Мужчина подошел к окну и замер: улица была безлюдна, только на той стороне дороги медленно брела собака, ее уши почти волоклись по земле и отблескивали крохотными светлячками в пламени ночных фонарей. Ему казалось, что он слышит, как животное скулит.

— Как мы с ней похожи, — вдруг подумал он.

Оба одиноки, несчастны и бесполезны. Он тоже будто бредет в тоскливом пространстве жизненного коридора, где не видно конца, только ледяные стены, с которых стекает вода, пахнущая тухляком, и холодная, как его пот.

Жить в мире обманов и заблуждений долго невозможно, за это приходится дорого платить.

Мозг любит создавать видимость того, чего нет в реальности, например, миражи, такие как иллюзия резиновой руки. Когда он подростком прочитал об этом психологическом опыте, то был очень впечатлен.

Эксперимент с резиновой рукой прост: если одна рука лежит перед человеком на столе, но при этом спрятана за экраном так, что он не может ее видеть, а вместо нее видит резиновую руку, происходит удивительное. При одновременном поглаживании реальной спрятанной руки и резинового муляжа человеку начинает казаться, что резиновая рука — это его рука, и он ощущает прикосновения к резиновой руке. Это все потому, что наш мозг не любит противоречий и строит новый образ, далекий от реальности.

Может, его кажущееся одиночество — тоже иллюзия?

В одиночестве нуждается разум, как в воздержании от пищи — тело. Но во всем есть мера, постоянное одиночество разъедает душу и делает жизнь бессмысленной, превращая ее в сплошное мучение.

Он поежился, словно от холода, потому что вдруг неожиданно вспомнил острую душевную боль от детской обиды — такая боль потяжелей, чем физическая. Подростка во дворе не только не взяли играть в мяч, но и сделали посмешищем.

— Нам такой урод не нужен, — сказал самый старший мальчик в компании, а те, кто помладше, засмеялись и начали кидать камни.

Булыжники летели со страшной силой и разбивались совсем рядом с его телом, задевая осколками руки. Один камень попал в голову, и кровь потекла по лицу.

— Так тебе и надо, не ходи за нами! — кричали обидчики.

Его душили слезы, но он замер, как истукан, хотя все внутри кипело яростью и гневом к обидчикам и жалостью к себе.

— Вот я сейчас позову участкового! — пригрозила дворничиха и прикрикнула на него: — Что ты стоишь? Беги домой, не связывайся с хулиганами.

Он потом отомстил всем своим врагам, в темноте подкарауливал каждого поодиночке в подъезде и бил кирпичом по голове.

Мужчина не любил возвращаться воспоминаниями в свое детство. Из-за собаки за окном это случилось, что ли? У них во дворе тоже был пес, ничейный, лохматый, обычная дворняга. Мальчик приносил ему кости, гладил шелковистую шкуру и смотрел в грустные собачьи глаза.

Ему часто казалось, что он живет на необитаемом острове, и то, что вокруг много людей, совсем ничего не значит, всем на него наплевать. Его не слышат, не слушают, не понимают.

Он привык наблюдать за людьми. Наблюдение. Оценка. Действие. Его выведенный опытным путем способ был универсален и позволял сохранять равновесие во всех жизненных ситуациях.

— Дзыыыынь, — раздалось за окном.

Это собака с длинными ушами перевернула мусорницу в поисках пищи. Мужчина хрипло засмеялся, и его рот перекосило, он потрогал рукою болезненный шов, тянущий щеку.

— Дзыынь. — Пес разочарованно закрутился на месте — урна была пуста.

Ну вот, собачьи ожидания не оправдались, так по жизни всегда, и не важно, человек ты или барбос.

Мужчина тоже сначала часто обманывался, и ему наивно казалось, что чем меньше хочешь, тем больше получишь. Ерунда! Надо сразу ставить высокую планку и выигрывать, иначе незачем болтаться под ногами у других.

— Болли! Болли! — Ниоткуда на улице возникла старуха и кинулась к собаке, а пес залаял и запрыгал от радости, увидев хозяйку. — Болли! Я так долго тебя ищу!

Старуха приладила на собачью шею поводок, и они двинулись по улице, одновременно счастливые, человек и животина. Светлячки медленно удалялись и гасли.

— Ну вот, собаке повезло, она оказалась кому-то нужна.

А у него свой хозяин, свой бог, он сделал выбор и не жалеет об этом.

Она пощекотала ему нос, потрогала за ухо и поцеловала в щеку. Кевин застонал и перевернулся на другой бок.

— Соня-засоня, проспишь такое красивое утро. — Юля сунула ноги в тапочки и пошла на кухню варить кофе. У них уже был такой ритуал — по утрам вместе пить кофе.

Городской журналист местной газеты «Наш город» Юля Сорнева неожиданно для себя влюбилась по переписке на Фейсбуке. Молодой американец Кевин Снатс писал такие необыкновенные письма о любви, что она, все время работающая с текстами, попалась на интернет-удочку. Юлька не могла оторваться от писем, такой магией и энергетикой они обладали, и перечитывала их по нескольку раз в день. Она даже убеждала себя, что это спам, рассчитанный на таких глупых девушек, как она. Скоро американец должен попросить денег в долг, и тогда Юля успокоится, поскольку поймет, что это аферист, альфонс, в общем, тот, о ком предупреждают дамочки, имеющие печальный опыт общения с такими типами в Интернете. Короче говоря, обычный мошенник.

Но денег американец не попросил, а неожиданно приехал в Россию, в ее сибирский город, и пришел прямо в редакцию. Юля так растерялась от неожиданности, что напрочь забыла все английские слова, однако ее выручил Кевин, еще плохо говорящий по-русски:

— Джулия, я приехал жениться на ты!

— На тебе, на те-бе, — по слогам подсказывала ответственный секретарь газеты Мила Сергеевна.

— Кевин! Ты настоящий? — только и смогла произнести Юлька. — Настоящий?!

Юлия и Кевин ушли из редакции, долго гуляли по городу, и позже неловкость куда-то исчезла сама собой. Конечно, если бы юноша жил по соседству и они виделись каждый день, она бы особо не переживала. А так между ними было огромное расстояние, десятки писем, а теперь вот случилось внезапное сближение и познание друг друга. Они изъяснялись на смешанном русско-английском, и этот словесный винегрет был забавен, смешон и трогателен.

— Ты красивый, как дерево.

— Ты хочешь сказать, что я деревянная, — смеялась Юлька.

— Ты деревянная и стеклянная, — кивал Кевин.

— А почему стеклянная?

— Потому что хрупкая, — не сдавался он. — Мед, ты мой подруга, и я твоя подруга навеки.

— Ты не можешь быть моей подругой. Подруга — это женщина. Ты мой друг.

— Я твоя подруга и друг, — соглашался он и добавлял: — Мое слово — стена.

— Почему ты называешь меня Мед? Мед — это приторно! Противно!

— Противно — это какой? Мед — это красиво, это хорошо. Ты мед!

Уже три месяца они были вместе, вместе засыпали и просыпались каждый день, и это было настоящим чудом, чудом любви, счастья, бесконечной радости. Хотя, казалось бы, ничего общего между ними не было, сплошные несовпадения: инженер-программист и журналист, русская и американец. Но так и происходит в жизни: встречаются и притягиваются противоположности, как плюс и минус.

Чтобы удержать, сохранить, не спугнуть это счастье, расширить знания про другую страну, Юлька читала в Интернете об особенностях американских мужчин, и оказывалось, что американцы близки русской широкой душе, для них важны семейные ценности, здоровое питание и такой же здоровый образ жизни и спорт. Общение с Кевином только подтверждало то, что писали в Интернете. Он занимался по утрам зарядкой, обливался водой и вообще следил за своим телом.

— Утром надо сок, витамин. — Кевин брал с полки соковыжималку, которая у Юльки, конечно, ни разу не использовалась, колдовал над ней и протягивал ей стакан сока.

— Как тебе не лень, Кевин?

— Не понимаю, Джулия. Это важно для здоровья!

Еще для здоровья была важна каша по утрам, фруктовый суп и кукуруза. Вот с кукурузой возникли определенные проблемы: не росла кукуруза в Сибири, а на полках стояла только кукурузная мука, на которую американец смотрел с подозрением.

— Кукурузный должен быть желтый. Она белый. Это не кукурузный! Это опасно!

— Кукурузный! Еще какой кукурузный, — передразнивала его Юлька. — Только у нас, наверное, технология другая, и желтизны нет.

Что Кевин совсем забраковал, так это креветки. Осмотрев самую дорогую магазинную упаковку, он произнес:

— Это есть нельзя.

— Это хорошие дорогие креветки. Я их ела, они вкусные.

— Нет, Джулия, это много снег, грязный лед, а не продукт, нет креветки! Я не могу, чтоб ты есть. Нельзя.

— Ну хорошо, нельзя так нельзя. — Юлька не сопротивлялась, она вообще словно плавно плыла по течению в реке любви и желания, где выполнялись все ее прихоти, где ею гордились, ее обожали и любили — страстно, нежно и, конечно, навсегда.

На работе ответсек Мила Сергеевна сразу заметила перемену.

— Ну, Сорнева, ты сияешь, как начищенный самовар. Улыбаешься все время. Как американкой стала, все с улыбкой ходишь и глаза счастьем светятся. Я правильно тебе говорила: не упускай свое счастье, держись за Америку. Он хоть богатый?

— Милочка Сергеевна, дорогая, да при чем тут богатство! Он обычный инженер-программист, вот была возможность в России пожить некоторое время, работу на расстоянии делать, он этим и воспользовался. Сейчас возвращается назад, в Америку. Кстати, почему я самовар? Он же мужского рода.

— Как в Америку? Ты разве замуж за него не выходишь, Сорнева? А самовар просто в голову пришел, если не хочешь, будь самоварихой. Ты не увиливай про замужество!

— В принципе, выхожу.

— В каком принципе? Тоже мне журналист называется!

— Замуж выхожу, но только после того, как Кевин определится со сдачей последнего проекта, вернется опять в Россию, и тогда заявление подадим.

— Ой, Юлька, не нравится мне это, что он туда-сюда мотается! А вдруг у него в Америке семья? Все-таки ты самовар, Сорнева.

— Не придумывайте, Мила Сергеевна!

— Вы в какой стране собираетесь жить? Надеюсь, в Америке?

— Нет, в России. Мы будем жить в России, потому что я без своей родины не смогу, а Кевин не сможет без меня. Вот сейчас пойду в статье очередной раз воспевать свой город.

— У тебя песни, Сорнева, очень громкие. Правда, есть плюс: газета влет уходит.

— У меня тема нынче — сплошной позитив. Сейчас я пишу про молодых специалистов, например, про технолога Анастасию Ельчинскую, которая приехала по распределению из московского вуза в нашу Сибирь. Она металловед, врач по металлу. Мы договорились, что встретимся в ее перерыв на рабочем месте, чтобы мне своими глазами посмотреть, как она преодолевает трудности. Пропуск заказан, и меня ждут!

— Ой, болтушка ты, Юлька, болтушка! Бог с ними, с твоими героями. Самое главное, что ты счастье нашла. А мне вот даже на сайте знакомств не везет — все старики какие-то попадаются.

Юлька хотела было ответить, что самой Миле Сергеевне, в общем, тоже не восемнадцать, но передумала и мысленно пожелала ей счастья.

В заводском цехе было шумно, недалеко от входа стучал пресс, образуя облака пара, и чтобы показать, куда идти дальше, Юле дали сопровождающего — табельщицу цеха, и Юля не отставала от нее ни на шаг. Территория завода ей показалась огромной, как аэродром.

— Долго еще?

— Вон за тем пролетом!

Юля и ее спутница дошли до пролета и повернули направо.

— Вам туда. — Табельщица махнула рукой. — Идите вперед, не заблудитесь.

На участке было тихо и светло, гудели промышленные печи, блестели ванны, наполненные какими-то жидкостями. Вокруг — никого. Юля огляделась.

— Ау, есть кто живой? Ауууууу! — Ей показалось, что около большой ванны шевельнулась девичья фигура.

— Здравствуйте, мне нужна технолог Ельчинская. Анастасия Ельчинская. Где мне ее найти?

Темная фигура медленно приближалась к Юлии, в ней читалось сильное напряжение, пальцы сжались в кулак так, что побелели косточки, в глазах стоял ужас.

— Где мне найти Анастасию Ельчинскую?

Девушка посмотрела на нее невидящим взглядом.

— Что случилось? Что у вас случилось? Я могу помочь?

Незнакомка затряслась и молча показала на гальванические ванны, после чего застыла на месте. Юлька быстро шагнула вперед и увидела, что в проходе между ваннами лежит мужчина в темном халате. Она потрогала его за ноги.

— Гражданин, вам плохо?

Человек молчал. Тут внезапно заговорила девушка:

— Настя Ельчинская — это я. А вы журналистка Юлия Сорнева? Это мы с вами договаривались о встрече? Видите, какие у нас тут дела!

— Настя, вызывайте «Скорую», человеку плохо!

— Да-да, — потерянно отозвалась Настя. — Это наш гальваник Федор Павлович. Он мертвый, у него пульса нет, я искала.

Настя затряслась и громко заплакала, а Юлька начала набирать номер «Скорой».

— Гальваник Федор Павлович Крупинкин был найден мертвым около двенадцати часов дня у гальванических ванн. Тело Крупинкина обнаружила технолог цеха номер двадцать Анастасия Юрьевна Ельчинская. Подошедшая к Ельчинской по предварительной договоренности журналист газеты «Наш город» Юлия Сорнева вызвала «Скорую помощь» и полицию. Я все правильно излагаю? — Следователь перечитал написанное и теперь пристально вглядывался в Юлино лицо, словно она что-то хотела утаить.

— Правильно!

Мужчина не догадывался, что Юля до приезда полиции успела сфотографировать место происшествия, скинуть фотографии в редакцию, и они появятся в завтрашнем выпуске газеты, поэтому ей информация тоже нужна, и она информацию получит.

— Скажите, отчего он умер? Какие есть версии?

— Пока осматривается место происшествия, потом будет сделано заключение.

— Ну, понятно, что потом. А что сейчас, хотя бы предположения? Вы же спец в этих делах…

Но следователя было не так-то просто сбить с толку.

— Сейчас идет осмотр места происшествия. Вы лучше скажите, когда сможет ответить на вопросы ваша подруга?

— А почему вы решили, что она моя подруга?

— Потому что вы вместе.

— Что вместе? Вместе стояли и ждали полицию — это да. Но вот подруга — это нет. Мы договорились, что я возьму у нее интервью, как у молодого специалиста, а про дружбу пока говорить рано. Я пришла сюда, чтобы работать, записывать интервью.

Тут у Юлии зазвонил сотовый телефон, и она, чтобы их разговор с Кевином не слушали чужие уши, перешла на английский. Юлька видела, как напрягся следователь.

— Это вы с кем сейчас разговаривали?

— Это не имеет отношения к происшествию, — ответила она.

— А можно мне решать, что имеет отношение, а что нет?

— Пожалуйста. — Журналист Сорнева не любила таких «нарывистых» парней, даже пусть это важный следователь, поэтому огрызнулась: — Делайте запрос моему мобильному оператору и получите официальный ответ.

— Спасибо за совет, обязательно воспользуюсь!

В это время Настя сидела на своем рабочем месте и пребывала в ступоре, все попытки Юли вывести ее из этого состояния не увенчались успехом.

— Успокойся, успокойся, ты уже ничего не вернешь и не изменишь! Это жизнь, Настя, такая поганая жизнь. Она конечна, люди умирают, все умирают, они не живут вечно и даже недотягивают до ста лет.

Настя замотала головой:

— Нет, нет. Его убили!

— С чего ты решила?

— У него кровь, у него на груди кровавая рана, я видела!

— Что ты видела? — Юлька поняла, что в этой смерти около гальванических ванн не все так просто, а она-то думала, что обойдется сотней газетных строк. — А почему я рану не видела?

— Я халатом его прикрыла рабочим. Он ко мне вчера подходил со странным разговором, но я не хочу это полиции рассказывать.

— А ты мне рассказывай! — Юлька придвинулась поближе к технологу Анастасии Ельчинской.

— Федор Павлович вчера тоже со мной в смену работал, партию волноводов серебром покрывал, чтобы коррозии не было. С одним волноводом какая-то проблема была, я и стала разбираться.

— А что за проблема? — автоматически спросила Юля, ожидая быстрейшего продолжения рассказа.

— Решили, что волновод плохо обезжирен, попробовали еще раз, и вроде все пошло.

— Что пошло, Настя, а что поехало? Русским языком говори, я тебя не понимаю!

— Да процесс серебрения потом наладился, и все волноводы покрылись ровненько. Я вижу, что Федор Павлович расстроенный, на нем лица просто нет, я и спросила, что случилось.

— А он? — Боковым зрением Юля видела, что в их сторону идет следователь.

— Он сказал, что его скоро убьют, потому что его жизнь ничего не стоит.

— Так и сказал?

— Так и сказал. — Настя снова смотрела в одну точку.

— Я наконец могу с вами пообщаться? — спросил следователь.

— Можете, только я ничего не знаю, — заторопилась Настя. — Когда я уходила к контролерам, Федор Павлович один на участке оставался. Я вернулась — никого уже не было. Потом я подошла к ваннам и увидела, что он там лежит. Я накрыла его халатом. Все остальное вы уже знаете.

— А зачем вы подходили к ваннам?

— Это моя работа. В технологическом процессе написано: контроль за внешним состоянием гальванических ванн.

— А где находились остальные рабочие участка?

— Были заняты своими делами. Один ушел в архив за техпроцессом, другой был на пескоструйном участке, третий загрузил детали в термическую печь и пил чай в подсобке. Вроде так, я же за ними не наблюдаю, мое дело — технологии.

— А за печью следить не надо?

— Там одна закалка металла по времени больше часа, сто раз можно чай попить. За рабочих мастер отвечает, Жданов Константин.

— Вы сейчас мне на бумаге изложите, кто и где был во время происшествия.

— Хорошо.

— А вы, девушка, можете быть свободны, — обратился следователь к Юле. — Мне еще с начальником цеха беседовать и с другими сотрудниками цеха. А вы не сотрудник, как я понимаю, — съехидничал он. Но Юльку на такую «дохлую кошку» не поймаешь, когда ее откуда-то гонят, она остается именно на этом месте, из принципа, из вредности.

— А я никуда не спешу. Я еще свое производственное задание не выполнила — не записала интервью с Ельчинской.

— Вы думаете, это сейчас своевременно? Может, как-нибудь в другой раз?

— Может, — согласилась Юля. — Только про этот другой раз нужно тоже договориться.

И она направилась к Насте, которая, услышав их разговор со следователем, начала отнекиваться:

— Давай никаких интервью не будет. У меня человека на участке убили! Не смогу я.

— Тихо, тихо, не шуми! Да при чем тут интервью? Я же не сумасшедшая какая, рассуждать сейчас с тобой о смысле жизни и впечатлениях о цехе! Но мне надо сделать вид, что мы с тобой общаемся, потому что я хочу походить по твоему участку, посмотреть. Понятно? Если ты уверена, что Федора убили. Если так, надо узнать почему.

— Понятно, что ничего не понятно. Ходи, смотри, только следователь на тебя вон косится.

— Да и ладно, будет выгонять, уйду, а пока, извини, нет.

Юля сновала по участку, как рыба по знакомому аквариуму.

— Сорнева, вы что там делаете? Давайте уже с вами прощаться, — не выдержал следователь. — Надеюсь, пресса не будет делать опрометчивых выводов и заключений.

Юля перехватила недовольный взгляд приблизившегося к ней начальника цеха и поняла, с каким удовольствием находящиеся здесь мужчины вытолкали бы ее взашей.

— Ухожу, ухожу, ухожу, — с улыбкой произнесла она.

Тем более что Кевин звонил ей несколько раз, и вообще он завтра уезжает, а сегодня любимый обещал ей романтический вечер.

«Ну к черту этого гальваника Федю! Наверное, напился на рабочем месте, и пошла кровь горлом, хотя Настя говорила, что рана у него была на груди. Значит, споткнулся о ванну в нетрезвом состоянии, поранил грудь, такое у работяг возможно».

Узнать что-то у экспертов не получилось, по их словам, они были заняты, а ей со стороны казалось, что они просто глубокомысленно смотрели на мертвеца и по очереди трогали его тело. Кровь она действительно увидела, небольшую лужицу, потрясающе красную на фоне светло-серого пола.

Так, хватит! Забыть про этого Федю, забыть хотя бы на сегодняшний вечер! Дома ее ждет потрясающий мужчина по имени Кевин, и он ее любит, Юля это точно знает!

Она опоздала на редакционную планерку, и оправдания у Юли нет. Ее американец Кевин вчера улетел, и она отпрашивалась на целый день, а сегодня банально и примитивно проспала. Придумывать легенду для главреда она не будет, а все его претензии выслушает с поникшей головой.

— Заурский про тебя спрашивал, говорил, что потерял, — сказала секретарь.

— Вот я нашлась, проспала, Валентина Ивановна, — честно ответила Сорнева.

— А мне вот не спится, встаю в пять утра и цветы начинаю поливать от безделия. Спи, Юлька, пока спится!

Журналисты высыпали в приемную, и Мила Сергеевна не преминула язвительно заметить Юле:

— На планерку нам, конечно, ходить не надо. Мы же любимицы главреда!

— А вы, похоже, ревнуете, Милочка Сергеевна! — Но их диалогу не было суждено продлиться, потому что Заурский высунулся из кабинета и произнес: — Сорнева, давай, заходи!

— Проспала, поди?

— Да, Егор Петрович, каюсь.

— Ты мне давай расскажи, в какую очередную историю опять вляпалась?

— Это я вляпалась?! Ну вы даете! Это вы меня на такие задания посылаете. Сказали написать про молодых специалистов, осваивающих завод, я и взяла кандидатуру в отделе кадров — технолог Настя Ельчинская, симпатичная, между прочим, девушка. Но я же не виновата, что именно в тот день и час, когда мы должны были записывать интервью и я с диктофоном пришла к ней в цех, там погиб гальваник! А нашла тело, между прочим, моя героиня, только после этой находки она не могла мне ничего вразумительного сказать о любви к своему заводу, да я и спрашивать не стала. Фотографию умершего вам по Ватсапу переслала. Вы ведь ее получили? И что делать будем, Егор Петрович? Баним материал?

— Сорнева, а по-русски можно выражаться, без ваших интернет-словечек? За фотографию спасибо, молодец, она нам пригодится. А гальваника убили, ткнули заточенной пикой в грудь. Это мне в полиции потихоньку на ушко нашептали. Поэтому, Юлечка, молодые специалисты временно откладываются, давай хорошенько поройся в этой истории. Материал может получиться классный. Расследования — твой конек.

— Как же я рыться буду, Егор Петрович! Завод далеко, за проходной! Там обитают все герои.

— Не прикидывайся маленькой девочкой из подготовительной группы! Все, что узнаю в полиции, тебе расскажу. В завтрашний номер полсотни строк напишешь с фотографией убитого, и давай, рой, копай, ищи, как говорил Черчилль, «непричесанную правду жизни».

— Егор Петрович, какой Черчилль, у меня кризис жанра!

— Американец отъехал? Так в этом плюсы надо искать для работы, девочка моя. У тебя сейчас масса свободного времени! Никаких разговоров про творческий кризис, когда такое в голове возникает, надо работой загружаться, заодно и по американцу страдать времени не будет.

— Да уж вы загружаете — не вздохнешь!

— Ты вчера отдыхала, на работу вон опоздала. Так что рекомендую только один рецепт: исправление трудом, — парировал главред. — Собирай информацию — и ко мне, дальше будем вместе мозговать.

Юлька пошла к своему рабочему столу. Да уж, она знала наизусть все установки Егора Петровича, касаемые работы: журналист должен обращать внимание на все, что происходит вокруг, знать многое, даже то, что не касается его деятельности. Он должен много читать и постоянно напрягать память, быть всегда на связи, а также иметь хороших информаторов. Мила Сергеевна обычно добавляла:

— Еще нужно уметь работать на ходу, а после окончания работы журналист может быть свободным, то есть приниматься за другую работу.

Егору Петровичу легко говорить — собирай информацию. А где она ее возьмет? Ведь кроме испуганной девушки Насти и следователя, который все время язвил и выпроваживал ее с места происшествия, она толком никого не видела. Это у Егора Петровича есть «высший пилотаж» — постоянная работа с негласными источниками, с друзьями, информация от которых всегда оперативная, правдивая и достоверная.

Настя! Ну конечно, технолог Анастасия Ельчинская, ее несостоявшаяся героиня, сможет ей что-то рассказать! Юлия с отъездом Кевина совсем потеряла способность соображать. «Американский ковбой» заставил ее почувствовать себя женщиной, так что она на время утратила способность к журналистике. Это российская женщина должна успевать везде: учиться, работать, мыть, стирать, убирать и делить с мужчиной все обязанности поровну. Кевин вел себя с ней так, что Юлия каждую минуту ощущала: она любима, желанна, и общение с ней, ее присутствие делают мужчину добрее, сильнее, благороднее. Он удивительным образом умел заботиться и переживать за нее. Юлия даже ощущала, что мужское внимание Кевина пробуждает в ней очарование, грацию, женственность, озаряет лицо, взгляд, улыбку.

— Мед, ты самый красивый на свете! — говорил Кевин, когда брал ее за руку, и она действительно ощущала, что она самая неотразимая, самая красивая и любимая. Как это у него получалось, она не знала. Как американец, не очень хорошо изъясняющийся по-русски, находил слова и образы, которые она даже сначала не могла осознать.

— Ты мое окно смотреть в вечность.

— Окно, Кевин? Ты ничего не спутал? Почему я вдруг окно?

— Нет, Джулия. Я смотрю на тебя и вижу целый мир. Ты мое окно.

Она до сих пор не могла поверить в свое счастье и растворялась в нем, забывая обо всем происходящем вокруг.

У нее не было перед глазами образцов счастливой семейной жизни. Она вообще выросла без мамы, с бабушкой и отцом, который бывал дома редко и работал вахтовым методом на космодроме в научном центре. Нет, она, конечно, была любима родными, но никак не могла от них получить ответ на вопрос, где ее мама. Только уже после смерти бабушки они сблизились с отцом, и позже, под напором вопросов дочери, он рассказал ей о семейной тайне, единственной в своей жизни любви к американской космонавтке Оливии Грин, ее маме[1].

Оливия была учителем штата Бейн и стала членом космического экипажа, после того как выиграла конкурс, проводимый по всей стране корпорацией «Ранс»-«Женщина в космосе». Отношения молодого ученого Евгения Сорнева и американки длились очень недолго, он вернулся в Россию, и уже потом, после многочисленных просьб и хождений к начальству, ему передали, как посылку, маленькую девочку, его дочь. Оливия исчезла из жизни Евгения Сорнева и Юлии навсегда. Космический корабль взорвался через несколько минут после старта, и весь экипаж, включая Оливию Грин, погиб. Много лет спустя они с отцом побывали на братской могиле погибшего экипажа, и она помнила, как папа со слезами на глазах гладил гранитную плиту и шептал:

— Моя принцесса, ты моя принцесса…

Наверное, любовь к Америке и к американцам передалась ей по наследству, по отцовской линии, душевно-сердечным путем. Любовь вообще передается по каким-то невидимым проводкам, которые есть в каждом из нас, и если встречается «твой человек», твоя половинка, то проводки души переплетаются, и разорвать их уже невозможно. Юля и сейчас, когда Кевина нет рядом, ощущала его присутствие, думала о нем, и ей казалось, что она слышит это странное и уже родное обращение к ней:

— Мед, ты мой мед, Джулия!

Она готова быть его медом, окном, она просыпалась и засыпала с его именем, и каждый день для нее был полон радости, фантазий, и ничего вокруг больше не имело значения. Он сказал, что вернется через три месяца, когда сдаст проект, и тогда они поженятся и никогда не будут расставаться. А пока… Пока, журналист Сорнева, давай, включай мозги и направляй свою энергию на работу. Егора Петровича, да и редакцию подвести нельзя, от тебя требуется очередной «убойный материал». Газета — это тоже твоя жизнь, которая была до Кевина, и только благодаря газете ты завела страничку на Фейсбуке, и в этом интернет-пространстве случилось твое «американское любовное сумасшествие» по имени Кевин.

Юля набрала телефон Ельчинской.

— Да, — заспанным голосом ответила Настя.

— Настя, Настя! Это Юля Сорнева из газеты «Наш город». Я вас разбудила?

— Да ерунда, я простыла, приболела. Я вас узнала, Юля. Я вас помню, такое не забывается.

— Слушай, давай на «ты».

— Хорошо.

— А можно я приеду к тебе? Мне поговорить надо.

— Конечно, приезжай. — И Настя продиктовала адрес общежития. — Приезжай. Нам есть о чем поговорить.

Когда Настя Ельчинская получила диплом, в котором было написано: «присваивается квалификация инженера-металловеда», то ее радости не было предела. Наконец началась ее взрослая жизнь, и она больше не будет волновать маму, которая живет в Подмосковье, хватает ли дочке денег на студенческое житье. В Сибири, на машиностроительном заводе, куда она устроилась на работу, хорошо платят, и она сможет помогать маме.

Многие девчонки с ее курса повыходили замуж сразу после защиты, традиционно за горняков, которые потом отправлялись «за туманом и запахом тайги» в далекие экспедиции. Настя замуж не спешила, по правде сказать, она просто не встретила того единственного, за которым бы пошла на край света, а «просто так» ей не хотелось. Однажды, на танцах в общежитии, она познакомилась с чернявым горняком. От него пахло дешевым лосьоном.

— Что-то я вас раньше не видел. Вы, наверное, металловед?

— Наверное. — В его вопросе ничего оригинального не содержалось, потому что металловедение было абсолютно женской специальностью.

— Может, продолжим вечер? — предложил он.

— Вы хотите пригласить меня в театр?

Собеседник удивленно промолчал, а потом словно выдавил:

— А почему в театр?

— А почему нет? — вопросом на вопрос ответила она.

— Может, пойдем ко мне в комнату?

— А может, на выставку кошек?

Настя намеренно продолжала эту словесную игру, ожидая чего-то оригинального.

— Может, все-таки в комнату? — повторил он.

Как же, пойдет она к нему в комнату, где его сосед демонстративно станет прохаживаться по коридору или стоять под дверью, а чернявый горняк будет угощать ее дешевым вином и приставать! Лучше бы он позвал ее на выставку кошек, это, по крайней мере, не скучно. Кстати, кошки — это не люди, и они ни за что не будут спать с теми, кого не любят.

— Брррррр!!!!! — Она представила картинку, как сидит с ним в комнате и пьет дешевое вино.

Насте нужно, чтобы сначала загорелась душа, запылало сердце, а потом уже все остальное, наоборот у нее ничего не получается. Но ведь свою половинку надо найти, поэтому с молодыми людьми общение не прекратишь.

— Потому что я люблю театр и кошек, — отчеканила она.

— Аааа, — произнес он в ответ, и танец закончился, а отношения не начались, поэтому чернявый пошел дальше высматривать в толпе девчонок ту, что согласится сразу пойти к нему в комнату.

В Сибири ее ждало разочарование: места в лаборатории металловедения не было.

— У меня же вот, распределение! — Настя чуть не плакала в отделе кадров. — Я ведь молодой специалист именно по этому профилю!

— И хорошо, нам молодежь нужна! Специальность ваша тоже! В цех нужен технолог, там все по вашей специальности, идите в цех! — уговаривала ее кадровичка. — Там и термическая обработка, и гальваника, и гальванопластика, чего только нет! Что вам эта лаборатория? Скука смертная, одни микроскопы, а в цехе люди, технологии! Это гораздо интересней.

Настя молча кивнула, ей было уже все равно, цех так цех.

Может, и права эта громкая тетка в платье из синих маков, что сидеть за микроскопом и рассматривать кристаллы металла, определять его вязкость и пластичность скучно — интересней общаться с людьми, тем более все вышеперечисленные технологические действия ей знакомы.

Комната в общежитии оказалась миленькой, с большим окном, из которого виднелся зеленый лес и горы. Мебель, в отличие от их студенческого варианта, была вполне сносной: мягкий раздвигающийся диванчик, тумба для посуды, маленький стол и стулья. Все, что необходимо для жизни и отдыха.

— Очень даже ничего! Все равно надо устраиваться, — сказала себе Настя.

Ее первый рабочий день начинался рано, за полчаса до восьми, но она вставала легко, быстро и так же быстро собиралась.

В первый рабочий день она очень быстро нашла на территории завода двадцатый цех — громадное двухэтажное желтое здание, внутри которого все шумело, грохотало, гудело, громыхало, галдело.

— Вам кого, девушка? — крикнул ей в ухо кто-то в черном халате, и, обернувшись, она увидела немолодого мужчину.

— Мне к начальнику цеха, Василию Егоровичу Половцеву.

— Это по лестнице вверх, на второй этаж. — И он ткнул куда-то пальцем. — Ты на каблуках в цех не ходи, убьешься, да и по технике безопасности не полагается.

Настя удивленно посмотрела на свои босоножки.

— Какие же это каблуки, так, ни о чем! Хорошо, что я не надела свои красные туфли, там каблук — целых двенадцать сантиметров.

Она постучалась в дверь, приоткрыла ее и услышала зычное: заходите!

— Здравствуйте, меня зовут Анастасия Ельчинская, меня направили к вам в цех технологом.

Первый рабочий день технолога Ельчинской прошел как в тумане. Она так нервничала, так хотела сразу дать понять окружающим, что она дипломированный специалист, что с места в карьер взялась изучать техпроцессы и не смогла в них хорошо разобраться. Бред, а не день. На помощь ей пришел мастер Константин Жданов, парень с шоколадными глазами, которого она встретила в кабинете начальника цеха и который обрадовался ее появлению.

— Как хорошо, что на участке теперь будет технолог, я зашиваюсь без вас, милая девушка! — насмешливо проговорил он.

— В общем, это мастер вашего участка, и вы будете работать вместе. Он вам все и покажет. — Начальник цеха Василий Егорович обрадовался, что передает технолога Ельчинскую в надежные руки.

— Пойдемте со мной. — Она молча пошла за мастером. — Я покажу вам цех, экскурсию проведу, если хотите.

— Экскурсия платная? — поинтересовалась Настя.

— Для вас — нет. Это техбюро, это архив, это механический участок, а это наш родной — термичка, термическое отделение и гальваника. — Казалось, что Костя, а именно так он предложил себя называть, по имени, гордился этой шумно-дымной какофонией.

— Здесь по отчеству не принято. А вас как обычно называют?

Она чуть было не сказала — Елка, но вовремя спохватилась.

— Анастасия Юрьевна меня называют.

— Значит, Настя!

Она пожала плечами и решила пока с ним не спорить.

— У нас, между прочим, вокруг цеха столько цветов, и фонтаны есть!

Настя кивнула и усмехнулась про себя — так, пародия на зелень. Три хилые пальмы в кадке. Но критиковать в первый рабочий день территорию цеха она не решилась, надо привыкать и к такому, все-таки Сибирь.

— А это наше с вами рабочее место, наш участок.

Территория участка была большая и заканчивалась длинным переходом с окнами во всю стену. Ее экскурсовод с шоколадными глазами, которые как будто жили отдельно от лица, продолжал восхищаться:

— Здесь самый мощный на заводе пресс, а вот термопечи большой мощности и производительности, здесь можно обрабатывать изделия различной формы весом до нескольких сотен килограммов. Недавно провели модернизацию участка, и теперь печи оборудованы компьютерной системой контроля и регистрации всех технологических режимов. Представляете?

Настя со знанием дела кивнула.

— А это гальванические ванны — серебрение, палладирование, золочение и много всякого разного химически непонятного.

— Да чего уж тут непонятного? Гальваника — это такой электрохимический метод, когда наносятся металлические покрытия на электропроводящий материал для придания ему определенных свойств: защитных антикоррозийных, защитно-декоративных. Повышается коррозийная стойкость деталей, их эксплуатационные характеристики.

— Пять! Пять вам баллов, технолог Настя! — восхищенно воскликнул Костя. — В первый день работы — и такие познания!!!

— Ты надо мной смеешься? — не выдержала она.

— Да что ты! — искренне возразил он. — У меня ведь образование — физкультурный институт, я первый год вообще ничего не понимал, трудно было, читал много, пока не дошел до сути. Самоучка я.

— И сколько ты тут работаешь?

— Три года.

— Ну, а я только пять лет училась, поэтому у меня с теорией все хорошо. Войду в курс и, думаю, буду приносить пользу.

Признаться, Настя не совсем понимала, как можно работать мастером гальваники и термоучастка, имея за плечами физвуз. Можно только точно знать, как делать производственную зарядку. Похоже, мастер самонадеян и зря стреляет в ее сторону глазами. Костя Жданов словно услышал ее мысли, потому что произнес:

— А что вы делаете сегодня вечером?

Настя рассмеялась.

— Я спросил что-то смешное?

— Ожидаемое.

— Так что вы делаете сегодня вечером?

— Сегодня вечером я занята, как и завтра, как и всю следующую неделю.

— То есть отлуп по полной программе?

— Можно и так сказать. — Настя поняла, что мастер хотел добавить что-то еще, но вдруг его позвали с участка.

— Жданов, иди с партией деталей разбираться!

— А можно я с вами?

— Боевое крещение? Ну, пошли!

Настя погрузилась в сопроводительные документы, техпроцессы, взаимоотношения цехов, графики сдачи деталей, взаимовыручки термички и гальваники — и одномоментно успокоилась. Она в принципе все понимала, даже разобралась с «непонятками» в техпроцессе. И еще перезнакомилась с рабочими, диспетчерами, которые курсировали между цехами с деталями, и все это становилось ей интересным.

Каждое утро на участке начиналось с планерки, которую вел мастер Константин Жданов и на которой обязательно присутствовала технолог Анастасия Ельчинская. Вопросов от Кости по поводу вечера больше ей не поступало, однако красноречивые взгляды шоколадных глаз не заметить было нельзя, и Насте парень нравился. Диспетчер Таня Вибрашкина, которую за спиной называли Дурашкиной, однажды не выдержала и сообщила Насте:

— Ты сильно на Костю внимания не обращай. Он на каждую новую юбку кидается!

— Я похожа на новую юбку? — ледяным голосом произнесла Ельчинская.

— Ну, просто на всякий случай предупреждаю. Я же вижу, как он на тебя пялится. У него в каждом цехе таких по десятку.

— Ты лучше внимательно в документы смотри, Таня! Вчера шайбы с термички увезла в другой цех, даже не посмотрев отметку о проведении техпроцесса. Вот куда ты пялилась, непонятно. А за меня не беспокойся, я уже большенькая, разберусь без помощников.

— Я хотела как лучше, — с упреком сказала Таня и демонстративно уехала на электрокаре.

— Не обращай на нее внимания, злой у нее язык. — Гальваник Федор Крупинкин осуждающе смотрел в сторону отъехавшей Татьяны. Гальванику Крупинкину нравилась новый технолог Настя. Во-первых, она старалась разобраться в технологических процессах участка, а во-вторых, если что-то и не понимала, то не гнушалась спрашивать, например, у него. Балагур и физкультурник Костя зря стреляет в девчонку глазами, она умненькая и не поведется на его примитивные ухаживания.

Федор Крупинкин работал в цехе чуть ли не с его основания. Цех был его родным домом, больше, чем просто работой. Он не представлял себя без проходной, к которой утром стекался большой людской поток таких же, как он, работяг, без своего черного рабочего халата, знакомых до боли техпроцессов, которые он уже мог и не брать из архива, а делать работу по памяти. С памятью, несмотря на почтенный возраст, у него все было в порядке, но иногда она подкидывала ему картинки из прошлого, его истории, за которые он мог серьезно поплатиться. Однажды в вечернюю смену, когда, как известно, народу в цехе поменьше, они с термистом Сашкой рассматривали в каптерке принесенные Сашкой иностранные журналы. Приобрести заграничный журнал было трудно, откуда Сашке привалило такое богатство в количестве трех штук, он не спрашивал, но листал заграничные журналы о сказочной жизни с удовольствием. Это сейчас подобных журналов пруд пруди, и фотографии обнаженных дам не вызывают удивления даже у маленьких пацанов, но тогда это было запретным прикосновением к эротике, такой непонятной и не принимаемой в стране.

— Какая деваха! — восклицал Сашка, открывая очередную страницу. — Обалдеть, ноги!

Федор тоже цокал языком, потому что никогда не видел таких ослепительно красивых женщин. Его жена Мария Петровна дома не снимала халат и бигуди, а уж такой очаровательной и манящей улыбки, таких красивых ног у нее точно не было.

Утром его и термиста Сашку позвали к начальнику цеха, где сидел представительный мужчина «из органов», но в штатском, который объяснил всем находящимся в кабинете, что своим поведением они позорят великую Родину.

— Я не понимаю, — сдуру начал отпираться Сашка. — Мы журналы случайно нашли, за углом валялись.

Федор молчал, а вот начальник цеха Василий Егорович был красным, как рак, и опустил глаза в пол.

Дружки отделались испугом, изъятием «продукции эротического содержания» и лишением месячной премии. Кто тогда настучал в органы, как они с Сашкой ни гадали, придумать не смогли.

Сегодня эта история Федору Крупинкину кажется смешной и даже романтической, потому что нынешняя ситуация, в которую он вляпался, попахивает совсем другим — уголовкой. А втянулся он слишком глубоко, словно увяз в болоте, но очень хочет выбраться.

Комната, где жила технолог Ельчинская, оказалась миленькой, да само общежитие было обычным многосемейным домом и ничем не отличалось от всех других городских строений. Денег, чтобы строить для молодежи жилье и потом с пафосом выдавать ключи, у города не было, а сохранившееся общежитие машиностроительного завода оставалось конкретно заводской заслугой.

— Очень неплохо тут у тебя! — Юля огляделась.

— Мне тоже нравится. — Девушки разговаривали почти как подружки, возраст у них был примерно равный, и вдобавок они обе проходили свидетельницами по делу об убийстве, то есть имели одну тайну на двоих.

— Юлия, если ты за интервью, то я не хочу, извини, не до интервью мне сейчас.

— Расслабься, мне тоже не до интервью о молодом специалисте Ельчинской, когда происходят такие вещи. Мне поручено провести журналистское расследование и написать об убийстве вашего рабочего. Пока надо собрать факты, пусть разрозненные, и выдвинуть версию.

— А так бывает? Ты разве следователь?

— В журналистике бывает все, в смысле, когда речь идет о расследовании. Все вроде просто: собираются факты, анализируются, а потом обязательно выдвигается версия, которую надо либо подтвердить, либо опровергнуть.

— А без версии никак? Ты же ответственность на себя берешь!

— Никак, — упрямо мотнула головой Юля. — Я ведь не учу тебя твоим премудростям, а свои законы жанра я знаю, поверь.

— А от меня-то чего ты хочешь? Я законы драматургии не знаю, иметь отношение к журналистскому расследованию не хочу.

— Ну что ты, Настя! Я пришла просить о помощи. Пожалуйста, расскажи мне о цехе, об участке. Такую общую информацию. Это мне тоже пригодится.

— А ты потом об этом напишешь?

— Да нет же! Послушай, я пришла к тебе не выпытывать что-то, о чем нельзя говорить вслух, а попытаться понять, кому понадобилось убивать твоего гальваника. Ты ведь хочешь, чтобы убийца был найден?

— Конечно, хочу!

— Ну, наконец-то! Тогда расскажи мне для начала про то, что за производство на вашем участке, чем вы занимаетесь. Потом, конечно, о самом гальванике Федоре Павловиче Крупинкине, чтобы понять, кому была выгодна его смерть. Эти факты помогут мне выдвинуть версию.

Настя отвернулась и посмотрела в окно.

— Ну, давай попробуем, вроде как мы теперь связаны убийством. Не знаю, как это у меня получится…

— Давай я буду задавать вопросы. Ты работаешь технологом полгода. Чем ты конкретно занимаешься?

— Ты тогда лучше мою должностную инструкцию почитай, и все вопросы отпадут. Ну, если коротко, всем деталям необходимо улучшить механические и эксплуатационные свойства, а в металлах и сплавах нужно снять внутреннее напряжение. Для этого существует термообработка, там технологий много, но суть одна: на металл воздействуют теплом и меняют его структуру и свойства.

— А зачем на участке ванны с жидкостями?

— Это другие процессы, гальванические, когда на детали наносятся разные металлические и химические покрытия. У нас есть процесс серебрения, палладирования, золочения.

— Золочения? — удивилась Юлька. — Что же ты молчала?!

— Юль, ты думаешь, у нас золотые слитки на участке или серебряные монеты? Это все иллюзии. Так говорят те, кто не представляет, как происходит золочение. У нас обычное гальваническое золочение, при котором выделяются пары очень ядовитой кислоты. А золота-то в покрытии — всего один микрон! Кстати, чистое золото очень некрасивое, грязно-желто-зеленого цвета.

— Да ну?! — удивилась Юля.

— Вот тебе и да ну. Оно красивое, когда в золото добавляют другой металл — кобальт или никель, когда сплав получается. Вот, в общем, весь курс молодого бойца я тебе прочитала.

— А Крупинкин?

— Он работает в цехе очень давно, жена его тоже раньше работала в цехе, пескоструйщицей.

— Кем-кем?

— Пескоструйщицей. На пескоструйном аппарате, это когда детали под давлением обрабатываются, очищаются воздухом, перемешанным с песком. Я ее уже не застала, но о том, что она тут работала, Федор Павлович рассказывал. Знаешь, он хороший гальваник.

— Ну, это я уже слышала. С его женой обязательно поговорить надо. А что еще ты про него можешь сказать?

Настя задумалась.

— Он часто работает в ночную смену, говорит, все равно по ночам плохо сплю. Ты знаешь, мы в прошлом месяце с ним работали во вторую смену, так совпало. Он все время просидел в каптерке, такая маленькая комнатка, где рабочие чай пьют. Работы было немного — две партии деталей покрыть, так он их в ванну опустил и опять в каптерку ушел, а по техпроцессу надо было первые десять минут наблюдать. Но я поняла, что он был не в форме, и сама у ванны постояла.

— Не в форме — это как? После пьянки?

— Вроде нет, хотя с другими рабочими это бывает, особенно после выходных. Федор Павлович словно спрятаться хотел, вот какое-то такое ощущение у меня возникло. Может, мне показалось.

— А в тот день… Давай, вспоминай по минутам.

— Так, по минутам. Утро было самое обычное. Оперативка прошла быстро. Костя Жданов задание рабочим выдал.

— Костя Жданов — это кто?

— Это мастер участка. Он за производственное задание отвечает, а я за технологии.

— Это твой начальник?

— Нет, я технолог в техбюро, у нас у каждого технолога свой участок. Мы с Костей здесь в паре работаем.

— Хорошо, кто в этот день работал на участке? Прямо по фамилиям. Про Жданова я поняла.

— Термисты Сидоров, Солонченко, Дынин и Прокушев, гальваники Крупинкин и Лазарев, пескоструйщица Налько. Наверное, и все. Я сидела за столом и видела, что Сидоров с техпроцессом пошел в архив за чертежом, там требовалось уточнить размеры детали, Солонченко был на пескоструйке, а Дынин пошел в каптерку чай пить.

— А все остальные где были?

— Не знаю, я в техпроцесс изменения вносила, это было минут двадцать, а когда голову от бумаг подняла, на участке никого не было.

— А мастер?

— Он на обед ушел, у нас обед ранний, в полдвенадцатого начинается, он и ушел.

— А остальные почему не пошли?

— Если как раз работа с деталями выпадает на это время, то обед смещается, это разрешено, да и обедают почти все в заводской столовой. Техпроцесс ведь не прервать, вот и смещается обед.

— Ты точно никого не видела?

— Точно никого. Я еще удивилась: тишина такая стоит на участке, что редко бывает.

— А когда тебе Крупинкин сказал, что его жизнь ничего не стоит?

— Ну, это утром, когда волноводы взял в работу, а я снова в техпроцесс погрузилась.

— А что ты там, в техпроцессах, делаешь?

— Да вношу изменения постоянно. Понимаешь, у нас можно взять деталь в работу, только если она в техпроцесс вписана, а то конструктор внесет изменения по покрытию, а детали в техпроцессе нет, и размеры не совпадают. Вот я и мурыжу документ, исправляю, добавляю. У нас ведь потом продукция контролеру сдается.

— И как Крупинкин тебе открылся?

— Да никто не открывался, что ты, честное слово! Он, когда техпроцесс забирал, куда-то мимо меня посмотрел и тихо так сказал: «Жизнь моя ничего не стоит, прибьют меня, наверное».

— Ты же первый раз сказала, что убьют!

— Прибьют-убьют — эти слова похожи по произношению. Если бы я знала, что это действительно произойдет, то обратила бы внимание и на слова, и на произношение. Крупинкин часто брякал что-то невпопад, я уже привыкла. Его не очень на участке любили — жадный он был и мог настроение любому испортить, брякнуть что-то «эдакое».

— Ну, например?

— Ну, например, Лазарева он называл агентом империализма, а Дынина — фруктом. К пескоструйщице Налько он все время приставал с предложением обналичить миллион долларов. Как-то балагурил все время. Поэтому я не удивилась. Мало ли что он мог брякнуть. Все остальное ты знаешь.

— Да уж, брякнул, не в бровь, а в глаз. И после этого упал замертво…

Пока журналисту Сорневой было понятно, что из имеющейся информации картинка складывается блеклая, тусклая и рыхлая. Рельеф образа гальваника размывался — были отдельные поступки, неважные и незначительные черты характера. Информационные ручейки оставались тоненькими и слабенькими, и пока они сольются вместе, образуя полноводную реку, должно пройти время.

Егор Петрович Заурский принимал у себя дома старого школьного друга Валерия Сергеевича Голызина. На самом деле они были друг для друга «Егорка» и «Валерка» и дружили так давно, что, по их обоюдному выражению, «так долго не живут». В третьем классе родители привели мальчиков в секцию плавания, вода и совместные тренировки их сдружили. Спортсменом никто из них не стал — один выучился на следователя, другой на журналиста, а дружба получилась на всю жизнь.

Жена Вика приготовила ужин, накрыла им на кухне и занималась своими делами. Любимым делом Виктории Николаевны было вязание, хотя если бы кто-то сказал в свое время юной кокетке Вике, что всем смыслом ее жизни станет муж Егорушка и ручное вязание, она бы посмеялась.

Но жизнь часто преподносит сюрпризы, и нужно научиться принимать их с благодарностью. У Виктории хватило на это мудрости и терпения. Когда они с Егором поженились, то очень хотели детей, но не сложилось, потому что у Вики оказалась мудреная почечная болезнь, при которой беременность противопоказана. Однако, как многие женщины, Вика решила рискнуть, ребенок родился мертвым, и больше она попыток не делала. В это тяжелое время муж так сильно ее поддержал, что позже она буквально растворилась в его делах и его жизни. Женщинам свойственно растворяться в любимом мужчине, хочется интересоваться всеми его делами, быть всегда в курсе всего. Сферы собственной жизни сужаются. Мужчина продолжает работать, делает карьеру, поддерживает дружеские контакты, разрешает себе ездить с приятелями на рыбалку. Он все так же смотрит футбол, просиживает за компьютером и интересуется новинками в мире автомобилей. А женщина забывает себя, свой мир, который когда-то существовал. Все силы посвящаются семейному очагу, ожиданию мужа с работы и выяснению того, как у него прошел день.

Виктория Николаевна оставила работу, и Егор не возражал, а когда в череде домашних дел появилось свободное время, Вика вдруг решила связать мужу носки, до того не имея ни малейшего представления о ручном вязании. Носки получились после третьей попытки, и она решила совершенствоваться дальше. Егор, как же журналисту без этого, тут же нашел информацию, что вязаные шелковые чулки в Европе могли поначалу носить только очень состоятельные люди, и шведский король Эрик IV выписал себе пару шелковых вязаных чулок, стоимость которых соответствовала годовому жалованию королевского сапожника.

— Ну, Викуля, ты меня почти как короля одеваешь! — Она отмахивалась, смеясь, но продолжала вязать — сначала шарф, потом пуловер, потом кофту, пончо, и остановиться уже не могла. Это занятие на удивление помогало ей выразить свою индивидуальность. Сначала она задумывала образ, подбирала фактуру и пряжу, рисунок, и была довольна каждой законченной вещью. Нынче Виктория Николаевна приноровилась вязать крючком, и черная шаль, узоры которой уже можно было сложить в рисунок, ей тоже нравилась.

— Мальчики! Если что надо, зовите.

Но «мальчики» уже ее не слышали, потому что говорили сами, причем довольно громко, эмоционально.

— Да мы сами виноваты, что молодежь такая инфантильная! — убеждал товарища Егор. — К нам приходят журналисты, которые только и могут, что складывать тексты, людьми их быть не научили!

— А зачем им быть людьми, твоим журналистам? Им только текст написать, сорвать одномоментный куш, а дальнейшая судьба человека их не интересует. Таково новое поколение журналистов.

— Твою молодежь это сильно интересует?! Вы ведь только сажаете, а профилактикой никто не занимается.

— А вы пишите об этом, мнение формируйте!

— Издеваешься? Да мы хоть сотни компьютеров сломаем при написании подобных текстов, вы на них разве внимание обратите? Отмахнетесь от нас, как от назойливых комаров!

— Укусить вы успеете! Зачем твоя журналистка со следователем нашим сцепилась, выделываться начала? Ей, видите ли, надо побыть на месте происшествия, вопросы начала следователю задавать!

— Это ты о ком? — спросил Егор Петрович, хотя сразу понял, что речь идет о Юльке Сорневой.

— Заурский, не включай «дурака»! Все ты понял.

— Ты тоже пойми, дорогой друг Валерий Сергеевич, девчонка пришла на завод, в цех на интервью, а тут — убийство, информацию о котором она пропустить не может, а твой следователь, вместо того чтобы ей помочь, поговорить с ней, как с партнером, начал «начальника включать»!

— Да какой она партнер?! Девочка зеленая, случайно оказавшаяся на месте преступления. Убийца не найден, она навредить может.

— А если помочь? Кстати, пришла она туда по моему редакционному заданию.

— Пусть помогает, только в следственный процесс не лезет! Егор, похоже, журналистка твоя не успокоилась, раз ты тут круги нарезаешь?

— Так давай поможем молодежи, пусть добывает информацию под мою личную ответственность, тебе же в помощь!

— Да на фига мне ее помощь! От ваших журналистов только один вред!

— А как тогда молодежь учить? Вот они и растут инфантильными, потому что чужие дяди решают, что им можно, а чего нельзя. Не дают проявить самостоятельность.

— Есть тайна следствия, Егор.

— Я что, пытаюсь убедить тебя в обратном? А что-нибудь есть не тайное, о чем с прессой можно поделиться для вашего же блага?

— Хитрец, Заурский! Поешь, как будто правда о молодежи печешься, а на самом деле тупо меня разводишь на информацию для своей газетки!

— Валерка! Журналиста обидеть может каждый, мы привыкшие.

— Как у тебя хорошо получается, косить под убогого, Заурский! Одно загляденье!

— Каюсь, гражданин следователь! Надеюсь, это мне зачтется. Если серьезно, расскажи, что можешь. Моя девчонка все равно будет писать, искать факты, анализировать обстоятельства, лучше ее записать в помощники. За это предлагаю выпить. Вика вон какие манты приготовила, загляденье!

Егор Петрович налил водки в маленькие стопочки изо льда. Это было тоже Викиным умением — делать такие одноразовые ледяные стопочки, заливая воду в специальную форму и замораживая в холодильнике.

— Ну, за молодежь!

— Провокатор ты, Заурский, просто провокатор!

— Я же ради дела! Давай, «колись», говори, о чем можно, — дурашливо подначил Егор.

— Все под твою ответственность, и если что девчонка узнает, — рассказываешь мне. Никаких публикаций без моего ведома!

— Слушаюсь, товарищ подполковник! Разрешите приступить?

— Валяйте! Для начала добавьте мне мантов. Рассказываю. Гальваника убили в цехе, проткнули, как тушку, металлической пикой. Забор из таких делают. Несколько аналогичных пик нашлось на участке, лежали у термопечки кучкой, откуда появились там, никто не знает. По документам таких деталей на участке быть не должно, ищем, кто мог принести их в цех. Гальваник работал в цехе давно, был опытным, никакого криминала за ним не водилось, обычный работяга.

— Значит, необычный, раз от него избавились. Видимо, причина была, может, в чем-то замешан, оказался свидетелем чего-то.

— Версии рассматриваются. Следов борьбы нет. Его просто с ходу закололи, ударов было несколько, он скончался мгновенно, сердце не выдержало, все-таки в возрасте мужчина.

Валерий Сергеевич подхватил вилкой еще один мант и зажмурился от удовольствия.

— Какая вкуснотища! Праздник живота.

— Ешь, ешь, Вика старалась, ей будет приятно, что мы с тобой ее старания оценили. Теперь скажи, какая версия главная?

— Да нет никаких главных версий. Есть несколько рабочих. Телефон пробили, он жене звонил постоянно, она на пенсии, дома сидит, болеет, говорят, переживал за ее здоровье. Вообще, люди мало откровенничают. Суть высказываний всех опрошенных сводится к одному: хороший гальваник, но мужик вредный, жадный. Точка. Какая была у него жизнь за воротами завода, никого не интересовало. Это раньше были парткомы, профсоюзы и прочие общественные организации, присматривающие за народом. Сейчас этого нет, и запросить грамотную, толковую характеристику на человека не у кого. А ты говоришь, молодежь!

— Я говорю, что молодежи надо помогать, ее надо учить. Она же не виновата, что мы разрушили многие социальные институты. Она про это вообще ничего не знает и думает, что так и было всегда. А гальваник твой во что-то вляпался, так просто не убивают.

— Мне нравится твой журналистский подход. Уже и гальваник «мой», так невзначай как будто.

Егор рассмеялся:

— Не цепляйся к словам!

— А ты не придумывай того, чего нет. Вы, творческие люди, просто мастаки на это. Сами придумываете — и сами верите.

Их дружеское подкалывание прервал звонок. Егор Петрович посмотрел на экран телефона.

— Вот, легка на помине наша журналистка! Это она звонит.

— Да, Юлечка! Что?!! — Он изменился в лице. — Ты ничего не напутала?

Валерий Сергеевич прекратил есть манты и произнес:

— Вот-вот, опять проблемы с твоим подрастающим поколением! Такие друзья, что и врагов не надо.

Он увидел ее не сразу, в тренажерном зале, где редко пахло духами и дезодорантами, она стала исключением из правил. От дамочки исходило амбре дешевой, жуткой, отвратительной туалетной воды, что-то средне между «Красной Москвой» и мужским одеколоном «Шипр», у него даже подступил к горлу ком и задергалось веко.

— Кошмар, как это можно на себя вылить! — пробормотал он.

— Вы мне что-то говорите? — Женщина остановилась рядом, отчего он машинально задержал дыхание.

— Ничего я не говорю, — буркнул мужчина.

— А я сегодня второй раз всего в зал пришла. Решила худеть, — доверчиво сказала дамочка. Он кивнул и дальше заработал на тренажере — двигался по беговой дорожке. Но женщине, вероятно, хотелось общения, она придвинулась к тренажеру так близко, что он чуть не задохнулся от ее парфюма.

— Вы часто бываете в зале? А сколько раз в неделю надо заниматься? А вы моего тренера не видели? — На ее вопросы он мог бы просто нахамить: «Отстаньте, дамочка», — но говорить так не стал, потому что у него был свой безотказный прием. Мужчина повернулся к ней всем лицом, и женщина, посмотрев на него молча несколько минут, просто испарилась. Эту свою особенность — отгонять женщин и пугать собеседников — он за собой знал. Кому же понравится перекошенное лицо — последствие неудачной операции «волчьей пасти»?

Мама и бабушка его обожали, он всегда был для них самым лучшим и самым замечательным. Мужчин в их семье, кроме него, малыша, не было. Уже позже, став взрослым, он понял, что ни один уважающий себя мужчина не задержался бы в этом бабьем царстве надолго. Здесь мгновенно выколачивались, истреблялись все мужские качества, и первую скрипку играла бабушка, а мама была ее достойным продолжением. Бабушка была властной женщиной, железной леди, вокруг которой вертелась вся жизнь семьи. Кстати, мужей у нее было четверо, и только она решала, какая одежда подходит ее мужьям, какой галстук надеть на день рождения, какой делать ремонт и где провести отпуск. Участие мужей в этих процессах не допускалось категорически. Казалось, мужья должны были находиться в состоянии перманентного счастья, им ничего не надо было делать и решать, и можно всего себя посвящать работе. Но, наверное, бабушка чего-то не учла, где-то слишком преуспела в доказательствах, что «он ничтожество», потому что все мужья просто сбегали, даже не пытаясь бунтовать. Казалось, бабушку это мало расстраивало.

— Они не сумели меня понять, не словили кайф от общения со мной, грубые примитивные существа.

Она была уверена в своей правоте, и у нее был свой закон, свои желания, безграничная энергия и жизнелюбие. Даже когда она была уже немолода, вокруг нее все время кружили мужчины разных возрастов и социального положения, в том числе такие, у которых явно было много поклонниц. Что-то в его бабушке привлекало мужчин, чего нельзя было сказать о маме, хотя у властной женщины должна была родиться более властная дочь, иначе не выжить.

Мама забеременела случайно, от какого-то женатого преподавателя. Имя этого случайного мужчины в их доме не упоминалось.

— Ты рожаешь нам мальчика, — давала бабушка установку дочери. — Мальчика, который нас не бросит.

Но когда он начал мыслить самостоятельно, первое, что пришло ему на ум, это желание уехать из этого царства любви, затягивающего плотную удавку на его шее.

Когда ему было три года, он понял, что в его внешности что-то не так, люди оборачивались, смотрели сочувствующе, а дети откровенно смеялись. Мальчик родился с волчьей пастью, есть такая патология, мутация трех генов, когда поражается нёбо и по всей его длине проходит расщелина. Хирургические операции по исправлению челюстно-лицевого порока, которые делаются в таких случаях, обычно заканчиваются с хорошим результатом, но не в его случае. К шести годам он перенес несколько неудачных операций, в одной из них еще занесли инфекцию, но врач уверенно сказал:

— С этим можно жить. Да, непросто адаптироваться к социуму, но жить можно.

Мальчик не понимал, что это приговор, и жалел маму, которая все время плакала. По настоянию бабушки он пошел в обычную школу, но общаться со сверстниками ему было трудно, вследствие неправильного смыкания нёба и глотки у него был неприятный тембр голоса и плохое произношение звуков. Затрудненный прием пищи и процесс жевания пугал его и доставлял мучения. В шестнадцать лет его оперировали снова, и стало значительно лучше, на шрам почти во все лицо он просто не обращал внимания, потому что появилась возможность есть, как это делают обычные люди. Он упорно занимался с логопедом и дефектологом и смог наконец, не напрягая собеседника, общаться, а все остальное, что касается внешности, он переживет.

Единственное, в чем он был последователен с детства, это нелюбовь к зеркалам. Он ненавидел разглядывать свое отражение. Дома, в его собственной квартире, которую он любовно называл «берлогой», зеркал не было совсем. Если надо было что-то рассмотреть, его вполне устраивало отражение в окошке.

Он окончил политехнический и сбежал от бабки и матери в другой город. Когда же получил телеграмму, что бабка умирает, то приехал, словно его кто-то гнал на эту встречу с умирающей. Он об этом ни разу не пожалел, потому что женщина сделала ему прощальный подарок — открыла тайну, которая изменила всю его жизнь. Мужчина словно стал другим человеком, он теперь смотрел на мир другими, уверенными глазами. Вот только с женщинами у него никак не складывалось.

Все свидания и отношения с ними носили кратковременный характер, и его это устраивало. Его мозг, ущемленный внешним проявлением уродства, был нацелен на то, как заработать, потому что он боялся бедности и голода. Схемы, которые возникали в его голове, были нестандартны, рискованны и успешны.

— Я просто играю не по правилам, поэтому вычислить меня невозможно. Мое лицо безобразно, но ум работает четко, и все идеи выходят за рамки дозволенного, используя общепринятые нормы. На мораль и этику мне абсолютно наплевать.

— Вам нравится этот тренажерный зал? — Дамочка не отставала.

Вокруг на тренажерах двигались мужские тела. Он видел интерес в ее глазах и большую красивую грудь в вырезе красной спортивной майки. Грудь словно жила отдельно от своей хозяйки, к груди прилагались широкие бедра.

— Мне нравитесь вы, — вдруг с хрипотцой в голосе сказал он и почувствовал, что хочет коснуться этой роскошной груди. Ему показалась, что дамочка растерялась, потому что она замолчала и теперь просто смотрела на него, и была в этом взгляде какая-то недоговоренность и детское очарование.

— Я старше вас лет на десять! — с вызовом произнесла дамочка.

— А мне нравятся зрелые женщины, — улыбнулся он и про себя подумал: «Ну, это ты хватила, там все лет пятнадцать, а не десять, но все равно хороша для разового использования. Жениться на тебе я не собираюсь, а вот духи заставлю сменить однозначно, а то без противогаза не подойти».

— Я вас за язык не тянула, — кокетливо сказала она, и вокруг ее глаз тонкими лучиками разбежались морщинки.

— Только вот вы пахнете как парфюмерная фабрика, — не выдержал он.

— Разве? — Она искренне удивилась. — Это дорогие духи, между прочим, я люблю резкий запах.

— Душ примите в тренажерке, думаю, полчаса вам хватит, я буду ждать в машине.

Это прозвучало как-то цинично, но дамочка даже не поморщилась и направилась в сторону душа. Он насухо вытерся полотенцем и пошел в раздевалку, под душ он встанет дома. Ему просто сейчас захотелось женщину.

Лиц своих многочисленных женщин он не помнил, они сливались в одно типовое «блондинка с хорошими формами». Мужчина при встрече с ними не отводил глаза, но каждая из них так и не узнала, любит он ее или нет, его душа оставалась загадкой. Он придерживался свободных отношений и не давал обещаний, не придавал значения чувствам, хотя понимал, что рано или поздно женщину это заденет. Он не окружал женщин, с которыми вступал в отношения, безмерной заботой и действовал по принципу «секс и ничего личного».

Мужчина никогда не говорил слов любви, не потому, что не знал, а потому что ни к одной из них ничего такого не испытывал. Он не знал, что такое любовь, и не хотел это знать. Его так много и долго мучили болезни, он положил так много сил на восстановление своего организма, своего изуродованного лица, что сил на что-то другое у него не было. Ему казалось, что душа его — спущенный воздушный шарик, и нет, не хватает вокруг воздуха, и невозможно впрыснуть адреналин в измученное тело. Одна из тех, которая рассталась с ним недавно, как-то сказала:

— Ты как снежный человек, ты холодный сам и не в состоянии согреть, а женщине необходимо тепло.

Он понял, что она имела в виду, но произнес абсолютно другое:

— Меня согревала ты, и этого достаточно.

— Недостаточно, увы, недостаточно.

Диалог случился накануне их расставания, и оба они знали об этом, потому говорили спокойно и откровенно.

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что так использовал женщин, а мы, дурочки, покупаемся на мужские взгляды. Мы каждый раз убеждаем себя, что это любовь, и снова разочаровываемся.

— Тебе плохо со мной?

— Я чувствовала себя вещью.

Новая знакомая шла к его машине в хорошем настроении и даже напевала.

«Ну зачем тебе это подержанное тело? — спросил он себя и сам ответил: — Если она оказалась в нужном месте в нужное время, пусть пока будет. К тому же грудь у нее действительно великолепная».

— Какие у нас планы? — От нее уже не так разило духами, и он вздохнул облегченно.

— А если без планов мы сразу едем ко мне домой? Муж не будет ругаться?

— Не будет. — Она хихикнула. — Муж когда-то был и весь вышел. Я свободная женщина, — вызывающе сказала дамочка.

Ее душа давно просила впечатлений и яркости, оглядывалась по сторонам в поисках «своей жертвы». Может, она встретила наконец своего единственного и неповторимого, который «заглотил ее крючок»? Жаль, что лицо его так изуродовано, но разве мужчине нужно быть красавцем? Красавцев на своем веку она повидала достаточно.

Начальник двадцатого цеха Василий Егорович краснел, потел, но не мог объяснить, почему на участке оказались неучтенные детали. Скорее всего эти чертовы пики для забора принес кто-то из своих, принес, чтобы закалить в печи, сделать их прочными, и явно договорился с кем-то из рабочих или мастером.

— Все за спиной! Вот подстава!

Костя Жданов клялся и божился, что ничего об этом не знает, но то, что в горячей заводской печи могут закаляться «левые» детали, ни для кого секретом не было. Да как можно отказать, например, главному инженеру, который просит закалить тяпку и ножи? Обычно Василий Егорович потихоньку отдавал такую домашнюю утварь мастеру Косте, тот сам договаривался с рабочим и через пару дней отдавал ему выполненный заказ.

Похожие пики он видел раньше, пару месяцев назад, но они по конфигурации были другими, да и не станет он втягивать чужих людей, а с такими просьбами в цех обращаются часто, и в основном начальство. А как следователю об этом сказать? Половцев вытер платком пот на шее и произнес:

— Надо у мастера Кости Жданова спросить, я в этот день к нему на участок совсем не заходил.

— Спросим, конечно, но пока вопросы к вам, и вопросов будет много. — Молодой следователь Агаркин пристально и сурово посмотрел на начальника цеха.

Василий Егорович вздохнул: «Ой, мальчик, не на того напал с пугалками, у меня за всю жизнь столько проверяющих было! Убийств, слава богу, не случалось, но похожих молодых людей в погонах, задающих неприятные вопросы, появлялось предостаточно».

Мужчина спокоен, потому что не имеет отношения к этому происшествию. Конечно, формально он начальник цеха и отвечает за все, но что там произошло с Крупинкиным, почему его закололи пикой, он не представляет.

Вредный был мужик Федька. Есть, конечно, у него свои соображения, он давно знает Федора, и тот мог встрянуть в дурно пахнущую историю, но чтобы лишать человека жизни — это должно быть что-то запредельное. Мария-то, наверное, с ума сходит.

— То есть по существу вопроса, как неучтенные детали оказались на участке, вы пояснить ничего не можете?

— Действительно, не могу. Мастер сейчас мне объяснительную пишет, буду его премии лишать месячной за такие «проделки».

— То есть подобное в цехе впервые, когда около печи обнаружены ничейные детали?

— Впервые, и мастер участка Жданов будет наказан. У нас, понимаете ли, серьезное производство, а не балаган, и убийство в цехе тоже впервые.

— Василий Егорович, а как вы можете охарактеризовать Крупинкина?

— Только положительно. Он ветеран цеха, производственные задания выполняет качественно и в срок. Выполнял.

Молодой следователь Володя Агаркин злился и свое состояние скрывал с трудом. Он чувствовал, что начальник цеха что-то недоговаривает и явно что-то знает, знает, но не хочет делиться своим знанием со следствием.

Рабочие тоже оказались из того же «невнятного теста». Термисты и гальваники хором толковали про свою дикую производственную загруженность, про то, что по сторонам смотреть им некогда, халтуру они в работу не берут, и наказуемо это, и, самое главное, времени у них нет, оборудование загружено под завязку.

— И что, никогда левой работы не брали?

— Нет, — словно сговорившись, отвечали они, что, конечно, по мнению Агаркина, не могло быть правдой по определению.

Гальваник Вадим Лазарев, работавший в смену с убитым Федором Крупинкиным, был просто напуган и ничего, что несет в себе смысловое наполнение, сформулировать не мог.

— Да мы вроде волноводы серебрили, загрузили партию в ванны, я на обед ушел, а он остался.

— Он решил не обедать?

— Да почему? Я с обеда бы вернулся и Федора отпустил. Просто когда детали в ванной, кто-то должен находиться на участке.

— У вас не возникало предположения, что его могли убить из-за конфликта на работе, из-за каких-то рабочих проблем?

— Не возникало. Нет у нас рабочих конфликтов. Задание мастер утром дает, в самом начале смены. Загрузки у нас на двоих гальваников выше крыши, драться нам из-за того, что он возьмет в работу волноводы, а я другие детали, бессмысленно. Федор часто в ночную смену выходил. Работаем по техпроцессу, если что-то не идет, к технологу обращаемся, к мастеру. Мы люди маленькие.

— И все-таки Крупинкина убили.

— Не знаю, ничего не знаю. Нет у меня никаких предположений.

Категорична была только пескоструйщица Света Налько. Ее наманикюренные ноготки походили на капельки варенья из вишни. Женщина заметно нервничала, и ее ноготки-вишни негромко стучали по столу.

— Он всегда меня доставал, подкалывал, язвил. Злой был человек.

— Ну, например, что он говорил?

— У него все время был разговор про деньги, доллар сегодня столько стоит, а евро вот столько. Просил у меня доллары в рубли обналичить.

— Это шутка была?

— Конечно, шутка, дурацкая причем. У меня ни одного доллара в жизни не было. Я одна ребенка воспитываю. А он как идиот привяжется, я злюсь, а он ржет, довольный.

— То есть Крупинкин ориентировался, сколько стоит валюта?

— Не знаю, может, прикалывался так, а может, и ориентировался. Сейчас это не секрет. На всех сайтах курсы валют обсуждаются.

— А он что, много зарабатывал?

— Да нет, в среднем выходило, как у всех.

Следователь Владимир Агаркин первый раз в своей жизни столкнулся с гальваником, который предлагал пескоструйщице обналичить доллары. Впрочем, он был молодым двадцатипятилетним человеком, и многие события в жизни становились для него открытием, потому что сталкивался он с ними впервые.

Когда начальник цеха Василий Егорович вышел из кабинета следователя, он тут же набрал телефон своего зама.

— Толя! Давай ко мне, я только вот от следователя вышел, надо встретиться.

С Анатолием Кубаревым ему повезло, парень с головой, толковый, технически грамотно мыслит, новшества внедряет, будет на кого цех оставить. А ему надо уже думать о пенсии, пора на покой, а то вон давление после допроса зашкаливает. Он достал таблетку и положил под язык. Надо прийти в себя, беседа со следователем в любом возрасте стресс, а уж когда тебе до пенсии несколько месяцев, то и говорить не приходится.

— Я чего волнуюсь, — объяснил он заму. — Сейчас могут начать цех «шерстить», а у нас чуть ли не в каждом углу садово-огородные принадлежности валяются. То один начальник притащит со своего участка, то другой, да и рабочие свою утварь в порядок приводят. Ты, пожалуйста, с Костей Ждановым поговори, чтобы он просмотрел все закоулки, и ни одна тяпка не валялась. А то, знаешь, это убийство Федора нам аукнется, прокуратура начнет проверки проводить дополнительные, опять будем объяснительные писать, к гальванике привяжутся, к ваннам золочения… Кстати, ты отчеты последние бухгалтеру сдал?

— Не волнуйтесь, Василий Егорович, с отчетами полный порядок. Претензий по драгметаллам к цеху нет. Отчитываемся по золоту и серебру до шестого знака.

— Самое главное, почему Крупинкина убили, за что? Он, конечно, мужик вредный был, на язык острый, но за это не убивают. И еще, как ты думаешь, кто эти злосчастные пики приволок?

— Да кто угодно мог. Сами знаете, кому не лень, всякую шнягу в цех тащат. Одному просверли, другому припаяй, третьему в печь сунь. Любой термист безо всякого ведома мог халтурку взять. Нам этого не узнать, будут молчать, как партизаны. А что касается Крупинкина, даже и предположить не могу. Вы ведь его давно знаете, может, какие старые делишки всплыли?

— Какие делишки, Толя? Он на заводе со мной почти тридцать лет трудится, я его мальчишкой помню. А истории, ну, помню одну, когда его на «Скорой» из цеха увозили с приступом аппендицита. Женился на нашей девчонке из цеха, дочка у них. Вот вроде и все истории. Хотя помнишь, у нас недавно на этом участке технологическая авария была, когда все содержимое гальваники спустили в канализацию?

— Ну, смутно так.

— Как смутно? Комиссия еще была. Первый случай в моей практике. Федька тогда в смену работал.

— Василий Егорович, что старое ворошить, про эту аварию все забыли, и вы не вспоминайте.

— Да, лучше забыть. — Василий Егорович хорошо помнил, что это была смена Крупинкина, но воспоминания негативно отражались на его здоровье, и он категорически не хотел к ним возвращаться.

Когда он только стал начальником цеха, был молодым и амбициозным, произошла история, в которой тоже действующим лицом был Крупинкин. Этот случай он давно вычеркнул из памяти, но сейчас вдруг вспомнил, как будто произошло это вчера. Василий Егорович Половцев поежился — воспоминания отравляли ему жизнь.

— А то представляете, что в свете убийства могут «довесить», — продолжал зам.

— Ты же в комиссии от цеха был, комиссия сделала вывод о технологическом характере аварии, а я выговор получил и премии лишился. Нет, что-то тут другое, Толя, другое. Были у Крупинкина свои загадки. Может, Маша что знает?

— Маша — это кто?

— Жена его. Были у Феди свои странности.

— У всех у нас, Василий Егорович, свои странности.

— Нет, тут что-то другое. Другое. Не дай бог, отголоски старой истории!

А у него давление, и часто давит сердце, и вообще он хочет дожить до пенсии.

Где-то далеко звонил колокол, и Юлька не понимала, то ли этот звон идет с неба, то ли из земли. Она открыла глаза, и выяснилось, что мелодия звучит из телефона.

— Да! Говорите!

— Джулия, ты проспишь работа. У меня уже вечер, Мед, а ты в кровать.

— Я не в кровать, Кевин, я спала, и спасибо, что ты меня разбудил.

Телефон запиликал, и связь прервалась. Юлька вдруг совсем без причины вспомнила пушкинскую Татьяну из «Евгения Онегина»: «И ранний звон колоколов, предтеча утренних трудов, ее с постели поднимает». Как красиво говорили и писали тогда о женщинах, как восхищались ими! А что сейчас, как пишут в Интернете, ждала девушка принца, ждала, а пришел почтальон и принес ей пенсию, никакого звона колоколов и романтики…

— Как жаль, что ты уехал, и как я не хотела тебя отпускать! Мне так хорошо было засыпать и просыпаться в твоих объятиях, слышать твой голос, твой смех, видеть твою улыбку и глаза, готовить завтрак и все время чувствовать тебя рядом! Как я не хотела тебя отпускать! Мы не совпадаем сейчас по времени, у тебя вечер, а здесь утро, между нами огромные расстояния, моря и океаны, но мы вместе, несмотря на то что я не могу бросить все и уехать с тобой, точно так же, как ты не можешь бросить все и остаться…

Юлька прошлепала на кухню, налила кофе и вспомнила, что сегодня она планировала встретиться с Марией Петровной Крупинкиной, вдовой убитого гальваника Федора. Правда, об этой встрече Мария Петровна не ведала, но у хорошего журналиста всегда есть пара приемов, чтобы завести нужное знакомство.

Все, что ей удалось узнать про эту семью, умещалось в две строчки репортерского блокнотика. Пенсионерка, дочь уехала в Турцию на заработки, там и осталась. Дом, в котором жили Крупинкины, был так называемой «старой застройки», с массивными окнами и дверями. Подъезд оказался открыт, а вот дверь в квартиру была на удивление дорогой и стильной. Юля нажала на звонок несколько раз, и только через несколько минут дверь открыли.

— Здравствуйте, я журналист местной газеты Юлия Сорнева, готовлю материал о реформе ЖКХ, о советах домов, хочу узнать, как вы оцениваете работу вашего ЖЭКа.

Тетка в старом халате уставилась на нее блестящими очками.

— Ой, я тебя узнала, газету вашу читаю. Хорошо пишешь. Только не до интервью мне сейчас, мужа два дня как похоронила.

— Вы меня простите, как вас зовут?

— Мария Петровна. Да ты проходи, коль пришла. Чай будешь?

— Буду, конечно. Вы уж меня извините, я все квартиры в подъезде обстучала, никого дома нет.

— Так на работе люди, я только вот на пенсии. Федор тоже работал. Это муж мой покойный. Дочь не приехала на похороны, видите ли, из Турции сюда слишком далеко лететь, а то, что мать с отцом последние жилы на нее тянули, это как само собой разумеющееся. Ты проходи, проходи. Я целыми днями одна, поговорить не с кем.

Юлька села на самое удобное место на кухне и облегченно вздохнула, что первый этап она выполнила — встреча состоялась, а дальше только от нее самой зависит, что она сможет вытянуть из этой женщины, чтобы приблизиться к разгадке, кто убил ее мужа. Работа журналиста тем иногда и нравилась ей, что люди охотно шли на контакт и старались рассказать журналисту о своих проблемах, делились сокровенным. Но когда оказывалось, что свои проблемы они никогда не пытались решать сами, а перекладывали их на постороннего человека, пусть даже журналиста, этого она не понимала. Здесь же был тот самый случай, когда откровенность ценилась на вес золота. А Марии Петровне, похоже, очень надо было выговориться.

— Мы в этой квартире всю жизнь прожили, Федькиных родителей это квартира. Он меня сюда совсем молоденькой девчонкой привел, тут дочка выросла, родители его померли. Жизнь вся в квартире и прошла.

— Хорошая квартира, светлая, — согласилась Юля.

— Жаловаться мне нечего. На заводе всю жизнь проработала, муж тоже. — Женщина вздохнула.

— Вы сказали, что мужа похоронили. Примите мои соболезнования. Что с ним случилось?

— Убили его, прямо на заводе и убили. Можно сказать, на рабочем месте и помер.

— Как на заводе убили?! Он у вас, что ли, в охране работал и преступника обезвредил?

— Он гальваником был, простым рабочим. Вот какие-то бумаги после него разбираю, целый пакет. Надо наследные дела оформлять.

— Почему его убили? Ведь если ему угрожали, то вы об этом могли знать. Почему в полицию тогда не обратились?

— Какая полиция! Он, если в первую смену, утром уходил на работу, вечером возвращался. Мы все больше у телевизора любили сидеть, а еще он Интернет любил, на компьютерные курсы пошел несколько лет назад, чтобы разобраться.

— В чем разобраться?

— Письма он кому-то по Интернету писал. Курс доллара смотрел, новости футбольные. Компьютер изъяли следователи, а бумаги я сразу к соседке унесла от греха подальше, вдруг там про деньги что-то есть, а у меня эти бумаги конфискуют? Вот сегодня назад бумаги забрала. — Она потрясла пакетом. — На дочку сильно обиделась, на похороны к родному отцу не приехала, разве так бывает!

— Не держите обиды, Мария Петровна, раз не приехала, значит, не смогла. Там, в Турции, несладко, несмотря на то что есть море, солнце и фрукты. Она там где работает? В отеле?

— Да не знаю я, говорит, что работа хорошая. Звонит раз в полгода, я ее через подружку школьную нахожу, Аню Горшкову. Она в регистратуре поликлиники работает. Ты пей чай, вот коврижка медовая, муж такие любил.

— Но ведь за что-то его убили! Не может быть, чтобы вы приближение беды не чувствовали!

— Что ты заладила, как дятел, не может быть, не может быть! Это мы по молодости друг от друга оторваться не могли, всюду вместе ходили — и на работу, и в гости, а уж когда состарились, так каждый сам по себе. Когда-то меня Федор жалел. Да тебе, молодой, этого не понять. Я свое здоровье на пескоструйке в цехе подорвала, знаешь, какой гадостью дышала, теперь без одышки на второй этаж подняться не могу! Ты пей чай, он остыл уже, — заботливо добавила Мария Петровна.

— Да уж, от работы ни у кого здоровья не прибавляется, я таких заводских историй знаю массу, — тут же придумала Юля.

— Вот погляди, договоры какие-то с подписями. Может, вклады банковские? Федор меня, конечно, не обижал, но прижимистый был мужик. Знаешь, что еще скажу? Что газету твою и твои статьи читаю. Ты молодец, людям простым помогаешь, о ветеранах заботишься. Сердцем пишешь, наверное, родители тобой гордятся, а я вот одна осталась, одинешенька…

— А я без мамы выросла. Так сложилась. Не знаю ее и не помню совсем. Не обижайтесь на свою дочь. Кто любит, всегда прощает.

Мария Петровна всплеснула руками — вот у каждого своя судьба!

— Какие бумаги посмотреть? Давайте, если смогу разобраться.

— Ты молодая, грамотная, к тому же журналистка, разберешься. Думаю, что там должны быть банковские документы. Я ведь дома денег не нашла. Где ж его сбережения, ума не приложу?

Юля взяла увесистую кипу бумаг, и ее глаза от удивления широко раскрылись. Мария Петровна смотрела на нее с надеждой.

— Скажите, вы когда-нибудь отдыхали за рубежом?

— Нет, я отдыхаю на своей даче в Додонове.

— А ваш муж?

— Тоже нет. Вместе на дачу ездим, машина у нас есть, старенькая, правда, но на ходу, муж ее всегда подшаманивал.

— Мария Петровна, я не знаю, что у вас там за дача в Додонове, но вот документы на дом в Испании, город Торревьеха, Коста-Бланка. Площадь дома сто двадцать квадратных метров, три спальни, двести метров от моря. Стоимость дома — двести тысяч евро.

— Это не шутка? — опасливо спросила Мария Петровна.

— Нет, не шутка. Вам нужно нанять юриста и разобраться со своей собственностью. Никаких договоров и вкладов в банк я пока не увидела. Здесь нужен специалист, юрист, который занимается недвижимостью.

— Помоги мне, — вдруг зашептала Мария Петровна. — Никому не верю, все меня «обкрадут».

— Да почему, это ведь не девяностые годы вашей юности! Заплатите юристу, и проблем не будет.

Мария Петровна словно не слышала и продолжала шептать:

— За мной следят, я знаю. Теперь понятно, почему.

— Вы действительно ничего не знали про дом в Испании?

— Конечно, нет, а то зачем я картошку в Додонове выращиваю! Ну, Федька, ну, гаденыш! — И она погрозила кулаком куда-то вверх. — Помоги мне, девочка, не бросай меня. Дочь меня бросила, денег тоже нет. Что делать, не знаю. Должна ведь газета людям помогать!

Она заметила его недавно и подошла к нему сознательно, с глупым вопросом, изобразив случайную встречу.

— Как вам тренажерка?

Уж ей ли не знать про эти тренажерки! Она периодически худела, отжимаясь по двадцать раз от пола, вертела ногами до одурения, это упражнение называлось «велосипед», множество раз приседала, и все под контролем персонального тренера. Все эти напряжения тела были исключительно ради мужчин, без них она не мыслила своего существования.

Жизнь без мужского пола в принципе теряла смысл, поэтому она совершала почти героические подвиги, чтобы он оказался рядом. Дамочка считала, что в ее возрасте женщины проверяются на качество нанесения макияжа, на килограммы и ухоженность, если результаты проверки не соответствуют «золотому стандарту», то женщина будет непривлекательной.

Этот стереотип возник не на пустом месте, укоренился, и выкорчевать его было невозможно.

В ее мире мужчины присутствовали всегда, она трижды была замужем и всех своих официальных мужей так и называла: Муж Один, Муж Два и Муж Три. Между ними еще было несколько самцов, с которыми дело ограничивалось постелью, но до загса не доходило.

Муж Один достался ей по молодости и по глупости и звал ее дурацким именем Люсинда, которое приклеилось к ней среди друзей. Уже потом в умных книжках она прочитала, почему молодые женятся. Оказывается, для того, чтобы узаконить занятия сексом. В этом утверждении была доля правды, они действительно с Мужем Один первое время просто не вылезали из постели, но потом у нее возник целый перечень дамских претензий к мужской половине. В него входили валяющиеся по комнате носки, регулярные посиделки с друзьями и пивом на кухне и, конечно, полное отсутствие внимания к ней, любимой и единственной. Но, как оказалось, она была не очень любимой и совсем не единственной. Раздражение на молодого супруга достигло апогея, и объяснение состоялось бурное, с летающими и бьющимися на кухне тарелками, с криками и скандалами. Из принадлежащей ей комнаты Муж Один исчез, забрав с собой принадлежавшие ему по праву носки.

Одна Люсинда пробыла недолго, Муж Два нашел ее в ресторане, куда пришел с друзьями отмечать что-то юбилейное. Она сразу заметила его за соседним столиком и прошептала подруге:

— Посмотри направо. Мужик — обалдеть!

Мужчина был и правда хорош, такой итальянский тип внешности: смуглая оливковая кожа, темные волосы и пронзительный взгляд шоколадных глаз. Она пошла на интересующий ее объект тараном, пригласила на «белый танец», а потом уж все остальное было делом техники, поскольку он сразу не смог оторвать взгляда от ее красивой груди. Об этом своем достоинстве Люсинда знала и использовала его по назначению в достижении намеченной цели. А цель была одна, простая до примитивности: она захотела, чтобы этот мужчина остался с ней, и он стал Мужем Два.

Муж Два оказался любвеобильным, она ловила его вожделенные взгляды, которыми он провожал чужих женщин, читала его эсэмэски с незнакомых телефонов. Люсинда чувствовала, что он просто бабник, умело маневрирующий в своих любовных похождениях. Возможно, она бы и дальше терпела наличие его многочисленных подружек, но он бросил работу. По его словам, работа риелтора перестала быть для него интересной, а другое занятие он пока не нашел, поэтому и бездельничал на диване. Поиск работы у Мужа Два затянулся и вызывал негодование Люсинды.

Муж Два как-то постепенно перестал радовать душу, ведь денег много не бывает, они нужны не только для ужинов в дорогом ресторане, но и для обычной жизни. Она пускала в ход всю свою женскую хитрость и сообразительность, была мудрой и терпеливой, но все безрезультатно.

У Мужа Два было одно и несомненное преимущество: он говорил много ласковых слов, давал много обещаний, словом, вел себя так, что женщины, жаждущие «чистой, благородной и страстной любви», обязательно откликались. Закончить отношения с другими дамами для него было сложнее, чем перестать пить водку и бросить курить, хотя последнее теперь осуществлялось только на деньги Люсинды. Ее выдержка закончилась, когда к ней на работу пришла молодая девица и сообщила:

— Я жду ребенка от вашего мужа.

— Вы в этом уверены?

— Уверена, — сказала наглая молодайка и сообщила некие подробности, о которых могла знать только женщина, которая проводила в постели с ее Мужем Два не один день. Дома разразился нешуточный скандал.

— Ты не пропускаешь ни одной юбки! — орала Люсинда и била об пол посуду. — Ты связался с парикмахершей, уродец! Ты опозорил меня на весь город! На меня показывают пальцем! За моей спиной смеются!

Муж Два был изгнан со скандалом, и Люсинда дала себе слово больше замуж не выходить. Слово держалось ровно год, громадный срок для женщины, которая одна быть не могла по определению.

На роль Мужа Три она приглядела вдовца, ей так хотелось спокойной семейной жизни, и чтобы не она сгорала от страсти, а любили и обожали ее. Она устала от таких эмоций. Мужчина работал скромным водителем такси, которое часто довозило ее до работы по утрам. Производить впечатление на мужчин Люсинда умела, а с годами отточила свое мастерство до виртуозности.

С Мужем Три проблем не было вообще никаких: он отвозил и привозил с работы, жарил оладьи и подавал кофе в постель. Вечерами они гуляли в парке, и он нежно смотрел на нее. В скором времени Люсинду начало тошнить, нет, не в буквальном смысле слова, — Муж Три ее раздражал, раздражал его запах, его прикосновения. Как оказалось, она не могла жить без страсти и эмоций, от которых хотела безрассудно отказаться. Интимная жизнь с Мужем Три сошла на нет, а разговаривать, даже при ее необыкновенной коммуникабельности, было не о чем. Поддерживать разговоры о пассажирах и маршрутах она устала, а слушать о его прошлой жизни было неинтересно.

— Тебе не угодишь, — сетовала подруга. — Да если бы мне по утрам кофе в постель, я бы не рыпалась. Ну чего тебе не хватает?!

— Скуууушно мне, тоооошно. Я знаю все наперед, в нем нет ни огня, ни романтики. Жизнь без этого не жизнь.

— Ну, огонь у тебя уже, положим, был, — возражала подруга, намекая на Мужа Два. — Ты на себя в зеркало давно смотрелась? Тебе через пять лет государство начнет выплачивать пособие, называемое пенсией, а ты все о любви тоскуешь! Ты зажралась!

— Может, и зажралась, — согласилась Люсинда. — Но больше не могу.

Муж Три исчез тихо, как и появился, а на работу ее теперь возило другое такси. Потом были неудачные эксперименты с сайтами знакомств. Неудачные, потому что, когда доходило до знакомства реального, ее избранники сетовали на плохое материальное положение и просили денег. Люсинда была дамой прагматичной, в финансовой поддержке отказывала, и мужчины, один за другим, исчезали.

Она не унывала, пыталась знакомиться везде, в том числе в фитнес-клубах, куда приходила за здоровьем и фигурой. Молодого человека с некрасивым шрамом на лице она заметила еще две недели назад, но он так увлеченно двигался по беговой дорожке, что совершенно не замечал ее обжигающих взглядов. Терять время Люсинда не любила и сделала так, что он обратил на нее внимание. Пусть он считает, а мужчины это любят, что он сделал первый шаг, но она-то знала истинное положение вещей!

Он понравился ей сразу, этот альфа-самец, в нем была скрытая мужская сила, сексуальность, и рубец только добавлял шарма. Но еще в нем чувствовалась мощная энергетика, энергетика разрушения и страсти, энергетика наполняла, чувствовалась и жила в этом человеке, Люсинду было не провести.

Когда она плюхнулась на сиденье его машины, мужчина посмотрел на нее так пристально, что душа ушла в пятки. Она спросила у себя:

«Может, пока не поздно, выйти из машины?»

Люсинда уже была готова открыть дверцу, но водитель нажал на газ, и она вмиг забыла о своем желании.

Он не стал церемониться и даже не предложил ей вина, а сразу повел в постель. Люсинда захлебывалась от желания, у нее давно не было мужчины, поэтому она без стеснения подставляла ему для поцелуя попеременно все части тела. Она в нем не ошиблась, это было то, что нужно: обжигающий страстью секс.

— Иди, душ прими, там полотенце белое и халат. — Ей показалось, что он сказал это как-то бесцеремонно, но спорить не стала.

В ванной она рассмотрела все углы и вещи, которые там были, и поняла: постоянной женщины у него нет, жены тоже. У нее был наметанный взгляд на такие детали.

— Мне было хорошо с тобой, — промурлыкала Люсинда, как обычно ворковала с понравившимся мужчиной. Он словно не слышал ее, и она снова повторила: — Милый, мне было хорошо с тобой.

Но тут же опешила от жесткого взгляда, которым он одарил ее.

— Свари мне кофе, — это было сказано приказным тоном.

Она прошла на кухню и нашла все необходимое. Кофе он пил в кровати, а она сидела на стуле и ощущала себя служанкой, причем служанкой второго сорта, и ей это совсем не нравилось.

В квартире было три комнаты, она огляделась, встала и подошла к окну.

— Ты мне понравилась, — вдруг сказал он, и ее сердце мгновенно размякло. — Мы будем с тобой встречаться два раза в неделю. Надеюсь, у тебя нет возражений?

— Нет, милый, давай попробуем. — Люсинде еще захотелось поиграть с ним в любовь, но она уже понимала, что романтики тут не будет.

Позже она не пожалела, что согласилась встречаться с ним, впрочем, о чем жалеть дамочке бальзаковского возраста, самой спровоцировавшей встречу с молодым мужчиной?

«Секс и ничего личного» — так бы она озаглавила их роман. Обычно они созванивались накануне и договаривались о времени. Ключ от его холостяцкого жилища ей даже не предлагали. Люсинда привыкла варить и подавать кофе, с тоской вспоминая, как это трепетно делал ей Муж Три.

В какой-то момент она обнаружила, что одна из комнат его квартиры заперта на замок.

— Ты не пользуешься этой комнатой?

— Пользуюсь, в производственных целях.

— Тюльпаны выращиваешь? Или хранишь там трупы своих жен, и тебя зовут Синяя Борода?

— Совершенно идиотская шутка. Я по специальности химик и там провожу опыты, мне это нужно для работы.

— А где ты работаешь?

— Ты задаешь слишком много вопросов. Я работаю на машиностроительном заводе. Кстати, женат никогда не был, поэтому отрывать головы бывшим женам у меня нет никакой необходимости, но, если ты попробуешь туда зайти и тем самым нарушишь очень важный для меня технологический процесс, не исключено, что твоя голова может там оказаться.

Люсинда засмеялась, но внутри у нее все сжалось от страха.

— Он запросто может меня убить. Убить и не поморщиться. Ты хотела приключений, девочка? — спросила она у себя. — Вот и получила их по полной программе.

Юльке было жалко Марию Петровну Крупинкину: мало того, что мужа убили, дочка непутевая, на похороны к отцу не приехала, да еще неожиданно узнать о делишках мужа, которые он вел за ее спиной! Шутка ли, тайно приобрел дом в Испании, который зарплатой гальваника явно не предусматривался. Реакция Марии Петровны понятна и предсказуема.

— Вы не волнуйтесь только, я постараюсь вам помочь!

Как она будет помогать, Юля пока совершенно не представляла.

— Ты ведь журналист, ты все можешь.

Юля не стала разочаровывать Марию Петровну и только вздохнула:

— Могу!

Говорить о том, что она может написать хороший текст, но это совсем ничего не значит, она не будет. Для того чтобы на публикацию отреагировали, нужно много факторов, в том числе и грамотный журналистский запрос, а пока вся информация, которой она располагала, — только основа для будущей словесной конструкции.

— Давайте сначала, Мария Петровна, иначе я не смогу вам помочь, — это было чистой правдой. — Может, покупка дома в Испании как-то связана с убийством Федора Крупинкина?

— Хоть сначала, хоть с конца. Про дом я ничего не знала. А может, ты чего ошиблась? Ты правильно документы прочитала? Не ошиблась?

— Да нет же, Мария Петровна, нет. Достоверность сделки подтвердил нотариус по фамилии Камышев. Это первая зацепка. Но ведь вам в течение полугода надо вступить в наследство, чтобы оформить собственность на себя, эту квартиру, дачу, машину и, извините, дом в Испании. Претендовать на все это добро может и ваша дочь, поэтому ее надо найти и получить письменный отказ от наследства или наследством с ней поделиться. Вот как-то так получается, Мария Петровна. С наследством иногда возникают проблемы.

— Плохо получается. Где же я дочку найду, если она даже на похороны родного отца не приехала? Хотя, если про наследство разнюхает, особенно про испанское, так и явится. О господи, за что мне это!

— С юристом я попробую вам помочь, он же нотариуса отыщет. Надо с покупкой дома разобраться. Но почему-то его убили, Мария Петровна! Кстати, он за некоторое время до смерти говорил технологу Насте Ельчинской, что его жизнь ничего не стоит. Почему?

— Это новая молодая девчонка-технолог?

— Она самая.

— Федор говорил, что толковая, слушает его, а у него опыт — дай бог каждому, он молодым всегда помогал. Я ее на похоронах видела.

— Мария Петровна, я о другом совсем. Почему он так сказал?

— Да откуда мне знать! Он скрытный был, Федька. Последнюю неделю злой был, угрюмый, мне казалось, что он звонка все время ждал, с телефоном в туалет ходил. Я подумала, может, какая дамочка завелась…

— А что, такие истории с ним случались?

— Зима не без мороза, журналистка. Вот ты замужем?

— Нет, но у меня есть любимый человек, и мы скоро поженимся.

— Ну, вот когда поженитесь, тогда и узнаешь. Мужики, они на все способные, даже если им за шестьдесят.

— Мария Петровна, вы же вели хозяйство и, наверное, должны были знать, если такая покупка недвижимости состоялась?

— Я же тебе говорила, что жадный был Федька до денег. Выдавал мне деньги на неделю на продукты, ругался, если я не экономила. Вот, правда, какое-то время назад я видела у него деньги, много денег, доллары. Он сидел их и пересчитывал, а я случайно зашла. Он заорал, как оглашенный, чуть не кинул в меня стулом, что я ему помешала. Сказал, что деньги чужие, их просили кому-то передать. Злой он тогда очень был.

— А что было дальше?

— Да ничего не было. Я повернулась и вышла из комнаты, а потом про историю эту забыла, да и он больше никогда не вспоминал. Вот сейчас и блеснуло в мозгу.

— Может, еще что блеснет? Кто ему мог угрожать?

— Да не пытай ты меня, не знаю я, даже если какие делишки у него были, сроду не сказал бы. Я про то, что в цехе авария на гальванике была, от Светки Налько узнала, когда ее в магазине встретила. Светка — моя ученица, я ее пескоструйке обучала. А Федор хоть бы словом обмолвился, дома со мной в молчанку играл.

— А что была за авария? — Юля подумала, что вряд ли это имеет отношение к делу. — Ну, в каждом цехе аварии случаются, наверное.

— Ой, не скажи, журналистка. Гальванические ванны так просто не выливаются.

— А когда это было?

— Вот не помню. Ты у технолога спроси, она точно знает. Это же событие в цехе.

— Мария Петровна, а про слежку вы пошутили или как? Кто за вами следить может? Вы следователю про это говорили?

— Ты хочешь, чтобы меня сочли за сумасшедшую? Никому я ничего не говорила, только чувствую я глаза чужие на себе.

— А давно это ощущение?

— Вот как Федьку похоронила, так и ощущаю.

— Может, это у вас нервное? Про дом в Испании вы только что узнали, значит, ни с кем тему недвижимости обсуждать не могли. А может, кто-то знал о приобретении вашего мужа за границей?

— Да он ни разу за границей не был, мы все в Додоново ездим, на дачу. А про слежку — какой-то паренек мне уж два дня на глаза попадается, думает, что я древняя бабка и ничего не разумею, правда, лица его особо не запомнила.

— Значит, это не ощущение, Мария Петровна! Вы правду как-то по частям выдаете. Почему?

— Вдруг ты мне не поверишь, скажешь, сбрендила тетка, и помогать откажешься, сочтешь, что у меня не все дома? Вот и чай не пила, и коврижка не тронута. Невкусно, что ли?

— Вкусно, очень вкусно, но не до чая сейчас! Мария Петровна, давайте договоримся, что я приду к вам завтра. Мне надо обдумать все, что вы мне рассказали. Посоветоваться с юристом.

— Как знаешь. Советуйся. Моя-то голова дырявая, я про Испанию ничего не понимаю.

Когда Юля вышла из квартиры, она сразу же набрала номер главреда:

— Егор Петрович, тут такое!!!

С главным редактором городской газеты «Наш город» Егором Петровичем Заурским журналист Юлия Сорнева делилась многим, почти всем. «Чуток информации» она иногда оставляла для себя, ну, чтобы уж совсем не вытряхивать подноготную. Он был ее наставником, и таким наставником можно было гордиться. Егор Петрович всегда помогал определиться с главной проблемой материала, учил, что один из законов журналистики гласит: чем больше поймете вы, тем лучше расскажете-напишете, тем больше узнают и лучше поймут ваши читатели, читатели газеты. Для него было важно и ее мнение тоже, и если журналист Сорнева возражала и имела другую точку зрения, он никогда не ломал ее и не говорил:

— Делай, как сказал я!

Это вообще было не из его практики, главред давал право на собственную ошибку, собственную позицию, но, справедливости ради, он почти всегда в споре оказывался прав, с его-то опытом в журналистике он мог бы просто отдавать приказы, но никогда этого не делал, иначе как воспитаешь творческого человека? Сейчас Юле нужно было с ним посоветоваться, слишком много непонятностей возникло в деле Федора Павловича Крупинкина.

— Только вы, пожалуйста, моей информацией не делитесь со своими следователями знакомыми, — попросила она.

— Мы давай сначала с тобой обсудим, что ты «в клювике» принесла, а потом будем думать, стоит делиться с кем-то или не стоит. Хотя, извини, когда ты мне по телефону про дом в Испании сказала, мой знакомый следователь пил водку у меня дома, со мной, конечно. Он все слышал, ты уж извини.

— Это тот, который ваш друг детства?

— Который друг детства, правильно.

— Но он мужик порядочный, не то что молодой следак, который с места происшествия меня выгонял. С ним хоть договориться можно.

— Ну, сильно не заблуждайся, со следствием ни о чем никто не договаривается, со следствием только сотрудничают.

— А я не возражаю, главное, чтобы они не навредили нашему материалу. В общем, рассказываю. В документах Федора Крупинкина есть договор на покупку дома в Испании, жена об этом ничего не знает, за границу Крупинкин не выезжал, скопить на дом не мог, разве что получить его в подарок от королевской семьи. В такие сказки я не верю. Я, кстати, обещала вдове помочь и найти юриста, чтобы разобраться с недвижимостью. У меня одноклассник юристом работает, я его хотела попросить о помощи. Договор о покупке дома заверен нотариально, и фамилия нотариуса имеется — Камышев. Еще одна странность, о которой обмолвилась Мария Петровна, это недавняя авария, которая произошла на гальваническом участке, где работал Федор. Что там произошло на самом деле, она точно не знает, но происшествие связано с Федором, это точно. Здесь я берусь с Настей Ельчинской поговорить, она должна быть в курсе, как-никак, технолог.

— А договор на покупку дома у тебя есть?

— Откуда, Егор Петрович, смеетесь, что ли! Мне человек доверился. Не могла же я сразу договор забрать, она и так чего-то боится. Я договор на телефон сфотографировала.

— Ну, хоть кое-что.

— Ничего себе кое-что! Такой эксклюзивчик!!!

— Слов нет, ты молодец. Если еще фото договора мне скинешь, будешь молодец в квадрате.

— Не нужен мне ваш квадрат, сдадите мой эксклюзив своему другу!

— Не волнуйся, он в долгу не останется. Ну, например, теперь мы знаем, как убили гальваника, — закололи пикой. Несколько пик так и остались лежать около печки. Вероятно, кто-то их в цех приносил на закалку, вот убийца и схватил первое, что под руку попалось. А может, сам убийца принес их в цех. С этим как раз следователи разбираются. Про пики тоже у своего технолога спроси, может, она что видела. Кстати, отпечатки пальцев на пике смазаны, пытаются установить. Это информация от следователя персонально для тебя.

— Ладно, Егор Петрович, спаслись на этот раз, — рассмеялась Юлька. — Но информация про дом в Испании стоит дороже, чем про какую-то кипу пик. Помните, есть такая скороговорка, — купи кипу пик.

— Ладно, скороговорщица, иди, работай дальше, и не забудь, что с тебя в следующий номер интервью с учительницей, выигравшей в большой конкуренции краевой грант.

— С вами забудешь, как же… — проворчала Юлька. Она уже созвонилась с учительницей, обозначила темы интервью и договорилась о встрече. Записывать интервью с интересными людьми Сорневой нравилось. Женщина, с которой ей предстояло встретиться, о ком требовалось написать, была молода, умна, активна и оптимистична. Юлька уже знала, что она обязательно спросит у педагога. Как вдохновляет она своих учеников на множество полезных и добрых дел и как, она считает, дети должны учиться — на своих ошибках или на ошибках взрослых?

До интервью осталось достаточно времени, и она успевает встретить с работы Настю Ельчинскую, расспросить об этой чертовой аварии. Юлька не сказала главреду о слежке, которую чувствует Крупинкина. Угрызения совести Юлю не мучили, какая-та часть информации пусть останется ее достоянием, ее собственностью. Следствию помогать, конечно, круто и почетно, и она не возражает, но первым делом это материал для газеты, а уж следствие перетопчется.

Тут к Юльке пришло озарение, она поняла, что дальше делать с договором. Она скинет его своему американцу Кевину, он ведь классный программист и сможет разобраться, существует ли такой дом в Испании, когда он был продан и кто был его прежним владельцем. Сейчас в Интернете можно найти любую информацию, а Кевин в интернет-пространстве — и царь, и бог, она сама это не раз наблюдала. Он должен ей помочь.

Люсинда все-таки не вытерпела, и когда мужчина крепко спал, стянула со связки желтый ключ, которым, она случайно краем глаза видела, он замыкал запретную дверь. Ключ цвета соломы проник в замок мягко и свободно, она тихонько открыла дверь и вошла.

Она была женщиной не только любопытной, но и сообразительной. Мужчина не обманывал, комната действительно походила на химическую лабораторию. Кроме того, в углу стоял маленький станочек, только вот для чего он предназначался, она не поняла, поскольку в этом ничего не смыслила и отличить фрезерный станок от токарного не могла и этим даже не озадачивалась. Что он мог делать на этом станке — обтачивать, сверлить, нарезать резьбу, — Люсинда не понимала. На столах стояли колбочки, ступки с пестиками, ложечками-шпателями, цилиндрами, мензурками и прочей химической «ерундой». Поодаль располагался сушильный шкаф и маленькая муфельная печь.

— Правда химик, чего он тут может химичить? — Женщина читала названия химикатов, но не могла вспомнить, что бы это значит. Но вдруг Люсинду осенило:

— А может, наркотики?

Это было похоже на правду. Зачем обычному человеку занимать целую комнату химической ересью? Она знала из прессы десятки случаев, когда наркотики пытались изготавливать дома. Люсинда автоматически отсыпала белый порошок из стоящей рядом ступки в небольшой кусочек бумажки, лежащей тут же, и подумала, что покажет порошок тем, кто в этом понимает, благо знакомств в любой сфере деятельности у нее было предостаточно.

— Дура, какая же я дура! — подумала Люсинда, выходя из комнаты. — Вляпалась, как муха в паутину, причем залетела сама и замоталась поплотнее! Теперь надо как-то выруливать. А если это не наркота и мужчина действительно ученый химик? А что он изобретает? Сама-то в это веришь? — спросила она у себя, и на собственный вопрос ответ не находился.

Ключ был аккуратно возвращен в связку. Люсинда залюбовалась, как мужчина спал: раскинутые руки, атлетически сложенное тело, и даже шрам на лице его не портил. Сейчас в его позе не было обычного напряжения, и она вздохнула:

— Что-то в нем привлекательное все же есть…

Женщина понимала, что знакомство их кратковременное, и сроки определяет не она, а этот альфа-самец, что само по себе для нее обидно. С другой стороны, чего обижаться? Другие дамы не то что не проводят время с молодым любовником, а вообще не имеют и сотой доли внимания, которое уделяется ей сейчас. Сколько времени отведено ей судьбой на эту встречу? Столько их будет? Он не сказал ей своего настоящего имени:

— Можешь звать меня Ромео.

— О, я не тяну уже на Джульетту.

— Не переживай, она была молодой дурочкой.

Но Люсинда дурочкой быть не собиралась. Она выяснит по поводу белого порошка, и еще надо обязательно найти паспорт Ромео, она его сфотографирует на телефон и тоже по своим каналам выяснит краткую историю жизни молодого человека. Зачем ей нужны такие трудности, Люсинда знала точно: она хотя и жаждала чувств и любовных страстей, но головы терять не собиралась. Она помнила свое первое ощущение опасности, когда села к нему в машину, и это ощущение никуда не исчезло, оно просто пережидало где-то в уголке души и возникло опять. Люсинду устраивал секс с Ромео, но быть даже свидетелем по делу о производстве наркотиков, если это подтвердится, ей совсем не улыбалось.

Мужчина открыл глаза, и в комнате сразу возникло напряжение.

— Как спалось? — улыбнулась она.

— Нормально. А ты чем занималась?

— В окно смотрела, тобой любовалась, как ты спишь. Милые женские занятия.

— Ты в следующий раз лучше меня разбуди. — Ему не понравилось, что она бесконтрольно передвигалась по его квартире, Люсинда это поняла.

— Хорошо, я тебя обязательно разбужу в следующий раз. — Она говорила искренне, а в его глазах читала, что следующего раза может и не быть. Люсинда вспомнила нежные ухаживания Мужа Три, его еженедельные скромные букеты цветов и загрустила. Чего ей, черт возьми, не хватало в их отношениях! Почему они были ей невыносимы? Тогда ей казалось, что она, разрывая их, поступает абсолютно правильно, уходит от рутины и скуки.

Люсинда уже давно не задавалась вопросом, счастливы ли в браке ее подруги, или они научились хорошо обманывать сами себя. Когда они ругали своих мужей, то все время думали: а что будет с детьми, что скажут родственники, как будем делить нажитые в совместном браке квартиру, машину и дачу? Это был их выбор — обслуживать детей и мужа, терпеть и молчать.

Люсинда не осуждала их, детей у нее не было, а себя она считала женщиной эмансипированной и хотела жить здесь и сейчас. Мужчины, которые ее окружали, исключая Мужа Два, изменника и предателя, всегда делали ей комплименты, дарили подарки и, как ей казалось, были счастливы этим.

Она вспомнила, как один из ее коллег, подавший на развод, рассуждал за чашкой кофе:

— Женские услуги сегодня стоят до тысячи долларов в месяц, вариантов море, включая секретаршу с интимом. Это гораздо дешевле, чем «домашняя пила», выносящая мозг по любому поводу и не разрешающая встречаться с друзьями. Сплошная неадекватность! Ну скажите, пожалуйста, почему я должен отдавать ей всю свою зарплату?

— А душевное тепло? А дети? Как быть с этим? — возражала Люсинда.

— Нет там никакого душевного тепла, а у детей давно своя жизнь в виртуальном компьютерном пространстве, им не до нас. А у меня пока — сплошные потери.

У Люсинды с Ромео тоже пока были одни душевные потери, потому что за те несколько месяцев, что они встречались, она так и не смогла вычислить, просчитать, кто же он на самом деле, — учитель химии, изобретатель или подпольный изготовитель наркотиков?

Последнее ее решительно не устраивало. Люсинда не могла также определить мотивы поведения мужчины, который был как набор матрешек, каждая из которых однажды раскрывалась, и обнаруживалась пустота. Пустота в первую очередь для нее, и она чувствовала неладное. Конечно, все это было из области женской интуиции, которая словно летающая тарелка — ее существование не доказано, но Люсинда ей доверяла.

— Расскажи мне про свою работу, что ты делаешь, чем занимаешься? Кстати, ты у меня ни разу не спросил, что делаю я. Может, я шпионка, и зовут меня Мата Хари?

— Зачем тебе знать про мою работу? Мы с тобой встречаемся не для работы, а для постели. Мне твоя работа неинтересна. Если ты Мата Хари, это даже забавно.

— Но ты мне интересен как человек!

— Меня все время удивляет, где ты берешь эти глупости?

Люсинда рассмеялась:

— Из головы, откуда же еще!

— Выбрось из головы все лишнее, поверь, тебе станет легче, и свари мне кофе наконец.

Женщина пошла на кухню, так и не приблизившись к разгадке странного Ромео.

— А ты любил когда-нибудь? Расскажи, мне это тоже интересно, это уже не про работу.

— Нет, не любил.

— Такого не может быть! Была у тебя какая-нибудь любовь — в школе, в институте, в жизни?

— Я же сказал, нет. У меня отсутствует эта хромосома.

— Какая хромосома?

— Та, что отвечает за любовь, за влюбленность, увлеченность, страсть, привязанность. Это все иллюзии, у меня их нет, и потребности в любви тоже нет.

— Но ты ведь живой, не робот, а живой человек всегда должен кого-то любить!

— Я никому и ничего не должен.

Люсинда растерялась. Она вдруг вспомнила, как недавно читала, что мужчинам и женщинам в их бесконечном душевном ритме необходимо встречное движение по ту сторону качели, иначе просто сам ритм не состоится, потому что в качельном полете сила нажима с обеих сторон должна быть равнозначна. И Люсинда поняла, что ее мучило, она наконец сформулировала себе ответ:

— Ромео почему-то ведет себя так, будто уверен, что он должен подавлять и угнетать других для того, чтобы выжить. Он не умеет любить. Это какая-то особая форма измененного сознания подавляющей личности, рядом с которой исчезают все правильные действия, а появляются только неправильные.

Ее словно облили холодной водой.

— Дура, какая ты дура! Надо тихо свинчивать с его территории, уползать, отказываться от отношений. Но сначала я отдам порошок на анализ, чтобы, как говорится, сердце успокоить. Господи, просвети мой ум и сердце для разумения!

— Вспоминай! Давай вспоминай, Настя! — Юлька наседала на Ельчинскую по телефону. — Ты не можешь про это не знать!

— Юля! Я похожа на сумасшедшую? Полгода не прошло, как я работаю в цехе, в мою бытность аварии не было, не было! Это ведь форс-мажор, я должна была это знать.

— Хорошо, допустим, ты не работала в это время, но говорят, что ваша пескоструйщица Налько про эту аварию рассказывала своим знакомым.

— Да, Светка болтушка. Ей лишь бы поговорить. Юля, я тебе заявляю как технолог, что при мне аварии не было!

— Тогда скажи, кто может нам об этом рассказать? Мастер по фамилии Жданов? Или я что-то путаю?

— Ничего ты не путаешь. Костя мастером несколько лет работает, намного дольше, чем я. Он должен знать, но он мне об этом никогда не говорил.

— Хорошо, тогда можно мне встречу с Костей организовать? Хочешь, втроем, хочешь, я одна с ним поговорю.

— Давай ты одна.

— У тебя с ним проблемы?

— Юля, понимаешь, у нас с ним немного разные зоны ответственности, и, может, он не захочет при мне говорить. Ты об этом подумала? Потом, он пытался ухаживать за мной.

— Понятно, что, безуспешно? Или я что-то пропустила?

— Безуспешно.

— Тогда, пожалуйста, скинь его телефон, и я попробую что-то прояснить.

Юлька решила, что обязательно поговорит еще и с болтливой пескоструйщицей, адрес ее возьмет в отделе кадров завода и скажет, что раз про молодых специалистов в силу обстоятельств статья не получилась, то попробует написать о женщине, которая выполняет нестандартную работу. Почему журналист Сорнева решила, что эта работа нестандартная, она ответить не могла, но ей самой казалось, что такой аргумент убеждает. В кадрах она получила адрес и Жданова, и Налько без особых проблем. Дамочки, ведающие кадрами, щебетали:

— Да, ужас какой, сроду такого не было на заводе! Людей убивают прямо в цехе! Наркоманы, наверное. Крупинкин — наш старейший работник.

Юлька не стала вступать в полемику и уточнять, как наркоманы проникли в цех, ну и так далее, по цепочке.

Константину Жданову она все-таки решила сначала позвонить, глупо будет прийти к нему домой, лучше сначала обозначить встречу. Мастер Костя ее звонку не удивился.

— Я, надеюсь, не в герои попал?

— Нет, Костя, мне нужно получить у вас производственную консультацию. Экспертную оценку, так сказать.

— Вы, может, лучше с Настей Ельчинской поговорите, она ведь технолог, у нее образование специальное, она эксперт получше меня. Я в технологиях не силен.

— Я с Настей уже встречалась, теперь нужна ваша оценка.

Для встречи они выбрали кафе-мороженое, и Юлька, привыкшая приходить на встречи заранее, была приятно удивлена. Костя уже ждал ее за столиком.

— Как я люблю обязательных людей, Костя! Спасибо.

— Да что вы, у меня пунктик такой — никуда не опаздывать.

— Давай сразу договоримся на «ты», мы почти ровесники.

— Чего ты от меня хочешь, ровесница? Какой я, на фиг, эксперт, если у меня образование физкультурное, давай я тебе лучше про нагрузку на мышцы расскажу при поднятии детали. Я ведь как диспетчер работаю: получили детали — отдали в работу. Главное, с техпроцессом не напутать, термичка — это в печь, гальваника — это в ванну. А что там происходит в ванне, мне не ведомо. Что-то осаждается, как-то покрывается. Приходит контролер и детали принимает или не принимает.

— А пики, одной из которых был убит Крупинкин, — они откуда взялись?

— Ой, Юля, тащат в цех всякую дрянь кому не лень! Одному начальнику брошку жене закалить, другому крючки рыболовные посеребрить, в день несколько поручений имею и отказаться не могу. Пики явно кто-то из рабочих принес, тоже, наверное, попросили закалить в печи, забор из них делать. Но теперь никто не сознается.

— Не сознается, — подтвердила Юлька. — А что бы ты мог про убитого Крупинкина сказать? Что он был за человек?

Костя вздохнул.

— Писать собираешься?

— Собираюсь, — кивнула она.

— Вредный мужик, за словом в карман не лез, мог любого обидеть, но дело свое знал. Если какие сложные детали покрывать, то это к нему. В ночную часто работал, молодежь в ночь спит, а у него ванна гальваническая по полной загружена. Вот у него все спорилось, у другого волноводы не серебрятся, а пузырями идут, а у Крупинкина покрытие на волноводы ровно ложится, хоть делают по одному техпроцессу. Бывало, к нему на участок конструкторы приходили посоветоваться, ему это льстило очень. Настю он сразу признал, потому что она разбирается в сути, а я — так, диспетчер, говорю тебе.

— Хорошо, про технологию я поняла. Костя, скажи, что за авария была на участке в последний год и какое отношение к ней имел Крупинкин?

Костя сразу насупился.

— Не авария, а технологический сброс.

— Ну, ты мне расскажи, я в этом ничего не понимаю.

— Да нечего тут понимать. — Костя заерзал. — А ты что, и про это писать собралась?

— Товарищ физкультурник, про это я писать не собираюсь, но для того, чтобы правильно написать про другое, мне надо чуть-чуть представлять, что за технологический сбой такой.

Костя облегченно вздохнул.

— Настя мне ничего не могла рассказать.

— Это за три месяца до ее появления произошло. Не было тогда Насти. Почему-то комиссия так причину точно и не установила — может, ванна закородировала, может, что еще причиной было, но обшивки ванны чуть не разошлись по швам и весь гальванический раствор спустили в канализацию.

— И тот, где золотом и серебром покрывают?

— Конечно.

— А такие случаи когда-нибудь раньше были? Техника, химия — она ведь непредсказуема.

— При мне ничего подобного не было. Восстанавливали потом целую неделю, комиссии рыскали, работать не давали. Раствор в гальванической ванне каждый день в лаборатории проверяли.

— А что, раньше не проверяли?

— Проверяли, но не десять раз кряду.

— В тот день, когда была авария, работал Крупинкин?

— Не было аварии, еще раз повторяю. Это называется технологический сброс. Так и в акте комиссии написано.

— Хорошо. В день технологического сброса работал Крупинкин?

— Да, Федор Павлович, собственной персоной, и ничего необычного в этом не было. Если бы кто-то другой был старшим по смене, то аварию устраняли бы дольше.

— У тебя оговорка — прямо по Фрейду, сам сказал про аварию.

— Это ты меня путаешь. Не было никакой аварии.

— Хорошо, я еще с начальником цеха поговорю.

— Да не отвлекай ты Василия Егоровича по пустякам.

Юля никогда не употребляла так много мороженого, и у нее даже перехватило горло. Ничего такого, чтобы ее заинтересовало, физкультурник Костя не сообщил.

К сожалению, есть такое дурное правило, когда на заводах скрывают информацию об авариях, утечках ядовитого газа. Но своей журналистской интуицией Юля чувствовала, что визит к пескоструйщице Налько будет более продуктивным. К тому же, как предупреждают все, она болтушка, что журналисту на руку. Разговорить женщину, о которой она якобы собирается написать, журналисту газеты «Наш город» Сорневой не составит труда.

Светлана Налько оказалась женщиной неопределенного возраста — ей можно было дать от сорока пяти до шестидесяти. Светлые неопрятные волосы обрамляли веснушчатое лицо, в котором присутствовала какая-то удивительная детскость, к этому добавлялась искренняя улыбка.

— Ой, я вас знаю. Я видела вас на нашем участке. Вы журналист из газеты.

— И я по вашу душу, Светлана Сергеевна.

— Ой, да можно просто Света.

— Газета заказала мне цикл статей про женщин необычных профессий. Вот решила начать с вас.

— Да ну! — кокетливо махнула рукой Света. — Какая у меня особенная профессия — пескоструйка? Вы шутите!

— Какие тут шутки, Света, когда я уже у вас дома? — Юля без приглашения прошла и села на диван, а хозяйка продолжала стоять в прихожей, повторяя:

— Шутите вы, наверное…

— Давай, расскажи мне про себя, просто про свою жизнь, а я потом вопросы позадаю.

Света Налько была не то что разговорчива, она действительно была болтлива, и Юля понимала, как утомительны такие люди.

Налько говорила без умолку, перескакивая с темы на тему. Уже были пересказаны младенческие и школьные годы, тезисно отмечена работа на заводе, и даже установка счетчиков в Светкином подъезде каким-то образом вплелась в текст и струилась отдельной волной в этом словесном водопаде. Юля все это время молчала и думала, как извлечь для себя пользу из подобной ситуации, ведь пока вставить хоть слово было совершенно невозможно. Света напоминала ей флюгер-ветряк, вся информация, которую она сообщала, была бесполезной. Наконец, Налько перевела дух, и этого мгновения Юльке хватило, чтобы перехватить инициативу. Для этого ей пришлось встать во весь рост и громко произнести:

— А кто, по-вашему, убил Крупинкина? Вы ведь его не любили?

Светка-ветряк остановилась и замерла.

— Я не знаю. Он все время меня доставал, про какие-то деньги говорил. Шутка у него была дурацкая. Злой был Федька, жадный, Мария Петровна много лет в одном платье ходила, он все экономил, жмот.

— Света, у вас очень много информации, и вы все верно подмечаете.

— Есть такое, — сразу согласилась пескоструйщица. — Мужики на участке все больше на детали смотрят, а мне что, деталь положу в камеру, а глаза и уши все время свободны.

— Вы мне очень поможете, если вспомните про аварию, которая произошла на участке около года назад.

— Может, и вспомню чего. — Налько вдруг стала менее уверенной, и Юлька почувствовала, что информационный поток Светы резко снизил скорость. — А вы с начальником цеха поговорите или с мастером Костей, там ведь комиссия работала, а я человек маленький, стою целый день за установкой…

— Но ведь в тот день на гальванике работал Крупинкин?

— Работал! Руки в брюки ходил. Он кичился тем, что много знает, даже в техпроцесс иногда не заглядывал, на глазок делал, подумаешь, ветеран Первой конной!

— Говорят, что к нему многие за помощью обращались?

— Ну да, если кому рыболовный крючок посеребрить, так Федька первый. Ему потом бутылки в знак благодарности носили.

— Ну, это неправильно, конечно.

— Да чего уж правильного? Тут горбатишься целую смену на пескоструйке, и никто не замечает. Он в тот день сам решение принял слить растворы в канализацию, утверждал, что могло произойти замыкание, обшивка в ванне якобы нарушилась, а Василий Егорович, добрая душа, в это поверил. Это ведь преступление — раствор серебрения и золочения вылить! Сколько деталей можно было покрыть! Думаю, что неспроста Федька все в канализацию отправил. Не было там раствора нужной концентрации, вода подкрашенная была, а как раз лаборатория должна была брать раствор на анализ. Вот он и струхнул, быстро избавился от того, что сам в ваннах намешал.

— Света, вы так думаете или что-то знаете?

Светкин «ветряк» на секунду остановился и опять начал вертеться.

— Я бы и думать ничего не стала, только из ванны исчезли аноды — золотой и серебряный.

— Как исчезли? А где они находились до этого?

— В электролите, в растворе. Анод — это такая металлическая пластина, из которой металл под действием электричества или химии осаждается на детали. Деталь покрывается серебром или золотом. Слить в канализацию серебряную и золотую пластину невозможно, это я вам говорю, Светка Налько!

— Твой белый порошок — это обычная лимонная кислота, но с концентрацией для промышленного производства. Область применения тебе известна, в основном пищевая промышленность. Надеюсь, я тебя обрадовала? Или огорчила?

— Конечно, конечно, обрадовала! — воскликнула Люсинда, которая принесла украденный у Ромео порошок своей приятельнице, работающей в заводской лаборатории, под видом того, что он обнаружен у сына-подростка ее знакомой. Нужно было установить, принимает ли придуманный подросток наркотики, или это что-то другое. Версия была хорошей, красивой и не требовала доказательств — многие родители озабочены подобными проблемами с подрастающим поколением.

От результатов, которые ей сообщили в лаборатории, у Люсинды поднялось настроение.

Самое главное, что это не наркотики, чего она опасалась. А зачем ему лимонная кислота? Чайник от накипи очищать? Размышляя, она не заметила, как ноги сами привели ее к дому Ромео. Они встречались по определенным дням, и сегодняшний день не был днем их встреч, поэтому она просто присела на лавочке у соседнего подъезда.

Люсинда была женщиной неглупой, но если дело касалось мужчин, мозги совершенно отключались от работы, и она становилась абсолютно беспомощной. Не каждая женщина, услышав почти унизительный приказ отмыться от назойливого запаха духов, а потом сесть в машину, выполнит его безукоснительно.

— А ты что хотела, чтобы он пригласил тебя посмотреть свою коллекцию марок?

Люсинда понимала, что это была такая игра, и условия игры позволяли ей не так явно осознавать, что она мгновенно согласилась на одноразовый интим. Ей, конечно, хотелось ухаживаний, какими баловал ее Муж Три, но это все в прошлом. Без мужчин она не может совершенно, но ей очень хотелось, чтобы к постели добавлялась романтика. Ей лучше и легче думать, что он выбрал ее не случайно, чем-то она привлекла его внимание в фитнес-зале. На лавочке никого не было, и она просто вертела головой по сторонам. И тут случилось неожиданное.

Люсинда вдруг увидела, как Ромео вышел из своего подъезда с молодой женщиной, и съежилась на скамейке — ее не должны были заметить. Парочка направилась в противоположную от нее сторону, и Люсинда вздохнула с облегчением. Женщина была высокой, с длинными волосами и держала Ромео за руку. О чем они говорили, слышно не было, но Люсинда видела, что фигура Ромео напряжена.

— Черт меня сюда принес! А он хорош, меняет дамочек, как женщины помаду. — Ревности у нее не было, была досада, что «подсела» на встречи с ним и в них нуждается. Но стоять в очереди его теток ей было некомфортно. Дождавшись, когда парочка удалится на безопасное расстояние, Люсинда стала уговаривать себя, что ничего не видела.

Ей нужно искать нового кавалера, новых страстей, новых объятий, а этот мелкий пакостник пусть и дальше гуляет за ручку с молодыми дамочками! Она это уже проходила с Мужем Два, но тогда это было очень больно и стало просто трагедией в их отношениях, приведшей к разрыву. Сегодня ей было просто неприятно, не более, хотя она женщина в возрасте и прекрасно понимала, зачем молодому человеку отношения с дамами ее возрастной категории. Больше всего претензий Люсинда предъявляла к себе.

На протяжении всей своей жизни она хотела видеть возле себя этакую помесь супермачо и принца на белом коне, человека, который мгновенно решал бы все ее проблемы и все время ей восхищался. Ее мужчины врали, искусно скрывали правду, придумывали небылицы, обращали внимание на других женщин только потому, что не могли соответствовать ее ожиданиям, и в этом была виновата она сама. Не надо изобретать остров неземной любви и верить в его существование, когда вокруг совсем другие реалии! Люсинда все понимала, но пересматривать собственные требования и понимать, что волшебников на свете не бывает, ей ужасно не хотелось. Иначе во что верить, о чем мечтать?!

Ромео почувствовал, что кто-то сверлит взглядом его затылок. Он обернулся и боковым зрением увидел Люсинду, распластавшуюся на скамейке соседнего подъезда.

«Приперлась! Выслеживает! Ну, идиотка!» — Его раздражение усиливалось бесконечной болтовней рядом идущей девушки. Она не замолкала ни на минуту.

— Милый, я устала от этих командировок, от грязной столицы, от разлуки с тобой. Я так скучаю по тебе и все время думаю о нас!

— У нас с тобой еще много дел, и скучать некогда.

— А если я скучаю? Может, завтра мы поедем вместе?

— Это плохая идея. — Ему даже не хотелось обсуждать ее глупости. Она должна находиться там, где он сказал, и выполнять его поручения. Он оплачивает ей съемное жилье, да и вообще, она имеет деньги, он делится с ней своим заработком! Мужчина еще раз осторожно оглянулся — Люсинды на скамейке уже не было.

Его бабушка и мама с детства утверждали, что нужно быть сильным, уметь преодолевать все невзгоды и препятствия. Рассказы о том, что кроме этого умения в жизни человека должна быть любовь, которая окрашивает происходящее в яркие позитивные тона, когда совершается много хороших и добрых дел, напрочь отметались. В их семье самым главным был он сам, его физическое состояние после перенесенных операций по устранению волчьей пасти. Ромео привык, что он главный, любимый и неповторимый. Его сердце привыкло принимать любовь, но чтобы любовь отдавать, — об этом он ничего не знал. После непродолжительного времени Ромео надоедали все женщины — своей разговорчивостью, приглашениями в кино, задариванием безделушками, душевными страданиями, желанием проникнуть в его душу, парализовать его волю и подчинить себе.

Чем активнее демонстрировали представительницы противоположного пола перед ним свои несомненные достоинства и желание быть с ним, тем сильнее отталкивали его от себя. Он знал, почему задержалась у него стареющая Люсинда.

Во-первых, он чувствовал, что ей хорошо с ним, он давал ей жизненные силы, и это повышало его мужскую самооценку, во-вторых, от нее исходила какая-то материнская любовь, нежная опека, как будто он окунулся в детство. Он был уверен, что у нее нет претензий, только вот зачем она сидела в такой дурацкой позе на соседней скамейке? Сегодня был «не ее день», и ему незачем перед нею отчитываться.

Но любовь у него все-таки была, со всей гаммой чувств, — яркая, страстная, всепоглощающая. Любовь к божественному металлу — золоту.

Впервые он обратил внимание на мамину золотую подвеску в восьмилетнем возрасте и попробовал ее надкусить.

— Это золото, сынок. Его не надо кусать, им надо любоваться.

— Золото — это что? — Он впервые тогда услышал это слово.

— Золото — это драгоценный металл. — И мама рассказала ему про золотое руно, сокровища фараонов, про алхимиков и пиратов-золотоискателей. Это было так удивительно, загадочно и необычно! Металл, даже пусть драгоценный, управлял судьбами людей, странами и континентами. Позже он много читал приключенческой литературы, где обязательно были неслыханные золотые богатства, совершаемые ради «золотого тельца» убийства, похищения. Золото имело обыкновение оставлять после себя мрачные и кровавые следы, истреблять целые народы, устраивать «золотой геноцид».

Особенно ему нравилась история про царя Соломона, который, по преданию, получил от царицы Савской сто двадцать центнеров золота на строительство храма в Иерусалиме. Он с замиранием сердца представлял, какая это гора золота. Уже в старших классах он увлекся книгой «Угрюм-река» и был очарован главным героем — золотопромышленником Прохором Громовым. Были еще и другие, ныне забытые писатели: Дмитрий Мамин-Сибиряк с его «Золотом», Николай Латкин «На золотых промыслах» и многие другие, рангом пониже. Он знал много историй о золоте скифов, о золоте Колчака и знал легенду об Эльдорадо, мифической стране, богатой золотом.

Вся «золотая информация» складировалась в его сознании, с каждым годом накапливаясь, и в какой-то момент он осознал, что золото — это первая и единственная любовь его жизни. Ему надо находиться рядом с этим металлом, ощущать его, осязать, брать в руки, любоваться, пробовать на зуб, владеть им. Золото обладало для него невероятной энергетикой, подпитывало его мысли и желания. Оно было для него магией и божеством одновременно, выше еды, женщин, да и человеческой жизни тоже.

Мужчина удержался от нахлынувшей «золотой лихорадки», не стал старателем, не поехал рабочим на золотые прииски в сибирскую глухомань или в мерзлоту Якутии. Он был уверен, что не позволит золотым иллюзиям манипулировать им, он сделает все, чтобы любимый металл работал на его благосостояние. Он не понимал, что золото давно завладело его умом и сердцем, и из этой «золотой паутины» выбраться невозможно.

Приехав к постели умирающей бабки, он еще не знал, какой разговор им предстоит. Старуха протянула ему тряпицу, в которую были завернуты несколько золотых самородков.

— Вот, возьми, внучок. Они достались мне от первого мужа, он работал старателем на прииске в Якутии, нашел их там и всю жизнь боялся, что за ними придут и отберут.

Он видел самородки только на картинках, и они уже тогда волновали его, а тут были настоящие, реальные! Он взял их в руку и взвесил на ладони. Металл был тяжелым и теплым.

— Это целое состояние, мальчик!

Они с матерью похоронили бабку как положено, и он опять уехал на учебу, только теперь он был не один — с ним были его «золотые солдатики».

Получив высшее образование, мужчина не оставил «золотую мечту» и решил, что может использовать свои знания, чтобы приумножить количество золотых слитков. Они производили на него магическое действие, это был солнечный металл, мощный, активный и сильный.

Свой бизнес он начал с того, что изготавливал дома простенькие медные колечки, покрывал тонким слоем золота и продавал через цыган как золотые. Кроме того, он поставил на поток изготовление серебряных икон и крестиков. Мысль разбирать старые приборы тоже пригодилась, благо на работе их было много, он вытаскивал контакты из драгметаллов — золота и серебра. Если государству на это было наплевать, то в его деле учитывался каждый грамм и прирастал еще одним граммом, потом еще одним. Он не чурался никакой работы. Мужчина выверял каждый свой шаг, продумывал мелочи, чтобы золотые запасы в его сейфе пополнялись.

Он медленно, но верно создавал свою «золотую империю», где был наверху пирамиды, где управлял людьми и, как ему казалось, золотом тоже. Ромео предпочитал быть с золотом один на один — вечерами, закрывая шторы и включая подсветку, он любовался своим богатством и чувствовал особый контакт с драгметаллом. А потом, потом появилась красивая идея, она базировалась на химических знаниях, и он решил, что у него все получится.

Бизнес требовал расширения, и он нашел контакты для сбыта продукции в Москве, после чего направил туда девушку по имени Лера, которая на самом деле хорошо справлялась с ролью курьера. Он оплачивал ей аренду простенькой квартиры в Подмосковье, платил зарплату и изредка спал с ней. Последнее время Лера начала брыкаться:

— Я устала, милый, я устала. Мне так надоела эта сумасшедшая Москва, эти люди, спешащие по свои делам, эти аэропорты и еда в самолете! Почему мы не можем быть вместе?

— Надо немного потерпеть, — повторял он одну и ту же фразу.

— Сколько, сколько я могу терпеть! Ты говоришь это уже который раз!

— Мы, конечно, можем прикрыть дело, но тогда помножим на ноль мечту о домике на Кипре. Это ведь была твоя идея. — Мужчина не стал сообщать даме, что никаких ее «хотелок» он в ум и не брал. Еще полгода, и он откажется от ее услуг, найдет другого курьера, потому что ее навязчивые предложения начали его раздражать, а это значит, что может застопориться дело, на которое он положил так много времени и сил. Женщины только мешали ему в достижении цели.

— Я, конечно, могу потерпеть, — ныла Лера, — но ты совсем не обращаешь на меня внимания, у тебя, наверное, появилась другая… Давай поедем куда-нибудь отдохнуть, например, в Таиланд.

— Давай не сейчас, у меня образовалось очень много проблем на работе.

Мужчина подумал, что если он и поедет куда-нибудь отдыхать, то найдет себе компанию поинтересней. Лерка в эту компанию точно не входит.

— Мед! Что у тебя случилось? Ты покупаешь дом в Испании?

— Кевин! — Юля раскраснелась от удовольствия, услышав его голос. — Нет, Кевин. Я бы не рискнула без тебя купить дом, хоть в Испании, хоть в Додонове.

— Мед, я тебя не понимаю. Что значит «рискнула» и кто такая «Додоново»?

— Додоново — это соседняя деревня. Недалеко от нашего города. А рискнуть — это попытка что-то сделать.

— Без меня, Джулия, ты не надо рискнуть.

— Мне надо помочь, Кевин, помочь одной женщине. Это касается моей работы, газеты. Ты что-нибудь узнал?

— Конечно, Мед! Такой дома, такой адреса в Терревьехе Коста-Бланка нет. Никто не выставлял на продажу дом. Это фальшивка, Джулия, будь осторожно. Обещай мне осторожность.

— Ну конечно, Кевин, конечно. Я буду осторожна, — пообещала она и тут же забыла о данном слове, потому что ей надо было разобраться, кто и зачем следит за Марией Петровной.

Но вот как теперь сказать вдове, что такого дома в Испании нет? Для начала Юля будет ждать подтверждения того, что сказал Кевин, от одноклассника Володи Савченко, он обещал отыскать нотариуса по фамилии Камышев. По журналистской привычке она получала информацию из разных источников, так ее приучила профессия, ее главред Заурский.

У разных людей может быть разный взгляд на одно и то же событие, и поэтому из всего вороха информации нужно вычленить факт, то есть подкрепленное надежными свидетельствами событие. А дальше факт должен быть не просто установлен, а проверен и перепроверен.

Она не сомневается, что Кевин сказал ей правду, на официальных сайтах продажи испанской недвижимости такой дом не выставлялся, и адреса такого нет. Источником информации в данном случае был Интернет, а это значит, что возможен спам, фейк и прочие интернет-причуды. Пока она обязана в информации сомневаться и проверить ее на прочность. Она не понаслышке знает, как это бывает, — газетные утки, сплетни, домыслы и даже технические ошибки и опечатки.

Ей нужен юрист Володя Савченко, и только тогда она сможет со спокойной душой утверждать, что дом в Испании — выдумка, чистой воды обман. Но если Крупинкин зачем-то хранил у себя этот документ на несуществующий дом, то возникает вопрос: знал ли он, что договор — «пустышка», или верил в страну вечного лета, в синее море и встречу с вечно улыбающимися испанцами? Как сейчас ей разрушить мечту Марии Петровны? Впрочем, сначала — на встречу с известным юристом Савченко, более понятным ей как Вовка.

Почти десять лет в школе он сидел за партой позади нее, и она, как будто взявшая на себя обязательства, все время проверяла его сочинения. Юлька сочувствовала Савченко и жалела его, он великолепно знал историю, ориентировался в событиях и фактах, был докой в общественных дисциплинах, но когда доходило до русского языка, с ним «случался приступ кретинизма». Юля Сорнева помогала однокласснику, как могла: проверяла все его сочинения, исправляла ошибки, и четверка, которую он получал, по праву принадлежала Юльке. Она не зря с ним возилась — Вовка Савченко стал классным юристом, и она точно знала: если ей понадобится профессиональная помощь, ей есть куда обратиться.

— Юлька, я все время тебе поражаюсь! Задачи, которые ты ставишь, всегда нестандартные.

— Володя, я тебя опять удивила? Это приятно!

— Какое, к черту, удивление! С тобой, Сорнева, как со взрывпакетом, надо вести себя осторожно. Мало того, я периодически тексты твои вычитываю, правлю, чтобы не было судебных разбирательств у газеты. С тобой все на грани фола.

— Знаешь что, Савченко! Я твои тексты все десять лет правила, ужасаясь, как в слове «морозный» можно сделать три ошибки, теперь ты на меня поработай. У меня ведь ошибок нет?

Савченко рассмеялся:

— Вот ты какая, школьная подружка, попрекаешь меня ошибками! Но я теперь все свои тексты сверяю с порталом «Грамота. ру», и клиенты довольны. Одна ты губы дуешь, все тебе мало.

— У меня статус другой, одноклассница — это почти родственница. Вот ты сколько женат, три года? А я тебя знаю столько, сколько не живут. Давай, рассказывай, что знаешь. Нашелся нотариус Камышев?

— Разочарую тебя, родственница! Нет в городе и в близлежащих окрестностях нотариуса с такой фамилией, и никогда не было. Более того, твой договор на покупку дома смахивает на «липу» — печать и подпись несуществующего нотариуса нечеткие, скорее всего подделанные. Я сделал запрос, и в городской информационной базе данных такой сделки нет. Если ты хочешь однозначно определить подлинность документа, то нужно делать экспертизу. Могу помочь организовать.

— Вовка, спасибо. Про экспертизу я подумаю, но скорее всего необходимости в ней нет.

— Не понял, я тебя обрадовал или огорчил?

— Не знаю, родственник, пока не знаю. — Юлька чмокнула Савченко в щеку. — Спасибо, Володечка.

Теперь у нее сомнений больше нет, Володя был «первоисточником», тем самым «альфа и омега» факта. У юриста не было личностных оценок и предпочтений, чем обычно страдает журналист. Юлька нашла главное — твердый скелет фактуры и свидетельство реальных источников. Если бы она писала об этом материал в газету, то, конечно, добавила бы непременный атрибут — «бантики» и «вишенки», которые обогатят, украсят статью деталями и смыслами.

Но писать об этой истории пока рано, она обязательно напишет об убийстве гальваника, но сначала для читателя соединит разрозненные факты в одну картинку, яркую и интригующую. Юльке нравится это делать, она получает удовольствие от работы, и главред говорит, что у нее есть способности. Правда, ответсек Мила Сергеевна все время язвит по ее поводу, называет любимицей главреда и утверждает, что Юльке даются самые интересные темы, но она-то точно знает, что это не так.

По пути к дому Марии Петровны находилась городская поликлиника, та самая, в которой работала Анна Горшкова, подружка дочери Крупинкиных. Юля попробует ее найти и узнать, отчего единственная дочка не соизволила приехать проститься с отцом. Но самый главный вопрос, на который нужно получить ответ, — знала ли дочка о доме-мечте в Испании? Вряд ли семейные тайны доверялись подружке, если ничего не знает мать.

Сочтет ли Аня вообще нужным с ней разговаривать? Юлька бы, например, не стала открываться незнакомому человеку, а вот что может заставить Горшкову? Сорнева остановилась у входа и, прокрутив в голове варианты, решила сориентироваться уже после того, как увидит Аню, по обстоятельствам.

В регистратуре городской поликлиники толпился народ — требовал отложить карточки, брал талоны, возмущался отсутствием нужных врачей-специалистов.

— Почему кардиолог не принимает? Какой отпуск? А мне что делать?

Юля однажды писала в газету статью о печальном происшествии, которое в прошлом году случилось в этой поликлинике, — в очереди на прием к врачу умер пенсионер. Он пришел за два часа до назначенного времени, чтобы занять очередь, но сердце не выдержало. Юлька тогда в душе жалела молодую женщину-терапевта, со слезами объяснявшую, что у мужчины было хроническое заболевание. Когда пенсионеру стало плохо, кто-то начал делать искусственное дыхание, при утреннем отсутствии врачей поликлиники вызвали «Скорую», но было поздно. Кому можно предъявить претензии? Тогда Юля в статье резко критиковала администрацию поликлиники. У Юльки с тех пор осталось стойкое неприятие визитов в поликлинику — она всегда вспоминала умершего пенсионера.

— Где мне найти Анну Горшкову? — спросила она в окошечке.

— Аняяяя! — крикнула медрегистратор куда-то в глубь помещения.

— Кто меня спрашивал? — Из двери вышла славная белокурая девушка.

— Здравствуйте, это я вас спрашивала. Меня зовут Юлия Сорнева, я журналист местной газеты. — Юлька вытащила редакционное удостоверение, но открывать его не стала. Фотография в удостоверении вчера отвалилась, а приклеить ее Юлька забыла.

— Я вас знаю, вы в прошлом году шороха своей статьей наделали, нас премии лишили.

— Это про умершего пенсионера? — спросила Юля.

— Да. Комиссии были, объяснительные. Так что я вас знаю.

— Вот и хорошо. Аня, мне нужна ваша помощь!

— Моя? — удивилась Аня. — Чем же я интересна местной прессе?

— Я пишу статью под такой общей темой: «Наши на другой земле» — о наших земляках, которые уехали искать счастье за границу и живут там. Мне интересно, с какими трудностями они сталкивались, какие советы дадут тем, кто хочет тоже уехать за границу. Такая позитивно-поучительная тема, вот я готовлю материал, и мне самой очень интересно, как наши земляки живут во Франции, в Англии, в Америке, в Италии. У каждого свои истории и свои советы. — Юлька на ходу все так складно придумывала, что решила своей красивой идеей обязательно поделиться с главредом. Может, и правда она возьмется написать об этом статью, и кто-то из города уехал и прекрасно живет во Франции?

— Это правда интересно, но я живу здесь, в Англию не собираюсь. Чем я могу вам помочь?

— У вас есть подруга, одноклассница Лера Крупинкина. Говорят, она живет в Турции. У меня героя, который бы из нашего города уехал жить в Турцию, нет. Выручайте, Анечка: как мне с ней связаться, как ее найти? Турция ведь тоже страна очень интересная — яркая, жаркая. Вот я уже в рифму заговорила…

— А как вы об этом узнали?

— Город слухами полнится. Мария Петровна мне сказала. Так вы поможете?

Анна вздохнула и как-то странно посмотрела на Юльку.

— Не смогу я вам ничем помочь. Валерия Крупинкина никогда не уезжала в Турцию. Никогда. Я так и знала, что ее вранье плохо кончится. Вы только не пишите об этом, пожалуйста.

Мария Петровна Крупинкина всю жизнь проработала на пескоструйной установке, ставшей ей родной. Она пришла в цех девчонкой, наивной, молодой, желающей не просто «вкалывать», но и культурно отдохнуть. С образованием у нее не вышло, институт ей было не потянуть, подать документы в техникум она опоздала. Ее родители всю жизнь трудились на заводе, отец — станочником, мать — в лаборатории, дома тоже говорили о заводе, поэтому ее появление в цехе стало логическим продолжением их семейной занятости. Это сейчас придумали модное слово «династия», вроде как передача профессии от отца к сыну, от матери к дочери, а тогда, когда она устраивалась на работу, такого не было, и ей предложили то, что было — пескоструйщицей в цех.

Сначала Марии работа показалась тяжелой, песок под давлением шумел, шуршал, напирал с большой скоростью, а закреплять детали она научилась не сразу. Вот и получалось, что простая с виду операция, пескоструйка, требовала большого внимания и профессионального навыка. Уже через полгода она не боялась установки, научилась защищать при работе глаза и открытые участки кожи, и брака у нее больше не было.

А потом у девушки случилась любовь, как всегда бывает, большая и светлая. Звали любовь термистом Андреем, который работал здесь же, на участке. Как получилось, что влюбилась она в «женатика», Маша объяснить себе не могла, только плакала по ночам, а утром бежала на работу, чтобы его увидеть. Он, как мужчина опытный, сразу понял, отчего пескоструйщица глядит на него жалобно-любовно и работает с деталями для термички как ювелир. Когда летом у них отмечался День цеха — самопридуманный праздник для сплочения коллектива, где вино и водка лились рекой, и закуска ломилась на столах, — произошло сближение молодой пескоструйщицы и опытного термиста, после чего мужчина перестал ее замечать. Маша плакала по ночам еще больше, днем детали валились из рук, чего не заметить было нельзя.

— Брось ты страдать о нем, — посочувствовал ей Федька Крупинкин, маленький неказистый гальваник с их участка. — Он и думать о тебе забыл, у него жена и трое детей.

— Я и не думаю, с чего ты взял?

— Да на тебе большими буквами написано.

— А на тебе что написано? — Она понимала, что Федор говорит очевидное, поэтому и злилась.

— А на мне написано, что ты должна по сторонам поглядеть.

— На тебя, что ли? — Федор казался ей некрасивым, с большой головой и смешно оттопыренными ушами.

— А хоть бы и на меня. Я не женат, детей нет. Между прочим, жених завидный.

— Отстань, Федор, без тебя тошно. — Ей хотелось выть от тоски и желания быть любимой, поэтому, когда термист снова обратил на нее внимание, Мария откликнулась, страстно и без оглядки.

Ее любовная история закончилась быстро, через полгода, в итоге у нее остались опустошенная душа, исчезнувшая надежда на взаимность и беременность. Термист Андрей с завода уволился, на домашнем телефоне отвечала жена, и Маша бросала трубку. Вот тогда снова на ее горизонте появился Федор со своими советами:

— Замуж тебе надо, Машка!

— Кто меня с пузом возьмет? Мать с утра до вечера попрекает, ума не приложу, что делать.

— Ну, если за меня замуж пойдешь, возьму. Ты девка видная, а что с ребенком нагулянным, так будешь всю жизнь мне обязана.

Это показалось ей очень обидным, но она ответила:

— Я подумаю.

Когда дома разразился очередной скандал и допрос, кто отец ребенка, Маша сказала: «Наш гальваник Федор Крупинкин. Я замуж за него выхожу».

Родители Федора не то чтобы обрадовались невестке, а относились к ней с опаской, кидали насмешливые взгляды, но и не обижали. Квартира, куда привел ее Федор после загса, была большая и просторная, а у молодых — своя комната, поэтому первое время Маша старалась из комнаты не выходить. Когда родилась дочка, свекровь и свекор один за другим умерли от сердечной недостаточности, и семья молодых Крупинкиных осталась в квартире втроем. Детей у Марии и Федора больше не было, плод, который в ней зарождался несколько раз, замирал, и следовала хирургическая операция по удалению погибшего эмбриона, чтобы не начался воспалительный процесс. Диагноз врачей — генетическое нарушение — не объяснил супругам ничего, но попытки забеременеть Мария оставила.

Любви между Марией и Федором не появилось, но прожили они мирно и спокойно, без потрясений, в условиях экономии семейного бюджета, вырастили дочку Леру, и ей бы не держать зла на человека, ушедшего в мир иной не по своей воле, но «червь точил ее душу», она была обижена на покойного.

Дома, который он купил за ее спиной, да не где-то, а что ни на есть за границей, она не ожидала и, самое главное, не знала, что теперь с этим делать. Мария Петровна хорошо понимала другое: ее покойный муж был патологически жаден, считал каждую копейку, экономил на всем, в том числе и на домашних, поэтому для такой невероятной покупки должны были появиться немыслимые обстоятельства.

«Если объявится Лерка, то не видать мне денег от продажи дома, а так бы хотелось уже не экономить на старости лет, а пожить в свое удовольствие, перестроить баню в саду и осуществить заветное желание — съездить в санаторий и полечить ноги, а то артриту уже скоро исполнится полвека», — думала женщина.

Мария Петровна, сосредоточившаяся главным образом на решении бытовых проблем семьи, от финансовой составляющей была далека. Деньгами ведал Федор, выдавал на хозяйство, требовал отчет и ругал за расточительность. Себя он тоже особо не баловал, ходил на работу в старых кроссовках и куртке, которая уже трескалась от возраста. Мария почувствовала в муже перемену, когда увидела его в комнате, считающим доллары.

— Тебе чего? — Муж был раздосадован, что она рано приехала с дачи.

— Да устала, напахалась в саду. А ты чего? — Она сразу поняла, что это деньги, и много.

— Не мои это деньги, чужие, просили передать одному человечку.

— Ну и хорошо. — Она закрыла дверь и больше ничего не спрашивала.

Куда вот только сейчас делись эти деньги? Она обыскала в квартире все уголки, но безуспешно — никаких долларов не было и в помине. От воспоминаний ее оторвал звонок в дверь. Трель была длинной.

— Мария Петровна, я торт принесла. — Юля протянула бело-розовый воздушный торт с кремом из сливок. — Давайте чай пить.

Хозяйка захлопотала на кухне, а Юлька всё обдумывала, как начать разговор, как подать информацию, чтобы вдова отреагировала правильно. Что значит правильно, тоже было непонятно. Хлопнуться в обморок — это правильно или нет? С того света мужа никак не достать, чтобы спросить, зачем ты оставил для вдовы загадку, зачем заставляешь ее мучиться?

Мария Петровна с удовольствием отрезала большой кусок торта.

— Люблю сладкое до невозможности! — сказала она, откусывая бело-розовое облако крема.

— Мария Петровна. — Юлька ощущала себя сапером на минном поле. — Скажите, как давно ваша дочь живет в Турции?

— Почитай второй год. Звонила сначала, а теперь только через Аньку приветы передает. Теперь, поди, объявится, когда про дом узнает.

— Мария Петровна, сейчас, вы знаете, много мошенников развелось, наша газета часто об этом пишет. В основном попадаются на эту удочку пенсионеры — покупают чудо-лекарства, какие-то ионизаторы воды, их якобы вызывают в Москву для получения наград и премий, при этом просят предварительно заплатить налог тринадцать процентов, в общем, обманывают почем зря.

— Знаю, Юля, знаю, у нас в соседнем подъезде такая же история была — продали лекарство, которое и не лекарством оказалось, а мелом толченым. Хорошо, что не отравили, — поддержала тему Мария Петровна, ничуть не сомневаясь, что к ней это не имеет никакого отношения.

— Вот видите, Мария Петровна, мошенников сколько развелось. Я вот и думаю, не проверить ли вам договор на покупку дома в Испании на подлинность?

У Крупинкиной кусок торта просто выпал изо рта.

— Что ты говоришь?! Да Федька бы сроду фальшивку дома не держал! Он хоть с виду маленький и очень некрасивый, но умный был мужик, умный. Сначала подумает, а потом рубль вложит. Думаешь, его мошенники надули? А где деньги тогда? Где? Он нас с дочкой сильно не баловал, наряды не покупал, а все копил и копил. На сберкнижке одна зарплата месячная лежит. Где все остальное?

— Вот я и предлагаю разобраться. Испанский дом — это большие деньги.

— Ты мне юриста обещала!

— Вот юрист мне и сказал, что надо провести экспертизу документа. Он ведь в этом понимает, не то что мы с вами.

Мария Петровна задумалась. Она уже свыклась с мыслью о дорогом доме в далекой стране и планировала его продажу, и мысль о том, что это все обман, ей совершенно не нравилась.

— Я подумаю.

— Может, вам с дочерью посоветоваться?

— Может. Только как я ее найду? Хотя, если узнает про дом, прилетит как миленькая и обдерет меня как липку.

— Давайте я попробую вашу дочь найти, у меня связи есть.

— И в Турции, что ли?

— Сейчас же многие вопросы через Интернет можно решить.

— Я подумаю.

Юлька было решила, что на сегодня Марии Петровне потрясений хватит, но услышать ответ еще на один вопрос ей очень хотелось, и она рискнула.

— Мария Петровна, а вы никогда не видели у вас дома серебряный или золотой анод?

Егор Петрович словно чувствовал ее, и в телефонной трубке прямо-таки ощущались энергетические потоки главреда.

— Сорнева, ты куда пропала?!

— Я интервью с учительницей сдала.

— Знаю, смотрел, в номер пойдет. Я про другое тебя спрашиваю — про гальваника. Есть интересная информация?

— Ну, как сказать, Егор Петрович?..

— Так, Юля, давай сегодня ко мне подъезжай, к трем.

— Может, завтра?

— Сегодня, сегодня! До завтра ты куда-нибудь обязательно встрянешь, я тебя знаю.

— Хорошо, приду, — вздохнула она. Что он ее пасет как маленькую, честное слово?! Друга своего следователя пригласит обязательно, и будут ее вдвоем «пытать», что да как, да где. Никакой самостоятельности! Юлька, конечно, уважает Егора Петровича, но сдать всю информацию до капельки будет неправильно. У нее в загашнике должно остаться что-то свое, эксклюзивное, что она после дополнительной работы выложит ему же на блюдечке. Статья получится такой яркой, что Егор Петрович будет сиять, как начищенный самовар, и повторять: «Ну, Юльчик, ну молодец!»

А сейчас ей надо разложить информацию по полочкам, по уровням, и пусть что-то покажется сначала серым, скучным и неинтересным, не имеющим отношения к основному событию, но она знает, что в дальнейшем это может сработать. Иногда бывает, что «тонкий», невидимый план информации развивается у нее в сознании гораздо сильнее и активней, и переходит по цепочке от «нижнего» уровня к «высшему», и дополняется информацией откуда-то «сверху», словно приходящей из космоса. Юля знает свою особенность жадно впитывать новые истины.

Разговор с Аней стал именно таким, открывающим новые информационные потоки, где нужно приспособиться к новым условиям. Горшкова так прониклась тем, что Юля — журналист, который посмел критиковать администрацию поликлиники, что открыла ей самое сокровенное, не дававшее девушке покоя.

— Лера не уезжала никогда в Турцию. Это она специально для родителей легенду придумала.

— Зачем? Должен же быть в этом смысл? У нее были плохие отношения с родителями?

— Понимаете, мы дружили со второго класса, сидели вместе за партой. Лерка всегда стеснялась своей бедности, что ли. У нее отчим жадный был, держал ее с матерью просто в «черном теле». Она школьную форму по несколько лет носила, пока руки из рукавов не начинали вылазить.

— Стоп, Аня! Какой отчим? Федор Павлович Крупинкин не был ее родным отцом?

— Нет, не был. Она узнала об этом где-то в пятом классе. Как узнала, не знаю, может, мать сказала, но это Лере принесло облегчение.

— Почему?

— Да потому что стало понятно, почему он к ней так относится. Она потом его иначе как «Федька» не называла, за спиной, конечно. Когда Лера заканчивала школу, отчим сказал, чтобы она шла на завод деньги зарабатывать и не быть приживалкой в его доме.

— Федор понял, что она знает о том, что он неродной?

— Да разве родной отец будет к дочери так по-скотски относиться! Она на танцы два года в одной юбке ходила, я ей своих вещей сколько отдала. А знаете, как девчонкам хочется одеться — и джинсики, и бусики, и сережки? Соблазнов вокруг много, и «сумасшедших» денег не надо, можно хорошо выглядеть по «эконом-варианту».

— А что мать Леры?

— Она во всем отца поддерживала, дочку жалела, но особо помочь ей не могла, он ведь и жене деньги на расходы выдавал и требовал строгой отчетности. Ну, иногда перепадало Лерке от матери на мороженое, на шоколадки, не более.

— Лера, как я понимаю, на завод не пошла?

— Нет. Это значило бы попасть в кабалу к отчиму, она это понимала, собиралась уехать их города, завербоваться куда-то на север.

— А потом придумала Турцию?

— Как вам сказать… Вы точно о ней писать не будете?

— Точно, точно, Аня! Я хочу писать об убийстве ее отца, вернее, отчима, Федора Крупинкина.

— Да, знаю, убили его, прямо в цехе. Я даже в морге у девчонок знакомых узнавала про акт вскрытия — закололи его.

— А узнавали зачем? Лера просила?

— Да, звонила, просила узнать.

— То, что она после школы решила поменять свою жизнь, я поняла. Так она все-таки уехала из города?

— Нет, просто ушла из дома. Жила два месяца у меня, на работу в магазин нижнего белья устроилась, а потом комнату на окраине сняла.

— Родители думали, что она уехала. А не боялась, что кто-то ее в городе встретит, им расскажет?

— Нет, Лерка с характером, отчаянная. Уж что решила, ее не переубедишь. Отчим, кроме завода, никуда особо не ходил. У тети Маши ноги больные, она только в сад да обратно. Если бы отчим ее увидел, она бы сделала вид, что они незнакомы. Ну, вот такое дурное решение, глупое, но она не отступала.

— Аня, я не очень понимаю, зачем нужно это псевдоисчезновение. Ну, закончил человек школу, имеет право на самостоятельную жизнь.

— Наверное, ей хотелось «насолить» отчиму, отомстить за унижения, которые она испытывала. Нам с вами не понять, но я знаю, как она переживала и мучилась.

— А в чем месть заключалась? Может, Лера знает, кто убил Федора?

— Что вы! — Аня возмутилась. — Зачем ей убивать! Она над ним так посмеялась, так «вытерла ноги», что, думаю, резко подняла свою самооценку.

— Так, вот с этого места поподробнее.

— Через пару месяцев у Лерки появился друг. Кто такой, не знаю, но она влюбилась до одури и готова была ради него на все. У него какой-то бизнес в Москве, она из магазина уволилась, теперь курьером у него работает — ежемесячно мотается в Москву, он там ей квартиру снял. В общем, по ее словам, устроилась неплохо, вся в шоколаде. А меня просила раз в три месяца матери звонить и говорить, что у нее в Турции все хорошо.

— Аня, ты про месть отчиму что-то сказала, или я ослышалась? Ну, давай к главному.

Аня вздохнула.

— Не нравилась мне ее идея, если честно. Когда она мне рассказала, я возмутилась: зачем ты так с ним, это непорядочно! А она мне: он не знает, что такое порядочность, таких, как он, надо в унитазе топить! В общем, компьютер у них дома был, и она увидела, что отчим часто бывает на сайте знакомств под ником Джуан-добрый — бог в переводе. Ну, и начала Лерка с ним флиртовать, как испанская дамочка под именем Зэрита, то есть принцесса. Фотку где-то нашла черноволосой красавицы с родинкой на щеке. Она угорала со смеха, когда читала его письма! Мужик не на шутку влюбился, засыпал ее признаниями в любви, потом стал замуж звать. Лера такое коварство проявила, что я просто в шоке была.

— Да уж, нарочно не придумаешь. А зачем ей такие «разводы» в Интернете? Ну, ушла от отчима, забудь про него и живи в свое удовольствие…

— Как вы не понимаете, Лерке от этого как раз и было удовольствие! Сплошной кайф. Отчим ей подарки начал делать, телефон оплачивать.

— И не догадывался?

— Откуда! Он испанского не знает, Лера только эсэмэски слала, в Гугле набирала текст и перевод на испанский, сейчас ведь с этим просто, а отчим не такой «продвинутый» в Интернете был, поэтому и не догадывался, что его Лерка дурит и попискивает от радости, как это у нее хорошо получается.

— А подарки куда он высылал?

— В Москву, она ему писала, что раз в три месяца бывает в Москве по работе, врала, что занимается бизнесом в России, торгует нижним бельем, картинки ему высылала, он от них просто растекался.

— А как она подарки получала?

— Вот уж не спрашивала, Лера ни перед чем не остановится, могла и паспорт поддельный на Зэриту испанский купить. Она искусно в роль вошла. Ей так нравилось писать ему письма! Лерка даже не поверила, что он умер.

— А почему на похороны не пришла?

— Не пришла, и все. Говорит, рада, что эта жадная сволочь померла. Пусть без меня хоронят. Злилась на него очень.

— А про покупку дома в Испании вы что-нибудь знаете?

— Да, знаю, — вздохнула Аня. — Это он, Федор Крупинкин-Джуан, купил дом, чтобы жить там с Зэритой.

Люсинда никак не могла принять решение. Один день она собиралась порвать с Ромео, заблокировать телефон, и адью, мальчик. Другой день убеждала себя, что ей хорошо с ним, и кроме свиданий ей ничего не требуется, тем более верность. Мужчины полигамны по своей сути, а если уж ничего не обещали, то какие претензии могут быть?

Ее бывший Муж Два, например, клялся в любви к ней почти ежедневно, а только попользовался ее деньгами и связями, и потом завел молодую деваху. Впрочем, всегда рядом с мужчиной найдется такая, кто помоложе жены, поинтересней, кто будет держать его в постоянном тонусе.

Но Люсинда знает, что, несмотря на возраст, она выглядит подтянутой, ухоженной, и у нее есть опыт — бесценное приобретение для молодого мужчины, которого она добилась. Влюбляясь, женщины обычно не заглядывают в паспорт своего избранника, а Люсинда, похоже, влюбилась, в чем признаваться даже самой себе страшно не хотелось. Она словно вновь почувствовала вкус к жизни, это даже увидели ее коллеги, и была в этом особая ценность — когда зрелая дамочка ощущает себя юной девчонкой.

К каждой встрече с Ромео она тщательно готовилась, и время, которое она проводила у молодого любовника, усиливало ее чувство. Женщина уже не могла без него прожить, и ничего в мире для нее не существовало, кроме его сильных рук, бархатного голоса, поэтому она забывала все собственные предостережения и наслаждалась жизнью. Она потом разберется, что с этим делать дальше, и это «дальше» снова откладывалось «на потом». Загадка, которой он для нее оставался, не поддавалась объяснению, продолжала возбуждать ее любопытство и стимулировала воображение. Его паспорт пока посмотреть тоже не удавалось.

— Тебе не надоело держать комнату закрытой? Там пыли, наверное, собралось. Хоть раз кто-то мыл в комнате? — Она увидела, что этот вопрос его напряг.

— Я мою там сам и просил тебя не заходить в мою лабораторию. Реактивы очень сильно реагируют на свет, на движение.

— Да я туда не хожу, помню о твоей просьбе. Но мне интересно: ты идешь на Нобелевскую премию?

— Твои интересы не должны распространяться дальше постели.

— Даже если в этой постели бывает кто-то еще?

— У тебя есть ко мне претензии? Поэтому ты наблюдаешь за мной с соседней скамейки?

Люсинда покраснела, ей совсем не хотелось, чтобы он об этом знал и принимал ее за истеричную и подозрительную особу, которая занимается слежкой.

— Около твоего дома я оказалась совершенно случайно, и претензий у меня к тебе нет, но мне это неприятно, не скрою.

— Это только деловая встреча. Личного ничего нет, но мне твой контроль не понравился. — Ромео подумал, не попрощаться ли с Люсиндой, но до сих пор его устраивала и ее красивая грудь, и ненавязчивые отношения, при которых женщина старалась только угодить ему.

— Давай забудем об этом, не было ни меня на скамейке, ни тебя с девахой, — промурлыкала она и легла в постель.

— Ну, не знаю, не знаю, — шутливо проворчал он, придвигаясь к ней все ближе и ближе. — Только если ты будешь хорошей девочкой и не станешь сидеть у соседних подъездов.

Ее грудь нежно колыхалась в красном кружевном белье, и его это возбуждало.

Если бы Валерия Крупинкина услышала их разговор о том, что у мужчины с ней нет ничего личного, она бы вытаращила глаза от удивления. Лера представляла жизнь совсем по-другому, она вообще была девушкой решительной. Когда в пятом классе она услышала разговор родителей, то многое встало в ее понимании на свои места.

— Федор, Лерке надо новую школьную форму покупать! — жалостливо просила мать.

— Чего она растет, как жирафа!

— Возраст у нее такой, подростковый!

— Я и так на твою дочь горбачусь, а от нее никакой благодарности. Сколько я для нее сделал, больше, чем родной отец, — недовольно пробурчал Крупинкин.

Вечером Лера без обиняков спросила у матери:

— Мама, скажи, отец мне не отец? В смысле не родной?

Мать подбирала для нее правильные слова, но Лера все поняла сама и испытала громадное облегчение. Девочка никогда не чувствовала, что вокруг нее дома витала какая-то тайна, но ее все время удивляла жадность отца. Федор Крупинкин хранил все чеки, записывал их в тетрадь и говорил про материальные трудности. Они никуда семьей не ходили, потому что даже кино было «лишней тратой денег», а прежде чем выдать деньги на хозяйственные расходы, Федор несколько раз пересчитывал каждую копейку. Все, что, по его мнению, было «халявой», приносило ему удовольствие.

Когда Мария Петровна закончила свое путаное объяснение, Лера вздохнула с облегчением. Этот жмот не ее родной отец! Какое счастье!!!

С этого времени она называла Федора только «он» и старалась общаться с ним как можно меньше. У нее появилась мечта, вернее, сразу несколько желаний, которые она обязательно хотела исполнить сама, без посторонней помощи, потому что надеяться в этой жизни Лерке было не на кого.

Она хотела много денег, и еще она хотела наказать человека, который заставлял их с матерью перебиваться с копейки на копейку, а это было очень унизительно. Девочка в школе ловила удивленные, жалостливые и насмешливые взгляды одноклассниц — ее одежда действительно выглядела жалко. Нет, школьное платье было чистым и опрятным, аккуратно заштопанным, но не шло ни в какое сравнение с нарядной и стильной одеждой девчонок. Особенно Лерка стеснялась своего нижнего белья, и когда приходилось переодеваться на физкультуре, она пряталась в туалетной кабинке, чтобы не увидели ее старенький бюстгальтер и глупые розовые сатиновые трусики. Ей было очень стыдно, но этот обжигающий стыд однажды сменился радостью, когда Лера обнаружила, что Федор начал активничать на сайте знакомств.

Компьютер Крупинкин купил по собственной инициативе, и девочке разрешалось работать на нем в определенные часы. Мужчина сходил на бесплатные курсы по обучению компьютерной грамотности, которые были в местной библиотеке, и объяснил домашним, что нынче без информации никуда. Он читал статьи про курс доллара, про экономику, но был замечен любознательной Лерой и на сайте знакомств. Переписка, которую он вел с дамами разных возрастов, натолкнула ее на интересную мысль. Она завела новый электронный адрес и написала отчиму письмо из интернет-клуба, который находился недалеко от дома. Федор Крупинкин ответил красивой испанке Зэрите, которая очень хотела найти «настоящего верного мужчину из России». Переписка завязалась такая интересная и любовная, что у Леры просто «кипел компьютер». Федор признавался вымышленной пассии в любви, просил о встрече, называл себя испанским Джуаном. Фантазии мужчины, который общался с вымышленным персонажем, переписывался с несуществующей пустотой, услужливо дорисовывали образ незнакомки, который изобиловал белыми пятнами. Влюбленный Федор не видел этого и не замечал. Лера умела сочинять, да и Интернет всегда был под рукой, чтобы «дернуть» соответствующие тексты.

«Мой дорогой, как ты провел день? Надеюсь, что все у тебя хорошо. Жаль, что нас разделяют моря и океаны. Моя горячая Испания так далеко от твоей России, но у моих родственников в Москве есть бизнес, и они зовут меня приехать к ним в гости. Джуан, мы обязательно встретимся и будем пить кофе. Я люблю, чтобы в кофе было много сливок. Я очень хочу тебя увидеть.

Зэрита».

Лере казалось, что мало-мальски опытный мужчина сразу заметит в глупо-восторженном тексте какой-то подвох, но, вероятно, Федор истосковался по красивым женщинам, любовным приключениям и ничего сомнительного в письмах не находил.

«Джуан, ты очень милый, я рада, что ты любишь Испанию. Я работаю модельером, и целый день у меня подготовка к показам и примерки моей продукции. Я искала в России надежного мужчину, потому что мой дедушка был русский. Мне кажется, что мы с тобой нашли друг друга. Я уверена, что ты сделаешь меня счастливой».

Лера еще не знала, как ей в перспективе себя вести и можно ли считать, что она посмеялась над отчимом и достаточно его обдурила. Или мариновать его «бумажной любовью» дальше? Но тут наступило окончание школы, и девушка решила, что начнет самостоятельную жизнь. Она ушла от родителей, сняла комнату у старенькой бабушки и устроилась на работу в бутик нижнего белья. О, как ей нравилась ее работа, товары, к которым она теперь могла спокойно прикасаться, мерять и в рассрочку, под зарплату, купить. Нижнее белье казалось ей совершенством, она боготворила красные кружева на черных трусиках, белые облака рюшек, радужную палитру ночных сорочек и обалденно сексуальные стринги. В женском гардеробе нижнее белье занимает особое место и обеспечивает женщине комфорт и уверенность в себе. Погрузившись в этот удивительный мир, Лера на время забыла о жмоте отчиме, о жалкой матери. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила на своей электронной почте десяток писем от страстного Федора-Джуана к своей любимой Зэрите! Ей казалось, что еще чуть-чуть, и отчим узнает, догадается, что автор этих «глупых испанских писем» — она. Но Крупинкин писал страстно, отчаянно, просил адрес, чтобы выслать купленные подарки, и собирался приехать в Испанию.

Когда ее мысли заметались, и она уже хотела закончить эту глупейшую историю, в магазине появился он, ее Ромео. Лера увидела его перекошенное шрамом лицо, его жесткий взгляд и, оробев, спросила:

— Вы чем-то интересуетесь? Хотите купить подарок своей даме? Вы знаете размер?

Услышав ответ, она замерла от удивления:

— Я хочу сделать подарок вам — вот эти черные стринги и вот этот черный бюстгальтер. Выберите ваш размер и заверните, пожалуйста.

Лера интуитивно поняла, что наконец появился тот, кто исполнит ее девичьи мечты о неземном богатстве, и пусть сказка начинается с покупки стрингов, ей это не важно. Все остальное обязательно потом будет.

Кевин не звонил целых два дня, его телефон был недоступен, и Юля просто не знала, что делать.

— Вот так приручили тебя, Юлечка, и ты без «Мед» уже не можешь прожить и дня. А может, что-то случилось? — накручивала она себя и тут же успокаивала. Кевин никогда не исчезал надолго и был обязательным, но она вдруг ощутила странную тоску. А если он не вернется из Америки? Что вы будете делать, журналист Сорнева? Расслабились, любимой себя почувствовали? Крепко тебя задел американец! Ты думаешь, он приедет?

Сегодня Юле надо было успеть на интервью с руководителем городского Молодежного центра Германом Куркиным. Молодой человек был амбициозен, но говорил так плохо, так коряво, что она еле сдерживала смех. В прошлом году они редакцией проводили опрос: какие образы возникают у людей, когда они слышат слово «чиновник»? Почти все ответы сводились к стереотипу: чиновник — это бездушный человек, которому нет дела до посетителей, томящихся в очередях, люди мешают ему работать, раздражают, не дают заниматься важными государственными делами. Чиновник Герман Куркин был абсолютно другим типажом: он доставал людей со своими молодежными проектами и не давал им работать.

— Молодежью должен заниматься не только Молодежный центр, а все организации! — декларировал он.

— А чем тогда будете заниматься вы? — съязвила Юлька, но Куркин ее не услышал и ринулся убеждать читателей газеты дальше. Телефон зазвенел, когда интервью было уже записано.

— Юля, подъезжай, надо поговорить, — услышала она голос главреда.

— Пытать будете, Егор Петрович?

— Слегка! — туманно ответил Заурский.

Юлька понимала, что информацией по убийству пора поделиться со следствием, но существовала большая опасность, что следствие этого не оценит, а журналиста Сорневу задвинет от проводимого расследования далеко и надолго.

— Мед, мед! Я так скучал, — раздался в телефонной трубке любимый голос.

— Ты исчез на целых два дня, Кевин! Я не знала, что и думать!

— Джулия, я сдавал работу! У меня была презентация, телефон мне только мешал. Как только работа сдал, я звоню!

— Кевин!!! Как хорошо, что ты есть на свете!

— Почему на свете, Мед? Я звоню из Америки!

Настроение у Юльки сразу резко улучшилось, а все происходящее вокруг она воспринимала только через призму своего состояния, поэтому в кабинет к Егору Петровичу пришла радостная.

— Для проведения пыток журналист Сорнева явилась!

— Шутки у тебя, Юлька! Пример с Милы Сергеевны берешь?

— Не, ей такие гадости в голову не придут. Это у меня голова дурная, но умная.

— Хорошо, умная твоя голова. Говорят, ты от Крупинкиной не вылазишь?

— Егор Петрович, что это у вас за сленг — «не вылазишь»?!

— Это с кем поведешься. Рассказывай!

— Прямо все-все? — заныла Юлька.

— Сорнева, ты пока еще по заданию газеты работаешь. Вот откроешь свое детективное агентство, тогда и будешь лицом самостоятельным, а пока я по закону отвечаю за каждую публикацию в газете, если даже она подписана твоим именем.

— Ой, Егор Петрович, даже не знаю, с чего начать…

Она рассказала историю про девочку Леру и ее подружку Аню, про горячую испанскую переписку, про аварию. Заурского больше всего возмутила интернет-провокация девушки.

— Вот дрянь какая! — воскликнул главред.

— Он, извините, все сделал для того, чтобы дочка начала мстить.

— Это называется подлость, девочка моя! Может, она причастна к убийству? Заказала папашу?

— Зачем ей убивать Федора? Жмот он, конечно, первостатейный, за это и получил «испанскую месть» по полной программе, но ей он нужен был живой, чтобы помучился, обманулся в любви. Это вызывало у нее удовлетворение, она мстила за свои унижения, и больше ей ничего было не надо. Мне кажется, что-то произошло во время аварии на участке, когда исчезли аноды. К этому причастен Крупинкин, но никто на эту тему говорить не хочет. Говорливая пескоструйщица Налько и та напугалась, что слишком много мне рассказала. Ваш друг и товарищ следователь ничего по этому поводу не говорил?

— Надо встречаться с ним, наша с тобой задача — не навредить следствию.

— А газете?

— Газете — тем более. Вот я и должен проскочить между Сциллой и Харибдой. Ну а газета, сама знаешь, святое. Поэтому давай, готовь статью… — он на мгновение задумался, — через две недели. Хватит тебе времени?

— А интервью со смешным Куркиным про молодежь?

— А это в следующий номер, тебе терять форму нельзя.

— С вами потеряешь, Егор Петрович! — Она вышла из приемной и перевела дух. Все складывалось очень неплохо. Главред не придирался к ней, так, получил представление об информационных потоках, в которых она крутится. Мила Сергеевна не преминула заметить:

— Опять шушукаешься с начальством, это плохая черта характера.

— Милочка Сергеевна, если бы я начальству на кого-то доносила, это было бы плохо, а я по своей теме советуюсь.

Ответсек только посмотрела на нее со значительным видом, в котором читалось: вижу вас обоих насквозь.

Юлька вдруг вспомнила, что обещала прийти к Марии Петровне с юристом, но тут же одернула себя: по большому счету ее не должно волновать, как вдова разберется со своим наследством, оно не имеет отношения к убийству Крупинкина. Вероятно, в жизни каждого имеется история, о которой не хочется никому рассказывать, не хочется вспоминать. Один одолжил кому-то деньги и не дождался возвращения долга, другого провели мошенники, и он лишился пенсии, а третий купил несуществующий дом. Это Федор, узнав правду, мог решить выяснить с обидчиками отношения таким кровавым образом — пикой в грудь, а получилось наоборот. Убит Федор, и, похоже, он не догадывался, что никакого дома и никакой роковой сеньориты у него нет. Юлька не заметила, как, рассуждая, подошла к дому Крупинкиной.

«Ну нет, я уже устала от испанской темы», — подумала она и присела на дворовые детские качели. Тут из подъезда вышла Мария Петровна и решительным шагом направилась к автобусной остановке. Юля хотела было окрикнуть Крупинкину, но заметила, что за женщиной медленно двинулась какая-то фигура, отделившаяся от стены.

— Господи, она же мне говорила, что за ней следят! Что же делать? — Ноги будто сами пошли следом за Марией Петровной и фигурой. Юлька увидела только мужскую спину, почему-то показавшуюся ей знакомой.

— Ну вот, теперь глюки!

Мария Петровна в толпе других женщин, стоящих на остановке, ожидала прихода автобуса. Надо сказать, что автобусы ходили в садовые кооперативы плохо, словно водителю специально хотелось набрать к себе в салон побольше уставших, разомлевших от жары, раздраженных пенсионеров, потому что очередь на автобус существовала всегда. Додоново было небольшой деревушкой, вокруг которой по нарастающей множились садовые домики. Они были разные, с плохонькими крышами и резными палисадниками, но в каждый хозяин вкладывал душу. Сейчас участки вокруг Додонова назывались «старыми садами». Пенсионеры впихивались в автобус с ведрами, сумками и рюкзаками, словно он был сделан из резины.

— Давай, давай, поднажми! — кричали сзади и толкали впередистоящих.

— Товарищи, уедем все, не толпитесь, не толкайтесь, — заученно твердил водитель.

Юлька втиснулась в заднюю дверь и на какое-то время потеряла из виду Марию Петровну и ее преследователя. Крупный мужчина с рюкзаком практически висел у нее на руке.

— Ой, я сейчас упаду, — пискнула Юлька. — Не давите на меня, пожалуйста!

— Нужна ты мне, — пробурчал мужик, но рюкзак отодвинул, и она увидела Марию Петровну, стоящую около кабины водителя. Фигура, которую Юля видела во дворе, в автобусе нигде не проглядывалась.

Может, показалось? Юлька озиралась по сторонам. Пассажиры автобуса, спрессованные в единую массу, ехали с каменными лицами. Когда автобус начал подпрыгивать на кочках, соответственно начали подпрыгивать и люди, умудряясь сохранять суровость лиц.

«Вот о чем надо писать! — вдруг осенило ее. — Как мучаются наши пенсионеры, убивают свое здоровье. Сначала стоят в очереди, потом толкаются, едут в душном старом автобусе, словно испытывают себя на выносливость. А я какое-то невнятное интервью про молодежь читателям скармливаю!»

Автобус чертыхнулся и остановился.

— Приехали. Додоново! — облегченно гаркнул водитель.

Юлька потихоньку зашла за автобус и выглядывала в толпе знакомое лицо Крупинкиной. Мария Петровна шла по дороге, не оборачиваясь, в группе женщин. Вдруг Юлька увидела потерянную в автобусе фигуру и чуть не вскрикнула от удивления.

Костя! Мастер Костя Жданов, физкультурник и балагур, который наотрез отказался говорить с ней об аварии на участке. Она не ошиблась. Костя шел следом за Марией Петровной.

Лера поверила ему сразу, такое бывает в жизни каждой девушки, которая мечтает об одном-единственном, и когда мужчина в ее жизни появляется, она тут же облегченно вздыхает:

— Он! Наконец он!

А то, что это может быть случайный прохожий, даже не берется в расчет. Валерия Крупинкина полюбила мгновенно, искренне, когда поняла тогда в магазине, что он не шутит и действительно собирается сделать ей подарок.

Мальчики в школе совсем не обращали на нее внимания, она была скромной и обычной и ничем не выделялась из простой толпы одноклассниц. Мужчина был первым, кто заговорил с ней серьезно, и она была готова пойти за ним на край света. «Края» не было, его квартира оказалась трехкомнатной, хорошо обставленной, а он — не скупым, не считающим каждую копейку и не упрекающим ее за лишний купленный купальник. В семье, где она росла, к деньгам было другое отношение, каждый рубль был подотчетен главе семьи. Ромео тоже не сорил деньгами, но иногда баловал ее маленькими подарками и безделушками. Лера была на седьмом небе от счастья и радовалась даже малости, не замечая пустых глаз мужчины, который находился рядом. Девушке не с чем было сравнивать, и первый опыт отношений Валерия приняла за любовь.

Она была похожа на маленькую собачку, которую подобрали в подворотне, накормили, обогрели и периодически давали косточку. Собака виляла хвостом и была счастлива. Впервые Лера задумалась над происходящим, когда миновали первые беззаботные месяцы совместного проживания, после чего она решила переехать к любимому и запросто, без приглашения, заявилась в его квартиру с чемоданом.

— Разве мы договаривались, что ты ко мне приедешь?

Он хладнокровно выставил ее на улицу. Было обидно, неприятно, но девушка не унывала, вернулась в съемную комнату и сказала себе, что слишком поторопилась. Сама виновата, что так получилось. В квартире Ромео она продолжала бывать.

Единственная закрытая комната и просьбы не заходить в нее девушку нисколько не смутили.

«Химик так химик. Может, это какая секретная работа», ей ничего не казалось странным. Все необычное, непонятное, ненужное она оставила в родном доме, о котором совсем не хотелось вспоминать, потому что она мечтала, чтобы и Ромео, и его дом стали ей родными.

— Мы поженимся? — с надеждой спросила она.

— Я не понимаю шуток, Лера! — Мужчина был настолько спокоен, что она сразу поняла: он говорит правду.

— Ты не хочешь на мне жениться?

— Девочка моя, я вообще не хочу жениться. Тебе это в голову не приходило?

— Нет. Я думала, что мы поженимся, и у нас будет свадьба с белым платьем.

Валерия видела именно такое платье по телевизору — нежное, кружевное. Надежды на платье таяли с каждым месяцем.

— Нам ведь с тобой хорошо?

— Да, очень хорошо. Зачем что-то менять, если сейчас хорошо? Семейная жизнь не для меня.

Лера немного успокоилась и сказала себе, что он не хочет на ней жениться, потому что боится женитьбы, а не потому, что она ему не пара. После такого «открытия» ей стало легче, и девушка решила, что обязательно придумает, как убедить любимого и все-таки получить заветное кружевное платье.

В минуты откровения, какие обычно бывают у девушек, она рассказала ему многое о своей семейной жизни и о красивом осуществлении сладкой мести, напоминавшей растаявшую в вафельном стаканчике порцию мороженого. Мужчина долго смеялся, приговаривая:

— Ах, Лерка! Ну, затейница, ну, удумала! Значит, Зэрита?

— Ну да, такая сеньорита, умудренная опытом и в то же время хорошо владеющая тайнами женского кокетства. Вот только уже два месяца писем не пишу.

— Ты с ума сошла, Лерочка! Сегодня же надо написать! Твой отчим, наверное, места себе не находит.

— Зачем? Я уже наказала его.

— Ты сегодня же напишешь ему письмо, а дальше будешь слушать меня, потому что наказать человека — это значит лишить его денег, а ты у него ни копейки не взяла. Пусть он теперь заплатит.

— За что?

— За то, что влюбился, за то, что общался с женщиной. Виртуальные услуги, отношения с виртуальной женщиной должны стоить дорого!

Лера не совсем понимала, о каких услугах и деньгах он говорит, но предпочла промолчать и письмо, как велел Ромео, со своей странички сайта знакомств Федору Крупинкину отправила в тот же день.

Уже потом, вспоминая этот разговор, она поняла, что именно тогда получила «первый урок дрессуры» от любимого мужчины и команду выполнила точно.

Лера потом взяла в толк, почему он пригласил ее к себе, даже оказывал знаки внимания, — она была неопытна и податлива, как пластилин, из которого можно слепить любую нужную фигуру.

Ромео подходил к своей цели медленно, сначала рассказывая легенды о золоте, которое во все времена играло важную роль в жизни людей, часто становясь причиной падения великих империй, войн, убийств, грабежей. Особенно ей понравилась легенда о царе Мидасе, которому бог Дионис выполнил заветное желание: все, к чему царь прикасался, превращалось в золото. Сначала Мидас не мог нарадоваться исключительному дару, но эйфория длилась недолго, потому что в золото превращалось буквально все: еда, вода, люди. Царь попросил бога Диониса лишить его дара.

— Как много ты знаешь о золоте! — восхищалась Лера. — Я так и представляю, будто ты царь, прикасаешься к любому предмету, и он блестит, становясь золотом!

— Я почти этим и занимаюсь, девочка моя, — вкрадчиво сказал Ромео, давно решивший, что из этой наивной влюбленной девочки надо сделать свою помощницу. Ему давно был нужен человек для поездок в Москву, его производство перешло в такую стадию, что требовались новые рынки сбыта, и подальше от города, поближе к столице, где бывает много всякого народа, желающего обязательно что-нибудь приобрести.

Именно в Москве он нашел оптовых покупателей своих псевдозолотых колец, которые на самом деле были медными, но промышленным гальваническим способом покрывались тонкой позолотой. В магазинах кольца с его пробой и настоящие было никак не отличить. Конечно, можно с помощью специального ляписного карандаша, продаваемого в аптеке, попробовать определить, что вы купили — золото или что-то другое. Если после ляписного карандаша остается черный след, значит, это не золото. Но кому придет в голову проверять купленное кольцо ляписом?

Пока фортуна была на его стороне, и отпускать ее он не собирался. Более того, он решил сказать Лере, что, когда она поможет ему совершить несколько московских сделок, они обязательно поженятся. Девушка, конечно, не откажется от денег, они для нее важны и нужны, но на первом месте у нее любовь. Он все рассчитал правильно, и его рассказ о том, что он сделал серьезное химическое открытие и усовершенствовал золочение таким образом, что теперь возможна другая, новейшая технология золочения, произвел на Леру огромное впечатление.

— Какой ты умный, какой ты умный!

— В нашей стране этого недостаточно. Я боюсь запатентовывать мое изобретение, боюсь кому-то довериться и рассказать о нем, потому что его мгновенно присвоят, украдут, оно вырывается из общего ряда своей необычностью, гениальностью, если хочешь.

— И что же делать?

— Пока я хочу заработать на своем открытии сам, а там, когда твердо встану на ноги и ни у кого не возникнет соблазна присвоить мою идею, мою технологию, я обязательно вручу ее государству.

— Да, конечно, ты прав. Я даже спорить с тобой не собираюсь. Мужчина должен уметь зарабатывать.

— Я надеюсь, что ты поможешь мне в этом, Лера.

— Но я ничего не понимаю в бизнесе!

— А понимать ничего не надо. Надо слушать меня, слушаться и выполнять мои поручения. И знаешь, — тут он сделал паузу, — я готов пересмотреть свои принципы.

— Какие принципы? — Она ничего не понимала.

— Возможно, я захочу жениться на женщине, которая станет мне соратником, помощницей, на которую можно положиться.

Валерия замерла от счастья. Она совсем не понимала, какая Ромео от нее польза в бизнесе, да и про сам бизнес ничего не поняла, но вот мысль про женитьбу постигла сразу.

Мечта, которая совсем недавно повернулась к ней спиной, снова показалась реальной и осязаемой. Она сделает кружева на свадебном платье в три яруса, а в прическу приколет белые кружевные цветы, она видела такие в журнале.

— Я хочу быть твоей помощницей, соратницей, ты даже не сомневайся, — с пылкостью сказала она.

— Давай для начала ты скажешь родителям, что уехала работать в Турцию.

— А зачем? Я ушла от них и возвращаться домой не собираюсь.

— Ты обещала не задавать вопросов. На первый раз объясню — чтобы не искали. Отец, например, может узнать, что ты мне помогаешь, и явится деньги требовать.

— Я не подумала. — Она даже расстроилась, представив Крупинкина. Что-что, а когда дело касается денег, он непредсказуем.

— Испанскую переписку с отчимом продолжай, я тебе помогу, мне так надо.

Лера кивнула и вопросов больше не задавала. Мужчина удовлетворенно усмехнулся — она подала ему классную идею по поводу своего папаши, и он ей обязательно воспользуется, только вот выберет подходящее время.

Юля сомневалась недолго, за Марией Петровной Крупинкиной шел не кто иной, как мастер участка Костя Жданов. Юлька спряталась за дощатым забором соседнего дома и наблюдала за ним оттуда. Вдруг она ошиблась, и у него тоже сад в Додонове, и он идет исключительно собирать огурцы, а не за чем другим?

Мария Петровна ничего не замечала, она оживленно разговаривала с какой-то женщиной, потом они обе остановились у развилки, и тетка пошла по своей тропинке направо, а Крупинкина продолжала путь прямо.

Юльку обуял ужас — а что, если Костя идет за вдовой, чтобы ее, как Федора, убить? Надо срочно что-то предпринимать, потому что беззащитную женщину нельзя оставлять наедине с мастером Костей, даже если он крадется за ней, чтобы выпить чаю. Девушка недолго думала и побежала изо всех сил за Марией Петровной, громко крича:

— Мария Петровна! Подождите! Мария Петровна! — Она боковым зрением видела, как Костя прижался к забору, и пронеслась мимо него, мимо нескольких домов, аккурат до тропинки, по которой шла Крупинкина.

— Мария Петровна, а я смотрю — вы это или не вы?!

— Юля! Какие черти тебя в Додоново занесли?

— Да у моей подружки сад недалеко, — на ходу придумывала Юлька. — Мы договорились, что я приеду, а тут вижу, вы идете, я обещала ведь к вам зайти!

— Вот и хорошо, что здесь встретились. Пойдем в дом. У меня хорошо на даче, клубничкой тебя накормлю.

Юлька потихоньку озиралась, на всякий случай подобрала лежащую на земле палку — будет чем защищаться.

Что Косте надо от Крупинкиной? Значит, она права, какая-то тайна была у Федора именно на работе, тайна, которую он разворошил, прикоснулся к запретному, нечаянно или специально, и поплатился за это жизнью. Ей сейчас нельзя оставлять Марию Петровну одну, но обычная палка — малоубедительное орудие обороны. Юле ничего лучше не пришло в голову, как набрать телефон Насти Ельчинской:

— Настя, ты очень занята?

— Привет, Юля. Говори, что ты хочешь?

— Настя, слушай меня внимательно и не задавай вопросов. Срочно бери такси и приезжай в поселок Додоново, улица Лесная, дом восемь. Это дача Марии Петровны Крупинкиной, я сейчас у нее. У тебя есть электрошокер?

— Нет, ничего такого нет.

— Плохо, что нет. Но все равно приезжай, Настя! Прежде чем в дом войти, позвони мне на сотовый, я тогда открою.

— А что случилось?

— Все потом расскажу.

— Хорошо, я скоро буду.

Юля плотно закрыла калитку, оглядела зеленый участок и скромный дом.

— Мария Петровна, есть у вас топор, грабли, в общем, где у вас инструменты?

— Да не надо мне помогать, — заартачилась хозяйка. — Отдыхай, Юля.

— Мария Петровна, давайте сначала укрепимся в обороне.

— Юля, в какой обороне? Кто на нас нападает?

— Ну вы же сами сказали, что за вами кто-то следил!

— Да когда это было! Две недели назад, после похорон, тогда могло и не то почудиться. А ты и напугалась? Не бойся, здесь у нас сад, только два раза зимой воры залезали, забрали банки с вареньем и, не поверишь, журнал «Юность» семидесятого года! Мы тогда с Федором даже посмеялись, что воры нынче грамотные, интеллектуальные. У нас на даче красть нечего, ничего ценного тут не держим.

— Мария Петровна! — Девушка решила все-таки не пугать женщину. — Я просто вспомнила ваш рассказ, и мне стало тревожно. Давайте топорик рядом положим, так, на всякий случай.

— Ну, если страшно, возьми топор, да только что ты с ним делать будешь? В прошлом году у меня соседка полола грядки, а дверь в домик оставила открытой, да и зашла попить воды. Вернулась, а там мальчишка молоденький у нее в сумке шарится, увидел ее, бросил сумку и бежать. Соседка за ним погналась, поймала, заставила карманы вывернуть и полицию вызвала. Так что не бойся, если что, нас соседка защитит, она бедовая.

Юлька слушала Марию Петровну, и ей было неспокойно. Сев на скамейку, девушка положила рядом топорик.

Мария Петровна права, как она будет отбиваться, Юля не представляла. Навыков самообороны у нее не было совсем, но она надеялась на скорый приезд технолога Насти, потому что три женщины вместе — это сила, с ними так просто, даже с физкультурной подготовкой, не справиться. Мария Петровна колдовала над грядками, не подозревая об опасности. Через десять минут около Юльки стояла плошка, наполненная спелой клубникой, но даже вкуснющая ягода не лезла в рот. Юля встала и медленно начала прохаживаться вдоль забора.

— А соседка сегодня приехала?

— Не видела пока, — отвечала Мария Петровна с другого конца сада.

Позвонила Настя, и Юлька бросилась к калитке, оглядываясь вокруг.

— Наконец ты приехала, Настя!

— Да что случилась-то?

— Мария Петровна, познакомьтесь, это Настя, моя хорошая знакомая.

— Да знаю я ее, технолог новый, на похоронах Феди была. Пойдемте, девочки, в дом, чай пить, — пригласила их Крупинкина.

— Может, ты мне что-нибудь объяснишь? — тихо спросила Настя.

— Давай чуть позже, — так же тихо ответила Юля, а когда Мария Петровна вышла на веранду, сказала: — За Крупинкиной следят, я это увидела совершенно случайно, и у меня не было другого выхода, как пойти с ней в сад и положить поближе с собою топор. Я тебе позвонила, чтобы ты приехала на подмогу, вдруг он на нас нападет!

— Юля, ты дописалась в своей газете! Какой топор? Кто нападет?

— Тот, кто следит за вдовой, кто прятался за забором соседнего дома. Федора ведь пикой убили, это точно установлено.

— Да почему ее тоже должны убить?

— Пока не знаю, но тот, кто следит, подозревает, что Федор чем-то делился с женой, потому что смысла следить за пескоструйщицей-пенсионеркой никакого нет. Если он нападет на нас, мы втроем отобьемся, только учти, Мария Петровна не знает, что этот человек проводил ее прямо до дачи.

— Какой человек? — зашептала Настя, потому что Мария Петровна вернулась в комнату с чаем.

— Твой знакомый!

— Какой знакомый, Юля?

— Мастер вашего участка Костя Жданов! Это он сегодня следил за Марией Петровной, ехал на автобусе от самого дома и прятался за соседним забором.

У Насти на глаза навернулись слезы.

— Этого не может быть! Не может! Зачем ему следить за Марией Петровной? Какой смысл?

— Я вот у тебя хочу об этом спросить.

— Девочки, давайте пить чай, — вмешалась в их шепот Крупинкина.

— Спасибо, Мария Петровна, — хором ответили они.

— Я поэтому и сижу здесь, как в засаде, боюсь, что он зайдет и тоже проткнет ее пикой, как мужа.

— Этого не может быть! — стонала Настя. — Давай выйдем на улицу, спросим его. Хочешь, я одна пойду?

— Ну уж нет! Одну я тебя не пущу. А если мы вдвоем пойдем его искать, он может зайти с другой улицы. В общем, давай Марию Петровну пока постережем, проводим домой, а там будем соображать, что делать дальше.

— Мне он нравится, — вдруг сказала Настя.

— Кто? — не поняла Юлька.

— Костя Жданов. Мне нравится Костя.

— Ну ты даешь! — Юлька этого явно не ожидала.

Настя заплакала тихо и без слез.

— Если бы я знала, я бы тебе не позвонила. Ты же говорила, что не встречаешься с ним, что нет перспектив!

— Мало ли что я тебе говорила! Наоборот, ты правильно сделала, что позвонила именно мне. Все, что касается Кости, мне очень важно.

В это время мастер Костя Жданов уже уехал из садового кооператива поселка Додоново, но, прежде чем сесть в автобус, он набрал чей-то номер и сказал:

— Мария Петровна в саду не одна. Можно мне тогда сегодня домой ехать?

Люсинда любила рассказывать Ромео о своей работе, причем в этих историях она выходила персоной очень важной, принимающей для фирмы единственно правильное решение. С ней считались все, от уборщицы до самого большого начальника, она знала всех руководителей города и часто бывала с ними на мероприятиях. В рассказах она сама себе очень нравилась, потому что была справедливой, честной, боролась за правду и высмеивала бездельников.

Люсинда не была наивной, с высоты своего возраста не верила в родственные души и понимала, что этот мужчина не будет заботиться о ней, если она заболеет, не будет каждый вечер после работы слушать сочиненные ею байки, с ним рядом нельзя свернуться калачиком в конце долгого дня, но он давал ей то, чего у нее долгое время не было, — драйв.

Он доминировал, она ощущала в нем силу духа, напор, лидерство, а женские инстинкты всегда требуют сильного. Люсинда мысленно перелистывала многочисленные страницы своих личных любовных историй. Она на протяжении всей жизни надеялась встретить «единственного», по крайней мере, того, с кем можно иметь дело на всю оставшуюся жизнь.

— Это он наконец! Это он! — каждый раз говорила себе Люсинда, встречая очередного мужчину, — и разочаровывалась.

Поиски второй половины на самом деле очень влияют на поведение человека. У Люсинды любовь была на первом месте, даже если в действительности все складывалось по-другому. Любовь какими-то тонкими способами удерживала ее от многих действий и не выпускала из зоны комфорта и ожидания, нашептывая:

— Все еще будет, обязательно будет!

Но однажды она поняла, что искать того одного, с кем удобно провести остаток жизни, бессмысленно и бесполезно. В жизни надо надеяться только на себя, и только ты сам — тот единственный человек, на которого можно положиться в трудную минуту, кто протянет руку помощи и подаст стакан воды. В самих себе надо искать то, что мы ищем в других.

Люсинде стало легче, когда она это осознала, но тут на своем пути она встретила Ромео и опять принялась непозволительно глупо мечтать. Полностью предаваться иллюзиям ей мешали некоторые шероховатости. Например, рассказы про химическую лабораторию для совершения открытия, которому присудят Нобелевскую премию, ее не впечатлили. Когда ее опасения насчет наркотиков не подтвердились, женщина облегченно вздохнула:

— Вот хорошо, что не наркота! Но тогда что?! Лимонная кислота для полива гортензий?

У ее знакомой в саду росла гортензия, и чтобы цветы были голубого цвета, растение поливалось водой с добавлением лимонной кислоты. Люсинда была женщиной пытливой, почитала Интернет и сделала для себя только одно открытие, которое ее разочаровало: лимонная кислота снимает похмельный синдром. Все это было не то, не то! Значит, ей нужно еще раз изучить «закрытое пространство, именуемое лабораторией».

Но случай не представлялся, Ромео был занят на работе и последнюю неделю ей не звонил, она уже было отчаялась, но больше к знакомому подъезду, где ее увидели, пойти не решилась. Хорошо, что на работе ей дали серьезное поручение, потом еще одно, и разлука с любовником переносилась чуть легче. Когда раздался его звонок, она обрадовалась, но все же сказала себе:

— Будь осторожна, ты слишком мало о нем знаешь, слишком мало!

Ну а то, что уже не один месяц она делила с ним постель, вроде как не считалось. Люсинда обладала удивительным качеством: сначала придумывала истории, а потом сама в них верила.

Фактологии для истории про Ромео у нее не было, а если Люсинда встречалась с мужчиной больше недели, она должна была знать о нем все. Отсутствие информации требовалось заполнить, и она умела это делать, благо знакомых на всех ответственных городских участках у нее было достаточно. Все, что она узнала о нем, было обыденно, просто и укладывалось в среднестатистическую биографию, но никак не объясняло «химической лаборатории», и Люсинда начала вынашивать план. Он был до банальности прост: она улучит момент и снова окажется в его «тайной комнате», там еще осталось много химикатов, и она может что-то взять для определения состава и проконсультируется с настоящими химиками. Ей нужно докопаться до истины!

— Может, завести разговор и спросить об этом у него в какой-то игривой форме?

Люсинда вспомнила, как она уже пыталась это делать, и ничего не вышло. Может, он какой криминальный авторитет? Нет, непохоже. Она читала об авторитетах книги, в подобный образ он не вписывался.

Но что же, что же значат эти дурацкие химические колбочки, разбросанные в беспорядке в комнате! Женщина понимала, что загадки в жизни встречаются для того, чтобы развивать мышление, воображение, но, когда дело касалось этого мужчины, его шаги невозможно было просчитать до конца, он в любой момент мог сорваться с крючка и нырнуть туда, куда никому не добраться. Люсинда чувствовала, что, как только она оставит своего загадочного мужчину, на ее место сразу же придут другие, а еще она надеялась, что, в конце концов, он устанет и будет только с ней, и для нее это будет вознаграждением за ее героическое терпение. Правда, вознаграждения можно ждать очень долго, а можно вовсе не дождаться.

Люсинда и не предполагала, что как раз сейчас у Ромео начался период проблем и неудач. Последняя партия колечек, слегка покрытых позолотой, которые он долгое время выдавал за золотые, была изъята руководством магазина из продажи. Причину партнеры пока не назвали, но свои претензии сформулировали: видите ли, пострадала их репутация, несколько колец покупатели вернули и написали жалобу.

— Ты живешь вчерашним днем! — кричал ему москвич. — К тебе слишком много претензий, а на дворе двадцать первый век! Люди стали соображать, разбираться во всем, они смотрят телевизор, сидят в Интернете, и провести их становится все труднее и труднее!

— Я отвечаю за свой товар, — стоял на своем Ромео.

— Да мне плевать, я больше твой товар не возьму!

Ромео злился: точка была прибыльная, канал поставки продукции отработанный, и терять деньги никак не хотелось.

— Может, мне прилететь, и мы попробуем уладить конфликт?

— Да нет никакого конфликта, товар твой больше не берем.

Ромео позвонил Лере, та ответила сразу:

— Я так по тебе соскучилась!

— Послушай, Лера, почему ты мне не сказала, что в центральной точке завернули товар, да не просто завернули, а со скандалом, и что претензии там были? Если бы я узнал об этом раньше, я бы все уладил. Ты меня слышишь? Ты чем занята?

Девушка захихикала, и Ромео понял, что она пьяна.

— Ты обалдела, что ли? Какого черта?

— Сегодня Федору Крупинкину девять дней. Я в храме была, молитву заказала. Вот помянула.

Ему хотелось разорвать ее на мелкие части, но он взял себя в руки и произнес почти ледяным тоном:

— Хорошо, девять дней ты отметила, твое право, только чем твой отчим это заслужил, не знаю. Но почему ты забыла про свое главное назначение — работу, Валерия? Мы терпим убытки. Москва, конечно, большой город, но те, кто работают в одной сфере, возможно, знакомы и общаются, информация может разойтись быстро. Для нас это означает катастрофу, придется сворачивать наработанный рынок. Ты должна была мне позвонить, если у нас начались проблемы!

— Почему у нас, для нас? — вдруг раздалось на другом конце провода.

— Потому что это наше дело!

— Нет, милый, это твое дело, а я у тебя так, в приживалках. Никакого «нас» не существует.

Он услышал, как она заплакала.

— Твои пьяные бредни я комментировать не буду. Завтра утром ты проедешь по всем остальным точкам и отзвонишься мне. Ты меня поняла? Лера, девочка. — Он решил сменить тон, поняв, что ничего от нее сейчас не добьешься. — Мы будем решать вместе все проблемы. Не разводи сырость. Я позвоню тебе завтра. — Он отключился, не дождавшись ее ответа.

Ну вот, «спеклась» его помощница, нет на нее больше надежды. Надежда есть только на золото, оно стабильно и никогда не сдаст, потому что в любых обстоятельствах всегда имеет ценность.

Они наконец дождались вечера и вернулись с Марией Петровной из Додонова в город. Крупинкина пыталась остаться на даче ночевать, но девушки стояли на своем:

— Мария Петровна, мы не можем оставить вас одну. Слишком мало времени прошло со смерти мужа, вдруг давление у вас подскочит или чего еще. «Скорая» в Додоново не поедет.

Наконец Мария Петровна согласилась. Вечерний автобус был почти пуст, никакой тебе толкотни.

— Дел не переделанных осталось! — сетовала Крупинкина. — Все из-за вас, девчонки! Вы меня сегодня с панталыку сбили.

— Хорошо, мы, — соглашалась Юля. — Но послушайте врачей, они говорят, что работать в вашем возрасте на солнце много нельзя.

— А врачи не говорят, кто будет в моем саду работать? — не унималась Мария Петровна. — А то, может, сразу в Испанию ехать!

— При чем тут Испания? — тихо спросила Ельчинская.

— Я тебе потом расскажу, — так же тихо ответила Юля.

— А мы что, сегодня будем ее целый день сопровождать?

Настя до сих пор не могла поверить в то, что сказала ей Сорнева. Ну не могла Юля видеть Костю, зачем ему следить за Крупинкиной? С другой стороны, зачем Юле врать и возводить на него напраслину? Как теперь смотреть Косте в глаза? А если он и правда имеет отношение к убийству гальваника? На все эти вопросы у Насти не было ни одного ответа.

Она вдруг вспомнила, что в день убийства все рабочие удивительным образом одновременно исчезли с участка, словно определили, что труп должна найти она, Настя. Костя ушел на обед не в то время, что всегда, раньше она объясняла это просто совпадением, да и вообще как-то уже забыла об этой детали, но сейчас произошедшее представлялось совсем в другом свете. Он нравился ей, физкультурник Костя, хотя они даже не встретились ни разу вне работы. Настя ждала, когда он закончит с ней балагурить и посмотрит на нее серьезно, и вот дождалась.

— Юля, а может, мне с ним поговорить, спросить вот так прямо, зачем он за ней следил? Может, объяснение окажется такое простое, что мы будем с тобой смеяться?

— Настя, я пока Костю ни в чем не обвиняю. С этим надо разобраться. Но я против того, чтобы задавать вопросы в лоб. Ты помнишь, что «нормальные герои всегда идут в обход»?

— Какие герои, Юля, человека убили!

— Поэтому давай сначала думать, а потом действовать.

Так, за разговорами, они не заметили, как приехали в город и дружной группкой двинулись за Марией Петровной, снова пить чай, но теперь уже дома у вдовы.

Если все слишком запутано, надо пытаться размотать веревочку, а не складывать все в один пакет. Может, Настя права, и надо пойти «ва-банк», потрясти мастера Жданова и выяснить, отчего он прятался за чужими заборами?

— Настя, ты должна мне помочь. Мне нужны результаты работы комиссии по расследованию технологического слива ваших гальванических ванн и список членов комиссии. Что-то такое произошло тогда на участке, к чему был причастен Крупинкин и мастер Жданов. Костя что-то знает, о чем нельзя говорить вслух, или думает, что знает. По крайней мере, он точно в курсе, какой сбой был в технологии, несмотря на то что объявляет о своем физкультурном образовании и косит под то, что у него нет знаний.

— Косит, — согласилась Настя. — У него задача — делать все по техпроцессу, а не вникать в особенности гальванопластики.

— Куда могли исчезнуть аноды? Кому они вообще нужны? Зачем? Дома покрывать серебряные крестики? Ляпать самоделку? Ну, сделал ты себе один крестик… Не понимаю, Настя, пока не понимаю. И еще надо заглянуть в Костин телефон. Мастер иногда бывает занят, а нам надо узнать, с кем он сегодня разговаривал, кому звонил. Он должен был кому-то сказать, что Крупинкина в саду не одна!

— Юля, я не смогу в его телефон заглянуть.

— Тогда сделай мне пропуск на завод, или я через кадры буду договариваться. Но тебе все равно тогда Костю надо будет отвлекать, а я в телефон загляну. Я могу!

— Хорошо, я подумаю. Но ты предлагаешь какую-то ерунду.

— Времени для думанья очень мало, Настя!

Они убедились, что никакого «хвоста» за ними нет.

— Давай договоримся так: ты завтра на работе изучаешь ситуацию и до обеда делаешь мне звонок, а там уж действуем по обстоятельствам.

Утром Настины ноги не шли на работу, на работу, которая ей нравилась. Она, конечно, понимала, что должна помочь Юльке, но лезть в чужой телефон — нет, она этого делать не будет!

— Привет, технолог! — Костя вел себя так, как будто ничего не произошло. Настя молча кивнула и направилась к кабинету начальника цеха. У Василия Егоровича дверь как всегда была нараспашку.

— Ты ко мне?

— Наверное, да, Василий Егорович. Я тут вникала в производственные процессы и узнала, что какая-то авария была в прошлом году.

— Не было у нас никакой аварии. Был технологический слив, — отчеканил начальник цеха, словно был готов к вопросу.

— Я хочу разобраться, как технолог, что же произошло тогда, что за причины были. Мне понять надо, чего от участка ждать. Мне материалы работы комиссии нужно посмотреть.

— Если ты хорошо будешь работать, никаких проблем не возникнет. За инициативу хвалю. Вел тогда всю комиссию мой заместитель, Анатолий Кубарев. Адресую тебя к нему.

— Василий Егорович, он со мной разговаривать не станет. Вы уж, пожалуйста, ему позвоните, а лучше, если команду в архив дадите, чтобы мне документы выдали.

— Не отстанешь ты, Ельчинская, от меня?!

— Не отстану, — подтвердила Настя.

Через пятнадцать минут она изучала документы по расследованию «технологического слива». Комиссию возглавлял заместитель начальника цеха Анатолий Кубарев, человек, отношение к которому технолог Настя сформулировать не сумела. Если Василий Егорович ей безоговорочно нравился, то Кубарев был «человеком без образа», и дело было не в его профессиональных особенностях, а в физико-душевных качествах, эскиз которых она определить не могла.

— Ну что ты там? — тоном заправского шпиона спросила по телефону Юля.

— Все хорошо. Мы на базе.

— А телефон?

— Это нет. Я не буду. Это вы уж сами.

— Так я и знала! — разочарованно сказала Юля. — Ну что ж, буду ждать звонка.

Настя сидела в пустом архиве и читала протоколы, помечая интересные места. Как технолог, пусть с маленьким стажем, она пока не понимала, что могло произойти на участке. Вдруг перед ее глазами вспыхнули огоньки, голове стало больно, и она медленно сползла со стула. А человек забрал рассыпавшиеся по полу бумаги и быстро вышел.

Как же она не увидела свою запись в блокноте! Юлька была крайне раздосадована. Как она могла забыть о том, кто постоянно работал с Крупинкиным на ваннах, — о гальванике Вадиме Лазареве! Он должен знать об убитом больше всех, они явно обменивались чем-то, кроме условий технологического процесса. Телефон Лазарева она раздобыла у Жданова еще раньше, поэтому требовалось только позвонить. Кстати, почему Федор называл своего сменщика «агентом империализма»?

Вадим Лазарев согласился встретиться после смены на проходной. Юлька облюбовала вблизи условленного места единственную лавочку и всматривалась в людской поток, надеясь узнать, какой из себя Лазарев.

— Здравствуйте. — Рядом с ней стоял мужчина неопределенного возраста. Ему можно было дать и тридцать, и сорок, хотя Юлька зареклась угадывать возраст после того, как неудачно определила его у дамы, забежавшей на минутку в редакцию к Миле Сергеевне. На даме были роскошные цветные брюки, и Юлька воскликнула:

— Какая красота!

— Мне тоже нравится, — сказала Мила Сергеевна. — Хотя я бы колебалась, можно ли в нашем возрасте носить крупные цветы.

— Да какой у вас возраст! — искренне удивилась Юлька.

— А сколько ты мне дашь? — кокетливо спросила подружка Милы Сергеевны.

И тут Юлька ляпнула то, о чем потом очень жалела:

— Ну, лет шестьдесят.

Мила Сергеевна и ее подружка просто онемели. Сорнева сообразила, что сморозила глупость и надо срочно выпутываться из неловкой ситуации.

— Вы меня простите, я очень плохо ориентируюсь в возрасте. Все время ошибаюсь. Вам, наверное, сорок, — пролепетала она.

Мила Сергеевна смерила Юльку презрительным взглядом:

— Конечно, нам два раза по двадцать, не меньше.

Этот случай вспомнился Юльке сейчас, у проходной завода. Теперь уже с улыбкой она припомнила, что Мила Сергеевна дулась на нее почти неделю. С определением возраста Юля больше не шутит.

Гальваник «без возраста», Вадим Лазарев, был очень серьезным.

— У меня всего десять минут. Мне надо домой успеть, а потом на занятия.

— Вы учитесь на вечернем отделении? Сейчас же везде каникулы.

— Я изучаю английский язык.

Юлька остолбенела. Она впервые в своей жизни видела рабочего, сосредоточенного на изучении английского.

— Как интересно!

— Ничего интересного, — буркнул Вадим. — Мне язык тяжело дается.

— А зачем он вам? Мне, например, английский нужен, потому что мой жених — американец, и мне без знания инглиша никак.

— А я хочу уехать работать за границу, в Канаду, там рабочих набирают. Вот язык подтяну — и уеду, только меня и видели.

Мечты Вадима Лазарева были всегда связаны с отъездом за границу. Сначала это казалось ему совершенно фантастическим, что-то из разряда полетов на Луну. Он вырос в обычной российской семье, у его отца не было личной нефтяной вышки, а мама не наворовала денег, работая бухгалтером, но родители всегда плохо говорили о стране, в которой жили.

Семья была недовольна всем: маленькой квартирой, зарплатой, начальством, ценами на продукты — перечень накопился солидный. Уже в школьном возрасте Вадим знал, что уедет, он не хочет жить в такой стране, не хочет — и все. Но выехать вот так просто было невозможно, места под заграничным солнцем у него не было — не переползать же границу в костюме бурого медведя! Когда он всерьез начал прорабатывать тему отъезда, его, как пробежавшие тараканы, постигли разочарования. На переезд нужны были деньги, серьезный запас денег, и рассчитывать можно было только на себя. А еще требовалось знание языка, без него о новой родине можно забыть. Вадим устроился на работу на завод и усиленно начал заниматься английским. Ему было чуть за двадцать.

— Вадим, вы часто работали в смену с Федором Павловичем Крупинкиным, каким он был человеком? Кстати, почему он вас называл агентом империализма?

— Да потому, что «дядя Федор» знал, что я хочу уехать из России, вот он и ерничал. А человек… Обычный он был человек: руки, ноги, голова и смешные большие уши.

— Ну, я ведь не про уши спрашиваю.

— Да понятно. Писать, что ли, будете? Я вас на участке в день убийства видел.

— Буду. Вот общаюсь с коллегами убитого, надо как-то картину жизни гальваника Крупинкина восстанавливать.

— Ну, тут я вам плохой помощник. Утром — здрасте, вечером — до свиданья. У нас особо разговаривать некогда, мы работой загружены, а в свободную минуту я язык учу.

— Хорошо, what kind of person he was? you spoke with him often!

— Что? Что вы сказали? — От неожиданности Вадим оторопел.

— То же самое, что спрашивала по-русски. Каким человеком он был? Вы ведь с ним часто общались.

Теперь Вадим смотрел на нее с уважением и сменил тон с напряженного на спокойный:

— Ты молодец, как шпаришь по-английски!

— А ты не молодец! Знаешь, если у тебя всего десять минут на встречу, то иностранцы используют время эффективно, по назначению. Ответил — и иди язык учить. А то мямлишь стоишь, как ты с таким отношением ко времени будешь за бугром работать? Двадцать минут раздумывать, чтобы на простой вопрос ответить!

— Да нечего мне особо отвечать. Вредный был Крупинкин, до всего ему дело было. Денег мог занять и не отдавать. Очень нехорошая привычка. Меня изводил, говорил, что канадцы и американцы русских не любят, что выдворят меня через три дня домой.

— Почему через три дня?

— А потому что мою лень больше трех дней никто терпеть не будет. А сам-то детали на гальваническое покрытие брал только выгодные. Да и Костя ему помогал, подсовывал работу получше, а мне все мелочовка попадалась.

— А вы работали, когда на участке авария произошла?

— Это когда ванны слили? Не, он тогда в ночь выходил, а потом на день остался. Когда я на смену пришел, уже ванны снова электролитом заправили. О! Вспомнил! Крупинкин любил в ночную смену работать, говорил, что ему ночью комфортней и спать он не хочет. Он женщин еще любил.

— А это вы с чего взяли?

— Говорил так: люблю женщин всех возрастов и не понимаю голубых.

— Ну, это, конечно, важная деталь, — усмехнулась Юлька. — Мне сказали, что тогда при сбросе исчезли золотая и серебряная пластины.

— Да они, поди, уже растворились в ваннах, их с раствором и вылили. У нас ведь с этим строго. Кубарев смотрит, отчеты делают.

— А вы не знаете, как могли пики оказаться на участке, те, которыми Крупинкина закололи?

Вадим засопел:

— Танька Вибрашкина привезла на своей каре, диспетчер наш, и кинула у термички, я видел. «Дядю Федора» просила их закалить и покрыть наконечники чем-то красивым. У нас не участок, а проходной двор, всяк норовил Крупинкину «левак» дать, что он за эти годы только не делал! Все прут — кому в сад, кому для дома и семьи, кому для удовольствия. В Канаде такие штучки не проходят.

— В Канаде-то нет, — согласилась Сорнева. — А вы кому-нибудь говорили о пиках?

— Когда меня спрашивали, я со страху вообще ничего не мог сообразить, а потом вспомнил. Но не буду же я за следователем бегать! Да и Танька не вспомнит про эти пики, она на своей каре туда-сюда километры накатывает с деталями.

— Спасибо, Вадим. Я обязательно Вибрашкиной позвоню. — Не успела она договорить, как ей позвонили:

— Юля! Это Костя, мастер участка Костя Жданов. — От него Юля точно звонка не ждала. — Технолога Настю Ельчинскую сегодня в архиве пытались убить, ударили по голове. Настя в больнице.

Лера допивала бутылку. Пить она не умела, делала это редко, поэтому хмель ударил в голову сразу и оглушил ее. В ушах громко звенело, и тело было словно разбито. Этой ночью ей приснился отчим Федор Павлович Крупинкин, который потрясал своим скрюченным пальцем, его рот был оскален, и говорил отчим укоризненно:

— Эх, Лерка, дожился я, достукался. На похороны не пришла, да и в Испанию мы с тобой не съездили. Глупая ты, Лерка, как твоя мать. Была бы ты поумней, каталась бы как сыр в масле. А теперь тебе моих денег не видать. Я поеду в Испанию один, там тепло, а ты умрешь здесь, вместе со своим золотом и своим любовником. Тебя казнят через три дня.

Федор махнул рукой, и она увидела позади него озеро, ненастоящее, как в детском мультике, из него показался черный человек, весь мокрый и в водорослях. Он схватил ее и куда-то потащил под хохот Федора. Руки у девушки оказались связаны, и она очутилась около колодца с лавой, пахло гарью, а из колодца поднимался жар. Лера вдруг поняла, что сгорит сейчас в этом колодце, и никто не узнает, что она погибла.

— Тебя казнят, тебя казнят! — не умолкал Федор.

Она проснулась мокрая, вся в слезах, ее трясло, как ненормальную, и успокоиться было невозможно. Бредовый сон произвел на нее сильное впечатление, не давал прийти в себя целый день, и было ей очень страшно. Смотреть толкование этого сна не хотелось — вдруг что-то будет такое, от чего сделается еще хуже? Лера вдруг вспомнила, что сегодня девять дней, как умер отчим, и нашла объяснение ночному кошмару.

Спиртное помогло, она забылась, но только на какое-то время. Валерия вдруг начала вспоминать какие-то светлые моменты, связанные с детством и отчимом: как он взял ее на рыбалку, и они поймали настоящую щуку. Сколько радости было! Потом из этой щуки мама варила уху, делала котлеты и все время повторяла:

— Какие вы у меня добытчики!

А Лерку просто распирало от гордости. Отчим хлопал ее по плечу и тоже хвалил:

— Если бы не Лерка, не видать нам улова!

А она-то всего лишь помогала держать удочку.

Все воспоминания были детскими, хорошими, светлыми, а все остальное отошло на задний план, как старая, использованная и уже ненужная декорация. Ей совершенно не хотелось отвечать на звонки любовника, человека, за которым она пошла без оглядки, с надеждой на любовь и на совместную счастливую семью. Ничего этого не получилось. Он искусно втянул ее своими «золотыми байками» в процесс мошенничества, и она ощущает себя теперь мухой, опутанной клейкой паутиной, из которой невозможно выбраться.

Когда она впервые по просьбе любимого ехала с товаром в столицу, то чувствовала себя просто Анной Чапман — той, которая была арестована ФБР, созналась в шпионаже и была депортирована на родину, в Россию. Внутреннее напряжение зашкаливало, Лере казалось, что весь персонал аэропорта подозрительно смотрит в ее сторону и видит, что она везет документы и образцы подделок. К командировкам она привыкла, как и к его жесткому характеру, его нервозности и несдержанности, а еще — к его поклонению золоту, ставшему для него гарантией вечной жизни, любви, мудрости.

— Разве ты не чувствуешь энергетику металла? — требовательно спрашивал он.

— Да, конечно. — Она соглашалась, но ничего не ощущала. Ничего. И понимала, что он находится в плену иллюзий.

Совсем недавно Лера наблюдала, как Интернет раскололся на два лагеря, обсуждая цвет платья одной иностранной певицы. Тысячи пользователей сошлись в непримиримой схватке: половина считала, что платье на певице бело-золотое, а половина — что сине-черное. Хитрость состояла в освещении — из темной или светлой комнаты созерцался предмет. Растиражированный Интернетом прием со светом позволил платью попасть в топ мировых трендов. У ее любимого были иллюзии только одного, золотого цвета, иллюзии, которые он перенес в реальную жизнь и которые стали его сущностью, его вторым «я».

Еще из школьной физики каждый помнит, что ложка, частично погруженная в стакан воды, воспринимается как надломленная. Если человек долго смотрит на движущийся поезд, у него появляется ощущение, что состав стоит на месте, а он как бы мчится в противоположную сторону. Человек не в силах распознать иллюзию, потому что это обман особого рода. Это обман, при котором человек хочет быть обманутым, видеть мир таким, который ему нравится. Хватит ли сил не упасть духом, когда пелена с глаз спадет, иллюзии рассеются и реальность предстанет в другом облике?

Целый день после страшного сна она думала о том, что отчим ушел из жизни не по своей воле, и почему-то уверилась, что смерть — это не конец пути. Это только рубеж, который проходит каждый, но что дальше, из живых не знает никто. Она не могла отделаться от ощущения, что причастна к смерти отчима, повинна в ней. Ее школьная подружка Анька Горшкова, когда сказала о том, как его убили, даже передернулась:

— Он мучился, Лера, он мучился! Это страшная смерть. Убийство.

Сейчас она физически ощущала его боль, ей хотелось плакать, плакать, кричать так, чтобы сводило скулы. Она собралась и вышла на улицу. Теплый ветер шевелил ее волосы, сушил слезы, и она брела по улице среди многоликой толпы, не глядя в лица прохожих. Лера очнулась, когда увидела, что стоит у церкви. Внутри шла служба, народу было немного, от силы пять бабулек. Девушка замерла, пытаясь понять, что происходит и где же батюшка. Служба закончилась, и она ринулась к человеку с бородой.

— Можно с вами поговорить?

— Со мной? Можно, но, наверное, лучше с батюшкой.

— А где он?

Мужчина указал на безбородого юнца с серьезным лицом.

— Это батюшка?

— Да, это отец Михаил.

— Скажите, я могу исповедоваться? Где у вас будка с перегородкой?

Валерия представляла себе исповедь именно так, как показывали в иностранных фильмах.

— Вы хотите исповедоваться?

— Да, мне очень плохо. Я не знаю, что делать!

— К исповеди надо готовиться, а вы пока даже не отличаете батюшку от других служителей церкви. Исповедь — это момент встречи человека с богом, а священник является лишь свидетелем. Вы сейчас как младенец, который не может говорить, а не то что принимать решения. Все, что происходит с нами в свое время, дает Господь, а если не дает, значит, либо не время, либо что-то лучшее для нас готовит! Вы крещеная? Вы первый раз в церкви?

— В пять лет мать крестила. А в церковь редко захожу, свечки иногда ставлю.

— Значит, ваш путь к Богу только начинается, у каждого он свой. Хорошо, что ты не побоялась сделать шаг навстречу Богу. Душа твоя не загрубела — это главное. Надо приходить в храм не наспех, чтобы поставить свечку, а чтобы обратиться к Богу со своими мыслями и чувствами.

— Мама говорила, что главное — если Бог в душе, — завороженно сказала Лера.

— Бог в душе — это хорошо. Церковь укрепляет человека благодатью Божией, помогает увидеть корни проблемы, соединяет с Богом. Ты можешь рассказать, что тебя тревожит.

Валерия зажмурилась и снова вспомнила сон и свои страхи, но потом набрала в грудь воздуха, словно собиралась совершить прыжок в воду. Она говорила и плакала, плакала и говорила. Для нее не было неважных и ненужных деталей, и она видела, что отец Михаил не просто кивает головой, а слушает и слышит ее. Она продолжала говорить и вдруг поняла, что хотел сказать отец Михаил: Бог не дает испытания сверх сил, что бы ни случилось, нужно не опускать рук и бороться до конца.

— Я устала от вранья, от обмана, от придуманных иллюзий, от трех своих паспортов! Иногда я не понимаю, какая я — настоящая. Я могу какое-то время пожить в церкви? — вдруг задала она вопрос, неожиданный для самой себя.

Он, этот вопрос, родился где-то глубоко внутри, и, как оказалось, был очень важным и нужным. Она не может жить, как жила до сих пор, она не может больше быть игрушкой в его руках, куклой с оловянными пуговицами вместо глаз. Она все время грешит, а сейчас хочет каяться. Неужели ей не помогут?!

— Я могу пожить немного в церкви? — снова настойчиво спросила Лера и услышала в ответ:

— Да. Конечно, да. А там поймете, какое решение вам нужно принять.

Настя лежала в кровати с перевязанной головой. Рядом сидел мастер Костя Жданов и держал ее за руку.

— Что случилось? — Юля запыхалась, бегом поднимаясь на верхний этаж. — Настя, что случилось? Кто это тебя?

— Юля, не шуми! Если бы я знала!

— Хорошо. — Юлька перевела дух. — Вот давай сначала. Зачем ты пошла в архив?

— Да все ты со своей аварией!

Юлька сделала «страшные глаза» и показала взглядом на Костю. Еще день назад он следил за Марией Петровной Крупинкиной и был под подозрением, поэтому Юля решительно сказала:

— Костя, ты не хочешь погулять? Мне с Настей поговорить надо.

— Это ты погуляй, журналистка! Я ее теперь не оставлю! Буду тут дежурить днем и ночью. Тот, кто пытался ее убить, обязательно придет еще раз. Настя, что ты молчишь?

— Костя, ты не кипятись. Юлька все поймет, но ты сначала ей про Марию Петровну расскажи, а потом уже про все остальное.

— Да нечего особо здесь рассказывать. Василий Егорович просил меня присмотреть за ней. Он мой дядька.

— Кто дядька? Какой дядька? — пока ничего не понимая, спросила Юля.

— Начальник двадцатого цеха Василий Егорович Половцев — мой родной дядька, старший мамин брат. Он и на работу меня взял с непрофильным физкультурным образованием и все время переживает, что и как. Только никто не знает, что я его племянник, лишних разговоров в цехе и так хватает.

— А следил ты за вдовой зачем?

— Да я же тебе говорю, Василий Егорович места себе не находит, что Федора убили. Пики эти проклятые на участке некстати валялись, чей-то левак. Дядька, понимаешь, виноватым себя чувствует. Федор Павлович по молодости в какую-то сомнительную историю влип, вместе со своим сменщиком журналы эротические разглядывал. Сейчас над этим только посмеяться можно, такого добра обнаженного везде навалом. А тогда кто-то на мужиков донес, офицерик из органов прискакал, «намылил холку» Василию Егоровичу, и дядька струсил. По тем временам такое происшествие могло для него плохо кончиться — снятием с должности, а его недавно назначили, как молодого и подающего надежды, поэтому он и Крупинкина защищать не стал. Казалось бы, история совсем плевая, но дядька ее сильно переживал, а когда Федора убили, он места себе не находил. Сон ему еще приснился…

— Какой еще сон? — продолжала удивляться Юлька.

— Федор ему приснился, который плакал, просил присмотреть за женой, говорил, что ей опасность угрожает. Мол, ее убьют следующей. Дядька и напугался сильно. Но покойник просил — значит, отказать нельзя.

— Понятно, а ты не мог отказать дядьке?

— Не мог, — помотал головой Костя.

— Вот-вот, вдова тебя и срисовала. А потом и я в автобусе, думала, ты следишь, чтобы ее подкараулить и убить.

— Ты с ума сошла, журналистка?! Книжек начиталась?

— А что бы ты на моем месте думал, когда я видела, как ты прятался за забором? Чтобы от тебя отбиваться, я Настю позвала, топор рядом положила и все время смотрела за Марией Петровной.

— Ну, фантазерка! Выдумать такое!

— Сам виноват, — огрызнулась Юля. — Тоже мне, Пинкертон-неудачник. Кстати, пики на твой участок привезла на своем транспорте, на автокаре, Вибрашкина.

— Ну, значит, от Таньки левак. Я так и думал, что кто-то из своих.

— А может, специально подвезла, в уголок сгрузила, а потом кто надо и воспользовался? Почему это вдруг Василий Егорович так за Марию Петровну заволновался? А за Настю он тоже волновался? Что за цех у вас — кого пикой не подколят, того в архиве палками бьют?!

Настя во время их диалога молчала, она верила и не верила Косте. Но именно он начал искать технолога Ельчинскую на участке, звонить по телефону, а когда Настя не ответила, бросился искать ее по всем возможным местам. Когда он зашел в архив, то увидел, что она лежит на полу и не подает признаков жизни, вызвал «Скорую», поехал с ней и не отходит от ее кровати. Разве можно ему не верить, особенно после того, что она слышит?

Ей и в голову не могло прийти, что Василий Егорович — родной Костин дядя, потому что начальник цеха никогда не выделял мастера участка Жданова, разве только тем, что подкидывал ему много работы и строго спрашивал. Настя попробовала повернуться на бок и застонала.

— Тебе больно?! — воскликнул Костя.

— Ты почему все время молчишь? — взволнованно спросила Юля. — Я вот жду, когда ты начнешь рассказывать.

— Она ничего не помнит. Сидела в архиве, ее ударили, она упала и потеряла сознание.

— Ты как будто не на физкультурника учился, а на адвоката, — съязвила Юля.

— Да, почти так все и было, — слабо подала голос Настя. — Я пришла к Василию Егоровичу и попросила акты комиссии по итогам цеховой аварии, сказала, что хочу прояснить для себя как технолога, что там было, чтобы в дальнейшем исключить факторы риска.

— Он сразу согласился тебе документы показать?

— Да вообще, мне показалось, никакой тайны нет. Документы почти в свободном доступе, в архиве. Я туда пришла и обычным способом получила акты, села за стол и начала читать. Архивариусу кто-то позвонил, она вышла, я осталась одна, а потом — темнота в глазах, и все, ничего больше не помню.

— Ты никого не видела?

— Нет, никого. Шорох какой-то сзади был, но я внимания не обратила.

— Я этого гада прибью! — злился Костя.

— Гада сначала найти надо, он у вас в цехе работает, сомнений нет, а пока все сходится на Василии Егоровиче.

— Что сходится? Что он за всех переживает? — злился и недоумевал Костя.

— Дай мне спокойно сказать! Получается, что Василий Егорович, жалея всех, оказывается на пересечении всех информационных потоков.

Первое: прошлая и мутная история с Крупинкиным, которую дядя хотел бы загладить, и поэтому сразу вытекает второе: он просит тебя посмотреть за Марией Петровной. Откуда у Половцева ощущение, что ей грозит опасность? Федор с того света рассказал? Не знаю, мне вот вещие сны не снятся. Он что-то скрывает?

Третье: он спокойно направляет технолога Настю в архив за неудобными для него документами. Может, он тоже знает, что изучить документы у нее возможности не будет, что ее стукнут по голове? Тут ее случайно, а может, и не случайно, а по просьбе дяди, находишь ты. Вызываешь «Скорую», сочувствуешь, а на самом деле ты снова выполняешь поручение дяди! Второй труп вам незачем!

— Ты неправа, Юля, — вступилась Настя.

— Да бред она несет, бред, не слушай ее! — обращаясь к Насте, повторял Костя. — Насочиняла тут до небес ересь всякую!

— Костя, я тебе привожу логические факты, а ты, вместо того чтобы их так же логически опровергнуть, говоришь, что я несу чепуху. Аргументируйте, физкультурник! Это вам не мячи пинать, не детей на зарядку строить. Что произошло на самом деле в цехе, когда слили гальванические ванны? Ты опять будешь молчать и прикрывать дядю, а дядя — гальваника Крупинкина? Такая замечательная корпоративная порука? Тогда ты должен мне сказать, потому что не можешь не знать, за что убит ваш гальваник!

— Да не собираюсь я ничего аргументировать! Не убивал я Крупинкина, и Василий Егорович его тоже не убивал! Федор нормальный мужик был, обычный, и работал нормально.

— Костя, ты мне так и не ответил ни на один вопрос!

Настя наблюдала за их словесной «перестрелкой» и жалела то Костю, то Юльку. Она понимала, что Сорнева просто осуществляет журналистскую провокацию, чтобы Костя специально или случайно начал говорить о том, что ее интересует.

Настя абсолютно не верила в какую-либо причастность Василия Егоровича и тем более Кости к убийству — она встречалась с этими людьми на работе каждый день, знала, как начальник цеха переживает за дело, как опекает молодежь, как болезненно воспринял убийство Крупинкина. Она представила себя на его месте и не могла ответить, какие действия надо было предпринять. Но, может, лучше было обратиться в полицию, хотя там бы посмеялись над просьбой «приглядеть за вдовой», потому что об этом «просил покойник», и выехали бы только на труп. Тогда Василий Егорович мудро обратился с этой просьбой к тому, на кого надеялся больше всего, — к родному племяннику. А вот напал на нее, несомненно, кто-то свой, из цеха, кто, может, и шел рядом, не привлекая внимания, и четко понимал, что она не должна получить в архиве документы. Она потрогала голову, и оба ее собеседника хором воскликнули:

— Тебе больно?

— Мне от вас обоих уже больно, от вашей ругани!

— Костя не смог ответить ни на один мой вопрос.

Настя подумала и произнесла:

— Костя, вам надо вдвоем с Юлей идти к Василию Егоровичу. Думаю, что он знает ответы на все вопросы.

— У него сердце больное! Он может не выдержать. Самое главное, он ни в чем не виноват! Я это точно знаю!

— Ты не можешь ничего точно знать. Ты родственник, а родственник — заинтересованный человек, — возразила Сорнева.

Она не отвечала на звонки третий день, и Ромео решил лететь в Москву. Что-то не так с его помощницей, где-то произошел сбой, а он не смог это слабое звено вычислить. Даже если бы Лера потеряла сотовый телефон, она бы нашла возможность с ним связаться, потому что знала его номер наизусть. Он принял решение еще и потому, что надо было самому вникнуть в поставки и уговорить москвичей «не выделываться» с его товаром, не придумывать способ «продинамить» его бизнес.

Вопрос, конечно, можно решить быстро, дело только в цене. В столице надо за все платить. Мужчина не любил москвичей за их заносчивость, снобизм, желание «наколоть» провинциалов, хотя в душе понимал, что столичные жители иногда вынуждены защищаться от огромного наплыва гастролеров, дельцов и мошенников, которые лезут в огромный город поживиться. Себя Ромео к таковым не причислял, а называл бизнесменом.

Московскую квартиру на самой окраине он снял год назад, ему это было удобно, потому что именно в мегаполисе с названием Москва, как правило, оседали те, кто хотел что-то продать или купить, и в этой среде он хотел стать своим. Лерка ему, конечно, помогла: регулярно моталась в столицу, возила нужные товары, собирала деньги. Он не мог так часто без подозрений отпрашиваться с работы, а бросать рабочее место ему было никак нельзя.

Мужчина открыл столичную квартиру своим ключом. В однушке было чисто и тихо. Но ее вещи были, как всегда, разбросаны по всей квартире, поэтому он не сдержался:

— Коза! Такое впечатление, что загуляла девка!

Черт бы с ней, она ему уже поднадоела, особенно ее нытье и претензии с женитьбой. Он не собирается жениться ни на ней, ни на ком другом. Он вообще не хочет связывать свою жизнь обязательствами.

Ромео разозлился и громко крикнул:

— Лера! Валерия! Где ты?!

В углу зазвонил телефон, и он взял трубку.

— Алло, с кем я разговариваю? А где Лера?

— Я бы сам хотел знать, где Лера! — гаркнул он.

— Ой, а я смотрю, дверь открыта! — Хозяйка квартиры Глафира Николаевна стояла в дверях со своей бессменной помощницей — деревянной тросточкой — и ехидно улыбалась.

— Потеряли свою жену?

— У меня нет жены.

— Ну, когда вы снимали квартиру, говорили, что она ваша жена. Да мне это неинтересно, жена она вам или нет. Когда квартиру освободите? Новые жильцы должны заезжать.

— Какие новые жильцы? Я за квартиру платил регулярно.

— Ну, вот ваша оплата и кончилась.

— В каком смысле?

— Такое ощущение, что я вам открываю Америку и вы ничего не знаете!

— Послушайте, Глафира Николаевна! Я сегодня прилетел в Москву, десять минут назад зашел в квартиру, Леры пока нет, а тут являетесь вы и говорите про каких-то новых жильцов. Ничего не понимаю.

Глафира Николаевна дернула плечиком.

— Ну, не знаю! Мне ваша якобы жена вчера позвонила и сказала, что жилье сдает, больше в нем не нуждается, за квартиру было заплачено на месяц вперед, поэтому у меня претензий нет. Вы, как будто муж, видимо, не в курсе?

— Нет, не в курсе. — Он не собирался врать этой ехидной москвичке. Вот только куда делась Лерка? И вслух произнес: — А почему она вещи не забрала, не знаете?

— Вы, конечно, извините, я, может, что-то не поняла, но вроде как она ушла жить в монастырь. Или в церковь. Церковь, между прочим, здесь недалеко. Я, признаться, решила, что это неудачная шутка, но теперь вижу, что нет.

— В какой монастырь? В какую церковь? Чего вы городите?!

— Вы мне не хамите, вы в сыновья мне годитесь! Разбирайтесь со своей женщиной сами, а мне завтра к двенадцати освободите квартиру и верните ключи! Я к этому времени завтра приеду. — Глафира Николаевна гордо развернулась и вышла, опираясь на палочку.

Он отказывался что-либо понимать. Было ясно, что Лера здесь больше не живет, что вещи она оставила и за ними, похоже, не вернется. Другой мужчина? Вряд ли, она забрала бы вещи к нему, а не бросила бесхозно в чужой квартире, она дорожила вещами.

— Ничего не понимаю! — Он ходил по квартире, трогал ее блузку, платье, косметику. Он говорил с ней по телефону еще несколько дней назад, когда она призналась, что выпила, и это было на девятый день со дня смерти Федора Крупинкина. Она говорила что-то еще, какие-то женские глупости, как всегда про женитьбу, он тогда разозлился и особо не церемонился в выражениях. Неужели про монастырь — правда? Она, что ли, сошла с ума, что решилась на такой поступок? Она его просто бросила? А деньги? Где его деньги? Нет, такой номер у Лерки не пройдет, он будет ее искать и найдет. Она должна вернуть ему деньги, а там хоть в монастырь, хоть к черту на кулички!

Мужчина со злости начал пинать ее вещи, приговаривая:

— Где деньги?! Где деньги?! — Как будто вещи могли заговорить.

Ромео решил, что найдет ближайшую церковь и там обо всем выспросит: в какой такой монастырь может уйти женщина, и что это — спонтанное решение или продуманное намерение. Он никогда не верил в Бога, вернее, Бог для него давно существовал, и это было Золото.

Церковь нашлась недалеко, в пятнадцати минутах ходьбы от их съемной квартиры, он удивился, что раньше никогда не замечал это здание. Вокруг церкви сидели нищие и просяще смотрели на прохожих. Мужчина даже не взглянул в их сторону — нищих он за людей не считал и милостыню подавать не собирался. Он еще с детства запомнил слова бабушки:

— Нищие — это профессионалы. Никогда не подавай нищим!

Он бабушку слушался.

Внутри церкви было прохладно, и стоял полумрак.

— Есть кто живой?

— Не кричите, в храме нельзя кричать, — сгорбленная маленькая старушка возникла откуда-то из полумрака и погрозила ему пальцем.

— Вы мне скажите, где ваш священник?

— Батюшка сейчас подойдет. А вы договаривались?

— Ни о чем я с ним не договаривался, но он мне срочно нужен.

Старуха посмотрела ему в лицо и исчезла. Буквально через несколько минут он увидел рядом с собой молодого человека.

— Вы меня спрашивали? Я отец Михаил.

Мужчина смерил юного священника презрительным взглядом.

— А постарше у вас никого нет? — И вытащил из кармана деньги.

— В этой церкви служу я, отец Михаил, — еще раз настойчиво повторил юноша, совсем не похожий на церковного служителя, если бы не ряса. — Если вы хотите сделать пожертвование церкви, то вам надо пройти туда. — И отец Михаил показал рукой направо.

— Я ищу девушку, ее зовут Лера, Валерия. Мне сказали, что она хотела уйти в монастырь. Где мне ее найти? Где тут рядом монастырь? Мне нужно ее найти!

— Не в силе Бог, а в правде.

— В какой правде?! — Ромео здесь не нравилось. Его все раздражало: полутьма, едва заметные движущиеся фигуры внутри здания. К тому же его тут начали поучать, но, похоже, чтобы узнать, где его партнерша, придется терпеть эти нравоучения.

— Женщина, о которой вы спрашиваете, пока у нас.

— Как у вас?! На каком основании? Почему?

— Она пришла и попросила в церкви убежища. Церковь никому не отказывает. Она пока останется здесь, столько, сколько ей нужно.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Она не хочет никого видеть. Это ее воля, ее желание.

— Я хочу ее видеть! Пусть она вернет мне деньги, она знает! Вернет деньги и живет, где хочет!

— Она предупреждала, что вы можете прийти.

— Тем более она знает, что должна мне деньги. Это ведь не по-христиански — брать чужое? Скажите, что я здесь и хочу забрать свои деньги!

Отец Михаил посмотрел на него грустно и пристально.

— Она просила меня передать, что если вы будете спрашивать про деньги, то их больше нет.

— Это как нет? Почему нет?!

— Она пожертвовала все деньги нашей церкви. Это было ее решение.

Василий Егорович пил чай и делал это с удовольствием. Никому из домашних он не доверял заваривать свой любимый напиток, потому что они норовили насовать в заварник пакетиков и залить кипятком, а какой чай из пакетиков — так, мусор! Он жаловал только черный чай, все остальные — зеленые и молочные — считал баловством. Сахар с чаем он тоже не признавал и удивлялся, как это жена и дочка кладут в кружку аж по три кусочка.

— Из-за сахара вы вкус чая не почувствуете! — возмущался он.

Семейство свое Василий Егорович Половцев любил, дочку и жену баловал, а когда дочь вышла замуж, начал с нетерпением ждать внуков.

Была у него еще одна любовь — родной завод, родной цех, куда он пришел совсем молодым мастером участка, и вот уже до пенсии рукой подать, а он продолжает трудиться. Цех он считал своим детищем, иногда нервным, нерасторопным, отчего-то злым, тогда в деталях шел брак, появлялись какие-то проблемы. Но Половцев делал все возможное и невозможное, чтобы цех работал как отлаженный механизм. Всех, кто трудился в цехе, Василий Егорович знал по имени-отчеству, знакомился с их семьями, интересовался здоровьем родителей и успехами в учебе детей. Делал он это не для галочки, а потому что понимал, что от многих ситуаций может зависеть рабочее настроение, а если человек без настроения ходит на работу, то никакая работа не клеится. Сейчас его сердце надрывно болело, и никакое прекрасное чаепитие не могло вывести его из удрученного состояния, — в цехе никогда не бывало убийств. Драк за все время его работы не было никаких, ссоры и споры случались, но чтобы такое — нет. Самым прискорбным было то, что убили Федьку Крупинкина, человека, с которым у Половцева были свои отношения.

Когда его, совсем молодого, назначили начальником цеха, директор завода, пожимая при всех руку, сказал:

— Ну, Василий, ты уж не подведи! Мы ставку на молодежь нынче делаем.

В первую неделю наказы ему давали многие, в том числе и режимник, который смотрел каким-то ледяным взглядом и предупреждал:

— Если какие проблемы по нашей части, сразу звони.

— Хорошо. Но надеюсь, что таких проблем не будет.

— Напрасно ты так думаешь. Партия считает по-другому, и ты как молодой коммунист должен понимать, что в цехе нужно проводить идеологическую работу, политику партии. Тогда и с производственной дисциплиной будет получше, чем у тебя в цехе, а то два твоих рабочих в прошлые выходные в парке напились, привод в милицию имеется. Это нехорошо.

Василий хотел было возразить, что ребята обмывали рождение сына, вели себя спокойно, ну а что в парке пили, общественном месте, — непорядок. Милиция вообще могла им только замечание сделать, ведь они все объяснили, но нет, забрали ребят. Половцев посмотрел в колючие глаза режимника и ничего объяснять не стал. Понял, что каждый цех, каждый участок находится под присмотром режима. Понял и испугался.

Половцеву было отчего бояться — его отец отсидел по политической статье пятнадцать лет, повторять этот путь ему не хотелось. Отца потом реабилитировали, посмертно, сказав, что это была ошибка. Но страх, липкий и противный, остался. Поэтому когда буквально через месяц он случайно увидел, что термисты рассматривают зарубежные эротические журналы, он позвонил куда надо — режимнику и сообщил об этом. Василию Егоровичу казалось, что Федор Крупинкин догадался, кто сдал их с напарником Сашкой, потому что смотрел он на начальника с издевкой, хитринкой и постоянно ухмылялся.

— Ну, вы даете, Васильегорыч!

— Сами виноваты, таскаете на участок капиталистические журналы, рассматриваете их.

— Ну, вы даете, — не уставал повторять Федор.

Инцидент с журналами получился не очень громкий, так, маленький пшик, но с тех пор Василий Половцев избегал встречаться глазами с гальваником Федором Крупинкиным. Василий Егорович из-за этого поступка был противен сам себе, но режимник остался доволен, а по тем временам это означало душевное спокойствие руководящего состава цеха.

Все время работы на производстве он держал гальваника Крупинкина на особом контроле: знал, в какую смену тот работает, знал, когда тот женился. Ничего предосудительного в этом «особом взгляде» не было, просто Половцеву было спокойней оттого, что у Федора все хорошо и стабильно. Он даже знал его непростую жизненную историю с пескоструйщицей Машей, про ее любовь с красавцем термистом, потому что жена красавца написала Половцеву письмо о разнузданном и безнравственном поведении пескоструйщицы. На письмо, чтобы оно не ушло куда дальше, надо было отвечать. Он пригласил Машу в кабинет и начал спрашивать:

— Как тебе работается? Устраивает ли зарплата?

— Да, спасибо, все хорошо, — бодро отвечала Маша, не представляя истинной причины внимания начальника цеха. Она так и ушла, думая, какой душевный человек их начальник цеха, для каждого найдет минутку.

Действительную причину он не скрывал в разговоре с термистом Андреем:

— Семья не должна волноваться, когда ты на работе!

— Ну, да, — согласился термист, уже понимая, куда клонит начальник.

— Раз ты согласен, значит, тебе как мужику надо сделать выбор.

— Да че мне выбор делать? Из семьи я уходить не собираюсь, — нагло сообщил красавец. — А Машка сама ко мне привязывается. Я ее на аркане никуда не тянул.

— А раз не собираешься из семьи уходить, зачем Маше мозги пудришь?

— Никому я ничего не пудрю — сама на меня бросается, проходу не дает со своей любовью!

— Правильно, она девчонка молодая, влюбилась в тебя, дурака! Зачем же ты, отец семейства, на это повелся? Ты опытней, старше и не имел права девчонке жизнь ломать! Как дальше работать в одном цехе? Ты знаешь, что твоя жена письма пишет?

— Да знаю, дура-баба! Тоже — что из нее лезет?!

— В общем, давай по-хорошему. Пишешь заявление на увольнение по собственному желанию, работу, мол, другую нашел, более денежную. Иначе, браток, скандал притушить не смогу, а девчонке зачем жизнь портить? Она еще свою любовь найдет. Если не договоримся по-хорошему, буду решать по-плохому, только ты, пожалуйста, тогда не обижайся. Я свое слово сдержу.

Термист Андрей уволился, а Маша через какое-то время стала Марией Петровной Крупинкиной и родила дочь Валерию. Вот и получается у начальника цеха Половцева, что к семейной жизни Федора он тоже имеет отношение.

История с эротическим журналом постепенно забылась, потому что появились другие производственные события, от ремонта кузнечного пресса до возгорания масла на термичке. Но когда он узнал об убийстве Федора Крупинкина, липкий страх снова накрыл его с головой. А вдруг Федор перешел дорогу спецслужбам? Вон чего в стране делается — взрывы, теракты, а Федор мог постоять там, где не надо, и попасть под подозрение. Он умел организовать себе неприятности, вот и грохнули его.

Половцев пошел на похороны, долго сидел на кухне с Марией Петровной, слушал рассказы про дочь, про дачу в Додонове, про ее нелегкую жизнь с Федором и понимал, что вот так просто встать и уйти он не может. Гальваник и с того света цеплял его совесть своими корявыми пальцами, словно повторяя:

— Ну, вы даете, Васильегорыч!

Маша, как и Половцев, не понимала, за что могли убить мужа — вот так, заколоть пикой на рабочем месте!

— Может, вы скрываете от меня что-то? Может, он деньги кому должен? А он ведь не отдаст, если занял! Он к деньгам прилипал намертво. — И она рассказала ему историю про то, как Федька считал доллары и объявил ей, что они чужие, долг, мол, и надо отдать.

— Никому и никогда он денег не отдавал, не тот он был человек.

— Больше ты доллары дома не видела?

— Нет. Денег тоже нет, ума не приложу, где их искать. Вы же знаете, что он прижимистый был, копил всю жизнь, складывал. А жизнь прошла, и он так и не жил, как хотел, а хотел, наверное, сытно и вольготно.

Василий Егорович вдруг окончательно осознал, что Федька вполне мог вляпаться в историю, он был человеком жадным и запросто мог клюнуть на сомнительное предложение, если речь шла о деньгах. Зарплату в цехе долларами не выдавали, он это знал точно.

— Я думаю, что найдешь ты деньги на книжке, на карточке, полгода отводится на оформление наследства. Не волнуйся. — А про себя подумал другое: «Странности были в семье Крупинкиных, вот я точно знаю, где лежат наши общие накопления и какой код у зарплатной карточки жены, она тоже знает такую информацию». Но в загадочном убийстве Федора был риск для Марии Петровны, к ней тоже могут прийти, если Федор где-то засветился, значит, она явно находится в опасности. Зря пикой в грудь не убивают.

Этой ночью ему приснился Федор и христом-богом просил помочь Марии, потому что грозит ей смертельная опасность. Сон был так похож на явь, что утром он позвал домой племянника Костю, парня хорошего и надежного, которого взял на работу к себе в цех и пока ни разу об этом решении не пожалел. Костя Жданов держал слово, которое Половцев с него взял, — никому не говорить в цехе про их родство, а если кто уже про это узнал, претензий к начальнику цеха предъявить невозможно, — мастера Жданова из общей цеховой масти никто не выделял.

— Костя, у меня к тебе громадная просьба, она покажется немного странной, но я прошу тебя последить некоторое время за Марией Петровной Крупинкиной. Мне кажется, ей грозит опасность. Убийцу ее мужа пока не нашли. Снился мне Федор этой ночью. Просил за жену.

Он приходил на работу за час до ее официального начала, впрочем, в журналистике могло и не быть понятия «официальное начало рабочего дня», потому что создание газеты — это работа без временных рамок. Ну, например, сегодня Мила Сергеевна может задержаться, потому что вчера ушла с работы поздно вечером, с отправкой газеты в типографию были какие-то технические сложности, и пока газета «не ушла в нужном направлении», ответсек не покинула свой рабочий пост. Так и должно быть, это нормально для тех, кто работает у него в команде, именно в команде, без команды нет газеты, есть только «листок для чтения».

Сегодня он планировал вычитать материал — расследование Юли Сорневой и подобрать к нему заголовок, заголовок автора ему не нравился, ну не цеплял он читателя, не цеплял. Работать над заголовками Заурский любил, ведь на самом деле заголовок — это сжатое и меткое выражение сути и главной идеи материала. Он помогает читателю разобраться в многочисленных текстах газеты, судить о наиболее важных материалах и выбирать те, которые интересны. Сама статья ему понравилась — Юля умела писать, делала это с удовольствием. Она делилась мыслями, чувствами, впечатлениями о людях и событиях, которые не оставили ее равнодушной. Ее отзывы, оценки, мнения имели краски, запахи, звуки, и поэтому текст получался искренний, теплый и живой.

— Молодец, девочка, молодец, — повторял он, прочитав материал дважды. Юлька занималась журналистской провокацией. У нее не было основной версии, но она утверждала, что гальваника Крупинкина убил кто-то свой, и делала это мастерски. Руководству цеха, завода это категорически не понравится, но убийца может совершить необдуманный поступок и раскрыться.

Главред понимал, что провокация не может быть задачей журналиста, задача журналиста — объективная информация, но одно другого не отменяет, и если журналист в своих материалах не провоцирует, то грош ему цена. Заурский только сегодня утром был свидетелем замечательной телевизионной провокации. Журналист одного телеканала блестяще подловил высокопоставленного чиновника на его же глупостях: ездить только на отечественных машинах, носить одежду российского производителя, смотреть только свое кино. Но ответить на вопрос журналиста, какой отечественный фильм, увиденный в последнее время, ему понравился, чиновник не смог. Провокация — великое оружие, где вопрос иногда бывает важнее ответа.

— А если вот так! — Заголовок, который он придумал, ему нравился. — Есть еще порох в пороховницах! — похвалил он себя.

Фотографии выразительные, нужно использовать все, — нет, не зря он отдал целую полосу журналисту Сорневой! Валерка Голызин может обидеться, он же сначала следак, а потом друг. Когда-то они договорились, что будут сотрудничать, но, как оказалось, каждый понимал это по-своему. Валерка считал, что главред должен докладывать ему о ситуациях, которые интересны милиции, а Заурский считал, что следаки должны им, журналистам, подкидывать информацию. Этому спору не было конца.

— Ведь есть же такие ситуации, когда вам не разрешают проводить расследование, а мы делаем публикацию на запрещенную для вас тему, снимаем, по сути, запрет, формируем общественное мнение и, наконец, делаем официальные запросы, почему молчат правоохранительные органы.

— Ага, а я получаю «большой палкой по башке» с вопросом, откуда журналисты об этом узнали.

— Да мало ли откуда мы можем узнать, сейчас век информационных технологий, социальные сети! Я сам иногда узнаю что-то важное для газеты из Фейсбука.

— Да не поверит мне начальство, начнет меня подозревать, я с тобой знакомства не скрываю.

— Так пользуйся нашим знакомством в интересах дела! Используй для своей работы нашу газету.

— Нет, Егор, это для меня рискованно. Мы сами по себе, а вы уж тоже как-то без нас.

— В чем твой риск, сформулируй. В чем?! Скажи, чем ты рискуешь? Привыкли информацию от народа скрывать, а это уже вчерашний день.

— А ты привык с народом информацией заигрывать!

— Пример хоть один приведи!

— Да пожалуйста! Зачем про убийство на заводе писать, когда еще следствие не закончено?

— Отвечаю, наш журналист Юлия Сорнева волею судьбы, заметь, оказалась на месте происшествия и стала свидетелем. Почему она не имеет права писать об этом?

— Ага, свидетелем она оказалась! Лапшу мне не вешай! Зачем она к вдове пошла? Ее кто-нибудь просил?

— Тоже имела на это право. Для того чтобы написать статью, ей не хватало материала. Кстати, с ее подачи, после ее визита, ты узнал про покупку испанского дома. А я от тебя спасибо так и не услышал!

— Большое вам мерси! Спасибо ему не сказали! Какого материала ей не хватало, мы сами с Крупинкиной беседовали!

— А про дом в Испании вы не знали! Не все народ следователям рассказывает. Журналистам больше доверяют.

— Мы изъяли компьютер из дома Крупинкина, и что нам надо, там и найдем.

— Ну, как знаешь, я тебе помощь предлагаю.

— Еще одно мерси. Вы в прошлой газете о чем писали?

— Много о чем. Ты говори конкретно.

— Вы написали, что если к прохожему подходит полицейский, то человек не должен доказывать, что он виноват.

— И что? Обычная презумпция невиновности, Конституция Российской Федерации.

— А складывается такое впечатление, что невинных прохожих полицейские хватают прямо на улице без объяснения причин!

— Ты фантастические романы писать не пробовал? У тебя это хорошо получится.

Их горячие споры тушила Вика, которая уже по накалу страстей чувствовала, что пора мужчин кормить, а то подерутся, как дети, честное слово!

Вспомнив их последний разговор, Заурский только вздохнул — они решили теперь вообще не касаться работы. Молчок про работу, иначе расколется их дружба, как корабль об айсберг. А мужская дружба — вещь деликатная.

— Доброе утро, Егор Петрович!

— Мила Сергеевна, добрый день! Думал, что вы задержитесь, вчера ведь очень поздно ушли.

— Нет, Егор Петрович, я на работу, как на праздник.

Он понимал, что за ее шуткой скрывается правда, потому что у ответсека не было семьи, детей, а только одна работа и еще раз работа. Мила Сергеевна была женщиной грамотной, умной и газетное дело знала, как свои пять пальцев.

— Вот материал для следующего номера. Заголовок прошу поставить мой. Фотографии тоже поставь все.

— Целую полосу своей любимице даете! Опять у нас Сорнева!

— С любимицей вы хватили через край, а то, что журналист она хороший, это правда. Материал чувствует, посмотри сама. Да и куда нам с тобой без молодежи!

Мила Сергеевна взяла редакторскую читку, Юлькин материал, который правил главред, пошла за свой стол и продолжала потихоньку гудеть.

— Как работать по ночам, так Мила Сергеевна, как лавры получать, так молодежь. Пусть молодежь побегает по городу в поисках тем, наработает свои связи, а не пользуется связями начальства!

Миле Сергеевне журналист Юлька Сорнева нравилась, писала она действительно ярко, но Милу разражало, что работу ответсека замечают немногие, а вот Сорневу видят все. Почему то нынешние сотрудники стали забывать, что если главный редактор — голова газеты, то ответственный секретарь — шея, душа редакции. Именно Мила Сергеевна контролировала внутриредакционную работу, отбор материалов, график публикаций, рубрик, полос, подборок, подготовку типографского макета, непосредственно номера. На ней — договоры с организациями и авторами, с нештатными корреспондентами, плюс размещение рекламы и объявлений, у нее из-за специфики работы и личная жизнь никак не складывается. А вот у главреда есть время, чтобы отметить не ее работу, а Юлькину — журналистки хорошей, но совсем зеленой.

Мила Сергеевна погрузилась в материал, взяла в руки фотографии, думая о том, как аккуратно вплести в текст, соединить с ним четыре изображения из цеха. На одной из фотографий было что-то очень знакомое: человек стоял в группе других людей и просто смотрел в сторону. Мила Сергеевна не поверила, надела очки и пригляделась еще раз. Нет, она не обманулась. На фотографии был запечатлен ее Ромео, ее последний любовник, странный и загадочный, для которого она была Люсиндой — так иногда звали ее подружки, так звал ее и он. Под фотографией была подпись: заместитель начальника цеха Анатолий Кубарев.

Она уставилась на фото, словно увидела привидение.

Василий Егорович замялся, и Костя понял, что он совсем не хочет встречаться с пронырливой журналисткой, тем более что-то ей комментировать.

— Василий Егорович, дядь Вась, ну я тебя прошу! Ты же знаешь, что Ельчинская в больнице.

— Костя, журналисты начнут сор из избы выносить, я этого не люблю. К тому же цех позорить, которому столько лет жизни отдал… Не хочу!

— Слушай, если в цехе убивают людей, значит, что-то не так в нашем королевстве. Не зря ты меня попросил за Марией Петровной присмотреть, может, ты и вправду что-то знаешь? Настю пытались убить, а ты молчишь! Мне эта девушка небезразлична.

— Мал ты еще мне претензии предъявлять, я к убийствам никакого отношения не имею! Меня премией уже наказали, не хочу, чтобы про цех языками мели. Уже и так истории по заводу гуляют. Мне репутация цеха дороже всего!

— Поэтому и гуляют твои истории, что убийцу не нашли, а ты помочь не хочешь.

— Да что ты ко мне привязался, Костя! Других дел, что ли, нет?!

— В общем, так, Василий Егорович, я всю жизнь тебя почитал, уважаю и сейчас. Но и ты меня услышь: мы с журналисткой из газеты сейчас к тебе домой приедем, хочешь ты или не хочешь. Позиция «моя хата с краю» меня не устраивает.

— Черт с тобой! — Костя даже по телефону понял, что дядя разозлился и побагровел. — Приезжайте со своей журналисткой. Кстати, как здоровье технолога Анастасии Юрьевны?

— Слабая она, диагноз — сотрясение, пока в больнице будет.

Костя вернулся из коридора в палату и скомандовал Юльке:

— Ждет нас Василий Егорович, собирайся, поедем.

Он взял Настю за руку и строго сказал:

— Анастасия! Без меня не расслабляться! Завтра буду! Ничего, что я все время шучу? Это я нарочно, чтобы твое настроение поднять.

— Ничего. Только я вас обоих прошу: пожалуйста, не ссорьтесь.

Ехать пришлось недолго. Красный кирпичный дом, где жил Половцев, находился в центре города.

— Нравятся мне эти сталинки, новое жилье проигрывает по сравнению с ними, — рассматривая приметное кирпичное здание, заметила Юля.

Костя молчал, он обиделся на Сорневу, которая в запале наговорила ему всяких женских глупостей, и он надеялся, что Василий Егорович сейчас все расставит по своим местам. Еще он очень переживал за Настю. Девушка ему понравилась сразу, и он тут же дал ей это понять.

— Дурак безмозглый! — ругал он себя потом. — Девушки — они подход любят, внимание, а ты как ефрейтор: здрасте, пройдемте!

У мастера Кости были маленькие романчики с некоторыми девушками из цеха, но значения он этому не придавал. А вот Настя, Настя — совсем другое дело. Он больше не пустит ее никуда одну, вот она поправится, и он сделает ей предложение. Костя не был убежденным холостяком и не думал, что чистый паспорт — главная ценность мужчины. Он ждал, хотел встретить ее, и вот сейчас его сердце наполнилось любовью, и он сделает все, чтобы не потерять эту девушку. А пока у дяди должен состояться серьезный разговор, который успокоит и его, и журналистку.

— Здесь лифта нет, будем шлепать на пятый этаж пешком.

— Да пожалуйста, мы тоже физкультурники! — съязвила Юлька, которая в душе понимала, что, наверное, зря так накинулась на Костю.

Но выхода у нее не было, когда речь шла об аварии, все как один играли в молчанку. Пусть хоть как они называют происшествие — технологический выброс, извержение вулкана, но авария была, и она скажет об этом начальнику цеха.

— Костечка! — Пожилая женщина обняла Жданова. — Давно тебя не видела! Когда ты наконец у нас женишься? Ты случайно не невесту привел?

— Тетя Поля, знакомьтесь. Это Юля Сорнева, журналист местной газеты. Мы к Василию Егоровичу.

— Ааа, — разочарованно протянула женщина. — Тогда проходите. — Тетя Поля продолжала рассматривать Костину спутницу.

— Я не его невеста. Я просто журналист, — вызывающе сказала Юлька. А потом извиняющимся тоном добавила: — У Кости другая невеста, он вас обязательно с ней познакомит.

— Да и славно, проходите, ребята, проходите.

Юля поняла, что в этом доме любят принимать гостей, делают это радушно и стараются создать пришедшим максимальный комфорт. В кабинете уже был накрыт чайный столик, и в круглой вазочке лежало домашнее печенье.

— Ну что, бойцы, садитесь. Наливай, Костя, себе чай и девушке. Чай вкусный, — скомандовал Василий Егорович.

— Спасибо, я не буду. — Юлька сразу решила провести «разделительную линию» между собой и родственниками.

— Нет, без чая — никаких вопросов!

Юлька взяла чашку, откусила ароматное печенье и вопросительно посмотрела на Половцева. Он кивнул:

— Ну, вот теперь можно.

— Василий Егорович, почему вы попросили Костю следить за Крупинкиной? Только про интуицию свою, пожалуйста, не говорите и про сон. Только факты.

— Да нет особых фактов. Если бы в цехе каждый день убивали, что не дай бог, я бы тебе много фактов назвал. Все сотрудники в цехе мне как дети. Я много о каждом знаю, поэтому и убийство Федора для меня было как гром среди ясного неба.

— Вы подозреваете, за что его могли так, средь белого дня?

— Подозревать не подозреваю! Но Федька еще с молодости нарывистый был, несмотря что маленький и тщедушный, за словом в карман не лез, мог отбрить любого, надерзить, нахамить, наконец. Рисковый он был, периодически во что-нибудь вляпывался. Но специалист был отменный. У кого-то детали на гальванике пузырями идут, а у него покрытие ровненькое. Верь вот, не верь, а все работают по одному техпроцессу. Он говорил, что его ванна на гальванике любит, потому что «ванна» — женского рода.

— А мог он в цехе, кроме зарплаты, еще заработать?

— Мог. В наш цех тащат со всего завода — кому закалку сделать, кому покрытие. Все от начальства идет, отказать не могу. Премию потом Крупинкину докину, а если какой левак без меня возьмет, так, конечно, себе в карман положит.

— А за месяц много так может набежать?

— Ну, четвертинка зарплаты может. Услуга наша очень востребована, бутылкой еще рассчитываются тоже.

— То есть вы считаете, что Федор мог кому-то нахамить? А если деньги занять?

— Тоже мог, причем без отдачи. Мне на него женщины жаловались: деньги до получки берет и не отдает.

— А вы что?

— Постыдил его, а он сказал, что с совестью не дружит, и деньги так и не отдал.

— А у кого он занимал?

— Лучше спроси, у кого не занимал. Нет таких. Теперь ему на участке никто не занимает. Не занимал то есть. — Василий Егорович запутался во времени.

— Хорошо, ну, допустим, Федор денег у человека занял, много, и не вернул. Из-за этого можно убить, если деньги большие. Не думаю, что ему коллега-гальваник мог большую сумму одолжить. Денежный мотив понятен, но если все знали об этой странности Крупинкина — не отдавать долг, кто же ему тогда одолжит?.. Скажите, а почему за Марией Петровной надо присматривать?

— Да потому что держал он ее и дочь в черном теле, моя Поля сколько раз потихоньку девчонке вещи носила. Вдруг начнут Машу трясти по Федькиным делам, а она знать ничего не знает. Она с девичества тихой и спокойной была. Жалко ее, и заступиться за нее некому. Про деньги, что у него в руках видела, Маша мне рассказала. И сон приснился — верите, не верите, но просил Федька с того света. Не мог я иначе.

— А может, это Лерин отец гальваника убил?

— Да что ты, этот красавчик Андрей ни на что не способен! Он давно у нас не работает. Я тогда настоял, чтобы он из цеха уволился. То, что дочка у него родилась, бабы, думаю, передали. Но он ни разу к дочке не приходил, Федька ее воспитал.

— То есть все-таки интуиция и ничего больше?

— Жизненный опыт! Федю с Машей давно знаю, вся их жизнь в цехе прошла, на моих глазах. Тревога у меня за нее, на сердце неспокойно.

— Ну, племянничка вы своего круто подставили! — не выдержала Юлька.

— На то он и родственник, чтобы особые поручения выполнять.

— Василий Егорович, почему никто не говорит правду об аварии, которая произошла в смену Крупинкина? Не случайность это, мне тоже интуиция подсказывает.

— Ой, как мне про эту аварию забыть хочется! У меня чуть приступа сердечного не было.

— Вам что-то показалось необыкновенным в том, что тогда произошло на участке?

Василий Егорович посмотрел на Костю и Юлю — совсем ведь другое поколение, которому незнакомы анонимки, стукачи, доносы, когда люди охотно включались в процесс доносительства, поощряемого властью. Он тогда испугался, поскольку был молодой, и ему было что терять, так ему казалось. Половцев сегодняшний не имеет права обсуждать того, молодого начальника цеха, нет у него для этого оснований.

— Да, показалось, — сказал он твердо. — Я просто решил, что не должен в это вмешиваться.

Мила Сергеевна прочитала статью два раза. Сорнева писала ярко, интересно, и, конечно, читатель «проглотит» этот материал, не раздумывая. Материал был журналистским расследованием, где автором утверждалось, что убийство гальваника — дело рук «своего», и этот свой ходит, работает рядом, знает личный состав цеха и имеет отношение к аварии, о которой в цехе все молчат.

Она обессиленно присела на стул. Ромео никогда не говорил, что работает заместителем начальника цеха, тем более не рассказывал о каком-то убийстве. Что она знала про него? Мужчина жил один в принадлежащей ему квартире и работал над важным открытием. Вот, пожалуй, и вся информация, которой она располагала, и ей этого было больше чем достаточно. Она, конечно, дура, трепалась о своей работе, о своих больших связях, а он, наверное, про себя посмеивался. Что же теперь делать?

Мила Сергеевна ни на минуту не сомневалась, что он причастен к этой истории. Она, конечно, не была Нострадамусом или Вангой, но обладала, как и всякая женщина, природной интуицией. Интуиция многоуровнева, ее не зря называют шестым чувством, третьим глазом, ангелом-хранителем, не зря ее голосу доверяют!

Несколько лет назад в Америке одной женщине-медиуму, известной своими неординарными способностями, показали сорок простых следственных фотоснимка в фас. Половина этих людей совершили тяжкие преступления, остальные же только подозревались, но были невиновны. На каждую фотографию она смотрела не дольше пяти секунд, после чего сразу отвечала, виновен или нет. Результат — точное угадывание сорока из сорока возможных. Объяснить, почему, по ее мнению, этот человек — преступник, женщина не могла, ответ был один: «Чувствую».

Предсказательных способностей экстра-класса у ответсека Милы Сергеевны не было, но она чувствовала и не могла это объяснить: убийство — дело рук Ромео. Не зря у него есть в комнате тайна, которую ей так и не удалось узнать.

Женщина оправдала его сразу, она была уверена, что в случившемся он не виноват, роковую роль сыграли обстоятельства. Дальше в своих рассуждениях ей идти не хотелось, дальше была запретная зона, красный сигнал светофора, который мог привести к непредсказуемым последствиям. Времени на раздумье у нее не было, своего мужчину надо было спасать. Если бы кто-то сейчас спросил у нее, что важнее, газета или отношения с мужчиной, Мила бы, не задумываясь, ответила:

— Газета и только газета!

Но времени на размышления, колебания и сомнения у нее не оставалось.

Люсинда в своих действиях опережала ответсека Милу Сергеевну, потому что сгорала от любви. Ее последняя любовь была яркой вспышкой, страстной, зрелой и беспощадной, наивной и нелепой, но для нее самой — ценной и счастливой.

Женщина достала из сумки флешку с вирусом, такой необычный презент, прикол сделали ей коллеги из конкуретной газеты. Она позабавилась тогда, что флешка не пригодится, но вот сейчас сразу о ней вспомнила.

Движения ответсека были автоматическими, она вставила в редакционный компьютер флешку с вирусом — все тексты скоро исчезнут, в том числе и Юлькина статья. Программа по защите компьютера от вируса была удалена тоже. Теперь надо думать, как достать авторскую флешку. Никакого другого варианта, как пойти к Сорневой домой, у нее не было. Юля, конечно, восстановит текст, но пройдет какое-то время, этого хватит, чтобы Ромео-Кубарев сориентировался в обстоятельствах и принял правильное решение. Сейчас время работало на него. Телефон Кубарева-Ромео был недоступен, а вот Сорнева ответила:

— Мила Сергеевна, здравствуйте! Как там мой материал? Влез в полосу? Фотографии все взяли?

— Статья хорошая, фотографии тоже. Пока про верстку сказать не могу, у меня компьютер завис. А ты сегодня когда дома будешь? Я как раз в твою сторону пойду, могу зайти на чай, сто лет с тобой не болтали.

— Ой, конечно, Мила Сергеевна, буду к трем вас ждать. Я с обеда сегодня дома, меня Заурский отпустил, потому что вечером работаю, иду на культурное мероприятие по заданию редакции. Кстати, только конфеты не приносите, у меня их дома полно.

Сорнева, конечно, хороший журналист, и главред ее всегда поддерживает, только вот сейчас она путается у Милы Сергеевны — Люсинды под ногами, и ее статья может навредить любимому. Но существовала еще одна опасность, и она касалась именно Милы. Как ей сейчас вести себя со своим мужчиной? Сказать, что знает его настоящее имя? Что подозревает его в убийстве? Что проверяла информацию о нем? Что отдавала на анализ белый порошок, оказавшийся лимонной кислотой? Она не была уверена, что он отреагирует так, как ей хочется, — поблагодарит за помощь и заключит в жаркие объятия.

— Мила Сергеевна! — Верстальщик газеты был обеспокоен. — В компьютерах, похоже, вирус, — чепэ у нас. Тексты поплыли, исчезли, надо заново газету собирать. Я сейчас компьютеры редакционные буду чистить, но на это время нужно. Боюсь, что операционную систему надо полностью переустанавливать, спецов приглашать, и сколько времени на это уйдет, не знаю, процедура сложная. Вы Заурскому доложите, а я в компьютерах покопаюсь. Как вирус попал в компы, не понимаю. Файлов много уничтожено. В общем, пока все плохо.

— Давай разбирайся, — невозмутимо сказала Мила-Люсинда. — Главреду, конечно, скажу, будем что-нибудь придумывать!

Заурский недоверчиво смотрел на ответсека:

— Что за ерунда?! Мы зачем деньги компьютерщикам платим?

— Вызовем сейчас технарей, пусть разбираются, — услужливо сказала Мила-Люсинда.

— Статья Сорневой тоже исчезла?

— Вы не волнуйтесь, мы сегодня договорились с ней встретиться, я флешку специально возьму, скину материал. День-другой с текстами потеряем, но потом нагоним. Не впервой ведь, Егор Петрович, обстоятельства преодолевать.

Пока у Милы Сергеевны все получалось. Уверенность в себе даже наращивалась в процессе осознания того, что она делает, ведь она считала свои поступки правильными и нужными, была убеждена в этом. Получалось что-то вроде заклинания для аутотренига. Поэтому к Юле она пришла в превосходнейшем настроении.

— В Америку еще не отъезжаешь?

— Мила Сергеевна, с тех пор как я перед вами отчиталась по этому вопросу, ничего не изменилось. Кевин вернется, и мы поженимся. Планируем пожениться.

— Мужчины иногда меняют свои планы, учти, Юлька. Как в том кино у героини Нонны Мордюковой: «Вот и пойми этих мужиков: то ему — то, а то сразу — р-раз — и это!» Кстати, я к тебе ведь не просто так зашла, а по поручению Егора Петровича, у нас в редакционных компьютерах вирус все тексты сожрал, мне надо на флешку твой текст скинуть. Где твой оригинал статьи?

— На компьютере, сейчас перекину вам. Я по почте отсылала.

— Ты мне лучше чаю налей, а уж текст я сама скину.

Мила Сергеевна спиной ощущала, как Сорнева на кухне заваривает чай, разливает его по чашкам, открывает коробку конфет. Движения ответсека были отрепетированы. Текст перекачен на принесенную флешку, исходный файл удален, компьютер заражен вирусом. Пусть Юля потом разбирается, что произошло с ее умной машиной.

— Юль, я текст скачала, компьютер твой выключила. Кстати, статья интересная.

— Ну вот, можно и чай пить с чувством исполненного долга.

— Статья, говорю, у тебя интересная получилась.

— Спасибо, Мила Сергеевна, я старалась.

— Слушай, Сорнева, что ты меня навеличиваешь? Можно просто Милой звать. А знаешь, как меня один из мужей звал, да и до сих пор подружки зовут? Люсинда. Это потому что я выбражуля была.

— Ну, в школе все мы были выбражульки.

— Не скажи, не все. Таких, как я, — поискать.

— Мила Сергеевна, а вы ни разу не пожалели о том, что расстались с мужчиной?

— Как же не пожалела? Пожалела. Мужчина знаешь для чего нужен? Я скидываю шубу, а он должен ее подхватить и подержать. Понятно, молодежь?!

— Понятно, только я привыкла все делать сама.

— В том-то и наша беда! Слушай, что там у тебя во второй серии материала? Я пока только намеки в тексте увидела, подозрения, тревогу, фактов маловато, больше эмоций.

— Ну, пока действительно много эмоций: человека убили на рабочем месте. Больше вопросов, чем ответов. Но это, как вы сказали, только начало серии.

— Ты что-то накопала еще? Рассказывай! — Мила Сергеевна словно почуяла добычу, теперь надо ловко подкрасться и цепко схватить.

— Я со многими людьми встречаюсь, вопросы задаю, слушаю, опять спрашиваю. Какая-то словесная бесконечность получается. Уже точку готова поставить, а получается многоточие. Как сегодня… Я потом расскажу, как материал напишу.

— Зря не говоришь, — поджала губы Мила Сергеевна. — Моего журналистского опыта на десять человек хватит.

— Да у меня самой сплошные сомнения. Если бы я уверена была… Человек, с которым я сегодня встречалась, тоже сомнениями поделился. Знаете, есть такая редакторская программа, которая читает смысловые пространства читателей, — такое мутное кривое зеркало. Вот и у меня такое ощущение, что я в мутное зеркало смотрю, напрягаю глаза и ничего не вижу.

— Это обычное состояние, когда пишешь материал, все время сомневаешься. Тем более что герои тебе такие же попадаются — с раздумьями и нерешительностью.

— Для Василия Егоровича Половцева — это начальник цеха, где убийство произошло, — цех — как семья, поэтому он и переживает убийство, раздумывает над обстоятельствами…

Мила Сергеевна засобиралась. У нее не было колебаний, смущения, нерешительности и прочих глупостей слабых людей, как у героев Сорневой. Женщина давно поняла разницу между слабым и сильным. Сильный человек — это человек самостоятельный, он сам решает возникающие в его жизни вопросы, а слабый без опоры на кого-то падает. Мила Сергеевна была сильной и точно знала, что делать.

Василий Егорович делал паузы, при этом вздыхал, держался за сердце, и Юлька понимала, что откровения даются ему с трудом. Да и вообще, почему она решила, что все должны с ней откровенничать? Кому интересно вытряхивать свое «нижнее белье» перед посторонним? Люди живут своей жизнью, своими проблемами, а она только и делает, что всех вокруг напрягает.

— Вы извините, Василий Егорович, у меня работа такая — совать нос во все дела. Тем более вы знаете, что я случайно оказалась на месте происшествия, но раз оказалась, мне надо найти убийцу.

— Я могу ошибаться, заблуждаться, но мне кажется, что с аварией было что-то не так.

— Что? Что не так? Почему?

— Гальваника — процесс химический, химикаты ведь могут по-разному себя вести. В общем, каждое утро, перед началом работы, заводская лаборатория проверяет концентрацию раствора, электролита, который в ванне, а только потом начинается обработка деталей. Всегда приходит одна и та же лаборантка, а здесь пришла новенькая, я это уже потом понял. Скорее всего концентрация в ваннах золочения и серебрения была низкая, не такая, как по техпроцессу, вот Федор и струхнул, обшивку ванн ломом пробил и вылил раствор, предварительно вытащив из драгметалла пластины. Раствор быстро слил, а потом только Костю на участок позвал.

— Да, я пришел, когда ванны были почти пустые. Рядом с ними стоял довольный Крупинкин. Я еще тогда удивился, Федор Павлович редко улыбался, но решил, что это у него такая реакция на стресс.

— А как же детали покрывались?

— Да вполне могли что-то другое в ванне растворить, а контролер смотрит выборочно толщину покрытия, только и всего. А к толщине покрытия вопросов как раз нет. Кстати, серебро и свинец внешне не отличишь, а вместо золота могли медь подсунуть.

— То есть вы хотите сказать, что Крупинкин мог все это время красть драгметаллы?

— Мог, но только их надо где-то сбывать и с лабораторией заводской договориться. По драгметаллам мы отчитываемся каждый месяц, комиссию мой заместитель Анатолий Кубарев возглавляет.

— Странный человек, лицо перекошено шрамами.

— Это у него последствия неудачной операции в детстве — волчьей пасти, а так он парень толковый. Правда, все время держится так, как будто хочет быть незаметным.

— Значит, авария в цехе не была случайностью?

— Понимаешь, я за два дня до происшествия был на участке и под ванны заглянул. Не было там никакой коррозии, обшивка была в норме. Не может за два дня никакой, даже самый агрессивный электролит обшивку ванны проесть. Не было ничего подобного в моей практике. Но все это гипотетически. Ты теперь, Костя, про приборы расскажи.

— Крупинкин любил в ночную смену выходить, начальства в это время почти нет, работы не так много, как днем. Я тоже пару раз с ним в ночную выходил, так вот видел, что Федор из приборов, которые уже отработали, вытаскивал золотые, серебряные и палладиевые контакты. Там из десяти граммов проволоки половина драгметалла, — мрачно сказал Жданов.

— А как же учет и контроль? — удивилась Юля.

— Да сплошная бесхозяйственность! При сдаче отходов, а сдается стружка, можно серебро свинцом заменить, и нет проблем. В болванке серебряных отходов можно отверстие просверлить и свинцом опять же заполнить. Я про приборы дяде сказал.

— А я испугался, честно, просто испугался, что комиссии начнут работать, могут чего-нибудь найти еще, кроме этого. Федор просто на глаза Косте попался, а другие воруют и не попадаются. Воровство не искоренишь приказами.

— То есть вы сделали вид, что ничего не произошло.

— Нет, не так. Я с Крупинкиным поговорил, попросил его прикрыть свой нелегальный бизнес.

— Он, конечно, согласился.

— Согласился, сказал, что черт его попутал с этими контактами. Больше заниматься этим не будет.

— А вы сразу поверили, Василий Егорович. Про аварию вы у него тоже спросили?

— Нет, не стал. Сказал только, что ванны два дня назад видел, и обшивки были в норме. Но за Крупинкина Толя Кубарев вступился, сказал, что ванна давно корродировала, надо было ее сменить.

— А Крупинкин что?

— Он молчал. Потом объяснительную написал, думаю, что под диктовку моего зама. Никому лишние проблемы не нужны, тем более с драгметаллами.

— Василий Егорович, то есть вы поняли, что вас обманывают, дурят, одним словом, и промолчали?

— Иногда молчание — лучший вариант.

— Воруют почти у вас на глазах, а вы делаете вид, что ничего не происходит?

— Ты сейчас наговоришь, — вступился за Василия Егоровича Костя. — Цех, он знаешь какой большой! То на механике вопросы, то на термичке. План мы делаем, качество у нас тоже хорошее.

— Ну да, едет вагон, и каждый норовит украсть то, что он везет, — там килограмм, там тонна, и вроде как никто не видит, что к конечной станции вагон приходит пустой. В сырном цехе крадут сыр, а у вас — драгметаллы.

— Ну, это еще доказать надо! — воскликнул Костя.

— То есть Крупинкина могли заколоть пикой, которые, кстати, на участок Вибрашкина привезла, из-за того, что он перестал поставлять драгметаллы? Или начал шантажировать кого-то?

— Вибрашкина привезла пики на закалку по просьбе начальника соседнего цеха. Она мне потом сама призналась, напугана была. Он для своего сада просил детали термообработать. Я промолчал об этом, чего коллегу подставлять? Затаскают. Ни при чем тут пики, под руку могло что-то и другое попасть. Знаешь, я думаю, что не мог Федька в одиночку работать, но Мария явно не в курсе была, он ее деньгами никогда не баловал, это я еще с молодости помню.

— Скажите, а что за человек ваш Анатолий Анатольевич Кубарев?

— Парень толковый, с образованием, держится от коллектива немного в стороне. Может, это связано с его внешним видом, но общение с людьми у него минимизировано. Знаю, что рос он без отца, да и представляю, как могли над ним в школе смеяться. Дети, они ведь очень жестокие, вот он и не любит общаться.

— В спортзал он ходит, качается. Тетки на него часто западают, — подал голос Костя. — Наши ребята его там видели.

— А это ты откуда взял? — поинтересовался Половцев.

— Видел, как он дамочек охмуряет. Они на него летят, как бабочки на капусту.

— Капуста, между прочим, женского рода, — заметила Юлька.

— Хорошо, как бабочки на свет, — согласился Костя.

— То есть женщин он умеет уговаривать? — уточнила Юля.

— Ну, мне так показалось. Я у нашей контролерши спрашивал, что к нему тетки так клеятся. И знаете, что она мне ответила? Что у него стержень внутри, жесткий характер мужика, а женщины это интуитивно чувствуют.

— Если это важно, я его с девушкой как-то давно видел, — произнес Василий Егорович. — Мне показалось, что это была Валерия Крупинкина. Но я мог ошибиться, я ее последний раз школьницей видел.

— Вот с этого момента поподробнее, — оживилась Юля.

— Да особых подробностей нет. Шли они вместе, просто шли и даже не разговаривали. Я еще удивился, Федька говорил, что она в Турции живет. Я потом у него спросил про дочь, он сказал, что она редко звонит, так в Турции ей нравится. Я решил, что мне показалось.

— А у Кубарева вы ничего спрашивать не стали?

— Ну, что же я буду сплетни собирать! Мало ли кто и с кем ходит, дело житейское, да и, как оказалось, ошибся я. Лера в Турции живет.

— Не живет она в Турции, родителям врет, что уехала, решила самостоятельно жить, без отчима, который за копейку удавится.

— Ну, значит, Валерия была, — спокойно согласился Василий Егорович. — Значит, не ошибся я. Только зачем девчонка Кубареву? Федор стал с ним отношения выяснять? Вряд ли, она уже девка здоровенная, сама знает, с кем встречаться.

Разговор закончился, и Юля пошла домой одна, размышляя, что же у нее вырисовывается. Картинка была печальная: в цехе воровали, устраивали аварии, чтобы это скрыть. Начальник цеха, человек добрый и нерешительный, об этом догадывался, но делал вид, что ничего не происходит. Странной и неожиданной казалась информация о знакомстве Кубарева и Крупинкиной-младшей, но она многое объясняла. В цехе у Федора должны быть сообщники. Кто-то же ударил Настю по голове. А может, у Кубарева и Леры — обычный скоротечный роман и ничего, кроме этого, за ним не стоит? Интересно, когда Аня Горшкова рассказывала о кавалере Крупинкиной, она имела в виду Анатолия Кубарева или кого-то другого?

Он задернул шторы и включил свет, а только потом вытащил своих «золотых солдатиков» — маленькие и большие золотые самородки. Тяжелые на ощупь, они отливали мягким желтым светом, и каждому он давал имя.

Имена у камней цвета меда были разными, но ласковыми. Малыш, Любимец, Кукла, Божок. Все свои самородки он знал наизусть — их изгибы, линии, округлости. Мужчина понимал, что размер самородков, их форма, включения пород вместе с характеристикой места находки — информация для прогноза коренных месторождений золота, но самородки приобретаются и изымаются из обращения только государством, таков закон, а сдача государству самородков «на возмездной основе» не окупает никакие затраты в их поиске.

Осознавать, что он выиграл «партию у государства», было приятно и лестно. Любимые золотые камушки стали смыслом его жизни, его зависимостью. Бабка хорошо понимала своего единственного внука и не поскупилась. Самородки, которые он получил из рук умирающей, стали первыми в его коллекции и самыми любимыми.

Он знал о золотых самородках буквально все, или почти все, и специально ездил на Урал, чтобы посмотреть знаменитый, самый крупный золотой самородок в мире, который носил имя «Большой треугольник» и весил около сорока килограммов. Его личная коллекция пополнялась каждый год, и ради этого он затеял этот нудный бизнес, имел у себя дома лабораторию, где отрабатывал технологии золочения и придавал простым изделиям вид золотых вещей. Свою опытную технологию, проверенную не один раз, он опробовал потом в своем цехе, — грех не воспользоваться тем, что преподносит тебе судьба. Он придумал совершенно новый электролит для осаждения золота и если бы вдруг захотел, то вполне смог бы оформить патент на изобретение. Электролитом гальваническая ванна заправлялась ночью, в это время в цехе было мало народа, а у него всегда была причина прийти в цех, проконтролировать, как идет работа в третью смену. Сбой произошел однажды, когда Крупинкин не успел поменять электролит, и пришлось организовать аварию. Благо, новенькая лаборантка ничего не успела сообразить, кроме того, что на анализ в заводскую лабораторию нести нечего. Под шумок гальваник непостижимым образом украл золотую и серебряную пластины, которые находились в ваннах как аноды.

— Вляпаемся мы, — гудел тогда Крупинкин, считая, что он подставился по полной программе.

— Ты слушай, что я тебе говорю, и никто не подставится, — парировал Кубарев-Ромео. — За драгметаллы в цехе отвечаю я, поэтому комиссию по расследованию цехового происшествия тоже я буду возглавлять.

Особого труда не надо было прилагать, чтобы все спустили «на тормозах» — работа в цехе не должна отличаться от работы в стране.

С гальваником Федором Крупинкиным его тоже свела судьба, на которую он не обижался. Судьба любит сильных — и мужчина причислял себя к ним. Стоило в его жизни возникнуть проблеме, как что-то, наверное, происходило на небесах, и рядом появлялся нужный человек, менялись неразрешимые обстоятельства, и обнаруживался выход из непреодолимой, казалось бы, ситуации. Он подошел к гальванику на «запах» — так пахли деньги, желания, изворотливость, коварство, возможность участия в сомнительном мероприятии. Кубарев долго приглядывался к маленькому человеку, в котором чувствовал на подсознательном уровне хищника, его страсть и желание, и умело начал манипулировать этим. Федор Крупинкин почувствовал в Анатолии Кубареве уверенность и властность, он был жаден до денег и до работы.

Первую просьбу заместителя начальника цеха гальваник выполнил с осторожностью и на время затих, затаился, но Анатолий рассчитался с ним щедро, поэтому, выждав время, Крупинкин подошел к нему сам.

— Анатолий Анатольевич! Может, вы мне еще какое поручение дадите, я понятливый, я вам пригожусь!

— Раз понятливый, жди, когда подойду.

Крупинкин не стал лезть на рожон, а просто ждал.

Анатолий как раз дома закончил последние опыты с электролитом и решил, что пора переходить к производственным мощностям, и здесь гальваник ему понадобился. В ночную смену они заправили ванну, опробовали партию деталей и остались довольны.

— От золотого покрытия не отличишь, так же блестит. Внешний вид отличный, — знающе утверждал Крупинкин.

— Мне тоже кажется неплохо, — согласился Кубарев. Ночная работа их как бы объединила.

— А что будем делать с сэкономленным золотом? — нагло поинтересовался Федор.

— Высаживать из раствора, какие могут быть разговоры! Это уже мои проблемы. — Он планировал его для покрытия новой партии колец.

— За это, начальник, по головке не погладят, — перешел Федор почти на блатной жаргон.

— Мы с тобой давай договоримся на берегу этой ванны. — Анатолий похлопал по краю гальванического сооружения. — Ты выполняешь заданные действия по моему устному техпроцессу и получаешь за это деньги. Лабораторию, контролеров и прочие административные заморочки я беру на себя. Если тебя устраивает — по рукам, если нет — буду искать другие варианты.

— А вы лучше меня в цехе гальваника не найдете!

— Я не понял, это «да» или «нет»?

— Я соглашусь, ты мужик дельный, лихо с электролитом придумал.

— Только давай сразу договоримся, чтобы мне не тыкать.

Федор мрачно посмотрел на него и недовольно произнес:

— Да мне как-то все равно.

— Значит, будем считать, что договорились.

В последующее время Федор Крупинкин работал при необходимости в ночную смену, высаженное из раствора золото молча отдавал, деньги брал охотно и с настроением.

Кубарев решил вопросы не только с заводской лабораторией, но и с отчетами по драгметаллам. По цеховому приказу он вел эту тему и проводил документально все так, чтобы придраться было не к чему, только вот однажды Федор начал разговор:

— Вы не хотите мне жалованье прибавить?

— Пока такой возможности нет. Я и так хорошо плачу.

— Я лично сильно рискую, ребята косятся.

— Пусть косятся.

Анатолий Кубарев был в хорошем настроении, он точно знал, что девушка с красивым именем Валерия, с которой он специально познакомился в магазине нижнего белья, приемная дочка Крупинкина. Ему нужно было знать все о жизни Федора, его привычки и пристрастия. Мужчина просчитывал каждый свой шаг, и риски должны исключаться. Информация — это всего лишь отражение фактов материального мира, и когда он поймет, что на Федора больше полагаться нельзя, то примет единственно верное решение.

Девушка отчима не любила, уж слишком жизнь с ним казалась скудной. Анатолий много узнал об особенностях характера гальваника, но самым любопытным фактом оказалась переписка отчима и падчерицы на сайте знакомств. Анатолий наблюдал, чтобы интернет-диалог не угасал, а, наоборот, приобретал глубокий любовный характер.

— Ты, Лерка, страдать не умеешь, — говорил он, редактируя ее послания. — Нет у тебя в тексте энергетики любви.

— Да давай уже бросим эти дурацкие испанские письма ему писать! Поиздевалась я над ним, да и будет. Он уже наказан, не хочу больше.

— Не хочешь, не пиши. Я сам писать буду. У меня, кстати, это получается лучше.

Он отметил, что у Крупинкина не было особого опыта пребывания на сайте знакомств, да и любовного опыта тоже, поэтому красивые письма о любви от женщины из далекой и неизвестной страны ложились ему на сердце и душу мягким бархатом.

— Да зачем тебе этот скупердяй Крупинкин, маета одна? — удивлялась Лера.

— Пригодится, в жизни все пригодится.

Ему нужны были тайные рычаги, которыми при случае он мог воздействовать на гальваника. Как воспользоваться дурацкой перепиской, он пока не знал, но мысль берег, откладывал на потом и точно знал, что ей обязательно воспользуется. Так и вышло. В очередной раз, когда Крупинкин завел песню о том, что ему мало денег и надо «увеличить жалование», Кубарев спросил:

— А куда тебе деньги? Дочь выросла, жена состарилась. На молодой решил жениться?

— Не придумывайте! Деньги лишними не бывают.

— Надо жить здесь и сейчас, уметь красиво одеваться, вкусно есть, любить женщин. Для этого нужны деньги, для этого можно рисковать. Может, виллу решил в Испании купить? — С чего вдруг он придумал про виллу, объяснить было невозможно, как-то так, соскочило с языка.

— А сколько стоит вилла в Испании? — вдруг поинтересовался Крупинкин.

— Не знаю, но могу спросить. У меня один знакомый собрался недвижимость в Испании продавать.

— Узнайте, если не трудно.

Анатолий пожал плечами, не подозревая, какую бурю сомнений и эмоций вызвал в душе Федора Павловича своим наивным вопросом и дальнейшей информацией.

— Как пустая флешка? — Заурский ничего не понимал. — Мила Сергеевна, а вы проверили файл, когда скачали с компьютера?

— В том то и дело, что все проверила. Может, у Юли тоже какие-то проблемы с компьютером, бывает такое массовое компьютерное заражение!

— Первый раз слышу, связывайся с ней, пусть по почте кидает статью.

— Егор Петрович, а нам только завтра сеть компьютерную восстановят.

— Давайте думать, как номер спасать. Что-то есть в загашниках из материалов?

— Есть там немного, переносили из номера в номер материал под рубрикой «Здоровье». Давайте его поставим. Вы его две недели назад читали, помните?

— Это про то, что жизнь не должна быть унылым путешествием в могилу с намерением сохранить тело привлекательным и здоровым до последних дней? — с подозрением спросил Заурский.

— Ну да, хорошая статья про то, что некоторые люди так увлекаются оздоровлением, что не успевают жить, — весело поддакнула Мила Сергеевна.

— Давай ее поставим, посмотри подборку новостийной ленты и звони Сорневой, чтобы везла статью.

— Хорошо, хорошо. — Мила Сергеевна выскочила от главреда возбужденная. Конечно, она позвонит сейчас Юльке, но результат известен заранее. Однако сначала, сначала она наберет номер Ромео-Кубарева.

— Привет! Чем ты занят? Я могу приехать, мне нужно срочно поговорить с тобой.

— Почему срочно? У меня был сегодня тяжелый день, я из столицы прилетел, в ночь на работу, — недовольно ответил он.

— Мне как раз по поводу твоей работы надо переговорить. — Люсинда — Мила Сергеевна была настойчива.

— Через два часа, — коротко сказал он и отключился.

«Вот и спасай мужчин, — раздраженно подумала она. — Я к нему всей душой, а он как робот».

Следующий звонок был уже Сорневой. Юлька расстроенно сказала, что у нее проблемы с компьютером, она попробует восстановить файл и отзвонится. Ответсек Мила Сергеевна точно знала, что никакой файл журналист Сорнева не восстановит, статью придется писать заново. В этот номер материал уже не пойдет, а значит, у ее любимого есть время, чтобы что-то предпринять. Собственно, доказательств, что Кубарев-Ромео имеет отношение к убийству какого-то рабочего, у нее не было, но это объясняло все его тайны.

Она понимала, что его физический изъян, неудачно прооперированная в детстве волчья пасть, значительно затронул его психику, а значит, изменил отношение к окружающему миру. Отсюда вечная подозрительность, желание все контролировать, потеря душевного равновесия и вечное напряжение, которое невозможно скрыть. Когда он переживал, его лицо перекашивал нервный тик — зрелище не из приятных.

Как только Кубарев-Ромео открыл дверь, Люсинда сразу пожалела, что напросилась к нему на встречу, — его глаза были воспаленными, красными, а взгляд агрессивным.

— Что у тебя может быть срочного? — бесцеремонно спросил он.

Люсинда растерялась.

— Ты заболел? У тебя что-нибудь случилось?

— А мое «случилось» тебя касается? Отчего все бабы такие твари? — Раньше он никогда с ней так не разговаривал. Женщина заметила, что его щека и складки вокруг рта нервно пульсируют, это говорило о сильном нервном возбуждении.

— У тебя несчастная любовь? — Она попыталась пошутить. — Я готова тебя пожалеть.

— Любовь? — засмеялся он, и Люсинда поняла, что разговор совсем не клеится. Мужчина был раздражен, она никогда не видела его в таком агрессивном состоянии.

— Может, я пойду? — робко спросила она. Ей казалось, что еще одно неосторожное слово или движение, и он взорвется и разнесет все вокруг в клочья.

— Почему вы все гадины?! — Ромео-Кубарев словно распалял, заводил себя, и приступ ярости набирал обороты. — Ты зачем пришла, говорила, что срочно?

У Люсинды не было вариантов, она уже отчаялась и решила сказать, с чем пришла:

— У нас в газете статья должна выйти про ваш цех.

Наступила долгая пауза.

— Я разве говорил тебе что-нибудь про цех?

— Нет, но так получилось. — Ей казалось, что он успокоился. — Я же тебе говорила, что работаю в городской газете, ответственным секретарем.

— Ну.

— У нас в следующий номер готовилась статья про то, что в цехе убили рабочего. К статье прилагалось несколько фотографий, в том числе твоя, с подписью. Там было написано: заместитель начальника цеха Анатолий Кубарев. Я узнала тебя по фотографии.

Ромео настороженно замер.

— Мне показалось, что нужно тебе об этом рассказать. — Еще несколько часов назад Люсинда — Мила Сергеевна сомневалась, стоит ли впутываться в эту историю, но какая-то нежданная и сильная волна затащила ее туда, и она сделала то, что сделала.

Рассказывать о том, как она отличилась, не надо. Ее мужчина сегодня неадекватен, у него что-то серьезное произошло, что-то случилось, он надломлен, а она тут со своей дурацкой статьей. Он, наверное, не совсем понимает, что она там лепечет про какую-то газету. А может, он и вовсе не имеет отношения к убийству. У нее в сумке зазвонил телефон, она увидела, что это Сорнева, и выключила сотовый.

А в это время журналист Сорнева совсем не представляла, что делать. Впервые в ее практике статья бесследно исчезла, словно корова языком слизала. Так когда-то говорила бабушка, и маленькая Юля не очень понимала, кого и как могло слизать несуществующее животное. Сейчас по поводу коровы у нее не было вопросов — статья исчезла, вся до последней буковки. Мила Сергеевна не отвечала, с компьютером пообещали поработать, но вот гарантий по восстановлению текстов не дали.

— Целую статью переписывать!

Юлька понимала, что это будет уже другой материал, о том же самом, но другой, она не сможет написать «под копирку».

Она вынашивала текст несколько дней, мысленно строила фразы, пробовала их на цвет и вкус, а только потом накидывала в компьютер. В этой статье она только задавала вопросы и утверждала, что убийца работает в цехе, затесался среди своих, и поэтому найти его пока сложно. После разговора с Василием Егоровичем она поняла, что многое сходится на Кубареве. Мужчина с перекошенным лицом ей не понравился сразу, у него был жесткий взгляд, и он, несмотря на свой недостаток, как-то сумел не выделяться из толпы. Замначальника был незаметным, всегда в стороне, всегда на вторых ролях.

Юлька вдруг вспомнила фразу, которую обронила пескоструйщица Светлана Налько:

— Федор Крупинкин вел себя на гальванике так, как будто у него есть высокий покровитель. Так важно и нагло.

Тогда Юлька не обратила на это внимания, а сейчас поняла, что Федор наверняка знал, что его приемная дочь встречается с Кубаревым. Хотя какой в этом смысл? Если твоя дочка нашла достойную партию, родители должны радоваться, не скрывать знакомство с будущим зятем, а гордиться им, рассказывать о нем родным и близким. А Федор Павлович и Мария Петровна утверждали, что Лера уехала в Турцию, тогда как она у них под боком разгуливала с мужиком и вела глупую и непонятную переписку с Федором на сайте знакомств.

— Нет, ничегошеньки у меня не складывается! Получается, не знал ничего Крупинкин про Лерины отношения, а не то обязательно бы покичился ими на участке — он был самолюбивый, и это бы ему польстило. А что следует из того, что Кубарев встречается с Лерой? Тоже особенно ничего! Сейчас молодые люди живут сами по себе, отдельно, и часто родители вообще не имеют представления о личной жизни своего чада. Но где вот найти Валерию Крупинкину? Может, Федор Павлович все-таки начал скандалить с Кубаревым по поводу дочери?

Юлька вспомнила позитивную Аню Горшкову и то, как она старалась ей помочь.

— Придется опять идти на поклон к Ане.

Аня Горшкова не удивилась, когда увидела Юлю Сорневу в регистратуре.

— Нам снова надо поговорить?

— Анечка, ты удивительно догадлива. Извини за назойливость, прости тысячу раз, но мне надо разыскать Леру Крупинкину. Просто так сложились обстоятельства, что вопросов по убийству ее отчима накопилось слишком много, и только она, только она может пролить свет — ответить на некоторые из них. Как оказалось, мужчина, с которым она встречалась, работал вместе с ее отцом, и это многое меняет. Этот человек теоретически мог рассказать отцу про ее глупые письма, что могло стать поводом для конфликта. Мне нужна Лера! Анечка, ты слышишь меня?

Юлька поймала себя на мысли, что Аня ее не слышит, и поэтому еще раз повторила:

— Анечка, ты слышишь меня?

— У меня нет ее телефона, я вам уже говорила, и переписку с отчимом она на домашнем компьютере стерла.

— Как, когда?

— Когда его убили. Она просила меня Марию Петровну отвлечь, записать на прием к врачу, а сама в это время тайно приехала домой и стерла. Я не сказала вам тогда. А сейчас искать Леру нет смысла.

— Почему? Ты что-нибудь знаешь?

— Да, она звонила. Прощалась. Она теперь живет в церкви и посвятит жизнь Богу. Так она сказала. Просила простить за все, сказала, чтобы ее не искали. Как вы думаете, мне сразу, наверное, Марии Петровне не надо говорить, подождать лучше?

Это был ее «американский ковбой» Кевин, он позвонил, словно чувствовал, что ей сегодня плохо. Все валилось из рук, потому что ниточки, которые случайно у нее оказывались, в одночасье обрывались.

— Когда ты приедешь, Кевин?! — закричала в телефон Юля.

— Джулия, время меняет, мне нужно тут сделать большая работа. Я не могу подвести корпорация. Приезд в Россию пока позже. Что там с твоей работой? Я волнуюсь. Я не могу пока приехать — нет времени.

— Если у тебя нет для меня времени, Кевин, ты не напрягайся. — Юльке вдруг стало обидно. Он позвонил для того, чтобы сообщить, что у него нет для нее времени? Правду говорят, что у американцев на первом месте карьера. Стало еще обидней.

— Джулия, время все меняет, и я обязательно приеду.

— Время ничего не меняет, Кевин. Меняются люди. — Она знала, что так и будет. Он останется в своей Америке, потому что там работа, там его родня, там его история. Не надо было его отпускать. В конце концов, в Америке тоже много красивых девчонок, а Юлька поверила, что она лучшая… С чего вот она решила, что он вернется в Россию? Журналистская интуиция? Нет у нее ни интуиции, ни чего-либо другого, что могло бы удержать мужчину!

— Джулия, я остаюсь на время. Я приеду, мы поженимся, я тебе обещал.

— Не волнуйся, Кевин, я возвращаю тебе обещание.

— Почему возвращаешь? — Кевин нервничал и не понимал сказанного. — Мы поженимся, Джулия! Я приеду.

— Конечно-конечно, Кевин. Когда-нибудь, лет этак через сто.

Юлька сидела на скамейке около больницы и тихо плакала. Не могла американская сказка продолжаться вечно, она понимала это. Человек умеет приспосабливаться к различным обстоятельствам, к изменениям в своей жизни и меняться сам.

Например, у людей, живущих высоко в горах, увеличивается объем легких, что дает им возможность получать достаточно кислорода из разреженного горного воздуха. Человек вырабатывает особые защитные механизмы, чтобы происходящие перемены помогли выжить, в каких бы условиях он ни оказался. У Юльки не было сил, ее защитные механизмы почему-то не давали о себе знать, рядом не было Кевина, расследование провисало, как мокрый тюль. Она достала из сумочки маленькое зеркало и посмотрела на свое заплаканное лицо.

— Может, тебе, как Валерии, попросить убежища в церкви, уйти в монастырь?

Что такое могло произойти в жизни девушки, чтобы она приняла подобное решение? Ее сильно обидели, и она пошла искать защиту? Девочка с комплексами бросила вызов?

Юлька вспомнила, как переживала в школе свое несовершенство, считала, что она некрасивая и плохо одевается, к тому же у нее у одной из всего класса не было мамы.

Первое время она объяснялась по этому поводу — мама погибла, — а потом перестала отвечать на подобные вопросы, просто молчала, и все. Бабушка, у которой Юля воспитывалась, потому что отец был в постоянных командировках на космических пусках, очень переживала за внучку в переходном возрасте, все время разговаривала с ней, да и вообще относилась к Юлькиным проблемам с пониманием, не отмахивалась от них. Бабушка объясняла, что под действием гормонов организм меняется, что с возрастом тело девочки станет стройным, а для кожи надо просто подобрать косметику. Бабушка как-то грамотно не лезла Юльке в душу, но была все время в курсе событий.

У Леры Крупинкиной была нормальная семья, были мать и отец, пусть неродной, но тысячи мужчин воспитывают чужих детей, и это не является аномалией. Юлька вообще до окончания школы по-хорошему не знала отца, он приезжал с космодрома уставший, измученный, долго спал, а она смотрела на него в дверную щелочку, не веря, что этот чужой дядя — ее папа. Что-то недосмотрела Мария Петровна Крупинкина в воспитании своей дочери, которая так жестоко отнеслась к отцу.

— Я обидела Кевина! Зачем я обидела Кевина?! Он волнуется, звонит, а я, неблагодарная, фыркаю, говорю глупости. — Юлька было потянулась к телефону, но потом решила, что будет разговаривать с ним завтра.

Сегодня у нее упадок сил, депрессия. И последнюю точку в ее настроении, сама того не подозревая, поставила Валерия Крупинкина, которая резко оборвала контакты с внешним миром.

Сорнева знала, что избавляться от подавленного состояния нужно только работой, и здесь ей повезло. Работа в газете — процесс постоянного поддержания себя в творческой форме, да еще за это платят деньги. Статью надо переписать заново, и она сейчас пойдет домой, сядет за компьютер и начнет вспоминать свои тезисы, кстати, первые абзацы утерянной статьи ей не очень нравились, она их изменит, сделает материал более логичным. Кроме того, ей стал очень интересен еще один персонаж — заместитель начальника цеха по фамилии Кубарев.

Она обязательно посмотрит в отделе кадров завода, где у нее уже появились знакомые, его личное дело, так сказать, для справки. Об этом человеке она почему-то раньше не спрашивала ни у болтушки Светы Налько, ни у Марии Петровны, он словно все время был в тени. Надо поинтересоваться кругом его общения или напрямую взять и спросить про Леру.

Кстати, с его физическим недостатком у него тоже должны быть подростковые проблемы и комплексы, его явно дразнили в школе, даже смеялись над ним. Его болезненная реакция могла сохраниться на долгие годы. Он и сейчас мог посещать врача — невропатолога, психиатра. Болезненные воспоминания детства способны не давать разрядить внутреннее напряжение, а тело и психика человека находят способ как-то примениться к этому напряжению. Это многое бы объяснило. Но раз она «застряла» на скамейке около больницы, значит, ей это было надо. Юлька поняла, что она сейчас будет делать, — попросит Аню Горшкову найти в централизованном медицинском архиве детскую больничную карточку Кубарева. А почему она решила, что такая карточка вообще существует и он не наблюдался в какой-нибудь платной поликлинике? Но ведь шанс есть, значит, его надо использовать! Удача приходит к тем, кто подготовил для нее почву. Ее просьба, конечно, незаконная, наглая, и Аня может ей отказать безо всяких объяснений, но журналисту иногда приходится нарушать закон во имя благих целей. Так говорит Егор Петрович Заурский, а он знает, что говорит.

Например, он считает, что самый главный журналистский закон о средствах массовой информации давно надо переписать, но тогда надо переписать и конституцию, а на такие жертвы никто не пойдет.

Однако так просто опять идти к Ане неправильно. Надо что-то придумать такое, чтобы она прониклась и поняла, что делает важное и нужное дело.

Первая идея, которая пришла к Юльке в голову, ей понравилась. Она скажет, что готовит материал о подростковых комплексах, кстати, тема интересная, и надо будет позже предложить главреду такую статью, но пока это будет ее основной версией. А потом, потом она напросится на интервью с Кубаревым, подготовит обычные вопросы и будет слушать его ответы, а дальше случайно поспрашивает и про детские комплексы, и про отношения с женщинами, и про Леру. Скажет, что случайно видела их сама, а девушку знает давно, правда, не близко.

Версия получалась славной и почти правдоподобной, и самое главное — нравилась самой Юльке. Как это раньше не пришло ей в голову? Заурский говорит, что для журналиста нет невозможных или неприличных вопросов, поэтому беспокоиться ей не о чем. Журналисту Сорневой в этом интервью не нужны сильные аргументы, вежливость, красноречие, факты, ораторское мастерство, ей нужен контакт, встреча, чтобы она почувствовала этого человека. Только тогда можно добыть факты, которые помогут ей двинуться в расследовании дальше.

Сегодня многие ниточки сошлись на Кубареве: он имеет отношение к убийству Крупинкина, который что-то мухлевал на своем гальваническом участке в ночную смену скорее всего с ведома заместителя начальника цеха. Кубарев в цехе отчитывался по драгметаллам, и вопросов в данной области, например, у Василия Егоровича не было, значит, с кем-то у Кубарева были договоренности в лаборатории, в которую возили на анализ гальванический электролит. Фамилии дамочек из лаборатории тоже может озвучить Налько, она женщина наблюдательная и разговорчивая, такие для журналистов просто находка.

Ударить Настю Ельчинскую в архиве мог только свой, работающий в цехе, кто очень не хочет, чтобы история про аварию всплыла снова. Но в происшествии с технологом Настей был один несомненный плюс: приобретенный в качестве друга Костя, который теперь постоянно сидел у девушки в палате. Юлька видела, как Костя влюбленно смотрел на Ельчинскую, и замечательно, если романтическая история двух молодых людей будет иметь продолжение.

Сорнева еще раз обдумала планы на завтра и похвалила себя за находчивость. Теперь надо вернуться к Ане.

— Что-нибудь опять случилось? — Горшкова вышла из помещения регистратуры. — Мы же с тобой расстались полчаса назад. Я уже боюсь твоих визитов!

— Да я и не уходила никуда, сидела тут, напротив, на вашей больничной скамеечке, и совсем забыла, что хотела тебя попросить об одолжении.

— Юля, я тебе все рассказала про Леру, я больше ничего не знаю, правда.

— Аня, мне нужна от тебя помощь как от медицинского специалиста.

— Ну, я же не врач, какой от меня медицинский толк? Может, тебя к какому врачу надо записать? Талончик дать?

— Аня! Я готовлю цикл материалов. — Юлька рассказала журналистскую историю, которую только что сочинила и в которую поверила сама.

— Ты хочешь, чтобы я нашла тебе в архиве карточку? — догадалась Аня. — Да ты что! Это только с разрешения врача делаются запросы.

— Да врачи вечно заняты, им все еще объяснять надо, а ты уже в курсе. Мне просто фактура для материала нужна. А потом у врача мнением поинтересуюсь, как у эксперта. — Юлька произнесла нужную фамилию.

— Юля, это невозможно!

— А так? — Она достала из сумки деньги и протянула Горшковой. — Я хочу купить информацию. Может, кто-то захочет мне ее продать?

— Ну ты даешь!!! Хорошо, я попробую, только ничего обещать не могу.

Через два часа Юлия Сорнева читала нужную ей медицинскую карточку, правда, Аня проводила ее для этого в какую-то больничную подсобку и сказала:

— Юля, у тебя десять минут. Я тоже подставляться не хочу.

В подсобке пахло валокордином. Сорнева хорошо знала этот запах, когда бабушка заболела, вся квартира пахла именно так — болезнью, старостью, безысходностью. Она листала тоненькую карту Анатолия Кубарева и наконец нашла то, что искала.

Многие воспоминания начинаются со слов «зря я это сделала» — именно такая мысль пришла в голову Миле Сергеевне. Почему она решила, что должна помочь Ромео, то есть Кубареву? Что за дикие фантазии ее одолели? Но когда она носилась, как ураган, с флешкой-вирусом по редакции, мысли были совершенно другими.

Люсинда-Мила видела, что он не понимал, о какой газете, о какой статье идет речь, и это его очень озадачивало.

Анатолий Кубарев действительно злился. Он еще не отошел от ситуации с Леркой, которая провела его, как мальчишку, оставила без денег. Конечно, это было для него не решающей финансовой потерей, но он на них очень рассчитывал, его новый золотой самородочек ждал своего часа.

Теперь сделка может сорваться из-за какой-то идиотки, которая предпочла нормальной жизни церковь. Он относился к своим женщинам взвешенно-спокойно и знал, что дамочки любят ушами и предпочитают силу. Как нормальной особи мужского пола, ему нужны были отношения с женщинами, но только без осложнений. С Лерой получились осложнения. Начиналось все неплохо, он как раз был временно без женщины и познакомился с ней в магазине. Он никогда раньше не бывал в магазине женского белья, а тут через стекло заметил молодую скучающую девушку, в которой узнал приемную дочь его знакомого гальваника Федора Крупинкина — как-то видел их вместе. Решение зайти в магазин возникло спонтанно, но оказалось правильным. Знакомство с девушкой ему пригодилось, он еще раз укрепился во мнении, что Крупинкин удавится за копейку, так он был жаден. Затем всплыла интересная история про ее переписку с папашей на сайте знакомств. Кубарев как бы между делом начал с гальваником разговор о заграничной недвижимости и сказал, что есть возможность за полцены приобрести дом в Испании — друг продает по случаю.

Он видел, как загорелись у Федора глаза, и в следующую ночную смену принес свой планшетник с фотографиями дома. Крупинкин долго разглядывал красивые изображения, цокал языком.

— И море, говоришь, рядом? Ой, нравится мне Испания!

— Можно съездить в ознакомительный тур, посмотреть недвижимость самому, пожить в доме, — продолжал наворачивать Кубарев.

Слишком достал его Федор своими финансовыми притязаниями, намеками на то, что «все тайное становится явным». От его услуг надо было избавляться, но делать это медленно, а сначала вернуть деньги, которые он ему заплатил. Кругленькую сумму.

Идея с покупкой дома в Испании была сумасбродной, сумасшедшей, но влюбленный мужчина на какой-то период лишается разума, особенно если ему уже «за», а дама молода, хороша собой и к тому же утверждает, что любит. Расчет Кубарева оказался на удивление верным.

Федор Крупинкин влюбился в интернет-страницу красивой испанки с не менее красивым именем Зэрита. В молодости, ну а позже тем более, он не пользовался успехом у женщин, женился на Марии потому, что все знакомые его возраста давно обзавелись женами и детьми, и родители не давали ему по этому поводу проходу. Девушка ему нравилась.

— Я хочу внуков нянчить, — каждый вечер твердила ему мать. — Ну неужели нет на примете никакой женщины?

Женщина, которой он симпатизировал, была совсем рядом и, учитывая щекотливые обстоятельства — беременность от другого мужчины, — согласилась стать его женой. Родители обо всем догадались, напряженно и недовольно молчали, но испортить отношения с невесткой не получилось — мать с отцом в одночасье умерли один за другим после его женитьбы. Ребенка Мария ему так и не родила, что приводило его в бешенство.

Всю жизнь Крупинкин копил, во многом себе отказывая, а из соседних территорий знал только деревню Додоново, где у них была простенькая дача. Он так надрывно был сосредоточен на процессе сбора денег, что на остальное обращал мало внимания. Однажды, когда они с женой возвращались с дачи, он услышал, как по радио шутили:

— Он так много накопил на черный день, что с нетерпением ждал его наступления!

Федор осознал: это про него, и неприятная липкая волна пробежала по всему телу. Стало жарко. А правда ведь, он ждет черный день, готовится к нему, чтобы вскрыть свои запасы! Он что, собрался жить вечно?

Эти вопросы вдруг одномоментно возникли в голове, накинулись, словно стая пчел, гудели и жалили одновременно. Вечером он припал к компьютеру, почитал про то, зачем люди копят деньги, и затосковал, а потом потом совершенно случайно зашел на сайт знакомств, и с тех пор его жизнь резко изменилась.

Интернет дал ему столько возможностей, что Федор захлебывался от эмоций, ведь в обычной жизни у него никаких приключений с женщинами не было. Жизнь в реальности начала отходить на второй план, потому что в Интернете его понимали, ждали и хотели продолжать знакомство. Он мог здесь быть кем угодно, не отвечать за свои слова и поступки, отдаваться любви безрассудно и без остатка.

Федор сам себе казался оригинальным, умным, дерзким, сыпал шутками направо и налево, искажал свое «я» до бесконечности. Легкость общения создавала иллюзию взаимного интереса, к этому добавлялась таинственность, загадочность, которая интерес и чувства усиливала.

Он писал женщинам страстные письма о том, о чем в реальной жизни совершенно не мыслил. После нескольких недель «гуляния» в интернет-пространстве он понял, что нашел свою единственную женщину. Но это только кажется, что виртуальная любовь — невинная игра. Если в процессе общения с виртуальной «любовью» стираются грани реальности, возникает страх потерять ниточку, которая связывает тебя с полуреальным интернет-человеком.

Федор влюбился, он понимал, что такое общение с избранницей не может длиться вечно, он жаждал реальной встречи, но боялся, не станет ли она началом конца.

Доселе не посещавшая его идея приобрести дом в Испании показалась ему замечательной. Если Кубарев поможет ему в этом, он не откажется, предложит испанке то, о чем мечтают все женщины — любовь и материальные блага. Крупинкин начнет новое существование, уедет из этой нищей страны, где невозможно заработать на красивую жизнь, а можно только наворовать.

— При заключении договора на покупку дома надо выплатить тридцать процентов от контракта. Сделка проверяется нотариусом. Вся остальная сумма может выплачиваться частями в течение года, — говорил Кубарев.

Федор Крупинкин кивал с лицом знатока:

— Мне надо посоветоваться.

— Только не затягивай. Пару дней, не больше. Дом уйдет с писком, если о том, что он продается, кто-то узнает.

— План дома можно посмотреть?

— Конечно, завтра принесу. Мне помнится, что там каждая спальня — с ванной комнатой и террасой, а еще бассейн, сад, вид на море. Думай, Федор, думай!

Федор кивнул, как завороженный. Он не мог думать ни о чем больше, кроме как о женщине, которую хотел, любил, и готов был кинуть к ее ногам не то что дом, а целый город, целый мир! Никогда, никогда у него не было такого сильного чувства. Не было и уже не будет.

Кубарев все-таки вытянул из Федора деньги, заплатил приезжим ребятам, имевшим большой опыт «разводящей» работы с такими лохами. Договор состряпали на компьютере, а картинки дома он, конечно, нашел в Интернете. Он, как никто, знал, что написала псевдоиспанская дива и что Федор в результате любовной переписки просто «потерял четкость картинки», будто стекла его очков постоянно запотевали. Зэрита ответила на его любовь, сказала «да» и ждала, когда они будут вместе.

Аванс за испанскую авантюру Кубарев опять потратил на кусочек золота, самородок из Якутии, лучший из того, что он приобретал за последнее время.

Но все это произошло вчера, а сегодня, сегодня перед ним стоит случайно попавшая в его постель стареющая женщина с дурацким именем Люсинда, и он никак не может понять, что ей надо.

— Что мне твоя статья? Какое мне дело до газеты?! — Он видел, что она сжалась от напряжения и выпалила:

— Тебя могут обвинить в убийстве! В убийстве гальваника!

И тут Толя Кубарев понял. Он вспомнил все, до мельчайших деталей: молодую журналистку, которая вертелась в цехе, когда нашли тело Федора, ее пытливые и пронзительные взгляды, зареванную девчонку-технолога, которая нашла труп.

Потом журналистка болталась по цеху, выспрашивала, выискивала, и это называлось у нее «брать интервью». Конечно, он не может допустить, чтобы статья вышла, гальваник — не тот человек, расследованием убийства которого займутся серьезно и основательно. Дело должны спустить на тормозах, шумиха ему не нужна, как не нужны пытливые девчонки-технологи, жаждущие получить акты аварии. Жаль, что Кубарев сразу не уничтожил документы, он посчитал, что опасности нет и не стоит лишний раз привлекать внимание.

За широкой спиной Василия Егоровича Половцева ему было комфортно и спокойно. Спокойно делать свои дела, контролировать ситуацию и быть незамеченным. Лицо задергалось и «заплясало» нервным тиком, и он схватился за него руками.

Кубареву всегда удавалось не выпячиваться, он научился этому в детстве, когда на его внешность обращали повышенное внимание. Правда, он никогда не прощал своих обидчиков, жестоко наказывал, как тех мальчишек со своего двора, что не взяли его играть в мяч и разбили булыжником голову.

Из-за своего увечья он всегда хотел стать человеком-невидимкой, не быть обнаруженным, — это желание стало его вторым «я». Нынче произошел сбой, его заметили, иначе что такое несет Люсинда?

— Какое убийство? Я ничего не знаю. — Он пытался говорить спокойно.

— Хорошо. — Ей надоело здесь стоять. — Ничего не знай. Я пошла.

— Куда ты пошла? Ты оставляешь меня в трудную минуту? — Он еще не принял никакого решения.

— Тогда ты наконец определись, знаешь ты об убийстве или нет, интересует тебя статья в газете или нет.

— Если интересует, что дальше? — Он очень устал от ее присутствия. Чертова Лерка, все из-за нее!

Его тошнило, нервозность, которой была охвачена Люсинда, с лихвой передалась ему.

— Что ты предлагаешь?

— Следующий номер со статьей выйдет через три дня, у тебя три дня, чтобы уехать, исчезнуть из этого города, из этой страны.

— Три дня? Целая вечность!

— Мы можем поехать вместе, — тоскливо сказала она. — Ну что я тут буду без тебя делать?!

Кубарев судорожно соображал. Наверное, она права, и самое время покинуть страну, тем более что планы на этот счет у него были. Сейчас его загнали в тупик обстоятельства. Тогда на участке он был вынужден защищаться от Крупинкина, когда тот начал размахивать у него перед глазами пикой и орать:

— Я тоже умею считать! — Давая понять, что денег, которые он платит гальванику за работу, катастрофически мало.

Анатолий вспомнил, как от гнева у него закружилась голова, и он выхватил у Федора из рук пику и ударил резко и сильно. Девчонка-журналистка догадывается, что это он, догадаются и другие, а значит, ему действительно надо уезжать. Только вот он сейчас придумает, что же делать с Люсиндой.

Брать дамочку с собой он не собирается, но оставлять ее тоже нельзя. Женщины представляли для него опасность, они умели хорошо маскироваться под беззащитных существ — белых, пушистых и податливых. Он не хочет больше иметь с ними никаких дел, но что делать со своей гостьей? Сейчас она для него опасна. Нервный тик перекосил изувеченное лицо, и Кубарев застонал от боли.

Егор Петрович Заурский нервничал, впрочем, работа в газете в принципе сама по себе — штука нервная. Это огромный поток информации, бесконечные телефонные звонки, колоссальный груз ответственности — какое уж тут самочувствие! Последние дни он стал раздражительным, малейшие неурядицы-проблемы в редакционной компьютерной сети способны были выбить его из колеи. Он вспомнил свой любимый анекдот, когда мужчина говорит, что хочет поменять свою нервную стрессовую работу.

— Кем же вы работаете? — интересуется его собеседник.

— Упаковщиком на овощебазе. Ко мне по конвейеру поступают мандарины, а я их сортирую: хорошие направо, плохие налево.

— А почему вы нервничаете?

— Так ведь каждую секунду решение надо принимать.

Сейчас Заурский хотел быть упаковщиком на овощебазе.

Когда-то в газете изучали тему, какая профессия самая нервная. Учителя утверждали, что это про них. Врачи «Скорой помощи» рассказывали истории про выезды к вооруженным раненым бандитам, наркозависимым в период ломки, алкоголикам в бреду. Даже его секретарь Валентина Ивановна утверждала, что главное в профессии секретарши — стрессоустойчивость, потому что она лицо фирмы и ей надо найти контакт с начальником, с сотрудниками и с партнерами. В перечень нервных профессий журналисты не попали, поэтому он сказал себе:

— Не придумывай, Егор. Работа у тебя хорошая, не пыльная, кабинетик отдельный. А то, что тревожно тебе каждый день и сердце болит, так это твое внутреннее состояние, никто в этом не виноват.

Он взял в руки новый номер газеты. Новости пахли свежей типографской краской. Главред не любил читать газету в Интернете, пусть это делают молодые. У него была многолетняя привычка: открыть утром газету, взять чашечку кофе, заботливо приготовленного стрессоустойчивой Валентиной Ивановной, и просто получать удовольствие. Сегодня настроение было скверное. Из-за сбоя программы в номер попали случайные материалы, не было «гвоздя» — яркого материала, главной газетной приманки.

— Успеет ли Сорнева восстановить текст? Где у нас молодежь по имени Юля? — спросил он Валентину Ивановну.

— Сейчас найду, Егор Петрович! Голызин звонил, просил, чтобы вы перезвонили.

Ну, вот он и понадобился старому другу и следователю Валерию Сергеевичу. Наверное, будет интересоваться, почему не вышла обещанная статья про убийство гальваника. Егор Петрович не будет рассказывать о редакционных трудностях, не вышла — и все. Дорабатывается. Следователь далек от того, как трудно рождаются тексты, как вместе с героями автор проживает их кусочек жизни, к каким ухищрениям приходится прибегать, чтобы разговорить человека. Это вам, граждане следователи, не протокольно-штампованное «С моих слов записано верно, мною прочитано».

— Сорнева здесь. — Валентина Ивановна была начеку.

— Пусть заходит, и еще по чашечке кофе — мне и Юле.

Валентина Ивановна в душе возмутилась. Готовить кофе для начальника и его гостей было делом привычным, а вот ухаживать за своими же сотрудниками ей казалось излишним. Но с начальником-демократом, который любил задушевные беседы со своими журналистами за чашкой кофе, выбора у нее не было.

— Что с материалом? — По Юлькиному виду он понял, что она нервничает.

— Ну, конечно, я его переписала. Но это уже какой-то новый материал получился, вроде неплохо.

— Сдавай верстальщикам. Я посмотрю уже готовый.

— Я посоветоваться хочу. Мне случайно мысль одна в голову пришла, и я начала ее проверять.

— Сорнева, не бывает у тебя случайностей. Говори, не томи.

— Честное слово, случайно, Егор Петрович! Мне все не давала покоя мысль, что я знаю убийцу Крупинкина, что он ходит рядом, что наблюдает и посмеивается. Это человек, который работает в цехе. Тот, кто понимает в технологии, кто может о чем-то договориться с Федором Крупинкиным, приказывать ему, подставлять кого-то другого и все время оставаться незамеченным. На него никто просто не обращает внимания, он в цехе свой. У этого человека болезненное самолюбие, извращенная психика, даже, если хотите, психические отклонения.

— Ну, психов-то точно в цехе не держат, с этим строго.

— Понимаете, Егор Петрович, если у человека когда-то была травма, причем сильная, болезненная, имеющая социальные последствия, синдром сохраняется на многие годы. Взять, например, современных участников боевых действий, у них гул низко летящего вертолета или звук, напоминающий взрыв, может вызвать острую стрессовую реакцию, «как на войне». Поэтому он и ведет себя так от постоянного стресса. Он и Настю пытался убить, чтобы она наконец перестала интересоваться аварией.

— Ты его вычислила? — с сомнением спросил Заурский.

— Кажется, вычислила.

— В таких делах «кажется» не бывает.

— Это Анатолий Кубарев, заместитель начальника цеха, тот, у которого лицо перекошено шрамом. Неудачно прооперированная в детстве волчья пасть. У меня вчера была возможность нырнуть в его медицинскую карточку, так, посмотреть.

— То есть ты нарушила закон о персональных данных.

— Ругайте меня, но все сложилось, Егор Петрович! У него, у Кубарева, синдром посттравматического стресса, психическое отклонение, взрывная реакция, агрессивность, притупленность эмоций, депрессия. Все это носит мерцательный характер, то есть повторяется с какой-то периодичностью. Он встречался с Валерией Крупинкиной, у них были отношения.

— Это дочь убитого?

— Да, приемная. Федор ей не родной, но воспитал ее. Крупинкина-младшая отца приемного не жаловала, он слишком доставал их с матерью своей жадностью, и она решила отомстить, провести его. Она вела с ним активную любовную переписку как испанка, понимаете? Может, из-за любви к ней Федор решил дом в Испании купить. Потому что отца и дочь в виртуальном мире объединяла только Испания. Вокруг нее все страсти строились. Но вы про это знаете.

А Василий Егорович Половцев — это начальник цеха — догадывался о том, что золото и серебро на участке похищают. Догадывался и молчал, потому что ему до пенсии немного осталось, связываться не хотел. Но опасность чувствовал, поэтому попросил своего племянника Костю Жданова последить за Крупинкиной-старшей. Половцев боялся, что с ней обязательно что-нибудь случится. А случилось с технологом Настей, когда она в архиве взяла документы по аварии. На самом деле аварию устроил Крупинкин, он специально повредил ванну. Почему, еще предстоит установить. Возможно, по заданию Кубарева, а возможно, и вопреки его желанию. А потом Кубарев и гальваника убил. В общем, звоните своему другу Голызину, надо брать преступника.

— Да едет уже сюда Валерий Сергеевич! Он меня еще утром искал, спрашивал, почему твоя статья не вышла.

— И вы меня, конечно, сдали?

— Я своих не сдаю, девочка! Про наши проблемы следствию знать не надо, да и неинтересно им, есть у нас вирус в компьютере или нет. Не придумывай. Сейчас он будет.

— Валерий Сергеевич Голызин к вам пришел, — как будто услышав их, сообщила по селектору Валентина Ивановна. — Еще кофе?

— Пусть заходит. И кофе.

Юлька еще раз рассказала, теперь уже Голызину, все, что знала. Валерий Сергеевич слушал внимательно и делал пометки в блокноте.

— Мы не нашли в компьютере следов переписки Крупинкина и его дочери, только ссылки на сайт знакомств. А вот договор покупки испанской недвижимости действительно липовый.

— Лера специально приходила домой, чтобы из компьютера следы удалить. Думаю, что по просьбе Кубарева. Они давно знакомы. Вы про аварию что-нибудь прояснили?

— Не было никакой аварии, обшивка, которую случайно не вывезли из цеха на металлолом, была повреждена металлическим предметом. Скорее всего, это сделал гальваник Крупинкин. Это наши эксперты подтвердили. А еще в саду у Крупинкиных мы нашли пластины, золотую и серебряную, которые служили анодами. Федор их просто украл и закопал на даче, под смородиной.

— Я что-то подобное предполагала, Налько не зря про это говорила. Валерий Сергеевич, пожалуйста, присмотрите за Настей Ельчинской, которую он тоже попытался убить.

— Да не волнуйся, там около палаты дежурят.

— У него есть проблемы с психикой после перенесенной травмы. А Лера сейчас живет при церкви. Он, похоже, сломал ей судьбу.

— Хорошие у тебя кадры, Егор Петрович! — сказал Голызин и шутливо добавил: — Лезут, правда, куда их не просят.

— Работа у нас такая. — Главред не успел договорить. Валентина Ивановна протиснулась сквозь щелку в двери и как-то жалобно произнесла:

— Егор Петрович, извините, пожалуйста, но Мила Сергеевна исчезла. Ее телефон недоступен. Она вам не звонила?

Голова раскалывалась, Мила Сергеевна потрогала больное место и застонала:

— Ой, как больно, мамочки, как больно!

Так глупо она еще не попадалась. Сама пришла, сама настояла, и сама получила. Так тебе и надо.

Она до мельчайших деталей вспомнила все, что происходило в этой квартире.

Мила для себя решила, что ее любимый абсолютно непричастен к убийству в цехе, и газетная статья, которую написала талантливая Юлька Сорнева, может ему сильно повредить. Она была из тех женщин, что сами придумывают мифы о мужчинах, но любовь — не математика, не угадаешь, кто затронет твое сердце, истосковавшееся по душевному теплу. Однако жизнь на пороховой бочке рано или поздно надоедает, поэтому Мила Сергеевна и осталась один на один со своими убеждениями.

Она догадывалась, что с лабораторией что-то нечисто, не укладывалась закрытая комната в рассказ о химических открытиях. Собственно, и сам Ромео или как там его, Анатолий Кубарев, не укладывался ни в один образ ее мужей — от Мужа Один до Мужа Три. Но она чувствовала его израненную душу и понимала, что может поддержать его. Женщине не обязательно знать, что она красива, а вот то, что она нужна, знать необходимо. Это тоже было ее придуманным мифом.

Мила считала, что необходима мужчине, и газетная публикация может испортить ему карьеру, а оказалось, что ее просто использовали, как подручный материал. Она видела, что Ромео-Кубарев не в себе, в состоянии стресса, когда он вдруг на нее заорал:

— Как ты меня достала, глупая курица, как я от тебя устал!

Его лицо изменилось от нервного тика до неузнаваемости.

— Тише, тише. Пожалуйста, тише. — Она не на шутку испугалась.

Он толкнул ее на диван, она ударилась головой обо что-то твердое, а потом наступила темнота. Сейчас она сидит в комнате-лаборатории, пристегнутая наручником за одну руку к батарее. Вокруг валяются осколки стекла — крупные, мелкие, и она понимает, что он расколотил все колбочки и баночки, которые еще недавно чинно стояли здесь в ряд. Белый порошок рассыпался по полу, затерт, затоптан.

«Просто блокбастер какой-то! Фильм ужасов!» — подумала она. Ее красивая красная сумка, в которой всегда лежал сотовый телефон, валялась посредине комнаты. Мила попыталась достать ее ногой, но ничего не получалось.

— Что же делать? Дура!

Она еще и вирус в редакционные компьютеры закачала! Если об этом узнает главред Заурский, она вылетит, как пробка, с работы, а без работы ей никак нельзя. Все мужчины только обманывают, надеяться можно только на себя. Мила Сергеевна — Люсинда заплакала. Это были слезы обиды и отчаяния.

— Нашла себе приключений на одно место!

Слезы закончились быстро, и она стала думать, как ей отсюда выбираться.

Ромео-Кубарев попросту сбежал, разрушив свою лабораторию, в которой так и неизвестно чем занимался.

— Поделом тебе, старая курица, поделом! Рыдать бесполезно, надо думать, как отцепиться от этой батареи.

Мила повертела рукой. Она никогда в жизни не видела наручников, тем более никто и никогда не сажал ее вот так на цепь. Было больно, мерзко и противно. В какую-то минуту ей показалось, что все это какая-то фантасмагория — он вернется, отстегнет ее от этой холодной и липкой батареи и скажет:

— Дурацкая шутка, Люсинда. Извини. Дурацкая шутка…

Но время шло, никто не заходил в комнату, а железный обруч больно натер руку. Ей удалось придвинуть к себе стул, он казался очень громоздким и тяжелым, но с его помощью надо было придвинуть к себе сумку и достать телефон. Сумка двигалась к хозяйке медленно, словно нехотя.

— Сумочка, миленькая, давай! — запричитала Мила Сергеевна, и сумка, словно по велению волшебной палочки, зацепилась ручкой за стул и придвинулась к ней достаточно близко.

— Ну, еще чуть-чуть, пожалуйста! — упрашивала она сумку, словно живое существо.

Когда сумка оказалась у нее в руках, Мила Сергеевна была просто счастлива.

— А я хотела ее выбросить, а она такая послушная! — Она поцеловала холодную кожу и засунула руку внутрь.

И сразу увидела, что ее красивый дорогой телефон, вернее, то, что от него осталось, яркими осколками разбросано по полу. Это явно было делом когда-то любимых мужских рук. Но Мила Сергеевна была дамочкой с характером и так просто сдаваться не собиралась.

Ей почему-то вспомнилась смешная редакционная история. Однажды во время празднования дня рождения секретарши Валентины Ивановны Мила выпила лишнего. Дни рождения в редакции отмечались обязательно, Заурский считал это хорошим тоном корпоративной политики и всячески поддерживал. Пиршества были скромными, да и не пиршества вовсе, а так, чаепития. В кулинарии заказывали пирог, суши, торт и обязательно ставили шампанское. Молодежь спиртное вообще не пила — предпочитала сок и прочие безалкогольные напитки. Милу Сергеевну это удивляло.

— Вот в наше время молодежь была не против выпить. А вам спиртное совсем не интересно? Если человек не пьет, он подозрителен — так считали в наше время.

— Сейчас другие времена, мы за здоровое питание и спорт! — отвечали ей.

Мила Сергеевна соглашалась, она и сама часто бывала в спортзале, но чтобы совсем не пить — это патология какая-то.

— Нам и так весело, — утверждала редакционная молодежь.

— А для настроения? — не сдавалась Мила Сергеевна.

— Спиртным настроение не поправишь. — Молодежь было не сбить с толку.

В этот раз у Валентины Ивановны был юбилей, и шампанского закупили ну очень много, а пьющих оказалось только двое — именинница и Мила Сергеевна. Ей было так хорошо в тот вечер, и шампанское пилось так неспешно, приятно, так располагало к беседе, что она и не заметила, как тело стало ватным. Очнулась ответсек в туалете, а когда вышла в коридор, уже никого не было. Никто не заметил, как Мила Сергеевна удалилась, и, видимо, отмечающие решили, что она ушла домой, — дверь закрыли с наружной стороны и сдали помещение под охрану. Была ночь, Мила Сергеевна слонялась одна по редакции в поисках места, где можно уснуть, и наконец успокоилась на старом, видавшем виды редакционном диване, а утром принимала извинения от всего коллектива и потом злилась целую неделю. Эту историю на других днях рождения потом вспоминали со смехом и обязательно говорили:

— Мила Сергеевна, помещение закрывается, все на выход! Где вы?

Она смеялась вместе со всеми, но такие шутки ей были неприятны. Сегодня все прошлое по сравнению с настоящим казалось смешным казусом. Она своими руками создала эту жуткую ситуацию.

«Зачем сказала ему, что надо уехать, говорила про какую-то опасность?! Если он убийца, это его только раззадорило. Спасибо скажи, что осталась жива».

Лучше бы в свое время думала, как удержать своих мужей, особенно последнего, Мужа Три, который смотрел на нее как на богиню, делал все по дому, отвозил и встречал с работы! А ей стало скучно. Зато сейчас, пристегнутой наручниками к батарее, с травмой головы, ей весело. Очень весело!

Она посмотрела в окно — был вечер, и Мила Сергеевна попробовала сориентироваться.

— Я пришла к нему утром, перед работой, часов в десять, вся наша перепалка заняла полчаса, не больше. Потом меня толкнули на диван, я слегка ударилась, после чего на голову опустилось нечто, от чего я потеряла сознание и отключилась. Значит, прошел целый день. В редакции меня хватились и должны искать, потому что просто так прогуливать работу не в моих правилах. Телефон исчез, явно недоступен, значит, что-то со мной случилось.

Женщине стало тревожно, она вдруг вспомнила все соответствующие ситуации выражения — от «у страха глаза велики» до «прошиб холодный пот». В такие переделки она еще не попадала. Сумочка безвольно лежала на полу, и Мила Сергеевна решила еще раз покопаться в ее содержимом.

В свое время Мила Сергеевна редактировала интересную статью о дамских сумочках, такое легкое чтиво, но ей было интересно. А чтобы опытному ответсеку стало интересно, автору надо постараться. В статье утверждалось, что женская сумочка — не совсем обычный аксессуар. С одной стороны, она является неотъемлемой частью гардероба, а с другой — живет отдельно от него. Наши прапрабабушки все необходимые вещи носили в мешочках, вшивали их в одежду, превращая в своеобразные карманы. Нынче психологи даже изучают «язык сумок», с помощью которого женщины заявляют о себе окружающему миру. Тогда Мила Сергеевна пересмотрела свой взгляд на сумки. Обычно она предпочитала сумочки маленькие, но, как оказалось, предпочтение маленьким сумочкам было признаком стеснительности и неуверенности в себе, и она перешла на крупные форматы.

Сегодня ей надо благодарить за это судьбу, потому что ничего случайного не бывает. В маленькие сумочки почти ничего не вмещалось, а большие несли в себе невероятное количество предметов. Мила Сергеевна обнаружила очки, дезодорант, рекламные листовки, записную книжку и пять ручек.

— Куда мне столько ручек? — удивилась она.

В сумке был набор конвертов и скрепки. Скрепок оказалось много, и она каким-то неосознанным чутьем поняла, что это именно то, что ей нужно. Мила Сергеевна зубами выпрямила скрепку, сделала небольшой крючок и загнула его под прямым углом.

— Давай, скрепочка, давай! — приговаривала она.

Женщина вставила импровизированную отмычку в замок. Ничего не получалось, скрепка выскользнула из рук и отлетела на большое расстояние.

— Так, первая попытка не удалась.

Милу Сергеевну не так просто было сбить с толку.

— Я отсюда выберусь, выберусь! — повторяла она, и это придавало ей силы.

Только третья скрепка-крючок смогла войти в небольшую бороздку, Мила резко повернула проволоку и открыла наручники.

— Наконец, господи, наконец! — Она поднялась и поцеловала сумку. — Спасибо, подружка!

Мила Сергеевна решила, что шуметь ей нельзя, вдруг в квартире кто-то есть, и вышла из комнаты на цыпочках. Было тихо, в воздухе пахло химикатами, и повсюду был рассыпан белый порошок.

«Тебе отсюда надо быстрей рвать. Ты уже и так вляпалась по полной программе».

Мила Сергеевна без труда открыла дверь и спустилась по лестнице.

— Если ты сейчас спишь, пусть тебе приснится твое прошлое. Когда ты шептал мне слова любви, твои руки обнимали меня, ты был искренен той ночью, и твои губы касались моих. Сейчас мне больно, нет, не больно, скорее обидно знать, что есть что-то сильнее, чем наша любовь, и оно держит тебя так далеко от меня. Я не хочу твоих обещаний, пустых слов, разве они что-то значат в жизни…

«Мед! Покупайте мед, свежий, алтайский!»

Юлька остановилась как вкопанная. Она шла с работы и мысленно сочиняла письмо Кевину, даже не письмо, а так, мысли вслух. Мед — так звал ее американский ковбой Кевин, и означало это «милая, сладкая, любимая».

Может, зря она так резко? Может, в Америке девушки ведут себя с парнями по-другому, и то, что избранник может планировать сначала месячное отсутствие, а потом легко добавлять к нему дополнительное время, не вызывает вопросов?

— Что же мне делать?! — Ей хотелось завыть от неопределенности и бессилия.

Людям, которые попадались ей навстречу, было невдомек, отчего такая красивая молодая девушка идет по улице печальная, с поникшей головой.

«Он больше не звонил. Просто какой-то „железный человек“!» — Сорнева постоянно открывала свой телефон, находила в списке контактов номер Кевина, и когда высвечивался огонек «абонент в сети», облегченно вздыхала. Можно успокоиться, значит, у него все нормально.

Как судьба подстроила ей встречу с американцем?

Почему отец полюбил американку Оливию Грин, она знала. Папа впервые рассказал историю знакомства с мамой, американской астронавткой, когда Юля была уже совсем взрослой. До этого бабушка и папа шушукались по углам, и официальной домашней версией отсутствия у нее мамы была гибель в дорожно-транспортном происшествии. Юлька какое-то время очень переживала по этому поводу: отцы отсутствовали у многих одноклассников, но матери не было только у Юли Сорневой. Она не ощущала отсутствия любви, бабушка ее обожала, была другом, хранила тайны. Папа появлялся из командировок редко, работал на космодроме, но бабушка всегда так интересно и увлекательно рассказывала о папиной работе, что девочка гордилась отцом. Когда папа наконец начал рассказывать о маме, его глаза становились влажными, а взгляд мечтательным.

— Я называл ее Принцессой, а она все время смеялась. Она была необыкновенной, моя американка Оливия, моя принцесса…

Теперь вслед за отцом Юля повторяет слова о необыкновенном американском наваждении. Она была резка с Кевином, конечно, это неправильно. Кроме того, русский язык более эмоционален и отличается от делового английского, поэтому Кевин мог по-своему истолковать смысл сказанного.

День сегодня был горячим, столько событий произошло сразу! Мало того, пришлось все рассказать следаку Голызину, но без его помощи никак не обойтись. Он со своими ребятами, конечно, задержит Кубарева и будет искать девушку по имени Лера. Нашлись ведь рабочие, станочники с соседнего участка, которые видели, как Кубарев выходил из гальваники как раз в то время, когда убили Крупинкина.

Следствие, разумеется, обоснует доказательную базу. А журналист Юлия Сорнева сделает свою работу — напишет об этом материал, благо фотографий у нее достаточно.

Она шла и размышляла о досадном утреннем недоразумении — ответсек Мила Сергеевна не вышла на работу.

Если бы это была корректор газеты Римма, никто бы не удивился. У Риммы все время что-то происходило: в туалете ломался бачок, в двери заклинивало замок, с верхнего этажа ее квартиру заливали соседи. Прийти на работу вовремя было для нее подвигом, поэтому, когда однажды такое произошло и Римма появилась на работе за пять минут до ее начала, даже Заурский забеспокоился:

— Римма, у тебя что-то случилось?

Римма загадочно улыбалась и все думали — что-то непременно случилось.

Ответственный секретарь газеты Мила Сергеевна опозданий себе не позволяла, она проходила на работу раньше всех и уходила позже всех. Секретарь Валентина Ивановна ее жалела:

— Разве это дело — никакой личной жизни, всех мужей профукала, ни детей, ни плетей, с работой наедине осталась! Какая это жизнь! Так, времяпровождение.

Но последние полгода у Милы Сергеевны явно кто-то появился, это читалось по блеску в ее глазах, по намекам и недомолвкам, на которые способны только женщины, имеющие тайного любовника.

— Очередной мужик у нее, — ставила диагноз Валентина Ивановна. — Ненадолго эта история! У Милки ни один не держится. Слышала тут, как подружки ее Люсиндой кличут? Смех да и только, все под девочку рядится! В ее годы надо уже внуков нянчить, а она все молодится и молодится.

Юльке ответсек нравилась, она была профессионалом своего дела, а за это человека уважаешь. Ну, если личная жизнь не сложилась, почему бы не направить энергию на работу? Это логично. Если Мила Сергеевна не вышла на работу, значит, что-то случилась. Отсутствие на работе Милы Сергеевны — самая обсуждаемая новость в редакции.

Сегодня у Юльки нет сил, а завтра прямо с утра она зайдет к ней домой и поинтересуется, что же случилось.

Ее телефон вдруг зазвонил очень громко, номер и мужской голос были незнакомы:

— Здравствуйте, мне нужна Юлия Сорнева.

— Это я.

— Я звоню вам по просьбе одной женщины, она говорит, что ее зовут Мила Сергеевна, и она работает в газете. Я нашел ее, сидящей на скамейке около моего подъезда, она нездорова, ей нужна помощь. Я хотел вызвать «Скорую», но она попросила набрать ваш номер.

— Господи! Где вы ее нашли? Где ваш подъезд? Я сейчас, сейчас!

Мужчина продиктовал адрес. Юлька бежала так быстро, словно за ней гналась свора собак. Что-то случилось с Милой Сергеевной, что-то случилось!

По указанному адресу ее ждал незнакомец, и рядом на скамейке полусидела-полулежала женщина. Она выглядела довольно странно: прическа покосилась набок, сумка нелепо торчала из-под мышки, и создавалось впечатление, что это вовсе не Мила Сергеевна, а неудачный «двойник». Юлька застыла как вкопанная. Она, конечно, читала подростком фантастические рассказы про двойников, где утверждалось, что у каждого на земле есть двойник, человек, похожий внешне и внутренне. Двойники встречаются накануне больших изменений в жизни.

— Мила Сергеевна! Милочка Сергеевна! — Юля взяла ее за руку.

Мужчина тоскливо топтался на месте.

— Спасибо вам. Это действительно наша сотрудница.

Человек облегченно вздохнул и пошел в свой подъезд, оборачиваясь на двух странных дам.

— Ну что ты орешь, Сорнева? У меня и так голова болит.

— Я сначала вас не узнала даже!

— Я что, за один день так изменилась? — Она крутила головой по сторонам.

Юля видела, что Мила Сергеевна «не в себе». Она и выглядела неуверенно, как будто потеряла что-то очень важное.

«Ну, хоть это не двойник, а настоящая Мила Сергеевна! Но у нее явно что-то произошло, что-то неприятное», — подумала Юлька.

«Помнишь, Сорнева, как у Бродского: „И всякий раз после его визитов Она была немного не в себе…“»

— У вас личная драма? — догадалась Юля.

— Драма-пилорама. Распилили меня пополам, привязали к батарее, — бормотала в ответ что-то непонятное ответсек.

— Милочка Сергеевна, дорогая, давайте поедем ко мне, придете в себя, чаю попьем. А то что-то вы мне совсем не нравитесь. Только я Егору Петровичу позвоню, что вы нашлись, а то он завтра с утра всех на ноги хотел поднять.

— Да кому я нужна, старая зануда!

— Как же мы без вас?! — искренне удивилась Юлька. — Вы же у нас центр редакционной вселенной! Я помню, как вы в отпуск ушли, так у нас каждый раз чуть выход газеты не заваливался!

— Ты правда думаешь, что я нужна?

— Нисколько не сомневаюсь! А Егор Петрович как вас ценит! Давайте сейчас такси поймаем — и ко мне домой.

Мила Сергеевна хотела что-то возразить, но потом махнула рукой:

— Поехали!

Юлька дозвонилась до Заурского, сказала, что Мила Сергеевна нашлась. А сама решила, что никаких вопросов задавать больше не будет. Похоже, мужчина, из-за которого светились глаза ответсека последние полгода, исчез из ее жизни. Почему женщины всегда зависимы? Почему мужчины чувствуют себя уверенно? Неужели только потому, что «на десять девчонок по статистике девять ребят»? На такси они подъехали к Юлькиному дому очень быстро.

— Заходите, включайте телевизор, будьте как дома, а я сейчас чаем займусь.

Мила Сергеевна молча прошла на кухню и наблюдала за Юлькой.

— Счастливая ты, Сорнева, — все у тебя для жизни есть!

— А много ли каждому из нас надо? Небо, солнце, немного любви.

— Лучше никого не любить. Не разочаруешься!

Юлька поняла, что Миле Сергеевне надо выговориться.

— Пейте чай, Мила Сергеевна, располагайтесь.

— Да не могу я твой чай пить, в горле он у меня стоит!

— В смысле? Чай хороший!

— Да дура ты, Сорнева, дура! Я ведь подлость сделала — тебе, газете! А ты меня чаем поишь, жалеешь. Какая же ты дура! — Мила Сергеевна заголосила, и Юлька поняла главное: стресс начал отпускать.

Мила Сергеевна уехала через три часа, в течение которых говорила, не останавливаясь. Из ее эмоционального откровения Юля поняла главное: мужчина, в которого она влюбилась и которому доверилась, оказался негодяем. В конце душещипательной истории Мила Сергеевна насухо вытерла слезы и решительно сказала:

— Мне нужно позвонить. Я знаю, кто меня поддержит. — И набрала телефон бывшего Мужа Три.

Анатолий Кубарев оставил машину на стоянке и направился в центральный вход аэропорта. Внутри было многолюдно и шумно. Мамаши с колясками кормили кричащих детей, младенцы не желали спать под звук взлетающих самолетов. Особой жизнью жили сумки и чемоданы: они постоянно передвигались, переставлялись, шевелились, словно хотели улететь раньше своих хозяев. Мужчина знал, что у него есть только несколько часов — Люсинда очнется и будет звать на помощь.

Анатолий был уверен, что она его не сдаст, — это такой тип женщин, которые как кошки ластятся и потом долго не хотят менять своих хозяев. Дама не зря прибежала к нему, Кубареву не нужна газетная слава, его «золотые солдатики» любят тишину, да дело не в газете — она предупредила его об опасности.

— Мне билет на Москву на ближайший рейс.

— Вам повезло, — кокетливо сказала кассир. — Билеты есть.

— Мне всегда везет, только везение надо организовать, — пробормотал он.

На самом деле Кубарев не считал себя везунчиком. Да какое, к черту, везение — родиться уродом, уродом с перекошенным лицом жить! Мальчишки в школе смеялись над ним, девчонки отказывались сидеть за одной партой. Он вспомнил брезгливый взгляд классной отличницы Катьки, которая обходила его парту за несколько метров.

— Фу, Кубарев, одни проблемы от тебя!

Какие проблемы — он не понял, но однажды во дворе подкрался к ней и ударил битой по макушке. Отличница долго ходила в школу с перевязанной головой, но больше не бросала презрительные взгляды в его сторону.

Толя все это перетерпел — унижения, обиды, страдания, — но они вросли в его жизнь и стали второй кожей. Он не хотел убивать Крупинкина, но этот невзрачный тщедушный мужичок попер на него со всей страстью, энергией и убил бы сам, если бы Кубарев не защитился.

Ему не жалко гальваника, никчемный он был человечишка, жадный до денег. Лерка, наверное, почувствовала, что это он убил, отец все-таки, хоть и неродная кровь. Но если бы он не ударил первым, еще неизвестно, остался бы сам жив. Федя — еще тот прохиндей, деньги получал хорошие, но все время старался держать Кубарева на «коротком поводке», поджидал его на участке и небрежно ронял, при этом непременно оглядываясь:

— Я все время рискую. Мне доплата нужна.

— Да зачем тебе деньги? — удивлялся замначальника цеха. Его раздражало вечное нытье гальваника. — Тоже мне, испанский кабальеро, страстный и неуемный!

— Вы не присмотрите за моими вещами? — Женщина, сидящая рядом, придвинула к нему свою сумку. Он молча кивнул и тут же подумал:

«Какая глупость — доверять свою поклажу незнакомцам!»

А если сейчас он встанет, заберет чужие вещички и поминай, как звали? Он, конечно, этого не сделает, но сам на такую глупость — оставить вещи незнакомцу — неспособен, к тому же он никому не доверит приглядывать за самородками.

Тетке повезло, Кубарев всегда старался себя контролировать — в школе, в институте, в цехе. Он стремился быть незаметным, этаким человеком-невидимкой, носил среднего качества одежду неброских цветов: чуть мешковатые джинсы с неярким однотонным пуловером. Анатолий никогда не делал резких движений, не говорил и не смеялся громко, а на его лице нельзя было прочитать эмоций. Даже ходил он как-то незаметно: голова немного опущена, взгляд устремлен под ноги, в беседе он не смотрел на собеседника, не проявлял инициативы в разговоре, монотонно поддакивал, односложно соглашался. Такое его поведение не вызывало раздражения, но и желания продолжить общение с ним попросту не возникало, — через день-другой собеседник вряд ли мог его вспомнить. Только вот нервные подергивания лица, которые передавались всему организму, выдавали его с головой.

Лечению нервный тик не поддавался, и Анатолий помнил, как врач, медленно, подбирая слова, объяснял его матери:

— Психика вашего сына очень неустойчива, это следствие постоянного стресса, травматической ситуации. У него возможна высокая тревожность, он будет тяжело переживать неудачу и в какой-то момент неадекватно реагировать на возникающие обстоятельства. Любая незапланированная мелочь может вывести его из равновесия и спровоцировать стресс. Необходимо спокойствие и благоприятная обстановка.

Мама тогда жалостливо гладила его по голове и тяжело вздыхала. Его все время в детстве жалели, постоянно подтверждая, что он неуклюжий, уродливый, безобразный, и он какое-то время паразитировал на человеческой жалости, но потом это стало невыносимо.

Кубарев начал ненавидеть тех, кто его жалеет, кто участливо смотрит в его сторону, и ненависть заполнила его всего, без остатка, билась нервным тиком в его лице.

— Ой, спасибо. — Женщина вернулась, запыхавшись. — Рейс второй раз откладывают, уже устала. А вы куда летите?

— В свои края. — Кубарев отвернулся, случайная болтовня в аэропорту сейчас никак не вписывалась в его планы.

Регистрацию объявят с минуты на минуту, и больше его в этом городе никто не увидит. Дальнейшие планы были в его голове пока туманны, главное — добраться до Москвы, а там он сумеет раствориться в людском потоке, затеряться среди миллионов лиц, уйти от цепких взглядов.

Рейс объявили, и он спокойно закинул сумку на плечо и двинулся к стойке регистрации.

Когда на паспортном контроле к нему подошли двое с вопросом:

— Анатолий Кубарев? — Он сразу все понял.

Это пришли за ним. Женщина, сумку которой он только что охранял, с ужасом наблюдала картину, как двое молодых людей вели ее недавнего знакомого в наручниках к выходу. Она тут же бросилась проверять в сумке вещи, причитая:

— Что за жизнь, на каждом углу бандиты, а с виду приличные люди!

Про жизнь и ее экзерсисы со слезами рассуждала в кабинете у следователя Агаркина и Мила Сергеевна:

— У нас просто связь была, обычный секс, не более. Если бы я догадывалась, что он имеет отношение к убийству, я бы немедленно обратилась к вам и исчезла из его жизни!

Мила Сергеевна лукавила. Истерика, которая случилась с ней дома у Сорневой, давно прошла, и она не хотела вспоминать, что с ней было. Хорошо, что Юлька ничего не поняла и решила, что это просто последствия стресса, и, похоже, ее жалела.

— Мила Сергеевна, вы, если хотите, расскажите мне, что произошло. Может, вам станет легче. Он оказался подлецом и бросил вас? Я уже Заурскому позвонила, что вы нашлись, объяснила, что у вас обстоятельства непреодолимой силы. Он поймет, он классный дядька.

— Ты статью восстановила?

— Конечно, Мила Сергеевна, не переживайте, и операционную систему в редакционных компьютерах восстановили. Вы завтра придете на работу и макет газеты посмотрите, там все хорошо получилось. Не переживайте, мужчины часто бросают.

— Да откуда тебе знать про мужчин, девочка?

— А вы про какую подлость говорили? Что вы газете сделали?

— Я сделала подлость себе, потому что фамилия моего мужчины — Кубарев. Тот самый, но я об этом ничего не знала. Ничего! Я звала его Ромео, а когда он понял, что я могу догадаться, то просто бросил меня и сбежал!

Муж Три, которого она вызвала как таксиста, так искренне обрадовался встрече, что не переставал повторять:

— Милочка, как хорошо, что ты нашлась! — Как будто она действительно терялась, и они не разводились.

Мила Сергеевна решила, что забудет эту неприятную историю с неким молодым Ромео — мало ли какие приключения с ней в жизни случались! Любовь приходит и уходит, хотя память так коварна, что может мучить годами и услужливо подсовывать картинки, о которых человек предпочел бы забыть. Солнечных дней с этим мужчиной у нее не было, но он продлил ей молодость, а то, что пытался избавиться от нее таким мерзким способом, приковав к батарее, так это у него нервный срыв случился. Жертва оправдывала своего насильника и, самое главное, не собиралась выносить свои признания на широкую публику. Пока ее душевные раны разрешено залечивать Мужу Три.

— Я даже его имени настоящего не знала, звала его Ромео.

— Ромео? — переспросил Владимир Агаркин. — Это в смысле литературный герой такой?

— Возможно, ему нравилось это имя. Ну да, Ромео, и про то, что он в цехе работает, тоже не знала. Он просто исчез, сломал и выкинул мой телефон. В общем, мы поссорились, он закрыл меня в квартире и ушел. Про то, что он убил какого-то гальваника, я вообще не знала и не знаю!

— Но ваша коллега в газете Сорнева писала об этом материал.

— У нас много кто про что пишет, что же, я буду все ситуации проецировать на своих знакомых? — назидательно сказала Мила Сергеевна. — Это уже слишком. У нас в редакции так не принято, меня не поймут.

Понимание в редакции было ее нынешней болевой точкой — душа разрывалась оттого, что ей придется все как-то объяснять и Заурскому, и Сорневой, а объяснять ничего не хотелось. Все, что нужно, даже больше, Сорнева уже знает.

Мила Сергеевна решила, что будет себя вести так, как будто ничего не произошло, но за свое отсутствие извинится — не дело прогуливать работу. Но если бы коллеги только знали, по какой причине это случилось! Рука, которая была прикована наручником, саднила и болела.

— Господи, дай мне сил забыть эту историю!

Мила Сергеевна вошла в редакцию с гордо поднятой головой. Не надо ее жалеть, тысячи женщин страдают от любви, а другие десятки тысяч им завидуют!

— Доброе утро, Валентина Ивановна! А Егор Петрович у себя?

— Он пока занят, у него Сорнева, — участливо ответила секретарша.

— Ну вот, как всегда, молодежь нас обгоняет! — Мила Сергеевна сделала вид, что не заметила жалостливого взгляда секретарши. Она не принимает жалости, жалость для нее — как издевка, она от слова «жалить», а ей укусов достаточно. Она больше не будет в слюнях-соплях рассказывать о своих неудачах, потому что человек сам все может, только он и никто больше!

— Вы, пожалуйста, не ругайтесь на нее, Егор Петрович. Ей очень плохо сейчас — узнать, что мужчина, с которым она встречается, убийца, страшно!

Юлька зашла к главреду, чтобы рассказать историю Милы Сергеевны, историю, которая оказалась переплетенной с историями ее героев.

Юля знала, что Кубарев арестован, он начал давать показания и утверждал, что убил Федора Крупинкина, защищаясь. У него обнаружили несколько золотых самородков, а лаборатория, которую он устроил у себя дома, была опытной площадкой его химических манипуляций. Химиком он оказался талантливым, но все свои способности, весь талант направил на собственное обогащение, а в конечном итоге — на приобретение самородков, пополнение своей коллекции. Они стали для него смыслом жизни, он служил им верой и правдой, своим иллюзиям цвета золота…

Следствию предстоит еще много работы, чтобы узнать, по каким каналам он сбывал подделки, где реализовывал. Нужно оценить позицию руководства цеха, при попустительстве которого Кубарев мог проворачивать свои махинации. Помощника он нашел в лице Федора Крупинкина, который заменял электоролит и обрабатывал нужным раствором партии колец, затем выдаваемых за золотые. Спустя какое-то время гальваник стал создавать Кубареву проблемы — был недоволен получаемыми деньгами.

А тут случайно или специально получилось, что Кубарев познакомился с Лерой и узнал про ее игру с отчимом на сайте знакомств.

Когда Анатолий понял, какую выгоду может из всего этого извлечь, он предложил Крупинкину сделку — купить несуществующий дом в Испании, и получил солидный задаток. То ли Крупинкин почувствовал, что его «развели», то ли действительно перечень финансовых претензий начал зашкаливать, но произошла ссора, и теперь не установить, кто первый схватился за лежащие на участке пики. Убитым оказался гальваник Федор Крупинкин. Когда Кубарев понял, что технолог Анастасия Ельчинская интересуется старой аварией в цехе и может вскрыться, что акты лаборатории, в которой проверялся электролит, поддельные и изготовлены им лично, он незаметно зашел в архив, ударил ее по голове стулом, забрал документы и потом уничтожил. Теперь никто ничего не сможет доказать, документы исчезли, а главный свидетель Крупинкин убит.

Юлька подумала, что в этой истории нужно, чтобы Лера не узнала всех подробностей о роли своего любовника. И лучше поберечь психику Марии Петровны, которая до сих пор находится в радужной уверенности, что ее дочь хорошо устроилась в Турции. Когда Юлька будет писать в следующий номер о том, что убийцу задержали, она опустит подробности про дочь Крупинкина, на материал это совсем не повлияет. А вот про Василия Егоровича напишет.

— Вас, женщин, не понять, что ни подлец, то ваша любовь! — удивлялся главред. — Главное, чтобы с психикой у нее ничего не было, — депрессии какой, хотя Мила — дамочка с характером, она справится. У тебя новый материал готов?

— Думаю, Егор Петрович.

— Заканчивай думать, давай, пиши, завтра утром посмотрю.

Юлька вышла из кабинета Заурского, чувствуя, как у нее в сумке разрывается телефон. Это была Настя Ельчинская, которая уже выписалась из больницы.

— Юль! Мы с Костей заявление подали. Я приглашаю тебя на свадьбу! Правда, Василий Егорович весь в расстройстве, — такое на него свалилось, не позавидуешь!

— Юлька, мы приглашаем тебя на свадьбу вместе с твоим американцем! — Это был уже Костя.

Юлька подумала, что точно знает, что будет делать завтра: она сдаст статью в газетный номер и напишет ее ярко и интересно, а потом, потом она возьмет билет в далекую Америку. Плохо ей без Кевина, очень плохо! Они обязательно поговорят и решат, в какой стране будут жить, потому что на самом деле это не важно. Главное — чтобы вместе. Ведь жизнь — это не один день, если не получилось сегодня, завтра все будет по-другому. Нужно верить и надеяться.

Людмила Феррис «Слишком большой соблазн».