Историк военно-морской российской разведки В.А. Петров отмечает: «Еще в 1908 году возникла идея параллельного существования двух разведывательных структур. Первая из них ориентировалась на добывание сведений, имеющих более или менее долговременную ценность. Главным критерием здесь служили глубина и развернутость информации. Основным же звеном второй структуры становилась «тайная наблюдательная постовая служба»: перед ней ставилась задача оперативно сообщать о перемещении неприятельских флотов во время войны. Это входило в обязанность специально подготовленных наблюдателей, заранее поселявшихся в выбранных местах и начинающих действовать после открытия военных действий. Балтийскому театру при этом придавалось первостепенное значение. Ограниченность средств, вызванная отрицательной позицией Министерства финансов, позволила приступить к созданию службы наблюдения только в 1912 году. В законченном виде она предстала сложной многоступенчатой организацией с 13 видами агентов различного профиля. Однако к июлю 1914 года «Служба наблюдения за противником во время войны» (присвоенное ей, в коечном счете, официальное наименование) еще не была развернута. В момент наибольшего обострения политической напряженности командование Балтийского флота оказалось практически отрезанным от жизненно важной для него информации.

В те дни командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. Эссен жаловался: «Теперь особенно нужна была (бы) агентура, а у нас ее, видимо, совсем нет».

Командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. Эссен

Того же мнения был и его начальник оперативного отдела А.В. Колчак: «Мы совершенно лишены сведений о противнике. Разведке нашей цена 0. Она ничего путного не делает». Требовал срочного усиления работы разведки и начальник МГШ А.И. Русин.

Капитан 1 ранга А.В.Колчак

Все дело в том, что военно-морская разведка к тому времени еще не вышла на должный уровень. По плану все должно быть развернуто лишь к 1915 году. Поэтому с началом войны у руководства разведки Балтийского флота сразу же начались серьезные проблемы. Сразу же отказались от сотрудничества наблюдатели в Дании, Норвегии и Дании и ряда портов в Прибалтике. Одно дело давать информацию в мирное время, когда можно за это угодить на несколько лет в тюрьму и совсем иное в военное, когда риск получить пуля в лоб или в спину возрастает сразу многократно. Службы наблюдения курировали офицеры Балтийского флота старший лейтенант Р.А. Окерлунд, и лейтенант Н.Н. Шестаков. При этом надо признать, что наша морская разведка очень быстро прогрессировала и вскоре стала одной из сильнейших в мире, причем не только общепризнанная радиоразведка адмирала А.Н. Непенина, но и агентурная. Любопытно, что российские морские офицеры-разведчики, знакомые с постановкой морского разведывательного дела у англичан, поражались их непрофессионализму. Наиболее сильными противниками в годы Первой мировой войны были российские и германские военно-морские спецслужбы.

Историк военно-морской российской разведки В.А. Петров отмечает: «Особо следует сказать о разведывательных операциях объектами которых стали порты восточной части Балтийского моря — германский Мемель и занятые германскими войсками российские Либава и Виндава. Ими занимались, как минимум две организации, находившиеся в Риге. Первая из них работала с 1914 года под руководством г. Брандта и первоначально проявляла значительную активность. Практиковалась засылка агентов в названые порты с теми же целями, что и в Киль, Данциг и другие. Попутно агенты собирали данные о передвижениях войск, которые затем передавались армейскому командованию. Перед этой организации стояли обычные для морской разведки проблемы: слабая подготовленность имеющихся агентов и сложность вербовки новых. Тем не менее в 1915 году агенты направлялись достаточно регулярно: в сентябре того же года — семь раз, в декабре — шесть». В 1916 года работала еще и разведывательная группа мичмана В.П. Романенко, но весьма слабо….

Порт Либава

К этому времени, германская контрразведка также очень быстро наращивала темпы работы. В рапорте начальнику МГШ в ноябре 1916 года руководитель российской морской разведки капитан 1 ранга М.И. Дунин-Борковский сообщал об «усиленном наблюдении и выслеживании наших агентов органами германского контршпионажа…»

Только в Копенгагене работало 120 германских контрразведчиков, и наша агентура окружена плотным кольцом. Не меньше было их и в Стокгольме. Если говорить о Либаве и Виндаве, то эти порты были просто наводнены германскими контрразведчиками, а потому работать нашим агентам там было архисложно и архиопасно.

Поэтому уже к 1916 году М.И. Дунин-Борковский указывал на исчерпание существовавших тогда методов работы и настаивал на переустройстве всей системы работы морской разведки, увы, поздно. Россия уже входила в революцию.

Историк российской военно-морской разведки В.А. Петров говорит и еще об одной немаловажной детали: «Еще один комплекс проблем был связан со спецификой «службы наблюдения». От наблюдателей…требовалось умение четко различать типы кораблей, но именно оно давалось с наибольшим трудом. Некоторые не могли освоить коды для условных обозначений при телеграфировании…» Учитывая то, что помимо этого во время войны (как мы уже говорили) многие агенты отошли от активной работы, необходимость в высококлассном агенте в Либаве, на которую базировался германский флот Балтийского моря, было необходимо как воздух.

Ключ ко всей системе русской обороны в этой местности находился в руках Курта. Профессиональное возбуждение полностью подавило личные чувства. Он попросил Анну разрешить ему забрать эти бумаги. Не разреши она ему, он все равно оставил бы их у себя, но она холодно согласилась, и Курт с прискорбием поспешил сократить свидание. Он все еще любил эту женщину, но она должна подождать. Тут было дело, не терпящее отлагательств.

Через полчаса Бремерман находился в каюте командира, показывал документы и объяснял, как он получил их, а затем сопровождал своего начальника на флагманский корабль для собеседования с германским командующим. Были собраны штаб-офицеры флота, которые подвергли тщательному исследованию карты и бумаги. То, что карты открыли, документы после перевода подтвердили. Здесь были не только минные поля, охраняющие залив, но и протраленные проходы, используемые русскими сторожевыми силами.

Адмирал был в чрезвычайно приподнятом настроении. Получение таких сведений значительно облегчало его задачу. Теперь, когда проходы русских стали известны, необходимость в, длительных и опасных операциях по тралению мин, проводить которые он предполагал, отпала. На карте оказались показаны береговые батареи, о существовании которых он и не подозревал, но теперь, когда месторасположение их стало известно, их можно было быстро подавить. Адмирал немедленно приказал внести изменения в первоначальный план. Вместо того чтобы дожидаться, пока тральщики расчистят путь, эсминцы, которые предназначались для прикрытия высадки десанта, должны были отправиться для сопровождения судов с отрядами морской пехоты и войск. Тяжелые же корабли, благодаря наличию русских карт, могут приблизиться к берегу значительно ближе, чем предполагалось, и открыть огонь по батареям. Если, как казалось очевидным, первая атака приведет к овладению плацдармом, легко будет высадить на берег большое количество войск и внезапным нападением захватить Ригу.

Несомненно, адмирал уже представлял себе поздравительные телеграммы, полученные им от высшего командования, и быстрое продвижение по службе. Энтузиазм его разделялся офицерами. Курта Бремермана хвалили наперебой за великую услугу, которую он оказал родине. Ничто не могло быть более удачным, чем находка этих бумаг, так как Балтийской эскадре в ее операциях до сих пор не хватало успеха. Последнее обстоятельство вызывало язвительные замечания со стороны германского главного штаба, а адмирал трепетал перед ним.

Сейчас, однако, все изменилось. Дата атаки была на несколько дней приближена. В виде элементарной меры предосторожности решили провести исследование протраленных проходов до начала экспедиции, так как вполне вероятно, что со времени составления карт противник мог сделать новые проходы и заминировать старые. В соответствии с этим полуфлотилия старых эсминцев получила приказание провести 36-часовую разведку перед наступлением.

Немецкие эсминцы в море

Это опасное задание выполнили ночью. Корабли двигались с затемненными огнями. Опустив тралы, они прошли без всяких приключений два прохода, указанных на карте. Мины не обнаружили и, несмотря на то, что корабли проходили вблизи одной из русских батарей, ни одного выстрела с нее не сделали. Это убедило немецкого адмирала в том, что со времени составления карт никаких изменений не произошло. С легким сердцем он приказал начать наступление в указанное время.

В полночь авангард эсминцев вошел в залив. Низкий туман висел над морем, сокращая видимость до нескольких сот ярдов. Это затрудняло движение кораблей, задачей которых было прикрытие десанта артиллерийским огнем, но в то же время способствовало скрытию от противника наступающей флотилии.

Корабли вошли уже достаточно глубоко в залив, прежде чем первая русская батарея открыла огонь. Обнаруженную ракетами и вспышками выстрелов батарею обстреляли тяжелыми орудиями четыре старых линкора, составлявшие основу германской Балтийской эскадры. Тем временем эсминцы скрытно продвигались по протраленным проходам, которые шли зигзагом среди минных полей. На мостике каждого корабля штурман, склонившись над копией секретной русской карты, отдавал необходимые приказания рулевому при каждом повороте.

Половина расстояния была пройдена, как вдруг внезапное несчастье обрушилось на флотилию. Когда лидер эсминцев в соответствии с пометками на карте повернул вправо, раздались два оглушительных взрыва. Гигантские столбы воды поднялись вверх, и, когда они упали, пораженный корабль уже шел ко дну. Шедший в кильватере эсминец увеличил скорость, спеша на помощь, но носом задел за трос, соединяющий две мины. Мины взорвались с обоих бортов, и второй корабль также пошел ко дну.

На флотилии пришли в смятение. С тонущего флагманского корабля поступали приказания: немедленно уходить. Оставшиеся целыми корабли резко повернули, повинуясь приказу, и очутились в минной "паутине". Мины, казалось, были всюду. Третий эсминец исчез в языках пламени, столбах дыма и пены; четвертый беспомощно стоял с оторванной кормой, а два других были серьезно повреждены, хотя еще и двигались. В довершение всех бед русская шестидюймовая береговая батарея, совершенно не указанная на "секретной" карте, открыла сильный огонь по деморализованной флотилии. Несколько эсминцев получили пробоины, а два минных заградителя затонули.

Встревоженный целой серией взрывов, которые, отражаясь, донеслись до него, немецкий адмирал отозвал при помощи радиосигналов и прожекторов эсминцы и моторные лодки, везущие десантные отряды. Приказ пришел во время, так как неожиданно новая русская батарея открыла огонь, и море вспенилось от огневой завесы шрапнели и фугасных снарядов, через которые ни один корабль не мог прорваться без повреждений. Русские снаряды преследовали отступающие эсминцы с беспощадным упорством. Несколько из них легло в весьма неприятной близости от легкого крейсера, который шел вдоль берега, прикрывая отступление.

Ответный огонь германских кораблей оказался не эффективным, так как орудия были заранее установлены для стрельбы по ближайшим береговым батареям, указанным на карте, но не существующим. Густой туман закрывал берег, местонахождение русских батарей невозможно было установить, в то время как, судя по точности стрельбы, немецкие корабли хорошо видели русские, возможно, с какого-либо высокого наблюдательного пункта.

При таких обстоятельствах нечего было и думать о продолжении наступления. Последний уцелевший эсминец поспешно вырвался из ловушки, сопровождаемый в бегстве снарядами, разрывавшимися со всех сторон. Вся эскадра вышла в море, избегая минные поля, сослужившие русским такую хорошую службу. Поражение было полным.

Трудно представить себе ярость немецкого адмирала. Экспедиция, начатая несколько часов тому назад с такими надеждами, окончилась полным провалом, который нельзя было искупить никакими контрударами.

Немцы потеряли 7 эсминцев. Список убитых оказался весьма велик. Еще большую катастрофу едва предотвратили. Произойди первая тревога десятью минутами позже, шлюпки, наполненные войсками, попали бы в ловушку и их бы уничтожили. Они так близко подошли к опасной зоне, что осколками снарядов несколько человек ранило.

К этому прибавилось горькое сознание, что адмирал обманут. Русские "секретные" карты оказались не просто подделкой. Их составили с определенным расчетом. Адмирал, ветеран, старый флагманский офицер германского императорского флота, стал жертвой ловушки — это было уже слишком. Когда эскадра достигла более безопасного места для стоянки, флагманский корабль покрылся сигнальными флагами. На борту корабля собрались все офицеры — командиры кораблей, включая и командиров эсминцев, которым удалось избежать засады. С ними был и самый несчастный и сбитый с толку человек в эскадре — кондуктор Курт Бремерман. Атмосфера на этом совещании, конечно, была довольно тяжелой, но что случилось там, в действительности, можно только предполагать. Наши знания ограничиваются лишь тем, что Курта арестовали и направили в Киль, где он должен был предстать перед судом по обвинению в государственной измене. На одном корабле с ним находился немецкий адмирал, освобожденный от командования.

Механизм ловушки, в которую попалась немецкая эскадра, не является сложным. Карты и документы — дело рук русского адмиралтейства. Как только в адмиралтействе узнали о том, что они дошли до немецкого командующего, никакого труда не представляло предпринять дальнейшие шаги. За протраленными проходами, указанными на карте, велось тщательное наблюдение для того, чтобы установить, будут ли немцы проводить разведывание до того, как пустят корабли. Предварительную разведку немецких эсминцев русские заметили, и на следующую ночь сотни новых мин поставили как раз в "безопасных" местах.

Батареи, так тщательно отмеченные на карте, оказались лишь макетами, снабженными ракетами и небольшими зарядами пороха для того, чтобы инсценировать орудийные залпы. Такая пиротехника при соприкосновении с электричеством воспроизводила эффект действующих батарей. Этот военный трюк чрезвычайно древнего происхождения, но он одурачил немцев, потративших много снарядов на то, чтобы заставить умолкнуть несуществующие пушки. Настоящие батареи не были затронуты. Недаром русские утверждали, что они отразили атаку, не потеряв ни одного человека.

Что касается Курта Бремермана, то дело не дошло до военного суда. На допросе он смог уверить своих начальников, что он невинно оказался обманут искусно и тщательно продуманным планом русской разведывательной службы. Он повторил свою версию о том, как документы стали его собственностью, а так как прежние отзывы о нем были очень хорошие, то ему поверили.

В Либаву немедленно послали приказы об аресте таинственной красавицы. Но они прибыли слишком поздно. Анна бесследно исчезла за несколько дней до неудачи, постигшей немецкую эскадру. Имелись данные, что она проникла через немецкий фронт и добралась до неоккупированной русской территории. Были сделаны попытки установить ее личность. Курта снова допросили. У него взяли снимок Анны, который отослали в разведывательный отдел в Берлин. Через некоторое время оттуда сообщили: "Фотография изображает Катрин Изельман, родившуюся в Риге в 1887 г. Катрин получила образование в Москве и в течение нескольких лет работала в адмиралтействе в Петербурге. Есть предположения, что она поступила на разведывательную работу в 1913 году. Действовала в Германии, где некоторые из наших армейских и морских офицеров были с ней в близких отношениях. Приказ об ее аресте в марте 1914 года не выполнили, так как ее не нашли. Говорят, что она хорошая актриса и обладает личным обаянием".

Фотографию Анны конфисковали, но влюбчивый германский моряк, на котором испробовала свое искусство русская разведчица, сохранил письмо, полученное от нее спустя несколько месяцев после рижских событий. Письмо было отправлено из Берлина, но это ничего не означало.

"Мой бедный Курт, — писала она, — не могу не чувствовать сожаления по поводу вашего разочарования, если вы любили меня так сильно, как говорили. Для меня не было удовольствием обманывать вас. Но я служила своей стране так же, как вы служили вашей. Я не испытываю угрызений совести за то, что вручила вам эти фальшивые планы. Я только сожалею о том, что они не доставили германскому флоту неприятностей, в десять раз худших, и о том, что вы должны страдать, обнаружив мой обман. Я все еще вижу ваше страдающее лицо, когда я изливала вам свою жалобную историю. Ничего, дорогой Курт, успокойтесь! Мой лживый русский любовник существовал только в моем воображении так же, как и мое бедное покинутое дитя. Я все еще не влюблена, а вы, по всей вероятности, нашли новый предмет обожания. В конце концов, вы сами были виноваты в том, что вас избрали орудием обмана. Вы так много хвастались товарищам про свои победы, что я решила встретить грозного покорителя дамских сердец. Он мог быть как раз нужным мне человеком. Таким вы и оказались в действительности. Вы были красивы и подходяще, но, боже, так глупы — глина в руках умной женщины. Узнайте на опыте, что красивое лицо не всегда бывает тем, чем кажется.

Охотник за женщинами всегда кончает тем, что попадает в собственные сети. Даже, несмотря на то, что вы не простите мне, желаю всего хорошего. Анна".

Очень любопытно, что в разных публикациях авторы все время перевирают звание и фамилию того моряка-простака, которого так ловко обвела вокруг пальца русская разведчица. В ряде статей его именуют лейтенантом фон Клаусом, в других лейтенантом фон Кемпке, причем с указанием даже конкретной должности — командир артиллерийской башни главного калибра крейсера «Тетис».

Легкий крейсер “Тетис”

Что касается меня, то я больше все же в данном случае верю Г. Байуотеру. И вот почему. Анне вовсе не нужен был для решения ее задачи умный и образованный профессионал. Ей нужен был достаточно наивный и не слишком образованный моряк, тупо исполняющий роль передаточного звена между ней и теми, кто будет читать сфабрикованные документы. Для этого аристократы офицеры совершенно подходили. Разумеется, что любви покорны и все возрасты, и все сословия. Но влюбить в себя аристократа (а командный состав германских ВМС был исключительно аристократичен) обычной кельнерше (т. е. официантке), брошенной к тому же, по легенде, русским офицером и, имеющей на руках от него малолетнюю дочь, было достаточно сложно. Офицер мог переспать с официанткой (на войне, как на войне!), но решиться вступить с ней в достаточно длительные и почти семейные отношения решился бы далеко не каждый. А Анне надо было действовать наверняка. Поэтому, скорее всего, ни о каких фон Клаусах и фон Кемпке на самом деле речь не шла. Анна с самого начала ориентировалась не на офицеров, а на унтер-офицеров (аналог нашим сегодняшним прапорщикам и мичманам). Выходцы из социальных низов, они гораздо лучше подходили для отведенной им роли. Кельнерша вполне соответствовала их уровню восприятия женщины, а наличие у Анны дочери (или сына) от офицера (пусть даже от русского!) сразу же повышал статус ухажера в глазах его товарищей унтеров. Поэтому, скорее всего, как и пишет Г. Байуотер, ухажером Анны Ревельской был некий унтер-офицер Курт Бремерман.

При этом унтер-офицер Курт возможно и не служил на корабле, как пишет Г. Бауотер. Дело в том, что корабельные унтер-офицеры во время войны нечасто бывают на берегу и, кроме того, весьма далеки от большого начальства. Анне был нужен унтер из штаба германских ВМС на Балтийском море, который не только часто мог бывать у нее, но и сразу, без лишних проволочек, мог доставить переданный ему портфель в нужные руки. Отметим, что, как правило, у «унтеров», служащих при штабах, всегда весьма большее самомнение, чем у корабельных. Они все время крутятся около начальства и постепенно сами начинают представлять себя приобщенными к большим делам. Кроме этого кто бы, наконец, поверил какому-то корабельному унтеру! А вот свой штабной сразу же вызывал определенное доверие. Поэтому кондуктор Курт, скорее всего, находился на одном из германских флагманских крейсеров, но не как член экипажа, а как сотрудник штаба.

Когда готовиться столь серьезная операция, как операция по уничтожению целой флотилии боевых кораблей, то при ее подготовке просчитываются все самые малейшие нюансы, в том числе заранее был определен и социально— психологический портрет человека, через которого Анне предстояло действовать. Именно поэтому вариант знакомства брошенной кельнерши с манерами настоящей барыни с мечтающим выбиться в «настоящие господа» штабным унтером и сработал безотказно. Однако в описании Г. Байуотера есть бросающиеся в глаза неточности. Это касается, прежде всего, описания проводимой немцами морской операции. Бауотер описывает ее, как десантную, с привлечением большого количества кораблей различных классов, хотя на самом деле это была чисто набеговая операция с использованием одних лишь эскадренных миноносцев. В остальном, думается, он более точен. При этом английский разведчик приводит и уникальный документ — справку германской контрразведки об Анне Ревельской. Это, по существу, единственный реальный документ, проливающий свет на некоторые факты биографии нашей героини. Отметим, что Байуотер приводит в своем труде имя и фамилию Анны Ревельской. Насколько они настоящие сказать сложно. По крайней мере, именно под этим именем Анна проходила в германских документах. Но откуда у английского разведчика Байуотера могла появиться информация о секретной операции разведки Балтийского флота? Единственным объяснением этому может являться только то, что Байуотер имел профессиональные контакты с бывшими русскими разведчиками, оказавшимися в эмиграции. Кроме этого некоторую информацию могли оказать Байуотеру и бывшие германские разведчики и контрразведчики. Оказавшись после войны в тяжелом материальном поражении, часть из них начала сотрудничество с бывшими противниками.

Весьма подробно освещает Байуотер весь ход операции по передачи германскому военно-морскому командованию на Балтике фальшивой карты минных полей. Любопытна и прощальная записка разведчицы Курту. Все это указывает на то, что автор имел доступ к конкретным германским документам. Кроме этого, опубликована им книга была вскоре после окончания Первой мировой войны, когда были живы еще большинство из участников описываемых событий. Все это позволяет относиться к приведенным Байутером фактам с определенным доверием.

Еще раз, останавливаясь на слабом освещении в повествовании Г. Байуотера событий, связанных с гибелью германских эсминцев, отметим, что, судя по всему, профессионального разведчика обстоятельства этого события интересовали исключительно как последствия блестящей разведоперации, которая собственно и была главной темой его повествования. По этой причине автор не слишком-то старался документально описывать события, которые напрямую не являлись предметом его профессионального интереса.

В различных частях побережья оказались выброшенными на берег шлюпки, буйки, пояса и другие предметы с погибших миноносцев. В течение 29-го октября сторожевая дивизия и дивизия траления обследовали все фарватеры между Ревелем и Ганге, но ничего не обнаружили. Вот все, что было известно об этой не вполне понятной операции германских миноносцев, и только с появление в печати воспоминаний начальника злополучной флотилии, капитана Виттинга, мы получаем почти полную картину трагедии, разыгравшейся в водах Финского залива в осеннюю ночь с 28-го на 29-ое октября 1916 года. 27 октября (9 ноября) X флотилия эскадренных миноносцев вышла в операцию в русские воды. Флотилия состояла из следующих 11 эскадренных миноносцев: S-56 (начальник флотилии капитан-цурзее Виттинг), S-57, S-58, S-59, G-89, G-90, V-72, V-75, V-76, V-77, V-78. Флотилия направилась в Финский залив, имея назначением найти и атаковать русские морские силы. Погода благоприятствовала атаке: море было спокойное, луна закрывалась облаками. Миноносцы шли курсом Ost, 21-узловым ходом, в строе кильватера, с расстоянием друг от друга около I1/2 кабельтовых. Было настолько темно, что с головного миноносца были видны только три задних мателота. В 8 часов 38 минут (среднеевропейское время) по линии передано, что три концевых миноносца отстали; затем пришло известие, что один из них подорвался на мине заграждения. Оказалось, что остались позади эскадренные миноносцы S-57, V-75 и G-89, что было вполне естественно, т. к., согласно инструкции, при каждом подорвавшемся корабле должны были остаться для помощи два соседние. Начальник флотилии решил продолжать выполнение операции с оставшимися восемью миноносцами. Впоследствии выяснилось, что эскадренный миноносец V-75 наскочил на мину, которая взорвалась под мостиком, причем кочегарки оказались затопленными. Эскадренный миноносец S-57 поспешил к нему на помощь, но в это время произошел второй взрыв, разорвавший V-75 на три части и повредивший на S-57 главный паропровод; вскоре S-57 также подорвался на мине. Оба миноносца погибли, а эскадренный миноносец G-89 спас их команду и 30-ти узловым ходом направился к выходу из залива. Флотилия продолжала идти прежним ходом и курсом и в 10 часов вечера с большим трудом нашла остров Оденсхольм, по которому надлежало определиться перед последующей операцией. Получив донесение G-89 о гибели двух миноносцев, начальник флотилии решил послать ему на помощь еще два миноносца, но своевременно узнал о повороте его на W. Большое разочарование постигло германские суда, когда они увидели, что русских морских сил в море нет. Чтобы проявить себя хоть чем-нибудь, начальник флотилии решил обстрелять Балтийский Порт. Эскадренные миноносцы S-56, S-59, G-90 вошли в бухту Рогервик, остальные пять эскадренных миноносцев остались при входе. Обстреливающие миноносцы приблизились до трех кабельтовых к молу гавани, но русских судов не обнаружили. В 1 час 30 минут ночи начался обстрел складов и сараев. Всего было выпущено 162 фугасных снаряда. После окончания обстрела, вся флотилия направилась 26-узловым ходом на W, навстречу своему легкому крейсеру, ждавшему миноносцы вне минных полей. Для избегания прохождения по месту гибели миноносцев S-57 и V-75 — изменили немного курс. Вдруг концевой миноносец озаряется вспышкой взрыва и открывает огонь из своих орудий. Предполагая, что появился неприятель, начальник флотилии поворачивает и идет к хвосту колонны; раздается новый взрыв, и второй с головы миноносец G-90 подрывается на мине. Третий миноносец S 59 подходит к борту G-90 и снимает его команду. С концевого миноносца передают сигнал «V-72 М.М» (V-72 — минная пробоина), объясняющий происшедшее в хвосте колонны. Оба миноносца погибают, и об их спасении не приходится и думать (некоторые из миноносцев пришлось топить своими же минами, чтобы ускорить их затопление).

Теперь только шесть судов продолжают обратный путь. Но страшная ночь еще не закончилась. Наступает полная темнота, погода ухудшается и кроме того приходится считаться с возможностью встретить русские силы перед минными заграждениями. Ужасные сигналы «М.М» опять и опять озаряют море. Вот погибает S-58. Его команду спасает S-59, причем приходится снимать ее помощью шлюпок, из-за присутствия всплывших мин; поэтому спасение длится около 1 часа. Приняв спасенную команду и дав ход, S-59 в свою очередь взрывается на мине и гибнет. Флагманский миноносец подходит к гибнущему судну и спасает команду двух миноносцев, так что у него на борту оказывается около 400 человек

Немецкие миноносцы

Осталось только четыре эскадренных миноносца: S-56, V-76, V-77 и V-78. Но снова виден сигнал «М.М» — погибает V-76; V-77 спасает его команду. В это время на S-56 замечается повреждение котлов, следствием которого является убыль воды в котлах. Пришлось потратить около 1 часу времени на исправление повреждения и на приемку пресной воды с V-77 и V-78. На этом закончились испытания германских миноносцев. Оставшиеся суда постепенно вышли из минных заграждений и были встречены адмиралом Лангенмаром на легком крейсере «Кольберг».

Легкий крейсер «Кольберг»

В официальном донесении германскому морскому командованию начальник флотилии подчеркивает спокойствие и мужество всего личного состава миноносцев, благодаря чему удалось спасти всю команду погибших судов, за исключением 16 человек вероятно убитых при взрывах. Из 11 миноносцев уцелело четыре: S-56, V-77, V-78 и G-89. Погибло семь миноносцев: S-57, S-58, S-59, V-72, V-75, V-76 и G-90. Воспоминания капитана Виттинга дают лишь описание самого похода, но не приводят оперативного приказа, полученного Десятой флотилией, так что остается не выясненным, какие же наши морские силы германское морское командование предполагало встретить в море. Вся операция носила, легкомысленный характер: новейшие эскадренные миноносцы были посланы в район, заведомо изобиловавший минными заграждениями. Гибель семи эскадренных миноносцев должна была убедить германское морское командование в действительности нашей минной обороны и в трудности форсирования наших заграждений без больших потерь.

Эсминец G-69

Немецкое командование, естественно, старалось скрыть от Берлина и общественного мнения истинные причины неудачной операции Десятой флотилии. Русским, в свою очередь, требовалось лишь точно определить потери неприятеля и выяснить, почему ему удалось прорваться к Балтийскому порту.

Наша разведка располагала данными, что ночью 11 ноября в Либаву вернулся эсминец G-89, а днем в порт пришли еще три корабля — S-56 (флагманский), V-77 и V-78, с которых в госпиталь отправили более 100 моряков. Предполагалось, что их подобрали с тонущих эсминцев. В течение 11 ноября две дивизии Балтийского флота — сторожевая и тральная — обследовали все фарватеры между Ревелем и Ганге, но противника не обнаружили. Зато на побережье специально снаряженные воинские команды и местные жители нашли выброшенные на мелководье шлюпки, буйки, пояса и другие предметы с кораблей V-72, 75, 76, S-57, 58, 59 и G-90, что подтверждало данные радиоперехватов об их гибели на минах.

Уже 15 ноября специальная комиссия, снаряженная командующим Балтийским флотом, доложила об ущербе, понесенном Балтийским портом. И вот что зафиксировано в ее документах. Сначала по портовым сооружениям (суда в бухте отсутствовали), а потом и по городу было выпущено 162 фугасных и шрапнельных снаряда. Повреждено 24 здания, в том числе вокзал и вышка поста наблюдения, погибли 10 человек, из них 8 мирных жителей.

При опросе солдат, попавших под бомбежку, один из них сообщил, что в порту на оконечности дамбы незадолго до обстрела "наблюдал огонь от фонаря". Вход в бухту затемнялся, без ориентиров или лоцмана зайти в нее было невозможно. Горевший фонарь приводил к мысли, что в городе действовала немецкая агентура. Тем более, накануне набега эсминцев артиллерия Балтийского порта "грузилась на виду местных жителей" в эшелон, чтобы следовать в район Риги.

Эти факты, показывающие "управляемость" с "нашего берега" захождением вражеских кораблей в гавань, заставили штаб флота подключить к расследованию жандармерию. "Атаку Балтийского порта" посчитали главной целью операции Десятой флотилии. Почему эсминцы безрассудно полезли на минное поле, комиссия разбираться не стала.

«…Эти заграждения (4000 мин) ставились в мае. Протяженность передовой позиции хорошо видна на прилагаемой к статье схеме. Но обратим внимание на следующие детали. Черкасский, готовя план операции, решил включить в „общую диспозицию“ и „заградительное поле“ германского флота, действующее еще с августа 1914 года. Чтобы сбить противника с толку, на южной оконечности передовой позиции мины сбрасывались „демонстративно открыто“. Вражеская агентура на это клюнула, и только здесь немцы точно определили „границу опасности“ для своих кораблей, посчитав, что между „заградительным полем“ 1914 года и новыми своими заграждениями русские оставили проход». Так был подготовлен «черновик» будущей ловушки.

В августе-октябре нескольким кайзеровским субмаринам удалось прорваться через передовую позицию, это укрепило сомнение германского морского штаба в существовании "каких-либо сильных препятствий" у Финского залива. Неслучайно курсы Десятой флотилии почти совпадали с курсами подводных лодок. Из этого следует, что подкинутые немцам через Анну Ревельскую карты со схемами минных постановок, так и само окончательное расположение минных полей в Ирбенах было выполнено с учетом знаменитой немецкой пунктуальности. Немцы рассуждали приблизительно так: если в августе прошли подводные лодки, то в октябре пройдут и эсминцы! Однако какие-то сомнения у них все же были: а вдруг русские забросали старые проходы минами. Когда же они увидели на полученных картах, то, что проходы по прежнему свободны, и все соответствует тому, о чем они мечтали, у них отпали последние сомнения. В сентябре Николай II, стоявший на посту Верховного главнокомандующего, отстранил от должности командующего Балтийскм флотом адмирала В.А. Канина за низкую активность "при довольно благоприятной обстановке", когда германский флот до и после генерального Ютландского сражения с англичанами был прикован "событиями к Северному морю". Затишье на Балтике "не использовалось Каниным" для операции против коммуникаций противника. Император требовал от своего флота самых активных действий!

Осенью, когда Балтийский флот принял Непенин, ситуация радикально поменялась. Немцы, обратив свои взоры на Балтику, решили до зимы уничтожить основные силы российского флота в Финском заливе. Преодоление передовой позиции тревоги не вызвало, а далее — чистая вода до самого Кронштадта.

В "Морских записках" приводятся выдержки из рапорта флаг-капитана командующему флотом: "Проход лодок через нашу позицию легко закрыть установлением еще одного противолодочного заграждения (его, кстати, выставили в середине октября из 705 мин на глубину 55–90 метров. — Прим. В.Ш.)… Преодоление минными крейсерами… невозможно. Дополнительной разведки у позиции неприятель не ведет, недооценивает эту опасность для судов".

Отметим, что этот рапорт датирован 4 октября. На следующий день Непенин поставил резолюцию: "Действуйте. Это важнее наступательных плаваний". Непенин обозначил степень важности затеваемой операции, как первостепенную для всего флота! Это и понятно! Огромная работа агента в Либаве, предварительные проработки штаба флота, флотской разведки и минных заградителей обещали несомненный успех. Непенин верил в него и не обманулся в этом! Разгром Десятой флотилии лишь подтвердила полную неосведомленность германского командования о русских заграждениях.

Немцы были переиграны по всем позициям от ювелирной работы Анны Ревельской до, не менее, ювелирной работы команд отряда минных заградителей вовремя заминировавших немцам пути отхода.

А как же сложилась дальнейшая судьба князя? В 1917 году Черкасского назначают начальником штаба БФ и производят в контр-адмиралы. Уволенный в отставку вскоре после Октябрьской революции, Михаил Борисович уезжает на родину, чтобы "не видеть, как флот пожирается огнем раздора". Но Гражданская война настигла его и дома, в Полтавской губернии. В 1918 году Черкасский был убит. Это, скорее всего, именно о нем сказал в своих знаменитых «Письмах из Полтавы» писатель Владимир Короленко: "В кровавом пекле сгорела и жизнь молодого адмирала, которого растерзали только за то, что он больше не хотел воевать".

Подводя итог событиям октября 1916 года, следует констатировать небывалый разгром целой неприятельской флотилии. Факт для любой войны достаточно редкий, а для такого сильного и опытного противника как германский флот вообще исключительный. Поэтому вполне разумно предположить, что помимо грамотного расположения минных полей, везения с нашей стороны и поразительной неразумности с вражеской, здесь присутствовала еще одна весьма значительная составляющая — высококлассная работа нашего агента в Либаве.

Отметим, что контрразведка у немцев работала весьма неплохо, и даже предварительных анализ обстоятельств «нелепой» гибели целой флотилии кораблей доказывал, что переданные германскому командованию документы были поддельными. Затем надо было просто немедленно арестовать кельнершу и разобраться в том, как же на самом деле попал к ней в руки тот злополучный портфель с картами. Даже если бы Анна стоически молчала на допросах, немецким контрразведчикам не стоило бы большого труда определить, что перед ними вовсе не запуганная глупая кельнерша, а опытнейшая российская разведчица. К этому времени германская контрразведка уже имела определенную информацию о женщине-разведчице, которая специализировалась именно на вопросах германского флота. Вспомним Г. Байуотера, который конкретно указывал, что немцы знали о разведывательной деятельности нашей разведчицы под именем Катрин еще с довоенной поры и охотились за ней. Возможно, что у них имелась даже ее фотография. Но в Либаве они ее проморгали. Определить же после всего происшедшего, что кельнерша Клара Изельгоф и есть столь давно разыскиваемая немцами Катрин было делом нескольких часов. И они это определили, но кельнерши в Либаве уже не было.

Дело в том, что еще на этапе подготовки операции непростую ситуацию для Анны в случае уничтожения отряда кораблей противника прекрасно понимали и в штабе Балтийского флота. Скорее всего, операция по спасению Анны была спланирована заранее. При этом ей никак нельзя было покидать Либаву ранее определенного момента, так как это могло насторожить немцев и сорвать всю операцию. Но ей нельзя было покидать Либаву и позднее, так как Анну могли арестовать сразу же после возвращения в базу остатков флотилии. Анна должна была исчезнуть именно в тот момент, когда флотилия Виттинга втянется в горло Финского залива и обратного пути для него уже не будет. Ни раньше и не позже.

Тот факт, что немцы так не схватили Анну, говорит о том, что именно так все и было сделано. Отметим, что столь ювелирная операция по спасению ценного агента могла быть проведена только в том случае, если Анна имела постоянную и надежную связь с центром. Как именно и через кого осуществлялась эта связь, мы не знаем и, наверное, уже ни когда не узнаем.

Но то, что она была — это несомненно. Кроме этого, судя по всему, в Либаве действовал не агент одиночка, а целая группа российских агентов, во главе которой и стояла Анна, которая и являлась местным резидентом.

Война есть война и часто выполнивших свою задачу и провалившихся агентов даже не пытаются спасать. Но особо ценных и перспективных специалистов, резидентов всегда стараются вытащить из лап врагов любой ценой. Анна была как раз таким особо ценным агентом, ради которого стоило рисковать.

В ряде публикаций, посвященных Анне Ревельской, указывается, что на счету ее еще один подвиг. Группа Анна, якобы, в Либаве взорвала два германских парохода. С углем в них подкидывали взрывчатку. Вскоре после выхода из Либавы пароходу взрывались. Приводятся даже их названия «Сьерра» и «Латиния». Легенда красивая, но, судя, по всему, не имеющая никакой реальной основы. И вот почему.

Во-первых, на диверсионную деятельность Анны Ревельской не указывает ни один серьезный исторический источник.

Во-вторых, в перечне потерь германского флота на Балтике в 1915–1916 годы пароходов с такими названиями не значится.

В-третьих, какой вообще был смысл взрывать германские пароходы, выходящие из Либавы? Если в Либаву пароходы действительно привозили военные грузы для наступающей вдоль берега германский армии, то, что же они в таком случае, вывозили обратно из Либавы? Только раненных…

Заметим, что русские военно-морские разведчики были слишком порядочными людьми, чтобы заниматься убийством покалеченных людей, которые в большинстве своем уже никакой ценности не представляли. Если уж и надо было что-то взрывать, то не несчастные пароходы, а боевые корабли германского флота, которые в то время в большом количестве базировались на Либаву. Но их, почему-то, никто не взрывал.

В-четвертых, сам способ подкидывания взрывчатки в угольные ямы слишком рискован и не гарантирует никакого успеха. Это ведь не заранее установленные в артиллерийских погребах специальные «адские машинки».

Зато в случае обнаружения взрывчатки, достаточно легко очертить круг подозреваемых.

И, наконец, в-пятых, ни одно из государств Антанты (Англия, Франция, Россия, позднее Италия и США) ни разу не организовывали диверсий на кораблях и судах противника, считая такую борьбу не рыцарской и откровенно подлой. Диверсиями занимались исключительно немцы с австрийцами.

А потому история с взрывами германских пароходов Анной Ревельской — это, скорее всего, лишь легенда, причем не очень правдоподобная. Анна была столь ценным агентом, что никто и никогда не подумал бы, рисковать ею ради двух пустопорожних пароходов.

Как Анна держала связь с Петроградом? Радио тогда еще было в зачаточном состоянии и никаких «радисток Кэт» у резидентов еще не было. Теоретические можно было посылать специального агента с важным сообщением через линию фронта. Но это, во-первых, было очень опасно и в силу этого не гарантировало доставку информации. Во-вторых, ко времени доставки информации таким путем, она почти устаревала. Определенные надежды поначалу возлагали на голубиную почту, но и они не оправдались. Оставался единственный путь — шифрованные телеграммы в нейтральные скандинавские страны, где их получали агенты и уже сами извещали телеграммами Петроград. Схема выглядела приблизительно следующей: Либава — Стокгольм (или Осло, или Копенгаген) — Петроград — штаб Балтийского флота. При этом каждое «плечо» нуждалось в собственном шифре, на это также было время. Впрочем, если все было отработано, то информация могла достичь адресата за сутки — двое, а это в то время было достаточно приемлемо. Но это в идеале, практика была, как всегда, суровей…. Германские и скандинавские контрразведчики так же знали этот вариант связи и вели за телеграфами самое пристальное наблюдение. Кроме этого правительства скандинавских стран с началом войны и официально ввели строгий контроль за телеграммами из-за заграницы. Если агент давал, к примеру, условную телеграмму «Сейчас получил три письма» то от него требовали предъявить эти три письма. Из-за этого и резиденты, и просто агенты во многих случаях действовали автономно на собственный страх и риск или же действовали по заранее определенному плану. Именно так действовала и Анна. Другого выхода просто не существовало.

Но что произошло дальше с Анной Ревельской? Давайте немного порассуждаем. Г. Байуотер, упоминает, что после блестяще проведенной операции Анна скрылась на территории Германии. При этом он отмечает два весьма любопытных факта. Во-первых, Анна оставила несостоявшемуся жениху свою фотографию, по которой германские контрразведчики затем определили, кем же на самом деле была либавская кельнерша. Это несомненная непозволительная ошибка для агента такого класса, как Анна Ревельская. Возможно, однако, что играя роль влюбленной, Анна просто вынуждена была отдать своему вздыхателю фотографию, дабы не вызвать у него ненужных подозрений. Второй не менее любопытный факт — это прощальное письма разведчицы несостоявшемуся жениху из Берлина. Дело, в общем-то, тоже достаточно рискованное. Здесь виден характер Анны. Перед нами не некая кукла, напрочь лишенная эмоций, а эмоциональная, не лишенная чувств женщина, способная и любить, и прощать, и карать. Даже в столь не простой и смертельно опасной ситуации настоящая женщина все равно остается женщиной, которая последнее слово в личных отношениях с мужчиной обязательно стремиться оставить за собой…

Итак, мы можем констатировать, что Анну после завершения операции немцам взять не удалось. Если бы это произошло, то об этом главному историку военно-морского шпионажа в годы Первой мировой войны Байуотеру было бы несомненно известно. Да и немцы бы после войны обязательно об этом рассказали, так как захват ценного агента это несомненный успех (пусть и запоздалый) контрразведки. Но ничего этого не произошло. Более того, издевательское письмо бедному унтер-офицеру говорит о том, что наша разведчица чувствовала себя весьма уверенно, если позволила себе такую вольность, не принятую в среде разведчиков-профессионалов.

Дело в том, что помимо истории о том, что Анна скрылась от германской контрразведки на германской же территории и не где-нибудь, а в самом Берлине, есть и другая не менее правдоподобная история. В литературе об Анне Ревельской есть кое-какая информация об одной уникальной операции. В ту самую ночь, когда эсминцы Виттинга рвались к российским берегам через Ирбены, скрытно подошедшая к Либаве подводная лодка «Пантера», приняла на борт некую пассажирку. Это, якобы, и была Анна Ревельская…

Подводная лодка «Пантера»

Как профессиональный военный моряк замечу, что вывоз агента на подводной лодке с вражеской территории — это операция предельной сложности, требующая, помимо смелости, еще и ювелирной точности. Представьте, что подводная лодка должна в заранее точно определенное время скрытно подойти к охраняемому неприятелем побережью в точно условленном месте. Затем, заранее определенными сигналами, она должна связаться с находящимся уже к этому времени на берегу агентом. Затем надо было быстро и тихо спустить шлюпку, взять агента на борт, и, совершив переход в занятых врагом водах, вернуться обратно. При этом существовала огромная вероятность различных случайностей. Противолодочные силы противника, береговые патрули, и даже обычный шторм могли разом перечеркнуть все затраченные усилия. Поэтому операция по вывозу Анны с вражеской территории на подводной лодке, если она действительно была, делает честь, как командиру «Пантеры» (если это была действительно «Пантера») и самой Анне, которой надо было проявить огромное мужество и смелость, чтобы спланировать и осуществить свою часть операции по собственной эвакуации. Подводная лодка «Пантера» (типа «Барс») вошла в боевой состав флота в июле 1916года. До момента выхода России из мировой войны она использовалась весьма интенсивно, сделав за 1916–1917 годы 10 боевых походов. Поэтому понятно, почему именно «Пантера» и была послана в октябре 1916 года к Либаве для выполнения особо секретного задания. Тот факт, что для спасения Анны Ревельской была задействована новейшая подводная лодка, лишний раз говорит о том, насколько ценным сотрудником она считалась.

«Пантерой» в это время командовал старший лейтенант Георгий Палицын, опытный боевой офицер, участник обороны Порт-Артура. Любопытно, что к моменту своего участия в спасении Анны Ревельской Палицын был награжден двумя орденами Святой Анны 4-й и 3-й степеней за подвиги в русско-японскую войну. Так что спасал нашу Анну не просто боевой офицер, а Аннинский кавалер. Судьба Палицына не была счастлива. Октябрьскую революцию капитан 2 ранга Палицын не принял, уволился с флота, но вскоре был арестован и расстрелян органами ВЧК.

Вахтенным начальником «Пантеры» был в ту пору лейтенант Александр Бахтин. Впоследствии, став командиром "Пантеры", он в 1919 году уничтожит английский эсминец «Виктори», за что одним из первых получит орден Красного Знамени, а закончил службу в советском ВМФ профессором Военно-морской академии. Никаких сведений о своем походе в октябре 1916 года к Либаве Бахтин не оставил, что, впрочем, объяснимо. И все же история с эвакуацией на подводной лодке, скорее всего, больше красивая легенда, чем реальность…

Кто знает, может быть, мнение Сташевского принималось во внимание, когда было принято беспрецедентное решение — превентивная мера командующего Балтийском флотом адмирала Н.О Эссена в первые дни отправить к острову Готланд эскадру Балтийского флота и упреждающим ударом уничтожить шведский флот. Уже вышедшая в море эскадра была остановлена лишь в самый последний момент.

Степень недоверия к позиции Стокгольма была очень высокой на протяжении всей войны. Капитан 1 ранга Сташевский сравнивал политику Швеции с "капризной женщиной, которая в любую минуту может изменить свое мнение в ту или другую сторону". Он был уверен в том, что шведские стремления к реваншу сдерживались исключительно только двумя людьми — премьер-министром Я. Хаммаршельдом и министром иностранных дел К. Валленбергом. "Умри сегодня эти два человека и завтра Швеция выступит против нас, несмотря на все выкрики социалистов", — утверждал он в одном из своих донесений.

Военный и военно-морской агенты довольно часто сообщали в Петроград, что вступление Швеции в войну против России практически неизбежно. И каждый раз в их запасе имелись веские аргументы в пользу такого вывода. Весной 1915 года таким аргументом стала непроверенная информация о сотрудничестве между шведским и немецким генштабами. В конце 1915 начале 1916 года сильным аргументом в пользу неизбежного русско-шведского конфликта стали сведения о военной подготовке в Германии финских добровольцев, чтобы использовать их затем с целью организации для восстания в Финляндии. Швеция в таком случае, не могла бы спать спокойно и пришла бы на помощь "истекающим кровью финнам".

Следствием очередной тревоги вокруг возможной эскалации конфликта на Севере Европы стало усиление российского военного присутствия в Финляндии. Если сравнить донесения дипломатических и военных представителей России в Скандинавии, то можно сделать вывод о том, что военные атташе были настроены более воинственно, чем дипломаты. Дипломаты, в силу своей профессии, искали возможности для мирного разрешения конфликта, военные представители империи наоборот, были приверженцами вооруженного способа разрешения конфликта.

В секретной телеграмме от 24 декабря 1914 года адмирал А. Русин просил Сташевского "осторожно, не подвергая себя риску, навести справки о возможности и условиях подкупа для помещения статей желательного нам направления шведских газет". Сташевский справился с этим поручением и сообщал спустя несколько недель о том, что ему удалось наладить отношения со вторым редактором газеты "Dagens Nyheter" доктором Карлгреном. Эта либеральная газета имела репутацию независимого и неподкупного издания. Однако ее редактор Карлгрен был готов за соответствующее вознаграждение принимать и печатать нужные статьи из России. От прямой формы взятки он отказался, но, как заметил Сташевский, "лишь облек ее в приличную форму — вознаграждение за переводы". В ходе дальнейших переговоров он просил присылать готовые статьи на шведском языке, подписывая их псевдонимом "молодой друг", но прибавил, что все же придется платить за напечатание, причем желательно помесячно". Военно-морской агент, в отличие от дипломатических представителей империи, был убежденным сторонником проверенного способа ведения информационной войны с Германией — подкупа газет, считая его "более надежным и устойчивым".

Поэтому совсем не случайно, что после завершения операции в Либаве, Анна Ревельская появляется именно в Швеции. В условиях, когда боевые действия между Россией и шведским королевством могли начаться в любую минуту, опытнейший агент, специализирующийся на военно-морских вопросах в Швеции был просто необходим. При этом, если в

Германии Анна была к этому времени уже полностью «засвечена» и эффективно работать больше не могла, то в Швеции о ней никто ничего не знал, и она могла начинать свою деятельность, что называется «с белого листа». Так как войны между Россией и Швецией, к счастью, не произошло, то об этом периоде разведывательной деятельности Анны мы почти ничего не знаем. Однако зная направленность деятельности Анны, ее активность и преданность своему делу, можно предположить, что, наверняка, с ее участием были спланированы операции подобные либавской, наверняка, она успела обзавестись необходимыми знакомствами среди офицерского состава шведских ВМС. Вполне возможно, что именно Анна имела самое непосредственное отношение к раскрытию факта сотрудничества генеральных штабов Германии и Швеции в планировании совместных боевых действий против России.

Мы не знаем в точности отношения Анны к событиям февраля 1917 года. Думаю, что оно было негативным. Для патриотки России сражающейся в одиночку на самом передовом фронте войны было горько видеть, как рушатся ее идеалы, и предается дело всей ее жизни. Как бы то ни было, но Анна продолжает работать, хотя и лишается связи с центром. Может быть, на этот раз сработали шведская и немецкая контрразведки, а может виной всему были революционная неразбериха и безвластие. Напомним, что к этому времени уже давно был убит один из первых начальников Анны вице-адмирал Непенин, а сама разведка Балтийского флота подверглась основательной «чистке» от преобладавших там офицеров-монархистов.

Как бы то ни было, но 6 октября 1917 года Анна Ревельская внезапно пришла в российское посольство в Стокгольме и сообщила капитану 1 ранга Сташевскому о готовящейся операции немцев в районе Моонзундских островов. Эта информация была немедленно передана в Гельсингфорс в штаб флота. Все переданные Анной сведения полностью подтвердилось, и весьма помогли Балтийскому флоту вполне успешно провести сражение за Моонзунд, выйдя из него с минимальными потерями. До сих пор военно-морские историки считают исход битвы за Моонзунд в 1917 году настоящим чудом по своим результатам. Весьма скромным силам Балтийского флота удалось достаточно долго сдерживать большие силы германского флота, включавшего и новейшие дредноуты. При этом самые большие потери немцы понесли на минных заграждениях, которые внезапно обнаруживали там, где их, казалось бы, не должно было быть. Зная об участии в подготовке этой операции Анны Ревельской и об ее умении представлять немцам ложную информацию, вполне возможно, что германское командование второй раз «наступило на те же грабли».

В.А. Петров отмечает «Во время и в большом количестве были получены также предупреждения о предстоящей Моонзундской операции…» Откуда? Да от Анны! Увы, этот подвиг легендарной разведчицы уже некому было оценить по достоинству. Через несколько недель произошла новая — Октябрьская революция. К власти в стране пришли большевики, которые сразу же начали переговоры с Германией о сепаратном мире.

Официально российская военно-морская разведка прекратила свое существование 8 (21) февраля 1918 года в соответствии с приказом о ликвидации зарубежных организаций МГШ и морских агентств за границей. Именно тогда стараниями М.И. Дунина-Борковского были уничтожены самые важные документы, в том числе и данные на самых ценных агентов, за которыми уже вовсю охотились германские контрразведчики. Ликвидация организации, однако, растянулась до самого конца 1918 года. Однако, получив известие о прекращении деятельности, ему подчинились далеко не все.

В.А. Петров отмечает: «Несмотря на категорические указания М.И. Дунина-Борковского сотрудники разведки сопротивлялись уничтожению того, что создавалось годами. Многие рассчитывали на то, что период «временной бездеятельности» организаций рано или поздно закончится. Все решили финансовые обстоятельства: консервация агентуры, так же как и ее деятельность, требовала внушительных денежных сумм. Получить же их в то время не было никакой возможности…» После прекращения финансирования, из разведки ушли лишь те, кто работал за деньги. Те, кто сражался за идею, остались в боевом строю, считая, что Россия нуждается в их помощи. Среди тех, кто не сложил оружие, была и Анна. Думаю, что позорный («похабный») Брестский мир стал, по всей видимости, ударом для Анны. Да и как иначе, когда вся ее деятельность, самопожертвование во имя России в этой войне оказались напрасными! В Россию Анна так и не возвращается, и ее следы теряются на много лет.

Как сложились судьбы тех, кто сражался в одном ряду с нашей героиней?

Что касается руководителя морской разведки России капитана 1 ранга Михаила Иосифовича Дунина-Борковского, то он до апреля 1919 года продолжал служить в Морском Главном штабе, занимаясь завершением разведывательных дел. Затем он неожиданно подвергся аресту и заключению в лагерь по обвинению «в недостаточном наблюдении за своими подчиненными… последствием чего были шпионские сношения его подчиненных с заграничными агентами Антанты при бессознательном его, Дунина-Борковского, пособничестве». Здесь много неясного. Во-первых, почему Дунина-Барковского не расстреляли? Царский офицер, кадровый разведчик, подчиненные которого не сложили оружия! Да в разгар красного террора здесь и доказывать ничего не надо. Сразу можно ставить к стенке. Но ведь не поставили же! При этом весьма несвойственная для того времени формулировка о «бессознательном пособничестве», звучавшая как фактическое оправдание. Нет сведений и о том, что Дунин-Борковский погиб в лагере. Да, честно говоря, трудно представить. Чтобы опытнейший разведчик, державший на протяжении Мировой войны в кулаке всю Балтику, мастер нелегальных дел, лично подготовивший десятки агентов, вел себя как агнец на заклании, в это мне что-то не верится. Странно и то, что больше никто никогда о капитане 1 ранга Дунине-Борковском ничего не слышал, ни в России, ни в эмиграции. Думается, что вся история с лагерем была лишь прикрытием для того чтобы исчезнуть, как из поля зрения ВЧК, так и иностранных спецслужб, которые, разумеется, были не против, захватить Дунина-Борковского, знавшего всю российскую агентуру северной Европы. Скорее всего, Дунин-Борковский сменил документы, стал каким-нибудь Иван Ивановичем Ивановым и спокойно дожил свой век где-то в провинции, ведь ему было тогда всего сорок лет!

Капитан 1 ранга Иван Иванович Рентгартен после событий октября 1917 года отошел от оперативной работы и перешел на преподавательскую работу в Морскую академию и в январе 1920 года умер в Петрограде от тифа.

Капитан 1 ранга Иван Иванович Рентгартен

Морской атташе в Швеции и резидент тамошней нашей разведки капитан 1 ранга Владимир Арсеньевич Сташевский после революции остался в Стокгольме, где у него были неплохие связи. Умер он там же в 1955 году. Старший лейтенант Рогнар Ансольдович Окерлунд после революции перешел на нелегальное положение, был одним из руководителей московской подпольной организации по отправке офицеров в Северную армию. Однако был выдан коллегой, арестован ЧК и расстрелян в Москве летом 1918 года (по другим данным в апреле 1919).

Лейтенант Николай Николаевич Шестаков в годы Гражданской войны служил в разведке в армии Колчака, был участником Сибирского ледового похода. До 1922 года находился во Владивостоке, но в эмиграцию не ушел, а перед самой эвакуацией просто навсегда исчез. Скорее всего, он, как и Дунин-Борковский, сменив документы, навсегда исчез из поля зрения и друзей, и врагов.

…Увы, после Первой мировой войны нашлось немало желающих присвоить славу Анны. К примеру, многие ходы в европейских газетах и журналах время от времени перепечатывается душещипательная история некой голландки Флоры Ванполанд, имевшей амплуа «роковой женщины». Дама, якобы, активно действовала в 1916 году в Бельгии и собирала информацию о передвижении немецких войск.

В самый разгар войны, Флора разъезжала по Германии, посетив Берлин, Гамбург, Мюнхен и другие немецкие города, заведя любовные связи с морскими офицерами в частности с командиром броненосного крейсера "Кронпринцесса Сесилия", Флора похитила (!?) немецкий секретный код, причем ее незадачливый любовник побоялся сообщить начальству о краже. Похищенный шифр сослужил англичанам огромную службу во время Ютландского морского сражения. За этот шифр Интеллидженс-сервис, якобы, заплатила Флоре 800 фунтов стерлингов. Флора активно действовала и после войны. К сожалению, невозможно определить, что в рассказах об ее деятельности относится к области фантазии. Очень подозрительна, в частности, история с шифром, похищение которого приписывалось многим разведчикам. При этом сегодня доподлинно известно, что никакие агенты германские шифры не захватывали. Это сделали в 1914 году наши моряки, уничтожившие на рифах острова Оденсхольм кайзеровский броненосный крейсер «Магдебург», на котором и нашли все шифры.

Кроме этого вызывает подозрение и история с мифической «Кронпринцессой Сесилией», т. к. в германском флоте не было такого боевого корабля. Совершенно непонятно, как могла Флора выкрасть шифр, ведь это тяжеленная книга со свинцовой обложкой. Ладно, любовь с командиром крейсера, но кто пустил ее на шифропост, и что в это время делал шифровальщик? Невероятно и то, что командир не доложил о пропаже шифра! Как же он в море-то ходил! Сочинителям этой истории надо было бы хотя бы знать, что шифрокниги все время проверяются соответствующими инстанциями и докладывай, не докладывай нерадивый командир о пропаже, это все равно бы весьма быстро выявилось. После этого последовала бы полная смена всех шифров на флоте и весь «подвиг» Флоры пошел бы насмарку! Скорее всего, перед нами, история с Анной Ревельской переписанная под некую мифическую англичанку Флору, причем переписанная совершенно бездарно, не только с полным непониманием всего сделанного Анной, но и с непониманием самой сути работы нашей разведчицы. Впрочем, если в честь Анны сочиняют апокрифы, пусть даже и совершенно бездарные, значит, она действительно чего-то добилась!

В истории с Анной Ревельской до сегодняшнего дня много загадок, который вряд ли когда-нибудь будут отгаданы. Мы до сих пор не знаем достоверно, для чего вообще немцами был организован этот «поход смерти»? Какие задачи они собирались решать в заливе? Немецкие источники на сей счет отмалчиваются. Можно осторожно предположить, что вялые действия нашего Балтийского флота после смерти адмирала Эссена создали у немцев иллюзию его слабости и, как следствие этого, излишней самоуверенности и самонадеянности. Но это только предположения.

Если операция Анны Ревельской действительно имела место, то масштаб ее столь огромен, что проведение операции не могло идти лишь по линии военно-морской разведки. И составление карты ложных минных полей, и своевременное выставление в море реальных, да и вся организация ситуации вокруг флотилии германских эсминцев никак не могла обойтись без самого активного участия штаба Балтийского флота. А потому помимо руководителей разведки Балтийского флота Рентгартена в ней должны были быть задействован и командующий флотом и начальник штаба флота и еще определенный круг офицеров. К сожалению и сегодня архивные документы российской военно-морской разведки труднодоступны для изучения. К тому же конкретные имена агентов и там найти практически невозможно, так как в документах все они проходят под кличками и псевдонимами, которые ничего не говорят о самих личностях агента. И все же следы столь большой операции должны остаться!