своей спальни, ей вызывали «Скорую» по нескольку раз на дню. Она сидела под домашним арестом, ожидала психиатрической экспертизы. Дождалась. Уж лучше бы в тюрьму…

Она вдруг спрыгивает с подоконника, бежит к стенному шкафу, распахивает дверцу. Внизу она прятала коробку от обуви с фотками их компании. Черно-белыми, от Шухера — он неплохо фотографировал, косил под профи, объяснял, что черно-белые — это искусство: светотень, четкость и вообще выразительнее, чем цветные. Шухер не расставался с камерой, щелкал все подряд… где-то он теперь? Шухер плакал навзрыд, он любил Визарда. Они с Таткой пересеклись случайно на допросе…

Татка понимала, что коробки в шкафу нет, что фотки скорее всего тоже на свалке или давно уничтожены, но она так явственно видела эту коробку, синюю, с красивой надписью на крышке… надеялась на чудо: а вдруг!

Коробки в шкафу не было. Татка постояла босая у шкафа и вернулась на подоконник. Сидела на подоконнике, упираясь подбородком в коленки, смотрела на пепельный лунный сад, вдыхала надрывное благоухание сирени под окном, вспоминала. Грызла ногти — была у нее такая неприятная привычка…

— Ты спишь? — спросил Володя.

— Не могу уснуть. Черная полоса… Всю голову себе сломала, не знаю, что делать.

В спальне было темно; слабо светилось длинное окно в частых переплетах рамы; правая створка была распахнута, впуская одуряющий запах персидской сирени.

— А что тут можно сделать? По-моему, не все так страшно, не накручивай себя. Татка не буйная, тихая, как трава, будет сидеть у себя в комнате… только не забывай кормить таблетками.

— Знаешь, я ее не узнаю, она теперь совсем другая… Была буйная. Стала… сам видишь какая.

— Может, это не она? — пошутил мужчина. — Ты рассказывала, что она бунтарь, скандалистка, воровка. Здорово ее привели в чувство. Семь лет не кот начхал. За убийство столько же дали бы, а то и меньше, отмазали бы.

— Ага, и так сплетни по городу, мама почти не выходила и не брала трубку, я взяла академотпуск. Сестра-убийца! Как вспомню… ужас! Позорище! Нас сделали чуть не наркоманами, содержателями притона… а я тогда уже встречалась с Пашей, пожениться хотели. Пришлось отложить. Уж лучше психопатка, чем зэчка.

— Ты говорила с ней, она хоть понимала, что наделала?

— С ней говорить бесполезно, это не человек, это животное. Подлое, жестокое, дурное животное. Тварь. Она ничего не помнила, была не то пьяная, не то похуже. И подружка такая же — проститутка, и дружок — алкоголик не то с туберкулезом, не то со спидом. Была еще одна, прибилась по малолетству, из приличной семьи, так ее сразу увезли куда-то с глаз долой. Соседи убитого парня, он постарше был, говорили, что у него постоянно пьянки были, они вызывали ментов. Малосемейка, там контингент знаешь какой? А эти даже для них были слишком. Там и драки были, и поножовщина.

— Как же она попала в их компанию?

— Она всегда была безбашенная, с ней один отец справлялся. Когда он умер, она пошла вразнос. Может, назло нам, она нас ненавидела. Мы устроили ее в закрытую школу, она несколько раз сбегала, пока ее вообще не турнули. Из дома тоже сбегала. Мама пыталась что-то делать, упрашивала, требовала, лишала карманных денег, запирала, наконец. Так она удирала через окно, представляешь? И теперь снова эта обуза! Тут с Пашей ума не приложу, что делать…

— Не нагнетай, все образуется, — сказал Володя примирительно. — Мы вместе, пробьемся. Она не представляет опасности, по-моему, она сломана, овощ. Даже говорит с трудом, заметила? А Паша… Твой доктор виляет, тянет с тебя… знаем мы эти номера. Нужно забрать его домой, наймем сиделку, получишь право подписи. А он будет себе лежать в своей комнате, никому не помеха. Главное, удержаться на плаву.

— А если он придет в себя?

— Говорят, в коме лежат годами. И потом… всякое ведь может случиться, правда? Его перекроили заново, на нем живого места нет… такие долго не живут.

— Я ставлю за Пашу свечку, — сказала вдруг Вера. — Как иду из больницы, обязательно зайду в храм, там рядом…

— За здравие или за упокой? — ухмыльнулся мужчина.

— Перестань! И так тошно. А теперь еще эта… Слава богу, мама не дожила. Знаешь, у нее еще тот характерец был… Боец! Она и меня строила. Она была царица — крупная, статная, и характер под стать. Я иногда думаю, что отец не выдержал, сбежал из-за мамы. Они оба были сильными, а двое сильных редко уживаются. Хоть ума хватило не развестись.

— Кто была Таткина мать?

— Я видела ее всего один раз, мы наткнулись на них в городе. Мне было тогда четыре, а она с громадным животом, лицо в коричневых пятнах, идет, переваливается как утка. Беременная любовница… пошлость! Помню, с мамой истерика была, ей было бы легче увидеть отца мертвым. Они дико поскандалили. После этого он ушел. Мама называла ее девкой и подлой дрянью. Я помню, как она кричала: «Эта девка, эта подлая дрянь!» Я смотрела на нее во все глаза, я еще ничего не понимала, думала: а как же мама, а как же я? Они держались за руки. Отец смеялся, она жалась к нему. Они были счастливы. Господи, ну никакая! Я бы еще поняла отца, если бы там было на что смотреть. Так нет же! Никакая! Темноволосая, небольшая, в простеньком платье и каких-то детских сандалиях… до мамы ей было далеко, даже я, маленькая, поняла. Работала циркачкой, сломала ногу, не могла больше прыгать, сидела на кассе. Без образования, ни рожи ни кожи. Не понимаю мужиков, чего надо было? Шикарный дом, семья, друзей полгорода, поездки, праздники, и все так бездарно порушить! Отец перестал заниматься бизнесом, кое-что пришлось продать, наш генеральный, дядя Витя Лобан, друг семьи, донес, что он собирается купить дом за городом. Ездят вместе, присматривают. Он же нам рассказал, что родилась девочка и отец совсем с ума сошел, бегает, покупает подгузники и коляски, делает ремонт в новом доме.

Мама три дня не выходила из спальни, я сидела с ней, боялась, что она умрет. Держала за руку. Я не понимала, за что папа сердится на нас. Горе вошло в наш дом. Маме звонили приятельницы, доносили сплетни, сочувствовали, жалели… лучше бы оставили нас в покое. После их звонков мама лежала с гипертоническим кризом. Ненависть, обида… она желала ему смерти. Наверное, там, наверху, услышали ее молитвы, и мадам слиняла. Говорили, с циркачом, своим бывшим хахалем. Привыкла к бродячей жизни. А отец вернулся… а куда ему было деваться? Убитый, постаревший. И приволок с собой эту! Люби и жалуй, дорогая семья, вот вам новая дочь и сестра! Мама сцепила зубы и приняла, а что было делать? Но ничего уже не вернулось. Отец тосковал, для него существовала одна Татка, он каждый вечер приходил пожелать ей спокойной ночи, сидел, разговаривал… У меня была своя комната, мама настояла, не хотела, чтобы мы были вместе.

— А к тебе не приходил?

— Приходил. На пару минут. Как повинность отбывал. Они часто ссорились, мама ничего не простила, а он ничего не забыл. Я думаю, что лучше бы он ушел, честное слово…

— А почему не ушел?

— Не знаю. Сломался. Он и бизнесом перестал интересоваться, все держалось на дяде Вите, мамином шпионе. Вот уж где подлая личность! Отцов друг детства, полнейший нуль — тот держал его из глупой сентиментальности. При отце он хоть стеснялся открыто красть, а когда отца не стало, пустился во все тяжкие. Слава богу, через полгода мы встретились с Пашей, у него был диплом экономиста, собственный бизнес. Он-то и объяснил нам, что такое дядя Витя, и предложил гнать его куда подальше, но мама горой за него стояла… я думаю, она была благодарна ему за поддержку. Он был своим, она часто советовалась с ним… мне иногда казалось, что между ними что-то есть. Кстати, это он разбирался со следователями, передавал деньги кому надо, а потом нашел Татке подходящую лечебницу. Сам отвез. Паша настоял, чтобы перевести его на новую должность, представительскую, хорошо платил, но не давал ходу. Дядя Витя у нас как английская королева.

— Пашка прав, Лобан пустое место, да еще и бабки тянет. Я тут присмотрел одного паренька, на случай, если будем расширяться: хороший диплом, стажировка за кордоном. А этого старого козла нужно гнать, только место занимает.

— Мама заставила нас пообещать, что он останется. Мы тогда были уже женаты, и Паша взял бизнес в свои руки. Паша обещал.

— Жалко денег.

— Да уж. А с другой стороны, черт с ними, с деньгами. Он был маминым верным псом, возможно, ей было легко с ним. Дядя Витя не проблема, у нас другая головная боль. Ума не приложу, что теперь делать, голова кругом.

— Пробьемся, бывает хуже. Послушай, ведь их уже нет…

— Кого нет?

— Нет ни твоей мамы, ни Пашки. Я бы уволил Лобана. Старый дурак корчит из себя хозяина, отменил на днях мое распоряжение, лезет всюду. С хорошим выходным пособием, с банкетом… хрен с ним! Можно медаль повесить. Подумай.

— Подумаю. Сейчас не время. Парень хоть приличный?

— Парень нормальный, говорю же, диплом, стажировка. Я присмотрю вначале, введу в курс.

— Нам главное не потонуть, удержаться на плаву.

— Удержимся.

— Обещаешь?

— Стопудово. Все проходит, как сказал мудрец. Пройдет и это. Найдешь ей закрытое заведение, соберешь справки, отправишь по этапу. Заплатишь сколько потребуют. Это все фигня, поверь. Деньги очень облегчают бытие. Только сначала пусть подпишет дарственную. Кстати, ее мать не объявлялась?

— Я же говорила — ни разу! У таких, как она, ни детей, ни семьи. Однодневки. Удивительно, что отец купился. Знаешь, она дважды пыталась покончить с собой… там. Едва откачали. Татка…

— Возможно, это было бы лучше для нее.

— Для всех.

— Для всех. А как Пашка относился к Татке?

— Никак. Не помню. Сколько ей было… семнадцать? Соплячка! Спрашивал иногда, даже собирался навестить, я говорила: да-да, конечно, как-нибудь съездим, ее мама навещает. Ему было все равно, он был счастлив, что получил в руки компанию, пропадал на работе днем и ночью, сам знаешь. — Она помолчала, потом сказала: — Нелепо как-то все получилось…

— Нелепо. Но жизнь все равно продолжается. Помни, мы вместе. Иди ко мне!

— Проклятая сирень, у меня на нее аллергия, — пробормотала Вера. Помолчав немного, спросила: — Ты веришь в возмездие?

— Спи! — невпопад ответил Володя, прижимая ее к себе.

…Они были молодожены и все время целовались. Этот мир был словно создан для них — такой же щедрый на ласку. Тим, Тимофей (в честь прадеда) услышал от знакомого о заброшенной деревне, смотался посмотреть, с ходу влюбился и снял дом. Снял — громко сказано. Хозяйка Люба сказала: «Да живите сколько хотите! Мы с Любкой тут рядом, в другой хате». Любка была не дочь хозяйки, как Тим было подумал, а корова, по странной прихоти носившая то же имя.

— Представляешь, — сказал Тим Нике, — одноименная корова!

Деревня называлась Ломенка. Ломенка под Детинцем. Это была не столько деревня, сколько пчелиное хозяйство в прошлом, кооператив. Хотя и деревня тоже. Здесь оставалось еще с десяток-другой ульев, но держали только для себя. И столько же обитаемых развалюх под соломенными крышами, судя по пышным красным мальвам и золотым шарам вдоль тына. И несколько заброшенных — лебеда в рост человека во дворах, тусклые оконца, похилившиеся тыны. Разор и запустение. Старики ушли, дети разбежались, а пчелы одичали.

В их хате был земляной пол. Ника сбросила сандалии и прошлепала босиком через сенцы.

— Чудо! Просто чудо! — Она повернула сияющее лицо к мужу. — Тим, как ты его отыскал? Какой ты молодец!

Они снова целовались. В доме было прохладно и пахло мокрым мелом — Люба побелила печь. Печь светилась в полумраке голубыми боками. На столе стоял глиняный жбан с ромашками. С потолочной балки свешивались пучки сухой травы. Ника потянула один — на голову сыпанула труха и запахло терпко. Ой!

— Я сниму! — Нестарая еще женщина стала на пороге — полная, с загорелым лицом, босая. — Надо свежих.

— Люба, это Ника! — представил Тим жену.

— Очень приятно. — Люба вытерла руку о передник, протянула. Рука была горячая, шершавая. — Ника… Вероника?

— Вероника.

— Красивое имя. Как травичка.

— Что? — не поняла Ника.

— Травичка есть такая, вероника, с синенькими цветочками. У нас тут хорошо, увидите. Под Детинцем речка, можно искупаться. Ягоды, шелковицы вон целое дерево, дикой малины и ежевики полно. И мне веселей.

— А что, тут совсем никого нет? Не живет никто? — спросила Ника.

— Есть, но уже мало осталось. А новые не приживаются. Тут один из ваших новых, городских, лет десять назад надумал курорт строить — воздух, говорит, у вас особенный, и вода, и родники, и луга… эти… альпийские! И мед чистый. Привез ученых, они всюду ходили, воду проверяли, колодцы мерили. А зимой, говорит, можно на лыжах. Начал подвесную дорогу строить, да не достроил, передумал. — Люба простодушно рассказывала и с любопытством рассматривала жильцов: голубые глаза сияли, лицо раскраснелось. — Жарко сегодня! Пойду. Если надо чего, я тут рядом, Тимофей Сергеич знают. В пивнице молоко утрешнее, пей, набирайся сил. — Она скользнула взглядом по Нике, напоминающей подростка. — А я завтра принесу парного. У моей Любки не молоко, а сахар. И ему полезно… — Она улыбнулась. — С огорода, не стесняйтесь, берите! Огурцы уродили, зелень, горох уже есть. Сегодня под вечер приедет Мишка, привезет хлеб, сахар, чай. Жить можно. Ну, отдыхайте, не буду мешать. — Она привычно заправила выбившиеся пряди под белый ситцевый платок и ступила за порог.

— Тим, а как она догадалась? — Ника круглыми глазами смотрела на мужа.

— О чем?

— Что я… Что мы ждем ребенка?

— Догадалась?

— Ну да, она сказала: и ему полезно, и так посмотрела!

Тим пожал плечами:

— Я думал, она про меня.

Ника фыркнула. Потом сказала:

— Хорошая тетка, добрая. И какая-то… — Она озадаченно замолчала. — Какая-то несовременная, что ли. Не представляю ее в городе. И… совсем простая.

— Все деревенские такие, — сказал Тим веско. — Ты просто не знаешь. Спокойная жизнь, отсутствие стрессов, домашние животные — не какие-нибудь сиамские злюки, а настоящие — коровы и собаки. В прошлый раз я тут видел козу с козлятами. Двое козлят. Увидели меня и как начали блеять, подбежали, ножки разъезжаются. И еда без химии.

— Как это на такой райский уголок да не нашлось хозяина?

— Был же, фуникулер начал строить, да передумал, — повторил Тим, пытаясь воспроизвести интонации Любы.

Ника рассмеялась.

— Она сказала, молоко в пивнице. Это где?

Они пошарили по кухонным полкам. Пусто. Потом Тим догадался: подпол! Вход оказался в сенцах. Тим потянул железное кольцо, снизу дохнуло сыростью. Он осторожно спустился по деревянным скрипучим ступеням, щелкнул зажигалкой. Крынка стояла на большой перевернутой бочке. Неверный свет обнаружил паутину по стенам, несколько разнокалиберных бочек, пыльные стеклянные банки с темным рассолом, пыльные пустые бутыли.

— Ну что там? — Ника свешивалась сверху.

— Ничего! Нашел молоко.

— А привидений нету?

— Не видно!

— Может, останешься? — без надежды на взаимопонимание спросил Алексей Генрихович Добродеев своего друга Монахова Олега Христофоровича. — Ты же обещал! Сколько можно скакать по жизни? И спина болит, и желудок, и «Зеленый лист» требует, Жорик не тянет, а ты снова в бега.

«Зеленый лист» был небольшой фабричкой, принадлежавшей Олегу Христофоровичу… кстати, для своих просто Монах, и его другу детства Жорику Шумейко, и выпускала она всякие травяные пищевые добавки по рецептам, привезенным им из странствий. Фабричка не то чтобы процветала, но пыхтела исправно, давая стабильный заработок, — Жорик управлял ею как мог, в силу собственных умения и разумения. Он был хороший человек, даже замечательный, но простой.

— Может, пора остепениться? — вел дальше Добродеев. — Не мальчик, чай. И новоселье… как же без новоселья? Я уже подарок прикупил, Жорик говорит, ребята тоже скинулись, а? Думали посидеть в мужской компании, пообщаться, принять… Жалюзи — и те не повесили! Я молоток и гвозди принес, давай, Христофорыч! Картину опять-таки надо определять, я принес гвоздь покруче.

Монах сопел, сосредоточенно набивая необъятный рюкзак всякими полезными вещами вроде свитеров, носков, одеял и спальника, коробок с аспирином, йодом и зеленкой и всяким другим добром, которое может понадобиться в походе опытному путешественнику. Он ходил туда-сюда от ящиков со скарбом, не разобранных со дня переезда на новую квартиру, до громадного дивана, на котором сидел скорбящий Леша Добродеев; рядом светил раскрытым зевом здоровенный рюкзак. Монах вытаскивал барахло из ящиков и укладывал в рюкзак. Лицо его было серьезно, брови нахмурены, на левой щеке — царапина. Добродееву он не отвечал вовсе. Царапину оставила упавшая картина, которую они оба вчера «определяли» над диваном. Вернее, определял один Добродеев, а Монах лежал на диване и давал советы. Картина — подарок Леши, кстати, — изображала Великую Китайскую стену. В ней не было изюминки: стена и стена, длинная, как собачья песня, восемьсот кэмэ, и была она вполне скучной. Добродеев подарил ее не без умысла — ему казалось, что такая картина способна начисто отбить охоту к путешествиям. Он принес ее и затеял вешать над диваном, а она возьми и упади на Монаха. После чего решение того слинять куда подальше созрело окончательно. Весна, труба зовет, дробь барабана. Видения быстрого ручья где-нибудь в тайге под вековыми кедрами или хрустально-розового рассвета над заснеженными пиками стали посещать его все чаще, причем во всякое неурочное время: за завтраком, во время бритья, мытья посуды и бесед с Добродеевым. Виделось Монаху, что сидит он под кедром на берегу ручья, в ручье играет форель, а рядом горит костерок, булькает в казанке уха и пахнет лавровым листом. Лепота! Он застывал, вглядываясь в картинку, мыслями весь там, а потом, очнувшись, с удивлением озирался по сторонам.

— Видение? — спрашивал догадливый Добродеев. — Опять?

Монах только вздыхал.

…Немного о героях. Олег Христофорович Монахов, Монах для близких и друзей, как мы уже знаем, был необычной личностью. И внешность у него была необычной. Он был толст, большеголов, с длинными русыми волосами, скрученными в узел на затылке, и рыжей окладистой бородой. С голубыми пытливыми глазами, которые видели собеседника насквозь. У него была привычка степенно пропускать бороду через пятерню, что придавало ему вид солидный и внушающий доверие, а пенсионерки, завидев его, крестились, принимая за служителя культа; он степенно кивал и осенял их мановением длани. Весь его облик излучал такое вселенское спокойствие и безмятежность, что всякому хотелось его потрогать в надежде, что и на него перейдет кусочек благости.

В свое время он практиковал как экстрасенс и целитель, причем весьма успешно. Был такой период в его пестрой биографии. А еще он преподавал физику в местном педвузе, защитил кандидатскую. Потом перекинулся на психологию, стремясь разобраться в душе как собственной, так и страждущих. Он был женат три раза, и жены его были красавицами и умницами, и дружеские отношения сохранялись после разводов…

Почему был, спросите вы? Почему в прошлом времени? Да по одной-единственной причине — Монах склонен к перемене мест, он бродяга по натуре, он счастлив, когда топает куда-то вдаль с неподъемным рюкзаком за плечами. И рано или поздно в его жизни наступает момент, когда он все бросает: и жен, и насиженное место, и друзей — и летит «за туманом и за запахом тайги» на Алтай, в Монголию или в Непал.

И там, затерявшись в непроходимых дебрях, сидит неподвижно на большом валуне, смотрит на заснеженные горные пики и любуется цветущими белыми и красными олеандрами; в прищуренных его глазах отражается хрустальный рассвет. Безмятежность, покой, сложенные на коленях руки… Он похож на Будду.

Бродит по бездорожью, спит в палатке под развесистым кедром или орешником, варит в котелке пойманную рыбу, а то и добытого некрупного зверя, много думает. Там классно думается, под развесистым кедром: ни тебе голосящего мобильника, ни Интернета, ни скайпа, ни докучливого трепливого соседа, ни надоевших звуков цивилизации. Думается о чем, спросите вы? Да мало ли! О судьбах мира, загадках истории, физических парадоксах, вроде путешествий во времени, и версиях происхождения человека. Даже о летающих тарелках, с точки зрения физика и психолога: возможно ли в принципе, массовая галлюцинация или научный факт? Да и неважно, о чем думать. Можно попытаться доказать мысленно теорему какого-нибудь выдающегося математика, до сих пор никем не доказанную. Круг интересов Монаха безграничен. Он смотрит на огонь и выстраивает свои мысли в некий логический ряд, пытаясь уразуметь, с нетерпением ожидая пронзительного чувства озарения. Пошумливают верхушки деревьев, всплескивает ручей, посверкивают низкие большие звезды, и воздух хрустально прозрачен, холоден и чист; Монах размышляет. Он на равных с окружающей средой — наверное, это называется счастьем.

Он понимает в травах и ягодах, ему сварить снадобье раз плюнуть. Он чувствует, что нужно смешать, и куда намазать, и сколько принять внутрь, чтобы не простудиться. И спишь после приема как младенец, и видишь сны. Правда, потом их трудно, почти невозможно вспомнить — только и остается чувство, что обмыслилась и доказалась некая суперзадача, а вот какая — увы. Зато наутро выспавшийся индивидуум свеж и бодр, мыслительные шестеренки крутятся будь здоров, мысль бежит вприпрыжку, голова варит и всякая проблема, непосильная вчера, разрешается на счет раз-два. И никакого похмельного синдрома.

Иногда, очень редко, правда, Монах видит картинки. Всего два раза в жизни, если честно. Один раз он увидел себя, вынесенного волнами на берег, бездыханного, разбитого о камни. Это случилось за пару минут примерно до того, как он сунулся форсировать вброд незнакомую речонку. Картинка была настолько жизненна, что он сразу поверил, так как считает себя волхвом и ясновидящим и убежден, что открыто ему нечто, скрытое за семью печатями. Во второй раз он увидел бездыханное тело старой дамы с распущенными седыми волосами и, по его собственным словам, чуть не помер со страху. Ну да это долгая история, о ней как-нибудь в другой раз[2].

А еще бывают у него предчувствия. Назовите это инстинктом самосохранения, богатым воображением, жизненным опытом… не суть. Словно ветерок пролетает, оставляя после себя ощущение тоски и жути. Словно в затылок подул… кто-то.

Монах вполне искренне считает себя волхвом. «Я, конечно, не господь бог, — говорит Монах с присущей ему скромностью», а лишь всего-навсего маленький незаметный волхв с детективными задатками и легким даром ясновидения. Как-то так.

С журналистом Алексеем Генриховичем Добродеевым Монах познакомился, можно сказать, случайно. Что называется, судьба свела. Его попросили разобраться с убийствами девушек по вызову…[3]

С какого перепугу, спрашивается? В смысле, с какого перепугу попросили. Он что, частный сыщик? Оперативник в прошлом? Нет, нет и нет. Монах не частный сыщик и не оперативник в прошлом, а попросили его по той простой причине, что пару лет назад он открыл в Сети сайт под названием «Бюро случайных находок» — то ли припадок любви к ближнему накатил, то ли соскучился по людям, скитаясь в тайге, а только захотелось Монаху новых прекрасных жизненных смыслов. И там он обещал помощь бывалого человека и путешественника под девизом: «Не бывает безвыходных ситуаций» всем попавшим в тупиковую ситуацию. Нельзя сказать, что от желающих отбоя не было, за весь отчетный период позвонили и попросили о помощи всего-навсего двое. В итоге Монах раскрутил два красивых дела, из тех, что называется, резонансных, обскакав оперативников, в результате чего уверовал в свой детективный гений. Нет, не так. Он подтвердил свой детективный гений, в котором никогда не сомневался, просто руки не доходили попробовать.

В ходе расследований Монах вышел на местного журналюгу Лео Глюка, который бойко писал об убийствах, причем напускал туману с намеком, что ему якобы известно нечто. Недолго думая Монах позвонил журналюге, и встреча состоялась. Вопреки ожиданиям Монаха, Лео Глюк оказался не прытким глистоперым вьюношем, как ему ожидалось, а солидным на вид, толстым мужчиной, но при этом подвижным, болтливым и любопытным, к тому же от избытка воображения привирающим по любому поводу и без, как, впрочем, и полагается всякому уважающему себя репортеру скандальной хроники. Звали его Алексей Генрихович Добродеев. Имя Лео Глюк было одним из псевдонимов журналиста.

Они сразу нашли общий язык, заключили союз о творческой взаимопомощи и нарекли свое детище «Детективным клубом толстых и красивых любителей пива». Усовершенствованное название: «Детективный клуб толстых и красивых любителей пива и подвешивателей официальных версий». Монах был интеллектуальным двигателем и аналитиком, а Добродеев — добытчиком информации из самых достоверных источников, так как у него везде все схвачено; он также подставлял плечо и разделял самые странные идеи Монаха… по причине некоторой склонности к аферам и мистификациям. Бар «Тутси» стал явочной квартирой Клуба. Тот самый, где барменом добряк Митрич, он же хозяин заведения. Добавьте сюда фирменные бутерброды с маринованным огурчиком под пиво! И девушку, которая поет по субботам. Не дешевую попсу, а настоящие старинные романсы, а также из бардов. И вам сразу станет ясно, что «Тутси» — бар для понимающих: без криков, скандалов и мордобоя, с теплой, почти семейной атмосферой, слегка ретро…

…В данный момент Монах ходит туда-сюда от ящиков с неразобранным барахлом до дивана, где распластался здоровенной жабой с открытой пастью старый верный рюкзак. И новоселье зажилил. Заханырил. Добродеев, как человек наблюдательный и с фантазией, подозревал, почему Монах вдруг снялся с места и бьет копытом. Да что там подозревал, он знал!

А дело в том, что между побегами на волю Монах проживал в семье друга детства Жорика Шумейко и его жены Анжелики. Это была та еще семейка добродушных раздолбаев, с тремя детишками: девчонками Маркой и Кусей и его крестником, тезкой Олежкой, — а еще с кошками, собаками и хомяком. Причем последний, по имени Шарик, любил спать на обеденном столе. Был ли это один и тот же Шарик-долгожитель, или все хомяки у Шумейко назывались Шариками — история мутная, Жорик не знал, а у женщин и детей Монах спрашивать не стал, чтобы не травмировать психику. А только всякий раз, как он возвращался, это животное уже поджидало его на обеденном столе. И Монах часто говорил Добродееву, что хорошо бы заиметь отдельную квартиру, повесить везде жалюзи — упаси бог, никаких тряпок, — и балконную дверь держать открытой — зимой тоже, чтобы залетали снежинки.

И вот исполнилось! Квартира есть, жалюзи куплены, приобретен безразмерный диван, причем без выпирающих пружин, как у Шумейко, а наоборот, новенький, с иголочки, пахнущий лаком и краской, и пора играть новоселье, а Монах засобирался. Тоскует по семейству Шумейко, которое его достало, но, как оказалось, без которого тоже скучно. И Монах на распутье, а когда человек заскучал или на распутье, то самое верное дело сбежать. Несмотря на спину и желудок. И как назло, ничего стоящего на горизонте… в детективном смысле.

— За городом видели летающую тарелку, — бросил Добродеев пробный шар, пытаясь заинтересовать Монаха. — Совсем забыл!

— Ага, — рассеянно отозвался тот. — Читал твою статью.

— Хочешь, поедем посмотрим?

— Сделай лучше кофе.

— Легко! — Добродеев вскочил. — Может, бутерброд?

— Давай.

— Кстати, надо бы попрощаться с Митричем, может, отметимся вечером? — Добродеев подсунул новую тему. — Пивко, фирмовые Митрича с маринованным огурчиком, на пару часиков! Как?

Притомившийся Монах присел на диван. Добродеев сделал стойку.

— Жарко сегодня! — Как опытный интриган, он продолжал опутывать Монаха паутиной интриги. — Холодное пивко, колбаска, маринованный огурчик! Наш добрый старый Митрич, народу немного, наш столик в углу…

— Ладно, — поддался Монах, утирая вспотевший лоб. — На пару часиков можно. Попрощаться. Митрич — классный мужик, мне будет его не хватать.

Они шли по аллее старинного городского кладбища. Далекий городской гул перебивало жужжание пчел и цветочных мух, пышно цвели кусты сирени и жасмина, даже белые мраморные ангелочки казались не столько скорбными, сколько задумчивыми. В отличие от беспокойного мира живых, здесь царили вечный покой, тишина и умиротворение. Обитателям кладбища не нужно было спешить жить, хватать жизненные блага и отпихивать локтями конкурентов. Большинству из них удалось самостоятельно сочинить книгу жизни, поставить точку и промокнуть написанное.

— Ты помнишь, куда идти? — спросил Володя.

— Помню. Когда папа умер, я ходила к нему почти каждый день. Нужно повернуть направо, там сразу.

— Ты не устала? — Володе хотелось разговорить ее, она интересовала его все больше, женщин с такой биографией среди его знакомых не было. Бурная юность, сомнительные приятели, убийство, психушка… семь лет! Сейчас ей двадцать пять, тогда было семнадцать, совсем девчонка. Семь лет под замком, да еще и пичкали всякой дрянью. Он украдкой присматривался к Татке, осторожно расспрашивал, делал нейтральные замечания — в основном насчет погоды. На двадцать пять она не выглядела. Лет на тридцать… пожалуй. А то и больше. Сутулая, бесцветная, с каким-то отекшим лицом… наверное, от таблеток. Ходит… нет! — шаркает ногами, тащится медленно, осторожно, словно боится упасть. Выражение лица неуверенное и боязливое, голова опущена, в глаза не смотрит, отвечает, подумав, скупо и однозначно, сама ни о чем не спросит. Во всем облике что-то старушечье. Он испытывал к ней любопытство, смешанное с брезгливостью, ему казалось, что пахнет от нее какой-то затхлостью, старым тряпьем, как от старухи. И одета тоже как старуха. Невольно в нем шевельнулось чувство досады против Веры — не могла прикупить приличную одежку! Не чужая ведь. Он подумал, что непременно скажет Вере, что Татка ей не соперница, отца давно нет, делить ей с этой полусестрой нечего… Может, попустит ее, а то аж захлебывается от ненависти, а им нужно сохранять ясные головы, их ждут большие перемены. Надо быть рациональнее. У Веры сильный характер, она прекрасно держит себя в руках, пока не доходит до Татки. А как доходит, слетает с катушек напрочь — Татка вроде красной тряпки перед мордой быка. Правда, тут еще и деньги замешаны, Вера — опекун. Как бы там ни было, сейчас не до Татки. Пусть себе жрет колеса и сидит в своей комнате. Вряд ли ей нужна сиделка, достаточно Светки, присмотр ей не нужен. Главное, не забывать таблетки, еще, может, запирать на ключ. А вот Пашка — проблема, ему присмотр нужен, с ним ничего не известно. Доктор говорит, может, оклемается, а может, нет. Всякое может статься. Не сегодня завтра скажут забирать домой, вот тогда и понадобится сиделка. Да еще процедуры всякие, массажи, томограммы, денег немерено, а бизнес не в лучшей форме. Кризис. Не вовремя все случилось, ох не вовремя. Не повезло. Ну да что уж теперь… Придется забрать домой, а то на одной больнице можно в трубу вылететь. В итоге двое недужных в доме… тоже красиво. Просто супер! Тут дай бог с дядей Витей по-хорошему разобраться, а то ведь брыкаться начнет, старикан капризный… Пашка распустил. И перед ним, Володей, хозяина строит, сволочь! Точно, утешал Верину мамашу, власть забрал. Хорошо хоть Вера понимает. Ничего, пробьемся. И с Таткой разберемся, не все сразу. Вера права, она здесь никому не нужна. Ей все равно где быть, трава травой…

Они неторопливо шли по аллее, Володя искоса наблюдал за Таткой, она же смотрела себе под ноги.

— Там! — Татка вдруг остановилась, кивнула на боковую аллею. — Я помню, папа там.

Они свернули на булыжную аллею, такую узкую, что им то и дело приходилось уворачиваться от веток цветущего жасмина. Здесь, казалось, шел снег: отцветающий жасмин ронял лепестки, и они, невесомые, плавно парили в воздухе и падали на булыжники под их ногами. Добавьте сюда пух от тополей вдоль кладбищенской ограды, оседающий на ресницах и щекочущий нос. От жасминных лепестков и тополиного пуха было светло, и печаль, разлитая в воздухе, тоже была светлая.

Татка остановилась перед памятником — скромной плитой черного мрамора с крестом наверху. Володя отошел, ему показалось, она хочет остаться одна. Татка присела на крошечную скамеечку у изножия, задумалась.

Володя, гуляя туда-сюда вдоль аллеи, посматривал в ее сторону. Он заметил, что губы Татки шевелятся, она что-то говорила, нахмурившись и сосредоточенно глядя на памятник. Действительно, с приветом, подумал.

Он не услышал, как она подошла, и вздрогнул, почувствовав ее рядом.

— В порядке? — спросил.

Она молча кивнула.

— Ты хорошо его помнишь?

Татка молчала, сосредоточенно глядя под ноги. Потом сказала:

— Он любил меня.

«Он любил меня…» Вся жизнь в трех словах. Прошедшее время, и ничего в настоящем. «Единственный, кто любил меня, единственный, кто был рядом, гладил по голове, покупал игрушки, читал сказки на ночь…» — понял Володя. Сестра Вера и жена отца не в счет.

— Хочешь к тете Тамаре? — спросил он после паузы. — Она недалеко. Хотели положить рядом, да не получилось.

— Нет, — кратко бросила Татка.

— Может, в город? — спросил он после паузы. — У меня есть немного времени.

Татка повернулась к нему, и он впервые увидел ее глаза. Они были зеленовато-серые в коричневую крапинку, совсем как у Веры.

— Купи мне мороженое!

— Мороженое? — опешил Володя. — Какое?

— Какое? — Она выглядела озадаченной. — Не знаю. Зеленое! Не помню, как называется.

— Пошли в кафе, там много всякого, — подумав, предложил Володя.

Тут, наверное, следует рассказать немного об этом персонаже. Володя — красивый рослый молодой человек с открытым лицом и приятной улыбкой. Не злодей, не убийца, а наоборот, вполне добродушный, даже добрый, опять-таки, не коварный соблазнитель, ну, почти не соблазнитель… а что, разве это преступление? Мораль тут как бы размыта, всем известно. Тем более школьный друг Пашка был вечно занят и ничего, кроме работы, вокруг себя не видел, хотя и поговаривали, что не теряется, а Вера — женщина молодая, красивая, требующая мужского внимания. И вообще — вопрос, кто кого соблазнил. Большой вопрос.

Короче, Володя — спокойный и приятный человек, очень исполнительный, правая рука начальника. Другими словами, вечный помощник и вечный второй номер, вечно в тени босса. А босс Пашка — гений! Головокружительные планы, рискованная игра, безумные проекты, и ведь работает! Пашка замышляет, Володя исполняет, а также предостерегает, собирает нужную информацию о конкурентах и держит ухо востро. Стоит Пашке протянуть руку и пощелкать пальцами, как Володя — раз! — и сует ему нужный документ, номер телефона, список или справку. Пашка в полете, Володя же… что сказал поэт о рожденном ползать? Сказал, что не взлетит рожденный ползать. Правильно сказал. Так и Володя — не взлетит. А кто скажет, что ценнее: генератор идей или кропотливый их исполнитель? То-то и оно. Оба ценнее. Это был успешный тандем. Но рано или поздно второй номер начинает думать, что он не хуже, а может, даже лучше. Одним словом, плох тот солдат, у которого в ранце не припрятана маршальская булава. Сидело это чувство в Володе маленьким острым живым комочком, шевелилось, кряхтело, топало ножками, нашептывало в уши. Называется это чувство завистью. Обыкновенная, банальная до неприличия, серая, как дорожная пыль, скучная зависть. Ложка дегтя. Может, и роман с Верой случился в силу все той же зависти, в силу самоутверждения. А теперь Пашка кончился, можно и посочувствовать — ну, там трубить везде о том, какой Павел Семенович замечательный и креативный руководитель… был, портретик на письменном столе в кабинете, слеза в глазу, минор в голосе при упоминании о бывшем боссе — пожалуйста, не жалко, мы люди добрые. И отношения с Верой можно не скрывать — пусть народ знает, кто в доме хозяин. И дел непочатый край: подвинуть слишком резвых, указать на место слишком самостоятельным, разобраться с дядей Витей Лобаном. Пашка всех распустил. Висят в Интернете, курят в кабинетах, опаздывают, дисциплины ноль. Пашкино кредо: если он вкалывает, смотри сквозь пальцы на всякие мелочи вроде вышеперечисленного. Настоящих профи в мире все меньше, а все больше любителей. Ценить надо. «Он» — в смысле «работник». И в кабинет к нему вваливались запросто, без записи, да еще на «ты»! Володя пенял Пашке насчет излишней демократичности, указывал на разгильдяйство персонала и внушал, что должна быть логика. Логика! Босс — это босс, служащий — это служащий. Дистанция! Пашка только отмахивался, говорил: «И в кого ты, Володька, такой зануда?»

Эх, Пашка! Кончился наш Пашка. Судьба. Нелепый случай. Жаль, конечно.

Читатель знает из жизни или из сериалов, что случаются в жизни особи, гадящие из любви к искусству, причем, зачастую вполне бессмысленно — не могут иначе, потому как записные злодеи. Не дай бог, конечно, столкнуться с такой особью наяву. К счастью, их, как истинных гениев, немного. Большинство могут гадить, а могут и воздержаться. Зависит от обстоятельств и востребованности. И совсем уж немного тех, кто органически не способен на дурное — ну вроде как заслонка поставлена, предохранитель.

Володя принадлежал к большинству. К счастью или к несчастью, его способности не расцвели при Паше, зато сейчас горизонты перед ним открылись необъятные. Жена босса, компания босса, место босса! Похоже, пошла карта. Поперла. Значит, рассмотрели его, Володю, где-то там, наверху, расчистили дорогу, подтолкнули: давай, мол, парень, хватай судьбу за хвост. А также простили грехи, вольные и невольные. Доказывая тем самым, что жизненную логику и порядок мироустройства никто еще не отменял, как и всякие умные законы диалектики о цикличности развития, о витках и спиралях, о закономерностях и неслучайных случайностях…

…Татка застыла перед витриной с мороженым всех мыслимых и немыслимых расцветок, а также полосатым, с изюмом, с леденцовой крошкой и орешками.

— Это! — Татка ткнула пальцем. — И это! И это!

— Фисташковое, клубничное и шоколадное, — сказал Володя продавщице. — А мне кофе.

— И мне кофе, — сказала Татка. — Можно?

— Можно. После мороженого.

— Сейчас! Пожалуйста! Я хочу вместе. Я не пила кофе… давно. — Она смотрела умоляюще; она оживилась, говорила запинаясь и облизывала сухие губы.

— Не вопрос! Пусть будет вместе.

Володя умел быть великодушным. Он пил кофе и с улыбкой смотрел на Татку. Она торопливо ела мороженое; наморщив лоб, дула на кофе, отпивала глоток, снова совала в рот пластиковую ложечку с мороженым. На щеках ее появился румянец, лицо слегка подзагорело на солнце, что было особенно заметно в тени красного зонтика — кафе было уличным. Ему пришло в голову, что Татка осталась где-то в прошлом, что ей по-прежнему… сколько ей было? Семнадцать? Соплячка. И за все семь лет никто ни разу не купил ей мороженого. Или кофе. И не навестил. Ни разу. За бесконечных семь лет. Он вздохнул невольно.

— Что? — Татка подняла на него настороженный взгляд.

Он отвел глаза, пробормотал:

— Ничего, просто задумался. Вкусно?

Она кивнула.

— Очень! Спасибо. Послушай… — Она запнулась. — Можно спросить?

— Валяй! — Он улыбнулся, ему хотелось ее подбодрить. Он был незлым человеком.

— А что с Пашей?

Вопрос был неожиданным.

— Ты его помнишь? — спросил он не сразу.

— Помню. Не очень хорошо, правда. Он был муж Веры…

Володя любил рассуждать и расставлять все по полочкам. Прежде чем ответить, он рассматривал вопрос со всех сторон, обнюхивал и пробовал на зуб. Так и сейчас: «он был муж Веры» — как это понимать? Видела, что он остался у Веры на ночь? Не понимает почему? Смысл ее вопроса: «А ты кто в раскладе?»

— Пашу сбила машина, — сказал он после паузы. — Искали по всем больницам и моргам. Нашли на третий день в маленькой районной больнице, перевезли в частную. Его буквально сшили заново, никто не верил, что останется жив. Почти девять месяцев в коме. Врачи говорят, надо ждать. Он был мой друг, — сказал неожиданно для себя — это прозвучало как оправдание.

— Ты работаешь у них?

— Да. Еще хочешь? Кофе или мороженого?

— Уже хватит, спасибо. Ты сказал, у тебя есть немного времени…

— Хочешь на шопинг? — снисходительно хмыкнул Володя. — А деньги у тебя есть?

Татка вспыхнула, покачала головой.

— Ладно, только на полчаса, поняла? — Он достал портмоне.

…Стоя у входа, он смотрел, как Татка ходит между рядами выставленной одежды, трогает, надолго замирает, раздумывает. Заверещал мобильный телефон, это была Вера. Он отошел вбок.

— Что у тебя? Были на кладбище? — спросила Вера.

— Нормально. Были. Едем домой. Ты как?

— Поговорить нужно. Жду в офисе. Давай быстрее.

— Еду. Целую!

Но Вера уже не услышала, в трубке стояла тягучая пустая тишина.

Володя повел взглядом по залу и не увидел Татки. Он вошел в магазин, прошелся по рядам, пробежал по отделам обуви и сумок. Татки нигде не было.

Черт! Он метался по залу, спрашивал продавщиц, те пожимали плечами. Он бросился к охраннику, здоровенному амбалу со скучающей физиономией. Тот покачал головой и спросил:

— Сколько лет?

— Что — сколько лет? — не понял Володя.

— Сколько лет ребенку? — повторил охранник.

— Двадцать пять, — не подумав, брякнул Володя.

Охранник взглянул странно и ухмыльнулся.

Володя пробежал по торговому центру мимо всех пестрых бутичков, заглядывая через стеклянные стены. Раз, другой. Татки нигде не было. У него взмокла спина, ему стало по-настоящему страшно. Эта дрянь попросту удрала, обставила его, как лоха, и смылась!

Прошло полчаса, и он уже собирался звонить Вере, а потом в полицию, эмчеэс… куда угодно, лишь бы делать хоть что-то и занять себя, как тут его тронули за плечо. Он резко обернулся — это была Татка. Улыбаясь во весь рот, она показала ему крошечную бумажную сумочку с ручками-ленточками. Давно он не испытывал подобного облегчения!

— Где ты была? Я чуть не… — Он с трудом удержался от неприличного словца. — Я беспокоился!

— Смотри! — Она протянула ему сумочку. Он взял машинально, заглянул. Там лежала большая красная заколка для волос, усыпанная блестящими камешками.

— Что это? — глупо спросил он.

— Для волос! — радостно сообщила Татка. — Купила там! — Она махнула куда-то рукой. — Правда, класс? Там еще много всего.

— Больше так не делай, — сказал он строго. — Тут все поменялось, можно запросто заблудиться.

— Ага, поменялось, — сказала Татка, улыбаясь во весь рот, и Володя невольно ответил на ее улыбку. — Ничего не узнать.

— Все-таки едешь, Олежка. — Митрич, похожий на пожилого моржа, печально смотрел на Монаха. — Может, передумаешь? Как же мы без тебя?

— Я вернусь, Митрич, не переживай. А может со мной, ребята? Леша собирался, помнишь, Леша?

Добродеев протяжно вздохнул:

— Собирался. Но как-то так получается, то одно, то другое…

— …то третье! Забурели вы, ребята, отяжелели, потеряли форму, давно уже не рысаки. А зря.

— В Ладанке видели летающую тарелку, — забросил удочку Митрич. — Я читал. Это правда? Леша?

— Раз Леша написал, значит, правда, — сказал Монах, ухмыльнувшись.

Добродеев кивнул. Он считался спецом по летающим тарелкам и неоднократно давал о них обширные материалы в «Вечерней лошади», газетке шустрой, всеядной и падкой на сенсации.

— Правда, Митрич. Она появляется там регулярно, каждый четверг в девять вечера. Зависает на полторы минуты и исчезает. Ладанка — вообще странноватое место, там когда-то нашли стоянку первобытного человека.

— А что говорят археологи? — спросил Митрич.

— О чем? О тарелках или о первобытном человеке? — уточнил Монах.

— Ну-у… — протянул Митрич, не определившись.

— Понимаешь, Митрич, тут такое дело… — начал задумчиво Добродеев. — Археологи пытались там копать, но всякий раз это плохо кончалось. То смертью руководителя, то падением в колодец — там полно древних колодцев, — то психическими расстройствами. Лично я считаю, что там где-то база, в смысле, база тарелок, их аэродром, и включена защита, причем с доисторических времен. Говорят, там пропадают люди. Раньше ездили экспедиции, сейчас уже нет.

— Боятся? — догадался Митрич.

— Денег нет, — заметил Монах.

— Вы же понимаете, что всегда найдется отчаянный, которому море по колено. Согласен, банально нет денег, но не только. Иногда собираются черные археологи, стоят лагерем, копают. Я знаю одного, был там, выдержал неделю. Так он рассказывает, что по ночам такой ужас охватывает, что только водкой и спасались — сидели в палатке, пили и тряслись от ужаса. Сбежал. Говорит, ну его на фиг. Это древнее сакральное место, говорит, там до сих пор бродят…

— Кто? — ахнул впечатлительный Митрич.

— Черт его знает кто. Непонятно. Тени. Бродят, трещат кустами, голоса слышны, на валунах руны проступают перед рассветом, а на восходе солнца исчезают.

— Так ничего ценного и не нашли?

— Врут, что не нашли, кто ж тебе признается. Нашли только каменных баб две штуки, тысяч по пять лет, весом в три тонны. Каждая.

— Каменных баб? — поразился Митрич. — Куда же они их дели?

— Никуда не дели, оставили, их же невозможно вывезти. Во-первых, тяжесть страшная, во-вторых, рельеф играет, то вверх, то вниз, если погрузить в кузов, она машину перевернет. А потом, ну вывезешь ты их, а куда потом девать? Продать невозможно, дома поставить страшно, энергетика у них нехорошая. Да и потолок рухнет. Лично я думаю, тут замешаны пришельцы. Надо же им где-то жить, готовить еду, писать отчеты — вот и выбрали Ладанку и поставили защиту. Там и жители странноватые, если честно. Слова не вытянешь, помню, пытался я одного разговорить, а он молчит, только смотрит, а в глазах что-то такое… странное! Чувствуется, знает что-то, но скорее умрет, чем скажет. И видит тебя насквозь. Спрашиваю: летают тарелки? А он молчит. Я иногда думаю, что жители Ладанки и есть пришельцы, только маскируются. Или потомки пришельцев.

— Вряд ли, — сказал Монах. — А то, что смотрел странно, так неудивительно, я бы тоже смотрел странно, если бы меня спросили про тарелки. Он, может, тоже думал, что ты странный.

— Ты не веришь в летающие тарелки? — поразился Добродеев. — Ты же волхв!

— Верю, не верю! Вопрос некорректен, Леша. Это же не религия. Вопрос должен формулироваться иначе, а именно: «Возможны ли летающие тарелки в принципе и что ты как ученый об этом думаешь».

— Ну и?..

— В принципе возможны. Кроме того, уж очень многие их видели. Причем с незапамятных времен. Летописи, эпосы, то-се. Самолеты возможны, значит, возможны и тарелки. В принципе. Правда, это не космические корабли, как ты думаешь.

— А что?

Монах молчал, смотрел загадочно, пропускал через пятерню бороду.

— То есть, ты хочешь сказать, что их запускают с Земли? — уточнил Добродеев. — И нет никаких инопланетян?

— То, что их нет внутри тарелок, однозначно. Как и то, что тарелки из космоса.

— Как это нет? — удивился Митрич. — Если есть тарелки, то есть и пришельцы! Кто-то же ими управляет.

— Кто-то же ими управляет, — повторил Монах, смакуя. — А как по-вашему, ребята, что они здесь у нас делают? Летают, появляются в разных местах, носятся туда-сюда… с какого такого перепугу?

— Разведчики, — сказал Добродеев веско.

— Они и людей умыкают, — добавил Митрич. — Вон Леша писал…

— Зачем?

— Изучают. Хотят переселиться к нам. Опыты всякие делают.

— Ага, составляют карты военных баз и изучают анатомию, — фыркнул Монах.

— А что, по-твоему, они тут делают? — спросил Митрич.

— А что они, по-вашему, тут делают? — в тон ему ответил Монах. — Представьте себе: тысячи лет летают внеземные аппараты, умыкают людей, высматривают, изучают. Тысячи лет! С их технологиями достаточно десяти лет, чтобы изучить самые закрытые места планеты сверху донизу плюс дно океана и недра, а уж изучить человека и всякую тварь со всеми потрохами за глаза хватит двух-трех лет. А они летают как ненормальные уже тысячи лет и никак не могут переселиться. В результате даже у идиота возникает научный вопрос: какого хрена?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Добродеев. — Ты же сам сказал, что они существуют.

— Существуют. Сказал. И что?

— И что? — недоуменно повторил Митрич.

— Подумайте своей головой, ребята — Монах постукал себя костяшками пальцев по лбу. — Летают и летают, уже все изучили, но продолжают летать. И так без конца-краю. Летают и летают. Ну?

Добродеев и Митрич переглянулись.

— Никак? — спросил Монах. — Ладно, зайдем с другого боку. Представьте себе патефон и пластинку, представили? Пластинка крутится, музыка играет. Вдруг заело, иголка елозит по одной и той борозде, фраза повторяется, и повторяется, и повторяется… и так всю дорогу. Представили?

— А при чем здесь тарелки? — удивился Митрич. — У меня есть патефон, на чердаке, жалко выбросить. Семейная реликвия.

— Ты хочешь сказать, что они… что ты хочешь сказать? — спросил Добродеев. — Что их заело?

— Именно! Программу заело. Автоматы летают и выполняют снова и снова одну и ту же работу, хотя все уже давно изучено. Никак не уймутся по причине заедания и топчутся на одном месте, повторяя действия, которые давно уже стали бессмысленными. Автоматы, а не гуманоиды. Неживой металл выполняет программу, написанную тысячи лет назад.

— Кем? — спросил после паузы Митрич.

— Кем-то. Ими. — Монах потыкал пальцем в потолок. — Возможно, они действительно собирались переселиться к нам по причине ядерной войны, вымирания от неизвестной хвори, исчезновения атмосферы, вечной зимы… мало ли. Запустили тарелки-разведчики, а потом что-то случилось и… облом. Передумали или не успели. Лично я думаю, что не успели. Природу трудно раскачать, она терпит-терпит, а потом идет вразнос. И когда процесс запустится, назад уже не отрихтуешь. Программа будет елозить, пока не поступит новая, а новая не поступит никогда. Некому уже.

— Ты уверен?

— Это моя личная точка зрения. Логическое умозаключение на основе доступной информации. Если у вас есть другое, прошу в студию. Но только без соплей насчет — ах! — контакта, космической дружбы и всякой романтической лабуды. И без девушек, зачавших от пришельца.

Воцарилось молчание.

— Похоже, я лишил вас иллюзий, — сказал Монах. — Просим прощения.

— Получается, они так и будут летать всю дорогу? — спросил Митрич.

— Так и будут. Пока не упадет последний — ничто не вечно, сами понимаете. И тогда наступит тишина.

— Может, смотаемся в Ладанку? — не сразу сказал Добродеев. — Я давно собирался, посмотрим все своими глазами, ты же волхв, Христофорыч, у тебя же нюх. Отложишь на пару дней поход, смотаемся, осмотримся, а?

— И новоселье заодно справим, — добавил Митрич. — Я уже купил подарок.

— Да нет, ребята, я уже настроился. Да и что тут делать, забурел я, ребята, никаких усилий, цивилизация, горячая вода, пешком разучились, а там хворосту для костра собрать, да разжечь, да рыбу поймать, да уху, да палатку, только успевай поворачивайся. И рассветы сумасшедшие, и закаты, ты и природа, ни души живой вокруг, и полное между вами взаимопонимание и уважение. Она мне рыбу и ягод, а я аккуратненько убрал за собой, костерок затушил, поклонился да потопал своей дорогой. Пут-ник! В пути. Слово-то какое! Вы хоть раз встречали восход солнца в горах? Ни ящика, ни компа. Ничего. Только голова и мысли. И озарения, и понимание смыслов. Выживание. Может, мы созданы для того, чтобы делать усилия и выживать, а мы насочиняли себе удобств и комфорта и атрофируемся умственно, нравственно и физически.

— Вперед в пампасы, — сказал Добродеев.

— Туда. Ты же понимаешь, что я прав, ты же сам рвешься в Ладанку, тянет же, только дальше трепа — извини подвинься. Хотите со мной?

— Я бы с радостью, — сказал Митрич. — А на кого «Тутси» оставить?

— Кстати, Христофорыч, насчет выживания. Около Ладанки есть гора, в смысле, небольшая такая горка, Детинец называется. Ничего особенного, ну там гроты, пещерки, расселины, ледниковые валуны, вот только нет ни одного человека, который бы долез до вершины! Ни местного, ни чужого. Что-то держит и не пускает с середины примерно. И пещеры! Наши спелеологи спускались, проходили сотню-другую метров, а дальше никак.

— Почему? — спросил Митрич.

— Страх, Митрич. Животный страх и ужас. Некоторые падали в обморок, приходилось вытаскивать. Выползали, шатаясь, цеплялись за стены, их потом местные отпаивали молоком.

— Может, ядовитые испарения? — заинтересовался Монах.

— Проверяли! Ничего, все чисто.

— А что они видели?

— В смысле?

— Что вызывает страх?

— Никто ничего точно не помнит, вроде двигались в глубине пещеры какие-то тени и шелест вроде как шагов или шепот, но на пленке ничего.

— Летучие мыши, — сказал Монах.

— Нет там никаких мышей!

— А что же тогда? — спросил Митрич.

— Чертовщина какая-то. Местные говорят, там живут духи земли, они в эти пещеры ни за какие коврижки не сунутся. С моей точки зрения, лучшего места для ангара просто не найти.

— Радиостанция для связи с кораблем-маткой на орбите, — поддакнул Митрич. — Скайп какой-нибудь межгалактический, а чего!

— Корабль на орбите? А почему его не засекли?

— А он невидимый. Запросто! Или даже связь с их планетой.

— А ты — в пампасы, — подхватил Добродеев. — Давайте, ребята, лучше в Ладанку! Митрич, ты тоже, на пару деньков. Если повезет, найдем следы присутствия, ты же волхв, Христофорыч. Твои предки держали с ними контакт и получали знания. Митрич, ты как? Сможешь оторваться?

— Э-э-э-ва! — вдруг невнятно выговорил Митрич, смотря поверх их голов, протянув туда же руку, тыча пальцем. Выражение лица у него было самое странное. — Гос-с-споди! Что это?

Монах и Добродеев живо обернулись…

Татка приоткрыла дверь своей комнаты. Дядя Витя остановился. Глаза их встретились.

— Татьянка? — воскликнул дядя Витя. — Ты уже дома, девочка?

Он подошел к двери, протянул руку, словно желая дотронуться до нее. Татка отпрянула.

— Дай-ка я посмотрю на тебя! Повзрослела, изменилась, не узнать. — Он с любопытством рассматривал ее, приятно улыбался. — Как ты себя чувствуешь? Ты меня помнишь?

Татка кивнула. Она отступила в глубь комнаты и попыталась закрыть дверь. Но дядя Витя не позволил, вставил ногу.

— Ты что, боишься меня? А ведь мы были друзьями, я очень много для тебя сделал. Если бы не я, неизвестно, что с тобой было бы. Я дружил с твоим отцом, я знал твою маму. Мы были друзьями, — повторил он. — Помнишь?

Татка стояла с опущенной головой, и было непонятно, слышит она дядю Витю или нет.

— Ты насовсем домой? Или в отпуск? Я часто думал о тебе, где, думаю, наша Татьянка? Спрашивал у Тамарочки, помнишь Тамарочку? Она заменила тебе маму. Тамарочка и Верочка — твоя семья, ты должна быть благодарной, если бы не они…

Он говорил и говорил, тон у него был благодушный, даже игривый, нога в лакированной туфле торчала в щели, не позволяя захлопнуть дверь. Татка вдруг зарычала, оскалив зубы, и бросилась на него. Он испуганно отступил, но недостаточно проворно, и Татка вцепилась ему в лицо ногтями. Он издал хриплый вскрик, отдирая от себя ее руки, и она захлопнула дверь.

— Психопатка! — Вне себя от испуга и злобы, он стукнул кулаком в дверь. — Рано тебя выпустили! Дрянь!

Бормоча под нос ругательства, он пробежал по холлу, распахнул входную дверь и вылетел на крыльцо.

Татка вернулась в постель. Легла, скрутилась в комок, сунула руки под мышки. Ее колотила дрожь. Дядя Витя! Конечно, она помнила его! Фальшивая улыбка, участливый голос, подлое вранье, что она вернется, что ее осмотрят врачи — соберется консилиум, и она сразу вернется домой, что он дружил с отцом, что он все для нее сделает. Она помнит, как он гладил ее по голове, как обнимал, а однажды расстегнул блузку… И она стерпела, она верила, что он хочет ее вытащить. Она была напугана, она ничего не понимала и не помнила, она до смерти боялась тюрьмы. Когда он полез к ней, она подумала, что ничего не теряет, лишь бы помог, за все нужно платить. Она помнит, как он задрал ей юбку и как она, сцепив зубы, повторяла: ничего, ничего, ничего… и только уворачивалась от его нечистого рта. Ее стошнило, а потом еще долго преследовал запах его сладкого парфюма. Обманул! Подло обманул.

Она сжимает кулаки, ее трясет от ненависти, и к горлу подкатывает тошнота…

— Э-э-э-ва! — вдруг невнятно выговорил Митрич, смотря поверх их голов, протянув туда же руку, тыча пальцем. Выражение лица у него было самое странное. — Гос-с-споди! Что это?

Монах и Добродеев обернулись. Посреди полутемного зала неподвижно стояло необычное существо — длинное, тонкое, изломанное, с длинными волосами, в черной одежде. Похожее на богомола.

— Что это? — повторил Митрич.

— По-моему, это наш Эрик, — сказал Добродеев, присмотревшись.

— Эрик? Твой знакомый?

— Наш с Монахом. Однажды он его чуть не убил.

— Кто кого? — не понял Митрич.

— Эрик Монаха! — Добродеев хихикнул[4].

— Он убийца? — поразился Митрич, рассматривая фигуру в центре зала. — Отравил?

— В каком-то смысле. Почему ты решил, что отравил?

Монах покачал головой, диалог этих двух приобретал сюрреалистический характер.

— Откуда у него яд? — сказал веско. — Всего-навсего приложил по голове, когда я шарился в спальне его бабки. Работает у меня на фабричке, почти нормальный, если не считать некоторых нюансов, но, как говорится, кто без нюанса — покажите пальцем и бросьте камнем. Здорово шарит в компах. Заглянул выпить пива, не вижу проблемы.

— Что ты делал в спальне его бабушки? — спросил Митрич, присматриваясь к Монаху.

— Не то, что ты мог бы подумать. Это старая история, Митрич. Помнишь историю про девушек по вызову? Потому и шарился. — Он привстал, махнул рукой: — Эрик!

Молодой человек дернулся, как от удара, и зашагал к ним ныряющей походкой — он напоминал плохо свинченного робота. Встал у столика, внимательно окинул взглядом черных пронзительных глаз каждого из них, остановился на Монахе, протянул ему листок бумаги. Монах взял, Добродеев и Митрич вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, что там. Причем, Митрич силой воли подавил желание перекреститься. Монах прочитал, поднял взгляд на Эрика. Добродеев осторожно вытащил из его руки листок, Митрич заглянул ему через плечо. Это была распечатка Монахова сайта с текстом следующего содержания:

«Бюро случайных находок. Вопросы и ответы»

«Здравствуйте, друзья! Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пеструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью — было и такое… И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы — приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе. Запомните, нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало. Иногда кажется, что все! Тупик, конец, безнадега! Вы растеряны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придется решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе.

Запомните… Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

И тут же фотография: большой толстый бородатый человек в голубой рубахе навыпуск, похожий на добродушного медведя, сложив руки на груди, смотрит на зрителя. Монах…

— Здравствуй, Эрик, — сказал Монах. — Сядь и скажи.

Эрик уселся на свободный стул — словно сложился пополам, и сказал отрывисто, располагая паузы после каждого слова:

— Надо разобраться. Проблема. Пропала женщина.

«Пришелец, — подумал Митрич, во все глаза разглядывая странного парня, его бледное худое лицо с острым подбородком, пронзительные глаза, гриву длинных черных волос. — Не надо ходить далеко».

— Твоя знакомая? — спросил Монах.

— Нет. Просто женщина. Надо найти.

— А что полиция?

— Не знаю. Меня попросили. Я вас помню, вы нашли убийцу девушек.

— Я тебя тоже помню. Вообще-то я убываю через пару дней. Это важно?

— Это важно. Куда?

— В пампасы, — вылез Добродеев. — До осени. Может, я смогу помочь?

— Нет. Нужно, чтобы он. Никто не сможет.

— А как вы относитесь к летающим тарелкам? — вдруг спросил Митрич.

Эрик уставился на него, задумался. Потом сказал:

— Положительно.

Монах ухмыльнулся:

— Ладно, я подумаю.

— И думать нечего! — поспешил Добродеев. — Найди женщину, а потом убудешь.

Монах пожевал губами, поскреб под бородой, поиграл бровью.

— Я вам сейчас пивка свеженького! — вскочил Митрич.

— И закусить! — сказал вслед Добродеев. — Эрик, ты пьешь пиво?

Парень помотал головой — нет.

— А что за женщина? Твоя знакомая?

— Нет. Мама моей знакомой.

— С ней можно увидеться?

— Нет. Только через меня.

— Почему?

Эрик задумался. Потом сказал:

— Она не может выйти. Я думаю, ее заперли.

— Заперли? Кто?

— Не знаю. Просто заперли. Семья.

— Почему она попросила именно тебя?

— Больше никого нет. Она запомнила адрес. Я не видел ее семь лет. Написала и попросила.

— Семь лет? А где она была семь лет?

Эрик молчал, смотрел в стол.

— Как зовут женщину и почему ее нужно искать?

— Ее зовут Виктория Алексеевна Тарнавская, она исчезла.

— Когда?

— Двадцать лет назад. Или двадцать один.

Добродеев присвистнул.

— А почему ее раньше не искали?

— Не знаю. Вы найдете ее? Вы же сами сказали, что нет безвыходных ситуаций и у вас есть ответы.

— А что еще ты о ней знаешь?

— Вот! — Эрик порылся в кармане куртки и вытащил сложенный листок, протянул Монаху.

Это было письмо, всего несколько строчек, подписанное «Татка-циркачка». Судя по стилю и правописанию, написано оно было в страшной спешке; приводим его полностью: «Шухер привет! Это Татка-циркачка! SOS! Найди мою маму Тарнавскую Викторию Алексеевну, была в цирке гимнасткой, вышла замуж за Мережко Владим. Павл. 21 год назад ушла навсегда, очень, очень надо! А то мне хана! Плиз! Если смогу напишу еще. Не могу выйти. Помоги!!! Помню всех, класно было, скажи? Твоя Татка-циркачка».

— Она что, под домашним арестом? — спросил Монах. — Где же она была семь лет?

Эрик взглянул на Добродеева.

— Это мой ассистент, — сказал Монах. — Ты должен его помнить. Ему можно. Выкладывай, Эрик.

Добродеев иронически хмыкнул.

— Мы тусили, потом Татка убила Визарда, он был ее парнем, — сказал Эрик, косясь на журналиста.

— Убила? — переспросил Добродеев.

Эрик кивнул:

— Убила. Ее забрали в психушку. А теперь написала.

— То есть она семь лет находилась в психбольнице?

— Да. Наверное. Я не знаю. Она написала из интернет-кафе.

— Как она его убила? Почему?

— Говорили, ножом. Не знаю почему. Он был ее парнем. Она… — Эрик замолчал.

— Фамилия Мережко?

— Не знаю. Зовут Татка-циркачка. Таня. Наверное, Мережко.

— Почему циркачка? Потому что ее мама работала в цирке?

Эрик пожал плечами.

— Кто еще был в вашей компании? Где они?

— Никого нет. Визард умер, Дихлофос умер, Мекс учитель в школе, давно не видел, Попса уехала насовсем, Бэмби не знаю где, ни разу не видел.

— А почему ты Шухер?

— Когда мы грабили киоск, я стоял на шухере. Но назвали еще раньше, а грабили потом, — путано объяснил Эрик. — Я сразу ушел, испугался. Бабушка плакала…

— Понятно. Насколько я понял, поговорить с Таткой нельзя?

— Только письмо. Нельзя, наверное. Она пишет, что не может выйти. Вы найдете ее маму?

— К сожалению, не получится, — сказал Добродеев. — Олег Христофорович уезжает на полгода в Непал наблюдать рассветы с закатами и цветущие олеандры. Так что, возможно, по приезде. Пусть твоя подруга подождет.

— Нельзя ждать, вы же читали.

— Вот только не надо, Леша, твоих сарказмов, — сказал Монах. — Я еще не решил. Я подумаю, Эрик. Дай телефон и электронный адрес, на всякий случай. Интересная у тебя подруга, однако. С биографией. А что она вообще за человек? Ты хорошо ее помнишь?

— Помню. Она была с Визардом, а потом убила его. Он был нормальный человек, как все. Мекс сказал, что он ее бросил. Она была… — он замялся. — Она была дикая! Лезла в драку, цепляла людей на улице, могла бросить камнем в машину. Ругалась. Визард ее воспитывал. Она была хорошая, добрая… хорошо рисовала…

Монах и Добродеев переглянулись: дикая, но хорошая!

— Вы употребляли что-нибудь? — спросил Монах.

Эрик смотрел непонимающе.

— Водку пили? Курили? Нюхали?

— Я — нет. Не знаю. Пили водку, Дихлофос умер от водки, он был слабый, кашлял. Визард был художником, делал тату, тоже пил. Я не мог, меня от водки тошнит. Татка и Попса тоже. Мекс был студентом, собирал черепки и монеты, Бэмби вообще школьница. Когда она его убила, нас допрашивали, я боялся, что узнают про киоск.

— Не узнали?

— Нет. Бабушка очень переживала. Все думали, что Татку посадили в тюрьму, и я думал. А потом Мекс сказал, что отмазали и она в психушке.

Появился Митрич с тележкой, Добродеев потер руки. Тележка дребезжала, звук ее приятно волновал воображение и заставлял сглатывать слюну. Митрич принялся разгружать тарелки с бутербродами и кружки пива. По залу поплыло облако из запахов копченой колбасы и поджаренного хлеба.

— Кушай, Эрик, — пригласил Монах. — Фирмовые, с копченой колбаской и маринованным огурчиком. Ноу-хау нашего Митрича. Вот сижу, бывало, под развесистым кедром, речка журчит, верхушки дерев пошумливают, уха булькает, а у меня перед глазами кружка пивка и фирмовый Митрича. Эх! Предлагаю конкурс на самое удачное название, передающее смысл, так сказать. Ставлю кружку. Эрик, ты тоже можешь принять участие. Леша, тебе, как литератору, первое слово! Стреляй!

— Ну… — задумался Добродеев. — Канапе «Тутси», например.

— Канапе… только не надо выпендрежа. Какие ж это канапе? Это большие полновесные бутерброды. Эрик!

— Бутерброды «Тутси», — сказал Эрик.

Монах засмеялся:

— Фантазеры вы, ребята. Давайте «Летающая тарелка». Фирмовый Митрича «Летающая тарелка». Митрич, как тебе?

— Можно.

— Несъедобно, — сказал Добродеев. — Надо передать вкус. А от тарелки вкус железа.

— «Энэло-деликатес», — сказал Монах. — «Детинец с маринованным огурчиком», «Салями-пикуль плюс»!

— «Проглоченный язык»! — сказал Добродеев.

— Красиво! Или «Откушенный палец».

— Как-то это тоже не очень съедобно… — пробормотал Митрич, представив себе меню с «Откушенным пальцем».

— Не боись, Митрич, это мы так прикалываемся и упражняем фантазию, — успокоил его Монах. — Мы же не людоеды какие-нибудь. «Фирмовые Митрича» — вполне передает идею и дух.

— Так вы будете искать? — перебил Монаха Эрик. — Вдруг она выйдет на связь, что сказать?

— Скажи, что буду, — решился Монах. — Ближнему надо помогать. А то я как-то уже подзабурел без дела.

— Ура! — обрадовался Добродеев. — Значит, остаешься?

— На пару недель, не больше, — сказал Монах, выставив палец.

— Прекрасное решение, Христофорыч! Предлагаю накатить за Детективный клуб толстых и красивых любителей пива! — Добродеев стукнул краем кружки кружку Монаха.

— За клуб! — Монах поднял кружку.

— А можно, я тоже? — спросил Эрик.

— Пива?

— Нет, в Клуб с вами. Можно? — Он смотрел на них умоляюще.

— Ну… — Монах пропустил бороду через пятерню, — с испытательным сроком разве. Как, Лео?

— Членом вряд ли, габариты не те, — строго сказал Добродеев. — И пива не пьет.

— Может, определим его волонтером? Согласен, мой юный друг?

Эрик кивнул.

— У тебя усы, — сказал Тим немного погодя. Осторожно снял губами молоко, и они снова обнялись. Кровать затрещала, принимая их в себя. Под тяжелым тканым лежником оказался сенник, оглушительно шуршавший. Неподъемные, как перины, подушки светили красными боками через прошвы из жестких домотканых кружев.

— Тише, мышей разбудишь! — Ника так и покатилась.

— Пусть смотрят, — ответил Тим. — Я тебя люблю!

— И я тебя люблю! На всю жизнь!

Кровать качалась в такт, сено шуршало, и мыши, если они были здесь, испуганно притаились в норах.

Они уснули, оба одновременно, словно провалились. И проснулись глубоким вечером. Светло-синее небо заглядывало в слепое оконце, дрожала в правом углу звезда. Дверь была распахнута настежь, со двора тянуло непривычными запахами травы, грибов и земли.

Они долго, до самой ночи, сидели на лавочке во дворе. Перед ними на столе горела свеча в банке, и столбом вилась всякая летающая живность.

— Хочешь молока? — спросил Тим.

— Нет. Это вовсе и не молоко.

— А что?

— Неизвестно. Молоко такое не бывает. Может, сироп из одуванчиков и дикого шиповника. Тим, ты чувствуешь, как здесь тихо! И звезды! Таких звезд тоже не бывает. И вообще, весь этот мир существует только в нашем воображении. И пока мы спали, его просто не было. Ни Любы, ни Любки, ни пчел. Никого!

Тим не ответил, только крепче прижал Нику к себе. Так они сидели очень долго, и Тим вдруг почувствовал, что Ника спит. Она тяжело и уютно привалилась к его боку и тонко присвистывала носом. Тим растроганно хмыкнул, поднял жену на руки и пошел в дом. Ника даже не проснулась, а он еще долго лежал без сна, испытывая странное чувство нереальности. Мир за пределами дома тоже не спал, а жил собственной ночной жизнью. Стоило только замереть и прислушаться, как проявлялись всякие звуки и звучки, шорохи, чьи-то мелкие торопливые шаги, возня. Изредка вскрикивала резко и высоко ночная птица, и от ее «угу-у» Тим всякий раз вздрагивал. Она начинала кричать, словно набирая разбег, — протяжное «у-у-у» и вдруг резкое, на выдохе «гу!». Пришло на память полузабытое слово «пугач», всплыло откуда-то из детства, наверное, из рассказов бабушки про птицу сову, которая кричит, пугает, хочет сказать что-то… Что именно, выветрилось напрочь. Предупредить? Тим поежился, нехотя поднялся и пошел закрывать дверь на щеколду. Он стоял босиком в темных сенцах, нащупывая ручку запора. Сова угукнула прямо над ухом, Тим вздрогнул и выругался сквозь зубы. Поднес к глазам запястье — часы показывали без четверти три. Светящиеся стрелки успокоили его. Часы были из привычного мира, где нет места ночным птицам. Он постоял у окна — спать решительно не хотелось. Небо, казалось, стало светлее, звезды потеряли яркость. Глаза привыкли к темноте, и он увидел, как через двор неторопливо идет большой черный пес. Тим отчетливо увидел белые клыки и длинный красный язык в раскрытой пасти, уши торчком и шевелящиеся лопатки. И подумал: может, волк? Пес пересек двор и исчез в кустах, и тут снова закричала дурным голосом птица…

…Он уснул под утро, а когда проснулся от оглушительного ора птичьей живности, рядом было пусто. Потягивал легкий сквознячок, на пороге сидела птица с голубыми боками. Ника исчезла. Он не спешил вставать, лежал, не шевелясь, скользил взглядом по комнате. Вдруг вспомнил ночную птицу и удивился своему… страху? Или вернее… дискомфорту. Дискомфорту, который испытывает городской человек на природе. Не в парке, не в турпоходе, а вот так, один на один. Ночь, деревья вокруг, не то собака, не то волк идет через двор, и вдруг — пронзительный вопль! Конечно, дискомфорт.

Птица на пороге стояла неподвижно и смотрела на Тима. «Кыш!» — сказал он негромко. Она словно поняла, повернулась и заковыляла прочь. Тим рассмеялся и вскочил.

Ника в сарафане, с косынкой на голове доила корову. Любку. Она, как заправская крестьянка, упиралась лбом в коровий бок и изо всех сил тянула за соски. Красная с белой мордой корова, к изумлению Тима, терпеливо стояла и не пыталась опрокинуть ведро и удрать. Она смотрела на Тима, не переставая жевать. Глаза у нее были как на египетской фреске.

Черный пес, внимательно наблюдая, сидел рядом.

Он окинул Тима скорым взглядом и снова уставился на корову.

— Привет, — сказал Тим. — Ты что, умеешь коров доить?

— Люба научила. Представляешь, я спросила, почему ее и корову зовут одинаково, а она отвечает: «Ну как же одинаково, я — Люба, она — Любка. Любка не человек, Любка может быть и кошка, и коза. А человек — Люба». Представляешь?

Тим погладил корову по голове, она шумно вздохнула. Он почесал у основания рогов, Любка потянулась носом.

— А это Капитан — видишь, сидит, ждет молока. Вон миска.

— Я видел его ночью, думал, волк. Привет, Капитан!

Капитан подошел к Тиму, ткнул носом в колено, завилял хвостом. Сказал утробным басом «гуфф». Из хвоста его торчали репьи. Густо запахло псиной.

— Ты знаешь, она такая лапочка, — сказала Ника про корову. — Я думала, ей больно, а Люба говорит, ничего, не бойся, нужно сильнее. Ей, наоборот, больно, если не подоить. Только руки устали. Хочешь попробовать?

— Не знаю… — засомневался Тим. — Давай!

Он уселся на низкую табуретку. От коровы пахло сеном и теплой шкурой. Он протянул руки, примериваясь. Но тут Любка неторопливо отошла в сторону, качнув выменем. Тим на табуретке двинулся следом, но она снова отошла.

На пороге появилась Люба. Засмеялась. — Она не даст, боится мужского духу, непривычная. Доброе утро! Как спали?

— Отлично! — сказал Тим.

— И ты уже тут как тут! — Люба всплеснула руками. — На дежурстве! И весь в репьях! Ах ты, лядащий, да где ж тебя только носило?

Капитан издал новое утробное «гуфф» и сильнее замолотил хвостом…

«Дано.

Тарнавская Виктория Алексеевна, жена Мережко Владимира Павловича. Дочь Татьяна Владимировна, по идее Мережко, но не факт — возможно, Тарнавская (в дальнейшем условно Мережко), около двадцати пяти лет, последние семь лет пребывала или отбывала в психбольнице за убийство бойфренда. Возможно, действительно с психическими отклонениями, возможно, во избежание тюрьмы. Участвовала в ограблениях киосков, что не получило огласки. В настоящее время находится под домашним арестом, адрес неизвестен, украдкой написала другу Эрику с отчаянной просьбой о помощи.

Психические данные.

Татьяна Владимировна Мережко. Невыдержанна, неуравновешенна, скандалистка, пила, дралась, возможно, употребляла психотропные препараты. Приревновав, убила бойфренда. Дикая, по словам друга Эрика, цеплялась к людям на улице, лезла в драку. Убийца с психическими отклонениями; в данный момент под домашним арестом.

Задача.

Поиск матери, Тарнавской Виктории Алексеевны, бросившей ее около двадцати лет назад, то есть когда ей было четыре.

Мотив и смысл.

Зачем? Одиночество? Безнадега? Мольба о помощи? Хочет посмотреть в глаза и спросить: за что? Или жажда мести? Жизнь не сложилась, нужно оправдаться и обвинить кого-то. Тогда опасно.

Вывод.

Что делать? Ввязаться? Найти человека несложно. Иногда несложно. А что дальше? А если дойдет до смертоубийства?

А может, ну его на фиг и все-таки в Непал?»

Добродеев внимательно прочитал вышеприведенный текст, поднял глаза на Монаха:

— Ты что, передумал?

Друзья сидели в уютном кафе в парке, в светло-зеленой тени громадной липы. Был жаркий полдень, в парке цвели сирень и жасмин, в воздухе жужжали пчелы, вдали сверкала река; Монах неторопливо потягивал пиво, а Леша Добродеев пил кофе, причем при каждом глотке страшно морщился, показывая всем своим видом, что парковый кофе не для такого гурмана, как он, Леша Добродеев. Монах поглядывал иронически, но от комментариев воздерживался — лень было. Кофе как кофе, средней паршивости и пахнет мокрой бумагой, иногда лучше, иногда хуже, и нечего тут делать козью морду великого гастронома. Не «Хилтон». Сам Монах был всеяден и, как правило, получал удовольствие от всякой еды и всякого напитка. Любо-дорого посмотреть, как он отправляет себе в рот полбутерброда и запивает пивом! Вид жующего Монаха способен вселись оптимизм даже в записного нытика и зануду. Почему? Да по той простой причине, что на уровне подсознания каждый из нас уверен, что толстый человек с хорошим аппетитом не способен подставить ножку или закатить подлянку; кроме того, общеизвестно, что вид довольной физиономии предпочтительнее физиономии хмурой кислой и недовольной.

— Мысли вслух, привычка все расставлять по порядку, Леша. Легче думается. Как, по-твоему, зачем эта Татьяна Мережко затеяла поиски? Дожила до почтенных лет и вдруг вспомнила, что у нее когда-то была мать. Что это, Леша? А если она снова схватится за нож? А? Имеешь что-нибудь сказать?

— Имею. — Добродеев отставил пустой стаканчик и махнул девушке в окошке, в смысле: повторить. Монах ухмыльнулся. — Она в беде, она взывает о помощи, она рассчитывает на нас. То есть на Эрика, а он на нас. Если ее мать сбежала, когда ей было всего-навсего четыре года, то отец скорее всего снова женился, а значит, там были другие дети, и не факт, что она нашла с ними общий язык. Кроме того, мачеха. После убийства семья от нее отвернулась и сплавила с глаз долой в психушку, она для них изгой и монстр. Похоже, даже отец предал, раз она кричит о помощи. В результате она осталась совершенно одна. Она пишет Эрику, не рассчитывая ни на что, не будучи уверена, что послание дойдет. Пишет украдкой, поспешно, оглядываясь через плечо, полная страха. Единственная близкая ей душа — мать, бросившая ее во младенчестве. Кто знает, что заставило… что вынудило ее бежать, забыв о родной дочери. Возможно, пьянство мужа, побои, злоба, тиранство свекрови. Мы не знаем. Охваченная отчаянием, она бежит под покровом ночи…

— …в грозу, без карманных денег, полураздетая! Браво, Леша! Очень образно и трогательно, прекрасная оправдательная речь, Пашка Рыдаев отдыхает. — Добродеев скромно улыбнулся, но протестовать не стал. Паша Рыдаев был самым бессовестным и самым дорогим городским адвокатом, способным отмазать от законного наказания серийного маньяка и душителя бродячих животных. — Господа присяжные заседатели, защита просит о помиловании. Голосуем, кто «за»? В смысле, за начало поисков.

Он поднял руку. Добродеев тоже поднял руку.

— Кто «против»? Воздержался? Нет? Так и запишем: единогласно «за», — подвел итог Монах. — Оправдана. Начинаем поиски. Составляем план действий… — Он вздохнул.

— Что? — Чуткое ухо Добродеева уловило ностальгический вздох Монаха.

— Давай не будем себя обманывать, Леша, давай не будем играть в имитацию. — Лицо Монаха было печально и серьезно. — Пустое и примитивное дельце по плечу даже начинающему участковому. А где убийства? Где скелеты в шкафу? Где мистика-дуристика или на худой конец летающие тарелки, клады и внезапные озарения? Где любовь и коварство? Поиски человека… тоже мне! Разве это стоящее дело для Детективного клуба любителей пива? Нет, Леша. Нет, нет и нет. Скучное дело. Психопатка-убийца, ее сбежавшая мамаша и невнятный папаша…

— Так ты против? — перебил Добродеев.

Монах задумался, запустил лапу в бороду, поскреб там и сказал горько:

— А у нас есть выбор?

— В таком случае предлагаю обсудить, с чего начать, — деловито сказал Добродеев, не входя в философские рассуждения насчет выбора.

— Это элементарно, Леша. Начнем с посещения адресного бюро на предмет выявления данных о Тарнавской Виктории Алексеевне — может, она все еще находится в городе, жива-здорова и прекрасно себя чувствует. Поэтому самое простое — адресное бюро. Это раз. — Монах загнул толстый мизинец на правой руке. — Идем дальше. Знаешь, когда вырубается комп, то перво-наперво надо проверить питание. То есть всунут ли шнур в розетку. В смысле, от простого к сложному. Затем мы попытаемся накопать инфу про семейство Мережко. Кто в наличии, адрес, сплетни с выходом на соседей и сотрудников. Это по твоей части. Два. — Он загнул безымянный палец. — Кроме того, я не прочь взглянуть на материалы дела об убийстве, любопытства ради. Это опять по твоей части, ты у нас местная знаменитость, персона грата, так сказать, тебе везде рады. Сможешь? Есть ходы в судебный архив?

Добродеев кивнул — найдем.

— Добро. В таком случае три. — Монах загнул средний палец. — Нам известно, что Тарнавская работала в цирке. Что за цирк, Леша? Насколько мне известно, никакого цирка у нас в городе нет. Видимо, приезжий шапито, не помнишь?

— Помню. Это был городской цирк, зиму работал в городе, летом выезжал на гастроли. Давно закрылся.

— Нужно разыскать в городском архиве список работников, возможно, не все уехали. В смысле, цирк уехал, а клоуны, как говорит народная мудрость, остались. Обросли хозяйством, женились или попросту вышли на пенсию. Они-то и будут нашим источником полезной информации. Это четыре. — Он загнул указательный палец и покрутил кулаком с оттопыренным большим пальцем под носом у Добродеева. — Еще интересные мысли?

— Пока нет, все ясно, — подумав, сказал Добродеев.

— Короткий путь к истине — самый неправильный, — назидательно произнес Монах. — Британские ученые доказали, что девяносто процентов окружающей действительности против человека. Поэтому, если повезет, обломы начнутся уже в самом начале, и тогда придется на всю катушку задействовать интеллектуальный потенциал Клуба. Раз уж я остался. С чего начнем, коллега?

…Ночь была удивительно тихая. Со светлого неба сияла полная луна. Ни ветерка, ни шелеста. Тишина и сумасшедший запах персидской сирени. Татка сидела на подоконнике, уткнувшись подбородком в коленки, смотрела на луну. Ей казалось, что она чувствует лунный свет на лице, на руках, даже внутри, что она дышит лунным светом. Иногда она переводила взгляд на руки, они были бледно-бесцветными, а ногти голубоватыми, и она с удивлением думала, что никогда не видела своих рук в лунном свете. Она думала, что лицо ее тоже голубоватое и бесцветное, как у вампира, и о том, что хорошо быть вампиром: живешь своей жизнью, делаешь что хочешь, никого не боишься. Кусаешь и пьешь кровь. Она представила себе, как впивается зубами в шею Веры… почувствовала во рту солоноватый привкус крови и услышала треск жемчужного колье. От ненависти перехватило дыхание и тонко запищало в ушах. Она замотала головой, отгоняя видение. Черт с ней, пусть живет. Главное — вырваться отсюда. Теперь вся надежда на Шухера. Теперь только ждать и не думать о том, что он мог уехать из города, помереть, сменить адрес. Ждать и надеяться, что он получил письмо. Он всегда был славный малый, безобидный, он поможет, старая дружба не ржавеет. Славный и странный, не от мира сего, как говорил Визард. Визард… Улыбающееся лицо Визарда возникло в голубоватом свете луны, он кивнул, и Татка зачарованно кивнула в ответ.

— Привет! — сказал Визард. — Скучаешь?

— Ты где? — спросила Татка.

— Я везде. С возвращением. Долго ждать пришлось. Ты как?

— В порядке. Оклемалась. Написала Шухеру. Помнишь Шухера?

— Помню. Странный малый.

— Ага. Я ему написала, теперь жду. Уже три дня. Хочу найти маму. Сама не думала, что получится, адрес вдруг вспомнила и сбежала от этого… Володи, друга Веры.

— Муж?

— Нет, муж — Паша. Сейчас в больнице, после аварии. Уже девять месяцев в коме. Он был нормальный, не то что эти…

— Потом расскажешь.

— Расскажу. Ты меня помнишь?

— А ты меня?

— Помню, конечно. — Татке кажется, она слышит смешок. — Ты была красивая и безбашенная, учил тебя, учил, и все без толку. Ты очень изменилась?

— Не знаю. Наверное. Ты знаешь, где я была?

— Знаю. Плохо было?

— Плохо. Я два раза резала вены, думала, все, не могу больше. Откачали.

— Бедная. Сочувствую. Теперь все позади, нужно идти дальше.

— Ты на меня сердишься?

— Сначала сердился. Ты заплатила. Теперь уже нет. Я тоже виноват. Глупо получилось.

— Спасибо. Она хочет отправить меня назад. Тетя Тамара умерла, она меня ненавидела. И Верка ненавидит. Только отец меня любил. И мама… я не знаю, почему она ушла. Я найду ее, если успею.

— Найдешь. Ты сильная.

— Не очень. Ты не представляешь, что это такое. Целых семь лет! И ни разу никто не пришел. Никто. Даже ты.

— Я не мог. Забудь. Это прошлое. Сейчас надо думать о другом.

— Что мне делать?

— Быть осторожной. Смотреть и слушать. Что-нибудь подвернется.

— Я хочу спросить… ты ее любил?

— Я ее даже не помню. Так, попалась случайно. Я же говорю: глупо получилось. Знаешь, какие мы, мужики…

— Прости меня, ладно?

— Уже простил.

— Придешь еще?

— Приду. Жди.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю. Скоро утро, иди спать…

Он почувствовал свет через сомкнутые веки. Свет был красным. Между ним и светом была тонкая грань — подрагивающие веки. Он медлил, пытаясь осмыслить себя, повторяя: «Это я», воспринимая вдруг проявившиеся шумы окружающего мира и теплое пятно солнца на щеке. Лето, подумал он. Я проснулся. Шумит дерево. Капает кран. Пахнет крахмальной простыней. Где я? Кто я?

Он открыл глаза и не увидел ничего. Мгновенный укол страха — он ослеп! Чувство облегчения, испарина на лбу; белый потолок, нечего видеть, потому что там ничего нет. Пусто. Он повел взглядом и в белесом тумане увидел окно и зажмурился — свет резанул по глазам. Окно было открыто, шевелилась от сквознячка белая полупрозрачная занавеска. Он снова открыл глаза, осторожно, чуть-чуть, и стал смотреть, как она мерно колышется взад-вперед, словно дышит, как скребет едва слышно по полу. Живая, подумал он. Занавеска живая! За окном солнце и ветер. Лето. Шелестит дерево. Он скосил глаза и увидел металлический ящик с проводами и резиновыми трубками, в окошечке пробегала бесконечная ломаная линия; поднял взгляд и увидел капельницу. Больница!

Он облизал сухие губы, с трудом сглотнул, кашлянул, прислушиваясь к ощущениям. Кажется, слабая боль где-то в груди, слева… Сердце? Он вытащил из-под простыни руку, с трудом поднял, пытаясь рассмотреть. Рука была незнакомой: худые бледные пальцы, выпирающие узлы фаланг, синеватые ногти. Он потрогал лоб, щеки, губы…

В палату влетела белая бабочка, и он стал водить за ней взглядом. Она кружила, неровно взмахивая крылышками, и ему казалось, что она вот-вот упадет. Почему-то он знал, что, если она упадет, будет плохо. Он представил себе, что она падает на пол, бьется, не может взлететь. Он почему-то знал, что она не должна упасть, иначе случится… что-то. Бабочка, покружившись, полетела к окну и, вместо того чтобы вылететь в открытую его половину, ударилась в закрытое стекло. Он услышал легкий стук и вздрогнул. Бабочка упала на подоконник, и он подумал, что она умерла. Она лежала неподвижно, потом дрогнула и забила крылышками, но взлететь не смогла. Он почувствовал резь в глазах, по вискам побежали холодные струйки, и он понял, что плачет. Опираясь на кровать рукой, он попытался подняться. Сердце готово было выскочить, в затылке забило молотом, ударила резкая боль в позвоночник. Он всхлипнул и спустил на пол ногу — одну, потом другую. Посидел на койке, приходя в себя, и попытался встать, подтягиваясь на руках, ухватившись за спинку кровати. Вскрикнул, когда иголка капельницы, о которой он совершенно забыл, вырвалась из вены и закачалась маятником, роняя на пол капли. Он стоял босой на пластиковом полу, чувствуя дрожь в коленях; белые стены медленно оборачивались вокруг своей оси, резко пахло лекарством. От вида крови, выступившей на сгибе локтя, он почувствовал дурноту и закрыл глаза.

Держась за стену, он добрался до окна. Бабочка посмотрела на него выпуклыми бусинками глаз. Сейчас, сейчас, пробормотал он и не услышал собственного голоса. Вытянул руку, попытался взять бабочку дрожащими пальцами, промахнулся. Ее крылышки дрогнули, и он попытался еще раз. Попытка удалась — ему удалось сжать ее, сложенную, как крохотный листик бумаги, двумя пальцами, и он, навалившись на подоконник, выбросил бабочку из окна. Он смотрел, как она невесомо падает, покачиваясь в потоках воздуха, и ощущал такую горечь, такую боль и безнадежность, что перехватило дыхание. Вдруг бабочка взмахнула крылышками и рванулась в сторону…

Он стоял, бессмысленно улыбаясь, всхлипывая, не в силах оторвать пальцы от подоконника, а потому приподнимал плечо и терся об него лицом, убирая слезы, испытывая такое счастье, что все остальное было уже неважно: ни дрожь в коленках, ни тошнота, ни усиливающаяся боль в затылке.

Он услышал женский крик и звук хлопнувшей двери. Его потащили куда-то и уложили, он слышал возбужденные голоса. Над ним склонилось незнакомое лицо мужчины, он видел, как шевелятся его губы, но звука не было. Он попытался сказать «бабочка», но не сумел — язык и губы ему не повиновались.

— Что? Что вы сказали? — кричал доктор. — Настя, капельницу! Вы меня слышите?

Ему удалось наконец едва слышно выговорить «бабочка», и, счастливый, он закрыл глаза.

— Что он сказал? — Доктор повернулся к сестричке.

— По-моему, он сказал «бабочка»!

— Бабочка? — удивился доктор. — Почему бабочка? Вытрите ему лицо!

Девушка промокнула салфетками лицо мужчины, сказала удивленно:

— Он плачет!

— Ничего, это пройдет, это шок. Проверьте давление, готовьте его на «эмэрте.»

— Придется его забрать, — сказала Вера. — Черт, некстати! Доктор сказал, они заканчивают тесты, через неделю можно.

Они сидели в кухне, пили красное вино и разговаривали негромко. Им было что обсудить.

— Память вернулась?

— Пока нет. Он не настаивает, но… сам понимаешь. Если бы ты знал, как я устала! Не знаю, как выдержу…

— Черная полоса, Верочка. Это временно, это пройдет. На твоем месте я бы не торопился его забирать, сначала разберись с Таткой.

— А если он вспомнит? Пусть лучше дома, на глазах.

— Ты права. Кстати, давно хотел сказать, что твоя Светка стерва. Как ты ее терпишь? Она все время спрашивает у меня про Пашку, с намеком, что я здесь никто и вот-вот вернется настоящий хозяин… понимаешь, о чем я? Нечего ей здесь делать, когда он вернется.

— Да все я понимаю! — с досадой сказала Вера. — Успокойся, что-нибудь придумаю. Она уже попросила прибавку, я пока ни да ни нет. Теперь будет предлог.

— Прибавку? Ну, дрянь! Ты слишком ее распустила, я давно говорил. Послушай, я тут недавно встретил одноклассницу, только что развелась, сидит дома, будет рада любой работе. Хочешь, приведу?

— Что за человек?

— Нормальная девчонка, медсестра, между прочим. Можно сэкономить на сиделке. Свое место знает, будет благодарна, и платить можно поменьше. Кстати, что ты решила насчет дяди Вити? Он со мной не здоровается, я уверен, что он настраивает против меня персонал. Ты с ним говорила?

— Говорила. Понимаешь… — Вера замялась.

— Ты ему сказала, что пора на пенсию?

— Володя, он остается. — Она не смотрела ему в глаза.

— Остается? Ты в своем уме? Мы же все обсудили! — Володя вскочил, снова сел. — Почему?

— Перестань! — Вера повысила голос. — Он очень много значил для нашей семьи, для мамы. Мы ему очень обязаны…

— Ну и что! Он тормозит производство, он сплетничает, он просто старый дурак, неужели ты не понимаешь?

— Это ты не понимаешь! Он занимался Таткой, он добился, что ее признали психопаткой, он нашел приличное заведение. Он знает что делать, у него все схвачено. Я попросила его найти новую лечебницу, он все устроит. Он нам нужен. Пока во всяком случае.

— Да лечебниц полно, были бы деньги! Тем более диагноз налицо, ее примут без проблем, только плати. Верочка, мы же все обсудили, и я не понимаю…

— Володя, будет так, как я сказала. — Тон у Веры был жесткий; она наконец взглянула ему в глаза. — Пока. А там посмотрим. Знакомую приводи, Светке завтра же скажу, пусть убирается к чертовой матери.

— По-моему, ты делаешь ошибку. — Володя сбавил тон. — Коллектив расколот, люди выжидают, никто не хочет работать. Меня по десять раз на дню спрашивают, когда он вернется. Они все еще ждут его, представляешь? Я бы убрал всех «стариков» и набрал новых ребят. А тут еще дядя Витя путается под ногами… Неужели ты не понимаешь, что его нужно убрать в первую очередь? Он старый дурак, его поезд давно ушел, кроме того, интриган. И всю Пашкину рать туда же. Они меня ни в грош не ставят, ты себе не представляешь…

— Успокойся! Уберем со временем. Дай разобраться с этими двумя, не нужно меня торопить… пожалуйста. Не мучай меня, мне и так хреново. Просто подставь плечо.

Володя вздохнул и промолчал…

… — Это наш дом, — сказала Вера. — Добро пожаловать.

Машина остановилась у крыльца. Володя помог выбраться высокому худому мужчине с бородой, и теперь он стоял, полной грудью вдыхая сладкий, чуть терпкий запах каких-то цветов. Кружилась голова, и он оперся рукой о капот. С другой стороны его поддерживала Вера, испытывающая странное чувство дежавю — недавно она точно так привезла домой Татку. Она украдкой рассматривала мужа: болезненно худой, с изжелта-бледным лицом затворника или мученика, шрамы. Не лицо, а лик. Глубоко запавшие глаза, торчащие скулы, крупный нос с горбинкой, черная с проседью борода, седые виски… «Вампир!» — вдруг пришло ей в голову, и она содрогнулась; тут же одернула себя — в мужчине не было ничего устрашающего или зловещего. Наоборот, он казался потерявшимся ребенком.

Он смотрел на дом — казалось, он видит его впервые. Ни тени узнавания не промелькнуло на его лице, ни тени чувства — ничего! Лицо его было пустым и неуверенным. Дом был ему незнаком. Двухэтажный, асимметричный, с разновеликими окнами, он напоминал дом из сказки. Он задрал голову и теперь смотрел на островерхую красную крышу с флюгерами. Казалось, он тянет время, делая вид, что рассматривает крышу, так как не знает, что сказать и как вести себя; было заметно, что он в замешательстве, растерян и стесняется, как стесняются чужих людей и незнакомого места. Пауза затягивалась.

— Узнаешь? — выступил Володя. — Здесь все так же, только весна, а не осень.

— Не очень, — сказал мужчина. — Ты, кажется, Владимир?

— Он самый. Мы работаем вместе. Я твоя правая рука, так сказать, — он хмыкнул. — Зовут Владимир Супрунов, прошу любить и жаловать. Идти можешь?

— Мы работаем вместе? — спросил мужчина. — Где? У нас бизнес?

— Ты владелец торговой компании, гоняем электронику из Азии, здесь собираем. Не помнишь? «Инженерика»?

Мужчина покачал головой. Он так пристально рассматривал Володю, что тот почувствовал неловкость; хлопнул мужчину по плечу и нарочито бодро сказал:

— Ничего, вспомнишь! Дома стены помогают. Правда, Верочка?

Вера, бледная, с синяками под глазами, попыталась улыбнуться:

— Ты проснулся, и теперь все будет хорошо. — Она взяла его под руку.

— Любимая жена, родной дом, — хохотнул Володя. — Любимые блюда. Что ты любишь? Или у него диета? — Он повернулся к Вере: — Что ему можно?

— Никакой диеты, можно все.

— Вот и прекрасно. Блины любишь? С красной икрой? Или рыбу? Жареную картошку? Раньше ты любил жареную картошку, помнишь? И шашлычки на природе под красненькое.

Мужчина пожал плечами и промолчал. Он рассматривал Веру; заметив ее взгляд, вспыхнул и отвел глаза. Она снова попыталась улыбнуться ему, погладила по спине. Спросила:

— Ты не устал? Может, приляжешь? Видишь, твои любимые тюльпаны, белые и желтые, все как раньше. И персидская сирень цветет, твоя любимая. У меня на нее аллергия. Это твой дом, Паша. Все будет хорошо.

Она прижалась лбом к его плечу, и он приобнял ее. На лице его застыло мучительное и неуверенное выражение человека, который силится вспомнить — людей вокруг, обстановку, даже себя, — но получается у него плохо… Не так! Вовсе не получается.

— Татка тоже дома, — вдруг сказал Володя. — Помнишь Татку?

Мужчина качнул головой, и Вера с досадой поспешно сказала:

— Пошли в твою комнату. Ты будешь на первом этаже, в гостевой, оттуда вид на сад, да и выходить погулять легче. Пока не окрепнешь. Это твоя… — она запнулась, не зная, как назвать молодую женщину, стоявшую чуть в стороне, — домработницей или сиделкой. Нашлась: — Это твоя помощница Лена. Лена, подойдите, пожалуйста.

Молодая женщина подошла. Была это дробная бесцветная блондинка с незапоминающимся лицом, в голубом платье с белым воротничком. Она заменила уволенную Светку.

— Если что-нибудь нужно, Лена поможет.

Лена улыбнулась и кивнула.

— Нажарит картошки! — ухмыльнулся Володя. — Ничего, дружбан, все путем. Главное, ты дома. Сейчас присядем, примем за освобождение, я принес красное винцо. Тебе ж больница надоела до чертиков! Я лежал с аппендицитом, до сих пор помню, как…

— Пошли! — перебила Вера. Ее раздражал его показной оптимизм. — Покажу тебе твою комнату, переоденешься. А потом посидим, если ты не устал. Есть хочешь?

Казалось, она избегает называть мужа по имени.

— Пока нет, — ответил мужчина. — Я бы принял душ…

— Конечно! Я все приготовила, у тебя своя ванная. На кровати одежда. Идем, Паша.

Они медленно поднялись на крыльцо. Вера придерживала мужа за локоть, он тяжело опирался на перила. Володя и Лена смотрели им вслед.

— Твой подопечный, — сказал Володя негромко.

— Плохо выглядит, — сказала Лена. — В гроб краше кладут.

— Еще бы! Девять месяцев в коме в этой паршивой больнице. Ничего, оклемается. На нем живого места не было, перекроили и сшили заново. Почти как новый, только прихрамывает. Ничего, Ленок, он мужик спокойный, справишься.

— Ты говорил, он потерял память…

— Ты же его видела? Он же ничего не помнит. Он себя не помнит, озирается, присматривается…

— А что говорит доктор? Память вернется? Он вообще нормальный?

— Они ни хрена не знают. Потеря памяти то ли от травмы головы — тогда не вернется, то ли психическая, тогда есть надежда. Лично я думаю, что из-за травмы, его же всего переломало. Я вообще не думал, что он поднимется, а он, видишь, оклемался, соображает, понимает, что говорят, отвечает. Правда, доктор сказал, могут быть припадки…

— Какие еще припадки?

— Потеря сознания или вообще перестанет воспринимать… они пока не знают. Он предложил оставить его в больнице, хотел понаблюдать, но Вера не согласилась, жалко его. Пусть дома, и будь что будет. Выписали кучу лекарств, будешь следить, чтобы принимал. Кормить будешь, вон как отощал, на человека не похож. Ничего, Ленок, справишься. Тут тебя не обидят, Вера целый день на работе, ты сама себе хозяйка. И деньги неплохие.

— Знаешь, я много таких повидала, — сказала Лена. — Поверь моему слову, он не жилец. Лучше бы оставили его в больнице, в случае чего откачают, а «Скорая» может опоздать.

— Человек предполагает, Ленок, а бог располагает, как говорил мой дед. Никому не ведомо, что будет: сегодня есть человек, а завтра… — Он развел руками. — У каждого своя судьба.

— Что с ним случилось?

— Машина сбила.

— Нашли?

— Особо и не искали, у полиции дела поважней.

— Да уж! А эта… Татка, кто она такая?

— Никто. Сводная сестра Веры. Она здесь временно, не сегодня завтра уедет.

— Это правда, что она психическая? Ты не говорил, что она была в психушке, мне Светка рассказала. Говорит, буйная, психопатка и убийца. Это правда?

— Светка еще не то скажет! Слишком много воли взяла, трепала языком, вот и вылетела. Я давно говорил Вере: дрянная девка, ленивая, языкатая, гнать надо. Уходить не хотела, плакала. Теперь, конечно, язык распустит. Не бойся! Татка смирная, на лекарствах, из своей комнаты не выходит. Она девчонкой пырнула ножом сожителя, от тюрьмы отмазали и сдали в психушку. Я ее тогда не знал, говорят, отчаянная была, по притонам шлялась, пила, кололась. И дружки такие же. Семья с ней намучилась. Ей всего двадцать пять, а на вид чуть не сорок. Опухшая, страшная, ты же видела. В психушке у нее крыша совсем поехала, вены резала. Сейчас у нее вроде как каникулы. — Володя хмыкнул. — Вера уже подыскивает новый пансион, как только подвернется путевый, так сразу наша Татка вернется к привычному образу жизни. Она не опасная, главное, корми вовремя таблетками. А будут проблемы, обращайся, я всегда рядом…

…Они сидели за столом в гостиной. Вера — во главе стола, по правую руку от нее Паша, по левую Володя. Добрая спетая компания. Жена, муж, потерявший память, и друг мужа, он же любовник жены, заменивший его в постели и в бизнесе. Трио, грубо фальшивящее, играющее вразнобой — и каждый по своим нотам. Вера отчаянно изображала добрую жену и хозяйку, Володя — доброго и верного друга. Впрочем, не трио, нет. Дуэт. Потому что третий, искореженный и сшитый заново Паша, муж и хозяин, не фальшивил и не играл вразнобой — он мучительно пытался соответствовать этим двум, присматриваясь к ним, примеряя на себя роль мужа и друга. Он не узнавал и не помнил ни этих двоих, ни дома, ни обстановки. Ничего. Ему оставалось только верить их рассказам о себе, верить тому, что это его дом, что женщина во главе стола — его жена, а мужчина напротив — друг. Вера… Он пробовал на вкус ее имя, повторял снова и снова, пытаясь вспомнить, и… ничего не происходило. Имя было чужим даже на вкус и никак не отзывалось в глубинах памяти и сознания. Он изо всех сил вслушивался в их голоса и слова, напряженно ожидая, что вспыхнет искра, полыхнет свет и он узнает! Слова, интонацию, смех. Он кивал, пытался улыбнуться и отвечал односложно, желая лишь одного: остаться одному, запереть дверь и растянуться на кровати. Закрыть глаза. Он чувствовал себя смертельно уставшим — слишком много впечатлений; нестерпимо болела спина, было больно дышать. Он видел, как дрожат пальцы, и старался не смотреть лишний раз на свои руки. Он чувствовал растущий страх, что может потерять сознание, задохнуться от боли, снова уснуть на долгие месяцы или навсегда. В нем росла паника, и он изо всех сил пытался подавить ее, вздрагивая от скрежета вилок и звяканья бокалов. Он понимал, что беспомощен, беззащитен и зависим… он вдруг представил себя закрытой мятой и грязной коробкой со свалки: что-то перекатывается внутри, камешки или ракушки, а мальчишки футболят ее, свистят и улюлюкают. Странный образ! Он сидел в красивой гостиной богатого дома, он, видимо, человек небедный, рядом — жена, вытащившая его из небытия, и друг, подставивший плечо. Он снова дома. Это главное. Даже если не вернется память… Вернется! А если не вернется, то он построит себя заново. Он сумеет, он сильный, он выдержит. Он рассмотрит фотографии в альбомах, документы, он сунет нос во все закоулки дома, он расспросит о себе… хобби, профессия, любимые блюда, любимая музыка, привычки… ну, там, щелкать пальцами или цыкать языком, читать по ночам… да, еще любимые книги! Бизнес. Друзья. Сослуживцы. Вера расскажет, как они познакомились и сколько лет женаты. Электронная почта. Скайп. Сеть. Любимый лосьон, любимая машина… жаль, нет собаки. Вера сказала: «Твоя любимая персидская сирень!» Он осторожно втянул носом, и ему показалось, он уловил странный пряный запах каких-то незнакомых цветов… персидская сирень? И тюльпаны — белые и желтые, его любимые… любимые? Вдоль дорожки во дворе, и необычный дом, асимметричный, с разными окнами… он жил здесь когда-то, девять месяцев назад, это его дом. И сад за домом, которого он тоже не помнит. Он усмехнулся, подумав, что уже кое-что о себе знает. И тут же поймал настороженный взгляд Веры.

— Все нормально? — спросила она, и было что-то в ее голосе… некая напряженность и неуверенность. — Ты ничего не ешь…

— Все замечательно, — ответил он искренне. — Отвык от еды, наверное. Ты не представляешь себе, как долго я не видел нормальной еды!

— И бухла, — добавил со смешком Володя. — Винцо твое любимое, кстати. За возвращение!

— Спасибо. — Паша взял бокал. — Если бы знали, ребята, как я вам благодарен… за все.

Вера выпила залпом; Володя пил мелкими глотками, не сводя с него взгляда, улыбаясь глазами. Паша пригубил, закашлялся, отставил бокал. Вино оказалось слишком терпким. Сказал виновато:

— Отвык. Я хотел бы прилечь, устал…

…Он лег, закрыл глаза. Вера поправила подушку, молча постояла рядом. Он сделал вид, что засыпает, — он не знал, что нужно сказать. Он слышал, как она, осторожно ступая, вышла и закрыла дверь — щелкнул замок, и он слабо удивился: его заперли на ключ?

В комнате стояли легкие предвечерние сумерки; сквознячок трогал задернутую гардину — казалось, она дышит. Под сомкнутыми веками замелькали картинки, почему-то красные: Вера, дом, Володя, круглые окна, крыльцо, громадный сервант, сверкающая посуда, красное вино, снова Вера, Володя, сверкающий хрусталь, белые и желтые тюльпаны…

Потом пестрый хоровод из картинок стал замедляться, краски побледнели и выцвели, красный свет исчез и стал наплывать серый густой туман — он все поглотил, и наступило ничто.

Паша спал; подергивались веки, сжимались пальцы, иногда он стонал, как от боли, и скрежетал зубами. Серый туман становился жиже, он расползался и рвался на бесформенные куски и наконец и вовсе рассеялся, и в глаза ему внезапно ударил яркий луч солнца…

— Я больше не выдержу! — простонала Вера, прижимая пальцы к вискам. — Это безнадежно, это тупик!

— Верочка, все образумится, успокойся. Мы же вместе, это главное.

— Ты ничего не понимаешь! Это проклятие циркачки, все началось, когда отец ушел к ней, и с тех пор все хуже и хуже! — Вера почти кричала.

— Верочка, тише — Володя взял ее руку. — Не нужно, успокойся. Принести тебе что-нибудь? Успокоишься…

— По-твоему, я психопатка? — Она вырвала руку.

— Верочка, я же хочу как лучше, честное слово. Может, приляжешь? А хочешь, пойдем погуляем? Или на речку? Посидим на берегу? Тебе нужно отвлечься. Вино будешь? Немножко! Ты сразу расслабишься.

Он налил ей вина. Вера выпила залпом, утерлась рукой и расхохоталась. Уставилась на Володю с нехорошей ухмылкой и спросила:

— Ты веришь в проклятья?

— Какие проклятья, Верочка? О чем ты? Конечно нет, я современный человек. Тебе нужно успокоиться, слишком много на тебя свалилось. Ты не одна, я люблю тебя.

— Отец тоже любил… эту! Убил маму, меня, разрушил дом… Понимаешь, своими руками разрушил все! Этой не стало, но ничего уже не вернулось. Мама была несчастна, часто плакала… никогда ему не прощу! На нем грех! С тех пор мы делали вид, что мы вместе, что мы семья, но спальни у них были разные, я даже не уверена, что они с тех пор… Господи, какое унижение! Делать вид, что все прекрасно, утром семья за завтраком, родители, две сестрички, нас расспрашивают о школе, о друзьях, отец гладит ее по головке, она маленькая, она сиротка… Помню застывшее лицо мамы… Ненавижу! — Вера сжала кулаки. — Тяжкий крест, ноша, расплата за грех отца! Почему я? За что?

Володя с оторопью смотрел на ее искаженное ненавистью лицо, молчал. У него мелькнула мысль, что он совершенно ее не знает, и появилось странное чувство… тоскливое предчувствие беды, и он подумал, что устал и что плата слишком велика. Как всегда в минуты волнений, он куснул себя за большой палец, сделал усилие, соображая, чем отвлечь Веру, и, не придумав ничего лучшего, спросил:

— А ее мать… она что, так и не дала о себе знать? Ни разу? Открытку на день рождения дочки, мать ведь…

— Замолчи! — в ярости закричала Вера. — Я же говорила! Я же тебе рассказывала… Господи, не мучай меня! Я не хочу говорить о ней!

Она зарыдала. В гостиную заглянула Лена, взглянула вопросительно. Володя махнул — иди, мол, не до тебя! И она молча выскользнула…

— Пошли купаться! — предложила Ника.

И они пошли к горе искать речку. Капитан бежал впереди, поминутно ныряя в кусты и выныривая то сбоку, то сзади, то далеко впереди. Тогда он останавливался и поджидал их. Репьев на шкуре прибавилось.

Речка стала новым источником бурных восторгов. Она резво и шумно бежала по светлым голышам, завертывалась бурунчиками, падала водопадами, бурлила и вдруг исчезала под пышными кустами ежевики и крапивы. В стороне от тропы была тихая заводь размером с ванну, и глубина там чувствовалась серьезная. Между голышами сиял белый песок. Если честно, это был скорее ручей, чем речка.

— Знаешь, как она называется? — спросила Ника.

— Как?

— Зоряная! Зоряная речка. Зорянка.

— Речка? Тоже мне речка! — хмыкнул Тим. — Ручей, а не речка. И название странное. — Я бы назвал Торопыга, или Болтун, или… Барабашка. Не знаю!

— А по-моему, красиво. Когда-то давно здесь была большая река.

— И пароходы плавали.

— Ага! Однажды археологи нашли под песком черепки греческих амфор, представляешь?

— Легенды нашего квартала, — не поверил Тим.

— Ты такой пессимист, просто ужас! Осторожно! — закричала она, видя, что Тим собирается броситься в воду. — Там омут!

Но было поздно. Тим плюхнулся в темную воду и исчез. Капитан вскочил на ноги и взлаял. Ника испуганно вглядывалась в воду, но там только круги расходились.

— Тим! — закричала она отчаянно. — Тимка!

И недолго думая, тоже прыгнула в воду, Капитан — следом. И тут мячиком на поверхность выскочил Тим. Воды было ему по грудь. Всего-то.

— Как ты меня напугал! Я думала, ты утонул! — Ника чуть не плакала.

— И бросилась спасать?

— Я не знала, что делать! Почему она такая темная? Прямо омут!

— Наверное, из-за тени. Там густая тень, видишь, ветки прямо в воде. Иди сюда! — Он подхватил Нику на руки и окунул. Она взвизгнула…

…Они лежали, примяв дикую мяту, синие колокольчики, хрустящие стебли бычьей крови и бледно-сиреневые астры. Сочные, мощные, чуть не в человеческий рост стебли послушно и мягко легли под них.

— Не нужно, Капитан смотрит! — прошептала Ника.

— Брысь! — негромко сказал Тим. Капитан не двинулся с места, сидел сбоку, крутил головой на всякий посторонний шорох. — Он не обращает внимания, не бойся.

Такой постели у них еще не было! Потревоженные травы надрывно благоухали, потренькивали птицы, перескакивая с ветки на ветку. Рассеянный солнечный свет бродил по лесу, листья опали от зноя, где-то сверху угадывался благодушный Детинец.

— Тут можно жить, — сказала Ника. — Даже без палатки.

— Ночью холодно. И волки.

— Не ври, здесь нет волков.

— Я видел одного ночью.

— Это был Капитан!

— Не уверен, — мрачно покачал головой Тим. — Совсем не уверен.

— Тимка, не пугай меня, я все равно не боюсь!

Он прижал ее к себе. Они снова стали целоваться.

— Не торопись, — шепнула Ника, не отрываясь от его рта. — Ты знаешь, здесь все по-другому. Мы как древние люди, да? И все это ритуал: эта купель, трава, гора и мы!

— И волк по кличке Капитан. Ты полосатая от солнца…

Они лежали нагие, их длинные тонкие тела казались бледными невиданными растениями — возможно, грибами или побегами гигантских папоротников…

…Ника научилась печь хлеб. В полнейшем восторге она затормошила спящего Тима и закричала:

— Смотри, что я принесла! — Она положила ему на живот рыжий каравай, одуряюще пахнущий только что испеченным хлебом. — Горячий еще! Вставай, будем завтракать.

Теплый хлеб, парное молоко и мед — так завтракали, наверное, олимпийские боги.

— Кофе не хочешь? — спросил Тим.

Ника только головой мотнула — была занята, слизывала мед с пальцев.

— Знаешь, у них тут натуральное хозяйство. Как тысячу лет назад. Хлеб сами пекут, мед, сахар не нужен, яблоки, груши, вон, сколько шелковицы, и еще огород.

— А мука откуда? — снисходительно отозвался Тим. — Вот если бы и пшеницу сеяли…

— Не обязательно! Их племя выменивает муку на мед. И соль, и лен. Здесь нет ни газет, ни телевизора, ни телефона. Кстати, ты заметил: нам ни разу никто не позвонил? И электричества здесь тоже нет.

— Телефоны разрядились. Может, смотаемся в город? Купим кофе, газет, увидимся с ребятами, а? В ванне посидим…

— Давай попозже, жалко терять такой день. Кроме того, вечером мы идем в гости.

— Куда?

— Говорю же, в гости. Люба ведет нас к Наталье Антоновне.

— А это еще кто?

— Местная травница.

— Ведьма?

— Не знаю. Люба говорит, Наталья Антоновна врач. Переселилась сюда после смерти мужа, уже давно. Люба сказала, она его уморила! — Последние слова Ника прошептала.

— Как это уморила? Отравила?

— Ага. Он очень болел, а она стала лечить его травами, а они не всем помогают. Он и умер.

— Ничего себе! А кого она теперь морит?

Ника пожала плечами:

— Они тут все собирают травы и грибы. Наталья Антоновна у них за старшую. Остальные совсем простые, вроде Любы. Она умная, начальником была, вроде главным врачом города.

— А много их тут?

— Не очень. Я думаю, их двенадцать, как знаков Зодиака. Причем одни женщины. Вдовы. А некоторые вообще всю жизнь одни. То есть мужчины есть, но мало и совсем старички. У Оксаны две лошади, у других коровы и овцы. Можно купить шерсть, Люба говорит, отдадут задешево. Купим, и я буду учиться вязать. Есть еще Катерина — совсем больная, не встает. Скоро помрет.

— Молодая?

— Катерина? Девяносто!

— А Любе сколько?

— Не знаю. Она совсем молодая, только лицо очень загорело. А так — молодая. И красивая.

— Не заметил.

— Ты просто не смотришь по сторонам. Уткнешься в свой ноутбук, а жизнь проходит мимо!

— Какая жизнь? Какой ноутбук? Какой Интернет? — рассмеялся Тим. — Да здесь время давно остановилось! И стоит на месте, никуда не идет. И вай-фая нет.

— Идет! Здесь тоже бывает зима. Гора стоит белая-белая, снег сыплет и сыплет. Мы приедем сюда зимой встречать Новый год на вершине, хочешь?

— Их же тут совсем засыпает.

— Ага! Даже Мишкина лавка не приезжает до самой весны.

— А деньги у них есть?

— В каком смысле? — удивилась Ника.

— В смысле купить что-нибудь, ну, там, керосин, соль? Спички, свечки какие-нибудь. На случай войны.

— Очень умно! По-моему, нет. Мишка берет у них мед, шерсть, сушеную траву и грибы и привозит что заказывают. Зачем им деньги? Может, у Натальи Антоновны и есть… Знаешь, у них был движок, давал электричество, сломался, два года уже. Люба спрашивала: может, ты посмотришь?

— Посмотреть можно, только я в них слабо понимаю.

— Ну хоть посмотри. У вас, мужчин, другой менталитет — вы должны чувствовать технику, я читала. Люба говорит, почти совсем новый. Она попросила Мишку, но тот вечно спешит, сильно деловой. А по-моему, просто не умеет. Люба говорит, он вообще какой-то недалекий и закладывает.

Тим пожал плечами:

— Мужик как мужик. Насчет движка… если настаиваешь, посмотрю, не жалко. Менталитет действительно разный — рад, что ты это понимаешь. — Тон у него был снисходительным.

— Ой-ой-ой, какие мы сложные!

— А то!

Он шутливо толкнул ее в плечо, она ответила, он толкнул еще раз, она расхохоталась…

— Оперативное совещание Клуба считаю открытым, — сказал Монах. — Что удалось нарыть?

Члены Детективного клуба уютно устроились под крылом у доброго Митрича. Пили пиво и беседовали на разные интересные темы. Как обычно, как всегда. На сей раз интересной темой была история семейства Мережко.

— Кое-что. В который раз прихожу к выводу, что счастливых семей не бывает, кого ни возьми, обязательно трагедия, слезы, надрыв. И счастливых браков тоже не бывает. Взять хотя бы тебя: ты был женат трижды и всякий раз сбегал, а почему?

— В корне не согласен, Леша. Когда человек твердо знает, чего хочет, все в порядке. А когда постоянные ожидания халявы, все ему должны, карьера не задалась, жена вечно недовольна, любимая женщина на стороне тоже недовольна и чего-то требует, машина — стыдоба и так далее… какое уж тут счастье? Завышенные ожидания и непременно фрустрация в итоге.

— Неужели? И какое лекарство? Сбегать?

— Снизить планку или вкалывать за троих. Можно сбечь, но всегда одно и то же, от себя не сбежишь. Если ты намекаешь на меня, то я сбегал вовсе не потому.

— А почему?

— Я бродяга, ты же знаешь. Лес, горы, костерок… какая, к черту, семейная жизнь? Кроме того, не я уходил, уходили они.

— А ты только сбегал, — скептически заметил Добродеев.

— Именно. Знаешь, какая разница между «сбежать» и «уйти»?

— В скорости?

— Я всегда ценил твое чувство юмора, но сейчас ты ошибаешься. Это абсолютно разные по смыслу слова. Когда мужчина сбегает, он, как правило, возвращается, сбегают на время: попить пивка, половить рыбу, встретиться тайком с прекрасной незнакомкой. А вот «уйти» — это серьезно, Леша. Это надолго, если не навсегда. То есть я сбегал, а они уходили, не дождавшись меня. А ведь я всегда возвращался. — Монах грустно покивал. — Жизнь страшно несправедлива, Леша.

— И нет лекарства?

— Как нет! Есть, конечно.

— Интересно послушать.

— Я же сказал! Опустить планку или заняться делом, придумать себе хобби, не ждать халявы, а вкалывать. Лично я опустил бы планку. Человеку нужно немного…

— Например? Тебе лично?

Монах задумался, загадочно глядя на Добродеева. Потом сказал:

— Чтобы было интересно: новые люди, загадки, еще топать по бездорожью и ночевать у костра. Не сотворять себе кумира. Тебе не подходит, ты у нас сноб, ты погряз в стиле и комфорте, у тебя связи.

— Чего это я сноб? — обиделся Добродеев.

— Того. Кофе в парке тебе не хорош, галстук-бабочка прямо с утра, костюмчик запредельный, крокодиловые туфли… в отличие от меня. — Монах вытянул ногу в китайской матерчатой тапочке с драконом, повертел.

— Какой крокодил, Христофорыч! Туфли как туфли, самые обыкновенные.

— Да? Тогда ладно, живи дальше, — ухмыльнулся Монах. — И еще. Нужно философски подходить к реальности, твердо памятуя, во-первых, про полосатую зебру, про свет в конце туннеля и праздник на твоей улице, а во-вторых про удачу и шанс. И самое главное — чтобы было интересно, как я уже сказал ранее. При позитивном настрое даже мелочи потрясающе интересны. Дождь, трава пахнет с ума сойти как, желудем прилетело по тыкве, фирмовый канапе Митрича с колбаской и маринованным огурчиком под пивко, даже дрянной кофе в парковом кафе… Сидишь под развесистой липой и смотришь на реку, а там кораблик пыхтит, музыка доносится, вода бликует, бьет в глаза, а ты жмуришься и радостен.

— Ты хочешь сказать, что ощущение счастья человек носит с собой? — догадался Добродеев. — Или в себе? Мысль не нова.

— Счастья, несчастья, неудачу, радость, судьбу и так далее. Да. Весь этот скарб каждый из нас таскает с собой, на собственном горбу. Мысль не нова, ты прав.

— А если кирпичом по голове? Не желудем, а кирпичом? Это тоже с собой?

Монах загадочно смотрел на Добродеева, пропускал бороду сквозь пятерню, молчал.

— Ну! — поторопил его журналист. — Открой как волхв обывателю. Личность сама решает свою судьбу или готовая программа и короткий поводок?

— Не знаю, Леша, — сказал наконец Монах. — И то, и другое.

— Это как?

— Все мы смертны. Это готовая программа или как? Все мы родились от женщины, если не клоны, конечно. Программа? — Добродеев кивнул. — Если айкью у тебя сорок процентов, то Нобелевка тебе не светит. Если ты жадина, тебя не любят женщины. Если ты весишь сто кэгэ, тебя не возьмут в балет. Да сколько угодно. Вот и отдели зерна от плевел. Если в нашу планету влетит метеорит, то кирдык всем — и толстым, и худым. Я хочу сказать, выбираешь ты, но исключительно в заданных параметрах.

— Каких?

— Дело должно происходить на планете Земля. Раз. Важно помнить, в какое время ты живешь, и соответствовать ему одеждой, словарем и выражением лица. Два. Желательно не нарываться ни на улице, ни в разговоре со старшими по чину, в смысле опять-таки соответствовать. Три. Вкалывать. Четыре. Еще?

— Не надо, я понял. Ты забыл добавить, что ты всего-навсего волхв, а не господь бог, а потому не можешь всего знать.

— Ну-у… — задумался Монах. — Я иногда думаю, что и господь бог не все знает. Кстати, британские ученые пришли к выводу, что всякая живая тварь погружена в некий биогенетический сироп, что делает возможным передачу сигнала внутри вида. Человек барахтается в этом сиропе, принимает безумное количество информации, ему приходится спать, чтобы рассортировать бурный поток и не сойти с ума; это также объясняет внезапные озарения, догадки, интуицию и телепатию. А также ясновидение. Вот, к примеру, смотришь ты на прекрасную незнакомку, скажем, в баре: в мини, с голой спиной, вся из себя и цедит виски; вы встретились глазами, она подмигнула, и ты понял, что вечер удался. А интуиция, вредная баба, зудит под руку: ты бы, парень, поостерегся, клофелинщица небось, погоришь! То есть биосироп передал тебе привет от мужика, который уже погорел на этом самом месте. Но ты в гробу его видал и лезешь напролом… — Монах вздохнул. — Эх, насколько жизнь была бы легче, если бы мы прислушивались к собственной интуиции. Но мы не ищем легких путей, нам нужен драйв, риск и мордобой. Как сказал один известный писатель, человек, падла этакая, все время ищет приключений на свою голову. Слово «голова» я употребил фигурально, как ты понимаешь. Как по-твоему, это готовая программа, она же короткий поводок, с которого не сорвешься, или как? Если да, то сразу возникает ряд интересных вопросов: кому это надо? Кто отвечает за базар? Зачем? И вообще.

— Ладно, — сказал Добродеев после паузы. — Найдем тарелку и спросим старших братьев по разуму. Про Мережко будешь слушать?

— Валяй.

— Владимир Мережко был успешным бизнесменом, торговал недвижимостью, бензином, электроникой. Жена, ребенок, счастливая семейная жизнь. И вдруг — бац! Финита. Безумная любовь к циркачке, разрыв с семьей, бурный уход из дома, сплетни, пересуды и тэдэ. Через пять лет она его бросила с ребенком, девочкой Татьяной, и ему пришлось вернуться. Жена его приняла, но сам понимаешь, что это была за жизнь — она его так и не простила. А он не оправился после удара, пытался искать циркачку и обожал младшую дочь. Через десять лет Мережко умер, разделив имущество поровну между дочерьми, оставив опекуншей законную жену, а после ее смерти опекуном стала сводная сестра Вера. Девчонка была сущим наказанием, плохо себя вела, связалась с сомнительной компанией, сбегала из дома, а потом убила любовника по имени Визард. Мы уже знаем об этом от Эрика-Шухера. Ей грозила тюрьма, но семья подсуетилась, и ее заперли в психиатрическую лечебницу, где она провела семь лет. Вышла она оттуда пару недель назад, так как заведение прикрыли, найдя там всякие нарушения, и сестре пришлось срочно забрать ее домой. У меня есть их адрес.

— Ты сказал, несчастная семья… Ты имел в виду проблемы с девушкой из психушки? Мой длинный нос чует, что это не все.

Добродеев хмыкнул, так как нос у Монаха был довольно-таки лепешкой, а не длинный, и сказал:

— Твой длинный нос прав. Не только. В августе прошлого года попал под машину муж Веры, Павел Терехин, чудом остался жив, пролежал в коме почти девять месяцев. Его буквально сшили заново — на нем живого места не было. Пришел в себя около недели назад, но ничего не помнит и никого не узнает.

— Авария?

— Дело было на загородном шоссе. Терехин шел или стоял на дороге, и проезжавший автомобиль сбил его и, по-видимому, протащил еще какое-то расстояние. А может, его туда привезли и выбросили. Тут неясность. Также неясно, как он туда попал. Его собственный автомобиль «Лексус» не нашли. Подобрал и привез его в районную больничку неизвестный. Объяснил, что, проезжая мимо, случайно заметил на обочине лежащего человека…

— И в благодарность доброго самаритянина замели и сделали главным подозреваемым, — заметил Монах.

— Не успели, так как он исчез. Дежурный врач очень удивился, сказал, что вот только что крутился здесь, помогал, а когда явилась полиция, его уже и след простыл. Они предположили, что его, возможно, избили, а потом переехали и бросили, думая, что он мертв, а он сумел доползти до дороги. Личность его сразу установить не удалось, документов при нем не было. После его исчезновения жена… ее зовут Вера, обзванивала больницы и морги. В одной из районных больниц ей сообщили, что к ним был доставлен мужчина, возраст и внешность совпадали; Вера его опознала. Через несколько дней она перевезла его в частную больницу.

— Конкуренты? Что-либо уже известно?

— Вряд ли конкуренты, сейчас не лихие девяностые. Бизнес вполне обычный, таких много. Кроме того, по-прежнему принадлежит семье, процветает, долгов нет. Никто не наехал и не отнял. Возможно, позарились на машину, «Лексус» последней модели. Остановили, вытащили… и бросили. Это все.

— Жена?

Добродеев пожал плечами:

— Я знаю врача из клиники, позвонил, расспросил. Он говорит, бывала у него каждый день, подолгу сидела у постели. А также хватала его, врача, за рукав, требовала сообщить, когда муж очнется, плакала и очень боялась, что он станет идиотом — у него была серьезная черепно-мозговая травма.

— Понятно. И, разумеется, она понятия не имеет, как он оказался на загородном шоссе.

Добродеев снова пожал плечами.

— А теперь он очнулся, но ничего не помнит, так? Где он сейчас? В больнице?

— Нет, Вера забрала его домой. Согласись, это рекомендует ее преданной женой.

— Допустим. То есть на данный момент в доме, кроме нее, находятся сестра-психопатка и муж, потерявший память. Интересный раскладец выпал.

— Возможно, еще домработница и сиделка. Врач настаивал, что нужна сиделка.

— Если настаивал, значит, наняли, они люди с деньгами. Значит, двадцать пять лет назад некий бизнесмен по имени Владимир Мережко бросил семью и ушел к любовнице, Виктории Тарнавской; у них родилась дочь Татьяна; через пять лет она бросила мужа и ребенка и сбежала. С тех пор о ней ни слуху ни духу. Десять лет назад Мережко умер; Татьяне тогда было пятнадцать. После смерти отца она пошла вразнос. Это если тезисно.

— Мы не знаем, Христофорыч, не факт, что ни слуху ни духу, может, она писала или звонила.

— Не буду спорить, возможно. А законная жена Мережко жива? Ты, кажется, упомянул, что она умерла?

— Тамара Мережко умерла два года назад.

— С этим ясно. Что по цирку? Куда он делся?

— Нужно в архив, я не успел. Ты собирался в адресный стол…

— Я там был. Тарнавская Виктория Алексеевна в городе не проживает. В социальных сетях ее также нет. Я сделал запрос на Мережко Владимира Павловича, на всякий случай, и мне дали его адрес. Человека уже нет, а адрес имеется.

— У меня тоже имеется. Кооператив «Радуга», улица Озерная, двадцать два. Рядом с озером.

— У меня другой — Еловица, улица Сосновая, дом шестнадцать. Это далеко?

— За городом. Наверное, это старый адрес.

— Подозреваю, в доме шестнадцать Мережко жил со своей циркачкой.

— А что это нам дает?

— Это дает нам соседей, сующих нос в личную жизнь других соседей.

— Четверть века, Христофорыч! Там уже никого не осталось.

— Проверим. Заодно узнаем, что с домом. По-прежнему принадлежит семье Мережко или продан. А соседи… если повезет, обнаружится свидетель, видевший, как Тарнавская с чемоданом усаживалась в такси, причем вспомнит, что была глубокая ночь, гремел гром и била молния и, само собой разумеется, шел дождь. Информация о Тарнавской до сих пор плавает в биосиропе, нужно только ее выловить. То есть всего-навсего найти свидетеля. Посему предлагаю начать поиски свидетеля незамедлительно.

…Двухэтажный дом под номером шестнадцать на улице Сосновой они нашли сразу. Он прятался в глубине одичавшего сада — здесь не было протоптанных тропинок и росла высокая трава; в слепых окнах отражался малиновый закат, из щелей крыльца торчала белесая сорная трава; пятна сырости на стенах и облупившаяся местами штукатурка довершали гнетущую картину. Запустение, мрак, холод… Дом был необитаем.

Они переглянулись, и Монах сказал:

— Дом с привидениями. Почему они его не продали? Тяжелые воспоминания, предательство, поруганная любовь. Тем более разрушается.

— Может, не было желающих?

— Не может. Район прекрасный, лес, река, воздух. Тут другое, тут чувствуется намерение или нежелание. Я понимаю, Мережко не решился, там прошли самые счастливые дни его жизни, но его нет уже десять лет. На месте семьи я бы избавился от дома незамедлительно. Он как камень на шее и полон отрицательной энергетики.

— Что делаем?

— Я бы заглянул внутрь. У тебя есть отмычка?

— Отмычка? — хмыкнул Добродеев. — Нету, оставил дома. А у тебя?

— Все свое ношу с собой. Конечно, есть. Пошли.

Деревянная калитка душераздирающе заскрипела, пропуская их. Буйные заросли травы цеплялись за ноги. Добродеев чертыхался, Монах озирался с любопытством. Они остановились у крыльца с проваленными почерневшими ступенями. Серая громада дома угрожающе нависала над ними, незряче смотрели закрытые изнутри бумагой окна; пахло сыростью и гнильем. Добродеев поежился.

— Здесь холоднее, чем на улице, — сказал Монах. — Чувствуешь?

— Только давай без мистики, Христофорыч. Вечереет, потому и холоднее. Тем более рядом лес и река. Может, вернемся завтра с утречка?

— Не будем терять время, раз уж мы здесь. Вперед, Леша. Я с тобой.

Добродеев шагнул на ступеньку, которая угрожающе заскрипела.

— Держись! — прошептал Монах ему в спину.

— Что? — Добродеев обернулся.

— Где?

— Почему шепотом?

— Для колорита, — сказал Монах. — Здесь никого нет. Эй, есть тут кто? — Он повысил голос. — Видишь, никого нет.

Пусти!

Он отодвинул Добродеева и поднялся на крыльцо. Подергал ручку двери, пнул ногой, налег плечом, и дверь с легким щелчком приоткрылась. На них пахнуло резким запахом гнили. Монах первым протиснулся в щель, за ним влез Добродеев. Под ногами затрещал какой-то мелкий мусор. Внутри дома было темно; на них, казалось, навалилась вязкая густая тишина — она тонко и неприятно звенела. Монах потряс головой.

Они постояли, привыкая к темноте. Через пару минут обозначилась обширная прихожая с ободранными деревянными панелями, винтовая лестница на второй этаж с поломанными перилами, проемы на месте вырванных дверей по обе ее стороны, обвалившийся потолок — в том месте, где висела вырванная с корнями люстра. Мерзость запустения, тяжелый дух сырости и затхлости…

— Как-то здесь неуютно, — негромко сказал Добродеев. — Смотри, следы!

На серой пыли явственно выделялась цепочка следов к лестнице.

— Здесь кто-то есть! — Добродеев перешел на шепот.

— Следы старые, Леша, сверху пыль. Я вообще удивляюсь, что здесь сохранилось хоть что-то. Деревянная лестница, оконные рамы. Бери не хочу. Семья, как я понимаю, здесь не бывает.

— Да уж. Что мы ищем?

— Ничего. Потому что здесь ничего уже нет. Мы пришли сюда проникнуться атмосферой. Мало напоминает любовное гнездышко, правда? А ведь люди были счастливы здесь… когда-то. Бегал ребенок, смеялась женщина, мужчина открывал вино. Вот так, Леша, проходят жизнь и слава, и остается один прах и тлен.

— Христофорыч, не нагнетай. И так тошно. Если ты уже проникся, пошли на свет. Как-то здесь… — Он передернул плечами.

— Раз уж мы пришли и нам открыли, то надо осмотреться. Что ты можешь сказать об этом доме? Говорят, жилище многое говорит о хозяине. Ну-ка!

— Господи, да что тут скажешь! — воскликнул Добродеев. — Двадцать лет дом стоит пустой, гниет, разрушается, заброшен, никому не нужен.

— У тебя не создалось впечатление, что в нем жили очень недолго?

— Какая разница, сколько в нем жили!

— Лет пять точно.

— Откуда ты знаешь?

— Окна в левом крыле не закрыты ничем, а в правом залеплены бумагой.

— И что? — Добродеев с недоумением уставился на Монаха.

— А то, что жили только в левом крыле, дом был новый, правое крыло достраивалось… скорее всего.

— И что?

— Ничего. Просто сказал. Они его достраивали и собирались жить долго и счастливо.

— И что?

— А то, что Мережко купил его для новой семьи. Недостроенный, так как очень спешил начать новую жизнь. Пошли посмотрим, Леша.

Они вошли через проем в большую комнату с тремя длинными окнами и разрушенным камином. Постояли на пороге; Монах с любопытством озирался, впечатлительный Добродеев вздыхал — ему было не по себе. Зал для приемов, видимо. Музыка, танцующие люди, смех, звон бокалов. Все прошло, все кануло…

Дальше — небольшое квадратное помещение. Это была кухня, судя по следам от стенных шкафчиков и холодильника. Мусор, куски штукатурки, пыль…

— Интересно, — пробормотал Добродеев, — кто забрал мебель? Мережко?

— Вряд ли. Ему было не до мебели. Он все бросил и ушел. Сначала жил один с девочкой, надеялся, что циркачка вернется, лежал без сна, прислушивался, вскакивал, бежал к двери, потом возвращался в холодную постель; готовил ужин на троих, заплетал дочке косички, рассказывал про маму, говорил, что она приедет: «завтра, завтра, завтра». И Татка повторяла: «завтра, завтра, завтра». А мебель потом забрали добрые люди. Продать дом он так и не смог…

— Думал, что она вернется?

Монах развел руками.

— Бедный человек, — вздохнул Добродеев. — Если бы он только знал, что его маленькая девочка станет убийцей и попадет в психушку…

…Следующая комната была небольшой, здесь могла жить прислуга. Дальше пара мелких помещений, вроде кладовок. Они перешли на правую сторону. Двери здесь тоже не было, проем был заколочен досками. Монах оторвал доску, одну, другую, и ступил в громадное помещение без стен и пола. Он оказался прав, стройка здесь так и не была закончена. Семья проживала в левом крыле. Видимо, руки не доходили, им и так было хорошо…

На втором этаже, куда они с опаской поднялись по шатким рассохшимся ступенькам, находилась хозяйская спальня — большая комната с двумя окнами и следами стенных шкафов по периметру. Грязные клочья когда-то белых обоев, мелкий мусор, скрученные сухие листья и клочки бумаги — вот и все, что здесь осталось. Монах подобрал один бумажный обрывок, расправил. Это была выцветшая фотография: счастливое семейство — улыбающийся крупный мужчина в белой рубахе с расстегнутым воротом, маленькая темноволосая женщина, прижавшаяся к его плечу; на коленях у него ребенок — девочка в красном платьице с медвежонком. Добродеев заглянул Монаху через плечо. Оба некоторое время рассматривали фотографию счастливого семейства.

— Да-а… — протянул наконец Добродеев. — И сказать нечего. Было и прошло.

— Сказать есть что, Леша. Чего-то я не усекаю. Эта женщина сбежала, бросив мужа и дочь… Поднялась ночью, когда они спали, спустилась вниз, прихватила припрятанный чемодан и выскользнула из дома.

— А на улице ее ожидал любимый мужчина с машиной, — подхватил Добродеев. — Он открыл дверцу, она уселась, и они уехали. Навсегда.

— Ты забыл сказать, что она перед бегством зашла к дочке, поцеловала ее в лобик и поправила одеяло, — произнес Монах со странной интонацией. — На прощание. И смахнула невольную слезу.

— Что ты хочешь сказать, Христофорыч? Ты думаешь, она ушла не по своей воле? — встрепенулся чуткий Добродеев. — Думаешь, ее заставили?

— Не знаю, Леша. Надо бы поговорить с Таткой…

— Ей было всего четыре! Что она может помнить? Кроме того, она под замком.

— Думаю, попытаться стоит. Она ведь сумела написать Эрику, вдруг и встреча получится. Поговорим с Эриком, может, он что-нибудь придумает. — Монах помолчал, раздумывая, потом сказал: — И еще одна мысль не дает мне покоя…

Добродеев с любопытством уставился на Монаха.

— Подумай, Леша, на хрен им этот дом? Он как могильный памятник, вечное напоминание о трагическом водоразделе, символическая веха между «до» и «после». «До» — все прекрасно, «после» — упадок и обида. Я понимаю, пока Мережко был жив, он не хотел его продавать, но его нет уже десять лет! Приличный дом, можно взять за него хорошие деньги. Они не были тут ни разу с тех пор, они словно забыли о нем. Почему?

— Почему?

— Я вижу только одну причину, Леша. Мережко не хотел его продавать, с этим ясно. А вот потом… Возможно, он завещал его Татке, и семья ничего не могла поделать. Они могли уговорить Татку, но, возможно, не успели, что называется, руки не дошли, а последние семь лет ее и вовсе не было. Хотя… — Он снова задумался. — Хотя отношения между «настоящей» семьей и приемышем были скорее всего настолько сложны, что тема продажи вряд ли возникала.

— Вполне, — согласился Добродеев. — Но сейчас Вера ее опекун, она имеет право решать. Я не спец, конечно, но, думаю, за психических больных решают родные, они… как это называется? Поражены в правах.

— Ты прав. Надо будет проконсультироваться у кого-нибудь.

— Можно. Идем?

— Идем. Предлагаю заглянуть к соседям. Уверен, им есть что сказать если не о семействе, то о доме, который разрушается. Соседи всегда все знают, и сейчас мы тоже узнаем, почему дом до сих пор не продан. Удивительно, что он еще не превратился в притон или в склад краденого. Вперед, Леша, нужно успеть до темноты.

…Около десяти вечера раздался скрежет ключа в замочной скважине, и дверь без стука отворилась. Вошла Лена. Татка лежала на кровати, свернувшись калачиком, укрывшись с головой простыней. В простынном домике было влажно от дыхания и жарко. Здесь она чувствовала себя в безопасности, зная, что каждую минуту может прийти экономка, она же медсестра, проверить, как она, Татка, и сунуть лекарство — большую омерзительную таблетку, сладковатую и шершавую, застревающую в гортани, которую даже вода не проталкивает внутрь. От которой сразу же начинает кружиться голова, путаются мысли и подкатывает к горлу тошнота.

Лена молча тронула ее за плечо. Татка сбросила простыню, села. Лена все так же молча протянула ей поднос с ненавистной таблеткой на бумажной салфетке и стакан воды. Татка взяла таблетку, ощутив пальцами ее мерзкую шершавую поверхность, сунула в рот, схватила стакан, залпом выпила. Упала на подушку и накрылась простыней. Она слышала, как Лена вышла, снова заскрежетал ключ, и Татка услышала ее легкие шаги в коридоре. Подлая корова, хоть бы слово сказала, хоть бы поздоровалась! Хуже Веры. Холуйка. Татка выплюнула таблетку в ладонь, откашлялась, чувствуя, как подкатывает тошнота. Потом на всякий случай подбежала к двери, потрогала ручку, хотя прекрасно знала, что дверь заперта. Уселась на подоконник и стала смотреть в сад. Целый день она пролежала, поднимаясь лишь, когда Лена приносила поесть. Вера сказала, что ей будет удобнее питаться в своей комнате, потому что она, Вера, рано уходит и поздно возвращается и в своей комнате Татке будет уютней. Все это Вера произнесла не глядя на Татку, и Татка видела, что сестра делает над собой усилие, чтобы не сорваться на крик. Она хотела сказать ей: да что же ты так напрягаешься, сестренка? Не повезло, меня выпустили, вместо того чтобы держать вечно, а ведь к тому шло. До конца жизни в психушке… ты хоть представляешь себе, что это такое? Лучше тюрьма.

Целый день приложив ухо к двери, она прислушивалась к возне в доме. Она видела, как к крыльцу подъехала машина и оттуда вышли Вера, Володя и еще один человек — худой, сутулый, заросший черной бородой. Паша, догадалась Татка. Она прекрасно его помнила, ее увезли из дома, когда готовилась свадьба. Он заговаривал с ней, подсмеивался, назидал… шутливо. Она дерзила в ответ и смущалась. Татка, дикая, бесстрашная Татка смущалась! И позавидовала Вере. Однажды они столкнулись в городе, и он купил ей мороженого. Зеленого. А потом… А потом он ни разу не поинтересовался, как она, не приехал, не навестил, он оказался таким же, как все, ему было все равно, жива она или подохла. Они жили, ни в чем себе не отказывая, они вычеркнули ее из своей жизни, они забыли о ней, им было плевать. А теперь посыпалась их налаженная жизнь: Володя рассказал, что Паша девять месяцев в коме, бизнес шатается, все на нем, бедная Вера. «А тут еще ты», — послышалось ей. Получается, Паша проснулся, а Володя сетовал, что вряд ли поднимется, сочувствовал. Уж как легко сочувствовать сбитому с ног или вообще безногому! А он взял и проснулся. Володя и Вера любовники, Татка поняла это сразу. Уж очень он корчил из себя главного, надувал щеки, оставался на ночь. И то за ручку ее, то за плечико, козел! Шустра сестренка. А как же теперь? Где теперь устроят перепихон? В супружеской спальне, за спиной Паши? Или постесняются? Вера привела его в комнату рядом с Таткиной, сказала, что на первом этаже ему будет лучше, легче выходить в сад, повторяла что-то про его любимые белые и желтые тюльпаны. Татка дорого дала бы, что увидеть ее лицо — она представила его перекошенным, будто у сестры болели зубы. Не повезло, в который раз злорадно подумала Татка. Тут ей пришло в голову, что ее собственное положение тоже не ахти и Вере все-таки получше, а ей, Татке, не позавидуешь. Вера попытается избавиться от нее, как только представится случай. И дело не только в ненависти, а еще и в деньгах, ежу понятно. Ей, Татке, принадлежит половина бизнеса, Вера — опекун, имеющий право подписи. К гадалке не ходи — ясно, что Татка лишняя на их празднике жизни. Что же делать?

Она сидела на подоконнике, окно было распахнуто — сестрице не пришло в голову навесить замок, чтобы она, Татка, не выскочила. Или поставить решетки. Всегда была дурой. А Володька лох! Она, Татка, обвела его вокруг пальца. Она усмехнулась угрюмо, вспомнив, как он метался по мегацентру, как на лице его отразилось облегчение при виде ее с дурацкой торбой из какой-то копеечной лавки…

Она сумела вырваться на полчаса и написать Шухеру. Шухер что-нибудь придумает! Эйфория сменилась страхом и неуверенностью: он не получил письма! Новый адрес, выехал из города… мало ли. А она раскатала губу. Правда, можно сбежать, выскочить через окно… а что потом? Без документов, без денег, без знакомых… Дохлый номер. Она кусала ногти и напряженно думала. Вдыхала пряный запах персидской сирени, смотрела в сад.

Светила луна, слегка ущербная, похожая на неровно отрезанный ломоть желтого сыра. Всюду была тишина — ни ветерка, ни движения. Сад спал. Дом тоже спал.

Она сидела на подоконнике, пока не посветлел край неба. Была еще ночь, но восток уже розовел, и легчайший ветерок пробежал по кустам. Татка, недолго думая, вылезла в окно и спрыгнула на клумбу. Прижалась к стене дома, прислушиваясь. Все было тихо. Присев на корточки, она ладошками заровняла следы и двинулась к окну соседней комнаты, загадав, чтобы оно было открыто.

Ее толкало любопытство, почти детское — в психушке она видела людей, потерявших память, и ей страшно хотелось рассмотреть Пашу поближе. Ей пришло в голову, что они в каком-то смысле союзники, потому что оба лишние здесь и никому не нужные. Она попыталась представить себе, как это — потерять память и ничего не помнить, повертела мысль так и сяк и отбросила — фантазии не хватило. Надо помнить, подумала она. Никогда не забуду. Никогда. Никому. Не хочу забывать. Нельзя забывать. Не дай бог потерять память. Тогда от человека ничего не остается. Пусто.

Окно Пашиной комнаты было открыто. Татка, оглянувшись, подтянулась на руках и влезла на подоконник, а оттуда осторожно соскочила на пол. Замерла, привыкая к темноте. Она услышала хриплое дыхание спящего человека. Подошла ближе, нагнулась. Руки мужчины лежали поверх одеяла. Она попыталась рассмотреть его и узнать в нем того Пашу. Борода, высокий лоб, длинные волосы… Ничего не видно, здесь темнее, чем снаружи. Володя сказал, он попал в аварию, чудом выжил. Она, Татка, тоже чудом выжила. Она ухмыльнулась, подумав, что здесь тайком ночью собрались два чуда. И что бы это значило?

Мужчина вдруг застонал, и Татка испуганно отскочила. Он попытался встать, опираясь руками о кровать, глаза его были закрыты. Упал обратно. Он что-то пробормотал, и Татка напрягла слух. Он продолжал бормотать, но ничего нельзя было разобрать. Его руки беспокойно шарили по одеялу, он с силой стискивал его и тянул, словно пытался сбросить. Татка подумала, может, разбудить, вдруг припадок? Дать воды, приподнять… что-то нужно делать! Позвать на помощь нельзя… Она нерешительно дотронулась до руки мужчины, сжала, ощутив худобу и костлявость пальцев. Он затих, и Татка перевела дух.

— Кто здесь? — вдруг сказал мужчина, напряженно вглядываясь в темную фигуру около постели.

Татка вздрогнула и не сразу ответила:

— Паша, это я, Татка. Не бойся!

— Татка? Ты кто?

— Сестра Веры, сводная. Не помнишь меня?

— Не помню. Ты здесь живешь?

— Временно.

— Временно? Почему временно? — Говорил он с трудом.

— Считай, у меня каникулы, — хмыкнула Татка.

— Ты учишься? Где?

— В дурдоме.

— Это шутка такая?

— Нет. Это длинная история. Ты правда ни фига не помнишь? Ты хоть знаешь, как тебя зовут?

— Знаю. Павел Терехин. Я попал в аварию и девять месяцев пролежал в коме.

— Даже Верку не помнишь?

— Вера моя жена…

— А дружбана Володьку?

— Мне кажется, его помню.

— А меня?

— Тебя… — Он задумался. — Тебя не помню. Расскажи.

— Тише! — вдруг прошипела Татка и метнулась к двери. Прижалась к двери и застыла на долгую минуту — показалось.

— Расскажи, — повторил мужчина.

— Нечего рассказывать. Папа встретил маму двадцать пять лет назад и бросил тетю Тамару и Верку. Потом мама уехала, и мы вернулись к ним и стали жить все вместе. — Она фыркнула. — Они меня ненавидели! Когда мне было пятнадцать, папа умер и жизнь стала вообще невыносимой. А потом я убила своего парня…

— Убила?

— Была обдолбанная, застала с какой-то бабой и… — Она цыкнула языком. — Ножом.

— Сколько же тебе было?

— Семнадцать. Знаешь, когда умер папа, я жить не хотела. Я их ненавидела! Ну и… Это было уже при тебе, вы с Веркой уже встречались. У тебя была большая белая собака, Портос… помнишь?

— Не помню. А что потом?

— Меня заперли в психушку на семь лет. Я пыталась сбежать, два раза резала вены, сидела в одиночке.

— Вера забрала тебя домой?

— Ага, щас! — Татка фыркнула. — Контора спалилась, деньги сперли. Там сейчас комиссия работает, вот нас всех и выперли. Верка ищет новую тюрьму, так что я тут ненадолго.

— Почему… ищет?

— А зачем я ей? Она опекун, прикарманила мои бабки, делиться не хочет. А ты бы на ее месте что сделал?

— Я бы отдал.

— Не смешно. Ты ни разу за семь лет не приехал ко мне. Ни разу! И Верка с тетей Тамарой не приехали. Ты бы тоже не отдал. Да я не в обиде, если бы психушка не спалилась, я бы оттуда не вылезла до смерти. И на том спасибо.

— Я тебя не проведал… ни разу?

— Я же сказала. У тебя работа, карьера, своя жизнь. А я… Ладно, проехали. Ты стонал, болит что-нибудь?

— Не болит. Что-то снилось.

— Помнишь что?

— Много зелени, река, собака, какая-то женщина.

— Незнакомая?

— Вроде незнакомая.

— Говорят, если шарахнуть током, у человека проявляется память предков. Или дать по голове. Некоторые начинают говорить на древних языках. Этого я вообще не понимаю, это получается, что оно все сидит в нас, а потом вдруг получил по тыкве и заговорил на каком-нибудь вавилонском? Как это? Если это все внутри нас, почему мы не знаем?

Мужчина издал смешок.

— Никто не знает. А что снится тебе?

— Мне снится дурдом, ну, что я снова там. Проснусь, спина мокрая, отдышаться не могу.

— Хочешь, я поговорю с Верой?

— Не надо. Я вылезла в окно, они меня запирают.

— Зачем?

— Я же псих, боятся, наверное. Чтобы не сбежала или не бросилась с ножом. Хотя куда мне бежать, ни денег, ни паспорта… Если ты скажешь, они заколотят окно, понял? И я не смогу приходить. Ты-то хоть меня не боишься?

Мужчина снова рассмеялся…

…Она сидела на краю его кровати. Оба молчали. Рассвет стал ярче, и ветерок дунул в комнату, вздыбив занавеску.

— Я пойду. — Татка поднялась. — Приду еще, если получится. А ты молчи, понял?

— Буду молчать. Приходи.

— Ладно. Надеюсь, тебя не запирают?

— Я не знаю. Мне кажется, я слышал, как щелкнул замок, но это было в первый день.

— Я попробую! — Татка сорвалась с места, бросилась к двери. Осторожно нажала на ручку, толкнула. Дверь подалась. Татка высунула голову в коридор:

— Открыта! Получается, ты можешь выходить.

— Получается, могу. Завтра я собираюсь в сад.

— Своим ходом?

— Лена отвезет. Видишь коляску? — Он кивнул на кресло на колесах в углу комнаты.

— Ага. А сам совсем-совсем никак?

— Могу, но пока не очень. Выходи тоже.

— Я бы вышла, но она думает, что я вообще не встаю…

— Ну и?..

— Пусть думает. Я буду приходить ночью, как сейчас. Всем спокойнее. — Она хмыкнула. — Пора валить, утро. Не скучай, братан!

Он смотрел, как она уселась на подоконник, крутнулась и выскользнула в окно. Бесшумно, как привидение. Вот только что была, а теперь уже нет. Закрыл глаза и попытался восстановить в памяти их разговор. Странная особа! Вера ни словом не обмолвилась, что в доме живет сестра. Володя, сиделка Лена и все, так, кажется, она сказала. Биография, однако. Убийца в семнадцать лет, психушка… Семь лет! Почему же он ни разу не навестил ее? Скотина. Похоже, они сбросили ее со счетов. Или все-таки деньги? Должно быть, то и другое. Стыдились, постарались забыть. Несчастная, никому не нужная девчонка. А что дальше?

Он вдруг сообразил, что мог расспросить ее о жене, о Володе, даже о себе самом… хоть что-то она знает? О том, что было семь лет назад.

Он попытался представить себе ее лицо и не смог. Блеск глаз, блеск зубов, короткие волосы, шепот. Интересно, они с Верой похожи? Сестры… Надо будет спросить.

Психопатка-убийца, ночной визит, тайна, недоговоренность… почему Вера ничего не сказала о ней? Нежданно-негаданно он оказался втянут в… заговор? Самый настоящий!

Он улыбнулся, вспомнив, как она уселась на подоконник, а потом соскользнула по ту сторону и исчезла. Взглянул на окно — там было пусто; слабо золотился новый день, и ветер шевелил занавеску. Он вдруг поймал себя на мысли, что, общаясь с этой девушкой, впервые за последние несколько дней не испытывал растерянности или стеснения, какие испытывал, общаясь с Верой и с Володей.

Татка! Надо же…

Она нажала на ручку двери, а вдруг. И о чудо! Дверь подалась! Эта шестерка Ленка забыла ее запереть. Татка, прислушиваясь к звукам из кухни — Лена готовила обед, — на цыпочках поднялась на второй этаж. Проскользнула в спальню Веры. Постояла, привыкая к полумраку. Спальня была выдержана в холодных голубых тонах: голубое шелковое покрывало на кровати, сине-белый ковер на полу, серебристо-голубые плотные шторы, через которые слабо просвечивало большое круглое окно. Татка усмехнулась — начудил отец! Осторожно ступая, она подошла к туалетному столику, уселась на обитый голубым атласом пуфик. Вздрогнула, увидев себя в зеркале. Не узнала. Бледная, бесцветная, никакая. Она открыла деревянную шкатулку с медным инкрустированным узором — там были бусы из слоновой кости с подвеской-слоником в золотой сбруе. Татка приложила бусы к себе. Ужас! Грубо. Открыла другую, из красной кожи с тисненым рисунком — фараоны и колесницы, уставилась. Кольца, браслет… похоже, тети Тамары — тяжелый массивный золотой, вроде того, что она стянула… Татка раздула ноздри и захлопнула шкатулку. Потянулась к маленькой перламутровой коробочке, открыла и замерла. Вытащила подвеску с синим камешком-каплей на цепочке белого золота, расстегнула замочек, надела. Рассматривала, приоткрыв рот, собственное отражение. Вспомнила, как отец за столом достал из кармана две одинаковые коробочки, обтянутые синим бархатом, протянул им… Вере и ей, Татке. Подарок на день рождения. Моим дорогим девочкам-водолейкам, пошутил. У нее, Татки, пятого февраля, у Веры двенадцатого, а праздновали вместе. Татка угрюмо усмехается — отец так хотел их подружить! А потом тетя Тамара выговаривала ему, что надо было посоветоваться, что рано ей такие дорогие украшения. Верочка взрослая, ей семнадцать, а этой тринадцать, соплячка, нечего! Нет, одернула себя Татка, она не говорила «этой», тетя Тамара была хитрая, она говорила «Танечке». Рано Танечке такие вещи, мала еще, то ли дело Верочка. Вы, мужчины, ничего не понимаете. Да ладно тебе, отвечал отец, обе девчонки, обеим хочется, вон как радовались! Обе наши. Наши? Это как посмотреть. Тетя Тамара… Татке часто снилась большая женщина, стоящая спиной, с узлом волос на затылке… громадная, с широкими плечами, с громадным узлом волос или толстой косой вокруг головы… четкий силуэт напротив окна, стоит спиной, неподвижная, каменная… и вот поворачивается. Медленно, тяжело, трещит паркет… вот уже видна щека и мертвый взгляд…

Татка просыпалась в мокром поту и не могла отдышаться. В лечебнице была похожая докторша, такая же большая, с тяжелой поступью, с узлом волос. Она боялась ее до судорог, ее трясло от одного ее голоса…

Они обе носили подвеску — она, Татка, и Вера, сестрички-водолейки. Папины дочки. Вера и сейчас носит свою… значит, эта — ее, Таткина? Она прятала ее в своей комнате, в вазочке на туалетном столике… Они нашли ее и взяли себе… подлые! Татка смотрит на себя, на синюю каплю на груди, ей кажется, что она вернулась в прошлое и жив папа. Она услышала его голос: «Татка, у тебя совесть есть? Опять на тебя жалуются! Чучело мое родное, ну что мне с тобой делать?» У нее защипало в глазах…

Ее увез дядя Витя… потом, когда все случилось. Увез в чем была, обещал, что они вернутся через пару часов. Она часто вспоминала подвеску… Подвеску и кукол, красавицу Риту и замухрышку Славочку. Славочку подарила мама, купила прямо на улице, а Риту… Кто подарил Риту? Татка не помнит. Отец? Наверное, отец. Он много чего ей дарил. Он хвалил ее рисунки, говорил, что у нее большое будущее. Он научил ее водить машину, а Визард уже потом «устроил» права…

Она рассматривала себя, трогала рукой синий камешек…

…В левом ящике — склад косметики. У Татки глаза разбежались. Она достала губную помаду в блестящем тюбике, раскрутила. Темно-розовая, ее любимый цвет. Недолго думая, намазала губы. Густо нанесла на веки синюю тушь, а на щеки румяна. Из зеркала на нее смотрела неизвестная женщина, отдаленно напоминающая Татку. И слегка Веру… Они считали, что она чужая, тетя Тамара так и сказала: неизвестно чья. Когда оказалось, что отец оставил ей половину, они готовы были удавиться за деньги! А ей, Татке, по фигу. Тетя Тамара кричала о тестах на отцовство, пока ей не объяснили, что это неважно, так как есть завещание и оспаривать его себе дороже.

Румяная красотка из зеркала улыбалась розовыми губами; сверкали глаза, сверкал синий камешек на груди. Татка фыркнула — красотка была похожа на Веру…

— Это я, — сказала вслух Татка. — Я, а не… она. — Вскочила, распахнула дверцы шкафа, выдернула синее платье — Вера любит синее, половина гардероба — синие одежки. Сдернула с себя бесцветные тряпки, проскользнула в платье, изогнувшись, потянула доверху молнию на спине. Потянула носом — платье пахло духами тети Тамары. Они обе любили одни и те же духи, мать и дочь. Тяжелый пряный запах. Татка поморщилась. Недолго думая, сбросила серые матерчатые домашние туфли; стояла босиком на мягком щекотном ковре в Верином платье с синей подвеской на груди — подарком отца…

Она вздрогнула, услышав шаги за дверью, и метнулась за шкаф. Шаги прошелестели мимо, и Татка перевела дух. Погрозила пальцем своему отражению и принялась салфеткой стирать грим.

Подвеску она так и не сняла…

— Пойдет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит. Куда пойдем, Леша?

— Направо. Там во дворе кто-то есть.

Во дворе дома справа на клумбе возилась женщина средних лет. Монах, умильно улыбаясь, тронул калитку и громко сказал:

— Бог в помощь!

Женщина выпрямилась, приставила руку козырьком ко лбу, уставилась на них.

— Здравствуйте! — Добродеев поклонился. — Можно поговорить с вами?

— И вам здравствуйте. — Она присмотрелась и воскликнула: — Ой, вы Лео Глюк?

Добродеев скромно улыбнулся и кивнул. Он подписывал свои материалы разными псевдонимами — в зависимости от темы. Лео Глюк, как правило, высказывался о барабашках, летающих тарелках и призраках подземных пещер, где постоянно теряются спелеологи-любители. Лео Глюк из «Вечерней лошади»! Кто в городе не знает Лео Глюка и кто не читает «Вечернюю лошадь»! Нет таких. Однодневка для дам среднего возраста, пенсионеров и реализаторов дешевого товара на рынке, то есть для самой читающей аудитории, — с барабашками, летающими тарелками и рекламой домашних средств от выпадения волос, морщин, мозолей, выпирающей косточки и давления. Читающей и благодарной, несущей прочитанное в массы.

— Заходите! — гостеприимно предложила женщина.

— Злой собаки нет? — пошутил Монах.

— Есть добрая, — махнула она рукой. — Прошу в дом!

Они поднялись на крыльцо. Женщина распахнула дверь и закричала:

— Мама, к нам гости!

Навстречу им с громким лаем бросился крохотный почти лысый песик, запрыгал мячиком, но близко не подходил.

— Люся, брысь! — прикрикнула хозяйка. Песик продолжал лаять. — Это он не со зла, он у нас любит гостей, да, Люся?

— Кто там? — прокричал женский голос из глубин дома. — Кто пришел? Аня!

— Мама, к нам пришел Лео Глюк! — закричала в ответ Аня. — Сейчас! Проходите, проходите, там мамочка смотрит сериал. Вот радость-то нечаянная!

— Кто пришел? — снова прокричали из глубины дома.

В гостиной работал телевизор, показывали турецкий сериал. Слезы, роковая любовь, ревность и коварство. В кресле-качалке сидела старая дама с короткими седыми волосами в цветастом платье. Оторвавшись от экрана, она с любопытством уставилась на гостей.

— Мама, это Лео Глюк! Ты же любишь его читать?

— Лео Глюк? — воскликнула старая дама, с трудом поднимаясь с кресла. — Ой, а я не одета!

— Вы прекрасно одеты, — галантно произнес Добродеев с порога. — Добрый день! Не вставайте, сидите! Разрешите войти?

— Господи, конечно! — воскликнула старая дама. — Такая честь, такая честь! Я читаю все ваши статьи! Вон, целая гора. А в прошлом году Анечка принесла ваш автограф со Дня города, вы там выступали. Я так радовалась, так радовалась! Никогда не думала, что вы к нам вот так запросто. Аня, чайку! А может, покушать?

— Уважаемая… как вас по имени?

— Валентина Андреевна. — Старая дама раскраснелась и в полном восторге переводила взгляд с Добродеева на Монаха.

— Уважаемая Валентина Андреевна, мы с другом… кстати, позвольте рекомендовать, мой друг, господин Монахов Олег Христофорович, известный экстрасенс и путешественник.

— Здравствуйте, Валентина Андреевна, — степенно произнес Монах. — Извините за внезапное вторжение. От чайка не откажемся, разговор предстоит долгий.

— Разговор? — Старая дама слегка растерялась.

— Видите-ли, наше золотое перо Лео Глюк собирает материал о заброшенных домах, так называемых проклятых, в которых никто не живет и которые пользуются дурной славой. Вот мы и обходим все пригородные районы, выявляя такие дома. Поразительные вещи обнаруживаются, смею вам доложить. Теперь дошла очередь до вас. Вы, как я понимаю, давно живете в Еловице?

— Давно! Лет тридцать. Заброшенные дома? Господи, да рядом с нами! Дом Мережко! Почти двадцать пять лет пустует, зарос бурьяном, сад одичал. Все вынесли, все разграбили, никому и дела нет. Там и бомжи одно время собирались, орали, костры жгли. Вот когда мы страху-то натерпелись, не передать. Каждую ночь полицию вызывали. Кое-как выжили. Потом молодежь крутилась, ну, с теми попроще было. А лет десять уже тихо.

— Мамочка тут всех знает, — с гордостью сказала Аня.

— Замечательно! — воодушевился Добродеев. — А можно поподробнее про дом… Мережко, вы сказали? Кто такой Мережко?

— Володя Мережко был бизнесмен, очень хороший человек. Уже умер, царствие ему небесное. Купил недостроенный дом, привел новую семью. Лет двадцать пять назад. Я, конечно, против разводов, но мне он сразу понравился. Пришел знакомиться… они оба пришли. Она в интересном положении, простенькая, маленькая, невидная, в его тени. А он красавец! Крупный, улыбчивый, принес торт, говорит, чай будем пить. Мы здесь надолго, говорит, а как закончим ремонт, прошу на новоселье. Очень хороший человек. Да и она славная, только молчала все время. И было видно, что любят друг дружку. Прожили они у нас чуть больше четырех лет, родили девочку Танечку, а потом она возьми да сбеги! Бросила ребенка и сбежала, говорят, со своим прежним, вместе в цирке работали. Володя черный ходил, искал везде, даже детективов нанимал, из полиции не вылазил, а только все без толку. Не нашли ее. И он вернулся к своей семье. Мы думали, дом продадут, желающие были, ходили, спрашивали, да, видать, он не хотел. Ждал. Приходил иногда, навещал нас. Надеялся, что она вернется, так его и тянуло сюда, как магнитом. А потом мы узнали, что умер наш Владимир, уже лет десять. Опять думали, дом продадут, а он как заколдованный, никак! Так и стоит, страшный, разваливается, да и ремонт полностью не закончили, все недосуг было — так и жили на одной половине.

— Отчего же она сбежала? — спросил Монах.

— Говорили, вернулась к своему старому дружку, тоже из цирка. Она в цирке работала, а мы и не знали. Только сразу было видно, что не ровня ему. Они очень разные были: он козырный, она простенькая. А потом в одночасье взяла и уехала, бросила их.

— А Мережко где был? На работе? А почему ребенка не увезла?

— Да кто ж их разберет! Может, не захотел ее дружок чужого ребенка. А Мережко в отъезде был. Вернулся, а ее уж и след простыл. Танечка одна просидела чуть ли не сутки. — Старая дама замолчала и укоризненно покачала головой. — На своих надо жениться! На своих, тогда и толк будет. У него, говорят, жена хорошая была и дочка, а он, вишь, влюбился, голову потерял. А ведь совсем невидная была, Вика эта, хотя, худого не скажу, приветливая, улыбчивая. Только молчала все время. Слово скажет и молчит, за него прячется, из-за плеча выглядывает. А он прямо светился.

— Валентина Андреевна, откуда известно, что она сбежала? — спросил Монах.

— Ну как же! — всплеснула руками старая дама. — Ее же сослуживец искал, через месяц примерно, вместе когда-то в цирке работали…

— Укротитель?

— Нет, вроде главный режиссер. Хороший такой человек, солидный, вежливый. Принес конфеты, зашел к нам, спрашивает, а где Вика Тарнавская. Вроде в этом доме, адрес был, да куда-то завалился. А я ему: мы — восемнадцатый, а Вика в соседнем, шестнадцатом, но нету ее, уехала. А он так задумчиво и говорит: «Значит, правда?» Оказалось, у Вики был роман с наездником, фамилия еще такая грузинская, я не запомнила, а она гимнасткой была. Однажды сорвалась, переломало ее всю, а ему контракт выгодный предложили, он и уехал, а ее в больнице бросил. А недавно, говорит этот режиссер, встретил одного из наших, тоже из цирка, так он сказал, что они снова вместе, якобы видели их. Бросила Вика своего нового мужа и вернулась к этому грузину. Между нами, я не сильно удивилась, бог свидетель! Уж очень они разные были. А девочка осталась с отцом, а куда мужику одному с маленьким ребенком? Подождал он, подождал да и подался назад в семью, понял, что Вика не вернется. А может, написала она ему, что так, мол, и так, прости и не поминай лихом. Вот как бывает в жизни.

— Имени режиссера не помните случайно? — спросил Монах.

— Не помню, куда уж помнить, столько лет прошло, — всплеснула руками старая дама.

— Чай! — объявила Аня, вталкивая в гостиную тележку на колесах с чашками. — Будем пить чай. Если бы я знала, что у нас будут гости, испекла бы пирог, а так не обессудьте, чем богаты, тем и рады.

Добродеев бросился помогать, Монах придвинул журнальный столик, старая дама принялась расставлять чашки. Все суетились, подталкивали друг друга локтями, смеялись и шутили. Словом, обстановка была самая приятная, милая и домашняя. Старая дама без устали повторяла, что «это такая честь, такая честь… не передать, никто не поверит, а когда выйдет статья, обязательно одну нам, с автографом, и вообще, будьте как дома. Ждем в гости в любое время». И так далее, и тому подобное.

Долго прощались у ворот, пожимали руки и обещали не забывать, заглядывать запросто, и вообще, милости просим на пироги! Такие люди, такие люди! Лысый песик прыгал вокруг и лаял в совершеннейшем восторге, и Монах осторожно, чтобы не повредить, отодвигал его ногой — знал он таких маленьких шавок, способных на все. Добродеев светился и скромничал: ах, какие там люди, люди как люди, самые обыкновенные; Монах поглядывал на него иронически, обещал прибыть на пироги, поддавал экзотики — говорил неторопливым басом, напирая на «о», помахивал толстой дланью, словно осеняя гостеприимных хозяек, и оглаживал бороду.

Наконец сцена прощания была завершена, и гости отбыли. Аня и Валентина Андреевна стояли у калитки и смотрели им вслед.

— Уф-ф! — простонал Добродеев за первым же углом, доставая носовой платок и утирая влажный лоб. — Женщины! Как на птичьем базаре побывал.

— Поклонницы твоего таланта, Лео. Благодарные фаны. Я бы на твоем месте гордился. Мне даже завидно, честное слово. Меня давно забыли и жены, и поклонницы.

— Да уж, забыли… пробормотал Добродеев. — Меньше прыгать надо. Ну и чего мы добились?

— Мы узнали, что произошло… почти узнали. Мы узнали, что Мережко был влюблен, счастлив, строил планы на будущее…

— Откуда ты знаешь про планы?

— Купил громадный дом, собирался достраивать, рожать детей, но видишь, как получилось. Кто сказал: «Хочешь насмешить богов, расскажи им о своих планах», не помнишь? То-то. Жена бросила мужа и ребенка и убежала с грузинским джигитом. И что примечательно, сразу после побега заявился главный режиссер и приоткрыл завесу тайны. Причем случайно перепутал адрес и попал к соседям, где все им и выложил. А уж наши девушки не заставили себя просить и пустили новость по деревне. Так родилась красивая и романтическая легенда: неравный брак, старая любовь, которая не ржавеет, роковая страсть и побег.

— О чем ты, Христофорыч? — удивился Добродеев. — Что не так?

— Все не так, Лео. Смердит за версту.

— Разве так не бывает? Сколько жен сбежало от мужей, причем молодых жен от старых мужей? Да сплошь и рядом.

— Лео, побег с любовником не вяжется с психологическим портретом этой Вики. Некрасивая, робкая, переломанная, безденежная, не уверенная в себе, вся жизнь на колесах, ни кола ни двора — и вдруг прекрасный принц, свой дом и ребенок! Да она готова была подохнуть за него, за обоих — за мужа и ребенка. Какой, к черту, грузинский джигит? Да еще бросивший ее раньше? Лео, вернись на землю! Очнись! Это не душещипательная статейка для твоей «Старой лошади», это реальная жизнь.

— Для «Вечерней лошади», — заметил Добродеев. — Ты хочешь сказать, что так не бывает?

— Бывает. Всякое бывает, Леша. Но тут что-то не то, поверь моему опытному длинному носу. И этот главный режиссер явился не запылился, вынырнул прямо в масть. Тут общественность сходит с ума от неизвестности, толки, домыслы, все на ушах, и тут вам нате, как по заказу, расхожая версия: сбежала с любовником. И очевидец тут как тут. Пошло-поехало, обрастая деталями, и дошло до Мережко. Возможно, после этого он перестал ее искать и вернулся в семью. Как тебе такой раскладец?

Добродеев пожал плечами и задумался. Потом сказал:

— Ты думаешь, ее увезли силой? Сомнительно как-то. Или… шантаж?

— Не знаю, Леша. И потом, не забывай, что она оставила ребенка одного в доме. Маленькую дочку в большом пустом недостроенном доме. Никому ничего не сказала, не будучи уверена, что Мережко вернется вовремя, не позвонив ему. Не верю! Могла бы соседей предупредить…

— Ну да, как-то это… — пробормотал Добродеев.

— Кстати, наше чудо не объявлялось? Ты бы проверил почту.

— Проверяю, не появлялось.

— И еще. Я бы поговорил с Таткой, хоть что-то она должна помнить. Ей было четыре года, взрослая барышня. Хотелось бы присмотреться, увидеть, в каком она состоянии: овощ после семи лет в психушке или способна соображать. Видишь, сумела заорать «SOS», сумела вырваться. Ее, поди, до сих пор кормят всякой дрянью, чтобы не рыпалась и никого больше не убила. Эта девушка потрясающе интересная личность с психологической точки зрения — столь бурная биография в столь юном возрасте. Ты обещал достать материалы дела, просто интересно, ад информандум, так сказать. И еще интересно: кому Мережко оставил деньги и бизнес? Если Татка упомянута в завещании, то распоряжается ее имуществом опекун, сводная сестра Вера, скорее всего. Получается, что Татка никому не нужна и чем раньше она исчезнет, тем лучше для всех. Я бы не удивился, если бы ей уже подыскали новое заведение…

— А что, по-твоему, с ней еще делать? — перебил Добродеев. — Это же бомба замедленного действия, не знаешь заранее, когда рванет.

— Где твое человеколюбие, Лео? — попенял Монах. — Она заплатила по счету, нужно дать ей шанс. Кроме того, мы уже ввязались и сделали первые шаги. Значит, будем копать дальше…

Захватив торт для детишек, цветы для Анжелики и увесистый бутылек «Джонни Уокера» для Жорика, Монах в наиприятнейшем расположении духа отправился в гости к своим друзьям Шумейко, по которым успел соскучиться. Как читателю уже известно, в свои прежние побывки дома между побегами в пампасы он квартировал у гостеприимных Жорика и Анжелики, так как своей квартиры у него не было. Как истинный рыцарь, Монах уходил от очередной жены лишь с плащом, перекинутым через руку, фигурально выражаясь. Он был аскет; комфорт, уют, всякие салфеточки и канарейки были ему чужды. До недавнего времени его вполне устраивал раздолбанный диван с выпирающими пружинами в квартире Шумейко, на котором он часами лежал «между кочек», рассматривая трещины на потолке и раздумывая о смысле жизни. Добродеев был уверен, что Монах сбегает в тундру и тайгу, утомившись семейством Шумейко, визгом и драками детишек — крестника Олежки и девчонок Марки и Куси, а также зверьем под ногами, а хомяк Шарик, отдыхающий на обеденным столе во время трапезы, ввергал склонного стоически воспринимать всякие аномальные жизненные явления Монаха в состояние ступора. Наличие Шарика на обеденном столе было слишком даже для него. И все чаще являлась Монаху, поощряемому Добродеевым, мысль о собственной квартире — пустой, без тряпок, упаси бог, и «всюду жалюзи». И балкон, открытый летом и зимой, чтобы снежинки залетали, и громадный диван посередине. И вот состоялось!

Ну, как водится, всякие утомительные формальности, бумаги, нотариус, подписи… никуда не денешься, и свободен! Теперь самое приятное: покупка мебели — Анжелика на низком старте, готова бежать и грести все подряд, а также всякие занавесочки, коврики, бантики, посуду и тысячу всяких домашних мелочей, столь дорогих женской душе. Монах деликатно удерживал Анжелику в рамках, подговаривал Жорика поунять супругу, но друг детства только ухмылялся и говорил: «Скажи спасибо, Олежка, а то ты как-то оторвался от семейной жизни, а тут тебе уют, тепло, щебет, приставания до полного выноса мозга насчет того, какая тарелочка лучше, красная или синяя, и какие занавесочки — в цветочек или в горошек. Не забыть кастрюли, сковородки и сериалы». — «Ужас, отвечал Монах, чтобы я еще когда-нибудь женился! Не дождетесь».

Свобода! Воля! Гордое философское одиночество, открытый балкон и залетающие снежинки, божественный запах кофе и… см. выше. В итоге огромный рюкзак на полу и судорожные сборы. Если бы не Татка, эта психопатка-убийца, которая интересовала Монаха все больше и больше с точки зрения познания человеческой натуры, он был бы уже далеко — топал бы по пересеченной местности, озирая окрестности зорким взглядом, выбирая место для ночлега.

Монаху открыли после пятого звонка. Анжелика бросилась ему на шею и разрыдалась. Детишки облепили, вопя от восторга, лохматый черный щенок запрыгал вокруг и залился восторженным лаем. Неторопливо вышел на шум Жорик, стоял, смотрел, улыбаясь во весь рот. Из недр квартиры орал телевизор, и Монах понял, уже в который раз, что в семействе Шумейко никогда ничего не меняется.

— Я думал, ты давно в тайге, — сказал Жорик. — Ты же собирался! Передумал?

— Отложил на пару недель, кое-какие дела наметились.

— Неужели убийство? — испугалась Анжелика. — Кого убили?

— Умница ты моя, — умилился Монах, — убийство, надо же! Пока не знаю, моя ненаглядная Анжелика. Как же мне, ребятки, вас не хватает!

— Возвращайся, Олежка, хоть сейчас! Веришь, как посмотрю на твой диван, такая тоска, не передать. Как там, думаю, наш Олежка, один в пустой квартире? Голодный, холодный, одинокий… Или в тайге. Ты очень похудел!

— А мы как раз ужинаем, ты как чувствовал. Давай за стол!

К приятному удивлению Монаха, хомяка Шарика на столе не было. Ужин был незатейлив, но обилен. Жареная картошка, котлеты, салат из редиски с зеленью, щедро сдобренный майонезом. Пиво для взрослых, ядовито-оранжевое питье из литровых баллонов для молодняка.

— Какое такое дело, Олежка? — Анжелика сгорала от любопытства. — Что случилось?

— Ничего не случилось, попросили найти одного человека, только и всего.

— Женщину?

— Женщину.

— Она что, сбежала с любовником?

— Я потрясен, Анжелика, ты с ходу просекаешь ситуацию. Жорик, твоя версия, из-за чего они бегут?

— Сперла кассу и сделала ноги. Сколько взяла?

— В тебе совершенно нет романтики, — упрекнул Монах. — Эта женщина действительно убежала с любовником.

— Кто? Я ее знаю?

— Не уверен, Анжелика, это было давно. Почти двадцать лет назад.

— Сколько? — поразилась Анжелика. — Двадцать лет? А искать начали только сейчас? С какого перепугу? Ей же под пятьдесят, не меньше!

— Ее хочет найти дочка. Ей было четыре года, когда мама исчезла.

— Господи! — воскликнула Анжелика. — Она бросила своего ребенка? Ради мужика?

— Похоже на то.

— А теперь эта девочка хочет найти мать? Зачем? Посмотреть ей в глаза?

— А что говорят в сериалах? Посмотреть в глаза? Не исключаю. Но наверняка не знаю, я с ней не встречался.

— Слушай, это случайно не Эрика подруга? — сказал Жорик. — Пару дней назад пацан вцепился в меня, требовал твои координаты, очень нервничал. Ты бы держался от него подальше, как бы беды не вышло. В прошлый раз тебе повезло, можно сказать. Понимаешь, Олежка, там, где этот парень, так и жди какой-нибудь аномалии.

— Да ладно тебе! — перебила Анжелика. — Подумаешь, немножко ку-ку, они все сейчас с приветом. А что за девушка?

— Девушку зовут Татьяна Мережко, она…

— Я знал когда-то Владимира Мережко, — перебил Жорик. — Дочка? Там какая-то давняя история была, помню, народ гудел.

— Ты знал его? Откуда?

— Работал у него на станции техобслуживания почти год, видел его раз или два, крутой мужик был, все его уважали. А потом разговоры пошли, что он вроде как бросил жену с ребенком и ушел к молоденькой.

— А она бросила его и ребенка! — ахнула Анжелика.

— А потом он занялся импортом электроники, сейчас его компания «Инженерика» самая крутая в городе.

— Так это компания твоего Мережко? — снова ахнула Анжелика. — У меня там подружка! Там такое творится! Ужас!

— И что же там такое творится? — спросил Монах.

— Я же говорю, ужас! Генеральный директор Павел Терехин, муж Веры Мережко… сейчас она Терехина, конечно, еще прошлым летом попал под машину, лежал в коме чуть не год, а у его супруги тем временем завелся любовник, бывший заместитель Терехина. Между нами, страшный человек. Руководитель из него фиговый, компания на грани, а тут вдруг Павел на днях очнулся, но потерял память. Коллектив жужжит, полно сплетен, заместителя терпеть не могут и только и разговоров: будут разводиться или он ее простит. Заместитель против Павла ни в какие ворота — и дрянь-человек, всех стравливает, а сейчас забегал, испугался. Они все хотели навестить Павла, но Вера говорит, пока нельзя. Не пускает. Любочка говорит, что-то тут не то, страшно боится за Павла, говорит: эти двое изведут его, он им не нужен. А продажи тем временем падают, в коллективе раскол.

— Кто такая Любочка?

— Это моя подружка, секретарша. Говорит, у Павла вроде была другая женщина, Любочка им гостиницу заказывала несколько раз, он брал ее в командировки. Она за Павла горой, а Веру не любит.

— Почему не любит?

— Вера высокомерная, злая, слова доброго никому не скажет.

— Она что, тоже там работает?

— Ага, работает! — саркастически сказала Анжелика. — Так это называется. Заведует рекламой, на работу ходит через день. Это для нее развлечение, каждый день в новом прикиде.

— А твоя Любочка на стороне шефа, получается? А может, и она с ним по командировкам? — захихикал Жорик.

— У тебя одно на уме! — фыркнула Анжелика. — Ты бы больше… — Она вдруг прервала себя на полуслове, открыла рот и застыла, глядя в пространство.

Воцарилось молчание.

— Эй! — Жорик пощелкал пальцами перед лицом Анжелики. — Очнись!

— Что, Анжелика? — спросил Монах.

— Я вспомнила! — потрясенно выдохнула Анжелика. — Любочка рассказывала, что сестра Веры сидит в дурдоме за убийство! Она была у них шарахнутая на всю голову, наркоманка, сбегала из дома, крала, а потом убила своего дружка в каком-то притоне. Это она?

— Это «она» кто? — не понял Жорик. — О чем ты, Ан-желка?

— Точно, она, — сказал Монах. — Анжелика, тебе детективом работать, у тебя нос как у… э-э-э… как в том мультике, Олежка, не помнишь?

— В мультике «а нюх как у соба-баки, а глаз как у орла»! А ты сказал «нос»! — завопил маленький Олежка. — Дядя Олежка, ты все перепутал!

— Старый стал, — вздохнул Монах. — Молодец, Олежка. Смена растет.

— Так это она мать ищет? Из дурки?

— Нет, Вера забрала ее домой, временно. Она вышла на Эрика и попросила найти мать, а Эрик попросил нас. Они когда-то дружили.

— Чего-то я не понял, — сказал Жорик. — Муж после аварии чуть не год в коме, не ждали, что выживет, а он пришел в себя, но ни хрена не помнит; сестра-псих, убившая дружка, дома на побывке; а у этой Веры борзый любовник, который всюду лезет, и компания идет на дно… И вся эта лажа одномоментно? Турецкое мыло отдыхает, — покрутил головой Жорик. — Чего-то здесь не то, ребята! Не бывает так, не надо нас дурить. Да еще и сбежавшая невесть когда мамаша свалилась на голову.

— Еще как бывает! — фыркнула Анжелика. — Ты просто ничего, кроме своей политики, в упор не видишь, а я…

— А ты все мыло наизусть знаешь. Кто бы сомневался.

— Что ты имеешь в виду, Жорик? — спросил Монах. — В каком месте ты почувствовал дуреж?

— Это система, Олежка. Понимаешь, система! Мережко бросил жену и ребенка, молодая жена бросила его и ребенка, потом ребенок вырос и убил человека, а вторая дочка изменила мужу, а он попал в аварию и потерял память. По теории вероятностей не может быть такого количества эвентов, таких… как бы это выразиться…

— С отрицательным знаком, — подсказал Монах.

— Именно! С отрицательным знаком! Не может, и точка. По теории вероятностей.

— Ты там знаешь! — фыркнула Анжелика. — Каких еще… эвентов?

— «Событие» по-английски, компьютерный термин такой, — объяснил Монах. — Жорик имеет в виду, что события громоздятся как в виртуальном мире, в смысле, много и непредсказуемы. И не к добру.

— Да уж, — фыркнула Анжелика. — Что не к добру, то не к добру.

— Система! — повторил Жорик, поднимая указательный палец.

— Система… — повторил Монах, приглядываясь к Жорику. Тот раскраснелся после пива, размахивал зажатой в руке вилкой с котлетой и с удовольствием рассуждал. — И что из этого следует?

— А то, что надо решать в целом! — выкрикнул Жорик. — Система, причем с отрицательным знаком. Обычно плюс-минус, пятьдесят на пятьдесят, и так всю дорогу, а тут один сплошной минус. Минус-минус. Возьми нас с Анжелкой: поцапались — помирились, опять поцапались — опять помирились… понятно? Надо найти место, где случился перегиб, точка начала отрицательного отсчета и невозврата, так сказать, эта… бифуркация! После чего все пошло вразнос, понимаешь? А теперь все убыстряется, и сила притяжения возрастает, закон физики. Ты же физик, должен понимать. Это же элементарно!

Монах и Анжелика переглянулись. Жорик был прекрасным автомехаником, а еще любил поговорить на разные философские темы под выпивку, ну, там, об эволюции человека, которой, оказывается, нет вовсе и ученые ошибаются, о параллельных мирах и непознанных закономерностях. Он горячился, речь его становилась сбивчивой; Анжелика только глаза закатывала и качала головой.

— Ну и в каком месте, по-твоему, система дала сбой? — спросил Монах.

— Господи, да что тут долго думать! — воскликнула Анжелика, подкладывая мужу очередную котлету. — Когда старый Мережко бросил жену, тогда и дала.

— Ага! Значит, если ему семейная жизнь вот так, — Жорик резанул ребром ладони по горлу, — так что, сиди и терпи?

— Сиди и терпи, — сказала Анжелика, — а то система пойдет вразнос. Сам сказал.

Монах ухмыльнулся.

— Ты, Олежка, раз уж ввязался, будь осторожнее, смотри в оба, тут все не так, как на самом деле, понял? И энтропия нарастает с каждым днем, с каждой минутой, помяни мое слово! И Эрик, и эта его подруга… неспроста, от таких не знаешь, чего ждать, в смысле, прекрасно знаешь. Береги себя, Олежка. Давай за тебя!

Монах кивнул — буду осторожнее и потянулся за бутылкой. Разлил и сказал:

— Как же я вас люблю, ребята!

Голос его дрогнул, в глазах защипало, и Монах, внутренне вздыхая, подумал, что стареет, разнюнился, сентиментальным стал, отяжелел, оброс недвижимостью — вот и поход отложил, сам себе не признаваясь, что сделал это с радостью. Тут ему по обыкновению пришла в голову нехилая мыслишка, и он сказал:

— Чуть не забыл! Анжелика, тебе боевое задание, сделаешь?

— Сделаю! — обрадовалась Анжелика. — Что надо?

— Любопытно было бы взглянуть на действующих лиц нашей отрицательной трагедии, на Веру Мережко-Терехину, на ее мужа, на друга… сможешь попросить у подружки фотки с корпоративов? У них должны быть. И еще, расспроси про место, где его сбили, может, твоя Любочка знает, что он там делал. Сможешь?

— Смогу. Ой, совсем забыла! У них ходят слухи, что Вера хочет продать бизнес. Только это секрет пока.

— Молодец, Анжелика, — похвалил Монах. — Незаменимый агент.

— Ага, пять звездочек, — сказал Жорик. — Ми-шесть и Моссад отдыхают. Поехали!

…Паша проснулся, как от толчка. С оторопью увидел облитый белесым луннм светом силуэт — Татка сидела на его кровати, поджав коленки, упираясь в них подбородком. Комната, казалось, светилась, наполненная лунным светом; на полу лежал черный кривоватый крест — тень оконной рамы; в воздухе было разлито благоухание персидской сирени.

— Проснулся? — спросила Татка, повернув голову. — Не хотела тебя будить.

— Привет! Я рад, что ты пришла.

— Опять что-то снилось?

— Опять.

— Ты звал кого-то, я не разобрала… Вику, кажется.

— Не помню…

— Ты теперь живешь в двух параллельных мирах, в одном наяву, в другом во сне. Ты только не перепутай, следи за базаром, а то тебя мигом в психушку свинтят. Эти могут запросто, дорожка протоптана.

Паша рассмеялся:

— Спасибо, постараюсь.

— Моя мама тоже Вика. Виктория. Тебе отдали компьютер?

— Отдали. Я же не в тюрьме.

— Это хорошо. А пароли?

— Тоже отдали, они были записаны в блокноте, там никаких тайн не было. Тебе что, нужен компьютер?

— Нужен.

— Хочешь в игры поиграть?

— Нет, я хочу найти маму. Понимаешь, если мы встретимся, она заберет меня отсюда, если надо, станет опекуном. Она, а не твоя… Ненавижу!

— Ну-ну, по-моему, она нормальный человек.

— Ага, нормальный. Ты ее совсем не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь. Ты у нас новорожденный.

— Тут ты права. Вот и расскажи.

— Я тоже почти ничего не знаю, так, ошметки какие-то. Я помню, каким ты был, когда вы начали встречаться… Она привела тебя познакомить с тетей Тамарой, ты пришел с цветами и конфетами. Я подглядывала… меня, конечно, не позвали, и думала, что ей повезло, этой выдре. Ты был такой… — Татка судорожно вздохнула и прижала руки к груди.

— Какой же? — поддразнил он.

— Красивый! Здоровый, накачанный, улыбка офигенная. Когда уходил, заметил меня, остановился и говоришь: «Привет! Ты кто?» Верка сразу вылезла, что я ее сестра, улыбалась, а сама, если бы могла, сожрала бы!

— Ты ничего не преувеличиваешь?

— Ладно, не веришь — не надо. А ты не помнишь, как ты меня провожал домой? Мы случайно столкнулись на улице, я сачковала урок, и ты мне долго и нудно рассказывал, что нужно учиться, а то ничего в жизни не добьюсь, останусь неучем, буду полы мыть.

— Правильно говорил.

— Правильно. А я смотрела на тебя, глаз не могла отвести и ничего не слышала. Думала, ну и зануда! А потом ты купил мне мороженого, как малолетке. Зеленого цвета.

— Ты что, была влюблена в меня? — улыбнулся мужчина.

— Ой, вот только не надо! — Татка фыркнула.

Он взял ее руку. Она руки не отняла. Они держались за руки. Она сидела, он полулежал, опираясь на подушки. Лица их в лунном свете были пепельно-голубыми. Потом Татка высвободила руку…

Паша повернулся и вскрикнул.

— Что? — испугалась Татка. — Больно?

— В порядке, неудачно повернулся. Ты не могла бы поправить мне подушку?

Татка нагнулась над ним, чувствуя, как колотится сердце. Приподняла его за плечи, задержала дыхание, вдохнув его запах. Резко отпрянула…

— Спасибо. Сразу стало легче.

Пауза затягивалась. Напряжение словно повисло в воздухе, и он стал вязким и густым. Лунный свет сменился полутьмой — луна заскочила за облако и превратилась в кораблик с растопыренными парусами, обведенными серебряным ободком. Он был невесом и радостен, этот праздничный серебряный кораблик, медленно устремившийся к счастливым берегам. Зачарованные, они молча смотрели, задрав головы.

Наконец Татка спросила: «Можно взять твой комп? Проверю почту», — и магия закончилась…

Полдень. Ни ветерка, ни движения. Природа, разморенная от обильного солнца, дремала. Лениво жужжали пчелы и жуки, благоухали травы и разогретая земля, в небе ни облачка, одна сияющая глубокая синева. Воздух был густ и сладок до слез.

Монах лежал на траве, щурясь на солнце, расстегнув до пупа рубаху, сняв кроссовки и носки, задрав ногу на ногу; грыз стебелек. Загорал. Рядом расположился Добродеев, готовил чай: раскладывал бутерброды и доставал чашки.

— Лео, проникся ли ты этим щедрым великолепием? — начал Монах, которого тянуло в лирику. — Ее хватает на всех, места под солнцем много…

— Кого хватает? — рассеянно спросил Добродеев.

— Природы, извини за пошлость. Природы хватает. Затюканной, изгаженной, убитой и тем не менее фантастически щедрой! Божественный день, благолепие, разнотравье… пахнет как в раю. И все это, заметь, там, где не ступала нога хомо сапиенса. Она самодостаточна, мы ей не нужны.

— Чай будешь? — спросил Добродеев.

— Буду. Посмотри вокруг! Бескрайние луга… видишь марево? Это сгусток энергии земли и солнца, если прислушаться, слышен звон натянутой тетивы…

— Держи! — Добродеев протянул Монаху чашку. — Здесь где-то ангар летающих тарелок, их часто видят. В трех кэмэ Ладанка, помнишь?

— А гора с пещерами, где падают в обморок, тоже тут? — Монах уселся. Принял от Добродеева чашку с горячим чаем, подул. — Горячий чай в жаркий день… извращение, ты не находишь?

— Не хочешь, не пей, — обиделся Добродеев. — Гора недалеко. Можем заглянуть, раз уж мы здесь.

— Сначала осмотримся по аварии. Если верить Любочке, ее начальник попал в аварию именно здесь.

— Здесь.

— Машина исчезла, а его, сбитого или избитого, подобрал неизвестный добрый самаритянин и доставил в районную больницу, где его спустя несколько дней обнаружила семья. Что он здесь делал, Любочка не знает. По ее словам, у Павла была женщина на стороне, возможно, это причина его появления здесь.

— А приложил его обманутый муж, — предположил Добродеев.

— Как версия. Значит ли это, что таинственная женщина живет в Ладанке?

— Ну-у… — протянул Добродеев, разморенный зноем и горячим чаем. Говорить ему было лень, а хотелось вздремнуть.

— У тебя тут есть знакомые?

— Есть. Я собирал материал про здешние аномальные явления. Местный краевед и летописец, бывший учитель, Яков Михайлович… дед Яша. Кстати! — хлопнул себя ладонью по лбу Добродеев. — Помнишь ведьму Саломею Филипповну?[5] У нее тут дом… Не столько дом, сколько халупа, она тут все лето с внучком, магистром оккультных наук. — Добродеев хихикнул. — Я писал про него…

— Помню, как не помнить. Она-то нам и нужна! — обрадовался Монах. — Вот кто в курсе всех местных сплетен. Подъем, Лео! Труба зовет!

…Ладанка оказалась небольшим поселком чуть в стороне от дороги. Аккуратные домики, пустынные улицы, спящие в лопухах собаки, разноцветные ленивые куры с раскрытыми от жары клювами. Согбенные фигуры, копающиеся в огородах. Курящиеся там и здесь дымовые столбы, ностальгический запах костра. Зной здесь ощущался еще сильнее по причине отсутствия малейшего движения воздуха.

— Здесь когда-то стоял студенческий лагерь. — Добродеев вздохнул. — Я был несколько раз. Сидишь с девочкой, бывало, под звездами, туман поднимается, целуешься до… — Добродеев запнулся.

— До умопомрачения, — подсказал Монах.

— Именно! Ночь, луна, а в тебе каждый нерв играет, драйв сумасшедший… — Он снова вздохнул. — А что теперь? Толстый человек средних лет и сомнительной внешности, Карлсон с крыши, дешевый журналюга из «Старой лошади», как ты выразился. Эх, жизнь моя, иль ты приснилась мне?

— Надеюсь, вопрос риторический, — сказал Монах. — Хватит распускать нюни, Лео. Мы напали на след…

— Христофорыч, какой след? Я вообще не понимаю, что мы здесь делаем. Каким боком к поискам матери подруги Эрика какая-то авария?

— Ты прав, Лео. Но только на первый взгляд. Мой друг детства Жорик сказал, что концентрация эвентов со знаком минус в отдельно взятой семье Мережко зашкаливает, а потому одно цепляет другое, что есть однозначно подозрительно. Он подвел под это целую философскую базу, не буду утомлять тебя деталями, даю тезисно, так сказать.

— Ты хочешь сказать, что исчезновение матери этой барышни связано с аварией Павла Терехина? — недоуменно спросил Добродеев.

— Не буквально, я думаю. То есть я вообще ничего не думаю, это все Жорик. Но что-то в этом есть, согласись.

— Жорик? Философская база? — фыркнул Добродеев.

— Я понимаю твой скепсис, Лео, но при расследовании преступления всяко лыко в строку, даже самое дурацкое. Помнишь патера Брауна? То-то. Классика. Кроме того, многих гениев в детстве считали идиотами. Эдисона, например, или Эйнштейна.

— Это не значит, что всякий идиот гений, — заметил Добродеев.

— Не могу с тобой не согласиться. Адрес ведьмы помнишь? Тогда вперед.

…Жилище ведьмы Саломеи Филипповны находилось на отшибе Ладанки, как и принято месту проживания всякой уважающей себя ведьмы. Его заслоняли от дороги высокие мрачные сосны. Друзья вошли через незапертую калитку во двор; навстречу им бросился большой пушистый пес с разноцветными глазами: правый был голубым, левый — карим. Он прыгал вокруг, припадал на передние лапы, скалил зубы, но не лаял. Они замерли.

— Ты же волхв, — прошептал Добродеев. — Укроти животное!

— Скажи это ему, — прошептал в ответ Монах. — Ладно, попробую. — Он вытянул руку, откашлялся и приказал: — Сидеть!

Пес подпрыгнул и радостно облизал Монаху руку.

— Умница, — сказал Монах. — Хорошая собачка. А теперь сидеть!

Пес снова подпрыгнул и уперся лапами Монаху в грудь, жарко дыша ему в лицо.

— По-моему, ты ему понравился, — сказал Добродеев.

Они вздрогнули, заслышав громкий бас Саломеи Филипповны:

— А кто это к нам пожаловал? Глазам своим не верю!

Господа Монахов и Добродеев собственными персонами. Херес, сидеть!

Она стояла на крыльце, громадная, широкоплечая, с пышной гривой черно-седых волос, и, приложив ладонь домиком ко лбу, рассматривала непрошеных гостей. Пес тут же оставил Монаха в покое и уселся на траву.

— Саломея Филипповна, дорогая, извините за вторжение, — произнес Добродеев светским тоном. — Мы тут случайно, проезжали мимо, так сказать…

— Добрый день вам, Саломея Филипповна! — Монах в свою очередь низко, по-извозчичьи, поклонился и повел рукой чуть не до земли; распрямился, огладил бороду.

— Заходите, господа! — приказала Саломея Филипповна. — Прошу в дом.

…Дом! Громко сказано. Они сидели в полутемной горнице с кривыми полами, голубоватыми от свежей побелки стенами и потолком. Единственное оконце было закрыто буйно цветущей геранью. Пахло тут сухой травой и слегка сыростью, и было прохладно.

— Собаку зовут Херес? — спросил Монах. — Интересная кличка. Кто придумал?

— Он сам сказал. Приблудился год назад, мы и оставили.

— Сам? — удивился Добродеев.

— Никитка пытался угадать кличку, перепробовали из Интернета весь алфавит, вроде отзывался на «Хедер», «Харитон», «Харон» и всякие другие в том же духе. Ну я и предложила «Херес», ассоциации приятные.

— Хорошая собака, добрая. Глаза разные или мне показалось?

— Не показалось, глаза разные. Собака хорошая. Как насчет чайку с травками? Или чего покрепче?

— И не лает, — сказал Монах.

— Голосовые связки удалены, потому и не лает.

— Господи, зачем? — воскликнул Добродеев.

— Зачем… чтобы не беспокоил, может, при больном сидел. Не знаю. Так что, чайку или покрепче?

— Мне чайку, — сказал Добродеев. — Покрепче не могу, за рулем.

— А мне покрепче, — сказал Монах. — Запомнил я вашу настойку, Саломея Филипповна, уникальная настойка. С удовольствием приму.

— Ну-с, так в чем дело? — спросила Саломея Филипповна. — С чем пожаловали в Ладанку? Насчет «случайно» не верю. Неужели за тарелками? Народ как с ума сошел, едут табунами после статьи некоего Лео Глюка о пришельцах в Ладанке.

Добродеев поперхнулся чаем и закашлялся. Монах ухмыльнулся и спросил:

— Так они есть или нету?

— Не знаю, не видела.

— А пещеры, где падают в обморок?

— Пещеры есть, спелеологи оттуда не вылазят, насчет обмороков не знаю, не слышала. Еще?

— А каменные бабы хоть есть?

— Бабы есть.

— Скифские?

— Никто точно не знает. То ли скифские, то ли сарматские, то ли еще какие, тут этих племен пробежало немерено.

— Понятно. А дело вот какое, Саломея Филипповна. В августе прошлого года тут где-то подобрали сбитого машиной человека и доставили в районную больницу — Монах взял быка за рога. — Добрый самаритянин сразу уехал, в смысле сбежал, а жертву через несколько дней нашла семья и перевезла в частную клинику. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Слышала. А что надо?

— Понимаете, непонятно, как он попал сюда. Непонятно, что ему здесь понадобилось и куда делась его машина — она пропала одновременно с ним. Фамилия его Терехин. Павел Терехин. Он исчез, жена Вера объявила его в розыск и по счастливой случайности нашла. Ходят слухи, что у него была подруга, и мы подумали…

— Вы подумали, что она отсюда, — перебила Саломея Филипповна. — Вряд ли, у нас все на виду, и народ больше в возрасте, молодые давно в городе. Не там искать надо.

— А где?

— Во всех детективах говорят: во-первых, ищите женщину, а во-вторых, присмотритесь к семье. Что у них за отношения были, что люди говорят. Дети есть?

— Детей нет. А насчет «ищите женщину», так их особо искать и не надо, они всюду, тут вопрос, кого выбрать. Жена, секретарша, сестра жены, тайная любовница или любовницы, коллеги по работе.

— И у них есть мужья, — подхватила Саломея Филипповна. — Ревность — страшная сила, господа. И главное, не усложняйте — причины преступлений, как правило, банальны до оскомины и скучны, как бурчание в голодном желудке. Мотивов раз-два и обчелся, и все они древни как мир. Чувство или деньги. Извращенцев во внимание не принимаем, как я понимаю.

— А давайте за чувство! — сказал Монах. — Что мы без чувств!

Они чокнулись и выпили. Монах крякнул. Добродеев пил чай и завидовал Монаху, который на пару с Саломеей Филипповной принимал настойку на травках.

— Так кого же вы ищете, господа, любовницу или преступника? И кто вас нанял? Жена?

Монах и Добродеев переглянулись.

— Никто, — сказал Монах. — Поиски смысла в Ладанке — боковая ветвь, побочный эффект, так сказать, а наняли нас найти женщину.

Саломея Филипповна расхохоталась.

— Все-таки женщину!

— Женщину, которая ушла из дома двадцать лет назад, и с тех пор о ней ни слуху ни духу.

— А чего ж раньше-то не искали?

— Искали, но безуспешно. Теперь решили снова, по второму заходу, так сказать.

— А каким боком к ней Павел Терехин? Это ее сын?

— Нет, он к ней вообще не имеет отношения.

— Может, расскажете?

— Одна девушка попросила нас найти мать…

— Которая сбежала двадцать лет назад, — уточнила Саломея Филипповна.

— Да. Девушка семь лет просидела в психушке за убийство своего бойфренда…

— Семья Мережко! — воскликнула Саломея Филипповна. — Помню, как же, весь город гудел. Вы хотите сказать, что она уже на свободе?

— Ее зовут Татьяна. Это она попросила нас найти мать. Не совсем на свободе. Или, скорее, временно. В данный момент она под домашним арестом. Ее сводная сестра Вера забрала ее из лечебницы, она теперь живет с ней. Павел Терехин пролежал в коме около девяти месяцев и только сейчас пришел в себя, но оказалось, что потерял память. Теперь в доме находятся Вера, ее ненормальная сводная сестра-убийца и муж, потерявший память.

— Однако, — уронила Саломея Филипповна. — А как поиски пропавшей женщины?

— Поиски идут. Чтобы их ускорить, надо бы поговорить с Татьяной. Ей было четыре года, когда мать их бросила, но поскольку она под домашним арестом, то сами понимаете.

— Не вижу проблемы, поговорите с Верой.

— Сестры, мягко говоря, друг дружку недолюбливают, и поиск ведется втайне от Веры. Отец Веры двадцать пять лет назад ушел из семьи к матери Татьяны, а после ее исчезновения вернулся к старой семье. Очень странное решение, по-моему, этим он испоганил жизнь всем. И теперь Татьяна хочет найти мать, чтобы вырваться из заботливых лап сестры, которая, кстати, ее опекун. Это вкратце. А Терехин… видите ли, мой друг детства Жорик считает, что все вышеперечисленные события могут быть связаны между собой, не спрашивайте, каким боком, тут нужно знать Жорика. Поэтому мы здесь. Тем более летающие тарелки, тем более прекрасный день. И вас повидали. Праздник!

— Интересная у вас жизнь, господа. А вы уверены, что женщина жива? Бросить ребенка — это, знаете ли…

— Не уверены. А с другой стороны, она работала гимнасткой в цирке, привыкла к кочевой жизни, по слухам, была у нее несчастная любовь, а потом сбежавший любовник вернулся, все вспыхнуло с новой силой. Вы сами сказали: чувство и деньги. Она выбрала чувство. Посмотрим.

— Держите меня в курсе, господа. А вообще, в каждой семье, даже нормальной на вид, здоровенный скелет в шкафу.

Они помолчали.

— А где Никита? — вспомнил Добродеев.

— На пасеке у Яши, пошел по майский мед. Он там все лето, с племянником. Странная личность этот племянник, между нами, отшельник и все время молчит, но безобидный. Яша говорит, контуженый, был в горячей точке, теперь порченый. К ним из города ездят, мед знатный, отбою нет. Да и сам развозит по клиентам. Можете наведаться. Как выехать из Ладанки, взять вправо и так вверх до самой пасеки, не промажете.

— Я знаю, был у него, — сказал Добродеев.

— Кстати, там и пещера есть, Лео Глюк может сунуть нос.

Монах рассмеялся. Добродеев подумал и тоже рассмеялся.

…Она вышла за ворота проводить их. Безголосый Херес прыгал вокруг, улыбался, показывая здоровенные желтые клыки. Один глаз у него светился сапфиром, другой — дымчатым топазом…

…Пасеку они увидели сразу — пара десятков пчелиных домиков и двое мужчин в соломенных шляпах, занятых делом. В конце участка приютилась развалюха под соломенной крышей, на крыльце сидел тощий черноволосый мужчина лет сорока. Это был Никита, внук Саломеи Филипповны и президент эзотерического клуба «Руна», о котором Лео Глюк в свое время дал обширный материал в «Лошади». Двое около ульев были дед Яша и его племянник Андрей, хмуроватый мужчина средних лет. Дед Яша обрадовался журналисту как родному. Андрей сдержанно кивнул. Был это крупный широкоплечий человек, на его загорелом дочерна лице выделялись яркие серые глаза.

…Когда они уезжали, нагруженные банками с майским медом, Монах вдруг сказал:

— Леша, проверь почту!

Им повезло. Их ждало письмо от Татьяны, пересланное Эриком. Она сообщала, что появилась возможность нормально пообщаться, и спрашивала, что уже удалось выяснить.

— Напиши, что необходима личная встреча. Пусть Эрик объяснит, кто я, и даст адрес сайта, пусть посмотрит. В любое время, в любом месте. Похоже, лед тронулся, господа… кто?

— Присяжные заседатели, — сказал Добродеев.

— Именно! Господа присяжные заседатели.

Паша сидел на скамейке в саду. «Смотрящая» Лена заботливо подоткнула плед, сказала, что становится прохладно и темнеет, и предложила вернуться в дом. Он отказался. Она ему не нравилась. Почему? Он не знал. Услужливая, заботливая, мягкая, с бесшумной походкой… казалось бы, лучшей сиделки и желать нечего, но вот поди ж ты… Он вздрагивал, когда она возникала ниоткуда, протягивала поднос с таблеткой и стаканом воды. Стояла над душой, пока он не проглатывал таблетку и не запивал водой, после чего так же бесшумно уходила. Паша не мог избавиться от мысли, что она подглядывает и подсматривает, эта тихоня с опущенными глазами, бессловесная, со своей скользящей походкой. Иногда они сталкивались взглядами, совершенно случайно, и она тут же отводила глаза, а он ежился… отчего? Он не знал. Однажды он представил себе змею, бесшумно подползающую к птице в траве, и уже не мог избавиться от картинки, понимая, что фантазия его скорее всего просто глупа — в Лене не было ничего угрожающего. Но все чаще у него появлялась мысль о тюрьме… возможно, после общения с Таткой. Он часто думал о ней. Мысли вызывали беспокойство и тоску, причину которых объяснить он не мог. Трагичная судьба, полная неопределенность, предчувствие беспросветного будущего. Сходство их судеб? Сходство? О каком сходстве речь? Татка — человек с тяжелыми психическими отклонениями, убийца, семь лет просидевшая в психушке, резавшая вены… Потом ему показалось, он понял, в чем сходство. Зависимость и беззащитность! Вот оно! Они вполне зависимы от воли других и вполне беззащитны. За них решают другие, а значит, они не люди в полном смысле слова. А кто? Кто они? Психопатка, которую не сегодня завтра снова запрут в клетку, и он, человек никто… Их нет. Их стерли из жизни, теперь там пустое пятно. Если они исчезнут, никто никогда их не хватится. Татка закончит в психушке, он — в своем доме, в комнате с креслом на колесах в углу. Свой дом? Не помнит он этого дома! Он не помнит ни Татки, ни жены, ни друга. Пустота. И выхода нет. В отчаянии он гнал от себя эти мысли, он повторял как заклинание, что обязательно вспомнит, а не вспомнит, то восстановит свое прошлое, построит новую жизнь, он не стал идиотом, голова работает. А Татка… в конце концов, у каждого своя судьба, ничего не попишешь. Помочь ей он не в силах. Во всяком случае, сейчас. Мысли эти были подлыми, он корчился от стыда, но все яснее понимал, что от него ничего не зависит. Ему было страшно, особенно в долгие ночные часы без сна. Сны! Татка сказала, параллельная реальность… Паша угрюмо усмехается. Получается, вместо одной старой жизни у него две новые полужизни. Своей он не помнит, вместо своей ему подсунули картинки из чужой. Какая-то женщина… женщины, речка, зелень, пес по имени… как же его зовут? Что-то очень знакомое… Атос? Цезарь? Нет. Не вспомнить.

Он вздрогнул, заслышав шаги. На плечо ему легла чья-то рука. Татка? Но это была не Татка. Это была Вера. Он прижался губами к ее пальцам. Она присела рядом.

— Посмотри, какая луна, — сказал он.

— Большая. Тебе не холодно? Ночь свежая. Может, пойдем в дом?

— Не хочется. Забываю спросить, Лена живет с нами?

— Нет, в городе. А что?

— Мне кажется, она всегда здесь.

— Она тебе не нравится? — Вера почувствовала упрек в его словах.

— Она мне никак. Все время молчит…

— Она боится побеспокоить тебя. По-моему, нормальная, незаметная, спокойная. Прислуга должна быть незаметной, не находишь? — В тоне Веры прорвались раздраженные нотки.

— Да бог с ней! — примирительно сказал Паша. — Прекрасная ночь! И сирень пахнет… не похоже на сирень. Сумасшедший запах.

— Это персидская, отец посадил. У меня на нее аллергия. Мы хотели отсадить подальше, но все как-то руки не доходили.

— Забываю спросить… в доме есть еще кто-то?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я видел, как Лена несла поднос с едой. Кому?

Вера молчала. Молчал и Паша. Наконец она сказала:

— Она несла еду моей сводной сестре Татке. Ты, конечно, ее не помнишь.

— Я не знал, что у тебя есть сестра.

— Ты много чего не знал… и не знаешь. Она скоро уедет.

— Она гостит у нас?

— Гостит…

— Вера, тебя что-то беспокоит?

— Ты еще скажи, что ты меня не узнаешь, что я очень изменилась! — резко бросила Вера. — Что меня беспокоит? По-твоему, все просто замечательно, так? Компания в пролете, что делать с… этой, ума не приложу! Все посыпалось, понимаешь?

— А тут еще я. Понимаю. Что с компанией?

— Я не имела в виду тебя, — сбавила тон Вера. — С компанией не очень. Володя, твой зам, бывший, не справляется. Он неплохой работник, но ему не хватает… даже не знаю! Широты, ви́дения, даже культуры. Он жлоб, понимаешь? Вечно на вторых ролях. Но считает себя мастером.

— Почему же он руководит компанией?

— Никого больше нет, не брать же чужого. А потом, кто же знал, что он слабый руководитель? Казался сильным, надувал щеки, теперь не подвинешь. Да и помогал мне много, с тобой тоже… Господи, за что мне это? И Татка свалилась…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Паша обнял ее за плечи, привлек к себе:

— Расскажи о нас… Как мы жили? Почему у нас нет детей?

— Жили нормально, как все. Ездили в Австрию кататься на лыжах, летом на море, друзья собирались… Детей нет, мы решили, что пока не нужно. Мама долго болела…

Паша прижался губами к виску Веры. Она замерла и перестала дышать. Потом легонько высвободилась; поправила волосы; передернула плечами. Сказала:

— Я замерзла, пошли в дом. Хочешь вина?

— Пошли. С удовольствием выпью. Какое?

— Портвейн, красный руби. Мы привезли несколько бутылок из Испании.

— Я его люблю?

— Ты его любишь.

— А ты?

— Я тоже. Вино для холодной ночи. Пошли. Может, кресло?

— Нет, я сам. — Паша взял костыль, с трудом поднялся. Вера обняла его за плечи, но он сказал: — Не нужно, я могу.

Они медленно пошли к дому. Хватаясь за перила, Паша поднялся на крыльцо.

…Он сидел за большим столом на кухне. Вера расставляла тарелки с закусками, бокалы. Он наблюдал.

— Ты красивая, — вдруг сказал он.

— Я устала, Паша. — Она застыла с тарелкой в руке, в глаза ему не смотрела. — Ты извини, я не уделяю тебе внимания, я понимаю. Каждый день я пытаюсь удержать бизнес, примирить волков и овец, люди ходят, жалуются, несколько сделок провалено, мы теряем заказчиков. Дядя Витя, Володя…

— Дядя Витя?

— Друг родителей, старый пень. И ведь не выгонишь! Впрочем, он не самое большое зло, хотя как человек — дрянь. Нет приличного руководителя, Володя не тянет… я говорила. Знаешь, — она присела рядом, — я все чаще думаю: может, избавиться от бизнеса, пока дают неплохие деньги? У нас хорошая репутация, связи, кредитная история. Пока есть желающие. Мне и посоветоваться не с кем… — Она запнулась.

— А я пустое место, и помощи от меня как от козла молока, — закончил Паша.

— Перестань, ты не так понял!

— Я не в обиде. Дурацкая история. Что я там делал, на той дороге? Как я вообще туда попал? Ты говорила, в сорока пяти километрах от города… и машина пропала. Следствие хоть что-то накопало?

— Ничего. Ты жив, машина исчезла, говорят, давно за пределами области, перекрашенная, с перебитыми номерами. Что ты там делал? Никто не знает. Возможно, тебя привезли из города и бросили там. Да и неважно это, поверь.

— Я не помню… Ты не представляешь, как это бесит! Пустота! Я ничего о себе не знаю, с кем дружил, что ел, что пил, даже работа… ты говорила, я работоголик, и ничего! Ни проблеска. Твоего отца я тоже не помню. И кто проделал это со мной, я тоже не помню. И за что…

— Отца ты не знал, он умер до тебя. Папа был сильным человеком, все делал по-своему. Ни с кем не считался, — со странной интонацией произнесла Вера. — Ни со мной, ни с мамой.

— Почему?

— Он бросил нас ради ничтожной циркачки, необразованной, неинтересной, некрасивой. Мама была… королевой! А он бросил. А потом вернулся с Таткой, принес в подоле, как сказала бабушка. И мама их приняла. Никто этого не понимал, а для нее семья была самым главным. Кроме того, она не думала, что он приведет Татку. Ее можно было отдать в частный пансионат, мало ли. А отец — ни в какую! Он ее обожал! Когда он умер, ей было пятнадцать. Дурные компании, пьянки, воровство… что мы пережили — не передать. Ужас! Бедная мама. А потом она убила дружка и загремела в психушку на семь лет. Застала с другой, бросилась с ножом… такие у них нравы. Была пьяная. Вопрос стоял: лечебница или тюрьма.

— Ты забрала ее домой?

— Нет, разумеется. Так получилось. Она здесь ненадолго.

— Я ее знал?

— Мы тогда уже встречались. Знал, конечно, но вряд ли обращал внимание. Она была пацанка, тебе нравились женщины постарше. Открой вино, сможешь?

— Смогу. Уж это я смогу запросто.

Он ввинтил штопор в пробку, с силой выдернул, разлил темно-красное вино в бокалы.

— За нас!

— Как тебе? — спросила Вера. — Надеюсь, уже можно. Голова не кружится?

— Крепкое. — Он отставил недопитый бокал. — Голова в порядке. Я действительно его любил?

Она кивнула с улыбкой.

— Ты спишь наверху? — спросил он вдруг. — Там наша спальня?

— Я подумала: тебе лучше на первом этаже, — сказала Вера после заминки. — С креслом на второй трудно, и, кроме того, ты любишь сидеть в саду…

— За тебя! — Он снова разлил. — Хорошее вино.

— Хорошее. Ты ешь!

Они, улыбаясь, смотрели друг на дружку…

…У двери его комнаты она сказала, уводя глаза:

— Паша, я не могу… Дай мне время.

— Я понимаю. — Он прижался губами к ее щеке и почувствовал, как она замерла. — Спокойной ночи. — С его губ сорвалось: — Запрешь меня на ключ?

Но она промолчала.

…Он лежал, глядя в окно. В комнате было светло от лунного света. На полу снова лежал черный крест оконной рамы; снова легко колыхались невесомые занавески и одуряюще благоухала персидская сирень. Ночи были похожи — что вчера, что сегодня. Луна, персидская сирень, черный крест на полу. От вина кружилась голова — слаб еще! Врач предупреждал — ни-ни…

Он закрыл глаза и почувствовал, что плывет, покачиваясь, по речке, а с берегов свешиваются травы и ветки кустов, прикасаются к лицу, щекочут. Не открывая глаз, он смахнул травинку и услышал смех. Он открыл глаза. На краю кровати сидела Татка и травинкой водила по его лицу. Он поймал ее руку.

— Почему ты здесь, а не в супружеской спальне? — спросила Татка ехидно. — После романтического ужина… — она потянула носом, — с вином тебя вернули в камеру. Рылом не вышел?

— Откуда ты знаешь?

— Наблюдала из окна, а потом из прихожей.

— Подслушивала?

— А как по-твоему? Они забыли про дверь, я и вышла. Верка такая заботливая, под ручку поддерживает, пылинки сдувает. Счастливый ты, Паша, прямо завидно. Любовь, родная душа… А как насчет исполнить супружеский долг? Послала?

— Не скажу, мала еще. — Он потянул ее к себе. — Как прошел день? Лекарства пьешь?

— Ленка, зараза, стоит над душой, пока не проглочу. Веркина шестерка.

— Надеюсь, тебя учить не надо.

— Не надо. — Она прилегла рядом, обняла, уткнулась носом ему в щеку. Он почувствовал запах ее кожи и волос. — Что тебе снилось?

— Трава и большой пес. — Он приподнялся на локте, рассматривая в полутьме ее лицо. — Я не представляю, как ты выглядишь, я ни разу не видел тебя при свете.

— Я тебя тоже. Давай включим свет?

— Не нужно, так интереснее. Ты же видела меня раньше…

— Когда это было! Я тебя не помню и не знаю. Ты чужой.

Она вдруг обняла его за шею и притянула к себе. Поцелуй их был как ожог.

— Подожди, — прошептала она. — Я сейчас!

Изогнувшись, она стянула с себя платье. Под ним ничего не было. Он провел ладонью по ее груди, ощутил затвердевшие соски, снова приник к губам.

— Соскучился? — пробормотала она сквозь поцелуй. — Я тоже… Тише, тише, тише…

Она судорожно вздохнула и, закрыв глаза, рванулась ему навстречу…

— …Спасибо! Ты… чудо!

Она прижалась к его рту, заставляя замолчать.

…Они лежали, разбросав руки и тяжело дыша, чувствуя влажными телами прохладный сквознячок из открытого окна. Ожидали второй волны…

…Потом она спросила:

— Ну как, память не вернулась?

— Почему? — удивился он.

— От встряски, говорят, возвращается. — Она рассмеялась. — Можно посмотреть почту?

…Татка выскользнула в окно на рассвете, шепнув на прощание:

— Спи! Спокойной ночи!

И он забылся тяжелым предрассветным сном…

…Они снова лежали у речки Зоряной на пестром домотканом покрывале. Покрывало было жестким и горячим от солнца, лежать на нем было одно удовольствие, оно убаюкивало. Капитан от нечего делать увязался за ними следом, и теперь торчал рядом, чесался, выкусывал блох, иногда взвизгивал, нечаянно цапнув себя зубами. От него густо несло псиной.

— Ах ты, поросенок! — сказала Ника. — Иди сюда!

Капитан неторопливо подошел. Ника схватила его за шиворот и потащила в воду. В руке у нее была розовая бутылочка с шампунем. — Сейчас мы тебя искупаем и выстираем! И ты у нас будешь писаный красавец! Первый парень на деревне! — приговаривала она, наливая из бутылочки на голову Капитана. — Да стой же ты, чучело! Тим! Помоги!

Капитан молча выдирался из Никиных рук.

— Ника, ну чего ты затеяла, — пробурчал разморенный Тим. — Тратить шампунь на этого козла.

— Тим! — взвизгнула Ника. — Держи!

Вдвоем им удалось удержать Капитана в воде.

— Капитан хороший, умный, — увещевал Тим. — Капитан любит купаться. Да скорее ты! Дурацкая затея.

Ника старательно намыливала пса. Капитан молча рвался из их рук. Тим навалился на него всем телом, чувствуя, как разъезжаются под ногами голыши. Весь в мыльной пене, Капитан напоминал болонку-переростка.

— Окунай! — скомандовала Ника. — Раз-два!

Им удалось окунуть его, но Капитан тут же вырвался из рук мучителей и выскочил на берег. С остервенением отряхнулся и возмущенно взлаял. После чего припустил прочь так, что только треск стоял и трава колыхалась.

— По-моему, он выругался, — сказал Тим.

— Неправда, он сказал спасибо!

Они захохотали так, что взлетели птицы. Взглядывали друг на друга и снова закатывались.

— Ты помнишь, какая у него была морда? — сквозь слезы выговорила Ника.

— Радостная! Его никогда еще не купали.

— Как ты думаешь, ему понравилось?

— Конечно! Он побежал хвастаться знакомым собакам.

— Он такая лапочка!

— Ника, а почему он не покусал нас? Я бы на его месте точно укусил.

— Потому что он лапочка. Или испугался. А ты злой!

— Еще какой! Сейчас укушу! Р-р-р!

Они возились в траве, хохоча, награждая друг друга тычками, кусаясь и целуясь. Тим свирепо рычал, Ника радостно визжала.

Бежала речка Зоряная, пошумливали верхушки грабов и ясеней, кто-то шуршал, пробирался в траве и пронзительно вскрикивала сойка — наверное, та самая, любопытная, что заглядывала в комнату…

— …Наталья Антоновна хорошая, — говорила Люба. По случаю визита она надела коричневое в белую крапинку платье и повязала новую голубую косынку. — Она лечит Катерину. Каждый день приходит, носит отвар. Катерина хочет умереть, говорит, уже пора, зажилась, все болит, сил нету. По паспорту ей девяносто шесть, а на самом деле больше. Только она не помнит сколько. Наталья Антоновна говорит, нельзя, говорит, надо пройти что всякому положено.

Тим хотел спросить: «А мужу сколько было положено? И кто положил?» — но воздержался. У него из головы не шли слова Любы об уморении мужа. Он шел неохотно, но Ника настояла. Он представлял себе ведьму с зельями и ядами, чуть не изуверку, с тяжелым взглядом исподлобья.

Но он ошибся — ведьмой, как он себе это представлял, здесь и не пахло. Наталья Антоновна оказалась приветливой женщиной лет примерно сорока пяти. Тим, настроившись не поддаваться чарам, рассматривал ее во все глаза — ведьмы на его жизненном пути еще не попадались. Очень светлые серые глаза, седые короткие волосы, худое лицо, красивый рот. Морщинки у глаз и уголков рта. Прямая спина, что бросалось в глаза. И еще что-то… «Порода»? — с сомнением подумал он. Он также не мог понять, красива ли она. Он привык делить женщин на красивых и уродин, и все, кому за сорок, были в его понятии глубокими старухами. Эта же выпадала из его разумения о женской внешности, он не мог оценить ее, хотя, казалось бы, что тут сложного: невидная, бесцветная, немолодая. Но… Он вспыхнул под ее внимательным взглядом, хотя не привык стесняться немолодых дам. «Старуха», — подумал он с ожесточением, понимая, что не прав, испытывая оторопь и непонятное смущение. Да и ведьмы, с его точки зрения, были другими. Должны быть другими. И голос — негромкий, несильный, очень… отчетливый…

— Наталья Антоновна, это Ника и Тимофей, — сказала Люба. — Постояльцы.

— Очень приятно, — сказала ведьма. — У вас красивые имена. А у вас, Тимофей, так просто старинное.

Она смотрела на него, улыбаясь. И он еще раз подумал, что у нее удивительно красивый рот. И покраснел, злясь на себя.

— Садитесь, ребята. Можно тут, — она повела рукой в сторону стола, врытого в землю, — а можно в хате.

Слово «хата» странно звучало из уст Натальи Антоновны.

— Я тут… пирог, — сказала Люба, ставя на стол тарелку, покрытую тряпицей. — С вишней.

— Давайте здесь, — сказала Ника. Она с любопытством оглядывалась. Беленый глинобитный дом, чистое подворье, вдоль стен цветы — пышные бархатцы, от ярко-желтого до бархатного чуть не черного, мята, майоры, а по углам столбы мальв с розовыми, белыми и красными цветками. Весь двор в темно-зеленой траве, неровная дорожка до калитки, по бокам два здоровенных подсолнуха свесили головы. — У вас тут как в музее! Или на картине! — выпалила она. — И такое все… такое… большое! И мальвы как деревья! Знаете, музей народной архитектуры?

Наталья Антоновна рассмеялась.

— Спасибо. И правда — живем как в музее.

Тим не понял, что она имела в виду.

Они уселись за стол. Наталья Антоновна и Люба ушли в дом. Ника дернулась было за ними, но хозяйка остановила ее:

— Мы сами. Вы — гости! Отдыхайте.

— Классная тетка! — восторженно прошептала Ника. — Не простая.

— Конечно, не простая — ведьма. И мужа порешила, — шепотом отвечал Тим.

— Уморила. И красивая.

— Не один фиг? Сжила со свету. Нашла красавицу! Не выдумывай. Старая, бесцветная, никакая.

— Ничего ты не понимаешь в женщинах. У нее нет возраста, она вне времени. Здесь такое место, где останавливается время, помнишь? Ей, может, сто лет. И Катерине по паспорту девяносто, а на самом деле сто пятьдесят или все двести. — Ника говорила возбужденным шепотом, щеки заалели, глаза сияли причастием к тайне. — И что-то колдовское… в этой зелени, в цветах. Прямо джунгли! И гора… Ну, скажи, что она красивая! Ну!

— Ладно. Красивая, — снисходительно сказал Тим. — Если хочешь…

…Они не заметили, как упала ночь. Стол был деревенский. Много зелени, вареная молодая картошка, посыпанная укропом, жаркое из курицы и вареники с творогом под сметаной и медом. И вино — яблочный квас на меду.

Тим пару раз толкнул локтем Нику, потом пробормотал:

— И куда в тебя только влазит? А еще пирог! И вина тебе не надо бы…

Ника притворно смутилась.

— Это не вино, это сок, не страшно. Вы ешьте, ешьте, — говорила Наталья Антоновна. — У вас в городе такого нет, здесь родит земля сама, по доброй воле.

— А вы не скучаете по городу? — спросила Ника.

Наталья Антоновна ответила не сразу. Вообще говорила она неторопливо, словно подбирала слова или раздумывала над вопросом. И от этого все, что она говорила, каждое слово казалось весомым.

— Сначала скучала. Я никогда не жила в деревне — мне и воды из колодца достать было непросто, и огород… Раньше сюда заходил автобус, свет был. А потом кооператив распался, и тогда…

— …время остановилось! — ляпнула Ника.

— Верно, — засмеялась Наталья Антоновна. — Время здесь стоит, но времена года пока есть. Зима здесь хорошая. Зимой даже Миша не появляется, снега по самую крышу.

— А вы правда врач?

— Да. Была.

— А правда, что травы лучше лекарств?

Наталья Антоновна задумалась. Потом сказала:

— Не знаю, что и сказать. Есть такое слово — уместность. Травы уместны здесь, а лекарства — в городе. Травы — это особый уклад, ритм, метафизика, если хотите. Особое настроение. Вам в городе все надо сию минуту, вы нетерпеливы, а здесь — неторопливость и покой. Близость земли. Понимаете?

— У нас все увлекаются травами! Говорят, помогают.

— Увлекаются, да. Возможно, помогают. Верить надо.

— В Бога?

Наталья Антоновна улыбнулась, пожала плечами, кивнула. Потом спросила:

— А вы как, привыкли у нас?

— Тут просто чудо! — Ника взмахнула руками. — Все, все — и речка, и гора, и… все! Ой, я, наверное, пьяная от вашего вина. Такое хмельное! Вы сказали, сок, а это настоящее вино! А чем это пахнет? Травой или цветами? — Она потянула носом. — Похоже на петрушку!

Наталья Антоновна и Люба переглянулись.

— Так это же любисток! — воскликнула Люба.

— Знаю! — закричала Ника. — Читала. А где он? Никогда не видела, только на картинке. Сейчас, я сама! — Она вскочила из-за стола, побежала по двору, принюхиваясь.

— Ты прямо как Капитан, — сказал Тим.

— Вот! — Ника стояла у темно-зеленых зарослей в углу двора. — Вот! — Она сорвала разлапистый сочный лист, растерла в руках, прижала к лицу. — Ох! С ума сойти! Тим, понюхай! — Подбежав, она сунула лист под нос Тиму. Тот отшатнулся — запах был резкий, тяжелый, неприятный.

— Это с непривычки, — сказала Люба. — Как же без любистока… Волосы полоскать, и на пол…

— На пол? А можно нарвать?

— Можно, — сказала Наталья Антоновна.

— От клопов? — пошутил Тим, но никто, кажется, не услышал…

…Тим лежал без сна. Давно спала Ника — лицом в подушку, разбросавшись руками и ногами, смяв простыню. Было душно. Одуряюще пах любисток, который Ника набросала на пол. Тиму казалось, он задыхается. Он осторожно встал. Вздрогнул, ощутив под ногами влажные холодные листья.

Двор был залит ртутным лунным светом. Отчетливо был виден каждый лист, сруб колодца, стол с забытым кувшином. Все было как днем, только цвет переменился — все было пепельно-синим, неподвижным, замершим. Громадная луна сияла ослепительно, пятна на ней отчетливо складывались в фигуру женщины: Тим видел ее грудь, руки, прижатые к выпуклому животу, и голову, большую от намотанного платка, с рожками-краями, завязанными на макушке.

Бездумно пошел он со двора. По тропинке к горе. Плеск речки был единственным звуком, что нарушал тишину. Под деревьями было темно. На тропинке светлые пятна перемежались с глубокой чернотой.

На речке кто-то был. Тим застыл как вкопанный. Спиной к нему, обнаженная, стояла женщина. У ног белела сброшенная одежда. Подняв руки, она закалывала волосы. Вдруг она замерла, потом слегка повернула голову, прислушиваясь. Тим затаил дыхание. Это была Люба. Ослепительный сияющий столб… Он жадно рассматривал ее. Тяжеловатая, тонкая посередине, прочно стоящая на песке сильными босыми ногами…

Она бесшумно шагнула в воду. Он, не соображая, почти теряя сознание, шагнул следом. Вода подтолкнула его вперед. Он не видел ее лица, оно было в тени. Он протянул руки, наткнулся на ее плечи, грудь. Рванул к себе, стискивая так, что она вскрикнула. Губы у нее были холодные. Ему казалось, она обнимает его за шею, но… возможно, это ему только казалось. Он прижимал ее к себе, как добычу, намеренно причиняя боль. Рыбак и русалка, хищник и жертва… Вода бурлила, обтекая их — он мельком отметил взглядом белые рваные клочки пены. Повернулся спиной к течению в поисках опоры и потянул ее на себя. Она невесомо придвинулась, холодная и скользкая…

…Кажется, он закричал. Его вопль рванулся к вершине Детинца.

…Он оторвался от нее, когда стало светать. Ночь истаяла. За все время они не произнесли ни слова. Губы горели, он терся лицом о ее лицо, мял руками соски, разбрасывал коленями колени. Она отвечала с готовностью, только смеялась тонко и мелко, едва слышно…

Наконец она оттолкнула его мягко, поднялась, потянула из-под него свою одежду. Он и не заметил, что они лежали на ее платье. Оделась и, не взглянув, ушла.

А Тим остался. Перевернулся на живот, раскинул руки и пробормотал:

— Да что же это такое, господи! Да что же это!

Ему хотелось плакать. Ныло тело, горели губы, пальцы ощущали ее кожу. Он был один на свете, один в природе — страшное одиночество вдруг навалилось. Одиночество и тоска. Казалось, что-то кончилось…

Она забыла свой платок, и он уткнулся в него носом. Белый платок пах травой… Знакомый тяжелый запах, на грани добра и зла. Любисток! Все на грани добра и зла. Попробуй рассуди…

…Ника еще спала. Он осторожно прилег рядом и провалился в глубокий сон, как в омут.

Любин платок он положил к ней на порог, оглянувшись украдкой.

— … Люба сегодня с Катериной, — сообщила Ника. — Сказала, отходит, надо посидеть.

Тим полыхнул румянцем, но Ника этого не заметила. Накрывая на стол, она болтала. Тим подумал, что Люба просто удрала.

— Знаешь, у них тут новые не приживаются. Сначала восторги, ахи, охи, все нравится, скупили чуть ли не все дома, а потом не выдерживают. Телевизора не хватает, того, сего, света, Интернета. Кстати, ты обещал посмотреть движок. А Наталья Антоновна мне понравилась. Она добрая.

— Добрая?

— Добрая. Она так смотрит… как будто видит тебя насквозь и жалеет. Понимаешь, жалеет, будто все про тебя знает, и потому жалеет.

— Не заметил. — Тим отделывался короткими фразами. Ему хотелось остаться одному и… и… вспомнить! Все, каждую мелочь, деталь, звук, еще раз пережить… все. Наваждение.

— Как ты думаешь, она настоящая ведьма?

Он вздрогнул:

— Кто?

— Наталья Антоновна! Ты меня совсем не слушаешь.

— Слушаю. У тебя мысли так и скачут. Вряд ли. Травница. Да и то…

— Что?

— Она же ясно сказала, что травы не помогают.

— Она не говорила, что травы не помогают. Как же не помогают, если помогают.

— Надо верить… чтобы помогали.

— В кого? В Бога?

— Не знаю.

— Ты что, не выспался? — Ника наконец обратила внимание на его нежелание разговаривать.

Тим только хмыкнул. Он вдруг почувствовал, как сквозь вину, стыд, остолбенение и непонимание того, что произошло, пробиваются сильно и мощно радость и ожидание. Ожидание! Он посмотрел на свои руки — пальцы дрожали.

— Ты что, заболел? — спросила озабоченно Ника, кладя ладонь ему на лоб. Он заставил себя остаться на месте, хотя ему хотелось отодвинуться. — Бледный, смотри, какие синяки под глазами.

Он понимал, что это сумасшествие ничего общего не имело с любовью, он любил Нику и знал это, но Ника… девочка, любимая, родная, чудесная, а та… Неужели так бывает? Или это все вместе — река, проклятая трава, гора… Как Ника сказала тогда — ритуал? Неужели это… ритуал? Или… что? Чертовщина какая-то…

«Прекрати молоть ерунду! Ритуал, гора… — сказал он себе. — Совсем охренел? Просто попалась тебе опытная баба постарше, изголодавшаяся по мужику, ну и вот… Да еще и антураж. Дикая природа, трава эта вонючая… Молоко без нитратов…»

Он пытался смеяться над собой, называть вещи именами гадкими и пошлыми, но получалось плохо, и в конце концов ему стало стыдно. Он вспомнил платок, оставленный на пороге, и ему вдруг захотелось пойти посмотреть, там ли он еще.

После завтрака Ника засобиралась на речку, а он предложил: пошли посмотрим подвесную дорогу! Ему невыносима была мысль идти… туда. Да и траву они там вытоптали, наверное, не поднялась еще. Ему казалось, что Ника сразу обо всем догадается.

…Ржавые опоры покрылись желтым лишайником, вьюнок жадно вился до самого верха. Вдалеке, у второй опоры, поскрипывая и постанывая, болтался зеленый вагончик. Пронзительный звук этот в густой тишине позднего утра казался тоскливым и чужеродным. Тим с трудом отбросил кожух механизма. Ржавчина и распад, проросшая трава.

— Неужели только десять лет? А на вид все сто! — сказала Ника, потрогав пальцем зубчатое колесо.

Тим попытался сдвинуть с места рукоятку включателя, но она словно приросла к механизму. Ника внимательно наблюдала. Тим посмотрел на вагончик, задумался на миг.

— Пошли! — Он протянул Нике руку. — Посмотрим, что там!

И они стали продираться через тернии наверх. Цветущая царственная крапива, каскады ежевики, кусты терна, усыпанные зелеными еще ягодами, терпкими даже на вид, пики синих колокольчиков и мощные розовые кисти иван-чая — все сплелось в непроходимые заросли. Ника только взвизгивала, наткнувшись на крапиву. Тим продвигался вперед с упрямством механизма. Ника не отставала.

Под опорами когда-то была просека, но сейчас от нее не осталось и следа. Вырубленные места заросли кустами — гора затянула раны, но справиться с железом пока не сумела. А с другой стороны — куда спешить? Прошло всего десять лет с тех пор, как какой-то романтик затеял строить здесь подвесную дорогу, посмотрим, что останется здесь через пятьдесят или сто…

Они добрались до второй опоры, и Ника повалилась на траву.

— Не могу больше! — простонала. — Я вся в волдырях! Ты куда? Тим!

Но Тим уже карабкался по опоре к вагончику. Металл крошился под руками, осыпаясь ржавчиной. Тим упорно лез вверх. Он и сам не знал, зачем ему вагончик, ему было все равно, что там, внутри, но мощная энергия, распиравшая его, толкала вперед и заставляла действовать.

Он дотянулся правой рукой до дверцы вагончика, с силой дернул. Дверца со скрежетом распахнулась и, оборвавшись, повисла на одном креплении. Он перехватил левой и повис. Ника внизу охнула и зажала рот ладошкой. Вагончик раскачивался, оглушительно скрипя, и Тим раскачивался вместе с ним. Он чувствовал боль в руках, металлический край резал ладони. Он не боялся сорваться, он знал, что не сорвется. Было у него такое внутреннее чувство. Сейчас он мог все! Резко подтянувшись, он вбросил себя в вагончик. Визг ржавых креплений резал слух. Казалось, кто-то зовет на помощь.

Внутри было полно сухих листьев, ржавчина, лопнувшая кожа сидений. Тлен и распад. Тим присел, отряхивая ладони. Он не знал, зачем полез сюда. Пацанизм какой-то, честное слово!

— Тим! Что там? — закричала Ника.

Тим выглянул в окно. Ника смотрела вверх, прикрыв глаза козырьком ладони. Он покачал головой, скорчил страшную рожу и закатил глаза.

— Что! Тим, ну что там?

Он все молчал, и тогда она решительно полезла на опору.

— Да ничего здесь нет! — заорал он. — Одни сухие листья! Я спускаюсь!

Он спрыгнул с опоры и только сейчас почувствовал, как устал. Растянулся на траве и закрыл глаза.

— Нужно было меня подождать, — обиженно сказала Ника. — Я тоже хочу посмотреть.

— Там пусто. Знаешь, я могу запустить эту дорогу.

— Ты?

— Не веришь? Запросто! Механизм цел, почистить, и вперед!

— Ну почему… верю, — сказала она, дернув плечом.

— Мы ее запустим и доберемся до верха. Хочешь?

— Ты что, умеешь чинить подвесные дороги?

— Подумаешь, обыкновенный мотор. Хочешь?

— Хочу, — сказала она, испытующе глядя на него. — Тим…

— Что?

— Ничего!

— Что?

— Ты… как мальчишка! Я никогда не думала, что ты полезешь…

— Ты еще меня не знаешь… — Он осекся — слова прозвучали двусмысленно.

— Я? Тебя? — расхохоталась Ника. — Знаю как облупленного. Пошли купаться!

Через пару дней Монаху позвонила Анжелика и шепотом сообщила, что есть информация.

— Лечу! — обрадовался Монах.

— Давай! Ты не завтракал? Блинчики хочешь?

— Хочу. С чем?

— С творогом, твои любимые. И кофе сварю.

— Не нужно! — испугался Монах. — Я сам сварю.

Анжелика была славной женщиной, но кофе варить не умела. При этом считала, что умеет, а Монах, наоборот, считал, что не умеет. Жорик разделял мнение жены. Оба любили кофе некрепкий, очень сладкий, со сливками. Пытаясь исправить вкус Монаха, Анжелика исправно варила ему кофе по своему разумению, а он, улучив момент, выливал его в раковину.

…В квартире вкусно пахло блинчиками. Монах сглотнул. Поспешно сбросил кроссовки, сунул ноги в тапочки и побежал на кухню.

— Тебе со сметанкой или с медом? — заботливо спросила Анжелика.

— Вместе! Анжелика, ты чудо! Давай купим тебе ресторан, а? Блинную. Ты давай накладывай, а я сварю кофейку.

Он достал из шкафчика турку и жестяную баночку. Анжелика иронически скривилась.

Монах отправил в рот блинчик, щедро политый сметаной и медом. Зажмурился от наслаждения. Прожевал, проглотил, запил кофе. Застонал, пробормотав:

— Нирвана!

Анжелика сияла и приговаривала:

— Ешь, Олежка, ешь! Оголодал, вон, скулы торчат, кожа да кости! Плохо одному, видать. Жениться тебе надо, вот тут у меня подруга, классная женщина…

— Анжелика, да кому я нужен! — сказал Монах с набитым ртом. — Старый, толстый, без определенных занятий…

— Нам нужен! — воскликнула Анжелика. — Мне и Жорику.

— И вы мне нужны, ребята. Ты сказала, есть информация? — напомнил он.

— Есть! Во-первых, дядя Витя появился на службе с расцарапанной мордой, — выпалила Анжелика. — Любочка говорит: поцарапали здорово, одна царапина на левой щеке прямо от глаза, на правой две поменьше. Так прямо и прошлись двумя руками.

— Дядя Витя? Кто такой? — напрягся Монах.

— Дядя Витя Лобан, я рассказывала. Работает в компании уже тридцать лет, дружил с родителями Веры. Она хочет его выпереть, а он не дается. Володя, генеральный и ее любовник, требует, а она не решается, на этой почве у них начались непонятки. Володя дурак, корчит из себя начальника, всех уже достал. А Вера втихаря хочет продать бизнес, только об этом ни одна живая душа не знает, я тебе говорила.

— А Любочка откуда знает?

— Любочка знает все!

— Так кто же его поцарапал?

— Любовница! Он любит молоденьких, козел. Вот и получил по мордасам.

— Чего ради? — по-дурацки спросил Монах.

Анжелика фыркнула.

— Я имею в виду, с какого такого перепугу? Такие, как он, обычно не скупятся. Не похоже, что любовница.

— А может, это любовные игры такие, — предположила Анжелика. — По обоюдному согласию. Я вот видела однажды в Интернете…

Теперь фыркнул Монах:

— Морда — табу, Анжелика. Даже во время любовных игр. Вывеску портить нельзя, уши откусывать тоже нельзя. Что-то тут не то. Может, подрался? Спроси у Любочки, как часто он дерется, возможно, были другие увечья. По-человечески любопытно. Шустрый старичок, однако. Что еще говорит Любочка?

— Вера никого к Павлу не пускает, коллектив послал цветы и открытку, хотели навестить, она сказала: нельзя. Все помирают от любопытства, как же теперь будет. В смысле, как они распетляют треугольник. Он пока беспамятный, но ведь вспомнит же в конце концов, захочет вернуться, а место занято! Володька удавится, не уступит. И с Верой непонятно. Дура! Павел — личность, а Володька — дешевка. Правда, он тоже не терялся, у него было полно, даже Любочка с ним… — Анжелика выразительно вздернула брови. — Ну, ты понимаешь, в смысле, как секретарша. Она его очень уважает, веселый, говорит, всегда доброе слово скажет, не жадный. Так что ему лучше вообще ничего не вспоминать, а то они его траванут, тем более это раз плюнуть — он целую кучу таблеток принимает. Любочка очень переживает. И еще эта сводная сестра, Вера ей подыскивает новый дурдом, а чего, деньги есть, можно сбагрить куда подальше и навсегда. Представляешь, как карта легла? Авария с Павлом, эта сестра и Вера с Володькой. Целый роман! — Она покачала головой. — Ты, Олежка, ешь. Слушай и ешь. Блинов полно, Жорику я еще напеку.

— Спасибо, Анжелика! Блины просто фантастика. Кстати, как ты относишься к летающим тарелкам?

— Нормально, а что?

— Просто спросил. Ты обещала фотки, помнишь?

— А как же! Есть! — всплеснула руками Анжелика. — Сейчас принесу.

Она унеслась из кухни. Монах расслабил пояс, утер влажный лоб и сделал несколько глубоких вдохов.

— Вот! — Анжелика поставила перед ним коробку с фотографиями. — Они висели у них на стенде, а Володька приказал убрать. Представляешь, какой козел? Хозяина корчит.

Монах принялся перебирать фотографии; Анжелика заглядывала через плечо и поясняла:

— Это Вера! Правда, красивая? Это корпоратив на прошлый Новый год. В этом году не было из-за Павла, просто Володька собрал всех в зале и поздравил:

— Красивая. — Монах некоторое время рассматривал фотографию Веры.

— Это Павел. Это Володька Супрунов. А это дядя Витя Лобан.

Монах перебирал фотографии. Счастливые смеющиеся не совсем трезвые лица. С заячьими ушами, в масках медведей и енотов; в коронах-снежинках; тут же здоровенный Дед Мороз в красном тулупе, с ватной бородой до полу и Снегурочка в голубом, сильно накрашенная. Похоже, оба подшофе. Дядя Витя с румяными щечками, с бокалом в руке, с ухмылкой, открывающей безупречную вставную челюсть; с радикально черными кудрями, собранными в куцый хвостик. Смеющийся Павел с гирляндой на шее, рядом — крохотная сияющая женщина в длинном красном платье…

— Любочка? — догадался Монах.

— Ну! Видишь, как смотрит на него!

Монах снова и снова перебирал фотографии, пытаясь определить, что его настораживает. Радость на лицах, широкие улыбки, елка, Дед Мороз и Снегурочка, фуршетные столы, горы снеди и бутылок, бармен с бабочкой, девушки-официантки. Танцы. Что не так? Вера, Павел, Володя, дядя Витя… жаль, нет Татки, интересно было бы взглянуть на пятого героя странного романа. Вернее, героиню. Снова Вера, Павел, Володя, дядя Витя. Никто не смотрит волком, не испепеляет соперника взглядом, не сыплет яд в рюмку. Что же не так?

— Можно, я заберу их с собой? — спросил он. — Покажу Леше.

— Бери. Любочка сказала, держи сколько надо. Ты совсем ничего не ешь, Олежка, — огорчилась Анжелика. — Ну, хоть еще один! Ты что, на диете?

Монах рассмеялся и чмокнул Анжелику в щечку…

Люба не пришла домой ночевать. Пришла незнакомая женщина, сказала, что Катерина вот-вот отойдет и Люба пока останется с ней.

— Уже скоро, — сказала женщина. — И простодушно добавила: — А я Валя, живу вон там, под горой. Люба говорила, у ней постояльцы. Сейчас здесь совсем народу не осталось, не то что раньше. А вы не хотите купить хату? У моей кумы пустая стоит…

И Тим понял, что весь день ждал. Ждал, ждал, ждал. Вечера, ночи, луны. Повторения. Хотя днем сказал себе, что… нет! Хватит. Ничего себе, курортный роман. Он не понимал, с чего его вдруг так повело. Услышав, что Люба не придет, он растерялся. И почувствовал облегчение — его лишили выбора! Ну и пусть. Ну и ладно. Забыть. Он был нормальным современным молодым человеком, в меру циничным, работал программистом в рекламном агентстве. Мог соврать при случае. Как-то, перебрав, перепихнулся с Никиной подружкой Светкой. Он до сих пор помнит, не без самолюбования, как они остервенело целовались, как она рвала с него рубашку, как звала на другой день… повторить. В их кругу это допускалось… негласно допускалось. Это был секс, это было в порядке вещей. После этого Светка оставалось лучшей Никиной подружкой, а с ее бойфрендом он ездит на рыбалку. Быль молодцу не укор. Мы же современные люди. А что здесь такого?

…Ника уже спала, а он лежал — сна ни в одном глазу, сжав кулаки, стараясь унять дрожь в теле. Ему казалось, его избили. Сломали ребра, потоптались по животу, изувечили легкие; ему было больно дышать.

Снова стояла полная луна. Переплет окна отбрасывал на пол черную крестообразную тень, из открытой двери тянуло легким сквознячком. Снова пахло проклятой травой…

Луна переместилась в угол окна и почти исчезла. Тим встал. Постоял у окна, разглядывая пустой двор. Высохшая трава шелестела под ногами. Как был, босиком, он переступил порог и пошел со двора знакомой дорогой. Ноги сами несли его, а разум молчал.

На берегу никого не было. Он уселся на траву. Речка радостно бормотала у его ног. Тим не знал, сколько он так просидел. В какой-то миг ему показалось, что он перестал ощущать себя. Его больше не было, он перестал быть и растворился в бесконечном бормотании воды и пряном душном травяном мареве. Вдруг он почувствовал, что она здесь. Он повернулся — Люба стояла рядом. Он обнял ее колени, прижался лицом…

И снова они не сказали друг другу ни слова. Им не было нужды говорить. Да и о чем?

И снова на исходе ночи она ушла, а он остался. И вдруг заплакал в отчаянии, не понимая, почему плачет. Что-то случилось с ним — непонятное, пугающее, опрокидывающее все, что было до. И он не смел спросить: что дальше?

…Катерина умерла через неделю. На похороны собрались все. Приехал Миша. Он и Тим несли гроб. Миша привез его еще месяц назад. Кладбище было старое, заросшее, с похилившимися крестами, забытое и заброшенное. Тишина здесь стояла какая-то первозданная, обволакивающая. Лишь посвистывал ветер в траве и пронзительно пахла сырая земля. Глухо и дробно стукали сырые комья в деревянную крышку.

За столом Миша один выпил бутылку водки. Тим, принявший пару рюмок, разомлел и молча внимал его трепу. Есть такие говорливые пьяницы: пока трезвый, молчит, а стоит поддать — рот не закрывается. Тим видел его раз до этого — плюгавый парень в несвежей рубашке. Сейчас, выпив и оказавшись единственными молодыми тут, они вроде как покорешились.

— Пошли перекурим, — предложил Миша. Они вышли в заросший дворик, уселись на на бревно.

— Отмучилась, — сказал Миша. — Земля пухом. Хорошая была бабка. Уже и не вставала последний год. Правда, ведьма. Они тут все ведьмы. И Наталья у них главный спонсор. Она своего мужика извела, слышал? Как зыркнет глазами, аж… блин… твою… это… не знаю! Я с ней по-доброму, мало ли чего. Мужики тут не приживаются. Два-три и обчелся. Тут никто из новых не приживается, воздух такой, что ли. Я всегда проскакиваю с утра, упаси боже, под вечер. Моя голову проела: давай в Ломенку на все лето, детя́м польза, река, воздух, молоко, а я вру, что вроде как все хаты раскупили, нету свободных. Меня аж трясет тут. Ты заметил, здесь дышать трудно? Как на болоте. Если с кем-то — еще ничего, ну, словом там перекинешься, поздоровкаешься, а как останешься один, так и подступает. Я бы ни за что не приехал, но Наталья лично просила, да и Катерина ничего была бабка, не вредная, хоть и ведьма…

Тим молчал, не зная, что сказать. Ему было муторно и тоскливо, душа ныла. Бабка Катерина лежала в гробу маленькая, ссохшаяся, и Тим вдруг представил себя тоже в гробу. Катерине было девяносто с гаком, или все сто, или даже больше, он не проживет так долго, сейчас столько не живут. Да и зачем? Ему по молодости казалось, что и за семьдесят можно успеть все, что человеку нужно. Даже за шестьдесят. Люба говорила, Катерина давно хотела помереть. И теперь вот померла. Прошла путь с начала до конца. Интересно, где она теперь? Он читал где-то, что ведьмы не умирают. Или умирают, но не так, как обычные люди. Он посмотрел на гору, которая мощно угадывалась в темноте, и представил себе, как Катерина карабкается наверх, охая и опираясь на палку…

— Слышь, ты, я у вас переночую, ага? — вывел его из странных раздумий Миша. — Не хочу в ночь ехать. Ну его к лешему! Завтра с утречка и двину. Лады?

— Давай, — вяло отозвался Тим.

— А твоя баба, Ника, ничего. Это как — Вероника? Красиво. Мою зовут Алина.

Они помолчали немного. Потом Миша сказал:

— Я бы мог у Любки, видел, как она на меня, а? Так и кидает косяки, так и кидает!

Тим подобрался. От Миши несло перегаром и потом. Тим смотрел на его жидкие волосенки, тощую шею, нечистые ногти.

— У вас… что-то было? — выговорил с трудом.

Миша задумался, затянулся сигаретой. Видимо, решал, соврать или не стоит.

— Если честно, не хочу я с ними… — сказал наконец. — Никогда не знаешь. Себе дороже, еще накличешь. Или порешит тебя во сне, или каким зельем опоит, как Наталья своего мужика, или приворожит. Задуреешь на хрен, и с концами! — Он издал ртом щелкающий звук.

Тим подумал, что мог бы запросто убить его. Придушить, как куренка. Сжать хлипкую шейку и давить, давить…

— Ой! — вдруг встрепенулся Миша. — Собака!

Капитан подошел к ним поздороваться. Вежливо обнюхал Мишу, уселся рядом.

— Живой, подлец! — обрадовался Миша. — Ты чего тут? Андрей говорил, дорогущая собака, три тыщи стоит. Зеленых. Или не он? — засомневался он вдруг. — Темно, ни черта не видать!

— Какой Андрей?

— Он тут дорогу подвесную строил.

— А потом передумал. Знаю! А может, помер.

— С чего бы это ему помирать? — удивился Миша. — Молодой, здоровый бугай, бабок немерено. Не-е, не помер он.

Что-то было в его голосе такое, что заставило Тима спросить:

— А… что?

— А то. Пропал! — Миша доверительно наклонился к Тиму. Тим задержал дыхание.

— Как — пропал?

— Как пропадают! Исчез с концами. Тут и полиция была, и омон, облазили всю гору, каждый камень, в реке шарились, а не нашли. Допрашивали рабочих, наизнанку вывернули — и ничего. Никаких следов! — Он покачал головой и сплюнул.

— Он что, здесь пропал?

— Ну! Причем средь бела дня. Он тут такое строительство развернул — международный курорт. Крутился, командовал, весь на виду, а потом — хвать, а его-то и нету. Вот только что был весь тут, и вдруг — тю-тю! Вышел. — Миша взмахнул сигаретой. — Проклятое место! А я так и не удивляюсь. А это вроде его собака. Как ее… Капитан! Ну да, Капитан.

Капитан, заслышав свое имя, повернулся и взглянул вопросительно…

Съехав с дороги, они притаились в кустах у въезда в кооператив «Радуга» и погасили огни. Часы показывали без четверти час.

— Кофе будете? — спросил Добродеев.

— Растворимый? — спросил Монах.

— Ну.

— А пожевать?

— Котлету хочешь?

— Ты взял с собой котлеты? — поразился Монах. — За что я тебя люблю, Лео, так это за основательность. Я бы ни за что не додумался. Эрик, хочешь котлету?

Эрик не ответил. Скорчившись на заднем сиденье, он прилип к планшету.

— А кто готовил?

— Сам.

— А где лучшая половина?

— У мамы.

— Шикарная котлета. Ты открылся мне с новой стороны, Лео. Не понимаю, зачем тебе жена.

— Я тоже иногда не понимаю, — сказал Добродеев.

— То-то. А меня все время пристраиваешь, — попенял ему Монах.

Они ели котлеты и запивали кофе. Добродеев все время посматривал на часы.

— Опаздывает, — сказал наконец. — Двадцать минут второго. Вдруг там что-то случилось?

— Самое неприятное, что могло случиться, уже случилось. Придет.

Они оглянулись на Эрика — тот проворно бегал пальцами по клавиатуре.

— Вслепую, в темноте почти, — с уважением сказал Добродеев. — Цифровое поколение.

Некоторое время они наблюдали за Эриком, о чем тот ни в малейшей мере не подозревал. Оба вздрогнули, когда в окно затарабанили.

— Татка! — Добродеев распахнул дверцу.

— Привет! — сказала Татка. — Я не сразу вас нашла. Шухер, ты здесь?

— Здесь. Садись к нему, поговорим, — скомандовал Монах.

Татка неловко влезла в машину. Обняла Эрика, прижалась, замерла, приговаривая:

— Шухер, миленький, родненький, ты даже не представляешь… я не верила, понимаешь? — Она вдруг расплакалась. — Все время вспоминала про ребят, лежу, думаю, не верила, что выскочу! Дихлофос, Мекс, Визард… Ты ответил, это просто чудо, я уже не знала, куда кидаться, никого нет, понимаешь? Никого! Она сдаст меня обратно! Она меня ненавидит! Я там подохну, во второй раз я не выдержу. Если бы нашлась мама… Если бы только нашлась мама!

— Таня, нам нужно поговорить, — вмешался наконец Монах. — У нас немного времени…

Татка оторвалась от Эрика, вытерла слезы:

— Да, я понимаю. Вы друзья Эрика… я видела сайт, Олег Монахов, путешественник, экстрасенс, не бывает безвыходных ситуаций… все такое.

— Это я, — скромно сказал Монах. — А это мой друг, известный журналист Лео Глюк. У нас есть вопросы, Таня.

— Татка… пожалуйста.

— Леша, мы можем отъехать подальше и включить свет? А то в темноте как-то неуютно. — Ему хотелось рассмотреть девушку.

Добродеев повернул ключ в замке зажигания, машина вздрогнула и медленно покатилась. Монах вытащил из кармана диктофон.

— Откуда доступ к компьютеру?

— Сначала из интернет-кафе, а теперь Паша дает.

— Павел Терехин? Муж Веры? Она знает?

— Еще чего! Не знает, конечно. Я ночью влезаю к нему через окно.

— Он не скажет ей?

— Нет. Он нормальный.

— Память не вернулась?

Татка хмыкнула:

— Если бы вернулась, свалил бы куда подальше из этого гадюшника. Дом с привидениями!

— Почему?

— Почему свалил или почему с привидениями?

— Да, — сказал Монах.

— Пусто потому что, никого нет, пустой дом, одна Ленка. Подкрадывается, входит без стука, сует таблетку, стоит над душой, подглядывает. Хуже привидения. Я бы на его месте свалила. Верка злая, всех ненавидит, вся в мамашу.

— Ты ее помнишь?

— Тетю Тамару? Еще как помню. — Татка поежилась. — Папа вернулся к ним, чтобы у меня была семья. Мужики не врубаются ни черта…

— Она обижала тебя?

— Она меня не била, если вы об этом. Она смотрела на меня как… как… змея! Взгляд как молоток, все время я с дыркой от молотка… вот здесь! — Она шлепнула себя ладонью по лбу. — Или в затылке. Как у стенки, и сейчас выстрел! Мне кусок в горло не лез… А папа… — Она запнулась. — А папа ничего не видел. Он рассказывал про маму… у меня была кукла, мама купила прямо на улице, Славочка, любимая… они ее выбросили. Мы с папой танцевали вальс… он говорил, из старого кино, «Доктор Живаго»… Ля-ля-ля-ля! — напела она. — Так и кажется, что березы кружатся… белые стволы, зеленые ветки… мамин любимый вальс. И сирень посадили, персидскую, она сейчас цветет, запах до неба…

— Ты ее боялась?

— Боялась, конечно. Пока была маленькая, пикнуть боялась, а потом… делала назло. Браслет сперла… потом, когда папы уже не было. — Татка угрюмо усмехается, сжимает кулаки. — И выбросила. Растоптала и выбросила. Потом подобрала и спихнула, бабки всегда нужны. Они с Веркой обсуждали мою маму, я подслушала… уродка, никакая, неинтересная… Я хотела им дом поджечь! Она считалась красавицей, здоровенная корова! Вся в золоте, прикид до пят, любила макси, бордовое и синее. Волосы распущенные, длинные… ведьма! Гостей любила, лыбится, вся в золоте, они руки ей целуют, дядя Витя чуть не облизывает…

— Дядя Витя?

— Друг дома. Сначала дружил с отцом, потом с ней. Мразь! Господи, носит же земля! — Она всхлипнула. — Приходил недавно, сунулся ко мне…

— Это ты его поцарапала? — спросил Монах.

— Я, — не сразу ответила Татка. — Он отвез меня в дурку, врал, что вернемся, я в чем была, даже телефон не дали… Руки распустил, сволочь! А я, дура, далась… Я ночью лежала и представляла, как я его убью!

— Он тебя изнасиловал?

Добродеев кашлянул и тронул Монаха за локоть. Татка молчала. Машина стояла под деревьями, невидимая. Луна спряталась за тучу; похоже, менялась погода. Ночь была, хоть глаз выколи.

— Что за человек Паша? — перевел разговор Монах.

— Паша хороший. Он расспрашивает про них с Верой… он себя не помнит.

— Ты знала его раньше?

Татка хмыкает:

— Ну как… знала. Сейчас он другой человек.

— В каком смысле?

— Без памяти. — Она пожала плечами. — И весь покореженный.

— Хочешь кофе?

— Хочу! Мне не дают кофе.

Они смотрят, как она пьет кофе.

— Мы знаем, что последние семь лет ты находилась в психиатрической лечебнице.

— Да.

— После того, как убила своего друга?

— Да.

— Почему ты его убила?

— Я застала его в постели с бабой… ну и… — Она снова пожимает плечами.

— Ты ее знала?

— Знала. Она танцевала в «Белой сове», в ночном клубе… Зойка Кулик.

— Понятно. Кстати, теперь можно познакомиться, — сказал Монах, протягивая руку Татке. Она протянула в ответ свою.

— Олег Монахов. Можно Монах. — Он удерживал ее холодную руку в своей горячей лапе, прищурясь, пытался рассмотреть ее в тусклом свете. — Да ты никак дрожишь! Замерзла?

— Нет, просто… — выговорила она и замолчала.

— Успокойся, мы здесь, чтобы помочь, поняла? — Он сжал ее руку. — Мы свои, не бойся. Ну-ка, посмотри мне в глаза. Ты мне веришь?

Татка взглянула на него в упор и отвела взгляд.

— Вы друзья Шухера… — пробормотала. — Верю. — Уверенности в ее голосе не было. Порыв прошел, Татка словно угасла; в глазах блестели слезы.

— Смотри сюда! — Кряхтя, изогнувшись, Монах с трудом вытащил из кармана серебряную монетку, завертел в пальцах. — На монету. Я спрашиваю, ты отвечаешь. У тебя с Визардом было свидание?

Татка зачарованно уставилась на мелькающую монетку; молчала. Добродееву показалось, она сейчас уснет. Потом сказала:

— Нет, сама пришла.

— Почему?

— Просто пришла. Смылась… они меня запирали…

— Как ты вошла?

— Вошла…

— У тебя был ключ?

— Был. Я просто вошла.

— Дверь была заперта?

— Не знаю.

— Откуда нож?

— Лежал на столе… наверное. Я вошла, Зойка закричала.

— Чей нож?

— Не знаю…

— Визарда?

— Не знаю. Наверное.

— Ты была пьяна? Откуда?

— Я не помню. Да. Взяла в забегаловке по дороге.

— Ты вошла, женщина закричала… что было потом?

— Не помню… он лежал на полу… много крови… я держала нож… вся в крови… — Голос у нее был монотонный и плоский; говорила она медленно, без выражения, делая длинные паузы между фразами. — Я кричала…

— Что кричала?

— Не помню. Набежали…

— Кто?

— Не помню. Соседи. Там коммуналка, полно народу. Махаловка, крик, Зойка голая, верещит… Меня свинтили, ударили…

— Кто?

— Не помню… кто-то из них… кто прибежал. Я с копыт.

— Кто прибежал первый?

— Не помню. Мужик… какой-то. Амбал… боксер.

— Почему боксер?

— Нос такой и уши…

— Расплющенные?

— Да.

— Потом что было?

— Потом полиция, менты… Визард умер в больнице.

Наступила тишина. Монах убрал монетку в карман. Татка словно очнулась. Добродеев кашлянул, но промолчал. Монах щелкнул кнопкой диктофона.

— Хочешь котлету? — спросил Монах.

— Хочу! И еще кофе… можно?

— Можно. Леша!

Добродеев завозился с пакетами и термосом.

…Они смотрели, как она ест. Бледное невыразительное лицо; в расстегнутом вороте рубашки — тонкая шея и выпирающие ключицы; торчащие пряди коротких волос; руки с коротко остриженными ногтями…

— Вы уже ищете маму? — спросила Татка, допив кофе.

— Ищем. — Монах протянул ей бумажную салфетку. — И ты нам поможешь. Леша, диктофон.

Добродеев кивнул.

— Я ничего не помню, мне было четыре года.

— Ты должна помнить хоть что-то. Сейчас вытащим.

— Почти ничего. — Она покачала головой. — Помню, звала маму, а ее не было. Отца тоже не было. Потом говорили, что он был в командировке, и я была почти сутки одна в доме.

— Ты легла спать с мамой? Ты проснулась в ее постели?

Татка задумалась.

— Да, я была в маминой постели. Иногда я спала с мамой, когда папы не было. Я помню, как я радовалась, мы всегда смеялись, я пряталась под одеяло с головой, а мама меня искала. Иногда мы танцевали вальс, мама включала музыку, она учила меня. И с папой они танцевали, я любила смотреть…

Монах снова достал монетку, поднял на уровень ее глаз, завертел, проворно перебирая толстыми пальцами. Лицо Татки отяжелело и стало бессмысленным. Она уставилась на серебряный кружок в его руках. Казалось, она спит с полуоткрытыми глазами.

— Ты видела около мамы чужого человека?

— Нет.

— Мама ушла утром?

— Не знаю.

— Ночью ты просыпалась?

— Не знаю. Да.

— Ты слышала звуки?

— Нет.

— Шаги?

— Нет.

— Голоса?

Татка молчит.

— Ты слышала мамин голос?

— Не знаю. Нет.

— Что тебя разбудило?

— Не знаю. Потом…

— Голос потом?

— Да.

— Голос был женский?

— Да.

— Голос был мужской?

— Да.

— Голоса были громкие?

— Нет.

— Они ссорились?

— Я не знаю. Я…

— Тебе было страшно?

— Да.

— Где были голоса?

— Внизу.

— В спальне горел свет? Было светло или темно?

— Было светло… не очень. Горел ночник.

— Ты открыла дверь спальни?

— Да.

— Ты пошла вниз посмотреть?

— Нет.

— Ты боялась?

— Да.

— Голоса были громкие?

— Нет. Кто-то плакал…

— Мама?

— Не знаю.

— Что ты сделала?

— Спряталась в шкаф.

— Кто пришел в спальню?

— Я не знаю.

— Ты слышала шаги?

— Да. Скрипела лестница.

— Ты смотрела в щелку?

— Да.

— Что ты увидела?

— Большого человека.

— Это был мужчина или женщина?

— Не знаю.

— Почему?

— Я закрыла глаза. Он стоял спиной.

— Ты испугалась?

— Да.

— Ты боялась, что он тебя заметит?

— Да.

— Ты слышала имя?

— Нет.

— Ты слышала шум, треск, звон стекла?

Татка молчит. Потом говорит:

— Нет.

— Шаги?

— Шаги… да.

— Шум машины?

— Нет.

— Кто был в доме, когда ты вышла из шкафа?

— Никого.

— Было утро или ночь?

— Был день.

— Ты звала маму?

— Я плакала и звала маму.

— Что было потом?

— Я спустилась вниз по лестнице.

— Ты вышла из дома?

— Я не смогла открыть дверь.

— Дверь была заперта?

— Не знаю.

— Что ты сделала дальше?

— Пошла в кухню.

— Ты была голодная?

— Да. Я съела печенье… было на столе.

— Что ты сделала потом?

— Сидела на диване, смотрела мультики.

— Когда вернулся отец?

— На следующий день.

— Он приехал на машине?

— Да. У него красная машина.

— Что он сказал?

— Он искал маму… звал.

Монах сунул монетку в карман и щелкнул пальцами. Татка откинулась на спинку сиденья, с силой провела ладонями по лицу.

— Устала?

— Как мешки ворочала. Что я сказала?

— Ты не помнишь? — спросил Добродеев недоверчиво.

— Не помню. А вы не записывали?

— Записывали.

— Можно послушать?

— Ты не сказала ничего особенного.

— Я же говорила, что ничего не помню. А что теперь?

— Теперь мы отвезем тебя домой.

— Я не хочу! Можно, мы проедем по городу? Пожалуйста! Шухер, скажи!

— Давайте проедем, — сказал Эрик. — Она семь лет не была в городе. Тут все совсем другое.

— Поехали, Леша. Покажем барышне ночной город.

— А можно мы посидим где-нибудь?

В ее голосе была такая страстная мольба, что Добродеев не устоял:

— Конечно! Тут есть ночное кафе, не бог весть что, но…

— Все равно! — поспешно произнесла Татка. — Я так соскучилась…

…Они сидели в кафе «Лесной дятел», полупустом, полутемном, с парочкой сонных официантов. Часы показывали три. Бормотал телевизор над стойкой бара, показывали старый черно-белый фильм. Они пили безалкогольный коктейль, липкий, сладкий, синтетический. Татка с удовольствием пила и рассматривала зал.

— Помнишь нашу «Мышь»? — Она перевела взгляд на Эрика.

Эрик кивнул.

— Мы тусовались в «Крейзи маус», — объяснила Татка.

— Теперь там обычное кафе, — сказал Эрик.

— Жаль. — Она вдруг взглянула на Монаха в упор и спросила: — Что мне делать?

Они сцепились взглядами. Татка смотрела исподлобья, приоткрыв рот, напряженно ожидая ответа. Эрик и Добродеев тоже уставились на Монаха. Он огладил бороду, задумался. Потом сказал:

— Менять судьбу, девочка.

«Идиотский совет, — отразилось на лице Добродеева. — Оракул!»

— Спасибо, — сказала Татка серьезно. Она поднялась: — Можно мне…

— Эрик, проводи даму, — сказал Монах.

Эрик вскочил. Монах и Добродеев наблюдали, как они идут через зал…

Через двадцать минут Добродеев сказал:

— По-моему, они удрали.

— Похоже на то. — Монах отставил чашку с недопитым кофе. — Ну и дрянь! Кофе. Еще хуже, чем в парке.

— Что будем делать?

— Ничего. Пусть погуляют ребята. Не беспокойся, Лео, Эрик доставит ее домой. Все путем.

— Ты знал?

— Я предполагал. Гипотетически. На ее месте я бы так и сделал.

— Ты не боишься, что она не вернется?

— Не боюсь. Несмотря на семилетнюю отсидку, она в хорошей форме. Соображает, знает, где остановиться, привирает.

— Привирает? Под гипнозом?

— Вне гипноза. Наивность, искренность, детство… наша циркачка слегка переигрывает или привирает. Хотя, может, слегка и под гипнозом, есть всякие персонажи. И то, как она оторвалась от слежки в интернет-кафе, и хитрая ночная дружба с беспамятным Пашей… Ей нужен трамплин, и она взлетит. Если, конечно, не шлепнется на землю.

— Да она девчонка, Христофорыч! Не надо ее демонизировать. Ей семнадцать, она осталась в прошлом… как ты не понимаешь? — загорячился Добродеев. — Она… маленькая! А ты… ты удивительно спокоен, я тебя не понимаю.

— Успокойся, Лео, я на вашей стороне. Я всегда спокоен, ты же знаешь… как удав после трех кроликов. Мне она нравится, в ней чувствуется личность. То, что она не превратилась в растение, говорит в ее пользу. И то, что она выплевывает химию под бдительным оком этой… как ее? змеи Ленки? тоже говорит в ее пользу. И в психушке выплевывала. Я думаю, ловить нам здесь больше нечего, мой юный друг, преступники не вернутся. Засим предлагаю поехать ко мне и погонять запись, все равно ночь пропала. У меня есть пивко и копчушка. И хороший кофе. Устроим ночное заседание Клуба толстых и красивых, как смотришь?

Добродеев только вздохнул…

— Наталья Антоновна, а вы не хотите вернуться в город? — спросила Ника. Они вдвоем собирали ежевику на той стороне речки и неторопливо разговаривали. Ежевика была размером с грецкий орех. Люба называла ее ожиной.

— Вернуться? — не сразу ответила Наталья Антоновна. — Поздно, наверное. Отвыкла от города, теряюсь от машин, шума, толпы. Ты правильно сказала, время здесь почти остановилось, а у вас оно летит… как с горы. Мне уже не догнать.

Они помолчали. Ника совала в рот ягоды, у нее сводило скулы, она чмокала и кривилась — кисло! И сладко! Губы и щеки ее были синими от сока, в волосах застряли травинки, руки покрылись царапинами. Она теперь напоминала маленькое лесное божество, какого-нибудь юного пажа из свиты Хозяина горы. Или Хозяйки.

— Я иногда представляю себе мою жизнь там, квартиру — у нас хорошая была, в центре, шестой этаж — и мне страшно делается, — неторопливо говорила Наталья Антоновна. — Лестничная площадка, двор с машинами, убитая земля — ни травинки, и запахи бензина, гнили, помойки.

— Мне тут у вас очень нравится, — сказала Ника.

— Оставайся.

— Я бы осталась, но…

— Но?

— Не знаю…

— Подумай. Твой Тимофей починит движок — совсем хорошо станет. Воду нагреть, постирать. Тут хорошие дома, с ваннами, титаны у всех. Ваш дом — летняя времянка, в ней и полы, поди, земляные.

— Титаны?

— Не знаешь? Такие баки с горячей водой, сейчас у вас вместо них газовые колонки. Или подается горячая прямо с ТЭЦ.

— Но здесь же у вас ничего нет! Средневековье!

— А движок? — рассмеялась Наталья Антоновна. — Горячая вода — большое дело. Телевизора нет, правда, и мобильных телефонов. Зато книг много. Я привезла всю свою библиотеку. Правда, это другие книги, вы таких не читаете.

Они помолчали. Журчала речка. Стоял разморенный густой полдень, птицы попрятались, только чиркали над водой синие речные стрекозы да гудели пчелы.

— Я иногда бываю в городе, — сказала Наталья Антоновна. — То одно нужно, то другое. Все с телефонами, а то есть еще такие, как наушники, их и не видно. Идет человек и разговаривает сам с собой, причем громко, руками размахивает, все свои проблемы выкладывает. Меня оторопь взяла — я вдруг подумала, что все вокруг сошли с ума. Спешат, жадничают, хватают все подряд. Вы… не обижайся на старуху, всеядны, а человек должен выбирать, понимаешь?

— Какая же вы старуха? Вы красивая!

Наталья Антоновна только хмыкнула.

— А ваш муж… — осторожно начала Ника. — Он от чего умер?

— Рак. Болезнь города.

— И травы не помогли?

— От этого ничего не помогает.

Они снова помолчали.

— Мне не верится, что и я была такой же, — сказала Наталья Антоновна. — А потом вдруг почувствовала, что хочу вернуться…

— Куда? — удивилась Ника.

— Назад. Хочу вернуться назад.

— Как на машине времени?

Наталья Антоновна рассмеялась:

— Именно! На машине времени.

— Знаете, Тим хочет запустить подвесную дорогу, — вспомнила Ника.

— Зачем? — удивилась Наталья Антоновна.

— Просто так. Можно будет забраться на гору, посмотреть, что там. Вы были наверху?

— Нет, мне это и в голову не приходило. Я… как бы тебе это сказать… Я воспринимаю ее как живое существо, большое, щедрое, впустившее меня в свой дом, я благодарна и стараюсь занимать как можно меньше места. Я здесь в гостях, понимаешь? Какая глупость считать, что человек — хозяин или властелин природы. Какая самонадеянность! Он даже своей жизни не хозяин.

— Как это? — не поняла Ника. — А кто хозяин?

— Он хозяин в чем-то, в частностях, в сиюминутном выборе, понимаешь? А в целом… — Она замолчала. Потом произнесла совсем другим тоном: — Ника, девочка, не слушай меня! Конечно, хозяин. Я тут со своей доморощенной философией…

— А у вас есть дети?

— Есть. Сын. В Америке. Звал меня, да мне страшно отрываться. Старая стала, тяжелая…

— В Америке? — воскликнула Ника. — А я бы поехала! Неужели не интересно? Вы совсем еще не старая!

Наталья Антоновна задумалась.

— Не знаю, может, когда-нибудь… Знаешь, наша гора — особенная, так называемый экологический анклав, — сказала она спустя некоторое время. — Один человек даже хотел строить здесь международный курорт…

— Знаю! Андрей. А что такое экологический анклав?

— Особый климат, реликтовые растения, животные, насекомые… Ее как будто вытащили из прамира. Даже вода здесь особенная. Тут работал один ученый-эколог, все восхищался. Странный был человек…

— Правда? И мне она кажется живой! — обрадовалась Ника. — И мне страшно интересно, что там наверху!

— Тогда карабкайся наверх и посмотри. Потом расскажешь.

— Мы отвезем вас на подвесной дороге, — пообещала Ника.

— А если оборвется?

— Тут невысоко! — сказала Ника, и обе расхохотались. — А этот Андрей, он… что с ним случилось? — спросила она немного погодя.

— Не знаю точно. Говорили, не то умер, не то убили. Тогда было сложное время. Не знаю.

— А Миша говорит, он пропал!

— Миша скажет. Слышал звон… Пропал здесь другой человек.

— Кто?! — Ника даже перестала жевать. — Кто еще пропал?

— Пропал ученый-эколог.

— Тот самый? Не может быть! Как это пропал? А его искали?

— Искали. Но… иногда не нужно искать, иногда человек уходит и… не нужно искать. Понимаешь? Не нужно тащить, возвращать, уговаривать, хватать за руки…

— А если нужна помощь?

— Если нужна помощь, он попросит.

— А куда же он делся?

— Никуда. Бродит где-нибудь вдали от цивилизации. Выбросил телефон…

— Может, живет в пещере? Где-нибудь здесь?

— Может.

Ника уставилась на Наталью Антоновну, пытаясь понять, не шутит ли та. Не поняла. Лицо Натальи Антоновы было вполне серьезно.

— Мы привыкли жить в общежитии, — сказала она. — Судить, рядить, давать непрошеные советы, лезть не в свои дела, заставлять быть как все. Раз он ушел, значит, это его выбор. Он нашел свою гору. Многие ли могут сказать о себе то же самое?

— Но ведь люди с самого начала сбивались в стаи…

— Конечно! И правильно делали, не все могут в одиночку. Но те, кто могут, — уходят. Это лекарство не для всех. Город вроде наркотика, соблазнов много, пестроты, удобств, легкости. А здесь свое. Вот и выбирай. Не приживаются здесь, сколько перебывало — и не вспомнить, дома скупили, землю, а прижиться не смогли.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, наша гора не принимает дачников.

— А мы?

— Вы… Вы вряд ли сюда вернетесь.

— Вернемся! Обязательно! — заверила Ника.

— Вернетесь… А кто собирался оставаться навсегда?

— Я. — Ника смутилась. — Но я еще не решила. Я подумаю.

…Монах вытащил из холодильника пиво и коробку копченой рыбешки. Они расположились за громадным кухонным столом; Добродеев вытащил из кармана диктофон. Монах сковырнул пробку, налил пиво в стаканы. Подтолкнул один к Добродееву:

— Давай, Леша, за успех! Включай.

Они пили пиво и слушали запись беседы с Таткой. Сосредоточенно, молча. Раз, другой.

— Ну что? — спросил Добродеев. — Учуял что-нибудь?

— Кое-что.

— А почему ты спрашивал Татку про убийство Визарда? Вроде не в тему… Жорика наслушался?

— Для общего развития, Лео. Я много чего спрашивал мимо темы. У Жорика, между прочим, развита интуиция. Он пессимист по жизни и редко ошибается. Знаешь, такое необычное сочетание интуиции, пессимизма и детской наивности, я бы сказал. Никому не верит, но нажухать его пара пустяков. И врать не умеет.

— И что? Я ничего не заметил, она ничего не знает. Что и требовалось доказать.

— Ты прав, Лео. Почти прав. Сейчас разберемся. Ответь-ка, мой юный друг, почему ребенок вдруг проснулся среди ночи? Дети обычно спят крепко.

— Ребенок услышал голоса и проснулся.

— Ты слушал запись невнимательно. Татка сказала, что, проснувшись, она ничего не услышала. В доме было тихо. И только через некоторое время она услышала невнятные голоса внизу. Так?

— Ну… да. И что?

— В таком случае что ее разбудило?

Добродеев пожал плечами. «Какая разница?» — было написано на его физиономии.

— Крик, Лео. Кто-то вскрикнул. Один раз. А потом наступила тишина.

— И что?

— А то, что мать вскрикнула и больше не кричала, зная, что наверху ребенок, — не хотела, чтобы Татка проснулась, так как боялась за нее. Или уже не могла кричать.

— Подожди, ты считаешь, что ее… били?

— Не знаю. Чувствую, что она исчезла не по своей воле.

— Выкуп! — воскликнул Добродеев. — Ее умыкнули с целью выкупа! Она, видимо, просила отпустить ее, стараясь не повышать голос, а мужчина отвечал…

— Резонно.

— Почему же тогда не потребовали выкуп? И почему она не закричала, когда ее вывели из дома? Соседи могли услышать и прийти на помощь.

— Допускаю, что в лучших традициях похитителей ей залепили рот клейкой лентой, а на голову набросили одеяло. В результате она могла задохнуться… так бывало.

— То есть, когда они доставили ее на точку, она была мертва? Ты это хочешь сказать?

— Как вариант. Это объясняет, почему не потребовали выкуп и почему она бесследно исчезла.

— Христофорыч, то, что она была мертва, не помешало бы потребовать выкуп, — сказал Добродеев. — По статистике, возвращают всего-навсего около половины заложников, а то и меньше.

Монах подумал и сказал:

— Ты прав, Леша. С другой стороны, мы не знаем, возможно, у Мережко требовали выкуп. Возможно, он даже отдал деньги похитителям. Жорик рассказал, что примерно в это время он работал автомехаником в одной из его мастерских, у него была еще сеть заправок, а потом он все это продал. Как по-твоему, что заставило его продать прибыльный бизнес?

— Ты думаешь? — поразился Добродеев.

— Гипотетически. Как версия. Не верю я, что женщина бросила спящего ребенка одного в доме и удрала с любовником. Тем более не вамп какой-нибудь, а простенькая, не очень некрасивая, счастливая в семейной жизни. В результате напрашиваются две версии: похищение или шантаж. Голосуем. Я за похищение.

— Если бы шантаж, не нужно было увозить, — заметил Добродеев. — Я тоже за похищение.

— Значит, единогласно.

— Ее могли выманить из дома, сказав, что Мережко разбился на машине, — предположил Добродеев.

— Нет, Леша, в таком случае она попросила бы соседей присмотреть за девочкой. Все указывает на то, что ее исчезновение было внезапным и насильственным.

Они пили пиво; молчали.

— Кто занимался убийством Визарда? — спросил вдруг Монах. — Ты не узнал? Помнишь, я просил достать дело.

— Пока ничего. Занимался майор Мельник, тогда еще капитан.

— Майор Мельник? — обрадовался Монах. — Наш человек! Надо бы с ним переговорить[6].

— Вроде все ясно, — удивился Добродеев.

— Есть пара моментов… — туманно сказал Монах. — Потому и спрашивал. Позвонишь?

— Легко. Сейчас?

Они посмотрели на сверкающие лаком страшненькие ходики с кукушкой — подарок Анжелики. Добродеев называл их ностальгическим хронометром. Ходики показывали половину шестого. За окном разгорался прекрасный весенний день, а через открытое окно к ним вливался сладкий весенний воздух.

— Надо сформулировать вопросы, Лео. Включай, послушаем еще раз.

— Интересно, Татка уже вернулась? — невпопад спросил Добродеев.

— Надо выловить майора, сегодня же, — невпопад ответил Монах.

А Тим каждое утро уходил к подвесной дороге как на работу. Он покопался в сарае у Любы, нашел кое-какие инструменты и теперь пропадал на пусковом объекте с утра до вечера. Он занимал руки и голову делом, в общем-то, не очень ему нужным. Да и то, если быть честным, не занимал вовсе. Ему нужно было просуществовать до ночи. Он выбирал местечко поукромней, разбрасывал вокруг инструменты, валился в траву и засыпал как убитый. Возвращался домой на закате, умывался, обедал и бессмысленно сидел на лавочке, пялясь на гору. А то, прищурившись, смотрел на заходящее солнце. «Да быстрее же ты! Шевелись!» — мысленно приказывал он солнцу. Голова у него шла кругом, тело стонало в ознобе, нестерпимо горели сухие губы. Ему не хватало дыхания, а сердце то вдруг исчезало, то вновь появлялось и неслось вскачь. Наваждение, не иначе. Он не думал: что теперь? как теперь? что дальше? Таких мыслей не было вовсе. Да и никаких не было, кроме одной — скорей бы! Скорей бы закатилось это проклятое вечное солнце! А что там дальше — кто знает? В этой ситуации не было решения, а раз не было — какой смысл сушить голову?

— Ты совсем не обращаешь на меня внимания, — жаловалась Ника.

— Ты же сама хотела эту дорогу, — оправдывался Тим, возвращаясь.

— Я хочу домой!

— Поехали, — отвечал Тим покорно. — Хоть завтра.

Ника примащивалась рядом, обнимала Тима, а он делал вид, что дремлет — устал. А ночью, убедившись, что Ника спит, он спешил на речку. Иногда Люба была там, иногда приходилось подождать. Они никогда не сговаривались заранее. Однажды она не пришла, и Тим чуть с ума не сошел от беспокойства. Он отправился прямиком к ней домой. Она бросилась к нему навстречу, приговаривая:

— Нельзя, нельзя сюда, уходи, не дай бог… тут же все видно и слышно! Уходи, Христом Богом прошу!

— Да какая разница! — рассердился Тим, сгребая и прижимая ее к себе. — Какая разница?

Но ей казалось, что разница есть. Там, у речки, на ничейной земле, на траве — вроде и греха нет или меньше, а в доме…

— Какой грех! — кричал шепотом Тим. — Тебе хорошо со мной? Это самое главное, поняла? Запомни, ты ни у кого ничего не отнимаешь! Ты здесь вообще ни при чем. Это я! Сам! Поняла? С меня спрос!

Дурацкие аргументы! Кто будет спрашивать? А если дойдет до расспросов и допросов, то уже все равно будет, кто прав, кто виноват.

Кончилось тем, что он залепил ей рот поцелуем…

А потом допросил с пристрастием насчет Миши.

— Миша? — удивилась Люба и расхохоталась мелко и дробно.

…Тим вывалился от нее на рассвете, помятый, взъерошенный и разбудил спящего на крыльце Капитана. Пес посмотрел на него долгим взглядом, и Тим вспыхнул со стыда.

— Пошел вон, — сказал он неуверенно. — Разлегся тут!

— Я хочу домой, — сказала Ника после завтрака. — Мне надоело. Одна и одна!

— Поехали, — привычно ответил он. — Сейчас?

— Мне нужно собраться. Может, завтра?

— Через два дня я закончу, поднимемся на гору и сразу домой. Два дня еще!

Это было неправдой, он мог запустить дорогу хоть сейчас, но… Два дня лучше, чем ничего.

— Лучше бы ты не начинал эту дурацкую дорогу! И Любы никогда нет, все время кому-то помогает, убегает с утра. Один Капитан остался. И Любка на лугу.

…Люба возилась в огороде. Капитан сидел поодаль, на дорожке, наблюдал. Ника перелезла через тын. Люба увидела ее и еще ниже нагнула голову.

— Привет! — сказала Ника. — А что вы делаете?

— Полю. Травы полно, все руки не доходят. Растет как на дрожжах. — Она говорила не поднимая головы.

— Покажите, что рвать.

— Не нужно, руки испортишь.

Ника посмотрела на свои загорелые исцарапанные руки и вздохнула. Присев рядом с Любой, принялась дергать сорняки.

— Тимка починил подвесную дорогу, — сказала Ника. — Хотите подняться с нами?

— Да я была, — ответила Люба.

— Правда? А что там?

— Далеко видно — вся долина как на ладони, дальний лес, озера. У нас тут места красивые.

— Просто удивительно, что так мало людей.

— Даст бог… — пробормотала Люба, не поднимая глаз.

— А почему ваш медовый кооператив распался?

— Как началось, его сразу купил какой-то новый. У нас мед был знаменитый. Тут полно акации, как зацветет в мае — воздух сладкий, ветер дунет — голова кругом, пчелы просто дуреют. И мед светлый, поставишь банку — на всю округу пахнет. И черемуха за ней почти сразу. Мед тоже светлый, но с горчинкой, и пахнет так, что душу переворачивает. Директор наш, Дмитрий Янович, диссертацию написал, все про мед знал. А новый вызвал его к себе и говорит: нужно увеличивать рентабельность, ульев побольше, добавлять сахар, меляс, а у нас мед всегда как слеза чистый. Дмитрий Янович ему возразил, а он его матом. Хозяин. Он вернулся домой, лег да и помер. Инфаркт.

— Вот гад! — сказала Ника.

— А за ним дедушка Мирон, старый уже был, всегда говорил, что он — пчела в человеческом обличье. Они его любили, и он к ним как к детям. А его сын, Иван, вдовый был, собрался да уехал к сыну в город. Да так как-то народ и разъехался. А кто и помер. Новый привез каких-то пришлых, да у них не заладилось. А потом его убили. Кооператив перекупили, потом еще. Были бы деньги, мы бы его сами выкупили. А теперь пчел мало, людей нет, новые не приживаются. Тут у нас работать надо, а городские тут дома скупили, как приедут — музыка, пьянки, крики. Одна радость, что недолго ездили. Потом курорт затеяли строить. Сейчас вот только одни вы…

— Может, дать объявление в газету, что нужны переселенцы? — предложила Ника.

— Упаси боже! — воскликнула Люба. — Тут не всякий человек нужен. Я думаю, кому надо, сам найдет.

— Но ведь никого же нету!

— Значит, не пришло время.

— Но тут же все старые уже.

— Значит, судьба.

— А сколько вам лет? — вдруг спросила Ника.

— А сколько дашь?

— Не знаю… — замялась Ника. — Лет тридцать… пять?

— Почти. Тридцать два.

— Правда? — простодушно удивилась Ника.

— Правда.

Они помолчали. Люба локтем вытерла лоб и сказала:

— Жарко!

— Ага. А вы не хотите в город переехать? Там люди, кино, кафе, магазины. Мы со Светкой… это моя подруга, часто бегаем в одну кафешку, кофе там, ликерчик, музыка. Потом еще наши подгребают. Весело!

— Да что же я там делать-то буду? — воскликнула Люба. — У меня и образование никакое, восемь классов всего. Куда? На фабрику? В общежитие? А тут — воля. Любку тоже не бросишь, и огород. Боюсь я вашего города.

Они помолчали. Потом Ника вспомнила:

— А этот Андрей, который подвесную дорогу строил… Его тоже убили?

— Убили? Нет! Сам бросил, соскучился. Говорили, уехал за границу.

— А эколог, который пропал? Вы его знали?

— Кто? — не поняла Люба. — Кто пропал?

— Ну, ученый, который изучал гору.

— Не слышала, чтобы кто пропал. Разве на Детинце можно пропасть? Он же весь на виду. И лес негустой. Там, повыше, тьма земляники, просто земля красная. А пахнет так, что… не знаю!

— Душа переворачивается? — подсказала Ника.

Люба кивнула.

— А Капитан чей? Мне говорили, Андрея.

— Не знаю, может, и его. Крутился около рабочих, ошейник был в таких вроде железных шипах. А потом ушел с ними. А через полгода, весной, объявился — уже без ошейника. Да так и остался. Он хороший, только дурной.

Капитан слушал, склонив голову набок и высунув язык. Морда у него была серьезная.

— А как Наталья Антоновна мужа уморила? — спросила вдруг Ника.

— Травами. Она в травах хорошо разбирается.

— Так у него же рак был! Зачем его травить?

— Травить? Господи, да что тебе в голову стукнуло? Разве ж она его травила?

— Вы же сами сказали: уморила!

— Так это же совсем другое! Он очень болями мучился, не спал, так она ему крепкие отвары давала, от них он почти все время спал. Морила, а не травила!

— А вы умеете? Морить? Или нет, приворожить?

— А что ж тут уметь? Вон любистока сколько! Самое крепкое приворотное зелье.

— Правда? — поразилась Ника.

Люба рассмеялась невесело.

— Не знаю, может, и правда. Только… приворожить легко, да удержать трудно.

Люба и Наталья Антоновна сидели во дворе у докторши. Люба — в выцветшем голубом платье, с белой косынкой на плечах. Руки ее мяли косынку, поправляли волосы, теребили ворот. Наталья Антоновна взяла ее руки в свои и сжала. Она смотрела мимо Любы, куда-то на гору. Лицо у нее было сосредоточенным. Люба сидела с опущенными глазами, несчастная, виноватая, лишь иногда взглядывала — как синим огнем полыхала.

— Когда они уезжают? — спросила вдруг докторша.

— Не знаю. Тимофей Сергеич починил подвесную дорогу.

— Как ее можно починить, если нет электричества? Да и зачем? А движок?

— Движок… нет пока.

— Напомни. А ты сама что чувствуешь?

— Не знаю. — Люба побагровела. — Вроде… да.

— Да.

— Спасибо! — прошептала Люба.

— Не за что. На здоровье. Не боишься?

— Нет!

— А может…

— Нет!

— Как знаешь…

…Все было как всегда. Бежала Зоряная, светила луна. Только Люба не пришла. Тим прождал больше часа, как ему показалось. Но она не пришла. Тогда он направился прямиком к ней домой. Дверь была заперта. Он постучал. Еще и еще. Потом позвал. Негромко, потом громче. Полыхнула молния. Знойный день сменился не менее душной ночью, нечем было дышать — собиралась гроза. Где-то за Детинцем утробно зарокотало. Вспыхнул еще один разряд — гигантское перевернутое электрическое дерево воткнулось в вершину горы, на секунду застыло и исчезло, оставив после себя кромешную тьму.

Тим стучал и звал, примеривался выломать дверь, но дверь сидела крепко. Гром зарокотал прямо над головой, и вдруг разверзлись хляби! Тяжелый ливень сразу полил мощно и ровно. Извивающиеся сине-белые жгуты били в гору, в Зоряную, в землю около хаты. Тим, обнаженный, стоял посреди двора, как грешник, побиваемый камнями…

…Он брел не зная куда, не видя ничего вокруг. В струях дождя, в грохоте грома и сверкании электрических разрядов, оступаясь и скользя босыми ногами по холодной раскисшей земле, прикрывал голову руками при особенно громких ударах. Испытывая смертную тоску и смертный страх…

Он не слышал звука мотора, он не увидел фар приближающейся сзади машины. Он ощутил мощный толчок, отбросивший его вперед, затем чувство взлета, высвобождения и падения…

Он обнял землю, прижался к ней лицом и перестал быть…

Обеспокоенный Добродеев написал Эрику и спросил о Татке — как, мол, добрались, все ли нормально, почему не сказали, что собираетесь погулять… Очень мягко спросил, с легким как бы упреком: что же вы так, ребята, разве же мы не понимаем? Зачем втихаря? Сказали бы, чего уж… И стал ждать ответа, поминутно проверяя почту и чертыхаясь, что не удосужился взять Эриков телефон. Волнение его нарастало, он воображал себе бог весть что — драку, поножовщину, захват нарядом полиции. Он видел Татку, бьющуюся в руках насильника… где гарантия, что ребятки не пробежались по местам былой славы? По всяким сомнительным притонам? Он чувствовал себя ответственным за нее, и настроение у него портилось с каждой минутой.

Со стоном облегчения он наконец увидел долгожданное послание. Но увы, облегчения оно не принесло. Эрик сообщал скупо, как обычно, что все в порядке, они погуляли по городу, позвонили знакомым ребятам, а потом Татка ушла.

Добродеев ахнул. Татка ушла? Как прикажете это понимать? Ушла одна? Куда ушла? Удрала? Он тут же написал Эрику, требуя объяснений, но Эрик больше на связь не вышел.

Снедаемый беспокойством, Добродеев позвонил майору Мельнику, чтобы договориться о встрече, но тот сказал, что страшно занят и перезвонит сам. Он даже не спросил, в чем дело, и Добродеев заподозрил, что вряд ли перезвонит. С майором Мельником никогда не знаешь. Он был странноватый малый, этот майор Мельник, и хотя они были знакомы много лет и он время от времени «сливал» Добродееву оперативную информацию для криминальных хроник, предугадать его реакцию знаток человеческих душ Добродеев не взялся бы.

Майор Мельник был крупным молчаливым мужчиной с тяжелым испытующим взглядом. Попав под прицел его взгляда, даже невиновный человек, еще минуту назад вполне благополучный и уверенный в себе, тут же поднял бы руки вверх и сдался в плен без единого выстрела.

Майор Мельник никогда не улыбался. Майор Мельник был нетороплив, спокоен, пил умеренно, взяв след, уже не сворачивал в сторону и не торопясь шел к финишу. Была у него особенность, о которой ходили анекдоты: обостренное чувство времени. Он никогда не говорил, допустим, выходя в кафешку по соседству, «вернусь через пятнадцать минут», а уточнял: «Вернусь через четырнадцать с половиной». Коллеги неоднократно бились об заклад, и те, кто сомневался, проигрывали: майор Мельник возвращался ровно через четырнадцать с половиной минут. Когда Добродеев атаковывал его на предмет информации, майор Мельник говорил, подумав: у тебя есть шесть минут, сейчас, у памятника Пушкину; или пять с половиной, там же; и что самое интересное, укладывался, при всем при том, что говорил мало и очень взвешенно. Памятник Пушкину был их явочной точкой рядом с райотделом, где он трудился, равно как бар «Тутси» был явочной точкой Детективного клуба толстых и красивых любителей пива.

От нечего делать Добродеев еще раз прослушал запись на предмет выявления чего-нибудь незамеченного и подозрительного, но ничего не выявил. Некоторые отрывки он уже знал наизусть, казалось, разбуди ночью — отрапортует. Замечания Монаха же, по его мнению, были высосаны из пальца. И вообще, Христофорыч хоть и волхв, но иногда слишком… как бы это поточнее… зарывается в иррелевантные и никуда не ведущие детали.

Несколько раз он порывался звонить Монаху, по телефон того был отключен — Монах почивал после бурной ночи. Нервы как у слона, с завистью подумал Добродеев.

Он пошатался по квартире, попытался было закончить статью о летающих тарелках над просторами Ладанки, но понял, что ему не хватает материала и надо бы съездить туда еще раз и хорошенько осмотреться, а также, по совету Саломеи Филипповны, сунуться в пещеры.

Наконец он плюнул, задернул в спальне шторы, отгораживаясь от яркого солнечного дня, проглотил таблетку снотворного и тоже завалился спать.

Спал он неспокойно, и снились ему разноглазый пес Херес, дед Яша и его племянник, который молча смотрел на что-то мимо них, а потом неторопливо ушел вдаль, и теперь уже он, Добродеев, смотрел ему вслед. Потом последовал хоровод из новогодних корпоративных фоток, народ подмигивал, проплывая в танце, а за елкой прятался Монах в костюме Деда Мороза с биноклем. Добродеев встретился взглядом с его громадным голубым глазом в наехавшем объективе бинокля и невольно отшатнулся…

В четыре ему в уши рявкнула оглушительная мелодия «джингл беллз», и он испуганно дернулся. Звонил Монах, и был он свеж и бодр.

— Ад рем! — прокричал Монах. — Подъем, Лео, нас ждут великие дела!

«Откуда он знает, что я спал?» — пронеслось в голове у Добродеева.

…Они сбежались на центральной площади у театра. Вечерело. Голова у Добродеева гудела после дневного сна, его слегка пошатывало, и он все время зевал. Монах, наоборот, был деловит и румян после отдыха; его волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке, а борода расчесана.

— Мельник сказал, что занят, — запоздало сообщил Добродеев. — Сказал, перезвонит сам.

— Хорошо, Леша. Я тут подумал… вряд ли Зоя Кулик еще стриптизит — возраст, семья, то, се. Ты бывал в «Сове» ночью?

— Кто такая Зоя Кулик? — удивился Добродеев.

— С Зоей Кулик Визард изменил Татке, забыл?

— Забыл. Значит, все-таки решил поговорить, — хмыкнул Добродеев. — Приходилось бывать. Еще рано, Христофорыч, программа у них с одиннадцати. Но можно поужинать, у них неплохая кухня. Зачем она тебе?

— Пока не знаю. Хочу посмотреть на нее. Поговорить.

— Зачем?

— Она свидетельница убийства. Я уверен, ее допрашивали и она давала показания. Нет у меня четкой картинки, Лео. Хоть ты тресни.

— По-моему, все ясно. Татка была пьяна, ну и…

— А как она попала в комнату Визарда?

— У нее был ключ, она же говорила.

— Она не сказала, что отперла дверь ключом. Она сказала, что просто вошла. Из чего можно предположить, что дверь была не заперта. Вообрази, что ты привел домой женщину… Вообразил?

Добродеев приподнял бровь и промолчал.

— Первое, что ты сделаешь, — запрешь дверь.

— Ты забываешь, что это была коммуналка, там дверей не запирают. Это во-первых, а во-вторых, может, они забыли про дверь в порыве страсти.

— Не спорю. Может, и не запирают, может, и забыли. Но я бы проверил, раз уж мы взялись за это дело.

— Мы взялись не за это дело, — сказал Добродеев. — Мы взялись за другое дело, если помнишь. Каким боком эти дела связаны? Мама Татки пропала двадцать лет назад, а Визарда она убила семь лет назад. Ты хочешь сказать, что шок, пережитый в детстве, повлиял на ее дальнейшую жизнь и она стала убийцей?

— Пока не знаю. Успокойся, Лео, даже если мы убедимся, что она убийца, это ничего не меняет, она свое отсидела. И, насколько мне известно, собирается сидеть дальше, потому что социально опасна.

— С чего ты взял, что она собирается сидеть дальше?

— Во-первых, она под домашним арестом, ее кормят таблетками и она абсолютно изолирована от внешнего мира. Во-вторых, сестра Вера и ее мать ее ненавидели, и я их понимаю — ревность, как говорит Саломея Филипповна, страшная сила. В-третьих, друг семьи дядя Витя изнасиловал ее, а она даже не пикнула, понимая, что ждать защиты неоткуда. И главное, не удивлюсь, если Вера — ее опекунша и распоряжается общими деньгами по собственному усмотрению. Кроме того, она очень плохо одета — не похоже, что сестра радовалась ее возвращению и прикупила красивые вещи. У нее также нет карманных денег и мобильного телефона. Да и с возвращением тоже неясность — ее выпустили официально или случайно.

— Ни деньги, ни телефон ей не нужны, если она под домашним арестом. Я уверен, соберется врачебный консилиум, и Вера решит, что делать с ней дальше.

— Леша, ты же гуманист, а говоришь о живом человеке как о вещи, — попенял Монах. — Права у нее есть хоть какие-то или нет? Или бесправие и беззащитность? И вечный арест, хорошо, если домашний. И один-единственный друг — неадекват Эрик. Ты же понимаешь, что рано или поздно ее поймают на горячем, в смысле, когда она ночью удирает через окно, и это будет весомым аргументом, чтобы запереть ее навсегда.

— Возможно, нам удастся найти ее мать, — сказал Добродеев.

— А если нет?

Они помолчали.

— Ты думаешь, Зоя Кулик тебе что-нибудь скажет? Если она не сказала тогда… сам понимаешь. Да и что нового она может сказать?

— Может, ничего. Повторяю, Леша: она свидетель. Попытаемся ее разговорить. Кроме того, интересно посмотреть на стриптизершу, из-за которой убили человека.

— То есть ты сомневаешься в том, что Татка убила человека?

— Да нет, не то чтобы сомневаюсь… тем более следствие вел наш бравый майор Мельник, а ему я верю. Скажем, я допускаю, что были какие-то смягчающие обстоятельства…

— Ты думаешь, ее спровоцировали? Как?

— Визард мог обругать ее или ударить, она была в ярости… как-то так. Даже под гипнозом она вспоминает нечетко.

— Ну и что? Ведь убила же!

— А то! Если это так, то она жертва обстоятельств. Ты знаешь, сколько на свете невольных убийц? Я к тому, что она заплатила, понимаешь? И теперь надо вытащить ее на свободу. Согласен?

Добродеев только вздохнул…

…Они неторопливо поужинали в «Сове», заняв столик у подиума, намереваясь сидеть до упора, как выразился Добродеев, ожидая выхода звезд стриптиза. Однако, пообщавшись с любезным официантом, Монах выяснил, что Зоя Кулик уже не выступает, а работает режиссером и менеджером, отвечает за ночную программу и вообще, второй человек в «Сове» после владельца и супруга Донникова Станислава Игоревича, и теперь она не Кулик, а Донникова Зоя Ильинична.

Монах и Добродеев переглянулись.

— Она здесь? — спросил Монах словоохотливого паренька.

— Зоя Ильинична у себя.

— Это Лео Глюк из «Вечерней лошади». — Монах кивнул на Добродеева. — Собирается дать материал о «Сове». Как ее найти?

— Вон в ту дверь, вторая дверь по коридору налево, — сказал официант и убежал.

— Услужливый паренек, — заметил Добродеев. — Ты хорошо подумал, Христофорыч? Солидная дама, режиссер и менеджер, второе лицо в заведении… вряд ли она захочет вспоминать о бурном прошлом.

Монах пожал плечами. Поднял рюмку с коньяком:

— За успех, Лео! Не боись, пробьемся. Кстати, ты не замечал, что люди с прошлым гораздо интереснее людей без прошлого? И все бывшие двоечники и хулиганы преуспели в жизни? А отличники — наоборот. Ты, например, как учился?

— Закончил школу с золотой медалью.

— Значит, ты исключение, — произнес Монах после паузы. — За успех!

Они выпили, и Монах поднялся.

…Он постучал, из-за двери крикнули: «Войдите». Они вошли. За письменным столом сидела женщина. Бывшая стриптизерша Зоя Кулик оказалась сдобной, приятной на вид и ярко раскрашенной блондинкой лет тридцати пяти. Приоткрыв рот, она оторопело уставилась на них, и Монах, приятно улыбаясь, поспешил сказать:

— Мы по делу. Мой друг, Лео Глюк…

— Зоя Ильинична, я собираю материал о ночных клубах, — вмешался Добродеев. — Лео Глюк, прошу любить и жаловать. — Он уронил голову на грудь и щелкнул каблуками.

— Лео Глюк! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — Конечно! А я думаю, где я могла вас видеть! Я была на встрече, а как же, у меня даже ваш автограф имеется. Вы рассказывали про историю города и пещеры. Присаживайтесь, господа. Виски, коньяк? Может, шампанского?

— Мне кофе, Зоя Ильинична, — скромно сказал Монах.

— Мой друг Олег Монахов, экстрасенс и путешественник, — спохватился Добродеев.

— Эстрасенс? — Зоя вытаращила глаза. — Настоящий? Можно Зоя.

Монах улыбнулся в бороду мягкой мудрой улыбкой.

— А как же! Самый настоящий! — воскликнул Добродеев. — Учился на Тибете.

— А судьбу предсказать можете?

— Иногда могу, — сказал Монах. — У вас все будет хорошо.

— Правда? — обрадовалась Зоя. — Спасибо.

— Вы когда-то танцевали, — вмешался Добродеев. — Помню, видел вас…

— Когда это было! — Зоя сделала легкую гримаску. — Я тогда была не замужем, молодая…

— Вы и сейчас молодая, Зоечка! Вы юная! — воскликнул Добродеев.

Женщина рассмеялась.

— Расскажите о себе, Зоя, — встрял Монах, переходя к делу. — Вы занимаете важный пост, на ваших хрупких плечах, так сказать, фантастическая программа, как удается вам сочетать в себе лидерские качества, творчество и профессионализм? Вы не против, если мы запишем интервью?

Добродеев вытащил диктофон, взглянул вопросительно.

— Конечно, пишите. Я стараюсь, работаю… — сказала женщина. — Работы много, коллектив капризный, нужно уметь потребовать. Вот недавно был случай, наша прима условия решила ставить…

Рассказ о приме занял минут десять. Монах и Добродеев вежливо слушали. Добродеев сочувственно качал головой и кивал; Монах тарабанил пальцами по столу.

— Скажите, Зоя, в вашей биографии была страница драматическая, так сказать, — втиснулся он в возникшую паузу.

— Какая страница? — Она смотрела непонимающе.

— Речь об убийстве. — Монах не сводил с нее взгляда. — Помните?

Она смотрела на Монаха с непонятным выражением; с лица ее соскочило выражение приветливой наивности, оно стало замкнутым и неприятным.

— При чем тут… не понимаю! Было следствие, убийца осуждена… что вам еще надо? Не понимаю.

— Убийца отсидела и вышла на свободу, а теперь обратилась в газету с просьбой провести журналистское расследование, — соврал Монах.

— Что расследовать-то? — Зоя облизнула губы. — Она убила, я сама видела! Пырнула ножом, была пьяная, материлась… Я испугалась до зеленых соплей, думала, она и меня порешит. На допросы тягали… Там еще были люди, сразу набежали полно, квартира коммунальная, все видели… Вам не со мной, а со следователем говорить надо. И вообще, я не понимаю, о чем статья? О том деле или про «Сову»? — Тон у нее стал враждебным.

— Про «Сову», — поспешно сказал Добродеев. — Конечно, про «Сову», а это так, к слову пришлось…

Звякнул белый с золотом телефон, стоявший на столе. Зоя схватила трубку и сказала:

— Да! Я. Что? — С минуту слушала и раздраженно бросила: — Иду!

Поднялась, сухо извинилась, глядя мимо них. Они тоже поднялись. Добродеев спрятал в карман диктофон. Они вежливо попрощались у двери, она не ответила.

— Сейчас натравит охранника, — сказал Добродеев. — Еще морду набьют. Вечно ты со своими идеями!

— Идея была плодотворной, — заметил Монах, убыстряя шаг.

— Интересно, в чем?

— Во всем. С чего она так взъелась, как по-твоему?

— А кому охота вспоминать об ошибках юности? Замужняя дама, солидная, а тут двое…

— …сомнительных типов докапываются!

— Я думал, ты ее загипнотизируешь, — сказал Добродеев.

— Не успел. И кофе не успел. Ты же понимаешь, что нас банально выперли. Она вполне могла сказать типу в телефоне, что занята, освободится через полчаса, не пожар, чай. А она воспользовалась звонком как предлогом, чтобы нас дезавуировать.

— И что это доказывает?

— Ничего не доказывает, но наводит на грустные размышления. Звони майору, Лео.

— Прямо сейчас? Поздно, — засомневался Добродеев.

— Звони, Лео, — приказал Монах. — Железо надо ковать сам знаешь когда. — Он поднес к глазам руку с часами. — Десять? Детское время.

…Дядя Витя был занят ужином. Он любил готовить. Это было ритуалом. Красивый красный фартук с пляшущими ложками, вилками и солонками был приятен глазу и вызывал положительные эмоции. Дядя Витя священнодействовал: неторопливо, вдумчиво, с улыбкой пробовал с кончика ложки соус; закрывал глаза и замирал, вникая. Добавлял соли или черного перца, чуть-чуть, на кончике ножа; иногда карри. Снова пробовал, снова замирал. На лице его застыло выражение благодушия и умиротворенности. Он чувствовал себя творцом. Сегодня на ужин рыба по-гречески с миндалем и тертым грецким орехом под белое легкое вино. А сверху кофе! Крошечная японская чашечка божественного кофе из новой сверкающей немыслимо дорогой кофеварки «Espresso-bar» — подарок самому себе на семидесятилетие. У дяди Вити замечательная особенность организма — он прекрасно спит после кофе! Его не разбудить и пушками. Он считает, что главное в жизни — высыпаться. От этого зависит здоровье, настроение, взаимоотношения с людьми… Даже карьера! Свежесть, бодрость, гимнастика, прохладный душ, прекрасная одежда, первоклассная косметика. Семьдесят лет… конечно, возраст. Но знающие люди считают, что понятие старости отодвинулось на двадцать пять лет. Еще недавно человек после пятидесяти считался стариком, а теперь прибавляем двадцать пять и получаем… что получаем? То-то и оно! Жизнь продолжается. Отец дожил до девяносто четырех, дед дотянул до ста без трех месяцев. В его семье все долгожители. Главное в жизни — беречь себя и радовать. На работе правда проблемы… Хотя какие там проблемы! Смешно. Этот щенок Володька Супрунов думает, что справится, но его, дядю Витю, голыми руками не возьмешь. Не таких съедали. Нет, но каков паршивец! А Верочка, дуреха, связалась с проходимцем. Паша был стоящим человеком, куда там Володьке. Был и кончился. Эти двое сбросили его со счетов, видать, не верят, что поднимется. Ну, ничего, дядя Витя мозги им вправит, посмотрим, кто кого, так даже интереснее, потому что жизнь — борьба. Адреналин, серые клетки, драка… или, как сейчас говорят: драйв! Во-во, драйв. И победа!

Дядя Витя включил хрустальную люстру, отодвинул от стола кресло; достал из буфета большую сине-белую фарфоровую тарелку, серебряные нож и вилку, серую льняную салфетку. Красиво разложил, отступил, полюбовался. Добавил высокий бокал для вина и хрустальный стакан для воды. Подумал и снял с каминной полки массивный подсвечник. Гулять так гулять. Женщины восхищаются его умением… обставить! Именно. Обставить любое событие. Обстоятельно обставить, и ни одна не устоит! Парадный обед, любовное свидание, ужин… взять даже обычный чай! Цветы, музыка, печенье с корицей собственного изготовления. Приятный разговор. Он вообще человек обстоятельный. Недаром они пытаются прибрать его к рукам… Дядя Витя хмыкает.

Ужин на одного при свечах… Конечно, можно было пригласить подругу, но сегодня вечером ему хотелось побыть одному. У человека бывают минуты, когда ему хочется побыть одному.

Он поместился во главе стола. Сияла люстра, горели свечи; пламя чуть колебалось от легчайшего сквознячка — окна были открыты. Дядя Витя не любил кондиционеров. Музыка, едва слышная, сладкая, игривая. Запах еды, запах соуса с миндальными и грецкими орехами. Греческий соус с грецкими орехами. Дядя Витя усмехнулся — шуточка что надо!

Он положил на тарелку кусок рыбы, полил соусом из сине-белой соусницы. Налил в бокал вина. Сглотнул от предвкушения и расправил на коленях салфетку. И тут вдруг раздался громкий неприятный щебет райской птицы, заставивший его вздрогнуть. Дверной звонок! На лице его отразилось удивление — никак гости? Он подождал, прислушиваясь, надеясь, что звонок не повторится. Звонок повторился. Дядя Витя поднялся и пошел в прихожую. Заглянул в глазок и широко распахнул дверь. Сказал, хохотнув: «Вот так сюрприз! Как раз к ужину! Заходи!»

Человек шагнул через порог и, резко взмахнув рукой, ударил дядю Витю ножом в живот. Раз, другой, третий…

…Потом он сидел в кабинете, разбирал бумаги. Искал документы, те самые, компромат. Иногда поднимал голову и прислушивался. Все было тихо. Дом был старый, с толстыми стенами, и жили в нем солидные люди с достатком. Убедившись, что все в порядке, он возвращался к бумагам, удивляясь про себя, что у дяди Вити не было сейфа. Деньги, золото — дорогие часы, перстни, запонки и цепочки — хранились в деревянной шкатулке в запертой тумбе стола. В центральном ящике лежали документы. Он перебирал их, с досадой убеждаясь, что того, что он искал, там не было. Швырял на пол, убедившись, что они не представляют ни малейшего интереса. Старые письма, просроченные банковские документы, какие-то квитанции… Старый ненужный хлам! Он швырял охапки бумаг на пол, злясь и бормоча ругательства. «Не может быть, — бормотал он, — черт! Где-то здесь, негде им больше быть! Ищи!» — приказывал он себе, но искать больше было негде. Вывороченные пустые ящики, пол, усыпанный белыми листками…

Он стал лихорадочно сбрасывать на пол книги с полок, они летели на пол с глухим неприятным стуком. Ничего! Старый хрыч блефовал, ничего у него нет! А он повелся, как мальчишка, как пацан! Перед глазами мелькнула картинка: лежащий на полу человек…

Вне себя от бешенства, он ударил ногой по нижнему ящику, тот отлетел к стенке и перевернулся. Ко дну снаружи был приклеен скотчем узкий длинный конверт. Он застыл на месте: неужели? И едва не застонал от облегчения: вот оно! Он оказался прав!

Конверт был запечатан; там, где положено быть адресу, выведено большими буквами: «Август» и год… двадцать лет назад. Он вскрыл конверт и углубился в чтение. По мере того как он читал, брови его изумленно лезли вверх; не удержавшись, он пробормотал:

— Черт! Черт, черт, черт… вот это поворот! Это же… бомба! Ну, Верочка, теперь посмотрим!

Он словно сошел с ума — беззвучно смеялся, потрясая письмом, перечитывал его снова и снова, смакуя, повторял вслух отдельные фразы; бормотал:

— Ну, дядя Витя, спасибо, родной, удружил! Слаб ты против Володи Супрунова… слаб, а думал, хозяин! Облом, дядя Витя… старый ты дурак, думал, всех переиграл… а оно вона как! Кончился твой фарт, дядя Витя, извини-подвинься, уступи место достойному. Что ни говори… есть все-таки справедливость на свете! Есть!

Он пошел из кабинета, не потрудившись выключить настольную лампу. Вернулся с порога, сгреб золотые украшения, распихал по карманам. Прошел через гостиную, скользнув взглядом по красиво сервированному столу, подумал, ухмыльнувшись, что… все! Закончилась красивая жизнь дяди Вити. И пруха тоже закончилась. Отыграл свое дядя Витя, старая жадная сволочь…

В прихожей он осторожно переступил через неподвижное тело; застыл, прислушиваясь; достал из кармана некий предмет, бросил на пол, с хрустом раздавил каблуком. Затем, с легким щелчком открыв дверь, выскользнул из квартиры…

— Привет, бойцы! — Так странно приветствовал майор Мельник Монаха и Добродеева, поджидавших его за отрядным столиком в баре «Тутси». — У вас двенадцать минут.

— Пиво будешь? — спросил Монах. — С фирмовыми Митрича?

— Что такое «фирмовые Митрича»? — спросил майор Мельник, усаживаясь.

— Это невозможно описать, — сказал Монах. — Сейчас Митрич принесет, ждали тебя.

— Ага, — кивнул майор Мельник. — Куда вы опять встряли?

— Да так сразу и не расскажешь, — туманно сказал Монах. — Тебе какое? Светлое? Темное?

— Светлое. Слушаю. Ну?

— Дело Мережко помнишь? — спросил Добродеев. — Убийство мужчины. Убийца — его подруга, молодая девчонка…

— Помню. Я начал, потом передал Глебу Данилко. И что?

— Хорошо помнишь? — спросил Монах.

— В разумных пределах, — подумав, сказал майор. — И что?

— В двух словах можешь изложить?

— Могу. Был звонок, я выехал. Коммунальная квартира, соседи толпятся, на полу мужчина в крови, другой держит девчонку за руки, у нее нож, она вырывается и кричит. В кровати женщина, тоже кричит, прикрывается одеялом. Девчонка — Татьяна Мережко, семнадцати лет, мужик — ее любовник. Убийство на почве ревности.

— А в постели звездная свидетельница, — заметил Монах. — Зоя Кулик.

— Еще соседи. Четверо. Бабулька, здоровый амбал… он ее держал, наставил синяков на руках, говорит, боялся, что бросится на бабу в кровати. Женщина средних лет, служащая банка, серая мышь, и еще один, глухой, в очках, в состоянии сильного алкогольного опьянения. Тот вообще ничего не понял. Татьяна Мережко ворвалась в комнату этого парня… не помню фамилии, схватила со стола нож, набросилась на него. Свидетельница спряталась под одеяло…

— Когда ты пришел, где он был? В кровати?

— Лежал на полу в луже крови, я же сказал.

— Как он оказался на полу?

— Сполз с кровати. Не понимаю сути вопроса.

— Ты сказал, свидетели — бабулька, амбал, женщина из банка и алкаш в очках, так? Помимо Зои Кулик. Всех допросили?

— Что за детские вопросы? — удивился майор Мельник. — Как водится.

— Все жители коммуналки?

— Амбал пришел в гости к алкашу. Он прибежал первым и схватил Мережко, остальные за ним; служащая позвонила в полицию. Что еще?

— Что показала Мережко?

— Ничего. Была пьяна, вся в крови, выкрикивала ругательства и вырывалась. На ноже ее отпечатки. Да она и не отпиралась, повторяла все какое-то слово… кличку любовника.

— Визард? — подсказал Монах.

— Может, и Визард. Придумают же себе… что это такое, кстати?

— Колдун на английском.

— Ага. Девчонка была у нас на учете за ограбление киоска, имела несколько приводов за хулиганство, биография та еще. Семья наняла адвоката, насколько я помню, ее признали невменяемой и закрыли в психушку. Деталей не знаю, дело доводил до конца Данилко.

— Фамилию амбала не помнишь?

Майор Мельник насупился; Монах и Добродеев молча его рассматривали.

— Не помню, — сказал он наконец. — Звали вроде Станислав. Стас, точно. Владелец ресторана.

— Фамилия Донников тебе ничего не говорит?

— Донников?

— Донников. Станислав Игоревич.

— И чего? — спросил майор Мельник после паузы. — Чего раскопали?

— Звездная свидетельница Зоя Кулик вышла замуж за звездного свидетеля Стаса Донникова. Теперь она Донникова. Мы сегодня встретились с ней и спросили об убийстве, она очень расстроилась и выперла нас вон. Это раз. На месте Татьяны Мережко я бы кинулся с ножом на соперницу. Это два. Непонятно, почему Визард выскочил из постели и кинулся на Мережко, — это три. Четыре: гость алкаша каким-то чином оказался первым на месте преступления, обезвредил убийцу, наставил ей синяков, спас Зою и приказал вызвать полицию. Хват! И пятое: чей был нож? Свидетельница показала, что нож лежал на столе, это проверили? Или все было настолько ясно, что никто не стал заморачиваться? Кроме того, дверь скорее всего была не заперта.

Майор Мельник задумался. Потом сказал:

— Все действительно было предельно ясно. Кроме того, Мережко признала свою вину.

— Девчонка перед трупом дружка, с ножом в руке, испачканная кровью жертвы, в состоянии шока, да еще после бутылки алкоголя… куда как ясно. Поставили галочку и дело закрыли. Да она в тот момент в убийстве папы римского созналась бы.

— Куда ты клонишь? — резко спросил майор Мельник.

— А что, если все было не так? А что, если амбал Донников выследил свою подругу Зою Кулик, работавшую у него в ночном клубе стриптизершей… не в ресторане, кстати, а в ночном клубе, и пришел разобраться? Бросился на Визарда, тот вскочил; завязалась драка, и Донников выхватил нож… Свой нож! Вот почему Визард лежал на полу, а не в постели. И тут влетела Татка, девчонка с нестабильной психикой, да еще и в состоянии алкогольного опьянения.

— Вы серьезно? — спросил майор Мельник. — Леша?

Добродеев пожал плечами.

— В чем дело? — потребовал майор.

— Сводная сестра Вера Мережко, по мужу Терехина, забрала Татьяну Мережко из психушки, она сейчас под домашним арестом, на таблетках. Ты вообще что-нибудь знаешь об этой семье?

Майор Мельник покачал головой — нет.

— Двадцать пять лет назад Владимир Мережко бросил семью и ушел к другой женщине, циркачке. Родил Татку, а через четыре года циркачка исчезла. По слухам, сбежала с прежним любовником, и с тех пор о ней ни слухуи ни духу. А он вернулся в семью. Как ты понимаешь, Татку семья не приняла, и начались проблемы. Пока он был жив, все худо-бедно держалось на нем, а после его смерти пошло вразнос. Татке было тогда пятнадцать. Сомнительные дружки, алкоголь, пьяные драки, приводы… весь набор, одним словом. Чем это закончилось, мы знаем. Неделю назад она обратилась к нам через своего друга Эрика… ты должен его помнить.

Майор Мельник ухмыльнулся и кивнул.

— Она попросила найти мать. Кстати, сводная сестра Вера — ее опекунша. Сначала опекуншей была жена Мережко, после ее смерти — Вера. Вера руководит фирмой отца, дела там идут не блестяще, с коллективом конфликт. Мы нашли адрес, где проживал Мережко с молодой женой. Дом стоит пустой, разрушается, там никто не живет. Соседи рассказали легенду о молодой сбежавшей жене.

— Откуда известно, что она сбежала? В полицию обращались?

— В полицию не обращались, насколько мне известно. Вернее, не знаю. Некто из цирка появился месяц спустя и сообщил соседям, что она сбежала с прежним возлюбленным. Очень кстати появился, необходимо заметить, — это прекратило возможные толки и сплетни.

— Возможные? — переспросил майор Мельник. — В каком смысле — «возможные»?

— Мало ли?! А вдруг кто-то из соседей вспомнил бы, что слышал ночью крики? Или видел… кого-нибудь той же ночью? Татке было четыре года, когда мать исчезла. То есть она бросила ребенка в пустом доме и убежала с любовником. Причем ее помнят как домашнюю, неуверенную в себе, робкую, а тут вдруг — побег!

— Что же, по-твоему, с ней произошло?

— Я думаю, ее убили.

— Кто и почему?

— Нужно спросить у того, кто распустил слух о ее побеге. Он знает наверняка.

— Ты его знаешь?

— Знаю. Думаю, что знаю. Гипотетически, скажем так.

— Как это можно проверить?

— Элементарно.

— А ты не думаешь, что убийца сам Мережко? — спросил майор Мельник.

— Вряд ли. Не думаю. Не знаю. — Монах задумался ненадолго. — Нет. Если бы не тот, кто искал ее… уж очень это было шито белыми нитками. Похищение с целью выкупа не проходит по той же причине. И главное — не могла она бросить ребенка одного в пустом доме.

Майор Мельник хмыкнул.

— Если окажется, что могла, то моя вера в человечество будет окончательно подорвана, — сказал Монах. — Не могла. Хочешь пари?

— На что?

— На три ужина у Митрича.

— Ты сказал элементарно, как?

— Поговорим с соседкой еще раз. Хочешь с нами? Очень милая старая дама.

Майор Мельник кивнул и посмотрел на часы. Монах тоже посмотрел на часы и сказал с сожалением:

— Черт! Старая дама в данный момент спит, придется завтра. Сможешь?

Майор Мельник снова кивнул.

Вера отложила книгу и погасила настольную лампу. Закрыла глаза и попыталась представить себе бескрайнее зеленое поле и бескрайнее голубое небо. Мама говорила, что картинка помогает уснуть. У мамы была бессонница, но она не хотела принимать снотворное, боялась привыкнуть. Бедная мама! Вера почувствовала, как защипало под закрытыми веками. Бедная… как отец мог бросить их? А потом стало еще хуже… лучше бы он не возвращался! Они не спали вместе… он перестал обращать на нее внимание. Мама рассказала ей перед смертью, она словно оправдывалась. Она старалась… Господи, как она старалась! Открытый дом — отец любил гостей, его любимые блюда, любимые рубашки… она сама их гладила! Даже эта чертова персидская сирень! Мама ее ненавидела — чувствовала, что проклятый куст как-то связан с циркачкой. Может, потому и с дядей Витей… Вера до боли сжимает кулаки… кто ее осудит? Только не она, Вера. Бедная мама! Жить с такой тяжестью на сердце, с такой болью… жить рядом с любимым человеком, зная, что он помнит ту, разлучницу, жить рядом, а не вместе. Да еще чужой ребенок… Почему они не расстались? Боль прошла бы со временем… Любила? Видимо, любила, раз принесла такую жертву. Надеялась, была согласна на все, ждала, что отец вернется по-настоящему. Не дождалась. Терпела около себя дядю Витю, приняла от него помощь, возвысила до себя… Возвысила? Попала в ловушку, уж он-то постарался. Веру передернуло. Сволочь! Друг отца… предатель! Бедная, бедная мама! И что в итоге? Вера в той же ловушке, и выхода у нее нет. Ее судьбу решает это ничтожество дядя Витя. Вера угрюмо усмехнулась… ей повезло больше! Ее судьбу решают два ничтожества: дядя Витя, доставшийся ей по наследству от родителей, и Володя, друг сердечный, ее личное приобретение… и не понять, кто гаже. Как она могла докатиться до него… Злой гений! У мамы — дядя Витя, у нее, Веры, — Володя. Судьба. Проклятая судьба! Если бы не Паша…

Вера помнит ту ночь… она гонит от себя воспоминания, но они возвращаются снова и снова. Ночью. Когда она лежит без сна…

…Паши не было, она прислушивалась, безрадостно раздумывала о своей жизни и в сотый раз спрашивала себя: что делать? Прекрасно понимая, что решать будет не она, что все решено и ей останется только принять. Ни слезы, ни просьбы не помогут. Даже ненужная и недужная связь с Володей не помогла! Страшная месть не состоялась. Кому мстить? Паше наплевать, он давно перестал ее замечать. В коллективе шепчутся, Любочка уводит глаза, прекрасно зная о его прыжках на стороне… верная подруга! А у него то командировки, то деловые встречи чуть не до утра. И выражение скуки и раздражения, когда она расспрашивает, настаивая на праве жены знать. Только в лицо не зевает… Господи, какое унижение! А бросить все нет сил, нет мужества, страшно… У них с мамой одна судьба.

Она лежала, прислушиваясь… шум мотора! На сверкающем циферблате, встроенном в массивный розовый солевой кристалл, три ночи. Она слышала, как хлопнула входная дверь — муж даже не пытался вести себя тише. Хлопнула входная дверь, хлопнула дверца холодильника. Звякнуло стекло — наливает вино! Жажда после любовного свидания… хоть бы приличия соблюдал, животное! Она почувствовала вдруг такую ненависть, что перехватило дыхание…

Муж, оступаясь, поднимался по лестнице в супружескую спальню. Она представила, как он развязывает и бросает на ступеньки галстук, расстегивает и стаскивает с себя рубашку, как пошатывается и цепляет перила… Заваливается в спальню, споткнувшись о порог, включает свет, швыряет на туалетный столик часы и портмоне… Она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. Муж отправляется в ванную комнату. Она слышит, как там льется вода, как что-то падает и муж чертыхается, потом смеется. Он вообще охотно смеется…

Он выходит, завернутый в полотенце; на лице довольная ухмылка; на плечах капли воды… Доволен собой, полон собой, ее, Веру, не замечает, хотя сейчас уляжется в супружескую кровать… отвернется, захрапит. А перед сном будет вспоминать ту, с кем спал час назад… А она, законная, будет лежать рядом с чужим телом, глотая слезы и сжимая кулаки от ненависти…

Вера вскакивает с кровати, кричит:

— Где ты был? Ты знаешь, который час?

Голос визгливый, тонкий… Разве не понятно, где именно он был? С кем из ее подружек? Или у него новая, незнакомая ей… Паша ухмыляется, рассматривает себя в зеркало.

— Где ты был? — кричит Вера. Она стоит перед ним с перекошенным лицом, в нарядной ночной сорочке, взмахивает руками… на пальцах сверкают кольца… она забыла снять их. — Ненавижу! Предатель! — Голос срывается на визг. Она бросается на Пашу, намереваясь вцепиться ногтями ему в лицо. Он перехватывает ее руки, сжимает и заламывает. Вера кричит от боли и пытается вырваться. Он отбрасывает ее от себя. Она падает на кровать и рыдает в бессильной ярости.

— Совсем головой поехала? — спокойно говорит Паша. — На людей бросаешься… это что у вас, фамильное? Мамаша, сестрица, отец, все с прибабахом. Семейка!

Он продолжает рассматривать себя в зеркало, приглаживает влажные волосы, сбрасывает на пол полотенце. Стоит перед зеркалом нагой — крупный, прекрасно сложенный, довольный собой самец…

Вера вскакивает, хватает тяжелый кристалл соли и бьет изо всех сил. Раз, другой, третий…

Потом долго сидит, тупо глядя на него, на кровь на полу, на влажное полотенце, на разлетевшиеся по спальне розовые кристаллы соли. На все еще тикающие часы — крошечное металлическое сердце, вырвавшееся на свободу. Блестящие стрелки показывают четыре утра. Она тянется за мобильным телефоном; помедлив, набирает знакомый номер…

Сейчас она не может вспомнить, что чувствовала тогда: страх, сожаление, безнадежность. В памяти нет ничего. Пустота. Пустота, тишина и ночь. И окровавленный человек на полу. И она, сидящая на кровати в одной ночной сорочке, продрогшая и жалкая…

…Утро пришло серое, прохладное. Вдруг запахло осенью. Ника, ежась, вышла во двор. В раскисшем от дождя дворе было пусто.

— Тим! — позвала Ника. — Люба! — Никто не откликнулся. И она закричала: — Тим! Тимка!

Она заглянула в хлев, там было тепло, пахло сеном, и размеренно жевала Любка. Капитан, потягиваясь, вылез из опрокинутой бочки. Подошел, потерся боком о Никино колено.

— Капитан, где Тим?

Капитан не знал. И Ника побежала к дому Любы, стала колотить в дверь. Дверь была заперта.

— Да что же это! — Ника едва не плакала. — Тим!

Она побежала к речке, но там было пусто. Земля была ледяной — она забыла обуться. Она упала два раза — ноги разъезжались в раскисшей глине, — с трудом встала. Тяжелые холодные капли падали с потревоженных веток. Зоряная вздулась, набухла, гремела, ударяя в камни, тащила всякий сор — ветки, листья, вырванную с корнем траву.

Под опорами подвесной дороги Тима не было. Да и добраться туда было невозможно — ноги скользили по глинистым уступам. Что-то изменилось здесь, но что, Ника не могла понять.

Ника ворвалась к Наталье Антоновне и закричала:

— Тим пропал! — И зарыдала.

— Ника, девочка, успокойся, родная! — Наталья Антоновна поднялась ей навстречу. — Что значит — пропал? Ты искала? Может, рыбу удит?

— Какая рыба? Зоряная вышла из берегов, и не подойти! Его нигде нет. И Любы нет!

— Люба у Оксаны, там крыша прохудилась, потоп.

— Он пропал! Я знала! Я чувствовала! Он был не такой, как всегда! Я хотела уехать, а он говорит, еще два дня! Лучше бы мы уехали! Я как чувствовала! — Ника захлебывалась слезами. — Может, он наверху? — вдруг пришло ей в голову. — Он починил дорогу и… А? — Она с надеждой смотрела на докторшу. Та не ответила, обняла Нику за плечи. Молодую женщину трясло. — Он утонул!

— В Зорянке нельзя утонуть. Давай подумаем…

— Господи, ну почему я не настояла!

— А машина на месте?

— На месте. Все вещи, рюкзаки, все! Он пропал! Это проклятое место! С самого начала… Я ничего не слышала… Он был такой странный, все время спал, я чувствовала, что-то не так. Тут пропадают люди! Ах! — вдруг вскрикнула Ника. — Я поняла! Тот, кто строил дорогу, — Андрей — пропал! И эколог! А теперь Тим! Он хотел запустить дорогу и пропал. И Миша рассказывал, что задыхается… И приезжает только утром. А Тим пропал ночью… Я проснулась, а его нет!

— Ника, успокойся. Никто тут не пропадал. Я пошутила. Ну, подумай сама, где тут можно пропасть? Все на виду. Может, он уже вернулся, ищет тебя. Пошли посмотрим.

Но Тима не было. К полудню он так не появился. Ника металась по деревне. Женщины стояли у своих ворот пригорюнившись, молча смотрели. Люба бегала вместе с ней. Они осмотрели все заколоченные дома. Еще раз сбегали на речку. Тима нигде не было.

— Только бы жив! — приговаривала Ника. — Только бы жив!

После обеда в небе показалось оловянное солнце. Воздух был тяжел, дышалось с трудом.

— Ненавижу! — сказала Ника, стиснув зубы. — Ненавижу! Вашу гору, речку, траву! Недаром тут никто не приживается!

Приехал Миша — опоздал и теперь торопился, чтобы уехать засветло. Услышав, что Тим пропал, он только покачал головой и засуетился. На лице его явно проступил страх.

— Хочешь, заберу до города? — спросил он Нику.

— Не нужно, а вдруг Тим… — Она снова расплакалась. Миша украдкой перекрестился. — Миша, отвези письмо, я даже не могу позвонить, сотовый разрядился…

Вечер наступил какой-то безнадежный, хмурый. А за ним пришла ночь — беззвездная, душная. Полыхнуло раз или два, но гроза так и не разразилась. Измученная Ника уснула. Люба сидела рядом, вскидываясь на всякий шорох.

Утром все еще никаких известий о Тиме. А днем приехали люди — друзья, бывалые туристы со стажем, спелеологи, привезли снаряжение — веревки, фонари, ледорубы. Старшим у них был известный в городе Вадик Хачатурян, специалист по Непалу. Он определил фронт работ, маршруты, сбил группы.

За два следующих дня они заглянули под каждый камень, облазили каждую пещеру, прошли вниз по реке, забрались на самую вершину Детинца. Никаких следов.

— Не знаю, что и сказать. — Вадик смотрел сочувственно. — Тут все размокло, он мог уйти только до грозы, после грозы уже было не пройти. Да и зачем ночью лезть на гору? Машина на месте… Вы не ссорились?

Ника помотала головой. Говорить у нее не было сил.

— И вагон подвесной дороги рухнул, видимо, ночью, в грозу — набралась вода, он и рухнул. Проехал вниз по склону метров пятьдесят, распорол землю, повалил деревья. Неужели не слышали? Рухнуло знатно! И две опоры рухнули — видимо, вода подмыла основания. Теперь подвесную дорогу не восстановить. Легче построить новую. Такие дела… — Увидев, как побледнела Ника, Вадик закричал: — Там не было никого! Его там не было. Да и зачем на ночь глядя?

Команда паковала снаряжение. Молча. Настроение у всех было подавленное.

— Собирайся, мать! — скомандовал Вадик. — Поедешь с нами. Нечего тебе тут. Слава отгонит машину. Я думаю, Тим найдется. Люди не пропадают просто так. — Он говорил еще что-то жизнеутверждающее, но Ника его не слышала…

…Дома было пусто и пахло затхлым. Подруга Светка распахнула балконную дверь. Вздыбились портьеры, заскребли по полу, в комнату ворвался шум улицы, запах выхлопов и мокрого асфальта. Тут тоже шел дождь — мелкий, нудный, осенний уже…

…Ника лежала на диване. Она очень исхудала, глаза ввалились. Светка крутилась рядом с ложкой и тарелкой, уговаривала съесть хоть чуть-чуть. И снова, уже в который раз, развивала свою версию событий.

— Знаешь, — говорила она, пытаясь затолкать ложку с супом Нике в рот, — а вдруг летающая тарелка? А что ты думаешь, я в кино видела. Забирают к себе, изучают, а потом отпускают. Сколько людей уже вот так пропало! А потом вдруг появляются и ничего не помнят. Ты же сама, говоришь, там все на виду, как на ладони, ни скал, ни обрывов. Да и Вадька классный специалист, он бы не пропустил. Ну не растворяются люди без следа, понимаешь? Не бывает так!

Ника отталкивала ложку. Светка причитала: «Да на кого же ты стала похожа! Тим вернется, не узнает». А сама думала, что вряд ли вернется — три недели ни слуху ни духу. Может, баба завелась, думала опытная Светка, пытаясь успокоить себя. Не иначе. Все в конце концов сводится к сексу. Хотя, если баба, зачем пропадать? Погулял — и домой! Да и не было там никого, говорит Ника. Одни старухи. Вот тебе и природа! А позвонила в первый день — сплошные восторги: ах, речка, ах, гора! Корову доила! Лучше бы в Турцию вместе смотались, ведь звали же. Так нет! Как сглазили, честное слово. И, вообще, странное место…

Звонили друзья, расспрашивали. Светка отвечала шепотом, что не очень. Лежит, не встает. Нет, ничего нового. Заявление в полицию? Написали, конечно. Ничего не надо, все есть.

Приехала Наталья Антоновна, привезла сушеных трав и ягод. Посидела рядом с Никой. Подержала тонкую Никину ручку в своей.

— Ничего не ест и совсем не разговаривает, — доложила обстановку Светка; они пили чай на кухне. — Она же совсем тронется от такой любви. Хоть бы он нашелся поскорее. Может, в больницу?

Наталья Антоновна засиделась допоздна. Светка отпросилась на побывку домой. Докторша сидела на табурете, держала Никину руку. Журчала неторопливо своим спокойным голосом. Ника лежала с закрытыми глазами, и было непонятно, слышит ли.

— Этот молодой человек, Вадим Хачатурян, починил движок, теперь мы с электричеством. Он хочет купить в Ломенке дом, ходил, присматривался. Это хорошо, он кажется мне человеком основательным. Рассказывал о Непале — они каждый год весной отправляются в Непал побродить по монастырям. Сбивается целая компания. Обещал привезти мне коврик из монастыря. Вадик говорит, что он пещеровед, а не спелеолог. Или пещерник. Так ему больше нравится. Можно — печерник. Он открыл неизвестную пещеру в горе Аманпур и нанес на карту. Теперь она называется пещера Вадика Хачатуряна. Правда, в Непале об этом пока не знают. Попробовал наш мед — говорит, у них в Карабахе такой же, там полно акаций. Они уехали оттуда, когда он был ребенком. Говорит, можно восстановить кооператив. Взять в свои руки. Это он меня привез, ты же знаешь, к нам автобусы не ходят.

Скоро осень, луга подсыхают, а деревья еще зеленые — Она легко вздыхала. — Детинец насквозь просвечивается, стал желто-красным. Зорянка холодная уже, но Вадик каждое утро купался. Жил у меня. Говорит, наконец-то куплю коня. У них в Карабахе были кони. А может, ферму.

У нас все здоровы, передают привет.

Она подробно перечислила, кто именно. Люба, Оксана, Оришка, Валя. И другие. Она ничего не говорила о Тиме, не утешала, не обещала, что он вернется. Голос у нее был размеренный, тихий, убаюкивающий. Она даже слегка покачивалась в такт словам. Впервые за много дней с лица Ники сошло выражение растерянности и тревоги — оно стало умиротворенным.

— Ты бы съела хоть что-нибудь, Никочка. Ты же не одна, тебе нужно подумать о мальчике. Нельзя, чтобы он голодал. Вы уже выбрали ему имя?

— Тимофей, — сказала Ника, не открывая глаз. — Тимка.

— Ну и хорошо, — ответила докторша, сжимая ее руку. — Ну и ладно. Красивое имя. И мальчик будет красивый. Только нужно кушать. Давай я тебе бульончику. Будешь?

Ника кивнула. Наталья Антоновна приподняла ее, с болью подивившись ее хрупкости и легкости, взбила подушку, усадила удобнее. Ника съела бульон — докторша кормила ее с ложечки, как маленькую. Ника вдруг обняла ее, притянула к себе и спросила:

— Наталья Антоновна, Тим живой? Где он?

Наталья Антоновна помолчала. Потом сказала:

— Не знаю, девочка. Думаю, живой. Надеюсь.

— Но где же он? Может, потерял память? Где их держат?

— Ника, мы обсуждали это с Вадиком. Поверь, если что… он найдет. Нужно немного подождать и потерпеть.

— Наталья Антоновна, я хочу к Тиму, — прошептала Ника. — Я не хочу здесь. Мне здесь нечем дышать.

— Ты хочешь в Ломенку? — спросила докторша, думая, что Ника бредит.

— Да, я хочу к Тиму.

— Но его там нет. Ты же знаешь, что ребята искали его…

— А где же он?

— Не знаю.

— Он вернется. Пожалуйста! Он вернется, а меня нет…

Наталья Антоновна задумалась.

…Утром, когда с опозданием примчалась Светка, их уже не было. В двери белела записка. Светка развернула и прочитала:

«Света, не беспокойся, мы уехали в Ломенку. С Вадиком. Ника и Наталья Антоновна».

…Они стояли в холле, полном сухих листьев, мелкого мусора и пыли. Печально и темно было в заброшенном доме Мережко. Вырванные деревянные панели, перекошенные ступеньки лестницы, рассохшиеся балясины… надрыв, пустота, мерзость запустения.

— Дела… — протянул майор Мельник. — Почему они его не продали? Пропадает ведь.

— Мережко не хотел, ждал, что она вернется, — сказал Монах. — А после его смерти побоялись, я думаю.

— Чего побоялись?

— Что найдут тело. Это саркофаг.

— Ты думаешь, она здесь? — спросил Добродеев, поежившись.

— Думаю, здесь. Ее не увозили отсюда. Опасно, могли заметить. И в саду прятать опасно по той же причине. Здесь как раз был ремонт.

Дробя осколки стекла, они прошагали через бездверный проем на другую сторону дома. Монах шел впереди, за ним майор Мельник. Добродеев остался в холле, ему было не по себе.

В большом помещении — кучи щебня и печально шуршащих под сквознячком сухих листьев; на грязных окнах обрывки белой когда-то бумаги; на стенах черные пятна сырости и грибка. Тяжелая вонь затхлости и тлена. Они стояли посреди, оглядываясь…

— Где-нибудь здесь, — сказал Монах. — Скорее всего…

— Ты знаешь кто? — спросил майор Мельник.

— Я думаю, семья. Жена… настоящая. Мережко был в отъезде, о чем она не могла не знать, я уверен, у нее были шпионы в офисе мужа. Она пришла дать бой разлучнице. Что здесь произошло, можно только догадываться.

— И она проделала все сама? — усомнился майор Мельник.

— У нее был сообщник, который привез ее и помог… скорее всего. А потом пустил слух, что она сбежала с любовником.

— Ты сказал, что знаешь его?

— Знаю. Гипотетически. Думаю, что знаю.

— Как докажешь?

— Покажу старой даме, своей доброй знакомой, фотку предполагаемого соучастника, некоего Виктора Лобана, близкого друга семьи и старейшего работника компании Мережко. Держу пари, что она опознает в нем мнимого директора цирка.

— Откуда фотография?

— От секретарши Любочки. Ты же знаешь, что секретарши — самый надежный источник информации, главное, найти к ним ключик. Он, можно сказать, попал в наше поле зрения случайно, нас интересовали другие персонажи. Любочка по ходу описала всех, кто там был, включая дядю Витю, который забрал себе много власти, и у них теперь назревает конфликт… и так далее. По слухам, он был любовником жены Мережко.

— А если не он?

— Будем копать дальше. Не могла она бросить ребенка, понимаешь, майор? Не могла! Убей, не поверю. Здесь она, больше негде.

Он вздрогнул от пронзительного звука сирены и чертыхнулся про себя. Майор Мельник неторопливо достал из кармана мобильный телефон; насупил брови и сжал губы. Монах залюбовался суровым лицом майора — человек при исполнении.

— Да! Да! Да! — отрывисто бросал майор, прижимая к уху мобильник. — Где? Адрес? Имя? Как? Как?! — Он перевел взгляд на Монаха. — Как ты сказал? Как? Еду.

— Что? — Монах сгорал от любопытства.

Майор спрятал телефон в карман, тяжело взглянул на Монаха:

— Вчера вечером в собственной квартире был убит Виктор Андреевич Лобан. Труп обнаружила в семь тридцать утра приходящая домработница. — Посмотрел на часы и уточнил: — Сорок две минуты назад. — После чего стал молча сверлить Монаха взглядом.

— Это не я, — сказал Монах, поднимая руки. — У меня алиби. Честное слово!

Майор Мельник не успел ответить, как в комнату влетел возбужденный Добродеев и, потрясая мобильником, завопил с порога:

— Дом Мережко в «Радуге» взорвали! Говорят, подложили мину! Рвануло на весь поселок! Сейчас там пожар, полно эмчеэсников, масса людей сгорела, «Скорые» не успевают возить!

…Монах сидел в парковом кафе, пил пиво. Добродеев убежал по своим газетным делам, и Монах в одиночестве раздумывал над бренностью бытия. Старался подавить волнение. Получалось, прав был Жорик — количество эвентов в семье Мережко достигло роковой планки, и грянул гром. Все, что с ними происходило, завершилось бурным финалом. В истории семьи поставлена жирная точка. Грехи отцов пали на головы детей. Случайность или закономерность? И кто поставил жирную точку? Он гнал от себя мысль, что это могла быть Татка. Мысль царапала и не уходила… у этой девчонки отвратительная манера вляпываться куда не след. Если был взрыв, кто-то его устроил. Как? Купил на рынке бомбу? Не обязательно. Взрываются не только бомбы. Взрываются горючие жидкости и газ. Газ предпочтительнее ввиду его доступности. Получается, некто включил газ, а потом бросил спичку. В таком случае кто выжил? И кто этот некто? Самоубийца? Камикадзе? Напоминает по безрассудности вольноотпущенную Татку. Бог знает что там у них произошло. Может, Вера, наконец нашла новое заведение для сводной сестры, о чем та прознала… И убийство дяди Вити в строчку. Сначала она расцарапала ему физиономию, а потом нанесла визит. Тем более имелся счетец. Тем более она уже сбегала ночью. Пожар и убийство… Нет, убийство и пожар. Два события, почти одновременных, разница в несколько часов. Как они связаны? И связаны ли? Может, случайность? Нет, решил Монах, это не случайность. Узнать бы, кто выжил, тогда можно попытаться воссоздать картинку. Расставить фигуры согласно характерам и взаимоотношениям. Как ни гнал он от себя мысль о причастности Татки, мысль все возвращалась. Если она жива… А если нет? Тогда действительно точка. История закончилась, персонажи мертвы. Копать дальше не имеет смысла. Или выкапывать. Пусть растет трава, и прошлое хоронит своих мертвецов. Не нужно тревожить прах. Отмучились.

Время от времени он набирал по мобильнику Добродеева, но тот кричал: «Извини, Христофорыч, сейчас не могу, опрашиваю свидетелей, перезвоню!» Монах только вздыхал, чувствуя себя брошенным. Он сунулся было к майору Мельнику с вопросом, но тот коротко бросил: «Не сейчас, Олег!» В который уже раз Монах пожалел, что не поехал с Добродеевым на пожарище. Сначала отказался, не желая видеть ни погибшего дома, ни любопытной толпы, ни жертв в черных пластиковых мешках, которых, по словам Добродеева, не успевают увозить «Скорые». Он решил, что обязательно сходит туда, чтобы проникнуться атмосферой эвента, но позже, когда все уляжется. Попросту испугался…

Ему пришло в голову, что, возможно, Анжелике что-нибудь уже известно. В этот самый момент Анжелике пришла в голову та же мысль, и мобильник Монаха взорвался маршем Мендельсона. Марш Мендельсона был ответом Монаха на желание друзей пристроить его в матримониальном смысле, типа: не дождетесь! Он схватил телефон и услышал возбужденный крик Анжелики:

— Олежка, у Мережко пожар! Мне звонила Любочка, это такой страшный ужас! Она так рыдала, не передать! К ним уже приходили из-за дяди Вити, его тоже убили! А потом взорвался газ! Весь поселок сгорел! Все погибли!

— Анжелика, подожди! — тщетно взывал Монах. — Что известно о пожаре? Кто выжил?

Но Анжелика не слышала. Она неслась вскачь, нагружая Монаха ненужными деталями про то, как рыдала Любочка, горел весь поселок, вопили сирены и убили дядю Витю. Монах смирился и замолчал. Положив телефон на стол, вполуха внимал возбужденному чириканью Анжелики. Дождавшись паузы, заорал:

— Татка живая?

На той стороне воцарилось молчание.

— Что? Анжелика, что?

— Олежка, ты только не волнуйся, по-моему, она…

— Кто выжил?

— Павел Терехин и Вера в больнице, с ожогами… Больше никого. Любочка говорит, Вера сильно обгорела и сломаны ребра, ее Паша вытащил на крыльцо. Ее любовник Володя погиб… он тоже был там. Представляешь?

— Кто опознал Татку? У них была еще домработница…

— Вроде она и опознала. Она ночевала дома, пришла утром. Паша вытащил Веру, она еще не пришла в себя. А Татка осталась. И Володя остался. Паша тоже обгорел, но не сильно…

— Память не вернулась?

— Память? — Анжелика запнулась. — Не знаю, Любочка не сказала. Что ты теперь будешь делать?

— В каком смысле? — не понял Монах.

— Ну, расследование… что теперь будет?

— Какое расследование, ты чего, Анжелика? Финита.

— Жорик говорил, что это плохо кончится, помнишь? Хорошо хоть тебя там не было. Это судьба, Олежка. Верь, не верь, а судьба все-таки есть. Смотри, старый Мережко бросил жену, а она бросила его с ребенком, а ребенок вырос и убил человека. А теперь и сам… то есть сама.

— Может, ее не было дома?

— Нашли двоих. Володю и ее…

— Отчего взрыв, Любочка не сказала?

— Олежка, я же говорю: газ! В новостях все время говорят, что надо осторожно. Я Жорику уже всю голову проела: ставишь чайник на огонь — следи! А он вскипит, и огонь гаснет, а газ идет. А ему по барабану.

— Спасибо, Анжелика. Держи меня в курсе.

— Конечно! — заверила Анжелика. — Я тебе первому позвонила. Сейчас наберу Жорика.

Она пришла в себя и открыла глаза. Ее держали за руку, она чувствовала тепло чьей-то ладони и чье-то теплое дыхание.

— Верочка! — обрадовался мужчина, целуя ей руку. — Слава богу!

— Что случилось? — Она не узнала свой голос. Потрогала лицо, отдернула руку, почувствовав повязку. — Это… больница?

— Больница. Взорвался газ… ты не помнишь?

Она задумалась. Сказала после паузы:

— Помню взрыв. Когда это случилось?

— Позавчера.

— А кто… — Она запнулась.

— Татка и Володя погибли…

Она закрыла глаза, пробормотала:

— Я устала… не хочу… иди.

— Я приду еще, — сказал Паша. — Отдыхай. Все будет хорошо. Все уже позади. Кстати, к тебе рвется Люба, секретарша. И Лена приходила…

Он постоял на пороге и, не получив ответа, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

…Он пришел еще раз, под вечер. Она лежала с закрытыми глазами. Он сел на табурет у изголовья кровати. Оба молчали. Потом она спросила:

— Зачем?

— Убили дядю Витю…

— Убили? Кто?

— Они думают, что ты. — Паша понизил голос, теперь он почти шептал. — В тот вечер, до пожара. Вчера приходил следователь, хотел поговорить с тобой. Понимаешь, когда я тебя вытащил, я был совсем плохой, отключился. Лена тебя опознала, говорит, Вера, подвеска ее, синий камешек. А сестра ее… сгорела. Это не я. Они все решили сами. Он все время повторял: ваша жена, Вера Владимировна, а я смолчал. А потом я тоже повторил раз, другой… Я сказал, мне удалось вытащить Веру… Он расспрашивал про дядю Витю… они уверены, что это ты его. Он придет снова. Люба сказала, что на месте убийства нашли улику против тебя, с ней тоже говорили. За несколько дней до убийства ты набросилась на него, исцарапала лицо. Они и это знают…

— Господи… я не убивала его! Хотела, но не смогла бы… Они ничего не могли найти, я не была там. Следак врет, они всегда врут, чтобы заставить признаться. — Она закрыла глаза. — Так этому гаду и надо!

— Ты помнишь, как я тебя тащил? — спросил Паша. — Бог с ним…

— Нет. Ты меня спас?

— Да, я тебя спас. Лена тебя опознала, сказала, что ты не снимала кулон с синим камешком… Откуда он у тебя? Ты… взяла у Веры?

— Украла, ты хочешь сказать? Отец подарил нам на день рождения одинаковые кулоны с синим камешком, мы обе февральские. Тетя Тамара потом ему выговаривала… Мой остался дома, меня увезли в чем была, сказали, что консультация у доктора… дядя Витя увез. Я тебе рассказывала. Когда я увидела кулон у Веры, я пошла к ней, подумала, что мой должен быть тоже где-то… стала искать. Нашла в ее цацках. Она взяла мой кулон, представляешь? Могла отдать мне, а взяла себе. Она взяла себе папин подарок, она всегда ревновала меня…

Они помолчали.

— Что за следователь? — спросила Татка.

— Мальчишка, после студенческой скамьи. Дело несложное. Они отрабатывают версию с газом. Не бойся. Кстати, Люба… твоя секретарша, тоже вспомнила кулон. Забавно думать, от каких мелочей иногда зависит судьба человека. Наша секретарша, — он ухмыльнулся. — История такая. Запоминай. — Он наклонился к ней и еще понизил голос. — В тот вечер около одиннадцати пришел Володя, хотел обсудить какую-то сделку, принес документы. Я не в курсе. Вы накрывали в кухне на стол, ты и Татка. Потом ты зашла за мной, я уже лег. Сказала, что Володя хочет поговорить и что он пьян. Я поднялся и стал одеваться. Ты пошла вперед, я замешкался с костылем. Когда ты была у кухонной двери, в кухне раздался взрыв и полыхнул огонь. Я не знаю, что там произошло… Тебя зацепило выбитой кухонной дверью, ты упала. Я бросился к тебе, стал тащить. Платье на тебе горело, я сбивал его руками… ты была вся в крови, целая дорожка крови… Горело уже вовсю, треск, жар, из окон вылетали стекла…

Они снова помолчали.

— Я сильно обгорела? — спросила Татка.

— Лицо, руки… еще у тебя вывих плеча и сломаны ребра. Волосы отрастут. Брови, ресницы… тоже. Не суть. Возможно, останется шрам на правой щеке, но это убирается. Главное, ты жива.

— Это легенда? — спросила она после паузы. — Твоя история…

— Правильно. Это легенда. Наша история. Запомнила? — Он усмехнулся, взял ее руку.

— Зачем? — снова спросила она.

— Во-первых, дядя Витя. Они уже все решили, искать настоящего убийцу не будут. И еще… я видел, как она бросилась на тебя с ножом, а ты побежала в мою сторону. Я знаю, что Володя ночевал в ее спальне… в нашей спальне. Я знаю, что она собиралась снова сдать тебя в психушку, она сама сказала. Ты одна была мне рада, для других я был обузой. Если бы ты знала, как я ждал ночи! — Он усмехнулся, помолчал. — Мы были друзьями по несчастью. Понимаешь, я не знал тебя раньше, я воспринимал тебя с чистого листа, а их я прекрасно знал, но не узнавал и должен был верить всему, что они говорили. Я чувствовал фальшь во всем… Знаешь, у глухих, говорят, прекрасное зрение, а у слепых — слух. Так и я. Я стал чувствовал фальшь, я все время был настороже. Одна ты была искренна. Она не могла дотронуться до меня, не могла заставить себя, она была чужая… почему? Не знаю. Друг и соратник Володя не смотрел мне в глаза, глупо шутил и слишком суетился. Они были любовниками. Я помню их взгляды. Я был лишним. Девять месяцев в коме… они были уверены, что я не вернусь. Я чувствовал себя ничтожеством, человеком без имени, без памяти, абсолютно беспомощным… Человеком без будущего. Зависящим от них. Чужим. Я читал свою почту, фейсбук, и никого не узнавал. Не узнавал себя. Я видел там сильного, самоуверенного и жестокого человека и чувствовал, что стал другим. Это был не я. Нет памяти — нет человека. Я остался один. Только ты… с тобой мне было легко. Только с тобой, понимаешь? Я благодарен тебе… за все. — Он замолчал, не в силах справиться с волнением. Потом сказал: — Теперь понятно зачем? Я не мог спасти вас обеих. Я выбрал тебя.

— Я не смогу, Паша, я тоже другая… Неужели ты думаешь, что они не поймут?

— Сможешь. Теперь нас двое. Один за всех, все за одного. Не говори лишнего, ты пережила стресс, ты не пришла в себя. Помни, что короля играет свита…

— При чем тут король?

— Притом. Молчи, они сыграют все за тебя. Люба, Лена, даже следак… как ты сказала. Главное, не говорить лишнего. Они сами все скажут. Люди слышат только себя. Молчи. Ты Вера. Я играю твою свиту. Ты моя жена, ты Вера. Вы накрывали на стол, ты пошла за мной, и тут рвануло. Володя и Татка были в кухне, ты была в холле. Все. Дальше вступаю я. Поняла? Это решает все проблемы… мои и твои. С моей женой и с моим другом, а также с дядей Витей. Нам просто некуда деваться.

— Но я не убивала!

— Я тебе верю. Это уже не важно. Считай, что я не только спас тебе жизнь, я выпустил тебя на свободу. Ты свободна. То, что случилось, — случайность. А мы… мы просто воспользовались ситуацией. В чем нас можно обвинить? В корысти? Нет, потому что я и так хозяин компании и счетов. Почему был взрыв — пусть разбираются специалисты. Ты все запомнила?

— Запомнила. Ты все просчитал…

— Я программер, если помнишь, причем не самый плохой. Люблю просчитывать комбинации.

— Ты их ненавидел?

— Не знаю. Я чувствовал… даже не знаю, как сказать… что они чужие, что они на все способны.

— Ты боялся?

— Не знаю. За тебя… возможно. За себя? Не знаю. Наверное. Я был лишним. Он занял мое место, он бы никогда не позволил мне вернуться. Они оба не позволили бы. Меня слишком долго не было. Считай, что это интуиция, паранойя, шестое чувство… не знаю! Многое нельзя выразить словами… Представь себе, что ты просыпаешься в незнакомом месте и понимаешь, что это больничная палата. Ты ничего не помнишь! Ты не помнишь даже своего имени. Ты видишь раскрытое окно, потолок, капельницу… все! Это твой новый мир. Как ты попал сюда, ты не знаешь. Ты думаешь, что это случилось вчера. То, что прошло девять месяцев, становится потрясением. Моя жизнь остановилась в прошлом августе. Это страшно. И проклятая память… ее просто нет! Пусто. Я был беспомощен, как… как… не знаю! Слепой котенок! Я цеплялся за нее, я любил ее за то, что она была рядом… доктор сказал, что она не отходила от меня… понимаешь? Сейчас я думаю, что она просто боялась, что я приду в себя и вспомню… что-то, она хотела присутствовать. Почему? Не знаю. Чтобы принять меры… не знаю, не хочу думать об этом. Тогда я был ей благодарен, я целовал ей руки, я был ее вещью, я готов был подохнуть за нее… Страшно. Ты не знаешь, кто друг, кто враг, ловишь взгляды, интонацию, жест… И только потом начинаешь понимать: что-то тут не так. Ты видишь их вместе, они замолкают, когда ты входишь, друг прячет глаза, жена фальшиво щебечет… Мы говорили о всякой ерунде, когда я спрашивал о работе, они меняли тему, уходили от ответов под предлогом, что я слаб, болен, мне нужно прийти в себя. Они отодвинули меня от друзей, никто ни разу меня не навестил, даже Люба. Она сказала, что пыталась, но Вера не позволила. Не сразу я понял, что это домашний арест, и что будет дальше — одному богу известно…

— Ее уже нет… Прости их.

— А ты простила?

— Не знаю… раньше я ее ненавидела, а сейчас… Не знаю.

Они помолчали.

— Думаешь, прокатит? — спросила Татка.

— У нас нет выбора. Если хочешь, можем попозже развестись. Поделим бабки и вперед. Я не настаиваю на совместном проживании. То есть я не против, если ты не против… — Он ухмыльнулся, прижал к губам ее забинтованную руку. — Больно?

— Не очень. Я не против…

— Кстати, Люба намекнула, что ты собиралась продать бизнес… не передумала? Она рассказала мне много интересного про компанию, про дядю Витю, про семейство Мережко, выложила все сплетни и слухи. Ввела в курс, так сказать. Я находка для окружающих, я ничего не знаю и не помню. Полый сосуд, куда можно налить что угодно, смешать, взболтать, добавить соли и перца… По-моему, нас связывает больше, чем служебные отношения, она так на меня смотрела… — Он хмыкнул.

— Она тебя не узнала?

— Я сам себя не узнаю. Хотя утверждение некорректно — я себя попросту не помню. И в этом есть своя прелесть: ты не обременен прошлым. Она сказала, у меня даже голос изменился. Ты ничего не помнишь о своих обязательствах, о сотворенных подлостях и предательствах и можешь начать с чистого листа. Ты снова можешь выбирать. Как сказал мой погибший друг Володя, меня перекроили и сшили заново, и теперь я новый человек. Я молчал, в основном говорила одна Люба. — Он усмехнулся. — Так что с бизнесом? Продаем или оставляем?

— Не знаю… нет, наверное. Я в этом ничего не понимаю. А ты?

— Я не против избавиться. Я бы вообще рванул отсюда подальше… в кругосветное путешествие, например. На пару лет. Или нет, нашел бы тихий уголок, где много зелени, речка под горой, завел бы собаку…

— Как в твоих снах?

— Как в моих снах. — Он помолчал. Потом сказал: — Мне больше не снятся сны… наверное, досмотрел до конца. Из чего можно заключить что история моей бессознательной жизни закончилась и в конце поставлена жирная точка. Кем-то. Я вернулся из мира параллельного в мир реальный, что жаль, так как он был убедительнее и красочнее настоящего. Я многое отдал бы, чтобы вернуться туда, но… увы.

— А твоя память?

Он покачал головой. Они снова помолчали.

— Сирень… сгорела? — спросила Татка.

— Не знаю. Даже если сгорела, мы посадим новую. Кстати, нужно подумать о жилье. Люба сказала, что есть городская квартира, о которой Вера не знала. Обещала принести ключ — он хранился в моем рабочем столе, она его забрала. Подозреваю, время от времени я сбегал туда от тягот семейной жизни. Эту часть своей биографии я не против вспомнить.

Татка рассмеялась.

Они еще долго шептались, строили планы, вспоминали… им было что сказать друг дружке…

Когда через час примерно он поднялся, сказав, что утомил ее и ей нужно отдохнуть, Татка вдруг сказала:

— Она не бросилась на меня с ножом, она просто держала его в руке. Она кричала: «Убирайся!» Понимаешь, она хотела, чтобы я ушла…

— Кстати, что ты там делала? Подслушивала?

— Я хотела знать, зачем пришел Володя. Так же, как и ты… твоя дверь была приоткрыта. Я все время боялась, что меня увезут, что я опять попаду в психушку. А она увидела меня и бросилась… Я шарахнулась от нее, побежала к себе, и тут сразу взрыв! Больше я ничего не помню. Вспышка — и больше ничего. Я думаю, она не хотела, чтобы я была там… она не хотела, чтобы я погибла. Не понимаю…

— Ты хочешь сказать, что она знала, что будет взрыв? Или… что ты хочешь сказать?

— Сама не понимаю. Не знаю. Она же меня ненавидела! Почему?

— Очень просто. Когда она увидела, что ты подслушиваешь, то закричала… а что ты бы закричала на ее месте? Представь себя на ее месте… ну?

— Не знаю.

— То-то. Ты закричала бы то же самое: убирайся!

Они молчат. Паша стоит у двери. Татка лежит с закрытыми глазами, она устала. Перед ее глазами страшное лицо Веры, она кричит: «Уходи! Убирайся!» И тут взрыв… Сцена прокручивается в ее памяти раз за разом, бесконечно, мучительно и останется с ней до конца. Сестра…

Это загадка, разгадать которую ей не суждено, из тех, на которые нет ответа, потому что его просто нет…

— Это правда, что они все погибли? — Митрич смотрел на них с ужасом. — На этой семье проклятие, весь город говорит!

— Не все, — сказал Монах. — Вера и ее муж выжили.

— Беспамятный?

— Он самый.

— Память не вернулась?

— Нет вроде.

— Точно, проклятие. А эта девочка Татка, которая искала мать… погибла?

Монах задумался. Добродеев тоже молчал.

— Не может быть! — вскричал Митрич. — Вы ее так и не нашли?

— Нашли, Митрич. К счастью, Татка ничего уже не узнает. Ее мать была убита. Она не сбежала, а была убита.

— Убита? — Митрич был потрясен. — Кем?

— Мы не знаем.

— Это Мережко?

Монах вздохнул и пожал плечами:

— Вряд ли, он ее любил. Он вернулся в семью, чтобы у Татки была мать и сестра. Мужчины часто принимают странные решения.

— Он не простил измену, — сказал романтик Митрич. — Именно потому, что любил! Если у нее был роман с циркачем…

— Не факт, — сказал Добродеев. — Слухи были, но не подтвержденные.

— Как вы узнали об убийстве?

— Методом дедукции. Сопоставили факты, слухи, встретились со свидетелями, проанализировали… как-то так. Убийство произошло в доме, где они проживали, в Еловице. Мережко был в отъезде. Убийца приехал ночью. Возможно, в его планы не входило убийство, но случилась ссора…

— Погоди, Монах! Если убийца приехал ночью, то он приехал убить, прекрасно зная, что Мережко нет дома. Если бы только поговорить, он приехал бы днем. И без орудия убийства… что это было? Нож?

— Ты прав, Митрич, сдаюсь! — Монах поднял руки. — Я стараюсь быть объективным. Не пойман — не вор. Тем более никого уже нет в живых. Предполагаемых убийц в том числе. Ты угадал, это был нож.

— Их было… сколько?

— Я думаю, их было двое. Гипотетически. Должно быть двое. Особенно если убийца — слабая женщина. Должен быть сообщник.

— Убийца — женщина? — Митрич был потрясен. — Но тогда… — Он запнулся, глядя на них вытаращенными глазами. — Кто?

— Ищи, кому выгодно, — сказал Добродеев.

— Жена Мережко? Настоящая? Тамара Мережко? — Митрич опустился на стул.

— Вот видишь, ты сам все понял.

— Ее увезли из дома и убили?

— Нет, Митрич, ее убили в доме, а наверху, в спальне, спала Татка. Утром она спустилась вниз, а мамы не было. Почти сутки до возвращения отца она просидела в запертом доме. А тело Виктории Тарнавской спрятали в правом крыле, там шел ремонт. Потому дом и не продали после смерти Мережко, боялись, что найдут.

— Какой ужас! Он с ребенком вернулся в семью и жил с убийцей? Эта семья проклята, правду говорят. Потому и пожар. Кара!

— Кара или карма… — Добродеев покивал печально. — А покрепче чего-нибудь можно? — Он отодвинул кружку с пивом. — Муторно как-то на душе.

— Сейчас! — встрепенулся Митрич и убежал.

— Настроение хреновое, — пожаловался Добродеев. — Нелепейшая ситуация. Откуда пожар? Два трупа, Татка и Верин любовник… нелепый расклад. Не понимаю, Христофорыч. Все не так! А убийство дяди Вити тут каким боком?

— Согласен, Леша. По законам жанра и конечной справедливости Татка должна была выскочить. Получается, сестра Вера решила сразу все свои проблемы. В убийстве дяди Вити подозревают Татку, майор сказал, нашли серьезную улику. И мотив серьезный, он ей здорово задолжал. Допускаю, что она убила дядю Витю, хотя это может оказаться делом рук неизвестного грабителя. Лично я готов поверить, что она его… — он кашлянул. — Татка девушка решительная. И изобретательная — как красиво она вышла на Эрика! Так что… — Он развел руками. — Не хотелось бы, конечно. Дядя Витя — соучастник убийства ее матери, она ему отомстила. Это что, высшая справедливость? Причем оказалась слепым орудием, так как не знала об убийстве. Она мстила за себя. Дядя Витя — таинственный директор цирка, старый интриган… наша старая дама его опознала. Опросят его соседей, они вспомнят Татку… возможно. И тут вдруг она удачно погибает! Хотя, с другой стороны, не исключаю, что дядя Витя шантажировал Веру и… чем не мотив? А теперь козел отпущения — погибшая Татка, семья избегает нового позора, наоборот, все шито-крыто, Веру жалеют, как же — жертва, потеряла сестру и друга… — Монах замолчал; задумался. Подергал себя за бороду и сказал: — Смердит, Леша. Какое-то дикое нагромождение! С самого начала какая-то несуразная, изломанная и торчащая конструкция, которая наконец завалилась… что закономерно, согласен, но завалилась она… Черт! Даже слова сразу не подберешь. По-идиотски. Идиотская конструкция завалилась по-идиотски. Прибавь сюда убийство Визарда… Это как? Что все это значит? Где логика? Я теряюсь, Лео. Я ничего не понимаю. Сплошные белые пятна!

— Майор обещал покопать с убийством Визарда. Хотя сейчас уже все равно. Какая логика? Ты чего, Христофорыч? В случайностях логики нет. Я готов поверить в проклятие рода Мережко, честное слово.

— В проклятиях, по-твоему, логика есть?

Добродеев не успел ответить, так как появился Митрич с тележкой — фирмовые с колбасой и маринованным огурчиком и пузатая бутылка «Хеннесси».

— Откуда взялся обычай тризны? — сказал Монах, рассматривая подносы.

— Язычество, Христофорыч. Махровое язычество. Песни, пляски, жертвоприношения. Весело заедали и запивали горе.

— А в чем смысл?

— Отгоняли злых духов, не хотели выказать слабость и боль. Ключевое слово «веселье». Злые духи не любят веселых, они их боятся.

Монах кивнул. Вздохнул тяжело и сказал:

— Садись, Митрич, помянем наших циркачек. За их бессмертные души!

Они выпили. Закусили. Митрич разлил по новой. Монах почесал в затылке и сказал:

— Почему-то у меня нутряное чувство, что это не конец. Я боюсь даже думать в эту сторону, чтобы не накликать, а оно скребется и пробивает.

Добродеев и Митрич переглянулись, и журналист спросил осторожно:

— Что ты имеешь в виду, Христофорыч?

— Если бы я знал! — воскликнул Монах. — Гложет меня что-то, снедает… а что — бог весть! Предчувствие, тоска, странные завихрения…

— Завихрения? — недоуменно повторил Митрич.

— Завихрения в мозгах! — Монах постукал себя пальцем по лбу. — Ладно, господа, поживем — увидим. За них! — Он поднял рюмку…

…Наступила зима. Ника живет у Любы. Все вокруг занесло снегом — и Детинец, и луга. Пчелы спят. Деревья… Не спит Зорянка — булькает, журчит, перекатывается по камням-голышам, от светлой прозрачной воды поднимается пар. У берега застыл хрупкий невесомый лед. Ника и Люба приходят сюда почти каждый день, протоптали тропинку. И Капитан тут же. Стоит, смотрит в воду. Заметив рыбу, говорит: «Гуфф!» — взмахивает хвостом и бежит по берегу следом до непроходимых зарослей. Возвращается, стряхивает с себя снег, замирает и ждет следующую.

Шелестит бурая сухая мертвая трава — пики колокольчиков, крапива, высокие стебли иван-чая. Нике трудно ходить, Люба поддерживает ее. Лицо у Любы покрылось темными пятнышками, уже наметился живот. Ника наконец заметила — положила руку и спросила:

— Это… Тим? — Люба только кивнула, вспыхнув. — Девочка? — Люба снова кивнула.

Их часто навещает Наталья Антоновна.

…Прошло Рождество. У них была елка. Игрушки у Любы старинные, тусклые. Повесили зимние яблоки — желтые, приплюснутые, как мандарины, — и пряники-медовики. Люба сварила кутью. Ника никогда не пробовала кутьи.

— Из чего она? Что это? — спрашивала она.

— Пшеница, — отвечала Люба, — мак и мед.

Желая порадовать Нику, она сделала коржи с маком. По бабкиному рецепту, ныне практически забытому. Если кто-то думает, что коржи с маком — это коржи, посыпанные сверху маком, то этот кто-то сильно ошибается. Коржи пекутся на воде, без сахара и соли, и получаются пресные и жесткие. А мак растирается с медом и водой в большой макитре макогоном — здоровенным пестиком, для того и предназначенным. А потом коржи рвутся на мелкие кусочки и бросаются в… даже не знаю, как это назвать! Сироп не сироп, соус… тоже как-то не в масть. Одним словом, коржи бросаются в макитру с растертым маком и некоторое время мокнут там — набираются. А потом их едят ложками прямо из макитры, как суп, — всей семьей. Это и есть коржи с маком.

В январе Ника родила мальчика. Тимофея. Роды принимали Наталья Антоновна и баба Валя, местная повитуха. Мальчик получился здоровенький, горластый. Баба Валя держала его, голенького, на вытянутых руках и что-то шептала. Тимофей не плакал, крутил головой, и взгляд у него был вполне осмысленный. А Наталья Антоновна вдруг заплакала — шутка ли! Младенец у них в Ломенке! Знак? Не иначе…

…А там и весна не задержалась.

…Ника доила Любку. Капитан сидел рядом, ждал завтрака. Вдруг он вскочил, уставился на дверь. Потом ткнулся холодным носом Нике в шею.

— Брысь! — сказала Ника. — Нежности!

— Гуфф! — сказал Капитан басом и сорвался с места.

Ника обернулась. Незнакомый человек стоял на пороге. Высокий, тощий, с бородой.

— Тим? — неуверенно произнесла Ника, поднимаясь, вытирая руки о передник, вглядываясь в пришельца. — Тим! Тимочка!

На крики прибежала испуганная Люба.

— Что? Ника, что?

Нику трясло. Она рыдала взахлеб.

— Тим! Тим вернулся!

— Где, Никочка? Где он? — Люба всматривалась в темные пустые углы. — Капитан?

— Гуфф! — откликнулся Капитан. Он стоял на пороге — черный влажный нос шевелился, уши торчком, морда озадаченная.

— Никочка, успокойся, тебе показалось! — Люба, громадная, тяжелая, гладила Нику по голове.

— Я видела! Видела! — кричала Ника. — Он стоял там! — Она тыкала рукой в порог. — Черный, с бородой! Смотрел на меня! И Капитан видел, он залаял!

— Здесь нет никого, успокойся, милая, успокойся. Пойдем! — Она увела Нику в дом. Капитан сунулся было за ними, но Люба приказала: — Стеречь, Капитан! — и он остался на крыльце.

Ника лежала с закрытыми глазами. Люба молча сидела рядом. Вдруг Ника спросила:

— Что такое «детинец»? Это ребенок?

— Ребенок? Нет! Это двор, старое название. Подворье. Княжий двор назывался детинец — большой, вроде города. Нам в школе рассказывали.

— Закрытый?

— Закрытый? — переспросила Люба.

— Ну, такой, отгороженный!

— Отгороженный? — Люба все еще не понимала.

— Закрытый! — нетерпеливо закричала Ника. — Закрытый от всех! От мира!

— Не знаю… Может, и отгороженный. В древности все отгораживались, боронились… Времена были смутные.

— Боронились… А сейчас не боронятся?

— Что ж сейчас? Сейчас все тихо…

— Сейчас тоже смутные.

— О чем ты, Никочка?

— Тим здесь, я знаю. В горе!

Люба молчала, не зная, что сказать.

— Ты его любишь? — вдруг спросила Ника.

Люба закрыла лицо руками и заплакала.

— Он придет, — сказала Ника. — Гора отпустит его, вот увидишь. Его проверяют. Мы дождемся.

Люба, перестав всхлипывать, с опаской смотрела на Нику.

— Мы — свои, а его проверяют… Да?

Люба кивнула неуверенно. Она не знала, что сказать.

— Мы подождем, да? — Ника погладила Любу по лицу. — Мы дождемся. Он пришел сказать, что все хорошо. Нужно только подождать немного.

Ника уснула. Люба укрыла ее одеялом, потрогала лоб. Лоб был холодный. Ника дышала во сне ровно, неслышно.

Люба подошла к окну, сложила руки на огромном животе. Стеной возвышался Детинец, четко виднелся через голые ветки деревьев. Припекало солнце. Зеленела трава, раскрывались первые одуванчики. По двору ходили рыжие куры и летали пьяные пчелы. Капитан яростно чесался на крыльце. Невесомый зеленый пух стоял над старой скрюченной вербой у калитки.

Люба, улыбаясь, смотрела. Словно в первый раз видела. И думала: «А может, и правда… Кто ж его знает? Может, и правда. А может, прощался! — вдруг пришло ей в голову. — Пришел попрощаться, пора ему. Откуда пришел? Не дано прознать. И на том спасибо».

Она перекрестилась и прошептала:

— Мир с тобой, Тима! И тебе прощай…

Тут заплакал маленький Тимофей, и она побежала к нему…

…Следователь действительно оказался мальчишкой. Он деликатно спросил, могут ли они поговорить. Поинтересовался, как она себя чувствует. Выразил соболезнования в связи с утратой единственной сестры и друга. Татка почувствовала себя увереннее.

— Вера Владимировна, зачем в тот вечер к вам приходил ваш сотрудник Владимир Супрунов?

— До него дошли слухи, что я собираюсь продать бизнес.

— Он не знал?

— Нет. Это был лишь проект. После аварии Паши мне было трудно, все стало разваливаться, и я подумала, что не хочу больше. Устала.

— Во сколько он пришел?

— Кажется, в одиннадцать.

— Он всегда приходил так поздно?

— Нет, у нас была возможность пообщаться в рабочее время. Он пришел, так как узнал о продаже компании, хотел убедиться, что это сплетни. Кроме того, он был пьян.

— Он был против продажи?

— Да. Он исполнял обязанности генерального, он не понимал, что не справляется.

— Откуда он узнал?

— Понятия не имею.

— Он пил?

— Я бы не сказала. Он просто расстроился.

— Вы сказали ему о продаже?

— Да. Я сказала, что бизнес ни меня, ни Пашу больше не интересует. Пашу нужно ставить на ноги, я на пределе…

— Как он среагировал?

— Сказал, что не позволит. Что это дело моего отца, что нужно делать усилия, нес что-то совсем уж запредельное, кричал. Я никогда не видела его таким. Он даже не постеснялся Татки, начал говорить о наших отношениях… Я не хотела оставаться с ним и пошла за Пашей.

— Что, по-вашему, произошло, когда вы ушли из кухни?

— Я не знаю. Володя курил, у него была привычка прикуривать от плиты… включал газ и прикуривал. Хотя у него была зажигалка. Иногда с первого раза горелка не загоралась… не знаю. Всю голову сломала. Он был пьян, я шла от Паши, и вдруг взрыв! Дальше ничего не помню.

— От души соболезную, Вера Владимировна. Вам пришлось нелегко. Вы были близки с сестрой?

— Нет. Она была моложе. Кроме того, ее не было семь лет… Это больная тема.

— Понимаю. Извините. Какие у вас были отношения с Виктором Лобаном?

— Дядя Витя близкий друг родителей, он много помогал, когда отца не стало. Паша сказал, что он погиб… Это правда?

— Правда. Он был убит в тот же вечер. Какие отношения были между Владимиром Супруновым и Лобаном? Я слышал, они не ладили.

— Не ладили. Дядя Витя устарел морально, и Володя считал, что он тормозит развитие компании, требовал отправить его на пенсию. Я обещала подумать, но вы же понимаете, я не могла просто так выбросить его…

— Как по-вашему, Супрунов мог, скажем, случайно…

— Убить дядю Витю?

— Да. Пришел поговорить, был пьян, возможно, узнал от него о продаже компании… Лобан знал о ваших планах?

Татка молчит. Думает. Следователь терпеливо ждет.

— Кажется, я упоминала о продаже… Понимаете, дядя Витя очень умный и опытный, он всегда советовал отцу и маме… Мог ли Володя… — Она замолкает. — Не знаю. Он его не любил, но не до такой же степени… из-за этого не убивают. Дядя Витя держал дома деньги и золото, он любил украшения, всегда носил браслет, цепочку, дорогие часы, кольца. Может, грабитель?

— Мы пока не знаем. Деньги и золото из квартиры исчезли. А ваша сестра… какие отношения были между Лобаном и вашей сестрой?

— Никаких, насколько мне известно. Ее не было с нами семь лет… она была больным человеком, психически неполноценным… Принимала сильные препараты, мало что соображала. Да и не виделись они с тех пор…

— У меня есть информация, что за несколько дней до пожара она набросилась на Лобана и расцарапала ему лицо. Вы знали об этом?

— Набросилась? Когда? Она все время была под замком в своей комнате. Я не знаю, откуда у вас эта информация…

— Вы говорите, под замком, а в тот вечер она помогала вам на кухне, так?

— Помогала. Она была под замком, потому что мы боялись, что она может уйти из дома и потеряться. Она ничего не понимала, была как растение. В тот вечер я действительно позвала ее помочь…

— А она не могла устроить взрыв?

— Татка? Каким образом? Уж скорее Володя…

— Понятно. Я говорил с вашим лечащим врачом, он считает, что вас можно выписать через пару недель. Похороны отложат до вашей выписки. Ваша секретарша Любовь Станиславовна все устроит, я с ней говорил.

Он замолчал. Сидел, смотрел в окно. Татка чувствовала себя выпотрошенной заживо и хотела лишь одного — чтобы он убрался. А он все сидел.

— Извините, я устала, — сказала она, решившись. — Если у вас больше нет вопросов…

— Вера Владимировна, тут такое дело… — Следователь запнулся. Татка напряглась. — У вас в Еловице есть дом, так? Если мне не изменяет память, по улице Сосновой, номер шестнадцать. Он стоит пустой уже много лет. Можно поинтересоваться, почему его не продали?

— Отец, кажется, пытался продать, но цены упали, и мы решили подождать. А потом руки не доходили, тем более по завещанию это дом сестры. Почему вы интересуетесь?

— Вы были знакомы с гражданской женой отца?

— Знакома? Мне было четыре года, когда он ушел. Нет, конечно. Я никогда ее не видела. Почему вы спрашиваете?

— Дело в том, что в доме было обнаружено тело этой женщины… Тарнавской Виктории Алексеевны, матери вашей сводной сестры Татьяны.

— Что значит… обнаружено? Она… что? Ее… — Татка почувствовала, что задыхается.

— Вы только не волнуйтесь, Вера Владимировна. Она была убита и погребена в доме.

— Убита?! Кем?

— Мы пока не знаем. Этим делом занимается майор Мельник. Он также занимался убийством дружка вашей сестры… семь лет назад.

Татка вдруг закричала… громко, тонко, истошно и забилась, выдергивая иглу, опрокидывая стенд с капельницей, сбивая на пол склянки с тумбочки. Перепуганный следователь вскочил и бросился вон из палаты — звать на помощь…

…Все проходит. Так было написано на перстне мудреца. Все проходит, пройдет и это…

Дом семьи Мережко все еще торчит черной развалиной в кооперативе «Радуга»; участок выставлен на продажу. Та же участь постигла и дом в Еловице — его продают. Вера и Павел избавляются от прошлого и собираются начать новую жизнь. Павел освоился с обстановкой, хотя память к нему так и не вернулась. Вера перенесла две операции по пересадке кожи — на лице ее шрамы почти незаметны, носит парик и темные очки — ее глаза в результате травмы боятся солнечного света. Узнать ее можно с трудом; она располнела, носит черную одежду. Бизнес также в процессе реализации. Супруги проживают в небольшой двухкомнатной квартире в центре — это все, что осталось из недвижимости. Жизнь ведут замкнутую, скромную и тихую, все еще переживая трагедию. Вера часто бывает на кладбище, приносит цветы отцу, матери, сестре Татьяне и ее матери — Тарнавской Виктории Алексеевне. Той женщине… Обе похоронены рядом с Мережко — такова была воля Веры. Жену сопровождает Павел Терехин. Он почти поправился, но все еще ходит с костылем; также его мучают сильные головные боли и боли в пояснице. Зеленые сны из параллельного мира ему больше не снятся. Он нашел работу программиста в одной небольшой компании, работает на дому и вполне доволен…

Следствие по убийству Виктории Тарнавской вяло продолжается. Следствие по убийству Визарда открыто заново, ведет его майор Мельник.

…Все проходит. Так было написало на перстне мудреца. Все проходит, пройдет и это…

Монах так никуда и не поехал, чего не может себе простить, у него даже характер испортился. Он перестал получать удовольствие от жизни. Всегда получал, а теперь вдруг перестал. Даже ест без аппетита. О деле Мережко говорить отказывается. Добродеев знает, что он иногда бывает на могиле Татки, приносит цветы — восемь белых роз. Откуда ему это известно? Наткнулся однажды на Монаха у цветочной лавки, хотел бурно поприветствовать, да не решился, уж очень мрачная была у друга физиономия. Добродеева тут же осенило, что цветы для Татки. Так прямо и тюкнуло в сознании: «Для Татки». Недаром он был членом детективного клуба.

…Добродеев и Митрич переглядываются и вздыхают, а Монах молча жует фирмовые Митрича и молча запивает пивом. Без всякого удовольствия. Похоже, Клуб толстых и красивых переживает не лучшие времена. Дай бог, чтобы вовсе не развалился. Иногда Добродеев думает, что лучше бы Монах уехал куда подальше, что напрасно он его удерживал — пусть бы топал себе по тайге или горам с неподъемным рюкзаком, сидел ночью у костра и думал о смысле жизни. А потом засыпал сном младенца или праведника. Нельзя нарушать планиду и сбивать с пути, думал Добродеев, мучаясь чувством вины. И проклятое дело проклятой семьи Мережко… кто же знал, что все получится так нелепо, бездарно и трагично! Было у Добродеева чувство, что не уберегли они Татку. Она им доверилась, а они не уберегли. Чувство это было вполне иррациональным, он это прекрасно понимал, но ничего не мог с собой поделать — оно сидело внутри и царапало. И от Эрика нужно было держаться подальше. Не везет им с Эриком. Особенно Монаху. Иногда Добродеев задавал себе вопрос: что это было? Цунами, лавина, дьявольский смерч, космические эвенты, как говорит философ-любитель Жорик. Митрич, например, уверен, что проклятие и карма. Но тогда почему Татка? Она везде жертва. Даже с убийством Визарда неясно… Судьба с самого начала прикладывала ее будь здоров. Судьба или люди? И как сменить планиду и судьбу? Как ее сменишь, если записано на скрижалях? Монах, мрачный, как грозовая туча, грызет себя за Татку. И в пампасы не удрал, сменил планиду, и теперь не находит себе места, и впал в депрессию. Митрич слезно переживает, что Монах похудел, мало ест и мало пьет. Не то чтобы мало, этого, конечно, нет, но меньше обычного.

Так они и жили. Время идет, как всем известно, не стоит на месте. Вот и лето уже подходит к концу. Скоро осень, за окнами август, как пелось в одной старой песенке.

…Монах выпил кофе в уличном кафе, посидел за столиком под большим красным зонтиком. День перевалил за полдень, было тепло и безветренно, и сонная одурь была разлита в воздухе. Монах не спеша шагал по пешеходной улочке, утопавшей в осенних цветах, к центральному парку, где находилось еще одно любимое кафе — с видом на реку. Он любил сидеть там. Река сверкает на солнце, сияют пустые песчаные берега, пешеходный мост безлюден… осень! И легкая грусть, как паутинка бабьего лета. Монах был циником, ничему не удивлялся, знал человеческую натуру, но вдруг накатывало иногда на него состояние размягченной умиленности, некий романтизм и невнятная благодарность за избранность, и тогда он подолгу созерцал реку, облака и деревья. Избранность не в смысле дара или талантов, а в смысле, что допустили, избрали, впустили… спасибо! И теперь можно ходить, дышать, пить кофе… да все что угодно. Свободен! Живи и радуйся. Не обижай, не укради, не возжелай… и так дальше. Казалось, чего проще…

Он вдруг остановился, едва не уткнувшись носом в большой стеклянный куб, внутри которого был подвешен на цепях массивный черный мотоцикл с красными колесами. Монах готов был поклясться, что еще пару недель назад мотоцикла здесь не было. Он поднял взгляд и прочитал: «Визард. Тату-салон». Вывеска была выполнена в готическом стиле, белое на черном, и выглядела весьма зловеще.

— Заходи, папаша! — пригласил паренек, утыканный заклепками, гостеприимно распахивая перед ним дверь. — Изобразим в лучшем виде!

— Я подумаю, — пообещал Монах и неторопливо отправился в парк. Уселся за столик с видом на реку, заказал кофе и стал думать.

В результате раздумий вечером Монах без приглашения пришел в гости к Жорику и Анжелике. Детишки с визгом бросились потрошить торбу с конфетами, Анжелика покачала головой при виде громадной коробки с тортом, а Жорик потер руки — обрадовался при виде бутылки коньяку.

— Ты чего-то похудел, Олежка, — сказала Анжелика, разглядывая Монаха. — Плохо одному?

— Обженить тебя надо, — сказал Жорик.

— Вот возьму и отобью у тебя Анжелику, — сказал Монах.

Анжелика захихикала:

— Я не против! Буду варить тебе кофе по утрам.

— Отбивай на здоровье, — сказал Жорик. — И короедов забирай. Квартира у тебя большая, места хватит. Анжелика тебе не только кофе по утрам, она тебе еще уют наведет, занавесочки, салфеточки, коврики, и жратвы от пуза. А то ты действительно чего-то с личика спал.

Так, подтрунивая и подкалывая друг дружку, они сидели за столом, ужинали. Жорик рассказал о фабричке, на которую Монах уже полгода не кажет носа; Анжелика с дальним прицелом перечисляла незамужних подружек. Монах наслаждался мирной домашней обстановкой. Вдруг он спросил:

— А как твоя подружка… Любочка, кажется? Секретарша?

— Не замужем! — обрадовалась Анжелика. — На новой работе! Вера Мережко продала компанию. Хочешь, познакомлю?

— Вообще-то я даже не знаю… — застеснялся Монах. — А Вера как? Она с ней общается?

— Почти нет. Вера лечится, у нее лицо в ожогах. Они с Пашей сидят дома, всех друзей отодвинули, переживают. Паша работает программистом. Любочка спрашивала про тебя, говорит: напомни, чтобы вернул фотки. Она работала у Мережко почти десять лет, говорят, у них с Пашей был роман.

— Принес я фотки, в папке.

— Хочешь, пригласим вас вдвоем? У Жорика скоро именины, присмотришься к ней. Я ей ничего не скажу, будто случайно.

— Ага, не скажет она! — фыркнул Жорик. — Окрутят — и не заметишь.

— А где они живут?

— У них квартира в центре, две комнаты. Участок и дом продают. Любочка думает, они уедут отсюда. Будут долечиваться за границей. Паша тоже не ахти, без костыля не выходит. Дом старый, там еще балкон с женщиной, около театра. Третий этаж, квартира девять вроде.

— Понятно. А давайте по кофейку, ребята, — предложил Монах. — Только, чур, варю я! С тортом.

Они засиделись до третьих петухов. Им было хорошо вместе. Дети давно спали. Потом ушла, зевая, Анжелика, а Монах и Жорик все сидели. Вспоминали детство, юность, школу, первые влюбленности… Жорик даже прочитал стихи, написанные в восьмом классе, а Монах соврал, что прекрасно их помнит, хорошие стихи, душевные. Хотя стихи были так себе. Потом Монах вспомнил про фотки и принес из прихожей папку. Жорик разложил их на столе и заметил философски, что вот она, жизнь, все такие веселые и красивые, а двух лет не прошло, как все прахом. Они перебирали фотографии новогоднего вечера: Вера, Володя, дядя Витя, Паша, Любочка, шампанское и елка…

Монах вдруг пробормотал:

— Черт! Как это я… черт! Инерция мыслительного аппарата… чего-то я не догоняю!

— Чего? Какого аппарата? — не понял Жорик.

— Здесь, — туманно ответил Монах, хлопнув себя ладонью по лбу. — Черт!

В один прекрасный день Татка получила письмо от человека по имени Олег Христофорович Монахов. Некоторое время она рассматривала длинный голубой конверт, не решаясь вскрыть. Ей стало страшно. Она сунула письмо под шкаф в спальне и присела на кровать. Что ему нужно? А вдруг он что-то узнал? Догадался? Он же экстрасенс! И это шантаж? Не может быть, думала она минуту спустя. Прошло три месяца, все было тихо, почему вдруг сейчас? Она часто вспоминала толстого бородатого человека, который сказал: «Не переживайте, Таня, мы ее найдем». А потом учинил ей форменный допрос, а потом вытащил серебряную монетку, приказал: «Смотреть сюда!» — и завертел в пальцах. Загипнотизировал. Она потом спросила у Эрика, что она наговорила, но Эрик ничего не помнил. Не слушал. Сидел в Интернете. Совсем неадекватный. Если Монахов экстрасенс… Она вскочила и подбежала к окну, выглянула, осторожно отодвинув штору. Улица была пустынна. Она рассматривала пустую улицу — ей казалось, что он притаился за деревом, за афишной тумбой, за газетным киоском. Но там никого не было. Что же делать? Если порвать письмо, он пришлет другое. Потом третье. Потом станет искать встреч и звонить. Потом придет. Она грызла ноготь — дурная детская привычка, от которой она так и не избавилась. Лихорадочно раздумывала, что же теперь делать. Рассказать Паше? А что Паша? Полезет в драку? Потребует заявить в полицию? Татка содрогнулась: хватит полиции! Вот и получается: думай не думай, она у него в руках, а раз так…

Она достала письмо из-под шкафа, разорвала конверт. Там было всего несколько строчек:

«Уважаемая Вера Владимировна! Беспокоит Вас знакомый Вашей сестры Татьяны Олег Монахов. Примите мои искренние, хоть и запоздалые соболезнования в связи с ее трагической гибелью. В свое время я по ее просьбе пытался найти ее маму, Тарнавскую Викторию. Поскольку увидеться с Вашей сестрой мне больше не довелось, предлагаю нам встретиться и поговорить в любое удобное для Вас время. С уважением, Ваш Олег Монахов».

Ниже — адрес электронной почты и номер мобильного телефона.

Поговорить? О чем? Что ему нужно? Она перечитала письмо еще раз. Деликатный тон, никакой угрозы, и в то же время чувствуется сила и уверенность. Он уверен, что она согласится! Не посмеет отказаться…

Монах и Добродеев переступили порог скромной районной больнички и, остановив пробегавшую мимо молоденькую сестричку, объяснили, что ищут врача, который дежурил, когда почти год назад, в прошлом августе, к ним был доставлен сбитый машиной мужчина. Монах представил Добродеева, сказал, что это известный журналист Лео Глюк и он собирается писать о том трагическом случае. Сестричка всплеснула руками:

— Помню! Я тогда дежурила!

— Может, посидим где-нибудь? — предложил Монах.

— Я сейчас! — обрадовалась девушка. — Только скажу старшей!

— …Как вас зовут? — спросил Монах.

— Света. Светлана Васильевна.

— Спасибо, Светочка, что согласились поговорить с нами. Расскажите все по порядку. Хотите кофе или вина?

Ее не нужно было понукать. Ей не нужно было задавать вопросы. Она с радостью выкладывала информацию о событиях той ночи. Всплескивала руками, вскрикивая, прижимая ладошки к щекам, смотрела на них восторженно, на Добродеева в основном. Кто в области не знает легендарного Лео Глюка? Он приосанился, сделал грудь колесом, с важным видом вытащил диктофон.

— Его привезли ночью, около двенадцати. Сбила машина. Страшно изувечила, весь в крови, многочисленные ушибы, сломаны ребра, раздроблено колено, разбита голова. И главное, он был почти голый!

— Как это — почти?

— В одних джинсах! Представляете? И босой.

Монах и Добродеев переглянулись.

— Он был в сознании? — спросил Добродеев, сглотнув слюну.

— Ну что вы! Он был едва живой. Никто не думал, что выживет. Доктор Станислав Константинович так и сказал: не жилец. А потом приехала жена, разыскала и приехала. Как в кино! Приехала с их другом, очень плакала. Они даже не сразу узнали его. Это не люди, это изверги! Сбили, раздели и бросили на дороге, и вообще…

— Откуда вы знаете, что бросили? — мягко перебил Монах.

— Ну, как же… — Она запнулась. — Он сказал… ну, кто привез.

— Возможно, он его и сбил. Было темно, не заметил и сбил. И удрал из больницы, не захотел встречаться с полицией. Вы его знаете?

— Не знаю… — пробормотала она. Ее живость как рукой сняло.

Монах взял диктофон, выключил и сунул в карман.

— Светочка, вы его видели?

— Нет. Он позвонил в дверь приемного, сказал, что подобрал сбитого человека. Санитар и сторож принесли его на носилках…

— Я могу его понять, — вмешался Добродеев. — Он поступил честно… относительно. А то, что удрал… Пострадавший был пьян? Документы какие-нибудь?

— Ничего! Карманы пустые. Спиртным не пахло…

— Светочка, мы не полиция, — сказал Монах задушевно. — Мы даже не будем записывать наш разговор. Лео Глюк — журналист, добрый и гуманный человек, вы его прекрасно знаете, в смысле, читали. Я занимаюсь непознанным, практикую экстрасенсорику, психолог по образованию… Понимаете, мы хотим понять, что произошло. Мы расследователи, мы не полиция. Нам нужно понять, как тот человек… его зовут Павел Терехин, попал сюда, что он тут делал, куда исчезла его машина. Он должен был приехать на машине, правда? Он не мог пройти почти пятьдесят кэмэ из города пешком. Вы, Светочка, для нас бесценная находка, вы очевидец. Мы не собираемся призывать к ответу водителя… если это он, наоборот, спасибо, что не бросил умирать на дороге. Бывает ведь и так. Но нам все равно придется найти его и поговорить. Павел Терехин ничего не помнит и объяснить не может, память к нему до сих не вернулась. Если бы мы знали, что он делал на дороге, мы могли бы попытаться сыграть на этом. Вы как медработник знаете, что такое амнезия, иногда достаточно малейшего толчка — звука, запаха, картинки — и память возвращается. Нам нужна ваша помощь, Светочка. — Монах взял руку девушки в свою большую теплую лапу. — Вы ведь знаете человека, который привез Павла в больницу, правда?

Девушка завороженно смотрела в глаза Монаху. Монах все еще удерживал ее руку, молчал, улыбался в бороду и был похож на Деда Мороза и на доброго волшебника одновременно. Добродеев живо вспомнил удава и кролика.

— Светочка!

— Знаю, — сказала девушка наконец. — Он крутит с Маней… это наша санитарка. Только вы не говорите, что я сказала. Мы вместе тогда дежурили, Маня плакала и просила не говорить. Слава богу, что его забрала семья! У нас бы он не выжил…

— …Что и требовалось доказать! — самодовольно сказал Монах Добродееву, когда они распрощались с девушкой у больницы. — Учитесь, юноша, как раскалывать свидетеля. Теперь возьмем за шкирку этого доброго самаритянина, послушаем, что он нам споет.

Добрый самаритянин оказался хлипким нетрезвым мужичонкой в красной бейсбольной кепочке, курсировавшим по отдаленным хуторам и селам, возившим «базу», как он выразился, — базовые товары: как продукты, так и всякую «мутотень» вроде свечей, инвентаря, горючки, гвоздей и многого другого, что закажут. Передвижная лавка, одним словом. Расплачивались с ним зачастую натурой — ягодами, медом, грибами и травами. Звали его Миша.

Выловили они его в Ладанке в местном ресторанчике, где Миша три раза в неделю харчевался и принимал на грудь. Сначала он «качал права» и прикидывался возмущенным, кричал, что ничего не знает, подобрал чувака недалеко отсюда, знал бы — не связывался. И никто даже спасибо не сказал! Уехал, потому что не хотел связываться с ментами, им же только попадись. Машины никакой там не видел, было темно, не успел до грозы, лупил дождь и гремело так, что мотор глох; лучше бы остался ночевать, но не хотел с ведьмами, вот и попер на ночь глядя, а машину заносит, тут местами грунтовка, откуда он выскочил… черт его знает! Как с неба упал. Я аж охренел! Бью по тормозам, а ее заносит, там глина, все размокло…

— Ведьмы? — переспросил Добродеев. — Что за ведьмы?

— Да в Ломенке же, там все бабы ведьмы, мужиков поизвели, теперь сами… Там и пещеры, всякое говорят… колодцы, камни здоровенные вроде с неба упали и люди пропадают. Один строить надумал санаторий, вода там целебная, начал подвесную дорогу и пропал с концами. Разве ж они дозволят? Только собака от него и осталась. Говорят, порода редкая, несколько тыщ стоит. Я хотел забрать его, по хозяйству собака нужна или продать, дак он, зараза, куснул! — Миша задрал рукав рубахи, показал небольшой шрам.

— То есть вы хотите сказать, что в Ломенке пропадают люди? — Добродеев сделал стойку.

— Ну! И еще один, тоже чужой, отпуск проводил, всю осень искали, из города понаехали, на Детинец лезли, по колодцам, в пещеры — и по нулям. Был мужик — и нет мужика. Амба. — Он цыкнул языком. — Мне туда ехать как ножом по… э-э-э… горлу! Во! — Он резанул ребром ладони по горлу. — Но жить-то надо! У них мед хороший, чистый, очередь стоит. Деда Яшу знаете? С руками отрывают, он сам развозит, у него старый «Москвич». Во тачка! Неубиваемая. У него еще племянник глухонемой, служил на военной базе, контуженый. Он недавно забрал его к себе, женка, говорит, бросила. Бабы! — Он ухмыльнулся презрительно. — Там и зимуют с пчелами.

— Значит, ты его сбил… Откуда ты ехал?

— Говорю же: из Ломенки. Да он сам кинулся прямо под колеса! — завопил Миша. — Голый! Я аж охренел с перепугу, думал, привидение! Там всякой нечисти полно, и люди не приживаются. Выскочил, а он лежит весь в крови, грязный, мокрый… молния рядом как жахнет и гром! Я ну креститься! Думаю, сейчас как даст по голове, рядом ляжу… стою, ноги-руки трусятся… Господи, спаси и помилуй, повторяю, а что делать — не придумаю. И тут как жахнет обратно синим светом — и сразу гром! И фигура вроде человеческая с крыльями, на все небо, меч на меня наставила! Я аж присел и голову руками прикрыл, все, думаю, хана! Не отпустят! И тьма адская в глазах… Схватил я его, не знаю, живой или помер, тащу, а он тяжелый… не шевелится, чисто жмурик. Загрузил кое-как, довез до больницы, там у меня знакомая… звоню, говорю, выручай, век не забуду! Они его забрали… живой, говорят. Я и рванул куда подальше. Три недели туда не ездил, боялся!

Монах пододвинул ему стакан с водкой.

— Пей, друг!

Миша выпил, сморщился и заплакал.

— Поверишь, он мне кажную ночь снится! До сих пор. Весь в крови, руки тянет… как этот… зомби! Я три раза в церковь ходил, свечки ставил. Маня потом сказала, что его вроде семья нашла, забрали. Поверишь, я три дня не просыхал, две сотни на храм пожертвовал!

— Ломенка, говоришь? — переспросил Монах. — Далеко отсюда?

— Километров семь будет, в сторону. Кто не знает — не найдет. Там когда-то пчелиный кооператив был богатый, а теперь никого не осталось, почти одни бабы. А вы кто будете? — Он смотрел на них враждебно. Переход от слез к агрессии был мгновенен. Он уже жалел, что раскололся. — Чего надо?

— Ты хороший человек, Миша, — сказал Монах. Добродеев подумал, что он сейчас возьмет водилу за руку, и с трудом подавил ухмылку. — Ты спас живую душу, Миша. Ты спрашиваешь, кто мы? Я психолог, мой друг — журналист, Лео Глюк, может, слышал? Дело в том, Миша, что тот человек потерял память, понимаешь? И мы пытаемся найти хоть какую-то зацепку, чтобы заставить его вспомнить… хоть что-то.

Монах говорил монотонно, медленно, без выражения и все время повторял его имя. Смотрел ему в глаза.

— Какую зацепку? — Миша сбавил тон.

— Например, что он тут делал, как попал сюда… как-то так. У него с собой что-нибудь было? Документы? Сумка?

— Ничего не было! Пустой был. Говорю ж — голый!

— Понятно. Мишаня, а ты раньше никогда его не видел? Может, похож на кого?

Миша смотрел бессмысленно. Добродеев только головой покачал. Он считал, что Миша сообщил все что знал и ничего путного от него больше не добьешься. Они так ничего и не узнали. Как Павел попал сюда, где его машина… неизвестно. И вообще, вся Монахова затея оказалась пустопорожней. Когда Монах сказал, что виделся с Верой и она попросила его… их! Попросила их покопать, он удивился: что копать-то? И какая теперь разница? Они уже навестили ведьму… (Одни ведьмы кругом, надо же!) Ведьму Саломею Филипповну, предположив, что у Павла была подруга, местная женщина. Версия подтверждения не нашла, а потом все так завертелось, что стало не до местных женщин. Он даже почувствовал досаду на Веру — да что ж ей неймется-то! А Монах пошел на поводу, не смог отказать… Одно хорошо — можно осмотреться на предмет летающих тарелок. И пещер. Вот и этот сказал, что в пещерах пропадают люди. И еще какие-то колодцы. Про колодцы Добродеев слышал впервые.

— На посошок! — сказал Монах и разлил остатки водки себе и Мише. Добродеев был за рулем и пить не мог. Миша тоже был за рулем, но сказал, что остается на ночь — тут он подмигнул, — поэтому «могет». Они чокнулись. — Спасибо, друг.

— А что за колодцы? — спросил Добродеев.

— Около Детинца, в леске, — махнул рукой Миша. — Местные все знают…

— И чего мы добились? — спросил иронически Добродеев. Ему хотелось поговорить. — Хотя девушка Света мне понравилась. Твой новый друг сбил человека, полиция не почесалась его найти, и что дальше? Сообщишь Вере, пусть подаст на него в суд? Или у тебя другие идеи? В смысле, версии?

Монах лежал на лугу, щурился на солнце, грыз травинку. Ему было хорошо. Он даже снял рубаху — загорал. Приятно грело яркое по-летнему солнце, гудели жуки и пчелы, воздух был чист и сладок. Осени еще не чувствовалось в природе. Он не отвечал Добродееву, похоже, задремал. Добродеев подумал с завистью, что Монах с его слоновьей нервной системой может спать даже стоя на голове.

— Ты спишь? — спросил он. И снова Монах промолчал. Добродеев подумал и расслабил галстук. Потом и вовсе снял и принялся расстегивать рубаху. Улегся рядом и закрыл глаза…

…Когда через пару часов они возвращались домой, Монах сказал:

— Считаю нашу миссию на данном этапе завершенной, Лео. Мы это сделали.

— Что сделали? — удивился Добродеев.

— Мы разгадали тайну Павла Терехина.

Машина вильнула; их тряхнуло. Добродеев чертыхнулся.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — Монах уцепился за ручку на потолке.

— О какой тайне речь?

— О тайне его личности, Лео. Мы разгадали тайну его личности.

— И в чем же тайна?

— Что знаешь о нем?

— То же, что и ты. Успешный бизнесмен, бабник, проблемы в семейной жизни, за каким-то расшибеном оказался в данной местности…

— Стоп, Лео. Насчет того, кто где оказался, большой вопрос. Нам известно, что мой новый друг, как ты выразился, сбил человека. Была гроза, и он его не заметил. Наехал сзади. То есть и человек, и машина двигались по одной стороне дороги, от Ломенки в сторону города. Причем человек был не одет. Машина ехала, человек шел пешком. У водилы хватило совести не бросить жертву, привезти в больницу и только после этого сбежать. Где машина жертвы — неизвестно. Не было ее. Равно как и документов. Это дано. Согласен?

— Допустим. И что?

— Второе. В Ломенке живут одни ведьмы и пропадают люди. Пришлые мужчины в основном. Пропал бизнесмен, от которого осталась породистая собака, и дачник, которого безуспешно искали всю осень. Из чего можно заключить, что пропал он в конце лета или в начале осени. Согласен?

— Дальше что?

— А то, Лео, что я могу объяснить, почему на дороге из Ломенки мог оказаться пропавший дачник, но не могу объяснить, почему там оказался Павел Терехин, да еще без машины и документов. По закону сохранения массы, если где убудет, в другом месте добавится. Согласен?

— Не понял! Ты хочешь сказал, что Павел Терехин на самом деле не Павел Терехин?

— Ну… есть у меня такое подозрение, Лео. Ты, как всегда, зришь в корень. Гипотетическое, как ты понимаешь. Нечего было Павлу Терехину делать около Ломенки, вот если бы там был ночной клуб или стриптиз-бар, я бы понял. А в глухомани, где нет приличных дорог, — уволь. Миша его и не рассмотрел толком, а потом и вовсе сбежал.

— Но ведь его опознала жена! — вскричал Добродеев. — И его сослуживец и друг!

— Ты прав, Лео. Мне тоже интересно, с какого перепугу они опознали чужого человека как Павла Терехина.

— А вот это, Христофорыч, уже из области фантастики. Это тебе летающие тарелки навеяли.

— Опять-таки не буду спорить, Лео. Тебя с твоим жизненным опытом такими завиральными идеями не возьмешь. Хоть я где-то и волхв, но на всякую старуху, как говорится, своя проруха.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — великодушно заметил Добродеев.

— Лучше и не скажешь, Лео. Ошибок не содержит лишь совершенно ненужная программа. Может, и ошибаюсь, я ведь не господь бог, я всего-навсего…

— Знаем, знаем! — фыркнул Добродеев. — Всего-навсего скромный волхв с детективным уклоном.

— Точно. Тут, скорее, напрашивается другой вопрос. Как по-твоему, Лео, с какого перепугу она вдруг попросила выяснить, что он тут делал? Жена Вера. Если мы правильно ответим на этот вопрос…

— Да что же тут неясного? — вскричал Добродеев. — А зачем они проверяют мобильники и карманы? Контроль и дурацкая ревность. Радовалась бы, что муж живой остался.

— Горячая колба выглядит точно так же, как и холодная, — загадочно ответил Монах и закрыл глаза; уже засыпая, добавил: — В этом мире каждый баран должен висеть за свою ногу. И вообще… кривые результаты не что иное, как бета-версия… как-то так. — Тут он всхрапнул и погрузился в сон.

Добродеев подумал, что ничего более идиотского он в своей жизни не слышал, иронически фыркнул: «Волхв! Оракул!» Не нужно было писать ей, не нужно было ворошить… какая теперь разница? Он покосился на спящего Монаха, покачал головой и сосредоточился на дороге…

…Они сидели в любимом парковом кафе с видом на реку. Татка пила кофе, не столько пила, сколько просто держала стаканчик в руке; Монах пил пиво.

— Знаете, Вера, этот парк — сакральное место, — сказал он. — Тут был княжий двор и крепость, а еще раньше древнее городище. Чувствуете ауру? Капище, волхвы, затем раннее христианство, храмы… всю историю цивилизации можно уместить в двух-трех строчках.

— Мне всегда здесь нравилось, — сказала Татка. — Тут рядом моя школа, мы приходили сюда…

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо. Вы что-нибудь узнали?

— Узнали. Мы нашли водителя, сбившего Павла в августе прошлого года. Он привез его в больницу и удрал. Испугался. Но ведь вы просили не об этом, правда?

— Я не понимаю, — неуверенно сказала Татка, теребя ремешок сумочки.

— Вы попросили узнать, что ваш муж делал в том месте, так?

Она кивнула.

— А потом уточнили задачу, сказав, что нужно найти преступника. Это была дымовая завеса. Преступник вам не нужен. Вам нужно другое.

— Я не понимаю… — повторила она, чувствуя холодок в позвоночнике.

— Объясню. Мы… я и мой друг Леша Добродеев, он же Лео Глюк, известный журналист… Слышали?

Она кивнула; спросила:

— Он тоже знает?

— Знаю только я. Это ваша история и ваша тайна. Леша прекрасный человек, но это во вторую очередь, а в первую он газетчик. Поэтому мы ему не скажем… пока. Согласны?

Она снова кивнула.

— Преступник… его зовут Миша, рассказал, что в деревеньке Ломенка… это в стороне от дороги, туда и добраться сложно, пропадают люди. Пропал бизнесмен, который строил там курорт, давно уже, и дачник — прошлым летом. В августе. Его искали, приезжали из города друзья, облазили все — там полно пещер и колодцев, — но увы. Он бесследно исчез. И мне пришла в голову безумная идея, навеянная вашей просьбой… Кстати, Леша Добродеев уверен, что вами руководит ревность — по той же причине жены шарят по мужниным карманам и в мобильнике: вывести на чистую воду, узнать о сопернице, убедиться в измене… — Он хмыкнул. — Как будто кому-то от этого станет легче. Да, так о безумной идее. Мне пришла в голову безумная идея, что сбит был не ваш муж Паша, а неизвестный дачник. Тогда кое-что стало на свои места. Как он там оказался, например. Куда делась его машина. Пара кусочков пазла легли на место. Я поехал в Ломенку осмотреться. Без Леши. Зная, что он мне никогда не простит. Сделал вид, что хочу купить дом. Познакомился с жителями… их очень немного. Познакомился с молодой женщиной Никой, ее младенцем Тимофеем, восьми месяцев от роду, и родственницей Любой, у которой тоже младенец, девочка Мария, трех месяцев от роду. Живут одни, если не считать коровы Любки и пса по имени Капитан. Пропавший дачник — муж Ники. Она осталась в Ломенке и ждет его возвращения. Они угостили меня молоком, медом и хлебом. Там прекрасный экологически чистый мед. Хлеб пекли сами. Ника рассказала, что Тим… так его зовут, ушел внутрь горы, потому что в Ломенке почти одни женщины, что это прамир и Тима проверяют, потому что он мужчина, а прамир — это женщина. Когда проверят окончательно, разрешат вернуться. Те, кто живет в горе. Гора называется Детинец, и живут в ней местные древние духи. Мой друг Добродеев рассказывал, что никто никогда не поднимался до самой вершины, что-то держит за ногу и не пускает. Говорят, там часто видят летающие тарелки. Еще там есть речка Зорянка, а в ней полно рыбы. Ника рассказывала, что Тим теперь живет в горе, а Люба смотрела соболезнующе, как на блаженную, и только вздыхала. Они очень обрадовались, что я хочу купить дом, так как мужчин в Ломенке раз-два и обчелся, да и те одни старики. Земля золотая, сказала Люба. Речка, пасека, луг. Рай. Один человек хочет организовать конеферму. Пропавший бизнесмен хотел устроить курорт. Только он не пропал, а передумал, сказала Люба. И слава богу! А кони — это совсем другое. Может, получится. Ника показала альбом, привезла из города. Свадебные фотографии, Тим за компьютером… он программист, вдвоем в кафе с друзьями, в парке, на площади. Я позволил себе взять одну фотку без спроса. При случае верну. Смотрите!

Он достал из папки фотографию, протянул Татке. Она схватила, впилась взглядом.

— Я не видел вашего мужа, — сказал Монах после паузы. — Не мне судить, похож ли он на Пашу. Стать, рост, цвет волос… Черты лица, я думаю, изменены.

Татка кивнула, все еще рассматривая фотографию.

— Когда вы поняли, что это не Паша? — вдруг спросил Монах.

Она отвела взгляд, помолчала и, решившись, сказала:

— Почти сразу. Запах… У него был другой запах… — Она вдруг осеклась и замолчала.

Монах тоже молчал. Потом спросил:

— Чья идея выдать тебя за Веру? — вдруг спросил после продолжительного молчания.

Она беззвучно ахнула, мгновенно побледнела и словно усохла; уставилась на него испуганно.

— Вы… Откуда вы знаете?

— Тату-салон «Визард». Вера никогда бы не открыла тату-салон, а если бы открыла, то не назвала именем твоего друга. Твоя просьба узнать, что Паша делал на сельской дороге ночью. По сути, ты хотела, чтобы я доказал, что сбитый человек не Паша. Чтобы начал поиск и обнаружил, что это не Паша. Если удастся, узнать, кто он такой. Безутешная жена потребовала бы найти водителя. — Он помолчал. — Потом голос. Я узнал твой голос… хотя, допускаю, у вас могли быть похожие голоса. И третий звоночек — прямо сейчас. Вера с самого начала знала, что этот человек не Паша. А ты нет. Ты поняла по запаху…

— …как собака, — Татка хмыкнула. — И еще — у Паши была белая прядка на правом виске, как будто седая. А у этого не было. Я не сразу вспомнила. А насчет идеи… Идея не моя. Так получилось, случайно. Я была в отключке, вся перебинтованная, и Лена опознала меня по подвеске. У Веры была такая же, нам папа подарил. Мы были похожи, а сейчас, с этим… — она потрогала изуродованную щеку, — я сама себя не узнаю. Я всегда была паршивой овцой, убийцей, вот они и решили, что дядю Витю тоже я. Паша сказал: нашли какую-то улику. Он рассказал им, как спас Веру, а мне сказал: «Просто промолчи, а то снова загремишь». Пусть думают, что погибла Татка. И я подумала… я смолчала, мне было все равно. Осталась жива, и слава богу. Иногда я думаю, что это неправильно, должна была умереть я, а не Вера! У нее все всегда получалось, она была фартовая. Ни перед чем не останавливалась. Когда я поняла, что это не Паша… я все время думала: а где же Паша? Что с ним случилось, где он? А этот человек… кто он? Его семья горюет, ждет и надеется… Я тоже ждала маму и надеялась… — Она вздохнула. — Паша был другой! Паша был шумный, подвижный, веселый! Он не говорил, он командовал. Энергия била через край, ему все удавалось, он был как… ураган! Я не верила себе, я не хотела верить, столько лет прошло, я говорила себе, что это Паша, что я ошибаюсь, семь лет психушки не проходят даром, я просто забыла его… Вера его опознала, значит, он! А я сошла с ума. Бзики в голове. Но я все равно знала, что это не он! Этот совсем другой. Бизнес его не интересует… конечно, он потерял память, но ведь характер не меняется. Я нашла в Интернете про амнезию — все остается! Талант, характер… Он даже не поинтересовался продажей компании, ему все равно. Нашел работу программиста, получает копейки и доволен. И потом еще… ему снились сны! Из параллельной реальности, понимаете? Какая-то женщина, быстрая река, гора, трава. Наверное, из его прошлой жизни. Как я себя ни уговаривала, я понимала, что случилось что-то страшное. Эти двое привели в дом чужого человека и выдали за Пашу. Значит, знали, что Паша не вернется. Мне было страшно за этого… а что, если к нему вернется память и он вспомнит, кто он? Поймет, что он не Паша? Что они тогда сделают? Убьют его? Я боялась за него, я молилась, чтобы он и дальше ничего не помнил. Они прятали его от всех, к нему никого не пускали… у него было много друзей, и еще сотрудники, я не верю, что они не пытались увидеться с ним… Господи, как же мне было страшно! Мы оба были в ловушке. Я хотела поговорить с вами, но шкурой чувствовала: из дома больше уйти не удастся. Не выпустят. В конце концов меня сдадут в психушку, а с ним разберутся…

— Что произошло в тот вечер?

— Я слышала, как пришел Володя. Они с Верой сидели на кухне. Он говорил очень громко, смеялся, по-моему, был пьян. Было уже поздно. Я выбралась из своей комнаты, я хотела знать, что они затевают. Вера шарила в его папке, а он спал, голова на столе, морда красная… Она нашла у него какую-то бумагу, стала читать. Потом сидела и смотрела на него, и у нее было такое лицо… Она была как ненормальная, схватила нож, стала втыкать в стол. Это… это было страшно! Я подумала, что она сошла с ума! Потом вдруг подскочила к плите, включила газ и сожгла эту бумагу. Смотрела, как она горит, и плакала… А потом бросилась к двери, увидела меня и закричала: «Убирайся! Уходи!» И ножом размахивает. Я думала, она меня убьет! Рванулась от нее — и тут вдруг взрыв! И сразу больница… — Она замолчала, не глядя на Монаха.

Он тоже молчал.

— Сначала думала… что убьет. А сейчас не знаю. Она гнала меня, понимаете? Я не понимаю… получается, хотела спасти? — сказала Татка после паузы. — Она знала, что будет пожар? Не понимаю…

— Трудно сказать, девочка. Возможно. Если тебе так легче. — Он дернул плечом. — Вы были сестрами… все-таки. Ты говоришь, она включила газ и сожгла какую-то бумагу?

Татка кивнула.

— Вы думаете, она нарочно… чтобы пожар? Она хотела убить Володю?

Монах развел руками и промолчал.

— А где же Паша? Настоящий? Он жив? — Она с надеждой всматривалась в его лицо, и Монах подумал, что она сейчас скажет: «Вы же экстрасенс!» Она ожидала чуда, она верила и надеялась. Она настаивала, требуя и боясь ответа.

— Что с ним случилось? Тоже потерял память? Или?.. Что они с ним сделали?

— Насчет памяти перебор, — сказал Монах. — Не думаю. Не могут все подряд терять память. Знаешь… — он замялся.

— Что?

— Вера и Володя… как бы это… заставили его исчезнуть. Намеренно ли, случайно, не знаю. Мотив? Трудно сказать. Из достоверных источников мне известно, что они плохо жили, возможно, были на грани развода. Допускаю, что это было случайное убийство и они заметались. Опознали в чужом человеке Пашу — это говорит о страхе. В больнице им сказали, что он не жилец. Думаю, это и стало причиной, почему они его признали. Этому человеку повезло, если бы не частная больница, он бы скорее всего погиб. Им тоже повезло — он потерял память. И тут ты права — возникает вопрос: а что они собирались делать дальше? Память ведь могла вернуться… — Он помолчал. — Я думаю, раз он до сих пор не объявился… настоящий Паша…

Татка закрыла уши ладонями и зажмурилась.

— Не хочу!

Монах кивнул. Она подняла на Монаха измученные глаза:

— Что мне делать? Я раньше не хотела жить, я ненавидела себя и резала вены… но это была я! А кто я сейчас? Что мне теперь делать?

Что делать… Когда-то она уже спрашивала его об этом. И смотрела с надеждой — так вновь обращенный смотрит на гуру. Так смотрит человек, оказавшийся на распутье. Что мне делать?

— Раздать долги, девочка, — сказал Монах внушительно. — Жить. Раз уж так получилось. Я неформальный фаталист, я считаю, что бывают ситуации, когда нет выбора и от нас ничего не зависит. Принять и примириться. Это трудно, некоторые не могут. Нужно пытаться. Если уж совсем невмоготу, признайся, закричи на весь мир, что ты Татка, и гори оно все синим пламенем. Но мой тебе совет: не спеши.

— А что бы вы сделали на моем месте? — Она смотрела на него с надеждой.

Монах вытянул губы трубочкой, задумался. Потом сказал:

— Понятия не имею. Умные люди говорят, иногда лучше оставить все как есть. Иди учиться, восполняй пробелы, так сказать. Помогай сиротам… ты теперь богатая женщина. Эрик говорил, ты хорошо рисовала…

— Я никогда больше не буду рисовать… что-то ушло, понимаете? Семь лет… — Она поежилась. — Спасибо за маму. Но знаете, иногда я думаю, лучше бы я не знала. Я всегда думала, что она есть где-то и однажды вернется…

— Не согласен в корне, — перебил Монах. — Теперь ты можешь прийти к ней, принести цветы… даже поговорить. А она обрела покой наконец. Теперь ты знаешь, что она тебя не бросила. Ведь была такая мысль?

Татка кивнула:

— Кто ее?..

Монах пожал плечами.

— Дядя Витя? А тетя Тамара знала? Или… они вместе?

И снова Монах пожал плечами.

— Это же… господи! — простонала Татка. — Она убила маму, а я жила в ее доме! Это… это… ужас! Она видела меня каждый день и вспоминала… Они обе меня ненавидели! Вера тоже знала? — Она всхлипнула.

— Вряд ли. Не думаю. Возможно, ты права, она пыталась тебя спасти. Знала, что сейчас рванет…

Монах смотрел на сверкающую реку; Татка плакала, некрасиво всхлипывая, лицо ее уродливо сморщилось. Шрам на щеке побагровел. Она сбросила шляпу на соседний стул, дернула ворот глухой блузки; оторвавшаяся перламутровая пуговичка стукнула в стол…

Монах протянул ей салфетку. Она утерлась и сказала:

— Я его не убивала, честное слово!

— Я знаю. Его убил Володя… такое у меня чувство… шестое или седьмое. А бумага, которую сожгла Вера, возможно, признательное письмо дяди Вити. Я думаю, для Веры оно стало потрясением…

Монах принес стаканчик с зеленым мороженым. Поставил перед Таткой:

— Ешь!

Она улыбнулась сквозь слезы и стала есть…

…Он проводил ее до дома, и она спросила:

— Вы не могли бы поехать с нами в Ломенку?

— Нет, девочка, это между вами, между тобой и Пашей. Или как там его зовут… Позвони потом, лады? Я страшно любопытный и обожаю мелодрамы. Кстати, возьми фотку пропавшего Тима.

Он приобнял ее, снял с нее шляпу и поцеловал в макушку. Сказал удивленно:

— А где парик?

Татка рассмеялась.

— Кстати, давно хотел спросить! Куда вы с Эриком сбежали от нас? Леша очень переживал.

— Я хотела пойти в нашу «Сумасшедшую мышь», мы всегда собирались там… Оказалось, там все по-другому, не нужно было. Мы гуляли по городу почти до утра, а потом взяли такси. А потом через окно, как обычно.

…Забегая наперед, скажем, что вина Владимира Супрунова в убийстве Виктора Лобана была полностью доказана — в его квартире нашли ювелирные украшения жертвы. После убийства он спрятал их дома и отправился в гости к Вере.

Мотив? По официальной версии, мотивом скорее всего послужил конфликт на работе — коллеги показали, что они друг друга ненавидели, Лобан мешал его карьерному росту, издевался и всячески высмеивал…

Серьезная улика против Татки — ее красная заколка для волос, найденная на месте преступления, — оказалась подброшенной.

Следствие по убийству Визарда все еще продолжается; майор Мельник уверен, что докажет невиновность Татьяны Мережко, пусть даже посмертно…

Детективный клуб толстых и красивых любителей пива собрался в полном составе за своим отрядным столиком в баре «Тутси». Они на этот раз даже пришли вместе — встретились у театра и прогулялись до точки.

— Ну что, когда встречаемся с Верой? — спросил Добродеев. — Хотелось бы на нее посмотреть. Доложимся про Мишу, спросим, что она собирается делать.

— Понимаешь, Лео, я не думаю, что нам нужно…

— Ты не собираешься с ней встретиться?

— Дело в том, Лео, что я с ней встретился пару дней назад и…

— Ты встретился? Без меня? — Добродеев был потрясен.

— Леша, она боится людей, она стесняется своего лица… хотя лично я не вижу ничего страшного, но ты ведь знаешь женщин. Я так и сказал: приду, мол, с другом, вы должны знать, Лео Глюк, известный журналист и уфолог, мы с ним действуем на пару и вообще члены клуба, а она ни в какую! Пожалуйста, говорит, не нужно сейчас, давайте попозже, я вам очень благодарна, обоим, но… не сейчас! Что я должен был делать? Что бы ты сделал на моем месте? — Монах смотрел на Добродеева честными глазами.

— Ну… не знаю, — осадил Добродеев. — Может, ты и прав. Что она сказала? Про Мишу?

— Сказала, что у нее нет сил затевать судебный процесс, спасибо, что не бросил умирать на дороге.

— Она даже не собирается с ним встретиться?

— Зачем? Морду набить? Она вообще сказала, что не нужно было затевать, понимаешь? Ничего не нужно. Все живы — и слава богу. В смысле, не все, конечно. Если честно, я думаю, она права. Если честно, семейство Мережко с их проблемами надоело мне до чертиков. Достало. Предлагаю поставить точку и забыть. Из-за них я пропустил сезон. Все, Лео, я пас! Хватит.

— Подожди, Христофорыч, а твоя идея насчет пропавшего дачника? — вспомнил Добродеев. — Дачник это или не дачник? В смысле, Павел Терехин?

Монах посмотрел на потолок, что служило признаком глубокого раздумья; почесал под бородой и пожал плечами…

…Татка позвонила ему позавчера, сказала, нужно поговорить. Они встретились в том самом кафе с видом на реку. Денек был теплый и серенький, в воздухе пахло дождем; река пряталась в легкой дымке, и впервые так сильно и бесповоротно в природе почувствовалась осень.

Она была в синем платье с глубоким вырезом, и в ложбинке сверкал камешек, тоже синий. Тот самый…

— Хорошо выглядишь, — сказал Монах.

— Спасибо! — Она вспыхнула.

— Что случилось? Рассказывай. — Он взял ее руку и сжал, подбадривая.

— Я отвезла его в Ломенку, и он ушел… Я сказала, что он не Паша, и показала ему фотографию человека из Ломенки. Сказала, что его зовут Тим… наверное, что прошлым летом он отдыхал с женой Никой в Ломенке, а потом вдруг исчез, в августе. Его искали, но не нашли никаких следов. Ника ждет и надеется, и сын Тимофей тоже ждет, они не вернулись домой, остались в Ломенке…

Она замолчала. Монах тоже молчал…

…Он смотрел, не понимая. Лицо у него было растерянное.

— Ты понимаешь, я должна была сказать! Ты не Паша. Паша был… не такой, он был совсем другой, понимаешь? Возможно, ты Тим… я не знаю. Я знаю только, что ты не Паша.

— Но зачем тогда…

— Я не знаю. Никто не знает. Что-то случилось с Пашей, и они бросились заметать следы, обзванивать больницы и морги… написали заявление в полицию. Решили выдать за Пашу чужого человека… тебя. Не знаю зачем, может, нервы сдали, может, ты был настолько плохой, что никто не ожидал, что ты выживешь. В одном я уверена: они знали, что Паша не вернется. Потому к тебе никого не пускали, потому она держала тебя под замком… как и меня. Узники замка Иф…

Шуткой она пыталась смягчить свои слова, вывести его из состояния невесомости, в котором он пребывал. Это было жестоко, она прекрасно понимала, что убивает его еще раз. Он почти освоился со своим новым положением, обрел почву под ногами, а она опрокидывает его мир снова. Она обняла его, прижала к себе, коснулась губами виска.

— Оставайся, ты мне не чужой… кто бы ты ни был. Это теперь все равно, понимаешь? Ты мой брат, ты мне как… Визард. Роднее у меня никого нет. Но ты должен знать… Если ты человек из Ломенки, ты должен знать. Тебе решать.

Она расплакалась. Он прижимал ее к себе и тоже плакал. Он даже не спросил, откуда она знает. Он ни о чем не спросил. И она поняла, что в шкуре Паши ему неуютно, подсознательно он чувствует фальшь и чужесть, что мучительно ломает себя, вживаясь в личность чужого человека. Может, потому и не может вспомнить…

…Они подъехали к Ломенке около полудня. Татка заглушила мотор, повернулась к нему. Долгую минуту они смотрели друг на дружку.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал он. — Спасибо. Если бы не ты…

— Я тебя тоже люблю. Может, оставим все как есть…

— Нет. Я хочу знать. Подожди немного, не уезжай.

— Я подожду сколько нужно. Иди.

И он ушел…

— …И ты не знаешь, что было дальше? — разочарованно спросил Монах.

— Знаю! Конечно, знаю. Я боялась за него и пошла следом. Он знал дорогу! Навстречу ему бросилась собака, запрыгнула лапами на грудь, лизнула в лицо, и он закричал: «Капитан, фу!» А потом вышла молодая женщина с ребенком… И тогда я уехала.

— Прекрасная история! — с чувством сказал Монах и протянул Татке салфетку — она промокнула глаза. — Ты ни о чем не жалеешь?

— Не знаю… Сейчас стало пусто и легко. Нельзя ведь жить во лжи. Вы сказали, нужно отдавать долги…

— Что ты собираешься делать?

Она пожала плечами.

— Вспоминаешь Пашу?

— Все время. Особенно сейчас…

— Он тебе нравился?

Она задумалась; сидела, улыбалась, вздыхала. Потом сказала:

— Да.

— А Визард? — не удержался Монах.

— Визард был друг. Братан, мальчишка. А Паша был взрослый и сильный. Мы были неблагополучные и глупые… бунтари! Кругом враги, а мы в гробу их видали. Я оглядываюсь назад… ужас! Неужели это я? А он делал себя сам, все мог, ничего не боялся. Однажды он купил мне мороженое…

— Зеленое?

— Ага. Воспитывал. Нужно учиться, работать, развиваться… все такое. Рассказывал про себя. А я пропускала мимо ушей и думала: «Ну почему он с Веркой? Она же злючка и стерва!» Мы шли по улице, он говорил, а я засмотрелась на него, чуть не влетела под тачку, не заметила, что красный свет. Он дернул меня к себе, и я почувствовала его запах…

Оба молчали. Начал накрапывать невесомый тонкий дождик, зашуршал в листьях.

— Я все время с ними разговаривала… там. С ребятами, с отцом. Просила прощения у Визарда, плакала… Все время звала маму. Повторяла: «Мамочка, родненькая, забери меня отсюда, забери меня к себе, я больше не могу, у меня нет сил, я не выдержу, мамочка, где ты?» Я знала, что мне не выбраться, я хотела умереть… И про Пашу часто думала. Вспоминала его руки, голос, слова… как мы идем по улице, лето, солнце, много людей и машин… воля! И он мне покупает мороженое. Смотрит, улыбается… я капнула на футболку, он сказал: «Ну что ж ты за корова такая!» И мы рассмеялись… Я не понимаю… никто ни разу за все это время! Никто. Ни одна живая душа… для них я уже умерла. Ни сестра, ни Паша… Почему? Господи, почему? Я ведь живой человек! То, что я выскочила… чудо! Я до сих пор не верю… думаю, кто помог? Что это было? Случай? Или чья-то добрая воля?

Она смотрела на Монаха с надеждой, она хотела получить ответ немедленно, только теперь она почувствовала, насколько хрупко жизненное равновесие, как бесповоротно скользит маятник. Ей было страшно, ей стало бы легче, если бы она знала, что протянется чья-то добрая рука в конце концов, защитит и спасет, а значит, есть смысл и надежда…

— Эрик сказал, вы волхв. Может, вы знаете… что это было?

Монах только вздохнул и подумал, что, может, и не требуются ответы, ей нужно участие и слушатель, ей нужно выговориться и расставить все по полочкам. Попытаться расставить. Тем более что ответов у него все равно нет. Почесал бороду. Они смотрели в глаза друг дружке…

— Осень, — сказал он после долгой паузы. — Желтеют деревья…

— Еще нет! — возразила Татка живо. — Совсем мало. Вода в реке теплая, можно купаться. Потом бабье лето, потом дождь и голые деревья — вот тогда осень. А потом зима. Знаете, я забыла зиму, помню только, что зимой идет снег, и все. В детстве я ела снег, а папа смеялся и кричал: «Прекрати, дурашка! Простудишься!» Представляю, как буду стоять у окна и смотреть на снег… или в парке… Я вспоминала парк зимой, как горят лиловые фонари и летит снег…

Монах представил себе одинокую женщину у окна… Он все смотрел на нее, словно спрашивая себя о чем-то и не находя ответа, вытягивал губы трубочкой и скреб в бороде. Она уставилась тревожно:

— Что?

— Ничего, просто смотрю на тебя и слушаю.

— Неправда! Что? — потребовала она. — Не пугайте меня!

— Понимаешь, какое дело… даже не знаю, как сказать. — Он вытащил из кармана фотографии. — Вот!

Это были знакомые Татке фотографии с корпоратива. Елка, радостная толпа, все с шампанским, Дед Мороз, Снегурочка, Вера, Паша… Татка взяла одну, подняла глаза на Монаха. Лицо ее было печальным и недоуменным. Он сказал:

— Мне кажется, я видел Пашу.

Она смотрела непонимающе.

— Пару месяцев назад, точнее, в мае. Мы попали туда случайно… почти случайно, и я его увидел. Всего несколько минут. Когда я рассматривал фотки, я спрашивал себя, где мог его видеть… Пашу. Чувствовал, что видел раньше, и не мог вспомнить. Инерция мышления, — он вздохнул, — старею. Вот и на пампасах крест…

— Он жив? — Татка побледнела, ей казалось, она падает, и она ухватилась за край стола. — Где он?

— Жив, надеюсь. У него белая прядь на виске, тут на фотке видно…

— На правом! Он говорил, его цыганка в детстве сглазила, шутил так. Где он? Почему не вернулся?

— Почему не вернулся? — Монах неторопливо расчесал бороду пятерней. — Наверное, не захотел. Переосмыслил свою жизнь и… не вернулся. Иногда люди уходят в монастырь, всяко бывает. Понял, что не хочет больше, тупик… Взял и ушел. Ты сказала, он делал себя сам, был сильный, с ходу принимал решения…

— Куда ушел? Я могу его увидеть? Он что… искалечен? Инвалид? Вы с ним говорили? Что он сказал? Что они с ним сделали? — Она почти кричала.

— Я с ним не говорил, не о чем было. А ты, если хочешь, можешь поговорить. Он живет на пасеке около Ладанки. Как он туда попал? Хозяин пасеки дед Яша развозит мед клиентам по всей области, возможно, они пересеклись где-то. На севере области леса и топи, там можно спрятать что угодно. Возможно, его отвезли туда, возможно, там же утопили машину. А он пришел в себя и выбрался… чудеса еще случаются. Он расскажет, если захочет. Если это он.

— Я сегодня же поеду! — Татка вскочила, опрокинув кофе. Она готова была бежать, она задыхалась от волнения, она смеялась и плакала…

— Сядь! — приказал Монах. — Остынь. Подумай. Иногда лучше оставить все как есть. Если он не вернулся, значит, не захотел. Тим захотел, а Паша нет. Кроме того, я могу ошибаться и это не он.

— Вы ничего не понимаете! Это он, я всегда знала, что он живой! Он вернется! Теперь все будет по-другому!

Она захлебывалась в крике. Она поверила ему сразу и безоговорочно, она верила, что Паша жив, что теперь все будет по-другому. Монах, рассматривая ее заплаканное взволнованное лицо, думал, что даже в самых битых и тертых жизнью живет надежда, что в один прекрасный день случится чудо. Она готова была сию минуту лететь к Паше…

Монах повел взглядом; парк был пуст. Дождь усилился. Река исчезла в тумане. Деревья, зеленые еще, на глазах затягивались туманом, становились невидимы и исчезали. Осень. Все-таки осень…

А может, пусть, думал Монах. Недаром звезды так встали. Не бывает случайных случайностей, во всяком случае, не в таких количествах. Может, маятник качнулся в другую сторону, и эвенты семьи Мережко поменяли знак… был «минус», стал «плюс» или хотя «полуминус», даже если это противоречит законам природы. Главное, не сидеть сложа руки…

— Там грунтовая дорога в гору, подожди, пока кончится дождь. — Он кашлянул значительно. — Потом позвонишь, расскажешь. Поняла?

Сияющая Татка кивнула…

…Промокшие до нитки, добрались члены Клуба в гостеприимное заведение Митрича. Добродеев чертыхался, Монах степенно вытирал лицо и бороду салфеткой. Капризы погоды на него не действовали, и он ухмылялся, поглядывая на недовольного журналиста. Митрич хлопотал, расставляя на столе рюмки и тарелки:

— Я тут вам, ребята, коньячку, вы же совсем мокрые! Льет как из ведра, тучи с самого утра. Что случилось? Откуда вы?

— Из Ладанки. Обещали легкую облачность! — возмущался Добродеев. — Сапожники! Убить мало.

— Подумаешь, дождь, — благодушно заметил Монах, усаживаясь поудобнее и потирая руки в предвкушении. — Делов! Я же тебе говорил, что будет дождь, а ты не внял.

— По прогнозу никакого дождя!

— Мы, волхвы, тысячи лет предсказываем погоду, а «погодной» науке всего-навсего сто лет. А то и меньше. Вот и делай выводы, кому верить. Кроме того, осень на подходе, а осенью всегда дождь. Правда, Митрич?

— Ну! Всегда дождь. Надо было подождать, пока кончится.

— Не всегда! По прогнозу никакого дождя! — Добродеев не сдавался из принципа.

— Не всегда, но часто. А тебе не приходит в голову, что нам просто не позволили добраться до пещер? Измени угол зрения и подумай своей головой.

— Кто не позволил?

— Ты кого там искал? Тарелки? Вот они и не позволили. Им запустить дождь пара пустяков. Или землетрясение. Правда, Митрич?

— Я в тарелках как-то не очень, ребята… даже не знаю.

— Ты серьезно? — Добродеев уставился на Монаха.

— Не веришь? В тарелки веришь, а в дождь не веришь? Они тебя приглашали? Нет. Вот и закрыли дверь. А ты не суйся без приглашения. Элементарно, Лео.

— Можно не соваться, — сказал Митрич. — Можно осторожненько издали…

— …в засаде! — подхватил Монах. — С биноклем. И ждать, пока прилетят. И не высовываться. Дождь завтра закончится, можем повторить. Бинокль есть?

— Ты думаешь?

— Уверен. Обещаю тебе, Лео, если там есть хоть одна захудалая летающая тарелка, мы ее выловим.

— Это ты мне как волхв?

— Это я тебе как волхв. Ты мне веришь?

Добродеев поднял бровь и красноречиво промолчал.

— Я верю, — вылез добрый Митрич.

— Ладно! Попробуем еще раз, — решил Добродеев.

— Попробуем. Но… — Монах задумался. — Знаете, в чем великая трагедия науки? И знания в целом? В том, что они уничтожают прекрасную гипотезу безобразным фактом… не помню, кто сказал. Я бы оставил все как есть. Между прочим, это большое искусство — оставлять все как есть, потому что человеку вечно хочется ткнуть палкой, расковырять дырку и посмотреть, что внутри. Но! — Он поднял палец. — Если человечеству до сих не удалось поймать ни одной тарелки, то это говорит либо о том, что их нет, либо о том, что они хорошо прячутся. Вот пусть и остаются прекрасной легендой. Лучшие умы фантазируют, народ волнуется, одна армия ученых доказывает, что они есть, другая — что нету, поле для интеллектуальных дерзаний самое широкое. Как сказал один неглупый человек, неважно, куда бежать, главное — процесс.

— Не понял, ты со мной или нет?

— Я с тобой, Лео. Я всегда с тобой. Пусть только перестанет дождь. Предлагаю, господа, выпить за успех!

Они чокнулись и выпили.

— А что вы собираетесь делать, когда найдете? — спросил Митрич.

Монах и Добродеев переглянулись. Монах ухмыльнулся.

— Пойдем на контакт, — сказал Добродеев.

— Возьмем интервью, — добавил Монах. — Спросим, какого хрена им тут надо. И вообще, пусть платят налоги за амортизацию пещер.

— За летающие тарелки! — сказал Митрич. — За прекрасную мечту человечества!

— Да ты у нас романтик, Митрич. Лучше и не скажешь! — восхитился Монах. — Присоединяюсь.

И они выпили…

…Моросил мелкий надоедливый дождик, грунтовку развезло, машину заносило. Татка два раза останавливалась перевести дух. Пила кофе из термоса. Ее трясло. От кофе, от волнения. Она миновала Ладанку, следуя инструкциям Монаха, и взяла вправо. Дождь прекратился внезапно, и так же внезапно вылезло заспанное белое солнце. Засверкала мокрая трава, не яркая уже, а выгоревшая и пожухлая. Распрямились и засверкали мелкие поздние цветы на лугу: бледно-сиреневые астры, розовые смолки, желтые пушистые кисточки медуницы. Дымка растаяла, и стал виден дальний лес.

Татка шла в гору по неширокой тропке, останавливалась, рассматривала пестрый луг и кусты с резными побитыми осенней ржавчиной листьями. В листьях прятались красные ягоды. Калина! Наверное… Она подумала, что никогда в жизни не видела калины. Сорвала ягоду, раскусила, сморщилась…

Пасеку она заметила издали — несколько десятков аккуратных пчелиных домиков. Здесь живут гномы, подумала Татка, которая никогда в жизни не видела пасеки. Из трубы низкого дома шел дым; на крыльце сидел большой рыжий пес. Серые тучи медленно уползали в сторону леса, открыв наверху колодцы такой чистой и наивной голубизны, что защипало в глазах. Пес с лаем бросился ей навстречу. Татка замерла. Пес обнюхал ее, ткнулся носом ей в руку. Он вилял хвостом, и вид у него был вполне добродушный. Она осмелилась погладить его по голове…

— Портос, ко мне! — К ним от дома шел мужчина. — Не бойтесь, он не кусается. Вам меду?

Пес рванулся ему навстречу, тут же метнулся назад к Татке, от нее снова к хозяину.

— Любит гостей, — сказал мужчина. — Да, Портос? — Он потрепал собаку за уши. — Любишь гостей?

Татка уставилась на него в упор. Крупный, худой, загорелый, с руками, привыкшими к грубой работе. С серыми глазами и неулыбчивым жестким лицом. С сединой на висках, с яркой белой прядкой на правом. В выгоревшей рубашке и старых джинсах. Паша? И Портос…

Мужчина смотрел вопросительно, пауза затягивалась. Портос уселся между ними, крутил головой, заглядывая в лицо то одному, то другой.

Она решилась. Почти выкрикнула, не узнавая своего голоса:

— Паша… это я, Татка! Помнишь меня? Ты купил мне мороженое… зеленое! Помнишь? — Она торопилась, она чувствовала: еще миг — и она разрыдается. — Это я!

Мужчина молчал, смотрел на нее, и на лице его ровным счетом ничего не отразилось: ни удивления, ни узнавания; оно оставалось бесстрастным.

— Паша, пожалуйста! Пашенька! Ты же помнишь меня! Ты не забыл! Ты не мог… Это же я, Татка, сестра Веры. Вера умерла… был пожар. Я нашла маму… Паша! — В голосе ее были мольба и отчаяние.

— Кто вы такая? — наконец выговорил он. — Что вам нужно?

Татка разрыдалась. Она рыдала взахлеб, выкрикивая бессвязно, что не хочет жить, а хочет умереть, что у нее больше нет сил. Портос завыл, задрав голову.

— Цыц! — приказал мужчина, и пес послушно замолчал. Мужчина шагнул к ней, положил руки ей на плечи, тряхнул. — Ты тоже. Сама говорила, что никогда не ревешь, забыла?

Татка рванулась, обхватила его за шею, крича:

— Пашенька! Я не реву! Я знала, что ты живой, я знала! Я думала о тебе, я помнила… всегда! Подыхала и думала… и про зеленое мороженое! Как мы шли по улице и ты купил мне зеленое мороженое… помнишь? Летом? Его до сих продают, мое любимое… Помнишь?

Она жадно заглядывала ему в лицо, она умоляла его признать и вспомнить, она готова была отдать жизнь за одно его слово…

Он молчал. Прижимал ее к себе, молчал, думал…

…Две милые женщины сидели в очаровательном кафе «Лавровый лист», известный в народе как «Лаврушка» или «Лаврик», и пили кофе с коньяком. За окном снег с дождем, а здесь тепло и уютно. Одна из них была громогласная крупная говорливая блондинка, другая — миниатюрная печальная заплаканная брюнетка. Блондинка, размахивая руками, в чем-то убеждала подружку, та время от времени деликатно промокала глаза салфеткой. Это были уже известные читателю Анжелика Шумейко, жена Жорика, и бывшая секретарша «Инженерики» Любочка.

— Да брось ты, ну что уж поделаешь, успокойся, — убеждала Анжелика. — Ты же сама все понимаешь. С самого начала дохлый номер, ты же сама говорила. Классика. Босс и секретарша, даже не смешно. А ты посмотри с другой стороны: это счастье, это было, это останется навсегда… мужчина с большой буквы! Самый-самый, ты хранишь его в памяти, вспоминаешь, говоришь ему всякие красивые слова, рука в руке… Особенно когда хреново.

Любочка шмыгала носиком и кивала, что согласна.

— Утешает, сочувствует, понимает… — Анжелика вздыхает. — Не вырывает пульт, чтобы смотреть про дурацкую политику, не разбрасывает грязные носки и всякие болты, не храпит, наконец…

Любочка снова кивнула.

— Женщина по жизни все время идет на компромиссы, нам вообще труднее. Я имею в виду не бизнес-теток или этих, с обложки, а нас, простых обыкновенных баб, и вот тут-то и надо с большой буквы для души, как твой Паша Терехин, поняла? Он тебя помнит и никогда не забудет, и ты его тоже никогда не забудешь, даже в старости… — Анжелика тоже всхлипнула и потянулась за салфеткой.

Некоторое время они плакали вместе, потом Анжелика сказала:

— Хорош реветь, подруга, жизнь продолжается. Покажи кольцо!

Любочка вынула из сумочки красную бархатную коробочку, протянула Анжелике. Та раскрыла коробочку, и обе замерли, рассматривая изящное колечко с рубином.

— Надевай! — скомандовала Анжелика. — И никогда не снимай, поняла?

Любочка надела колечко на безымянный палец, снова расплакалась, с трудом выговорила:

— Рубин — мой любимый камень… Он помнит! Он благодарит за все… пишет, все годы совместной работы он чувствовал мое плечо и поддержку, и если бы не я… — Она всхлипнула. — Что я близкий ему человек, и он никогда… Никогда! Но ему нужно уехать после всего, что случилось, новый старт, новая обстановка… — Она достала из сумочки исписанный листок. — Вот! «Любочка, родная моя… Прощай, мой дорогой человечек… никогда тебя не забуду!»

— Куда же они уехали? — раздумывает вслух Анжелика, рассматривая письмо. — Интересный почерк, такой… мужской!

— Он не пишет, обратного адреса нет. Уехали навсегда. Ага, интересный… размашистый, он расписывался в документах на полстраницы.

— Может, за границу?

— Может… Я сразу побежала к ним, как же так, думаю, надо же по-людски попрощаться, может, помочь, а там уже другие люди… куда уехали, не знают, адреса не оставили. — Любочка закрывает лицо руками и горько плачет.

Анжелика машет официанту, показывает на рюмку, и тот мигом прилетает с полным хрустальным графинчиком.

— Между прочим, давно собираюсь познакомить тебя с нашим Олежкой Монаховым, — говорит Анжелика. — Классный мужик! Золотой характер и не женат. Школьный друг Жорика, экстрасенс, между прочим. Он тебе понравится, вот увидишь!

…А экстрасенс и мужик с золотым характером в это самое время лежал на своем новом необъятном диване, закинув руки за голову, и рассматривал новую картину, висящую на месте старой, с китайской стеной, и думал о витиеватых жизненных проявлениях и смыслах.

Громоздкую картонную коробку неделю назад принес курьер службы доставки. Монах удивился, так как не ждал никаких посылок… да и от кого? Он внимательно рассмотрел адрес, думая, что произошла ошибка. Адрес был его собственный. Имя тоже: Олег Христофорович Монахов, все честь честью.

Он вскрыл коробку и вытащил большой плоский предмет; пошарил в коробке в поисках письма, но ничего не нашел. Озадаченный, он снял с предмета несколько слоев рыхлой серой бумаги и увидел картину в широкой тускло-золотой раме. Замер, рассматривая залитый солнцем луг — сочную зелень, бледно-сиреневые, желтые, розовые пятна цветов, усыпанный белыми кистями куст не то бузины, не то калины, и бесконечное, до самого горизонта небо…

Не без труда разобрал Монах имя художника — маленькие черные буковки внизу справа: «Циркачка». Он прислонил картину к спинке дивана, отошел, постоял, всматриваясь. Щедрые размашистые мазки и бьющая через край радость…

Потом сходил в кухню и сварил себе кофе; потом снова стоял перед картиной, на сей раз с кружкой.

Допил и полез на затрещавший диван снимать Великую Китайскую стену…

— Почему? — спросила она в который раз. — Почему, Паша? Не вернулся, не спросил с них… они же тебя убили! Она убила, а твой друг отвез с глаз долой… Что ты собирался делать дальше? Оставаться навсегда с дедом Яшей?

— Ведь не убила же, — отозвался он не сразу. — Случайно получилось. Я тоже хорош… Ты говоришь, вернуться… зачем? Отомстить? Как в кино? — Он хмыкнул. — Я должен был подохнуть в болоте, а мне вдруг сказали: э нет, парень, еще не конец, живи! Помилован. Ты, главное, ползи, ползи, не останавливайся… вот тебе второй шанс! Пустые руки и право выбора. Я и выбрал. Грязь, жадность, тараканьи бега… все осталось в той жизни. Жил при земле, обживался с пчелами… а тут ты свалилась на голову.

— Какие пчелы! Ты был личностью, сильной, прущей напролом, и вдруг — пчелы и дед Яша! — Она не желала сдаваться, она хотела простых ответов на простые вопросы. — Не понимаю!

— Молода еще понимать. Время разбрасывать, время собирать… Я вдруг понял, что это не о возрасте, это о новом взгляде на мир: вчерашние смыслы и ценности оказались трухой. Дед Яша подобрал меня через сутки — я сумел выбраться к дороге. Это было как чудо, там мало ездят. Помню свет фар, помню свой крик: «Сюда! Я здесь!» А звука нет… Машина проехала, не остановилась, и я заплакал. В первый раз в жизни. Господи, шепчу, спаси и помилуй… Дед Яша потом говорил, как торкнуло его что-то, вроде как голос чей-то позвал…

Очнулся уже у него. Кормил он меня медом и цветочной пыльцой. Знаешь, что бывает, если кормить волка медом и цветочной пыльцой? То-то. Потому и не вернулся. — Он помолчал. Потом сказал:

— Все, хватит! Спокойной ночи.

— Послушай, а ты не думаешь…

— Я сказал: хватит. Спи!

— Сплю. Это судьба? — сказала она через минуту. — Получается, мне тоже дали второй шанс… Значит, судьба?

Он не ответил — не знал, наверное. Или спал уже…

«Crazy mouse» (англ.) — «Сумасшедшая мышь».

См. роман И. Бачинской «Конец земной истории».

См. роман И. Бачинской «Маятник судьбы».

См. роман И. Бачинской «Маятник судьбы».

См. роман И. Бачинской «Тринадцать ведьм».

См. роман И. Бачинской «Маятник судьбы».