— Значит, вы считаете, что эти сокровища реально существуют?

— Да. Считаю.

— И закопаны они где-то здесь, неподалеку?

— Почему закопаны? Не так примитивно. Но искать их нужно действительно здесь. Совсем рядом.

Когда он позвонил в редакцию, история показалась мне даже забавной. Университетский профессор. Спец по галантному XVIII веку. Обещал рассказать много новенького о своей работе.

Со всей моей малопонятной личной жизнью, вечным бардаком дома, отсутствием не только предсказуемого будущего, но даже и внятного настоящего — со всем этим писать репортажи иногда становится невыносимо.

«Маньяк сожрал расчлененное тело жертвы». «Внутренности банкира взрывом разметало по площади двух микрорайонов». «Киллер на память вырезал у своих жертв языки». Для разнообразия: «За две недели томная брюнетка заразила сифилисом четыре тысячи горожан».

Осточертело.

А тут — прекрасные фрейлины, изящная картавость речи... Встретиться с дядькой я согласился не раздумывая. Тем более что встретиться он предложил в Летнем саду. Сто лет там не был.

Мне показалось, что в неспешной беседе с умным собеседником моя истерзанная душа обретет успокоение. А вместо этого я сидел и слушал, что, оказывается, в свободное от работы время профессор с приятелями ищет клад.

От Чайного домика Летнего сада к самой Фонтанке спускалось открытое кафе. Мы оказались в нем единственными посетителями.

Профессор спросил у барменши, какие виды чая есть в ее заведении. Барменша была из тех, что один мой приятель называет «симпатичная, как трусики с кружевами». Никаких видов чая, кроме «Липтона» в пакетиках, у нее не было.

Мы сели за столик. Профессор вынул из карманчика жилета черную данхилловскую трубку. Он не торопясь забил ее, потом несколько раз затянулся и только после этого начал говорить.

Звали профессора Петр Ильич Лефорг. Он был высок и толст. У него были седеющие усы, дорогой кожаный портфель и дорогие английские ботинки. Да и весь профессор выглядел как-то очень дорого. Гораздо дороже, чем остальной Летний сад.

Он говорил, а я молча слушал. Слушать было интересно. Кроме того, мне некуда было спешить. Давным-давно некуда.

— Люди слышат слово «клад» и машут рукой. Это, мол, не у нас. Это где-нибудь в тропических морях или старинных замках. Никто не верит, что сокровища могут находиться здесь. В нашем с вами городе. И зря. Вот вы часто приходите гулять сюда, в Летний сад?

— Нет. Не часто. Вообще не прихожу. Никогда.

— Разумно. Зачем вам сюда приходить? Вы ведь не турист. У меня есть приятель, он по контракту преподает в Сорбонне. Кстати, муж его дочери тоже участвует... в том, в чем я предлагаю поучаствовать и вам. Этот приятель уверяет, что девяносто пять процентов парижан никогда не поднимались на Эйфелеву башню. Вот и мы тоже. Не ценим то, что имеем. А вы оглядитесь вокруг!

Я по-честному огляделся вокруг. Пустые столики. Сонная, как кастрированный кот,

и барменша. У памятника Крылову скрипит на скрипке одинокий скрипач.

Плюнуть, что ли, на условности и попросить у барменши водки?

— Вся русская история трех последних веков творилась здесь. В радиусе километра вокруг столика, за которым мы сидим. Вон за той аллеей стоял домик, в котором умерла императрица Анна Иоанновна. А ближе к Мойке находился павильончик, где проводились ритуалы первой в России масонской ложи.

Я вытянул шею и посмотрел, где именно умерла и где проводились. Теперь там бегали дети. Они разбрасывали по аллеям опавшие листья, которые перед этим дворники полдня сгребали в кучи.

Голова трещала страшно. То ли после вчерашнего, то ли погода такая.

Этой осенью... дурацкой осенью, с самого начала которой на землю не упало еще

ни капли дождя, меня не покидало ощущение, что я заблудился. Шел-шел, свернул не туда, и проход оказался тупиком. И с тех пор я хожу по кругу, встречая только намертво привинченные таблички «ВЫХОДА НЕТ»!

Пью я много. В том и проблема. Неделями не бываю дома, а когда наконец появляюсь, то сразу хочется оттуда уйти. Все равно куда.

Вот, например, вчерашний вечер. Вчера идти я никуда не собирался. И уж тем более не собирался напиваться. Помнил, что сегодня предстоит беседовать с профессором. Вечером сдал текущие материалы, запер кабинет и пошел вроде бы домой... а оказался все равно во «Фредди Крюгере».

После этого идти домой было уже поздно. Приятели к тому времени все потерялись. Вместо них рядом была незнакомая девица, которой я что-то постоянно шептал... и лез целоваться... лишь бы она не уходила... лишь бы не остаться мне в этой ночи одному.

Помню, общался с барменом:

— Какая у вас есть водка?

— Smirnoff.

— Smirn-Off? Годится! Дайте двести! Только когда она меня вырубит, сразу же налейте мне водки Smirn-On. Идет?

Потом был некоторый перерыв. Потом я открыл глаза и обнаружил, что лежу в обнимку с той (или уже со следующей?) девицей. Касаюсь ее своей голой кожей. Свет везде погашен.

Мне не нравятся такие ситуации. Они заставляют меня чувствовать себя неловко. Поворочавшись, я решил по-тихому свалить. Взять такси и поехать досыпать домой. Я оделся, вышел на улицу, огляделся и чуть не умер от удивления.

Вокруг был лес. Черный и дремучий. Возможно, в лесу водились медведи. Над лесом висела огромная, как сомбреро, луна.

Я допускал, что мог оказаться далеко от дома. Но настолько далеко?!.

Я вернулся и разбудил подругу. «Где мы?» — бормотал я. Девице было лень просыпаться. Не открывая глаз, она сказала, что мы у нее на даче. Потом упала на подушку и добавила, что вчера всю дорогу до домика в лесу я кричал, что мы должны половить рыбу в речке и порадоваться встающему солнышку...

Охо - хо.

— ... Или вот этот прудик у входа. В котором плавают лебеди. Лет двести назад к нему со всего Петербурга съезжались влюбленные девушки.

— Зачем?

— Топиться. Вроде бы пруд как пруд, но считалось, что, нырнув, выбраться обратно из него уже невозможно. И знаете, что самое интересное?

— Что?

— Топились-то девушки здесь, в прудике. А тела их находили потом в очень неожиданных местах. Иногда за много верст от Летнего сада. Дело в том, что под этими аллейками, по которым мы с вами гуляли, лежат разломы земной коры. Причем такие глубокие, что их дно не прощупать ни одним эхолотом. Фонтанка, Мойка — это ведь не реки. Вернее, не совсем реки. Это трещины. Уродства на лике земли.

— Да?

— Девушки привязывали себе на шею камень, бросались в пруд, их засасывало в подземные ямы — и все. Обратного пути не было. Летний сад ведь только называется садом. На самом деле это лес. Единственный лес, сохранившийся с тех времен, когда на этих землях не было еще ни единого русского.

— Как интересно!

— Я не геолог. Разбираюсь в этом плохо. Но специалисты рассказывали мне, что со дна земных разломов до сих пор поднимаются какие-то испарения. Животные чувствуют это. Между прочим, весной именно сюда со всех прилегающих рек и озер идет на нерест корюшка. Она доплывает до истоков Мойки и гибнет. А осенью именно отсюда улетают на юг перелетные птицы. Тоже загадка: почему именно отсюда? Или придите в Летний сад как-нибудь в июле. Вы увидите, что дорожки усыпаны трупиками улиток. Улитки сползаются сюда со всего города и просто умирают.

Петр Ильич достал из кармана пиджака спички, зажег одну, попыхтел трубкой и посмотрел на меня.

— Мы вообще плохо представляем себе место, в котором живем. У меня есть знакомый. Он коллекционер. Собирает старинные документы. В его коллекции есть очень интересный отчет. Он составлен членами комиссии, которая лет сто назад следила за постройкой Елисеевского магазина. Когда строители начали долбить грунт под фундамент, то почти сразу обнаружили мощенный камнем подземный ход. Откуда и куда он вел — неизвестно. Ход был с обеих сторон завален. Впрочем, им хватило и того, что можно было разглядеть. Первых спустившихся внутрь пришлось оттуда уносить.

— Да?

— Судя по всему, строители нарвались на остатки пыточных подземелий восемнадцатого века. Останки жертв были вмурованы в стены. Дополнительного расследования тогда не проводилось. Ход просто засыпали.

— Да - а...

— Или другой случай. Подвалы Мраморного дворца. До сих пор в точности не известно, куда и на какие расстояния они тянутся. В свое время светлейший князь Потемкин стал проявлять повышенный интерес к француженке, состоявшей при государыне Екатерине. История не стоила выеденного яйца, но императрица расстроилась. Она вызвала графа Паллена и попросила куда-нибудь с глаз долой француженку убрать. Так, чтобы Екатерина никогда ее больше не видела. Знаете, что сделал граф?

— Что?

— Распорядился живьем замуровать беременную девицу в подземельях Мраморного дворца.

— Беременную?

— Да. Не так давно место, где ее замуровали, было обнаружено. Люди, исследовавшие труп выяснили, что француженка была в положении.

— Это часть вашей научной работы?

— Нет. Скорее хобби. Люди, которые занимаются поисками кладов, хорошо оплачивают услуги специалистов-архивариусов. Кто-то находит указания на место, где может находиться та или иная ценность. Кто-то другой приходит и достает эту ценность из земли. Архивариус получает десять процентов. Это неплохой бизнес.

— Как интересно! А сколько составляет десять процентов от трупа беременной француженки?

— Труп француженки это не ахти какая дорогостоящая находка.

— Какие же находки считаются реально дорогостоящими?

— Например, танки.

— Танки?

— Ну да. Во время последней мировой войны много раз случалось, что ехал какой-нибудь «тигр»... или «Ф-16» по снегу. А снег лежал поверх льда на болоте. И танк ухал сразу метров на восемь в торф. Люди, которые поднимают такие машины из парголовских болот, рассказывают, что мумифицированный бортмеханик часто до сих пор сжимает в руках окуляр наводки. В торфе ничто не разлагается. Все цело. Даже сигареты в карманах танкистов. Вынул танк, заправил его бензином — и можешь ехать.

— Куда?

— Куда хочешь.

Я утопил сигарету в пепельнице. Профессор смотрел на меня, а я смотрел на стойку за спиной буфетчицы. Водка на стойке имелась. Мне было ее отлично видно.

Мы помолчали. Потом профессор задрал брови:

— Что скажете?

— Насчет чего?

— Насчет всего, что я вам сообщил. Искать указания на то, где именно могут лежать ценности, это одно. Самому стать обладателем этих ценностей — совсем другое. Иногда делиться просто не хочется. Иногда речь идет о слишком больших деньгах.

— Больше, чем стоимость почти новенького танка?

— Больше, чем стоимость почти новенького танкового полка. Тысячи тысяч евро.

Я промолчал. Мне просто не хотелось ничего говорить.

— Хорошо. Я поясню свою мысль. Я предлагаю вам принять участие в некой акции...

Короче говоря, речь идет о сокровищах рыцарского ордена тамплиеров. Слышали о таком?

— Что-то слышал. Не помню, что именно.

Профессор покопался в своем дорогом портфеле и положил на маленький серый столик передо мной большую серую книгу.

— Это издание попало мне в руки уже давно. Мемуары фрейлин двора ея императорского величества государыни Елизаветы Петровны. Отпечатано в Лейпциге в 1754 году. Видите закладку? В этом месте речь идет о перезахоронении трупа барона Мюнхгаузена.

— Того самого барона?

— Того самого. Но не это главное. Даже я не сразу понял, в чем здесь дело. Вернее, понял, но... В общем, почитайте. В этой книге лежит денег больше, чем в американском Форт-Ноксе.

Если книжка и была набита бешеными бабками, то своего бешенства бабки не выдавали ни единым симптомом. Профессор внимательно смотрел мне в лицо. С дубов и тополей Летнего сада опадали последние осенние листочки.

Он сидел спиной к Фонтанке и вполоборота к дворцу Петра Первого. У него за спиной по реке туда-сюда двигались прогулочные катерки. Туристы еще месяц назад махнули рукой на Северную Венецию и перекочевали в края потеплее. Катерков и лодчонок было немного. Одна из лодок, сбавив ход, начала нагло приставать к берегу. Почти за нашей спиной. Что происходило в кабине, видно мне не было, а палуба катера была пуста.

— Вы согласны?

— С чем?

— Прочесть этот документ. Обсудить условия. Принять участие в наших поисках.

— Согласен. Почему нет? А кто еще, кроме вас, знает об этих поисках?

— Почти никто. Всего четыре человека. Все они мои давние знакомые. Проверенные люди.

— Тоже историки?

— Нет. Но люди приличные. Мы все знакомы между собой сто лет, практически с детства. Один из компаньонов живет прямо здесь, напротив Летнего сада. Можно сказать — в географическом центре Петербурга. Второй работает журналистом...

— Журналистом? — Вряд ли вы знакомы. Он работает в столь маленькой газетке, что ему даже не смогли выдать собственный компьютер.

Из рубки катера на палубу выбрался мужчина. На нем был мешковатый дождевик, капюшон которого закрывал почти все лицо. Шел он, крепко держась за поручень.

Словно впервые шагал по палубе при бортовой качке.

Тоже мне, флибустьер, блин, речных просторов. Рыбачить он, что ли, здесь собрался? Вроде бы, вон, в руках у него удочка... или нет?

Проследив за моим взглядом, профессор перевалился на стуле и обернулся. Одной рукой он придерживал дорогую оправу своих очков. Человек на катере пошире расставил ноги и распрямился во весь рост.

Удочка еще раз блеснула у него в руках металлическими поверхностями.

И тут я понял.

— Ложись!

Профессор все еще держал пальцами дужку очков:

— Постойте... это же... мы как раз только что о нем...

— ЛОЖИСЬ!

Я попытался прыгнуть к нему через стол. Но опоздал. Чашки беззвучно свалились на землю, но еще беззвучнее хлопнули оба выстрела. Словно два хлопка в ладоши. Словно два хлопка одной ладоши.

Оставив полосу белой пены, катер унесся в сторону Большой Невы. А в руках у меня грузно оседал на землю профессор Петр Ильич Лефорг.  Совершенно мертвый.

Вокруг дырочек на его дорогой рубашке расползались два темных пятна.

Я закрыл книжку и вышел из вагона. Мы прибыли на станцию «Гостиный Двор» и машинист объявил, что все, дальше поезд не идет, а мне дальше и не было нужно.

Эскалатор был почти пуст. По дороге домой я зашел в магазин и купил упаковку пельменей «Сам Самыч». День был окончен. В нем не оставалось ни капельки интересного... ни капельки смысла. Разве что прочитать еще главу дурацкого детектива.

Вчера я сдал машину в шарашкину контору, занимавшуюся кузовными работами. Дело в том, что, всего на полчасика оставшись без моего присмотра, жена умудрилась раскурочить в нашем автомобиле всю левую, водительскую, дверцу.

Дверцу предстояло полностью заменить, покрасить и дождаться, пока краска высохнет. Ремонтники обещали сделать все быстро, но все-таки не быстрее чем за несколько дней.

Без машины мне было плохо. Приходилось ездить на метро и читать такие вот романчики.

Утверждают, согласно рассказам людей (но Аллах лучше знает!), что у молодого ас-Сакалибы было черное сердце.

А после того: воистину, сказания о древних стали назиданием для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли с другими и поучался на них, воздерживаясь от греха.

Ас-Сакалиба учился в Ленинграде, но на каникулы приезжал в родные кочевья. Люди из его племени и даже из других селений съезжались все вместе, чтобы устроить для него пир.

Чего только не было за тем столом! И кускус, и истекающий соком мак-любэ, и баклажаны с горохом, и сирийский салат, и намак-пара, и целые блюда с поджаристыми мург дилли. Но больше всего молодой ас-Сакалиба, у которого было черное сердце, любил мясо верблюда из которого его мама готовила пирожки.

Пиры длились подолгу, а когда подходило время молодому ас-Сакалибе возвращаться в Ленинград, он садился в поезд и махал родным рукой.

Стипендия у ас-Сакалибы была мизерная. Ему нравились ленинградские девушки, а он им не нравился, и, когда ас-Сакалиба приглашал девушек попить пива, они отказывались, советовали ему идти одному.

Ас-Сакалиба не мог пить пиво один, без девушек: у него не было денег. А кроме того, в Ленинграде не продавали мясо верблюдов, и он очень по нему тосковал.

Так продолжалось три года. За это время Ленинград даже успели переименовать в Петербург. Когда же ас-Сакалиба сдал сессию после третьего курса и вернулся в родные кочевья, сердце его разрывалось от горя, ибо он не мог более сдерживать себя — так хотелось ему полакомиться верблюжатиной.

Как обычно, пиры по случаю его возвращения длились не один день, и даже не одну неделю. Соседи и родственники преподнесли ему подарки, а ас-Сакалиба одарил их. Короче, все кончилось так, как только и могло кончиться: придя к кассам железнодорожного вокзала, бедный студент понял, что у него не хватает денег уехать обратно в Питер.

Когда его брат Сейф ад-Даула увидел, что юноша бледен и не находит себе места, то спросил:

— Что с тобой, брат мой?

Ас-Сакалиба не хотел отвечать и признаваться, что его печалит, однако признаваться пришлось. Он поведал о своем горе брату, и тот сказал:

— Брат мой! Ехать на поезде, конечно же, лучше, но раз ты профигачил все деньги на разную ерунду, то я помогу тебе. В моем стаде есть белая верблюдица, которой нет равных во всех близлежащих кочевьях и которая носит имя Шехеб, что значит «Носящая во лбу звезду». Я дам тебе ее, но поклянись, братка, что, как только ты доедешь до своего общежития, ты сразу же отпустишь верблюдицу домой, ни на секунду ее не задержишь.

— Хорошо, брат, я обещаю.

— И еще одно. Когда вы доберетесь до места и ты увидишь, что общежитие уже близко, то соскакивать с белой верблюдицы ты должен только на правую сторону, но ни в коем случае не налево. Клянешься ли ты, брат мой?

Ас-Сакалиба ответил: «Клянусь!» — и его брат, благородный Сейф ад-Даула, велел привести самую драгоценную из своих верблюдиц — ту, что носила во лбу звезду.

Тяжело было на сердце у благородного юноши, но что ему оставалось делать — ведь иначе его брат ас-Сакалиба, у которого было черное сердце, не смог бы продолжить образование, а ведь на него уходила куча денег.

Братья обнялись, ас-Сакалиба вскочил на верблюдицу и отправился в Петербург.

Рассказывают далее, что до общежития юноша с черным сердцем доехал в понедельник по миновании двенадцати ночей с начала месяца раби.

Когда они приблизились к входу, драгоценная верблюдица начала подволакивать ноги и трястись, давая ас-Сакалибе понять, что пора слезать. Но коварный юноша только стегал ее все сильнее. Верблюдица пыталась вырваться, но тщетно.

В конце концов студент так сильно натянул поводья, что животному стало нечем дышать, и оно задохнулось, погибло.

Ас-Сакалиба и его подоспевшие однокурсники втащили тушу белой верблюдицы в свою комнату, на третий этаж общежития. Сочные горбы они сразу же съели сами, а оставшееся мясо нарезали ломтями и открыли в городе первый шаверма-бар. Так было положено начало шавермовому бизнесу в Питере.

Белую шерсть верблюдицы ветер разнес по всему городу, и с тех пор с наступлением месяца раби Петербург начинает утопать в белом пуху, а люди качают головами и говорят: «Ас-Сакалиба приехал на своей верблюдице».

Благородный Сейф ад-Даула с тревогой ожидал возвращения своего любимого животного. Время шло, а он все повторял:

— Клянусь, это удивительно, что брат мой ас-Сакалиба до сих пор не отпускает верблюдицу!

Но когда ас-Сакалиба и его однокурсники развели огонь и стали подавать посетителям свою шаверму, вкусный запах долетел до кочевьев его брата. Члены рода поняли, что студент забыл о своей клятве.

Сейф ад-Даула почернел лицом лег на свое ложе, застеленное шкурами барсов и ланей, и приготовился умирать. Плач и воздыхания пронеслись над песками.

Члены рода собрались все вместе и обсудили что делать. Было решено, что сорок женщин из дружественных племен отправятся в Петербург и сделают все, что необходимо делать в таких случаях.

Билеты купили только для женщин, чтобы ас-Сакалиба и его шавермовая мафия ничего не заподозрили. Среди посланниц были женщины с тонкими талиями, и женщины, подводящие глаза сурьмой, и такие, у которых глаза были похожи на озера (правый — на Иссык-Куль, а левый — на Байкал), и даже те, что знают, как свести мужчину с ума, но не надолго, а лишь так, чтобы потом он опять смог думать той головой, что носит на плечах.

Уже стоя на перроне, одна из женщин спросила:

— По каким приметам можно узнать ас-Сакалибу?

Ей был дан ответ:

— Его узнать легко. У ас-Сакалибы кривые зубы, заходящие один за другой.

Женщины отправились и доехали до Московского вокзала в Петербурге. Рассказывал Ибн Шамим со слов Йазирда бен-Сауда, которому передали знающие люди, что разыскать «Шаверма-бар», открытый однокурсниками ас-Сакалибы, женщинам было несложно, так как слава о нем гремела по обоим берегам Невы — столь вкусное блюдо из мяса белой верблюдицы там подавали.

Вечером, когда стемнело, в баре разожгли яркий огонь, и постоянные посетители начали занимать столики. Пол в баре был застелен коврами.

С одной стороны от входа там сидели любители шавермы, а с другой — темнокожие студенты, которым в баре ас-Сакалибы предоставлялся дискаунт на весь ассортимент, кроме алкоголя.

Женщины тоже пришли в бар и заказали по одной шаверме на каждую, но они еще не знали, кто здесь ас-Сакалиба. Чтобы узнать это, они стали потешать хозяев всякими штуками: ведь люди начнут смеяться, и тогда можно будет увидеть их зубы.

Женщины отжигали по полной. Они плясали, играли в игры и говорили мужчинам:

— Вы так здорово сморкаетесь... у вас носового платка в принципе нет?

Мужчины смеялись:

— Гы-гы-гы! Женщины еще говорили:

— Эй, ты! Сел на пуфик? А нам пофиг! Мужчины опять смеялись:

— Гы-гы-гы!

Многие посетители показывали зубы, но у них были ровные зубы, и такие белые, будто они почистили их «Кометом».

Еще когда женщины ехали в поезде, они сочинили забавную песенку. И вот теперь они ее запели, а сами при этом корчили рожи, задирали юбки и потешно вертели голыми задницами.

Наконец ас-Сакалиба, юноша с черным сердцем, не выдержал и тоже громко загоготал. И женщины сразу поняли, что он-то им и нужен: у ас-Сакалибы были кривые зубы, и в этих зубах застряли кусочки мяса драгоценной белой верблюдицы, имя которой означало, что во лбу у нее горит звезда.

Отсюда и берется поговорка: когда кто-то видит, что другой человек смеется не к добру, он обязательно скажет: «Вот так же смеялся ас-Сакалиба».

Как только женщины, приехавшие из родных кочевьев ас-Сакалибы, увидели в зубах у него кусочки мяса, они стали просить притушить огонь и говорить, мол, зачем шуметь, неровен час соседи вызовут ментов и лавочку прикроют, а здесь такая классная атмосфера. На самом деле они собирались читать свои заклинания, но так, чтобы никто не слышал.

Юноша с черным сердцем что-то заподозрил. Поэтому, допив свою «Балтику», он разбил кружку, а осколки стекла положил себе на веки. Когда горелку в шавермовой печи потушили и в баре установился полумрак, всем казалось, что это блестят белки глаз ас-Сакалибы, а значит, он не спит.

Женщины начали колдовать и наколдовали клофелина в пиво всем присутствующим. Вскоре вся шавермовая мафия погрузилась в глубокий сон. Женщины задумали похитить юношу с черным сердцем, но не могли исполнить свой план, пока им казалось, что ас-Сакалиба не спит.

Они колдовали все сильнее и сильнее, а он все не смыкал глаз. Наконец одна, самая юная, догадалась подойти поближе, и обман ас-Сакалибы открылся.

Тогда женщины встали в два ряда от дверей «Шаверма-бара» до самого Московского вокзала. Две женщины осторожно закатали ас-Сакалибу в бухарский ковер и передали его дальше. Одну из этих женщин звали Фатима Доблестная, а имя второй навсегда погрузилось во мрак, ибо даже знающие люди не припомнят ее имя или хотя бы имя ее родителей. Так, передавая из рук в руки, его донесли до вагона, а там сдали в багаж.

Люди с самых далеких кочевий собрались на станции встречать поезд из Петербурга. Женщины на руках вынесли ковер со спящим ас-Сакалибой из вагона и отнесли в зал единственного местного кафетерия.

Они усадили его за стойку бара — туда, где ас-Сакалиба привык сидеть у себя в питерском «Шаверма-баре». Только у него бар был большой, с евроремонтом и финской сантехникой. А здесь, в кочевьях, кафетерий был старый и обшарпанный.

Когда благородному Сейфу ад-Дауле сообщили, что ас-Сакалиба доставлен, он сказал своим соплеменникам:

— Утром я подойду к кафетерию, а вы все громко кричите: «Сюда идет твой брат! Сюда идет твой брат! Нож его наточен!» Пусть ас-Сакалиба думает, что он у себя в городе, а я пришел к нему в бар.

Люди говорили на это:

— Хитро придумано! Вот удивится коварный ас-Сакалиба!

И еще говорили:

— Воистину! Какая крыша не любит быстрой езды?

Да будет же слава Живому, Неумирающему! Вот наступило утро, и стало совсем светло. В Питере так светло зимой не бывает, но юноша с черным сердцем ничего не заметил.

Он услышал крики и стал просыпаться. От клофелина у него раскалывалась башка.

Увидев в дверях брата с ножичком, он попробовал встать и сказал:

— Салям тебе, дорогой брательник!

— Салям и тебе, гандон! Сожрал мою верблюдицу?

— Как ты попал сюда? Клянусь 6ородой, это диковинно!

— Нет, это ты как сюда попал?

Ас-Сакалиба поднялся со стула, протер глаза и огляделся. Весь его бар, на который он угрохал кучу бабок, переменился и обветшал. Он смотрел то на брата, то на стойку, а потом все понял и опустил голову.

Люди с соседних кочевьев, которые собрались, чтобы посмотреть, как отомстят за смерть белой верблюдицы по имени Шехеб, ворвались в кафетерий, схватили ас-Сакалибу, повалили его на грязный пол, выволокли его на улицу, пустили студенту кровь и из его мяса нажарили шавермы.

Знающие люди рассказывают, что шаверма из пропитанного клофелином мяса была горькая и давала отвратительное послевкусие.

А мораль всей этой истории такова: если вы нашли, на счастье, подкову, значит, кто-то другой недавно откинул копыта.

Когда-то я носил наручные часы. Потом перестал. Уж и не помню почему. Не то чтобы они сломались или плохо работали. Просто перестал, и все.

Само по себе это не плохо. Неудобно только просыпаться. Открываешь глаза, различаешь углы мебели и серое одеяло и не знаешь: нужно вскакивать и бежать или можно плюнуть, закрыть глаза и валяться дальше?

Диван, на котором была проведена ночь, был ого-го! Здоровенный и дорогостоящий. Этот диван обошелся мне в сборник рассказов и маленькую литературную премию. На таком диване можно было прожить жизнь. На таком диване было нестыдно даже умереть. Наверное, когда-нибудь, лежа именно на нем, я и умру.

В ванной выяснилось, что зубная паста кончилась. Не совсем, сколько-то пасты я еще выжал, но жене уже почти не осталось. На кухне на полу аккуратно лежали два моих носка.

Вы замечали, насколько непривычными выглядят наши собственные квартиры за полчаса до того, как все проснутся, включат музыку и телевизор и одновременно заговорят?

Непослушными пальцами я покрутил жалюзи. За окном показался мир. Он выглядел так, что захотелось закрутить жалюзи обратно.

Вместо «привет», жена сказала, что у нас нет булки. Зевнула. Длинными ногтями почесала кожу под волосами. Наклонив банку с кофе, поскребла ложкой по стенкам.

— Сколько градусов?

— Не знаю.

— Посмотри на градусник. Он у тебя над головой.

— Господи, какой же я тупой, пока не выпью кофе!

Булки действительно не было, но позавтракать удалось. Как обычно, с утра мы оба были опухшие, сонные, неразговорчивые и раздражительные. По-настоящему день начнется немного погодя. Допьем кофе. Выкурим по первой сигарете. И вот тогда...

Кофе я пил из своей кофейной чашки. Из любимой чашки, которую я никому не разрешаю трогать. Она такая... белая... с надписью «I love coffee» на боку. Вернее, там не написано «love», там нарисовано большое красное сердце, просто компьютер, на котором я печатаю эти строчки, не умеет рисовать такие сердца.

Вчерашний день был настолько неудачным, что, даже когда он кончился и я лег спать, кто-то позвонил по телефону, а я вскочил, в темноте не разглядел стул, налетел на него, грохнулся об пол и треснулся лбом.

А главное, в этот день я залил кофе свой паспорт. Не очень сильно, но очень некстати. Вылил из той самой белой кружки. Причем залил самую нужную страницу — с пропиской. Чернила расплылись, страница побурела, разобрать, что на ней написано, теперь было невозможно.

Жена настаивала, чтобы отпуск мы провели в Финляндии. Скоро у нее должен был начаться отпуск, и ей хотелось в Финляндию. А у меня залит паспорт... так что с паспортным отделом общаться все равно бы пришлось.

— А вчера я смотрела передачу про звезд. Голливудовских актеров и модных певцов. Все они покупают себе такие ароматические вонючие палочки. Чтобы в доме пахло сандалом. Знаешь?

— Ага.

— Не начать ли и нам покупать такие вонючки?

— Давай.

— Они убивают запахи кухни. И когда к нам придут гости, их удивит такой запах.

— Какие гости? Кто к нам ходит?

— Ну, когда-нибудь-то придут.

— Кто?

— Не знаю. Пригласи своего редактора.

Квартира, в которой я живу с женой, большая, трехкомнатная, с очень длинным коридором. А вот кухня в ней тесновата. Помимо стола, плиты и шкафчика в кухню удалось втиснуть лишь стиральную машину едрена-BOSH.

— Что будешь делать с паспортом?

— Не знаю. Что обычно делают с паспортом? Схожу в паспортный стол. Объясню ситуацию. Пусть меняют.

— Ты не думаешь, что будут проблемы?

— Какие проблемы? Я не торговал героином. Не пытался пересечь китайскую границу. Я всего лишь случайно залил паспорт кофе.

Жена, морщась от дыма, докурила сигарету. Я налил себе еще кофе. Посмотрел на ее голые ноги, торчащие из-под стола. Ноги жены заканчивались маленькими большими пальцами.

— Когда пойдешь в паспортный стол?

— Не знаю. Ты хочешь, чтобы я пошел сегодня?

— Ты взрослый парень. Решай сам.

Я знал, что она хочет, чтобы я пошел сегодня. Еще я знал, что можно, конечно, не ходить... только в этом случае нужно приготовиться, что я услышу все эти слова за ужином... и завтра с утра... буду слушать их всегда, пока не схожу.

Поэтому я поболтался по квартире, потом натянул куртку, забрал сигареты и пошел в паспортный стол объяснять ситуацию с паспортом.

€€€

Перед окошком паспортистки была очередь. Это было естественно. Еще естественнее было то, что никому не хотелось стоять в этой очереди от начала до конца.

Как обычно, кто-то приволок с собой этнографических старичков и теперь требовал пропустить их вперед. Старички дрожали головами и не понимали, что происходит. Окружающие не желали пропускать кого бы то ни было. Пока не подошла моя очередь, я все надеялся, что дело кончится дракой. Но оно не кончилось ничем.

Прямо передо мной обсуждали последние новости двое тинейджеров:

— Димка напился и шел домой на автопилоте. А у него прямо рядом с парадной на обочине дороги обычно стоит проституция. Знаешь?

— Знаю. Страшная, как моя старость. И у нее вечно грязное лицо.

— Диме-то пофиг. Он пьяный. Он ей говорит: «Пойдем, подруга, есть вопрос для обсуждения».

— А она?

— Она все поняла правильно и говорит: «Деньги — вперед». У Димы не было денег. Была старая финская металлическая монетка в одну марку. Поэтому он разорался: «Деньги — в зад! Что ли ты мне не доверяешь? Я уплачу по результатам, а чтобы у тебя не возникало сомнений, я дам тебе одномарковую монетку».

— А она?

— Она посомневалась, но недолго. На улице было холодно, а тут обещают заплатить. Короче, пошла с ним.

— А он?

— Я к тому и рассказываю. Дима оказался жлоб. Он, когда все кончилось, не только не заплатил, он даже ударил девушку в глаз кулаком и отнял у нее металлическую монетку в одну финскую марку. Представляешь?

— Како-ой жло-об... Уж мы-то с тобой монетку оставили бы. Правда?

Тут подошла очередь тинейджеров, а сразу после них — моя очередь. Окошко паспортистки было зарешечено и располагалось очень неудобно.

Я засунул внутрь свой испорченный паспорт. Он немного напоминал старинную рукопись. Паспортистка его полистала. Она была похожа на Шампольона... вернее, на жену Шампольона, решившую прибраться на столе у мужа.

— Я не понимаю: ваш адрес?

— Моховая 27/29. Там написано.

— Вы считаете, можно разобрать, что здесь написано?

Девушка зацокала клавиатурой. Я всегда удивлялся: как девушки вроде этой умудряются и на клавиатуре что-то выщелкивать, и ногти не сломать?

— Еще раз: какой адрес?

— Моховая 27/29.

— Такого дома нет. По Моховой есть дом 27. И есть 29.

— А дробного нет?

— Нет.

— Понимаете, двадцать семь — это на углу с Пестеля. Дальше идет двадцать девятый. А между ними — мой, дробный, 27/29. Посмотрите хорошенько.

Девушка хорошенько посмотрела на меня, потом посмотрела на монитор и сказала:

— Молодой человек, такого дома в паспортной базе нет. Вспоминайте четче: какой номер?

— Его еще называют «Дом Шлимана». На нем мраморная табличка.

— И что я должна ввести в компьютер? Мраморную табличку?

— Что же мне делать?

— Сходить и как следует рассмотреть номер дома, в котором вы живете.

Я вышел на улицу и поклялся себе, что больше никогда в жизни не поддамся на уговоры жены.

€€€

Утро было тихое, осеннее, прозрачное. Я закурил, постоял и зашагал в сторону Моховой.

Как я и обещал паспортистке, двадцать седьмой дом стоял на углу с Пестеля. Рядом с ним стоял сгнивший ларек «Спортлото» и рос тополь. Дальше по улице имелся и двадцать девятый дом. Красивый, выложенный плиткой, с несколькими балкончиками.

Между ними, как беглый каторжник между конвоирами, втиснулся дом 27/29. Я закурил еще одну сигарету и начал разыскивать табличку с адресом.

Дом, в котором я живу, расположен немного в глубине, а перед ним разбит небольшой садик. Это единственный садик на всей улице Моховой, и поэтому он до уровня ушей забит собачьим дерьмом и пластиковыми стаканчиками.

Цементная горка-слоник. Хобот слоника от времени развалился на несколько серых кусков. Пара деревянных скамеек. Никто и никогда не сидел на сиденьях этих скамеек, все садились исключительно на спинки, а на сиденья ставили грязные ноги.

Вот в таком месте я и живу.

Я обшарил все стены, все закутки. Ничего, кроме старой мраморной таблички, я не нашел. На табличке не было адреса. Там было написано: «Домъ Генриха Шлимана, коммерсанта. Заложенъ 27 марта 1871 года, освященъ 14 февраля 1879 года».

Ниже мраморной имелась покореженная металлическая табличка. Об ее угол местные пьяницы открывали пиво. На ней было написано:

Amos bene?

Para malum!

Homer, Iliada. Cantina XIX.

Может быть, действительно дома с дробью нет, я что-то напутал... но тогда что за номер у дома, в котором я живу? С одной стороны 27, с другой 29. А этот... с садиком?..  блин!

Я плюнул и поехал на работу.

€€€

С работы я решил позвонить отцу.

— Как дела?

— Все хорошо. Спасибо.

— Вообще все? Что, например, у тебя хорошо?

— У знакомого болел зуб, а теперь его вырвали. Больше не болит. Это хорошо.

— Да. Это, пожалуй, хорошо. А еще?

— Еще по каналу «Культура» смотрел передачу про Оскара Уайльда. Тоже хорошо.

— Да?

— А вечером буду смотреть передачу про актера Казакова. Очень интересная передача.

— Да?

— Ты будешь смотреть?

— Ты же знаешь, у меня нет телевизора.

— Знаю. Поэтому ты пропускаешь все самое интересное в жизни.

— Ты не помнишь номер дома, в котором я живу?

— Нет, конечно. Это же ты там живешь.

— Раньше ты тоже здесь жил.

— Это было давно. Мы его никогда не называли кроме как Дом Шлимана.

— Понимаю.

— Зачем тебе?

— Пытаюсь получить в паспортном столе «форму девять». Когда ты въезжал в этот дом, были же у тебя какие-то документы... ордер... что там положено?

— Какие-то были.

— Куда ты их дел?

— Помню, когда я впервые шел смотреть нашу будущую квартиру, агент по недвижимости сказала: вы его сразу узнаете. Над этим домом всегда висит туча. Даже в самый солнечный день.

Я прижал трубку к уху, дотянулся до стола, взял сигареты, прикурил и вернулся в кресло.

— Кто он вообще такой, этот Шлиман?

— Ты не знаешь, кто такой Шлиман?

— А ты знаешь?

— Каждый приличный человек знает, кто такой Шлиман!

— Может, я не очень приличный? И, может, в этом твоя вина? Как думаешь?

— Подумать только! Мой сын не знает, кто такой Шлиман! Ты просто дикий! А еще дружишь с профессорами!

— На самом деле нет. Я не дикий, я домашний. Как кинотеатр. А с профессорами я не дружу уже целую неделю. Ты же знаешь, что произошло...

— Какие у тебя планы на эти выходные?

— На эти — никаких. Я хотел с женой в Финляндию поехать. Но на этих выходных не выйдет. Вообще не знаю, когда выйдет. Паспорт не могу поменять.

— Вот и отлично. Помоги мне в субботу передвинуть шкаф. Поможешь?

Мы договорились, во сколько я подъеду в субботу, и я положил трубку.

За окном лежал все тот же мир, что я видел с утра. Сейчас он казался более приемлемым.

€€€

Вечером я встречал жену у метро. Это вроде нашей семейной традиции. Уже восемь лет подряд я почти каждый вечер встречаю жену у метро.

Если вы не в курсе, то Моховая — это такая улица, с которой можно за десять-пятнадцать минут дошагать до четырех... или даже до пяти станций метро. Очень удобно. Наверное, если в Петербурге есть геометрический центр, то именно в нем я и живу.

Я родился здесь, в центре, здесь нашел себе друзей детства, прожил на Моховой всю жизнь. Друзья повзрослели, разъехались по более благоустроенным городским окраинам, обзавелись автомобилями, стервозными женами, многокомнатными квартирами, а я все еще живу здесь.

Впрочем, не все разъехались и обзавелись. Из четырех моих ближайших приятелей машины сегодня есть только у двоих. Причем одному из них она больше никогда и ни за чем не понадобится.

Со своей тихой улицы я пешком дошагал до «Гостиного Двора». Обычно мы с женой встречались возле выхода из метро на канал Грибоедова и сворачивали к подсвеченному Спасу-на-Крови.

Сегодня какое-то время шли молча. Вообще-то, осень стояла теплая. Но не вечерами. Ветер дул такой сильный, что сигареты выворачивало вместе с зубами. Из-за замерзших облаков торчала рыжая рожа месяца-самца. Жена натянула на пальцы перчатки.

— Возьми меня под руку. Мне холодно. Я взял ее под руку.

— Чем занимался сегодня на работе?

— Придумал скороговорку. Хочешь скажу? «У ежика изжога». Повтори.

— Отстань!

— А-а! Не можешь повторить!

— Жена замерзает, а ты... Я говорила, что ты абсолютно невоспитанный тип?

— Да? А мне казалось, я неплохой парень. Вполне приличный.

— Ты? Приличный?

— Ага. Я. Только я не знаю, кто такой Шлиман. А ты знаешь?

— Шлиман это такой дореволюционный жулик. Натырил где-то древнего золота и выдал его за золото Трои.

— Отличный, кстати, способ отмывать бабки! Откуда у вас столько золота? А я нашел Трою!

— Да. Неплохой.

— Зря он только свой дом не зарегистрировал в паспортном столе. Теперь мне геморрой.

— А вообще, этот Шлиман был типа инженер. Принимал какое-то участие в отводе воды из одного невского протока. Но не в городе, а где-то в области. Не доезжая Колпино.

— Отвел?

— Без понятия. Слушай, я замерзла. Очень холодно.

— Ага.

Иногда дорогу нам перебегали беспризорные собаки. Вы замечали, сколько беспризорных собак в последнее время бродит по улицам? Порвать нас в клочки, на тряпочки собаки не пытались. Возможно, считали своими двуногими друзьями.

Возле Михайловского замка мы на красный свет перебежали Садовую. Замок был пуст, темен, тих. Внутри его притаились привидения. Здесь наверняка повсюду обитали привидения. В Михайловском замке, в котором убили Павла Первого, рядом со Спасом-на-Крови, где взорвали Павлова внука, чуть дальше по Фонтанке, на месте, где гомосексуалисты всадили контрольную пулю в голову Григорию Распутину и где сегодня расположено противное дорогое кафе.

Место, где я живу, битком набито привидениями. А не встречал я их только потому, что на моем мобильном телефоне установлена веселенькая мелодия из кинофильма « Ghost busters ».

— Знаешь, я где-то читал, что в Летнем саду есть такое дерево... тополь-ресничник.

— Что это значит?

— Ты не в курсе? Ресничник - это такая тварь, которая жрет все, до чего может дотянуться. То есть, с одной стороны, это растение, но жрет как животное.

— И чего?

— Короче, этот тополь питается перелетными птицами. Те садятся на ветку и хоп! От птицы остались одни ласты. Причем по виду эта тварь не отличается от обычных тополей. Поэтому найти и спилить его до сих пор не могут.

Жена покосилась на меня и спросила, неужели я опять начал писать свои романы. Слова «писать свои романы» она произносила с таким лицом, будто имела в виду «выковыривать из носа противные козявки».

Мы дошли до Моховой, прошли через садик, свернули в арку и оказались в собственном дворе-колодце. Разом задрали головы. Посмотрели на наши окна.

— Знаешь, холодно, конечно, но... Я рада, что мы прогулялись.

Я промолчал. Жена перевела взгляд с окон на меня. Я хлюпнул носом.

— Сколько окон в нашей спальне?

— В нашей? Одно.

— А в гостиной?

— Два.

— Кроме того, есть по окну в маленькой комнате и прихожей. И на кухне одно, так?

— Так.

— Сколько всего получается?

— Это вопрос?

— Да. Вопрос.

— Всего получается…  сейчас... шесть. Правильно?

Она просто кивнула на стену дома. Там было семь окон. Странно, что я никогда не замечал этого раньше.

— И что?

— Ты же видишь. Окон семь.

— Ну семь.

— Откуда берется это лишнее окно?

— Понятия не имею. Я не прорубал.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Холодно. Пошли домой?

Мы на лифте поднялись домой, я своим ключом отпер дверь, мы разделись, и я пошел в комнату переодеваться, а жена — на кухню — посмотреть, что у нас на ужин.

Вечер прошел как обычно.

Он проснулся от того, что послышалось, будто воет собака.

Он, не открывая глаз, лежал в постели и слушал вой внутри собственной головы. Потом встал и умылся. Собака все еще выла. Настроение было ни к черту. Оно не улучшилось, даже когда он вспомнил: сегодня последний день развозки, а с завтрашнего дня он станет работать в офисе.

В контору он подъехал, как и положено, к одиннадцати. Налил себе кофе, сказал телефонисткам: «Привет!», взял пачку квитанций. Ничего необычного, все как вчера, и позавчера... как и каждый день за последние полгода.

Денис работал на почте. Вернее, в службе доставки коммерческой корреспонденции. Знаете, наверное: «Две трети земли покрыто океанами, а все остальное пространство нашей сетью доставки. Позвоните, и спустя несколько часов ваше письмо будет у адресата!»

Он отработал здесь положенные полгода и уходил на повышение. Теперь мотаться по городу будет кто-то другой. Он, Денис, с завтрашнего дня переходит на гораздо лучше оплачиваемую работу в головной офис, а сегодня ему осталось сдать участок следующему бедолаге.

Бедолага уже ждал. Двадцатилетний прыщавец с наголо бритой головой. Черная рубашка, закатанные джинсы, тяжелые ботинки. Заискивающая улыбка. Бе-до-ла-га.

— Денис.

— Леха.

— Работал когда-нибудь на срочной развозке?

— Нет. Я вообще до этого нигде не работал.

— Объясняю. Главное — не щелкать клювом. С утра забираешь почту, до обеда развозишь. После обеда забираешь вторую порцию и теперь уже развозишь ее всю. Понимаешь? Рабочий день ненормированный. Сделал дело — можешь гулять. Не сделал — будешь бегать, пока не развезешь. Понял?

— Мне говорили. Я в курсе.

— Сложного ничего нет. Иногда даже перепадают чаевые. Сегодня я поезжу с тобой, все покажу. С завтрашнего дня будешь ездить один.

— Хорошо. Я понял.

— Вопросы есть?

— Пока нет.

— Появятся еще. Как появятся — спрашивай. Завтра спросить будет не у кого.

— Хорошо.

Они помолчали. Денис маленькими глоточками допивал свой кофе. Парень, морща лоб, соображал, что бы такое ему у опытного товарища спросить. Потом сказал:

— У вас всегда так стучит?

— Стучит?

— Ну да. Как будто барабаны. Где-то далеко.

— Не слышу никаких барабанов. Собаки воют. А барабанов не слышу.

Ровно в одиннадцать-десять они загрузили в служебный «Москвич» первый мешок корреспонденции и выехали из отделения. За руль сел Денис. Просто потому, что раньше это была только его машина и он лучше знал прилегающие районы.

К полудню от большого мешка осталось всего несколько маленьких пакетиков. Денису нравилось то, как четко у него все получалось. Заторы у перекрестков он объезжал проходными дворами, по лестницам взлетал быстрее лифта, с клиентами был предупредителен и вежлив, а рычагом переключения передач вертел так, словно решил проковырять в днище «Москвича» дыру. Напарник смотрел на него восторженными глазами.

— Лихо вы это!

— Да. Я — лих. А ты — лох. Медленно соображаешь!

— Научусь еще. Все-таки первый день. Они помолчали. Денис смотрел только на дорогу, а на тяжелые ботинки и бритую голову парня не смотрел. Но потом все равно спросил:

— А чего бритый? Ты из этих?

— Из каких?

— Не придуривайся.

— Ну из этих. Вы против?

— Мне плевать. Много негров-то убил?

— Нет. Всего одного.

— Следующий заказ где?

— Слушайте, вы действительно не слышите барабанов?

— Я не слышу ответа: где следующий заказ?

Они отвезли большой пакет в Агентство недвижимости, где были стеклянные двери и где дальше порога их не пустил охранник в пиджаке, сам расписавшийся в ведомости о получении, закинули три частных письма с иностранными марками и поехали назад, в отделение. Перекусить и забрать послеобеденную порцию почты.

По дороге Денис научил парня, что если клиенты станут давать ему мелочь, то лучше потратить деньги на то, чтобы купить шоколадку девушкам, сортирующим заказы.

Можно и не покупать. Только в этом случае будь готов сортировать почту сам и до поздней ночи мотаться из конца в конец города.

— Хорошо. Я учту. А вы к чему сказали про негров?

Денис лежал на мешках с ценными бандеролями и курил сигарету. Парень пристроился на коробке рядом.

— Ни к чему.

— Вы не думайте, что я...

— Мне плевать и на негров, и на скинхедов. Вообще плевать, понимаешь?

— Я ведь действительно убил одного.

— Сходи в милицию. Напиши на самого себя заявление.

— Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?

Денис тщательно потушил сигарету и сходил выбросить ее в металлическое ведро.

— Когда мне было пятнадцать лет, я убил собаку.

— Собаку это не то.

— Почему? Ты не любишь негров. Я не люблю собак. Одну я убил. Когда они воют, как сегодня, я бы убил еще нескольких.

€€€

Этот длинный длинноносый жлоб ничего не понимал. Как можно сравнивать ЭТО с собакой? Скорей бы... пусть он наконец доработает последний день и валит в свой офис. Одному работать проще.

Это произошло в самом конце теплого мая. В садике возле Адмиралтейства. Цвела сирень, пахло наступающим летом, и вокруг гуляли толпы желающих полюбоваться на знаменитые петербургские белые ночи.

Он плохо помнил, с чего возникла идея ехать тогда в этот садик. Они с ребятами редко выбирались из своих бетонных гетто в центр. В тот раз все вместе они загрузились в вагон метро и пили крепленое вино из горлышка. Вино было дешевое и вкусное, а вагон был пустой.

Он не думал, что негр умрет. Он думал, что все будет как обычно... они станут бить его по лицу, а он будет жалобно кричать... ведь все это не всерьез!.. Но черный человек умер в ту белую ночь... С тех пор ему часто снилась эта сцена, и он уже не мог разобраться, что же случилось на самом деле, а что он со временем досочинил.

Они шли по аллейке, а негры шли навстречу. На такую удачу парни не рассчитывали: трое черных и очкастая русская девица с торчащими вперед зубами. Негры увидели их бритые головы издалека и сбавили ход... почти совсем перестали идти... впрочем, свернуть там все равно было некуда.

Первым шел Саня Король. Не сбавляя шага, ни слова не говоря, он ударил первого негритоса в нос, и тот упал. Сразу же упал. Двое оставшихся бросились бежать. Их догнали у самых кустов... повалили... тот, что потом умер, щекой прижимался к черной земле и шептал: «Я иностранец... Нельзя... Я иностранец...»

У него были огромные разбитые губы, цветом похожие на крайнюю плоть замерзшего человека... он долго и медленно шевелил своими огромными губами.

Потом очкастая девица наконец заголосила, пронзительно завизжала, и парни, махнув на негритосов рукой, побежали в сторону «Медного всадника», потому что все знали: именно на этот крик любят реагировать менты, а портить себе наступающий день пребыванием в камере не хотелось никому.

Он тоже тихонечко бежал вместе со всеми и по инерции все еще улыбался. Он еще не знал, что негр умрет. Не знал, что с тех пор вся эта ночь будет сниться ему... чересчур часто сниться.

€€€

К пяти вечера работа была почти окончена.

Бритый прыщавец достал из опустевшего мешка большой конверт (пакет документов... а может быть, журнал) и прочел адрес:

— Кунсткамера. Заведующему отделом КТА Ремизову.

— Кунсткамера — это на Васильевском острове.

— Поедем через Дворцовый мост?

— Нет. Там пробки. Учись, пока я с тобой. Поедем через Троицкий.

Всю дороге Леха рассматривал большой конверт, а потом сказал:

— Интересно, что такое КТА?

Тебе действительно это интересно?

— Да нет. Просто так спросил. Денис вывернул руль и притормозил у

самого входа в музей.

— Отнесешь?

— Хорошо.

— Не забудь, чтобы они расписались в получении.

— Хорошо.

Леха прошел внутрь музея, сунул голову в окошко «КАССА», улыбнулся, сказал, что привез почту.

— Кому?

— Ремизову. Сейчас... э-э-э... какой-то КТА. Где это?

КТА — это «Коллекции тропической Африки». Пройдете направо через весь первый этаж, там будет лесенка. Если что, спросите.

— Спасибо.

Он быстрым шагом преодолел отдел эскимосов, отдел индейцев, прошел мимо витрины с пригнувшимися самураями, спустился по лесенке. На двери было написано: «Коллекции тропической Африки». Он постучал. Внутри стояла тишина.

Он аккуратно приоткрыл дверь, зашел внутрь, попробовал хоть что-то разглядеть в полумраке.

Спустя мгновение он наконец понял, что именно сегодня целый день стучало у него в ушах.

€€€

Красное солнце наконец целиком стекло за горизонт. Теперь над саванной висела лишь громадная бледная луна. Воины продолжали танцевать.

Пот на их черных спинах напоминал бисер на старинных браслетах свази. Дым от костра полз по холмам. Тамтамы выбивали свой ритм.

Когда он вошел, воины повернули к нему лица в боевой раскраске. Он понял, что бежать бесполезно. Он хотел закрыть лицо, но передние ноги ослабли от ужаса, и Леха просто, мотнул увенчанной громадными рогами тяжелой головой.

— Ингвеньяма! Ингвеньяма!

Воины ступнями взбивали красную пыль, вздымали щиты из дубленой буйволовой кожи, выбрасывали вверх свои копья.

— Ингвеньяма!

— О да!

— Он пришел! Ингвеньяма! Он здесь! Круг танцующих воинов распался. Вперед вышел славный Собхуза, Буйвол Необъяснимый, Грозная Гора. Собхуза велик! О, как сверкают белки его глаз!

От грохота тамтамов закладывало уши. Сама саванна вздымалась до облаков. Мелькали черные лица воинов в священной раскраске. Земля дрожала, как это бывает лишь весной, когда слоны-самцы, вытянув хобот, бросаются искать продолжения рода. — О Ингвеньяма!

Леха хлестал себя хвостом по окровавленным бокам, выгибал шею и ревел. Пена хлопьями слетала с его губ. Воины в леопардовых передниках танцевали вокруг него, не давали ему уйти, смешаться с остальным стадом, скрыться от их жалящих ударов.

Собхуза занес копье. Последнее, что мелькнуло перед глазами Лехи, это белок лунного глаза в черной глазнице небес. Потом звук тамтамов стал удаляться.

€ € €

«Скорая» и милиция подъехали почти одновременно. Музей закрыли, женщинам дали подышать нашатырным спиртом. Милицейский сержант пожал врачам со «скорой» руки и попросил подождать. Сейчас они все допишут, и тело можно будет забирать.

Врачи стояли в коридоре и курили. Денис пристроился курить рядом с ними. В коридоре были каменные полы и крашеные стены. Сержант диктовал помощнику протокол осмотра места.

— Тело мужчины. На вид около двадцати лет. По заключению врачей, смерть наступила приблизительно полтора часа назад. В результате несчастного случая. Написал? Так... Острие копья... э-э-э... от макета, изображающего зулусского воина в полном боевом вооружении, вошло пострадавшему в лоб, а вышло из задницы... в смысле из ягодичной области спины... Написал? В момент осмотра тело оставалось насаженным на копье и висящим вниз головой. Выражение лица пострадавшего описанию не поддается. Написал?

Понятые — женщины из музейного персонала — поставили в протоколе подписи. Милиционер кивнул врачам: «Забирайте». Денис подошел к сержанту.

— Ужас, да?

— Не говори. Первый раз такое вижу.

— Вы выяснили, как все произошло?

— А чего тут выяснять? Оступился. Грохнулся вниз. Прямо на острие копья.

— Понимаю. Дело, наверное, будет закрыто?

— Да какое тут дело-то? Все ведь и так понятно.

Они молча посмотрели, как врачи унесли скрюченное тело скинхеда Лехи. Сержант потянулся за сигаретами.

— Да-а. Первый раз такое вижу.

— Что это за звук? Вы слышите?

— Где?

— Будто воют собаки.

— Не знаю. Погоди... Нет. Не слышу.

— Сержант, можно я пойду? У меня еще много заказов.

— Конечно. Идите. Желаю удачи.

Денис вышел из здания Кунсткамеры, отпер машину, сел за руль. Наверное, завтра ему пришлют нового сменщика. Нужно будет опять объяснять ему все с самого начала. А сегодняшнюю развозку он закончит один. Без всяких сменщиков.

Он вынул из мешка последний конверт и прочел адрес: «Санкт-Петербург, Клуб служебного собаководства».

Когда порывы осеннего ветра срывают последние листья с деревьев и полная луна глядит с небес, словно толстомордая гейша, избитая клиентом, мне вспоминается одна и та же история.

Руины давно заросли тростником-какумацу и золу смыло дождями, а я помню происходившее здесь так, будто только ночь отделяет меня от тех минувших событий.

Печален для смертных бег времени, и если бы мы знали ту тропку, по которой уходит от нас сегодня, навсегда становясь вчера, то кто бы не вскочил и не побежал воздвигать заставы, лишь бы удержать миг преходящий?

Увы! Как печальны эти думы...

€ € €

Их было двое кузенов, двоюродных братьев. Одного звали Белый, а второго — Дурий Пахан. Не важно, что Белый был на самом деле брюнет, а Дурьим Паханом Дурьего Пахана стали звать в столь малом возрасте, когда никаким паханом он еще не был.

Их было двое, они были двоюродные братья, и звали их всегда только так.

Что случилось с их родителями — история эта слишком грустна, чтобы быть поведанной здесь. Слезы заливают мне щеки при одном воспоминании о ней, и остановить их я не в силах. Важно то, что мальчики росли не дома, а в тамбовском интернате для сироток №18.

О, сколь причудливы прихоти судьбы! Учились оба мальчика из рук вон плохо, математика не давалась им, но при этом единственное, что их интересовало в жизни, это найти счастливый номер.

Целыми днями они простаивали у интернатского забора, за которым начиналась автодорога, и рассматривали номера проезжающих машин.

Белый кричал:

— Ага! Вот машина с номером 77-77 ЛОХ. Счастливый номер!

Дурий Пахан только усмехался:

— Как может быть счастливым номером тот, что содержит буквы ЛОХ?

Потом воспитатель звала их обедать:

— Мальчики! Уже пятнадцать минут четвертого! Пора!

Белый взмахивал руками:

— Пятнадцать часов пятнадцать минут! Счастливый номер!

Дурий Пахан кривил губы:

— Что счастливого во времени, когда прогулка закончена и пора пить этот дурацкий кисель?

Иногда воспитатели водили их класс в кино. Дети вставали парами, доходили до остановки и загружались в автобус. Другие дети смотрели в окна и галдели, а Белый и Дурий Пахан бросались покупать билеты и жадно высчитывали, является билет счастливым или не является.

Если вы не в курсе, то на автобусных билетах стоит шестизначный порядковый номер. Счастливым же считается билет, сумма первых трех чисел которого равна сумме второй тройки. Например, 276087: два плюс шесть плюс семь равно пятнадцати, и восемь плюс семь тоже пятнадцать, понимаете?

После поездки на автобусе класс оказывался в кинотеатре, и все смотрели кино, но кузенам на фильм было наплевать. Они садились на задний ряд, доставали денежные купюрки и играли на щелбаны.

Суть этой игры такова. Белый называл первую цифру из номера на своей банкноте, а Дурий Пахан — из своего. Чья цифра больше, тот и бьет оппоненту щелбан. Потом сравниваете следующие цифры... и так — пока не кончится весь номер на купюре. Очень простые правила.

Так и пролетело их детство, как с дикой вишни облетают лепестки. Ко времени, когда мальчики начали брить первые волоски на лицах, им выдали диплом о среднем образовании и пинком под зад выгнали из сиротского интерната №18. Белый сказал:

В этом городе мало счастливых номеров. Долгими осенними ночами я думал о том, что делать дальше, и вот каков теперь мой план. Завтра же я уезжаю в Питер и своими руками нарисую себе счастливый билет.

Дурий Пахан плюнул брату под ноги и ответил:

— И встреч наедине, и просто встреч не будет больше! Поезжай, но только имей в виду: я тоже собираюсь в культурную столицу нашей родины, и не дай тебе Бог вертеться у меня под ногами.

Расставшись там, у себя в Тамбове, после этого кузены виделись только дважды. О! Лучше бы и эти их встречи никогда не происходили!

€ € €

Чтобы стать самыми известными бандитами Петербурга братьям не понадобилось много времени.

Белый собрал свою команду единомышленников, а Дурий Пахан свою, и вопросов, почему его зовут именно Дурьим Паханом, теперь не возникало ни у кого. Как еще называть человека, который является самым настоящим паханом, и при этом его бригада укомплектована наиболее отмороженными отморозками в городе?

Как пенье майское кукушки,

Как цвет подснежников,

Прекрасны денежки,

Что сами

В карман братве ссыпаются.

Братья не лезли в дела друг друга. Но, разумеется, были в курсе того, что происходит у соседа. Каждый из них задавал себе вопрос: кто первым вытащит счастливый номер — он или я? Он... или все-таки я?

Братья обложили налогами клубы, казино, рестораны, бензозаправки, супермаркеты, ларьки у метро и все, что положено облагать бандитскими налогами. Они контролировали вроде бы весь город и теперь просто прислушивались к тому, что сделает противник. Что еще он придумает?

Сразу после дефолта-98 Белый хорошенько подумал и взял под контроль мастерские вьетнамцев, изготовляющих петарды. Каждый месяц к старейшинам вьетнамской общины приезжали его парни, и люди, в кистях рук которых сохранилось от силы по три пальца, отсчитывали парням положенное количество купюр.

Узнав об этом, Дурий Пахан обложил налогом молниеносных миньетчиц, умудряющихся обслужить водителей в пробках и укладывающихся ровно в одну смену цветов светофора.

Тогда Белый заявил, что деньги не пахнут, и платить ему стали бабушки, собирающие деньги за проход в платные туалеты.

Ага! — сказал Дурий Пахан и велел насильственно изымать пепел из городского крематория: теперь этот пепел под видом удобрений перепродавали дачникам.

Что ж! Люди Белого наложили руку на «тарзанки», стоящие в городских парках развлечений: платить теперь нужно было не только за вход на аттракцион, но и за выход с него, а кто отказывался, получал право воспользоваться тарзанкой еще несколько раз подряд...

Его двоюродный брат не растерялся, и по его приказу тюремные блоуджаберы, в просторечии именуемые «петухи», были со всех зон свезены в здание, на котором дизайнеры разместили красивую вывеску: «Гей-клаб». Деньги, полученные от посетителей клуба, тоже шли теперь в общак.

В ответ на это подконтрольными коммерсантами Белого при Зоологическом музее были открыты ларек и кафе. В ларьке продавались свитера из мамонтовой шерсти, а в кафе фирменным блюдом была заспиртованная анакондятинка.

Так бы и продолжалось до бесконечности, если бы ближайший соратник Белого, человек по кличке Крыша, не дал своему патрону знаменитый Зловещий Совет.

€ € €

Кто он, этот Крыша, откуда он родом и почему вышло так, что именно к его советам всегда прислушивался Белый, - ответов на эти вопросы сегодня уже и не сыщешь. Да и важно ли это, коль скоро вся эта история давно закончилась, как кончается чай на дне стакана у тех, кто подолгу следит за скольжением вечнотекущих облаков?

Маялся и не находил себе места великий бригадир Белый. Не мог он придумать, что бы еще обложить ему налогом, как бы еще ему обойти двоюродного брата, Дурьего Пахана?

И вот в такую минуту Крыша сказал ему:

— Величественный! К чему перераспределять, если можно взять все? Этот город слишком мал, чтобы иметь двух хозяев!

— Что ты имеешь в виду?

— Забери у брата его половину, и да будет покончено с вашим состязанием! Забери, и будут осушены твои слезы, и растает тяжесть в печени, как высыхает роса и как тают облака над горами!

Белый подумал, что какие, на хрен, горы в Петербурге, но в целом совет ему понравился. К Дурьему Пахану были засланы переговорщики. Было велено передать:

— Силы братвы уходят не на нормальный бизнес, а на фигню. Пора положить этому конец! Пусть же Белый лично встретится с Дурьим Паханом и договорится о том, на каких условиях один из них получит все!

€€€

Много лет минуло с тех пор, как кузены виделись последний раз еще на родине, в далеком и тихом городе Тамбове. Увы, нерадостной оказалась эта их новая встреча. Дурий Пахан сказал:

— Ты поправился, брательник!

— А ты полысел: годы ни к кому не милосердны!

— Теперь ты похож на одного из героев «Звездных войн».

— На рыцаря-джедая?

— Нет. На Джаббу.

Братья помолчали. Каждый из них знал, зачем затеяна эта встреча, но, верный кодексу бусидо, ни один из них не спешил заговорить первым.

— Что будем делать-то? Как станем делить город?

— Понятно как. Как в детстве. Пусть все решит счастливый номер.

— Во что же станем играть? Может быть, встанем на перекрестке и будем ждать, кто первый заметит на номере проезжающей машины повторяющиеся цифры?

— Какой ты умный! Думаешь, мне не доложили, что ты еще полгода назад приватизировал городское ГАИ и теперь сам раздаешь автолюбителям любые номера? Давай лучше возьмем по купюре и сыграем на город, как в нашем родном Тамбове мы играли на щелбаны?

— Фигу тебе и хрен в придачу! Мне отлично известно, что именно ты являешься сегодня главным акционером фабрики «Гознак», на которой печатают все отечественные дензнаки. Не хотел бы я видеть ту купюру, что по твоему заказу изготовят для меня твои специалисты!

— Типа гимор. Как же нам поступить? Может быть, сядем в автобус, купим по билету и сыграем в счастливый билетик, а? Ведь, насколько мне известно, городские автобусы до сих пор не куплены ни мной, ни тобой.

— Когда ты, кузен, последний раз ездил в автобусе? В автобусах Петербурга уже много лет не продают билеты. Теперь в них работают кондукторы, а никаких билетов там нет.

— Не может этого быть! Во что же играют нынешние мальчишки?! — вскричал Белый и отправил людей проверить, так ли это.

Выяснилось, что все обстоит так, как говорил Дурий Пахан. После этого Белый попросил три дня на размышление и удалился. Много часов провел он, запершись вдвоем с Крышей, и по истечений этих часов выход был найден.

€ € €

Печальны обугленные руины универсама «Континент», в ночи же печальны особенно. Все еще стоят они неубранными, а за моим окном нынче осень, и желтые хризантемы склонили головки долу. Тогда же в теплый день, когда состоялась Великая стрелка, «Континент» был цел и сверкал рядами красивых товаров, а на улице была весна, и ручьи бежали по дорожкам... ныне же лишь слезы бегут по моим ланитам.

Увы! Сколько еще вздыхать мне об ушедшем? Сколько горевать об окончившемся без возврата?

Первыми к универсаму подъехали люди Дурьего Пахана. Они велели директору прикрыть лавочку, и покупателей в темпе выгнали на улицу. Верные, как цепные псы, люди Дурьего Пахана перекрыли входы и выходы. Лица их были невозмутимы, а взоры метали пламя.

Люди Белого подъехали чуть позже. Они прошли внутрь, осмотрели, все ли в порядке, и по рации передали патрону: о'кей. Ехать можно.

Солнце играло на поверхности луж, но отнюдь не весенним было настроение у тех, кто собрался в овощном отделе универсама «Континент». Каждый понимал, что от слепого случая зависит сегодня, в чьи руки перейдет пополам поделенный город. Будет ли Белый его единственным господином? Дурий ли Пахан заберет его себе без остатка?

Когда братья встали напротив друг друга, им были повторены правила поединка:

— Оба вы выросли в сиротском приюте № 18. Восемнадцать лет прошло с тех пор, как вы окончили школу и уехали из Тамбова. Восемнадцать подпольных публичных домов контролирует тот из вас, кто носит имя Белый. Восемнадцать тонн героина продал за прошедшее время Дурий Пахан. Верно ли это?

Братья отвечали:

— Воистину так!

— Сегодня вам предстоит решить вопрос окончательно. Один из вас уйдет из этого овощного отдела господином Петербурга, а второй может вешаться. Суть же поединка будет состоять вот в чем. Каждый из вас возьмет по банану. Оба банана 6удут взвешены на электронных весах, которые сами печатают ценники. Тот, на чей банан весы выбьют ценник, содержащий цифру «18», и считается победителем. Согласны?

Братья сказали:

— Ясный красный!

Первым выбирал банан Белый. Он просто подошел к коробке, отломил первый попавшийся и бросил его на весы.

Все замерли. Крыша, стоявший к весам ближе всех, угрожающе нахмурился. Весы замигали... потом замигали еще раз и выдали окончательную стоимость банана: 7 рублей 18 копеек.

— Удивительно! — выдохнула братва. — С первого раза этот везунчик набрал нужную цифру. Сложно же будет выиграть в этом споре его брату!

Тогда к коробке с бананами подошел Дурий Пахан. Не колеблясь, он взял один из плодов и молча положил его на весы.

— Сколько же там?

— Девять девяносто. Белый всплеснул руками:

— Мы победили, и воистину это удивительно! В стоимости нашего банана есть цифра «18», а в стоимости твоего — нет!

Дурий Пахан улыбнулся только одной губой. Верхней.

— Алё, лацкан! Кого паришь? Мой банан стоит 9-90. Девять плюс девять это и будет восемнадцать. А сумма чисел с твоего ценника всего 16, ибо 7 плюс 1, плюс 8 будет именно 16. Так что выиграл я!

Зловещая тишина повисла в овощном отделе пустого универсама. Воины с той и с другой стороны лишь молча глядели друг на друга.

И тогда Крыша вынул из-под мышки пистолет, всадил пулю в лоб ближайшему противнику и заорал:

— Нас тут за лошбанов держат! Без гнева и пристрастия, типа, сражайся, Белый!

И загромыхали звуки выстрелов. И пролился на пол кефир «Петмолино», а также рассол из банок с болгарскими маринованными помидорами. И были втоптаны в грязь пельмени «Равиоли».

Истекая кровью, последний бандит Петербурга сложил такое танку:

О, ужели мне предстоит,

Мне, мужу стойкому и отважному,

Умирать, распластавшись

Без сил

Среди разбросанных продуктов питания?

Так погибли обе бригады. Никто не ушел из «Континента» живым — ни люди Белого, ни люди Дурьего Пахана. Только зловещий Крыша покинул поле боя, не задетый ни единым выстрелом.

Ну и довольная же харя была у Крыши! Что за харя, дивная харя Крыши!

€ € €

Так заканчивается скорбная повесть о минувшем, названная мною «Большая стрелка братьев Порхатых, или Мент Пчелиноволков».

О, любезный читатель, склонившийся над моими записями! Возможно, ты спросишь, кто же такой этот мент, фамилия которого поставлена в заголовке. Я отвечу: это Крыша и есть, ибо на самом деле никакой он был не бандит, а был он засланным провокатором из милицейского спецотряда, миссия которого заключалась в том, чтобы очистить город от криминала.

С миссией капитан Пчелиноволков справился. Начальник ГУВД генерал Вишня даже дал ему за это орден. Криминала в Петербурге с тех пор нет... но тихою грустью веет от руин так и не восстановленного универсама «Континент».

Так что вместо вывода позвольте прочесть вам пятистишие, которое я сложила нынешней ночью, в час, когда невозможно уснуть, ибо слишком уж прекрасна луна, светящая сквозь почти прозрачные облака:

Собака лаяла

На дядю фраера.

Нам же остается

Лишь выть, как псу,

Будка которого сгорела дотла...

У меня в машине очень старый радиоприемник. Он такой старый, что непонятно, как он вообще оказался в моей машине, ведь машина у меня довольно новая.

Чтобы поймать радиоволну, в этом приемнике нужно не нажимать на кнопки, а крутить ручку настройки. Впрочем, вы знаете, мне это даже нравится. Нажимая кнопки, всегда знаешь, на что рассчитывать. А когда крутишь ручку, то можешь нарваться на что-нибудь неожиданное.

Например, пару дней назад я поймал в радиоприемнике волну телевидения. То есть я слушал телепередачу по радио. Изображения не было, а звук (даже звук рекламы) был.

Всю дорогу до дома я слушал передачу про человека, который коллекционировал киносъемки человеческих смертей.

Голос диктора рассказывал, что за все время существования кинематографа момент смерти удалось зафиксировать на пленке всего несколько раз. Что-то происходит с аппаратурой в такие моменты: скачет камера, проявляются дефекты на пленке, 6ликует солнце... а может, дело не в аппаратуре, а в операторе.

Короче говоря, заснять САМ МОМЕНТ смерти удавалось всего несколько раз. Ну и вот, нашелся коллекционер, который решил собрать эти кадры в своей коллекции.

Он скупил подлинники военной кинохроники. «В ата-аку!» — ревел командир, приподнимаясь над окопом, и получал разрывную пулю в горло.

Он списался с полицейскими ведомствами стран, где казни преступников снимают для отчета, и получил разрешение скопировать сцены гильотинирования, повешения жарки на электростуле. Он за бешеные бабки выкупил у операторов-любителей кассеты и бобины на которые те засняли выбрасывающихся из окон самоубийц, разбивающихся на машинах автомобилистов и все в таком роде. Я ехал по вечерним неосвещенным улицам, а в динамиках у меня за спиной хлюпали, разбиваясь, человеческие тела и скрипел, корежась, металл. Хорошая передача... а еще лучше, что я ее только слушал, а не смотрел.

Коллекция не довела своего обладателя до добра. Он целыми днями сидел в пустом темном зале и смотрел на чужие смерти. Мог ли он не попробовать заснять собственную?

К киносъемке века он готовился тщательно. Оно и понятно: второго дубля не будет. Коллекционер побеседовал с врачами, нанял целую киностудию и в момент Икс...

Я подъехал к дому, заглушил мотор, спрятал радио в бардачок, выключил фары, закрыл машину, бибикнул сигнализацией и пошел домой ужинать.

€€€

Впрочем, все это происходило еще в среду, а сегодня был вечер пятницы, и по телевизору шел политический детектив.

Суть сюжета была в следующем. Представьте, говорили внутри телевизора, что завтра с утра президент Путин застрелился. Проснулся, посмотрел в окно, понял, что жизнь не удалась, и застрелился.

Где он взял пистолет, сценарий умалчивал. Страна осталась без президента.

Перед предыдущими выборами все успели подготовиться к смене власти. В этот раз подготовиться не успели.

Сильные мира сего прикинули, кто может стать президентом. У кого сегодня хватит денег и популярности, чтобы занять это место? Выяснилось, что реальных претендентов лишь несколько. Причем все они — мусульмане. Немусульманин только один. Неплохой, по сути, парень. Единственный минус — горбун.

Фильм демонстрировал быт имиджмейкеров. Трудные будни людей, делающих президентов. Все понимают, что очередным президентом России станет бородатый мусульманин. Ваххабит. Насупленный восточный дядька. И только одна героическая контора пытается вывернуться и сделать так, чтобы вместо ваххабита народ выбрал горбатого.

Сотрудники конторы работают двадцать пять часов в сутки, а мир вокруг сходит с ума. В глянцевых журналах рекламируют новые модели паранджей. Высшие госчиновники перед камерой доказывают, что ничем не хуже других... что обрезание сделали еще в детстве. А эти люди, щелкая клавишами компьютеров, тащат горбуна в президенты.

Жена спросила, не сделать ли мне чаю. А что: мы могли бы лежать в кровати, смотреть кино и пить чай с вкусными бутербродами — как я думаю?

Я отказался. Просто не люблю чай.

Актер, игравший потенциального президента, кого-то мне напоминал, но я не мог понять кого. Вспомнил, только сильно напрягшись.

Дело в том, что у меня есть приятель, живущий в жутких новостройках. Неплохой парень: на прошлом объекте наши с ним бригады работали в паре. Как-то я засиделся в гостях у приятеля допоздна, и он пошел меня проводить. Мы вышли на лестницу и натолкнулись на приятелева соседа.

Сосед начал клянчить у нас денег. Здоровенный и бессмысленный мужик улыбался, лез знакомиться и просил одолжить купюрку. Пожимая мне руку, он раз за разом повторял свое имя и странное отчество, до тех пор пока я все-таки не выдал ему денег на алкоголь.

Вот на этого соседа и был похож телевизионный президент страны. Странно, что я до сих пор помнил тот давний поход в гости. Я повернулся на живот. Верный признак, что скоро засну.

Раньше, лет в семнадцать, я никогда не спал на животе. Только на спине, закинув руки за голову.

С женой я тогда еще не был даже знаком. Встречался с темноволосой долговязой девицей. Как же давно это было... Та девица говорила, что сплю я очень красиво. Что так спят герои молодежных сериалов. Мускулистые дебилы с бритыми подмышками.

Тогда мне нравилось это слушать, а теперь я сплю, как норный зверек. Прячу лицо в тощую подушку и сжимаюсь под одеялом в позе эмбриона. Тогда у меня были друзья... четверо верных друзей... я собирался общаться с ними всю жизнь... А что получилось?

На экране все вступало в решающую фазу. Я закрыл глаза. Я думал было порасстраиваться на тему того, как некрасиво теперь сплю... как быстро все изменилось... вот и из четырех друзей в живых остались лишь двое... причем один погибший был... но стоит ли думать об этом сейчас?.. Спустя минуту я, не досмотрев кино, уснул.

€ € €

Самый неприятный день недели это суббота. В пятницу ты живешь еще прошедшей неделей. В воскресенье уже понимаешь, что выходные окончены и скоро снова на работу... а вот в субботу заняться нечем.

В эти выходные я валялся в постели до обеда. Даже выкурил, не вставая и не умываясь, одну сигарету.

Потом я все-таки встал, натянул брюки и пошел в туалет. В моей квартире на двери в туалет нет защелки. Я много раз предлагал привинтить на дверь маленький крючок, но жена только кривилась и спрашивала: «Зачем?»

Это у нее с детства, проведенного аж в Париже. Родители моей жены по контракту работают во Франции. В их европейском доме было не принято запирать двери в ванную или туалет.

В кухне на столе лежала гроздь бананов. Они пахли импортным лекарством «фервекс». Жена сидела за столом и ждала, пока вскипит чайник. Я посмотрел на болтающиеся на запястье часы, протянул руку и включил радио.

Жена была все еще в халате и ненакрашенная. К сигаретной пачке мы с ней потянулись одновременно.

— С самого утра я сломала ноготь.

— Не расстраивайся. Купим новый.

Какое-то время мы сидели молча, а потом зазвонил телефон. Я пошел искать трубку. Телефон у нас в квартире такой... знаете?, его трубка ничем не прикреплена к остальному аппарату. Я каждый раз подолгу ищу, куда, черт возьми, закинул ее после предыдущего разговора. Хорошо хоть, квартира у нас маленькая, всего двухкомнатная, коридора практически нет, трубка отыскивается быстро.

Жена любит говорить по телефону А я не люблю. Она совершенно спокойно два с половиной часа бродит по квартире, прижав плечом трубку к уху, а я начинаю заводиться уже после семи минут разговора.

Хамлю собеседнику, извожусь... не могу разговаривать долго. Не знаю почему. Наверное, физиология.

— С кем это ты?

— Вот с ней.

Она кивнула головой на экран телевизора. Там губернатор города, напялив оранжевую каску, стоял на строительных лесах Петропавловской крепости.

— С кем — с ней?

— С Людкой. Женой этого кекса

— Кекс это губернатор?

— Ага.

Я подумал. Моя жена болтала по телефону с женой губернатора. Эта мысль думалась в моей голове с трудом.

— Прости, дорогая, но я не понял. О чем ты болтала с женой нашего нынешнего губернатора?

— Тебя интересует, о чем мы разговаривали?

— Нет. Меня удивляет сам факт. Зачем вы разговаривали?

— Почему не поболтать? Она моя школьная подруга.

Я подумал еще раз. Если школьная подруга, тогда да... гораздо понятнее. Только жена губернатора не была похожа на школьную подругу моей жены.

— Она не похожа на твою школьную подругу.

— Слушай, чего ты от меня хочешь?

— Тебе кажется, что я зануден, да?

— Да.

— Просто я не понимаю. Она — взрослая тетка. Ты — молодая девица. Как вы могли учиться в одном классе?

— Мы не учились в одном классе. Мы учились в одной школе. Потом она иногда подкидывала мне работу.

— Писать инаугурационную речь губернатору?

— Переводить техническую документацию.

— Да? С какого языка?

— Ты знаешь, на чем они разбогатели? Никто не знает. Странно, но во всем городе никто не знает, на чем разбогатела семья нашего губернатора. А я знаю!

— Да?

— Они разбогатели на том, что отвели воду из одного невского протока.

— И на этом разбогатели? Как на этом можно разбогатеть? И почему раньше ты никогда не рассказывала, что знакома с женой губернатора?

— Тебе нужно сообщать обо всех моих подружках?

— Нет. Обо всех не нужно. Но этот парень занимает свой пост уже два срока подряд. Семь с лишним лет. А ты ни разу не говорила, что знакома с его женой.

Жена встала и ушла из кухни в комнату. Когда ей нечего ответить, она всегда просто уходит, и получается, что мы поругались, а виноват в этом я.

€€€

После утреннего кофе я начал думать чем бы мне сегодня заняться. Когда жизнь пугает тебя... когда сбежать от ее медузьего взгляда на работу невозможно, то самый оптимальный выход это затеять приборку того, в чем ты давно хотел навести порядок.

С одной стороны, дело важное. С другой — все понимают, что человек просто решил убить пару часов, оказавшихся лишними в его жизни.

Вариантов было немного. Прибрать можно было на письменном столе, а можно — в книжном шкафу.

Стол был завален бумагами и компакт-дисками. Слушаю я их не в CD-проигрывателе, а в компьютере. Рядом с компьютером у меня на столе стоит такая пластмассовая полочка для дисков.

Книжный шкаф втиснут напротив письменного стола. Шкаф давно следовало разобрать. Вторгнуться в него, как во взбунтовавшуюся колонию, и навести порядок.

Когда-то мне нравилось проводить в нем ревизии. Отыскивать книжки, о существовании которых я давно забыл, и читать по паре страниц из каждой. Лежать на полу, листать книжки, чувствовать себя счастливым.

Тогда мне было двадцать, и мне казалось, что взрослее я уже не стану. Тогда деньги были не важны для меня, и я ни за что не поверил бы, что ради них стану делать то, что делаю теперь.

Сегодня мне тридцать два, и поверить в то, что когда-то я был двадцатилетним, уже невозможно. Когда-нибудь мне, возможно, исполнится и пятьдесят. Я боюсь этого момента.

Я сел в кресло и стал рассматривать шкаф.

На нижней полке, почти на полу, стоят самые большие, толстые тома: словари, справочники, энциклопедии в дорогих переплетах и атласы.

Полкой выше стоит то, что я очень любил когда-то, но что, скорее всего, больше никогда в жизни не прочту. Потрепанное «Сказание о Тристане, Изольде и грозном короле Марке». Книга Христолюбова «События, предшествовавшие убийству императора Павла». «Популярная история археологии». Иллюстрированное переложение «Махабхараты», изданное в Чехии под названием «Великая битва потомков Бхараты». Юнговские комментарии к «Бардо-Тёдол», она же «Тибетская книга мертвых»...

Выше начинается проза. У этих полок кариесная улыбка. Очень часто книжки отсюда выбывают навсегда.

Двадцать с лишним романов Филипа Дика. Было время, когда романов было больше... может быть, даже тридцать пять. Изданы они разными издателями, в разных сериях и непохожих переплетах.

Рядом — такой же причудливый Эдогава Рампо: четыре сборника рассказов. Клееные переплеты рассыпаются, страницы выпадают — выкинуть жалко, а в приличном виде этого парня никогда не издавали.

На верхних полках совсем разнобой. Пестрая банда, непонятно как уживающаяся вместе: Раймон Кено, Питер Бенчли, Редъярд Киплинг, Амос Тутуола, Эрик Сигал, Энн Райс, Сувестр и Аллен, Уильям Питер Блетти...  Приятно, что некоторые книжицы были с автографами.

А еще есть у меня полочка... особая полочка, на которой... я даже подошел поближе... эх, чудо, а не полочка... впрочем, о ней — чуть позже.

Не подумайте, будто я собираю библиотеку. Я просто читаю книжки, а когда их скапливается много, я отбираю самые дорогостоящие и продаю их.

Лучшая в городе скупка книг (и вообще скупка краденого) расположена в том самом доме, в котором до 1917 года жила семья мещан Алиллуевых, к дочке которых ходил молоденький кавказский кавалер, щетинистый, как сапожная щетка, Иосиф, по кличке Коба.

Здоровенный зал «Букиниста» перегорожен шкафами на узкие отсеки. У шкафов стеклянные витрины. Если вам хочется рассмотреть книжку поподробнее, то молоденькая продавщица ключиком откроет витрину и, не оборачиваясь, уйдет обратно. Можете рассматривать. Можете, если хочется, что-нибудь украсть.

Как-то в этом магазине я видел поразившее меня издание вроде бы аж двухсот-с-чем-то-летней давности. Книжку, рассказывающую об эксгумации трупа гольштадтского дворянина барона фон Мюнхгаузена.

В гробу горбоносого вруна вместе с его истлевшим туловищем, оказывается, лежала икона цены немалой, которая на самом-то деле была и не иконой, а зашифрованным планом чего-то такого, о чем я прочесть не успел, потому что мне было неудобно долго листать столь дорогостоящее издание, а денег купить подобную книжку не было у меня тогда и нет теперь, потому что такие книжки стоят порой подороже, чем та маленькая квартира, в которой я живу.

Еще перед магазином мерзнут тусовщики. Целая толпа мужчин, любимым прозаиком которых является человек, пишущий на пивных этикетках: «Сварено из лучших сортов пшеницы».

Ребята предложат вам денег гораздо больше, чем товаровед «Букиниста». Но если книжка, которую вы хотели бы продать, окажется действительно ценной, то эти милые люди проломят вам голову металлической палкой и заберут книжку даром.

На самом деле нет занятия увлекательнее, чем продавать свои старые издания в букинистические магазины.

Я встал с кресла, ушел на кухню, выкурил еще сигарету и решил, что наводить порядок в шкафу сегодня не стану.

€ € €

Вечером мы опять лежали перед телевизором. Жена читала. По телевизору шел научно-популярный фильм про древности Ленинградской области. Про вымершие народы, населявшие наш край до прихода русских.

Тележурналисты раскопали интересного дядьку. Он работал водителем маршрутки и один раз вместе с машиной и всеми пассажирами гробанулся в Неву. Но не в черте города, а где-то в области, не доезжая Колпино.

— Расскажите нам, Семен Львович, что же вы увидели, когда машина оказалась под водой.

Семен Львович вздрагивал кадыком и говорил, что под водой он увидел каменные статуи языческих богов, руины чего-то такого, что и описать нельзя, а главное, множество рассыпанных золотых монет.

— Где именно все это лежит, Семен Львович?

Водитель окончательно краснел, играл желваками, заикался и отвечал в том смысле, что была ночь, а он перед этим выпил... правда немного... поэтому и не справился с управлением... и из-под невской воды он отбыл сразу в госпиталь, так что в точности место показать не может.

Я думал о том, что считается, будто жить в центре Петербурга престижно. Я живу в самом что ни на есть центре и могу рассказать вам о минусах такого житья. Например, в центре некуда сходить погулять.

Болтаться по набережным? Платить в кафе в три раза больше, чем оно того заслуживает, просто потому, что в центре дорогая аренда площади?

С начала жизни я заработал и потратил тысячи евро. Зачем?

Деньги приходят и уходят. И уходят, и уходят, и уходят... Сходить некуда. Вечера я провожу у телевизора. Иностранные туристы платят бешеные бабки, чтобы попасть в район, в котором я живу всю жизнь. А мне это не стоит почти ничего, но я все равно никогда не хожу гулять по своему чудному району.

Я повернулся к жене: — Почему мы никогда не гуляем?

— Ты хочешь пойти погулять?

— А ты — нет?

— Прямо сейчас?

— Почему? Давай завтра. Сходим в кафе.

— Знаешь, сколько стоит сходить в нашем районе в кафе?

— Знаю. Но ведь деньги пока что есть.

— А поехать в Финляндию? Думаешь ли ты копить деньги на поездку?

У жены приближался отпуск. Она готовилась к поездке в Финляндию всерьез. Купила разговорник. Влезла в Интернет, пользоваться которым почти не умеет, и почитала о хельсинкских достопримечательностях. Тридцать раз спросила, когда я думаю зарабатывать деньги на поездку.

Мы полежали молча. Потом я отдал дистанционное управление телевизором жене, повернулся на живот и заснул.

В ту ночь мне не приснилось ни единого сна.

Она работала в петербургском метро. Продавала жетоны для прохода через турникет. А он работал кондуктором в троллейбусе. Он был глухонемым, а у нее не было правой ноги. И любви сильнее, чем их, не знал мир.

€ € €

По утрам он на метро ездил в свой троллейбусный парк. Он просыпался рано, когда на улице было еще темно. Пил чай с бутербродами и подолгу смотрел в черные окна.

Его мир всегда был тих и спокоен. Допив чай, он ставил чашку в раковину и никогда не слышал, как брякала оставленная в ней ложечка.

Он шел в прихожую, садился на корточки и завязывал шнурки. Потом распрямлялся и всовывал руки в рукава куртки. На улице он закуривал первую утреннюю сигарету. До метро шел пешком.

Даже очень рано с утра перед окошком касс метрополитена стояла очередь. Он вставал последним, маленькими шажками двигался вперед, ждал, пока окажется перед низко прорубленным в стене зарешеченным окошком, и вынимал из кармана купюрку.

Отдавая деньги кассирше, которую он никогда не видел, он растопыривал пальцы, показывал, что ему нужно именно два жетона. Один — чтобы поехать на работу. Второй — чтобы вернуться домой.

Он никогда не говорил словами «два», хотя и мог. Ему не нравилось, когда люди обращали внимание на его речь: гортанные звуки, вылетавшие из горла глухонемого.

Она ждала этого момента. Просыпалась от того, что чувствовала, как в улыбке расползаются губы. Сегодня в ее бойнице опять появится купюра и два длинных красивых пальца, растопыренных в знаке Victory.

Продавать жетоны для прохода через турникет — собачья работа. Наверное, когда-нибудь ее поручат автоматам, но пока не поручили. На протяжении рабочего дня

ты двигаешь всего одной рукой: взять деньги, отдать жетоны и сдачу, взять деньги, отдать жетоны и сдачу, взять деньги, отдать жетоны и сдачу...

Остальное тело свободно. Можешь болтать ногами, строить рожи и ковырять в носу сразу всеми пальцами незанятой руки. Это-то и утомляло метрополитеновских кассирш. Куда девать столько свободы, они понять не могли и, проработав пару месяцев, сбегали к работодателям, придумавшим занятие для остальных органов тоже.

Ей бежать было некуда. Болтать ногами на рабочем месте ей не хотелось, потому что нога у нее была всего одна. Ее устраивала эта работа.

Ее жизнь проходила в тесной комнате, верхом на стуле с облезлым тряпочным сиденьем, лицом к зарешеченному окошку. Недавно она огляделась на улице и увидела, что в мире, оказывается, осень, деревья уже пожелтели, и сквозь листву торчат черные ребра веток. Лето прошло. Она его даже не заметила. Так же пройдет и жизнь. И единственное, что удастся вспомнить: руки, сующие ей в окошко купюры.

Его руки были самыми красивыми из всех.

Двести пятьдесят четыре рабочих дня в году она могла смотреть на его пальцы. Сто одиннадцать выходных дней она проводила дома и просто ждала наступления новой рабочей недели.

Она специально выбрала утреннюю смену. От открытия метро до двух часов дня. Другим девушкам не хотелось работать в это сумасшедшее время, а она приходила в кассу заранее, раскладывала перед собой жетоны и мелочь и ждала. Около семи утра появятся его пальцы, и на этом день будет окончен.

В два часа пополудни она ставила перед решеткой табличку «ИЗВИНИТЕ. ЗАКРЫТО» и вместе со стулом отодвигалась от стены. За окошком ругались те, кто отстоял почти всю очередь, но купить жетон так и не смог. Сзади, прислоненные к шкафу, стояли ее костыли.

Прежде чем выйти из служебных помещений касс, она втыкала в уши затычки плейера. Она не желала слушать шипение вслед. Жалко, что так и не придумали плейер для глаз, чтобы, шагая, смотреть кино или клипы и не видеть, с какими рожами смотрят на нее окружающие.

От двери с надписью «СЛУЖЕБНЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ. НЕ ВХОДИТЬ» до троллейбусной остановки было недалеко. Но нужно было один раз спуститься по лесенке и два раза подняться. С костылями это было чертовски неудобно.

Зато потом оставались только три остановки на рогатой машинке, последняя лесенка перед парадной — и все. Лифт. Дверь. Диван. Во сне увидеть его пальцы.

Когда троллейбус подъезжал к остановке, люди вокруг начинали что-то ей говорить. Она видела, как шевелятся их губы. Может быть, они спрашивали, не нужно ли помочь? Может быть, жаловались, что своими костылями она перегородила весь проход.

Она слушала плейер, а их никогда не слушала. Платила кондуктору за проезд, садилась к окну, зажмуривала глаза. Эти последние три остановки давались ей тяжелее всего. Она никогда не смотрела по сторонам, никогда не видела, что происходит вокруг. Лифт. Дверь. Диван. Во сне увидеть его пальцы.

Кондуктор сгребал с ее ладони мелочь, отрывал билетик и шел дальше. Он никогда не произносил ни единого лишнего слова. Он был насупленный и немного страшный. И вообще, у него был такой вид, что... в общем, за проезд в его троллейбусе платили все.

Пассажиры смотрели на его сдвинутые брови, и им не хотелось ехать зайцами, а хотелось купить билет. Люди не знали, что кондуктор не злой, он просто родился глухонемым.

Вам бы показалось, что этот кондуктор всегда собран и спокоен, но на самом деле было не так. Около полвторого он все-таки начинал немного нервничать. До того как она войдет в его троллейбус, оставалось совсем чуть-чуть времени, и он действительно становился слегка нервным.

На его памяти два раза случалось такое, что в положенное время ее не оказывалось на остановке. Битком набитый троллейбус ехал дальше, а он сходил с ума и отлично видел, что троллейбус пуст.

Приблизительно в десять минут третьего водитель подруливал к нужной остановке, и кондуктор замирал. Раз... два... три... четыре... пять... шесть... семь...  Yes! В задней части троллейбуса она ставила свои костыли на пол, и он облегченно выдыхал.

Она поразила его сразу. В ту минуту, когда он увидел ее впервые. Девушка в плейере.

Вокруг толкались и махали руками. Только двое во всем троллейбусе не слышали этого... Второй была она. У нее не было правой ноги, зато была гордо запрокинутая голова, она слушала плейер и всегда улыбалась. Прекраснее ее не было никого на свете.

Он много раз пытался взять мелочь с ее ладони немного медленнее, чем обычно. Это не удавалось ему ни разу. Он очень быстро отрывал ей билет и, расталкивая пассажиров, убегал в другой конец салона.

У нее в голове всегда играла музыка, а он и не знал, что такое музыка. Через две остановки, на третьей, она, стукаясь костылями о двери и неудобно переваливаясь, выходила.

Теперь нужно было дождаться следующего раза. Завтра в начале третьего часа пополудни ее гордо запрокинутая голова опять появится в дверях, и он подошвами прочувствует, как стукают о пол ее костыли.

Как-то он сел и подсчитал: за все то время, пока девушка ездит в его троллейбусе, она заплатила за проезд приблизительно $80. Еще два раза по столько и ей бы хватило на покупку нового протеза.

Он специально заказывал по почте каталог протезов. Там было написано, что самый дешевый протез правой ноги стоит $250. Вот руки обошлись бы дешевле. Не сгибающийся ручной протез с кистью в черной перчатке можно купить всего за $110.

Он читал каталог до глубокой ночи, а когда лег спать, она впервые приснилась ему в эротическом сне. Он почти ничего не помнил из этого сна. Осталось только ощущение того, что она кричала, а он не слышал, только чувствовал ее крик, проходящий сквозь тонкую ее кожу и толстую его...

Проснувшись, он увидел, что на улице опять темно. Он пил свой чай с бутербродами и долго смотрел в черные окна. Никогда в жизни он так и не заговорил с ней.

Ни разу в жизни она не решилась прикоснуться к его прекрасным пальцам.

€ € €

Она работала в петербургском метро. Продавала жетоны для прохода через турникет. А он работал кондуктором в троллейбусе. Он был глухонемым, а у нее не было правой ноги. И любви сильнее, чем их, не знал мир.

В конце XV века во Франции инквизиция сожгла человека, которого звали монсеньер Жиль де Ре.

Уже в двадцать лет этот отважный рубака и галантный кавалер был знаменит на всю Европу. Бок о бок с Жанной д' Арк он бил англичан, а когда Жанну арестовали, Жиль переодетым пробрался в крепость и пытался ее освободить...

Говорят, он сошел с ума, глядя на казнь Орлеанской девы. Когда спустя сорок лет королевские констебли спустились для осмотра в подвал его замка, то некоторых из них пришлось на руках выносить на свежий воздух.

Подвал по колено был завален детскими черепами. Их насчитали около пятисот, и неизвестно еще, сколько успели уничтожить заботливые слуги.

Много лет подряд монсеньер Жиль растлевал мальчиков. По совету итальянского алхимика Гваинарди он убивал их и потрошил тела жертв. Это должно было помочь ему обрести вечную жизнь.

Средство оказалось никудышным. Когда костер Жиля де Ре подпалили, то пламя радостно перекинулось на его роскошную, до самого пояса, бороду.

Много лет спустя сказочник Шарль Перро собрал легенды о монсеньере Жиле и написал сказку «Синяя Борода». Это была история человека, раз за разом убивавшего своих жен.

Синие Бороды жили и в наши дни. Начиная с этого номера наша газета предлагает вам цикл статей о наиболее жутких и кровавых преступниках последних десятилетий.

О чем, как не об этом, вам хотелось бы почитать во время поездки в метро? Мы предоставляем вам такую возможность.

Начнем же мы именно с них: с синих бород XX столетия.

ТРИ МЕРТВЫЕ СОБАКИ И ЖЕНСКИЙ ТРУП

В начале XX века серийные убийцы женщин неожиданно появились чуть не в каждой стране мира.

В Германии действовал Стефан Фазекас. В Штатах Аппо Квимби. В России знаменитый Николай Суворов. Но всех их заткнули за пояс англичанин Джозеф Смит и француз Анри Ландрю.

Джо Смит, «убийца в ванной», был одним из красивейших мужчин своего времени. Он чуть ли не первым в Европе пытался ввести моду на бодибилдинг. Одна беда: Джозеф был гомосексуалистом.

Это не мешало ему раз в несколько месяцев жениться и до нитки обирать жен. Сперва он принуждал женщин устраиваться прислугой в богатые дома и воровать для него драгоценности. После пары-тройки удачных акций он просто исчезал.

Одной из жен он заявил, что она заразила его сифилисом, и со скандалом выгнал бедолагу вон. Прогуливаясь с другой по музею, он на минутку отлучился в туалет и тоже исчез.

После того как восьмая по счету жена донесла на него в полицию, Смит решил, что экономнее будет исчезать не ему, а его женам.

Как правило, жиголо вступал в брак с богатенькими наследницами. Но в принципе для его планов могла сгодиться и совсем бедная медсестра. Он страховал жен, он просил их завещать ему все состояние... а потом предлагал принять ванну.

Что происходило дальше, долгое время не мог понять никто. Некоторые даже предполагали, что Смит гипнотизировал свои жертвы и женщины тонули сами. В любом случае, ни малейших следов насилия на телах утонувших Смитовых жен найти не удалось.

Лишь позже выяснилось, что знаток анатомии Смит разработал оригинальное ноу-хау. Зайдя из-за спины, он резким движением дергал лежащую женщину за ноги. От шока жертва тут же теряла сознание. А убийца переводил очередную сумму на свой счет.

Французский коллега Смита Анри Ландрю обходился более традиционным способом. Все триста его жен были зарублены, а тела расчленены и сожжены в печи. На суде он сказал, что лишить жизни столько народу — занятие утомительное... он здорово уставал.

Конвейер Ландрю не знал сбоев. Убийства были поставлены на поток. Расправляясь с очередной жертвой, он одновременно жил в браке со следующей, по объявлению знакомился с третьей, находился в амурной переписке с четвертой и выписывал из газеты адрес пятой.

Клиентками Ландрю были дамочки за тридцать пять. Страдающие от одиночества и недостатка мужской ласки. Самое интересное, что деньги нужны были ему на содержание законной супруги и троих детей. Причем женат французский Чикотило был на своей родной сестре.

Прокололся Ландрю до обидного просто. Он расправлялся с женами ровно через 48 часов после свадьбы, увозя их на специально арендованную дачу.

Его сгубила жадность. Одна из трехсот тещ случайно узнала, что, отправляясь в свадебное путешествие, он купил два билета туда и только один обратно. Забеспокоившись, старушка последовала за молодоженами.

После того, что увидела в их доме, она навсегда отбыла в психиатрическую лечебницу. Меланхолично попыхивая трубочкой, муж ее дочери совком забрасывал в топку смешанные в равных долях куски тел жены и трех ее любимых болонок.

НЕВЕСТА С ТОПОРОМ

Как бы ни был страшен убийца-мужчина, женщина, поставившая на поток истребление мужей, гораздо страшнее.

В истории XX века имеются и такие случаи.

Американка Белль Ганнес давно превратилась в легенду. Весь ковбойский Юг до сих пор распевает кантри-баллады о ее подвигах.

Она родилась в Европе, в семье знаменитого масона. В США эмигрировала в возрасте 16 лет. Первое время ей пришлось колесить из штата в штат в компании фокусника, который ежевечерне распиливал ее на сценах вонючих пивнушек.

Через какое-то время фокусник сделал Белль предложение, а вскоре после этого умер. Она вышла замуж вторично, теперь за фермера. Этот умер даже быстрее.

Двух совпадений хватило, чтобы Белль вошла во вкус. Больше она не желала ждать милостей от судьбы. Теперь ее мужчины умирали регулярно и без задержек.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы все подготовить. Был снят дом в Иллинойсе и разосланы объявления в самые модные журналы брачных объявлений.

В объявлениях Белль указывала, что молода, любвеобильна и хороша собой. Мужчины повалили валом. Правда, приехав, они бывали здорово удивлены, обнаружив, что их потенциальная возлюбленная — здоровенная сорокалетняя бабища, весом под центнер и обремененная тремя детьми.

Впрочем, обратного пути у них уже не было. Мужчины входили в дом и исчезали навсегда. Позже выяснилось, что Белль скотчем привязывала их к стулу и пытала до тех пор, пока они не подписывали все, что она требовала.

Белль презирала любовь мужчины и женщины. Не верила в это чувство. Парадокс, но именно на нем она и погорела.

Все свои преступления она совершала с помощью подручного: работника собственной фермы. Через несколько лет после начала преступной карьеры тот заявил, что жить без сообщницы не может и хотел бы... да-да! — на ней жениться. В противном случае он угрожал обратиться в полицию.

Белль поняла, что система может рухнуть и похоронить ее под обломками. Той же ночью соседи увидели над ее фермой зарево пожара. Когда огонь был потушен, копы нашли трупы троих детей и обгорелые останки самой Синей Бороды.

Они взялись за подручного, и тот, не ломаясь, указал место, где Белль закапывала трупы воздыхателей. Из ям извлекли около сорока тел. Газеты писали об этом деле не один год.

Как вы понимаете, Белль обманула всех и на этот раз. Спустя пятнадцать лет, уже после Второй мировой, полицейские арестовали ее на другом конце страны. Живую и невредимую.

Следователям она объяснила, что ей пришлось убить детей, так как они слишком много знали. А в качестве собственных останков она подбросила в дом труп, за несколько баксов прикупленный в морге соседнего городка.

МЫЛЬНАЯ ОПЕРА С ОТРАВЛЕНИЯМИ

Однако самой знаменитой женщиной — Синей Бородой была даже не Белль, а Нэнни Досс, известная под кличкой Мышьячная Энни. Ее преступления затмили все ужасы и без того кровавых 1960-х годов.

Нэнни росла задумчивой, мечтательной девочкой. Сидючи вовремя уроков на самой дальней парте, она частенько рыдала над страницами розового романа. Ей хотелось романтики. Хотелось цветов и бури чувств. Хотелось, чтобы в ее скучный дом въехал принц на белом коне.

Въехал не принц. Когда в девятнадцать лет Нэнни, забеременев, выскочила замуж, в ее дом въехал тридцатипятилетний лысеющий клерк, и жизнь потеряла для нее всякий смысл.

Ради чего люди пускаются на преступление? Ради денег. Ради женщин. Ради желания отомстить. Мотив, по которому убийцей стала Нэнни, оригинален настолько, что долгое время в него не хотел верить никто    ни присяжные, ни газеты.

За несколько лет с помощью мышьяка Нэнни отправила на тот свет одиннадцать мужей. И все потому, что они не были похожи на героев сентиментальных сериалов.

Пока мужчины ухаживали за ней, все было о'кей. Шампанское, цветы, вечера под рояль у камина. Нэнни теряла голову и, хлопая пушистыми ресницами, говорила тихое: «Да, милый...»

А потом начинались будни, и рано или поздно, оторвавшись от плиты и раковины, Нэнни шла искать заветный пузырек с мышьяком.

Долгое время такая смертность среди ее супругов никого не смущала. Когда возникли подозрения и к Нэнни стали захаживать следователи, она запаниковала и труп последнего мужа решила скрыть.

Ах, дамы, дамы... Нэнни не придумала ничего лучше, чем кухонным ножом распилить тело супруга на куски и спустить в унитаз. Все, кроме головы, удалось затолкать в сливное отверстие, но в результате накрылась канализация во всем доме.

В тот момент, когда сантехник сунулся чинить Нэннин унитаз, ее карьера убийцы была закончена. Вину миссис Досс (она же миссис Сэмюэлс... она же миссис Мортон... в общей сложности 11 фамилий) обвинение доказало всего за два заседания. Вердикт жюри: семь пожизненных заключений без права апелляции.

Мышьячная Энни умерла в тюрьме от сердечного приступа. К тому времени ей уже стукнуло 64. До самой смерти она выписывала в тюрьму несколько дюжин журналов о романтической любви.

Когда тюремный охранник вошел в камеру, где остывало ее тело, по телевизору шла очередная серия какого-то сериала.

€ € €

Вот, пожалуй, и все. Мы надеемся, что ваша поездка в метро пролетела незаметно.

В следующем номере мы поговорим о другой разновидности серийных убийц: о кислотных убийцах и об их жертвах.

Я вышел из метро, выкинул газету, которую читал по дороге, дошел до редакции — и мне сказали, что Аркаша умер. Еще вчера.

Мы с ним сидели в одном кабинете. Семьями не дружили, но все равно... не чужой человек, вы же понимаете. Аркашин стол стоял у окна, и на столе стоял его компьютер, а мой стол был у самой двери.

Признаюсь, первое, о чем я подумал, это о как раз компьютере. Редактор обещал мне личное орудие труда уже почти год. Но мы оба знали, что денег на новую оргтехнику нет. А теперь Аркаша умер, и, наверное, его компьютер отдадут мне.

Я своим ключом отпер кабинет. Раньше ключи были у меня и у Аркаши. Теперь, наверное, остались только у меня.

Я разделся и выкурил сигарету. Вышел в коридор, прошел мимо редакции ежемесячника «ЖЕНСКИЕ ДЕЛА» и зашел к верстальщикам. Спросил о причинах Аркашиной смерти. Все оказалось даже хуже, чем я думал.

Вчера Аркаша по делам поехал с женой куда-то в задницу, на самую окраину города, аж за Ленинский проспект. Что уж там случилось — в точности не известно. Но официальная версия выглядела так.

Аркаше нужно было подняться на лифте. А непосредственно перед Аркашей лифтом воспользовался некий водитель, который вывинтил из своего драндулета здоровенную деталь и бензином, маслом, мазутом и прочей огнеопасной фигней залил весь пол.

Аркаша зашел в лифт, нажал кнопку нужного этажа, прикурил, бросил спичку на пол... до этажа доехали одни обугленные ботинки.

Произошло это вчера вечером. Около половины пятого. Дослушав рассказ верстальщиков, я помолчал и вернулся в кабинет. Всегда чувствую себя неловко в таких ситуациях... понятия не имею, что нужно говорить.

€ € €

Я договорился с главным редактором и перетащил компьютер на свой стол. На столе компьютер смотрелся просто отлично. Я включил его в сеть и стал разбираться, что к чему.

Аркаша был городским репортером. Одним из лучших. К происходящему в Петербурге он относился, как заботливый пасечник к своим ульям. Это был его личный город.

Компьютер был по уши забит старыми Аркашиными материалами. Здесь было все, чем мой сосед по кабинету занимался последние несколько лет. То, что находилось внутри серого железного гроба, было больше Аркашей, чем то, что послезавтра похоронят в гробу деревянном.

Если бы он был не Аркашей, а очередным Львом Толстым, то как облегчилась бы жизнь составителей собраний сочинений! Не нужно разыскивать редкие публикации или париться по поводу неразборчивого почерка. Скачал все, что есть на жестком диске, и можешь публиковать.

Причем каждая писулька снабжена датой написания, а при желании можно посмотреть и черновики.

Ну не красота ли?

Я попросил компьютер показать последний документ, с которым работал Аркаша.

Компьютер не стал отказывать новому хозяину в пустяковой просьбе.

Некоторое время я читал вот такой текст:

МАТЕРИАЛЫ ПО ПЕТРОГРАДСКОЙ СТОРОНЕ

1. Водоотводный люк возле дома 23 по набережной реки Карповки не имеет дна. Упавшие туда предметы исчезают навсегда. Просто падают и никогда не долетают до дна. Иногда из отверстия люка течет молоко.

(Проверить. По каким именно дням течет?)

2. Самый первый общественный туалет в городе был открыт на месте, где сейчас стоит станция метро «Горьковская». Посетителями этого туалета были Фонвизин, Лобачевский и Мейер хольд.

Фекалиями великих граждан здесь удобряли цветочные клумбы. Позже, в 1950-е годы, туалет стал местом свиданий ленинградских гомосексуалистов.

(Почему для строительства станции метро выбрали столь странное место?)

3. Южный (правый) минарет в петербургской Соборной мечети (Кронверкский пр., д. 1) увеличивается в размерах. В высоту он прибавляет 9 см ежегодно, а в толщину целых 14,7 см.

Поскольку северный (левый) минарет остается неизменным в размерах, то не позже 2012 года разница между размерами минаретов будет сильно бросаться в глаза. Что, интересно, тогда скажет руководство Соборной мечети?

4.Данные городского Управления здравоохранения. Сводка по роддому №4 (Каменноостровский пр., д. 26). Главврач —Леонид Николаев.

На протяжении последних 69 лет каждый год 1 декабря приблизительно в час пополудни рождается мальчик, которого родители называют Сергеем. При этом имя матери может быть любым, и каждый год является разным, но имя отца всегда одно и то же: Мирон.

Больше в этот день не бывает ни одних родов. После обеда персонал обычно отпускают домой.

(Выяснить: откуда в городе столько Миронов?)

5.При основании в устье Невы городаПетербурга было срыто несколько капищ чуди белоглазой. Петровские гвардейцы перетащили каменные плиты из древних храмов на новое место, и позже плиты были использованы при строительстве стен Петропавловской крепости.

В двух местах (у Нарышкина бастиона и второе место уточнить) на плитах стен до сих пор видны надписи древними рунами.

6. Как известно, на императорском гербе Петербурга до революции имелся латинский девиз, который переводится: «Любишь добро? Будь готов ко злу!»

Из этого выражения и родилась старинная петербургская примета: если прочитать названия всех улиц между памятником Добролюбову (любишь добро) и улицей профессора Козлова (ко злу) как акростих, то получится отчество следующего президента страны.

Странно было читать это, потому что материалы по Петроградской стороне так и остались недособранными, а Аркаша умер. Никто больше не станет открывать этот документ.

Более того. Сейчас я сотру его из компьютерной памяти — и все. Смерть Аркаши станет окончательной.

Компьютер уверял, что помимо «Материалов» последнее время Аркаша работал еще с несколькими документами. Читать их мне было лень. Поэтому я распечатал эти документы (почитаю попозже), а все остальное просто уничтожил. Пока, Аркадий.

€ € €

Потом рабочий день закончился.

Я вышел из редакции, и ничего хорошего не ждало меня снаружи. Город был сер, метро переполнено, ехать скучно, а читать газету мне было противно, потому что весь предыдущий день я и так посвятил газетам.

На станции «Сенная площадь» из вагона вышло много народу, прямо передо мной освободилось место, я сел, достал распечатанные Аркашины материалы и начал читать.

Сперва шло интервью. Неизвестно с кем и неизвестно о чем. Прежде чем доехать до дома, я успел прочесть его почти целиком.

Вот оно.

€ € €

— Все происходило здесь. Именно здесь.

— Что «все»?

— Это та самая комната, где был убит император Павел Первый.

— Как интересно! Ничего, что мы здесь пьем?

— Ничего. Вы знаете, как все это произошло?

— Не то чтобы знаю... Так... в общих чертах.

— Я готов рассказать вам эту историю. Хотите?

— Расскажите. Конечно. Буду рад.

— Это долгая история.

— А я не тороплюсь.

Дальше слов почти не разобрать. Слышно звяканье бутылок.

— Все началось почти три тысячи лет назад, в тот момент, когда библейский царь Соломон построил в Иерусалиме знаменитый храм.

— Чем же он знаменит?

— Не перебивайте, пожалуйста. Я все расскажу по порядку. До сих пор никто не знает, что находилось внутри этого храма. Людям было запрещено туда входить. Храм был отделан золотом и слоновой костью. Где-то в подземельях храма находилась и сокровищница Соломона. Я связно излагаю?

— Да.

— Храм простоял четыреста лет, а потом был разрушен вавилонянами. Иудеи восстановили святыню, но тут появились римляне, и храм был опять разрушен. Много веков свято место было пусто. Сегодня там, где стоял храм Соломона, построена мечеть «Скальный Купол». Вы следите за мыслью?

— Да.

— Простите за долгую предысторию. Скоро вы поймете, к чему я веду. Девятьсот лет назад начались Крестовые походы. Рыцари выбили магометан из Святой земли. В Иерусалиме было основано несколько рыцарских орденов. По -латински храм называется «темплюм», поэтому один из орденов получил название «орден тамплиеров», по-русски сказать — храмовников. За какие-то сто лет этот орден превратился в богатейшую организациею планеты. Короли и герцоги просили у тамплиеров взаймы и получали столько золота, сколько им было нужно. Откуда оно бралось, неизвестно. Но говорили, что, копая землю под фундамент своей резиденции, рыцари нашли то, что не мог найти никто до них.

— Дайте угадаю...

— Все правильно. Они нашли сокровищницу библейского Соломона. О том, что было дальше, вы, наверное, знаете?

— Слышал что-то. Тамплиеры разругались с французским королем, и их лавочку прикрыли, да?

— В принципе, все так и было. Одноглазый король Филипп Красивый и его одноногий сын Людовик Сварливый отдали приказ, и рыцари ордена были по всей Европе перебиты. Магистра тамплиеров французы сожгли на костре. Но золота они так и не нашли. Ходили слухи, что каждый год, в ночь казни сожженный магистр встает из могилы и задает вопрос: «Нашел ли король нашу сокровищницу?» А семь отрубленных голов хором отвечают ему: «Нет, владыка. Наше золото не найти никому».

— Подлейте, пожалуйста, мне немного в стакан... спасибо.

— Не стоит.

— Куда же делись бабки?

Версии много. По одной их них, тамплиеры успели передать сокровища рыцарям другого ордена - госпитальеров. Какое-то время госпитальеры квартировали тоже в Иерусалиме. Потом они переехали на остров Родос. Потом еще западнее - на Мальту. С тех пор этот орден часто называют Мальтийским.

— Понятно.

— Ходили слухи о том, что в подвалах Мальтийского замка хранится слиток золота размером с комнату. Что-то чудовищное. Десятки метров в объеме. По нынешним ценам — тысячи тысяч евро. Наполеон, запутавшись в долгах, снарядил на Мальту целую экспедицию. Но золота не нашел и он.

— Да?

— Да.

Что вы на меня так смотрите?

Наполеон прогнал рыцарей с Мальты. Вы знаете, куда переехал Мальтийский орден?

— Знаю. Сюда. В наш город. В Петербург.

— Точно!

Помехи на пленке. Слышно бряканье стаканов и бульканье.

— Куда вы?

— Сейчас приду.

— Уборная там... почти у гардероба.

— Я найду.

— На чем я остановился?

— На том...

— Ах да. Русский император Павел Первый пригласил Мальтийский орден в Россию. Император, которого убили в этой самой комнате.

Долгая пауза.

— В России не было императора страннее, чем Павел. Его отца до смерти забили ногами по приказу собственной жены. Его сын, бросив все, пешком ушел в Сибирь, к староверам. Его внука бомбой разорвало напополам, причем нижнюю половину тела потом так и не нашли.

— Прекратите! Я же ем!

— Словно над всей этой семьей тяготело проклятие. Павел и сам предчувствовал свою смерть. Когда вечером того самого дня он последний раз вышел к ужину, то, говорят, посмотрел вот в это зеркало, засмеялся и сказал, что зеркало-то кривое! В нем не отражается его шея! Все посмеялись, поели и пошли спать. А еще через час в замок вошли отряды заговорщиков.

— Хватит, хватит! Ваше здоровье!

— Планировалось, что заговорщики блокируют спальню императора и заставят его подписать отречение. Но все они были пьяны, запутались в коридорах и до этой комнаты дошли только несколько младших офицеров и братья Зубовы. Одноногий Платон и одноглазый Николай.

Пауза. Звуки шагов.

Они вошли через эту дверь. Павла на кровати уже не было. Они нашли его вот здесь, в углу. Павел не бежал через запасной выход, а попытался прорваться к камину. Почему?

— Вы меня спрашиваете?

Заговорщики вытащили его в центр комнаты. Да. Вот сюда. Павел по-прежнему рвался к камину. Они держали его за ночную рубашку и требовали отречения. Тут из коридора послышались шаги. Павел начал звать на помощь. Платон Зубов гаркнул: «Что ты орешь?» — и зажатой в руках золотой табакеркой ударил его в висок. Да так, что проломил ему череп.

— Выпьем за упокой души императора?

— Павел упал, и офицеры принялись избивать его ногами и тростями. Под конец они додушили его шарфом.

— К чему вы все это? Имеет ли это отношение к...

— Еще как имеет! Задумывались ли вы над тем, почему при Екатерине Россия влезла в громадные долги, при Павле треть этого долга была возвращена, а после него до самой революции императоры так больше не копейки и не выплатили?

— Если честно, то я никогда в жизни не думал над этим вопросом.

— В моем распоряжении есть архивная книга учета пошлин, взимавшихся на Петербургской таможне. Когда в страну повалили мальтийские кавалеры, то их имущество описывалось очень тщательно. Вплоть до какого-нибудь перстня. Даже у генерального магистра перетряхнули весь личный багаж. И только сорок две подводы, которые были ввезены слугами магистра, осматривать было запрещено. По личному указанию Павла.

— А что было на этих подводах? Никто не знает. И куда они делись тоже никто не знает. Вообще никто.

То есть вы считаете, что на подводах в Питер ввезли золото тамплиеров?

— Почему нет?

— Сорок две подводы золота?

— Ага.

— Это нереально. Вы представляете, о каких бабках идет речь?

— В том-то и дело.

Долгая пауза. Слышно бульканье и звон бутылок.

— Допустим. Да-да. Я выпил до дна, а вы?.. Допустим, все так и было. Я готов даже поверить, что такое количество кэша можно провезти через всю Европу. Но где его хранить? А? Это ведь не кошелек, чтобы его спрятать под пол и никто не узнает. Это же, наверное, несколько тонн металла!

— Логично мыслишь! Не перейти ли нам на ты?

Долгая пауза. Слышно бульканье и звон бутылок.

— Оглянись. Что ты видишь?

— Где?

— Здесь. Вокруг. Что видишь?

Ну, стены... вас... в смысле — тебя. Ты имеешь в виду, что я косой?

— Я имею в виду, что ты стоишь посреди Михайловского замка.

— И чего?

— А того! Налей. Ага.

Слышно бульканье и звон бутылок.

— Замок проектировали несколько лет. Сменили шестнадцать проектов. Причем каждый следующий был более дик, чем предыдущие. Ты ходил по этим коридорам, скажи: здесь можно жить?

— Ну, не очень, конечно, удобно...

— Здесь НЕВОЗМОЖНО жить! Дворец не приспособлен для жизни. Во-первых, он в любое время года абсолютно сырой. Императрица Мария Федоровна слегла от ревматизма через две недели после переезда. Наследники престола постоянно ангинили. Во-вторых — планировка. Это же ужас!..

— Короче! Каков же вывод?

— Павел и не планировал здесь жить. Замок строили просто как декорацию. Только как ширму, за которой можно спрятать золото тамплиеров.

— Оно до сих пор здесь лежит?

— Я надеюсь.

— (шепотом) Где-то здесь, да?

— Да.

— Дай прикурить.

— А здесь можно?

— Не знаю.

Сопение... Щелканье зажигалкой.

— Ну ладно. Убедил. Сокровища зарыли здесь. Но ведь их давно могли выкопать, логично?

— Логично. Но вряд ли.

— Почему?

Замок ведь только проектировали долго. А построили быстро. Архитектор, которому поручили работу, был спецом не по замкам, а по подземным коммуникациям. И за четыре дня до окончания строительства он умер. У архитектора разорвалось сердце. А строители (крепостные крестьяне) были в темпе переброшены в Сибирь.

— Понимаю.

— Когда Павла замочили, заговорщики пытались найти сокровища. Это видно по документам. Некоторых мальтийцев пытали. Одному залили в ухо три ведра кипятка. Но ничего не нашли. И из страны орден выгнали.

— Разве в ухо может влезть три ведра?

— При Николае Первом замок разобрали чуть не по кирпичикам. Отсюда в Зимний дворец вывезли весь антиквариат, выломали перекрытия, снесли крепостные валы. А сокровищ так и не нашли. И вот здесь начинается самое интересное. Да?

— Понимаешь, я ведь не просто так тебе все это рассказываю. То, что произошло в этой комнате двести лет назад, — это только начало. А вот дальше...

— Что?

— Дальше начинается такое дерьмо собачье, что ты...

— (визгливый женский голос) Что это вы тут делаете, а? Нет, что это вы здесь делаете?

— Погодите, мамаша!

— Милиция!

На этом фонограмма прерывается.

€ € €

От метро я позвонил жене, и она предложила вместе сходить в универсам.

Если бы третья мировая все-таки началась и ядерные цунами смели человечество с лика земного, то для возрождения цивилизации было бы достаточно всего одного универсама. Из него, как из оплодотворенной яйцеклетки, вырос бы новый универсум.

Есть ли рядом с вашим домом универсам? Любите ли вы универсамы так, как любят их обитатели моего микрорайона? Разбираетесь ли вы в них так, как умею я и умеет моя жена? Например, замечали ли вы, что во всех универсамах мира молочный и булочный отделы расположены как можно дальше друг от друга?

Дело в том, что обычный человек ходит в магазин в основном за хлебом и молоком. Если бы отделы располагались рядом то, в темпе отоварившись, клиент бы просто свалил. А так он побродит... посмотрит по сторонам... купит множество вещей... которые можно выкинуть сразу же после того как они оплачены в кассе.

Универсамы — это те самые киты, на которых все еще стоит наш мир. Стражи порядка. Заведения, неусыпно следящие за тем, чтобы все и всегда происходило правильно. Чтобы ты всю жизнь работал, зарабатывал деньги, потом выкидывал бы их на то, что тебе абсолютно не нужно, и начинал работать заново.

Ни я, ни жена не собирались валить из универсама, купив хлеб и молоко. Нас не нужно было уговаривать потратить лишние деньги, потому что за этим мы сюда и приходили.

Раньше люди посещали кино и музеи. Теперь в блочных новостройках не строят кино и музеев, так что, приходя с работы и переодевшись в красивое, все мы ходим в универсам. Туда, где тепло и светло. Светло ровно настолько, чтобы твоя обновка была видна всем. Единственные теплые и светлые места темных и сырых новостроек.

Жена рассказала, как двигаются ее дела с оформлением паспорта, и спросила, что нового у меня на работе. Я рассказал ей про Аркашу и про то, что мне отдали компьютер. Жена спросила, как компьютер — работает?

— Да. Работает. Но как-то странно.

— Странно?

— Не знаю. Может, вирус? Сам создает какие-то странные файлы. И еще у него что-то с часами.

— В каком смысле?

— Теперь они всегда показывают полпятого. Полпятого вечера. Надо поговорить со специалистами. Пусть чинят.

— Только часы? А остальное?

— Остальное — о'кей. Клавиатура клавиатурит и коврик для подмышки в полном порядке. Не в порядке только часы.

Дойдя почти до алкогольного отдела, я издалека заметил своего соседа. Его звали Саня. Вместе с парочкой таких же, как он, Саня сгребал с витрины бутылки с дорогими этикетками.

— Господи! Кто пьянствовал с Саниной мордой и помял ее?

Сосед Саня был достопримечательностью моей парадной. Он был самым знаменитым пьяницей во всей парадной... да, пожалуй, и во всем моем многоквартирном доме, количество жителей которого лишь чуть-чуть уступало количеству жителей городков типа Клайпеды.

Вечеринки, которые каждый вечер устраивались в Саниной квартире, веселили соседей в те вечера, когда по телевизору не было ничего интересного. Дверь в Санину квартиру была сломана и никогда не закрывалась. Поэтому, когда по телевизору интересное было, вечеринки веселили соседей все равно.

Как-то зимой я встретил Саню возле парадной. В майке и босиком. Сосед под нос I мурлыкал песенку и, ступая ступнями по снегу, шел домой. Он был проспиртован настолько, что я на всякий случай потушил сигарету. Саня был образцово-показательным русским пьяницей. Водка делала его лишь здоровее.

Он давно пропил все, что у него было Потом он пропил то, чего у него никогда не было. И все равно встретить его трезвым мне не удавалось ни разу. Думаю, что никому и никогда не удавалось.

Тем удивительнее была открывшаяся картина. Подходить ближе к алкогольному отделу я не хотел. Но и с занимаемой позиции мне было видно, что сосед нагружает свою корзинку дорогими финскими водками в литровых бутылках.

На Сане был надет дорогой и почти новый пиджак. Правда, из-под пиджака виднелся чудовищный свитер, а ниже пиджака начинались вечные Санины джинсы. Его единственные друзья. Много раз зашитые, но ни разу не выстиранные штаны, в которых была прожита вся его жизнь после окончания средней школы.

А еще из ворота пиджака торчало Санино лицо. То, что осталось от Саниного лица. Бесформенное нагромождение мокрой плоти. В одном месте лица можно было угадать глаз. Глаз светился от удовольствия. Еше в одном месте различались губы, из-под которых торчали обломки передних зубов.

Все это было странно. Саня был не просто здоровенным парнем. Саня был могуч, как трактор «Беларусь». Мне трудно было представить того отважного, кто довел Санину физиономию до такого состояния.

Оказалось, жена была в курсе. Саня отнюдь не подрался. Мой сосед-пьяница впервые в жизни устроился на работу, и эта работа позволяла ему теперь пить не жидкость «Льдинка», а дорогие и вкусные напитки.

Недавно на проспекте, за пару улиц от моего дома открылось новое казино. Руководство решило развлекать гемблеров кулачным боем. Там-то теперь и работал Саня.

— Иди ты?! Саня работает в казино?!

— Ага! Представляешь?

— Блин! Наш сосед — профессиональный боксер... охренеть!

— Скорее он там боксерская груша.

— Как думаешь, хорошо ли ему платят?

— Не знаю. Наверное. Купил же он себе пиджак.

— Пиджак ему, скорее всего, выдали. Теперь его и Саней неудобно звать.

Давай называть его Александр Мослович?

— Как?

— Мослович. Ты не знал? Папу нашего соседа звали Мосёл. Или Мосл? Правда смешно?

Мы дошли до отдела, где продавалось мороженое, постояли возле витрины, не стали ничего покупать и побрели к кассе.

Очередь двигалась медленно. И правильно: кто и куда здесь стал бы торопиться? Покупатели вступали с кассиршами в игривые диалоги:

— Молодой человек, мелочь не посмотрите?

— Ну давай, показывай.

Жена пальцами трогала шоколадки, специально горками наваленные возле касс, чтобы дети закатывали истерики своим родителям. Ей было интересно их трогать, а мне стоять быстро надоело.

Я прогулялся еще раз до винного отдела, поразглядывал этикетку молдавского вина «Монастырское-Деревенское» в полуторалитровой бутылке, потом взял пакет сушек, похожих на одноразовые эспандеры, и дошел до стоечки с товарами для автомобилистов.

Купить ароматизатор воздуха? Или метелку, чтобы по утрам сгребать с машины опавшие листья и снег зимой? Или сначала все-таки купить саму машину?

Потратить на что-нибудь денег хотелось страшно. В универсамах все устроено таким образом, чтобы тебе постоянно хотелось на что-нибудь потратить своих денег.

Еще здесь продавался «Атлас автолюбителя с указателем всех улиц города Санкт-Петербурга». Я взял брошюрку и полистал. Долистав до карты № 16 («Петроградская сторона»), я вспомнил примету из утреннего аркашиного списка: «Если прочитать названия всех улиц между памятником Добролюбову и улицей профессора Козлова как акростих, то получится отчество следующего президента страны».

Я перевернул атлас и поискал памятник Добролюбову. Вот он. А профессор Козлов?

Между двумя точками имелись следующие улицы. Сперва шел Малый проспект. Потом Офицерский переулок. Потом Съезжинская. Потом улица Лизы Чайкиной. Потом коротенький Объездной проезд, который упирается во Введенскую улицу.

На этом карта заканчивалась. Дальше следовало смотреть карту № 26 («Выборгская сторона»). Правда, совсем на краю листа еще можно было разглядеть несколько крошечных проулков. Самыми большими из них были Интендантская и Чудова улицы.

Если прочесть как акростих, то выходило: М-О-С-Л-О-В-И-Ч.

Ангелы-хранители! Молитесь о нас грешниках!

— А еще, пала, ты обещал мне рассказать, что такое черные дыры.

— Хорошо. Раз обещал, то расскажу.

Они вышли из станции метро «Площадь Ленина». Данила сунул свою ладошку в руку отцу, и тот перевел сына через дорогу.

Отец любил такие моменты. По выходным они вдвоем уезжали из дому, и сын принадлежал ему одному. Он совсем не ревновал Данилу к жене, они отлично ладили... и все-таки вдвоем им было просто отлично.

Иногда он ходил с сыном в кино. Иногда в музеи. По утрам в музеях совсем мало народу. Они вдвоем бродили между стендов, болтали и, когда поблизости не было бабушек-смотрительниц, играли в пятнашки.

Сегодня они поехали на Кондратьевский рынок покупать рыбок для аквариума. На самом деле он ждал, что Данила спросит его про черные дыры, и немного боялся, что тот не спросит.

По дороге сын о чем-нибудь спрашивал отца, а он говорил, что расскажет попозже, и готовился к ответу. Специально пролистывал несколько книжек, и, когда сын напоминал об обещании, он был уже полностью готов. Он был лучшим в мире отцом. Отцом, который знает ответы на все на свете вопросы.

Бывало и так, что Данила забывал переспросить. Прочитанные книжки пропадали даром. Настаивать на рассказе отец считал ниже своего достоинства. Но сегодня Данила не забыл. Ему ведь тоже нравились эти моменты, когда они были только вдвоем и никто не мог им помешать.

 — Ну, пап... давай! Про черные дыры!

— Хорошо. Сейчас.

Они сели в маршрутку, заплатили за проезд, и он начал говорить. Маршрутка была тесная и от этого очень уютная. Внутри пахло бензином. Отличная маршрутка для того, чтобы ехать с семилетним сыном за аквариумными рыбками.

— И когда такие гигантские звезды становятся старыми, они не взрываются, а, наоборот, обрушиваются внутрь самих себя. Сжимаются до тех пор, пока не сожмутся в точку.

А разве звезды могут сжаться в точку? Большие-большие звезды в маленькую-маленькую точку?

На самом деле нет. На самом деле звезды только стремятся сжаться в точку. Но им это не удается.

— А что же происходит?

— В точности никто не знает.

— Куда же тогда все девается? Понимаешь, сын, то, что исчезло, обязательно где-то появится. По-другому не бывает. Вовсе бесследно исчезнуть не может ничто на свете. На самой окраине Вселенной астрономы открыли такие штуки, называются «квазары».

— И что это такое?

— Это гигантские дырки, из которых наружу выбрасывается целая куча всего. Материя, излучение... много-много всего-всего разного.

— Я знаю! Я догадался! Это черные дыры наоборот!

— Пять баллов! Я всегда знал, что мой сын — самый умный парень на свете! Эти квазары астрономы называют белыми дырами.

До рынка маршрутка добиралась промышленными закоулками. Гигантские необитаемые здания. Кучи битого кирпича. Потом она вынырнула обратно на Кондратьевский проспект, постояла на светофоре возле казино «CONTIE», и отец сказал водителю: «Здесь, пожалуйста».

Уже когда они подходили к рынку, Данила спросил:

— А эти белые дыры бывают только в космосе?

— В каком смысле?

— Ну, не может получиться так, что эта дыра возникнет прямо вот здесь... прямо перед нами... и оттуда вывалится... ЧТОТО СТРАШНОЕ?

Он хотел ответить своему сыну, даже открыл рот, чтобы объяснить ему поподробнее, но тут Данила увидел первых продавцов животных, радостно взвизгнул, и отец не стал ему ничего говорить.

€ € €

Рыбки и аквариумы продавались в крытом ангаре в правом дальнем углу рынка. Чтобы попасть туда нужно было пройти мимо коробок с котятами, коробок со щенками, клеток с попугаями, клеток с кроликами и прилавков с садо-мазо принадлежностями, которые продавцы пытались выдать за собачьи поводки и ошейники.

Данила показывал ему пальцем на рыбок и спрашивал: «Пап! Пап! Кто это?»

Все, что шевелило хвостами в аквариумах, было давно знакомо ему, лучшему отцу на свете. Он называл породы рыбок, и Данила теснее сжимал ему руку своей ладошкой.

—Ой, а это кто?

Отец наклонился к самому стеклу. То, что судорожно махало ластами внутри аквариума, было абсолютно ему незнакомо.

Он ответил честно:

— Знаешь, сын, я не в курсе. Первый раз вижу такое животное.

Он поднял глаза и посмотрел на продавца. Он даже улыбнулся ему, надеясь, что тот поддержит, улыбнется в ответ, придет на помощь, назовет эту неизвестную тварь по имени.

Продавец не улыбнулся и не назвал. Он наоборот отвел взгляд, сунул руки в карманы куртки, сделал вид, что ничего не слышит.

— Это ваши?

У продавца были несчастные глаза. Словно он надеялся, что его странных животных никто не заметит, но вот — надежда не оправдалась.

— Мои. Будете брать?

— А кто это? Э-э... Тритон?

— Нет.

Они помолчали. Отец молчал, наклонившись к аквариуму и все еще улыбаясь.

А продавец молчал по-хамски. Так, словно домолчав собирался треснуть доставучему клиенту по физиономии.

Какой-то редкий вид, да? Сами выращиваете?

— Редкий. Очень. Брать будете? Улыбка сползла с папашиного лица. Он взял ребенка за руку и увел прочь. Продавец вжал шею в воротник куртки, потер озябшие руки и потянулся за сигаретами.

€ € €

День продавца рыбок на рынке короток. По выходным в семь утра он выставлял свои аквариумы, к восьми появлялись первые покупатели, а после полудня можно было собираться домой. По будним дням он не работал, сидел дома.

Если бы он торговал скаляриями или сомиками, он бы, конечно, приезжал на рынок и в будни, ловил бы редкие копейки. Но ему хватало и тех денег, которые он получал за три часа торговли в субботу и четыре — в воскресение.

Такого товара, как у него, больше не было ни у кого. Поэтому он всегда получал свои деньги. Когда стало ясно, что покупателей сегодня больше не будет, продавец начал сворачиваться.

Туалет на рынке был бесплатный и очень грязный. Он сачком выловил в полиэтиленовый пакет пищащих суетливых тварей, ушел в туалет, а когда вернулся, пакета у него в руках уже не было.

Знакомые, торговавшие кормом для рыбок, предложили выпить водки. По чуть-чуть. Просто чтобы согреться.

Продавец выпил и понял, что опять не чувствует вкуса. После этого он поехал домой. В квартиру, которую ненавидел.

€ € €

Иногда, когда его не было дома, они выбирались наружу и ползали по квартире. Приходя, он видел невысохшие мокрые следы на паркете. Один раз на кухне лежала здоровенная куча экскрементов. Правда, не очень вонючих.

Сегодня все вроде бы обошлось. Он закрыл за собой дверь и, не зажитая света, сполз на корточки. Он понимал, что у него просто нет сил пройти дальше и посмотреть: что там?

Он очень боялся. Хотя, в принципе, уже привык. Привык к ним, привык бояться. Привык к тому, что они без конца орут...

Последнее время они стали орать как-то немного иначе. Возможно, начался сезон спаривания. Значит, скоро будут и детеныши. Это хорошо. Маленькие животные всегда продаются проще, чем взрослые. Все началось три месяца назад. Прежде он занимался тем, что продавал золотых рыбок. У себя дома он оборудовал бесперебойно работающую фабрику по производству золотых рыбок. В одних аквариумах жили мальки, в других — взрослые, в третьих — те рыбы, что должны были спариться, в четвертых — опять мальки.

Они ведь только называются золотыми эти рыбки, а на самом деле расцветка может быть любой. Черной, красной, серой синей... Каждый охотник желает знать, что выйдет, если скрестить синюю рыбку с ярко-фиолетовой, а в аквариум к их потомству подсадить несколько белых.

Все началось три месяца назад, когда он напился, проснулся с утра, заглянул в аквариум со взрослыми особями и увидел, что все они мертвы, сожраны, усеяли остатками дно. Вместо рыб внутри сидела похожая на жабу пучеглазая тварь.

Сперва он удивился. Надо ж было так напиться, чтобы купить эту склизкую скотину и теперь даже не помнить об этом.

Съеденных рыб было жалко, но не очень сильно. Редких экземпляров в том аквариуме не было. Редкие сидели в соседних емкостях. Тогда он еще не знал, что на следующее утро твари доберутся и до соседних емкостей.

€ € €

Все эти кишащие панцири, чешуйчатые бока, перепончатые лапы, скоблящие стекло когти, хвосты, похожие на приросших к заднице червяков... все это без конца шевелилось, копошилось, размножалось, желало вырваться наружу.

Вчера над самым большим аквариумом, в котором раньше он держал мальков, появилась здоровенная, вся в шипах и наростах голова. Животное посмотрело на него мутным, затянутым сопливой пленкой глазом, выгнуло шею и раскатисто рыгнуло.

Он стоял неподвижно. Он просто смотрел. Животное оскалилось. Покачало головой, выплюнуло на пол квартиры прокушенный насквозь черепаший панцирь и нырнуло обратно.

К счастью, такое случалось нечасто.

Прежде он каждую неделю менял в своих аквариумах воду. Не целиком, а как положено: приблизительно на четверть. Особой грушей собирал со дна муть, недоеденный корм, рыбкины какашки. Потом чистил фильтры. Потом губочкой протирал стекло.

Уборка отнимала несколько часов, и после уборки вода все равно казалась немного мутной. Поэтому нужно было выключить во всех аквариумах свет и лечь спать. А когда ты встанешь с утра и включишь лампы, все уже будет о'кей. Вода окажется столь чистой, столь прозрачной, что ты решишь, будто ее нет вообще.

Последнюю уборку он затевал почти два месяца назад. Тогда дело кончилось тем, что новые жильцы аквариумов чуть не пооткусывали ему пальцы.

Теперь все тридцать два его аквариума были грязны, неприбраниы и заросли зеленью. Сквозь поцарапанное стекло было невозможно что либо рассмотреть.

А самое главное: ОН НЕ ЖЕЛАЛ ВИДЕТЬ, что происходит там, внутри. Пока выдерживают стекла, пока хватает воды - пусть все остается как сейчас.

Система жила собственной жизнью. Их не нужно было даже кормить. Те, кто жил теперь внутри, сами находили себе корм.

Он давно перестал пытаться понять, что же случилось. Он ограничивался тем, что иногда продавал на рынке пищащих, извивающихся тварей, которые сами выползали наружу. Хватал их, заталкивал в полиэтиленовый пакет и относил продавать.

Иногда животные оказывались большими. Слишком большими, чтобы их можно было довезти до рынка. Позавчера одна такая тварь, размером с собаку, пыталась выбраться через окно на улицу. Он убил ее, разрубил на куски и убрал мясо в холодильник.

Такие большие появлялись нечасто. Некоторых удавалось запихнуть обратно. Чем дальше, тем это становилось сложнее. То, что жило внутри, расширялось. Ему было тесно. Оно хотело вырваться.

Он подошел к окну и закурил. За его спиной пищало и грузно возилось что-то, что сводило его с ума.

€ € €

ГАЗЕТА «ТРУД» ОТ 13 МАЯ, 6-Я ПОЛОСА, РУБРИКА «НОВОСТИ НАУКИ»

Академик РАН опровергает последние заявления французских зоологов

На состоявшейся вчера в главном зале петербургского Дома ученых пресс-конференции академик Российской Академии наук Вячеслав Андреевич Зайцев категорически опроверг последние заявления французских зоологов.

— Возможно, падение гигантского метеорита и сыграло какую-то роль в событиях, разыгравшихся на планете 60 миллионов лет назад. Однако вряд ли эта роль была существенной. И что бы там ни говорили французы, именно российским исследователям принадлежит главная роль в разгадке тайны, которая столь долго волновала человечество.

На вопрос нашего корреспондента, способны ли заявления французских ученых поставить под сомнение выводы сегодняшней науки о доисторическом прошлом планеты, академик Зайцев ответил категорическим «нет!».

Можно считать, что на этом скандал, разгоревшийся в мире науки, окончен. Сенсации, на которую рассчитывали французы, не получилось. Ни переписывать школьные учебники, ни заново осмысливать прошлое нашей планеты не придется.

Как и прежде, ученые уверены, что вопрос, почему исчезли динозавры, решен окончательно и навсегда. Динозавры вовсе не вымерли. Они просто все вместе переместились в петербургскую квартиру продавца аквариумных рыбок Егора Кретинина.

А теперь, достопочтенные господа и прекрасные дамы, мы поведаем вам удивительную и приятную для чтения историю, о самом странном журналистском задании в богатой практике Тараса, сына Сидорова, спецкора петербургской газеты «Смена».

€ € €

На семи холмах лежала чеченская деревня, в которой на зиму разместились воины Четырнадцатого особого батальона. Зимой в Чечне не воюют, и спецкор газеты «Смена» Тарас, сын Сидоров, понятия не имел, зачем редакция послала его в эту командировку.

А надо сказать, достопочтенные господа, что любимым развлечением военных журналистов всегда было пить спирт, и Тарас тоже его любил.

Один раз он сидел с прапорщиками Четырнадцатого особого батальона и разливал спирт по стаканам. В этот-то миг и разглядел он прилипший к краю одного стакана золотой волос.

Тарас спросил:

— Антисанитария?

Прапорщики ответили, что как посмотреть. Для него, может, и антисанитария, а вот солдаты срочной службы сберегли бы этот волос и потом всем взводом со вздохами онанировали бы глядя на него, ибо не каждый день им случается увидеть что-то слетевшее с головы знаменитой чеченской красотки Эльзы.

Тарас сказал:

Воистину, хотелось бы мне увидеться с такой девушкой, ибо странно, что в этой заднице могут жить женщины, чьи волосы цветом похожи на пиво, к которому я привык в своем родном городе.

Если ты дурак, то найдешь это свидание, а если ты, Тарас, сын Сидоров, умный парень, то допьешь спирт и ляжешь спать, а никакого свидания искать не станешь.

Удивительно было слышать такое Тарасу, и он спросил:

— Ссыте?

Рубаки обиделись и ответили Тарасу так: Да будет тебе известно, дружочек, что мы не ссым не только в переносном, но даже и в прямом смысле слова, ибо в отсутствие противоположного пола каждый из нас завязал себе детородный орган узлом, чтобы не отвлекаться на постороннее. Вот так-то!

— В чем же тогда причина и кто такая эта Эльза, раз, даже упившись теплого спирта, отважные воины Четырнадцатого особого батальона не рискуют за ней ухаживать?

— Кто-кто... чеченка в пальто, а если говорить точнее, то герлфренд нашего полковника Маркова, который режет уши всем, кто клеится к его подружке. Бой не страшит нас — но как пойдешь против собственного командира?

— А-а-а,— только и сказал Тарас, сын Сидоров, но с той поры стал он искать встречи с прекрасной Эльзой.

€ € €

Один раз, когда на горах по-прежнему лежал снег, солдаты - срочники сдирали шкуру с конфискованного у чеченцев барана, чтобы нажарить себе шашлыков, а Эльза на них смотрела. Прилетел тут ворон и стал пить пролитую на снег кровь. И тогда красавица сказала:

 — В эротическом смысле полковник Марков давно меня не взволновывает, а прапорщики со своим казарменным юмором осточертели! Смогу я полюбить только такого человека, у которого будут эти три цвета: щеки как кровь, волосы как ворон, тело как снег! Понимаю, что нынче в моде загорелые блондины, но от них меня уже тошнит.

Солдаты - срочники оторвались от недорезанного барана и сказали:

— Счастье и удача тебе, герлфренд нашего командира, ибо близко от тебя такой человек. К части прикомандирован журналист, так вот он - красавчик каких поискать.

Девушка ответила:

— Не буду я здорова, пока не увижу его!

Быстрее исполнилось ее желание, чем могла представить себе Эльза. Буквально на следующий день Тарас, сын Сидоров, отправился погулять на окраину чеченской деревеньки. Он громко пел такую кантину:

— О девы! Будет

Тот лох полнейший, кто о вас забудет!

 Ведь спинки у вас длинные, как у зайчиков!

Эльза выскользнула из квартиры полковника и стала наблюдать за журналистом. Тарас, сын Сидоров, сказал:

— Красива телочка, что прогуливается возле нас.

Эльза ответила:

— Телочки хороши, коли есть на них быки.

— Рядом с тобой бык каких поискать: товарищ полковник, который поклялся сшить себе генеральскую шинель из бород пленных моджахедов и которого даже в подпитии боятся рубаки Четырнадцатого особого батальона.

— До сей поры равный тебе не пытался задрать мне юбку!

— Не бывать тому, ибо уха у меня только два.

— Ты отказываешься от меня?

— Воистину так!

— А вздрогнуть сиськами под оркестр?

— Без меня, уважаемая.

С этими словами журналист развернулся и ушел.

€ € €

Опечаленный пришел Тарас, сын Сидоров, в расположение части, но он был молод, гормоны булькали в его крови, а Эльза была юна и златокудра, так что вскоре журналист все равно начал бегать на свидания к ней в лесок за холмами и приходить оттуда с такой довольной рожей, что прапорщики и солдаты срочной службы только скрипели зубами.

Зима в горах длится долго. Пока леса не оденутся листвой и не скроют лесной народ от зорких вертолетчиков, моджахеды предпочитали отсиживаться в далеких ущельях. Так что единственным развлечением военных было посплетничать. Сплетничали же они, разумеется, о романе между Тарасом и Эльзой.

Пропитанные запахом теплого спирта слова ползли по склонам Большого Кавказского хребта и вползали в уши, которым давно надоело слушать лишь вой горного ветра. Доползли эти слова и до ушей полковника Маркова.

Покрытый шрамами рубака взревел:

— Как?! Этот сопляк, прикомандированный к моему батальону осмелился расстегнуть ширинку в присутствии Эльзы?! Его перепачканные в чернилах пальцы щипали за задницу мою герлфренд? Убью обоих!

Однако доказательств у полковника все-таки не было. А просто так убивать столичных журналистов ему было немного неловко. И поэтому для начала полковник Марков решил устроить подозреваемым шариатский суд.

Все военнообязанные Северо-Кавказского военного округа, потирая руки, ждали назначенного для суда дня. Давненько у них не было такого развлечения! Эльза же плакала и не знала, что делать, потому что, по шариатским понятиям, ей полагалось ответить за все. И вот что она придумала.

За день до того, как должен был состояться суд, она тайно передала, чтобы Тарас, сын Сидоров, явился к берегу ручья, протекавшего через их селение. Он выполнил ее просьбу и явился в назначенное место, изменив свою внешность: на голове его была папаха, а на плечах джигитская бурка.

Тарас встал на берегу ручья и притворился мирным чеченцем. Мол, стою, любуюсь бегом воды, в конфликт с федералами вступать не собираюсь. А Эльза сделала вид, будто несет своему полковнику теплый ужин.

Пытаясь перейти через ручей, Эльза оступилась, начала падать и крикнула Тарасу:

— Друг! Подойди поближе и помоги мне!

Тарас схватил ее за руки, но не удержался и грохнулся на землю, не выпуская ее из своих объятий. Увидев этот беспредел, военнослужащие бросились к нему, Но Тарас успел ускользнуть, свалить домой и в темпе переодеться.

Никто его так и не узнал.

€€€

На следующее утро все офицеры и прапорщики собрались на главной площади села, в котором на зиму расположился Четырнадцатый особый батальон.

На трибуне за покрытым красной тканью столом сидел сам полковник Марков. Вид у него был неприступный и грозный. Он был полон решимости покарать изменницу за ее поведение.

Покрутив усы, он произнес:

— Не приступить ли нам, достопочтенные сиры, к тому, ради чего мы все здесь собрались?

Офицеры в ответ покрутили собственные усы и отвечали так:

— Отчего ж не приступить? Самое время, пожалуй, взять да и приступить.

— Тогда приведите сюда Эльзу, которая раньше считалась моей герлфренд, а теперь является подсудимой! Эльза вышла вперед.

— Знаешь ли ты, изменщица, зачем мы тебя сюда позвали?

— Понятия не имею, о бойфренд мой!

— Не называй меня так, а называй меня «товарищ полковник», ибо твое поведение бросает тень на весь офицерский корпус нашего военного округа!

Заломив руки, Эльза упала перед полковником Марковым на землю и заголосила:

— Откуда это?! Кто оклеветал меня, товарищ полковник?! Назови его имя, и я выцарапаю гаду глазенки!

Грозный и насупленный рубака еще раз покрутил свои пышные усы. Теперь он делал это немного не так уверенно, как раньше. О коварство женщин! Все-таки трудно мужчине не поверить той, чью задницу он долго щипал собственными пальцами, и даже полковник Марков начал сомневаться в виновности Эльзы.

Подумав, он сказал:

— Хорошо, Эльза. Допустим, ты задирала юбку только в моей казарменной спальне, но где доказательства? Могу ли я тебе верить?

— Конечно можешь! И вообще... Вспомни, как позавчера... ночью... я тебе...

Полковник сглотнул, и его боевым товарищам показалось, что он немного покраснел. Воистину было странно видеть краснеющим этого закаленного в сражениях и многократно контуженного рубаку.

— Поступим же следующим образом. Принесите мне Устав внутренних войск, и пусть все видят, как, положив на него правую руку, ты поклянешься, что чиста предо мною!

Устав был принесен, и Эльза приготовилась произнести торжественную клятву. Но уже открыв рот, она замялась и убрала руку с книжицы в зеленой, цвета хаки, обложке.

Полковник вскричал:

— Ага! Не можешь поклясться! Так значит, все-таки ты виновна?

— Нет, о бойфренд  мой, срезавший бороды себе на шинель с многих сотен моджахедов! Не в этом дело.

— А в чем же, коварнейшая?

— Как я могу поклясться, что только ты в своих объятьях катал меня по горизонтальной поверхности, если полгарнизона видели, как вчера какой-то местный чилиец в папахе кувырнул меня на землю и кувырнулся вместе со мной? Будет ли искренней моя клятва?

Полковник нахмурился, но тут же перестал. Разумеется, ему докладывали об инциденте и о том, что безрукого раздолбая, не сумевшего удержать падающую девушку, так и не нашли. Поэтому он сказал:

— Это не страшно. Поклянись в том, что только я и тот остолоп сжимали тебя, лежащую, в объятиях, а больше никто!

— Клянусь!

— Точно?

— Как контрольный выстрел не в бровь, а в глаз!

Полковник улыбнулся, заключил обольстительницу в объятия, и инцидент был исчерпан. Все остались довольны.

Полковник вернул себе честь в глазах товарищей-офицеров, Эльза избежала ненужного геморроя, а Тарас, сын Сидоров, вскоре вернулся домой, в Петербург, и отписался для своей газеты «Смена» целой кучей чеченских репортажей.

€ € €

Осталось нам упомянуть, почтеннейшие, лишь вот о чем. Провожая журналиста на транспортный борт до дому, полковник долго тряс ему руку, а потом наклонился к самому уху Тараса и сказал:

— Если бы я узнал, что ты ее... это самое... то отрезал бы тебе яйца. Понял?

— Да, товарищ полковник.

— Лично бы... Повтори!

— Вы бы своими руками отрезали мне яйца!

— А Эльзу повесил бы на ее собственном золотистом волосе. Понял?

— Так точно!

Мораль же этой истории к прекрасным дамам не относится и в целом такова: кто его знает, как все в жизни обернется, а по­тому, достопочтенные господа, не стоит хра­нить все яйца в одной мошонке.

Жена сказала, что нам стоит съездить в офис турфирмы. В газете бесплатных объявлений она нашла контору, отправляющую людей в Финляндию практически даром. Даже дешевле! Контора готова приплатить тем, кто едет в Финляндию!..

Жена просила на машине отвезти ее куда-то на окраину города, в самый конец Ленинского проспекта, где благодетели поджидали тех, кто клюнет на их рекламу.

Офис турфирмы находился на пятом этаже стеклянного небоскребика. Небо он скреб всего лишь крышей девятого этажа. Лифт поднял нас к пластиковым дверям, на которых было написано: «Турфирма "Мюнхенские ворота". Мы делаем отдых приятным!» Ниже название фирмы было написано по-немецки: «Munchgausen».

Жена толкнула дверь, и мы прошли внутрь.

— Чем могу помочь?

Сразу за дверью сидела девушка. Синий пиджак. Бейдж «Администратор». Светлые волосы затянуты в пони-тейл.

— Вы турфирма? Блондинка кивнула.

— А почему «Мюнхенские»? Вы продаете путевки только в Германию? Нам в Германию не надо.

— Продаем куда угодно. Просто у нашей фирмы такое название.

Жена спросила, сколько стоит съездить в Хельсинки. Девушка пощелкала клавиатурой и назвала цифру: $192. Для двоих на три дня. В стоимость включены посещение аквапарка «Серена» и обзорная экскурсия.

Жена кивнула мне головой: действительно недорого.

— Желаете оплатить путевки сейчас?

— Нет. Наверное, нет. Чуть попозже. Мы хотели бы все обдумать.

— Пожалуйста.

— Если мы оплатим путевки попозже... Это возможно? Допустим, в конце недели?

— Разумеется. Вы хотите забронировать места? В смысле, оставить залог, чтобы их никто не купил?

— Каков размер залога?

— Пять долларов. Это за двоих. Если вы передумаете, не станете брать путевки, залог тут же возвращается. В принципе, это формальность.

Пять долларов? Я сказал, что заплачу. Жена улыбнулась. Даже если они обманут и не вернут мне ни цента, дело того стоило. Улыбка жены ценится дороже пяти долларов. Это редкое удовольствие стоит... ну, скажем, семь пятьдесят.

Потом я еще послушал девушку, полистал каталоги, набрал блестящих рекламных проспектиков и только после этого был отпущен восвояси. Мы вышли, дошли до лифта, я нажал кнопку «ВНИЗ». Лифт подъехал, мы зашли внутрь.

— Недорого, правда?

— Правда.

— Оставаясь в городе, мы за три дня тратим иногда даже больше, правда?

— Правда.

— Сколько она сказала? Ровно сто девяносто два?

— Ага.

— Ты ведь купишь мне эту путевку?

— Разумеется, дорогая! Все, что пожелаешь.

Мы дошли до машины, я сунул ключ в замок зажигания. Потом поглядел в зеркало заднего обзора, начал выруливать на дорогу и резко нажал на тормоз.

— Fuck!

— Что?

Я отдал ей двухдолларовую купюру.

— Какую купюру?

— Ту. В два доллара. Fuck!

Эту купюру я носил в бумажнике как сувенир. Купюры в два доллара были редкостью. Такие купюры стоили минимум десять долларов. Их почти не было в обращении.

Я потер подбородок.

— Посиди здесь.

— А ты?

— Схожу. Попрошу, чтобы вернула.

— Брось. Поехали. Она не отдаст.

— А если отдаст?

Я хлопнул дверью и добежал до дверей небоскребика.

Жена открутила стекло и крикнула мне

— Убери машину с дороги!

— Я быстро! Просто посиди в машине!

— Ну, хотя бы заглуши мотор! Заходя внутрь здания, я успел заметить

недовольное лицо жены. У лифта хлопнул ладонью по кнопке «ВВЕРХ». Засунул обе руки глубоко в карманы. Глупо, что я отдал ей именно эту купюру.

В лифт вместе со мной зашли несколько человек. Все по очереди нажали свои кнопки, лифт подумал, двери закрылись, мы медленно поползли вверх... и даже успели немного разогнаться, но потом резко остановились.

Лифт загудел с усилием, дернулся, снова встал. Через пару секунд внутри погас свет.

Все помолчали, а потом девушка, духи которой щекотали мне нос, сказала:

— Похоже, мы застряли.

€ € €

Несколько лет назад я, помню, отмечал Новый год в гостях. Спать удалось лечь лишь к исходу второго января, а всего через несколько часов меня разбудили и начали звать снова за стол. Я открыл глаза и твердо решил, что ни за какой стол не пойду, а умоюсь и поеду домой.

Опухший, плохо соображающий, я дошел до кухни, взял первый попавшийся стакан и влил жидкость в пересохшее горло. Я думал, это вода, а жидкость оказалась водкой. Так что за стол я все-таки сел и потом много часов подряд занимался не тем, чем хотел, а что хотели окружающие... и велела делать выпитая водка.

Так и тут. На сегодняшний день у меня были планы. Довольно обширные. Но теперь о них можно было забыть. От меня больше ничего не зависело.

Честно сказать, я никогда не застревал в лифте. Поэтому не знал, что в таких случаях положено делать. Я просто стоял и ждал.

Мне казалось, что лифт должен поехать сам. Техника вообще должна делать все сама.

Сперва все просто стояли и ждали. Потом стоять надоело. Минут через двадцать некоторые стали по стене сползать на корточки. Я тоже сполз. Поразглядывал едва видный при тусклой аварийной лампочке пол лифта. Он был грязный.

Рядом сидел долговязый парень. У Него было несчастное лицо. Он скосил на меня глаза и проговорил:

— Поколбашивает от клаустрофобии. Чуть-чуть, но неприятно.

— Сочувствую.

— Чувствую себя как лох.

— А лох не всегда плох.

— Я давно боялся, что все именно так и случится.

— Что вы застрянете в лифте?

— Не в этом дело. Просто мы слишком доверяем технике. И при этом никто не знает, можно ли ей доверять.

Я сидел молча. Парень продолжал быстро произносить слова:

— Вот, например, говорят, будто памперсы безвредны для здоровья. Мол, на потенции они не отражаются. Слышали об этом?

— О памперсах? Или о потенции?

— Но как это можно выяснить, если памперсы были изобретены только восемь лет назад? А? То есть младенцы, выросшие в памперсах, еще не пользовались своей потенцией, понимаете?

Я подумал, что парня действительно здорово накрыло клаустрофобией.

— Мы вообще не знаем, как техника отражается на человеке. Газеты утверждают, что домашний компьютер почти безвреден. Но что, если вред от компьютерных излучений начнет проявляться только со временем? Накопится и тогда проявится по полной, а? Ох, не хотел бы я, чтобы этот день наступил завтра! Что, если уже сегодня с утра все началось... по всему миру одновременно... и хакеры начали просыпаться от того, что у них отвалился член и изо лба растет третья рука, а?

В его голосе слышалась дрожащая истерика. Я немного отодвинулся. Я сделал вид, будто должен срочно отыскать в карманах очень важную вещь.

Сунув руку в карман, я нащупал там крошки и всякий мусор. А еще — телефон. О! — подумал я. Действительно! Можно ведь просто позвонить жене и сказать, чтобы она выключила машину.

Отогнать ее с дороги она не сможет. Жена так и не научилась сдвигать с места всю эту груду металла. Но пусть хотя бы выключит двигатель — я по телефону объясню ей, что нужно делать.

Телефон осветил лица соседей зеленым светом. Я набрал номер и услышал в трубке пиликанье: нет зоны покрытия. Сигналу было не пробиться сквозь металлические стенки лифта, сквозь металлические стенки шахты лифта, сквозь стеклянные стены небоскребика.

Стоявшая надо мной девушка улыбнулась:

— Не работает?

— Нет. А у вас?

— Тоже.

Мы помолчали.

— Вот я влипла! Опаздываю... и телефон не работает.

— А у меня включенная машина... стоит посреди дороги.

— Да?

Девушке не было дела до моих сложностей. Она кусала губы и рассматривала свой телефонный аппарат. Он у нее был маленький, дамский.

Я снова набрал номер жены. В телефоне слышались помехи, что-то шипело. Я не отключался, надеялся, что сейчас меня все-таки соединят.

Вместо этого в трубке неожиданно зафонило, и телефон хорошо поставленным голосом сказал:

Его называли «Титаник», и он просто пропал.

Пропал не до конца, но вдовам тех, кто был внутри, от этого не легче...

— Дозвонились?

— Нет. Похоже, это какая-то радиопередача.

Этот лифт был самым большим в истории человечества. Это был поистине гигантский лифт, и сами строители еще до сдачи его в эксплуатацию называли дело своих рук «Титаник».

Лифт-Титаник...

— Что там? Дозвонились?

— Говорю же: нет!

— Если дозвонились, скажите, пусть поторопятся.

— Я НЕ дозвонился!

Он просто исчез. Приемная комиссия загрузилась в лифт, и двери закрылись. Куда делись все эти люди и тысячи тонн металла, сегодня не знает никто.

Лифт-Титаник просто пропал...

Пропал инженер, спроектировавший лифт и первым изготовивший его чертежи. Пропал директор завода, на котором лифт был собран. Пропала девушка - переводчица вместе со своим шефом-голландцем, приехавшая прокатиться на чудесной машине...

Все они без следа пропали.

И лишь офицеры охраны здания, в котором был смонтирован гигантский лифт иногда... в сильном подпитии рассказывают собутыльникам о том, что лифт до сих пор продолжает свое вечное скитание между этажами... что иногда по ночам двери шахты открываются и охранники успевают заметить мелькнувший лифт-призрак…  начальник завода улыбается у девушки-переводчицы блестят стекла модных очков...

Это движение не прекратится никогда. Так считают офицеры охраны здания.

Не стоит спрашивать, почему все эти офицеры седы и так много пьют.

€€€

Когда он скрылся за дверью здания, я закрутила стекло в машине и откинулась в кресле. Затылком коснулась подголовника. Почувствовала, как он мелко вибрирует в такт работающему двигателю.

Сувенирную купюру в два доллара ему подарила я. У людей, которые долго живут вместе, всегда существуют проблемы с подарками. Вы ведь понимаете, о чем я?

То, что действительно ему нужно, давно подарено. Одеколонов и пенок для бритья скопилось столько, что некуда ставить.

А каждый год несет с собой не меньше четырех новых торжеств, на которые вручение подарков считается обязательным. И что в такой ситуации делать?

Мужчинам проще. Они могут отделаться охапками цветов. А я на восьмую годовщину свадьбы взяла и подарила ему оригинальную американскую денежку. Ведь двухдолларовых банкнот действительно почти не бывает в обращении.

В зеркальце я смотрела на вход в здание. Там было пусто. Он все не возвращался. Наверное, ругается с блондинкой-администраторшей. Сидеть было скучно. Я подумала, что... вернее, я не успела ничего подумать. Потому что машина вдруг дернулась и поехала вперед. Сама.

Машина медленно ползла под уклон. Я сидела на месте пассажира, справа от руля, и понятия не имела, как ее остановить.

Я протянула руку к рулю, к кнопкам на приборном щитке... потом поняла, что не знаю, что означают все эти кнопки, и отдернула руку... а спустя секунду протянула ее опять.

Машина гудела. Даже через закрытые окна я чувствовала, как пахнет бензином. До перекрестка оставалось всего несколько метров. Сбоку на светофоре горел зеленый, и по проезжей части проносились большие грузовики, а я ехала прямо на них.

Нажать тормоз. Или вывернуть руль въехать в столб. Он вернется из здания и свернет мне шею. Машина катилась неторопливо, как катятся к берегу волны остановить ее было невозможно, так же к невозможно приказать прибою: «Стоят I Смирно!»

Светофор в упор рассматривал мен красным от недосыпания зрачком. Я перегнулась, боком легла на сиденье водителя и попробовала нажать тормоз рукой.

Тормоз - это ведь крайняя правая педаль?.. Или крайняя левая? Высоко над головой гудели страшные сигналы. То, что я не видела пролетающих автомобилей, было хорошо.

Я отлично понимала, в чем дело. Машина пыталась сбежать. Там, внутри здания что-то происходило... автомобиль чувствовал это, трясся всем корпусом и пытался сбежать, а до меня ему дела не было.

Щекой я касалась сиденья. Мне не были видны педали, и я наугад в панике лупила по ним ладонями. Может быть, она остановится сама? Может быть, все еще будет нормально?

Потом левой дверцей машина коснулась бетонного столба. Коснулась, напряглась, вжалась в столб, продолжала двигаться, словно спинкой почесываясь о чужие ногти.

Скрежет был негромким... но слышала я его отлично. Все это происходило со мной, творилось на самом деле. Столб обдирал с водительской дверцы краску, сминал металл, корежил автомобиль, которым так дорожил мой муж... и который стоил куда дороже, чем сувенирная купюра в два американских доллара.

Вытянув пальцы, я попробовала все-таки вдавить педаль в пол. Указательный палец провалился в узкую прорезь. Я потянула руку назад, но с той стороны палец кто-то держал. Не отпускал. Не желал, чтобы я освободилась, подняла голову и рассмотрела, что теперь представляет собой левая дверца машины.

Ощущение было именно таким. Не то чтобы палец застрял. Его именно держали. Мягко, совсем небольно. Но так, что освободиться я не могла.

Машина продолжала двигаться вперед. Я лежала на сиденье и понятия не имела, куда именно она движется.

€ € €

— Слышишь?

— Что?

— Снаружи... Это спасатели!

— Да?

Все замолчали. Сперва я слышал только сопение. Потом... действительно... там, снаружи, кто-то царапался.

Потом звук пропал. В лифте было по-прежнему темно. Пассажиры сидели вдоль стен и потели. Лифт был полон потных мужчин и женщин. Очень-очень потных людей.

Парень-клаустрофоб встал и начал обоими кулаками барабанить в стену:

— Эй! Вы! Эй! эй! эй! эйэйэй! Все молчали и слушали. Звуки снаружи прекратились.

— Ушли? Они ушли?

— Может, это не спасатели?

— А кто?

— Не знаю. Может, послышалось? Парень достал из кармана сигареты

Один из мужчин дернулся к нему:

— Прекрати!

— Почему? Я хочу курить. Имею я право выкурить сигарету?

— Ты имеешь право задохнуться на хер, понял?!

— Хватит орать. Там опять кто-то... слышите?..

Звук сместился к самому верху кабины. Все задрали головы.

Парень все еще держал в пальцах зажигалку. Он поднял руку и несколько раз пощелкал.

В продольные вентиляционные дырочки под потолком был засунут палец. Мясистый мужской палец.

Парень прекратил щелкать, опустил руку и посмотрел на меня.

— Ты видел?

— Что?

— Там палец.

— Ну да. Палец. Видел.

— Чей это палец?

— Чего ты на меня так смотришь?

— ЧЕЙ ЭТО ПАЛЕЦ?!

— Не мой. Не ори.

Девица с духами и дамским телефончиком тихонечко, стараясь не шуметь, плакала. Парень еще раз задрал руку с зажигалкой и пощелкал. Там, в щели под потолком, действительно торчал палец. Мужской. С узкой полоской грязного ногтя.

Парень выплюнул неприкуренную сигарету прямо себе под ноги, подошел поближе, подпрыгнул, уцепился за край вентиляционной щели и подтянулся на руках.

Все молча смотрели на него.

Аккуратно... очень медленно парень подтягивал лицо ближе... еще ближе к пальцу.

— Что там?

— Погоди... сейчас...

Мужчина, не выносящий запаха сигарет, поднялся и тоже подошел поближе. Оба говорили шепотом. Парень подтянулся и заглянул в щель.

— Это... это самое... О нет!

Ему было неудобно висеть и говорить одновременно. Он задыхался. Круглыми от ужаса глазами он заглядывал в щель, а потом палец, просто висевший в щели, вдруг выпрямился, напрягся, дернулся и вонзился парню в глазницу.

С громким криком тот рухнул на пол.

€ € €

Он наконец показался в дверях здания Он улыбался, а в руках у него была сувенирная двухдолларовая купюра.

— Что так долго?

— Извини. Все, поехали. Он плюхнулся за руль, и мы поехали домой.

У диспетчера метрополитена были пальцы все в черной смазке, а ногти погрызенные.

Ровно в 7 часов 54 минуты диспетчер погрузил пальцы в глазницы и вырвал себе глаза. Он опустил глазные яблоки на пульт перед собой, и они скатились на пол. К ним, влажным, тут же прилипли пылинки и сор.

Диспетчер неподвижно сидел в кресле. Из пустых глазниц текла кровь. Казалось, он плачет черными, как повидло, слезами.

На мониторах происходило то, что не могло происходить.

А ведь еще с утра все было совсем неплохо.

€ € €

Черноголовый народ жил на Круге Станций всегда. Девушка Шкик могла гордиться своим происхождением.

Круг Станций был заселен множеством племен и народцев. Старые Женщины, Песьеглавцы, Люди-Одноногие-Как-Грибы, Люди-Вообще-Без-Ног, Люди-Со-Ртами-На-Груди, Люди-Способные-Петь-И-Танцевать. Черноголовый народ девушки Шкик был самым древним и могущественным из всех.

Старики рассказывали неправдоподобные истории о полях, пахнущих горько. О скрипучих арбах и топоте копыт, громком, как стук колес в туннелях Круга Станций.

Скорее всего, это были их, стариковские мутные сны. Черноголовый народ всегда жил под землей, потому что где еще ему было жить?

У девушки Шкик было красивое круглое лицо. В волосах она носила кусочек жеваного вара. Под юбкой на бедрах у нее висели Предметы. Когда девушка Шкик выйдет замуж и будет готова родить черноголового ребенка, мать своими руками снимет Предметы с ее бедер.

Пока что Шкик была девственницей. По вагонам она ходила с чужим ребенком. Он был тихий, не капризный. В основном он спал. Вечерами ребенка нужно было отдавать толстой женщине. Возможно, та была его матерью.

На левой лопатке у девушки Шкик была вытатуирована пузатая жаба. У всех женщин ее рода была такая наколка на лопатках, а мужчины носили татуировку с черепахой.

Древний род девушки Шкик происходил от самого барона Одноглазого Яшки. Как и положено в их роду, девушка Шкик с детства училась читать по руке и картам. Еще она любила слушать скрипучие речи стариков.

Часто старики рассказывали непонятное. Уверяли, что древние Строители задумывали Круг Станций как-то иначе. Изначально жить здесь не предполагалось, и где-то существует Выход.

Отец девушки Шкик иногда не выдерживал этих речей и начинал спорить со стариками. Он размахивал черными ладонями, плевался и говорил хриплые слова. Тогда девушка Шкик поднималась с корточек и уходила к матери.

Гораздо больше ей нравилось слушать истории о Прародителе черноголовых Вукуб-Какише — Попугае-Ара-Пестром-Словно-Женский-Платок.

Это Вукуб-Какиш привел ее народ на Крут Станций. Он любил принадлежащих ему мужчин, женщин и детей, он защищал их. Если Злыдни-В-Мундирах-С-Золотыми-Пуговицами пробовали обидеть народ Вукуб-Какиша, то скоро тела злыдней обнаруживались в темных метрополитеновских переходах. Сердце у них было выклевано острым попугаичьим клювом.

Он же, Пестрый, научил черноголовый народ Словам Заклинаний — священной русской речи.

Девушка Шкик никогда не задумывалась над тем, что означают звуки этих мудреных слов. Понимать их умели лишь мужчины и некоторые старухи, у которых не могло быть детей.

Она терпеливо дожидалась, пока вагон полностью остановится, и только потом делала шаг за Ограничительную-Линию-У-Края-Платформы.

Произносить Слова следовало с почтением. Девушка Шкик вошла в вагон и встала на колени. Ребенок, привязанный у нее к спине спал. Она прикрыла глаза и проговорила Формулу, начинающуюся с могучего заклинания «Гражданипасажырыизвинитештомыквамабращаимся...»

Поезд тронулся. Девушка Шкик поднялась с колен и пошла по проходу. Разумеется, Слова, данные черноголовому народу Попугаем, действовали. Светлолицые пассажиры покорно склоняли головы и лезли за кошельками.

Толстые женщины, ежась от ужаса перед Словами, прятали взгляд в книжки с яркими обложками. Светлолицые мужчины дрожащими руками подносили ко ртам бутылки с пивом.

Цвет их кожи напоминал кафель на станции «Сенная площадь». Еще у них были густые бороды.

У мужчин народа девушки Шкик бороды были не такие. Редкие толстые черные волосины с трудом лезли из подбородков, как горькая трава в землях, откуда некогда явился черноголовый народ. Кроме того, светлолицые странно пахли.

Бумажные купюры девушка Шкик складывала в карман юбки. Та была пестрая, как крылья Ара. Монетки она оставляла лежать в коробочке из-под маргарина «Voimix».

Она знала, что если двигаться вслед за ходом светил, то за один оборот Круга Станций денег набирается приблизительно с палец толщиной. Если ехать в противоположную сторону — чуть меньше.

Скорее всего, отец был прав, а деды что-то напутали. Метро — это круг... а Выход...  какой Выход?., где он?

Всегда, доколе идут поезда, пока гудят лампы под потолком, ее народ будет скитаться по Кругу Станций. Спешить не стоит. Все метро не обойдешь никогда, а Выход лишь привиделся старикам сквозь их стариковские слезы.

Матери всегда будут привязывать черноголовых детей к своим спинам. Покачиваясь в такт стуку колес, младенцы станут сосать серые пальцы. Потом дети вырастут и сами пойдут по вагонам.

Потом они состарятся. Когда они умрут, их в последний раз перепеленают платком и отнесут на самые дальние перегоны. Мужчины споют песню Пестрому Попугаю и опустят скрюченное тело в вентиляционную шахту, из которой нет возвращения.

Думать о том, правильно это или нет, бессмысленно. Потому что иначе просто не бывает.

Поезд ехал все медленнее. Что-то мешало ему ехать. Девушка Шкик дошла до конца вагона и остановилась напротив двери. Светлолицые нервничали, а она была спокойна.

По вагону полз запах их страха. Он был кислым. Двигатель поезда напрягался изо всех сил, но вагон больше не двигался. Светлолицые вскакивали с сидений, прижимали лица к окнам, расплющивали носы.

— Свяжитесь с машинистом! Развяжите то, что связано! Алло! Это машинист?

— Что это? Почему в туннеле вода?!

— Маргарита Федоровна, голубушка! Вы видите, что такое творится? Вы плавать-то умеете, Маргарита Федоровна?

— Алло! Машинист? Это действительно машинист? Что значит «пошла на хуй»?

— Ты слышишь меня, дитя мое?

— Я слышу тебя, Цветастый и Пестрый.

— Ты знаешь, что сегодня за день, девушка?

— Нет, Владыка. Я молода и не знаю счета.

— Сегодня день Хун-Ахпу-Вуч. День «Семь-Сумчатая-Крыса». Ты знаешь, что делают люди моего народа в этот день?

— Нет, Сердце Небес.

Девушка Шкик говорила, зажмурив глаза. Ребенок сопел ей в левое ухо. Теплый живот прижимался к татуировке на левой лопатке.

— Ты знаешь, что нужно делать, Шкик?

— Я знаю, Владыка Зеленой Чаши, Владыка Нефритовой Чаши.

— Ты готова?

— Я готова, Сердце Вод.

Она открыла глаза. Грязная вода просачивалась сквозь щели в дверях вагона. Пыльный мусор поднимался над полом. Скомканные бумажки поплыли.

Светлолицые с ногами забирались на сиденья. Динамики, прикрученные под потолком, фонили. Но даже этот звук перекрывался ревом бурных вод.

Воды прибывали, напирали на двери. Вскипали волны, вода прибывала. Мусор крутился в проходе. Так много стало вод в вагоне, что скрылись все сиденья, и на локоть поверх них стояли воды.

— Где твой нож, девушка?

— Он в прическе, Царь Черноголовых.

— В твоей прическе, юница? Достань его! Сделан ли он из камня, как должно?

— Из лучшего зеленого нефрита, Свирепый.

— Хорошо, девушка Шкик!

Она стояла по пояс в воде. Левой рукой она покрепче сжала тонкую ногу младенца, а правой начала не спеша развязывать узел на груди.

Младенец проснулся и заворочался. Девушка Шкик обеими руками держала его перед собой. Он перебирал лапками, словно большое коричневое насекомое.

Вокруг плескалась грязная вода. Светлолицые граждане пассажиры уже утонули, умерли. Их раздутые тела плавали спинами вверх. Волосы и полы плащей лежали на поверхности вод, а вокруг плыли скомканные банки из-под «Tuborg» и фантики.

Пусть. Это не важно.

Ее народ будет спасен Попугаем Вукуб-Какишем — пестрым, словно женский платок.

— Это ведь для моего народа, Прародитель? Ради всех черноголовых, Предок?

— Да!

— Чтобы народ продолжал скитание, которому не будет конца, Царь-Попугай?

— Да!

— Я должна это сделать, Старец?

— Ты должна это сделать, потому что так делали те, кто первыми пришли на Круг Станций!

Больше всего девушка Шкик любила часы, когда табор устраивался на ночлег.

Станции закрывались, и лампы дневного света начинали светить вполсилы. Воздух вкусно пах машинным маслом, жареным мясом и пылью.

Люди ее народа ложились прямо в переходе.

Бароны с черными и золотыми зубами чуть в стороне от остальных пьют горькую воду, у каждого из них в заднем кармане джинсов лежит шило.

У толстых женщин шелковые платья глубоко врезаются в складки на животах. Женщины ищут вшей у младенцев и, словно семечки, лузгают хитиновые спинки.

Все улыбаются.

Потом все ложились спать. На ночь, чтобы не замерзнуть, люди ее народа плотно прижимались друг к другу.

Она обхватила рукоятку древнего клинка. Нефритовый нож был выточен в виде сложившего крылья попугая ара. Для того, что ей предстояло сделать, годились ножи, сделанные лишь из чистейшего нефрита.

Ребенок улыбался девушке Шкик беззубым ртом.

Ее руки превратились в пестрые крылья. В тех краях, откуда, по словам стариков, черноголовые пришли на Крут Станций, птицы никогда не думают о том, зачем они машут крыльями.

Клинок вошел в коричневое тельце, как поезд входит в жаркое жерло тоннеля. От тоненького крика у девушки Шкик закладывало уши. Ее руки делали все сами — они умели это делать. Хрупкие ребрышки похрустывали, крошились.

У ребенка было маленькое и красное сердце. Оно было похоже на до смерти перепуганную вишню.

Девушка Шкик двумя пальцами сжала сердце младенца, выдернула из груди и положила на ладонь. Из тоненькой артерии вытекло немного крови.

Девушка Шкик закатила глаза, запрокинула голову. Древние гортанные слова сами протискивались сквозь ее губы.

— Тебе, Попугай! Тебе, Вукуб-Какищ! О Прародитель народа! Тебе этот дар! Ради черноголовых! Ради тех, кто покоится в тени твоих крыл! Прими этот дар, Царь-Ара!

Вода поднималась и плескалась уже возле ее подбородка. Она была красной, а мусор исчез.

Даже стоя на сиденье, девушка Шкик не доставала головой до потолка вагона Она оступилась и чуть не упала. Она больше не была птицей, и еще меньше она была рыбой. У нее болели плечи. Она попыталась смыть красную воду с глаз, но не смогла пошевелить руками.

Потом воздуха в вагоне осталось лишь на два пальца. Девушка Шкик изгибала шею, пытаясь вдохнуть последний раз. Потом она навсегда закрыла глаза.

€ € €

Говорят, на следующее утро после этого в петербургской канализации стали замечать хищных рыбок-пираний.

А еще говорят, что все было совсем не так и ребенок не погиб, а вырос и много лет спустя вывел народ с Круга Станций...

Впрочем, это - совсем другая история.

С утра по делам мне нужно было в Купчино. Я съездил, быстро освободился и решил, что еще успею проскочить назад в центр до пробок.

Я ехал по широкой и пустой в это время окраинной авеню. Впереди блестело тонированными стеклами модное казино «Слава». Перед ним были припаркованы самые дорогие автомобили вселенной, а моя машина была стара, грязна и рычала при переключении передач.

Засмотревшись на казино, я не заметил несущийся справа грузовик. А когда заметил, ноги сами уперлись в тормоз, машину занесло... обеими руками я пытался удержать руль и, разумеется, зажмурил глаза... под веками мелькнула кафешка в Летнем саду... я все еще смотрел на нее из-под надвинутого на лицо капюшона, который мешал мне рассмотреть все хорошенько... но главное мне было видно... я зажмурился еще сильнее...

€ € €

...А когда открыл глаза, оказалось, что ничего страшного: столкновения удалось избежать, грузовик поехал по своим делам а я по своим.

Который четверг подряд лили ливни, в горах закладывало уши от разбойничьего рачьего свиста, а мне вдруг захотелось кого-нибудь подвезти. Просто чтобы не ехать молча. Например, симпатичную девушку... или, хрен с ним, пусть даже не очень симпатичную.

Вообще-то, я никогда не подвожу посторонних людей на своем личном автомобиле. Машина это как герлфренд или зубная щетка. Предмет индивидуального пользования. Вы ведь не разрешаете незнакомым людям с ботинками забираться в собственную постель, правда?

И все-таки я подрулил к остановке, на которой сидел одинокий старичок. Он ягодицами упирался в краешек скамейки и обеими руками сжимал толстенный зонтик.

— Куда едем, папаша?

— Вы это мне?

— А больше здесь никого нет. Я проезжал мимо и подумал, не подвезти ли вас? Ведь троллейбусов пока что не видно.

— Куда же вы направляетесь?

— В центр.

— Годится! Но в центр чего вы едете?

— Ага. Шутку оценил. Шутка жутко смешная.

Старичок, скрипя суставами, забрался в машину. Всей спиной откинулся в кресле. Снова сложил руки на набалдашнике зонтика.

Некоторое время мы ехали молча. Мне это не нравилось. Денег с пожилого пассажира я брать не собирался, но пусть хоть развлечет меня беседой.

Для начала я сказал:

— Сегодня прохладно.

— Знавал я деньки и попрохладнее.

— Нет-нет! Погода именно дурацкая. Жена хочет поехать в Финляндию, и я склонен согласиться. Из этого промокшего города нужно валить.

— Вы думаете, в Финляндии лучше? Поезжайте лучше в теплые края. Куда-нибудь поближе к Африке.

Я покосился на старичка. Семитская внешность. На бугристой лысине шляпа. Зонтик оказался не зонтиком, а тростью с набалдашником в виде змеи.

Старичок среагировал на мой взгляд по своему: приподнял шляпу и представился:

— Моисей Левиевич Вэ-Шеммот. Пенсионер.

Я подумал: «Вот это имена!»

— Очень приятно. Вы, Моисей Левиевич, под теплыми краями имеете в виду Израиль?

— Израиль. Или Египет. Вот там действительно тепло, сухо.

— Вы там были?

— Доводилось.

— И как? Понравилось?

— Ну...

— Что «ну»?

— Ну, не понравилось.

— Почему?

— Never mind, молодой человек. Это наши ближневосточные навороты. Во время одного вооруженного конфликта в Египте, я вот этими руками завалил одного местного жителя.

Дедушка выставил вперед свои артритные кисти рук. Я смотрел на дорогу, а на его руки не смотрел, но все равно успел заметить, что одна кисть у моего пассажира покрыта белыми болячками.

— Дело могло обернуться плохо. Пришлось бежать на Синайский полуостров.

— По вам не скажешь. Такой с виду приличный старичок. Давно это было?

— Да, прилично. Раньше в тех краях у меня было собственное турагентство.

— Да что вы говорите?!

— Но его пришлось закрыть. Клиенты без конца слали рекламации, мол, экскурсии здорово затягиваются.

— А куда вы их возили?

— Так... по окрестностям.

Потом мы выскочили на Литовский, и я сказал, что дальше нам не по пути.

Старичок смотрел на меня черными глазами.

— Вы считаете, это и есть центр?

— Не совсем. Но все-таки больше похоже на центр, чем то место, в котором вы сидели.

Моисей Левиевич разглядывал меня, пальцами поглаживал трость и не собирался вылезать из машины.

— Знаете, молодой человек, мне хочется дать вам совет.

— Да?

— Вернее, три дельных совета.

— Мне? Целых три? Буду признателен!

— Во-первых, постарайтесь понять, что же все-таки общего у Бога, дога и читателя «Vogue».

— А это точно дельный совет?

— Дельнее не бывает!

— Понимаете, Моисей Левиевич, я человек почти непьющий. Такие тонкости мне не догнать.

— Во-вторых... Впрочем, ладно. Во-вторых вы поймете самостоятельно. А в третьих, постарайтесь не забывать, что окружающий нас мир — это война. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

И он опять приподнял шляпу над лысой головой. Бугры торчали из его черепа словно рога.

€€€

Пробки проскочить я успел, но не совсем. На Гороховой, почти у самого Адмиралтейства, я все-таки встал. Дальше все происходило настолько неторопливо, что машину нужно было бросать и просто идти пешком. Но я, разумеется, никого не бросил и никуда не пошел.

Не спеша, все вместе, мы проползли пересечение с Невским. На цыпочках прокрались мимо Зимнего дворца. Вскарабкались на горб Дворцового моста. Дальше начинался Васильевский остров, и пробка приобретала космические масштабы. Между автомобилями невозможно было просунуть даже лезвие перочинного ножичка.

Я сидел в своей жарко натопленной машине, слушал радио и курил. Честно сказать, мне было приятно и не хотелось, чтобы пробка заканчивалась. Двигаться бы так... по сантиметру в час... ближайшие несколько суток.

Докурив, я немного открутил окошко и выкинул окурок наружу. Пусть там замерзает, а я стану сидеть внутри... в теплом и уютном нутри.

У «девятки», прижатой вплотную ко мне, были открыты все окна. Водитель, перекрикивая музыку, болтал с пассажирами.

До меня долетел кусочек фразы:

— ... А потом Шлиман все-таки отвел из реки воду...

Я закрутил стекло обратно и перевел взгляд с асфальтированного моста чуть правее, на Неву.

Воды в реке действительно не было.

€ € €

На протяжении веков эта река текла здесь. А теперь перестала течь. Кончилась. Обнажила дно. И все стало ясно.

От одной гранитной набережной до противоположной тянулась громадная, затянутая илом дырка от бублика. Склизкое дно. Гниющие на воздухе водоросли.

Все пустые битые бутылки, все на счастье брошенные в Неву монетки, все оброненные сумочки, сбитые с носов очки и пенсне... все, что триста лет копилось на дне реки, теперь подставляло бока тусклому осеннему солнцу и напоминало вашу собственную печень: вроде бы очень знакомая штука, но редко кто видел, как она выглядит.

В одном месте кверху пузом лежал проржавевший прогулочный катерок. Еще возле самого моста горкой были навалены мотоциклы. Немного, штуки четыре.

Тысячи раз отважные байкеры прыгали в этом месте через разводящиеся мосты. Некоторые прыгали неудачно и рушились вниз. Их железных коней никогда не поднимали со дна на поверхность. Если бы я присмотрелся внимательнее, то, возможно разглядел бы и самих отважных, все еще держащих истлевшие пальцы на рукоятке газа.

И под всем этим проглядывали остатки чего-то еще. Какие-то допотопные фундаменты... пни колонн... словно сломанный в драке передний зуб.

Это был какой-то еще Петербург. Предыдущий Город, погибший задолго до нашего прихода. Намек... всего лишь намек на древнюю катастрофу, свидетелей которой совсем не осталось. Мы так и не узнаем, что именно здесь произошло.

От того города остались только истлевшие черепа со следами проломов и провалы шахт, ведущих в такую глубину, куда не рискнет сунуться ни один диггер на свете. Все. Больше ничего. Только молчание затянутых илом руин.

С того места, где зажало мою машину, было видно, что внизу, под мостом, кто-то двигался. Я присмотрелся и увидел, что по дну, переступая через мелкие лужицы и утопая кроссовками в иле, шли люди. Человек сорок...

€ € €

Не поворачивая головы, все еще не в состоянии оторваться от этого зрелища, я потянулся за следующей сигаретой. Прикурил и по аналогии со Шлиманом вдруг подумал о своем последнем романе.

Дело в том, что сегодня с утра, прежде чем сесть за руль, я дописал роман. Вот этот, который вы почти прочли. Я вообще люблю писать по утрам, пока все еще спят. Я писал этот роман много-много утр подряд, а вы (хотите угадаю?) наверняка ничего в нем не поняли.

Жалко, конечно, но ничего. Для тупых я все сейчас объясню.

Есть такая детская загадка: «В автобусе ехали три пассажира... на остановке один вышел, трое зашли... на следующей еще один вышел, никто не вошел... потом вышли трое, зашли пятеро...». Некоторое время вы таким образом мучаете собеседника а когда мучить надоест, спрашиваете не сколько в автобусе осталось пассажиров, а сколько всего было остановок.

Так и с моим романом. Понимаете? Читать его нужно было совсем не так, как вы прочли. Не в том порядке. Не на то обращая внимание... вообще не так.

Я пытался вас запутать. Думаю, мне это удалось. Между тем разгадка истории проста. И в то же время причудлива.

€€€

Как известно, во всем огромном количестве детективов, написанных за последние века, есть всего несколько вариантов разгадки. И все эти варианты давно использованы авторами.

Много раз было так, что преступником оказывался посторонний злодей... или не злодей, а, наоборот, какой-то с виду приличный человек... или некая знаменитость, на которую даже не подумаешь, что она способна на преступление... оказывался преступником и кто-то из окружения сыщика... и даже жена сыщика... а потом и сам сыщик.

Было даже так, что преступником был рассказчик, от лица которого велся рассказ. Не было только одного: еще никогда преступником не оказывался читатель.

То есть ты, дорогой друг. Как там твоя фамилия?

Вот именно такой роман я и написал.

€ € €

Я предлагал своему издателю объявить конкурс и дать тому, кто догадается, в чем здесь дело, приз в размере ста тысяч рублей.

По нынешнему курсу — это приблизительно три с половиной тысячи евро. Мне казалось, что за такие деньги кто-нибудь обязательно пошевелит мозгами и догадается.

Издатель испугался. А может, просто пожадничал. Не захотел дать вам денег.

Ладно. Я объясню вам разгадку этого романа даром.

Внимательно следите за моей мыслью, и готов поспорить, что еще до конца следующей страницы вы поймете, в чем здесь дело.

Если бы вы правильно поняли, о чем этот роман, то aioia « 9ёо, Ebae/u аГЙбГ Абаи ИШ ^ S™±&0u aiadl ^ gfdflft ОТ 9ёЧ5 ДОДО аШИ Йбаи aioia ei сёб Е^и aiadi Абаи aibia ei <&> ЕДОи aiadi Абаи ai6ia ei 9ёб ЁИё0и аШ1 Абаи aibia ei сёб афаё0и а&-ai? Абаи aioia ei сёб ё£аё0и aiadi Абаи aioia ef 9ёб Ehde0u audi Ши aioia ei 9ёб Абаи aioia ei 9ёб Ё£аё0й afcdi!

Абаи aibia ei сёб Ё£аё0й aiadi Aoaii aibia ei сёб ЁЬаё0и aiudi Абаи aibia ei 966 Ё^аё0й aiaot? Абаи aibia ei 966 Et>ae0ii ai£di Абаи aioia ei м EJ)ae0u aiadi? Абаи aioia ei сёб Абаи aioia ei сёб Et>ae0ii aiadi Абаи aioia ei 9ёб Ё^аё0и aiaoi Aoati aioia ei 960 Ё{>£ё0и aiadi Aoaii aioia ei сёб ЁЬ-аё0и aiadi Абаи aioia ei 9ёб Ё£аё0и aiadi Aoati aibia ei 9e61

Абаи aioia ei 9ёб Ё|заё0и aiddi Aoaii aibia ei 9ёб Et>ae0ii aiudi Абаи ai6i§ ei 9ёб Ё]зае0и aiaot Абаи aioia ei 9ёб Et>ae0ii aiadi Абаи aibia ei ceo Eb£e0ii aiudi Aoaii aioia ei сёб.

Ё{>£е0и ai£di Абаи aioia ei 9ёб EJ)ae0ii aiar)i Абаи aibia ei 9ёб Ё£йё0и aiudi Абаи aibia ei 9ёб EJ)ae0u ai£di Абаи aibia ei 9ёб.

Любишь добро?

Будь готов ко злу!

Если вы помните, на стене шлимановского дома было указано, что этот девиз является цитатой из «Илиады». Здесь-то и крылась разгадка. Просто «Илиада» - это Aoauai-220 oia" ei сёб афае0и aiadi ёбай aibia ei сёб! Ё)эаё0и aiadi йбаи aioia ei сёб Ё]эаё0й aiadi Aoaii aioia ei 9ёб!Ё{>аё0и aiadi Абаи aioia ei сёб Ё]эае0й aiadi Абаи aibia ei 9ё6 ЁЬаё0й aiadi Абаи aioia ei сёб. Et>ae0u aiadi Абаи aioia ei 9ёб.E{)le0ii aiadi, абаи aibia ei 9ёб! Ё]эаё0и aiadi Абаи aibia ei 9ёб.ЁЬйё0и aiadi Абаи aibia ei 9ёб Ё£аё0и aiadi Aoaii aibia ei 9ёб.

€ € €

Однако это не вся разгадка, а только ее часть. Гораздо важнее то, что после aiadi aoaii aibia ei 9ёб ё]эаё0и aiadi абаи aibia ei 9ё6!Ё|эае0и aiadi Ё|заё0й aiadi.Абаи aibia ei 9ёб Ё)эаё0й aiadi Aoaii aibia ei сёб Ё£>аё0и aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Ё]эаё0и aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Ё|эаё0и aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Ё|заё0й aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Aoaii aibia ei 9ёб E)>ae0ii aiadi Абаи aibia ei 9ёб Ё^аё0й aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Ё]эае0и aiadi Adaii aibia ei сёб Ё]> £Ь0й ai£di Абаи aibia ei 9ёб Ehae0ii aiadi Aoaii aibia ei 9ёб.Ebae0ii aiddi Aoaii aibia ei 9ёб Ё]эаё0и aiadi Aoaii aibia ei 9ёб Ё]эае0и ai£di Aoaii aibia ei 9ёб EJ>ae0ii ai£di Aoaii aibia ei сёшбый профессор ведь сказал, что вместе с ним сокровища ищут еще четверо, а они eoaii aibia ei 9ёб аф-ae0ii aiadi abaii aibia ei 9ёб t>ae0ii aiadi Aoaii aibia ei 9ёб афаё0и aiadi.

Ну, как вам? Я же говорил, что все просто, а вы не верили!

€€€

Потом на светофоре включился зеленый. Досмотреть, что происходило на дне высохшей Невы, я не успел.

Не убирая левой ноги со сцепления, я сполз с моста, проскочил Стрелку Васильевского острова и въехал на Петроградскую сторону. До офиса строительной фирмы, в которой я работал, оставалось рукой подать.

Никогда в жизни мне не заработать миллион евро. Тысячу тысяч иностранных купюр. Я попробовал — и ничего не вышло. Жалко, конечно, но что поделаешь?

Я выполз на проспект Добролюбова. Бронзовый критик какое десятилетие подряд не мог дочитать толстую бронзовую книжку. Где-то в глубине Петроградской стороны имелась и улица профессора Козлова. На полпути между памятником и улицей торчала Петропавловская крепость, на стене которой виднелись рунические надписи. В Неве у самого берега вертели хвостиками рыбки-пираньи, а где-то на дне лежало никем не найденное золото тамплиеров, и чеченцы на мечах дрались с федералами, труп же барона Мюнхгаузена, вытащенный из земли, истлевал под нудным петербургским дождичком.

Мир жил своей жизнью, и все было хорошо, а я был частью этого мира.

Глава первая

с которой все и началось и в которой рассказывается про убитого профессора, вместе с друзьями искавшего клад.

Глава вторая

История про то, что людям свойственно совершать неблаговидные поступки, а также про тайны шавермового бизнеса в Санкт-Петербурге.

Глава третья

дающая первую подсказку к раскрытию убийства. А говорится в ней про человека, который расстраивается из-за того, что он со своими четырьмя друзьями прожил на улице Моховой всю жизнь, а его дом никто так и не зарегистрировал.

Глава четвертая

История о том, что за совершением неблаговидных поступков неминуемо следует расплата.

Глава пятая

История о великой битве, спровоцированной вмешательством высших сил под руководством генерала Вишни.

Глава шестая

в которой говорится про человека, не знающего, чем занять свободное время. Этот человек размышляет о том, что некогда у него были друзья, целых четверо верных друзей, а вот теперь даже поговорить не с кем, и решает, что в таком положении вещей виноват он сам.

Глава седьмая

История о том, что любовь - это самое важное в мире.

Глава восьмая

Газетная статья о том, что даже из любви можно выжать много всяких гадостей.

Глава девятая

сообщающая о человеке, один из четырех верных друзей которого погиб. Теперь этот человек пытается понять, чем же его друг перед смертью занимался.

Глава десятая

История о том, что все вокруг может оказаться совсем не тем, чем вы думали.

Глава одиннадцатая

Еще одна история о том, что любовь совсем не означает, будто любящие совершают только хорошие поступки.

Глава двенадцатая

Некий человек, занимавшийся сбором материалов по Петроградской стороне, погибает застряв в лифте.

Глава тринадцатая

И последняя история о том, как люди способны извратить самые возвышенные чувства на свете.

Глава четырнадцатая, заключительная

Все встает на свои места. Здесь, наконец объясняется, кто из четверых подозреваемых убил профессора Лефорга.