— Фея, Фея, иди сюда скорей! — Заполошный крик матери внезапно разбил хрустальную красоту сна.

— Что… что стряслось? — хрипло пробормотала я, приподнимаясь на локте и пытаясь разглядеть что-нибудь в полумраке комнаты.

— Ох, неужто с девочками что-то? — заворочалась рядом Дора.

А мама продолжала звать меня со двора, нимало не смущаясь, что перебудит не только весь дом, но и окрестный лес.

Мы с Дорой одновременно стряхнули с себя остатки сна и кинулись к двери, путаясь в подолах длинных ночных сорочек.

— Иду, иду, матушка! — крикнула я, повернув голову к распахнутому окну, и чуть не упала, запнувшись о половик. Спасибо Доре — поддержала.

У лестницы мы столкнулись с выскочившими из своей светелки Евой и Сией.

— Что такое, Фея? Что стряслось? — загалдели девочки наперебой, вцепившись мне в руки.

— Ш-ш-ш, а ну, успокоились! — приструнила я сестренок. — Еще не хватало с лестницы навернуться в суматохе. Не знаю пока ничего. Никифор Иваныч, посвети нам, пожалуйста, — уже поспокойней обратилась к домовому.

Послушно затеплились лучинки в светцах, позволяя с трудом разглядеть ступени. Мы потопали вниз, сопровождаемые скрипом половиц и многоголосым ревом из малышовой горницы.

— Я к девочкам, успокою, — метнулась назад, к двери в детскую Дора. Вот уж на кого всегда можно положиться! Что бы вокруг ни происходило, моя дружечка делает именно то, что необходимо больше всего.

Мы же с сестрами споро спустились на первый этаж и побежали к выходу на крыльцо, откуда доносился голос матери, что-то жарко втолковывающей отцу.

— Что? Что, матушка? — почти одновременно выдохнули мы втроем, с беспокойством озирая двор.

— Фея, душечка, смотри, что лежит. — Она указала пальцем вниз, взирая на меня с такой надеждой, будто я сама Великая Веритассия.

На ступеньке крыльца в предрассветных сумерках был четко виден темный прямоугольник. Сделав шаг вперед, я наклонилась и разглядела начертанные на нем золотыми буквами слова: Феодоссия Ролло. Это мое имя. И значить это может только одно…

— Открывай же, открывай скорей, доченька! Я девятнадцать лет молилась об этом дне! — Мама испуганно хлопнула себя ладошками по щекам. — А вдруг это ошибка? Вдруг там что-то другое?

Меж тем я бережно подняла конверт и провела пальцем по золотистой строчке. Бумага послушно развернулась и явила нашим жадным взорам письмо. С трудом разобрав буквы, я ошарашенно произнесла:

— Меня приглашают в Академию!

А больше ничего сказать и не успела, чуть не оглохнув от визга сестер. Мама выдернула листок из моих рук и принялась вчитываться в написанное, я же ошалело плюхнулась на ступеньку и уставилась на розовеющее небо.

Вообще-то восторг моих родных понять можно: уже семь поколений в нашей семье не рождалось благословленных богиней. Наш род и в старину не отличался высоким уровнем магии: говорят, это все из-за браков с простолюдинками. Способность к магии передается исключительно с кровью дворянских фамилий, основатели которых были удостоены поцелуя Великой Веритассии. Далеко не все дети в роду рождаются с даром, но у кого именно проявятся истинные способности, заранее вычислить невозможно. Иногда случается и такое, что дар обнаруживается у простых людей. Это значит, у кого-то из их предков была связь с дворянином. А у моих пращуров, наоборот, была склонность жениться по любви, а не по долгу крови. Вот и брали они жен, не глядя на наличие герба. Моя маменька вот из семьи торговцев. А отец — дворянин, хоть и обедневший, если не сказать — обнищавший. Нет, его вины в сложившемся положении не было: все состояние рода Ролло промотали задолго до рождения отца. Никто же не мог предположить, что магов у нас не будет много-много лет, вот и тратили денежки, не задумываясь. А благосостояние дворянского рода зиждется именно на магах, ведь аристократу зазорно работать кем-то, кроме истинника. Постепенно фамилия приходила в упадок, и вот сейчас остались только мы: последние представители некогда славного рода. Отец даже попрал все устои, согласившись служить лесничим. Если бы не его жалованье да богатое приданое мамули, мы бы жили впроголодь. А так — хватало.

Гораздо хуже было, что у родителей до сих пор не получилось завести сына: титул передавался только по мужской линии, так что без наследника наш род был обречен. О нет, мама с папой очень старались: примерно раз в два года производя на свет младенца. Но рождались только девочки. Самая младшая пришла в этот мир всего три месяца назад. Ну, а я — старшая. А всего нас — десять сестер.

Мне всегда казалось странным и непонятным, отчего Великая Веритассия, провозгласившая истинными лишь браки по обоюдной любви, так жестоко обошлась с родом Ролло, на протяжении столетий свято блюдшим этот завет? Мои родители и по сию пору нежно любят друг друга. Деды и прадеды наверняка тоже любили своих жен, раз уж отказывались от выгодных аристократических партий. Мы вообще отличаемся очень традиционным укладом жизни: носим самую простую одежду, не гоняясь за веяниями моды, питаемся издревле известными продуктами, и имена у нас старинные, родовые, хотя даже крестьяне уже так не называют детей. Однако же именно наша фамилия вот-вот угаснет в глуши и забвении.

Живем мы почти на самом краю мира, на лесной заимке, откуда даже до ближайшего хуторка идти больше часа. До самого близкого города добраться можно лишь с помощью портального амулета. Точнее, пешком или на лошади тоже можно, разумеется, вот только никто никогда не мерил, сколько времени займет такой путь. Отец там когда-то жил, мама — тоже, а мы с сестрами родились уже здесь, в тереме, выделенном отцу лесничеством.

Нет, дом у нас прекрасный, и домовой с кикиморой есть, и банник, и скотину держим, и огород. Только вот живем мы совсем как крестьяне. Родителям это непросто дается, хотя они не жалуются и все для нас стараются сделать. Читать нас выучили, манеры постарались привить, хотя последнее у них вряд ли получилось, а уж грамоты лучше бы нам и вовсе не разуметь. Книг у нас немного, но в тех, что есть, описывается совсем иная жизнь, словно бы не от мира сего. Там никому не надо работать, а у девушек всегда есть поклонники… Мы же с утра до ночи трудимся: домовой ведь не может за таким большим хозяйством без магических предметов уследить. А уж поклонникам тут и взяться неоткуда, если только медведь забредет.

Долго ли, коротко ли, а подошел к концу липень. Вчера вечером я трясущимися руками вложила в бордовый конверт Академии ответное письмо, в котором выражала согласие пройти обучение и просила снабдить меня портальным амулетом. Предложение выдать нуждающимся одноразовый амулет, рассчитанный на перенос в Академию самого неофита и той клади, которую он сможет удержать в руках, содержалось в приглашении. Матушка, явно стыдясь нашей бедности, робко попросила меня воспользоваться академическим порталом. Откровенно говоря, я даже не могла понять ее смущения: переноситься надо было через всю страну, а это огромная по нашим меркам сумма. Я попыталась втолковать матери, что ничего зазорного здесь нет, но она все равно отводила глаза и, кажется, готова была расплакаться из-за того, что не в состоянии обеспечить дочери нормальный портал. Нет, у отца, конечно, имелись казенные амулеты, но они были строго подотчетны и рассчитаны лишь на определенное расстояние: один позволял отцу посещать остальные заимки для проверки деятельности лесников, а второй служил для экстренных случаев. Последний раз с его помощью вызывали лекаря из уездного села, когда матушка рожала Анюту. Роды-то мы и сами могли принять, но надо ж было удостовериться, что дитя здорово, наложить все необходимые заклятия, заговорить роженицу, чтоб быстрее оправлялась. А перенос неофита в Академию явно не мог считаться экстренным случаем. Теперь оставалось только ждать нового письма из столицы.

Нынче в деревнях закончили жать рожь, а в лесу началась самая что ни на есть грибная пора: мы почти всем семейством с утра ходили к лешему на поклон, только матушка с троими младшенькими оставались дома. Хозяин поворчал для виду, что мы таким выводком весь лес обездолим, но умилостивился ковригой с солью и показал роскошную полянку с крепенькими груздями. Мы корзинки еле до дома доволокли, а уж сколько времени ушло на чистку и замачивание — до самого вечера провозились!

Зато ввечеру баньку истопили, напарились, отмылись. Сразу легко так стало. Сейчас там маменька с папенькой тешились, а мы с девочками должны были дальше мне наряды готовить да за младшими приглядывать. Но Дора, добрая душа, отпустила меня посидеть в любимом местечке у родника. Очень я люблю сюда после бани прийти: тело легкое, мысли ясные, душа отдыхает под журчание воды и пение птиц. Благодать! Тут березка одна стволом изогнулась над низинкой, прям как приступочка, удобно присесть и волосы распустить по склону. Они у нас у всех длинные, моя коса почти до пяток достает, а если расплести, так и вовсе волосы по полу волочатся — расчесывать неудобно. А здесь как-то ловко получается.

Так я по волосам гребешком и водила, пока прямо над ухом кто-то не произнес:

— Доброго здоровьица тебе, Фея!

Я чуть в родник с перепугу не скатилась.

Спасибо, этот кто-то за руку удержал. Смотрю: Семен, сын пасечника с хутора. И улыбается, змей ползучий, так нахально!

— Ох, и напугал, сил нет! Разве ж можно так подкрадываться?

— А ты чего посреди леса мечтаешь? А если б не я, а, к примеру, волк подкрался, чего бы сталось?

— Караул бы кричала! — Со зла показала парню язык, а потом задумалась. — А ты откуда тут? Случилось что?

— Не, я привез, чего заказывали. Бабы тебе еще каких-то гостинцев насовали, но я не вникал.

— Так Доры разве дома нет? — встрепенулась я, порываясь бежать к девчонкам, выяснять, куда делась сестра, пока я у родника рассиживалась.

— Дома она, дома, егоза! Как бы я тебя здесь нашел, кабы она не подсказала? — снова удержал меня за руку парень.

— Ты чего, подрядился из меня заику сделать? То подкрадываешься, то баламутишь! Зачем искал-то? — вырывая локоть, возмутилась я.

— Подарок тебе привез, — отчего-то враз посерьезнев, заявил хлопец.

Только сейчас я заметила, что мой собеседник держит узелок.

— Помню я твои дары, вечно пытался мне гусеницу за шиворот сунуть. — На всякий случай отодвинулась чуть подальше.

Семен поглядел так странно, тоскливо, будто я его ударила, и тихо произнес:

— Тут вот я тебе… это… — На этом, похоже, красноречие хуторянина иссякло.

— Мне уже страшно, неужели ты на дохлую лягушку расщедрился? — попыталась я пошутить, напоминая еще об одной излюбленной проказе нашего детства.

Парень молча мотнул головой и наконец развязал узелок. В сгущающихся лесных сумерках в его руках горела красно-золотым оперением птица-заряница.

— Семен, ты рехнулся! — только и смогла ахнуть я. — Ее ж невесте после сговора дарят!

Заряниц делали мужчины для своих возлюбленных, чтобы чудесная птица охраняла избранницу от всех бед и тревог: вырезали из дерева, украшали крылья затейливой резьбой, а потом раскрашивали красной и золотой красками. Каждый старался позатейливей украсить подарок. Считалось, что сама Великая Веритассия направляла руку истинно любящего, чтобы дар любви выглядел будто живая пичуга. Заряницу полагалось подвесить под потолком при входе в дом, чтобы она сверху глядела на вошедшего: с добром ли явился али камень за пазухой прячет. У того, кто сердцем выбирал подругу, получалась заряница красоты неописуемой, а у того, кто по расчету жениться хотел, страшилище какое-то выходило, и никакие навыки резьбы по дереву тут не помогали. Потому ни в одной лавке нельзя купить заряницу, только получить из рук жениха.

Птица, которую протягивал мне сосед, была прекрасна: кажется, подкинь, и полетит, освещая лес сполохами крыльев. Но ее не полагалось дарить вот так, с бухты-барахты, только сговоренной дролечке, а родители не стали бы уговариваться о свадьбе за моей спиной.

— Я… я не могу ее взять, правда, — прошептала, недоверчиво глядя на юношу.

— Не возьмешь — выкину! — упрямо набычился парень.

— Да как же можно такую красоту выкинуть! С ума сошел? Не гневи богиню! — замахала я руками на бестолкового. — Слушай, а ты медовушки-то не перебрал, часом? Больно странно себя ведешь, — осенила меня внезапная догадка.

— Да трезвый я, трезвый! — взвыл Семен. — Хочешь, дыхну? Х-ха! Успокоилась? А птицу для тебя делал. И больше никому дарить ее не буду. Потребуется, другую сделаю, — буркнул уже обиженно.

От такого напора я прямо растерялась. Как быть-то? Не взять — нехорошо, человек старался, сразу видно, что с душой делал, от чистого сердца. А взять — это, считай, обещание дала, что замуж выйду. Семен, конечно, парень хороший: трудолюбивый, сильный, ладный и на лицо пригож — ни оспин, ни конопушек. Вот только не люб он мне. И до сего дня я была уверена, что и он ко мне интереса не испытывает.

Мы с сестренками зимой частенько на хутор бегали, там народу побольше, повеселее. Да и летом то мы к ним, то они к нам наведывались. Но я ни разу не замечала, чтобы он выделял меня среди остальных девчат. Шутил, бывало, плясать вместе случалось, но не чаще, чем с другими. И вдруг — на тебе! Хотела, Фейка, кавалера, так кушай, не обляпайся!

Попыталась с другого бока зайти:

— Сеня, ты же понимаешь, что я в Академию уезжаю и когда вернусь — неизвестно! Может, сразу вытурят, а может, не один год там провести придется! Как ты себе это представляешь?

— Зубы не заговаривай, — оборвал мою речь хлопец. — Не вернешься ты, и мы оба это знаем. Ты себе в столице получше мужа сыщешь. Красивая ты, Фея! — С этими словами он протянул руку, отделил от моей распущенной гривы тонкую прядку и задумчиво пропустил ее между пальцами. — А оберег возьми. Просто так дарю. Без обязательств.

Чувствовала себя полной дурой: вроде и не виновата ни в чем, а на душе кошки скребут.

— А если богиня не одобрит? — робко попыталась возразить.

— Ой, можно подумать, не случается такого, чтоб девка согласилась замуж пойти, а потом передумала? Подарок-то обратно не отбирают, — пожал Семен плечами.

Я не была уверена, что положено в таком случае делать с заряницей, потому промолчала.

— Короче, бери. — И он сунул птицу мне в руки силком. — Я все сказал. Ты мне ничего не обещала. Просто на память подарил. Пошли, до двора провожу, нечего по темному лесу одной шляться.

Кое-как скрутив волосы, я послушно двинулась вслед за нежданным гостем. Так и дошли до самого терема.

За домашними делами и шитьем оставшихся уборов незаметно промелькнула большая часть серпня. На калинник пришло новое послание из Академии, в которое был вложен простенький амулет из кожи. В любое время с вечера ветрогона до окончания лошадиного праздника неофитов ждут в Академии. Тем, кто желает познакомиться с городом и распорядком жизни в учебном заведении, следует прибыть как можно раньше. Питание и проживание нам обеспечат.

Учитывая, что я абсолютно ничего не знала ни о самой Академии, ни о городской жизни, мне явно надо было отправляться в путь в первый же день.

За ночь землю и деревья покрыл легкий иней, что сулило богатый урожай на будущий год. По холодку мы с девчатами сбегали в ежевичник. Я попрощалась с лешим, поблагодарила его за доброту и щедрость, он напутствовал не забывать родных и вообще не чахнуть в городе. Кроме того, подарил небольшой туесок, в котором провизия не портится.

У матушки с самого утра все из рук валилось, она и так в последнюю седмицу места себе не находила: все ей казалось, будто она передо мной виновата. Еле успокоила ее.

По-хорошему, надо было бы съездить проститься с хуторскими, но я боялась встречи с Семеном, который с того памятного вечера не давал о себе знать. Конечно, я наказала отцу и Доре передать при случае мои поклоны и пожелания счастья, но это было не совсем правильно.

День прошел в какой-то бессмысленной суете и толчее, все чувствовали себя не в своей тарелке, мешали друг другу и постоянно переругивались. Но все когда-нибудь заканчивается. Когда солнце начало клониться к земле, пришла пора прощаться.

Девочки, визжа, дружно повисли на мне, Дора обещала вспоминать меня ежедневно и писать письма, матушка плакала и призывала на меня благословение Великой Веритассии. Отец подошел последним, скупо чмокнул в макушку и воровато сунул в руку позвякивающий мешочек. Я попыталась вернуть, но он шикнул, чтобы не смела еще сильнее волновать остальных, и отошел. В последний раз окинув взглядом сгрудившихся в паре шагов от меня самых любимых на свете людей, я закрыла глаза и сжала портальный амулет.

Закат полыхал за окном густым багрянцем, окрашивая все вокруг призрачными кровавыми сполохами. Ветер врывался в зал через балконную дверь и неистово завывал, бросая золотые кленовые листья к ногам мужчин, яростно орудующих шпагами. Взблески стали сопровождали смертельный танец, который вели две фигуры в черном. Противники кружили по залу в красноватой дымке, топча роскошь осеннего золота, и это зрелище было прекрасно и ужасно одновременно. Но вот один из них качнулся и повалился на пол, разбрызгивая по смятой листве уже не призрачную, а вполне реальную темно-вишневую краску.

Безудержный заливистый смех раскатился под сводами зала, эхом замирая где-то в вышине. Победитель резко развернулся и легким шагом направился прямо ко мне, сияя белозубой улыбкой и стряхивая со смертоносного оружия алые капли. Сердце мое сжалось от ужаса, в горле застрял беззвучный крик. Я хотела бежать, но ноги словно приросли к мозаичному паркету.

А мужчина неумолимо приближался, продолжая веселиться. Я же не могла отвести взгляда от его бездонных темных глаз, в которых вспыхивали искры силы. Глаз цвета ночного неба.

Письмо домой я написала сразу же после беседы с ректором. На коловрат в том же конверте вернулся ответ: родители были счастливы, что у меня все хорошо и что я нашла возможность дополнительного заработка для всей семьи. Матушка благословляла меня и просила помнить: нужно во что бы то ни стало прижиться в столице. Дора посылала кучу поцелуев и шутливо намекала, что без меня ей лучше, потому как у нее теперь своя светелка, только вот пошушукаться на ночь не с кем. Младшие сестренки передавали приветы и забрасывали вопросами о столичном житье-бытье. Я ужасно скучала по своим любимым, особенно вечерами. Днем я ходила на все бесплатные экскурсии по городу и Академии, а после того, как нам продемонстрировали библиотеку, почти все время пропадала среди книг, стараясь наверстать упущенное и прочесть как можно больше полезной литературы.

В Яблоневом общежитии с каждым днем становилось все больше жительниц, но я по-прежнему обитала в одиночестве. С соседками отношения как-то не заладились: нет, все девушки были вежливы и улыбчивы, но меня не отпускало чувство, будто они чураются моего общества. Может, потому что я носила мрачноватую одежду, остальные же одевались куда ярче и богаче, а может, из-за того, что я смущалась и терялась, когда другие веселились и озорничали, — не знаю. Навязываться или мешать им не хотелось, вот я и пряталась за библиотечными стенами.

Зато смогла разобраться со списком предлагаемых для изучения предметов и даже уже выбрала те курсы, которые точно буду посещать. Раз уж маменька настаивает, чтобы я оставалась в Веритерре, нужно получить такие знания, которые точно смогут облегчить эту задачу: этикет — я почти на каждом шагу сталкивалась с различиями столичного и провинциального образа жизни и постоянно терялась, не зная, как себя положено вести в той или иной ситуации; танцы — самый простой способ поближе познакомиться с молодыми людьми; литература — она развивает ум, помогает лучше формулировать мысли и позволяет подбирать интересные темы для беседы. Четвертый предмет пока выбрать не сумела.

Пронзительно-желтые листья разлетались из-под ног. Стекла тоненько звенели, отзываясь на резкие звуки пугающей музыки. Сердце колотилось где-то в горле, а уши разрывались от набатного стука крови. Я задыхалась. Задыхалась, но все равно продолжала кружение, удерживаемая жесткой рукой.

Страх леденил пальцы, ужас толкал в спину, я хотела бежать, но не могла вырваться из сильных рук партнера по смертельному танцу. А он смеялся: весело, заливисто, перекрывая шум в ушах, заглушая окружающие звуки.

Он не был красив, но от его лица невозможно было оторвать взор. Резкие черты, смуглая кожа, хищный ястребиный нос с подрагивающими нервными ноздрями. И глаза! Глаза цвета ночного неба…

— Нет… Нет. Нет!

Звездное небо раскинулось над головой. Ветер взметнул подол платья, растрепал волосы, а как только я с трудом оправила юбку и откинула тяжелые пряди за спину, словно бы в насмешку швырнул в лицо горсть мокрых кленовых листьев. Стоило мне отлепить противные холодные ладошки осени ото лба и щек, как на плечо легла тяжелая рука. Я вздрогнула и развернулась.

Прямо на меня смотрели глаза цвета ночного неба. Мужчина улыбался в усы и не отрывал взгляда от моего перемазанного лица. Опять хотелось бежать, но ноги не отрывались от земли. Снова сердце затрепыхалось где-то в горле, хотя в этот раз мы не танцевали. Во рту пересохло, в ушах противно зазвенело. Я хотела бы потерять сознание, но странные глаза словно вцепились в мою душу, не позволяя провалиться в забытье.

Кончик его пальца скользнул по моему виску, переместился на щеку, затем ладонь опустилась на затылок. Мужчина усмехнулся чуть шире, а потом наклонился и накрыл мои губы своим ртом. И стало жарко! И душно! И в голове словно вспыхнула радуга, а руки повисли как плети, даже не пытаясь оттолкнуть незнакомца. И жгло в груди, и подламывались колени, и все вокруг завертелось в водовороте рухнувшего на землю неба.

Всю седмицу я старательно училась, не поддаваясь на уговоры Франчески пойти развеяться в городе. Не то чтобы мне совсем не хотелось погулять, но очень уж надеялась заслужить стипендию. Знаний у меня было катастрофически мало, поэтому приходилось уповать лишь на собственное усердие. Самой-то мне много не нужно: одежда и жилье есть, в столовой кормят, на бумагу и чернила, скрепя сердце, беру монетки из отцовского кошеля… Но ведь будут каникулы, и так хочется привезти сестренкам столичных гостинчиков! Вот и сидела я над книгами, не разгибаясь.

А нынче был объявлен праздник — Осенний бал. По такому случаю Чеккина заставила меня сделать красивую прическу и макияж. Конечно, без ее помощи мне бы ни за что не управиться: я только начала изучать искусство грима и ничего еще толком не умела. Подруга заранее затребовала мой наряд, похмыкала, но пообещала сотворить из меня куколку. Я уж было испугалась, что она хочет превратить меня в копию Элинор Олбанс, но соседка лишь закатила глаза и беззлобно нарекла меня «дяревней».

Наряд для танцев у меня был пошит из бархата глубокого синего цвета: широкая юбка и лиф с золотистой шнуровкой, которые следовало надевать поверх короткой батистовой сорочки и плотного, накрахмаленного подъюбника. Из украшений я выбрала лазуритовые бусы и золотистую опояску. Франческа убедила меня повязать на голову очелье из тесьмы в тон бусам со старинными височными кольцами, унизанными желто-медовыми прозрачными камушками.

Оказалось, что макияж и прическа двух девушек занимают огромное количество времени: начали мы сразу после завтрака и провозились до самого вечера, с двумя перерывами на чай. После утреннего посещения мыльни Чеккина туго сплела и уложила две мои еще влажные косы на манер короны, а себе накрутила что-то невообразимое из множества тонких косичек, искусно уложенных на макушке и ниспадающих по плечам, и локонов, красиво обрамляющих ее лицо. Что уж там подружка вытворяла с моим лицом — не знаю, но получилось невероятное: глаза смотрелись огромными и яркими, брови потемнели, нос стал будто поменьше, а губы пухлее.

После всех приготовлений мы с Франческой представляли забавную парочку: я светленькая в темно-синем наряде, а она — брюнетка в вердепешевом платье. Хихикая, мы спустились на улицу и сразу же наткнулись на Питера в роскошном черном костюме с серебряным позументом. Теперь, после происшествия в столовой, парень постоянно попадался нам на глаза. Чеккина даже задразнила меня «просватанной» и не верила в то, что мое общение с этим молодым человеком ограничивалось лишь обсуждением танцевальных приемов. Но сейчас подружка вполне благосклонно отнеслась к привлекательному кавалеру и с ходу ловко уцепилась за его локоть. Питер же маневра Франчески, казалось, не заметил, беззастенчиво пожирая меня глазами.

— Ты такая красивая, как статуя в Храме! — произнес он наконец, когда я окончательно смутилась и покраснела под его настойчивым взглядом.

— Сомнительный комплимент, ты не находишь? — немедленно вмешалась Чеккина. — Ладно, орел, я прощу тебе, что меня ты полностью проигнорировал, но за это ты нас обеих проводишь на бал. Идет? А потом я от вас, так и быть, отстану и пойду танцевать, пока вы будете мимикрировать под колонны.

— Ты сама поняла, что сказала? — Питер соизволил обратить внимание на мою подругу.

— Я — да, чего и вам желаю! Ну, пойдемте уже, я хочу танцевать! — заканючила красавица, притопывая ножкой.

Питер протянул мне вторую руку, я, по примеру соседки, взяла юношу под локоток, и мы пошли к зданию администрации.

Листопадник вполне оправдывал свое название: желтые и красные листья, красиво кружась, опускались нам под ноги. Пахло одуряюще: яблоневым цветом и жухлой листвой. Мне всегда нравился запах осени, а здесь он смешивался с нежным ароматом цветов и становился еще насыщеннее.

Бал устроили в том самом зале, где летом регистрировали прибывших неофитов. Столы убрали, стены и окна украсили переливающимися золотыми листьями, откуда-то лилась бравурная музыка.

Чеккина, едва войдя в дверь, послала мне воздушный поцелуй и убежала. Питер улыбнулся и спросил:

— Идем танцевать?

Улыбка очень красила юношу, он сразу становился словно теплее, душевнее, а то вечно как истукан.

— Будем оттачивать навыки? — попыталась пошутить в ответ. — Пойдем, конечно!

Прошло два дня. Никто не тыкал в меня пальцем, не слышалось шепотков за спиной, дверь дегтем не измазали. Я перевела дух.

Правда, о предмете моих переживаний я не решилась заговорить даже с Франческой. Боялась себя выдать. Соседка, конечно, знала, что мне стало дурно на балу, но кто меня вынес из зала, я не сказала. Отговорилась тем, что видела его лишь несколько мгновений, а потом потеряла сознание.

На вечер было назначено первое заседание литературного клуба, в котором могли принять участие все желающие. Мы с Чеккиной решили сходить: подруга писала стихи (великолепные, на мой взгляд), которые позднее превращала в песни, а я просто хотела как можно лучше изучить предмет за то время, что отведено мне провести в стенах Академии.

После обеда у меня лекций не было, и я направилась в торговые ряды: от усердия уже истратила все чернила. Весело пригревало солнышко, в ветвях чивикали пичужки, впервые за два дня я не испытывала тревоги. Пока пробиралась по торговому району, решила побаловать подружку на ночь рябиновым чаем. Дома небось девочки вовсю нагружают корзинки сочной ягодой, а матушка варит потрясающее горьковатое варенье. Как же я соскучилась по родне! Нет, мне безумно повезло с Франческой, но она ведь не знала меня так же, как Дора. Сестричке я бы могла рассказать все-все, и она бы поняла меня. Наверное, Доре я бы даже про желание поцеловать незнакомца смогла рассказать. Так, стоп, не думать!

Отогнав непрошеные мысли, грозившие испортить настроение, я зашла в лавку. Милый юноша за прилавком споро завернул в кулек несколько баночек чернил, отвесив мне попутно пару комплиментов. Пустячок, а приятно. Я еще не научилась так царственно принимать мелкие знаки внимания, как Франческа, но уже и яркой краской не заливалась от любой безделицы. Даже улыбнулась сидельцу.

За дверь выпорхнула, все еще сияя улыбкой. И тут меня скрутил такой резкий приступ боли в животе, что покупка выскользнула из рук, а сама я брякнулась на колени прямо посреди улицы. Едва дыша, услышала возглас:

— Верита Феодоссия! — Но голову поднять не смогла, неудержимо заваливаясь на бок.

Сильные руки обхватили мои плечи, мешая окончательно растянуться на земле. Я мазнула взглядом по лицу мужчины с глазами цвета ночного неба и провалилась в благословенное забытье. Последнее, что успела отметить гаснущим сознанием: женская фигура в черно-золотом платье, стоящая рядом с веритом Филиппом.

Из лечебницы меня выпустили спустя три дня, но только потому, что я слезно умоляла верита Грэгори. Он, конечно, цокал языком и призывал меня полежать под присмотром хотя бы недельку, но чувствовала я себя уже вполне сносно. Слабость прошла, хотя какое-то непонятное ощущение неправильности все же присутствовало. Я даже себе эту странность объяснить не могла: нигде ничего не болит, никаких конкретных жалоб, но все время кажется, что на мне одежды нет. То есть я ее вижу, чувствую, но при этом будто голая. Может, с ума схожу? И голос этот непонятный в первый день: то ли он мне приснился, то ли правда был кто-то, поди теперь разбери!

Я бы созналась в своих странных ощущениях, презрев стыд, но тогда непонятно, на сколько бы меня еще заперли в лечебнице. А я и так пропустила столько занятий, что неделю нагонять придется! Вот и попросила заведующего разрешить мне вернуться к учебе, ссылаясь на отличное самочувствие.

Напоследок верит Грэгори отвел меня в уже знакомый кабинет декана факультета Врачевания.

Верит Дорэ сперва тоже поуговаривал меня повременить с выпиской, но потом махнул рукой.

— Неофит Ролло, у вас был приступ острого аппендицита. Вам его купировали, но вы еще не полностью восстановились. Потому прошу себя беречь, какое-то время за пределы Академии не выходить, вдруг ваше состояние резко ухудшится, и носить вот этот амулет — он поможет регенерации клеток организма. Вам все ясно?

— Д-да, верит декан.

— Тогда надевайте!

Я послушно нацепила на шею небольшую подвеску с красным камушком.

— Носить под одеждой, неофит Ролло, он работает при соприкосновении с кожей.

Покладисто сунула амулет за пазуху.

— При малейшем ухудшении самочувствия немедленно в лечебницу, договорились?

— Да, верит декан.

— Ступайте!

Молча скользнула за дверь.

Аппендицит. И как это следует понимать? Либо верит Дорэ соврал, либо тот разговор мне примерещился. Если соврал, то зачем? А если примерещился, значит ли это, что и скрипучий голос примерещился тоже? Как все сложно!

Пока брела в сторону общежития, старалась как можно подробнее вспомнить все детали подслушанной беседы, найти хоть что-нибудь, позволяющее отделить ложь от истины.

— Оклемалась, девонька? — приветствовала меня кастелянша.

— Да, верита Гурдан, благодарю вас!

— Вот и ладно! А чего с тобой было-то? Ты ж здоровая бегала?

— Аппендицит, верита Гурдан.

— Пендицит? Это чего такое-то?

— Это когда живот сильно болит.

— Понапридумают же! Пендицит, скажи пожалуйста! — покачала головой кастелянша.

А в комнате на меня налетел небольшой ураган:

— Фея, Феечка, а мне сказали, что ты неделю лежать будешь! Как ты?

— Хорошо уже, только велели себя беречь и из Академии пока не отлучаться. На всякий случай.

— Садись. — Франческа немедленно усадила меня на стул. — А мы к тебе каждый день ходили, но нас не пускали: я — перед ужином, а Питер твой по утрам. Говорили, что ты спишь почти все время. Тебе опять плохо стало, да? Как на балу?

— У меня аппендицит был — это когда живот сильно болит.

— Ой, бедная! Но уже точно все прошло? Ты немножко пришибленная какая-то…

— Прошло, Чеккина, прошло, просто я еще не совсем восстановилась. — Глаза подруги светились таким участием, что я поднялась и обняла ее. — Все хорошо, правда, не волнуйся.

— Ой, чудесно! Слушай, тогда открывай скорей коробку! Я вокруг нее уже два дня хожу! Почему ты не говорила, что знакома с Бриандой Азеведо?

— С кем? — Наверное, если бы Франческа в меня плюнула, я удивилась бы меньше.

— С художницей Бриандой Азеведо! Ее картины пользуются бешеной популярностью!

— Но я с ней не знакома!

— Да? А почему же тогда она дарит тебе подарки? — Подруга указала на мой стол. Там действительно лежала довольно объемная коробка.

— А ты уверена, что это именно мне?

— Конечно, она мне сама его вручила, чтобы я передала тебе.

— Чеккина, это какая-то ошибка, — медленно проговорила я, стараясь разогнать путающиеся мысли. — Я не знаю эту художницу, так с чего бы ей делать мне подарок? Она тебе это дала и сказала передать кому? Феодоссии Ролло?

— Да! То есть нет… Она поймала меня на факультете и спросила, как меня зовут, а потом дала коробку и велела передать… соседке. Да, точно, соседке!

— Все равно это ошибка.

— Фея, ну какая тут может быть ошибка? У меня только одна соседка, — всплеснула руками подруга.

— Не знаю, может, она видела тебя с кем-нибудь на занятиях или вообще перепутала имя и ей была нужна другая Франческа…

— Ты хоть в коробку загляни! Может, там записка есть?

Этот довод показался мне разумным, хотя до коробки все равно было боязно дотрагиваться. Но разобраться-то надо, пришлось открывать.

Внутри оказался письменный набор: бювар, чернильница, перья, бутылочки чернил и еще какие-то мелочи, я не стала копаться. Никакой записки не было.

— Нет, слушай, это все же ошибка! Надо вернуть. Ты не знаешь, где можно найти эту Брианду?

— В мастерской, наверное, — неуверенно протянула подруга.

— Поможешь?

Короткий сон не принес отдохновения ни душе, ни телу. Я все еще чувствовала себя обнаженной и незащищенной, но хотя бы начала догадываться, что это состояние как-то связано со «взорванными контурами», чем бы они там ни были. Спасибо, Великая Веритассия, что хоть с ума не схожу! Тем не менее раздрай в голове царил полнейший: кому верить? Что происходит? Как себя вести? И, главное, как на учебе сосредоточиться, когда мысли всякие одолевают, одна другой поганей?

Вот, взять, к примеру, амулет: носить его или лучше снять? Солгавший единожды в любой момент решиться на ложь способен, это мне с детства матушка твердила. Может, амулет-то не для выздоровления нужен? А для чего? Убить? Так вериту Дорэ меня проще было прям в лечебнице и опоить мухоморами какими-нибудь, кто бы там разобрал, от чего я окочурилась. Опять же, пойди пойми, для чего декан лгал, я вот тоже всем твержу про аппендицит, хотя с самого начала сомневалась. Это что же получается, я тоже погрязла во лжи?

Мамочка, как же дома просто было: то — белое, а это — черное, там — ложь, а тут — истина. А здесь все вперемешку, все какое-то серое…

Тут в окошко кто-то настойчиво постучал. Я спервоначала даже не поняла, что за звук, а потом гляжу: синичка прыгает по карнизу и клювиком по раме долбит. Голодная, видать. Мы с Чеккиной завели привычку брать с ужина немного печева в комнату, чтобы чаи гонять было повеселее. Правда, вчерашнее уже съели, но блюдца помыть еще не успели. Я все крошечки в горсть и сгребла. Оконце открывать не стала, чтоб не спугнуть, в форточку вытряхнула поаккуратней. А пичуга и рада — клюет. Вот же, такая невеличка, а даже самой малости в жизни радуется! А я, дуреха здоровая, все нюни распускаю!

Чтобы отвлечься, завела детскую припевочку. Мы с младшими ее всегда пели, когда синичек видели:

И тут меня как водой из ушата окатило: вот балда-то! У меня же есть обережная птица! Пусть она мне досталась не совсем по праву, но ведь Великая Веритассия признала работу Семена… Хуже-то уж точно быть не должно. Подхватилась, да к саквояжу. Достала птицу и в очередной раз залюбовалась красотой подарка. Крылышки будто трепещут, а уж как переливаются огненные сполохи по грудке, век бы глядеть и не отрываться!

Пришедшая из мыльни Франческа застала меня за трепетным поглаживанием перышек заряницы:

— Ничего себе! Это то, о чем я подумала? И ты не рассказала? — напустилась соседка, пожирая глазами мое чудо.

— Ой, Чеккина, это не совсем то… даже совсем не то, а рассказывать долго. Давай вечером поговорим, хорошо, иначе к завтраку опоздаем? И ты не будешь против, если я ее у входа подвешу?

— Я, конечно, буду только за — красотища же невозможная! Но вечером ты мне расскажешь все подробно, с самыми маленькими, даже малюсенькими деталями! Иначе я тебя всю ночь щекотать буду, вот!

— Хорошо, — улыбнулась я. Чеккина, наверное, и мертвого развеселит.

— А скажи-ка мне, красавица, — многозначительно глядя на меня, временно водружающую птицу на стол, осведомилась подруга, — а Питер твой об этом знает?

— Нет, не знает. И вообще, какое ему дело?

— Ой, не ска-а-ажи! — пропела Франческа, забавно морща носик. — Сдается мне, ему о-го-го какое дело!

А Питер тут как тут, легок на помине! Стоило выйти из подъезда, как эта громадина ринулась прямо на нас. Сперва показалось, что он хотел меня схватить в охапку, но то ли ошиблась, то ли богатырь передумал. Вместо этого парень аккуратно взял мою руку и поцеловал. Я все равно смутилась, хотя и не так сильно, как на празднике Приветствия.

— А мне? — немедленно заявила Франческа, картинно протягивая Питеру руку. Блондин не растерялся, облапил кисть девушки обеими ладонями и энергично встряхнул.

— Медведь! — фыркнула Чеккина, выдирая длань. — А ты что, уже в лечебницу сбегать успел?

— Сама догадалась, или кто подсказал? — наконец-то открыл рот парень.

— Ой-ой-ой, какие мы дерзкие! Веришь, нет, это он заставлял меня каждый вечер перед ужином ходить узнавать новости. А будь моя воля, я бы тебя там навсегда бросила! И жила бы как либерьянская принцесса — с двумя шкафами! И оба — в моем полном распоряжении! — гордо заявила соседка.

— Не слушай ее, она шутит, — пояснила я Питеру.

— Я догадался, — спокойно заметил юноша, а потом взял меня за руку и повел к столовой. Я сперва хотела отнять ладошку, но не хотелось обижать человека. А у Питера пальцы были крепкие и сильные. И мне вдруг даже приятно стало вот так идти с ним за руку. От него как будто веяло мощью и уверенностью. И теплом. И в этом тепле мне становилось спокойнее. И даже уже не так больно было вспоминать, как мужчина с глазами цвета ночного неба обнимает девушку с волосами цвета меда. И вообще лучше о нем не вспоминать. Ни к чему. Сон это, просто сон.

Могла и не ломать себе голову, как сосредоточиться на учебе, гораздо актуальнее оказалась другая проблема: как от этой учебы хоть на минуту отвлечься? Неделю я, не отрываясь, писала, читала, отрабатывала шаги паваны, заучивала названия столовых приборов, и даже во сне мне начали являться танцующие вилки.

А накануне братчины Франческа таинственным голосом сообщила, что завтра меня ждет сюрприз: в город прибудут ее братья, и она непременно должна нас познакомить. Заодно и день рождения отпразднуем. Я даже не сразу поняла, о чьем рождении идет речь. Оказалось, что подруге исполняется девятнадцать. Я очень хотела пойти с ней, но вспомнила наказ верита Дорэ, а пуще того — скрипучий голос, нашептывавший мне в лечебнице… Как же быть? И именинницу обижать не хочется, и ослушаться боязно…

Поутру встала пораньше, тихонько, стараясь не шуметь, вынула из саквояжа самую красивую ленту кружева: широкую, со снежинками. Как раз должно было хватить на оторочку воротника какого-либо из красивых платьев Франчески. Заварила любимый чай подружки: с сушеными ягодками малины и черники. Жаль, что не могу подарить чего-нибудь посущественнее, но у меня просто не было ничего подходящего, а денег не хватило бы на достойное подношение.

Когда Чеккина проснулась, я первым делом расцеловала девушку в обе щеки:

— С праздником, милая! Пусть Великая Веритассия будет к тебе благосклонна! Желаю тебе, чтобы твой дар помог с блеском окончить Академию и стать самой известной певицей во всем мире! Ты — чудесная и достойна всего самого лучшего! Прости, мой подарок скромный, но от всего сердца, прими его на добрую память! Мне кажется, тебе очень пойдет.

Чеккина бережно перехватила из моих рук хоровод снежинок, с восторгом посмотрела на просвет, а потом враз посерьезнела:

— Спасибо огромное, но, Фея, не обижайся, с твоих слов я поняла, что ваша семья не очень богата…

— Да говори уж прямо — мы совсем и не богаты, — грустно улыбнулась в ответ. — Я знаю, это кружево — мелочь, но…

Соседка решительно схватила меня за руки:

— Нет, ты не поняла! Это прекрасный подарок, но я не могу пользоваться твоим заблуждением! Ты вообще заходила хоть раз в модную лавку?

— На что мне? У меня есть одежда.

— Вот если бы хоть раз зашла, то знала бы, что такая тонкая и качественная работа стоит огромных денег. Я не могу сказать точно, но за такой длинный отрез кружева пришлось бы заплатить золотой, если не два!

— Да быть такого не может, ты что-то путаешь! Это же простые нитки, не золотые и не серебряные!

— Фея, я тебя люблю, но иногда с тобой совершенно невозможно разговаривать! Я тебе про качество работы, а ты мне про стоимость материалов!

— Ты надо мной подшучиваешь? — все еще неверяще уточнила я. В столице что, совсем денег девать некуда, раз у них тут за пучочек травки серебрушку дерут, а за клочок кружева — два золотых?

— Я серьезна, как никогда, — это очень дорогой подарок, и принять его с моей стороны будет просто нечестно!

— Нет, тем более возьми! Я так волновалась, что тебе совсем простую вещь дарю! Возьми-возьми! Если надо будет, я еще сплету.

— Спасибо! — Девушка кинулась мне на шею. — Мне очень-очень понравилось! Оно такое чудесное! А ты еще лучше!

Мне было неприятно огорчать подругу, но тянуть будет хуже, лучше уж сразу сказать:

— Только, Чеккина, не обижайся, я с тобой сегодня не смогу в город пойти…

— Да ну тебя! — скорчила рожицу девушка. — Почему ты не хочешь сходить с нами развеяться? Мои братцы, конечно, те еще заразы, но с ними весело! И не обидит никто.

— Я уверена, что твои братья замечательные, но мне лекари запретили пока из Академии уходить. Прости меня. Хочешь, я тебе лично, на какой скажешь узор, кружево сплету, только не сердись!

— Ла-а-адно, — милостиво заявила Франческа, — но только потому, что ты умеешь делать такие замечательные штучки, имей в виду! — Девушка показала мне язык. — Я тогда до утра в городе останусь, вот. Тебе, так и быть, что-нибудь вкусненькое принесу, надо же хоть чем-то себя баловать, заучка!

— Конечно, милая, повеселись там за нас обеих!

Первые дни после братчины прошли, будто в тумане. Стыд клонил голову к земле и давил на плечи. Я совершенно не помнила, что именно умудрилась натворить, но, судя по подслушанному разговору, это было нечто непристойное. Ужасно боялась увидеть верита Филиппа или декана Дорэ, потому даже глаза лишний раз от пола не подымала. Если сильной быть так трудно, я бы предпочла всю жизнь прожить слабой.

А еще меня неожиданно задели слова про мормышку в вороньих тряпках. Я и впрямь все время ходила в одном и том же черном платье, но оно ведь чистое и немаркое. А остальные светлые и нарядные, их жалко трепать попусту. Хотя, конечно, другие девочки часто меняли туалеты. И ведь матушка меня упреждала, что тут на одежду смотрят, а не на человека, а я думала — меня не коснется. А оно вон как оказывается. Поначалу даже хотела надеть вместо повседневного серое платьице с пуговками, да дожди зарядили, а месить грязь длинным светлым подолом мне показалось уж слишком расточительным. Так и осталась в черном. В конце концов, если тут мужчины только на платья смотрят, какие из них мужья-то? Может, ну его, такого мужа? Останусь лучше служить в Академии. Тем и утешилась.

Дни шли за днями, гнетущее чувство отступало, а с приходом ружня отпустило и ставшее уже привычным ощущение раздетости. Просто проснулась однажды и почуяла, что все стало как раньше, до непонятных контуров и артефактов. Наверное, это и было обещанное восстановление. Хотела вернуть лекарям амулет, но столкнуться нос к носу с деканом было слишком позорно, так и махнула рукой. Поношу еще, будь что будет.

Про контуры-то я пыталась разузнать, но библиотекарь так на меня зыркнула, будто я непотребное что спросила.

— Неофитам не положено изучать теорию магии! Займитесь своими непосредственными предметами, верита!

Вот и весь сказ.

А я и так целыми днями занималась, старательно отбрыкиваясь от бесконечных приставаний Брианды. Художница все уговаривала меня позировать, но я ссылалась на учебу. По правде говоря, мне перед нею тоже было стыдно: девушка отнеслась ко мне по-доброму, а я мало того, что сразу обидела, так еще и повела себя непристойно с ее женихом. Ну, может, и не женихом, тут разве разберешь, кто кому кем доводится, больно нравы иные, но как ни называй, а ее сердечный друг. Оставалось только держаться от них от всех подальше.

Чеккина, правда, начала бурчать, будто я совсем осунулась и скоро загнусь над книгами, но я только качала головой на все предложения сходить развеяться. Хватит, нагулялась уже.

Зато усердная учеба принесла плоды: я попала в число неофитов, которым назначили небольшую стипендию за прилежание. Очень радовалась, что появилась возможность скопить немного на гостинцы. Еще я подумывала забежать в модную лавку и предложить им кружева, вдруг мое рукоделие и впрямь так высоко ценится, но пока еще не рисковала высунуть нос за ворота Академии.

А на милостивец был назначен праздник: День Веритерры. Именно в этот день полтора тысячелетия назад было образовано наше государство. По такому случаю полагалось рядиться в традиционные одежды и проводить ярмарки. Но в столице вместо ярмарок устраивали шествия и игрища.

Я не хотела идти на торжество: хотя мысли, занятые зубрежкой, все реже возвращались к вериту Филиппу и моей неясной выходке, все равно желания встречаться с ним или его друзьями не возникало. Но Чеккина обещала обидеться, если вечером я не приду на представление с ее участием, да и Питер звал поглядеть шествие. От него бы я отговорилась, но отказывать подруге в сущем пустяке было совсем негоже, так что пришлось скрепя сердце наряжаться.

Самым традиционным в моем гардеробе был шерстяной сарафанчик вощаного оттенка. К нему выбрала вышиванку с красными петушками да красно-белую опояску, на шею коралловые бусы в три ряда, а на голову повязала красную тесьму с колтами. Правда, Франческу мой наряд озадачил:

— А почему у тебя опять все закрыто по самую шею?

— Не знаю, милая, у нас гологрудыми не принято ходить. Наверное, потому что холоднее, чем здесь.

Чеккина обрядилась в развеселый пестренький сарафанчик в талию, с такой открытой сорочкой, что край исподнего почти скрывался под лифом. Как я потом убедилась, почти все девушки были одеты на тот же манер. Но даже если б у меня была подходящая рубаха, я бы просто не смогла так выйти на улицу. Наверное, меня опять сочтут вороной, только в этот раз — белой.

Погодка на праздник смилостивилась над людьми, и после затяжных дождей выглянуло ясное солнышко, но все одно было уже прохладно, так что я еще и шалочку накинула. Спасибо баушке Фене: мягонькая накидка получилась, словно матушка руками обнимает!

Питер гляделся настоящим красавцем в яркой красной одежке, отдаленно напоминающей ферязь. Он привычно поцеловал мне руку, и мы пошли смотреть гулянье.

Народу собралось — уймища! Выступали жонглеры, вертелись акробаты, странные полуголые мужчины пыхали огнем и засовывали через рот в чрево шпаги. Медведей, правда, не водили, но и без того вышло зрелищно. А на лужайке у реки устроили кучу игр с яблоками: тут надо было кусать подвешенные на ниточках фрукты, вылавливать их ртом из тазика с водой, танцевать с яблоками меж ладоней, носить плоды на голове и даже стрелять по ним. Видимо, в столице яблоки были праздничным кушаньем. У нас на милостивец, наоборот, мужчины отправлялись в лес, чтобы добыть зайцев. Считалось, что зайчатина на столе принесет благополучие в дом. Но с яблоками тоже оказалось весело!

А вечером пошли смотреть концерт. Тут-то мое везение и закончилось! Если за весь день не случилось ни единой неприятной встречи, то сейчас прямо на крыльце факультета Искусства мы наткнулись на Брианду с веритом Филиппом. Я только мазнула глазами по знакомой мужской фигуре, и вся кровь тут же бросилась к щекам. Посмотреть прямо на него я так и не осмелилась, даже с Бриандой говорила, потупившись.

— Красавица, ты совсем заучилась! — Художница сграбастала тонкими пальцами мой подбородок и слегка повертела лицо из стороны в сторону. — Щечки ввалились, румянец чахоточный! Не бережешь себя! Так и заболеть недолго!

— Спасибо за заботу, Брианда, у меня все хорошо, только уроков много. Приятного вам праздника!

— Смотри, мы с моей верной музой ждем тебя! — крикнула девушка мне в спину.

— Это он тебя обидел? — неожиданно шепнул Питер, склонившись к моему уху.

— С чего ты взял? Меня никто не обижал.

— Конечно. Поэтому ты три недели ходишь как в воду опущенная, — бросил юноша, но больше ничего не сказал.

Концерт был волшебным. Нет, не так! Он был божественным. Чарующие звуки благодатным дождем падали на мою истерзанную душу и смывали всю боль, всю грязь, все нечистое, что скопилось глубоко в сердце. Они дарили успокоение и ласку, надежду и радость. И даже обещали счастье. Я вышла из зала умиротворенная и впервые за много дней ни о чем не тревожащаяся. Потом мы с Питером немного погуляли по парку Академии, а когда возвращались в общежитие, он крепко обнял меня за плечи и выдохнул в ухо:

— Ты меня боишься, но я тебя не обижал. И не обижу.

И это так весомо прозвучало, что я как-то сразу ему поверила.

Волшебная сила истинного Искусства оказалась столь велика, что все мои печали отступили, я сумела успокоиться и наконец-то задышала полной грудью. Даже не думала, что так себя извела, пока не почувствовала, какая тяжесть свалилась с души! Теперь учеба доставляла мне удовольствие, я успевала выполнить все задания гораздо быстрее и по вечерам даже выкраивала время на плетение кружев. От настойчивых приглашений Брианды, правда, все равно отнекивалась: очень не хотелось опять впасть в апатию при встрече с моим персональным кошмаром.

Шло время, наступил месяц листопад, а с ним пришел и День поминовения павших на войне. Даже мы на заимке старались на овчары помянуть наших давно ушедших предков и помолиться всей семьей Великой Веритассии, чтобы войны больше никогда не случилось. Службу мы посещали очень редко: ближайший Храм находился аж в уездном селе — Пеньковке. В столице, конечно, Храм был, но, занятая учебой, я все никак не успевала до него добраться. А нынче всем учащимся Академии полагалось посетить поминальную службу.

Ради такого дела я не пожалела своего самого шикарного наряда: белоснежный летник из камки переливался на свету — по матовому полотняному полю шел листвяный узор, образованный поблескивающим атласным переплетением нитей. Ева сделала к этому убору запястья, ожерелье и кокошник приятного цвета чая с молоком, а Сия — опоясочку в тон. С кокошника на плечи спадали рясны, на которые ушел весь наш запас жемчуга.

Когда я раскладывала эту роскошь на кровати, Франческа выронила из рук гребень:

— Великая Веритассия! И эта женщина утверждает, что ее семья небогата!

— Так здесь дорогого только камка да жемчуга, а остальное — лоскуточки бросовые. Это сестрица моя меньшая рукодельничает. Правда, здорово получается?

— Милая, это не просто здорово — это обалденно! Да ты, вообще, представляешь, сколько вы с сестрами можете зарабатывать на продаже своих изделий? Я вот даже не берусь предполагать, во сколько обойдется такая корона столичной моднице!

— Да ну какая же это корона, скажешь тоже! Это кокошник. Праздничный, конечно, но не из золота-брильянтов же.

Подруга устало прикрыла глаза рукой:

— Нет, я живу с ненормальной, это факт! Завтра же, ты слышишь, завтра же пойдем в торговые ряды: что-нибудь прихватишь для примера, приценишься, тогда и поговорим. Это же сумасшедшее богатство! До сих пор мне казалось, что такой сказочный костюм себе только придворные дамы могут позволить! Подожди, а ты что, ненакрашенной идти собираешься?

— Так Храм же, к чему там краска на лице?

— Горе ты мое! Волосы светлые, платье почти совсем белое, сольется же все! Обязательно надо выделить глазки поярче! Сядь к столу, я сама все сделаю, ты пока еще не умеешь толком. Будешь сегодня самая красивая!

— Спасибо, солнышко, а ты сама-то успеешь одеться-причесаться?

— А ну не мешай творческому процессу и не болтай под руку!

Все же Чеккина прирожденная волшебница: буквально за пятнадцать минут умудрилась сделать мне глаза огромными и яркими, да и цвет лица стал поприятнее.

Когда мы спустились на улицу, Питер, по своему обыкновению поджидавший нас у крыльца, даже не сразу меня узнал. Было так забавно наблюдать, как он, приметив Франческу, немедленно перевел взгляд на дверь, видимо, выглядывая меня.

— Ой, ты посмотри, не признал свою раскрасавицу! — немедленно начала издеваться над оплошавшим парнем подруга. — Что мы ему за это сделаем?

— Не знаю, — улыбнулась я. — Защекочем?

— Интересно, но опасно: он случайно локтем двинет, и нас с тобой обеих от ступенек отскребать придется! Надо придумать что-нибудь поковарнее…

— Ты… ты сегодня такая… — совершенно не обращая внимания на рассуждения Чеккины, произнес юноша, разглядывая меня, но умолк, не окончив фразы.

— Какая «такая»? Скажи уже девушке комплимент, я хочу это услышать! — продолжала измываться соседка.

— А у тебя в роду точно змей не было? — мрачно поинтересовался у нее Питер.

— Огнедышащие драконы считаются? — немедленно парировала Франческа.

Так, за шуточками и подначками, мы и не заметили, как добрались до Храма. Подруге почему-то очень нравилось дразнить богатыря, который лишь вяло отмахивался от ее нападок.

Храм Великой Веритассии возвышался над городом скоплением ажурных тонких башенок из белого камня. Громадный и величественный, он в то же время выглядел легким и невесомым. На крыше, среди башенных скатов, была установлена огромная статуя богини. Казалось, будто белоснежная, раскинувшая руки женщина парит над Веритеррой, ограждая последователей Истины от всего дурного и темного. Это зрелище было столь прекрасно, что душа сама собой рвалась в горние выси, стремясь достичь единения с богиней.

Высокие стрельчатые окна выложили блестящими мозаиками, щедро расплескивающими внутри Храма яркие пятна, создающие настоящую симфонию цвета. Невероятная, возвышающая душу красота, дарящая восторг и наслаждение. У меня не было слов, чтобы описать потрясение, которое рождало это невероятное здание.

Нам следовало выстроиться на ступенях вдоль стен Храма, чтобы в проходе жрецы провели службу, до которой еще оставалось время. Люди подходили, но покамест Храм не был заполнен и наполовину. Я во все глаза рассматривала убранство, запоминая витые колонны, статуи, изображающие богиню в моменты триумфа, бесконечно высокий потолок, напоминающий хребет живого существа, чтобы позднее попытаться в рассказе передать родичам хоть толику чуда, пронизывающего это место.

Заглядевшись ввысь, я не заметила, как к нам приблизились Элинор Олбанс с двумя богато одетыми девушками.

— Ах, вы только полюбуйтесь, какая красота! — воскликнула рыжеволосая «кукла», нынче облаченная в темно-зеленое платье. Вырез, впрочем, остался неизменным, чуть ли не до талии. — До чего тонкая работа, глазам не верю, — восхищалась Элинор, легонько оглаживая пальцами ткань моего платья.

— Благодарю за добрые слова, ты тоже прекрасно выглядишь! — вежливо ответила я. Девушка улыбалась вполне мило, но мне почему-то захотелось спрятаться за спину Питера.

— Ну что ты, сегодня тебя никому не затмить, — рассмеялась рыжеволосая, продолжая ощупывать мой наряд.

— Ты б руки убрала, — буркнула Чеккина, брезгливо скривив губу.

— Клянусь, они у меня чистые! Вот, смотри! — Элинор вскинула ладони, демонстрируя Франческе пальчики с длинными вызолоченными ноготками.

Что произошло, я толком не поняла: кажется, от резкого движения богачки чуть колыхнулись рясны на кокошнике, и одна из нитей зацепилась за массивное кольцо, украшающее ручку девицы Олбанс. Миг, и крупные жемчужины весело запрыгали вниз по ступенькам, оставляя оборванную нитку сиротливо болтаться над плечом.

— Ох, прости, я такая неловкая! — простонала рыжая, прикрывая рот веером.

— Вот гадина! — вскрикнула Чеккина, шагая к Элинор. — Подними, быстро!

— Вот еще, это ее жемчуга, пусть она и подбирает! — уже не скрывая ухмылки, заявила наглая девка, переглядываясь со своими товарками.

Я на мгновение представила, как буду выглядеть в своем белом наряде ползающей по полу Храма у ног собравшихся, и меня впервые в жизни обуяло желание ударить человека. Это очень постыдное чувство, к тому же неуместное в Храме, но я ничего не могла с собой поделать. Видимо, эта дрянь специально хотела меня унизить. Я же не смогу оставить жемчуг валяться просто так, слишком большие деньги были плачены за украшение.

— Я подберу. — Питер придержал меня за плечо.

— Не стоит утруждаться, — с ленцой произнес кто-то, скрытый от меня широкими плечами блондина. Впрочем, мои полыхнувшие огнем щеки безо всяких слов могли бы рассказать любому, что голос этот принадлежал вериту Филиппу.

Мужчина шагнул на ступень ниже, произнес какую-то странную фразу, в которой преобладали свистящие и шипящие звуки, и раскатившиеся жемчужинки сами собой собрались в его раскрытую ладонь.

— Большое спасибо! — пролепетала я, порываясь забрать свое богатство, но магистр предпочел ссыпать ношу в широкую горсть Питера.

— Адепт Олбанс, вам необходимо прилежно выполнять упражнения на внимание и концентрацию, вы крайне неуклюжи, это непозволительно для мага! — холодно заметил верит Филипп.

— Магистр Кальдерон, я не премину воспользоваться вашим мудрым советом. — Опровергая заявление наставника, Элинор прямо на ступенях умудрилась отвесить ему столь глубокий реверанс, что ее грудь чуть не выпрыгнула из платья. — Может быть, в мудрости своей вы не откажетесь рассказать нам, правда ли, будто в королевских садах Либерьяна растет столь сладкая и пьянящая вишня, что после нее даже кисленькие северные яблочки кажутся настоящей экзотикой?

— Для столь юных лет вы изумительно хорошо разбираетесь в садоводстве, адепт Олбанс. Жаль, что обучаетесь вы не на факультете истинного Мастерства, там ваши знания нашли бы лучшее применение. Но я обязательно расскажу вашему глубокоуважаемому отцу о разносторонних талантах его дочери. Думаю, его заинтересуют ваши познания и он выразит желание использовать их на каком-либо из своих отдаленных сельскохозяйственных угодий, — скучливо произнес верит Филипп.

Девушка продолжала мило улыбаться, но глаза ее полыхнули яростью. Впрочем, она поспешила прикрыться веером и отойти от нас. Две молчаливые девицы слаженно потрусили за ней следом.

— Пусть Великая Веритассия будет к вам благосклонна, неофиты! — кивнул магистр и отправился в противоположную сторону.

— Чеккина, а о чем это они сейчас говорили? Мне показалось…

— Не обращай внимания, эта дура бредила, — отмахнулась подруга.

Но мне все равно казалось, что в словах Элинор и магистра был какой-то скрытый смысл, причем все, кроме меня, поняли его преотлично, очень уж тяжелым взглядом буравил Питер спину удаляющегося мужчины.

По случаю скорого Дня благодарения в Академии устроили длинные выходные: занятия прерывались на пять дней, желающие могли съездить домой, чтобы провести праздник в кругу семьи.

Мне несказанно повезло: администрация предоставила портальный амулет, чтобы я могла забрать заказанные врачевателями травы. Без такой оказии я бы ни за что не сумела навестить родных. В полной эйфории я бегала по базарной площади и торговым рядам, прикидывая, чем порадовать семью. От украшений и нарядов сразу отказалась: в столице все стоило совершенно неразумных денег, а качество зачастую было ниже, чем на уездной ярмарке. Чеккина оказалась права насчет рукоделий: в модной лавке нашу с сестричками работу готовы были оторвать с руками и ногами. Когда я услышала, сколько мне предложили за запястья, чуть дара речи не лишилась, но решила не спешить и сперва обсудить все с матушкой. Оговорив с хозяйкой, какие узоры предпочтительней, пообещала прийти с ответом после праздников. Может, и впрямь подзаработаем девчатам на приданое, пока меня не вытурили из учебного заведения. Впрочем, за прошедшие месяцы во мне угнездилась робкая надежда, что первую сессию я как-нибудь сдам: занималась я усерднее всех и там, где недотягивала знаниями, получаемыми в рамках начального образования, брала усидчивостью, старательностью и кропотливой зубрежкой. Так что перспективы на продолжение обучения уже не так удручали, как в первые дни.

Рассеялся и мистический страх перед выходом за ограду Академии: после поминальной службы я неоднократно бегала в торговый район, и ничего страшного со мной не случилось. Может, и зря тот сипящий голос меня пугал. Единственное, я все забывала забежать на факультет Врачевания и вернуть декану оздоровительный амулет, так и таскала его, не снимая. Чувствовала себя отлично, а периодически поднимающие голову угрызения совести заглушала простым соображением, что лекари сами потребовали бы подвеску обратно, если б она им нужна была.

В итоге за две недели обыскала все лавки и пришла к выводу, что порадую сестренок местными сластями, а матушке привезу очень полезную в хозяйстве вещь — особый крюк для пояса, к которому крепились десятки цепочек с подвесками. Называлась эта штучка красивым словом «шатлен» и предназначалась для хозяйственных мелочей: ключи, флакончики, ножницы, швейные принадлежности и прочие нужные вещички всегда хранились под рукой. Очень удобно и практично! Вот батюшке гостинец долго не могла сыскать. Случай помог.

Однажды я наткнулась на лавочку, торгующую хмельными напитками. Сунулась в нее по ошибке, просто свернула не в тот закоулок, когда искала кондитерскую. Почти сразу осознала свой промах и поспешила к выходу, но тут моих ноздрей коснулся странный запах: вроде размоченного в спирту дерева, присыпанного какими-то фруктами… И запах этот показался мне таким знакомым, что я еще какое-то время принюхивалась, пытаясь сообразить, где бы могла чуять его раньше. Так и не сумела вспомнить, но заинтересовалась источником аромата. Оказалось, что так пахнет крепкий напиток: бренди. Я никогда раньше не слышала этого названия и все равно не могла отделаться от мысли, что мне уже приходилось когда-то обонять что-то очень похожее. Отчего-то пришло в голову, что это напиток сильных мужчин. Подивилась своим мыслям, но решила купить отцу фляжечку. Удовольствие оказалось весьма недешевым, но я надеялась, что странная темная жидкость с дурманящим ароматом придется батюшке по вкусу.

И вот теперь гостинцы для родителей покоились на дне саквояжа, а за сластями я намеревалась сбегать утром, чтобы все было свеженькое, с пылу с жару, то-то детвора обрадуется! Мои друзья уже отправились по домам, когда у меня закончилась последняя лекция, так что Брианда, коршуном налетевшая на меня в коридоре факультета Искусства, наконец-то добилась своего: я поплелась в мастерскую позировать. Просто не сумела быстро выдумать очередной предлог для отказа.

Позировать оказалось совсем не увлекательно: надо было стоять неподвижно на ярко освещенном помосте и смотреть в одну точку. Перед началом сеанса, как называла это художница, меня тщательно завернули в бархатную зеленую тряпку размером с простыню. Да, еще пришлось распустить волосы. Я ныла и стонала, что их потом долго собирать обратно, но девушка шипела на меня пуще разъяренной кошки и обещала обкромсать все к тьме и хаосу, если я не потороплюсь. Пришлось подчиниться.

Тело затекало, нос все время чесался, да к тому же я совсем не хотела опять встретиться с веритом Кальдероном.

— Ты кого-то ждешь? — вопросила Брианда, высовываясь из-за мольберта — той самой здоровущей конструкции, что в изобилии были расставлены по всему помещению.

— Нет, нет, что вы!

— Ты все время косишься на дверь, как будто сюда вот-вот кто-то должен зайти. Если переживаешь из-за своего мальчика, приходи в следующий раз с ним, он мне совершенно не помешает. — Блондиночка не забывала за разговором черкать палочкой по натянутой на мольберт холстине.

— В каком смысле — мальчика? У меня одни сестры, и они дома остались! — удивилась я.

— Тьфу, пропасть! Да при чем тут сестры! Ну, как это у вас называется: поклонник? Кавалер? Ухажер?

— А кавалеров у меня тем более нет. — Даже немножко обидно стало.

— Ага, конечно! Только сын Севера с этим вряд ли согласится.

— Я незнакома с сыном Севера, — разговор с Бриандой каждый раз напоминал шараду.

— О Тьма! Я говорю о том юном воплощении бога войны, который все время отирается вокруг тебя. Ну, такой высокий с серебристыми волосами!

— Так это же Питер! — озарило меня. — Я не знала, что он сын Севера. Но он не кавалер.

— Правда? А кто?

— Друг, наверное. А вообще, по-моему, он ко мне относится как к маленькой сестренке.

— Три ха-ха! Вот уж точно не так!

— Да вы же его даже не знаете!

— Во-первых, прекрати выкать, меня уже тошнит от этой твоей привычки! Я всего на несколько лет старше, а ты заставляешь меня чувствовать себя старой развалиной! Во-вторых, мне не обязательно знать, у меня есть глаза, я умею ими видеть!

— Не знаю, что вы… ты увидела, но он никогда не вел себя как кавалер.

— Ого! И как же ведут себя кавалеры?

— Ну, они ухаживают за возлюбленными, всячески демонстрируя им свою мужественность…

— Знаешь, будь на твоем месте кто другой, я бы решила, что он издевается. Но самый ужас, что ты убийственно серьезна. Это откуда у тебя такие потрясающие сведения?

— Ну… из книг… — Мне стало неловко.

— Оно и видно. И как ты себе представляешь эту самую демонстрацию мужественности?

— Ну… не знаю… я вообще как-то об этом не задумывалась…

— Н-да, тяжелый случай! Скажи, а ты вообще в курсе, за каким хаосом незамужние девицы таскают на талии эту ненужную цацку?

— Вы про опояску? Ты то есть…

— Угу.

— Конечно, знаю: так заповедовала своим дочерям Великая Веритассия!

— Чудненько! А зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем она это заповедовала?

— Ну… так надо!

— Незамутненное создание! Внимай же зернам разума, пока я жива…

Со слов Брианды выходило, что война богов нанесла огромный ущерб всей природе: где-то высохли моря, где-то были выжжены леса, а где-то, наоборот, посреди песков образовались болота. Привычный жизненный уклад рухнул. Тогда боги не только поделили мир, но и дозволили каждому человеку выбрать место для жительства по собственному разумению. И началось великое переселение народов: одни жаждали обрести привычную среду обитания, другие шли за избранным небесным покровителем, третьи просто искали лучшей доли в дальних землях. Но у разных народов были различные представления о нравственности, о допустимом поведении и форме одежды. И когда все перемешались, происходило много непонимания, особенно это касалось поведения женщин в обществе. Многие женщины подвергались бесчестью, потому что мужчины огрубели за время войны и к тому же неадекватно реагировали на непривычное. Тогда Великая Веритассия решила оградить своих дочерей от волны насилия и благословила их носить опояски — своего рода охранные обереги. Любой мужчина, посмевший каким-либо действием оскорбить девушку против ее воли, получал серьезные увечья. Поэтому до сих пор во время брачного обряда невеста сама снимает опояску, вверяя свою защиту избраннику. Незамужние же, как наиболее уязвимые, пребывают под защитой самой богини. За истекшие века мужчины очень хорошо уяснили, чем заканчиваются попытки насилия по отношению к женщинам Веритерры. В наши дни особой надобности в обереге уже и не наблюдалось, поскольку только самоубийца рискнет принуждать к близости дочь Великой богини. Тем не менее традиция ношения опоясок все еще была жива: тем самым благодарные женщины отдавали дань уважения своей мудрой защитнице.

— Таким образом, мужчин в наше время надо поощрять, если хочешь получить от них более явные знаки заинтересованности, нежели вздохи на скамейке и самые невинные прикосновения.

— А… какие бывают знаки заинтересованности? — Я была до глубины души потрясена услышанным.

— Ты серьезно? Тебе что, в восемнадцать лет ни разу не хотелось поцеловаться с кем-нибудь?

Мама! Кажется, в этот момент я покраснела вообще вся: от кончиков пальцев ног до корней волос. Сразу вспомнила, как зудели губы во время бала, когда я чуть сама не поцеловала жениха Брианды, а потом ведь я еще что-то себе с ним позволила, мамочки, знать бы еще, что именно! Я даже лицо руками прикрыла, чтобы художница ни о чем не догадалась.

— А ну, вернись в позу! — топнула ногой девушка. — Вот, хоть какие-то человеческие реакции, а то я думала — ты совсем примороженная.

— Мне матушка такого не говорила: она, наоборот, всегда наставляла блюсти себя.

— Еще бы! Если бы я была такая же красивая, как ты, моя матушка наверняка тоже канифолила бы мне мозги подобными благоглупостями. Боялась бы бабушкой раньше времени стать.

— Моя мама очень хорошая!

— А я разве говорю, что плохая? Она наверняка искренне о тебе заботится. Только рано или поздно любой девушке захочется замуж, а как ты себе представляешь предложение на ровном месте? На такое еще, возможно, способен мужчина, потерявший от страсти голову, но это удел потомков южан с горячей кровью, а в твоем мальчике кровь северных народов если и разбавлялась когда-либо, то крайне редко. Он не способен на подобные бурные проявления чувств. Слушай, у тебя такое роскошное выражение лица, когда ты смущаешься, что я, пожалуй, в следующий раз буду тебе неприличные анекдоты рассказывать!

Я уже не слушала болтовню художницы, стараясь вместить в сознание все услышанное. Самое странное, что сказанное девушкой полностью противоречило всему, чему учила меня маменька, зато абсолютно точно соответствовало тому, что я наблюдала вокруг в последние месяцы. Великая Веритассия, помоги мне отличить ложь от истины!

Никогда не приходилось мне столько болтать, сколько за прошедшие три дня. Как только схлынул поток первоначального восторга с визгами, криками, слезами и поцелуями, меня потащили к столу и велели рассказывать. И вот я говорю и говорю без конца, аж слегка охрипла. Рассказываю обо всем: как выглядит столица, как мы учимся, каковы на вид мои знакомые и что почем в тамошних лавках. Умолчала я лишь о двух вещах: о непонятном нападении и о верите Кальдероне. Нападение слишком сильно переполошило бы родных, а помочь они все равно ничем не смогут, так зачем им лишний раз волноваться? А про магистра я даже заикнуться боялась: сразу вспыхну и выдам свое предосудительное поведение. Разве это достойный пример для девочек? Правда, приходилось все время следить за языком, чтобы не упомянуть лечебницу или еще что-то, связанное с запретными темами, но вроде управилась.

Здесь уже вовсю морозило, так что, помимо разговоров, мы еще и пельмени всей семьей лепили. Раскладывали снедь на дворе, чтоб прохватило, потом можно отсчитывать нужное количество, да в чугун.

Вот на дворе я и подловила маменьку в полном одиночестве, пока она аккуратно распределяла кусочки теста по чистой рогожке. Пересказала ей вкратце слова Брианды, и тут моя мудрая, все на свете знающая мама… отвела глаза.

— Матушка, это что, правда?

— Доченька, ох, большая ты уже. — Грустно улыбнувшись, мама все же посмотрела на меня и погладила ладонью по щеке. — Даже и не знаю, как сказать… Я уж и забыла, каково это: молодой-то быть… Ты, Феюшка, главное пойми: чтобы мужчина решился настойчиво за тобой ухаживать, надо дать ему понять, что эти ухаживания ты принять готова. Только меру тоже забывать нельзя, иначе пожалеть потом можно. В юности легко перепутать страсть с любовью, а это не одно и то же. И мужчину, Феюшка, выбирать надо достойного: обязательно по сердцу, но и головой думать не мешает. Смотреть, чтоб уважал тебя и не склонен был к дурным поступкам. Такому можно и улыбнуться подобрее, и приголубить, а со временем и душу открыть. А вот если на словах он горы своротить готов, а на деле тебя за человека не считает и на подлости горазд, бежать от него надо без оглядки, как бы больно сердечку ни было, иначе будет боли в жизни намного больше. Но ты ведь у меня умница, я знаю, ты не ошибешься!

— Матушка, так ведь дурно не с женихом-то миловаться!

— Если головы на плечах нет, так и с женихом дурно! Что ж ты у меня простая-то, как теля, похитрее будь! Хотя на кого я пеняю… Вы, девочки, у меня все как на подбор красавицы! Вам не в глуши жить надо, а в комфорте и уюте. А здесь что: за скотиной всю жизнь ходить? Вот и держу вас в строгости, чтоб соблазна не было. Я ж тебе с самого начала говорила: найди себе в столице жениха! Если приглянулся кто, так ты снежную бабу из себя не строй, поласковее будь немножко, и все само наладится. Вон, ты про мыльню волшебную рассказывала, хорошо небось, когда не надо в мороз на ручей бегать? Ладно, девочки идут, еще услышат, что не нужно.

Я лишь в очередной раз вздохнула: как раньше все было просто и понятно и как все усложнилось, стоило только уехать в Академию.

Вот так, в разговорах да домашних делах, и пролетели мои свободные денечки. В последний день матушка затеяла пирожки печь, чтобы мне было чем друзей попотчевать. Мы отобрали рукоделья на продажу, оговорили, каких нужно купить в столице материалов, чтобы Ева могла наделать побольше кокошников, упаковали высушенные растения для лечебницы, да и мои запасы подновили. Девчата обещали всю зиму усердно трудиться над узорами для веритеррских модниц. Опять были слезы, объятия, благословения, и наконец-то я снова очутилась в Академии.

На столицу уже опустился вечер, но время было еще совсем не позднее. Чеккина пока не появлялась, так что я угостила выпечкой мамашу Гурдан и отправилась поскорее передать врачевателям их заказ.

Декана на месте не оказалось, но это меня как раз устраивало, зато верит Грэгори радовался привезенным мешочкам, как ребенок! Я его тоже пирожками угостила, но он на подношение внимания почти не обратил, все травы нюхал и вздыхал благостно. Потом засуетился, мешочки взвесил, сбегал куда-то и вручил мне такой объемистый кошель, что я даже поначалу решила, будто он ошибся. Но заведующий лечебницей уверил меня, что все правильно, заставил все монетки до единой пересчитать, а потом, в обнимку с привезенными сборами, чуть ли не вприпрыжку ринулся вон из кабинета. Я только плечами пожала да заторопилась к выходу.

В лечебнице было пусто, а оттого немного жутковато. Я все боялась, что вот-вот услышу над ухом скрипучий голос, а потому без конца оглядывалась через плечо и всматривалась во все темные углы. Только поэтому в одном из боковых коридоров заметила слившуюся в страстном объятии парочку. От изумления я чуть не выпустила из рук кошель, но вовремя спохватилась и поскорее кинулась к дверям. Я была абсолютно уверена, что узнала и мужчину, и женщину. Там, в полумраке лечебницы, вовсю миловались Брианда и декан Дорэ.

Потрясенная увиденным, я все никак не могла собрать воедино разбегавшиеся мысли. Как добралась до общежития, и не помню. Уже в комнате поняла, что опять забыла отдать лекарям амулет, но вернуться обратно так и не решилась.

Хорошо, что до начала грудня успела снести в лавку наше рукоделье: с приходом зимы началась активная подготовка к сессии, а с ней вернулся и мандраж первых дней обучения. Сколько бы ни зубрила, все равно казалось, что ничегошеньки не знаю и все завалю.

Библиотека работала круглосуточно, в общежитиях объявили неделю тишины: запрещалось шуметь, чтобы не мешать соседям готовиться к экзаменам. Чеккина, которой необходимо было заниматься вокалом и играть на музыкальных инструментах, с раннего утра до самого закрытия общежития пропадала на факультете Искусства, репетируя. Она даже пообедать и поужинать частенько забывала, так что я подкармливала ее принесенными из столовой булочками и бутербродами. Я пропускать трапезы просто не могла: то ли на нервной почве, то ли из-за напряженной умственной работы все время хотелось есть. Даже не так: жрать! Сколько бы ни съела, все казалось мало. Никогда раньше такого не было, даже в самую жаркую страдную пору. Утешалась тем, что после сессии это пройдет.

Дома в ночь на санник мы с Дорой гадали на суженого, кладя под подушку ветку яблони. Хотела и в этом году не нарушать традиции, да рука не поднялась обломить обсыпанную волшебными цветами веточку. Постояла, вдыхая нежный аромат, да и ушла не солоно хлебавши. Может, оно и к лучшему: в прошлый раз, когда я хотела выслушать суженого, попала в лечебницу с отшибленной памятью, а сейчас память мне нужна вся, без остатка.

После ужина, прихватив кулек с выпечкой, заторопилась в общежитие тренироваться наносить грим. В дверях меня перехватила мамаша Гурдан:

— Пляши, красавица! Тебе посылочку передали!

— Ох, может, в другой раз спляшу, верита?

— Нет уж, давай сейчас! Ты в последние дни ровно муха полусонная, так хоть взбодришься!

Передав кулек на руки кастелянше, я изобразила несколько движений перепляса, стараясь не сильно топать.

— Плохо танцевала, без души, — вынесла вердикт женщина. — Но, так уж и быть, посылку отдам.

С этими словами она вернула мне кулек и вытащила из своей комнаты небольшой сверток в форме книги, в красивой бумаге и перевязанный ленточкой.

— Так тут моего имени нет, — растерянно сообщила я, оглядывая полученное.

— А она на словах сказала, что для тебя. Мазилка тут прибегала, светленькая такая, я имени ее все упомнить не могу…

— Мазилка? — переспросила я.

— Ну, которая все кистями по дерюжке мажет, как это прозывается-то… Слово такое поганое…

— А, художница, наверное? Брианда, да?

— Она! Передала, вот. Говорит, для памяти полезно!

— Спасибо, верита Гурдан! Извините, я пойду, мне еще заниматься нужно.

— Иди, иди! Пусть Великая Веритассия будет к тебе благосклонна! Ты девчонка хорошая, авось богиня не оставит милостью.

В свертке оказалась коробка конфет, я видела такие в кондитерской — дорогое удовольствие. Даже стало неловко принимать подарок, я ведь так и не приходила больше позировать, хотя обещала. Мне просто было неудобно встречаться с Бриандой после того, что увидела в лечебнице. Девушка очень хорошо чувствовала настроение собеседника и не успокоилась бы, пока не докопалась до причин моей зажатости. А что я ей могу сказать? Во-первых, это не мое дело, чем художница занимается, а во-вторых, имею ли я право попрекать кого-либо после того, как сама не пойми чем занималась с чужим женихом, а потом еще и соблазняла Семена… Кто знает, что там произошло у Брианды с веритом Кальдероном… Нет, нет, нельзя сейчас об этом думать, нужно сосредоточиться на занятиях!

С сомнением подняла крышку коробки: в аккуратных маленьких гнездышках были разложены хорошенькие бело-коричневые конфетки. Ну, раз для памяти, надо попробовать, а девушку потом поблагодарю и обязательно еще постою на помосте, чтобы она могла закончить картину.

Вкус у лакомства был чудесный: словно бы молоко смешали со свежим липовым медом, а потом еще натолкли в смесь сочных ягодок… Эх, эти бы конфеты откусывать по чуть-чуть, лежа на прогретом солнцем лужке и прислушиваясь к стрекотанию кузнечиков… М-м-м… Сама не заметила, как слопала три штуки. С сожалением отложила подарок: надо будет вечером Франческу угостить, ей тоже крепкая память не помешает.

Достала из шкафа ларчик, в котором хранила косметику. У меня пока ее было не так много, как у Чеккины, но самые необходимые вещи уже успела приобрести. Разложила запасы перед зеркалом и уже хотела усесться на стул, как вдруг в голове все закружилось. Я судорожно вцепилась в край стола, стараясь не упасть, но мир все скорее вращался перед глазами. Последнее, что запомнила, проваливаясь во тьму: нестерпимое жжение в груди и яркие лучи света, вдруг пробившиеся прямо через платье.

Как ни странно, никакие скрипучие голоса на этот раз меня не беспокоили. Я почти все время безмятежно спала, только иногда меня будил верит Грэгори, спрашивал о самочувствии, поил очередным варевом, заглядывал в глаза и оставлял досыпать.

Наконец я проснулась самостоятельно. Чувствовала себя вполне сносно, только слабость еще не до конца прошла. На стуле рядом с кроватью обнаружила свое платье и поспешно оделась. Интересно, сколько я проспала? Мне же к экзаменам надо готовиться! Хотела выйти из комнатушки, чтобы спросить у кого-нибудь, который час, но в дверях столкнулась с заведующим.

Лекарь принес поднос с едой.

— О, уже встала? Чудненько! Как ощущения?

— Спасибо, верит Грэгори, уже хорошо.

— Неправда! Вот покушаешь, и будет хорошо. Садись!

— Спасибо. Верит Грэгори, а сколько сейчас времени? — уточнила я, с жадностью набрасываясь на бульон с кусочками курятины.

— Девятнадцать часов.

— Ой, мама, я что, сутки проспала?

— Вообще-то двое.

— Двое суток? — не поверила я собственным ушам. — Великая Веритассия! У меня же экзамены через два дня!

— Сиди! Экзамены у нее! Еле выжила, а о сессии беспокоится! Сначала все съедаешь, потом провожу тебя к декану, с ним будешь экзамены обсуждать. А пока не съешь, никуда не поведу. Да не торопись ты так, подавишься же!

Я старательно работала ложкой, не обращая внимания на ворчание заведующего.

Вот и наступил день, которого все ждали, но все равно боялись: началась сессия. Правда, мне повезло: первый мой экзамен был назначен на завтра, так что оставались лишние сутки на подготовку. А вот Чеккина сегодня должна была сдавать вокал. Подруга еще с вечера обмотала шею шарфиком и наотрез отказалась его снимать, хотя я и выказывала опасения, что она во сне может случайно удавиться. Подруга вообще была на удивление серьезна, даже улыбаться перестала. После завтрака я искренне пожелала удачи ей и Питеру, который сегодня сдавал геометрию. Я так и не разобралась толком, для чего эта штука нужна: со слов Питера выходило, будто данная наука изучает разные предметы и их взаиморасположение в пространстве, но я никак не могла уразуметь, что в этом знании полезного. Послушать парня, так даже сумку собрать без той геометрии невозможно, однако ж, в наших краях о такой науке и слыхом не слыхали, но со складыванием вещей в суму или сундук как-то все умудрялись справиться.

Проводив Франческу до дверей факультета Искусства, я отправилась в свою комнату тренироваться наносить на лицо белила тонким слоем.

Только расставила на столе флакончики, как из-за окна раздалось задорное «пиррь-пиррь». Глянула сквозь стекло и не поверила глазам: прямо на цветущей яблоневой ветви сидела небольшая рыжеватая птичка с черно-голубыми сияющими полосками на крылышках. Соечка, вещунья, откуда же ты взялась посреди большого города? Мудрые люди говорят, что встреча с сойкой в ее день судьбоносна. Если птица прилетит под окошко, надобно идти за нею, потому как птаха укажет путь к счастью.

— Спасибо тебе, Великая Веритассия! — вознесла я благодарность богине, пославшей мне нежданный подарок. — Я бегу, союшка! — запахнула мантию и кинулась скорее на улицу.

Птичка словно меня и ждала. Она легко перепархивала с дерева на дерево, дразня яркими крылышками, на которых, по поверью, прятались небольшие зеркала. Кто сумеет заглянуть в соечье зеркальце, тот увидит свое будущее.

Я спешила следом за маленьким проводником, лишь изредка отрывая взгляд от птички, чтобы запомнить дорогу. Народу вокруг было немного, но и безлюдной территорию Академии тоже назвать нельзя. Так что я честно выполняла обещание, данное декану Дорэ: в одиночестве не гуляла.

Бежать за сойкой пришлось довольно долго: через парк, мимо ботанического сада, в дальнюю от административного здания часть Академии. Я уже даже начала волноваться, потому что людей вокруг становилось все меньше и меньше. Наконец птица порхнула в проход между двумя небольшими строениями, и вот тут я впервые замялась, не решаясь следовать дальше. Моему взгляду открылся пустынный двор, заросший густым кустарником. Сейчас ветви растений гнулись под тяжестью выпавшего снега, создавая сказочный волнистый узор. Меж кустов в глубоком снегу была протоптана тоненькая стежка, ведущая к дверям здания, стоящего в глубине двора. Строение было увито традиционным виноградом, поблескивающие на солнце снежные холмики очень красиво смотрелись на красных листочках. Виноград в Академии не скидывал листву даже в морозы. Видимо, он был заколдован так же, как и яблони около нашего общежития.

Меня смущало странное запустение, которым так и веяло от двора и непонятного здания, но сойка, будто издеваясь, выдала длинную трель и поскакала по кустам, разбрызгивая искрящиеся снежинки во все стороны. Стоять на одном месте было холодно: я не успела надеть шубку, кинувшись в погоню за вещуньей. Тоскливо оглянувшись через плечо, я сжала зубы, поплотнее запахнулась в мантию и нерешительно шагнула на узенькую дорожку.

Птичка залилась совершенно человеческим смехом и перепорхнула поближе к непонятному домику. Я бочком, поминутно озираясь, двинулась за своей маленькой провожатой. Ничего страшного или угрожающего пока не происходило, но чем ближе мы подбирались к строению в глубине двора, тем отчетливее я понимала, что это здание давно заброшено. Для чего бы оно ни служило ранее, сейчас им никто не пользовался: окна были закрыты ставнями, дверь слегка покосилась. Хотя нет, кто-то же протоптал тут тропинку, значит, в дом хотя бы изредка кто-то ходит! Я замерла, не дойдя до двери. А если там, внутри, кто-то спрятался? А чего бы там кому-то прятаться? Может, это один из служащих просто приглядывает за старым зданием! Знать бы только, зачем сойка меня сюда привела.

Я огляделась в поисках путеводной птички, но ее и след простыл! Вот только что маячила голубеньким опереньем перед самой дверцей и вдруг пропала! Я застыла, не решаясь что-либо предпринять: вроде и заглянуть внутрь тянет, и поджилки трясутся. Так и вспоминаются увещевания декана Дорэ: «Постарайтесь проводить как можно больше времени либо в общежитии, либо в многолюдных местах, так вы сведете к минимуму возможность причинить вам вред. Точно не стоит гулять в одиночестве». Великая Веритассия, что ж мне делать-то?!

Проблема решилась сама собой: дверь заветного домика резко распахнулась, словно ее ногой изнутри пнули. Я испуганно пискнула и попыталась отпрыгнуть подальше. Естественно, угодила в сугроб и увязла в нем. Пока я изображала ветряную мельницу, размахивая руками, чтобы не потерять равновесия, на порог вышел мужчина в бордовой мантии.

— Верита Феодоссия, потрудитесь объяснить, какого хаоса вы тут забыли? — раздраженно вопросил он, прожигая меня взглядом темных, как сама ночь, глаз.

Я все-таки не устояла ровно и осела в сугроб. Было не больно, но стыдно: взрослая деваха, а на ногах не держится, словно карапуз какой.

— Я за сойкой пошла! — Объяснение звучало так жалко, что я в очередной раз почувствовала себя непроходимой тупицей.

Магистр, услышав мой лепет, закатил глаза:

— Нет, вы и впрямь наказание за мои грехи. Не знаю, за какие именно, тут выбор весьма обширен, но явно за самые тяжкие, слишком уж изощренна расплата! — Поглядев, как я нелепо ерзаю в снегу, пытаясь выкарабкаться, мужчина парой широких шагов преодолел разделявшее нас расстояние и рывком поднял меня за шкирку, словно нашкодившего кутенка. — Скажите, вы сознательно ищете приключений на свою… голову?

— Магистр Кальдерон, я не сама сюда пришла, честное слово! Меня сойка привела! — Я сделала еще одну робкую попытку объясниться.

— Вы не знаете, почему у меня такое острое желание вооружиться хворостиной и выпороть вас хорошенечко? — Любезный тон верита Филиппа совершенно не вязался со зловещими словами. — Да, это будет крайне непедагогично, зато, надеюсь, весьма доходчиво донесет до вас простую мысль, что только два дня назад вы клялись и божились вести себя осторожно, а вместо этого поддались орнитологическому порыву и полезли в самую заброшенную часть Академии! Кстати, вы всегда бегаете по улицам в такой легкой одежде?

— Нет, обычно в шубке, — пробубнила я обиженно. Что я, дитя неразумное, что ли, чтоб мне хворостиной угрожать?

— Я смотрю, вам очень понравилась наша лечебница, вы прям всей душой туда стремитесь! — восхитился мой персональный кошмар. — Идите внутрь, там тепло, — уже жестче бросил он и подтолкнул меня к заброшенному зданию.

— Магистр Кальдерон, вы не понимаете, если сойка в Сойкин день прилетела под окно, обязательно надо за ней пойти, она же судьбу указывает!

— В таком случае у вашей пичуги отменное чувство юмора! — заявил мужчина, помогая мне справиться с покосившейся дверью. — Веселее было бы только привести вас в склеп на кладбище! И как вам такая судьба? — Он обвел руками помещение.

Здесь и вправду было тепло. И даже светло. А в остальном… у нас на чердаке намного чище. Судя по всему, когда-то эта комната служила холлом: стены обшиты деревом, широкая лестница ведет на второй этаж, только вот все кругом покрыто толстенным слоем пыли, а с потолка свисают комья паутины. Кое-где на полу в пылевом ковре видны следы ног. Не шибко много, но отчетливо. Пахнет затхлостью и каким-то удивительно знакомым, еле уловимым ароматом.

— Прибраться бы, — буркнула я. В носу тут же зачесалось, я попыталась сдержаться, но все равно звонко чихнула.

— Ну вот, ваши подвиги были не напрасны, вам придется посетить лечебницу! — насмешливо уведомил верит Филипп. — Пойдемте, тут есть камин. Рекомендую расстегнуть мантию, быстрее согреетесь.

Магистр уверенно двинулся под лестницу, а я покорно побрела за ним. За невысокой дверцей скрывалось помещение, больше всего похожее на кухню. Посреди комнаты стоял большой стол, на котором были расставлены непонятные сосуды. Слева располагался внушительных размеров очаг, в котором висел котел. А над столом с потолочной балки свисали пучки самых разнообразных растений. Большую часть из них я опознать не смогла, хотя липовый цвет и мать-и-мачеха несказанно радовали, словно старых знакомцев повстречала. Так вот что за аромат я почуяла: лиственная труха! Несчастные пучочки явно висели здесь очень давно, за это время они высохли до такой ломкости, что дунь — и осыплются.

— Что это за место? — потрясенно спросила я, даже позабыв о робости.

— Это руины былой славы факультета истинного Чувства. — Верит Кальдерон уже подошел к очагу и хотел что-то там сделать, но в последний момент обратился ко мне. — Окажите любезность! Поверните вот этот рычажок. Мне, конечно, не сложно, но хотелось бы проверить одну теорию…

Я послушно выполнила требуемое. Под котелком немедленно загорелся огонь, что выглядело очень странно: дров-то там не было!

— Никаких неожиданностей. Жаль! — констатировал магистр, выждав несколько секунд. — Грейтесь, вам полезно. Кстати, не могли бы вы поделиться своими ощущениями?

— Какими? — не поняла я.

— А любыми! Вот что вы сейчас чувствуете?

Я чувствовала смущение, так как верит Филипп стоял слишком близко. Было в этом что-то неправильное, интимное вроде как. Сразу вспомнилось, насколько близко был Семен, когда я решилась его соблазнить… Моментально нагрелись уши. Хоть бы он решил, что это жар от очага!

— Не знаю, ничего особенного не чувствую, тепло вот… и пахнет приятно, — промямлила я, мысленно уговаривая себя не зардеться окончательно. Тут мне в голову пришла спасительная мысль: — А мне рассказывали, что на факультете Чувства обучались только женщины!

— Так и есть!

— А что же вы тогда… в смысле, вы же… не совсем женщина… — О богиня, мысль оказалась не такой уж и безобидной!

— Какая милая формулировка! — хмыкнул преподаватель. — «Не совсем женщина». Надо запомнить. Тем не менее я понял вашу мысль. Я тут пытаюсь найти ответы на некоторые вопросы. Должен признать — безуспешно. Ведьмы умели хранить свои секреты.

— Ведьмы? — удивилась я. — Мне говорили, что здесь учились ведуньи!

— А это разные названия одних и тех же женщин, зависящие лишь от отношения к ним тех или иных людей. Ведьмы, ведуньи, благодетельницы, разрушительницы, любимицы богинь, лиходейки… Все это про них, умудрившихся получить два дара вместо одного. Или же два проклятия, это, опять же, смотря с какой стороны подходить к вопросу… Но все же мне крайне любопытно узнать, что вы думаете об этом месте?

Я не успела ничего ответить, потому что случилось странное. И страшное. Мои ноги совершенно самостоятельно, против моей воли, сделали шажок, туловище само собой развернулось, и я оказалась лицом к лицу с магистром Кальдероном. Я пыталась отодвинуться, но тело меня не слушалось, как будто меня дергали за ниточки, словно ярмарочную куклу!

Руки сами потянулись к талии и решительно распустили опояску.

И вот тут я скорее всего побелела, потому что кровь в жилах буквально сковал леденящий ужас, и уже никакой жар в очаге не мог его разогнать. Если опояска несет в себе такой глубокий смысл, это ж получается, я сейчас… Мама! Больше всего на свете мне хотелось потерять сознание, но оно упорно не желало меня покидать. Я так и стояла неподвижно, мысли в панике метались в голове, а голос отказывался повиноваться.

Магистр Кальдерон выразительно изогнул бровь:

— Очень щедрое предложение! Боюсь только, что не ваше.

Мужчина неторопливо нагнулся, и мне каким-то чудом удалось слегка покачнуться, отстраняясь.

— Да не дергайтесь вы так. — Он слегка поморщился. — Я младенцами питаюсь исключительно по вторникам и пятницам, а сегодня, как известно, среда.

С этими словами верит Филипп спокойно вернул оберег на его законное место и затянул концы заботливо сплетенной Сией тесьмы.

— Но намек я понял! — несколько громче и с легкой угрозой в голосе сообщил преподаватель, глядя куда-то поверх моей головы. — Идти можете? — уточнил он, уже всматриваясь в мои глаза.

Вместо ответа я сделала неуверенный шаг в сторону. Кажется, я снова могу распоряжаться собственным телом!

— Чудесно! — Мужчина ожесточенно дернул рычаг, гася огонь, а потом несколько грубо схватил меня за плечо и поволок к выходу. — Полагаю, нам лучше поскорей покинуть это место.

— Но… что… я же… — Голову словно кашей набили.

— Ничего, все хорошо, — безмятежно заявил магистр, ослабляя хватку. Он даже вполне любезно мне улыбнулся, отворяя входную дверь.

— Но вы же не думаете…

— Нет, и вам не советую! Расслабьтесь, вам просто показалось. Угорели с непривычки, — ехидно сообщил мой провожатый. — Сейчас мы выйдем со двора, и я поставлю вам портал в лечебницу. Попросите у верита Грэгори противопростудной микстуры, пожалуетесь ему на жизнь, он человек душевный, он вас пожалеет. А сейчас лучше ротик закройте, пока в него галка, простите, сойка не влетела!

Я задохнулась от возмущения, а магистр расхохотался мне в лицо. И это был тот самый смех, что преследовал меня в ночных кошмарах.

Я не верила собственным глазам! Водила пальцем по строке, пытаясь ощупью помочь зрению, и все равно не могла до конца поверить! Мама, мамочка, этого не может быть! Я справилась! Спасибо тебе, Великая Веритассия! Я остаюсь в Академии!

Честно говоря, за время сессии я окончательно уверилась, что не знаю вообще ничего! Меня почти все время пробирала дрожь, я путала слова даже в обычных разговорах с Чеккиной, могла полчаса читать одну и ту же страницу, но в итоге все равно не уяснить ни строчки из написанного. А уж стоило взглянуть на себя в зеркало, как перед глазами вставала сцена у очага в помещении факультета истинного Чувства: мои руки, распускающие опояску, и насмешливо изогнутая бровь магистра Кальдерона. Я так и не сумела понять, что тогда произошло, но одно знала точно: действовать мне пришлось не по своей воле. Наверное, только поэтому я не сгорела со стыда, но все равно испытывала неловкость, и это чувство лишь укрепило мое желание держаться от верита Филиппа как можно дальше.

Экзамены я запомнила очень смутно, в основном какими-то отрывками. Вот у меня так дрожат руки во время сервировки обеда на две персоны, что столовые приборы выбивают дробь по тарелкам и бокалам. Вот во время исполнения менуэта у меня начинает дергаться веко, даже не получается из-за этого смотреть прямо в лицо Питеру. Вот, накладывая макияж для светского раута, я чуть не перепутала меловой карандаш для маникюра с кайалом. Вот на экзамене по литературе я вывалила на преподавателя бесконечный поток слов о поэзии труверов, хотя мне надо было всего лишь кратко пояснить, чем рондо отличается от дескорта.

И тем не менее я как-то умудрилась все сдать! Более того, мне даже назначили повышенную стипендию!

— Да долго ты будешь лупиться в одну точку? Не загораживай, дай другим посмотреть, — злобно прошипел кто-то у меня за спиной.

— Простите! — Я очнулась и поспешила пробиться сквозь толпу студентов, обступивших вывешенные в холле административного здания списки сдавших сессию и отчисленных. Последних, к слову, оказалось много, почти половина поступивших в Академию неофитов.

Вокруг бушевали страсти: кто-то из девочек громко рыдал, утешаемый подружками, некоторые парни изощренно ругались вполголоса или лупили кулаками по ни в чем не повинным колоннам, были и те, чей сияющий вид вызывал злобные и завистливые взгляды. Я была пока скорее ошарашена, нежели счастлива, но все равно поспешила убраться подальше от разочарованных, чтобы не портить себе настроение.

Выйдя на крыльцо, с наслаждением вдохнула морозный воздух с отчетливым ароматом яблоневого цвета. Никак не могу привыкнуть к этому запаху, нет-нет да ловлю себя на мысли: откуда пахнет весной?

По дорожке размеренно шагал Питер. Радость наконец-то переполнила меня и даже выплеснулась наружу: я слетела с крылечка и бросилась юноше на шею, спеша поделиться восторгом.

— Ты представляешь, я сдала! — заверещала и засмеялась одновременно. Кажется, я его слегка удивила (хотя, учитывая его обычную невозмутимость, наверное, даже сильно удивила), по крайней мере, он в первый момент озадаченно на меня воззрился, впрочем, приобняв за талию. — Я произвожу впечатление настолько недалекой, что ты не ожидал подобного? — Мне стало как-то обидно даже.

— Нет, я был абсолютно уверен, что ты справишься с экзаменами. Не ожидал я столь пылких объятий.

Я поспешно убрала руки с плеч парня, слегка смутившись:

— Извини, это от радости.

— Я понял, хотя предпочел бы менее прозаичное объяснение. — Он, однако, не торопился меня отпускать.

— А ты? Ты как? — забеспокоилась я.

— Как раз иду выяснять. Подождешь минутку?

— Конечно!

Питер наконец-то выпустил меня и поспешно взбежал по ступенькам.

— Я, конечно, отдаю себе отчет, что мое появление весьма несвоевременно, — произнесли у меня над ухом, — но не будете ли вы столь любезны часикам к семи прийти в мастерскую художников? Там можно будет спокойно поговорить о вашем будущем.

По-моему, впервые за прошедшие месяцы я не вздрогнула и не покраснела, услышав голос магистра Кальдерона. Видимо, сказывалась эйфория от успешной сдачи сессии.

— А почему нельзя сейчас поговорить?

— Потому что для этого нужны еще декан Дорэ и мастер Азеведо. А вот ваш молодой человек, к слову сказать, совершенно не нужен.

— Он не молодой человек… не мой… в общем, неважно, я вас поняла. Конечно же, я приду.

— Как это приятно, когда тебя понимают. — Мне показалось, что магистр издевается. — Вы, кстати, уже обдумали планы на каникулы?

— Нет, как-то времени не было.

— Вот до беседы и не стройте никаких планов, пожалуйста, если это вас не затруднит. Спешу поздравить вас с удачным завершением сессии, пусть и впредь Великая Веритассия будет к вам благосклонна! — Мужчина церемонно откланялся и исчез.

— Чего он от тебя хотел? — насторожился подходящий Питер, видимо, успевший заметить преподавателя.

— Звал к Брианде. Так как твоя сессия?

— Прекрасно, я тоже продолжаю обучение.

— Чудесно! Ой, надо же и Чеккине сказать, что списки вывесили. Я не сообразила посмотреть ее результаты…

— Я посмотрел, она тоже остается в Академии.

Я забежала в общежитие обрадовать подругу, а потом мы с Питером пошли гулять в парк.

Здесь было очень хорошо, почти как дома! Только дорожки протоптаны, а так — лес как лес. Вокруг суетилась всякая живность: мелькали беличьи хвостики, чивикали пичужки. Осенью тут было много ежиков, но сейчас колючие шарики уже видели десятые сны, дожидаясь прихода весны.

Питер, по обыкновению, держал меня за руку, хотя споткнуться на абсолютно ровной тропинке было сложно.

— Ты каникулы где собираешься провести? — спросил парень, когда мы уже до ручья добрались.

— Пока не знаю, хотелось бы домой отправиться, но не уверена, что получится. А ты?

— На Новогодье точно к своим подамся. Фея… А ты была когда-нибудь на Севере?..

— Конечно! Я живу на севере, если ты забыл!

— Нет, на самом Севере, там, где заканчиваются земли богов и начинается бесконечность холодного океана?

— А! Тогда ответ отрицательный — нет, не была. Я вообще почти нигде не бывала: только в Пеньковском уезде и в Веритерре.

— Хочешь побывать?

— Даже не знаю… Как-то не задумывалась никогда.

— А если я тебя приглашу туда съездить?

— Куда? — Я наконец-то оторвалась от изучения заиндевелых травинок, склонившихся над ручьем, и изумленно уставилась на Питера. Мне показалось, что богатырь слишком напряжен, словно боится чего-то. Вон как челюсти сжал.

— Ко мне в гости. Точнее, к моей семье.

— Да ну, что ты! Неудобно как-то. — Я даже смутилась от такого предложения. Мне и к Чеккине-то неловко было ехать, хотя она меня уже месяц уговаривала, а тут — к Питеру. Он же мне не жених, чтобы вот так запросто к его родне отправляться.

— Не знаю, о чем ты подумала, но у меня есть мать, тетка и сестра, так что ничего непристойного я не предлагаю. — Мне послышалось, или он правда зубами скрипнул?

— Нет, конечно, я и не думала, будто ты предлагаешь что-то недостойное, — поспешила успокоить парня. — Мне просто редко доводилось бывать у кого-то в гостях, я боюсь что-то не то сделать и очень стесняюсь незнакомых людей, особенно когда их сразу много. Ты не представляешь, как я волновалась перед отправкой в Академию! Я и к Чеккине из-за этого все отказываюсь ехать. Извини, если обидела.

— Я тебя понял. Но, может быть, все же подумаешь над моим предложением? У нас очень красиво зимой: все небо переливается разноцветными огнями. А мои родные — гостеприимные люди, они будут рады тебе, обещаю.

— Питер, я в любом случае не могу пока дать тебе никакого ответа! Сегодня вечером мне должны передать кое-какие известия, только после этого я смогу решать, где проводить каникулы.

— Хорошо. Сегодня я в любом случае не уеду. Но, надеюсь, завтра ты сможешь сказать что-то определенное?

— Думаю, что да. — Мой ответ прозвучал уверенно, хотя душу и грызли сомнения: вдруг декан Дорэ все же посадит меня под замок?

Когда я к указанному часу явилась в мастерскую, кроме Брианды, там никого не было.

— Фея! — вскрикнула художница вместо приветствия, что-то энергично растирая по столу. — Я уже думала, что ты вообще никогда не придешь! Неужели поверила, что я пыталась тебя отравить?

— Здравствуй, Брианда! Нет, декан Дорэ объяснил мне, что ты весь день была здесь, а кто-то просто воспользовался твоей внешностью.

— Хотела бы я на этого «кого-то» посмотреть! — фыркнула блондинка, ополаскивая руки в тазу. — Надеюсь, ты не забыла, что мы еще не закончили? Сейчас же распускай волосы и вставай на прежнее место! С тобой же просто невозможно работать! Ты неуловима!

— А… магистр Кальдерон сказал, что у вас с ним и деканом Дорэ есть ко мне какой-то разговор… — Мне совершенно не хотелось стоять на ярко освещенном помосте на глазах у мужчин.

— Совместим приятное с полезным! — отрезала художница, вытаскивая из-под стола все тот же кусок зеленого бархата. — Так, ты сама встанешь, или мне тебя гвоздями к полу прибивать?

У нее так полыхали глаза, что у меня не было никакой уверенности, шутит собеседница или на полном серьезе угрожает.

Когда появились декан с магистром, я уже успела изрядно устать. Брианда же была весьма довольна и даже что-то напевала себе под нос.

— Могли бы и попозже прийти, вы отвлечете Фею, а у нее такое чудесное выражение лица! — сварливо заявила девушка, не забывая возюкать кисточкой по полотну. — И не подходите ко мне, я в ударе!

Мужчины синхронно заулыбались, потом магистр ушел куда-то за мольберты, а декан устало опустился на ближайший стул и окинул меня заинтересованным взглядом:

— Должен признать, что ты умеешь видеть красоту, Брианда.

— Еще бы! — язвительно парировала художница. — Это только мужланы ничего не замечают, пока им не сунут под самый нос, желательно на блюдечке с голубой каемочкой. Ну, декольте с голубой ленточкой тоже подойдет.

— Сдаюсь, сдаюсь! — примирительно поднял руки Дорэ. — Тебя все равно не передерзишь, а я и без ругани устал как собака. Итак, перейдем прямо к делу. Мы до сих пор не знаем, кто стоит за нападениями. Верита Ролло, вы понимаете, что в сложившихся обстоятельствах вам лучше не ездить на каникулы домой? Ваша семья живет слишком уединенно, там вас очень легко подстеречь и организовать несчастный случай.

— Да, верит декан.

— Прекрасно. Но в Академии на каникулах также почти никого не останется. Тут, конечно, безопаснее, чем у вас дома, но раз у того, кто прислал вам отраву, есть доступ на территорию, значит, здесь от него не спрятаться. По крайней мере, если не закрывать вас в лечебнице. Вы же этого вряд ли желаете?

— Совсем не желаю, верит декан.

— В таком случае… Брианда! — позвал мужчина, но художница не откликнулась. — Брианда!

— А? — Девушка высунулась из-за мольберта, несколько рассеянно глядя на декана. — Ах да! Фея, я приглашаю тебя на каникулы к нам в гости. У нас много свободных комнат и тебе там будет комфортно и безопасно.

— К вам — это к кому? — с трудом выговорила я помертвевшими губами.

— К нам с Филом. Мы живем в предместье Веритерры.

— Нет! — в ужасе выпалила я. Не смогла удержаться и стрельнула глазами в ту сторону, куда ушел магистр, но, к счастью, увидела лишь мольберты. Наверняка я залилась бы краской, если бы встретилась взглядом с преподавателем и тем самым выдала бы все Брианде.

— Почему сразу такое категоричное «нет»? — изумилась художница. — Ты сомневаешься в моих талантах домохозяйки? Правильно делаешь, но для этого у нас есть прислуга и домоправительница, которая великолепно справляется с ведением хозяйства в наше отсутствие!

— Нет, прости, Брианда, я ничего такого не имела в виду, — начала оправдываться я. Мой отказ и впрямь был очень грубым и резким, а девушка же не виновата, что я все время позволяю себе запретное с ее женихом. — Просто… я не хочу вас обременять. Вы же меня почти не знаете! Нет, правда… я очень вам благодарна за приглашение, признательна за заботу, но я не могу так.

Пока я лепетала, художница вышла из-за мольберта и внимательно изучала меня, уперев руки в бока:

— Ты чего-то панически испугалась, но я никак не могу понять, что такого ужасного может быть в моем предложении… Даже с точки зрения самых строгих норм морали ты спокойно можешь погостить у подруги… Меня ты не боишься, — рассуждала девушка, покусывая кончик кисти, — остается Фил… Фил, чем ты так напугал бедное дитя?

— Пообещал выпороть хворостиной! — донесся откуда-то справа голос магистра.

— Как мило! — восхитилась Брианда. — Знаешь, Фея, я тебе могу поклясться, что если бы он счел нужным выпороть — он бы это уже сделал! Так что можешь расслабиться. Кстати, а что такого ужасного умудрилась натворить наша несговорчивая гостья?

— Почти прямиком из лечебницы побежала ловить птичек в здании факультета истинного Чувства. — Верит Кальдерон наконец-то появился в поле моего зрения. Он встал за спиной декана, сложив руки на груди. Сам верит Дорэ все это время молча сидел, разглядывая меня со странным выражением лица, будто какое-то удивительное насекомое. Причем у меня не было никакой уверенности, что я для него представляла неизученную разновидность бабочки, а не таракана.

— Потрясающе! — резюмировал декан. — Так-то вы выполняете свои обещания. Кстати, Фил, ты воспользовался случаем?

— Ну, разумеется.

— И что?

— Если бы результат был, ты бы о нем уже знал.

— Вдвойне обидно. — Декан откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. — Неофит Ролло, мне уже порядком надоели ваши выходки и капризы. Поверьте, лично для меня проще всего засунуть вас в лечебницу и забыть о вашем существовании на все праздники. Чем вас не устраивает приглашение в гости к мастеру Азеведо?

— Верит декан, мне очень жаль, что так вышло, я не хотела нарушать данное вам обещание, но был Сойкин день, и сойка позвала меня туда… — Судя по лицам присутствующих, в соек-вещуний они не верили.

— Сумасшедший дом! — подтвердил мои мысли декан. — Не испытывайте мое терпение, неофит Ролло! Еще раз внятно, четко, по существу: чем вас не устраивает приглашение?

— Я не могу его принять! — Я готова была разреветься от бессилия. С глазу на глаз, может, я бы еще как-то сумела объяснить все декану, и то не уверена, но вот так запросто высказать при Брианде, что приставала к ее жениху… нет, у меня язык не поворачивался. Она же мне ничего плохого не сделала, а я вела себя просто по-свински. Да, в последний раз против воли, в прошлый раз — сама не знаю как, но в первый-то раз я же сама хотела поцеловать магистра Кальдерона…

— Почему?! — рявкнул верит Дорэ, теряя терпение.

— Тихо, бедный ребенок сам не свой! — вмешалась художница, на которую крик декана явно не произвел впечатления. — Так, Фея, мы отвлеклись от дела, ну-ка, быстро встань как надо. — Девушка вернулась к мольберту. — Вот, хорошо, смотри прямо. Я тоже не могу понять, что тебя гложет, но давай подумаем вместе, есть ли у тебя альтернативы. Куда еще ты можешь отправиться на каникулы, кроме родного дома?

— Ну, меня Франческа уже месяц уговаривает к ней поехать… и Питер сегодня в гости звал.

— Франческа — это твоя соседка? Франческа Сеньорини?

— Да.

— А Питер — это тот сын Севера, верно?

— Да, ты его уже так называла.

— Питер Брант, — подал голос магистр Кальдерон.

— Я против, — заявил декан. — Это ненадежно: соседка — предсказуемо, к тому же это очень известная семья, у них открытый дом, там устроить ловушку не составит особого труда. Сложнее, конечно, чем при полном отсутствии людей вокруг, но все равно задача довольно легкая. Северные народы — уже лучше, но про Брантов я мало знаю. Это менее очевидный ход, плюс любой чужак будет на виду, но никаких гарантий нет. У вас надежнее.

— Еще надежнее — сразу посадить девочку на цепь в подвале! — фыркнула Брианда. — Ты же видишь, к нам она почему-то не хочет. Мы же не можем ее заставлять. Это ее жизнь, в конце-то концов.

— К Питеру я тоже не хочу, — осмелилась вставить я.

— Вы не ищете легких путей, верита Ролло, как я погляжу! — всплеснул руками декан. — У меня тоже появляется желание применить к вам методы физического воздействия, может, хоть так вы поймете, что речь идет о вашей жизни, а не о пропущенной вечеринке.

— У Сеньорини должен быть Шарло… — заметила художница.

— Эпопт Демар? А ты откуда знаешь? — сверкнул глазами Дорэ.

— Он мне сам сказал, — невозмутимо ответила девушка. — Может, имеет смысл с ним пообщаться?

— Он всего лишь фигляр, хотя и знаменитый. — Декана аж перекосило.

— Фигляр не фигляр, но он очень талантлив и многое умеет, — парировала Брианда.

Я стояла, слушала все эти разговоры, и мне вдруг стало ужасно стыдно. Да, декан не был со мной особо любезен, но он ведь беспокоился о моей безопасности. Брианда и магистр Кальдерон готовы были терпеть дома малознакомого человека, чтобы мне не пришлось провести праздники взаперти, хотя наверняка у них нашлось бы множество гораздо более интересных дел, нежели присматривать за тем, от кого одни проблемы. Возможно, если я стану упираться и дальше, новогодье будет испорчено и у Шарля Демара, и у Чеккины. Зачем же доставлять всем столько неудобств, если можно все сделать проще?

Мне, разумеется, совсем не хотелось сидеть в лечебнице все каникулы, тем более что там меня может поджидать обладатель сиплого голоса, но Брианда абсолютно права — жизнь-то моя. Неужели мне собственная безопасность дорога меньше, чем всем этим людям? Неправильно это.

Дождавшись паузы в споре, я поспешила вклиниться:

— Я согласна! Пусть будет лечебница. Только… можно мне туда книжки из библиотеки взять? Не хотелось бы терять время на каникулах, я и так очень дурно образованна.

После моих слов повисла тишина. Первой пришла в себя художница:

— Фея, ты уверена? Может, лучше все-таки к нам? У нас отличная библиотека, а если потребуются учебники, можем взять с собой.

— Спасибо, Брианда! — уже совершенно искренне поблагодарила я. — Но я не хочу никому мешать. Пусть будет лечебница. Там ведь безопасно?

— Абсолютно, — удовлетворенно кивнул декан Дорэ.

Мне жутко хотелось спросить про голос, но я не знала, к чему такой вопрос приведет. Вдруг и лечебницу сочтут недостаточно надежным убежищем и действительно запрут в каком-нибудь подвале?

Мне выделили самую большую палату, заменив одну из коек письменным столом. Позволили даже прогуливаться во дворе, но только в сопровождении кого-либо из магов, имеющих доступ в лечебницу. Как я поняла, на время каникул пациентов здесь не осталось, но постоянно присутствовал дежурный лекарь. Еду мне приносили прямо в палату. Верит Грэгори, который дежурил чаще остальных, очень переживал, что мне приходится большую часть суток куковать в одиночестве под замком, а потому всегда старался развлечь меня разговорами и побаловать чем-нибудь вкусненьким. Он вообще производил впечатление очень доброго человека, хотя и легко поддающегося эмоциям.

С Бриандой мы виделись каждый день. Она решила не упускать случая и закончить картину. Я не возражала против сеансов, тем более после утомительного позирования в художественной мастерской девушка водила меня в библиотеку, где позволяла брать все, что душе угодно. Гулять она меня тоже звала, но установилась морозная погода, так что парк и ботанический сад как-то не особо прельщали. В наших краях об эту пору и вовсе птица на лету замерзает, а уж что творится на родине у Питера — даже представить страшно!

Друзьям я сказала, что праздники проведу у родни в предместье столицы. Даже сообщила, где именно. Судя по всему, там жили как раз Брианда с магистром Кальдероном. Врать было противно, но декан Дорэ заставил меня растрезвонить как можно большему количеству народа о своих предполагаемых планах. Уж не знаю, чего он этим хотел добиться.

Сиплый голос меня пока не беспокоил, зато изводили навязчивые сновидения. Каждую ночь, стоило лишь закрыть глаза, я видела лицо верита Филиппа. После бала он мне ни разу не снился, я даже стала забывать о тех ужасах с его участием. Сейчас кошмаров как таковых не было, просто каждую ночь ко мне во снах являлся чужой жених. Что с этим делать, я совершенно не понимала!

Он ведь даже и не красив, и старше меня раза в два, наверное, и никогда мне ничего такого не говорил, чтобы я могла голову потерять, только подтрунивал да посмеивался. Да, он был первым мужчиной, которого мне захотелось поцеловать, но я тогда и знакома с ним не была, а просто перепутала сон с явью. Одно время у меня разрывалась грудь от боли, стоило лишь представить, как он нежно обнимает Брианду, но в этом, как я поняла из подслушанного разговора, был повинен опасный артефакт. Да, я тогда умудрилась отчебучить что-то непотребное, но вряд ли оно было более непристойно, нежели сделанное мною у очага факультета Чувства. И ведь я очень хорошо помню тот момент, когда развязывала опояску: не было у меня тогда желания соблазнить магистра! Не было, точно говорю! Мною кто-то управлял, хотя и не знаю зачем!

А вот теперь я никак не могу выгнать образ верита Кальдерона из своих снов. Я уж и ложилась как можно позже, и думала на ночь о ком угодно, только не о нем: вспоминала и сильные руки Питера, и горячие губы Семена, и даже искрящиеся на солнце глаза Шарля Демара — все впустую! Каждое утро я снова мерила шагами палату, стараясь обуздать желание побиться головой об стенку, повторяя, словно молитву: «Он жених Брианды, он жених Брианды, он жених Брианды…» Неужели вот это наваждение и есть любовь, о которой так мечтают девушки? Но ведь это совсем не похоже на то, что описывают в книгах! Да я вообще, кроме раздражения, уже ничего в адрес магистра не чувствовала! Но из снов его прогнать все равно не получалось, хоть тресни!

Я лежала в постели, в очередной раз пытаясь разобраться в себе. Подарки от Брианды и магистра Кальдерона я в итоге все же приняла, но если насчет платья совесть моя была чиста и спокойна, то против колье все в душе восставало. И я никак не могла понять, что именно меня так сильно смущает!

Вот платье: как по мне — это тоже очень дорогое подношение, но, во-первых, от подруги, во-вторых, вроде бы как за помощь, хоть и призрачную. Украшение же стало полной неожиданностью! Мне действительно никто никогда не говорил, что нельзя принимать в подарок драгоценности, но у нас в округе их просто никто никому не дарил: ни у кого не было таких денег! Возможно, Брианда права, и в столице подобное в порядке вещей: магистр, как я поняла, — сильный маг, а значит, наверняка богат, он, может, по пять раз в неделю девушкам что-то подобное дарит. Но с чего вдруг мне-то? Я ему никто и звать никак.

Конечно, лестно было бы думать, что взрослый состоятельный мужчина сражен страстью (матушка бы точно такого жениха одобрила), но у него есть Брианда. Разумеется, я не очень хорошо (да что там: просто плохо) разбираюсь во взаимоотношениях, но ничто в поведении верита Филиппа не указывало на какие-то чувства ко мне. Хотя еще летом я бы поклялась, что и Семен ничего такого в мой адрес не испытывает, а поди ж ты!

С другой стороны, как раз от Семена я и приняла в дар заряницу, а ее-то уж точно только от жениха принимать можно! Тогда я, помнится, тоже колебалась, но не хотела обижать парня. Магистра мне обижать, опять же, совсем не хочется, но в голове так и свербит мысль, что такую драгоценность от чужого жениха принимать никак нельзя. Хотя сама Брианда, кажется, совсем не против. Может, у них тут и впрямь гораздо меньше значения придают таким вещам? А может, все из-за этих проклятущих снов? Так ни магистр, ни Брианда не виноваты, что мне постоянно чужой суженый во снах является.

Эх, если бы у меня была возможность что-нибудь подобное в ответ подарить, тогда бы все стало проще. Но у меня ничего нет. Для Брианды-то я заранее приготовила широкую ленту кружева с зубчатым краем! Из таких в столице было модно воротники к дамским платьям делать. Кружево сильно крахмалилось, чтоб стоймя стояло, и окружало шейку прелестницы изящной стеной. Брианде, с ее гордо вскинутой головкой, такой ворот подходил как нельзя более. А про подарок магистру я тогда даже и не думала.

Единственное, что я могла быстро сделать, — это кружево. В мужской одежде оно только на манжеты сгодится. Батюшке я плела всегда на праздничную рубашку. Ну и магистру сплела попышнее. Эти тряпочки, конечно, даже рядом не лежали с каменными цветами, но лучше хоть такой подарок, чем вообще никакого!

Брианду я в тот день попросила заглянуть завтрева хоть на минутку, мол, я ей тоже подарочки передам. Девушка еще тогда удивилась, где же я их возьму, не выходя из лечебницы, но я только улыбнулась в ответ.

Будущий воротник художнице очень понравился, обещала прям на платье, выбранное для Новогодья, и пристроить. У них прием намечался, вроде бала, но поменьше, так она и меня все уговаривала присоединиться, но тут я была непреклонна: еще не хватало людям праздник портить! Теперь вот лежу, а сна ни в одном глазу.

Снова запутавшись в мыслях о том, какие подарки принимать прилично, а какие — нет (и почему нам на этикете все про вилки с ножами талдычат, нет бы про полезное что рассказать), я со зла ткнула кулаком подушку, и тут раздался негромкий стук в дверь палаты. Время близилось к полуночи, об эту пору по гостям просто так не ходят. Я сразу перетрухнула: что за беда стряслась? Поспешно хлопнула в ладоши, невольно сощурившись из-за вспыхнувшего света, села на кровати, подтянув одеяло повыше, и испуганно предложила:

— В-входите!

Открылась дверь, и на пороге возник мой извечный кошмар. Магистр Кальдерон, кажется, был удивлен не меньше моего:

— Вам что, нездоровится? — тут же спросил он вместо приветствия.

— Нет, я совершенно здорова, а что случилось?

— Да, в общем-то, ничего… Прошу прощения за вторжение, я никак не ожидал, что в такую ночь вы столь рано ляжете спать. Загадывание желаний и все такое…

— Нет, я не спала, просто лежала. Если вы подождете минутку в коридоре, я оденусь. — Ну, не просто же так он сюда притащился посреди ночи. Значит, что-то все же случилось! Хорошо хоть, не очень страшное, иначе бы сразу сказал.

— Разумеется. — Мужчина слегка поклонился и вышел, а я поспешно натянула платье.

Уже одетая, открыла дверь и пригласила магистра.

— Еще раз прошу меня извинить, верита Феодоссия!

— Да не за что! Лучше скажите, что произошло?

— Да как вам сказать: Новогодье!

— И что? Оно каждый год бывает в это время.

— Вы удивительно спокойно относитесь к этому событию. — Теперь уже и магистр разглядывал меня, словно подозрительное насекомое в тарелке.

— А есть повод для беспокойства? — Мало того, что мне было неуютно под таким изучающим взглядом, я еще и никак не могла взять в толк, чего от меня ждут.

— Ну, многие сильно переживают, что не успели загадать желание в полночь.

— Я даже не знала, что в столице есть такая традиция. — Мне лишь плечами пожать оставалось. — У нас за полночь только летние праздники затягиваются, а зимой мы стараемся лечь пораньше, чтобы не тратить зря лучину и свечи.

— Виноват. Не принял во внимание специфику региона! — магистр приложил руку к сердцу. Почему-то мне опять показалось, что он издевается. — Но, раз уж я здесь, хочу уточнить: вы не передумали сидеть весь праздник взаперти? Может быть, соблаговолите принять наше с Бриандой приглашение и повеселиться в хорошей компании?

— Благодарю вас за любезное приглашение, магистр Кальдерон, но я же никого там не знаю, кроме Брианды, а она будет занята обязанностями хозяйки дома. В итоге я буду чувствовать себя неуютно в незнакомой компании, а ваших гостей может смутить присутствие постороннего человека. Думаю, всем будет лучше, если я останусь здесь.

— Что ж, не смею настаивать! Но поскольку я некоторым образом причастен к вашему вынужденному заточению, совесть не позволяет мне полностью лишить вас праздника. — Магистр подошел к тумбочке, что-то там сделал, и на пустой до сего момента поверхности возник поднос с разными плошками, одиноким прибором и бутылкой. — Надеюсь, угощение придется вам по вкусу. Полагаю, что вино лучше мне открыть, сами вы вряд ли справитесь с этой задачей.

— Право, не стоило беспокоиться. — Мне опять стало стыдно: человек вот старался меня порадовать, а я к его действиям с таким предубеждением.

— Никакого беспокойства, что вы! Брианда в полном восторге от ваших талантов, — светским тоном продолжил мужчина, наполняя бокал светлым напитком, — говорит, что такого красивого кружева еще не видела.

Я метнула быстрый взгляд на руки Филиппа: манжеты у рубашки были гладкими, без каких-либо украшений. Тем проще:

— Магистр Кальдерон, простите меня, пожалуйста, заранее, но… Я совершенно не хочу вас обидеть, но мне неловко принимать такой дорогой подарок. Я премного благодарна вам за внимание, но у нас такое не принято, хотя я понимаю, что столичные обычаи отличаются от наших…

— Вы о вине? — Ну вот, опять он одним движением брови сумел дать мне понять, что я полная идиотка.

— Нет, я о колье. Оно безумно красивое, но я никак не могу его оставить себе, хотя Брианда и говорит, что здесь такие подарки в порядке вещей. — Я метнулась к столу и протянула магистру бархатный футляр. — Заберите его, пожалуйста, мне так будет гораздо спокойнее.

И тут мой персональный кошмар неожиданно улыбнулся. Вот просто взял и спокойно так улыбнулся. Никакого хохота, никакой издевки — приятная улыбка! Она даже хищные черты лица мужчины сумела смягчить.

— Колье! Как же это я запамятовал! — Он аккуратно взял коробочку и открыл крышку. В этот момент я была готова дать руку на отсечение, что он впервые видит украшение! Очень уж тщательно мужчина изучал содержимое футляра.

— Так это что, не от вас? — неуверенно пискнула я.

— Уж не знаю, расстроит вас такой ответ или же обрадует, но, к моему глубочайшему прискорбию, нет! — не стал спорить верит Кальдерон. — Вам это Брианда вручила?

— Да, — кивнула я в ответ.

— И сказала, что от меня?

— Д-да, но я уже не уверена, может быть, я ее не так поняла… — промямлила я, тяготясь нелепостью ситуации. Хотя что там можно было неправильно понять? Девушка же прямо так и сказала: «От Фила». Мне же это все не приснилось?

— Вы позволите одолжить у вас на время эту вещицу? Позднее, когда мы разберемся в этом маленьком недоразумении, вы сами решите, что с ней делать, хорошо? — вкрадчиво осведомился магистр.

— Конечно, берите! Наверное, произошла какая-то ошибка! — с надеждой воскликнула я.

— Уверен в этом! А теперь позвольте откланяться! И пусть Великая Веритассия будет к вам благосклонна!

— И к вам также пусть будет благосклонна богиня. — Я заученно ответила книксеном на поклон, и магистр исчез.

Я уже решительно ничего не понимала.

Вот и наступил новый год. Впервые я встречала его вдали от дома и семьи. Конечно, мне бы очень хотелось сейчас обнять родителей и девочек, обменяться с ними подарками, попить чаю с Никифором Иванычем и Авдотьей Михалной, но я прекрасно осознавала, что мое появление принесло бы на заимку не только радость встречи, но и опасность для родных. Хоть бы уже могучие маги поскорее нашли того, кто пытался напасть на меня. Жаль, что мне нечем им помочь: кто бы мог желать моей гибели, я по-прежнему даже не догадывалась.

Чтобы не поддаваться тягостным думам, постаралась погрузиться в очередной роман, но мысли все время улетали далеко-далеко, туда, где под снежным одеялом дремлет посреди леса наш терем. Сегодня девочки станут очищать яблони от инея и снега, чтобы урожай был богатым. Я, конечно, тоже могу очистить яблони около общежития, только они же, наверное, и не плодоносят. Или на них все же прямо промеж цветов яблоки растут?

Из задумчивости меня вывел грохот, за которым последовал вскрик:

— Тьма и хаос! Что у тебя тут стулья прямо под ногами путаются?

Вздрогнув от неожиданности, я обнаружила на одной из свободных коек сидящую Брианду. Девушка была неестественно бледна и с остервенением потирала колено. Глаза художница злобно щурила, пытаясь, видимо, испепелить валяющийся на полу стул, который раньше спокойно стоял возле кровати.

— Ты так сильно ударилась? — всполошилась я. — Давай за дежурным сбегаю!

— Да дрыхнет небось твой дежурный после ночного празднования! А эта сволочь, ты представляешь, помешала Ансу вылечить мне голову! Тоже мне, поборник морали и апологет справедливости! Гад, сволочь, мерзавец! Сам не развлекается и другим мешает! — жалобно заныла девушка.

— Бриандочка, что случилось? — кинулась я к ней.

— Тихо, не визжи, без тебя тошно! — моментально ощерилась блондинка. Сегодня волосы у нее были не собраны в высокую прическу, как обычно, а наспех перехвачены над плечом ленточкой. — Ни за что не потащилась бы сюда в такую рань, если бы эта скотина не заставила! Слушай, ради всех богов, давай у нас поговорим, здесь я сдохну! Если ты гостей боишься, так они все еще ночью расползлись. Ну, пожа-а-алуйста!

Все происходящее было так не похоже на энергичную гордую художницу, что я даже задумалась: вдруг это и не Брианда вовсе? Один раз кто-то уже воспользовался ее внешностью, чтобы обмануть вериту Гурдан, мало ли. Немного успокаивало, что декан с магистром считали лечебницу абсолютно безопасной. Как я поняла, на каникулах сюда имеют допуск всего несколько человек. К тому же, если бы меня хотели убить, уже бы убивали, а не разговоры разговаривали, наверное. Додумать все это до конца мне не дали.

— Да к хаосу церемонии! — заявила девушка и вцепилась мне в руку.

В следующее мгновение мы уже стояли в небольшой уютной комнатке со странными изогнутыми окнами. Здесь было светло и очень красиво: стены обтянуты голубой узорчатой тканью, на пушистом ковре расставлены причудливой формы креслица и небольшой диванчик с цветастой обивкой. На низком столике — ваза с розами. Надо же, посреди зимы — живые цветы! Хотя чему я удивляюсь после яблонь у общежития…

— Располагайся, здесь нам никто не помешает! — с этими словами Брианда скрылась за дверью.

Мне было неловко находиться одной в чужом доме, так что я отошла к окну. Почти прозрачные занавеси из ажурной марлицы слегка прикрывали стекла. Выгнутые фонариком оконца отделяли дом от сада. И это был изумительно красивый сад, должна сказать! Даже сейчас, спящий под зимним покрывалом, он производил огромное впечатление! Прихотливо изогнутые дорожки петляли между разнообразными деревьями, склоняющими ветви под тяжестью белоснежного убора. Припорошенные снегом кустики в данный момент мало чем отличались от пышных сугробов, но летом они наверняка радовали глаз живописными островками зелени. Интересно, какие тут клумбы?

Раздались легкие шаги. Я поспешно отвернулась от окна, чтобы встретиться взглядом с миловидной девушкой в темно-синем платье.

— Доброго вам года, верита! — улыбнулась она, расставляя на столике чайные принадлежности.

— Большое спасибо! И вам также счастливого года, верита! Пусть Великая Веритассия будет к вам благосклонна!

— Премного благодарна! И с вами пусть пребудет благословение богини! — Девушка отвесила мне самый настоящий реверанс и упорхнула.

Наверное, это была служанка, иначе с чего бы ей так низко кланяться… Да, судя по размерам сада, хозяйство тут огромное, одним семейством не управишься, даже если детей много… А вот как можно спокойно жить, если по твоему дому постоянно какие-то посторонние люди шастают? Или слуги — это не посторонние? А кто? От размышлений об особенностях столичного быта меня отвлекло появление Брианды. Не знаю уж, чем девушка занималась, но выглядела она не в пример свежее и бодрее, нежели несколько минут назад.

— Ну вот, мне уже лучше! — возвестила она. — Не все мужики сволочи! А ты чего стесняешься? Присаживайся, угощайся, чувствуй себя как дома!

— Спасибо! — Я угнездилась в ближайшем креслице и попробовала чай: вкусный, с каким-то незнакомым ароматом.

— Бутерброды, пирожные — бери, на что глаза смотрят! — Девушка грациозно опустилась на диванчик и тоже прихлебнула из чашечки. — Итак… Как ты уже знаешь, насчет колье я приврала. Хотя можно сказать, что и пошутила. Но это детали. Украшение тоже от меня. Кстати, потом заберешь: не такое уж оно и дорогое, как ты решила. Цитрины — это не изумруды. А вот виновата в моем поступке, между прочим, ты сама! — заявила Брианда, буравя меня пристальным взглядом.

Я даже ложечку изо рта достать позабыла, так неожиданно прозвучало это обвинение. Так и сидела, хлопая глазами и ничегошеньки не понимая.

— Ой, ну не смотри на меня так, будто я крокодил! — фыркнула девушка. — Ты каждый раз при упоминании имени Фила выдаешь такую дикую гамму эмоций, что у меня уже ум за разум заходит. Художников специально годами учат различать движения души людей по малейшим нюансам мимики, без этого не получится достоверных портретов! Я могу определить, какие чувства испытывает человек, мимолетно взглянув на него. А вот ты демонстрируешь такую противоречивую картину, что я начала терять веру в свои способности! Знаешь, я ночами просыпаюсь, потому что меня преследует твой взгляд, в котором смешиваются панический ужас, жгучий стыд и надежда. Можно подумать, что он тебя соблазнил, а потом жениться отказался!

Как я ни старалась сдержаться, щеки предательски заполыхали.

— Вот! Вот, опять! И как прикажешь это понимать?

Я не знала, что ответить, просто молча прятала глаза. Сердиться на Брианду не получалось, в конце концов, если бы я заподозрила, что мой жених крутит какие-то шуры-муры на стороне, я бы тоже спать не смогла. Спасибо, художница мне хоть сразу космы выдирать не начала. А что я ей могу сказать? Что несколько раз пыталась соблазнить ее милого, но он не поддался? Ну, наверное, ее это несколько утешит. Но я же все равно не сумею объяснить, что никому не желала зла! И что потом? Выгонят из Академии за распутство?

— Нет, я не могу на это смотреть спокойно! — Девушка взметнулась и принялась мерять шагами комнату. — Ну, объясни ты мне, что он умудрился тебе сделать?

Я молча вздохнула. На душе было пакостно, хоть волком вой. Брианда думает, что это магистр в чем-то виноват, а вина-то вся на мне.

— Да ну вас обоих! — надулась девушка. — Короче, я заподозрила, что ты в него влюблена, и решила эту идею проверить. Но ты и тут умудрилась все испортить! Обычно хоть в первый момент девушка радуется, когда получает подарок от любимого, а ты сразу ужаснулась, как будто я тебе змею на шею повесила! Оставалась надежда, что внесет какую-то ясность реакция Фила, но и здесь, кроме грома и молний, я ничего не дождалась. И ведь прошло все как по нотам: я была уверена, что он захочет скрасить тебе праздник — так и вышло. Ты, с твоей неиспорченной душой, просто обязана была попытаться вернуть ему подарочек — пожалуйста! И чем все закончилось? Только головной болью! — Художница скривилась.

Я продолжала сидеть на краешке кресла, изучая узоры на блюдце.

— Ладно, я тебя совсем запугала! — Брианда плюхнулась на прежнее место и яростно вцепилась в бутерброд. — Не куксись! Постараюсь больше не лезть в ваши дела, все равно проку никакого!

— Ты что, не сердишься? — растерялась я.

— Еще как сержусь! Вы же меня настроя лишаете и подрываете уверенность в собственных силах! Одного знаю как облупленного, у второй на первый взгляд вся душа нараспашку, а вот поди ты — такую задачку задали!

— Извини, — промямлила я. Мне совсем не хотелось лишать Брианду сил, но и рассказать правду я не могла. Да я сама эту правду не понимала!

— Вообще-то, это мне следует извиняться, — признала собеседница. — Так что считай украшение материальным выражением моих сожалений! Одно хорошо: мой драгоценный братец хоть будет уверен, что не все женщины — меркантильные сучки! — Глаза Брианды полыхнули такой застарелой ненавистью, что я поспешила перевести разговор.

— Не знала, что у тебя есть брат!

Кажется, я опять умудрилась ляпнуть что-то не то: девушка так и застыла, не донеся чашечку до рта.

— Что ты сказала? — странным звенящим голосом осведомилась Брианда.

— Не знала, что у тебя есть брат, — медленно повторила я. — Это очень невежливо, да?

— Это очень интересно. — Девушка откинулась на спинку дивана.

Опять, опять меня изучают, как насекомое! Да что ж такое!

— А ведь это многое объясняет! — Брианда задумчиво постукивала указательным пальцем по губам, при этом ее глаза светились, как у кошки. — Скажи-ка мне, прелестное дитя, а какие отношения, на твой взгляд, связывают меня с Филом? Прости, с магистром Кальдероном, как ты его всегда величаешь?

— Ну, он твой… — Я уже смутилась, не зная, как вернее обозначить взаимоотношения двоих влюбленных, и тут меня осенило: — Так это он твой брат?

— Вот теперь я вижу искреннее изумление. — Художница выглядела донельзя довольной. — Но все же мне крайне любопытно, кем ты его считала ранее?

— Твоим женихом, — выдохнула я, пытаясь пересмотреть события прошедших месяцев с учетом новой информации. По всему выходило, что я и впрямь непревзойденная идиотка!

— Убиться веником! — выдала на это Брианда. — Пожалуй, во всей Веритерре не найдется второго человека, который не знал бы столь широко известного факта. Ой, только без меня ему не говори, я должна видеть его лицо! Это будет нечто! — И девушка закатилась оглушительным хохотом.

Отсмеявшись, она чуть не залпом осушила чашечку чая и тут же принялась допытываться:

— Ну, может, хоть теперь расскажешь, почему ты его до одури боишься? Я уже всю голову сломала, но не смогла придумать ни одной правдоподобной версии!

Я поняла, что художница не отстанет и будет предпринимать новые попытки докопаться до причин моего поведения. Разумеется, рассказывать всю правду у меня не было никакого желания, но, раз уж Брианда — сестра магистра, а не возлюбленная, можно ограничиться частью правды.

— Понимаешь… Я не знаю даже, как это объяснить… В первый раз я увидела магистра Кальдерона на Осеннем балу, когда мы оказались в паре, поменявшись партнерами во время вальса… Вот только… Обещай, что не будешь надо мной смеяться!

— Я очень постараюсь! — Девушка аж подалась всем телом ко мне, явно выражая нетерпение.

— Я прибыла в Академию одной из первых, чтобы освоиться перед учебным годом. Так вот: до начала занятий мне несколько раз снились кошмары… Там были какие-то кровавые не то убийства, не то дуэли… И всегда в них принимал участие мужчина… Незнакомый мужчина… Я никогда его раньше не видела. А вот на балу увидела. И очень испугалась…

Как ни странно, Брианда не засмеялась. Она, наоборот, стала серьезной и сосредоточенной:

— Ты хочешь сказать, что мужчиной из твоих снов оказался Фил?

Я только кивнула в ответ.

— Неожиданно. Пожалуй, я на твоем месте тоже бы испугалась… А он побеждал или проигрывал?

— Где? — не сразу поняла я.

— Ну, в этих дуэлях из твоих кошмаров он оказывался победителем или побежденным?

— Победителем.

— Это радует. — Девушка вновь откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. — Я так понимаю, что ты никому об этих снах не рассказывала?

Сперва я лишь мотнула головой, а потом сообразила, что художница меня не видит:

— Нет.

— Боялась, что будут смеяться?

— Ну… глупо это как-то…

— Да нет тут ничего глупого. И ты зря боялась: здесь никто не станет смеяться над подобными вещами. Ты, конечно, выросла там, где почти нет магии, но в Академии все привыкли считаться даже с мелочами, которые покажутся ерундой обычным людям. Ты ведь не знаешь, какой у тебя дар, верно?

— Мы с родителями так и не смогли определить, чем меня благословила богиня, — почему-то шепотом ответила я. — Мне только кружева лучше всех удаются.

— Да, кружева у тебя просто чудесные. — Брианда взглянула на меня и тепло улыбнулась. — Далеко не всегда дар можно определить заранее. Зачастую лишь во время Посвящения богиня открывает свою волю. Но бывают случаи, когда дар начинает проявляться еще в детстве. Такое часто случается с даром Искусства, чуть реже — с даром Врачевания. Случается и такое, что дар проявляется сразу после того, как неофит прибывает в Академию. Насколько мне известно, жрецы Великой Веритассии обладают талантами прорицателей и ясновидцев. Не исключено, что у тебя открывается дар истинного Служения. У тебя когда-нибудь раньше были вещие сны?

— Нет, кажется… Не помню такого…

— А интуиция у тебя хорошо развита?

— Да не знаю даже… Как у всех…

— В любом случае ничего глупого, плохого или постыдного нет в том, что тебе приснился незнакомец, которого ты потом встретила наяву. Возможно, это отзвук твоего дара, а может, какое-то иное послание богини. Но ни бояться, ни стыдиться тут точно нечего.

Я даже надеяться не могла, что Брианда так спокойно отреагирует на мой рассказ. Сразу стало теплее на душе, и я расхрабрилась:

— А можно у тебя тоже кое-чем поинтересоваться?

— Конечно.

— А почему тебя зовут Брианда Азеведо, а твоего брата — Филипп Кальдерон?

— Это довольно длинная и печальная история, подробности которой совершенно не хочется вспоминать в Новогодье, но как-нибудь позднее я тебе ее расскажу. Если коротко: у нас разные отцы. А теперь предлагаю отомстить этому мерзавцу за мои страдания! — оживилась художница. — Сейчас я его сюда притащу, и мы ему поведаем, что нашлась в Веритерре добрая душа, которая приняла его за моего жениха!

Мне тут же захотелось оказаться как можно дальше от этого дома.

— Нет, Брианда, не надо! Лучше сама ему расскажи, — взмолилась я, но девушка уже спрыгнула с диванчика и исчезла за дверью.

Я сидела как на иголках, попеременно теребя салфетку и перекладывая ложечку со стола на блюдце. Как жаль, что я еще не умею телепортироваться без посторонней помощи, тогда бы могла не дожидаться появления художницы с магистром. Впрочем, ждать пришлось совсем недолго: за дверью раздался веселый смех, а потом в комнату впорхнула Брианда, сопровождаемая деканом Дорэ. Верит Филипп зашел следом.

Мужчины при виде меня, кажется, несколько удивились, а вот я изо всех сил напрягала память, но так и не смогла вспомнить, надо ли мне вставать при появлении декана. Кажется, такого нам на этикете еще не рассказывали.

— Прошу прощения, я не знал, что у нас гости, — первым взял себя в руки магистр. — Доброго вам года, верита Феодоссия!

— Благодарю вас, магистр Кальдерон! И вам также счастливого года!

— Присоединяюсь к поздравлениям! — промолвил декан. Без мантии он выглядел гораздо моложе и не таким представительным, что ли… Я только теперь поняла, что они с веритом Филиппом скорее всего ровесники.

— Так, — важно начала Брианда, отлепившись от декана, — вы же знаете, что в мире нет ничего интереснее, чем сплетни про меня?

Девушка облокотилась на спинку кресла, в котором я сидела:

— Фил, набери побольше воздуха в грудь, тебе понравится, я обещаю! — Судя по скорбному выражению лица магистра, ему, напротив, все это уже заранее не нравилось. — Оказывается, в мире еще есть люди, не знакомые с нашим генеалогическим древом!

— Сомневаюсь! — фыркнул декан.

— Зря! Вот Фил всегда боялся, что меня будут считать незаконнорожденной, но пока никто мне такого не говорил. Зато у вечной опеки проявилась оборотная сторона: нас приняли за жениха и невесту! О как!

Декан, кажется, попытался сохранить лицо, но не удержался и расхохотался во все горло. Зато магистр лишь руки на груди скрестил да с осуждением поглядел на Брианду:

— Это все, или будут еще какие-нибудь откровения?

— Он в ярости, я тебе точно говорю, — постучала меня пальчиком по плечу девушка. — А все потому, что понимает: я его теперь долго-долго буду дразнить каким-нибудь пошлым прозвищем… Дорогой! Во, отлично, так и буду называть!

— И кто-то еще считает, что вышел из детского возраста, — покачал головой Филипп. — В следующий раз на день рождения я преподнесу тебе коралловый рожок, который грызут дети, когда у них режутся зубки! Будешь просто очаровательно с ним выглядеть у мольберта! Ты, между прочим, засмущала нашу гостью. Прошу прощения, верита Феодоссия, моя сестрица не брала уроков этикета, а жаль! Но на сегодня клоунада окончена. Анс, нас ждет бильярд. Дамы, мы вас оставим спокойно развлекаться дальше.

Когда мужчины ушли, Брианда выглядела жутко довольной, но я так и не смогла понять, чему она радуется.

Мое вынужденное заточение закончилось одновременно с морозной погодой. К началу второго семестра заметно потеплело, посыпался пушистый снежочек — сказка, а не зима.

Было таким счастьем просто пройтись до общежития, а уж как меня обрадовала встреча с Чеккиной, и не передать словами! Подруга вернулась посвежевшей, отдохнувшей, с сияющими глазами и кучей новых историй о том, как они с братьями провели время. Девушка привезла мне подарки: яркое расписное блюдо из красной глины и бутылку вина. Франческа сказала, что посуда из терракоты — это гордость ее родного города. Вино тоже местное, сухое, хорошо сочетается с птицей и дичью. Я заметила, что в бутылке булькает, а значит, вино вполне себе мокрое. Естественно, опять ляпнула глупость! Соседка аж на кровать упала, так ее развеселило мое представление о сухом и мокром вине. Она потом, конечно, объяснила мне, что «сухое» — это обозначение несладкого вина, но я так и не уразумела, почему принято называть именно так. Ну, назвали бы кислым, что ли…

А утром первым, кого я увидела, выйдя из общежития, был Питер. Оказывается, я уже успела соскучиться по этому богатырю. Чеккина, против обыкновения, даже не стала задирать парня, более того, сморщив нос, возвестила, что она, так уж и быть, доберется до столовой самостоятельно.

И вот теперь я совершенно не знала, как себя вести. Соскучиться-то я соскучилась, но и отвыкла тоже. А юноша даже не пытался помочь мне рассеять неловкое молчание, просто смотрел своими холодными глазами пристально-пристально.

— Доброго тебе года, Питер! — Как там нас учили на этикете: любую неловкость можно скрыть за светской беседой.

— И тебе счастливого года, Фея! Я привез тебе небольшой подарок, — спокойно заметил блондин, вкладывая мне в руку металлический кружок. Это было украшение вроде брошки, не такое уж и маленькое, почти с мою ладонь. Серебристый металл был затейливо выкован на манер дубовых листиков, пересекающихся с петельками. В центре горел крупный кроваво-красный камень, четыре поменьше обозначали диаметрально противоположные точки окружности. Таким мудреным словам меня тоже научил Питер: он как-то пытался объяснить, для чего нужна геометрия, с тех пор я и запомнила кое-какие названия. При всей тонкости работы эта вещица не выглядела баснословно дорогой, как преподнесенное Бриандой колье. Наверное, такую брошку вполне уместно принять, решила я.

— Большое спасибо, она очень красивая! — Я с благодарностью улыбнулась юноше и слегка удивилась: он выглядел несколько напряженным. Возможно, просто волновался, придется ли его дар мне по вкусу. — Только вот у меня нет для тебя подарка: я умудрилась подхватить простуду и почти все каникулы провела в лечебнице.

Это было очередное вранье, придуманное деканом Дорэ. Прости меня, богиня, но я, кажется, становлюсь завзятой лгуньей, хоть и не по своей воле!

— Очень жаль, что ты болела. Если бы я знал, что ты в Академии, прибыл бы раньше.

— Тогда хорошо, что ты не знал и не испортил себе каникулы. — Я приложила брошь к мантии, делая вид, что полностью поглощена блеском камушков в солнечном свете. На самом деле мне просто было стыдно смотреть юноше в глаза.

— Это называется «аграф». Им скрепляют полы одежды, складки и все такое.

— А что это за камни, я таких раньше не видела?

— Анфраксы, кажется.

— Еще раз спасибо! Взамен я могу сплести тебе кружевные манжеты, если захочешь, хотя они вряд ли сравнятся с таким красивым аграфом. — Я все же посмотрела на Питера и смущенно улыбнулась.

— Самым лучшим подарком для меня станет, если ты будешь носить эту безделицу.

— Обязательно буду! И это очень красивая вещь, а вовсе не безделица. Вот сейчас придем в столовую, я похвастаюсь Чеккине, и мы найдем, куда ее пристроить! — От избытка чувств я даже осмелела настолько, что крепко обняла юношу. Богатырь бережно погладил меня по плечу и нежно скользнул губами по моей щеке.

— Безумно рад, что сумел тебе угодить!

Наконец наступил день, на который был назначен Зимний маскарад. Хоть сегодня можно отдохнуть от зубрежки! Семестр начался всего две недели назад, а я уже устала. Ох, мамочка, если бы ты знала, как тяжело учиться! Но сейчас надо отогнать все невеселые мысли о заваливании сессии. У меня новое платье, чудесное колье, Чеккина обещала помочь с прической и макияжем, а танцую я уже неплохо, так что искренне надеюсь весело и приятно провести вечер.

С утра я сбегала к реке и набрала нам с Франческой по чашечке снега для умывания. Всем известно, что нынче снег приобретает особые свойства: он способен выбелить любую холстину, исцелить все недуги и сохранить женскую красоту. Правда, кажется, известно это было всем, кроме моей соседки, но даже она не отказалась умыться натопленной из бражного снега водой. На всякий случай!

Поскольку я вняла совету Брианды и попросила подругу сделать мне локоны, с самого утра мы принялись возиться с прическами. Для завивки у Чеккины были смешные палочки-спиральки, на которые следовало накручивать тонкие прядки волос, а потом ходить с баранчиками на голове целый час. Но это полбеды! Вот навертеть все мои длиннющие волосы на эти спиральки Чеккина сумела только за полтора часа. В итоге к обеду у меня уже болела голова, и я сама была не рада, что согласилась на эту пытку. Франческа только фыркала, мол, красота требует жертв — это тебе не снегом умываться, но я сама себе клятвенно пообещала, что больше никогда и ни за что не позволю так над собой издеваться.

Чеккина для маскарада выбрала платье цвета шартрез и теперь шутила, будто мы с ней похожи на одуванчик. Я, правда, считаю, что у одуванчика лепестки более яркие, чем у девясила, но не стала спорить с подругой.

По поводу праздника в той части Академии, где располагалось административное здание, что-то наколдовали с погодой: в результате на улице лежал снег, но холода совершенно не чувствовалось и можно было гулять по дорожкам прямо в бальных платьях. Я, правда, очень боялась замочить подол (снег же потом растает в помещении), но Франческа гордо заявила, что воды бояться — на маскарад не ходить, и решительно вытащила меня на улицу. Не знаю, как это сотворили, но снег действительно не налипал ни на платье, ни на обувь. Хорошая штука — бытовая магия! Если мне не суждено быть врачевателем, хорошо бы оказаться на факультете истинного Мастерства — там тоже можно приобрести полезные и нужные знания. Сегодня, правда, волшебный аграф я сняла, он совершенно не подходил к подаренным Бриандой вещам, но надеялась, что он все равно поможет мне разобраться с предназначением.

В здании администрации Чеккина первым делом потащила меня к большому зеркалу, чтобы полюбоваться на результаты наших усилий. Вынуждена признать: художница была права! Завитые волосы стали покороче. Чеккина еще небольшой узел мне на затылке соорудила, а уже из него, переливаясь на свету, спадали золотистые пряди ниже колен. Глаза в прорезях маски просто сияли! И вообще я выглядела такой тоненькой и хрупкой, как фарфоровая плясунья в магазине игрушек. Франческа тоже смотрелась роскошно, но, впрочем, она всегда была яркой и красивой.

Подруга поправила какую-то складочку на платье, ослепительно улыбнулась нашему отражению и гордо возвестила:

— Ну что, пошли завоевывать мир!

— Зачем? — удивилась я.

— Так, не порти праздник! — Подцепив меня под локоток, Чеккина направилась в бальный зал.

Здесь было еще красивее, чем во время Осеннего бала: стены и колонны искрились, словно присыпанные инеем, на окнах сверкали огромные снежинки, а с потолка свисали сосульки самых причудливых форм. Скорее всего, украшения были сделаны из стекла, но с учетом мастерства здешних магов я бы и настоящему льду не удивилась.

Питера я увидела сразу: с таким ростом и цветом волос он мог и вовсе не надевать маску. Я уже радостно улыбнулась и хотела помахать ему рукой, когда заметила, что парень не в одиночестве нас ждет: он разговаривал с девушкой. Судя по глубине декольте и ярко-рыжим волосам, это была не кто иная, как Элинор Олбанс. Странно, мне казалось, что они не знакомы. Даже не знаю почему, но созерцание расфуфыренной красотки, кокетливо трогающей пальчиком руку Питера, неприятно царапнуло. Я поспешно отвернулась и собралась пойти в другую сторону, но Чеккина немедленно дернула меня за колонну.

— Ты куда это направляешься? — зашипела подруга, чем-то напоминая в этот момент рассерженную Брианду. — Ты что, собираешься позволить этой дряни вертеть сиськами перед твоим парнем?

— Он не мой парень, Чеккина, и имеет право общаться с кем вздумается. Я не стану им мешать. — Сказать-то было легко, но вот пальцы у меня прямо сводило от острого желания вцепиться Элинор в волосы.

— Ты меня, конечно, извини, но ты просто дура! Ты правда думала, что на такого красавчика никто никогда не позарится? Или ты считала, что он будет всю жизнь бегать за тобой, как собачонка, хотя ты только носом вертишь и всем своим видом показываешь, как он тебе безразличен?

— Он мне небезразличен, но никакого права мешать ему у меня нет, — твердо заявила я, стараясь вырвать локоть из цепких рук Франчески. — Мы не обручены и никаких обещаний друг другу не давали.

— Нет, я тебя сейчас ударю! — закатила глаза соседка. — Вот только найду чем и сразу же ударю! Если это из-за умывания снегом у тебя такой ледяной характер, тогда не нужна никакая красота, лучше быть просто живым человеком! Послушай меня хоть один разок: сегодня же дай ему понять, что он тебе нравится. Иначе потеряешь парня!

— И как, по-твоему, я должна это сделать? На шею ему броситься? — заартачилась я.

— Тоже вариант, хотя можно действовать и поизящнее. На мой взгляд, ему и небольшого поощрения будет вполне достаточно! Видела, как Элинор себя ведет? Она дрянь, конечно, но кое-чему ты у нее точно поучиться можешь. Так, все, молчи и иди за мной! — Чеккина решительно оборвала все мои возражения и потащила меня прямиком к той парочке, от которой я стремилась убежать. Не дойдя до них шагов пять, подруга выпустила мою руку и тихо бросила: — Ближе не подходи, но только попробуй смыться! Ой, какая неожиданная встреча! — сладким голосом пропела Франческа, останавливаясь рядом с парнем. — Питер, тебя невозможно не узнать. С такими волосами тебе только выкраситься в белый цвет и попытаться мимикрировать под статую, больше ничто не спасет! Дорогая, — трагическим шепотом, который был прекрасно слышен даже мне, возвестила подруга, склоняясь поближе к Элинор, — не хочется тебя расстраивать, но тебе срочно нужно попудрить носик! У тебя шиньон съехал, вот-вот брильянты повыскакивают!

— Не может быть! — ахнула рыжая, хватаясь за прическу.

— Ну, мне же лучше видно! — нагло заявила Чеккина, глубокомысленно кивая головой в такт словам.

— Ну, если врешь… — чуть слышно прошипела богачка, не забыв одарить Питера такой нежной улыбкой, что мне захотелось ее ударить.

— Да как я могу! — сделала огромные глаза Франческа.

Элинор еще раз подозрительно покосилась на подругу, но все же удалилась.

— Я бы рекомендовала сменить мизансцену, — задумчиво сообщила Чеккина, глядя вслед уходящей красотке. — Кстати, орел, насчет статуй я не шутила.

— Я тоже рад тебя видеть! — спокойно произнес Питер. — А где Фея?

— Вспомнил, наконец! Вон твоя ненаглядная, — мотнула головой в мою сторону подруга. Одновременно она, тайком от парня, продемонстрировала мне кулак. — А я пойду, пожалуй, тоже чего-нибудь попудрю… например, чьи-то мозги…

Питер преодолел разделявшее нас расстояние шага за два.

— Ни за что бы тебя не узнал! Ты сегодня еще красивей, чем обычно! — Он поцеловал мне руку. — Почему сразу не подошла, раз Чеккина меня узнала?

— Не хотела вам мешать.

— Кому? Нам с Чеккиной? — удивился парень.

— Нет, вам с Элинор.

— Это та рыжая? Я ее вообще не знаю.

— А что же она от тебя хотела?

— Мне без разницы. У нас женщин, которые так себя ведут, называют весьма неблагозвучным словом. Может, хватит о ней? Потанцуешь со мной?

— Конечно! — улыбнулась я в ответ.

Я и не представляла, что можно быть настолько счастливой! Уже, почитай, месяц прошел с Зимнего маскарада, а я засыпала счастливая, просыпалась счастливая, целыми днями словно на крыльях летала, и по ночам меня никакие кошмары не беспокоили! Чеккина даже начала бурчать, что завидно смотреть на мое сияющее лицо. Я от всей души желала, чтобы у подруги тоже сложились с кем-нибудь такие же отношения, как у нас с Питером.

И почему я раньше не замечала, какой он красивый, надежный, ласковый, нежный и добрый? И сильный, конечно, но это-то как раз было понятно с самого начала. Неужели те глупые сны настолько меня запугали, что я ничего вокруг не видела?

И вот странное дело: я почти все свободное время проводила в компании Питера, но за пару часов в день успевала выучить гораздо больше, нежели раньше за целый вечер упорной зубрежки! Как-то мне все предметы стали легче даваться. Все же правы, видимо, были хуторские девчата, когда говорили, что при поющем сердце любая работа спорится!

А мир полыхал какими-то невероятными красками! Я с изумлением обнаружила, что снег на территории Академии не белый, а светло-лиловый! Когда я подивилась этому вслух при Брианде, она только фыркнула и пояснила, что это отсвет от бордовых стен.

— Неужели ты всегда видишь окружающее таким ярким? — спросила я тогда.

— Я хорошо различаю оттенки, иначе грош бы цена мне была как художнику! А вот твоя эйфория мне не до конца понятна, — поджала губы девушка.

— Только не говори, что тоже завидуешь, как Чеккина, — засмеялась я в ответ. Я вообще теперь гораздо чаще смеялась, нежели смущалась, и мне это очень нравилось!

— Да я бы, может, и позавидовала, только меня всегда настораживают настолько внезапные перемены в людях. Как-то они неестественно выглядят! — Брианда нахмурилась. — Слушай, а твой северянин тебе ничего в последнее время не дарил?

— Он на Новогодье подарил мне вот этот аграф, — немедленно похвасталась я.

— И ты его постоянно носишь?

— Ага.

— Давай его жезлом классификации проверим, а? В лечебнице точно есть, мне Анс даст! — воодушевилась девушка.

— Это такая черная палка, которая меняет цвет, когда ею водят над магическими предметами?

— Да. А откуда ты знаешь?

— Верит декан уже проверял! Эта застежка помогает магу раскрыть свои таланты, — гордо сообщила я.

— Серьезно? — Художница задумчиво уставилась на меня, постукивая кончиком пальца себе по губе. — Неужели у тебя открывается дар Искусства? Никогда бы не подумала!

Я легко сделала пируэт, обняла блондиночку за плечи и звонко чмокнула в щеку:

— Вот будет здорово, если я тоже стану художницей!

— Зашибись вообще! — По-моему, это был неприкрытый скепсис, но я предпочла улыбнуться и показать Брианде язык.

Пожалуй, единственное, что меня огорчало в эти дни, — непонятное выражение, которое я иногда замечала на лице Питера. Иной раз, взглянув на него, я видела печаль или даже боль в глазах, но он всегда говорил, что мне почудилось. Странно, раньше его лицо мне казалось просто каменным. Впрочем, я и снег тогда искренне считала белым. Может, во мне и впрямь проснулся дар Искусства?

На Громницы выпадал один из крупнейших праздников Веритерры — День рождения Верховного правителя. В городе устраивали гулянья, никто не учился и не работал.

По такому случаю мне даже разрешили выйти за пределы Академии, но только в сопровождении друзей и передвигаться только по людным улицам. Я очень обрадовалась, тяжело же постоянно ощущать себя пленницей.

Надо признать, что праздник мало чем отличался от Дня Веритерры: опять выступления артистов, акробатов и жонглеров. Снова игрища. Красиво, конечно, ярко, но как-то без души, что ли… Неужели за такой короткий срок я превратилась в пресыщенную столичную жительницу? Мне же раньше так нравилось на ярмарке!

Народ вокруг толкался оживленный и улыбчивый. В воздухе уже ощутимо пахло весной. Питер держал меня за руку, и мне было с ним легко и хорошо, но по городу нам надоело шататься довольно быстро, и мы улизнули в парк Академии. Здесь об эту пору никого не оказалось, и можно было вволю целоваться, не опасаясь посторонних взглядов.

Правда, тут я опять поймала странное выражение в глазах юноши: загнанное какое-то, словно на него охота идет.

— Ну что с тобой такое? — Я ласково погладила парня по щеке. — Затравленные зайцы бодрее выглядят, чем ты! Тебе плохо со мной?

— Мне с тобой безумно хорошо! — крепко прижал меня к своей широкой груди Питер. — Просто… я очень боюсь тебя потерять… — прошептал он мне в волосы.

— Ты же раньше ничего не боялся! — откликнулась я.

— Раньше у меня тебя не было. — Он отстранился и заглянул мне в глаза. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже! — Никогда бы не подумала, что смогу так легко это произнести. Я всегда представляла, что обязательно покраснею и засмущаюсь в такой момент, но ничего подобного! Чувствую себя совершенно свободно!

— Ты — самое лучшее, что со мной когда-либо случалось! — выдохнул Питер и приник к моим губам.

Время летело с невероятной скоростью! Оглянуться не успела, как наступил берзень и принес с собой длинные выходные, предназначенные для проводов зимы и закличек весны. Меня все еще не отпускали домой, зато верит декан дозволил мне на Комоедицы поехать в гости к родне Питера.

Я немного волновалась, собираясь в дальнюю дорогу, но мои переживания не шли ни в какое сравнение с метаниями возлюбленного. Казалось, что с каждым днем он становился все печальнее и печальнее. Я пробовала выпытать, что гнетет милого, но он отговаривался усталостью. Впрямую спрашивала, не боится ли он, что я его родичам по душе не придусь, но дролечка заверял меня в обратном: тебе, мол, все рады будут! Ну, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Со всеми бедами вместе справимся!

Накануне отъезда декан Дорэ велел явиться перед ужином к нему в кабинет. Я так поняла, что он мне даст запасной защитный амулет или что-то вроде того.

Пришла, а декан не один у себя — с магистром Кальдероном.

— Присаживайтесь, неофит Ролло, присаживайтесь, в ногах правды нет! Это вам. — Хозяин кабинета протянул мне небольшой конвертик.

Я приняла его и вопросительно взглянула на декана.

— Читайте, не стесняйтесь!

— Что-то с моими? — тут же испугалась я и рванула тонкую бумагу. Но записка, написанная изящным наклонным почерком, была от Брианды: девушка приглашала меня погостить в выходные.

— Так я же уезжаю к Брантам, — искренне изумилась, поднимая глаза на декана.

— Нет, к Брантам вы не поедете, — спокойно возразил мужчина.

— Как не поеду? — окончательно обалдела я, переводя взгляд с одного мага на другого. Может, у них тут принято перед Комоедицами людей разыгрывать? А что, ничем не хуже обычай, нежели желания в полночь загадывать.

— Альтернативы у вас две, — неспешно продолжил глава врачевателей. — Либо вы отправляетесь в гости к мастеру Азеведо, либо проводите все праздники в лечебнице.

— Но вы же сами разрешили! — воскликнула я.

— А теперь передумал!

— Но… но меня же ждут, как я могу не поехать!

— Абсолютно спокойно: извинитесь перед вашим другом и не поедете.

Я уставилась на магистра Кальдерона, надеясь, что хотя бы он разъяснит эту нелепицу! Зря. Мужчина стоял у окна с отрешенным видом и явно не собирался заговаривать со мной.

— Но что я такого сделала? — Моему возмущению не было предела.

— Это не вы сделали, это вам пытаются что-то сделать. Точнее, убить! — бесстрастно ответствовал декан. — Вот в целях обеспечения вашей безопасности вы и остаетесь под надзором.

— Но вы же и неделю назад об этом знали! — Мой голос сорвался на крик. — Зачем же разрешили мне ехать? Я не хочу опять сидеть взаперти! Мне надоело!

— Успокойся! — странным тоном приказал магистр. И я действительно тут же перестала горячиться. Оказывается, я даже не заметила, как вскочила со стула.

— Извините! — Я опустилась обратно на сиденье. — Это что, шутка? — не хотелось терять надежду.

— Нет, я абсолютно серьезен, — изрек декан. — Вам совершенно не обязательно сидеть взаперти: в гостях у мастера Азеведо вы сможете и гулять, и развлекаться.

— А… а почему Брианда лично меня не пригласила?

— Потому что сегодня она занята на выставке, но завтра она будет дома и с радостью о вас позаботится, — вклинился в беседу верит Филипп.

— Но я все равно ничего не понимаю, — пролепетала я в ответ. — Я хочу к Брантам.

— Это не обсуждается, — отрезал декан. — Либо вы сейчас добровольно отказываетесь от поездки на Север, либо магистр Кальдерон вас заставит.

— Как заставит? — пискнула я.

— При помощи магии, разумеется.

Я поглядела на магистра: его лицо по-прежнему ничего не выражало. Открыла рот, чтобы возмутиться, но декан скучливо произнес:

— Если станете продолжать препирательства, опоздаете на ужин. Соглашайтесь уже на что-нибудь и не тратьте свое и наше время.

— Но я же…

— Ваш выбор!

— Хорошо, поеду к Брианде, — надулась я. Все равно же с ними не справлюсь.

— Вот и чудесно! Поклянитесь, что на все выходные отправитесь к мастеру Азеведо, и можете идти.

— А клясться-то зачем?

— Предпочитаете внушение?

— Хорошо. Клянусь именем Великой Веритассии, что на Комоедицы поеду в гости к Брианде.

— На кого? — удивился декан.

— Так принято называть праздник весны у коренных народов Веритерры, — любезно пояснил магистр.

— Тогда меня все устраивает. — Глава врачевателей откинулся на спинку кресла.

— Завтра в десять утра я вас встречу около общежития, подойдет такое время? — осведомился верит Филипп.

— Да, — буркнула я.

— Чудесно. Не смею вас больше задерживать, — подвел итог декан Дорэ.

Я встала, нехотя изобразила книксен и побрела к выходу, ломая голову, как объяснить все это Питеру. По коридору успела сделать всего несколько шагов, когда дверь одного из соседних помещений распахнулась. Я хотела обогнуть ее, но ноги сами понесли меня внутрь темной комнаты. Почему я не испугалась — не знаю. Дверь беззвучно затворилась у меня за спиной, а в ушах зазвучал сиплый голос:

— Молчи и слушай!

— Так я жду объяснений, Анс, зачем ты все это затеял?

— Объяснения у меня, конечно, есть, но должен предупредить — тебе они по вкусу не придутся!

— И все-таки…

— Ну, начнем с того, что эта дурочка находится под воздействием приворота.

Тишина.

— И давно ты узнал?

— Еще до начала воздействия.

— Это каким же образом?

— Она притащила мне на проверку подарки от друзей на Новогодье.

— Я из тебя каждое предложение должен клещами вытаскивать?

— Среди всяческих, несомненно, любопытных штук вроде небезызвестного тебе украшения находился и любовный амулет, подаренный неким Питером Брантом. Оцени: я даже посоветовался с Залманом — это типичная для северных умельцев довольно слабая побрякушка. Создать страсть на ровном месте не сумеет, зато раздуть пожар из слабого интереса — запросто, хотя даже на такое воздействие потребуется уйма времени.

— И ты знал, но не сказал?

— Более того, я соврал, будто артефакт призван раскрыть магический потенциал владельца, чтобы девчонка его гарантированно носила не снимая!

— Анс, а ты в бога не заигрался?

— А ты мозги дома не забыл? Ответь мне на простой вопрос: за каким хаосом северным кланам настолько понадобилась девчонка-неофит с неопределенным даром, чтобы они не погнушались разбавить драгоценную кровь наследника одного из старейших родов?

— Полагаешь, что парень действовал не сам, а по указке свыше?

— Без вариантов. У них слишком слабые артефакторы, чтобы разбрасываться подобными штучками. А вот провидцы у них, наоборот, традиционно самые сильные в Веритерре.

— Так, может, именно они стоят за нападениями?

— Не похоже. По словам Брианды, щенок крутился вокруг девчонки с первого дня. Если бы хотел убить, возможностей мог изыскать предостаточно безо всяких перемен внешности. Он звал ее в гости еще на Новогодье, после отказа в ход пошла любовная магия. Нет, Фил, она нужна им живая.

— Если ты так уверен, почему не отпустил?

— Чтобы обратно она вернулась уже замужней?

— Тогда зачем ты вообще позволил ей носить амулет?

— А чтобы усыпить бдительность. Неизвестно, что и где ей бы подсунули, если бы она не носила свою цацку. А так все уверены, что план сработал. И сорвал я поездку в самый последний момент по той же причине: ради эффекта внезапности. Кто знает, были ли у них запасные варианты.

— Скажи, а о девочке ты подумал?

— Не беспокойся, мой благородный друг, твоя девочка интересует меня только в качестве потенциальной ведьмы. Во всех остальных смыслах можешь заботиться о ней сам: вытирать сопли, склеивать разбитое сердце и все такое прочее.

— Нет, ты все-таки гад…

Большой грач старательно расковыривал землю на проталинке крепким клювом, периодически приглядывая за мной умным черным глазом. Наверное, принимал меня за ошалевшего медведя. Нахохлившись и завернувшись в шубу, я сидела на лавочке где-то на задворках поместья. Думаю, что это был огород, больно уж ровные гряды просматривались, цветнички обычно поживее разбивают. На кой тут лавка тогда? А кто их разберет. Тут у них все не как у обычных людей.

Нет, дом был хорош: очень красивый, уютный, простора много, мебель добротная. И везде, везде живые цветы! Мне выделили милую спаленку, всю в голубых тонах, с такой огромной кроватью, что мы на ней, наверное, вчетвером со старшими сестренками разместились бы. Над кроватью зачем-то соорудили крышу, поддерживаемую витыми столбиками, да еще и занавески ко всей этой конструкции прицепили. Одного бархата прорву извели, а для какой практической цели? Спрашивать-то я постеснялась, чего хозяев смущать, еще решат, что мне не по нраву пришлось их гостеприимство, но все равно не могла понять назначения доброй половины предметов в горницах. Да что там, я и назначение самих горниц не всегда понимала!

Вот, к примеру, комната: посредине стоит большой стол с зеленой суконной скатеркой. Стол не ровный, как обычно, а с бортиками. В бортиках проделано несколько дырок. Вдоль стен комнаты расставлены кресла, а между окон сооружен штакетник из тонких дрынов. Как ни прикидывала, так и не смогла сообразить, чем тут заниматься принято. Возможно, это для магических дел.

Наймитов, опять же, полон дом, а садовник нерадив! Нынче обязательно нужно огород возделывать, хоть самую малость, да наработать, а тут еще и конь не валялся. Я бы и сама могла лопатой помахать, да не будешь же в чужом дому свои порядки устанавливать. Вот и сижу — от Брианды прячусь!

Художница как увидела в первый праздничный день мое опухшее от слез лицо, так и кинулась развлекать гостью изо всех сил, а мне хотелось только забиться куда-нибудь в уголок и не вылезать. Впрочем, надо отдать хозяйке должное: она довольно быстро поняла, что собеседник из меня сейчас никакой и вообще лучше всего у меня пока получается смотреть в одну точку, так что усадила в кресло и начала делать какие-то наброски. Все бы ничего, если бы девушка не пыталась время от времени влезть мне в душу и выпытать, что произошло. Я не знала, как рассказать ей о Питере, чтобы опять не залиться слезами, вот и старалась ускользнуть подальше. Читать я не могла, даже кружева плести не получалось — сбивалась постоянно, вот и сидела бесполезным кулем.

— Вы не замерзнете, верита Феодоссия?

Надо же, не услыхала, как магистр подошел. И как он меня разыскал-то?

— Нет, спасибо за беспокойство, у меня теплая шубка.

— Вижу, вас вдохновили руины декоративного огорода Брианды?

Я пожала плечами:

— Копать пора и от мошки заговаривать.

— Копать? — изумился мужчина. — Да еще же снег лежит.

Равнодушно сообщила:

— Испокон веку завет таков: хотя бы в день Градаря была и зима, начинай пахать огород. Ты только почни в этот день — непременно огород будет добр, и овощу будет много.

— М-да, с народной мудростью не поспоришь. — Кажется, магистр опять издевается. — Только вряд ли наши многоуважаемые предки разводили огороды в декоративных целях.

— Это как?

— Даже не знаю, как объяснить… Это просто для красоты всякая необычная кучерявая капуста и маленькие яркие перчики растут… Ну, как цветы, чтобы глаз радовался.

Капуста… как цветы… Великая Веритассия, верни меня обратно! Это безумный мир, я в нем вообще ничего не понимаю! Да и не хочу понимать, если честно!

— Мужайтесь, верита Феодоссия, сумасшедшие столичные жители и не на такое кощунство способны.

Неужели я вслух говорила?

— Извините.

— Нет, вы ничего не говорили, просто у вас все на лице написано. Но я бесконечно рад уже тому, что на вашем милом личике наконец-то отображаются хоть какие-то человеческие эмоции. — Маг опустился на скамейку рядом со мной. — Вы так сильно расстроились, что не смогли поехать со своим мальчиком?

Вот лучше бы он этого не говорил, лицемер!

— Вы прекрасно знаете, что он никакой не мой! — рявкнула я. — И вообще, я вернула ему этот проклятый аграф! Чего вы от меня еще хотите?

— Успокойся! — Снова этот странный, обволакивающий голос. И снова всколыхнувшаяся в душе злоба, только что рвавшаяся наружу в яростном крике, куда-то отступила. В тот же момент я пожалела, что вообще открыла рот, да слово не воробей, вылетит — не поймаешь!

— Какой, однако, интересный поворот в нашей беседе о сельскохозяйственных нуждах, — восхищенно заметил магистр. — Но теперь хотя бы понятно, из-за чего у вас такой убитый вид. Не будете ли вы столь любезны просветить меня еще и относительно вашего источника информации?

— Я слышала ваш разговор.

— День однозначно удался, вы не находите? — светским тоном осведомился мужчина. — А как у вас это получилось, позвольте полюбопытствовать?

— Просто слышала, и все.

— А вот тут уж позвольте вам не поверить! Кабинет декана защищен от подслушивания, а также от ряда иных несанкционированных опытов, и я ни за что не поверю, будто неофиту под силу взломать эту защиту. Так что «просто» слышать вы никак не могли.

— Я не знаю, как это объяснить, но я действительно ничего не делала, чтобы услышать…

— Вот теперь верю! А кто делал?

— Не знаю.

— Все-таки жизнь — удивительная штука! Никогда не знаешь, в какой момент она станет нестерпимо интересной! Вот сейчас, например, я совершенно не могу справиться с мучающим меня любопытством. В такие моменты я решительно не в состоянии себя контролировать, знаете ли… Боюсь, что придется приказать вам рассказать все подробно… Но вам же это не понравится! Так что лучше — сами.

— В лечебнице есть кто-то с хрипло-сиплым голосом. Он и делал так, чтобы я могла слышать ваши разговоры.

— А кроме голоса, у этого занимательного существа есть какие-либо приметы?

— Не знаю, он мне не показывался. Свет всегда гас.

— И сколько же разговоров вы слышали?

— Три… или четыре… — Мне уже было все безразлично. Да и какая, в самом деле, разница, будут эти лгуны знать что-то лишнее или не будут? Все одно я у них вроде куклы. — Первый раз, когда только очнулась со сломанными контурами, второй — когда вы мне блок поставили, третий — когда после отравления оклемалась, и четвертый — вот про аграф. И раз уж зашла речь, так я давно хочу вам сказать, что Семен — никакой не валенок.

— Вам, несомненно, виднее, — задумчиво бросил магистр. — А вы меня приятно удивили: за полгода еще не разболтали об услышанном.

— Откуда вы знаете? Может, я всей Академии растрепала!

— Нет, тогда бы я узнал об этой восхитительной истории намного раньше. А этот ваш таинственный помощник… он хоть мужчина, женщина, старый, молодой? Голос же вы слышали.

— Да не знаю я, он так сипел, что ничего понять было нельзя.

— А что он говорил конкретно?

— Да почти ничего: «молчи и слушай», «ты должна быть сильной», «ты должна осознавать свои поступки», «ты не должна покидать Академию». Никому я ничего не должна!

— Успокойтесь! — опять скомандовал магистр. — В вас говорит озлобленность, и я вас даже понимаю. Но что бы вы себе сейчас ни придумывали и как бы ни относились к происходящему, вас действительно в Академии старались защитить и зла вам не желали.

— Угу. Просто любовный амулет надели и на цепь посадили.

— Декан Дорэ принимал решения, исходя из своей личной парадигмы. Возможно, его методы можно назвать ошибочными, но он хотел сохранить вам жизнь.

— Так вы же вроде не были с ним согласны.

— И сейчас не согласен, но отдаю себе отчет, что он просто недооценил разницу в представлениях взрослого, сложившегося человека и совсем юной неокрепшей души о важности определенных событий.

— Вы специально так мудрено говорите, чтобы я ничего не поняла?

— Нет, это привычка, — белозубо улыбнулся магистр. — Вы скоро тоже научитесь говорить так мудрено, что никто ничего не поймет. Так вернемся к вашему таинственному другу: у вас есть какие-либо предположения о происхождении этого существа?

Опять пожала плечами:

— Я бы сказала, что это домовой, но в Академии, говорят, их нету.

— Да, это правда.

— А почему?

— Да, честно говоря, уже больше по традиции! Во времена войны богов те, кого сейчас принято называть «низшими существами», выступили против воюющих, поскольку увлекшиеся битвой боги разрушали природу и, как следствие, места обитания «низших». Собственно, это вмешательство и позволило закончить войну, потому что враждующие стороны немедленно объединились против третьей силы. Нечистиков разгромили и почти истребили, а оставшиеся сами забились в глушь. В общем-то, уже давно понятно, что в тот момент «низшие» просто попали под горячую руку, но как-то отголоски застаревшей вражды все еще сидят в умах людей.

— Они хорошие!

— Вполне возможно. Тем не менее ваш знакомец не из их числа.

— А вы знаете, кто он?

— У меня есть крайне смутные догадки, но они базируются на непроверенной информации, и я пока воздержусь от их оглашения, дабы вас не смущать.

— Так и знала, что ничего не скажете. А блок с моей памяти хотя бы снять можете?

— В принципе могу. Но нужно ли?

— Да. Вы даже не представляете, как это противно: знать, что сделал что-то плохое, но не помнить, что именно и почему.

— Да ничего плохого вы не сделали, я вас умоляю! Давайте так: если после возвращения в Академию вы все еще будете желать освежить воспоминания, я уберу блок.

— А почему не сейчас?

— Потому что это требует довольно больших затрат ресурсов, а вас здесь, как вы изволили выразиться, посадили на цепь, чтобы спасти от смерти. Восстанавливаются ресурсы не так быстро, как хотелось бы, а в случае опасности я бы предпочел быть во всеоружии. Надеюсь, понятно объяснил?

— Да. Хорошо, я согласна подождать.

— Вот и прекрасно. Желаете и дальше созерцать запущенные непаханые поля или предпочтете выпить чаю с Бриандой? Она уже наверняка вас обыскалась.

— Пусть будет чай, — обреченно вздохнула я.

С самого утра выглянуло солнышко, обещая спорую и дружную весну. Я сидела у стола, водя пальцем по строчкам в книге, но никак не могла сосредоточиться. С того момента, как вернулась в Академию после Комоедиц, я приложила все усилия, чтобы не встретиться с Питером даже случайно. По улицам пробегала, глядя себе под ноги, в столовой тоже старалась не подымать носа от тарелки, а вчера даже прогуляла танцкласс. Впервые за время учебы я по собственному выбору пропустила занятие! Но я просто не представляла, как можно встать в пару с этим змеем подколодным и делать вид, будто ничего не случилось!

Можно было, конечно, попросить магистра Ришеля поставить меня в пару с какой-нибудь девушкой, думаю, возражений бы ни у кого не возникло, учитывая нехватку молодых людей на занятиях, но стыдно привлекать сторонних людей для решения личных проблем. Да и сплетен не хотелось, если честно. И что теперь делать? Я не могу прогуливать танцы постоянно, значит, когда-то мне придется столкнуться с Питером лицом к лицу. И что произойдет?.. Хватит ли мне выдержки вести себя как ни в чем не бывало? Ох, сомнительно что-то…

Рядом с моим стулом опустилась на колени Франческа:

— Послушай, милая, больно смотреть, как ты себя изводишь! Ты молчишь, конечно, но у тебя такое выразительное лицо, тебе бы в актрисы пойти в самый раз! Я понимаю, такое простить сложно, да и нужно ли, но ты с каждым днем все сильнее ожесточаешь сердечко, а это еще ужаснее! Может, тебе стоит его хотя бы выслушать? Вдруг он не желал тебе зла и у его поступка найдется какая-то очень веская причина, которая позволит тебе хотя бы примириться с произошедшим?

Сама не знаю, почему в душе моментально взметнулась злоба:

— А ты, гляжу, уже выслушала? На здоровьечко! А мне дела нет до его резонов!

— Эй, — Чеккина обвила руками мою талию, — я на твоей стороне! Всегда! Но ты сама себя губишь! Тебе все равно придется встречаться с ним на занятиях, или ты решила бросить Академию?

Я уже и сама устыдилась своего поведения:

— Прости меня, я не хотела на тебя срываться, просто… сама не понимаю, что со мной… прямо задушить его готова, честное слово!

— Я все понимаю! Вот именно потому, что ты светлый и добрый человечек, мне и не хочется, чтобы эта грязь разъедала твою душу! Ну что тебе стоит просто послушать, а? Не разговаривать, просто выслушать? Мне кажется, что после этого тебе полегчает.

— Я… я боюсь с ним встречаться… В прошлый раз я была спокойна, потому что магистр Кальдерон применил ко мне свою магию, а сейчас я наверняка расплачусь и буду не только обманутой, но еще и жалкой… А я не хочу быть жалкой! Это унизительно! Меня и так все крутят и дергают, как хотят!

— Ч-ш-ш-ш, — Франческа прижалась ко мне щекой, и я тоже обхватила ее за плечи, стараясь согреться в ласковом тепле, — так можно устроить, чтобы ты с ним не говорила и даже не смотрела на него. Просто выслушаешь. Я с него еще и слово возьму, чтоб ушел по первой же просьбе. Ну?

— И что он тебе такого рассказал, раз ты его так защищаешь?

— Не его, а тебя! От злобы и ненависти. А что до его мотивов, поверь, тебе лучше от него самого это услышать. И да, я ему сразу сказала, что он — козел!

— Не козел, а гад ползучий! — шмыгнула носом я.

— Да! И суслик! — с самым серьезным видом кивнула Чеккина, отстраняясь от меня. — И вообще — червяк! Дождевой!

Это было сказано так уверенно, что я против воли прыснула:

— И как же можно устроить, чтоб я его не видела, а только слышала?

Судя по тому, как грохотал весь день гром, лето должно было выдаться на редкость урожайным и плодородным. Тяжелые раскаты как нельзя лучше подходили к моему душевному настрою. Я с трудом заставляла себя сидеть смирно, очень уж хотелось вскочить и убежать. Но Чеккина, уходя, заперла дверь, так что деваться мне было некуда. Оставалось нервно ерзать да изучать свое отражение в стареньком трельяже. Здесь, в маленькой гримерной комнатке за сценой, подруга предложила мне выслушать Питера. Трельяж отделялся от двери ширмой, которую при желании можно было сложить или разложить, а створки зеркала позволяли видеть стоящего у дверей безо всякой необходимости оборачиваться. Ширму я, правда, отвергла: пусть не думает, что я его боюсь, а вот возможность наблюдать за парнем, не демонстрируя своего лица, была очень кстати (я, если честно, опасалась, что позорнейшим образом расплачусь, так хоть слез моих видно не будет).

В замке заскрежетал ключ, и я вздрогнула, хотя уже давно ждала этого звука. Франческа впустила юношу и грозно прошипела:

— Ты обещал, что уйдешь, как только Фея попросит!

— Я помню.

Ох, мамочки, я еле заставила себя не оборачиваться, настолько безжизненным казался голос Питера. Впрочем, видок тоже был такой, что краше в гроб кладут. Как там намедни сказала Брианда? «Ходит с осунувшейся рожей»? Это она очень мягко выразилась! Северянин выглядел так, словно ничего не ел несколько недель: щеки ввалились, нос заострился, под глазами такие синяки, будто дрался с кем.

Наверное, это должно было меня порадовать, все же, видимо, он переживал не меньше моего, но радости я не испытывала. Даже шевельнулось в глубине души что-то похожее на жалость, но я напомнила себе, что он поступил подло и моего сочувствия точно недостоин.

— Смотри, если обманешь, я не знаю, что с тобой сделаю! Прокляну как минимум! — пригрозила меж тем Чеккина богатырю, ободряюще улыбнулась мне и затворила дверь.

В гримерной повисла напряженная тишина. Питер не выдержал первым:

— Здравствуй, Фея!

Я промолчала. Может, и невежливо, но голосу своему доверять сейчас я не могла. Так и продолжала сидеть вполоборота к двери, глядя в створку трельяжа. Впрочем, парень, кажется, и не удивился.

— Ты злишься, и я тебя понимаю. Не жду, что ты меня простишь, но хочу, чтобы знала: я не собирался причинять тебе боль.

Угу, так я и поверила! А ты думал, мне будет весело, когда пройдут навязанные амулетом чувства? Чуть вслух не спросила, но вовремя прикусила язык.

— Я не мастер говорить длинные речи, но начать придется все равно издалека.

Моя родина — на самом севере, у края земель богов. Там очень красиво: небо переливается разноцветными огнями, искрится снег в свете луны, деревья в лесах напоминают гигантские пряники — по темному фону разлиты белые узоры… Однако природа у нас не только прекрасна, но и сурова: очень мало плодородных земель, очень долгие зимы, а лето, наоборот, совсем короткое. Мы почти не занимаемся земледелием и не разводим крупный скот. Живем охотой, рыбной ловлей и торговлей. Торгуем пушниной, дарами океана и драгоценными камнями, которые добываем в горах. Так было всегда.

Но на моей памяти с каждым годом становится все холоднее и холоднее: промерзает почва, добыча камней затрудняется, плохо растет трава и гибнут немногочисленные стада. Старейшины говорят, что изменились и океанские течения: косяки рыбы уходят все дальше от берега. Многие кланы снялись с насиженных мест и перебрались южнее, дальше от океана, но на новом месте надо обживаться, а на это нужны силы. В последнее время в маленьких общинах все чаще бывают смерти от голода.

Тут Питер замолчал и устало потер глаза. Я же не могла взять в толк, как связан рассказ о природе северного края с любовным амулетом, но решила послушать еще.

— Не знаю уж, по какой причине, но маги в наших краях рождаются довольно слабые. Так тоже было всегда. Единственное исключение — служители. Жрецы — выходцы из северных земель — ценятся по всей Веритерре.

Наша Верховная жрица — Мудрая Хельга. Говорят, что она самая сильная провидица в стране, если не в мире. Этим летом она неожиданно собрала совет старейшин. Я там не был, но с чужих слов знаю, что ей было явлено видение, предрекающее возвращение в мир ведуний. Старейшины говорят, что только благодаря дару ведуний договариваться с природой раньше в наших краях жить было намного легче. Старейшины постановили, что нам необходимо попытаться заполучить к себе хотя бы одну ведунью. Только даже я понимаю, что мало кому захочется жить в суровых условиях Севера, если рожден где-то в другом месте и в любом уголке Веритерры тебе будут несказанно рады.

Тем не менее в прошлом году Хельга велела прислать к ней тех, кто получит письмо из Академии. Среди всех молодых людей наших кланов я оказался единственным. Меня отправили в Храм, где жрица долго бормотала молитвы, окуривала меня какими-то травами, разглядывала мои руки, а потом рассыпала руны. В итоге сказала, что в Академии я должен записаться на уроки танцев. Девушка, которую поставят со мной в пару на первом занятии, и будет ведуньей.

Вот тут я не выдержала и, обернувшись, посмотрела прямо на Питера. Он выглядел усталым, но непохоже, чтоб пытался издеваться или шутить.

— А дальше мне было велено соблазнить ведунью. Так надежнее всего привязать девушку к нашему народу. — Тут у парня нервно дернулся уголок рта. — Я отказался. Сказал, что богиня не для того признает истинными браки по любви, чтобы из корыстных побуждений принуждать девушку к нежеланному супружеству. Что тут началось! Все эти служители из Храма налетели на меня, как стая воронья на падаль: и ничего-то я не понимаю в заветах богини, и не мне решать, что кому предначертано, и не сын я своего народа, и вообще, как у меня только язык поворачивается оспаривать волю Великой Веритассии! Я стоял на своем: мне богиня своей воли не являла, а раз они такие умные, так пусть сами и едут в Академию. В общем, до самого конца лета все жрецы и соплеменники уламывали меня хотя бы попробовать поухаживать за ведуньей, вдруг мы понравимся друг другу, тогда и волноваться будет не о чем. На это я согласился, хотя вся ситуация мне не нравилась.

На первом уроке танцев я стоял и все пытался угадать, кто из девушек — ведунья. И даже не знаю, чего мне хотелось больше: чтобы ею оказалась ты или не ты? Ты была самой красивой девушкой из всех, кого я видел, и по своей воле я и сам выбрал бы тебя. Но у тебя был такой открытый и наивный взгляд, что мне заранее становилось тошно от необходимости втираться в доверие к сущему ребенку. Ну, дальше ты знаешь: нас поставили в одну пару.

Тогда я подумал, что для начала можно просто познакомиться поближе: в этом-то точно ничего дурного нет. Познакомиться-то мы познакомились, но ты всегда смотрела на меня как на брата и не проявляла ни малейшей заинтересованности в отношениях иного рода. Я же, натыкаясь на твой искренний и чистый взгляд, каждый раз терялся и немел, а потом чувствовал себя последней сволочью, если пытался проявить инициативу. Это ж все равно что малое дитя обманывать! Так оно все и тянулось безо всякого результата, хотя ты мне очень нравилась.

На День благодарения мы разъехались по домам. Я сообщил своим, что не понравился тебе. Мне тут же предложили воспользоваться каким-нибудь любовным амулетом. Я уже был влюблен в тебя, и мне претила сама мысль, что твои чувства ко мне окажутся не искренними, а наведенными. Короче, я отказался, но пообещал ухаживать за тобой настойчивей и попытаться хотя бы просто залучить тебя в гости. Результат ты знаешь.

На Новогодье я опять приехал без тебя. Меня опять уламывали пустить в ход чары, я опять отказывался… А в самом конце каникул случилась беда: зима была чересчур суровой, и в одной маленькой общине с окраины наших земель начался мор. В общем, когда мы узнали, там уже все были мертвы…

Питер запустил в волосы пятерню, и я заметила, что его пальцы трясутся, словно у старика.

— Мой отец — вождь клана. Меня восемнадцать лет воспитывали как его преемника и защитника нашего народа. Нам действительно нужна была ведунья, и никто, кроме меня, не мог помочь. Если бы можно было разорваться на две части, я бы разорвался… В итоге я согласился на амулет. Единственное, на чем настоял: взять самый легкий по степени воздействия. Наши артефакторы клялись именем богини, что аграф не может создать чувства, только усилить уже имеющиеся. И все равно я еле заставил себя подарить тебе украшение. Мне были омерзительны эти ухищрения, но как еще убедить тебя поехать к нам жить, я не знал.

Когда ты сказала, что декан врачевателей считает аграф раскрывающим таланты, я ушам не поверил. Подумал, что, возможно, Хельга была права и это все — воля богини, скрывшей истинную природу амулета. Только поэтому я не отобрал эту дрянь обратно. Твое отношение ко мне изменилось. Конечно, я был счастлив, что ты наконец-то не думаешь о том брюнете, но при этом сам себе был противен из-за того, что пользовался твоей доверчивостью. И зря не отобрал, похоже. Как я теперь понимаю, декан все знал с самого начала и специально тебе не сказал. Видимо, догадался, что я хочу заманить тебя на Север.

Мне нечего сказать в свое оправдание: я поступил подло по отношению к тебе, хотя и старался изо всех сил ни словом тебе не врать. Я действительно люблю тебя. Если потребуется, я готов выцедить из себя кровь ради тебя. Но свой народ я тоже люблю, хотя и иначе. И ради них я тоже готов отдать свою кровь. Моя вина в том, что я не сумел найти способ никого не предать. И я не хотел такой судьбы.

Прежде чем прогонишь, хочу, чтоб ты знала: когда я говорил о голоде и тяжелых условиях жизни, я не имел в виду, что готов обречь тебя на полуголодное существование. Людям на Севере настолько нужна ведунья, что ты получила бы все. Тебе построили бы самый богатый дом в самом безопасном месте. Ты при любых обстоятельствах ела бы досыта. Меха, драгоценности — тебе достаточно было бы показать пальцем, и ты получила бы любые. Если бы тебе приглянулся другой мужчина, ты получила бы его. Но даже при этом жить у нас, конечно, тяжелее, чем на юге.

Ты не обязана мне верить, но я клянусь именем Великой Веритассии, что все, сказанное мною, чистая правда!

Я была совершенно огорошена монологом Питера, так что смогла только произнести:

— А ты так осунулся из-за голода?

— Что? — Парень, кажется, не сразу понял мой вопрос, но потом провел ладонью по щеке и горько усмехнулся. — Нет, я живу в большой общине, у нас все не так плохо.

— Я тебя поняла! А сейчас уйди, пожалуйста, мне надо подумать!

Юноша коротко кивнул и исчез за дверью, а я осталась, тупо глядя в зеркало.

Нет, простить его я пока не сумела, да и не уверена, сумею ли когда-нибудь, но Чеккина оказалась права — я перестала испытывать жгучую ненависть. Ведь если так посмотреть: кабы мои сестры умирали от голода и болезней, а жрец из Пеньковского Храма приказал мне ради их спасения подсунуть кому-то любовный амулет, смогла бы я отказаться? У меня не было ответа. Я могла только молить Великую Веритассию, чтобы мне никогда в жизни не довелось делать столь жуткий выбор.

Вот и пролетел еще один годок. Сегодня мне исполнялось девятнадцать лет. Дома всегда шутили, что я прибыла на заимку на первой телеге и привезла с собой настоящую весну. В этот день было принято пересаживаться из саней в телегу, а погода устанавливалась настолько теплая, что ручьи по улицам бежали, даже если было пасмурно. В столице же снег уже практически стаял, и яркое солнышко с ясно-голубого неба ласково щекотало щеки.

Чеккина преподнесла мне в подарок роскошный набор косметики, и я мстительно подумала, что ни за какие коврижки не потащу его на проверку к декану! Хватит, он уже столько раз меня обманывал, что лучше я буду доверять своим ощущениям, а не его словам. Не будет подруга мне вредить. Вот не будет, и все. Я так думаю. Нет, я так знаю!

А Брианда позвала меня вечером в столичный театр на выступление Шарля Демара. Я очень обрадовалась возможности выйти из Академии, да и настоящих спектаклей мне еще видеть не приходилось. Так что я с нетерпением ждала предстоящего удовольствия.

Но оказалось, что это были далеко не все подарки. Стоило мне после занятий зайти в мастерскую, как на меня налетели художница с Чеккиной и заставили переодеться: в театр, мол, в повседневном не принято ходить. Брианда притащила для меня странное платье цвета бутонов вишни, все в пене кружев, бантиков и розочек. Оно слегка напоминало наряды Элинор Олбанс, так что я поначалу попыталась отказаться идти в нем, но художницу переспорить было невозможно. На пару с Франческой они ловко меня переодели, взбили мне волосы в какую-то сложную куафюру (тут я окончательно уверилась, что буду выглядеть как Элинор) и подкрасили.

К зеркалу я приближалась с опаской, но все оказалось на удивление гармонично: я выглядела вовсе не расфуфыренной куклой, а, скорее, статуэткой пастушки. Я такие видела в продаже: они делались из фарфора и предназначались для украшения каминной полки. Конечно, ни одна настоящая пастушка не отправилась бы пасти коров или овец в подобном платьице, но такими вот представляли сельских девушек столичные жители. Должна признать, что этот розовый цвет был мне очень к лицу: я опять напоминала собственный портрет кисти Брианды.

— Это мой подарок, — заметила художница, критически оглядывая меня с головы до ног.

— Ой, Брианда, и платье тоже? Я думала, что подарок — это посещение спектакля! — Я тут же заволновалась.

— О нет, — закатила глаза девушка, — я узнаю этот тон! Сейчас начнется: «я не могу принять», «это дорого» и все такое прочее! Давай пропустим эту часть обязательной программы, угу?

— Но…

— Я сказала: пропустим! Не порти всем настроение! Платье — это подарок, а театр — культурная программа, так что все отлично! Лучше вытаскивай из ушей эти блескучки, они мне за полгода все глаза намозолили!

Я непроизвольно схватилась за мочки ушей. Мне их еще в детстве прокололи, а на шестнадцатилетие родители подарили небольшие золотые колечки, которые я и носила постоянно.

— Но у меня нет других, — смутилась я.

— Сейчас поправим! — пообещала Брианда.

— Только не говори, что еще и сережки хочешь подарить! — воскликнула я.

— Не хочу! — спокойно заявила художница, извлекая из маленькой коробочки две небольшие розовые капельки. — Давай-давай, вытаскивай, турмалины в серебре сюда подойдут гораздо больше золота.

— А… как… — забормотала я.

— Это не от меня подарок, а от Фила, — соизволила пояснить девушка.

Я с укоризной на нее посмотрела.

— Что? Не веришь? Сама сейчас у него спросишь! — с самым невинным видом заявила эта хитрюга.

— А магистр Кальдерон что, с нами в театр пойдет? — спохватилась я. После открывшихся воспоминаний мне было как-то неловко встречаться с братом Брианды.

— Конечно, а ты как думала? — пожала плечами девушка. — Так, я не поняла, мне выдирать серьги у тебя из ушей, или ты уже перестанешь всех задерживать?

Ну, вот и как с ней разговаривать? Еще и повернула все так, будто я виновата! Кое-как справившись с застежками, я отдала свои колечки Чеккине, которая пообещала отнести мою одежду в общежитие. Подруга почему-то в присутствии Брианды всегда вела себя очень тихо. Впрочем, боюсь, что рядом со странной художницей все казались слегка пришибленными. Сама она, кстати, только заляпанную мантию скинула. Впрочем, под накидкой оказалось очень красивое черное платье с золотой отделкой.

Потихоньку-полегоньку, а наступил и кветень.

С Питером я не то чтоб помирилась, просто придерживалась народной мудрости «худой мир лучше доброй ссоры». Все равно мне нужно было ходить на уроки танцев. Но этими занятиями наше общение и ограничивалось. Парень, конечно, уже не напоминал лицом покойника, но до сих пор выглядел помятым. В столовой он теперь садился отдельно, я же старалась его по возможности не замечать. Мне все еще больно было вспоминать, как он вывернул мою душу наизнанку. Хотя, конечно, было очень жалко его соплеменников. Однако помочь этим людям я ничем не могла: если ведуньи и умели договариваться с природой, то я не знала, каким образом они это делали.

Погода установилась теплая, снег окончательно стаял, так что нерадивый хозяин, поленившийся сменить сани на телегу, рисковал уже и впрямь ободрать полозья. После ужина часть учащихся затеяла во дворе прыгать через костер. Вообще-то костер полагалось бы сложить из старых соломенных тюфяков, но в общежитиях таких, конечно, не было, потому ребята просто натаскали веток. Валежник был сыроват, и костерок больше дымил, чем горел, но так даже лучше окуривалась одежда. Считалось, что это убережет от болезней. Чеккина побрезговала такой вульгарной забавой (скорее всего не хотела пропахнуть дымом), а я с радостью присоединилась к игрищам.

Дома на Дери-полоз мы с Дорой прошлые пару лет бодрствовали до самого утра, рассказывая друг дружке страшные сказки. Говорят, если девица не заснет в эту ночь, то муж будет добрый, а кому ж хочется за злого замуж идти? Интересно, как там моя верная подружечка? Письма с заимки добирались до столицы долго. Последнее я получила еще до Комоедиц и надеялась, что вскорости придет новая весточка от родных.

Задумавшись, чуть не пропустила свою очередь прыгать. Костерок был совсем смешной, и я не особо старалась: легко перепрыгнула раз, потом другой, развернулась и подпрыгнула в третий. А вот что произошло дальше, понять не успела.

Вроде только что огонек едва теплился на влажном хворосте, как вдруг пламя взметнулось ввысь ярким столбом, я и моргнуть не успела, как влетела прямо в раскаленную струю. Тут же раздался тошнотворный запах, кто-то завизжал, издалека донесся крик «Фея, падай!», я еще успела подумать, что голос вроде Питера, а потом пришла боль. Я затрясла руками и заорала, пытаясь сбить жгучие огненные языки, которые, словно живые, сами бегали по одежде и норовили влезть на лицо и голову. Со всех сторон доносились крики и визг, я в панике уже просто выла, а потом все вокруг затопил мертвенно-белый свет.

— И как это прикажете понимать?

Я с трудом разлепила веки. Надо мной с выражением непередаваемой брезгливости на лице нависал декан Дорэ. Смотрел мужчина, правда, не на меня, а куда-то на пол рядом с кроватью. Наверное, там лежала дохлая крыса. Все же столичные жители на редкость изнеженны.

Опершись на локоть, я перегнулась через край койки, но не увидела ничего подозрительного. По полу стелились только мои распущенные волосы, видимо, расплелись во время сна и соскользнули с постели. Я уже хотела уточнить, что, собственно, случилось, но в голове будто молния полыхнула. Волосы? Я изумленно вцепилась в одну из прядей, не веря собственным глазам.

— Ой, а мне ночью показалось…

— Вот ночью вам как раз не показалось, потому я и хочу понять, что здесь, хаос раздери, происходит!

Я подскочила на кровати и начала торопливо подбирать копну волос.

— Да что ж вы вытворяете-то? — вскипел декан, удерживая меня за плечо. — Вам для чего руки обрабатывали, чтоб вы свежую кожу поранили? Бросьте свои патлы немедленно!

— Так расчесать же надо и заплести, иначе потом нипочем не распутать! — обиженно пробубнила я. И ничего у меня не патлы, очень красивые волосы, между прочим! Хотя и непонятно, как это они за ночь обратно успели отрасти. — А тут гребня нет? — с надеждой обратилась я к декану.

Мужчина в ответ закатил глаза и простонал:

— Великая Веритассия, за что это мне? Посидите пять минут спокойно, ничего не трогая руками, хорошо? А я вам за это найду гребень!

Я еще и кивнуть не успела, как декан исчез. Ну, ладно, за пять минут ничего не случится, если головой по подушке не ерзать. Тут я заметила, что на мне надета какая-то странная сорочка: тонюсенькая, из шелка, без рукавов, с вырезом чуть ли не как у бального платья, да к тому же длиной едва до колена. Похожие мне Брианда вместе с платьями дарила, но те хоть подлиннее были! Странно, но одеяла у меня не оказалось, а кровать была застелена такой же тоненькой простыночкой. Я оглядела комнату, но одежды своей не увидела. Это что ж, мне так и ждать возвращения Дорэ в непотребном виде? Я уже примеривалась, не завернуться ли в простыню, когда в палате возникла художница с какой-то тряпицей в руках.

— С добрым утром! Дивно выглядишь! — бодро пропела она, разглядывая мои новообретенные волосы. — Скажи-ка, и ничуть не хуже прежних!

— С добрым утром, Брианда! А ты случайно не знаешь, где моя одежда?

— Твоя одежда так изъедена «Жидкой саламандрой», что годится теперь только на половые тряпки! «Саламандра» — это такой эликсир… если плеснуть им в огонь, можно сжечь даже камни. — Девушка развернула тряпицу и набросила на меня. Это оказалась практически прозрачная тканюшка зеленоватого оттенка. — Я была уверена, что ты захочешь прикрыться.

— Брианда, да она же еще тоньше сорочки, ничего не скрывает! — воскликнула я.

— А тебе пока нельзя использовать более грубые ткани, чтобы не повредить нежную кожицу. Но если не нравится, давай обратно! Мужчины будут в восторге! — И художница требовательно протянула руку.

— Ка-какие мужчины? — Я с перепугу вцепилась в покрывальце обеими руками. — Я думала, декан Дорэ один вернется.

— Нет, он не может долго выносить твои капризы и потому притащил Фила тебя усмирять! — сообщила художница.

Я сразу почувствовала, как потеплели щеки.

— Чудненько! — Непонятно чему довольно улыбнувшись, Брианда отворила дверь палаты. — Ну-с, займемся пока прической! — радостно сообщила она, вооружаясь гребешком.

Декан вошел в помещение с таким лицом, будто у него зубы ломило, а по виду магистра, как обычно, ничего понять было нельзя, он лишь вежливо поклонился.

— Доброе утро! — поздоровалась я, не зная, куда деть руки. Сидеть было не очень удобно, потому что художница развернула мне голову и старательно расчесывала пряди.

— Вот, полюбуйся! — трагически возвестил декан. — Можно было и не переживать, у вериты Ролло волосы отрастают быстрее, чем хвост у ящерицы!

— Я так понимаю, к вам опять приходил гость? — поинтересовался верит Филипп.

— Ты про неофита Бранта? Его сюда не пустили, — возразил декан, — хотя он и пытался снести дверь лечебницы. Надо отдать парню должное, он единственный не потерял головы в том бардаке.

— Его там вообще не было, — встряла я, стараясь оттянуть неизбежный разговор о таинственном ночном посетителе.

— Он наблюдал за происходящим с крыльца общежития, — спокойно пояснил магистр. — Когда ваша одежда вспыхнула, он бросился к вам, чтобы сбить пламя, но не успел добежать до того, как сработал защитный амулет.

Надо же, значит, крик мне не пригрезился.

— Он все равно бы не сумел механическими методами справиться с магическим воздействием, но хотя бы не растерялся, в отличие от остальных, — кивнул декан. — Ладно, речь не о нем! Верита Ролло, как вы можете объяснить метаморфозу, произошедшую с вашей прической?

Я только пожала плечами.

— Вынужден повторить свой вопрос, — вновь обратился ко мне магистр. — К вам опять приходил гость?

— Да, — выдавила я.

— Что? — вскинулся декан и сделал какой-то мудреный жест. Вдоль всех стен тут же засветились тоненькие голубые нити. — Не было здесь никого!

— Верита Феодоссия утверждает обратное, — заметил магистр. — Более того, с ее слов мне известно, что на территории лечебницы ее регулярно удостаивает визитами некий обладатель очень хриплого голоса, который спокойно взламывает защиту твоего кабинета. При этом сей таинственный незнакомец появляется исключительно в кромешной тьме и, как видишь, не задевая защитных контуров.

— Ты поэтому настоял на установке второго слоя защиты на кабинет? — мрачно поинтересовался декан.

— Да. И теперь мне интересно: прошедшей ночью вам вновь удалось подслушать нашу беседу?

Я потупилась и попыталась поковырять краешек простыни, но тут же была остановлена грозным окриком врачевателя:

— Вам же велено по возможности ни до чего не дотрагиваться!

Я вздрогнула и умоляюще воззрилась на магистра.

— Вы не ответили на мой вопрос, — невозмутимо напомнил мужчина.

— Да, — сдалась я.

— Я впечатлен, — сообщил Филипп.

— Не то слово! — восхитился декан. — Ты представляешь, какая силища, а?

— А что-нибудь интересное он вам поведал? — осведомился у меня магистр Кальдерон.

Очень хотелось рассказать, как их с деканом обозвали наивными детьми, но я сдержалась.

— Он мало говорит. В этот раз посоветовал иногда думать не головой, а сердцем и пообещал, что скоро я узнаю, кто он такой.

— А насчет узнавания можно поближе к тексту? — тут же насторожился магистр.

— Я спросила: «Кто вы?», а он ответил: «Скоро узнаешь». Потом удивился, зачем нужен второй слой защиты. Тогда я сказала, что вам про него известно. Он в ответ назвал меня глупой и сказал, что это уже не так важно. Все.

— Как тебе это нравится, Анс? — с ударением спросил верит Филипп у друга.

— Мне совершенно не нравится, что по моей лечебнице без моего ведома шныряют посторонние, но я уловил, о чем ты. Это становится уже очень интересным! И волосы, судя по всему, того же автора работа…

— Согласен, — кивнул магистр.

— Мальчики, а нас с Феей просветить не хотите? — подала голос необычно молчаливая Брианда. Судя по всему, ей с непривычки было тяжело управляться с моими волосами.

— Верите Феодоссии вредно волноваться, — холодно обронил ее брат.

— Да, — подхватил декан. — Брианда, пожалуйста, когда закончишь, сообщи мне, я прослежу, чтобы верита Ролло хорошенько намазалась мазью и легла спать.

— Я подумаю! — несколько грубо ответила ему художница.

На этом мужчины удалились, зато за меня тут же взялась девушка. В этот момент я даже искренне порадовалась, что ничего не знаю о своем госте, иначе бы Брианда все из меня вытянула.

В лечебнице меня продержали целых пять дней, хотя, на мой взгляд, уже на третий кожа была абсолютно здоровой. Но декан нипочем не желал слушать мои стенания о необходимости учиться и приближающейся сессии. Верита Грэгори я в эти дни не видела. Наверное, он все еще восстанавливал силы, а может, декан из вредности не пускал ко мне доброго лекаря. Меня почти все время заставляли спать, а кормили какой-то безвкусной бурдой вроде очень жидкого картофельного пюре. Мне его приносили прямо в кружке, чтобы можно было пить. На пятые сутки я уже ненавидела эту «еду». Все-таки раньше в лечебнице было намного приятнее находиться.

Обладатель сиплого голоса больше не появлялся, и я боялась, что декан все же нашел способ выгнать моего таинственного друга из здания.

К концу пятых суток явилась Брианда и сладко проворковала:

— Как же тебе повезло: столько поклонников сразу, с ума сойти!

Когда я попросила объяснений, художница лишь отмахнулась. Зато разложила на кровати красивое бархатное платье цвета лесной зелени.

— Нравится?

— Брианда, но у меня же не праздник!

— Праздник! Тебя, между прочим, от смерти спасли! Это, считай, второй день рождения. К тому же твое обожаемое черное платье пало жертвой «Саламандры», а тебе все равно надо в чем-то ходить.

— У меня есть еще наряды, надо попросить Чеккину, она принесет! Уже вполне можно надевать серое, снег сошел — подол сильно не замарается.

— Черный, серый, что ж у тебя в одежде один цвет другого ужаснее-то? Сколько раз тебе объяснять, что не все цвета тебе к лицу?

— Бриандочка, солнышко, я очень благодарна, правда, но не могу я вот так спокойно уже в третий раз взять дорогое платье. Такое впечатление, что я тебя обираю! Мне-то совершенно нечего тебе подарить!

— Ну, летом сделаешь мне еще один чудесный воротничок! А лучше еще разок попозируешь! Еще лучше: и воротничок, и попозировать! Как тебе такой план?

— Я тебе и без платья готова попозировать! — попыталась возразить я.

— Прямо даже без платья? — Девушка окинула меня оценивающим взглядом. — Однако! Что тебе здесь подмешивали в пищу?

Сообразив, на что намекает художница, покраснела до корней волос:

— Я не то имела в виду!

— Было бы удивительно, если б именно то, а так — никаких неожиданностей! — фыркнула Брианда. — Короче, не зли меня, надевай обновку и шагом марш в кабинет Анса. Сама дорогу найдешь?

Я рассеянно кивнула, все еще переживая свой промах, а художницы тут же и след простыл. Так я и осталась в обнимку с новым платьем. Оно вполне подходило для повседневной носки: покроем полностью повторяло мой черный наряд, только здесь вырез был чуть поглубже да рукава с подолом украшались широкой золотой тесьмой. Выбора не было, что-то надеть все равно нужно, чтоб к декану идти, вот и пришлось облачаться в дареное.

Глава врачевателей прочитал мне очередную лекцию о необходимости соблюдения правил безопасности, выдал новый амулет для защиты, а также спросил, захотят ли мои родные весной и летом пособирать травок для Академии. Я с радостью согласилась, ведь меня к ним не отпускали, так что никакой возможности отвезти на заимку нужные для работы материалы я не имела, а потому и подзаработать на продаже рукоделий в модную лавку пока не получалось. Ну, хоть на заготовке трав удастся сколотить немного денежек. Декан вручил мне длиннющий список требуемого и отпустил на все четыре стороны.

На следующий день после завтрака я сама подошла к Питеру и поблагодарила его за попытку спасения.

— Я ничего не успел сделать, — возразил богатырь, — ты так быстро вспыхнула и так ярко!

— Ты и не смог бы ничего сделать: декан врачевателей сказал, что нельзя без магии затушить такое пламя, так что не вини себя!

— А тебя хорошо лечили… следов совсем не осталось. Я рад. — Юноша протянул было руку к моей щеке, но тут же ее отдернул.

У северянина были очень печальные глаза, но я ничего не могла сказать ему в утешение: все еще не забылось, как больно падать после того, как само небо казалось родным домом.

На Лисогон, когда лисы покидают свои зимние норы и принимаются рыть себе новые убежища, пришелся первый день недели тишины. Вновь повторилось все то же самое, что было зимой: все с головой погрузились в зубрежку, у меня прорезался неуемный аппетит, а Чеккина почти сутками пропадала на факультете Искусства, появляясь в общежитии только чтобы поспать пару часов.

Я до ужаса боялась сессии, с каждым днем все больше убеждалась, что ничегошеньки не знаю ни по одному предмету, с трудом понимала написанное и ворочалась в кровати чуть ли не до рассвета.

На Урви-берега дома я весь день возилась бы в огороде с рассадой, а здесь просидела до самого вечера над книгами, даже не ходила смотреть, вернулась ли река, протекающая по территории Академии, в привычное русло.

После ужина я занесла в нашу комнату кулек с булочками для подруги, по своему обыкновению пропустившей трапезу. Странно, но прямо посреди горницы, на полу, лежал небольшой конвертик. Имени на нем не было, но я подумала, что это может быть записка от Чеккины, случайно слетевшая с моего стола. Возможно, подруга заходила днем что-нибудь взять, а мне оставила какое-то сообщение. Правда, зачем потребовалось совать записку в конверт? А если это письмо, наоборот, для Франчески, просто она прочитать не успела? И что делать?

Покрутив бумажку и так и этак, решила все же вскрыть послание: если это не для меня, а для подруги, сразу же понятно станет, я и не буду дальше читать. А так: лежит в нашей общей комнате, имени нет, поди разбери, для кого это? Я аккуратненько разорвала конверт по краешку и вытащила бумажку. Прочла написанное и чуть не села прямо на пол.

В записке кривенькими буквицами было выведено:

В голове противно зазвенело. Я закрыла глаза, стараясь дышать как можно глубже, потом еще несколько раз перечитала послание. Это что ж получается: меня сжечь не удалось, так теперь Чеккину вместо меня могут убить? Ой, мамочки! Я судорожно сжала руки, смяв записку в кулаке. Мысли путались, перед глазами поплыли разноцветные круги.

«Тихо! Тихо!» — уговаривала я сама себя, будто нервно прядущую ушами лошадь. А может, это шутка? Злая, грубая, но шутка? Ой, не похоже… И что делать-то? Делать-то что?

По спине побежал противный холодок. Я поежилась и метнулась к будильнику. До назначенного срока оставалось еще четыре часа. Может, побежать в лечебницу? Там декан должен быть или кто-нибудь, кто сможет его найти… Но в записке же велено никому не говорить… А как они узнают?.. А почем я знаю, что может и чего не может магия?.. Может, они за мной следить будут?.. А почему они?.. Может — он?.. Или она?.. Да какая разница!..

Так, стоп, тихо! Я попыталась унять мысли, скакавшие как блохи на сковородке. Голова огнем горела, а грудь, наоборот, словно лед сковал. Мне было так страшно за Чеккину, что хотелось завыть, но времени терять нельзя, надо попытаться хоть что-нибудь придумать.

Перво-наперво нужно понять, а не обман ли это все! В последнее время меня постоянно обманывают… А может, и сейчас Чеккина спокойно занимается своими делами, а я тут чуть ли не в истерике бьюсь?! Я стремительно выскочила из комнаты и со всех ног кинулась к факультету Искусства.

Обежала там все кабинеты, расспрашивая каждого встречного, не видел ли тот Франческу, но люди лишь руками разводили. Наконец, запыхавшись, добралась и до мансарды художников. Брианда, стоявшая перед большим зеркалом, с улыбкой обернулась ко мне, но я только выпалила:

— Ты видела сегодня Чеккину?

— Нет. А что случилось?

— Ничего. Спасибо, — бросила я и, хлопнув дверью, понеслась по коридору обратно к лестнице, ведущей на первый этаж.

«Где, где еще ее можно поискать?» — билось в голове в такт стуку каблучков. Не успев ничего надумать, я вихрем вылетела на улицу и попала прямиком в объятия художницы.

— А как ты… ах да! — вырвалось у меня. Я не сразу сумела осознать, что Брианда, в отличие от неофитов, умеет переноситься с места на место.

— Быстро говори, что стряслось? — потребовала девушка.

— Ничего, правда, просто мне срочно нужна Чеккина, а в здании факультета Искусства ее не было, — рассеянно ответила я, пытаясь сообразить, куда бежать дальше.

— Да-да, конечно, так я тебе и поверила! — Брианда ухватила меня за плечи. — Ну? Я жду!

— Извини, мне правда некогда, — попыталась вырваться, но блондинка никак не желала отпускать. Тут я поняла, что до сих пор сжимаю в руке смятую в комок бумажку. — Записка у меня для нее, срочная! Пусти, пожалуйста!

В качестве доказательства я повертела кулаком перед лицом художницы.

— А ну, дай посмотреть! — Она попыталась разжать мои пальцы.

— Да ты что! Это ж не тебе! — воскликнула я, поспешно пряча руку за спину.

— Тебе уже говорили, что врать ты совершенно не умеешь? — склонив голову набок, полюбопытствовала девушка.

— Мне некогда! Давай потом поговорим, а? — попыталась уйти от ответа я.

— Нет уж! — вынесла вердикт девушка. — Говорить ты будешь прямо сейчас, но уже не со мной!

— Не надо! — взвыла я, но было поздно: мы уже стояли в будуаре Брианды.

— Сядь-ка! — толкнула меня в кресло хозяйка и метнулась к двери. Там она резко дернула пару раз за шнурок сонетки и вернулась ко мне. — Вот сейчас мы все и узнаем! — не спуская с меня настороженного взгляда, уверенно заявила она.

Мне оставалось только вцепиться зубами в костяшку указательного пальца. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что произойдет дальше: сюда придет верит Кальдерон и просто заставит все ему рассказать. И что тогда будет с Чеккиной? Меня обуяло нестерпимое желание вскочить с кресла, разбежаться и треснуться головой о стенку!

В целом я угадала: сперва нас посетила миловидная Марта, которую художница отправила на срочные поиски магистра, а спустя минуту и он сам собственной персоной появился в будуаре. Как ни странно, не через дверь.

— Что за… — начал было мужчина, затем разглядел мое лицо. — Вечер явно перестает быть томным.

— Фея не может найти соседку, при этом прячет в руке какую-то записку. Сразу говорю: врет! — с ходу взяла быка за рога Брианда.

— Верита Феодоссия, посмотрите на меня, пожалуйста, — спокойным тоном обратился ко мне магистр.

Я подчинилась. Толку-то мне в сторону смотреть, если он своими чарами все одно принудит сделать так, как ему нужно.

— Верита Феодоссия, вы прекрасно знаете, что я могу вас заставить все мне рассказать, но давайте не тратить время и силы на пустяки. Итак, что произошло?

— Мне нельзя говорить! — попыталась выкрутиться я.

— Даю вам еще один шанс. Последний. Скажете сами или мне применить силу? Ваш выбор?

Скрипнув зубами, я ответила:

— В комнате на полу нашла, — и разжала кулак.

Брианда первой схватила бумажный комок, развернула его, пробежала глазами и тут же передала добычу брату. Магистр вчитывался в написанное несколько дольше, после чего холодно бросил:

— Прошу прощения, дамы! — кивнул головой и пропал.

На меня сразу же навалились усталость и апатия. Хотелось закрыть глаза и уснуть. Желательно — навсегда. Как жить, если из-за меня с Чеккиной что-то случится? Возможно, мне было бы легче, если бы я смогла заплакать, но слезы почему-то не текли.

— Фея! — настойчиво позвала Брианда. — Возьми себя в руки!

— Да, конечно, — отозвалась я.

— Попробуй сосредоточиться и понять: в Храме Великой Веритассии круглосуточно находятся жрецы. Их там много! Сотни человек! Вокруг здания — площадь, то есть открытое место! Там негде спрятаться! — медленно, словно ребенку, втолковывала мне художница. — Очевидно же, что тебя просто хотели выманить из общежития и отправить в самое отдаленное от Академии место, к которому ты знаешь дорогу. Где-то по пути тебя бы перехватили. В торговом районе тьма закоулков. Вот там бы тебя и ждали. Надо было не метаться по учебным корпусам, а сразу бежать к Ансу!

— А как же Чеккина?.. Там же написано, никому не говорить, иначе… А я… Что с ней теперь будет?!

— Фея, я не провидец и не знаю, где сейчас твоя подруга, но ты бы ей точно ничем не помогла! Прекрати себя винить, от этого никому легче не станет! Я вообще не уверена, что ей что-то угрожает.

— Почему ты так считаешь?

— Просто, в отличие от тебя, здраво размышляю. Очень уж странная записка, как будто специально пытались написать побезграмотнее. И само требование — как в дешевой пьеске с избитым сюжетом. По-моему, очевидно — тебя просто хотели запугать и запутать, чтобы ты в панике бросилась бегом к Храму.

— Ты такая спокойная, — вяло заметила я. — Неужели совсем не волнуешься?

— Еще как волнуюсь! Но магия — это не только большие возможности. Это еще и большая ответственность! Если не научишься трезво оценивать свои силы и опыт, таких дел наворотишь, что потом никто не расхлебает! Я не знаю, привлекут ли Фил с Ансом остальных или попытаются разобраться самостоятельно, но совершенно точно могу сказать, что мне нечего противопоставить тем, кто написал эту записку. Я мастер Искусства, у меня узкая специализация. От меня было бы больше вреда, чем пользы. А ты и вовсе еще не маг. Так что наше дело не лезть в драку, а ждать. Понадобимся — позовут!

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты говоришь, что пользы от тебя не было бы? Ведь чем больше магов, тем лучше!

— Смотря каких магов. И смотря для чего. В данной ситуации в первую очередь необходимы артефакторы, словесники и защитники. А вот искусники совершенно ни к чему. Я, например, совсем не хочу, чтобы в критический момент мой брат еще и за меня волновался. Это будет отвлекать его внимание и увеличит вероятность ошибки. Ладно, про специализации магов тебе еще расскажут, когда на следующую ступень перейдешь.

— А ты сейчас не такая, как обычно. Серьезная и собранная… — Во мне даже проснулся интерес.

— Это ты меня еще во время лекций не видела! — фыркнула она, сразу же превращаясь в прежнюю Брианду. — Ладно, пошли в библиотеку, а по дороге распорядимся насчет чая.

Пока мы ждали вестей от магистра, девушка успела немного рассказать мне про магию. Оказывается, даже у самых распространенных заклинаний, которыми пользуются все истинники без исключения, есть ряд ограничений. Именно поэтому художница, переносясь в поместье, всегда оказывается в своем будуаре, а вот ее брат предпочитает появляться в библиотеке. Так что в этой комнате мы точно не пропустим возвращение магистра. Я, правда, все равно слишком сильно переживала за Чеккину, потому не смогла понять и половины тех мудреных вещей, о которых толковала собеседница. Но блондиночка, кажется, способна была поддерживать беседу даже с колодезным журавлем, если тот будет изредка кивать и поскрипывать. Так мы и коротали время: Брианда — болтала, а я изображала из себя эту деревянную конструкцию.

Магистр появился ближе к полуночи, сильно уставший и, кажется, недовольный. Брианда отреагировала на появление брата моментально:

— Все живы?

— И даже здоровы, — ответил он.

По его словам выходило, что Чеккину никто и пальцем не трогал, просто днем в столицу по каким-то делам неожиданно нагрянули ее братья. Девушка убежала в город повидаться с родней, а таинственный некто воспользовался ситуацией, чтобы выманить меня из Академии. Где и кто должен был меня ждать — непонятно, потому что ничего подозрительного обнаружить не удалось. Как я поняла, кроме Филиппа, поисками занимались декан Дорэ и еще кто-то с факультета истинного Мастерства.

— У меня такое впечатление, будто отправитель послания хотел просто посмотреть на реакцию вериты Феодоссии. Ну, и на то, во что выльется вся эта кутерьма с запиской, — слегка поморщился магистр Кальдерон.

— Что-то вроде репетиции? — Брианда, кажется, способна была понимать брата с полуслова.

— Похоже на то.

— А с Чеккиной точно все в порядке? — робко подала голос я.

— В полнейшем. Она осталась ночевать у знакомых в городе, но завтра… уже сегодня вы с ней обязательно увидитесь, — заверил меня магистр.

— Полагаю, нам всем тоже пора отдохнуть, — спохватилась Брианда. — Фея, тебя устроит прежняя спальня?

После завтрака магистр попросил меня уделить ему несколько минут для приватного разговора. Я тут же испугалась, решив, что накануне он меня обманул и с Франческой что-то все же случилось.

Когда Филипп затворил за нами дверь библиотеки, я уже готова была услышать самое худшее.

— Да не смотрите вы на меня так, словно вас на заклание ведут, — вздохнул мужчина. — Что вы себе придумали, пока мы шли от столовой до этого помещения?

— С Чеккиной все хорошо?

— Я же вам уже вчера сказал: ваша подруга жива, здорова и вполне довольна жизнью! Она даже не знает о записке.

— Правда?

— Даю вам слово!

Я перевела дух.

— А теперь, когда мы прояснили жизненно важные вопросы, может, вы присядете и мы поговорим о ерунде? — выгнул бровь магистр.

Ну вот, опять он надо мной издевается.

— Почему бы и нет, — ответила сухо.

— Отрадно слышать, — слегка поклонился Филипп.

Я опустилась в одно из кресел, мужчина же остался стоять, облокотившись о спинку соседнего.

— Верита Феодоссия, я прошу вас внимательно выслушать мои слова, желательно до конца, а только потом начинать возражать. Выслушаете?

— Постараюсь.

Мне показалось, что магистр слегка улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ.

— Как я уже вчера говорил, мне непонятна история с запиской. Неясно, чего хотел добиться отправитель, неизвестно, что ждало бы вас, прими вы решение пойти к Храму. Традиционно никаких следов злоумышленника обнаружить не удалось.

— Так, может, это просто чья-то злая шутка была? — рискнула предположить я.

— Все может быть, — уклончиво ответил Филипп. — Но больше всего меня беспокоит то, что записка оказалась в вашей комнате. Общежития неофитов довольно хорошо защищены, и попасть туда постороннему весьма затруднительно. Я знаю только пять возможных вариантов, как такое могло произойти, и четыре из них требуют участия очень сильного мага.

Магистр замолчал.

— К чему вы клоните? — Я сразу же почувствовала себя неуютно.

— А клоню я, верита Феодоссия, к тому, что вас надо бы изолировать на все время сессии. Но на это вы не согласитесь, я прекрасно понимаю! — Он мне даже рта не дал раскрыть. — Тем не менее вам явно нужна более серьезная защита. И вот теперь мы переходим к самому щекотливому моменту. Я предполагаю, что злоумышленник находится непосредственно в Академии. Это, с одной стороны, сужает круг поисков, но, с другой стороны, сильно ограничивает число лиц, которым можно доверять. Надеюсь, вы верите, что лично я вам зла не желаю?

— Да, конечно, — легко согласилась я. Ведь правда, если так подумать, магистр Кальдерон всегда относился ко мне очень бережно, щадил меня и старался быть рядом, когда мне угрожала опасность. Даже на хутор тайком, изменив личину, поехал, хотя мог бы гораздо интереснее время провести. Ну, а про истории с опояской и поцелуем я вообще молчу.

— Благодарю, — приложил руку к сердцу мужчина. Вот не поймешь его: то ли издевается, то ли просто привык так себя вести. — Я же, в свою очередь, безусловно могу доверять лишь троим: декану Дорэ, магистру Грэгори и Брианде. За любого из них я готов поручиться. Беда в том, что среди этих людей нет ни одного артефактора, а ваш защитный амулет далеко не идеален. Он, разумеется, оберегает вас от многого, но если бы мне потребовалось его уничтожить, я бы с этой задачей справился, а магов моего уровня в Академии не так уж и мало. Таким образом, налицо дилемма: нужно усилить вашу защиту, но при этом не привлекать внимания посторонних. Услугами артефакторов Академии мы воспользоваться не можем, поскольку не знаем, кому из них можно доверять. В обычной лавке амулет сильнее вашего не купить. Остается только применять уже имеющиеся в наличии вещицы.

И тут магистр так странно на меня посмотрел, что мне стало неловко. А он ведь еще ничего такого не сказал, на что мне захотелось бы возразить. Наоборот, пока что все было понятно и правильно. Я нервно заерзала в ожидании того самого, щекотливого. И оно не заставило себя ждать. В пальцах магистра что-то блеснуло.

— Это фамильное кольцо. Очень сильный артефакт. Если вы согласитесь его надеть, я смогу почувствовать грозящую вам опасность и определить ваше местонахождение. Соответственно, сумею и помощь оказать. Во избежание недоразумений должен сразу предупредить: кольцо — обручальное. Тем не менее я предлагаю его вам в качестве защиты, а не в качестве символа помолвки.

Меня бросило в жар, щеки запылали. Сразу вспомнилась недавняя беседа с Бриандой, в голове промелькнули отрывки из снов, а потом почему-то представился подаренный Питером аграф.

— Магистр Кальдерон, извините, пожалуйста, но я никак не могу принять ваше предложение, мы же с вами едва знакомы, — промямлила я, опустив глаза.

— Верита Феодоссия, кажется, вы не расслышали мои слова! Я предлагаю вам защиту, а не руку и сердце. Как длительность нашего знакомства может повлиять на мою способность вас защитить?

— Я вам очень благодарна, честное слово. — Я все же решилась посмотреть прямо в лицо магистру. — Но это же обручальное кольцо, вы сами сказали. Это нехорошо. Это нарушение заветов Великой Веритассии.

— Чем же мое предложение нарушает заветы богини?

— Обручальные кольца — символ помолвки, а помолвка, как и истинный брак, заключается по любви. И вот так использовать их — кощунство.

Мужчина опустился в соседнее кресло и внимательно посмотрел на меня:

— Вас смущает мнение вашего жениха?

— Вы же знаете, что нет у меня никакого жениха.

— Наличие в вашей комнате обережной птицы говорит об обратном.

— Я же вам уже рассказывала: это подарок! Мы не заключали помолвку с Семеном, он просто хотел меня защитить, вот и подарил заряницу.

— Тогда в чем заключается принципиальная разница между моим предложением и поступком Семена? Я тоже хочу вас просто защитить. Если бы у меня под рукой был другой артефакт, я бы воспользовался им.

Я смотрела на магистра и не находила слов, чтобы возразить. И как у них с Бриандой все время получается меня запутывать? Семейное, что ли? Что ни скажу, все глупо выходит, все они как-то с ног на голову умудряются перевернуть!

— Верита Феодоссия, я вам это кольцо не в качестве предсвадебного подарка предлагаю, а всего лишь даю на время поносить, как оберег. Потом вернете. Что вас так сильно смущает?

— Не знаю, — честно ответила я. — Мне просто это кажется неправильным. Как будто чужое берешь.

— Несомненно, такой серьезный подход делает вам честь. Тем не менее я очень прошу вас принять мою защиту и согласиться некоторое время поносить кольцо. Поверьте, я не самый никчемный маг на свете и могу принести какую-никакую пользу. Или же вы сомневаетесь в моих возможностях?

— Нет, что вы, магистр Кальдерон, у меня и в мыслях такого не было! — Вот как теперь прикажете ему возражать, чтобы не обидеть?

— Счастлив слышать! Так вы позволите надеть вам кольцо?

— А… а как я это объясню другим людям? Его же видно будет! Не могу же я сказать, что обручена с вами, это ведь неправда! — ухватилась я за спасительную мысль.

— Думаю, что у Брианды найдется какое-нибудь подходящее украшение, чтобы замаскировать это кольцо под обычную драгоценность, — пожал плечами магистр. — Так вы согласны или будут еще возражения?

Я растерянно хлопала ресницами и не знала, что бы еще сказать.

— Прекрасно, будем считать ваши аргументы исчерпанными, — бодро заявил Филипп. — Позвольте вашу руку.

Я нехотя протянула ему кисть, и мужчина ловко надел колечко мне на палец. Ну да, правильно, он же уже не в первый раз это делает! Интересно, а Марьяна была рада их помолвке? «Да какое мне дело-то, в конце концов?!» — разозлилась я сама на себя за непрошеные мысли.

— Однако у вас такой вид, как будто вы не защитный артефакт надели, а камень себе на шею повесили, — заметил магистр. — Боюсь, моему самолюбию был нанесен ощутимый удар. Пойду с горя сделаю что-нибудь необычное. Вот что в ваших краях делают мужчины, когда огорчаются?

— Дрова идут рубить! — ответила я, не задумываясь, полностью поглощенная изучением своего безымянного пальца.

— Да, это и впрямь необычное времяпрепровождение, — светским тоном сообщил Филипп. — Боюсь, однако, что даже не знаю, есть ли в этом доме топор… Не говоря уж о дровах…

— Вы шутите? — пытливо уставилась я на него.

— Пытаюсь, но получается, видимо, из рук вон плохо. Вы даже не улыбнулись.

— Извините, я немного растеряна.

— Это бывает, — согласился магистр. — Мне самому сказать Брианде насчет украшения или предпочитаете лично с ней поговорить?

— Спасибо, лучше я сама.

Я неловко вылезла из кресла, сделала книксен и побрела прочь из библиотеки.

Чеккине я про записку так и не сказала, чтобы не пугать. Подруга действительно на Урви-берега убежала повидаться с братьями. Она планировала вернуться до закрытия общежития, но потеряла счет времени и опоздала. Пришлось ночевать в городе.

Я была безмерно рада уже тому, что с девушкой все благополучно, а потому даже не стала ее корить за безалаберность. Просто крепко-крепко обняла и сказала, что волновалась за нее. Франческа легкомысленно отмахнулась и пообещала в следующий раз предупредить. Зато мое новое кольцо вызвало у соседки кучу вопросов. Разумеется, певунья сперва подумала, что это подарок поклонника. Я сказала почти правду: мол, старое кольцо Брианды, которое ей разонравилось, вот она мне его и подарила. Такой прозаический вариант быстро остудил интерес Чеккины.

Оказалось, что такие замысловатые украшения очень популярны в Либерьяне. Чеккина сама высказала предположение, что колечко привез для сестренки магистр. Я происхождением спиральки как-то забыла поинтересоваться, так что легко согласилась с мнением Франчески. Гораздо больше меня волновало, не заметит ли подруга второго кольца, но тут мне повезло: девушка уже не раз видела изделия либерьянских ювелиров, а потому особо не вглядывалась. Как только выяснилось, что никакие таинственные кавалеры в дело не замешаны, золотая пружинка потеряла для моей соседки все очарование. Мне это было только на руку.

Вскоре наступил травень, а с ним пришла и пора экзаменов. Я была уверена, что провалюсь, и уже даже подумывала, как бы мне остаться в столице, но подальше от Академии. Выходило, что проще всего устроиться кружевницей в модную лавку. Жаль, конечно, что место в рядах обслуживающего персонала Академии для меня закрыто до той поры, пока не найдут моего недоброжелателя, но тут уж я ничего поделать не могла.

Эту сессию я запомнила еще хуже зимней. Точно помню лишь то, что на экзамене по танцу нам с Питером выпала гальярда. Худшего варианта, наверное, и быть не могло. Это очень веселый и кокетливый танец, будто специально придуманный для влюбленной пары. Мы, конечно, честно изобразили все движения, но, боюсь, даже траурный марш вызвал бы во мне большее оживление. Как я ни старалась забыть нанесенную обиду, все равно рана в душе до сих пор кровоточила. Да, я понимала причины поступка Питера, даже в какой-то степени примирилась с мыслью о необходимости такого шага, но вот боль давала о себе знать почти на каждом занятии. Надеюсь, что когда-нибудь я все же смогу излечиться и простить.

Чеккина периодически намекала мне, что вокруг красавца блондина увиваются другие девушки, но меня это совсем не трогало. Он, конечно, неплохой человек и думал не о своей выгоде, а о чужом благе, но доверять ему, как раньше, я все равно не могла.

Лишь спустя два дня я сумела разыскать на факультете Искусства Брианду. Девушка была всклокоченной и злой, но я все же робко поинтересовалась здоровьем магистра.

— Здоров как бык, что ему сделается! — фыркнула художница.

— Просто в последний раз, когда я его видела, он выглядел изможденным, — пояснила я.

— Еще бы! Он же полностью выложился, пробивая защиту старого пердуна! Или ты думаешь, что любой дурак запросто остановил бы нашего ректора?

Я не знала, что на это ответить.

— Брианда, ты извини меня, пожалуйста, я, видимо, не вовремя, но очень хочу вернуть тебе драгоценности, а то нехорошо как-то!

— Что еще за драгоценности?

— Вот эти. — Я стянула с пальца золотую спиральку и оберег магистра.

— Либерьянскую цацку можешь оставить себе, она мне все равно не нравится, — махнула рукой девушка. — А обручальное — не мое, а Фила. С ним и разбирайся.

— Я бы с радостью вернула кольцо самому вериту Кальдерону, но не знаю, где его найти. А твое — очень красивое, спасибо тебе большое, но ты же знаешь, что мне совестно принимать такие подарки. Забери его, пожалуйста!

— До чего ты все же приторной бываешь, аж противно! — вызверилась на меня Брианда. — Вот не стоишь ты Фила, неблагодарная девчонка!

— Я безгранично благодарна магистру Кальдерону за спасение, честное слово! Я ему руки целовать готова! Но я же тебе уже объясняла, что это кольцо мне только на время было предложено. Сейчас, как я понимаю, опасность миновала, и я хочу поскорее его вернуть. Вдруг оно понадобится магистру!

— Для чего? — прищурилась девушка.

— Ну, как для чего… — удивилась я.

— Нет, Анс прав, ты — наказание! — прикрыв глаза ладонью, простонала Брианда. — Тебя надо в музее выставлять! В качестве эталона наивной овцы!

— Вот, теперь и ты меня обзываешь! — возмутилась я. — Что я тебе плохого сделала?

— Это не обзывательство, а констатация факта! — уверенно произнесла блондиночка. — Но мне понравилось твое предложение!

— Какое?

— Предыдущее, — как-то непонятно объяснила она. — Давай руку!

Как я и думала, мы перенеслись в будуар Брианды.

— Значит, так! Мой братец сидит в библиотеке, — бодро начала художница. — Ты идешь туда… хотя нет, лучше я тебя до двери доведу, чтоб не сбежала… вы там с ним сами, как хотите, разбираетесь со своим кольцом, но запомни одно: ты обещала, что будешь ему руки целовать!

— Как? — оторопела я.

— Как хочешь! Подробности меня не интересуют! — отрезала блондинка.

— Брианда, да ты что такое говоришь? Ничего подобного я не обещала!

— Так, я не поняла, ты что, все-таки неблагодарная? — топнула она ногой.

— Я… ну… как же… а если магистр Кальдерон будет против? И вообще, вдруг ему не понравится? — попыталась защититься я.

Мои слова почему-то произвели на девушку поразительное действие: она закрыла лицо руками и задрожала всем телом.

— Бриандочка, ты что, плачешь? — кинулась я к ней.

— Я сама не знаю, плачу или смеюсь, — с трудом ответила задыхающаяся художница, — но это феерично! Феерично! Это… нет, так не бывает! Все же двух таких упертых баранов захочешь специально найти — и не отыщешь! Повторяю еще раз, — отняв ладони от лица, скомандовала собеседница, — ты обещала, что за свое спасение будешь моему брату руки целовать! И имей в виду: я проверю!

— Как? — пискнула я.

— Молча! А теперь: шагом марш!

Девушка буквально волоком дотащила меня до двери библиотеки и втолкнула внутрь.

Я робко сделала несколько шагов. Сидевший в кресле магистр поднял голову от книги, при виде меня отложил томик, а затем встал со своего места:

— Верита Феодоссия! Вы ко мне?

— Да. — Я вежливо сделала книксен. — Здравствуйте, магистр Кальдерон! Я пришла справиться о вашем здоровье.

— Благодарю за заботу, с ним все благополучно. Желаете присесть?

Я поспешно опустилась в кресло. Просто мне показалось, что Филиппу еще тяжело стоять, а садиться прежде дамы не положено по этикету.

— Очень рада, что вы себя хорошо чувствуете. Я волновалась за вас.

— Правда? — Ну вот, опять выгнутая бровь.

— Конечно. Вы же сумели сделать невозможное: одним словом остановить верита ректора.

— Чего только на свете не бывает, — спокойно заметил мужчина.

Я так и не поняла, к чему конкретно относилось его замечание, но уточнять не стала.

— Только мне никто так и не объяснил, почему, собственно, верит Дайлер покушался на мою жизнь.

— Да, это непростительное упущение. Как вы, должно быть, заметили, ректор соизволил несколько повредиться рассудком. Он много лет изучал фольклор коренных народов Веритерры, и его внимание привлекла одна сказка. Вероятно, она вам даже известна: про сестру Тьмы.

— Эту сказку у нас все дети знают. В ней говорится о том, как сестра Тьмы единым порывом сумела бросить вызов богам и перевернуть устоявшийся миропорядок.

— Совершенно верно. Так вот, помраченное сознание ректора начало воспринимать эту побасенку как пророчество, дошедшее до нас из глубины веков. Будто бы «единый порыв», о котором говорится в сказке, — это порыв тьмы сестер, объединившихся в желании создать новое мироустройство. Он, видите ли, посчитал, что до сих пор сказку понимали неверно и что слово «тьма» следует рассматривать не как аналог слова «темнота», а как числительное. У вас же, как известно, сестер и в самом деле почти что тьма, вот Дайлер и попытался избавить мир от угрозы. К концу нашего общения он уже только повторял на все лады: «Тьма сестер — сестра Тьмы». Это стало его навязчивой идеей.

— Ох! А что с ним теперь будет?

— Остаток жизни он проведет в специализированной лечебнице. Не волнуйтесь, верита Феодоссия, там за ним будут очень хорошо следить, так что ни вам, ни вашим сестрам решительно ничего не угрожает.

— Так что же, в Академии теперь нет ректора?

— Отчего же. Насколько мне известно, вчера Совет Академии избрал нового ректора. Им стал небезызвестный вам Ансельм Дорэ.

— Декан Дорэ теперь ректор? — удивилась я. — А кто же стал деканом вместо него?

— Магистр Грэгори.

— А лечебницей теперь станет заведовать кто-то другой?

— Да, но — увы! — я как-то забыл поинтересоваться личностью нового заведующего.

— Магистр Кальдерон, раз мне теперь ничто не угрожает, я хочу поскорее вернуть вам ваше фамильное кольцо. — Я торопливо стянула с пальца ободок и вложила в руку мужчины. — Оно вам и самому в любой момент может понадобиться.

— Вы правы, обручальное кольцо — это такая штука, которая может понадобиться порой совершенно неожиданно.

— Конечно, — радостно согласилась я. — Вот вам же оно неожиданно понадобилось для моей защиты.

— Резонно, — признал Филипп.

— Кроме того, я хочу от всей души поблагодарить вас за мое спасение! Вы самый смелый человек на свете! Я вам бесконечно признательна! — Произнеся положенные слова, я соскользнула с кресла на ковер, встав на колени, и прижалась губами к длани магистра.

— Это вас Брианда надоумила? — холодно спросил мужчина.

— Да… нет… не совсем, — моментально запуталась я. — Я знала, что вам не понравится!

Тут магистр закашлялся.

— Вам нехорошо? — Я вскочила, порываясь бежать за художницей.

— Сядьте, будьте так любезны, — распорядился магистр.

Я послушно уселась обратно в кресло.

— В следующий раз, когда моя невероятная сестрица станет навязывать вам свою точку зрения, просто скажите ей, что она лезет не в свое дело.

— Но это же грубо! — не согласилась я.

— Это — не грубо, это — правда! — возразил Филипп. — Грубо будет, если я ее выпорю.

— А разве она вам позволит?

— А разве я буду ее спрашивать? — в тон мне ответил мужчина.

— Хорошо, я так и сделаю, — поспешила согласиться я.

Аккурат в день Посвящения вернулись из южных краев комары. Хорошо, что в Храме их не было, видимо, курящиеся благовония распугивали.

Сегодня на ступенях Храма Великой Веритассии собрались все преподаватели Академии, а нас, без пяти минут адептов, выстроили в проходе. В центре храма стоял длинный стол, на котором были расставлены какие-то замысловатые предметы — ровно восемь. Позади стола находились семеро деканов. Мне особенно радостно было видеть среди них верита Грэгори в новенькой мантии с серебряным кантом. Добрый лекарь наверняка будет хорошо относиться к учащимся. А вот возвышающаяся справа от стола фигура декана… то есть уже ректора Дорэ внушала мне ужас. Я еще не забыла злобного взгляда, брошенного на меня, когда он думал, будто я — невеста магистра Кальдерона.

По левую сторону стола стоял высокий осанистый мужчина с благообразными чертами лица. Чеккина шепотом пояснила мне, что это — Верховный жрец Веритерры.

Ректор развернул длинный свиток и начал по одному вызывать бывших неофитов к столу.

Каждый, подходя, преклонял колено, Верховный жрец снимал с испытуемого мантию и что-то произносил, водя руками у того над головой. Предметы на столе оказались светильниками. После действий жреца один из них испускал луч света.

— Так богиня являет свою волю — через свет Истины, — объяснила мне шепотом Франческа. — Цвета указывают на факультеты, а высота пламени — на потенциальную силу будущего мага.

Вскоре я поняла, что оранжевый свет обозначал факультет истинного Искусства, зеленый — истинного Врачевания, белый — истинного Служения, фиолетовый — истинного Знания, синий — истинного Слова, голубой — истинной Защиты, а желтый — истинного Мастерства. Лишь самый ближний к ректору светильник не загорелся ни разу. Видимо, это был атрибут факультета истинного Чувства.

Высота пламени в основном была примерно одинаковой — в локоть, но несколько раз луч света взлетал на аршин, если не выше.

После того как богиня указывала, на какой факультет следует зачислить учащегося, декан этого отделения Академии собственноручно накидывал на плечи адепта черно-бордовую мантию.

Питер был вызван к столу одним из первых. Его зачислили на факультет истинного Мастерства. Я порадовалась за юношу: он очень хотел стать артефактором. Видимо, его мечта сбылась.

Моя очередь подошла, когда большая часть новоиспеченных адептов уже стояли на ступенях в окружении своих товарищей и преподавателей.

С замирающим сердцем я опустилась на колено перед столом. Декан Грэгори ободряюще улыбнулся мне, а потом я склонила голову. Верховный жрец певуче произнес какую-то непонятную фразу, и почти сразу я услышала знакомый скрипучий голос:

— Свершилось!

Под сводами Храма раздался дружный вздох. Я подняла глаза. Чуть правее меня перед столом со светильниками стояла полупрозрачная женщина. Нет, не стояла! Ее крохотные ножки не касались пола. Она была удивительно миниатюрной, словно девочка-подросток, а ее одежда была не похожа ни на одно из виденных мною ранее платьев. Яркое, красиво стекающее вдоль тела расписное одеяние с мешкообразными рукавами и широченным поясом казалось великоватым для этой хрупкой дамы. Черные волосы были собраны в гладкую высокую прическу и украшены цветами и вычурными заколками. Вокруг незнакомки переливалось радужное сияние, а откуда-то из-за ее спины в потолок Храма бил столб ярко-красного света.

Как ни странно, ректор Дорэ низко поклонился женщине и с благоговением произнес:

— Рад видеть вас наяву, декан Окуни!

Все остальные деканы и преподаватели повторили это приветствие. В свою очередь она сложила ладошки перед грудью и отвесила три поклона: ректору, деканам и остальным собравшимся. После чего подплыла ко мне.

— Девочка, — прохрипела она, — путь ведуний тяжел и тернист, наш дар требует обязательного воплощения в этом мире, потому никто из нас не может уйти за грань бытия, не передав свою часть благодати преемнице. Ждать преемницу можно очень долго, поверь, я знаю это как никто другой! Но у тебя еще есть возможность отказаться от этого проклятья. Ты можешь сейчас встать, уйти из Храма, и никто не посмеет тебя остановить. Решать только тебе.

Я слышала много сказок о привидениях, но вот видела призрака впервые. Мне всегда казалось, что это выдумки, однако ж вот оно, привидение, парит в воздухе прямо передо мной. Страшно ли стать призраком в ожидании неведомой преемницы? Не знаю. И надеюсь, что мне не доведется этого узнать.

— Если такова воля богини, я готова стать ведуньей! — неожиданно звонко раздался в наступившей тишине мой голос.

— Ты сделала свой выбор! — ответила декан Окуни. — В моем лице все наши ушедшие за грань сестры приветствуют тебя!

Женщина взмахнула рукой, и на мои плечи опустилась мантия адепта.

— Вставай рядом с ректором, девочка. Я приду к тебе, когда наступит время, — с этими словами призрак растворился в воздухе.

Я поднялась и заняла место рядом с ректором Дорэ.

— Поздравляю вас, адепт Ролло, — негромко произнес мужчина.

— Благодарю вас, верит ректор.

Странное чувство охватило меня, словно бы что-то неуловимо изменилось внутри, как только новая мантия коснулась моих плеч. Я чувствовала себя… цельной! Будто какая-то частичка души все девятнадцать лет спала и только сегодня проснулась. Я наконец-то обрела покой и гармонию, которых так не хватало мне весь последний год. Даже колючий взгляд ректора, то и дело останавливающийся на мне, уже не тревожил.

Я спокойно наблюдала за посвящением остальных учащихся и радостно улыбнулась Чеккине, вызвавшей луч оранжевого света в аршин высотой.

Как и обещала художница, на Весеннем балу я была настоящей королевой. И тому немало способствовало роскошное платье из золотой парчи, переливающееся на свету бордовыми искрами. Я честно хотела отказаться от этого подарка, но, когда Брианда продемонстрировала мне волшебный наряд, не сумела устоять. Я никогда еще не выглядела такой яркой, как сегодня. Именно такими представали в моих грезах героини любовных романов. Хоть раз в жизни, но мне хотелось быть похожей на прекрасную принцессу. Хотелось кружить головы, смеяться, веселиться и даже флиртовать. Делать этого я совершенно не умела, но хотеть хотела.

Примирение с Питером прошло на удивление спокойно. Наверное, и впрямь в Храме мне передалась какая-то частичка мудрости древних ведуний. Мы даже несколько раз потанцевали с юношей. Впрочем, сегодня я танцевала почти со всеми мужчинами в зале.

В самый разгар вечера я заметила выходящую из зала Брианду и пошла за ней. Я надеялась, что девушка подскажет, где найти брата, которого мне очень хотелось поблагодарить за преподнесенный в подарок золотой браслет в виде змейки, прекрасно подходивший к платью. Раньше как-то не представилось случая это сделать, а на балу я магистра не заметила.

— Я передам, что тебе понравился браслет, — холодно сообщила блондинка, присаживаясь на лавочку во дворе. Несколько месяцев назад именно здесь я отводила взгляд от звездного неба, чтобы не вспоминать глаза верита Филиппа.

— Странно, что я до сих пор не видела магистра Кальдерона, бал в самом разгаре.

— А его здесь нет, — бросила она, отворачиваясь.

— Жаль, — искренне ответила я. — Надеюсь, с ним все благополучно?

— Лучше не бывает, — ядовито заметила девушка.

— Бриандочка, что случилось? — Я тоже опустилась на скамью и сжала руку собеседницы.

— А ты правда не понимаешь? — Взглядом художницы можно было речку замораживать.

— Нет. — Мне стало неловко. — Ты же знаешь, до меня редко доходят даже самые общеизвестные факты. Что произошло?

— Да ничего особенного, просто решил человек надраться в одиночестве.

— Надраться? — переспросила я.

— Ну, напиться с горя или как это у вас называется.

— Прости, я не знала, что у вас горе! Я могу чем-нибудь помочь?

— Можешь, — резко заявила художница, — уезжай скорее со своим женихом в тьму и хаос!

— Ты о чем? Какой опять жених?

— Да все тот же, — устало произнесла девушка. — Я, конечно, не имею права на тебя злиться, ты же с самого начала честно говорила, что не любишь Фила, но все равно злюсь. Это, конечно, пройдет, но сейчас ты меня бесишь!

— Слушай, Брианда, — на удивление спокойно произнесла я, — а давай ты не будешь в очередной раз пытаться меня запутать и просто расскажешь внятно и подробно, что за жених, почему ты злишься и из-за чего горюет твой брат?

— Поразительно! Я впервые не слышу из твоих уст этого блеющего «магистр Кальдерон», — фыркнула художница.

— Тебе стало легче?

— Да!

— Тогда рассказывай.

Она пристально посмотрела на меня.

— Странно. То ли у меня начались проблемы со зрением, то ли ты и впрямь ничего не понимаешь…

— Второе, — пояснила я. — Так что произошло?

— Да ничего особенного, просто ты вдруг решила выйти замуж за своего преданного сына Севера.

— Это тебе кто такую чушь сказал?

— Это я своими ушами слышала! Скажешь, что не обещала после Посвящения поехать с ним на Север?

— Обещала. А замужество тут при чем?

— А ты что, в качестве его любовницы туда ехать собралась? — воззрилась на меня Брианда.

— Нет. В качестве ведуньи. А что тут необычного?

— Подожди, а зачем ему ведунья? — проявила интерес девушка.

— Не ему лично, а северянам вообще…

Я, как могла кратко, пересказала художнице подоплеку истории с аграфом.

— Так ты что, вообще не с ним туда едешь?

— Ну, наверное, он меня проводит или как-то поможет добраться, но я пока об этом не задумывалась. А что тебя так смущает?

— Да я уже и сама не знаю, — оживилась девушка. — Просто эти твои слова выглядели совсем иначе со стороны, и он так искренне радовался…

— Я бы на его месте тоже радовалась! А ты что, услышала мое обещание и решила, будто я туда из любви к Питеру еду?

— Да, в общем-то, и не только я…

— Ну и глупо. Можно было у меня уточнить.

— Так и есть, но все казалось таким однозначным… А хочешь после бала ко мне в гости заглянуть?

— Я уже перестала тебя бесить?

— Пожалуй, что так, — пихнула меня локтем в бок художница.

Я обернулась к зданию администрации, откуда доносилась бравурная музыка, потом поглядела в темнеющее небо и даже для самой себя неожиданно предложила:

— Да можно и не дожидаться конца бала…

Второй раз повторять не пришлось. Девушка схватила меня за руку, и мы оказались в ее будуаре.

Откуда-то доносился звук ударов, но какой-то странный, будто очень крупный град горстями сыплют на крышу.

— О, все еще хуже, чем я думала, — простонала хозяйка и потащила меня в коридор.

Звук доносился из той самой таинственной комнаты, назначение которой я так и не смогла определить весной. Брианда шепнула, что пойдет распорядится насчет чая и тут же убежала, а я робко переступила порог магического помещения.

Верит Филипп при помощи тонкого дрына что-то непонятное отмерял, склонившись над столом с бортиками. Через пару мгновений раздался все тот же перестук, и мужчина распрямился. Заметив меня, он первым делом закрыл глаза и потряс головой. Странно, раньше он просто здоровался.

— Либо я выпил существенно больше, чем предполагал, — сказал он, вновь взглянув на меня, — либо бал закончился на удивление рано. Я смотрю, Брианда примирилась с вашим отъездом?

— Да, мы прояснили возникшее недоразумение.

— Даже так? — удивился мужчина. — Серьезные перемены в жизни теперь принято именовать «недоразумением»? Видимо, я безнадежно постарел.

— Перемены оказались не столь серьезными, как считала Брианда, — улыбнулась я. — Давно хотела спросить: это комната для медитаций?

— Можно и так сказать, но обычно ее называют бильярдной. Здесь, видите ли, играют в бильярд. При помощи кия загоняют шары в лузы.

Я подошла ближе и увидела рассыпанные по зеленому сукну мячики.

— Никогда не слышала о такой игре. Я, собственно, искала вас, чтобы поблагодарить за чудесный браслет. Он очень красивый. Спасибо.

— Рад, что мой подарок пришелся вам по вкусу! Если уведомите меня заранее о дате бракосочетания, пришлю вам такой же в пару.

— На все воля Великой Веритассии, но в обозримом будущем я замуж не собираюсь. Я ведь уже сказала, что перемены оказались не столь значительными, как казалось Брианде.

— Любопытно, — заметил мужчина, убирая дрын в штакетник к остальным. — Может, вы и уезжать не собираетесь?

— Собираюсь, но только после окончания учебы. Туда, где нужнее всего ведунья. А покамест я здесь.

Магистр, до сих пор стоявший неподвижно, вдруг быстро развернулся и за пару шагов преодолел разделявшее нас расстояние. Он очень бережно, подушечками пальцев, провел по моей щеке. Было приятно, и я улыбнулась в ответ. Медленно-медленно, видимо, давая мне возможность передумать и отвернуться, мужчина наклонился к моему лицу. А мне совсем не хотелось думать. Потому что в глазах цвета ночного неба сияли искры силы, но меня они уже не пугали.