Douglas Preston

THE LOST CITY OF THE MONKEY GOD

В глубинах Гондураса, в области под названием Москития, есть районы, которые принадлежат к последним неисследованным местам на Земле. Москития – огромная территория площадью около тридцати двух тысяч квадратных миль, где не действуют никакие законы, страна дождевых лесов, болот, лагун, рек и гор. На ранних картах она помечалась как Portal del Infierno – Врата ада, поскольку была совершенно неприступной. Это одна из самых опасных в мире областей, и на протяжении многих веков все попытки проникнуть в нее и исследовать эти места были безуспешными. Даже сегодня, в XXI веке, сотни квадратных миль дождевых лесов Москитии остаются белым пятном для ученых.

В сердце Москитии густейшие джунгли покрывают неприступные горные цепи – некоторые вершины достигают в вышину одной мили. Хребты прорезаны глубокими ущельями с могучими водопадами и ревущими потоками. В год выпадает около десяти футов осадков, из-за чего постоянно случаются паводки и оползни. Здесь есть топи, которые могут в мгновение ока поглотить человека. Подлесок кишит ядовитыми змеями, ягуарами и лианами «кошачий коготь», которые вцепляются в одежду и кожу. В Москитии группа опытных исследователей с достаточным количеством мачете и пил, упорно трудясь десять часов в день, может в лучшем случае преодолеть две-три мили.

Исследователя в Москитии подстерегают самые неожиданные опасности. Гондурас опережает почти все другие страны по смертности в результате убийств. Восемьдесят процентов кокаина из Южной Америки, попадающего в Соединенные Штаты, производится в Гондурасе, преимущественно в Москитии. Большая часть селений и городов управляется наркокартелями. В настоящее время Государственный департамент США запрещает правительственным чиновникам посещать Москитию и департамент Грасьяс-а-Дьос, в котором она находится, по причине «заслуживающей доверия информации об угрозе гражданам США».

Изоляция, вызванная страхом, привела к любопытным последствиям: на протяжении веков о Москитии неизменно ходили заманчивые легенды. Говорили, что в этой непроходимой глуши находится потерянный город со зданиями из белого камня. Его название – Сьюдад-Бланка, Белый город. Еще его называют потерянным городом Обезьяньего бога. Некоторые утверждали, что его строителями были майя, другие – что его тысячи лет назад основал неизвестный, ныне исчезнувший народ.

Впервые легенду о Белом городе я услышал в 1966 году, когда отправился в Камбоджу по заданию «Нэшнл джиогрэфик» – я должен был написать о древних храмах этой страны. Незадолго до этого НАСА оборудовало самолет ДС-10 современной системой радаров, чтобы проверить, можно ли с их помощью проникнуть сквозь растительность джунглей. Полученные результаты анализировались в Научно-исследовательском центре НАСА в Пасадене, штат Калифорния, специалистами по удаленному зондированию, то есть изучению фотографий Земли, сделанных из космоса. После обработки данных в камбоджийских джунглях были обнаружены руины прежде неизвестного храма двенадцатого века. Я встретился с руководителем команды специалистов Роном Бломом, чтобы узнать подробности.

Внешне Блом не соответствовал привычному образу ученого: бородатый, жилистый, в хорошей физической форме, на лбу – летные очки, на голове – шляпа, такая же, как у Индианы Джонса. Он обрел мировую славу, обнаружив в арабской пустыне потерянный город Ира́м-зат-аль-има́д. Я спросил Блома, над чем он еще работает. Он перечислил несколько проектов: нанесение на карту торговых путей в арабской пустыне, по которым шли караваны с благовониями, уточнение маршрута древнего Шелкового пути, выявление мест сражений, происходивших во время гражданской войны в Виргинии. Как оказалось, специалисты соединяют оцифрованные изображения, полученные в инфракрасном свете и с помощью радара, при различной длине волн, а потом обрабатывают информацию на компьютере. Таким образом, теперь они имеют возможность проникать на пятнадцать футов сквозь толщу песка и листву джунглей и даже исключать из картинки существующие дороги, чтобы обнаруживать древние пути.

Древние пути меня заинтересовали, но самой увлекательной была мысль о том, что эту технологию можно использовать для обнаружения потерянных городов вроде Ирам-зат-аль-имада. Когда я спросил об этом Блома, тот ответил уклончиво: «Скажу лишь, что мы ищем и другие места».

Вруны из ученых никакие, и я тут же понял, что Блом скрывает что-то серьезное. Я надавил еще немного, и он наконец признался: – Возможно, речь идет об очень значительном месте, но я не имею права говорить об этом. Я работаю на частную компанию. Я подписал договор о неразглашении. Основой служат легенды о потерянном городе. Могу сказать только, что это в одной из Америк. В легендах упоминается географическая область, и мы используем спутниковые данные, чтобы обнаружить конкретные участки.

– И вы уже нашли его?

– Больше я ничего не могу сказать.

– С кем вы работаете?

– Я не могу разглашать эту информацию.

Блом согласился рассказать о моем интересе своему таинственному нанимателю и попросить его (или ее) связаться со мной. Но он не мог обещать, что это лицо пойдет на контакт. Желание выяснить местонахождение «потерянного города» подогрело мое любопытство. Я позвонил нескольким знакомым археологам, занимающимся Центральной Америкой, и те поделились своими мыслями на этот счет. Дэвид Стюарт, работавший тогда помощником директора Программы по составлению Свода иероглифических надписей майя в Гарвардском музее Пибоди, человек, немало поспособствовавший расшифровке майяских символов, сказал мне: «Я неплохо знаю этот регион. Некоторые его части почти не исследованы археологами. Местные постоянно рассказывали мне о том, что видели, охотясь в лесу, большие руины с изваяниями. Большинство историй правдивы: этим людям незачем было лгать мне».

Он добавил, что и в самих майяских текстах имеются крайне любопытные упоминания о крупных городах и храмах, которые не могут быть соотнесены с известными нам объектами. Это одно из последних мест на Земле, где, возможно, в течение веков остаются нетронутыми индейские города доколумбовой эпохи.

Гарвардский майяист Гордон Уилли (ныне покойный) тут же вспомнил легенду о Белом городе: «Помню, при посещении Гондураса в 1970 году я слышал разговоры о так называемом Сьюдад-Бланка, Белом городе, расположенном вдали от побережья. Об этом болтали в баре обычные местные трепачи, и я решил, что, возможно, речь идет об известковых скалах». Тем не менее Уилли был заинтригован настолько, что решил проверить. «Но я так и не смог получить разрешение, чтобы побывать там», – добавил он.

Гондурасское правительство редко выдавало археологам разрешения на исследования в джунглях – это считается опасным делом.

Неделю спустя мне позвонил наниматель Блома. Его звали Стив Элкинс, он представился как «кинематографист, любопытствующий человек и авантюрист». Он хотел знать, какого черта я устроил допрос Блому.

Я ответил, что хочу написать статью для «Ньюйоркера» о его поисках легендарного потерянного города, чем бы это ни было на самом деле. Элкинс неохотно согласился поговорить со мной при условии, что я не назову ни объект, ни страну, где ведутся поиски. В разговоре под запись он все-таки признал, что они ищут Сьюдад-Бланка, Белый город, известный также как потерянный город Обезьяньего бога. Но Элкинс не хотел, чтобы я писал об этом в статье, пока он не получит подтверждений с места.

«Напишите, что это один из потерянных городов в Центральной Америке, и все. Не надо говорить, что это в Гондурасе, иначе мы окажемся в неприятном положении».

Элкинс знал легенды о Белом городе, как местные, так и европейские. В них говорилось о преуспевающем и богатом городе с обширной сетью торговых путей, далеко среди неприступных гор в Москитии: туда несколько веков не ступала нога человека, и город сохранился в том виде, в котором был покинут. Это будет выдающееся археологическое открытие.

«Мы считали, что благодаря космическим съемкам сможем обнаружить район и выявить перспективные объекты для будущих исследований», – сказал Элкинс.

Команда Блома сосредоточила внимание на территории площадью приблизительно в одну квадратную милю, обозначив ее для краткости как Участок номер один, или У1: там обнаружились крупные сооружения. Вдаваться в подробности Элкинс отказался.

«Больше ничего не могу сказать, потому что эти космические снимки может купить любой. Любой может сделать то же, что и мы, и присвоить себе плоды нашего труда. Кроме того, объект может быть разграблен. Осталось только отправиться туда, и мы планируем сделать это весной. К тому времени, – добавил он, – как мы надеемся, нам будет что сообщить миру»[4].

На сцене появляется Джордж Густав Хей. Отец Хея сделал состояние, продав свой нефтяной бизнес Джону Д. Рокфеллеру, а его сын умножил отцовское богатство, став инвестиционным банкиром в Нью-Йорке. Но Хей интересовался не только финансами. В 1897 году, вскоре после окончания колледжа, он работал в Аризоне, где встретился с индианкой, жевавшей замечательную рубаху своего мужа, «чтобы убить вшей». Повинуясь внезапному порыву, Хей купил завшивленную рубаху.

С этого замшевого одеяния началась история одного из самых ненасытных коллекционеров в истории Америки. Хей без удержу покупал все, что имело отношение к коренным американцам, и в конце концов собрал коллекцию, насчитывавшую миллион экспонатов. В 1916 году он основал Музей американских индейцев на Бродвее в Нью-Йорке, где и разместил свое собрание. (В 1990 году музей переехал в Вашингтон, округ Колумбия, и стал частью Смитсоновского института.)

Хей был гигантом: рост – шесть футов четыре дюйма, вес – почти триста фунтов, голова гладкая, как бильярдный шар, детское лицо с тяжелым подбородком. Он носил часы на золотой цепочке, висевшей по диагонали на широкой груди, канотье, черные костюмы, а из его крохотных губ, сложенных в трубочку, неизменно торчала сигара. Нередко Хей отправлялся на своем лимузине в путешествия по континенту, чтобы пополнить коллекцию, просматривал некрологи в местных газетах, наводил справки: не оставил ли дорогой умерший каких-нибудь индейских вещей? Иногда он сажал шофера на заднее сиденье, брался за баранку и отчаянно лихачествовал.

Хей заинтересовался и Гондурасом, когда один доктор в Новом Орлеане продал ему базальтового броненосца, приобретенного, по словам продавца, в Москитии. То была милая и занятная фигурка зверька с забавной физиономией, выгнутой спиной и всего тремя ногами, что позволяло ему стоять не шатаясь. (Броненосец до сих пор находится в коллекции музея.) Хей был очарован. Дело кончилось тем, что он на свои деньги снарядил в опасную область экспедицию для закупки новых артефактов. Он нанял путешественника Фредерика Митчелл-Хеджеса, британского авантюриста, который заявлял, что обнаружил майяский город Лубаантун в Белизе, где его дочь будто бы нашла знаменитый хрустальный «Череп судьбы». Митчелл-Хеджес был эффектным образцом британского исследователя: сочное произношение, курительная трубка, загорелое лицо и двойная фамилия через черточку.

Митчелл-Хеджес путешествовал по границам Москитии в 1930 году, пока его не свалил приступ малярии и дизентерии, настолько сильный, что он временно ослеп на один глаз. Однако он поправился и вернулся назад, привезя с собой более тысячи артефактов и удивительную историю о брошенном городе в горах, где находится гигантская закопанная статуя обезьяньего бога. Хей тут же вновь отправил Митчелл-Хеджеса в Москитию, чтобы найти потерянный город. В финансировании экспедиции принимал участие Британский музей.

Интерес ко второй экспедиции был огромным. Митчелл-Хеджес заявил газете «Нью-Йорк таймс»: «Наша экспедиция собирается проникнуть в район, который сегодня на картах помечен как неисследованный… Насколько мне известно, там находятся громаднейшие руины, которых никто никогда не видел». Руины находились в Москитии, но точные координаты были объявлены тайной. «Регион можно описать следующим образом: непроходимые джунгли и почти неприступные горные хребты». Но в этот раз Митчелл-Хеджес не стал заходить далеко вглубь континента, вероятно не желая повторения того, что случилось с ним во время прошлой экспедиции. Бо́льшую часть времени он исследовал песчаные берега и прибрежную зону Ислас-де-ла-Баия[8], обнаружив под водой несколько каменных статуй, скорее всего оказавшихся там в результате эрозии берега. Митчелл-Хеджес оправдывал свое решение не углубляться в Москитию тем, что совершил еще более значительное открытие: нашел остатки Атлантиды – по его предположению, «колыбели американских народов». Он привез новые истории о потерянном городе Обезьяньего бога, которые слышал, путешествуя по побережью.

Хей немедленно начал планировать новую экспедицию в Гондурас с новым руководителем. На сей раз он благоразумно не предложил Митчелл-Хеджесу возглавить поиски: вероятно, Хей, хоть и с опозданием, начал подозревать, что этот человек – мошенник. Истина же состояла в том, что Митчелл-Хеджес был аферистом феерического масштаба. Он не находил Лубаантуна, а хрустальный череп, как выяснилось гораздо позднее, оказался подделкой. И все же ему удавалось дурачить современников. Даже в его некрологе в «Нью-Йорк таймс» приводились в качестве истинных довольно сомнительные «факты», которыми Митчелл-Хеджес торговал многие годы: он якобы «получил восемь пулевых ранений и три ножевых», сражался бок о бок с Панчо Вильей[9], был секретным американским агентом во время Первой мировой войны, искал морских чудовищ в Индийском океане вместе с сыном сэра Артура Конан Дойла. Однако некоторые скептики от археологии подозревали Митчелл-Хеджеса в жульничестве еще до его второй экспедиции в Гондурас, а впоследствии высмеяли его бредовые заявления о находке Атлантиды. Митчелл-Хеджес издал книгу о своих похождениях – «Земля чудес и страха», о которой один из археологов написал: «Для меня чудо состоит в том, что он написал такую чушь, а страх я испытываю перед тем, сколько небылиц он наплетет в следующий раз».

Партнером Хея в следующей экспедиции стали Национальный музей Гондураса и президент этой страны, который надеялся, что новое предприятие откроет громадную территорию Москитии для заселения гондурасцами. Понимая, что такая экспансия, как это ни прискорбно, приведет к вытеснению или даже уничтожению коренных жителей, которые все еще обитают там (наподобие того, что случилось на американском Западе), правительство и Национальный музей спешили задокументировать образ жизни индейцев, пока они еще существуют. Важной задачей экспедиции, таким образом, было проведение этнографических исследований наряду с археологическими.

Хей собирался воспользоваться услугами профессионалов, но опять попался на удочку бесшабашных удальцов сомнительной честности. Человеком, которого Хей решил привлечь для поисков «величественных руин в непроходимых джунглях», был канадский журналист Р. Стюарт Мюррей. Пятнадцатью годами ранее Мюррей, участвуя в малоизвестной революции в Санто-Доминго, присвоил себе звание капитана. В интервью перед отъездом в Гондурас Мюррей сказал: «Утверждают, что существует потерянный город, и я собираюсь его найти. Индейцы называют его городом Обезьяньего бога. Они боятся приближаться к нему, поскольку считают, что сделавший это в течение месяца умрет от укуса ядовитой змеи».

Мюррей возглавлял две организованные Хеем экспедиции в Москитию – в 1934 и 1935 годах: они получили известность как Первая и Вторая Гондурасские экспедиции. Наслушавшись рассказов и описаний потерянного города Обезьяньего бога, Мюррей уверовал, что вот-вот обнаружит его. Но каждый раз, когда успех казался совсем близким, что-то словно мешало ему – джунгли, реки, горы, смерть одного из проводников. В архивах Музея американских индейцев есть фотография Мюррея на берегу реки: он стоит на коленях у ряда маленьких каменных зернотерок, на которых вырезаны великолепные головы птиц или животных. На задней стороне фотографии Мюррей оставил послание Хею:

Среди множества привезенных им артефактов имелись два, которые, по его мнению, являлись ключом к тайне потерянного города: камень с «иероглифическими» знаками и статуэтка обезьяны, закрывающей лицо лапками.

Возвратившись из экспедиции 1935 года, Мюррей занялся другими проектами. В 1939-м его пригласили прочесть несколько лекций на «Стелле Поларис» – одном из лучших круизных лайнеров того времени. Там он познакомился с молодым человеком по имени Теодор Морд, нанятым для выпуска корабельной газеты. Они подружились. Мюррей потчевал Морда историями о своих поисках потерянного города Обезьяньего бога, а Морд рассказывал Мюррею о своих журналистских приключениях во время гражданской войны в Испании. Когда судно прибыло в Нью-Йорк, Мюррей представил Морда Хею. «Я много лет искал потерянный город, – сказал Мюррей. – Настал черед других».

Хей немедленно поручил Морду возглавить Третью Гондурасскую экспедицию в Москитию, надеясь, что она наконец откроет миру потерянный город Обезьяньего бога. Морду было всего двадцать девять лет, но его экспедиция и совершенное во время нее беспрецедентное открытие навсегда останутся в истории. Американская публика, давно зачарованная легендой о потерянном городе Обезьяньего бога, следила за ходом предприятия с огромным интересом, и экспедиция дала будущим историкам и искателям приключений загадочные путеводные ниточки, ставшие предметов бесконечных споров и обсуждений. Если бы не Морд и его судьбоносное путешествие, многие странные и неудачные попытки найти потерянный город, продолжавшиеся с 1950-х по 1980-е годы, не состоялись бы. Без Морда Стив Элкинс, возможно, никогда не услышал бы эту легенду и не пустился бы, со свойственной ему эксцентричностью, на поиски потерянного города Обезьяньего бога.

Теодор Морд, красивый мужчина с тонкими усиками, ровным высоким лбом и прилизанными волосами, зачесанными назад, родился в 1911 году в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, в семье потомственных китобоев. Он одевался по последней моде, предпочитал костюмы в стиле Палм-Бич, крахмальные рубашки и белые туфли. Журналистскую карьеру он начал еще в школе – стал спортивным репортером местной газеты, потом занялся радиожурналистикой, выступая в качестве автора и новостного комментатора. Два года он отучился в Университете Брауна, а в середине 1930-х годов издавал газеты на круизных судах. В 1938-м он освещал гражданскую войну в Испании как корреспондент и фотограф. Есть сведения, что однажды он переплыл реку, разделявшую фашистские и республиканские войска, так как хотел описать события, которые происходили по обе стороны фронта.

Хей побуждал Морда отправиться в экспедицию как можно скорее, и тот, не теряя времени, тут же взялся за подготовку. Он предложил своему бывшему сокурснику, геологу Лоренсу Брауну, отправиться вместе с ним. В марте 1940-го, когда в Европе уже бушевала война, Морд и Браун отбыли из Нью-Йорка в Гондурас с грузом в тысячу фунтов, состоявшим из оборудования и припасов. Хей официально назвал это предприятие «Третья Гондурасская экспедиция». Четыре месяца от них не поступало никаких известий. Когда два исследователя наконец объявились, побывав в Москитии, Морд отправил Хею письмо с сообщением об удивительном открытии – они сделали то, что не смогла сделать ни одна экспедиция до них. Эта новость была опубликована в «Нью-Йорк таймс» от 12 июля 1940 года:

«Судя по сведениям, полученным газетой, – было написано в статье, – экспедиция установила приблизительное местонахождение легендарного „потерянного города Обезьяньего бога“ в почти недоступном районе между реками Паулайя и Платано».

Американская публика с жадностью проглотила это известие.

Морд и Браун с большой помпой вернулись в Нью-Йорк в августе. 10 сентября 1940 года Морд дал интервью в эфире радиовещательной компании Си-би-эс. Имеется его расшифровка, вместе с примечаниями, сделанными рукой Морда. Очевидно, этот текст является наиболее полным сохранившимся отчетом о совершенной ими находке.

«Я только что вернулся, обнаружив потерянный город, – сообщил он слушателям. – Мы отправились в область внутри Гондураса, куда еще не ступала нога исследователя… Недели напролет мы с трудом проталкивали лодки баграми, продвигаясь по речушкам среди непроходимых джунглей. Когда плыть дальше стало невозможно, мы начали прорубать себе дорогу через джунгли… за несколько недель такой жизни мы изголодались, выбились из сил и потеряли уверенность в успехе. Мы уже собирались сдаться, когда я увидел с вершины небольшого утеса нечто, заставившее меня замереть на месте… Это была стена города – потерянного города Обезьяньего бога!.. Я не мог судить о размерах города, но знаю, что он уходил вглубь джунглей и что некогда в нем обитало около тридцати тысяч человек. Но это было две тысячи лет назад. Остались только засыпанные землей руины стен там, где стояли дома, да каменные фундаменты зданий, которые, вероятно, были величественными храмами. Я помнил древнюю легенду, которую рассказывали индейцы. Она гласила, что в потерянном городе поклонялись как божеству гигантской статуе обезьяны. Я видел громадный насыпной холм, поросший лесом: когда удастся раскопать его, думаю, мы увидим статую этого обезьяньего божества. Сегодня индейцы, живущие в той области, страшатся одной мысли о городе Обезьяньего бога. Они считают, что там обитает громадный волосатый обезьяноподобный человек по имени Улакс… В ручьях близ города мы обнаружили богатые месторождения золота, серебра, платины. Я нашел лицевую маску… она напоминает морду обезьяны… Почти везде вырезаны изображения обезьяны – обезьяньего бога… Я вернусь в город Обезьяньего бога и попытаюсь разгадать одну из немногих нераскрытых тайн западного мира».

Морд отказался назвать координаты города, опасаясь его разграбления. Похоже, он утаил эту информацию даже от Хея.

В другом отчете, написанном для журнала, Морд подробно описывал руины:

«Город Обезьяньего бога обнесен стеной. Мы нашли части стен, которым зеленое волшебство джунглей нанесло незначительный ущерб, – они успешно сопротивляются наступлению зарослей. Мы шли вдоль одной из стен, пока она не исчезла под наносами земли: есть все признаки того, что под нею погребены огромные здания. И действительно, под вековым покровом зелени еще остались постройки».

«Это бесподобное место, – продолжал он. – Высокие стены представляют собой идеальный задник. Поблизости водопад, прекрасный, как вечернее платье в блестках. Он проливается в зеленую долину, полную руин. Птицы, похожие на драгоценные камни, перелетали с дерева на дерево, а из плотной завесы листвы на нас смотрели любопытные обезьяньи мордочки».

Он вел долгие разговоры со старыми индейцами, которые много рассказали о городе – «сведения, которые передаются из поколения в поколение от тех, кто видел это своими глазами».

«Они говорили, что на подходе к городу мы увидим длинную лестницу, построенную и вымощенную на манер тех, которые найдены в разрушенных майяских городах на севере. По сторонам будут стоять изваяния обезьян.

В центре храма находится высокий каменный помост, на котором и располагается статуя обезьяньего бога. Прежде там приносились жертвы».

Морд привез в Нью-Йорк множество артефактов – фигурки обезьян из камня и глины, свое каноэ, керамические изделия и каменные инструменты. Многие из них по-прежнему являются частью коллекции Смитсоновского института. Морд обещал вернуться в Гондурас на следующий год, чтобы «начать раскопки».

Но этим планам помешала Вторая мировая война. Морд стал агентом УСС[10] и военным корреспондентом, а в его некрологе указано, что он был одним из участников заговора с целью убийства Гитлера. В Гондурас он больше не возвращался. В 1954 году Морд – окончательно спившийся после развода – повесился в душевой кабинке летнего дома своих родителей в Дартмуте, штат Массачусетс. Он так никому и не сказал о том, где находится потерянный город.

Сообщения Морда об обнаружении потерянного города Обезьяньего бога получили широкую огласку и распалили воображение как американцев, так и гондурасцев. После его смерти местонахождение города стало предметом ожесточенных споров и догадок. Десятки людей безуспешно искали город, перечитывали записки и отчеты в поисках возможных подсказок. Предметом вожделения исследователей стала любимая трость Морда, все еще хранящаяся в его семье. На трости вырезаны в четыре колонки загадочные знаки, которые выглядят как указания направлений или координаты – например, NE 300; E 100; N 250; SE 300. Надписи на трости всецело завладели вниманием канадского картографа Дерека Пэрента, который многие годы провел в путешествиях по Москитии, составляя карты региона. Он предполагал, что цифры на трости – координаты потерянного города. В ходе своих путешествий Пэрент создал самую подробную и точную из существующих карт Москитии.

Последние по времени поиски потерянного города Морда относятся к 2009 году. Лауреат Пулицеровской премии, журналист «Уолл-стрит джорнэл» Кристофер Стюарт предпринял тяжелое путешествие вглубь Москитии, пытаясь повторить маршрут Морда. Стюарта сопровождал археолог Кристофер Бегли, который посвятил докторскую диссертацию археологическим объектам Москитии и обследовал более сотни таких мест. Бегли и Стюарт поднялись вверх по реке и в верховьях Платано пробрались через джунгли к руинам под названием Лансетильяль: они остались от города, построенного древним народом, который, по мнению Стронга и других археологов, некогда населял Москитию. Этот город, известный и ранее (в 1988 году его расчистили и нанесли на карту волонтеры из Корпуса мира), находился приблизительно в том районе, где, как считалось, побывал Морд, – по крайней мере, насколько удалось выяснить Бегли и Стюарту. Город состоял из более чем двадцати земляных холмов, окаймлявших четыре площади и, возможно, стадион для месоамериканской[11] игры в мяч. В джунглях, на некотором расстоянии от руин, был обнаружен белый утес, который, по мнению Стюарта, с расстояния могли ошибочно принять за разрушенную стену. Стюарт издал хорошо принятую читателями книгу о своих разысканиях – «Страна джунглей. В поисках мертвого города». Книга получилась очень увлекательной, но, несмотря на все усилия Бегли и Стюарта, им не удалось найти веских подтверждений того, что руины Лансетильяля на самом деле являются потерянным городом Обезьяньего бога, найденным Мордом.

В течение трех четвертей века выдумки Морда, проникнутые духом романтики и приключений, подпитывали легенду о потерянном городе. История о Белом городе, городе Обезьяньего бога, стала частью гондурасской национальной мифологии и была известна даже детям. В 1960 году гондурасское правительство выделило в малоисследованной внутренней части Москитии территорию площадью две тысячи квадратных миль, назвав ее Археологическим заповедником Сьюдад-Бланка. В 1980 году ЮНЕСКО объявило ее биосферным заповедником Рио-Платано, а два года спустя придало этому уникальному дождевому лесу статус объекта всемирного наследия. Тем временем честолюбивые путешественники продолжали делать сомнительные, ничем не подтвержденные заявления об обнаружении потерянного города, а многие археологи считали, что город может в той или иной форме существовать среди джунглей – либо близ указанного Мордом района, либо в другом месте. В 1994 году главный археолог Гондураса Джордж Хейзманн заявил в интервью, что, по его мнению, все крупные объекты в Москитии, могли являться частью единой политической системы, центр которой, Белый город, еще не найден.

Стив Элкинс впервые услышал о Белом городе от путешественника Стива Моргана, профессионального собирателя легенд и историй. Морган составил список величайших, по его мнению, неразгаданных тайн мира. У него имелась целая картотека со сведениями о затерянных городах, пиратских сокровищах, древних гробницах и затонувших кораблях, которые везли золото. Морган зарабатывал на жизнь поисками сокровищ, лежащих на морском дне, и обнаружил несколько судов. В его доме было много изделий из фарфора и сундуков с серебряными испанскими монетами – реалами и песо. Элкинс, владевший компанией в Лос-Анджелесе (прокат оборудования для телевизионных съемочных групп), решил сам заняться съемками, поскольку у него имелась необходимая техника. Он проконсультировался с Морганом и, очарованный, долго размышлял над пресловутым списком неразгаданных тайн. Две из них в наибольшей степени привлекли его внимание: легенда о Сьюдад-Бланка и предание о кладе Лимы[15], известном также как «сокровища Кокосового острова».

Элкинс и Морган, объединив усилия, собрали предварительную информацию о Сьюдад-Бланка и определили район Москитии, в котором мог находиться город. Затем они организовали экспедицию, которую возглавил Морган. Элкинс продал идею телевизионного шоу, посвященного поискам города, немецкой компании «Шпигель ТВ».

Элкинс, его немецкий сопродюсер и корреспондент прибыли в Гондурас в 1994 году вместе с калифорнийской съемочной группой. Они наняли местного решальщика Брюса Хейнике, поручив ему материально-техническое обеспечение. Хейнике, друг детства Моргана, был американцем, женатым на гондураске, и уже давно занимался в этой стране различными делами – разведкой золота, контрабандой наркотиков, поиском сокровищ и грабежом археологических объектов. Выбор мог показаться странным, но членам экспедиции требовался человек, который знал географию Гондураса, а также понимал, когда и как нужно давать взятки (тонкое искусство), как вести себя с местными чиновниками, каким образом можно напугать и пригрозить, как общаться с опасными преступниками, чтобы тебя не убили. Элкинс вспоминал, что впервые увидел Хейнике на парковке в аэропорту после их прилета. Это был крупный, толстый человек в рубашке лимонного цвета, с кольцом на мизинце и золотыми часами; изо рта у него торчала сигарета, а в кулаке он сжимал пачку купюр. Он выкрикивал распоряжения по-испански и раздавал деньги. «Мы сняли его на видео, – сказал Элкинс. – Уморительное зрелище».

Так было положено начало долгим и сложным отношениям.

После съемок в Копане группа на самолете пожарной службы добралась до городка Паласиос на Москитовом берегу, а оттуда направилась вглубь страны вместе с местными проводниками. Элкинс и Морган имели приблизительное представление (основанное на исследованиях и интервью) о том, где может находиться потерянный город.

«Мы отправились на каноэ в сердце тьмы, – вспоминал Элкинс. Морган выбирал путь с помощью нанятых ими местных жителей, заявлявших, что знают место в глубине гор, где находятся руины. – Честно говоря, – говорил Элкинс, – я просто шел за Морганом, совершенно не понимая, куда мы, на хрен, движемся».

Каноэ представляли собой долбленые (изготовленные из цельного ствола красного дерева) лодки длиной сорок футов, оснащенные небольшими навесными моторами «Эвинруд». Каждая вмещала шесть человек и ящики с оборудованием. «Мы поднялись по какой-то речушке. Я даже названия ее не знаю». В верховьях речка была мелководной, полной топляка и грязевых наносов, так что пришлось поднять моторы и двигаться с помощью багров. Участники экспедиции преодолевали бесконечные болота, поднимались по неизвестным притокам, ориентируясь по неточным картам. «Постоянно приходилось вылезать из каноэ и толкать их по илистому дну. Ил становился все гуще и гуще, и наконец мы оказались высоко в горах».

Никаких следов потерянных городов они не нашли, но открытие все же сделали. «Внезапно в ручье обнаружился тот большой камень, – рассказывал Элкинс. – А на камне был высечен тип в причудливом головном уборе, сажающий семена». У Элкинса случилось, как он говорил, «откровение» – перед ними было доказательство (если оно еще требовалось) того, что когда-то на земле, поросшей теперь непроходимыми джунглями, обитал и занимался сельским хозяйством таинственный народ, находившийся на высокой ступени развития. Ведомые местными проводниками Элкинс и телевизионщики были вынуждены оставить каноэ и двинуться пешком, прорубаясь сквозь джунгли при помощи мачете. За день тяжелого пути они едва преодолевали одну-две мили. Стив и его команда питались сухими пайками, а проводники-индейцы – игуанами. В какой-то момент проводники заволновались и вытащили оружие, утверждая, что по их следам идут ягуары. Часто попадались ядовитые змеи, насекомые не давали покоя круглые сутки. «После выхода из джунглей, – вспоминал Элкинс, – на мне еще полгода оставались следы укусов». Он радовался, что его не сразила одна из многочисленных тяжелых тропических болезней, столь частых в этих краях.

Однажды ночью он вышел из палатки помочиться и увидел в джунглях миллионы биолюминесцентных точек – такое свечение исходит от грибков при определенных значениях температуры и влажности. «Я словно смотрел на Лос-Анджелес с расстояния в тридцать тысяч футов, – сказал он. – Ничего красивее в жизни не видел».

Где-то в дождевом лесу они нашли несколько разбитых каменных изваяний, керамические изделия и инструменты. Джунгли в этом месте были слишком густыми, невозможно было определить, есть ли там земляные насыпи. Но в любом случае обнаруженный объект имел небольшие размеры и не мог быть Белым городом. В конечном счете пришлось повернуть обратно – деньги и силы были на исходе.

Элкинс не переставал удивляться тому, как Хейнике ведет дела в Гондурасе. Когда, покинув джунгли, они приступили к съемкам на острове Роатан в Гондурасском заливе, немецкому продюсеру Элкина позвонили по спутниковому телефону и объявили, что дела требуют его немедленного возвращения в Германию. Они понеслись в аэропорт, но там сказали, что самолет уже заполнен и находится на рулежной дорожке. Следующий рейс ожидался через несколько дней. Хейнике впал в ярость, пыхтя, бросился на посадочную полосу, забрался в самолет, вытащил свой кольт, спросил, кто сел последним, навел на невезучего пассажира пистолет и сказал: «Убирайся отсюда на хер, мне нужно твое место». Тот в ужасе выбежал из самолета, а Хейнике засунул пистолет за пояс и сказал немецкому продюсеру: «Все в порядке, вот ваше место».

Много лет спустя Хейнике рассказывал мне эту историю, он объяснил, как понимал свою роль в их партнерстве: «Понимаете, Стив, он такой, что с ним опасно. Вот он говорит о том, что видит в ком-то хорошие стороны, а я отвечаю: „В жопу его, он мне не нравится, я ему не верю“. Поэтому, наверное, мы с ним такие хорошие партнеры».

Элкинс же, со своей стороны, говорил: «Брюс из тех ребят, которых хочешь видеть на своей стороне. И никак не наоборот. – Понизив голос, он добавил: – Чтобы так оно и было, мне иногда приходилось танцевать с этим чертом».

Та первая попытка найти Белый город изменила Элкинса. Он заинтересовался легендой о Белом городе, а по возвращении понял, что обрел цель в жизни. «Я называю это „вирусом потерянного города“, – говорил он мне позднее. – Теперь я страстно хотел доказать, что потерянный город в самом деле существовал».

Убежденный в близком открытии тайны, Стив начал немедленно планировать экспедицию на У1. Приготовления обернулись настоящим кошмаром. Гондурасские чиновники, выдающие разрешения, действовали непредсказуемо и неэффективно. Борьба между различными группировками приводила к тому, что, если кто-либо из политиков соглашался помочь, его противники начинали ставить палки в колеса. Но Элкинс проявил мягкую настойчивость, работая с обеими сторонами и искусно снабжая их деньгами, и в конечном счете получил разрешение на обследование У1. В течение всего этого времени он демонстрировал выдающиеся дипломатические таланты, тщательно скрывая от гондурасского правительства местонахождение долины, так как опасался, что утечка информации может привести к разграблению объекта. Он успешно заручился финансовой поддержкой шести влиятельных лиц и решил добраться до места на вертолете, чтобы избежать трудного наземного путешествия.

Но все его планы расстроились в один день – 29 октября 1998 года на Гондурас обрушился ураган «Митч». В некоторых районах уровень воды из-за ливней поднялся на три фута, что вызвало катастрофические наводнения и оползни. Погибли семь тысяч человек, вспыхнули эпидемии, что привело к мародерству и беспорядкам. Ураган нанес ущерб на сумму, составляющую 70 процентов от ВВП страны, уничтожил две трети дорог и мостов. Экспедицию пришлось отменить. Трудно было даже предположить, когда появится возможность вернуться к этому вопросу (если вообще появится).

Президент Гондураса заявил, что ураган отбросил экономику страны на полстолетия назад. Последовали долгие годы, отмеченные хаосом и катастрофами, кривая убийств резко пошла вверх, инвестиции упали до нуля, судебная система рухнула. Один гондурасский бизнесмен в 2013 году сказал журналисту «Телеграфа»: «Эта страна превращается в настоящий ад».

Назовем две основные причины, по которым Гондурас с таким трудом вставал на ноги после урагана. Первая – система землевладения, унаследованная от испанцев: кучка богатых. Вторая, еще более существенная – нездоровые отношения с США: недальновидная политика американцев и их деловые интересы способствовали поддержанию нестабильного состояния в стране на протяжении более ста лет. Со времени обретения независимости в 1821 году и по сей день Гондурас живет как на вулкане: за это время произошло более 300 гражданских войн, мятежей, восстаний и случаев неожиданной смены правительства.

Можно сказать, что история современного Гондураса началась в 1873 году, когда американцы узнали о бананах благодаря роману Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней», где этот плод назван «сытным, будто хлеб со сливками». Родиной бананов является Азия, но на протяжении многих веков они выращиваются в Центральной Америке, куда их завезли испанцы. В Соединенных Штатах бананы долго оставались экзотическим деликатесом из-за их дороговизны и трудностей хранения. В 1885 году бостонский предприниматель Эндрю Престон[25] вместе с партнером учредил «Бостон фрут компани», собираясь использовать быстроходные пароходы (а не парусные суда) для доставки бананов до того, как они испортятся. Предприятие увенчалось успехом: недорогие вкусные бананы быстро завоевали страну. К началу XX века «Бостон фрут», которая впоследствии слилась с «Юнайтед фрут компани», имела сорок тысяч акров плантаций на северном побережье Гондураса и стала самым крупным нанимателем в стране. Это положило начало долгим и деструктивным отношениям между американскими банановыми компаниями и Гондурасом, который пренебрежительно прозвали банановой республикой. «Юнайтед фрут» и другие фруктовые компании приобрели печальную известность из-за своих политических и налоговых махинаций: они осуществляли перевороты, занимались подкупами, эксплуатировали рабочих. Эти компании препятствовали развитию страны, поощряли коррупцию и крайние проявления «капитализма для своих», свергая правительства в собственных интересах.

Центральной фигурой в этой истории стал молодой американец Сэмюел Земюррэй, молодой иммигрант из России, который начинал с уличной торговли в Алабаме. Когда ему исполнилось восемнадцать, он обратил внимание, что по прибытии грузовых кораблей «Бостон фрут» в порт Мобил с них сбрасывают бананы, созревшие за время пути, – фрукты портились, не успев попасть на рынок. Земюррэй купил за гроши партию таких бананов, поместил их в грузовой вагон и повез вглубь страны, по пути отправляя телеграммы торговцам, чтобы те встречали вагон и быстро покупали дешевые бананы. К двадцати одному году он заработал более ста тысяч долларов и стал известен как Банановый Сэм. Земюррэй учредил «Куйямель фрут компани», владевшую двумя грузовыми пароходами и пятью тысячами акров банановых плантаций на побережье Гондураса. Американцы проявляли ненасытную жадность в отношении бананов. (Ситуация не изменилась и по сей день: бананы неизменно занимают первое место по объему продаж в супермаркетах «Уолмарт».)

Фруктовые компании процветали, а гондурасская экономика почти постоянно пребывала в кризисе. В то время главным мировым банкиром была Великобритания, которая дала Гондурасу в долг гораздо больше денег, чем страна могла вернуть. Суверенный долг Гондураса достиг таких размеров, что британцы стали грозить войной с целью возврата долга. Вмешательство Соединенного Королевства или другой европейской страны в дела Центральной Америки было неприемлемо для президента США Уильяма Говарда Тафта. В 1910 году Государственный секретарь США Филандер Чейз Нокс привлек Джона Пирпонта Моргана[26] к участию в сделке по выкупу у Великобритании гондурасского долга (приобретенного из расчета пятнадцать центов за доллар) и его реструктуризации. Согласно договору Моргана с гондурасским правительством, его агенты заняли все гондурасские таможни и стали собирать пошлины в счет долга.

Это возмутило Земюррэя. За много лет он создал систему соглашений с гондурасским правительством, предусматривавших освобождение от пошлин. Морган же обещал обложить бананы такими высокими пошлинами (по центу с каждого фунта), что «Куйямель фрут» вскоре пришлось бы покинуть рынок. Земюррэй отправился в Вашингтон, чтобы выразить протест против новых порядков, и встретился с Ноксом. Встреча прошла бурно. Нокс с ханжеским пылом отчитал Земюррэя, сказав, что тот должен помочь замечательным банкирам Моргана, зарабатывающим деньги для страны. Земюррэй ушел в ярости, а Нокс настолько испугался его возможных действий, что приказал Секретной службе установить за ним наблюдение.

Земюррэй нашел простое решение: свергнуть правительство Гондураса, заключившее сделку с Морганом. Низложенный президент Гондураса Мануэль Бонилья жил без гроша в кармане в Новом Орлеане, в нескольких кварталах от особняка Земюррэя, что было очень кстати. Легко уйдя от агентов Секретной службы, Земюррэй нашел наемников, закупил оружие, нанял корабль и тайком переправил Бонилью в Гондурас. В то же время он развернул в гондурасской прессе кампанию против «плана Моргана»: газеты писали, что этот план подрывает суверенитет страны. Вскоре гондурасцы, и без того подозрительно относившиеся к сделке, были доведены до революционного кипения. Кампания дала нужные результаты. Бонилья триумфально вернулся в страну, президент подал в отставку, и Бонилья был избран вместо него подавляющим большинством голосов. Он вознаградил Земюррэя, предоставив ему освобождение от пошлин на двадцать пять лет, заем в 500 000 долларов и 24 700 акров превосходной земли на северном побережье для устройства плантаций.

Бо́льшая часть гондурасского долга осталась невыплаченной, но зато Земюррэй одержал важную для него победу. Он перехитрил Нокса, бросил вызов правительству Соединенных Штатов, утер нос Джону Моргану и вышел из этой переделки еще более богатым, чем прежде. Организовав «десант», он так хорошо замел следы, что, несмотря на предпринятые в то время расследования этой схемы, ее так и не удалось связать с Земюррэем – как и доказать, что он нарушил какие-либо законы. Но он, кроме того, намеренно сверг правительство для достижения собственных финансовых целей.

При Эндрю Престоне «Юнайтед фрут» стала крупнейшей фруктовой и сахарной компанией в мире. Но «Куйямель фрут» Земюррэя тоже увеличила размах операций и стала достаточно могущественной, чтобы ввязаться в изнурительную ценовую войну. В 1930 году «Юнайтед фрут» решила проблему, выкупив у Земюррэя «Куйямель фрут» за 31 миллион долларов (эту сумму выплатили акциями «Юнайтед фрут») и предоставив ему место в совете директоров. Но Великая депрессия сильно ударила по «Юнайтед фрут»; после смерти Престона в 1924 году компания стала тяжелой, неповоротливой, плохо управляемой. На протяжении нескольких следующих лет Земюррэй наблюдал, как сокращается стоимость активов «Юнайтед фрут»: в итоге она уменьшилась на 90 процентов, и, соответственно, акции Земюррэя теперь стоили всего лишь два миллиона. Он пытался давать рекомендации совету директоров, но все его предложения грубо отметались. В то время в совете преобладали представители протестантской элиты Бостона, большинству которых (хотя и не всем) был свойствен крайний антисемитизм: им не нравился иммигрант-еврей, которого они были вынуждены принять в совет в рамках сделки с «Куйямель фрут». На одном из судьбоносных заседаний в 1933 году Земюррэй снова стал убеждать совет рассмотреть его предложения по спасению компании. Председатель, никчемный бостонский аристократ Дэниэл Гулд Уинг, не скрывая своего отвращения, выслушал речь Земюррэя (который говорил с сильным местечковым акцентом) и под смешки других членов совета сказал: «К сожалению, мистер Земюррэй, я не понял ни слова из сказанного вами».

Земюррэя нельзя было так просто проигнорировать или оскорбить. На это заседание он пришел, принеся с собой «оружие массового поражения»: целую сумку доверенностей от других держателей акций «Юнайтед фрут», которые давали ему контрольный пакет голосов в компании и полномочия действовать по своему усмотрению. Он вышел из комнаты, а через несколько минут вернулся с сумкой и швырнул ее на стол со словами: «Вы уволены. Вам понятно, мистер председатель?» Обращаясь к совету, он сказал: «Вы достаточно долго профукивали бизнес. Я собираюсь его восстановить».

Прогнав председателя, президента и бо́льшую часть совета, Земюррэй взял на себя руководство гигантской неповоротливой компанией, вытащил ее из ямы и вскоре снова сделал прибыльной. При виде этих перемен «Нью-Йорк таймс» назвала Земюррэя «рыбкой, которая проглотила кита».

Получив полный контроль над компанией, Земюррэй продолжал оказывать сильное влияние на гондурасскую политику вплоть до 1954 года, когда он ушел в отставку и целиком посвятил себя благотворительности. В конце жизни – возможно, желая загладить вину за свои сомнительные дела, – Земюррэй делал щедрые пожертвования в Центральной Америке – на школы и филантропические цели; он сыграл важную роль в становлении Израиля; он внес вклад в создание женского преподавательского корпуса в Гарварде, что привело к появлению в университете первого профессора-женщины; он финансировал прогрессивный журнал «Нейшн». Земюррэй был блестящим, сложным и противоречивым человеком[27].

Но какой бы красочной ни была история Престона, Земюррэя и фруктовых компаний, необходимо признать, что они оставили тяжелое колониальное наследие, до сих пор отравляющее воздух Гондураса. Воздействие фруктовых компаний на развитие страны было в высшей степени пагубным. Хотя Гондурас в конце концов избавился от их ига, это наследие, связанное с нестабильностью и лоббизмом корпоративных интересов, проявляется в виде политической неустойчивости, недоразвитости политических институтов, теплых отношений между влиятельными семьями, бизнесом, правительством и военными. Эти слабости значительно усилили катастрофические последствия урагана «Митч». Страна стала жертвой наркоторговцев. Эффективная антинаркотическая политика и многочисленные рейды, проведенные в Колумбии в 1990-х годах, вытеснили наркотрафик из этой страны в Гондурас. Наркоторговцы превратили Гондурас в перевалочный пункт для грузов кокаина, переправляемого из Южной Америки в Соединенные Штаты, а центром этой деятельности является Москития. В джунглях на скорую руку построили взлетно-посадочные полосы, которые используются для жестких посадок самолетов с наркотиками из Венесуэлы, – наркотики стоят гораздо больше самолетов и услуг летчиков, которые порой гибнут. Число убийств на сто тысяч населения резко подскочило, правовая система рухнула. Преступные группы контролируют целые районы крупных городов, занимаясь вымогательством и рэкетом, создавая зоны, недоступные для армии и полиции – за исключением тех случаев, когда сама полиция участвует в преступной деятельности, что встречается довольно часто. Непрекращающееся насилие заставило тысячи отчаявшихся семей отправить своих детей – нередко в одиночку – на север, чтобы те обрели безопасность в Соединенных Штатах.

В этих условиях Элкинс не мог получить разрешения или снарядить экспедицию. Положение в стране казалось безнадежным. Элкинс отказался от поисков Белого города – очевидно, навсегда. Он сказал мне тогда: «Я наелся. С меня хватит. Может быть, это останется единственной тайной, которую я не могу разгадать».

Отказавшись от поисков Белого города, Элкинс обратился ко второму пункту в списке тайн Стива Моргана: кладу Лимы. Он надеялся среди прочего на то, что прорывную технологию, освоенную им во время поисков Белого города, можно будет применить для поиска захороненных сокровищ. Эти поиски, в которые он вовлек и меня, заняли следующие десять лет его жизни.

Клад Лимы, известный также как «сокровища Кокосового острова», предположительно состоял из золота и драгоценностей стоимостью около миллиарда долларов. Как считается, они были вывезены из Лимы в 1821 году, во время войны за независимость Перу. Лима была осаждена, а испанский вице-король будто бы не хотел оставлять громадные сокровища повстанцам в случае захвата города.

Повстанцы блокировали гавань, но не препятствовали проходу иностранных невоенных судов. Вице-король тайно погрузил сокровища на британский корабль под командой англичанина, которого он хорошо знал. На всякий случай он посадил на судно испанских солдат и священников для охраны сокровищ. Предполагалось, что корабль выйдет из гавани, а потом либо привезет сокровища назад, если город сможет отбиться от революционеров, либо переправит их на хранение в Мексику.

Но, согласно легенде, искушение богатством было слишком велико. После выхода из гавани британские моряки при первой же возможности убили солдат и священников, выбросив тела в море, и присвоили сокровища. Преследуемые испанцами, они высадились на Кокосовом острове, отдаленном необитаемом клочке земли в Тихом океане, сложенном из вулканических пород. Закопав сокровища, британцы пустились в путь, но вскоре были перехвачены испанским фрегатом. Испанцы повесили офицеров и команду за пиратство, сохранили жизнь только капитану и первому помощнику – взамен те должны были показать, где закопаны сокровища.

Когда они приплыли на остров, двое пленников бежали и спрятались в горах. Испанцы несколько недель искали их, но, когда припасы стали подходить к концу, прекратили поиски и покинули остров. Капитана и первого помощника спасло проходившее близ острова китобойное судно. Китобои поверили в легенду о кораблекрушении, рассказанную спасенными.

Британский капитан и его помощник втайне нарисовали карту и подготовили другие бумаги, уточняющие местонахождение сокровищ, собираясь вернуться на остров, как только представится возможность.

Капитан вскоре умер. Первый помощник, шотландец по имени Джеймс Александр Форбс, обосновался в Калифорнии и женился на девушке из знатной испанской семьи, став основателем династии богатых калифорнийских землевладельцев. Его деловые интересы были настолько разнообразны, а состояние увеличивалось так быстро, что он никогда не пытался вернуть сокровища, но предположительно оставил старшему сыну Чарльзу карты и документы, указывающие на их местонахождение. Эти бумаги передаются в семье Форбса, от отца сыну, вплоть до настоящего времени.

После того как ураган «Митч» рассеял мечты о Белом городе, Элкинс и его партнеры объединили усилия с потомками Форбса, владеющими его бумагами, и стали строить планы поисков сокровищ. Поскольку остров превратился в национальный парк и сильно изменился, многие ориентиры исчезли. Элкинсу очень хотелось использовать новейшие технические достижения для дистанционного поиска металла под землей. Он и его партнеры потратили много лет на то, чтобы добыть средства и получить необходимые разрешения от правительства Коста-Рики (которой принадлежит остров), но до снаряжения экспедиции дело так и не дошло. Сокровища, если они существуют, вероятно, остаются необнаруженными.

Шел 2010 год. Стив Элкинс, которому исполнилось пятьдесят девять, потратил двадцать лет жизни и многие тысячи долларов, пытаясь разгадать две самые трудные для разгадки тайны планеты, но нечего было предъявить.

В этот самый год, полный для него разочарований, Элкинс прочел в журнале «Археология» статью, озаглавленную «Лазеры в джунглях». В статье описывалась продвинутая технология под названием «лидар»[28], которая использовалась для создания карты майяского города Караколь в Белизе. Применение лидара в Караколе стало переломным моментом в истории археологии. Статья придала Элкинсу новые силы. Он понял, что наконец получил инструмент, который нужен для обнаружения Сьюдад-Бланка.

При открытии Караколя в 1930-е годы исследователи сразу поняли, что это был один из крупнейших городов майяского царства. В статье рассказывалось, как в 1980-е годы супруги Чейз, Арлен и Диана, взялись за потрясающий проект – составление карты Караколя и близлежащей местности. На протяжении двадцати пяти лет Чейзы, их помощники и студенты обследовали дождевой лес, фиксируя и измеряя все стены, камни, пещеры, террасы, дороги, гробницы и строения, которые удавалось найти. К 2009 году они создали одну из наиболее подробных карт майяского города.

Но многолетняя работа несла и постоянные разочарования. Город был громадным, и их всегда преследовало неприятное ощущение, что многое упускается из-за плотности джунглей, борьбы с трудностями и опасностей картографирования в таких условиях. «Мы прорубали тропинки в джунглях с помощью мачете, – писали они, – продирались сквозь густой подлесок и думали о том, сколько всего, вероятно, проходит мимо наших глаз». Они искали более эффективный способ картографирования, который избавил бы их от необходимости «провести еще двадцать лет на этом объекте».

Так они обратились к новому инструменту – лидару. Лидар использовался для картографирования лунной поверхности и составления крупномасштабных земных карт, но только в прошлом десятилетии удалось получить разрешение, необходимое для выявления мелких археологических подробностей. Лидар использовался после урагана для картографирования руин Копана, но дальше этого его применение в Центральной Америке не пошло. Чейзы, объединив усилия с НАСА и Национальным центром воздушного лазерного картографирования (NCALM) при Хьюстонском университете, начали работать над картой Караколя с помощью лидара, средства гораздо более совершенного, чем радарная и спутниковая съемка, которой пользовался Блом. Максимальное разрешение для наземных объектов, доступное Блому, составляло около девяноста футов; лидар обещал дать разрешение менее трех футов даже под лиственным пологом дождевого леса.

У NCALM имелся небольшой самолет «Сессна скаймастер», на который установили объемистый зеленый ящик с лидаром стоимостью в миллион долларов. Пилот, имевший навыки работы с лидаром, совершил перелет из Хьюстона в Белиз, где к нему присоединились три картографа. Они совершили пять облетов Караколя и окрестностей, сканируя дождевой лес при помощи лазера, – на всю работу ушло чуть больше недели.

Увидев изображения, Чейзы были ошеломлены. «Казалось, без всяких усилий, – написали они, – система создала подробное изображение территории почти в восемьдесят квадратных миль (прежде картографированную только на 13 процентов). Отчетливо видны детали местности, древние сооружения, тротуары и сельскохозяйственные террасы», а также пещеры, террасированные склоны, здания, гробницы – десятки тысяч археологических подробностей, упущенных при наземном картографировании. За пять дней лидар позволил получить в семь раз больше результатов, чем то, что собрали Чейзы за двадцать пять лет.

В статье Чейзов объявлялось, что лидар позволил совершить «революцию в науке» и «переворот в археологии». По их мнению, лидар стал важнейшим из новых археологических методов со времен открытия радиоуглеродного анализа.

Чем больше Элкинс узнавал о технологии лидара, тем больше убеждался, что, если он решится возобновить поиски и если потерянный город существует, с помощью лидара его удастся найти. Однако воодушевление угасало при мысли о том, что придется получать разрешение от гондурасских властей – в прошлый раз это стало сущим кошмаром. С тех пор сменилось несколько правительств, произошел военный переворот, и процесс выдачи разрешения выглядел еще более пугающим, чем прежде. «Я задавался вопросом о том, – сказал мне Элкинс, – стоит ли вступать в это дерьмо еще раз». Москития за прошедшее десятилетие стала чрезвычайно опасным местом, царством беззакония, контролируемым жестокими наркокартелями и организованными бандами. Даже полет туда представлял опасность, потому что в регионе пролегал главный воздушный коридор для транспортировки кокаина и неустановленные самолеты сбивались военными – американскими либо гондурасскими.

Затем случилось непредсказуемое совпадение, из тех, которые ни один уважающий себя писатель не отважится вставить в книгу. Когда Стив Элкинс размышлял, что делать, ему позвонил его старый гондурасский приятель – решальщик Брюс Хейнике.

Брюс и его жена-гондураска Мейбл переехали в Сент-Луис в 1966 году, после того как в Гондурасе убили сестру Мейбл. Брюс оставил контрабанду наркотиков и мародерство, избрав более безопасные занятия. Но, как и Элкинс, он не мог отделаться от мысли о поисках Белого города.

В конце 2009 года Мейбл вернулась в Тегусигальпу без Брюса – на похороны отца. Страна приходила в себя после военного переворота, случившегося ранее в том же году. Левый президент Хосе Мануэль Селайя принял ряд жестких мер с целью проведения референдума по изменению конституции, чтобы получить возможность избраться еще раз[29]. Верховный суд назвал их незаконными, а Национальный конгресс Гондураса постановил арестовать Селайю. Рано утром в воскресенье военные разоружили президентскую охрану, вытащили Селайю из кровати и посадили на самолет, вылетавший в Коста-Рику. Облаченный в пижаму Селайя произнес в аэропорту пламенную обвинительную речь. Пресса сообщала, что Селайю выставили из страны с ужасающей скоростью – он не успел даже одеться. Однако впоследствии гондурасские чиновники в частных беседах со мной утверждали, что ему позволили одеться и взять с собой личные вещи, но экс-президент для пущего эффекта переоделся в пижаму уже в самолете, чтобы вызвать у народа сочувствие к себе и гнев по отношению к устроителям переворота.

Военные вернули власть гражданским, и через пять месяцев состоялись выборы. Хотя их результаты оспаривались, к власти пришел Порфирио Пепе Лоба Соса. Во время отпевания отца Мейбл слышала, что в следующую субботу новоизбранный президент Пепе посетит службу в этой же церкви вместе с членами кабинета, чтобы Господь благословил его на четырехлетнее правление.

Она сообщила об этом Брюсу в ходе телефонного разговора, и тот настоятельно попросил ее не упускать такую возможность: «Брюс целую неделю не отставал от жены. „Подберись поближе к этому парню, – говорил он, – и расскажи ему про Белый город. Остальное предоставь мне“».

В назначенный день она вместе со своим братом Манго, гондурасской футбольной звездой, пошла на службу, рассчитывая пробиться к президенту. Церковь была набита битком. Президент появился поздно, в сопровождении двадцати телохранителей и местных полицейских с оружием. После службы Манго велел Мейбл оставаться на месте – мол, он все устроит. Он пошел поговорить с пастором, но Мейбл, наблюдавшая за ним, поняла, что разговор не клеится. Тем временем президент со своей свитой уже собирался покинуть церковь, и Мейбл поняла, что рискует упустить возможность побеседовать с ним. Тогда она поднялась со своего места и протиснулась сквозь толпу к президенту, окруженному кольцом сцепивших руки охранников. Мейбл выкрикнула его имя – «Пепе! Пепе!», – но он никак не отреагировал. Наконец она подошла вплотную к охранникам, протянула руку и ухватила президента за рукав. «Я сказала ему: „Пепе, мне нужно поговорить с вами!“».

«Ну хорошо, – неохотно ответил он, поворачиваясь к ней, – я вас слушаю».

«Я обратилась к охранникам: „Простите, дайте мне пройти“. Но они отрицательно качали головами – „нет“. Некоторые положили руки на пистолеты. Кольцо было очень плотным, а я все пыталась прорваться сквозь него. Пепе рассмеялся, и я сказала ему: „Прикажите им пропустить меня“. Меня пропустили, а потом кольцо вновь плотно сомкнулось.

Я спрашиваю его, знает ли он о Сьюдад-Бланка. Он отвечает: „Да“. Я говорю, что мой муж двадцать лет назад пытался найти этот город. Он отвечает: „Это интересно, не оставляйте попыток“. Я сообщаю, что мой муж там бывал[30]. „Ваш муж может отправиться туда еще раз?“ – „Вот для этого нам и нужно ваше разрешение“».

Лобо посмотрел на нее и наконец ответил: «Ну хорошо, вы попали сюда и добрались до меня – один Господь знает как. Я знаю об этом городе, но не слышал, чтобы в нем кто-то бывал. Я вам верю и хочу, чтобы вы поверили мне. Я познакомлю вас с членом моего кабинета, который будет говорить от моего имени. Он сможет выдать вам разрешения и все необходимое для этого. Его зовут Африко Мадрид».

Мейбл пошла туда, где стояли члены кабинета, и нашла Африко. «Я начинаю рассказывать о проекте. Он говорит: „О, это интересно. Если президент сказал, что мы это сделаем, значит сделаем. Я выдам все необходимые документы“».

Они обменялись адресами электронной почты.

Выходя из церкви, Мейбл увидела, что президент садится в машину, бросилась к нему и попросила разрешения сделать с ним селфи на мобильник. Он согласился и попросил у нее телефон, сказав, что хочет поговорить с ее мужем. Мейбл дала телефон, и президент позвонил Брюсу Хейнике в Соединенные Штаты.

«Сижу я в Сент-Луисе, и тут раздается звонок, – рассказывал мне Хейнике. – Звонит президент Гондураса. Он спрашивает меня: „Вы и вправду знаете, где этот город?“ Я отвечаю: „Да, сэр“. Тогда он говорит: „Я хочу, чтобы вы сделали это. Это будет полезно для страны“».

Президент отключился, вернул телефон и спросил у Мейбл: «Теперь я могу ехать?»

«Да, Пепе, – сказала она, – можете».

Впоследствии Мейбл вспоминала: «Он припустил так, словно боялся, что я брошусь следом и попрошу что-нибудь еще!»

Элкинс был поражен, хотя и отнесся скептически к этой странной истории. Как раз в это время он читал статью о лидаре. Но когда он связался с Брюсом и новым гондурасским правительством, выяснилось, что все это правда. Президент Лобо выражал энтузиазм в связи с проектом: он считал, что открытие принесет выгоду стране и поможет ему укрепить свою неустойчивую популярность.

Заручившись благословением президента и его заверением, что все разрешения будут выданы, Элкинс прилетел в Хьюстон, намереваясь встретиться с сотрудниками Национального центра воздушного лазерного картографирования (NCALM), который проводил картографические работы в Караколе, и попытаться убедить их принять участие в реализации его плана. NCALM – совместный проект Университета Хьюстона и Университета Калифорнии, и его задачи ограничиваются научными исследованиями, а не поисками потерянных городов, которых, возможно, не существует. Уильям Картер – ведущий исследователь и старший научный сотрудник NCALM и один из создателей лидара. Будучи магистрантом, Картер участвовал в проекте «Аполлон» и помогал создавать и налаживать одну из первых лунных лазерных измерительных станций, которая позволила измерить расстояние от Земли до ее спутника с точностью до нескольких сантиметров.

Элкинс потратил целый день, пытаясь убедить Картера, Рамеша Шресту, директора NCALM, и их сотрудников принять участие в поисках потерянного города. Предложение было довольно экстравагантным: прежде NCALM не занимался ничем подобным. В Караколе они составляли карту известного всему миру объекта с гарантированными результатами; проект Элкинса был связан с высоким риском и мог обернуться бессмысленной тратой времени и научным конфузом. Лидар никогда прежде не использовался как инструмент археологической разведки, то есть для поисков объекта, в существовании которого нет уверенности.

«Мы ведь даже не знаем, есть ли там что-то, – сказал Шреста. – Вопрос звучит так: можем ли мы вообще найти там что-нибудь?»

Но на Картера произвел впечатление тот факт, что Элкинс прежде уже привлекал НАСА к сотрудничеству в поисках города. Он посмотрел изображения У1, полученные Роном Бломом, и решил, что есть достаточно оснований для поисков.

Проект был рискованный во многих отношениях. Шреста вспоминал споры между ними. «Такого прежде никто еще не делал. У нас был шанс совершить открытие и произвести переворот в археологии. Я без обиняков возразил Стиву: „Слушайте, это экспериментальный проект. Мы сделаем все, что в наших силах. Мы не можем гарантировать результатов, и, если поиски окажутся тщетными, нас не нужно ни в чем обвинять!“» Однако и Шресту, и Картера привлекала идея проведения картографических работ на местности, поросшей самыми густыми в мире дождевыми лесами. Если лидар будет работать в Москитии, он сможет работать где угодно. Это станет решающим испытанием для технологии.

Отдельные сотрудники NCALM были настроены скептически. «Некоторые мои люди, – сказал Шреста, – говорили, что у нас ничего не получится – из-за густоты дождевого леса».

«Если мы не попробуем, то никогда не узнаем, можно это сделать или нет», – сказал я.

Других беспокоило, что в проекте не участвуют профессиональные археологи.

«Стив Элкинс – киношный человек, – сказал мне позднее Майкл Сартори, главный картограф NCALM. – Я не раз говорил коллегам, что это плохая идея, что мы не должны заниматься таким проектом. Он не позволит предоставить ученым-археологам качественные данные».

Элкинс сначала предложил сотрудникам NCALM сделать полную съемку всей Москитии, но когда узнал, что это будет стоить несколько миллионов долларов, то выделил участок площадью приблизительно в пятьдесят квадратных миль. В этом случае прямые расходы на картографические работы составили бы примерно четверть миллиона долларов, расходы на вспомогательные операции – столько же.

Площадь У1 составляла всего двадцать квадратных миль. Если бы на У1 ничего не обнаружилось, у Стива в запасе были другие неисследованные участки, которые он назвал У2, У3 и У4. У2 представлял собой глубокую долину, окруженную скалами белого известняка: по слухам, в ней тоже мог находиться Белый город. У3 напоминал У1 – труднодоступный, хотя и чуть в меньшей степени, не исследованный учеными, с большими открытыми пространствами, окруженный горами. У4 был той долиной, в которой, как считал Элкинс, обнаружил руины Сэм Глассмайер.

Элкинс тщательно изучил сведения об этих четырех участках с целью выяснить, не отправлялись ли туда в последнее время экспедиции, археологические или другие. Он свел воедино последние по времени карты известных археологических объектов Москитии, поработал в архивах Гондурасского института антропологии и истории в поисках неопубликованных докладов, проверил Гондурасский регистр археологических объектов.

На протяжении XX века археологи выявили в Москитии около двух сотен археологических объектов. Это мизерное количество по сравнению с сотнями и тысячами, найденными в ареале обитания майя, или 163 000, зарегистрированными в моем родном штате Нью-Мексико. Двести объектов в Москитии включали несколько больших поселений с крупными земляными сооружениями, а также малые объекты, захоронения в пещерах, наскальные изображения, множество артефактов, относящихся все к той же широко распространенной культуре. Многие из этих объектов, в отличие от майяских, представляли собой точки на карте, которые фактически не были изучены, – никаких раскопок там не проводилось. За целый век археологических исследований в Москитии удалось получить минимум ответов, а те работы, которые велись, были ограниченными по масштабу, поверхностными или низкокачественными. Археологи пока не смогли ответить на большинство важнейших вопросов, связанных с этой культурой: кем были эти люди, откуда они пришли, как жили, что с ними случилось? В Москитии явно имелось много необнаруженных археологических объектов, которые хранили первостепенные по значению тайны.

Элкинс не нашел в архивах никаких свидетельств того, что кто-либо бывал на У2, У3 или (кроме Глассмайера) У4. По официальным данным, туда не ступала нога человека, и они оставались для ученых белыми пятнами. Но действительно ли в этих районах никто не обитал? Архивы не содержали данных об использовании их местными жителями для охоты или собирательства.

Элкинс заказал последние по времени спутниковые съемки четырех участков. Когда снимки оказались в его руках, он был потрясен. На последних фотографиях У4, долины, где находился Белый город Глассмайера, отчетливо виднелись следы недавних незаконных вырубок леса. Незаконные вырубки леса и археологическое мародерство идут рука об руку. Руины Глассмайера, если они существовали, наверняка были обнаружены и потихоньку разграблены; небольшие артефакты, скорее всего, ушли на черный рынок или попали к местным жителям. Но Элкинс знал также, что в Москитии есть много крупных руин, известных и неизвестных, и любые из них могут оказаться легендарным Белым городом – если он действительно соответствует описаниям, что в то время оставалось неясным. Элкинс вычеркнул У4 из списка.

Как это ни печально, но судьба У4 далеко не единична. Площадь гондурасских дождевых лесов сокращается как минимум на 300 000 акров в год. Между 1900 и 2010 годом в результате вырубки исчезло более 37 процентов дождевых лесов страны. Все объекты, интересовавшие Элкинса, находятся в биосферных заповедниках Тавака Асагни и Рио-Платано или вблизи них, но заповедники охраняются плохо, а контроль над исполнением законов довольно слаб. Отдаленность, труднопроходимые горы, суровость джунглей – мелочи по сравнению с прибылями, которые могут быть получены в результате вырубки деревьев и эксплуатации новых пастбищ. Археологи пытаются опередить рубщиков, но пока они доберутся до дождевого леса, тот вполне может пасть жертвой топора дровосека и лопаты мародера.

Разрешение на съемку с помощью лидара в дождевых лесах Москитии было получено в октябре 2010 года. Свое добро на начало работ дали президент и министр внутренних дел Африко Мадрид. Помочь обещали также Гондурасский институт антропологии и истории (Instituto Hondureño de Antropología e Historia, IHAH) и лично его руководитель Вирхилио Паредес. Новое правительство Гондураса явно одобряло поиски города.

Пепе Лобо пришел к власти после спорных выборов, имея самый низкий рейтинг среди президентов страны за всю ее историю. По доходу на душу населения Гондурас занимал предпоследнее место на Американском континенте. Обширные сельские районы, многие мелкие города и части некоторых больших городов контролировались наркодельцами. Появилось множество банд, которые занимались жестоким вымогательством и рэкетом с похищениями. Уровень убийств, и без того самый высокий в мире, взлетел до небес. Процветала коррупция. Суды и полиция бездействовали. Люди обеднели и полагались на волю случая, став циничными и агрессивными. Переворот 2009 года вызвал глубокий раскол среди гондурасцев, включая и археологов. Гондурас отчаянно нуждался в хороших новостях. Позднее президент Лобо сказал мне, что обнаружение Белого города стало бы одной из таких хороших новостей.

Получив разрешения, Элкинс принялся собирать деньги. Он попросил приятеля, кинематографиста Билла Бененсона, помочь найти инвесторов для съемок документального фильма о поисках города. У Бененсона было много знакомых среди состоятельных людей, но, поразмыслив, он решил взять деньги из собственного кармана. Слишком велико оказалось искушение: он сам будет финансировать экспедицию! В конечном счете Бененсон и Элкинс разделили полномочия, касающиеся создания документального фильма: оба стали его сорежиссерами, при этом Бененсон был единственным продюсером, а Том Вайнберг и Стив – сопродюсерами.

Семидесятидвухлетний Бененсон – подтянутый, красивый человек с аккуратной бородкой. Говорит он неторопливо, взвешивая каждое слово, и непохоже, что он готов идти на риск. Он признает, что проект был «очаровательным безумием», но утверждает, что внутренний голос говорил ему: «Рискни». «Меня заинтересовала эта история. И потерянный город, и все авантюристы, обманщики и сумасшедшие, искавшие его. Если ты вообще готов отважиться и ввязаться в создание фильма, то, по-моему, как раз в этом случае стоило выложить деньги. Это был мой семнадцатый номер при игре в рулетку».

Дед Бененсона, Бенджамин, приехал в Америку из Белоруссии[31] в конце XIX века и поселился в нью-йоркском районе Бронкс. Он работал плотником и поначалу строил дома для других, а впоследствии – для себя. Сегодня «Бененсон кэпитал партнерс» во главе с Биллом является крупной риелторской компанией, владеющей элитной недвижимостью на Манхэттене и в других местах. Но настоящая страсть Бененсона – документальное кино, посвященное антропологии и археологии. Окончив колледж, он поступил в Корпус мира и несколько лет провел в Бразилии. Там он снял свой первый фильм «Алмазные реки», показанный по каналу Пи-би-си. К настоящему времени он участвовал в создании более двадцати фильмов, художественных и документальных, – в частности, был исполнительным продюсером документального фильма «Безродные звери», ставил и продюсировал фильм «Хадза: последние из первых» о последнем народе охотников-собирателей в Восточной Африке.

У Бененсона острый глаз на неординарные проекты, и он решил, что, даже если ничего не будет найдено, кинорассказ об очередных безумных поисках легендарного города, закончившихся неудачей, может стать захватывающим. Элкинс и Бененсон вместе с другими партнерами создали ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара») для обеспечения работы экспедиции и съемок фильма.

Когда проект, задуманный десятилетия назад, сдвинулся наконец с места, Элкинс стал собирать команду. Мы много лет состояли в переписке, и он спросил, не напишу ли я о поисках города для «Ньюйоркера», где время от времени появлялись мои статьи об археологии. Я согласился, хотя и неохотно. По правде говоря, я был настолько уверен в провале, что решил ничего не сообщать редакции журнала до завершения экспедиции и сделать им предложение, только если что-нибудь найдется. Я не хотел рисковать, опасаясь выставить себя идиотом: вдруг съемка с помощью лидара не позволит ничего обнаружить? Такой исход представлялся мне наиболее вероятным, ведь за пять веков все попытки найти потерянный город оборачивались мошенничеством либо заканчивались неудачей. Когда я сказал об этом Стиву, он ответил: «Ну что ж, если мы вытянем пустышку, вы хотя бы отдохнете».

Первого мая погода в Ки-Уэсте улучшилась, самолет с лидаром поднялся в воздух, дозаправился на Большом Каймане, а в два часа пополудни совершил посадку в аэропорту Роатана. Все бросились встречать его. Когда он коснулся земли, мы зааплодировали и радостно закричали. Теперь можно было приступать к поискам потерянного города.

«Скаймастер» – это самолет с двумя винтами, толкающим и тянущим; один двигатель установлен в носу, другой – в хвосте. Самолет легко опознать по двум стойкам. Наш имел веселую красно-белую расцветку, но краска с массой заплаток и наклеек частично отшелушилась, а от переднего двигателя по фюзеляжу расползлось уродливое масляное пятно. Большой зеленый ящик с лидаром занимал чуть ли не все внутреннее пространство. Этот сложный, продвинутый и дорогостоящий аппарат, настолько засекреченный, что охранялся солдатами, поместили в ветхую летающую консервную банку: по крайней мере, таким этот самолет выглядел на мой непросвещенный взгляд.

После посадки семь гондурасских солдат с винтовками М16 проводили самолет в дальний угол аэропорта, подальше от зоны общего пользования – для большей сохранности. Впрочем, никто, казалось, не обращал на него внимания: аэропорт был небольшим, а военные мелькали повсюду. Шесть солдат, в большинстве совсем мальчишки, и лейтенант уже три дня бесцельно слонялись по аэропорту. Они обрадовались прибытию самолета и теперь прогуливались вокруг него, позируя со своим оружием для съемочной группы.

Пилот Чак Гросс, крупный учтивый человек родом из Джорджии, вежливо называл всех «сэр». Он недавно вернулся из Ирака, где проводил секретную лидар-съемку для американской армии. О многом он не мог говорить, но, насколько я понял, среди прочего они осуществляли многократную лидар-съемку по маршрутам патрулирования с целью выявить малейшие изменения на местности. Груда мусора или неожиданно появившийся земляной холмик нередко свидетельствовали о самодельном взрывном устройстве.

Гросс сказал, что у него есть кубинский идентификационный номер, позволяющий входить в воздушное пространство Кубы. Я спросил у него, что случилось бы при отказе двигателя или необходимости вынужденной посадки на Кубе из-за погодных условий. Ведь на самолете находилось секретное военное оборудование, а отношения с Кубой в то время достигли дна.

«Прежде всего, я сжег бы самолет на посадочной полосе. – По словам Гросса, такова была стандартная процедура для самолетных лидаров. – В пустыне мы должны были поступать точно так же: немедленно уничтожать оборудование. – И он добавил: – Знали бы вы, сколько бумажной работы мне пришлось проделать, чтобы вылететь на этой „сессне“ из Штатов».

В пятницу на Роатан прибыл Африко Мадрид с группой гондурасских чиновников. Они собрались в бунгало Сартори перед ноутбуком. Тем вечером Мадрид позвонил президенту Лобо домой сообщить, что, по его мнению, Сьюдад-Бланка обнаружен. Услышав новость, Лобо, как он рассказал мне впоследствии, «потерял дар речи». Он заявил: «Это открытие станет вкладом в историю всего человечества, а не только Гондураса». Значение находки можно было оценить только после наземной экспедиции, но, так или иначе, она относилась к важнейшим археологическим открытиям нового века.

Оба усмотрели в случившемся длань Господню, ведь Мейбл Хейнике обратилась к ним в церкви в тот момент, когда новая администрация получала официальное благословение. «Совпадений не бывает, – сказал мне Мадрид. – Думаю, у Господа есть особые планы на нашу страну, и, возможно, Сьюдад-Бланка – часть этих планов». Он верил, что это открытие станет поворотным пунктом в истории страны: «Гондурас прославится как страна туризма и научных исследований, в том числе в области истории и антропологии».

Состоялся торжественный обед с речами и тостами – за длинным столом, поставленным на берегу, при свете факелов.

По завершении съемок на У3 истек срок разрешения на вывоз лидара, и Чак Гросс отбыл в Хьюстон в крепком маленьком «Скаймастере», напичканном секретной аппаратурой. Стива и Хуана Карлоса пригласили в президентский дворец в Тегусигальпе, чтобы рассказать об открытии на заседании кабинета, которое транслировалось по телевидению. За этим последовала пресс-конференция, во время которой на вопросы отвечали Элкинс со своей командой. От имени кабинета было сделано заявление об открытии того, что «представляется свидетельством наличия археологических развалин в районе, где, как давно считают, находится легендарный потерянный город Сьюдад-Бланка». Осторожный текст заявления прошел незамеченным на фоне сообщений в массовых изданиях: журналисты под громкие фанфары сообщали о том, что Сьюдад-Бланка наконец обнаружен.

Гондурасцы праздновали, а некоторые американские археологи отнеслись к новости скептически и неприязненно. В двух постах, помещенных в «Блоге Беркли», Розмари Джойс, уважаемый профессор и знаток доисторического Гондураса из Калифорнийского университета в Беркли, назвала проект «крупным надувательством». Вот что она писала: «Гондурасская пресса снова подняла шум в связи с открытием Сьюдад-Бланка, мифического Белого города, будто бы расположенного где-то на востоке Гондураса». Она весьма критически отозвалась о лидаре как об инструменте археологических исследований. «С помощью лидара можно получать изображения земной поверхности быстрее, чем если передвигаться по ней пешком, причем они будут более точными. Но для археологии этот прибор не годится, потому что результат его работы – открытие, а не знание. В случае соревнования я готова поставить свои деньги на людей, которые проводят разведку на местности… лидар – дорогой инструмент. Я сомневаюсь, что ценность полученных сведений соответствует стоимости его аренды… [Лидар] может быть полезным для науки прибором, но для археологии он не подходит».

Я позвонил доктору Джойс через несколько дней после своего возвращения в Соединенные Штаты, чтобы лучше ознакомиться с ее точкой зрения. Она поведала мне, что пришла в бешенство, узнав эту новость. «Об открытии Белого города объявляют уже как минимум в пятый раз», – сказала она, явно путая сенсационные сообщения гондурасской прессы о находке нами Белого города с тщательно выверенным пресс-релизом экспедиции. «Никакого Белого города нет. Белый город – это миф, современный миф, созданный в основном авантюристами. Я настроена против этой группы людей: они авантюристы, а не археологи. Им нужен шум. Культуру нельзя разглядеть при помощи самолетного лидара, с высоты в несколько тысяч футов. Есть то, что мы называем наземным подтверждением».

Я сказал, что команда намерена получить подтверждение всех своих открытий с помощью наземных методов, но это не успокоило ее. Я спросил, не хочет ли она посмотреть на изображения У1 и дать свой отзыв. Поначалу она отказалась, но после давления с моей стороны все же согласилась, хотя и неохотно. «Я посмотрю, но не обещаю, что перезвоню вам».

Я отправил доктору Джойс по электронной почте лидар-изображение части У1. Тут же раздался звонок от нее. Да, сказала она, это археологический объект, и немаленький. (А я послал ей лишь крохотную часть карты У1.) Она разглядела «три больших скопления крупных сооружений», а также «площадь, в основном служившую публичным пространством, и, возможно, площадку для месоамериканской игры в мяч плюс много засыпанных землей домов». По ее прикидке, объект относился к поздней, или послеклассической, месоамериканской эпохе, то есть к периоду между 500 и 1000 годом нашей эры. Тем не менее под конец разговора она высказала новые упреки в адрес экспедиции: «Я выхожу из себя, когда археологию изображают как своего рода охоту за сокровищами».

Члены экспедиции в долину У1 собрались в Тегусигальпе, столице Гондураса, в День святого Валентина в 2015 году. Тегусигальпа расположена в горах, в южной части страны. Это город с высокой плотностью населения, с маленькими кривыми улочками, трущобами на крутых склонах холмов, домами, жестяные крыши которых сверкают на солнце. Тегусигальпу окружают эффектного вида горы вулканического происхождения. В воздухе висит запах костров и готовящейся на них пищи, смешанный с дизельными выхлопами и пылью. Международный аэропорт Тонконтин печально известен крутым и сложным подлетом и короткой взлетно-посадочной полосой – пилоты говорят, что это одна из самых сложных коммерческих посадочных полос в мире.

Как хронист экспедиции, я сотрудничал с известным фотографом Дэйвом Йодером. Йодер – широкоплечий краснолицый мрачный перфекционист, прилетевший в Гондурас прямо из Рима, где должен был сфотографировать папу Франциска в Ватикане. «Я еще никогда в жизни не был настолько выбит из колеи», – сказал он, оказавшись в джунглях. В Риме он сделал непостановочную фотографию папы Франциска, стоящего в одиночестве в Сикстинской капелле, и показал ее нам на своем айпаде, выразив надежду, что она пойдет на обложку журнала. Снимок, выразительный и впечатляющий, действительно оказался на обложке августовского номера за 2015 год. Йодер привез в джунгли три камеры «Кэнон», два компьютера и чемодан с жесткими дисками. В отличие от многих других фотографов, с которыми мне приходилось работать, он не делал постановочных снимков, никого не просил позировать и не пытался переснять неудачный кадр; он был пуристом. Во время работы Йодер не произносил ни слова; безмолвный и хмурый, он кружил где-то на заднем плане (или на переднем, или прямо перед вашими глазами). Его камера щелкала практически непрерывно. В тех редких случаях, когда Йодер появлялся без камеры, он постоянно отпускал колкие, ироничные замечания. В ходе экспедиции он снял около десяти тысяч фотографий.

Команда собралась в отеле «Марриотт» в Тегусигальпе. Во второй половине дня у нас состоялось совещание с гондурасскими чиновниками и военными – обсуждалось материально-техническое обеспечение экспедиции. Брюс Хейнике к тому времени уже умер; ушли в прошлое взятки, сделки в обход закона и завуалированные угрозы. Организаторы наняли не столь колоритных, но не менее эффективных координаторов, ответственных за то, чтобы все шло по плану.

Крис Фишер приготовил громадные лидар-карты У1 и У3, намного более качественные, чем те первые изображения в серой гамме, которые мы видели на компьютере Сартори. Данные подверглись тщательной обработке и манипулированию, объекты были окрашены в реалистичные цвета. Изображения напечатали на диаграммной бумаге, с максимумом деталей. Электронные версии были настроены на обновление при помощи сетевого «словаря данных», что позволяло Крису немедленно отмечать и регистрировать на электронных картах все особенности объекта, обнаруженные на земле.

Стив Элкинс разложил на столе для совещаний карты У1 и У3. У1 был в приоритете, но Элкинс надеялся, что удастся также произвести беглый наземный осмотр У3.

Первый этап – доставка экспедиции на У1 вертолетом, не самая простая задача. Экспедиция купила небольшой вертолет «Эйрбас эй стар», и, кроме того, гондурасские ВВС согласились предоставить нам вертолет «Белл-412СП» и солдат сопровождения. Нужно было выбрать на У1 посадочные площадки для вертолета и найти способ очистить их от деревьев и другой растительности.

Гондурасскими военными командовал подполковник Вилли Хо Осегера Родас, тихий, спокойный человек в повседневной военной форме. Он был хорошо известен по недавним политическим событиям – именно Родас надел наручники на низложенного президента Селайю во время переворота 2009 года.

Осегера открыл дискуссию, сообщив, что в ВВС внимательно изучили территорию и решили, что единственная безопасная посадочная площадка для их «Белл-412» находится в двадцати километрах от долины. Элкинс не согласился с этим. Двадцать километров в горах Москитии – все равно что тысячи миль; даже солдаты, привычные к джунглям, пройдут это расстояние не меньше чем за неделю.

«Вот здесь, – сказал Элкинс, показывая на огромную карту, – находится долина У1. Попасть в нее можно только через это ущелье. Там, где две реки расходятся, есть участок без деревьев. Сюда легко приземлиться, надо только убрать кустарник на полосе шириной два-три метра. – Он показал площадку в нескольких милях к северу, чуть ниже города. – Есть еще место рядом с руинами. Но возможно, здесь деревья растут слишком близко друг к другу».

Военные хотели узнать, насколько велики эти площадки.

Элкинс достал свой ноутбук и загрузил трехмерное облако точек посадочной площадки; изображение можно было вращать и делить на части. Крис и Хуан Карлос уже приготовили для него цифровое поперечное сечение нескольких потенциальных посадочных площадок. Были показаны деревья, высота кустарников, уровень земли, словно ландшафт разрезали ножом по вертикали. Кроме того, осенью 2014 года Стив нанял самолет для Хуана Карлоса, чтобы тот облетел перспективные посадочные площадки, посмотрел, нет ли изменений на местности, и снял хорошие фотографии и видеоролики в видимом свете. Все эти подготовительные работы вполне окупились. Площадка в месте слияния рек, вероятно, имела достаточные размеры для вертолета «Белл». Другую площадку, поменьше, предназначенную для вертолета «Эй стар», можно было расчистить на берегу реки, ниже по течению относительно руин.

Но все это оставалось теорией, которую следовало подтвердить данными визуальной разведки при облете долины. Его запланировали на 16 февраля – через два дня после совещания.

Подполковник Осегера сказал, что после разведки местности гондурасская армия высадит в долине шестнадцать человек, которые расположатся рядом с нашим лагерем и будут обеспечивать нашу безопасность. Это солдаты сил специального назначения ТЕСОН, многие принадлежат к местным народностям Восточного Гондураса – печ, тавака, гарифуна и мискито. «Солдаты самодостаточны, – сказал Осегера. – Они разобьют собственный лагерь. Они воспитаны в очень консервативном духе и живут как индейцы». Солдаты будут защищать нас от наркокурьеров и преступников – от всех, кто может скрываться в лесу, хотя появление их маловероятно по причине труднодоступности долины. Что более важно, солдаты будут участвовать в военных учениях под названием «Операция „Лес“» (Operaciо́n Bosque), учась защищать дождевые леса и спрятанные в них археологические сокровища.

Это была еще одна причина, почему исследование долины У1 отвечало целям новоизбранного президента. Эрнандес выражал озабоченность в связи с вырубками леса и разграблением гондурасских археологических сокровищ, понимая, насколько важно снизить уровень преступности, сократить объем наркотрафика и, главное, увеличить поток туристов, чтобы дать толчок развитию экономики. Для борьбы с преступностью он вывел на улицы городов армию. Некоторые гондурасцы возмутились использованием военных вместо полиции, но эти действия встретили одобрение в районах, страдавших от банд и совершаемых ими преступлений. Операция «Лес» должна была сделать для дождевых лесов то же, что Эрнандес делал для жителей городов: сменяющиеся подразделения солдат, обученных существованию в лесу на полном самообеспечении, были призваны стать постоянным фактором сдерживания для незаконных вырубщиков, мародеров и наркоторговцев, которые преспокойно вели свои дела в неприступных джунглях.

Говоря о снаряжении экспедиции, Осегера высказал серьезные замечания по поводу того, что мы берем только семь доз сыворотки против змеиного яда: две от укусов коралловых змей и пять – от укусов ямкоголовых (гадюковых). По его мнению, этого было недостаточно – следовало взять как минимум двадцать доз. (Одиночный укус обычно требует многократного введения сыворотки, число уколов зависит от размеров змеи и количества яда.) Военные по собственному опыту знали, что джунгли кишат ядовитыми змеями и их трудно заметить из-за густой листвы. В особенности это относится к мелким змеям, которые устраиваются на нижних ветках, а если их потревожить, падают на ничего не подозревающего человека.

Элкинс ответил, что даже эти семь доз он раздобыл с трудом – товар дефицитный. Сыворотка стоит тысячи долларов, и найти новые порции в срочном порядке невозможно. Тему закрыли, но, оглядев присутствующих, я увидел, что некоторые обеспокоены – как и я.

Тем вечером Стив Элкинс, Дэйв Йодер, Крис Фишер и я, составлявшие ядро нашей группы, встречались с Джеймсом Нилоном, послом США в Гондурасе, и его женой Кристиной. Встреча проходила в здании посольства, стоявшем на вершине холма и похожем на крепость. Сверху хорошо были видны мигающие огни Тегусигальпы. Нилона захватила история потерянного города; он зачарованно выслушал рассказ о наших предполагаемых находках, после чего сделал подробное и ценное описание Гондураса, отметив, что сказанное им не подлежит оглашению. Несколько раз он употребил выражение «когнитивный диссонанс». Мы пообещали рассказать ему о наших находках через две недели, по возвращении из джунглей.

Шестнадцатого февраля, на рассвете, передовая группа погрузилась в фургон и поехала в направлении Эль-Агуакате – убогого аэродрома в джунглях, построенного ЦРУ во время борьбы между сандинистами и контрас. Он располагался у подножия гор, милях в десяти к востоку от Катакамаса. Нас ждали два вертолета: прилетевший из Альбукерка «Эй стар», раскрашенный в яркие цвета, карамельный и белый, и гондурасский «Белл-412» серой боевой окраски. Первый полет совершался только с целью визуальной разведки, для определения двух вероятных посадочных площадок: одна – близ археологического объекта, ниже по течению, другая – у слияния двух рек. Во время этого полета посадки на У1 не предполагалось.

Я летел в гондурасском вертолете с Дэйвом Йодером, Элкинс – в «Эй стар». Мы договорились, что две «птички» будут постоянно поддерживать визуальный контакт. В 9:45 обе машины взлетели, направившись на северо-восток.

Гондурасский вертолет поднялся в воздух тяжело и сразу же повел себя неустойчиво, дав крен. На приборной панели загорались красные огоньки, сработала тревожная сигнализация, так что в конце концов мы развернулись и полетели назад в Агуакате, где вертолет, по-прежнему накренившийся, сел, слегка проехав по земле. Оказалось, что вышел из строя контроллер бортового компьютера. Мне уже приходилось летать в сомнительнго вида самолетах, но с вертолетом есть больше оснований для тревоги: при выходе из строя двигателя он не сможет спланировать, и пилот должен попытаться осуществить «безмоторный спуск», что означает просто-напросто падение камнем с неба. Вертолет – дорогостоящая машина, требующая обслуживания в значительном объеме. Гондурасская армия не имеет средств для того, чтобы обеспечить своим летчикам такой же налет, как, скажем, у пилотов ВВС США. Еще больше меня беспокоил тот факт, что вертолеты были старыми и, прежде чем попасть в Гондурас, побывали в собственности нескольких стран.

Пока мы ждали на аэродроме, вернулся «Эй стар». Несмотря на договоренность держаться вместе, «Эй стар» все же слетал на объект. Элкинс спрыгнул на землю. «Удача, – сказал он, улыбаясь и выставляя вверх большой палец. – Мы можем приземляться прямо на участке! Но руин не разглядеть – слишком густая растительность».

Гондурасские ВВС пригнали другой «Белл» на замену неисправному, и оба вертолета отправились во второй разведывательный полет в долину У1. На этот раз пилот «Эй стар» хотел зависнуть прямо над потенциальной посадочной площадкой и внимательнее разглядеть ее. Летевшие на военном вертолете собирались обследовать более обширную посадочную площадку ниже по реке и понять, сможет ли она вместить более крупный «Белл». Поскольку две потенциальные площадки находились всего в нескольких милях друг от друга, две «птички» могли лететь вместе, поддерживая визуальный контакт.

Я опять отправился на военной машине. Полчаса мы летели над гористой местностью. Огромные участки лесов были вырублены, даже на склонах крутизной сорок или пятьдесят градусов. Я видел эту территорию впервые. Если в 2012 году мы залетали в Москитию с северо-запада, то теперь – с юго-запада. Я видел, что вырубки производились не ради древесины: почти все стволы остались на земле, и их сжигали после высыхания, о чем свидетельствовали вездесущие дымки. Конечная цель, насколько я понимал, состояла в том, чтобы превратить эту землю в пастбища для скота, который мог пастись даже на самых крутых склонах[44].

Наконец незаконные вырубки остались позади, и мы полетели над девственным ковром джунглей, устилающим горы.

Когда мы оказались в долине, у меня вновь возникло ощущение, что я покидаю XXI век. Впереди показался крутой горный хребет – северная граница У1. Пилот направил вертолет в V-образное ущелье. За хребтом показалась долина – небольшие всхолмления с изумрудно-золотистой растительностью, пестревшей тенями от облаков. По долине петляли две реки, яркие и чистые, солнечные лучи отражались зайчиками от водной ряби. Я помнил эти зайчики по лидар-съемкам трехлетней давности, но теперь зрелище показалось мне еще более великолепным. Высокие деревья дождевых лесов, тесно стоявшие на холмах, оплетенные лианами и цветами, возле берегов рек сменялись солнечными полянами. Под нами пролетела стая цапель – белые точки на зеленом ковре. Вершины деревьев подрагивали – невидимые сверху обезьяны прыгали с ветки на ветку. Как и в 2012 году, не было заметно никакого присутствия человека: ни дорог, ни просек, ни дымков.

Наш «Белл», более крупный, направился вдоль петляющей реки, «Эй стар» летел впереди и ниже нас. Когда мы приблизились к верхней посадочной площадке – той, что находилась близ руин, – «Эй стар» завис над густо заросшим участком у берега реки. Двадцать минут мы кружили над ним, а потом направились вниз по реке ко второму участку, более крупному и не такому заросшему. Окончательно определившись с площадками, мы полетели назад на Агуакате.

Ранним утром следующего дня, 17 февраля, мы прибыли на Агуакате, собираясь лететь в долину, чтобы разбить там лагерь. Аэродромный терминал, убогое бетонное здание с одним помещением, где с потолка отваливалась плитка, был забит нашим грузом: портативными генераторами, упаковками банок с питьевой водой, туалетной бумагой, пластиковыми коробками с вымороженными продуктами «Маунтин хорс», брезентом, кемпинговыми фонарями, тентами, стульями, кушетками, парашютным шнуром и другими необходимыми вещами.

На борту «Эй стар» находились Вуди, Салли и Спад, вооруженные мачете и бензопилой для расчистки посадочной площадки у руин. Вертолет вернулся два часа спустя, успешно высадив их на площадку у реки: там было всего несколько деревьев и кустарники высотой от шести до девяти футов, которые легко вырубались с помощью мачете. Спилить нужно было всего несколько небольших деревьев.

Все шло по плану. Расчистка заняла бы часа четыре. Нам не надо было спускаться на тросе – вертолет мог сесть на твердую землю. Следующим рейсом прилетели Крис Фишер, Дэйв Йодер и Лусиан Рид. Через два часа вертолет вернулся и дозаправился, после чего мы с Хуаном Карлосом вышли на разогретую посадочную полосу и забрались в него. У каждого из нас был рюкзак с самым необходимым, включая еду и воду на два дня, поскольку для полного завоза всех припасов требовалось еще как минимум сорок восемь часов. Пару дней мы должны были существовать автономно. Поскольку посадочная площадка на объекте была очень невелика, а «Эй стар» за один полет мог доставить лишь ограниченное количество груза, бо́льшую часть его переправили на армейском «Белл» и выгрузили на второй площадке, ниже по течению. Оттуда «Эй стар», совершив множество челночных рейсов, перевез груз в наш лагерь.

Мы с Хуаном Карлосом уложили рюкзаки в корзинку, закрепленную на левом борту вертолета, – внутри места не было. Стив Элкинс принес свой айфон и снял десятисекундное видео, на котором я передавал привет своей жене Кристине, поскольку в следующие девять или десять дней я не смог бы выходить на связь. Я думал о том, что может произойти за это время, и это были странные мысли. Стив пообещал отправить ей видео, когда вернется в Катакамас.

Перед отлетом мне представилась возможность поговорить с нашим вторым пилотом Роландо Сунигой Боде, лейтенантом гондурасских ВВС.

– Мой дед постоянно говорил о Сьюдад-Бланка, – сказал он. – Знал кучу историй.

– Каких историй?

Роландо махнул рукой – мол, говорить не о чем.

– Ну, всякие древние предрассудки. Он рассказывал, что конкистадоры нашли Белый город и захватили его, но совершили ошибку, потому что срывали цветы. Все умерли. – Он рассмеялся и погрозил пальцем. – Не срывайте цветы!

Мы с Хуаном Карлосом надели шлемы и пристегнулись. Хуан пребывал в возбужденном состоянии.

– Когда я впервые посмотрел на картинки со зданиями и увидел, какие они большие, у меня возникло сто тысяч вопросов. И вот теперь мы в шаге от того, чтобы найти ответы.

Вертолет взлетел, и мы погрузились в молчание, принявшись снимать удивительно зеленую и неровную местность внизу.

– Вон там Лас-Круситас, – сказал Хуан Карлос. – Я попросил пилота лететь этим маршрутом.

Я посмотрел вниз, на далекий археологический объект, считавшийся крупнейшим в Москитии до съемок У1 и У3. На открытом, поросшем травой пространстве по обе стороны реки Анер виднелись курганы с крутыми склонами, насыпи и площади. Многие говорили, что это потерянный город Обезьяньего бога, найденный Мордом, но мы-то знаем, что Морд ничего такого не находил и вообще не добрался до этой части Москитии.

– Очень похоже на У1, правда? – сказал Хуан Карлос.

Я согласился. С воздуха объект поразительно напоминал наши лидар-изображения – те же похожие на автобус насыпи, те же площади, те же идущие параллельно друг другу земляные валы.

За Лас-Круситас начинались крутые горы, некоторые – в милю высотой. Мы маневрировали между вершинами; вырубки под нами сменились девственным ковром джунглей. В какой-то момент, когда за штурвалом сидел Роландо, вертолет резко дернулся.

– Извините, – сказал он. – Уворачивался от птицы.

Наконец впереди появилась характерная выемка среди гор, вскоре мы пролетели над ней и оказались в долине. Мы следовали вдоль реки, а под нами парили два алых попугая. Прижавшись к окну, я сделал несколько снимков с помощью своего «Никона». Через несколько минут мы увидели посадочную площадку – зеленый клочок, устланный срубленными растениями. Вертолет развернулся, сбросил скорость и опустился. Вуди стоял на коленях на краю площадки, подавая знаки пилоту; вода в реке забурлила.

И вот мы коснулись земли. Нам велели взять свои вещи и как можно скорее убираться с площадки. Мы выпрыгнули, подхватив свои рюкзаки, а Вуди и Салли подбежали к вертолету и принялись выгружать из корзины снаряжение и припасы, скидывая их в кучу на краю площадки. Через три минуты вертолет уже был в воздухе.

Я провожал его взглядом – он поднялся выше крон деревьев, развернулся и исчез из вида. Наступила тишина, которую вскоре нарушил странный громкий рев, доносившийся из леса. Казалось, кто-то запустил гигантскую машину или генератор и теперь устройство набирало обороты.

– Обезьяны-ревуны, – сказал Вуди. – Орут при каждом прилете и отлете. Видимо, реагируют на звук.

Посадочную площадку очистили от густых зарослей «омаровых клешней», или геликонии, растения, известного также под названием «ложная райская птица». Толстые стебли источали белый сок. Красно-желтые цветы и темно-зеленые листья, разбросанные повсюду, покрывали бо́льшую часть площадки. Мы не срывали цветы – мы их уничтожали. В душе я надеялся, что Роландо во время посадки не обратил на них внимания.

– Собирайте вещички, – обратился к нам Вуди, – берите мачете, расчищайте участок под спальное место и устраивайтесь.

Он кивнул в сторону непроходимой стены джунглей. В ней уже была проделана небольшая темная дыра, похожая на вход в пещеру. Я поднял свой рюкзак, Хуан Карлос сделал то же самое, и я последовал за ним в зеленую пещеру. Через лужу грязи были перекинуты три ствола, дальше возвышался земляной вал высотой пять футов. Мы вошли в таинственный мрачный лес с деревьями, напоминавшими гигантские колонны собора под невидимым пологом. Стволы диаметром от десяти до пятнадцати футов удерживались в земле при помощи утолщенных комелей и корневых выростов. Многие были оплетены фигами-душителями, прозванными matapalos («убийцы деревьев»)[45]. Ревуны продолжали издавать громкие звуки, меж тем как мои глаза привыкали к темноте. В воздухе стоял насыщенный, пьянящий, пряный запах земли, цветов, гниения. Здесь, среди больших деревьев, подлесок был негустым, а земля – плоской.

Появился археолог Крис Фишер в белой соломенной ковбойской шляпе, которая светилась, словно маяк в ночи.

– Привет, ребята.

Я огляделся.

– Ну… что нам теперь делать?

Вуди и двое других сасовцев раскладывали припасы.

– Вам нужно найти место, где вы повесите свой гамак. Два дерева на подходящем расстоянии друг от друга. Я покажу.

Я последовал за Вуди туда, где обосновался он сам. Там уже висел зеленый гамак с тентом от дождя и москитной сеткой. Вуди начал сплетать небольшой столик из срезанных стеблей бамбука и натянул кусок брезента, чтобы укрываться от дождя. Это было очень хорошее место стоянки, удобное, прекрасно устроенное.

Я углубился на пятьдесят ярдов в лес, рассчитывая обеспечить себе личное пространство после того, как прибудут все члены экспедиции. (Пятьдесят ярдов в джунглях – немалое расстояние.) Фишер дал мне свой мачете, помог расчистить небольшую площадку и показал, как вешать гамак. Работая, я услышал какую-то возню в кронах деревьев. Там, на ветках, собралась стая паукообразных обезьян, выражавших недовольство. Они визжали и ухали, спускались пониже, повисали на хвостах и в ярости трясли ветки, чтобы устрашить меня. После получаса таких протестов они обосновались на ветке, принялись верещать и глазеть на меня, словно я был некой ошибкой природы.

Час спустя пришел Вуди – посмотреть, как я устроился, – посчитал, что мой гамак подвешен неправильно, и подрегулировал его. Затем он посмотрел на обезьян.

– Это их дерево, – сказал он, несколько раз втянув носом воздух. – Чувствуете запах? Обезьянья моча.

Но день уже клонился к вечеру, и мне не хотелось переносить свое пристанище в другое место. Я расположился поодаль от основной группы и понимал, что в темноте мне нужна приметная дорожка, иначе можно заблудиться. Я вернулся на посадочную площадку, по пути расчищая с помощью мачете уже проложенную вчерне тропинку. Несколько раз я терялся, и приходилось возвращаться назад, ориентируясь по срубленным растениям. Хуана Карлоса я нашел в месте, где он устроился. Вместе с Крисом мы прошли к реке и уставились на стену деревьев на другом берегу. Они поднимались ввысь, терраса за террасой: неприступная зелено-коричневая преграда с пятнами цветов и щебечущих птиц. Не более чем в двухстах ярдах за ней начинался потерянный город, где, вероятно, были земляные пирамиды – те, что мы видели на лидар-изображениях. Под покрывалом дождевого леса они оставались совершенно невидимыми. Было около пяти вечера. Мягкое желтое солнце проливало свой свет на деревья, распадаясь на лучи и золотые блестки, разбрасывая свои монеты по лесной подстилке. По небу проплыло несколько пушистых облаков. Речушка глубиной около трех футов и шириной около пятнадцати, с прозрачной, кристально чистой водой, журчала, перекатываясь через каменистые пороги. Дождевой лес вокруг нас полнился криками птиц, кваканьем лягушек, звуками, которые издавали другие животные: все они сливались в единый приятный шум, и на его фоне выделялась перекличка двух алых ревунов – один сидел на дереве поблизости от нас, другого, вдалеке, мы не видели. Температура – семьдесят градусов[46], воздух чистый, свежий и довольно сухой, со сладким запахом цветов и зелени.

– Вы обратили внимание? – спросил Крис, подняв руки и улыбнувшись. – Никаких насекомых.

И верно: жутких роев кровососущих насекомых, о которых нас предупреждали, нигде не наблюдалось.

Оглядевшись, я подумал, что был прав: место вовсе не страшное, каким его выставляли, – более того, казалось, что здесь настоящий рай. Ощущение опасности и беспокойство, подсознательно преследовавшие меня после инструктажа Вуди, отступили. Естественно, сасовцы готовили нас к худшему, но они переборщили.

Когда настали сумерки, Вуди пригласил нас на свою крохотную площадку, где горела крохотная плитка. На ней стоял чайник, в котором кипятилась вода, – можно было приготовить чай и развести нашу вымороженную еду. Я вскрыл пакет с курицей тетраццини[47], налил в него кипящую воду и, когда продукт впитал ее, принялся есть, а потом запил все это чашечкой чая. Затем мы принялись слушать истории Вуди, Спада и Салли об их приключениях в джунглях.

Темнота опустилась всего за несколько минут, словно кто-то закрыл дверь, – мы оказались в полном мраке. Дневные звуки перешли в нечто более экзотическое, таинственное: рулады, скрежет, рокот и зов, похожий на крик про́клятых. И тут начали появляться насекомые – первыми прилетели комары.

Костра мы не разводили. Вуди включил кемпинговый фонарь, который слегка рассеял тьму, и мы сгрудились вокруг него, посреди бескрайнего леса, слыша шаги крупных, невидимых нам животных.

Я пролежал в гамаке без сна бо́льшую часть ночи. Гамак был высокотехнологичным изделием: низ – из тонкого нейлона, верх – из противомоскитной сетки и тента от дождя, прикрывающего всю конструкцию. Чтобы залезть туда, нужно было расстегнуть молнию сбоку, но я все же ощущал себя уязвимым, и гамак раскачивался с каждым моим движением. Я перестал принимать еженедельную дозу хлорохина, противомалярийной сыворотки, сделав бесплодную попытку справиться с бессонницей – побочным эффектом этих средств. Я убеждал себя, что никакой малярии в таком необитаемом, отрезанном от мира краю быть не может.

Звуки ночных джунглей были такими громкими, что мне пришлось использовать ушные заглушки. А Крис позднее признался мне, что записал эти звуки на айфон и слушал их у себя дома, в Колорадо, чтобы прийти в хорошее настроение или снять стресс.

Посреди ночи я встал, чтобы помочиться, расстегнул молнию, выглянул наружу, посветил на землю вокруг гамака в поисках змей. На землю опустился холодный, промозглый туман, лес был перенасыщен влагой. Змей не было, но лесную подстилку покрывал текучий ковер сверкающих тараканов – тысячи этих насекомых проявляли бешеную активность и походили на густой, нервный поток – и неподвижных черных пауков, чьи глаза (по несколько штук на особь) светились зелеными точками. Я помочился в каких-нибудь двух футах от гамака и поспешил забраться назад. Но даже за эти несколько секунд внутрь попала туча москитов. Минут пятнадцать я лежал на спине и при свете фонарика давил москитов, летавших внутри или усевшихся на сетку надо мной. После того как мне пришлось помочиться во второй раз, я проклял английскую привычку пить на ночь чай и поклялся никогда больше этого не делать.

На какое-то время я уснул, но в пять часов, с первыми лучами солнца, был разбужен обезьяньим ревом, который разносился по джунглям так, будто здесь объявился Годзилла. Выбравшись из гамака, я увидел лес, окутанный туманом, в котором терялись вершины деревьев, вода капала отовсюду. Для субтропических джунглей утро было прохладным. Мы съели вымороженную яичницу и выпили некрепкого чаю (кофе еще не привезли). Крис, который, казалось, подготовился ко всему, привез, как раз на такой случай, кофеиновые таблетки и поделился ими. (Я отказался.) «Эй стар» мог прилететь лишь после того, как туман рассеется, что и случилось часов около девяти. Первым рейсом прибыли Стив Элкинс и два члена съемочной группы – Марк Адамс и Джош Физер.

Когда вертолет улетел, я поздоровался со Стивом. Он шел, опираясь на трость и прихрамывая – из-за хронического ущемления нерва в ноге.

– Мило, – сказал он, оглядываясь. – Добро пожаловать в отель «Четыре сезона[49] Москития».

Алисия Гонзалес, антрополог экспедиции, прилетела вторым рейсом с Анной Коэн, магистрантом-археологом Вашингтонского университета, помогавшей Крису Фишеру во время полевых работ. Я вскоре подружился с Алисией, которая оказалась настоящим кладезем знаний. Эта маленькая жизнерадостная женщина лет шестидесяти, получившая докторскую степень в Техасском университете, ранее работала старшим куратором в смитсоновском Музее американских индейцев. Среди ее предков были мексиканцы, евреи и индейцы. Алисия являлась специалистом по месоамериканским торговым путям и коренным народам Гондураса.

Вертолет привез также Оскара Нейла, главного археолога Гондурасского института антропологии и истории, знатока древних культур Москитии. Мы с привычной поспешностью разгрузили вертолет, побросав вещи в кучу, чтобы впоследствии разобрать их и отнести в лагерь. Утро ушло на переноску припасов и снаряжения и устройство спальных мест. Я взял палатку и установил ее рядом со своим гамаком, радуясь возможности стоять на твердой земле. Вшитый водонепроницаемый пол палатки не должен был пропускать ни змей, ни пауков, ни тараканов. Я расширил свою территорию с помощью мачете, натянул веревку между деревьями, принес складной стул, вытащив его из груды снаряжения, и поставил его под гамаком. Там под защитой тента можно было сидеть и делать записи в блокнот. Теперь я мог уложить одежду, книги, камеру и тетради в гамак, превращенный в удобное водонепроницаемое хранилище.

Время шло, и нетерпение Криса Фишера все возрастало. Ему хотелось приступить к выполнению нашей невиданной задачи: проникнуть в потерянный город. Я нашел его на берегу речки. Фишер в своей ковбойской шляпе расхаживал взад-вперед с навигатором «Тримбл»[50] в руке. Вуди запретил членам экспедиции покидать лагерь без сопровождения, из-за большого риска потеряться или столкнуться со змеей.

– Это смешно, – сказал Фишер. – Город совсем рядом, всего в двух сотнях ярдов!

Он показал мне экран навигатора с лидар-картой, на которой было обозначено наше местоположение. Я видел, что город действительно находится по другую сторону реки и скрыт от глаз стеной деревьев.

– Если Вуди не выделит нам сопровождающего, я пойду туда сам, и плевать на змей.

К нам присоединился Хуан Карлос: он встал, уперев руки в бока и вглядываясь в зеленую стену на другом берегу. Ему тоже не терпелось оказаться на руинах города.

– У нас мало времени, – сказал он.

Это было правдой. На исследование долины оставалось десять дней: наше время строго ограничивалось условиями аренды «Эйр стар», принадлежавшего компании «Корпорит геликоптерс» из Сан-Диего. Пилот Майлз Элсинг должен был вернуться в Соединенные Штаты (перелет занимал четыре дня), где его ждала новая командировка.

– Кто-то должен поговорить с Вуди, – сказал Фишер. – Мы здесь для этого, – он показал в сторону невидимого города, – а не для того, чтобы кипятить воду под долбаный чай.

Наконец около половины четвертого Вуди согласился возглавить разведывательный поход в древний город. Он велел нам через полчаса собраться на посадочной площадке с рюкзаками, взяв все необходимое для того, чтобы в случае чрезвычайных обстоятельств провести ночь вне лагеря. На руинах мы сможем пробыть один час – не больше.

В назначенное время восемь человек (я, Вуди, Крис Фишер с мачете в одной руке и навигатором в другой, Дэйв Йодер, Оскар Нейл, Хуан Карлос, тоже с жутковатым мачете, Лусиан Рид с видеокамерой и Марк Адамс с сорокафунтовым полевым аудиокомплектом, состоявшим из беспроводной микрофонной системы, портативного микшера с записывающим устройством и микрофона с ветрозащитой на шестифутовом журавле) собрались, распространяя вокруг себя запах репеллента. Я не мог поверить, что Марк собирается тащить все это через джунгли. Дэйв Йодер с тяжелой камерой шел следом за ним, настороженно и молча ведя непрерывную съемку. Стив Элкинс пойти не смог: нерв, ущемленный вследствие износа позвоночного диска, привел его в состояние, известное как «отвислая стопа», – он не мог контролировать положение ноги при ходьбе. Поскольку джунгли были слишком густыми, а холмы – чересчур крутыми, он решил не идти на риск получить травму в самом начале экспедиции. Можно было слечь или, того хуже, оказаться в состоянии, когда требуется эвакуация. Ему пришлось проглотить эту горькую пилюлю.

– Если найдете что-нибудь, – сказал он, размахивая рацией, – сообщите мне.

Вуди проверил наши рюкзаки, убедился, что мы взяли все необходимое на случай чрезвычайной ситуации, и мы отправились вброд через речушку. На другом берегу заросли геликонии образовывали практически непроходимую стену, но мясистые стебли легко срубались ударом мачете. Вуди прорубал путь сквозь заросли, останавливаясь на каждом шагу, листья и цветы разлетались направо и налево. Срезанная растительность ложилась на землю таким плотным слоем, и мы могли видеть, куда ступаем. Я еще не оправился от потрясения после встречи с копьеголовой змеей, меня преследовала мысль о множестве змей, которые могут скрываться в подстилке. Мы пересекли два заиленных канала, погружаясь по колено в топь, с чавканьем пробираясь через трясину.

Вал за поймой оказался довольно крутым – почти сорок градусов. Мы карабкались, цепляясь за корни, лианы и ветки, подтягиваясь на руках, и все время ожидали атаки копьеголовой змеи. Дальше десяти футов в любом направлении ничего не было видно. Неожиданно вал стал плоским, и мы оказались у длинного рва и насыпи. Осмотрев их, Крис и Оскар сказали, что это искусственные сооружения. Похоже, здесь пролегала граница города.

И вот мы подошли к основанию того, что считалось пирамидой. Единственным свидетельством ее искусственного происхождения был резкий подъем площадки под неестественным углом. Но если бы Крис и Оскар не указали мне на это, я бы никогда не догадался. Мы видели одни только листья. Здесь, на границе потерянного города, мы не могли понять, где находятся насыпи и площади и как они располагаются друг относительно друга, хотя на лидар-карте это было отчетливо видно. Джунгли поглотили все.

Мы поднялись по склону предполагаемой пирамиды. На вершине имелись странные впадины и прямоугольники. Крис решил, что это остатки какого-то сооружения – возможно, небольшого храма. Оскар опустился на колени и с помощью ручного инструмента выкопал sondaje – пробную ямку в земле. По его мнению, сооружение было искусственным. Я посмотрел на обнажившиеся слои земли, но мой нетренированный глаз ничего не разглядел.

Даже на вершине пирамиды, самой высокой точке потерянного города, нас окружал хаос из листьев, лиан, цветов, древесных стволов. Крис поднял навигатор над головой, но не смог установить связь со спутниками – мешали деревья. Я сделал множество фотографий, но оказалось, что на всех видны только листья, листья и снова листья. Даже Дэйву не удалось заснять ничего, кроме океана растительности.

Мы спустились по одной из сторон пирамиды на первую площадь города. Согласно лидар-изображениям, с трех сторон ее окружали геометрически правильные насыпи и террасы. Фишер еще раз попытался поймать спутниковый сигнал с помощью своего «Тримбла», намереваясь приступить к наземной съемке местности, и тут Оскар крикнул, чтобы мы подошли к нему. Встав на колени, он убрал землю и растительность с угла большого камня, почти незаметного из-за буйной листвы. Поверхность камня была обработанной. Мы принялись отгибать и срезать стебли и обнаружили еще множество таких же камней, образовывавших длинный ряд. Все они были плоскими и покоились на трех подпорках – круглых валунах белого кварца. Это напоминало алтари.

– Придется очистить эти камни, – сказал Крис, – посмотреть, есть ли на них резные орнаменты. И еще нужно зафиксировать их положение с помощью навигатора.

Он достал рацию, чтобы сообщить о находке Элкинсу, оставшемуся в лагере.

Последовал оживленный разговор – мы слышали обоих. Элкинс пришел в восторг.

– Это доказывает, – сказал он Крису, – что они обтесывали камни для строительства зданий. Значит, мы имеем дело с важным объектом.

Навигатор наконец получил сигнал с достаточного числа спутников – Фишер теперь мог нанести на карту точки маршрута и приступить к наземному картографированию. Он прорубал путь через джунгли и наносил точки, стараясь по максимуму использовать то немногое время, которое оставалось до нашего возвращения в лагерь. Мы с трудом сдерживали нетерпение. За алтарными камнями находилась центральная площадь города – большое публичное пространство. Площадь была плоской, как футбольное поле, и не такой заросшей, как другие места.

– Вероятно, административные здания, – сказал Фишер, показывая на удлиненные насыпи вокруг площади. – Возможно, они предназначались для аристократии или правящей верхушки. Место, видимо, было открытым и выглядело очень впечатляюще. Думаю, здесь проводились важнейшие церемонии.

Стоя на площади, я наконец начал представлять себе размеры и масштаб города, пусть и очень приблизительно. Крис проделал очередной проход в зарослях и сказал, что дальше есть еще три площади, а за ними – что-то вроде поля для игры в мяч и необычная насыпь, которую мы прозвали «автобусом»: такую форму она имела на лидар-карте. Эти автобусообразные насыпи с четкими очертаниями, обнаруженные как на У1, так и на У3, имели примерно сто футов в длину, тридцать – в ширину и двадцать – в высоту. Несколько таких же насыпей я видел на Лас-Круситасе. Видимо, подобные сооружения были характерны для этой культуры.

Бо́льшая часть группы осталась на месте, чтобы очищать камни от растительности, а мы с Вуди направились на север, за Фишером, стараясь не терять его из вида. Мы увидели новые насыпи и крутой овраг между ними. В овраге эрозия обнажила нечто вроде каменного мощения. Фишер спешил дальше, туда, где джунгли были совсем непроходимыми. Я, как и Вуди, не хотел углубляться вслед за ним в это пугающее сплетение. Вуди крикнул, чтобы Крис не ходил дальше, так как пора возвращаться, но тот, похоже, не слышал нас. Еще несколько секунд – и его ковбойская шляпа исчезла в джунглях. Ритмические удары его мачете прекратились, наступила тишина.

– Черт побери, – пробормотал Вуди и опять позвал Криса. Тишина. Вуди повторил попытку. Прошло несколько минут. Вуди не был склонен выражать эмоции, но сейчас на его лице читались раздражение и озабоченность. Мы уже начали думать, не случилось ли чего-нибудь с Крисом, когда среди деревьев раздался его голос, едва слышный, а затем из прорубленного им туннеля появился и сам Крис.

– Мы забеспокоились. Решили, что вы потерялись, – отрывисто сказал Вуди.

– С этой штукой заблудиться трудно, – ответил Крис, показывая навигатор.

Вуди объявил, что пора возвращаться. Пока мы ждали Криса, остальные подошли к оврагу. Вуди с помощью собственного навигатора проложил более прямой путь к лагерю. Мы двинулись по ущелью к пойме, где натолкнулись на еще одну преграду из геликонии; Вуди прорубил в ней проход, умело орудуя мачете, разбрасывая цветы направо и налево. Нам пришлось пересечь три параллельных канала, полных чавкающего ила, в который мы опять погрузились по колено. Покрытые грязью, мы добрались до реки, зашли в воду и принялись отмываться. Затем все направились в лагерь, а я разделся, выжал одежду, разложил ее на галечном берегу и лег на спину в прохладную воду, позволив течению нести меня вниз и глядя, как мимо меня медленно проплывают верхушки деревьев.

Вернувшись в лагерь, я увидел, что Стив лежит на кушетке рядом со своей палаткой, которую установил неподалеку от моего пристанища, по другую сторону дерева, облюбованного паукообразными обезьянами. Он лежал на спине, ел арахис и смотрел вверх, на стаю обезьян, приложив к глазам бинокль. Животные собрались на ветке в пятидесяти футах от земли, глядели на него и поедали листья. Зрелище было забавное: приматы двух разных видов зачарованно изучают друг друга.

Стив засиял, услышав о найденных алтарных камнях, и клял себя за то, что не смог пойти с нами. Он спросил, насколько трудным был переход. Я заверил его, что, несмотря на крутые, скользкие склоны и отвратительные на вид заиленные каналы, у меня нет сомнений в его способности преодолеть все эти препятствия, если только он не будет спешить.

– Бог с ней, с этой ногой, – сказал он. – Завтра я так или иначе отправлюсь туда.

Тем вечером мы сели в круг и стали есть вымороженные бобы с рисом в свете кемпингового фонаря. От чая я отказался, но принял «глоток» виски от Вуди – напиток наливался в крышечку от бутылки.

Крис пребывал в восторженном состоянии.

– Все так, как я и думал, – сказал он. – Эта местность и все, что вы здесь видите, полностью изменены человеком.

За одну короткую вылазку он подтвердил точность лидар-съемки, увидел на земле все объекты, которые просматривались на лидар-изображениях, и сделал много чего еще. Началась операция по «наземному подтверждению».

Поднялся ветер, шумевший в кронах.

– Это значит, что через десять минут начнется дождь, – сказал Вуди.

Точно по расписанию, ливень зашуршал в верхушках деревьев. Всего через две-три минуты вода прорвалась сквозь лиственный полог, и струи полились отовсюду.

С наступлением вечера я пробрался в свою палатку, радуясь тому, что нахожусь на твердой земле, а не в этом чертовом гамаке. Дождь барабанил по крыше, а я читал в свете фонарика книгу Джона Ллойда Стефенса, выпущенную издательством «Довер пабликейшнс». Несмотря на дождь, змей, грязь и насекомых, я испытывал воодушевление – не только потому, что мы нашли потерянный город, но и из-за первобытно-дикого совершенства долины. Я был во многих нетронутых человеком местах, но в таком девственном – еще никогда. Враждебность среды лишь усиливала осознание того, что мы первыми разведаем и откроем миру эти края.

Я проснулся в пять часов от обезьяньего рева, перекрывавшего дробь дождя. Утро было таким темным, что рассвет, казалось, еще не наступил. Лес был погружен в сумерки, окутан туманом. Крис уже поднялся и, как обычно, испытывал нетерпение, граничившее с исступлением, – так ему хотелось продолжить работу. Лагерная кухня и место сбора уже были частично обустроены. Мы расселись под синим брезентом, за раскладными пластмассовыми столиками. На одной плитке закипала вода для еды, на другой стоял чайник для кофе, который наконец привезли в лагерь. Дождь превращал лесную подстилку в скользкую грязь, толщина которой, казалось, росла с каждым часом. Вода собиралась в углублениях в брезенте, и ее время от времени приходилось сгонять на землю шестами.

Во время завтрака несколько человек сообщили, что посреди ночи слышали шаги ягуара по периметру лагеря: хищники рычали и урчали. Вуди успокоил нас – мол, ягуары почти никогда не нападают на людей, – но я не очень-то верил ему, помня случай с Брюсом Хейнике. Другие беспокоились, что крупные животные, которых они слышали, могут наткнуться на палатку. Однако Вуди сказал, что это маловероятно, поскольку ночные животные хорошо видят в темноте.

– Есть еще четыре площади, на которые я хочу взглянуть, – сказал Крис, глотая кофе. – Выше по реке есть странная Г-образная насыпь. Хочу понять, что это такое. Работы много. Давайте начнем.

Я облачился в дождевик, но с неба лило так, что вода стала проникать под него, к тому же в нем было жарко, и я вспотел. Я обратил внимание, что никто из команды Вуди не надел дождевиков: они занимались своими делами, промокнув до нитки и сохраняя веселый вид.

– Снимите его, – сказал мне Вуди. – Лучше отказаться от этого раз и навсегда. Поверьте мне: когда вы промокнете, вам будет вполне удобно.

Стоило мне снять плащ, как я тут же промок… и обнаружил, что Вуди прав.

После завтрака члены экспедиции в полном составе собрались на берегу реки, под непрекращающимся дождем и отправились во второй поход. Стив Элкинс, несмотря на больную ногу, присоединился к нам, опираясь на синюю инвалидную трость. Пришли и Алисия Гонзалес с Анной Коэн. Мы перебрались на другой берег и пошли по дороге, расчищенной вчера. Добравшись до второго заиленного канала, Алисия попыталась перейти на другую сторону, но застряла, и ее, к нашему ужасу, стало засасывать.

– Не могу пошевелиться, – сказала она с удивительным спокойствием, хотя ее продолжало засасывать. – Совсем не могу шевелить ногами. Меня засасывает. Да-да, ребята, засасывает.

Алисия погрузилась в канал уже по пояс, и, по мере того как она пыталась выбраться, вокруг нее бурлило все сильнее. Это напоминало сцену из дешевого фильма ужасов. Вуди и Салли поспешили к ней, ухватили за руки и медленно вытащили. Когда покрытая грязью Алисия оказалась в безопасности, на твердой земле, стало ясно, что произошло: она начала переходить через канал, грязь заполнила противозмеиные гетры, и получилось что-то вроде залитых цементом сапог, которые неумолимо тащили ее вниз при каждом движении. Позднее она сообщила: «Я уже думала, что буду пить чай со змеями».

А вот Элкинс без особого труда преодолел заполненный грязью канал, удерживая равновесие с помощью своей палки. Потом он взобрался по скользкому валу, цепляясь за корни и стволы небольших деревьев.

– Завтра мы закрепим здесь веревки, – сказал Салли.

Когда мы подошли к основанию пирамиды, из-за реки донеслись счастливые крики и пение. Салли вызвал по рации Спада, оставшегося в лагере, и тот сообщил ему, что солдаты гондурасских сил специального назначения, выделенные для охраны нашей экспедиции, прибыли в хорошем настроении, совершив пеший переход от места слияния рек. Кроме оружия и одежды, у них ничего не было. Они собирались разбить лагерь рядом с нашим и жить тем, что дает лес: сооружать жилища из палок и листьев, еду добывать с помощью охоты, а воду брать из реки.

– Дай им брезент, – велел Салли. – И еще таблетки для очистки воды. Мне не нужна шайка солдат, страдающих поносом, рядом с нашим лагерем.

Когда мы добрались до алтарных камней, Элкинс опустился на колени и начал удалять с них листья и грязь, дотрагиваясь до резной поверхности. По поверхности одного из них проходила необыкновенная кварцевая жила: возникало впечатление, что камень специально обтесали, желая сделать жилу более заметной. Она указывала строго на север. Элкинс счел, что это крайне важно, а кто-то другой предположил, что, возможно, канавку проделали для отвода крови человеческих жертв. Крис закатил глаза.

– Давайте держать себя в рамках и не строить необоснованных измышлений. Мы понятия не имеем, что это такое – фундамент, алтарные камни или что-то совсем другое.

Крис попросил Анну расчистить участок и обследовать камни: сам он собирался отправиться на север для осмотра четырех площадей. Алисия Гонсалес и Том Вайнберг остались, чтобы работать с Анной. Дэйв Йодер с камерами, завернутыми в пленку, тоже остался, намереваясь делать снимки, как и члены съемочной группы, изо всех сил старавшиеся защитить аппаратуру от дождя. Киношники поставили Элкинса рядом с камнями, закрепили на нем петличный микрофон и стали брать у него интервью.

Крис устремился вперед и снова принялся как сумасшедший прорубаться через лес, сверкая своим мачете. Ко всем мачете прикрепили розовую полоску ленты производства фирмы «ДэйГло»[51], чтобы лезвия были заметнее и никто случайно не попал под удар. В этих густых зарослях, размахнувшись мачете, вы вполне могли снести голову соседу по расчистке, и, несмотря на ленты, время от времени раздавались предостерегающие окрики. Вуди, Хуан Карлос и я старались не отставать от Криса. За оврагом мы осмотрели вторую площадь, по размерам вдвое больше первой; вдоль ее границ тоже располагались насыпи, террасы и приподнятые земляные платформы. На противоположной стороне мы увидели две новые насыпи, низкие, идущие параллельно друг другу, с плоским пространством между ними. Фишер нанес их на карту с помощью навигатора. Он считал, что, с учетом формы и размеров, участок может быть площадкой для месоамериканской игры в мяч. Это вызывало особый интерес, так как указывало на возможную связь этой культуры с ее могучими соседями, обитавшими западнее и севернее, – майя. В месоамериканских культурах игра в мяч была не просто времяпрепровождением, каким мы обычно считаем спортивные игры, а религиозным ритуалом, символизировавшим борьбу сил добра и зла. Возможно, игра позволяла также решать разногласия между разными группировками, не прибегая к военным действиям, хотя она и сама нередко кончалась кровопролитием, включая обезглавливание проигравших или их капитана.

Я брел по джунглям следом за Крисом и Хуаном Карлосом, которые делали наземную съемку и наносили увиденное на карту. Больше всего меня интересовала знаменитая «автобусная» насыпь, выглядевшая так интригующе на лидар-картах. В действительности же она оказалась непонятным земляным сооружением с четко очерченным основанием и крутыми стенами.

– Что это за фигня? – спросил я у Криса, пока он исследовал сооружение, занося точки в навигатор.

– Думаю, фундамент общественного здания или храма, стоявшего на возвышении, – сказал он, пояснив, что постройка стояла в дальнем углу большой площади, где ее было хорошо видно. – Сверху тоже имелось что-то, сделанное из непрочных материалов.

Дождь прекратился, но с деревьев продолжали падать миллионы капель. Свет проникал вниз, облачно-зеленоватый, словно он проходил через воду пруда. Я стоял, вдыхая насыщенный запах жизни, с изумлением глядел на безмолвные насыпи, огромные умирающие деревья, опутанные фигами-душителями, ковры висячих лиан, цветы, поникшие под тяжестью воды, слушал крики птиц и животных. Связь с реальным миром исчезла, – казалось, мы очутились вне времени и пространства.

Вскоре снова полил дождь. Мы продолжили разведку. Работа была утомительной: промокшие до нитки, мы протискивались через джунгли, не видя, куда ступаем; земля под ногами была скользкой, как лед. Мы поднимались все выше и выше по крутым ущельям и склонам холмов, покрытых опасной грязью. Через какое-то время я понял, что не надо хвататься за стебли бамбука: иногда они ломались, на кромках образовывались острые зазубрины, а содержимое полого нутра проливалось на меня. На других растениях, за которые можно было бы ухватиться, красовались опасные шипы или роились ядовитые красные муравьи. Дождь следовал за дождем, будто кто-то открывал и закрывал кран. Около часа дня Вуди встревожился, поскольку река могла выйти из берегов и тогда мы не добрались бы до лагеря. Поэтому мы вернулись к Анне, Алисии и Тому, которые обследовали ряд камней. Очистив пространство от растений, они обнаружили в углу площади каменную лестницу, уходившую в землю и частично скрытую обрушившимися насыпями. Мы остановились под дождем, и Вуди дал каждому горячего сладкого чая с молоком из термоса. Все возбужденно переговаривались. Расчистка была минимальной, но теперь я лучше понимал, как выглядел раньше этот уголок города с рядами камней, установленных на валунах. Они походили на алтари, но являлись местами, где совершались жертвоприношения или восседали высокопоставленные люди. А может, они были чем-то другим? Еще одной загадкой стала лестница, уходившая в землю. Куда она вела – в гробницу, другое подземное помещение или к чему-то, давно смытому водой?

Возвратиться пришлось очень рано. Двинувшись в лагерь цепочкой, мы опять обошли основание пирамиды. Мы проходили здесь уже не в первый раз, но не замечали ничего особенного. И вдруг Лусиан Рид, шедший в хвосте, воскликнул:

– Эй, тут какие-то странные камни!

Мы повернулись, чтобы посмотреть, – и началась суматоха.

В обширной низине мы увидели несколько десятков необычных каменных скульптур – точнее, их верхушки, торчавшие из земли. Покрытые мхом, они до этого мелькали среди листьев и лиан, теперь же, в лесном полумраке, можно было изучить их формы. Первое, что я увидел, – рычащую голову ягуара, торчащую над лесной подстилкой, потом краешек каменного сосуда с головой птицы и более крупные сосуды, украшенные высеченными змеями. Рядом находилось множество предметов, похожих на троны или столы, некоторые – с резьбой по краям и на ножках, на первый взгляд выглядевшей как ряд символов. Изваяния были почти полностью засыпаны землей, виднелись только верхушки – каменные айсберги. Я был поражен. Скульптуры находились в прекрасном состоянии; вероятно, никто не прикасался к ним уже несколько веков. Если требовалось доказательство того, что в современный период долину никто не исследовал, то оно у нас было.

Члены экспедиции столпились в низине, толкая друг друга и испуская удивленные возгласы. Киношники вели съемки, Дэйв Йодер без устали щелкал своим фотоаппаратом, я тоже достал свой «Никон» и стал снимать под дождем. Археолог Крис, сыпля проклятиями, призывал всех отступить, не прикасаться ни к чему, прекратить топтаться и, во имя всего святого, смотреть под ноги. Бранясь, он вытолкнул нас с площадки и огородил ее испанской полицейской лентой с надписью CUIDADO, «предупреждение», которая (вот это предусмотрительность!) оказалась в его рюкзаке.

– Никто не должен заходить за ленту, – сказал он, – кроме меня, Оскара и Анны.

Стив, опиравшийся на палки, уставший, измученный болью после тяжелого путешествия по руинам, был поражен:

– Удивительно, что есть такое место, жемчужина всего участка, веками пребывавшее в первозданной чистоте! – Дождь поливал нас, но никто не обращал на него внимания. – При виде того, как зарос участок, сколько всего оказалось под землей, понимаешь, что шансов наткнуться на этот объект было очень мало. В метафизическом смысле нас привела сюда судьба.

Крис Фишер тоже был слегка ошарашен. «Я предполагал, что найду город, – сказал он мне позднее, – но ничего подобного не ожидал. Такой нетронутый объект – большая редкость. Это может быть ofrenda, то есть приношение, или тайник. Это сильное ритуальное действо, совершенное, чтобы изъять из обращения предметы роскоши».

Больше всего Криса впечатлила вырезанная в камне голова – по его словам, это мог быть портрет оборотня, человека-ягуара, шамана «в виде духа или в измененном состоянии сознания». На голове его, судя по всему, имелся шлем, и поэтому Фишер связал изображение еще и с игрой в мяч.

– Но это одни предположения, мы ничего не знаем наверняка.

Он подозревал, что многое находится под землей.

Как показали раскопки, так оно и было. В громадном тайнике нашлось около пятисот предметов, но еще более загадочным, чем размеры хранилища, был сам факт его существования. Такие ритуальные собрания артефактов, похоже, являются особенностью потерянных городов в древней Москитии (майяской и другим культурам они не свойственны), а значит, они могут дать ответ на вопрос, что отличает жителей Москитии от их соседей и определяет их место в истории. Зачем устраивали эти тайники? Почему их оставляли здесь? Хотя подобные тайники находили в Москитии и прежде, ни один не сохранился в первозданном виде, здесь же мы имели редкую возможность провести систематическое изучение и раскопки объекта. Раскрытие смысла этого подношения, как оказалось позднее, стало самым важным на сегодня достижением экспедиции, с последствиями, имеющими значение не только для Москитии. Но пройдет еще целый год, прежде чем мы осознаем масштаб нашей находки.

Несмотря на приподнятое настроение и возбужденное состояние, возвращение в лагерь вымотало нас физически: единственным способом спуститься с крутых холмов было почти неуправляемое скольжение вниз. Несмотря на беспокойство Вуди, речка вздулась несильно, и мы смогли перейти ее вброд. Дождь прекратился, небо стало проясняться. Мы надеялись, что вертолет скоро привезет оставшиеся припасы и снаряжение для лагеря, пока еще не полностью обустроенного. Нам нужны были пища и вода, генераторы для подзарядки ноутбуков и аккумуляторов для камеры, а также медицинская палатка и гостевая палатка для ученых, чье прибытие ожидалось в ближайшие дни.

Когда мы вернулись, Крис объявил, что собирается обследовать объекты, расположенные, согласно лидар-картам, за лагерем. Его энергия поражала. Мы направились за наш лагерь, прошли мимо стоянки солдат: те сооружали общее жилище, используя наш брезент и устилая листьями осклизлый пол. У них горел костер – понятия не имею, как они сумели его разжечь на таком дожде. Один солдат возвращался с охоты, неся на плече заднюю ногу оленя. Олень, как выяснилось позднее, оказался исчезающим видом, который водится в Центральной Америки, – большим мазамой[52]. Неделю спустя командование приказало солдатам прекратить охоту – в лагерь стали доставлять военные пайки. Как рассказали солдаты, им понадобилось почти пять часов, чтобы дойти пешком до нашего лагеря от нижней посадочной площадки у слияния рек, хотя расстояние составляло всего три мили. Они шли по реке против течения – это было быстрее и безопаснее, чем прорубаться через джунгли.

За солдатским лагерем находился крутой склон – аномалия, которую хотел исследовать Крис. Мы забрались на вершину, спустились с другой стороны и оказались на плоской овальной площадке, окруженной чем-то вроде насыпных валов. Пространство было открытым, почти лишенным подлеска. Площадка напоминала плавательный бассейн с плоским дном и крутыми стенами. Небольшой проход в одной из сторон вел назад, к плоской местности, где мы разбили лагерь. С другой стороны по склону холма спускалась полоса, похожая на древнюю дорогу. Крис решил, что насыпи были стенками резервуара для сбора воды в сезон дождей: ее выпускали в сухой сезон, чтобы поливать растения на полях, где теперь расположился наш лагерь.

– Вся терраса, на которой мы находимся, видимо, была искусственно выровнена и использовалась в сельскохозяйственных целях, – сказал он.

В те времена часть террасы, вероятно, занимала роща какао-деревьев. Алисия Гонзалес нашла рядом с нашим лагерем несколько растений, которые, по ее предположению, были небольшими деревцами какао.

Темные тучи стали рассеиваться, и впервые за весь день в небе появились голубые просветы. Показалось молочно-белое солнце, пробивавшее лучами туманный полог. Час спустя мы услышали шум приближающегося вертолета, отчего вновь зазвучал неистовый хор ревунов. К нам прибыли подполковник Осегера и Вирхилио Паредес, глава Гондурасского института антропологии и истории. Подполковник отправился с инспекцией к солдатам, а Вирхилио забрался на нашу кухню и с интересом принялся слушать Стива и Криса, которые рассказали ему о тайнике. Время близилось к вечеру, идти на объект было поздновато, так что Вирхилио и подполковник решили остаться на ночь, а утром отправиться с нами на руины.

Я познакомился с Вирхилио в 2012 году, во время проведения лидар-съемок. Этот высокий вдумчивый человек, не получивший археологического образования, задавал осторожные вопросы и прилагал все усилия, чтобы как следует ознакомиться с особенностями проекта. Вирхилио свободно говорил по-английски. Он происходил из древнего сефардского[53] рода Пардесов. Его предки покинули Иерусалим в XIX веке и обосновались в испанской Сеговии, где их фамилия испанизировалась, приняв форму «Паредес». При фашистском режиме Франко дед Вирхилио переселился из Испании в Гондурас. Его отец окончил медицинский институт в Гондурасе, стал биохимиком и предпринимателем, а теперь готовился уйти на пенсию и подумывал о репатриации в Израиль. Вирхилио воспитывался как католик, окончил американскую школу в Тегусигальпе, получил магистерскую степень в Лондонской школе экономики, жил в разных странах, от Германии до Тринидада и Тобаго, изучал их. На момент переворота 2009 года он работал в Министерстве культуры, и временный президент попросил его возглавить Гондурасский институт антропологии и истории. Это стало большой неожиданностью: в течение последних шестидесяти лет институт неизменно возглавляли ученые, но новая администрация желала видеть на этом месте менеджера. Некоторые археологи высказывали недовольство. «Ученые сражались с туристическим сектором, – рассказывал мне Вирхилио. – Если у вас есть золотая курица, то археологи не хотят, чтобы она несла золотые яйца, а туристические компании хотят зарезать курицу, чтобы сразу достать все яйца. Нужно найти нечто среднее».

О Белом городе Вирхилио узнал еще в детстве. Когда он впервые услышал, что группа Стива ищет город, то счел проект провальным. С того времени, как он стал директором института, разнообразные сумасшедшие рвались в его кабинет, бомбардировали его электронными письмами об Атлантиде или легендарных кораблях с тоннами золота, лежащего на дне. Вирхилио решил, что Стив – один из них. «Я сказал ему: „Давайте выкладывайте очередную легенду!“». Но когда Стив рассказал о лидаре и возможности применения этого прибора для раскрытия тайн Москитии, Паредес заинтересовался: технология показалась ему любопытной, а Стив и его команда производили хорошее впечатление. После ужина и еще одного глотка виски я удалился к себе, снял грязную одежду, повесил ее на бельевую веревку, чтобы она выстиралась под дождем, и забрался в палатку. Место моей стоянки, как и все вокруг, превратилось в лужу грязи. Понаблюдав за солдатами, я попытался соорудить перед палаткой настил из восковых листьев, но неудачно. Грязь просочилась под водонепроницаемый пол палатки, и теперь он хлюпал наподобие водяного матраса.

Забравшись в спальный мешок, я почувствовал, что по мне ползают насекомые. Вероятно, они забрались на меня уже давно, но, двигаясь, я не замечал этого. Вскрикнув, я расстегнул молнию мешка и включил фонарик. Меня покрывали сотни жутких шрамов и пятен… но куда делись насекомые? Я ощутил укус и хлопнул по этому месту рукой; то был клещ размером с москита, почти не видимый глазу. Я попытался раздавить насекомое, но его панцирь не поддавался; тогда я аккуратно положил клеща на обложку книги Джона Ллойда Стефенса, ударил по нему рукояткой ножа и услышал ласкающий слух хруст. К своему ужасу, вскоре я обнаружил и других клещей – не только на себе, но и внутри мешка. Полчаса я доставал их оттуда, клал на плаху, то есть книгу, и казнил. Но этих крохотных существ почти нельзя было разглядеть в постели, поэтому я облился репеллентом и сдался, решив спать с клещами. К концу экспедиции обложка книги превратилась черт знает во что, и я выкинул своего Стефенса.

За завтраком Алисия сообщила о появлении еще одного ягуара, а также о слабом, как шепоток, звуке у ее палатки – она не сомневалась, что там ползала крупная змея.

На третий день нашего пребывания в джунглях, утром, мы отправились к тайнику вместе с Вирхилио, полковником и четырьмя солдатами. Даже с веревками, которые закрепили Салли и Вуди, подъем по склону холма был нелегким делом. Крис попросил Анну Коэн заняться расчисткой тайника от растительности, маркировкой и инвентаризацией объектов, составлением списка и зарисовками. В помощь ей придали солдат. Крис, Вуди, Стив и я должны были исследовать северную часть города. Мы пересекли первую площадь – Крис шел первым, – спустились в овраг, выбрались из него и оказались на второй площади. Пришлось прокладывать путь через заросли бамбука, лиан и другой растительности. У Фишера имелся длинный список зафиксированных лидаром объектов, которые он хотел осмотреть, и его навигатор завел нас в совершенно непроходимые джунгли. Местами нам приходилось проделывать настоящие туннели в лесу. Мы обследовали три насыпи, остатки важнейших домов и церемониальных сооружений, еще два «автобуса» и несколько террас, после чего вышли к разрыву в пологе. Здесь упало высокое дерево, повалив с десяток других, отчего вверху появился просвет. На этом залитом солнцем месте подлесок стал бурно расти, образовав непроницаемую чащу бамбука и лиан «кошачий коготь», которые нам пришлось обойти. Видимость была настолько ограниченной, что Вуди, Крис и я часто следили за перемещениями друг друга, прислушиваясь к звукам, хотя нас разделял всего десяток футов.

Вернувшись к тайнику после большого круга по городу, мы обнаружили, что там царит легкий переполох. Пока солдаты очищали участок, а Анна делала зарисовки, из-под ствола появилась потревоженная копьеголовая змея, вызвав панику. Она довольно долго не уползала, а потому ее успели сфотографировать со всех сторон. Киношники обрадовались возможности заснять нечто не предусмотренное планом, но когда Салли попытался поймать змею и убрать подальше, она снова залезла под лежащий ствол, где и оставалась, явно пребывая в раздражении. Поэтому никто не осмеливался зайти за ствол, хотя там находилось множество артефактов.

Вирхилио, Стив, Вуди и я продолжили свой путь в лагерь. Вирхилио улетел на вертолете, чтобы поскорее сообщить президенту о находке тайника. А «Эй стар», доставлявший припасы и оборудование, утром чуть не упал из-за хищной птицы. Пилот резко повернул в сторону, чтобы избежать столкновения, но винт все же задел пернатого, и его внутренности затянуло в пространство у основания вала, где помещались шестерни трансмиссии. Гниющие остатки последнего обеда нашей птички жутко воняли, и в кабине стоял невыносимый запах. Это происшествие напомнило нам, насколько мы зависим от двух вертолетов – только они связывали нас с внешним миром. Без них нам пришлось бы совершить пешее путешествие продолжительностью в несколько недель, взяв с собой лишь ограниченное количество припасов.

Пока мы обследовали руины, Алисия вела беседы с солдатами спецназа в их лагере, разбитом позади нашего. Я с любопытством узнал о новых антропологических данных, которые она собрала. Многие солдаты, участвовавшие в «Операции „Лес“», принадлежали к числу коренных индейцев, обитавших на территории Гондураса. Некоторые были родом из Вампусири, ближайшего индейского поселения на реке Патука, милях в двадцати пяти от нашего лагеря. Эту деревню связывали с внешним миром только водные пути. Что думали обо всем этом солдаты?

– Это просто замечательно, – сказала мне Алисия. – Они говорят, что в жизни не видели ничего подобного, и говорят об этом с радостью. Им кажется, что они оказались в раю. Конечно, многие хотят вернуться к своим подружкам, но большинство в восторге от пребывания здесь.

По мнению некоторых солдат, тот факт, что долина напоминала крепость, делал ее чем-то вроде священного места. Алисия убедила одного из солдат – печа – найти какао-деревья, желая нанести их местонахождение на карту и понять, являются ли они одичавшими потомками деревьев, которые росли в искусственной роще. Майя высоко ценили какао – пищу богов. Шоколадом питались воины и правящий класс, зерна какао иногда использовались в качестве денег. Шоколад применяли и во время человеческих жертвоприношений. Весьма вероятно, что выращивание какао-деревьев и торговля зернами играли важную роль в древней Москитии: для майя зерна были ценным товаром.

– Как он утверждает, это очень древняя разновидность с маленькими стручками, – сказала Алисия. – В Москитии полно какао-деревьев.

(Кое-кто потом высказал сомнения в том, что это действительно какао-деревья или близкий к ним вид, но вопрос решить не удалось.)

Как и обычно, дождь шел всю ночь, порой с оглушительной яростью. Когда я проснулся под обезьяний рев, с неба все еще хлестало.

Я вылез из палатки и стал натягивать на себя мокрую одежду. Стив, устроившийся по соседству, разглядывал паукообразных обезьян, выглядевших такими же несчастными, как и мы. Он не мог понять, как обезьяны выносят дождь день за днем. Считалось, что в Гондурасе стоит сухой сезон, но в этой отдаленной области, кажется, образовался свой, совершенно безумный микроклимат.

Во время завтрака зашел разговор об У3. Непогода не позволяла провести запланированную на этот день воздушную разведку объекта. Второй город лежал милях в двадцати к северу, и Крис страстно желал посмотреть на него хоть одним глазком, хотя бы с воздуха, если позволит погода.

Мы ждали прекращения дождя. Когда это случилось, прилетел «Эй стар» с еще двумя членами экспедиции: Марком Плоткиным, знаменитым этноботаником, президентом Лиги за сохранение Амазонки и автором бестселлера «Рассказы ученика шамана», и профессором Луисом Поведой, этноботаником из Национального университета Коста-Рика. Они рассчитывали описать и изучить флору долины У1, особенно в связи с ее древними обитателями, составить каталог и систематизировать растения, которые могли сохраниться с доколумбовых времен, а также определить биологически полезные деревья и лекарственные растения. Как только вертолет улетел, снова полил дождь. Мы собрали рюкзаки, чтобы отправиться на руины. На этот раз Хуан Карлос нес громадный пластиковый чемодан, привязав его к спине. В нем лежал лидар для наземных съемок стоимостью 120 000 долларов – устройство на треноге, с помощью которого Хуан Карлос собирался произвести съемку тайника со скульптурами.

Поднимаясь по скользкой тропинке с помощью закрепленных наверху канатов, профессор Поведа, которому было за семьдесят, упал и скатился вниз, растянув мышцу на ноге. Его пришлось унести в лагерь, а позднее – эвакуировать вертолетом. Над тайником лил такой дождь, что Хуан Карлос прождал час, прежде чем решился извлечь лидар из чемодана. Он установил его на нижней части склона пирамиды, прямо над скульптурами. Стоя на коленях в грязи, с накинутым брезентовым полотнищем, он подключил к лидару «Макбук про», который использовался в данном случае как устройство управления. Я сильно сомневался, что такая аппаратура выдержит испытание дождем. Наконец, через несколько часов, дождь сошел на нет, так что Хуан Карлос смог убрать брезент и произвести одиннадцатиминутную съемку. Он хотел сделать это шесть раз, под разными углами, чтобы получить трехмерное изображение, но дождь полил снова, и в этот день работы больше не велись. Хуан Карлос оставил оборудование на месте, надежно укрыв его брезентом. Дождь шел всю ночь, и я проснулся под привычный уже стук о крышу палатки. Теперь она стояла среди грязи; внутрь начала проникать вода, образуя лужу.

Во время завтрака Оскар пустил по кругу свой сотовый с фотографией, которую сделал утром, лежа в гамаке. Он уже собирался поставить ноги на землю, когда у него, как он сказал, «возникло странное чувство». Оскар убрал ноги в гамак, высунул голову и посмотрел на землю. Прямо под ним неторопливо ползла огромная – длиной с гамак – копьеголовая змея. Когда тварь исчезла из вида, он выбрался из гамака и оделся.

Салли посмотрел на картинку.

– Отличный способ начать день, приятель, – сказал он, передавая телефон дальше.

Мы вышли на посадочную полосу, сухую, нагретую так, что над ней дрожал воздух, – настоящая благодать после липких джунглей. Солдаты, охранявшие полосу, удивились при виде нас, мокрых, покрытых грязью. По их словам, в Катакамасе, всего в семидесяти милях от У1, дождей не было вообще. Они не стали сразу впускать нас в фургон, вежливо попросив облиться из шланга. При помощи палки я очистил свои ботинки. Даже струя воды смыла липкую грязь с тела лишь через пять минут. Оказавшись в отеле, я позвонил жене, принял душ и переоделся. Уложив в мешок свою вонючую одежду, я отнес ее в стирку, сочувствуя тем, кому придется этим заниматься. Затем я лег на кровать, подложив руки под голову. Недовольство из-за того, что пришлось покинуть У1, смягчалось восхитительным ощущением сухости, которого я не знал восемь дней, хотя на мне еще оставались следы укусов.

Наконец я присоединился к Стиву у бассейна. Мы погрузились в пластиковые кресла и заказали холодного «Порт-Ройяла»[55]. Стив выглядел измотанным.

– Чудо, что мы выбрались оттуда живыми и здоровыми, – сказал он, промокая лоб салфеткой. – И что никого не укусила змея. Но, бог мой, сколько трудов! Когда я начинал, у меня была одна цель: опровергнуть или подтвердить легенду о Сьюдад-Бланка. Начало было таким, и вот как все повернулось. Может, этого и хотел обезьяний бог – завлечь нас туда.

– И что вы думаете? Подтвердили легенду?

– Мы подтвердили, что в Москитии обитало многочисленное население, которое создало культуру высокого уровня, не уступающую ни одной другой культуре Центральной Америки. Если мы вместе с гондурасскими властями сумеем сохранить это место, я сочту, что действительно кое-чего добился. Работа продолжается и, может быть, будет идти до конца моей жизни.

Наша экспедиция, крайне непродолжительная, лишь положила начало процессу осознания важности объекта и хранящихся на нем сокровищ. Раскопки тайника – и открытие его секретов – начались только после возвращения экспедиции в джунгли, во время сухого сезона следующего года. Но прежде чем оценивать значение города, нужно было ответить на более насущный вопрос: какой народ построил его? Подсказку дали поразительные пещеры Тальгуа, расположенные в горах Агальта, к северу от Катакамаса.

В апреле 1994 года проживавшие в Катакамасе волонтеры Корпуса мира Тимоти Берг и Грег Кейб услышали о пещерах близ реки Тальгуа, в горах, милях в четырех от города. Местные жители устраивали там пикники, и Тимоти с Грегом решили увидеть пещеры своими глазами. К ним присоединились их приятели-гондурасцы Десидерио Рейес и Хорхе Янес. Вчетвером они доехали на попутке до конца ближайшей к пещерам дороги, прошли по берегу реки и стали исследовать самую большую пещеру – гигантскую трещину в известняке на высоте сто футов. Оттуда вытекал подземный ручеек, образуя водопад, который низвергался в реку.

Друзья вскарабкались по склону до пещеры, включили фонарики, зашли внутрь и двинулись по неглубокому ручейку. Пещера, широкая и просторная, с ровным полом, как бы приглашала на легкую прогулку вглубь горы. Через полмили один из приятелей увидел уступ в стене на высоте около двенадцати футов над полом. Они подняли наверх одного, чтобы тот посмотрел, а он подтянул к себе второго.

К своему удивлению, два молодых человека увидели на уступе множество артефактов доколумбовой эпохи, включая черепки керамических изделий. Казалось, никто еще не забирался сюда – по крайней мере, в современный период. В поисках новых черепков они обнаружили еще один уступ в двадцати футах над собой, а за ним – загадочное отверстие.

Вернувшись через три недели с приставной лестницей и веревками, они добрались до второго уступа. Оказалось, что это вход в еще одну систему пещер. Перед друзьями предстало умопомрачительное зрелище. Вот что впоследствии писал Берг: «Мы увидели множество сверкающих человеческих костей, разбросанных по полу прохода; большинство вросло в скальную породу. Еще мы увидели несколько керамических и мраморных сосудов. Все это дополнялось множеством впечатляющих особенностей пещеры, включая скрытые расщелины, где тоже лежали кости и черепки керамики, покрытые тонкой пылью». Черепа, необычно удлиненные, были словно присыпаны сахарной пудрой, как конфеты, – их покрывали сверкающие кристаллы кальцита.

Так был обнаружен впечатляющий древний склеп, который стал одной из важнейших археологических находок в Гондурасе после открытия Копана.

По счастливому совпадению это случилось в то время, когда Стив Элкинс и Стив Морган занимались в Гондурасе съемками и поисками Белого города. В тот момент они снимали раскопки археологического объекта на острове Санта-Элена близ Роатана. Элкинсу позвонил Брюс Хейнике, до которого дошли слухи о находке. Возвращаясь с острова на катере, Элкинс и его команда возбужденно спорили о том, что это за черепа, покрытые кристаллами. Стив Морган придумал для объекта название: «Пещера сияющих черепов». Не очень точное (на самом деле черепа не сияли), оно тем не менее сразу же прижилось, и сегодня пещера известна под этим именем.

Молодые первооткрыватели сообщили о находке Джорджу Хейзманну, в то время возглавлявшему IHAH. Хейзманн работал вместе с Элкинсом над проектом «Белый город», и они стали обсуждать, что делать дальше. Элкинс, который уже возвращался в Лос-Анджелес, перевел деньги в IHAH, чтобы институт нанял людей для охраны пещеры от грабителей и провел предварительное исследование. Когда Хейзманн вошел в пещеру, он тоже был ошеломлен. Хейзманн и Элкинс связались с известным спелеоархеологом и специалистом по культуре майя Джеймсом Брейди. Затем Хейзманн и Брейди организовали совместное гондурасско-американское исследование некрополя, которое началось в сентябре 1995 года.

Брейди и его команда стали изучать этот лабиринт из пещер, углублений, ответвлений, набитых костями. В дальней его части они нашли еще один ход, проделанный в потолке одного из ответвлений, поднялись туда и оказались в помещении, которое, видимо, служило центральной погребальной камерой. То был грот длиной сто футов, шириной – двенадцать и высотой – двадцать пять. Осветив углы камеры, археологи увидели нечто поразительное – пространство с замысловатыми сталактитами, натеками, прозрачными полотнищами кальцита, которые свисали с потолка, словно занавеси. Каждый уступ, каждая трещина, каждая полка были заняты человеческими костями и черепами с зияющими глазницами; все покрывал слой ослепительно-белых кристаллов. Кости в тропиках сохраняются редко, но здесь кальцитовое покрытие законсервировало их. «Это что-то невиданное и неслыханное: костные останки в таком огромном количестве, – писал Брейди. – Археологическая летопись лежала перед нами, как открытая книга, – бери и читай».

Среди костей обнаружились великолепные артефакты – изящные сосуды из мрамора и из расписной керамики, нефритовые ожерелья, обсидиановые ножи, наконечники копий. У некоторых керамических сосудов в донышке имелись отверстия – любопытная и широко распространенная в доколумбовой Америке практика: ритуальное «убийство» предметов, помещаемых в захоронение, чтобы их дух мог последовать за хозяином в потусторонний мир.

Брейди и его команда установили, что скопления костей являются вторичными захоронениями. Тела умерших сначала погребали в других местах, а после разложения плоти кости извлекались, очищались, окрашивались охрой и переносились в пещеру, где складывались вместе с могильными дарами. Многие артефакты добавлялись позднее, как подношение мертвым.

В месяцы, прошедшие между обнаружением склепа и исследованием Брейди, вандалы и мародеры, несмотря на все усилия охраны, опустошили многие захоронения. Впоследствии Брейди сказал мне: «Даже когда мы работали там, они приходили и грабили. Каждый раз по возвращении туда мы обнаруживали, что объем разрушений резко возрос. Они рылись в костях, разламывали их на мелкие кусочки в поисках ценностей».

Сама по себе находка была поразительной, но настоящее потрясение исследователи испытали после радиоуглеродного анализа. Возраст самых старых костей составлял три тысячи лет – гораздо больше, чем кто-либо предполагал, – а захоронения делались на протяжении тысячи лет. Таким образом, склеп являлся самым ранним свидетельством пребывания человека в Гондурасе и одним из древнейших археологических объектов в Центральной Америке.

Как вспоминал Брейди, после нескольких дней работы ему «пришло в голову, что способ захоронения совсем не характерен для майя». Пещера располагалась на границе майяских территорий, но захоронение, видимо, принадлежало абсолютно другой, практически неизвестной нам культуре. Майя тоже хоронили мертвецов в пещерах, но расположение костей и набор артефактов отличались от того, что встречалось в майяских захоронениях. Склеп был создан представителями сложной, социально стратифицированной, способной к выдающимся художественным достижениям культуры, появившейся на удивление рано, еще до майя. «Если бы только знать, что это за народ!» – сказал Брейди.

По словам Брейди, майя и этот неизвестный народ, похоже, имели общие космологические представления. Обе культуры «отводили основополагающую роль священной живой земле – главной силе вселенной». Если в Старом Свете считали, что мертвые живут на небесах, то, согласно верованиям месоамериканских народов, они обитают в земле и в горах. Пещеры священны, поскольку они напрямую связаны с подземным духовным миром. Предки, обитающие под землей, продолжают заботиться о живых, приглядывают за ними. Живые могут общаться с мертвыми, зайдя глубоко в пещеры, где следует оставлять подношения, совершать обряды и молиться. Пещера, по существу, представляет собой храм, место, куда живые приходят просить предков о содействии и защите.

Пещера сияющих черепов и аналогичные захоронения, найденные приблизительно в это же время, остаются самыми ранними свидетельствами пребывания человека в Гондурасе. Но действительно ли эти люди являлись предками тех, кто тысячу лет спустя строил в Москитии города вроде найденных нами на У1 и У3?

«Черт побери, я не знаю, – сказал Брейди. – Мы тонем в море незнания. И конечно, Москития расположена еще дальше и исследована еще хуже». От трех до двух тысяч лет назад, сказал он, создавались захоронения, но не поселения. Тысячу лет спустя появились поселения, но захоронения больше не устраивались.

Археологи отмечают, что им неизвестно ни о каких объектах, создававшихся в течение тысячи лет после захоронений в пещерах Тальгуа. В этот период в восточном Гондурасе обитали люди, но следов их пока не обнаружено.

Нетронутый тайник со скульптурами был выдающейся находкой, но, чтобы определить степень ее важности, требовались раскопки. В 1920-е годы на крупных руинах в пределах Москитии уже было обнаружено несколько таких тайников, но ни один не исследовался профессионально: археология в Москитии, как уже говорилось, – дело опасное, дорогостоящее и трудное. Когда археологи добирались до объектов, оказывалось, что те уже раскопаны и частично разграблены. Даже немногие тайники, которые сохранились до наших дней (всего четыре или пять), безвозвратно утрачены для науки. Это означает, что эксперты не имели возможности должным образом изучить их и уговорить выдать свои секреты, позволяющие разрешить загадку неповторимости Москитии. Археологи не знали, каким было назначение тайников, зачем их сооружали, что означали эти изваяния. Крис надеялся, что тщательные научные раскопки на У1 изменят ситуацию.

С началом очередного сухого сезона Крис и его команда вернулись в джунгли и сразу же приступили к раскопкам – это случилось в январе 2016 года. Не прошло и месяца, как они раскопали клад из двухсот каменных и керамических артефактов: многие оказались расколотыми, а сотни все еще остаются под землей. Это просто невероятная концентрация сокровищ на площади всего в несколько сот квадратных футов, притом что археологический объект занимает несколько квадратных миль. Для древних обитателей Москитии это небольшое пространство явно имело огромное ритуальное значение.

Крис пришел к выводу, что тайник являлся чем-то вроде святилища, а предметы в нем – подношением. Они были высечены из ценного материала – твердой вулканической породы или базальта. Всего было выявлено не менее пяти разновидностей камней из различных мест, что наводило на мысль о получении мелкозернистого камня путем разветвленной торговли с другими общинами. Не имея металлических инструментов, древние скульпторы придавали своим творениям нужные очертания с помощью трудоемкого процесса вышлифовки, используя ручные каменные орудия и песок. Археологи относят эти изваяния к «предметам, созданным с помощью отшлифованных камней», в противоположность тем, которые изготовляются с применением традиционных резцов и молотков. Для создания таких скульптур требуются огромные затраты труда, мастерство и художественный вкус. Их могли сотворить только профессиональные скульпторы.

Подношения были помещены – все одновременно – в тайнике у подножия пирамиды, на основании из красной глиноподобной почвы. Землю специально выровняли и подготовили к установке этих предметов. Анализ показал, что эта красная земля – латерит, который образует грунтовое ложе долины (интригующий отзвук «древнего края Красной земли» – это выражение употреблял Кортес).

Подношение (или содержимое святилища) ни в коей мере не походило на хаотическую груду предметов: все они аккуратно устанавливались на глиняном основании, вокруг главной центральной фигуры – загадочной хищной птицы, стоявшей с опущенными крыльями. По сторонам от нее расположились ритуальные сосуды со стенками, расписанными изображениями хищных птиц и змей. На некоторых сосудах была высечена необычная человекообразная фигура с треугольной головой, впалыми глазницами и открытым ртом: она восседала на небольшом обнаженном мужском теле. Вокруг этого центра располагались десятки зернотерок, включая зернотерку с человеком-ягуаром. Некоторые из них поражали мастерством изготовления и были украшены поразительными звериными головами и хвостами; на ножках и стенках красовались символические знаки и рисунки.

Радиоуглеродная датировка тайника невозможна – из-за высокой кислотности и влажности все органические артефакты и кости оказались утрачены[60]. Но, судя по стилю и иконографии, предметы относятся к месоамериканскому послеклассическому периоду, между 1000 и 1500 годом. Археологи называют его также «периодом коки», предпочитая не использовать месоамериканскую систему датировки для цивилизации, не относящейся к числу месоамериканских.

Большинство предметов в тайнике – зернотерки. Обычно этим словом обозначают камень, на котором трут зерно. Однако данные зернотерки (подобные им находят не только в Москитии, но и во всей Нижней Центральной Америке) не похожи на обычные, истинное их назначение и способ использования не известны никому. Они и в самом деле имеют плоский верх, подходящий для истирания зерна, рядом с ними порой находят каменные пестики. Загадка состоит в том, что большинство их слишком велики и неудобны для эффективного измельчения зерна. Археологи полагают, что они могли использоваться как троны или символы средоточия власти. Найдены керамические фигурки, изображающие людей, которые сидят на больших зернотерках. Такая форма артефактов может объясняться тем, что зерно в Америке считалось священным; майяский миф о сотворении мира гласит, что для создания людей послужило тесто из кукурузной муки. Иногда зернотерки находят поверх захоронений, почти в виде могильных камней: возникло предположение, что покойников приносили на них к местам погребения.

Человекоподобные фигуры с треугольной головой, имеющиеся на стенках некоторых сосудов в тайнике (Крис и его команда любовно назвали их «инопланетными детками»), – еще одна загадка. Крис считает, что, возможно, это изображения мертвецов – например, спеленатых тел предков. Не исключено, что это связанные пленники, подготовленные к жертвоприношению. Пленников часто изображали в унизительном виде, с обнаженными гениталиями.

Но возможно, эти зернотерки и сосуды служили еще более темным целям. Я отправил некоторые изображения Джону Хупсу, крупнейшему знатоку центральноамериканской керамики. Хотя он критикует проект, фотографии произвели на него впечатление, и он выразил готовность поделиться с нами своими соображениями, предупредив, однако, что это лишь умозрительные рассуждения. «Думаю, они могли использоваться для истирания костей», – сказал он, имея в виду зернотерки. Чибчаязычные племена, обитавшие южнее, в Коста-Рике и Панаме, по его словам, собирали головы и тела убитых врагов. «Не исключено, что они использовали эти зернотерки для измельчения голов и тел» своих врагов, «чтобы окончательно уничтожить каждого индивидуума». Он сообщил, что у майя потерпевшего поражение властителя, перед тем как казнить, иногда вынуждали присутствовать при убийстве всей его семьи и осквернении фамильных захоронений: тела извлекали из могил и ритуально уничтожали в общественных местах. «Он наблюдал за уничтожением не только своей семьи, – сказал Хупс, – но и всей династии». Некоторые зернотерки в Коста-Рике, отметил он, украшены крохотными головами врагов, что, возможно, отсылает к церемонии истирания и уничтожения костей. Изображения тех, кого мы сочли связанными пленниками, подтверждают его предположение[61]. Сосуды и поверхности зернотерок решено было подвергнуть анализу на остаток органики, что позволило бы определить, какие подношения находились в сосудах или какие вещества измельчались (если вообще измельчались) на зернотерках.

Я отправил изображения некоторых артефактов также Розмари Джойс, еще одному ученому, согласившемуся поделиться своими соображениями. Джойс – ведущий специалист по иконографическим мотивам в доколумбовом гондурасском искусстве – отвергла все вышеперечисленные гипотезы. Человекообразная фигура, сказала она, – это не тело, подготовленное к захоронению, и не пленник. Ключ к разгадке в том, что у существа, видимо, наблюдается эрекция. Именно так на керамических изделиях, создававшихся представителями древних цивилизаций на территории современного Гондураса, обычно изображаются обезьяны – в получеловеческом, полуобезьяньем облике, с кругами, окаймляющими глаза и рот, и с эрегированным пенисом. В гондурасских легендах и мифах обезьяны играли основополагающую роль в сотворении мира. Вероятно, отсюда и родилась мысль о «городе Обезьяньего бога». В некоторых отчетах первых исследователей приводятся рассказы индейцев об обезьяньих богах и полуобезьянах-полулюдях – существах, которые жили в лесу и наводили ужас на их предков, совершая налеты на деревни и похищая женщин для продолжения их смешанной расы.

Тайник изобилует изображениями животных – хищных птиц, змей, ягуаров и обезьян. Джойс объяснила, что на всем Американском континенте традиционные шаманы и священники заявляют о своих особых отношениях с некоторыми животными. Голова «человека-ягуара» на древних керамических изделиях и изваяниях – классический пример изображения получеловека-полузверя. Судя по легендам и мифам о сотворении мира, ягуары, обезьяны, хищные птицы и змеи считались животными, наделенными громадной силой, и шаманы использовали их в качестве своих аватар или духовных доппельгангеров[62].

У каждого вида животных есть духовное существо, хозяин, который присматривает за ними и защищает их. Человек-охотник должен умиротворить хозяина животных для успешной охоты на представителей того или иного вида. Убив животное, охотник обязан попросить прощения у хозяина и поднести ему дар. Хозяин следит, чтобы люди-охотники не убивали без нужды животных, находящихся под его защитой, и награждает лишь тех охотников, которые проявляют уважение к животным, соблюдают ритуалы и берут только необходимое им самим.

Шаман, выбравший то или иное животное в качестве своего духа силы, может общаться (иногда при помощи галлюциногенов) с его хозяином. От него шаман черпает свою силу – например, способность превращаться в человека-ягуара и общаться с хозяином ягуаров. Через хозяина он может воздействовать на всех ягуаров в данном месте. Каждый хозяин животных работает духовным каналом для своего вида. Поэтому многие антропологи считают, что зернотерки с головами животных были седалищами силы: их использовали шаманы или священные правители при перемещении между земным и духовным мирами, для доступа к силе избранного ими животного.

Джойс считает, что найденная на почетном месте, в центре тайника У1, хищная птица с опущенными, как руки, крыльями – это человек, который наполовину превратился в птицу, шаман, ставший своим духом-животным. На многих керамических изделиях и изваяниях, обнаруженных в Центральной Америке, изображены хищные птицы, расклевывающие человеческое тело или охраняющие отрезанные головы врагов, убитых в бою. Поскольку считалось, что хищные птицы наделены способностью переходить из земного царства в небесное, то птица в центре, возможно, символизирует смерть, превращение и перемещение в мир духов. Все это наводит на мысль, что тайник был каким-то образом связан со смертью и перемещением. Но с чьей смертью и чьим перемещением?

Узоры, вырезанные на некоторых зернотерках, дают другую подсказку. Джойс считает, что узор в виде двойной спирали на одной из зернотерок У1 изображает туман, выходящий из горных пещер, – символ изначального места обитания предков. Скрещенные ленты, говорит она, возможно, обозначают точки входа в священную землю: двери, ведущие к месту происхождения или рождения. Кельтский узел[63], часто встречающийся на артефактах У1, представляет собой квинкункс[64], геометрическое изображение четырех священных направлений и центральной точки мира – символ вселенной. (На зернотерках имеется также много дополнительных узоров, смысл которых неясен: возможно, это идеографические надписи, ждущие дешифровки.)

Если развивать эту аргументацию, то, видимо, центральная идея тайника – рождение, смерть и переход в мир духов. Но почему обитатели города оставили в этом месте такую массу священных, обладающих большой силой предметов, которые, возможно, принадлежали правящей элите – шаманам и священным властителям?

Крис высказал два ключевых соображения, которые помогли раскрыть эту тайну. Первое состоит в том, что это не собрание подношений, накапливавшихся годами или даже веками: все предметы поместили сюда одновременно. Второе выглядит еще более основательно: большинство предметов сломаны. Результатом чего это стало – падением деревьев на протяжении нескольких столетий или преднамеренных действий? В тайнике Фишер и его люди нашли массивный мано – полированый базальтовый пестик. Он имеет длину три фута – размер, неудобный для работы, – и слишком чисто отделан. Если бы его применяли по назначению, поверхность была бы не такой гладкой, что указывает на ритуальное предназначение объекта. Пестик довольно прочен, но тем не менее был расколот на шесть кусков. Падение деревьев не может произвести столько осколков. Кроме того, расколото множество других артефактов, изготовленных из твердого базальта, и вряд ли это (даже с учетом прошедшего времени) произошло естественным образом. Крис пришел к выводу, что артефакты были разбиты намеренно. Их уничтожали по той же причине, по которой ритуально «убивали» керамические сосуды в Пещере сияющих черепов; древние люди устраивали церемониальное уничтожение на захоронениях, чтобы предметы отправились вслед за покойным в потусторонний мир. Так поступали не только с сосудами и другими артефактами, но и со священными постройками и даже дорогами. На американском юго-западе, например, некоторые дороги с путевыми станциями – часть обширной системы путей сообщения, созданной представителями культуры анасази[65], – в XIII веке были закрыты для проезда. На всем протяжении каждой дороги сжигали кустарники и рассыпали разбитую керамику – в то время древний народ пуэбло оставил эту область.

Принимая во внимание все вышеприведенные доводы, можно сказать, что тайник создали во время ритуального закрытия города, когда жители решили окончательно оставить его. В этом случае уходившие последними собрали все священные предметы и оставили в качестве прощального дара богам, предварительно разломав, чтобы освободить их духов.

Резонно предположить, что другие обнаруженные в Москитии тайники с артефактами оставлялись с той же целью, когда жители покидали поселение. Похоже, цивилизационная катастрофа, ставшая причиной «смерти» всех этих городов, произошла везде приблизительно в одно и то же время – около 1500 года, в период испанского завоевания. Однако испанцы никогда не завоевывали Москитию, не обследовали ее и вообще не заходили в эти труднодоступные джунгли.

Это ставит перед нами важнейший вопрос: какие другие причины, кроме испанского вторжения или завоевания, могли вынудить людей оставить этот и другие города Москитии? Подготовленные тайники заставляют предположить, что последние жители города просто ушли из своего обиталища среди джунглей, направившись в неизвестное место, по неизвестным причинам. Чтобы разрешить эти загадки, мы должны вернуться к легенде и проклятию Сьюдад-Бланка.

Мифы о Белом городе и городе Обезьяньего бога, Каса-Бланка или Каха-Камаса, имеют определенное сходство: когда-то в горах существовал великий город, уничтоженный в ходе нескольких катастроф, жители решили, что боги рассержены на них, и оставили город, бросив все свое имущество. После этого город стал запретным, про́клятым местом, грозя смертью тем, кто осмелится войти в него.

Конечно, это легенда, но легенды нередко основаны на фактах, и предание о потерянном городе, такое распространенное и долгоживущее, не является исключением.

Чтобы выудить из мифа истину, нужно вернуться назад, к моменту открытия Америки европейцами. В октябре 1493 года Колумб во второй раз отплыл к берегам Нового Света. Вторая экспедиция коренным образом отличалась от первой, исследовательской, в которой участвовали лишь три корабля. Теперь речь шла в первую очередь о покорении, колонизации и обращении. Огромная флотилия насчитывала семнадцать кораблей, на борту которых было около полутора тысяч человек, а также животные – лошади, скот, собаки, кошки, курицы и свиньи. Еще большую угрозу, чем солдаты со стальным оружием и в доспехах, представляли священники с крестами и животные, которые впоследствии нарушили экологическую систему Нового Света. Колумб и его люди, сами того не ведая, везли с собой патогенные микроскопические организмы: жители Америки никогда не подвергались их воздействию и не имели против них иммунитета. Новый Свет выглядел наподобие громадного высохшего леса, готового вспыхнуть. Спичку поднес Колумб. То, что европейские болезни быстро распространились по Новому Свету, известно давно, но недавние открытия в генетике, эпидемиологии и археологии нарисовали поистине апокалипсическую картину вымирания коренных американцев. Этот геноцид местных народов страшнее любых кошмаров, которые встречаются в фильмах ужасов. Именно болезни, больше, чем что-либо другое, позволили испанцам создать первую в мире imperio en el que nunca se pone el sol – «империю, в которой никогда не заходит солнце», названную так, поскольку она занимала громадную территорию и над какой-нибудь ее частью обязательно светило солнце.

Колумб после первой экспедиции хвалился, что «во время путешествия не было больных, даже тех, кто страдал головной болью», если не считать старика с камнями в почках. Вторая экспедиция, с солдатами из разных частей Испании и многочисленным поголовьем скота, представляла собой Ноев ковчег, полный смертельных болезней. Еще во время перехода через Атлантику заболели сотни людей и животных. Корабли с грузом заболеваний, готовых поражать любого, добрались до внешних островов Карибского архипелага, обошли их, приставая к берегам Доминики, Монсеррата, Антигуа и других Малых Антильских островов, а затем отправились к Пуэрто-Рико и Эспаньоле[66], где высадилось большинство прибывших. Хотя Колумб и его люди болели все сильнее, он отправил небольшую флотилию для обследования Кубы и Ямайки, после чего они вернулись на Эспаньолу.

В первых отчетах Колумба об Эспаньоле остров описывается как замечательная, плодородная территория, «размерами превосходящая Португалию и с населением вдвое бо́льшим». Колумб расхваливал Эспаньолу – «самую красивую землю, какую я видел»[67]. Остров, поделенный сегодня между двумя странами, Гаити и Доминиканской Республикой, был густо населен индейцами-таино, но вопрос об их численности является предметом дискуссии. Бартоломе де Лас Касас, один из первых испанских историков Нового Света, наблюдавший за колонизацией Индий, писал, что индейское население Эспаньолы ко времени прибытия Колумба составляло около миллиона; позднее он пересмотрел эту цифру и говорил о трех миллионах. Многие современные историки считают цифры Лас Касаса преувеличенными, – по их мнению, фактическое население острова составляло около полумиллиона человек. Как бы то ни было, Эспаньола и все большие острова Карибской группы выглядели невероятно процветающими. На ближайшей Ямайке Колумб увидел, что «все побережье и земли в глубине заняты городами и отличными портами», где «в своих каноэ за нами следовали бесчисленные индейцы».

Все это вскоре изменилось.

Во время рокового второго похода слег и сам Колумб: он едва не умер и несколько недель не вел дневника. Флотилия достигла Эспаньолы 22 ноября 1493 года, и солдаты восстановили испанское поселение, уничтоженное индейцами за время их отсутствия. Многие испанцы к тому времени заболели, некоторые умерли из-за антисанитарных условий на кораблях и невозможности избежать заражения. Через несколько лет от болезней скончалось не менее половины из полутора тысяч солдат Колумба. Но это мелочи по сравнению с той судьбой, которая выпала на долю индейцев.

Переезжая с одного карибского острова на другой, испанцы, сами того не ведая, распространяли болезни в местах своей стоянки. К 1494 году эпидемия бушевала на всей Эспаньоле и на других островах. «Среди них [индейцев] распространялись такие болезни, смерть и ужас, – писал Бартоломе де Лас Касас, – что умерло без счета отцов, матерей и детей». По его оценке, за два года, с 1494-го до 1496-го, умерло около трети местных жителей.

Об этом свидетельствует статистика изменения численности населения Эспаньолы:

Конечно, не все эти люди умерли от болезней; принудительный труд, голод, жестокость, убийства, порабощение, перемещение тоже внесли немалый вклад в исчезновение таино на Эспаньоле и других карибских народов. Но главным фактором стала привезенная из Европы болезнь, иммунитета к которой у обитателей Нового Света не было. Современные эпидемиологи изучили старинные документы, пытаясь понять, какие болезни поразили индейцев во время этих первых эпидемий. Вероятнее всего, это были грипп, сыпной тиф и дизентерия. К первым болезням прибавились новые, вызвав очередные волны смертей: корь, свинка, тропическая лихорадка, малярия, ветряная оспа, брюшной тиф, чума, дифтерия, коклюш, туберкулез и самая опасная из всех – оспа.

Эпидемии распространились и за пределы островов. Лас Касас пишет о «бредне» смерти, который прошел по материку – по Центральной Америке – и «опустошил всю эту область». Торговцы-индейцы, возможно, первыми привезли заразу на материк; не исключено, что люди там начали умирать еще до появления европейцев в 1500 году. Но мы знаем наверняка, что во время своей четвертой экспедиции (1502) Колумб невольно привез болезни на Американский континент.

В поисках западного пути к Индии Колумб 30 июля 1502 года достиг островов Ислас-де-ла-Баия. Проведя несколько недель на островах, он направился на материк, в Центральную Америку, став первым европейцем, который ступил на Американский континент. Он встал на якорь в гавани неподалеку от сегодняшнего Трухильо и назвал новую землю Гондурас (Глубины) из-за большой глубины моря близ берега. Высадившись на материке 14 августа 1502 года, испанцы отслужили мессу, и Колумб объявил эту землю собственностью Изабеллы и Фердинанда, правителей Испании.

Встретив дружелюбных индейцев, Колумб, который опять заболел (неизвестно, чем именно), отправился дальше на юг со своими людьми, среди которых было немало больных. Он проплыл вдоль побережья Гондураса, Никарагуа и Панамы, часто останавливаясь по пути. Болезни распространялись от этих точечных контактов, как очаговые пожары в лесу, опустошая внутренние территории задолго до прихода туда европейцев. Мы не знаем, сколько людей умерло от этих первых эпидемий; выжившие индейцы не оставили никаких сообщений, а европейских историков там не было.

Но настоящий апокалипсис еще только предстоял. Оспа пришла позднее. Лас Касас писал, что «ее принес кто-то из Кастилии»: болезнь появилась на Эспаньоле в декабре 1518 года. К концу 1519 года «от громадного числа жителей острова, а что их число громадно, мы видели собственными глазами, – писал Лас Касас, – осталась только тысяча». В январе оспа распространилась на Пуэрто-Рико, а оттуда – по всем Карибам, с которых перекинулась на континент. К сентябрю 1519 года она добралась до долины Мехико.

Традиционные индейские лечебные средства от болезней – обильное потоотделение, холодные ванны и целебные травы – от оспы не помогали. В Европе в разгар эпидемии умирало около трети заболевших; в Америках смертность превышала 50 процентов, а во многих случаях достигала 90–95 процентов.

Эпидемиологи обычно сходятся на том, что оспа – самая жестокая из болезней, поражавших человечество. За столетие, прошедшее перед тем, как ее окончательно победили в 1970 году, она убила более полумиллиарда людей; еще миллионы остались искалеченными и ослепшими. Оспа причиняет невыносимые страдания, как физические, так и психологические. Начинается она обычно, как грипп, с головной боли, повышенной температуры, ломки, потом приходят боли в горле, а вскоре после этого тело покрывается сыпью. В течение следующей недели, по мере развития болезни, человек видит жуткие галлюцинаторные сны, терзается загадочными экзистенциальными страхами. Сыпь превращается в пузырьки, которые набухают и становятся папулами, а затем пустулами, покрывающими все тело, включая подошвы. Пустулы иногда соединяются, и наружный слой кожи отделяется от тела. При самой убийственной разновидности, геморрагической – так называемая кровавая или черная оспа, – кожа становится темно-фиолетовой или выглядит обугленной и отслаивается. Больной часто истекает кровью, которая выходит через все отверстия. Эта кровь крайне заразна при контакте. В отличие от большинства других вирусов, вирус оспы способен существовать в течение нескольких месяцев и даже лет, сохраняя свои свойства за пределами тела – в одежде, одеялах, помещениях, где находились больные.

Индейцы пришли в ужас, столкнувшись с этой болезнью. Ничего подобного они прежде не видели. От периода завоевания Америки осталось много свидетельств испанцев, подтверждающих кошмары пандемии. «Болезнь была ужасная, – писал один монах, – много людей умерло. Больные не могли ходить – только лежали, вытянувшись, на своих ложах. Никто не мог двигаться, даже пошевелить головой. Никто не мог повернуться лицом вниз или лечь на спину, на один бок, на другой. А если пытались, то кричали от боли… Многие умерли от болезни, а многие – только от голода. Немало людей скончалось от истощения, потому что не осталось никого, кто позаботился бы о больных».

Эпидемии ослабили военное сопротивление индейцев и во многих случаях способствовали испанскому завоеванию континента. Но в целом испанцы (и лично Колумб) были огорчены таким числом умерших. Смерть стольких индейцев препятствовала налаживанию торговли рабами, отняла у европейцев слуг, лишила рабочей силы их плантации и шахты. При появлении оспы индейцы часто впадали в панику и спасались бегством – оставляли поселения и города, бросая больных и мертвых. Испанцы проявляли большую стойкость к эпидемии, но отнюдь не были неуязвимыми – многие из них скончались.

Вследствие эпидемии огромные пространства Нового Света обезлюдели еще до появления европейцев. Есть много свидетельств европейских первопроходцев, которые, появившись в местном поселении, обнаруживали, что в живых никого не осталось: в домах лежали разлагающиеся, покрытые пустулами мертвецы.

Историки недоумевали, как Кортес с пятью сотнями человек завоевал империю ацтеков с миллионным населением. Выдвигались разные гипотезы: испанцы имели критически важные технологические преимущества в виде лошадей, мечей, арбалетов, пушек и доспехов; испанская военная тактика была более совершенной благодаря многовековым сражениям с маврами; индейцы не оказывали сопротивления, так как считали испанцев богами; порабощение ацтеками соседних вождеств и плохое управление покоренными народами создали условия для вызревания бунта. Все это верно. Но настоящим конкистадором стала оспа. Кортес со своим войском занял столицу ацтеков, город Теночтитлан (будущий Мехико), в 1519 году, но вряд ли это можно назвать завоеванием: обеспокоенный император Монтесума пригласил в город Кортеса, не зная, с кем имеет дело – с богом или человеком. Восемь месяцев спустя, когда Монтесуму убили при таинственных обстоятельствах (то ли испанцы, то ли его подданные), индейцы восстали и легко изгнали испанцев из города в ходе так называемой Noche Triste – «ночи печали». Во время этого сокрушительного бунта многие испанские солдаты были убиты или утонули, пытаясь убежать с острова, на котором располагался город, поскольку набили свои карманы золотом. После этого испанцы обосновались в Тлакскале, в тридцати милях от Теночтитлана, где принялись зализывать раны и размышлять о том, что делать дальше. В этот момент в долину Мехико пришла оспа.

«Когда христиане устали от войны, – писал один из монахов, – Господь счел уместным наслать на индейцев оспу». За шестьдесят дней оспа убила по меньшей мере половину обитателей Теночтитлана, население которого до контакта с европейцами составляло как минимум 300 тысяч человек. От нее скончался и очень способный преемник Монтесумы, Куитлахуак, который за сорок дней своего правления стал быстро создавать военные союзы: если бы он остался в живых, то, скорее всего, изгнал бы Кортеса. Но поскольку население Теночтитлана уменьшилось в два раза, а из-за эпидемии город и окрестности погрузились в хаос, Кортес снова занял его в 1521 году. Худшим последствием оспы стала полная деморализация индейцев: они ясно видели, как болезнь косит их, щадя при этом многих испанцев, и решили, что боги их прокляли и бросили, перейдя на сторону европейцев. Когда испанцы заняли город, один из наблюдателей написал: «Улицы были завалены трупами и больными, и нашим воинам приходилось шагать по телам».

Одновременно оспа бушевала и в Мексике – в юго-западную часть владений майя она проникла еще до появления испанцев. Майяские города опустели, а майя рассеялись по региону, по-прежнему проявляя жестокость и военную доблесть. Четыре года спустя болезнь проложила дорогу завоевателям в Гватемале, куда пришел один из капитанов Кортеса.

Через десять лет после первой вспышки оспы в Новом Свете болезнь проникла во внутренние районы Южной Америки. Пандемия также обрушила несколько великих доколумбовых царств в Северной Америке. В 1539–1541 годах Эрнандо де Сото занимался покорением могущественного и процветающего вождества Куза, существовавшего на части территории нынешних штатов Теннесси, Джорджия и Алабама и насчитывавшего около 50 000 человек. Двадцать лет спустя, когда европейцы появились там в следующий раз, людей почти не осталось – дома были брошены, плодоносные сады заросли чертополохом и сорняками. В долине реки Миссисипи де Сото обнаружил сорок пять городов, а век спустя французские землепроходцы Ла Саль и Жолье насчитали там всего лишь семь жалких поселений – на 86 процентов меньше. Бо́льшая часть североамериканцев стала жертвой эпидемии.

По оценкам некоторых ученых, которые являются предметом дискуссии, в доколумбову эпоху население Северной Америки составляло около 4,4 миллиона, Мексики – около 21 миллиона, Карибских островов – 6 миллионов и Центральной Америки – около 6 миллионов. Но к 1543 году индейцев на основных Карибских островах (Куба, Ямайка, Эспаньола, Пуэрто-Рико) не осталось: почти 6 миллионов человек умерло. На более мелких островах кое-как продолжали существовать несколько разрозненных индейских поселений.

Падение Теночтитлана, повсеместная гибель местного населения и новые волны пандемии позволили испанцам быстро подавить индейское сопротивление в большей части Центральной Америки. Можно провести сравнение с испанским завоеванием Филиппин, произошедшим приблизительно в это же время. Испанцы проявляли такую же беспощадность, но завоеванию не сопутствовали болезни: у филиппинцев имелся иммунитет к заболеваниям Старого Света, и полного вымирания населения не случилось. В результате испанцам пришлось идти на уступки и сосуществовать с коренными народами Филиппин, которые продолжали быть внушительной силой и сохранили свои языки и культуру. Когда испанцы ушли, их влияние почти исчезло вместе с испанским языком, на котором сегодня говорят лишь немногие.

Достигла ли катастрофическая эпидемия Москитии и, если да, как она проникла во внутренние районы, удаленные от тех мест, куда пришли испанцы? У нас имеется не так много источников, позволяющих выяснить, как эпидемия оспы 1519 года повлияла на Гондурас. Здравый смысл говорит, что если она бушевала на севере и на юге, то Гондурас тоже должен был сильно пострадать. Десять лет спустя после пика эпидемии Новый Свет постигло другое бедствие – пандемия кори. Нам известно, что Гондурас пострадал от нее жесточайшим образом. У европейцев корь протекает гораздо легче, чем оспа, и, несмотря на быстрое распространение, убивает редко. Но в Америке она оказалась почти такой же смертоносной, отправив на тот свет около четверти заболевших. Конкистадор Педро де Альварадо в 1532 году послал Карлу V доклад из Гватемалы: «По всей Новой Испании прокатилась волна болезни, которую называют корью; она поражает индейцев, полностью опустошая поселения». Пандемия кори в Гондурасе совпала с эпидемиями других болезней, среди которых, вероятно, были брюшной тиф, грипп и чума.

Антонио де Эррера, еще один испанский хронист той эпохи, писал: «В это время [1532] в провинции Гондурас случилась крупная эпидемия кори, которая распространялась от дома к дому, от деревни к деревне, и много народу умерло… а два года назад случилась эпидемия плеврита и желудочных болей, которая тоже унесла жизни многих индейцев». По мнению испанского историка Овьедо, в 1530–1532 годах болезни закончились смертью половины жителей Гондураса. Один испанский миссионер сетовал, что лишь три процента обитателей побережья выжили, и «вероятно, в ближайшее время исчезнут и остальные индейцы».

Британский географ Линда Ньюсон защитила магистерскую диссертацию о демографической катастрофе в Гондурасе за время испанского владения им, озаглавленную следующим образом: «Цена завоевания: убыль индейского населения Гондураса при испанском правлении». Это крайне подробный анализ того, что случилось в стране. Установить, сколько коренных жителей проживало там изначально, нелегко; особенно это касается Восточного Гондураса и Москитии, которые не подверглись колонизации. Однако Ньюсон, просмотрев огромное количество документов, назвала наиболее правдоподобную цифру, хотя, как отмечает она, отсутствие качественных раскопок не позволяет ничем подкрепить эти предположения.

Исходя из ранних повествований, оценок численности населения, исследований, посвященных культуре, и сведений экологического характера, Ньюсон пришла к выводу, что в тех частях Гондураса, которые были колонизованы испанцами в первую очередь, до вторжения проживало около 600 000 человек. К 1550 году там осталось только 32 000 коренных жителей. Таким образом, население сократилось на 95 процентов – ужасающая статистика. Ньюсон приводит такие цифры: от 30 000 до 50 000 человек были убиты в ходе завоевания, от 100 000 до 150 000 – взяты в плен и вывезены из страны в качества рабов. Почти все остальные – более 400 000 – умерли от болезней.

По оценке Ньюсон, в Восточном Гондурасе, частью которого является Москития, до испанского завоевания плотность населения составляла около тридцати человек на квадратную милю, а значит в горных районах Москитии обитало приблизительно 150 000 человек. Однако обнаружение крупных городов, наподобие У1 и У3 (Ньюсон не знала о них, когда писала диссертацию), заставляет заметно скорректировать эту оценку. Какой бы ни была реальная численность населения, мы знаем, что область являлась богатой и процветающей, связанной с соседними регионами густой сетью торговых дорог, и ничуть не походила на удаленные от цивилизации, практически необитаемые джунгли, которые мы видим сегодня. Есть свидетельства Кортеса и Педрасы о наличии в этих краях обширных и преуспевающих провинций, подтвержденные исследованиями У1 и У3, Лас-Круситаса, Ванкибилы и других руинированных городов Москитии.

Горные долины вроде У1 находились слишком глубоко в джунглях, чтобы заинтересовать конкистадоров или работорговцев; обитавшие там люди, скорее всего, безбедно существовали и после появления европейцев. Многие из этих районов открылись миру лишь в начале XX века, а то и позднее, и, насколько нам известно, некоторые части Москитии остаются неисследованными по сей день. Но с учетом того, как распространялись заболевания, долина У1 не могла избежать общей судьбы. Эпидемии европейских болезней почти наверняка опустошили У1, У3 и остальные части Москитии между 1520 и 1550 годами. (Для уточнения данных потребуются более обширные и качественные археологические работы с применением современных технологий; возможно, дадут результаты и продолжающиеся раскопки У1.)

Болезнетворные организмы проникли в Москитию двумя путями. Первый – торговля. Высадившись на Ислас-де-ла-Баия, Колумб увидел примечательное зрелище, которое впоследствии описал: громадное торговое каноэ шириной восемь футов и длиной – шестьдесят, с двадцатью пятью гребцами. В середине возвышалась надстройка с ценными товарами – рудой, кремнями, оружием, тканями и напитками. Между Карибами и Центральной Америкой происходил интенсивный товарообмен. Некоторые историки утверждают, что каноэ, которое увидел Колумб, принадлежало майяским торговцам, но, скорее всего, они были чибчаязычными, поскольку на островах обосновались не майя, а чибчаязычные племена, связанные с Москитией. Эти торговцы, кем бы они ни были, явно вели дела с обитателями материка, а также с Кубой, Эспаньолой и Пуэрто-Рико; некоторые археологи считают, что на севере они доходили до дельты Миссисипи. Между тем реки Платано и Патука – два главных пути в Москитию – впадают в море близ островов Ислас-де-ла-Баия. Можно не сомневаться, что во время эпидемии чумы на Карибах эти торговцы, доставлявшие товары с островов на континент, завезли европейские болезнетворные организмы в поселения на реках Москитии: вирусы поразили местных жителей и проникли далеко вглубь региона.

Вторым вероятным путем была работорговля. До ограничения рабства испанской короной в 1542 году отряды работорговцев прочесывали Гондурас и похищали индейцев для работы на плантациях, шахтах и в домашнем хозяйстве. Первые индейцы, превращенные в рабов, были захвачены на островах и на побережье. Когда болезнь уничтожила первых пленников, испанские работорговцы стали углубляться на континент в поисках замены. (В это время увеличился и ввоз рабов из Африки.) К началу 1530-х годов работорговцы обшаривали Москитовый берег и долину Оланчо, где сегодня находится Катакамас, уничтожали деревни и угоняли людей, как скот. Они совершали жестокие набеги на Москитию с трех сторон – с запада, севера и юга. Тысячи индейцев бросали насиженные места и прятались в дождевых лесах. Многие бежали в горы Москитии. Некоторые из них, к несчастью, принесли европейские болезни во внутренние долины, до этого хорошо защищенные.

Достраивая этот гипотетический сценарий, мы получаем следующее: в начале 1500-х годов на У1 обрушилось несколько эпидемий. Если смертность достигала таких же размеров, как в остальном Гондурасе и в Центральной Америке, около 90 процентов жителей должны были скончаться. Оставшиеся, потрясенные и деморализованные, бросили город и оставили тайник со священными предметами в качестве последнего подношения богам, ритуально разбив многие из них, чтобы освободить духов. Это было посмертным подношением не отдельной личности, а целому городу, ставшее кенотафом цивилизации. Точно так же были заброшены и другие города региона.

«Только подумайте, – сказал Крис Фишер. – Хотя они и страдали от болезней, подношение богам перед уходом явно подчеркивает важность» того места, где обнаружился тайник, и огромное значение самого тайника. «Эти места получали духовный заряд благодаря ритуалам и сохраняли его навечно». Таким тайник и оставался полтысячи лет, пока наша маленькая группа не набрела на него – трагической памятник некогда великой культуре.

Как выяснилось, один из ключей к разгадке тайны Белого города все время был на виду: мифы о Сьюдад-Бланка, о том, что город был брошен и проклят, возможно, основаны на этой мрачной истории. С учетом пандемии, легенды о Белом городе представляют собой вполне достоверное описание города (или нескольких городов), опустошенного болезнью и покинутого выжившими обитателями; вероятно, это место в течение какого-то времени оставалось смертельно опасным.

Есть несколько свидетельств того, как воспринимали пандемию сами индейцы. Одно из самых проникновенных – редкий рассказ современника под названием «Чилам-Балам из Чумайеля», описывающий два мира, до и после завоевания. Ее написал один индеец на юкатекском языке[68]:

Болезней не было, кости у них не ныли, их не лихорадило, их не убивала оспа, у них не болели животы, они не знали, что такое чахотка… В то время люди стояли во весь рост. Но потом появились teules [чужеземцы], и все пошло прахом. Они принесли страх, они пришли, чтобы иссушить цветы.

После возвращения из джунглей в феврале 2015 года я и другие участники экспедиции зажили обычной жизнью. Впечатления от пережитого оставались с нами; мельком увиденное нами место, совершенно не принадлежащее к XXI веку, вызывало у меня почтение и трепет. Мы все испытывали также облегчение оттого, что вышли из джунглей живыми и здоровыми.

Через несколько дней после нашего прилета из Гондураса Вуди отправил всем нам по электронной почте одинаковое письмо. Оно было частью стандартной процедуры завершения любой экспедиции в джунгли, которые он возглавлял, и содержало такие строки:

Если вы обнаружите какие-либо симптомы, почувствуете себя неважно, если у вас поднимется температура или один из множества укусов не будет заживать, советую немедленно обратиться за врачебной помощью, рассказать врачу, где вы находились, и описать все обстоятельства. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Как и остальные, я был с ног до головы покрыт укусами, которые постоянно зудели, но постепенно начали заживать. Месяц спустя, в марте, мы с женой отправились отдохнуть во Францию: покатались на лыжах в Альпах, побывали у друзей в Париже. Гуляя по городу, я вдруг почувствовал одеревенение в ногах, какое возникает после сильных физических нагрузок. Поначалу я объяснял это катанием на лыжах, но по прошествии нескольких дней одеревенение усилилось, и наконец каждый шаг стал даваться с большим трудом. Когда температура у меня поднялась до 103 градусов[69], я нашел в Интернете сайт Центра контроля над заболеваниями, чтобы узнать об инкубационных периодах различных тропических заболеваний, которые я мог подхватить. К счастью, стандартный инкубационный период таких болезней, как чикунгунья, болезнь Чагаса и лихорадка денге, давно истек. Однако малярия подходила по срокам, да и симптомы соответствовали описанным на сайте. Я злился на себя: почему я перестал принимать противомалярийные препараты? О чем я думал? Но потом в голову пришла мысль: как я мог подхватить малярию – болезнь, которая передается от человека к человеку посредством комаров? Ведь долина У1 необитаема. Комары за всю свою жизнь пролетают лишь несколько сот ярдов, а ближайший человек, пораженный малярией, вряд ли находился ближе нескольких десятков миль.

Мои парижские друзья позвонили кое-кому и выяснили, что в одной остановке метро от их дома есть больница с лабораторией, которая делает анализы на малярию. Я поехал туда вечером, у меня взяли кровь и полтора часа спустя сообщили: малярии нет. Доктор сказал, что это, видимо, обычный вирусный грипп, никак не связанный с Гондурасской экспедицией, и заверил, что беспокоиться не о чем. Температура упала, еще когда я ждал результатов анализа. Два дня спустя я полностью выздоровел.

Прошел еще месяц. Укусы на ногах полностью зажили, прошел и зуд. Не исчез только один укус на левой руке, между локтем и плечом. К тому же он, казалось, увеличивался в размерах, а покраснение усиливалось. Поначалу я не беспокоился об этом, так как, в отличие от других укусов, этот не зудел и не мешал мне.

В апреле во рту и на языке появился налет, температура резко подскочила. Я обратился в местное отделение неотложной помощи в Санта-Фе. Доктор, осмотревший меня, решил, что это герпес, и выписал рецепт на антивирусное лекарство. Я показал ему укус на руке, который становился все уродливее. Он предложил втирать в него мазь, содержащую антибиотик. Температура вскоре упала, налет во рту тоже прошел. Но мазь не помогла.

В течение следующих недель пораженный участок кожи разрастался, вокруг него появилась отвратительная корочка. Я поговорил со Стивом Элкинсом, и тот сказал, что Дэйв Йодер и Крис Фишер жалуются на такие же укусы. Стив предложил всем нам сделать фотографии укусов и обменяться ими для сравнения, прислав файлы по электронной почте. Дэйв, находившийся в Риме, прислал мне снимок своего укуса на задней стороне ноги – почти как у меня, только еще хуже. Дэйв был мрачен: в Риме он три раза обращался за неотложной помощью, врачи диагностировали инфекцию и прописывали антибиотики, которые ничуть не помогали. «Это не похоже на обычную инфекцию, – писал он. – Напоминает крошечный вулканический кратер. И никак не хочет залечиваться».

Дэйв принялся выяснять, что это за болячка. «Я стараюсь не гуглить фотографии болезней, – сказал он. – Два раза мне становилось плохо от таких картинок. Но сейчас я предпринял поиск, поскольку понимал, что мои врачи ошибаются».

Фотографии в Сети навели его на мысль, что он подхватил тропическую болезнь под названием «лейшманиоз».

Он отправил снимок укуса на ноге по электронной почте двум своим приятелям-фотографам из «Нэшнл джиогрэфик», у которых был лейшманиоз после командировки в джунгли. Один, Джоэл Сартор, заразился в дождевом лесу в Боливии и чуть не потерял ногу. Оба сказали Дэйву: «Наверняка „лейш“».

Тогда Дэйв прислал мне следующее письмо:

Вы не думали о лейшманиозе? Это может быть серьезно. Теперь я практически уверен, что у меня лейшманиоз, и навожу справки.

Я тут же набрал в «Гугле» «лейшманиоз». То, что я прочел, вызвало у меня испуг и отвращение. Симптомы «лейша» на ранних стадиях и в самом деле походили на мой укус. Рассматривая фотографии, я понял, во что это может развиться, и мои волосы встали дыбом. Лейшманиоз – второе по опасности для жизни паразитарное заболевание, уступающее только малярии, им страдают двенадцать миллионов человек во всем мире, к которым каждый год прибавляются еще по два миллиона. Ежегодно умирают шестьдесят тысяч больных. Среди опасных тропических болезней, которым не уделяют должного внимания, лейшманиоз – одна из наиболее известных, если не самая известная. Но поскольку она почти всегда поражает бедняков в сельских тропических районах, у фармацевтических компаний нет особых стимулов для разработки вакцины или лекарственных препаратов.

Тем временем Билл Бененсон и Стив начали рассылать письма всем участникам экспедиции, спрашивая, не осталось ли у кого-нибудь незаживших укусов. Марк Адамс, звукорежиссер, сообщил, что у него есть болячка на колене. У Тома Вайнберга имелась подозрительная язва на костяшке пальца, у Марка Плоткина – необъяснимая сыпь. У Салли и Вуди обнаружились укусы, переходящие в изъязвление.

Несколько дней спустя – в конце апреля 2015 года – Дэйв, устав от местных докторов и итальянской неотложки, отправился в крупнейшую больницу Рима и потребовал приема у специалиста по тропическим болезням. В начале осмотра, когда Дэйв высказал предположение относительно лейшманиоза, доктор отрезал: «Нет». К концу приема он, однако, согласился с тем, что это может быть лейшманиоз. Он порекомендовал Дэйву вернуться в Штаты для получения более точного диагноза, поскольку лейшманиоз очень трудно выявить; это не одна болезнь, а целый комплекс заболеваний, вызываемых тридцатью различными паразитами, переносчиками которых являются москиты десятков видов.

2 мая 2015 года Дэйв отправил всем послание, рассказав о посещении специалиста в Риме и дав следующий совет:

Братья по «лейшу»!

Хотя ни у кого из нас не диагностировали никаких заболеваний, я решил опередить события и заняться тем, что давно напрашивалось. В моем случае, вероятно, имеются все основания для проверки на лейшманиоз. Насколько я понимаю, остальным стоит сделать то же самое.

Он сказал, что собирается вернуться в Штаты для точного диагностирования и лечения.

Это вызвало небольшую панику. Участники экспедиции принялись обмениваться письмами, обсуждать симптомы, реальные и вымышленные. Даже те, у кого не наблюдалось очевидных симптомов лейшманиоза, бросились к докторам с жалобами на сыпь, температуру, головную боль и так далее. Рассылались все новые и новые фотографии тошнотворных, увеличивающихся в размере язв.

Стив Элкинс чуть ли не раздражал всех своим отличным здоровьем, а вот Билл Бененсон, вернувшись в Калифорнию, обнаружил на себе двух клещей. Хотя это не привело к серьезным последствиям, он был потрясен и озабочен тем, что происходило с другими, и разослал такое письмо:

Думаю, мы все должны обмениваться медицинской информацией, имеющей отношение к делу, если это возможно и удобно, чтобы помочь себе и всем будущим исследователям. Давайте помнить, что мы не только совершили вместе открытие в феврале, но и продолжаем получать много новых поразительных сведений о потерянном городе, природная среда вокруг которого вскоре может исчезнуть.

Язва уже серьезно тревожила меня. Стив Элкинс узнал имя специалиста по тропическим заболеваниям в Нью-Мексико, сказав, что он, возможно, сумеет мне помочь: доктор Рави Дурвасула из Медицинского центра Департамента по делам ветеранов в Альбукерке. Дурвасула специализировался по «лейшманиозу Старого Света». Я позвонил в больницу Департамента по делам ветеранов, надеясь поговорить с ним. Час спустя, после многочисленных телефонных звонков и умопомрачительного множества перенаправлений из одного кабинета в другой, после сообщений о том, что такого доктора нет в природе, что такой доктор работает, но не принимает пациентов, что я не могу обратиться к нему без направления, что доктор не принимает по направлениям, я сдался. (Не представляю, как раненые солдаты прорываются через эту оборонительную телефонную систему.)

«Перестаньте звонить в больницу, – сказал мне Стив. – Отправьте ему электронное письмо. Не забудьте рассказать об экспедиции, потерянном городе, „Нэшнл джиогрэфик“ и других занятных вещах».

Так я и сделал:

Уважаемый доктор Дурвасула.

Я – журналист, публикующийся в «Нэшнл джиогрэфик» и «Ньюйоркере»… Недавно я вернулся из экспедиции в отдаленный район Москитии, покрытый дождевыми лесами, где мы обследовали крупный, ранее неизвестный объект доколумбовой эпохи. Мы находились в джунглях с 17 по 26 февраля. По возвращении четыре члена экспедиции заболели, симптомы одинаковые… Я живу в штате Нью-Мексико и слышал, что вы специализируетесь на лейшманиозе, и поэтому обращаюсь к вам с просьбой принять меня.

Доктор Дурвасула немедленно ответил мне. Он был очень любезен и весьма обеспокоен, в отличие от сотрудников больницы.

– Какого цвета пораженный участок? Беловатого с жемчужным отливом плюс красная кайма?

– Да.

– Ощущаете ли вы зуд?

– Нет.

– Испытываете ли вы боль?

– Нет.

– Есть неприятные ощущения?

– Никаких.

– Так-так. Боюсь, что у вас наблюдаются все классические симптомы лейшманиоза.

Он попросил меня прислать ему фотографию. Получив ее, он подтвердил, что это лейшманиоз, и порекомендовал мне обратиться в Национальный институт здравоохранения. Как заверил доктор, нигде в мире не продвинулись так далеко в изучении и лечении лейшманиоза. Тем временем Дэйв Йодер выяснял, какие возможности для лечения имеются в Соединенных Штатах. Он тоже узнал о Национальном институте здравоохранения и связался с ним. Там Дэйва направили к доктору Томасу Натману, заместителю заведующего лабораторией паразитарных заболеваний. Рассказ об экспедиции в потерянный город и о массовой вспышке болезней очаровал Натмана. Он написал Дэйву:

Уважаемый Дэйв.

Полагаю, вероятность того, что это лейшманиоз, очень велика, а гондурасские штаммы таковы, что существует реальная опасность поражения кожи и слизистых оболочек, в зависимости от вида штамма… Главная трудность состоит в определении вашего штамма и выборе соответствующего метода лечения… Мы лечили подобные заболевания у нескольких сотрудников «Нэшнл джиогрэфик».

Главная задача Национального института здравоохранения – «поиск фундаментальных знаний о природе и поведении живых систем» и их применение «для улучшения здоровья, увеличения продолжительности жизни, снижения числа случаев заболеваемости и инвалидности». Институт является сугубо научным учреждением, и любой пациент, принимаемый на лечение, должен быть включен в программу исследований. Для каждого проекта есть набор правил, определяющих, кто и на каких основаниях может быть принят на лечение, каким образом его лечение будет способствовать развитию медицинских знаний. Если потенциальный пациент отвечает этим критериям и состоит на военной службе, лечение проводится бесплатно. Пациент даже получает средства на транспортные расходы и проживание. В свою очередь, он соглашается подчиняться правилам и предоставлять для медицинских исследований образцы тканей, клеток, крови, паразитов и тому подобного. Пациент может в любое время и по любой причине отказаться от дальнейшего лечения.

Доктора института очень заинтересовались нашим случаем. Массовая вспышка заболевания – явление необычное, долина У1 казалась чрезвычайно «горячей», регион оставался неизученным в медицинском отношении: все это делало участников экспедиции привлекательным объектом исследования. Доктора предложили лечить всех нас бесплатно. Хорошо, когда ты кому-то нужен.

В конце мая Дэйв прилетел из Рима в Вашингтон для постановки окончательного диагноза. «Надеюсь, – шутил он, – результаты анализов у всех будут отрицательными, и окажется, что это незначительная стафилококковая инфекция от полевых кухонных изысков Вуди, которая легко вылечивается втиранием соуса из стручкового перца».

Возглавлял проект доктор Теодор Нэш, который и должен был лечить меня, Дэйва и других «братьев по „лейшу“». Доктор Нэш, главный специалист отдела клинической паразитологии лаборатории паразитологических заболеваний Национального института аллергических и инфекционных заболеваний, являлся одним из ведущих экспертов по лечению лейшманиоза и когда-то работал под руководством доктора Франка Нивы, который пришел в институт из Гарварда и первым в мире занялся лечением лейшманиоза. После ухода Нивы на пенсию Нэш стал главным исследователем этой болезни в институте и за несколько десятилетий заметно усовершенствовал ее лечение с помощью новых медикаментозных средств и формул.

Сотрудники Национального института здравоохранения сделали биопсию пораженного участка у Дэйва, изучили материал под микроскопом и обнаружили множество круглых микроскопических паразитов, вызывающих лейшманиоз. Но для успешного лечения следовало выяснить, какие именно паразиты живут на Дэйве. Специальная лаборатория начала секвенировать ДНК паразитов.

Национальный институт здравоохранения занимает территорию, покрытую зеленью, площадью в несколько сот акров, в Бетесде, штат Мэриленд. Я приехал туда один 1 июня, в великолепный летний день. В воздухе стоял запах свежескошенной травы, на деревьях щебетали птицы. Число сандалий и джинсов, казалось, превосходило число лабораторных халатов, везде царил свободный университетский дух. Я прошел по подъездной дорожке к центральному клиническому корпусу. Вдалеке одинокий горнист сыграл сигнал отбоя.

Я вошел в здание и долго бродил в поисках регистратуры – это было хуже, чем заблудиться в джунглях. Наконец я ее нашел, подписал бумагу, в соответствии с которой соглашался стать объектом исследования, и любезная медсестра взяла у меня кровь, наполнив тринадцать пробирок. Я познакомился с доктором Нэшем и моим вторым доктором Элизой О’Коннелл. Доброжелательность и профессионализм обоих успокоили меня.

Сперва была дерматологическая лаборатория, куда пришел фотограф с цифровой камерой «Кэнон». Он поместил маленькую линеечку под язвой на моей руке и сделал с десяток фотографий. Потом меня провели в смотровую, где ждала стайка студентов-медиков: они по очереди разглядывали мою болячку, пальпировали ее, задавали вопросы. Наконец, в специальной лаборатории медсестра срезала с язвы две ленточки ткани для проведения биопсии и наложила швы на ранку.

Результаты анализа оказались вполне ожидаемыми: как Дэйву и всем остальным, мне поставили диагноз Leishmania braziliensis. По крайней мере, так врачи считали поначалу.

Нашему ведущему доктору Теодору Нэшу перевалило за семьдесят. Он совершал обход больных в белом халате, из бокового кармана которого торчал, чуть не вываливаясь, рулон бумаг. У доктора были волнистые с проседью волосы, зачесанные назад с высокого лба, очки в стальной оправе и доброжелательный вид рассеянного профессора. Как и большинство докторов, он не имел ни единой свободной минуты, но делал все неспешно и спокойно, с готовностью давая пространные ответы на вопросы. Я сказал, что хочу знать всю правду без прикрас. Доктор заметил, что именно так и предпочитает общаться с пациентами. Он был необычайно откровенен – настолько, что это даже вызвало у меня тревогу.

Национальный институт здравоохранения проводит клинические исследования лейшманиоза с начала 1970-х годов. Курс лечения проходят недавние иммигранты и люди, которые подхватили болезнь во время путешествий. Многие пациенты – волонтеры Корпуса мира. Доктор Нэш принимал участие в лечении почти всех пациентов с лейшманиозом, прошедших через институт. В 2001 году разработал алгоритм лечения лейшманиоза для Национального института здравоохранения, которым пользуются по сей день. Он отказался от применения лечебных средств на основе сурьмы – по его мнению, слишком токсичной – и стал применять амфотерицин и другие средства, в зависимости от вида и места обитания паразита. Нэш знал о лейшманиозе больше, чем любой другой врач в Соединенных Штатах. Это непростая болезнь, и ее лечение – скорее искусство, чем наука. Клинических данных недостаточно, чтобы врачи могли разработать точную формулу, разновидностей лейшманиоза немало, и многие из них еще неизвестны нам.

Почти вся врачебная карьера Нэша длиной в сорок пять лет прошла в паразитологическом отделе института. По его словам, он начинал работать в те годы, когда паразитология была «периферийной наукой: никто ею не интересовался, никто не хотел работать в этой сфере». Дело в том, что большинство людей, страдающих паразитарными заболеваниями, живут в бедных странах, а поскольку медицинские услуги пациентам с инфекционными заболеваниями обычно предоставляются бесплатно, это одна из самых низкооплачиваемых медицинских специальностей. Чтобы заниматься этим, необходимо искреннее желание помогать людям. Ты получаешь крайне дорогое десятилетнее медицинское образование, и после этого тебе дают возможность часами работать за скромное жалованье, находясь среди самых бедных и незащищенных людей в мире, сталкиваясь с вопиющей нищетой и ужасающей смертностью. Наградой тебе служит то, что ты немного облегчаешь их страдание. Для прихода в паразитологию нужны редкие качества[70].

Вначале Нэш занялся исследованием шистосомоза, а потом – лямблии, широко распространенного водного паразита. Сегодня он изучает в основном нейроцистицеркоз, при котором в мозг проникает личинка ленточного червя, остающаяся в непрожаренной свинине. Личинки циркулируют с потоком крови, некоторые застревают в крохотных сосудах головного мозга и образуют кисты, отчего в мозгу появляются наполненные жидкостью углубления размером с виноградину. Начинается воспаление мозга, у больного случаются приступы, галлюцинации, провалы в памяти, после чего наступает смерть. Нейроцистицеркоз поражает миллионы людей и является главной причиной приобретенных эпилептических приступов. «Если бы у нас была хоть малая доля тех денег, которые дают на малярию, – с болью сказал мне Нэш, – мы сделали бы многое, чтобы остановить эту болезнь!»

Во время нашей первой встречи Нэш рассказал, почему, по его мнению, члены нашей группы заболели, как протекает лейшманиоз, каков его жизненный цикл и чего мне следует ждать от лечения. Для развития болезни нужны два животных: резервуарный хозяин – зараженное млекопитающее, кровь которого кишит паразитами, и переносчик, то есть самка москита. Кусая хозяина и высасывая из него кровь, насекомое принимает в себя паразитов. Эти паразиты размножаются в пищеварительной системе москита, пока он не кусает кого-то другого. Тогда паразиты поселяются в организме нового хозяина, где завершают свой жизненный цикл.

Животное-хозяин, наподобие Тифозной Мэри[71], заражает москитов, которые пьют его кровь. Паразит, способный убить человека, не наносит большого вреда животным, хотя у некоторых из них на носу появляются язвы. Хороший гость не сжигает дом, в который заходит; паразит лейшманиоза хочет, чтобы животное-хозяин жило долго и процветало, максимально распространяя болезнь.

В изолированной долине У1, вдали от человеческих поселений, москиты и пока неизвестные животные-хозяева (ими могут быть мыши, крысы, капибары, тапиры, пекари и даже обезьяны) несколько веков существовали в соответствии с замкнутым циклом многократного заражения. «А потом, – сказал Нэш, – появились вы. Вы были ошибкой». В долине мы были бестолковыми штатскими, которые случайно забрели на поле боя и были разорваны в клочья перекрестным огнем.

При укусе зараженный москит выпускает в организм человека от сотни до тысячи паразитов. Эти крохотные одноклеточные имеют жгутик и, таким образом, могут передвигаться. Они невелики: чтобы окружить человеческий волос, потребуется около тридцати паразитов. Но по сравнению с болезнетворными бактериями и вирусами это великаны. К примеру, в объеме, занимаемом одним паразитом лейшманиоза, может уместиться почти миллиард простудных вирусов.

Паразит – это сложное одноклеточное существо, действующее более хитроумно и изощренно, чем вирусы или бактерии. Когда москит впрыскивает насыщенную паразитами кровь, человеческое тело, чувствуя вторжение, посылает армию белых кровяных телец, чтобы выследить, поглотить и уничтожить агрессора. Многочисленные разновидности белых кровяных телец обычно имеют дело с бактериями и другими чужеродными телами, поглощая и переваривая их. К несчастью, паразитам лейшманиоза именно это и требуется – быть проглоченными. Оказавшись внутри тельца, паразит отбрасывает жгутик и начинает размножаться. Вскоре тельце уже кишит паразитами, как детская погремушка, наконец оно лопается, и паразиты проникают в ткани жертвы. В атаку бросаются новые тельца и поглощают оказавшихся на свободе паразитов, которые начинают новый цикл размножения.

Изъязвление вокруг пораженной зоны вызвано не самими паразитами, а действиями иммунной системы, атакующей их. Именно воспаление, а не паразит поедает кожу больного и (при мукозной форме) разрушает его лицо. Иммунная система сходит с ума, пытаясь избавиться от паразитов, которые уничтожают белые кровяные тельца: эта борьба опустошает поле боя, вызывает воспаление и убивает ткани в районе укуса. По мере медленного распространения паразита зона поражения расширяется, на месте кожной ткани возникает кратер с язвой внутри. Последняя – неизвестно почему – обычно не вызывает болевых ощущений, если только не находится вблизи сустава: тогда боли могут быть довольно сильными. Смерть при мукозном лейшманиозе в большинстве случаев объясняется тем, что инфекция проникает в организм через эту незащищенную дверь.

Нэш рассказал о лекарственном средстве – амфотерицине. По его словам, это золотой стандарт, оптимальное средство для моей разновидности лейшманиоза. Существовало более новое лекарство – милтефозин, выпускаемый в виде таблеток, но Нэш не хотел его использовать. К тому же милтефозина не имелось в наличии[72]. Количество проведенных клинических испытаний было недостаточным, и Нэш не чувствовал полной уверенности. Кроме того, при одном испытании в Колумбии милтефозин, похоже, оказался неэффективным против L. braziliensis. Нэш добавил, что никогда нельзя знать все о побочных эффектах того или иного средства, пока курс лечения им не пройдут по меньшей мере десять тысяч больных, а милтефозину до этого еще далеко. Что касается амфотерицина В, то у Нэша имелся долгий опыт его применения: лекарство давало ремиссию в 85 случаях из 100 – «высокий процент» для любого медикаментозного лечения, по словам Нэша. Амфотерицин закрепляется на клеточной оболочке паразита, проделывает в ней маленькое отверстие, и внутренности микроорганизма вытекают наружу, в результате чего он погибает.

Нэш описал ощущения, которые возможны в ходе лечения. Он не пытался ничего приукрасить. Побочные последствия липосомного амфотерицина могут быть драматичными и «слишком многочисленными, чтобы о них говорить». Сразу же после вливания средства может наступить острая реакция, а опасные побочные эффекты иногда проявляются несколько дней спустя. Многие из них сложны, и механизм их возникновения изучен плохо. Нэш начал применять амфотерицин пятнадцать лет назад. Поначалу все шло хорошо, а когда лекарство начинало проникать в организм, пациенты реагировали очень остро. Выяснилось, что одни переносят лекарство хорошо, другие – нет. Такая реакция поначалу вызвала у Нэша панику, поскольку присутствовали все симптомы острой инфекции: высокая температура, простуда, боли, учащенное сердцебиение, тяжесть в груди, затрудненное дыхание. Помимо всего прочего, амфотерицин оказал на нескольких пациентов необъяснимое психологическое воздействие. Через несколько секунд после начала приема у них возникало ощущение неминуемой катастрофы, а в самых тяжелых случаях люди чувствовали приближение смерти. Лечение этих больных пришлось прервать и давать им наркотические вещества, чтобы успокоить или ввести в бессознательное состояние. Но острая реакция, как правило, быстро проходила, и, кроме того, Нэш подчеркнул, что у многих пациентов вообще не наблюдалось никакой реакции. Я мог оказаться в числе везунчиков.

Он назвал несколько стандартных побочных эффектов: тошнота, рвота, анорексия, головокружение, головная боль, бессонница, высыпания на коже, жар, озноб, простуда, спутанное сознание. Среди физических последствий были также электролитный дисбаланс, снижение числа белых кровяных телец, нарушение функционирования печени. Нэш объяснил, что все они встречаются часто и я должен быть готов столкнуться по меньшей мере с некоторыми из них. Но самым распространенным и опасным последствием является повреждение почек, приводящее к нарушению их функции. С возрастом побочные эффекты усиливаются; у стариков почечная функция нарушается сама по себе. Я спросил у Нэша, отношусь ли к старикам я в свои пятьдесят восемь лет; он счел вопрос забавным. «Нет-нет! – воскликнул он. – Вы ведь по-прежнему говорите себе, что принадлежите к людям среднего возраста? Да, мы все проходим через этот период отрицания». Он взял себе за правило: прекращать курс лечения, когда почечная функция составит 40 процентов от начальной.

Весь процесс лечения, по его словам, «чреват стрессами как для пациента, так и для врача».

Когда я спросил Нэша, излечима ли болезнь, он хмыкнул и что-то промямлил. Оказалось, она излечима в том смысле, что симптомы проходят, но при этом тело не избавляется от всех паразитов и полного исцеления не наступает. Это напоминает ветряную оспу, которая много лет спустя может вернуться в виде опоясывающего лишая, потому что паразит прячется в теле. Цель лечения – сломить активность паразита до такой степени, чтобы иммунная система организма воспряла и впоследствии держала его в рамках. Паразит не предпринимает наступления по всему фронту: он прячется, маневрирует, стреляет из укрытия. Но белые кровяные тельца общаются друг с другом, используя особые химические вещества – цитокины. Цитокины корректируют реакцию телец на атаку лейшманиоза, «обучая» их выстраиванию улучшенной обороны.

Однако мукозная и висцеральная разновидности заболевания могут победно вернуться, если ваша иммунная система ослаблена. Это случается, например, у пациентов с ВИЧ и у тех, кто проходит курс лечения после онкологической операции или трансплантации органа. Рецидивы L. braziliensis нередки и у людей со здоровой иммунной системой. Но даже при наилучшем исходе вы всю оставшуюся жизнь ведете вялотекущую войну с паразитом.

В ожидании результатов биопсии я посетил Дэйва, который приходил в себя после прерванного курса лечения. Его поместили в большую одноместную палату, откуда открывался вид на крыши, деревья и лужайки. Мне хотелось повидаться с ним – в первый раз после того, как мы покинули джунгли. Он сидел на краю кровати, облаченный в больничный халат. Хотя я знал, что Дэйву пришлось испытать адские муки, его внешний вид потряс меня: он выглядел сломленным, ничуть не похожим на уверенного профессионала, обвешанного камерами, отпускающего остроты, который всего несколько месяцев назад ходил по лесу под проливным дождем и щелкал камерами перед нашими физиономиями. Но он нашел в себе силы, чтобы поприветствовать меня, слабо улыбнувшись и пожав мою руку своей потной ладонью, хотя встать так и не смог. Дэйв рассказал, что с ним случилось.

Поскольку амфотерицин отрицательно воздействует на почки, перед началом курса лечения врачи во главе с Нэшем проверили почечную функцию Дэйва и пришли к выводу, что она недотягивает до нужного минимума. Они поместили его в стационар на время лечения, чтобы постоянно наблюдать за почечной функцией. Наша кровь содержит креатинин – продукт мышечной деятельности, который почки постоянно отфильтровывают. Если уровень креатинина в крови повышается, значит почки функционируют плохо. Ежедневно проверяя уровень креатинина в крови, врачи Национального института здравоохранения следят за тем, насколько ухудшилась работа почек. На ранних стадиях такое ухудшение почти всегда обратимо.

Дэйв рассказал о своих ощущениях – это во многом совпадало с тем, что я услышал от Нэша. Процесс занял семь или восемь часов. Медсестры удобно усадили Дэйва в кресло, установили капельницу, провели ряд анализов крови, желая убедиться, что все показатели в норме. Потом они закачали в него литр физиологического раствора, разбавив кровь, чтобы почки быстро вывели амфотерицин. Внутривенное вливание физиологического раствора заняло около часа, затем в течение пятнадцати минут происходило вливание бенадрила – для снижения остроты возможной аллергической реакции на амфотерицин. Тем временем медсестры принесли непрозрачный коричневый пакет зловещего вида, содержавший липосомный амфотерицин.

Закончив приготовления, они повернули краник, и началось вливание амфотерицина, которое продолжается три-четыре часа.

– Что случилось после вливания? – спросил я.

– Я смотрел, как раствор цвета лимончелло течет в меня по трубкам, – сказал Дэйв. – И через несколько секунд – секунд! – после его попадания в сосуды я ощутил огромную тяжесть в груди и боль в спине. Стеснение в груди было так велико, что я дышал с трудом, а в голове бушевал настоящий пожар.

Доктор Нэш немедленно остановил процедуру. То были побочные эффекты, характерные для начальной стадии вливания. Вызывает их вовсе не амфотерицин, а крохотные капельки липидов, которые, неизвестно почему, иногда вводят организм в заблуждение, и он воспринимает происходящее как масштабную клеточную инвазию. Обычно симптомы быстро проходят.

Доктора дали Дэйву несколько часов, чтобы прийти в себя, закачали в него противогистаминные средства и снова стали вливать амфотерицин, но уже с меньшей скоростью. В этот раз он перенес процедуру без проблем и на следующий день получил еще одну порцию. Но поздно вечером доктор Нэш пришел к нему с плохими новостями: «Ваш организм отторгает амфотерицин». Уровень креатинина в крови Дэйва резко подскочил – почки получили серьезный удар. Доктора решили отказаться от этого метода лечения.

Дэйв сказал, что его будут держать здесь до конца недели и следить за почечной функцией, пока не убедятся в том, что организм полностью восстановился.

– И что теперь? – спросил я. – Как они собираются вас лечить?

Он отрицательно покачал головой:

– Хрен его знает.

По его словам, доктора хотели подождать и посмотреть, не переломят ли ситуацию два вливания: это было возможно, но маловероятно. Болезнь носит затяжной характер, и не было необходимости срочно применять другой метод, потенциально связанный с использованием токсичных веществ. Тем временем сотрудники института хотели достать для него более современное средство – милтефозин. Курс лечения милтефозином мог стоить около двадцати тысяч долларов по сравнению с восемью тысячами для амфотерицина В. В Соединенных Штатах милтефозина не было, но доктор Нэш собирался ввезти его по специальному разрешению в качестве экспериментального средства.

Я выслушивал все это с возрастающим беспокойством, понимая, что выбора нет – придется идти тем же путем. Начало моего лечения назначили на конец месяца.

Двадцать второго июня я вернулся в Национальный институт здравоохранения. В промежутке между моими визитами лечение прошел Крис Фишер, а у большинства других оно должно было начаться позже, чем у меня. Первоначальная реакция Фишера на амфотерицин была такой же, как у Дэйва, – неожиданная боль, тяжесть в груди, затрудненное дыхание, ощущение паники, предчувствие близкой смерти. К счастью, эти симптомы прошли через десять минут. Крис, переносивший амфотерицин лучше Дэйва, прошел полный семидневный курс. Но и ему это далось нелегко. Он чувствовал тошноту, усталость, ходил словно побитый и «абсолютно ни к чему не стремился». Когда Крис вернулся в Колорадо, на теле у него появилась сыпь, такая страшная, что доктора из института настаивали на госпитализации (он отказался). Крис проболел все лето и не смог работать в течение осеннего семестра, что осложнило его отношения с университетским начальством. Язвы от лейшманиоза стали появляться снова и исчезли после теплового воздействия. Более года спустя сыпь все еще не прошла полностью.

Я думал о случившемся с Дэйвом и Крисом, заполняя анкеты в Национальном институте здравоохранения. Со мной приехала моя жена Кристина, и нас провели в одну из процедурных палат, где ставят капельницы. Обстановка была очень приятной, хотя предметы мебели выглядели необычно большими. Я словно оказался в свифтовском королевстве Бробдингнег. Медсестра сказала, что институт проводит исследования в области патологического ожирения и палаты предназначены для таких больных.

Я сел в кресло под капельницей, волнуясь и нервничая. Поскольку вливания продолжались от шести до восьми часов в день, я привез рюкзак с двадцатью фунтами моих любимых книг, взяв гораздо больше, чем мог бы прочесть: Эдгар По, Артур Конан Дойль, Уилки Коллинз. Я представлял себя запертым на долгие часы в палате, сверху парила страшная медсестра Рэтчед[73]. Но какой-то извращенной части моего «я» хотелось узнать, каким будет действие амфотерицина. Каково это – чувствовать близость смерти? Может, я увижу лик Господа, или свет в конце туннеля, или Летающего Макаронного Монстра.

Пришла любезная, ничуть не похожая на Рэтчед, медсестра и взяла у меня кровь, а потом поставила капельницу с физиологическим раствором. Язву они не трогали, но осматривали каждый день, проверяя, не проходит ли она.

Через час поступил результат анализа крови: все оказалось хорошо, почечная функция была в норме. В сопровождении бдительных докторов Нэша и О’Коннелл прибыл зловещий пакет с амфотерицином В; его повесили на стойку для внутривенных вливаний, рядом с пакетом бенадрила. После пятнадцати минут вливания бенадрила голова у меня закружилась. Краник повернули, и по трубкам потек амфотерицин.

Дэйв, наш почетный итальянец, сказал, что у амфотерицина лимонный цвет. Мне показалось, что это цвет мочи. Я смотрел, как жидкость ползет по трубочке к моей вене, тревога моя росла, и я заставил себя отвести глаза. Я болтал с докторами и женой, делая вид, что ничего не происходит, но все время готовился к удушающей боли, давлению, пожару в голове, Богу или Ваалу. Два моих доктора тоже вели пустой разговор, демонстрируя чрезмерную веселость, чтобы скрыть напряжение.

Желтая жидкость текла и текла по трубочке, и… ничего не происходило. В отличие от Дэйва и Криса я не чувствовал никаких побочных эффектов. Напряжение полностью спало. Все чувствовали облегчение, а я к тому же испытывал легкое разочарование.

Так начался курс лечения, который шел без всяких происшествий. По утрам я приходил в клинический корпус, мне ставили капельницу, делали анализы крови и вливали амфотерицин. На четвертый день я попросил докторов убрать бенадрил (используемый для предотвращения аллергических реакций), потому что он вгонял меня в сон. Уговаривать их не пришлось. По прошествии нескольких дней все же проявились неизбежные последствия ввода амфотерицина – постоянные головные боли и тошнота. Кроме этого, наблюдалась некоторая спутанность сознания, – казалось, будто внутри меня что-то не так, но было неясно, что именно. Побочные эффекты становились все сильнее вплоть до шестого дня, когда и меня охватило нечто вроде жутчайшего похмелья – головная боль, тошнота, вялость, сумбур в мыслях. Когда мой курс лечения уже заканчивался, в институте появился новый больной – Марк Адамс, звукорежиссер. Марк участвовал в экспедиции с лидар-съемкой в 2012 году и в вылазке в джунгли, которую мы совершили в 2015-м. С моей точки зрения, это был один из самых симпатичных участников экспедиции – неизменно любезный и веселый, даже тогда, когда он под проливным дождем тащил сквозь глухие джунгли сорокафунтовое звуковое оборудование и длинный журавль для микрофона. Мы попросили положить нас в одну палату и проводили время за разговорами, вспоминая о наших приключениях. Марк тоже хорошо переносил амфотерицин – никаких кошмарных побочных эффектов.

Я чувствовал себя ужасно, но все же тошнота и апатия были самыми распространенными и безобидными побочными эффектами. Мне чертовски повезло. Доктора давали мне противотошнотные препараты, ибупрофен и ужасное на вкус питье для восстановления электролитического баланса. Но на шестой день Нэш и О’Коннелл сообщили мне, что моя почечная функция ухудшилась опасным образом и они намерены прекратить лечение. Они хотели, чтобы я подождал, – когда почки восстановятся, мне сделают последнее вливание. Эту последнюю капельницу мне поставили несколько недель спустя рядом с моим домом, совместными усилиями Национального института и моего брата Дэви, врача по профессии.

Ощущение похмелья прошло приблизительно через неделю, а язва в течение следующих месяцев подсохла, затянулась и превратилась в лоснящийся шрам. В какой-то момент я спросил доктора Нэша о том, чем мне грозит возвращение в джунгли: несмотря ни на что, в глубине души я горел желанием при возможности сделать это. По его словам, исследования показали, что от 75 до 85 процентов людей, перенесших лейшманиоз, приобретают к нему иммунитет; мне больше следовало опасаться других распространенных в этом регионе болезней, против которых нет средств, – лихорадка денге, чикунгунья, болезнь Чагаса. (В то время лихорадка Зика еще не добралась до Гондураса.)

После того как наша экспедиция в феврале 2015 года покинула долину У1, руины почти целый год оставались в неприкосновенности. На месте нашего лагеря расположился контингент охранявших город гондурасских солдат, состав которого периодически менялся. Через несколько недель после прибытия солдаты заболевали лейшманиозом – нигде больше в Гондурасе такого не происходило. Командование сначала хотело убрать военных оттуда, но потом решило чаще производить смену состава, чтобы свести к минимуму опасность заражения. Солдаты очистили место своей стоянки от растительности, намереваясь уничтожить среду обитания москитов. Для упрощения и ускорения ротации состава военные построили казарму на аэродроме Агуакате.

Раскопки на У1 стали делом первостепенной важности. Даже Крис понял, что нельзя надолго оставлять артефакты в земле. Ограбление археологических объектов – широко распространенная в Гондурасе практика, и тайник стоимостью в миллионы долларов необходимо охранять на постоянной основе. Задача выглядела нереалистичной с учетом затрат, частых перемен в правительстве и наличия лейшманиоза: все это делало проблематичным постоянное присутствие солдат на объекте.

Крис вел изматывающую борьбу с лейшманиозом, но в то же время подготовил план работ и начал собирать команду из квалифицированных археологов и полевиков для проведения раскопок. Он предложил извлекать лишь те артефакты, которые выступают из земли и могут быть повреждены, а остальные накрыть, чтобы они оставались в безопасности под землей. Крис надеялся, что частичные раскопки помогут нам понять назначение тайника и дадут ответ на многие вопросы, связанные с этой цивилизацией. (Позднее гондурасские археологи продолжили раскопки и к настоящему времени извлекли более пятисот артефактов.)

Научные споры вокруг экспедиции не стихли, вопреки расчетам многих членов экспедиции. Через несколько месяцев после путешествия, предпринятого нами в 2015 году, Хуан Карлос читал в Тегусигальпе лекцию о лидар-съемке. На нее пришло множество протестантов, закидавших его бессмысленными вопросами. Их идейным вдохновителем была Глория Лара Пинто, преподаватель Национального педагогического университета имени Франсиско Морасана в Тегусигальпе, которая пришла позже остальных. Она встала, когда настала очередь вопросов к докладчику, и обвинила Хуана Карлоса в том, что он не археолог и не имеет права выдавать себя за него, а сама лекция (предназначавшаяся для широкой публики) лишена научной строгости. Хуан заметил, что в начале лекции он сделал соответствующие оговорки, и посетовал, что Пинто прибыла с опозданием и не слышала их. Впоследствии он сказал мне: «Я признал, что я не археолог и не антрополог, но, как гондурасец, я имею право и обязанность больше знать о географии и истории своей страны, а как соискатель докторской степени, располагаю основными инструментами для исторических разысканий». После этих слов собравшиеся зашикали на профессора Пинто и ее приспешников.

Стоимость новой экспедиции и раскопок оценивалась почти в миллион долларов, причем бо́льшая часть денег снова должна была пойти на вертолеты. С помощью Криса Стив Элкинс и Билл Бененсон занялись фандрайзингом и получили средства от гондурасского правительства и Национального географического общества. Журнал «Нэшнл джиогрэфик» снова нанял меня для освещения работы экспедиции. Я опасался возвращения на У1, но очень хотел узнать, что скрывается в тайнике. Разумно это было или нет, но я перестал беспокоиться о лейшманиозе – гораздо больше меня волновали ядовитые змеи и лихорадка денге. Я понял, что никогда не забуду о нашем первом столкновении со змеей – громадной, могучей и смертельно опасной. Решив не брать свои старые противозмеиные гетры, я купил в интернет-магазине за двести долларов новые, которые рекламировались как самые совершенные. Изготовитель разместил в Интернете видео, на котором они отражали многочисленные атаки большого гремучника. Я позвонил и спросил, были ли гетры опробованы на копьеголовых змеях. Выяснилось, что нет, и гарантий на случай нападения таких змей производитель не дает. Тем не менее я купил эти гетры.

У меня имелся также план предохранения от лихорадки денге: поливать репеллентом одежду изнутри и снаружи, дважды в день раздеваться и обливаться спреем и, наконец, залезать в палатку до заката солнца, пока москиты не вылетели на охоту, а выбираться после восхода.

В начале января 2016 года группа гондурасских и американских археологов во главе с Крисом Фишером прибыла на объект с самым современным оборудованием, включая планшеты с усиленным корпусом для работы в джунглях, новейшие навигаторы и портативную лидар-установку, которой управлял Хуан Карлос. Примечательно, что Хуан Карлос, как и все другие, заболевшие после первой экспедиции, отправился во вторую поездку. Единственным исключением стал Оскар Нейл, который (по понятным причинам) сообщил Гондурасскому институту антропологии и истории, что ноги его больше в джунглях не будет.

Через неделю Фишер и его люди уже были готовы приступить к работе на тайнике. Начало исследования потерянного города вызвало ажиотаж в гондурасской прессе, причем местонахождение объекта до сих пор удавалось успешно скрывать, что удивительно при таком большом количестве осведомленных. Президент Эрнандес объявил, что он лично отправится на объект и привезет оттуда два первых артефакта в новую лабораторию, которую строили близ аэродрома Агуакате. Он не только проявлял личный интерес к объекту, но и хотел сообщить жителям страны хорошую новость.

Шумиха, порожденная новостями о раскопках, как и следовало ожидать, вызвала новые распри в научном сообществе и волнения среди части коренного населения Гондураса. Критики проекта снова стали помещать посты в блогах и жалобы в прессе. Прежний глава Гондурасского института антропологии и истории Дарио Эураке в публикации на сайте Vice.com сообщил, что археологи ставят себе в заслугу открытие, сделанное другими, и оскорбляют коренных обитателей Гондураса, ведя полемику с «расистских позиций». Он сказал, что распространение информации составляет угрозу для руин, которые могут подвергнуться разграблению, и ему очень жаль, что Гондурас превратился «в реалити-шоу». Кое-кто из археологов обвинил президента Эрнандеса в том, что он эксплуатирует находку, желая отвлечь внимание общества от коррупции, нарушения прав человека и убийств активистов-экологов. Они осуждали участников экспедиции за сотрудничество с таким правительством[77].

Группа активистов из числа коренных жителей Гондураса, называющая себя “los hijos de la Muskitia” («Дети Москитии»), 13 января написала открытое письмо с критикой правительства, в котором раскопки на У1 объявлялись нарушением договоров с индейцами. Письмо содержало длинный список требований и возражения против использования термина «обезьяний бог» – авторы называли его «уничижительным, дискриминационным и расистским». Завершалось оно так: «Мы, сыновья коренного сообщества Мискиту… требуем немедленного возвращения всех артефактов, похищенных из нашего священного Белого города». К письму прилагалась карта земель мискито, которая, похоже, включала земли, традиционно принадлежавшие другим коренным народам – печ и тавака: они считаются истинными наследниками древних обитателей Москитии. Проблема прав коренных народов в Москитии довольно сложна. Гондурасское общество состоит из людей со смешанной этнической принадлежностью, и большинство граждан, богатых и бедных, имеет немалую часть индейской крови. Что до мискито, то они произошли от индейцев, африканцев, испанцев и англичан и ранее проживали не в горах внутри страны, где находится У1, а на побережье.

Когда я спросил Вирхилио об этом письме, он ответил, что правительство в курсе, давно его ожидало и знает, как решить проблему. (Насколько мне известно, правительство решило проблему, просто проигнорировав письмо.)

Джон Хупс устроил в своем университете дискуссию по теме, которую он в кулуарах обозначал как «торговля потерянным городом», но официальным названием было «Потерянный город, которого нет». Когда я спросил его, о чем пойдет разговор, он ответил, что основная цель дискуссии – помочь студентам «понять, как „горячие“ проблемы вроде колониализма, превосходства белых, мачизма, фантазии и воображения [и] прав коренных народов… пересекаются с нынешними и прежними политическими сообщениями о Белом городе».

В середине января я прилетел в Тегусигальпу, собираясь вернуться в джунгли и написать отчет о раскопках для «Нэшнл джиогрэфик». Мне было любопытно увидеть, как президент, его окружение и пресса намереваются вести себя в джунглях, кишащих змеями и инфекциями. Я также поймал себя на мысли о том, что поразительное совершенство дождевых лесов может быть уничтожено с приходом людей, в котором я сыграл определенную роль.

Мое возвращение на У1 началось утром 11 января 2016 года, когда водитель встретил меня в Тегусигальпе, еще до рассвета – нам предстояла долгая поездка на аэродром, откуда я должен был отправиться в долину на военном вертолете, вылетавшем в восемь утра. Вирхилио предупредил, что мне нужно взять все необходимое для ночевки на У1, включая еду и воду, потому что вертолетные перевозки были ненадежны, а мне, возможно, пришлось бы провести там ночь или даже задержаться на несколько дней. Я закинул свой битком набитый рюкзак в кузов старенького пикапа с треснутым лобовым стеклом и государственными логотипами на дверях. Машина рванула с места на большой скорости и помчалась по пустым улицам столицы, напоминавшим постапокалиптический пейзаж. Вскоре мы покинули город и с ревом понеслись по спускам и подъемам горной дороги. Час спустя мы попали в густой туман высоко в горах. Желтые огни встречных легковушек и грузовиков сперва зловеще мерцали, затем вспыхивали, как фейерверки, и наконец проносились мимо; задние фонари еще некоторое время мигали в чернильной темноте. Когда начало светать, туман стал клочьями повисать на склонах гор и заполнять долины. Внутренняя часть Гондураса потрясающе красива и сурова – сплошные горные хребты, разделяемые зелеными долинами. Мы то поднимались, то опускались, за окном мелькали указатели с обворожительными названиями деревень – Эль-Маго, Гуаймака, Кампаменто, Лепагуаре, Лас-Хойяс. Мимо этих поселений мы проезжали год назад, только теперь, окутанные ранним утренним туманом, они имели потусторонний вид, заставлявший думать о непостижимости и «когнитивном диссонансе» нынешнего Гондураса.

Мы прибыли на полосу задолго до назначенного времени и выяснили, что полет к тому же откладывается на много часов. Я с удивлением увидел, что убогая хибара аэропорта уже перестроена в археологическую лабораторию. Рядом с ней выросло новенькое, построенное из бледно-желтых блоков здание армейских казарм с крышей из гофрированной жести: здесь жили солдаты, посменно охранявшие У1.

Гондурасский вертолет, «Белл UH-1» оливкового цвета, стоял на полосе. Наконец мы поднялись в воздух и час спустя пролетели через ущелье; перед нами снова открылось волшебное зрелище – долина, залитая солнечным светом. Когда мы зависли над лагерем, я понял, что мои страхи, похоже, подтверждаются: сверху берегов реки было не узнать. В густых зарослях на другой стороне реки вырубили новый, более обширный участок с земляной посадочной площадкой, помеченной гигантским красным крестом из пластмассовых полос.

Мы приземлились, и я выпрыгнул со своим рюкзаком, а вертолет вскоре взмыл в воздух. Все здесь изменилось. Я прошел по грудам срубленных растений, пересек реку по бревнам, выложенным зигзагом. После экспедиции 2015 года в долине случилось наводнение, которое размыло прежнюю посадочную площадку, превратив ее в каменистый остров посреди реки. Появилось новое русло – река теперь текла ближе к валу, который вел к лагерю. К счастью, важные для археологов территории на высоких террасах над поймой не пострадали.

Забравшись на вал, я снова испытал потрясение, увидев, как изменился наш прежний лагерь. Напочвенный покров и небольшие деревья были удалены, остались только высокие деревья. Образовалась открытая, горячая от солнца утоптанная площадка. Невыразимая тайна погружения в живой, дышащий дождевой лес исчезла. Год непрерывного пребывания людей нанес джунглям непоправимый ущерб. Исчезли одинокие палатки и гамаки, которые висели здесь и там между могучих мрачных деревьев и давали уединение. Теперь здесь раскинулся палаточный городок. Палатки гондурасских солдат стояли на открытых местах под жарким солнцем – ряды жилищ из зеленого полотна и синего брезента, удерживаемые деревянными шестами, окутанные дымом кухонных костров. Риск нападения змей снизился, но вид стал намного менее привлекательным. Повсюду пролегали дорожки, устланные срезанным бамбуком, и деревянные мостки над илистым грунтом, вдалеке стрекотал генератор. Я расстроился, хотя и понимал, что эти изменения – неизбежное следствие нашей экспедиции в долину. Даже звуки в джунглях стали другими: крики и зовы доносились откуда-то издалека, дикие животные отступили в лес.

Но расчищенную площадку со всех сторон окружала непроходимая стена джунглей, и я с удовольствием вглядывался в лес – темный, непостижимый, полный голосов животных. Войдя в лагерь, я поздоровался со Спадом, который варил кофе в кухонной зоне. Он был в этой экспедиции менеджером по логистике – Вуди и Салли участвовали в других проектах. В долине произошли существенные изменения к лучшему: над разлившейся топью, в которой мы чуть не утонули, проложили мостки из деревянных палет и постелили сверху тяжелые резиновые коврики.

Я хотел поставить свою палатку как можно дальше от городка, но, когда я осматривал края расчищенной зоны, молодой солдат вежливо остановил меня и жестами показал, что нужно идти назад: «No, no, señor, – сказал он. – Serpientes para allá. Тут повсюду змеи».

Придя в раздражение, я поставил палатку на свободном месте внутри городка. Забравшись внутрь, я разделся, во второй раз за день облился концентрированным репеллентом, обрызгал им одежду и снова оделся. По палатке распространился удушливый запах. Я схватил блокнот и камеру и направился в потерянный город. Теперь туда вела хорошая тропинка – никаких сопровождающих с мачете и никакой опасности заблудиться. День стоял прекрасный, по небу плыли кучевые облака.

Я перешел на другой берег реки по мостику из древесного ствола, а когда добрался до крутого склона перед пирамидой, увидел несколько солдат, которые готовились к приезду президента – выкапывали ступеньки в земле и укрепляли их с помощью кольев и поленьев. Вместо перил протянули нейлоновый трос. Я поднялся по ступенькам к основанию пирамиды. Тропинка здесь сужалась, и я, снова оказавшись на краю почти девственных джунглей, порадовался тому, что они выглядят как прежде, если не считать таблички с надписью: С ЭТОГО МЕСТА КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО.

Место вокруг тайника осталось почти нетронутым – его расчистили лишь слегка, чтобы у Анны, Криса и других археологов появилось пространство для работы. Крис прилагал максимум усилий, чтобы сохранить все в первозданном виде.

Я поздоровался с Крисом и Анной, работавшими на участке в один квадратный метр. Там находились артефакты, которые на следующий день собирался увезти президент. Анна аккуратно очищала от земли эффектный ритуальный сосуд с изображением голов хищных птиц. Я познакомился с новыми археологами, работавшими на объекте, – как гондурасцами, так и североамериканцами.

Зона тайника была огорожена желтой лентой и разграфлена веревкой на участки площадью в один квадратный метр. За несколько дней с начала работ вскрыли три квадрата, два из них были наполнены удивительными артефактами. Раскопки третьего велись с одной стороны, за пределами тайника, с целью определения естественной стратиграфии места – расположения слоев земли без артефактов.

Я был рад увидеть Дэйва Йодера: он снова был увешан камерами и щелкал затвором. Он освещал ход раскопок по заказу «Нэшнл джиогрэфик» и выглядел гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Я спросил Дэйва о лейшманиозе и услышал хорошую новость: после двух капельниц болезнь быстро прошла и дополнительного лечения не потребовалось. Но он мучительно отходил от приема препаратов. «Несколько месяцев я чувствовал себя усталым, изможденным, – сказал он. – Откровенно говоря, я не уверен, что выздоровел полностью».

Как он отнесся к предложению вернуться в джунгли, беспокоился ли о своей безопасности?

«Я – фотограф, – фыркнул он. – Я приезжаю в такие места не для того, чтобы чувствовать себя в безопасности». И действительно, чуть позднее было несколько случаев на У1, когда Дэйв чудом избежал смерти. Как-то раз ночью, по пути в сортир, он наткнулся на «совершенно охреневшую» четырехфутовую коралловую змею, сползавшую по бамбуковому колу. Спустившись на землю, та направилась прямо в лагерь, хотя Дэйв пытался отвлечь ее своим наголовным фонарем и топал ногами, чтобы напугать. Гондурасские солдаты, которые несут по ночам «змеиное дежурство», успели прибежать вовремя и изрубили змею. («Мне было неловко из-за этого, но стояла ночь, отловить ее и унести подальше я не мог. Что оставалось делать? – Потом он иронически добавил: – По крайней мере, мы спасли жизни множества грызунов»).

Позднее в том же месяце Дэйв, Спад и несколько археологов чуть не погибли во время происшествия в воздухе. Они летели из долины на вертолете, который доставил меня, – старый штурмовой «Белл», помнивший еще Вьетнам, с придверными стойками для крепления пулемета 50-го калибра. Дверь была, как водится, открыта, чтобы Дэйв мог снимать без помех. Но когда он закончил фотографировать, кто-то подошел к двери, чтобы закрыть ее, – и дверь сорвалась с борта. Падая, она пробила дыру в фюзеляже и чуть не ударилась о хвостовой ротор и стабилизаторы. Если бы она задела одну из этих частей, с У1 пришлось бы увозить восемь мешков с телами. Крис прилагал максимум усилий, чтобы минимизировать риски, и очень расстроился, узнав о случившемся. Как я узнал позднее, такие двери на «Белл» нужно закрывать особым способом, чтобы избежать перепада давления воздуха, который может сорвать дверь с ползунков.

Когда первые люди пришли в Америки по Берингийскому перешейку[80], приблизительно пятнадцать-двадцать тысяч лет назад[81], представители вида homo sapiens обитали повсюду, образуя небольшие сообщества кочевых охотников-собирателей. Не было ни городов, ни поселений, ни земледелия, ни скотоводства. Группы людей, рассеянные по всему миру, постоянно перемещались, лишь изредка сталкиваясь с другими группами. Низкая плотность населения препятствовала распространению большей части заболеваний. Люди страдали от паразитов и инфекций, но не сталкивались с большинством болезней, таких привычных в недавнем прошлом, – корь, ветрянка, простуды, грипп, оспа, туберкулез, желтая лихорадка и бубонная чума, если называть лишь самые распространенные.

За последние десять тысяч лет, с увеличением плотности населения, болезни стали одним из главных факторов в жизни людей. Пандемии изменяли само направление истории человечества. Несмотря на поразительные технологические достижения, мы все еще беспомощны перед возбудителями инфекций, как старыми, так и новыми.

Биолог Джаред Даймонд в своей революционной книге «Ружья, микробы и сталь» ставит вопрос: почему болезни Старого Света истребили население Нового Света, а не наоборот? Почему это движение было односторонним?[82] Причина в том, что после кросс-континентальной миграции, состоявшейся более пятнадцати тысяч лет назад, образ жизни людей в Старом и Новом Свете стал различаться.

Земледелие, позволившее селиться в городах и деревнях, возникло независимо как в Старом, так и в Новом Свете. Животноводство же развивалось по-разному, и в этом было ключевое различие. В Старом Свете люди приручили много диких зверей, начав с крупного скота – восемь-десять тысяч лет назад – и быстро перейдя на свиней, кур, уток, коз и овец. Земледельцы Нового Света тоже стали приручать животных, в первую очередь лам, морских свинок, собак и индеек. Но в Европе (а также в Азии и в Африке) выкармливание и разведение домашних животных стало важнейшим занятием людей, одним из основных видов деятельности почти в любом хозяйстве. Европейцы на протяжении тысячелетий жили в тесном соседстве с животными и постоянно подвергались воздействию их микробов и болезней. В Новом Свете (вероятно, потому, что здесь было больше пространства и меньше одомашненных животных) соседство людей и животных было не таким тесным.

Люди обычно не заражаются инфекциями, характерными для животных; болезнетворные организмы, как правило, причиняют вред представителям лишь одного вида или семейства. (Лейшманиоз – одно из самых наглядных исключений.) Но микробы все время мутируют. Время от времени микроорганизм, вызывающий болезни у животных, изменяется таким образом, что внезапно начинает действовать и на людей. Когда люди на Ближнем Востоке одомашнили тура (разновидность дикого вола), вирус коровьей оспы мутировал и стал поражать человека: так появилась оспа. Чума крупного рогатого скота превратилась в корь. Туберкулез, скорее всего, первоначально распространялся среди крупного рогатого скота, грипп – среди птиц и свиней, коклюш – среди свиней или собак, малярия – среди куриц и уток. Процесс продолжается и сегодня. Эболу «подарили» человеку летучие мыши, а ВИЧ – обезьяны.

Параллельно с приручением животных обитатели Старого Света переходили к оседлому образу жизни, селясь в деревнях и городах, образуя более многочисленные группы. Большие города с их суетой, торговлей, грязью и теснотой стали превосходной средой для болезнетворных организмов и идеальным перевалочным пунктом для эпидемий. Болезни скота становились человеческими, начали вспыхивать эпидемии. Микроорганизмы в изобилии находили для себя пищу, путешествуя из города в город, из страны в страну и даже через океан – на кораблях. Биологи называют такие заболевания массовыми, потому что для их распространения и эволюции нужны большие массы народа.

Эпидемии периодически обрушивались на европейские поселения, убивая слабых, щадя невосприимчивых, отбраковывая гены. Как всегда, больше других страдали дети. Почти нет болезней, которые уносят всех: некоторые заболевшие выживают. У них имеются гены, позволяющие лучше сопротивляться болезни и передающиеся потомству. На протяжении тысяч лет бессчетное число смертных случаев позволило отсеять тех, кто не обладал сопротивляемостью, и выработать у остальных генетическую невосприимчивость к смертельным эпидемическим болезням.

В Новом Свете эпидемические болезни, видимо, не переходили от животных к людям. Местные города по размеру не уступали европейским, но ко времени испанского завоевания были гораздо моложе. Население недостаточно долго жило в условиях скученности, чтобы массовые заболевания могли возникнуть и распространиться. У коренных американцев не было возможности выработать сопротивляемость ко множеству болезней, которые преследовали европейцев.

Кстати, генетическую сопротивляемость не следует путать с приобретенным иммунитетом. Приобретенный иммунитет – это способность организма самостоятельно избавляться от болезнетворных микробов какого-либо вида и оставаться по отношению к ним в боевой готовности. Поэтому люди обычно не страдают дважды от одной и той же болезни. Генетическая сопротивляемость – нечто более глубокое и таинственное. Она не приобретается в ходе борьбы с болезнью, а передается при рождении. Некоторые люди изначально сопротивляются болезням лучше других. Наглядной иллюстрацией служит то, что произошло с членами нашей экспедиции на У1. Врачи считают, что все мы пострадали от укусов и стали жертвами паразитов. Но заболела только половина участников. Одни, как Хуан Карлос, смогли справиться с болезнью самостоятельно, другие болели серьезно, третьи все еще борются с болезнью (в тот момент, когда я пишу эти строки).

Гены, которые могут сопротивляться болезни, передаются согласно жестоким правилам естественного отбора. Люди с более слабой иммунной системой (особенно дети) должны умирать, а более сильные – выживать, чтобы способность к сопротивлению распространялась все шире. Огромные страдания и множество случаев гибели людей за тысячи лет привели к тому, что у жителей Европы, Африки и Азии развилась сопротивляемость к массовым заболеваниям. Один биолог говорил мне, что многие индейские сообщества не исчезли лишь из-за массовых изнасилований коренных женщин европейцами: родившиеся в результате этого дети нередко наследовали европейскую сопротивляемость к болезням. (Ученый, изложивший эту ужасающую теорию, сказал: «Ради бога, не упоминайте мое имя в связи с ней».)

Те мучения, которые обитатели Старого Света претерпевали многие тысячи лет, жителям Америки пришлось пережить в течение сравнительно короткого периода – от 1494 года до середины XVII века. На протяжении этих жестоких полутораста лет люди массово гибли от атак болезнетворных организмов. К тому же момент оказался крайне неудачным – в Новом Свете как раз начали возникать крупные города, и плотность населения достигла такой величины, при которой европейские эпидемии распространялись с невероятной скоростью. То был «идеальный шторм», если говорить об инфекционных заболеваниях.

Жертвы этих эпидемий почти не оставили свидетельств. Есть лишь рассказы нескольких коренных американцев, наблюдавших катастрофу своими глазами. Особенно выделяются так называемые «Анналы какчикели»[83] – выдающийся документ, где описывается эпидемия (вероятно, оспы или гриппа), выкосившая чуть ли не все население в области, расположенной к северо-западу от Москитии (на территории современной Гватемалы). Эта необыкновенная рукопись, обнаруженная в 1844 году в отдаленном монастыре, написана на какчикельском языке, принадлежащем к майяской группе, индейцем по имени Франциско Эрнандес Арана Хахила. Арана Хахила был подростком, когда эпидемия уничтожила его народ.

Случилось так, что в двадцать пятый год [1520] началась чума, ах, дети мои! Сначала они кашляли, потом страдали кровотечением из носа и болезнью мочевого пузыря. Это было воистину ужасно – сколько умерло в то время. Тогда умер и принц Вакаки Амак. Мрачные тени и черная ночь постепенно окутали наших отцов и дедов, а потом и нас, о, дети мои!.. Повсюду стояла вонь от смердящих тел. Когда умерли отцы и деды, половина народа бежала в поля. Собаки и хищные птицы пожирали наши тела. Смертность была ужасающая… Так мы осиротели, ах, дети мои! Вот что случилось с нами, когда мы были молоды. Со всеми нами. Мы родились, чтобы умереть!

Пусть читатель на минутку остановиться и подумает о статистике. Статистика – это всего лишь цифры, которые нужно перевести в человеческие страдания. Что девяностопроцентная смертность означает для выживших и для их общества? Черная смерть в Европе в худшие времена уносила от 30 до 60 процентов населения. Такая смертность была достаточно опустошительной, но недостаточно высокой, чтобы уничтожить европейскую цивилизацию. Между тем смертность в 90 процентов достаточно высока для этого: она не только убивает людей, но и стирает с лица земли общества, уничтожает языки, религии, истории и культуры. Она пресекает передачу знаний от одного поколения к другому. Выжившие лишаются крайне необходимой связи с прошлым, рассказов, музыки, танцев, духовных практик и верований – всего, что образует их идентичность.

Общий уровень смертности во время этой волны эпидемии действительно достигал 90 процентов. Переведем статистику на личный уровень: составьте список из девятнадцати самых близких вам людей и представьте, что умерли все, кроме одного. (Подразумевается, конечно, что вы и есть выживший.) Представьте себе, что вы, как автор какчикельской рукописи, видите, как умирают все они – дети, родители, бабушки и дедушки, братья и сестры, друзья, местные лидеры и духовные авторитеты. Как повлияет на вас зрелище их мучительной смерти при самых унизительных и ужасающих обстоятельствах? Вообразите крушение всего, на чем держится ваше общество, повсеместное запустение, заброшенные поселения и города, поросшие сорняком поля, улицы и дома с непогребенными мертвецами, ставшие бесполезными сокровища, вонь, мух, падальщиков, одиночество и тишину. А теперь распространите это на города и поселения, царства и цивилизации, континенты – на всю планету. Адская зараза уничтожила тысячи обществ и миллионы людей от Аляски до Огненной Земли, от Калифорнии до Новой Англии, от дождевых лесов Амазонки до тундры Гудзонова залива. Ее жертвой пали У1, город Ягуара и древний народ Москитии.

Именно такие картины выдумывают авторы постапокалиптических романов, именно они составляют предмет самых жутких кошмаров, которые возвращаются к нам снова и снова… но даже этот Армагеддон, реальнейший из реальных, превосходит самые мрачные голливудские фантазии. То была величайшая катастрофа из всех, когда-либо обрушивавшихся на человечество.

Можно ли обвинять в случившемся европейцев, живших в XVI и XVII веках? Если бы мертвых можно было призвать к ответу, они должны были бы понести наказание. Испанцы, англичане и другие сильно поспособствовали разрастанию списка умерших, неся коренным американцам жестокость, насилие, издевательства, голод, войну, геноцид. Европейцы убили многих индейцев своими руками, без помощи заболеваний. В некоторых случаях они намеренно использовали болезни как биологическое оружие, давая, например, индейцам одеяла, зараженные оспой. Еще миллионы коренных жителей могли бы выжить, а не умереть от недуга, если бы проявления жестокости со стороны европейцев не ослабили их, сделав уязвимыми.

Есть искушение сказать, что без открытия европейцами Нового Света смертоносных пандемий не случилось бы. Но встреча Нового Света со Старым была неизбежна. Не будь европейцев, болезни в Америку привезли бы азиаты или африканцы – или мореплаватели Нового Света рано или поздно открыли бы Старый. В любом случае без катастрофы не обошлось бы. Грандиозный катаклизм ждал своего часа, чтобы разразиться. Это была бомба замедленного действия, часовой механизм, которой тикал пятнадцать тысяч лет, вплоть до того момента, когда корабль с больными пассажирами отправился в плавание через океан.

Я ни в коем случае не оправдываю геноцид. И все же катастрофа в большей мере была естественным событием, никем не придуманной биологической необходимостью, масштабной миграцией неразумных болезнетворных организмов из одной части планеты в другую.

В истории нашей болезни есть немалая доля иронии. Штамм лейшманиоза, который преследует нас, – редкий пример того, как болезнь Нового Света поражает (в основном) выходцев из Старого. Конечно, я не верю в проклятия, но тем не менее ощущаю неотвратимость возмездия, когда думаю об этом случае: город в Новом Свете, уничтоженный болезнью, принесенной из Старого Света, причинил вред своим новоявленным открывателям из Старого Света через болезнь, характерную для Нового. Но такая ирония возможна, только если не учитывать современный смысл события: болезнь третьего мира поражает представителей первого мира. Теперь наша планета делится на первый и третий мир, а не на Старый и Новый Свет. Болезнетворные организмы, прежде ограниченные третьим миром, ныне совершают смертоносное вторжение в первый. В этом направлении и будут распространяться заболевания на нашей планете. Болезнетворные организмы не знают границ: великие путешественники, они идут туда, где найдут для себя людей. Мы, обитатели первого мира, пребывали в слишком благодушном настроении, полагая, что болезни – особенно тропические, которым не уделяют должного внимания, – можно не выпускать за пределы третьего мира, тогда как мы сможем жить безопасно, считая себя огражденными от зловредных микроорганизмов и не думая о страданиях бедняков и больных в далеких землях.

Медицинский кризис, вызванный ВИЧ, уже позволил лейшманиозу захватить новые территории, особенно в южной Европе. ВИЧ намного увеличивает губительную силу лейшманиоза, и наоборот. Сочетание двух инфекций губительно, оно считается «новой» болезнью, которая требует новых подходов, а пока практически не поддается лечению и обычно заканчивается смертью. ВИЧ и лейшманиоз образовали порочный круг, позволяющий им взаимно усиливаться. Если человек с лейшманиозом подхватывает ВИЧ, лейшманиоз ускоряет приход резко выраженного СПИДа и в то же время блокирует действие препаратов против ВИЧ. Верно и обратное: человек с ВИЧ, живущий в районах распространения лейшманиоза, подхватит его с вероятностью в сто, а то и тысячу раз большей, чем здоровый человек, ввиду ослабления иммунной системы. Человек, инфицированный ВИЧ и лейшманиозом, кишит паразитами и, таким образом, превращается в супер-хозяина, естественный резервуар, ускоряющий распространение болезни. Доказано, что висцеральный лейшманиоз, как и ВИЧ, передается в среде наркоманов при внутривенном вливании наркотиков с помощью грязных игл. Два исследования, проведенные в конце девяностых годов на двух разных точках в Мадриде, с разницей в несколько лет, выявили паразитов лейшманиоза на 50 процентах грязных игл, выброшенных наркоманами. Шестьдесят восемь процентов всех случаев висцерального лейшманиоза в Испании зафиксировано у наркоманов, принимающих наркотики внутривенно.

Лейшманиоз процветает среди отбросов общества, там, где царят неустроенность и безразличие к окружающей обстановке: ветхое жилье, крысы, перенаселенные трущобы, помойки, открытые сточные воды, одичавшие собаки, плохое питание, наркомания, отсутствие надлежащего здравоохранения, нищета, войны и терроризм – вот благоприятные для него факторы. Кожный лейшманиоз сегодня свирепствует в районах Ирака и Сирии, находящихся под контролем ИГИЛ, и родственники молодых девушек намеренно делают так, чтобы лейшманиоз поразил закрытые части их тела и не обнаружился на лице, где он неизбежно оставляет шрамы. (Это сравнительно мягкая его разновидность – болезнь обычно проходит сама по себе, и переболевший получает иммунитет к ней.)

С 1993 года паразит лейшманиоза распространяется не только вместе с ВИЧ, но и в связи с переездом людей из сельской местности в города. Он поражает тех, кто отваживается входить в дождевые леса, чтобы строить дамбы или дороги, вести порубки, заниматься наркоторговлей, а также туристов-экстремалов, фотографов, журналистов и археологов. Рассказывают множество странных историй. Почти все, кто решился на путешествие по джунглям Коста-Рики, заразились лейшманиозом. Участник шоу на выживание потерял часть уха – ее «съел» лейшманиоз. Все члены съемочной группы, отправившейся в джунгли с туристом-экстремалом, подхватили лейшманиоз.

Лейшманиоз сегодня распространяется и в США. За XX век в стране было зарегистрировано всего девятнадцать случаев заболевания им, все – в Техасе, рядом с мексиканской границей. Но в 2004 году молодой человек из небольшого городка в юго-восточной Оклахоме, в десяти милях от границы с Арканзасом, посетил врача с жалобой на незаживающую язву на лице. Доктор взял фрагмент ткани с язвы и послал патологоанатому в Оклахома-Сити; тот был озадачен и сохранил замороженную ткань. Год спустя патологоанатом по чистой случайности получил еще один образец ткани от другого заболевшего из того же городка. Он немедленно позвонил в Департамент здравоохранения штата и связался с доктором Кристи Брэдли, главным эпидемиологом, которая распорядилась отправить оба образца в Центр контроля заболеваний в Атланте. Вскоре оттуда сообщили диагноз: мукозный лейшманиоз мягкого типа, который выражен слабо и обычно излечивается хирургическим путем, через удаление язвы. (Оба заболевших впоследствии выздоровели именно благодаря такому лечению.)

Пока доктор Брэдли исследовала болезнь в Оклахоме, вспышка кожного лейшманиоза случилась в северо-восточном Техасе и в некоторых пригородах городской агломерации Даллас-Форт-Уэрт. Всего насчитывалось около десятка заболевших, в том числе маленькая девочка с изъязвлением на лице, а также кот и человек, жившие в одном доме. Доктора в Департаменте здравоохранения Техаса совместно принялись искать источник заражения. Особенно обеспокоил их тот факт, что никто из заболевших никуда не ездил – каждый подхватил болезнь у себя дома.

Доктор Брэдли исследовала два случая заболевания в Оклахоме, взяв себе в помощь энтомолога и биолога. Посетив заболевших и осмотрев места их обитания, они обнаружили норы лесных хомяков и популяцию москитов и пришли к выводу, что это, вероятно, и есть хозяева и переносчики. Отловив несколько хомяков и москитов, они проверили их на лейшманиоз. Ни у одного животного паразитов не обнаружилось, но к тому времени эта небольшая вспышка заболевания сошла на нет.

Я позвонил Брэдли и спросил, есть ли в этом районе, по ее мнению, паразиты лейшманиоза или они вымерли. Она ответила: «Уверена, что лейшманиоз никуда не делся – тлеет где-нибудь, потихоньку развивается в природных условиях» – ждет подходящей комбинации факторов, чтобы вспыхнуть с новой силой. Впоследствии, когда Брэдли и ее сотрудники составили карту случаев заболевания лейшманиозом в США, обнаружилась тенденция к неуклонному увеличению случаев заболевания в Техасе и Оклахоме, в северо-восточном направлении – следует ожидать появления больных и в других штатах.

Почему?

Ответ доктора Брэдли не заставил себя ждать: «Климатические изменения». По мере потепления в США, сказала она, ареал обитания лесных хомяков и москитов увеличивается за счет продвижения на север, а они увлекают с собой паразитов лейшманиоза. Вид москитов, распространяющих эту разновидность заболевания, недавно был обнаружен в США в пятистах милях северо-западнее и в двухстах милях северо-восточнее прежнего ареала.

Недавно было смоделировано возможное распространение лейшманиоза в США на протяжении следующих шестидесяти пяти лет. Поскольку для распространения болезни требуются хозяин и носитель, ученые решили выяснить, куда может мигрировать пара хомяк – москит. Предусматривалось два сценария климатических изменений – лучший и худший. Для каждого из них была сделана экстраполяция на 2020, 2050 и 2080 годы. Даже при самых благоприятных климатических условиях глобальное потепление в США, как установлено, приведет к появлению лейшманиоза в юго-восточной Канаде к 2080 году. Опасности подвергнутся сотни миллионов американцев, а причина этому – миграция лесного хомяка. Поскольку многие другие млекопитающие (включая кошек и собак) также могут стать хозяевами для паразитов лейшманиоза, ясно, что потенциальная опасность выше, чем указано в исследовании[84]. Распространение болезни в схожих масштабах ожидается в Европе и Азии.

Похоже, лейшманиоз, донимавший человека с незапамятных времен, в XXI веке снова выходит на передний план. Энтони Фоси, директор Национального института аллергии и инфекционных заболеваний при Национальном институте здравоохранения, откровенно объяснил нам, тем, кто отправился в джунгли и подхватил там лейшманиоз: «Вы получили ясное представление о том, как живется беднейшему миллиарду населения планеты». По его словам, мы увидели и испытали на себе то, с чем многие люди живут всю жизнь. Если и есть что-то положительное в наших испытаниях, сказал он нам, «так это то, что теперь вы будете рассказывать свою историю и привлекать внимание к очень распространенному и серьезному заболеванию».

Если лейшманиоз будет распространяться в США согласно предсказаниям ученых, к концу столетия от него будет страдать не только «беднейший миллиард» далеко от нас. Болезнь придет к нам в дом.

Глобальное потепление открыло доступ в Соединенные Штаты с юга не только для лейшманиоза, но и для многих других болезней. Среди самых серьезных – лихорадка Зика, лихорадка Западного Нила, чикунгунья, лихорадка денге. Даже такие болезни, как холера, лихорадка Эбола, болезнь Лайма, бабезиоз и бубонная чума, потенциально будут поражать все больше людей по мере усиления тенденции к глобальному потеплению.

Современные транспортные средства создали для инфекционных болезней новые возможности. Бубонная чума в XIV веке проникла из Центральной Азии в Левант и Европу на лошадях, верблюдах и кораблях; в XXI веке вирус Зика прилетел на самолете с островов Яп в Микронезии во Французскую Полинезию, Бразилию, на Карибы и в Центральную Америку за один только 2015 год. Летом 2016 года он появился в Майами – опять в результате авиапутешествия. В 2009 году вирус смертельно опасного свиного гриппа H1N1, вспышка которого случилась в Мексике, добрался оттуда самолетом – с многочисленными пересадками – до таких отдаленных стран, как Япония, Новая Зеландия, Египет, Канада и Исландия. Как отметил Ричард Престон в своей вселяющей ужас книге «Опасная зона», «опасный вирус из дождевого леса может добраться самолетом до любого города мира всего за сутки».

Последняя великая пандемия случилась в мире в 1918 году, когда испанский грипп (испанка) убил 100 миллионов человек – около пяти процентов тогдашнего населения планеты. Если такая пандемия случится еще раз, она станет распространяться быстрее и сдержать ее, вероятно, будет невозможно. По подсчетам специалистов Фонда Билла и Мелинды Гейтс, пандемия подобного рода «унесет до 360 миллионов человек» даже при максимальном использовании вакцин и мощных современных лекарств. Кроме того, по их оценке, она нанесет также непоправимый ущерб мировой финансовой системе, размером в три триллиона долларов. И это не нагнетание страха – большинство эпидемиологов считают, что такая пандемия и в самом деле случится.

Кроме людей, названных в этой книге, я бы хотел поблагодарить и многих других, сделавших этот проект возможным.

Я бы хотел выразить мою глубокую признательность за сотрудничество, разрешения и поддержку правительству Гондураса, в особенности президенту Порфирио Лоба Соса, президенту Орландо Эрнандесу Альварадо, министру внутренних дел и населения Африко Мадриду Арту, министру науки и технологий Рамону Эспиносе, директору Гондурасского института антропологии и истории Вирхилио Паредесу Траперо, главе департамента археологии института Оскару Нейлу Крусу, археологам Ранфери Хуаресу Сильве, Норману Мартинесу и Сантьяго Эскобару. Я благодарен министру обороны Самуэлю Рейесу и вооруженным силам Гондураса под командованием генерала Фреди Сантьяго Диаса Селайе, генералу Карлосу Роберто Пуэрто, подполковнику Вилли Хоэлю Осегере и солдатам подразделения ТЕСОН Гондурасских сил специального назначения.

Еще я хочу поблагодарить моих замечательных редакторов Миллисент Беннет и Мелани Голд из «Гранд сентрал паблишинг», Алана Бердика и Дороти Уикенден из «Ньюйоркера», Джейми Шрив и Сюзан Голдберг из «Нэшнл джиогрэфик» и Хайме Левайна. Особую благодарность я приношу также Эрику Симоноффу, Рафаэле Де Анхелис и Алисии Гордон из «Уильям Моррис эндевор», Джереми Саблоффу из Института Санта-Фе, Майклу Брауну из Школы перспективных исследований, Дэвиду Херсту Томасу из Американского музея естественной истории, Уильяму Фэшу из Гарвардского университета, покойному Эвону З. Вогту из Гарвардского университета, Джорджу Россману из Калифорнийского технологического института, Энн Раменофски из Университета штата Нью-Мексико, Тимоти Д. Максвеллу из Управления археологических исследований штата Нью-Мексико, Фредрику Хайберту из Национального географического общества и Роберту Криппену из Научно-исследовательского центра НАСА.

Я всегда буду благодарен моим друзьям и коллегам из «Хэтчет бук груп»: Майклу Питчу, Джейми Рааб, Кейтлин Малруни-Лиски, Брайану Маклендону, Дебу Фаттеру, Эндрю Дункану, Бет де Гузман, Оскару Стерну, Шелби Хоуик, Фламур Тонуци и Джессике Пирс. Кроме того, приношу искреннюю благодарность Барбаре Питерс из «Пойзонд пен букстор», Деверё Шатийон, Гэрри Спайру, Мэгги Бегли, Уэнди Уэджер, Майлзу Эслингу, Роберту Айсейсу и Карен Коупланд, благодаря которой все и вертится. Отдельно хочу поблагодарить свою жену Кристину, а также Селену, Джоша, Алетейю, Айзека и мою мать Доффи.

Наконец, я хотел бы выразить огромную признательность Национальному институту здравоохранения, реализующему крайне значимые и эффективные программы исследований в области медицины, которые позволили избавить от болезней и страданий миллионы людей в Америке и во всем мире. Хочу отметить, что за последнее десятилетие, вследствие непродуманного сокращения бюджета конгрессом, финансирование института уменьшилось на 20 процентов, и в результате некоторые основные исследовательские программы института в сфере здравоохранения, которые важны для всех нас, оказались под угрозой или даже были закрыты. Они касаются таких предметов, как инфекционные заболевания, рак, диабет, инсульт, сердечные заболевания, артрит, душевные болезни, наркомания, и многих других. Для денег налогоплательщиков нет лучшего применения, чем финансирование Национального института здравоохранения. Это отличный пример деятельности, с которой наше государство справляется блестяще, в то время как частные предприятия не могут вести ее из-за ограничений по финансированию и прибыли.

Диалоги, приведенные в этой книге, были записаны либо на диктофон, либо в блокнот по ходу разговора. События фиксировались в реальном времени с помощью записей или видео. Никакие подробности, события, открытия или разговоры не воссоздавались постфактум и не являются вымышленными. Чтобы избежать путаницы и ненужной сложности, я иногда вставлял в один и тот же диалог цитаты из интервью, бравшихся в разное время.

Источники приводятся приблизительно в том же порядке, в котором они появляются в каждой главе.

Главы, для которых не указаны источники, написаны на основании личного опыта автора.

[85]

Вид на реку Пао. Потерянный город находится на одном из безымянных притоков реки вверх по течению (фотография сделана Дугласом Престоном).

Первые страницы гондурасского дневника 1939 года Уильяма Дункана Стронга. Стронг был одним из первых официальных археологов, посетивших регион (Гондурасский полевой дневник 1933 года № 1, ящик 20, бумаги Уильяма Дункана Стронга, Национальный антропологический архив, Смитсоновский институт).

Сэм Глассмайер с одним из проводников в 1959 году, в поисках Белого города (фотография любезно предоставлена Бонитой Броди Сюарт).

Рукописная карта Сэма Глассмайера, на которой показано местонахождение потерянного города, открытого им во время экспедиции 1960 года (фотография карты любезно предоставлена Бонитой Броди Стюарт).

Долина У1 в глубинах Москитии, окруженная почти непроходимыми горами, оставалась одним из не исследованных учеными мест на земле до прибытия туда экспедиции в феврале 2015 года.

Теодор Морд на реке Патука в плоскодонке с мотором, или долбленой лодке, Москития, Гондурас, 1940 год (фотография сделана Дэйвом Йодером/Журнал «Нэшнл джиогрэфик»).

«Сессна скаймастер» с засекреченным прибором лидар стоимостью в миллион долларов под охраной гондурасских солдат. Самолет выполнял задания над тремя неразведанными долинами в удаленных горах Москитии в 2012 году [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», фотография сделана Роберто Айсейсом].

Доктор Хуан Карлос Фернандес, инженер Национального центра воздушного лазерного картографирования в Хьюстонском университете и планировщик лидар-съемки за работой 4 мая 2012 года при облете долины У1, в результате которого был обнаружен древний город [фотография сделана Дугласом Престоном].

Автор затиснулся в хвост «сессны» перед историческим облетом долины У1 [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс» фотография сделана Роберто Айсейсом].

Во время первой экспедиции 1994 года Стив Элкинс обнаружил в глубине джунглей этот камень с резьбой.

На камне изображен человек, сеющий семена; обнаружение этого камня позволило сделать открытие: в доколумбовы времена в местах, которые сегодня являются почти непроходимыми джунглями, существовала крупная цивилизация, занимавшаяся земледелием [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс»].

Стив Элкинс перепрыгивает через преграду – торопится увидеть первые изображения найденного на У1 потерянного города, полученные лидар-съемкой, – кульминация его поисков, длившихся двадцать лет [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», фотография сделана Роберто Айсейсом].

На Роатане (Гондурас): просмотр первых полученных лидар-съемкой изображений потерянного города, 2012 год. Слева направо: Стив Элкинс, Бил Бененсон (сзади), Майкл Сартори (сидит), Виргилио Паредес, Том Вайнберг и автор книги [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», фотография сделана Роберто Айсейсом].

Два лидар-изображения холмистой части У1; первая фотография – черно-белая, вторая – в цвете. Эта крупная руина на вершине холма до сих пор не исследована [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», с разрешения NCALM].

Лидар-изображение сердца города на У1, показывающая расположение тайника и другие важные детали. В доколумбовы времена это место было изменено и обустроено древним народом Москитии [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», с разрешения NCALM, подпись Криса Фишера].

Вертолет «Астар» разгружается в джунглях на посадочной площадке под руинами У1 [фотография сделана Дугласом Престоном].

Брюс Хейнике, решала, золотодобытчик, бывший контрабандист, наркодилер и мародер, специализировавшийся на археологических объектах; его помощь в обнаружении потерянного города неоценима [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», фотография сделана Роберто Айсейсом].

Крис Фишер (сзади), главный археолог экспедиции, и автор исследуют безымянную реку, протекающую по долине ниже руин [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Том Вайнберг, официальный хроникер экспедиции, делает записи в своем ноутбуке в глубине джунглей Москитии, 2015 год [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», снимок с экрана телевизора – видеокадры сняты Лусианом Ридом].

Джунгли на рассвете, вид с берегов неизвестной реки, текущей в долине, 2015 год [фотография сделана Дугласом Престоном].

Палатка автора ниже руин; вскоре это место превратится в сплошной грязевой разлив. Семья паукообразных обезьян жила на деревьях, они трясли ветки и кричали на автора, хотели прогнать. По ночам по земле ползали тараканы и пауки, а неподалеку бродили ягуары [фотография сделана Дугласом Престоном].

Копьеголовая змея, одна из самых опасных змей на земле, приползла в лагерь в первую ночь. Ее пришлось убить. Клыки змеи имели длину более дюйма. Змеиную голову привязал к дереву в лагере руководитель экспедиции, чтобы никто не забывал об опасностях джунглей [фотография сделана Дугласом Престоном].

Эндрю Вуд, бывший старший сержант Британской специальной авиадесантной службы, держит обезглавленную копьеголовую змею, которую он убил предыдущим вечером [фотография сделана Дугласом Престоном].

Билл Бененсон, кинематографист, который финансировал поиски потерянного города, исследует безымянную реку в долине У1 [фотография сделана Дугласом Престоном].

Доктор Алисия Гонзалес, антрополог экспедиции, в джунглях Москитии, 2015 год. На заднем плане слева направо: Крис Фишер, Анна Коэн и Эндрю Вуд [фотография сделана Дугласом Престоном].

Кухонная площадка лагеря экспедиции в глубинах джунглей Москитии, 2015 год. Место это настолько удаленное, что животные явно никогда не видели людей и бродят возле лагеря без боязни [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Крис Фишер исследует руины с помощью навигатора «Тримбл». Эта фотография снята на главной центральной площади потерянного города, вокруг курганы и земляные пирамиды. Невероятная гуща джунглей скрывает все [ООО «ПЛЛ» («Под лучом лидара»); «Бененсон продакшнс», видеокадры сняты Лусианом Ридом].

Солдаты специального подразделения Гондурасской армии, сопровождающие экспедицию. Солдаты жарят на вертеле оленя у себя в лагере, 2015 год [фотография сделана Дугласом Престоном].

Оскар Нейл Круз, главный археолог Гондураса, обнаружил первый алтарный камень среди руин за несколько секунд до того, как был сделан этот снимок. Алтарь едва виден за его правой рукой; это большой плоский камень на трех кварцевых валунах в длинной алтарной линии вдоль главной площади города [фотография сделана Дугласом Престоном].

Тайник или подношения – каменные предметы: сосуды, троны и фигуры. Над землей видны только верхние части артефактов. Раскопки помогут разрешить одну из главных тайн этой загадочной цивилизации: что вызвало ее внезапное, катастрофическое исчезновение пять веков назад? [фотография сделана Дугласом Престоном]

Оборотень, человек-ягуар, каким его впервые увидели над поверхностью земли. Фотограф Дэвид Йодер рисковал жизнью, отправляясь к тайнику ночью, чтобы сделать фотографию с помощью специальной технологии – «светографики» [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Археолог Анна Коэн раскапывает каменный сосуд на месте загадочного тайника. Здесь видны каменные сосуды – так называемые «инопланетные детки», которые, возможно, символизируют тело, подлежащее захоронению, или пленника, которого собираются принести в жертву, или божество в виде получеловека-полуобезьяны [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Таинственная скульптура, помещенная в центре тайника у основания центральной пирамиды; археологи считают, что скульптура изображает шамана, духовно преобразившегося в хищника [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Вырубки леса на пути к долине У1; в основном производятся для расчистки пастбищ для скота. По оценке одного из гондурасских чиновников, незаконные вырубки менее чем через восемь лет доберутся до долины. Экспедиция и ее открытия мотивировали гондурасское правительство к принятию мер для пресечения незаконных вырубок в районе Москитии [фотография сделана Дэйвом Йодером; журнал «Нэшнл джиогрэфик»].

Президент Гондураса Эрнандес и Стив Элкинс после прибытия на вертолете на место потерянного города, 2016 год [фотография сделана Дугласом Престоном].

Эдвард Майкл Беар Гриллс – британский путешественник, телевизионный ведущий и писатель. Наиболее известен по телепрограмме «Выжить любой ценой». (Здесь и далее примеч. перев., кроме особо оговоренных случаев.)

Читатели с крепкими нервами могут найти эту фотографию в Интернете. (Примеч. авт.)

Слово «Москития» не имеет отношения к этим насекомым: скорее всего, оно связано с названием народа, обитающего поблизости на берегах. Это потомки индейцев, европейцев и африканцев, которые несколько столетий назад приобрели мушкеты (исп. mosquetes) и, таким образом, стали известны как мискито или москито – «обладатели мушкетов». Однако есть также мнение, что слово взято из местного языка. (Примеч. авт.)

Короткая статья, написанная мной для «Ньюйоркера», была опубликована в номерах от 20 и 27 октября 1977 года. (Примеч. авт.)

Оптический прибор, служащий вспомогательным средством при переносе тех или иных изображений на бумагу.

Церковь Иисуса Христа Святых последних дней (мормоны) – религиозная организация, штаб-квартира которой в настоящее время расположена в штате Юта.

Сегодня археологи не любят пользоваться словом «цивилизация», так как оно подразумевает превосходство, и предпочитают термин «культура». Я, однако, буду пользоваться словом «цивилизация», имея в виду, что оно не подразумевает оценочных суждений; это всего лишь иное название сложной, широко распространившейся культуры. (Примеч. авт.)

Название одного из 18 гондурасских департаментов, состоящего из одноименной островной группы и нескольких других островов в Карибском море. Административный центр – город Коксен-Хоул на острове Роатан.

Хосе Доротео Аранго Арамбула (1878–1923), более известный как Франсиско Вилья или Панчо Вилья, – генерал, один из лидеров повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов.

УСС (Управление стратегических служб) – первая объединенная разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны. На ее основе после войны было создано ЦРУ.

Месоамерика, или Мезоамерика, – историко-культурный регион (не путать с Центральной Америкой), простирающийся примерно от центра Мексики до Гондураса и Никарагуа. Термин был введен в обиход в 1943 году германским философом и антропологом Паулем Кирхгоффом.

Литературная аллюзия на знаменитую повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы».

Морд использует английское название реки, которая по-испански называется Платано. (Примеч. авт.)

Каменная или галечная отмель на реке.

Клад Лимы – сокровища, вывезенные, как считается, из Лимы (Перу) в 1820 году и с тех пор не найденные. Их стоимость составляет приблизительно 208 млн долларов в сегодняшних ценах.

Остров Эллис, расположенный в устье реки Гудзон, был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 по 12 ноября 1954 года.

Клубы «Плейбой» первоначально представляли собой сеть ночных клубов и курортов, принадлежащих компании «Плейбой энтерпрайзиз». Членов клуба и гостей обслуживали официантки в костюмах зайцев.

В Лос-Аламосе с 1942 года велись работы по созданию атомной бомбы.

Приспособление для ручного помола зерна. Состоит из двух камней, каждый из которых имеет одну плоскую сторону.

Кецалькоатль – один из главных богов ацтекского пантеона и пантеонов других цивилизаций Центральной Америки.

Пенсильванский университет и Университет штата Пенсильвания – разные учебные заведения.

Горизонтальный размер антенны.

Шангри-Ла – вымышленная страна, описанная в романе писателя-фантаста Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт», вышедшем в 1933 году.

Пятна Роршаха – психодиагностический тест для исследования личности, предложенный в 1921 году швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом.

Поскольку моя семья происходит из Бостона, я обратился к своей кузине Эллен Катлер, нашему семейному хронисту, с вопросом, не является ли Эндрю нашим родственником. Она ответила, что Эндрю и в самом деле приходится мне пятиюродным братом в третьем поколении – «еще один капиталист и империалист на семейном древе». (Примеч. авт.)

Имеется в виду знаменитый американский предприниматель и финансист.

Он оставил потомство; его дочь Дорис Земюррэй Стоун стала широко известным археологом и этнографом, сделавшим замечательные открытия в Гондурасе и Коста-Рике. Вместе с мужем она основала Стоуновский центр латиноамериканских исследований при Тулейнском университете. (Примеч. авт.)

От англ. Lidar (Light Detection and Ranging) – световое обнаружение и определение дальности.

Конституция Гондураса устанавливает для президента четырехлетний срок правления и запрещает ему избираться во второй раз.

Это, конечно, преувеличение. Слушая впоследствии другие истории Брюса, я понял, что едва ли не все крупные руины в Москитии он называл Белым городом. (Примеч. авт.)

В то время – Белорусское генерал-губернаторство.

Пляжный тент с кровлей из пальмовых листьев.

Партизанское кино – независимое производство низкобюджетных фильмов, которые обычно снимают быстро, в естественной среде, не получая разрешения на съемки.

Луис «Стадс» Теркел (1912–2008) – американский писатель и радиожурналист, мастер интервью.

Брюс Хейнике позднее позволил мне делать подробные записи (на основании которых я и привожу его рассказы) при условии, что я не опубликую их при его жизни. Он ушел в мир иной 8 сентября 2013 года. (Примеч. авт.)

Сандинистский фронт национального освобождения – никарагуанская политическая партия, названная в честь революционера 1920–1930-х годов Аугусто Сесара Сандино.

Вымышленный персонаж киносаги «Звездные войны» Джорджа Лукаса, огромный инопланетянин.

Эдвард Хоппер (1882–1967) – популярный американский художник, его живопись отличалась фотографической точностью.

Кристофер Аллен Ллойд (1938) – американский актер, известный прежде всего по роли доктора Эмметта Брауна в кинотрилогии «Назад в будущее», а также по фильмам «Пролетая над гнездом кукушки», «Кто подставил кролика Роджера».

От фр. cinema verité (правдивое кино) – направление в кинодокументалистике Франции; метод съемок документальных и художественно-документальных фильмов, основанный на развернутых интервью и наблюдении за реальными или искусственно созданными ситуациями.

«Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов, имеющий филиалы по всему миру.

«7-Элевен» – сеть круглосуточных мини-маркетов.

Вождество – в древности автономная политическая единица, включающая несколько деревень или общин, объединенных под властью верховного вождя.

Позднее я занялся расследованием незаконных порубок и выяснением того, кто несет ответственность за них. Земля к юго-западу от Москитии – долина Оланчо и ее окрестности – один из важнейших районов разведения крупного рогатого скота в Центральной Америке, где насчитывается семьсот пятьдесят тысяч голов. Ранчо, как легальные, так и нелегальные, поставляют тысячи тонн говядины на зарубежные рынки, особенно в США. Мне удалось получить подтверждение (от абсолютно надежного источника в Гондурасе) того, что, пройдя через руки нескольких посредников, часть этой нелегально произведенной в дождевых лесах говядины оказывается в котлетах Макдоналдса и других американских ресторанов быстрого питания.

Впоследствии я обратился в пресс-службу Макдоналдса с этим вопросом. Через три дня мои гондурасские информаторы сообщили мне, что Макдоналдс активно наводит справки о происхождении гондурасской говядины, поставляемой в США. Компания желала знать, что делается для пресечения поставок мяса из Москитии, с «ферм, которые несут ответственность за вырубки леса или осуществляют другую деятельность, наносящую ущерб окружающей среде», как сообщил мне мой источник. Неделю спустя пресс-секретарь Макдоналдса Бекка Хари написала мне: «Американский Макдоналдс не импортирует говядину из Гондураса и других стран Латинской Америки. Компания Макдоналдс известна своей защитой дождевых лесов в Латинской Америке и строго следит за тем, чтобы в ее рестораны не попадало мясо, произведенное на участках, образовавшихся на месте вырубленных лесов». (Примеч. авт.)

Фиги-душители (или фикусы-душители) – название ряда тропических растений, которые обвивают своими побегами ствол растения-хозяина, стремясь подняться выше лесного полога, где света больше. Хозяин, не выдержав этого, умирает, и тогда душитель становится своего рода колоннообразным «деревом» с полым центром, поскольку ствол погибшего растения-хозяина постепенно разрушается.

21 градус по Цельсию.

Американское блюдо из нарезанных на мелкие кусочки мяса птицы или морепродуктов с грибами, в соусе из масла и пармезана, приправленном вином или шерри.

Лихорадка денге – острое вирусное заболевание. Источником инфекции является больной человек, обезьяны и летучие мыши. Инфекцию разносят комары.

«Четыре сезона» – мировая сеть роскошных отелей, принадлежащая канадской компании.

«Тримбл инк» – фирма, специализирующаяся на производстве навигаторов и аналогичных устройств.

Фирма «ДэйГло» специализируется на производстве флуоресцентных красок и пигментов.

Мазамы – род оленей, обитает в лесистых местностях Центральной и Южной Америки. Название «мазама» происходит из языка науатль (один из ацтекских языков) и означает просто «олень».

Сефарды – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове из потоков миграции иудеев внутри Римской империи.

Том Лутц позднее написал интересный отчет об этой дискуссии в «Нью-Йорк таймс» (от 20 марта 2015 года) в колонке, озаглавленной «Обнаружение этого потерянного гондурасского города было только цветочками». (Примеч. авт.)

Название гондурасского пива.

В прошлом неоднократно предпринимались попытки осушить озеро и извлечь золото; в результате удалось обнаружить несколько очень ценных золотых скульптур и других изделий. Теперь озеро находится под охраной колумбийского правительства, и поиски золота в нем запрещены. (Примеч. авт.)

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (1890–1977) – американский актер, комик, участник комик-труппы, известной как «Братья Маркс». Очки Граучо, известные также как «очки с носом», представляют собой шутливое подражание тем очкам, которые Граучо Маркс носил в жизни.

Мы наблюдаем это явление на Западе не только в общепринятых религиях и культах вроде сайентологии, но и в квазирелигиозной практике капитализма: например, топ-менеджеры получают чрезвычайно высокие бонусы (поскольку обладают эзотерическим знанием), а банкиры с Уолл-стрит открещиваются от всякой критики, заявляя, что простые люди не понимают сложных, важных и многоуровневых финансовых транзакций, в которых они участвуют, делая, по выражению одного из топ-менеджеров «Голдман Сакс», «богоугодное дело». (Примеч. авт.)

Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903) – американский ландшафтный архитектор, журналист. Принимал участие в создании многих городских парков, в частности Центрального парка в Нью-Йорке.

Радиоуглеродный анализ применяется только для определения возраста биологических останков, предметов и материалов биологического происхождения.

Когда я изложил Крису Фишеру гипотезу об истирании, он сказал: «Это полное безумие. Не пишите об этом». (Примеч. авт.)

Доппельгангер (нем. «двойник») – в литературе эпохи романтизма двойник человека, воплощающий темную сторону его личности.

Кельтские узлы – стилизованные изображения узлов, широко использовавшиеся кельтами в островном (как называют период после римского завоевания) искусстве.

Квинкункс – фигура, изображающая четыре предмета по углам прямоугольника или квадрата с пятым предметом в центре.

Культура анасази, или предки пуэбло, – доисторическая индейская культура, существовавшая на территории современного региона на юго-западе США.

Первоначальное название Гаити. (Примеч. ред.)

На самом деле остров несколько меньше. В 1500 году население Португалии составляло около миллиона человек. (Примеч. авт.)

Юкатекский язык – один из майяских языков, распространенный на полуострове Юкатан.

39,5 градуса по Цельсию.

Я перед изданием книги переслал этот абзац доктору Нэшу, и он стал возражать. «Пожалуйста, исправьте – уберите нимб с моей головы», – написал он мне. Я слегка смягчил выражения, но нимб убрать так и не смог. (Примеч. авт.)

Мэри Маллон (1869–1938), известная как Тифозная Мэри, была первым человеком в США, признанным здоровым носителем брюшного тифа. За время ее работы поваром от нее заразились 47 человек, трое из заболевших умерли.

Нэш проводил клинические испытания милтефозина совместно с фармацевтической компанией, которая хотела получить разрешение на использование средства в Штатах, однако после выдачи разрешения компания прекратила дальнейшие испытания, и достать милтефозин в США было невозможно, хотя компания наращивала его выпуск. Это средство наконец стало доступно для американцев лишь через два года. Причина этого – безумное сочетание факторов: трудоемкость изготовления, бюрократическое головотяпство Управления по контролю над пищевыми продуктами и лекарственными средствами и то обстоятельство, что лечение лейшманиоза в Штатах не является ни прибыльным, ни приоритетным. (Примеч. авт.)

Медсестра Рэтчед – персонаж романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки» и одноименного фильма, холодный, безжалостный тиран.

Агар, или агар-агар, – продукт, получаемый путем экстрагирования из красных и бурых водорослей, произрастающих в Черном море, Белом море и Тихом океане, и образующий в водных растворах плотный студень.

25 градусов по Цельсию.

Филогенетическое, или эволюционное, дерево отражает эволюционные взаимосвязи между различными видами, имеющими общего предка.

Коррупция и нарушение прав человека являются серьезными проблемами для Гондураса. Разговор о коррупции выходит за рамки этой книги, но должен сказать, что лично я не сталкивался с ее проявлениями, хотя мой опыт общения с нынешней гондурасской администрацией, военными и Гондурасским институтом антропологии и истории весьма ограничен. В целом же, если археологи в принципе перестанут сотрудничать с правительствами, замешанными в коррупции, раскопки придется приостановить чуть ли не во всем мире; археологии не станет в Китае, России, Египте, Мексике, большинстве стран Ближнего и Среднего Востока, Африки и Юго-Восточной Азии. Это не оправдание и не извинение, а замечание относительно того, с чем на деле связано проведение археологических работ в нашем непростом мире. (Примеч. авт.)

Фасон рубашки, модный в Латинской Америке.

Говард Картер (1874–1939) – английский археолог и египтолог, открывший в 1922 году в Долине царей близ Луксора гробницу Тутанхамона.

Считается, что в доисторические времена северо-восточную Азию и Америку соединял перешеек.

Как временные рамки, так и маршрут первоначального заселения Америки являются предметом дискуссии. (Примеч. авт.)

Примечательным исключением является сифилис, завезенный, скорее всего, людьми Колумба в Старый Свет по возвращении из первого плавания. (Примеч. авт.)

Какчикели – один из коренных народов западно-центрального нагорья Гватемалы.

Недавно были зафиксированы вспышки висцерального лейшманиоза в собачьих приютах в разных частях Штатов; очень велика вероятность передачи паразитов от собак человеку. (Примеч. авт.)

На использование всех фотографий получено разрешение.