Выезд Великого посольства, назначенный на 23 февраля 1697 года, сорвался. Великой крамолой опять запахло в Москве, кровью. Не удалось князю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому в эту ночь и часа соснуть. Привезли к нему в застенок тёпленьких, ещё не опомнившихся от случившегося. И сам царь спустился туда, сел к столу, освещённому шандалом трёхсвечным, покосился на подьячего, точившего перо для записи показаний. Подьячий, поднятый с постели среди ночи, ещё не мог от сна отряхнуться, зевнуть сладко хотел, уж и рот раззявливать начал, да вовремя царский взгляд на себе поймал, мигом хлебало захлопнул, аж челюсти клацнули. И тут же перо умакнул в чернила, над листом завис: мы готовы-с!

   — С кого начнём, Пётр Алексеевич? — спросил Ромодановский.

   — С того, кто послабее. Сам решай.

Фёдор Юрьевич, прищурившись, обвёл тяжёлым взглядом заговорщиков, прикидывая в уме, кто быстрее заговорит. Ну Цыклер — ясно, бугай здоровый, на первом висе ещё и смолчит, удержится. Стрельцы-пятидесятники тоже не слабачки. Может, с Соковнина начать? Да вроде невместно, как-никак, царю хоть и десятая вода на киселе, но родня, да ещё, поди, упрям, как сестрицы его[13]. Да и стар уж, ещё помрёт с кнута. Подвешивать его, пожалуй, не стоит. Вот Пушкин — зятёк соковнинский[14], этот подойдёт для начала.

   — Готовьте стольника Фёдора Матвеевича, — приказал подручным. — Остальных уведите пока.

С Пушкина стали снимать кафтан, срывать сорочки, у него тряслись губы. «Господи, Господи, Господи», — лепетал он.

   — Може, так сознаешься? — спросил его Ромодановский.

   — В чём, князь? Не ведаю.

   — Ах, не ведаешь?! — вдруг вскочил царь и, подбежав, закричал в лицо несчастному: — А о чём сейчас у Цыклера сговаривались? А? Забыл?

Пушкин испуганно втянул голову в плечи, ожидая от царя удара, настолько страшен был его вид. Голова дёргалась, лицо кривилось. Но Пётр не ударил, круто поворотившись на каблуках, вернулся к столу. Дышал тяжело, часто, словно воз вёз. Кивнул Ромодановскому:

   — Начинай, князь.

Подручные Ромодановского работали молча и споро, со знанием дела, начальника с полуслова, даже со взгляда понимали. Когда оголили по пояс несчастного стольника, один кнутобоец только взглянул на Фёдора Юрьевича вопросительно: как, мол?

   — В передней, — молвил князь негромко.

Всё понял палач. В передней позиции — это значит руки связывать впереди и в таком положении поднимать на дыбу. Кнутобойцы считали такую позицию менее мучительной и меж собой называли её «детской». Совсем другое дело, когда «в задней» командовалось, тогда руки связывали сзади и при подъёме на дыбе выворачивали, вывихивали суставы в плечах, порывая порою внутри и связки, и мышцы плечевые.

Многие от такой пытки тут же и сознание теряли. Видимо, это и учёл Ромодановский, заботясь о том, чтобы Пушкин не обеспамятел перед государем.

Завизжал блок, стали несчастного подтягивать под потолок. Так с вытянутыми вверх руками и повис стольник, белея в полумраке оголённым телом.

Кнутобоец опять взглянул на Ромодановского вопросительно: сколько? Князь вместо ответа молча выбросил перед собой на мгновение руку с растопыренной пятерней. Палач кивнул понимающе: пять ударов.

   — Ну, вспоминай, Фёдор Матвеевич, о чём говорили, — сказал Ромодановский, и в тот же миг кнут, свистнув в полумраке, врезался в спину стольника. Тот охнул, дёрнулся, извиваясь. А палач, размеренно откидывая кнут за спину, бил, бил, бил, полосуя нежную дворянскую кожу. Отмерил пять ударов, остановился.

   — Ну, вспомнил? — спросил Ромодановский.

   — Да, да... — просипел бедный стольник.

Его отпустили, но дали лишь на ноги встать, а руки так и держали ввысь.

   — Ну, — подстегнул Ромодановский.

   — На государя умышляли зло.

   — Пиши, — кинул Ромодановский подьячему, — всё, что скажет. — Обернувшись к Пушкину, спросил: — Сам ты умышлял?

   — Да.

   — Когда? Где?

   — Накануне Рождества был у Соковнина Алексея в доме, и он говорил мне, что государь хочет отца моего убить и дом наш разорить.

   — А ты что отвечал? Ну? Чего молчишь? Ещё пяток горячих дать прикажешь?

   — Нет, нет, — взмолился стольник. — Я отвечал, что если государь нам такое творит, то и я ему... это...

   — Что ты ему? Что?

   — Что я тоже убить смогу.

   — А Соковнин что говорил против государя?

   — Соковнин за детей шибко обиду имел, что их государь за границу отправил. И потом за старину, что-де государь всю старину рушит, попирает законы дедовские.

   — Так. — Ромодановский обернулся к подьячему: — Ты всё записал?

   — Всё, Фёдор Юрьевич.

   — Не забудь, что стольник Пушкин умышлял покушение на государя.

   — Я записал, записал.

Ромодановский взглянул на Петра, тот, видимо, краем зрения уловил это, махнул вниз рукой. Князь понял знак.

   — Опустите его. И давайте сюда Соковнина. Старый седой Соковнин, борода едва не до пояса, выдержал десять ударов и оговорил зятя своего Пушкина:

   — ...После Цыклерова приезда приезжал ко мне зять мой Федька Пушкин и говорил про государя: погубил он нас всех, можно его за то убить, да для того, что на отце его государев гнев, что за море детей посылал... А и сын мой Василий говорил, что-де посылают нас за море учиться неведомо чему...

Если Пушкина с Соковниным пытали щадя, не возраста и высокого положения ради, а дабы не уморить несчастных до плахи, то стрелецким командирам-пятидесятникам пришлось испить сию горькую страшную чашу полной мерой. И к подъёму на дыбу вязали руки сзади, и подымали, с хряском вывихивая плечи, и били так, что, если б и невинны были, всё едино б наговорили на себя всего, что пытчикам было надобно.

Ещё висел на дыбе измученный, изломанный Филиппов, признавшийся, как Цыклер подговаривал убить царя, когда поедет он с Посольского приказа, тут явился в застенок присланный Львом Кирилловичем Нарышкиным некто Елизарьев, пятидесятник стременного полка. По его приходу и догадались пытчики, что наверху уже день наступил. Елизарьев, рассмотрев в полумраке царя, пал перед ним на колени.

   — В чём дело, Ларион? — нахмурился Пётр.

   — С доносом я, государь.

   — На кого?

   — На полковника Цыклера, государь. Я донёс сперва Льву Кирилловичу, он до тебя послал, сказал: марш в Преображенское до царя.

   — Говори, — приказал Пётр.

   — Пиши, — толкнул подьячего Ромодановский.

   — А кто это? — тихо спросил подьячий.

Вопрос этот услышал Пётр, сказал, полуобернувшись:

   — Ларион Елизарьев, Канищевского полка пятидесятник.

Подьячий скоро застрочил по бумаге.

   — Ну, — понукнул Елизарьева царь.

   — Цыклер недавно, поймав меня у Охотного ряда, спросил: смирно ли у вас в полках? Я ответил: смирно. А он: ныне государь едет за море, а ну, мол, ежели с ним что там случится, кто у нас государем будет? Я ему говорю, мол, у нас есть государь царевич. А он мне: нет, мол, государыня наша в Девичьем монастыре ныне.

   — Всё? — спросил Пётр.

   — Всё, государь. Но ещё мне Григорий Силин сказывал, что-де Цыклер ему так прямо и говорил, что-де государя можно изрезать ножей в пять.

Пётр быстро взглянул на Ромодановского.

   — Вызови к себе Силина, князь.

   — А где он?

   — Да в этом же полку, что и Ларион. И ежели подтвердит, всё равно дай ему пяток горячих за недонесение.

   — Хорошо, Пётр Алексеевич.

   — А я пойду, дела ждут. Ты, Ларион, останься, кстати пришёл. Сейчас Цыклера подвесят, начнёт запираться, вот и уличишь его. А листы пытошные, Фёдор Юрьевич, потом мне пришли, зачитаю в думе боярам.

Пётр вышел из застенка, от света дневного, разом ударившего по глазам, невольно зажмурился. Спать не тянуло, но зато зверски есть хотелось. Тут как тут Меншиков, словно всю ночь караулил.

   — Алексашка, жрать хочу.

   — Готово уже, Пётр Алексеевич.

Пошли прямо в Преображенскую поварню, там подали им бараний бок с гречневой кашей. Мясо рвали руками, крепкими зубами. Ели так, что за ушами трещало.

Из Преображенского в санях поехали в Посольский приказ. Там встретил их сам глава приказа Лев Кириллович Нарышкин, дядя царя. Едва поздоровавшись, Пётр спросил, поморщившись:

   — Не рано ли начал, Лев Кириллович?

   — Всего один стаканчик, Пётр Лексеич, чтоб голова не болела.

   — Ну, гляди. Отъезд, сам видишь, отложить придётся. Пока эту заразу не выжгем. Сейчас пошли кого за мастерами каменных дел, да и плотниками распорядись.

   — Зачем тебе они?

   — Плотников отправь в Преображенское, пусть помост ладят повыше.

   — A-а, — догадался Нарышкин. — Для энтих?

   — Да, да, для «энтих». А мастеров каменных ко мне сюда, им я сам скажу, что делать. Давай мне бумагу, перо.

   — Вот садись за мой стол.

Пётр сел за стол, притянул чистый лист бумаги, взял перо.

   — Да, Петя, — хлопнул себя по лбу Нарышкин. — Я ж тебе печать приготовил.

   — Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Пётр.

Нарышкин полез на полку из-за книг, достал небольшой бронзовый кружок, подал царю. Пётр, щурясь, смотрел на печатку.

   — Ты намажь, намажь чернил ом. Тисни. Всё мастер сделал, как ты нарисовал, всё до точечки.

Пётр намазал печатку чернилом, стукнул на бумаге раз, другой. Если первый оттиск размазался, то второй был ясен и хорошо прочитывался.

   — Вот вишь, видно все твои струменты, — говорил Нарышкин. — И топор, и долото, и слова читаются: «Я есмь в чине учимых и учащих мя требую».

   — Спасибо, дядя, — отвечал Пётр, довольный. — Мастеру-то заплатил?

   — А как же? Всё ладом.

   — А моим инкогнито озаботился?

   — Само собой. Везде по бумагам ты либо урядник, либо десятник Пётр Михайлов. Царя в посольстве нет, — засмеялся Нарышкин. — И в Псков, и в Ригу сообщу, что едет Великое посольство с тремя великими послами Францем Лефортом, Фёдором Головиным и Прокофием Возницыным.

   — С кем в Ригу-то сообщить?

   — С купцом Любсом ведомость отправлю. Он не сегодня-завтра отъезжает.

   — А самому Любсу не сказал обо мне?

   — Что ты, Петя? Ни Псков, ни Рига не узнают, но мню я, — усмехнулся Нарышкин, — шила в мешке не утаишь ты, ей-ей. Да ещё такого роста «шило»-то, под матицу. Хе-хе-хе.

   — Ладно. Там видно будет. Послал за мастерами?

   — Послал.

Явившиеся каменных дел мастера, увидев царя, хотели пасть на колени, но Пётр махнул рукой.

   — Не надо. Тут дело есть срочное. Идите-ка сюда, смотрите, что я нарисовал.

Мастера приблизились, стараясь не дышать, так как с утра приняли за воротник. Но царь всё равно почуял, проворчал добродушно:

   — Уже причастились, молодцы.

   — Дык холодно на улице, государь, — промямлил один мастер. — Мы для сугреву.

   — Ладно. К делу, — сказал Пётр, показывая им чертёж. — Видите сей столп?

   — Видим, государь.

   — Тут ничего мудреного. Надо в два-три дни выложить его из камня на Красной площади.

   — Где?

   — Около Лобного места. И обязательно, вот видите на чертеже, вмуруйте в камень вот такие железные рожны, чтоб вот так же ввысь смотрели и острые чтоб были.

   — Сколько, государь? Рожнов сколько?

   — Пять рожнов, столько же, сколько на чертеже. Я сегодня скажу в кузню, они к завтрему готовы будут. Вы пока основание закладывайте. Всё.

Прежде чем уйти из Посольского приказа, Пётр, оставшись опять наедине с Нарышкиным, сказал ему:

   — Лев Кириллыч, ты останешься на Москве за меня с Борисом Голицыным, Прозоровским и князем Ромодановским. Будете моим именем указы писать. Понял?

   — Понял, Петя.

   — И обо всём мне сразу сообщайте. Обо всём, что в государстве случится. Ежели вдруг Фёдор Юрьевич что-то утаить горькое схочет, якобы меня щадя, ты всё пиши до точки. Всё, что бы ни случилось. Да ещё прошу тебя: во всём помогайте Виниусу[15] по изысканию железных руд на Урале. Он просил меня там приискивать мастеров по железному литью и по горному, я буду сие в уме держать. А ты его письма ко мне непременно отправляй.

   — Хэх, Виниус почтами командует, наши б грамоты не задерживал.

   — И ещё, Лев Кириллыч, о чём прошу тебя озаботиться вместе с князем Юрием. Уговорите вы Евдокию в монастырь съехать[16]. Висит она мне камнем на шее.

   — Вот, вот, Петя, женишься раз, а плачешься век. Куда её прикажешь? В Новодевичий?

   — Упаси Боже. Она там с Софьей стакнётся, этакое гнездо образуется под самым боком. В Суздаль везите, там постригайте.

   — Хорошо, постараемся.

   — Постарайтесь для Бога.

   — А силой нельзя?

   — Не хотелось бы, какая-никакая, а царица. Патриарх ещё осерчает. Не хочу с ним ссориться из-за неё.

   — А ты его попроси, она его-то, пожалуй, скорее послушает, чем нас, питухов[17].

   — Попрошу, если найду час для встречи.

Пётр поднялся, собираясь уходить, Нарышкин предложил:

   — Може, выпьешь, Петь, для поправки головы? А?

   — Нет, дядя. Делу время, потехе час. А голову мне уж в застенке поправили. Вечером у Лефорта с Ивашкой Хмельницким встретимся. А сейчас мне надо обоз раскассировать, всю Ивановскую площадь в Кремле санями забили. Сегодня ж хотели выезжать. Забыл, что ли?

Именно на раскассировке обоза, приготовленного для отправки Великого посольства, нашёл царя посыльный из Немецкой слободы.

   — Государь, мне велено сообщить тебе, что ныне помер корабельный мастер Муш.

   — Клаус? — переспросил в изумлении Пётр.

   — Он, государь.

   — Ах, горе-то какое!

Посыльный видел, как печаль мгновенно изменила лицо царя. Даже вроде потемнело оно. Вскочив в первые же свободные сани, Пётр кивнул посыльному: садись. А возчику скомандовал:

   — На Кукуй. Да живо.

Войдя в комнату, где лежал покойный Клаус Муш, царь, скинув шапку, прошёл к гробу, постоял, всматриваясь в лицо умершего, потом наклонился, поцеловал, и, когда выпрямился, присутствующие увидели слёзы в глазах царя.

   — Спасибо, друг, — молвил Пётр. — Ты дал мне в руки великое мастерство, а я... я... — Голос царя пресёкся, он повернулся и поспешно вышел, видимо устыдясь собственной слабости.

На крыльце, отдышавшись от горечи, перехватившей горло, он увидел кузнеца Киста, выходившего из дома.

   — Кист, ты ещё не уехал?

   — Нет, государь. С расчётом затяжка.

   — Я распоряжусь. Ныне ж рассчитают, всё до копейки выплатят, и подорожные велю сполна выдать. Почему раньше не сказал?

   — Спасибо, Пётр Алексеевич. Мало у тебя забот.

   — Скажи, Геррит, у Клауса кто там в Голландии остался?

   — Только жена в Саардаме, вдова теперь.

   — Передай ей искреннее моё соболезнование и получи для неё пятьсот гульденов. Отвезёшь. Я распоряжусь. Когда отъезжать собираешься?

   — Не знаю. Вот как получу деньги, так и отъеду.

   — Получишь сегодня, я сказал. А пристанешь к оказии купца Любса, с ним будет безопаснее, на дорогах разбои.

   — Но согласится ли он?

   — Я сам его попрошу.

Нет, не ушёл царь от гроба корабельного мастера Клауса Муша. Проводил до самой могилы, и там помогал спускать гроб на верёвках, и первый кинул горсть земли в гулкую крышку, молвив негромко:

   — Прости, друг мой дорогой. Прости.

И все видели, как блестели слёзы на лице царя, и он не скрывал их, словно и не горе выжимало слёзы, а резкий февральский ветер, сёкший колючей снежной крупой пополам с мокрядью.

Боярская дума собралась в Грановитой палате. Сидели бородачи по лавкам в своих горлатных шапках, слушали царя, читавшего опросные листы, принесённые из Преображенского приказа. Тихо было в палате, некие не то что шептаться, а и дышать громко боялись, дабы ни единого слова не пропустить царского.

Пётр разложил листы по нарастающей, вначале читал показания Пушкина и Соковнина, начинающиеся вроде бы не с такого великого греха — с недовольства отсылкой детей за границу. Эва, удивил. Да тут, в думе-то, наверно, поболе половины тем же недовольны, только что помалкивают. Не на дыбе, чай, на лавках сидят.

В январе ещё повелел царь отправить для учёбы за границу — в Италию, Голландию и Англию — 122 человека. Строго указав: «С Москвы ехать сим зимним временем, чтоб к последним числам февраля никто здесь не остался». Под страхом потери земли и имущества велено ехать на собственный кошт, и никто не может возвращаться без свидетельства об образовании. И из этих посылаемых 60 стольников, в числе их 23 княжеские фамилии. Причём каждому стольнику велено взять с собой солдата, везти на свои средства и тоже обучить тем же морским наукам. Когда ж сие было-то? Во многих семьях ревмя ревут, провожая отроков. Что отроков? Толстому вон за пятьдесят, а тоже гонят на учёбу, как мальчишку. Ужас. Как тут не посочувствовать Соковнину и Пушкину?

Но когда при чтении листов дошло дело до покушения на жизнь государеву, тут, конечно, запереглядывались бояре, закачали головами укоризненно. Как так? На помазанника руку подымать? Да об этом и помыслить грех величайший.

Конечно, нонешний царь — не подарок, чего уж там. Вот и сейчас взять. Вместо того чтобы на троне сидеть, он как простой подьячий стоит за столом и читает листы. Его ли это дело?

Но царь же! Надо терпеть, такого Бог послал. Но чтоб покушаться? Боже упаси и в мыслях держать.

А когда дошёл Пётр до показаний Цыклера, тут у многих от ужаса под горлатными шапками волосы зашевелились, а кое у кого в портках и мокро образовалось.

   — «...Научал я государя убить, — читал Пётр, — за то, что называл он меня бунтовщиком и собеседником Ивана Милославского[18] и что меня он никогда в доме не посещал... Как буду на Дону у городового дела Таганрога и как отъедет царь за рубеж, то, оставя ту службу с донскими казаками, пойду к Москве для её разорения и буду делать то же, что и Стенька Разин...»

Ничего себе обещаньице! Да за это за одно...

   — Ну так как, господа бояре? — спросил Пётр после некой паузы, дав долгобородым уразуметь услышанное. — Что присудите сим злодеям?

Молчат горлатные шапки — думают. И тут князь Ромодановский прохрипел:

   — А что тут думать, четвертовать к чёртовой матери!

Ну «монстра»! Глазищи — сверла, такими в застенке и сверлить, кнута не надо. Да ещё ж пьян, как всегда. Богохульник. За спиной на стене апостолы, а он чертей поминает.

   — Может, у кого другое мнение есть? — спрашивает Пётр.

Другое мнение? Може, оно и есть, другое-то. Да кто ж после «монстры» заикнётся о нём. Кому его недругом заиметь захочется? Бог с ним. Четвертовать так четвертовать. Тем более что разинщиной повеяло от всего этого. У стариков ажник мороз по коже диранул. Помнят долгобородые, все помнят, не забыли.

И Пётр подытожил:

   — Цыклер-то командир стрелецкой. И я думаю, никому из вас не хочется повторения восемьдесят второго года[19].

Свят, свят, Боже сохрани. В году том несчастном сразу после смерти Фёдора Алексеевича какие страсти-то начались. Стрельцы-то каково расходились, на бояр поднялись. Начали с Матвеева, переключились на Нарышкиных, добрались до Долгоруких. Даже Юрия Алексеевича Долгорукого не пощадили, этого героя войны с поляками, победителя над Разиным, убили и волокли как собаку на Красную площадь. Да и его ль одного! Господи, помилуй и не приведи.

   — Значит, четвертуем? — спросил царь, быстро обводя взором думу.

   — Четвертуем, четвертуем, — прошелестело по рядам, и шапки закачались утвердительно.

Приговорили единогласно.

Из Кремля в Преображенское ехал царь в одном возке с Ромодановским.

   — Ну и припугнул ты их, Пётр Алексеевич, — усмехнулся Фёдор Юрьевич.

   — Я? С чего ты взял?

   — Ну как же? Восемьдесят второй год вспомнил. Они, поди, пообмочились со страху-то.

   — Этот год и мне зарубка на всю жизнь. У меня на глазах моих дядьёв растерзали. Век не забуду. А всё сестрица Соня с Милославским раскачали тогда стрельцов. Жаль, помер Иван Михайлович, жаль, а то б я ныне его к Цыклеру присовокупил, уложил бы на одну плаху.

Высказанная мимоходом мысль о «присовокуплении» Милославского не дала Петру в ту ночь спать. Ну и что ж, что умер? Ну и что ж, что похоронен? Вытащить мерзавца на свет Божий, опозорить, обесчестить, напоить кровью сообщников хоша бы и труп.

И чуть свет послал Пётр в Донской монастырь ломать усыпальницу Милославских. Велел вытащить гроб злодея, поставить на самые худые сани, на которых дерьмо и навоз возили, запрячь шестериком свиней и везти в Преображенское через всю Москву, к помосту позорному.

Свиньи не кони, к упряжи не приучены, едва не вдесятером впрягали их в сани, гнали через всю Москву, не давая им разбегаться, распрягаться, пороли почём зря в три кнута.

И эта визжащая, хрюкающая упряжка доехала-таки до Преображенского.

А там уж у помоста выстроены в каре преображенцы и семёновцы. На помосте три палача. Топоры, вскинув белые хвосты, торчат из колоды.

Народ сбежался. Кому не видно из-за солдат, на крыши соседние лезут, мальчишки на деревьях все ветки обсели, как воробьи. Не каждый день такое представление случается.

Пётр здесь же — в Преображенском мундире, верхом на коне. Приказал сорвать крышку с гроба и поставить открытый под помост.

Привели и осуждённых, поставили у помоста. Наверх взобрался подьячий, развернул лист, быстро, едва ли не в минуту, зачитал приговор, по всему видно, написанный самим царём — короткий и ясный: виновны в злоумышлении против государя и смерти подлежат через четвертование.

Едва слез с помоста подьячий с приговором, как по знаку царя ударили барабаны, заглушив все посторонние шумы.

Первым на помост палачи потащили Цыклера, сорвали лохмотья, оставшиеся на нём после пыток, повалили на плаху. Двое держали, один рубил. Отрубил одну руку, потом вторую. Цыклер закричал, даже барабаны не могли заглушить его нечеловеческого воя. Два палача прижали его доской, тот, что с топором, сделал сильные намахи и отрубил одну за одной обе ноги под самый пах.

Откинув доску, палачи ухватили Цыклера за волосы, приподняли, показали этот орущий обрубок зрителям, из него во все стороны хлестала кровь. Потом бросили на плаху. И следующий взмах топора пресёк мучения несчастного. Палач рубивший схватил за волосы голову Цыклера, поднял высоко, показывая народу, что дело своё исполнил хорошо, и кинул её в корзину. А барабаны гремели.

Соковнин при виде всего этого ужаса сомлел, потерял сознание. Его беспамятного втащили на помост. Быстро отрубили руки, ноги и с головой не замешкались. Кричал ли он? Никто не слышал. А если бы и кричал, то густой барабанный бой подавил бы голосишко измученного, истомлённого старика.

Но голову Соковнина поднял палач за длинную седую бороду, показав лицо вверх тормашками, так как лыс был стольник и ухватить не за что. И тоже кинул в корзину.

Менее чем в полчаса всё было кончено. Гроб Милославского, стоявший под помостом, был обильно залит кровью казнённых. После казни он был заколочен и водворён на место.

Корзину с отрубленными пятью головами увезли на Красную площадь и там все их вздели на острые рожны, торчавшие вверху только что воздвигнутого у Лобного места каменного столпа.

— Не снимать, пока вороны не объедят, — приказал царь. — Другой сволочи в назидание.

А вороны уже на следующий день обсели головы и, поскольку спугивать их было запрещено, вскоре принялись за своё дело, начав с главного лакомства — выклёвывания глаз.

Что и говорить, страшен был для москвичей этот столп с головами казнённых, боялись близко подходить к нему, а уж ночью за версту обходили. Лишь бродячие собаки по ночам крутились около в надежде на поживу. Да высоковата была она, не достать. Поскулив, облизывались и бежали дальше.

На две недели задержался из-за всего этого выезд Великого посольства из Москвы. Теперь назначили на десятое марта. Снег-то уж вовсю таял, однако выезжали на санях. Обоз растянулся на добрую версту, а то и на все две. С собой везли не только продукты — крупы, муку, хлеб, рыбу вяленую, овёс для коней, но и оружие и даже невеликую пушку с ядрами и запасом пороха, а потому в обозе едва ли не на каждого был мушкет, заряженный пулей, сабля или протазан.

На третьих от переду санях под неусыпным присмотром Алексашки Меншикова везли казну немалую, окромя денег на нескольких санях везли в мешках главную валюту Руси — меха драгоценные, связанные в «сороки», то есть по сорок шкурок в связке. Так что получить в подарок от московитов такую «сорочку» не зазорно было желать самому высокому лицу любого государства, хотя бы королю или курфюрсту. Выходило, отчасти и прав был Цыклер, дувший в уши своим сообщникам, что-де царь всю казну увозит за границу. Оно хоть и не всю, но немалую часть её.

Ну а что делать было Петру? За границу с ним ехало около двухсот пятидесяти человек, в том числе тридцать пять волонтёров, охрана, слуги и даже доктор с аптекой и священник, и не на день, не на два и даже не на месяц. На многие месяцы, а может, даже и годы. Ехали работать и учиться. И одной из главных задач посольства было нанять как можно больше специалистов самых разных профессий — кораблестроителей, мастеров литейного, канатного, кузнечного, горного дела, архитекторов, офицеров, моряков, врачей. А коли нанимать, то и платить сразу надо, и платить хорошо. Немалые деньги понадобятся и для закупки оружия, корабельных материалов. Но и это ещё не всё. Великим послам предстояло вести переговоры на предмет поиска союзников для войны с Турцией, а в таких делах не последним аргументом могли стать «сорочки», которые ох как шибко любили на Западе. Какая ж казна могла сие выдержать?

Впрочем, царя в обозе как бы и не было. Был господин бомбардир Пётр Михайлов, он же урядник. И всем было строго наказано так и называть его в пути: «господин бомбардир» или «господин урядник». Великим послам можно было величать по отчеству.

   — О государе и величестве забыть, — строго наказал Пётр. — Кто вякнет, плетей схлопочет.

Мало того, и оставшимся в Москве правителям было наказано слать письма вдогон Великому посольству на имя урядника Петра Михайлова с обращением «герр Питер», никак не выше.

Великие послы ехали в каптане, этакой избушке на полозьях, в другой каптане везли казну. В первый день едва одолели тридцать вёрст. За Москвой снег пока держался, но был рыхл и тяжёл.

Остановились у какой-то деревушки в несколько дворов. Сани велено было выстроить в подобие каре, съехаться покучнее, чтобы ни один воз не остался в стороне и не подвергся ночью нападению разбойников. В лесу застучали топоры, вскоре тут и там загорелись костры, забурлило в котлах варево.

Пётр отправился осматривать лагерь, увидел на одном из возов скрюченную фигурку под башлыком, подошёл, взялся за башлык, чтобы заглянуть в лицо.

   — Никак, заболел?

   — Нет, ваше... господин бомбардир, — отвечал Василий Золотарёв, вскакивая.

   — А что такой кислый? По жене заскучал?

   — Я не женатый, господин бомбардир.

   — Счастливчик. Меня вот такого-то зелёного оженили, теперь разженить не могут. Верно пословица молвит: женился — как на льду обломился. Так что не горюй, Василий, радуйся, что не в цепях. Кто это тебе такой славный башлык сгоношил?

   — Маменька.

   — Вот видишь, у тебя маменька есть и отец же. Верно?

   — Да, он в Посольском приказе подьячим, Золотарёв его прозвище.

   — Ну вот видишь, какой ты счастливый, и маменька и отец живы. А у меня, брат, никого, круглый сирота, и то не унываю. Выучишься, воротимся, я тебе сам невесту сосватаю.

   — Так я уж выучился однако, господин бомбардир, — промямлил Василий.

   — Писать? Верно, горазд, — засмеялся Пётр. — Видел. Помню. Но мне, брат, моряки нужны.

В это время появился Курман с дымящимся котелком.

   — Вот, барин, я кашу сварила.

   — Никак, раб твой? — удивился Пётр.

   — Да, слуга, господин бомбардир, — смутился Василий. — Мать с отцом навелели, чтоб, значит, было кому прислуживать мне.

   — Грамотный парнишка?

   — Не. Какой там. Темень.

   — Ну вот тебе и занятие, — усмехнулся Пётр. — Чтоб не скучал, выучи его буквам. До Риги недели три будем ехать.

   — Как же без перьев, без бумаги?

   — А снег для чего? — Пётр схватил какой-то прутик, черк-черк по снегу, нарисовал букву. — Что это?

   — Аз, — сказал Василий.

   — А ты что молчишь? — обернулся Пётр к Курману. — Запоминай. Ну?

   — Аз-з, — сверкнул глазёнками парнишка.

   — На эту букву вот твой армяк начинается. Понял?

   — Ага, — закивал Курман.

   — Вот и слово «ага» тоже на «А» начинается. Сообразил?

   — Сообразила, — засмеялся парнишка.

   — А ну-ка нарисуй, — подал Пётр ему прутик.

Курман, высунув язык, нарисовал на снегу букву «А».

Взглянул на Петра вопросительно.

   — Ну что ж, похоже, — сказал Пётр. — В Ригу приедем, чтоб всю азбуку знал. Спрошу.

   — Господин бомбардир, — заныл Василий. — Ну как же? Я всю зиму учил, да с бумагой, с чернилами, а тут...

   — А я в три дни одолел.

   — Ну то вы.

   — Что я, что я? Мне тогда было пять лет всего, когда я азбуку выучил. А он эвон бейбас какой. — Схватил за вихры мальчишку, откинул голову ему, чтоб лицо видеть. — Как звать-то?

   — Курмана я.

   — Хэх, татарская душа. Если в Риге азбуку не скажешь, твоему барину от меня палкам по затылкам будет. Понял?

   — Поняла, — осклабился парнишка. — Все буква скажу. Не хочу барина палкам по затылкам.

   — А ты не путайся, Василий, за занятием, глядишь, и скучать перестанешь, — сказал Пётр Золотарёву. — Бывай.

И пошёл дальше. Возле одного костра пригласили господина бомбардира каши гречневой отведать. Не отказался. У другого затирухой угостили, убрал за милую душу. Воротился к каптане уже в темноте. Открыл дверцу, спросил:

   — Александр, ты тут?

   — Тут, мин херц, куда мне от казны деться.

Влез в калтану Пётр, сразу темно стало. Опустился рядом с Меншиковым, хотел вытянуть ноги, наткнулся на мешки с казной. Проворчал:

   — A-а, чёрт, некуда ноги деть.

   — А ты поверх мешков, мин херц. Я вот так сделал.

   — Что? Так и спать с задранными ногами?

   — Тогда бы пошёл в избу.

   — Блох кормить? Да, Александр, я видел, наши возчики стог растаскивают. Это не дело. Мы, чай, не на вражеской территории, на своей.

   — А ему сено и не надо, хозяину-то.

   — Как так?

   — У него разбойники корову свели. Всё равно теперь оно пропадёт, сено-то. Сам-то его есть не станет.

   — Вот те раз. Те — корову, мы — сено, выходит, и мы разбойники?

   — Но ведь оно ему не нужно теперь, мин херц.

   — Ты мне эту моду брось, Александр. Мужик труд вложил в это сено? Вложил. Чтоб завтра же утром уплатил ему всё сполна.

   — Ладно. Раз велишь, уплачу. Токо ежели мы в каждой деревне будем платить, то в Европу без казны явимся.

   — Ничего, с пяти рублей казна не обеднеет.

   — Почему пять-то? За пять он две коровы купит.

   — Вот и ладно. Давай спать.

Однако на рассвете, когда в слюдяном оконце каптаны сереть начало, грохнул выстрел, за ним второй. Пётр локтем открыл дверцу, выскочил из каптаны.

   — Что случилось?

   — Разбойники хотели коней покрасть.

   — Ну?

   — Сергей Бухвостов из мушкета застрелил одного. А другой в лес бежал, ребята имают.

Волонтёры, в основном преображенцы, уже повоевавшие под Азовом, нюхнувшие пороху, быстро изловили разбойника, привели к Петру. Тот хмуро взглянул на рыжего мужика с полушубке, спросил:

   — Воровал?

   — Нет, бавился, — осклабился мужик.

   — Ну за забаву тебе и плата. Повесьте на воротах.

И отвернулся Пётр, пошёл к каптане, в которой послы ехали. Из неё вылезал, позёвывая и потягиваясь, Лефорт.

   — Как спалось, Франц Яковлевич? — спросил Пётр.

   — Не очень, герр Питер. Возницын храпел так, что стенки дрожали, приходилось будить. А тут, едва задремал, стрельба началась. Что там случилось?

   — Разбойники коней чуть не покрали.

   — О-ля-ля. Но не покрали?

   — Нет. Одного Бухвостов с мушкета уложил. Другого вон вешают на воротах.

   — Гм, — хмыкнул Лефорт, глядя за спину Петра на ворота, на которых пока никого не было видно.

Из каптаны, кряхтя, выбрался Возницын.

   — Доброе утро, Пётр Алексеевич.

   — Доброе, Прокофий Богданович. Придётся тебе далее в другом возу спать, Прокофий, а то ты мне из первого посла скелет сделаешь.

   — Да уж лучше в избе вдругорядь лягу, тут на возу и не повернуться.

   — Ха-ха-ха, — засмеялся Лефорт, — когда Прокофий начинал ворочаться, каптана трещала, грозя развалиться.

Возницын посмеивался, беззлобно глядя на Лефорта. Пётр спросил:

   — Но ты-то хоть выспался, Прокофий?

   — Какой там, Пётр Алексеевич. Едва очи прикрою, Франц в бок тычет: не храпи, велит. А я и не храпел вовсе.

   — Храпел, храпел, — молвил Головин, выбираясь из каптаны.

   — Ну, Фёдор Алексеевич, я надеялся, хоть ты за старика вступишься, — нарочито обиделся Возницын.

   — Рад бы, Богданыч, но ты и мне спать не дал.

Так перешучивались великие послы, разминаясь после ночи. Лефорт вдруг спросил:

   — Герр Питер, а где ж тот разбойник? Не вижу.

Пётр оглянулся, на воротах и впрямь никто не висел.

   — Хых, канальи, куда они его дели?

   — Может, упустили?

   — Преображенцы-то? — Пётр увидел Меншикова, выходившего со двора через эти самые ворота. — Данилыч, в чём дело? Почему не исполнили мой приказ?

   — Исполняют, герр бомбардир. Вот на берёзу его повели вешать.

   — Но я же сказал на ворота.

   — Хозяин взмолился, на коленях просил: не надо, мол, на ворота.

   — Почему?

   — Он признал злодея, этот самый у него корову увёл, чуть самого не убил. Но, говорит, если на моих воротах повесите, то его приятели мне в отместку хату сожгут, да ещё и самого убьют.

   — Пожалуй, он прав, — согласился Пётр. — Ты рассчитался с ним?

   — Рассчитался и велел нашим возчикам весь стог забрать на возы. Заплачено ведь, зачем оставлять половину.

   — Вели запрягать. Будем трогаться.

   — Сейчас приговор исполнят, и начнём запрягать. Трубач уж команду ждёт.

Вскоре после Пскова Великое посольство въехало в Лифляндию — владения Швеции. В это время особое беспокойство Петру доставляла Польша. Несколько месяцев назад там умер король Ян Собеский[20], и полякам предстояло избрать нового короля. На корону эту рассчитывали около десятка претендентов, но самыми серьёзными были два из них — французский принц де Конти и саксонский курфюрст Август Фридрих I[21]. Для России крайне нежелательно было избрание французского ставленника, так как в этом случае Польша могла, нарушив мирный договор с Россией, стать союзником Турции, а значит, и врагом России, поскольку Франция, несмотря на разность религий, традиционно во всём поддерживала Порту в её притязаниях к соседям.

Поэтому Пётр велел русскому резиденту в Варшаве Никитину Алексею Васильевичу всячески поддерживать сторону курфюрста Августа на избрание королём, не жалея для подкупа панов ни денег, ни «сорочек».

Именно для поддержания сторонников Августа царь придвинул к польским границам армию и отдал приказ усилить её четырьмя стрелецкими полками Чубарова, Колзакова, Чёрного и Гундертмарка, перевести их из Азова в Великие Луки под команду князя Михаила Григорьевича Ромодановского. Это давало возможность резиденту Никитину не только задаривать панов, но и угрожать им, что-де в случае избрания де Конти русское войско вступит в пределы Польского королевства.

Не дремала и французская сторона, их посланник обещал польским магнатам, что в случае избрания королём де Конти султан вернёт Польше крепость Каменец и заключит с Польшей сепаратный мирный договор.

Споры на сейме между сторонниками принца и курфюрста нередко кончались потасовками с применением не только кулаков, но и сабель.

Чтобы не раздражать поляков — этот растревоженный улей — Великое посольство ехало не через Польшу, а кружным путём через шведские владения, продолжая внимательно следить за событиями в Речи Посполитой и по возможности влиять на них.

Первого апреля подъезжали к Риге. Пётр оказался прав, три недели ушло на дорогу. За это время дорогу так развезло, что сани ехали едва ли не по земле.

За милю до Риги посольство поджидали три кареты, высланные навстречу губернатором Дальбергом.

   — Герр Питер, — окликнул было Петра Лефорт, кивая на одну из карет.

Пётр отрицательно замотал головой.

   — Сие великим послам предназначено. Езжайте.

Великие послы не стали чиниться. Первый посол адмирал Лефорт уселся в первую карету, во вторую генерал Головин и в третью думный дьяк Возницын. Так они и двинулись, а урядник Михайлов шагал возле каптаны с казной, отказываясь садиться в сани, дабы легче было коням тянуть воз по земле. Глядя на него, не осмеливался влезать в каптану и Меншиков, шагал рядом, стараясь идти в ногу с бомбардиром.

Уже в виду Риги послов встретил отряд рейтар в парадных бархатных мантиях, в шляпах со страусовыми перьями, со знамёнами, с трубачами и литаврами. Тут же русских ждали шесть карет.

   — Ты глянь, мин херц! — сказал Меншиков восторженно. — Встречают-то по-королевски. Уж не пронюхали ли про твою милость?

   — С чего ты взял?

   — А ты вон на ту карету глянь. Золочёная ведь.

   — Ну и что?

   — Так для кого она?

   — Для Франца Яковлевича, он тут заглавное лицо.

Командир рейтар майор Врангель, привстав на стременах, произнёс приветственную речь, «от всей души приглашая дорогих русских гостей в столичный град Лифляндии, от имени губернатора Дальберга обещая им всяческое содействие в их высокой миссии».

   — Сладко поёт, — заметил Пётр, — не набил бы оскомину.

Однако встреча ему понравилась, рейтары с обнажёнными мечами с музыкой сопровождали Великое посольство до самой отведённой для них резиденции. Русские разместились в трёх домах. И сразу же Лефорт с Головиным отправились к губернатору представиться и поблагодарить за оказанный приём. Едва дождавшись их возвращения, Пётр приступил к расспросам:

   — Ну как?

   — Губернатор очень любезен, — сказал Лефорт. — Заранее просил извинения за некие неудобства, связанные с неурожаем.

   — Что он имел в виду?

   — А то, Пётр Алексеевич, — сказал Головин, — что нам придётся пробавляться на подножном корму, то бишь кормиться за свой счёт. А в связи с неурожаем тут дороговизна страшная.

   — А как насчёт телег?

   — И телеги наша забота, и сани продавать нам же самим.

   — Да что мы сейчас за них выручим? Кому они летом нужны?

   — В том-то и дело, Пётр Алексеевич, пролетим мы на этих санях да телегах.

   — Ну вот, как я и говорил, со сладкого оскомина нас доймёт.

   — Но и это не всё, герр Питер, — молвил Лефорт. — Дальберг просил без нужды в город не выходить.

   — Ну, этого он не дождётся, — нахмурился Пётр. — Кто ему сообщил о нашем приезде?

   — Сперва купец Любе, а потом официально наместник псковский предупредил.

На следующий же день Пётр в сопровождении переводчика Шафирова и нескольких волонтёров отправился в гавань, однако их задержали у цейхгауза[22].

   — Сюда нельзя.

   — Почему?

   — Приказ губернатора посторонних не пускать.

   — Ладно, — сказал Пётр, — идём посмотрим крепость. Алексашка, замеряй глубину рва у крепости.

   — Хорошо, герр бомбардир.

Но уже на подходе к крепости их встретили солдаты с мушкетами и тоже заступили путь.

   — Ну их к чёрту. Идём вперёд, — решительно молвил Пётр, не привыкший к тому, чтобы ему отказывали.

Однако солдаты угрожающе закричали и вскинули мушкеты.

   — Чего они орут? — спросил Пётр Шафирова.

   — Тут и без перевода ясно, господин бомбардир, кричат: если ещё сделаем шаг, откроют огонь.

   — Мин херц, стоит ли на рожон лезть, — сказал Ментиков. — Ну их в баню. Оне караульные, выстрелят и будут правы.

Однако Пётр, воротившись в резиденцию, прошёл в комнату главного посла и загремел:

   — На кой чёрт мне любезности вашего губернатора, если мне не дают сделать по городу и шагу? Что я, шпион, что ли?

   — В каком-то смысле так, герр Питер, — разулыбался Лефорт. — И Дальберг со своей стороны прав, не желая пускать посторонних к военным объектам. Не забывай, что Рига пограничный город, герр Питер. И потом, наверно, они помнят, как сорок лет назад твой отец подступал под их стены[23]. А ну ты подступишь.

   — Я же воюю с Турцией, не со шведами. Ты бы мог объяснить этому графу, ты же первый посол, тебе вон и золотую карету подают. Что стоило тебе попросить за бомбардира.

   — Потому и не могу просить за бомбардира, мой друг, дабы не открыть твоё инкогнито. Неужто не понимаешь?

   — Да понимаю я, — отмахнулся Пётр. — Но зло берёт. Хотел посмотреть, может, что для Азова перенять.

И налил себе из корчаги, стоявшей на столе, водки. Выпил, крякнул, сказал хмурясь:

   — Проклятое место.

Хотел Пётр немедленно покинуть «проклятое место», но тут тронулась река, и Великое посольство невольно застряло в Риге. Впрочем, задержал не только ледоход, но и смена саней на телеги. Пётр, томимый вынужденным бездельем, писал друзьям письма в Москву: «...Здесь мы рабским обычаем жили и сыты были только зрением. Торговые люди здесь ходят в мантелях и на первый взгляд кажутся правдивыми, однако с ямщиками нашими за копейку лаются, покупая сани, а тут же продают их втридорога».

Но сытость зрением не помешала Петру сообщить в письме Виниусу и количество постов на валах, и даже примерную численность там находящегося гарнизона, и где что не доделано в крепости. А Ромодановскому он послал подробный рисунок перевязей на солдатах, дабы потом подобные делать и для своих полков: «Зело красиво и практично».

Через день к великому послу Лефорту прибыл от губернатора капитан Лильешерна. Щёлкнув каблуками, он представился и сказал:

   — Господин посол, я имею поручение от графа Дальберг а просить от его имени извинения за то, что намедни стража не дозволила лицам вашей свиты прогуливаться на валах и по контрэскарпам крепости. И так как лица не хотели удалиться, стража вынуждена была пригрозить оружием.

   — Я принимаю извинения графа, капитан, и прошу передать ему, что стража исполняла свой долг и действовала совершенно правильно.

   — Господин посол, граф Дальберг надеется, что подобные огорчительные случаи далее не будут иметь места.

   — Передайте графу, господин капитан, я уже отдал приказ, чтоб подобное не повторялось. А виновных за вчерашнее уже наказал. — Лефорт покосился на стоявшего у окна Петра, опасаясь, как бы тот ненароком не рассмеялся.

   — Благодарю вас, господин посол, за понимание.

Когда капитан удалился, они расхохотались вместе.

Но Пётр, вдруг оборвав смех, молвил вполне серьёзно:

   — А я ведь ждал, как ты начнёшь меня распекать при нём.

   — Серьёзно?

   — Конечно. Тебя, великого посла, подвёл под графские упрёки какой-то урядник. Надо было задать этому уряднику хорошего перца.

   — И ты б стерпел?

   — А то нет.

   — Ну ладно, — усмехнулся Лефорт, — учтём на грядущее.

   — Послушай, Франц Яковлевич, не могу я сидеть здесь с вами до морковкиных заговен.

   — А я разве держу тебя, герр Питер? Вот пройдёт ледоход, переправляйся и тори нам путь.

Однако до конца ледохода русское Великое посольство отпраздновало ещё Пасху. Свой походный поп отслужил торжественную службу, и помогал ему в торжестве наскоро собранный из волонтёров и солдат хор певчих, в котором отлично вёл басовую партию бомбардир Пётр Михайлов. И после службы все радостно христосовались, и каждому было лестно поцеловаться с бомбардиром, попростеть у него прощения, а получив таковое, просить и его самого. Он христосовался со всеми, был ласков, растроган и непривычно тих.

Перед отъездом Петра в Курляндию Лефорт написал герцогу Фридриху Казимиру письмо и вручил его бомбардиру.

   — Герр Питер, курляндский герцог мой давний приятель, в письме я сообщаю о своём скором прибытии и, блюдя твоё инкогнито, прошу не оставить вниманием моего посланца урядника Михайлова со товарищи.

   — Спасибо, Франц. Я думаю, ты долго не задержишься?

   — Выеду следом, как только поставлю всё посольство на колеса.

   — Казна остаётся с тобой, Франц, поскольку я забираю Меншикова. Доверь охрану её Сергею Леонтьевичу Бухвостову — это мой первый преображенец, ручаюсь за него как за самого себя.

Взяв свою десятку волонтёров, Пётр переправился через реку, уже очистившуюся ото льда, и направился в Митаву — столицу Курляндского герцогства, где 10 апреля предстал перед Фридрихом Казимиром.

   — О-о! — воскликнул он радостно, прочтя письмо. — Вы друг моего друга, герр Питер, значит, и мой друг. Я рад принять вас в своём доме.

После скудного рижского стола у герцога Фридриха волонтёры наконец-то ели досыта, правда, в основном рыбные блюда. Сам герцог дотошно расспрашивал герра Питера:

   — Ну, как живёт Франц в России?

   — Хорошо живёт. У царя он любимец.

   — О-о, это прекрасно.

   — Он носит два воинских звания — адмирала и генерала.

   — Значит, у царя есть и флот?

   — Да. Благодаря флоту, которым командовал Франц Лефорт, царю удалось взять крепость Азов на Азовском море.

   — Надо же. Вот тебе и Франц, вот тебе и гуляка, — удивлялся герцог. — Скажу откровенно, герр Питер, я не ожидал от него подобной прыти.

   — Почему?

   — Ну как? Он прекрасный товарищ, балагур, весельчак, танцор — и вдруг адмирал, да ещё и генерал.

   — Вот за это его и любит царь.

   — Франц ведь и выпить не дурак.

   — Царь тоже далеко не трезвенник, — усмехнулся Пётр, которому вдруг показалось забавным говорить о себе как о постороннем человеке. — Скажу вам откровенно, герр Фридрих, царь настоящий пьяница.

Меншиков, сидевший напротив, поперхнулся от услышанного и едва не подавился. Пётр метнул на него сердито-озорной взгляд, и Алексашка закашлялся, клонясь под стол, дабы подавить смех.

   — Хм, — кивнул на него Пётр, — как с голодного мыса, спешит, аж давится. Ешь по-человечески, не аки пёс.

   — Прости, господин бомбардир, — явился наконец из-под стола Меншиков, отирая слёзы. — Не в то горло попало.

Великое посольство прибыло в Митаву через день после Петра. Встреча двух старых друзей, герцога и Лефорта, была радостной и тёплой. Застолье обильное и весёлое с изрядным запасом вина. За столом были все послы, и по настоянию великого посла приглашён был и господин бомбардир, который не отставал ни в чём от хозяина и гостей и в питье, и в песнях, и в беседе.

   — Нас беспокоит сейчас Польша, — признавался Лефорт герцогу. — Вот-вот выборы, и не дай Бог выберут француза. Тогда мы окажемся в затруднительном положении. Впору назад поворачивать.

   — Я им выберу, я им выберу, — молвил угрозливо бомбардир, опоражнивая третью кварту вина.

Герцог покосился с неким удивлением на Петра, взглянул вопросительно на Лефорта, тот махнул рукой.

   — Не обращай внимания, Фридрих, мой друг Питер как хватит через край, так и готов в драку с кем угодно.

Таков характер. Он и под Азовом лез со шпагой в самое пекло.

   — А вот скажите, герцог, — заговорил бомбардир, гладя в глаза хозяину вполне трезвыми глазами, — отчего это Курляндия не согласилась в своё время на предложение моего... то бишь нашего царя построить у вас русскую гавань?

   — Когда это было, герр Питер? — удивился герцог.

   — В шестьдесят втором году, при Алексее Михайловиче.

   — Охо-хо, — засмеялся герцог. — Тогда меня и на свете ещё не было, герр Питер.

   — А вы знаете, что ответили ваши дипломаты?

   — Нет. А что?

   — Не очень-то вежливо: мол, пристойнее великому государю заводить корабли у Архангельска.

   — Согласен, ответ был не очень вежлив. Но разве я могу отвечать сейчас за тех не очень-то умных дипломатов?

   — Верно, Фридрих, — поддержал герцога Лефорт. — Ныне Курляндия самый лучший друг России. Верно?

   — Точно, Франц. Сколь помню себя, мы всегда испытывали к России самые тёплые чувства. И даже сейчас, если б зашёл разговор о постройке у нас русского порта, я готов вести переговоры. Но ведь шведы ж будут против, они считают Балтийское море своим.

   — Нынче нам со шведами ссориться не с руки, — сказал Пётр. — Дай Бог с турками управиться. Чёрное море — вот наша цель ныне.

   — Говорят, Франц, ты в фаворе у царя? — спросил герцог.

   — Кто говорил?

   — А вот герр Питер.

Лефорт быстро взглянул на Петра, подавляя усмешку в углах губ.

   — Верно. Царь мне выстроил настоящий дворец в Москве. Пожалуй, поболе твоего будет. В зале враз полтыщи человек могут пировать.

   — О-о, я рад за тебя, Франц. Искренне рад. Ты, наверно, и на родину не хочешь ворочаться?

   — В Швейцарию?

   — Ну да.

   — А что мне там делать? В Швейцарии и моря нет, а я всё-таки адмирал. И вот уж двадцать лет служу России. Ей обязан всем, и карьерой, и счастьем. Верно, Питер? — Лефорт подмигнул весело бомбардиру.

   — Верно, Франц Яковлевич. Дай Бог нам, грешным, когда-нибудь дослужиться до адмирала.

   — Дослужишься, герр Питер. Помяни моё слово.

   — Дай Бог нашему теляти вашу корову зьисты, — отвечал Пётр малороссийской присказкой, наливая себе ещё вина.

Глядя на него, герцог с сожалением подумал: «Сопьётся ведь этот «адмирал». А жаль. Парень красавец!»

Вечером, когда собрались укладываться спать и остались одни, Пётр сказал Лефорту:

   — Кстати, господин адмирал, я ведь ещё в Архангельске заслужил звание морского офицера. И между прочим, начал с юнги.

   — Да? — удивился Лефорт, валясь на кровать. — А почему я не знаю?

   — Потому что я не болтаю, как некоторые.

   — Ну расскажи же, Питер. Кто ж тебя аттестовал-то?

   — Когда я был в Архангельске, — начал рассказывать Пётр, — туда пришёл фрегат под командой капитана Виллемсона. Ну, сам понимаешь, сколь радостно мне было явиться на фрегат. Говорю ему: я хочу пройти все морские должности. Какая самая первая? А он мне отвечает: самая первая каютный юнга, но, мол, это не для вашего возраста, государь. Ничего, говорю, начнём с юнги, командуйте, капитан. Он мне и гаркнул: «Юнга, рюмку водки и трубку капитану!» Я кинулся к буфету, там, слава Богу, нашлась и водка и поднос. Тут я ему и представил на подносе и рюмку, и закуску, и трубку не забыл. Выпил он, крякнул: хорошо, говорит, юнга, перевожу тебя в матросы. Ну я говорю: рад стараться, господин капитан. Командуйте. А он: «Может, хватит на сегодня?» А я: нет, говорю, жду приказа. Он мне командует: «Матрос Питер, убрать грот-бом-брамсель!» А это, скажу я тебе, почти самый верх грот-мачты. Выше только ещё грот-трюмзейль. Но я мигом взлетел по вантам, убрал парус. Спустился. Виллемсон смеётся: «Скажу честно, государь, такого матроса я б хоть сейчас зачислил вахтенным офицером». Так что, Франц, — засмеялся Пётр, — нос очень-то не задирай. Ты-то, как я думаю, под грот-бом-брамсель не лазил.

   — Нет. Бог миловал, — смеялся Лефорт. — Не хватало ещё царскому любимцу по вантам бегать.

Они смеялись, вспоминая сегодняшние разговоры в присутствии герцога.

   — Слушай, Питер, герцог мой давний друг, и мне как-то неловко дурачить его. Может, всё же сказать ему по секрету, кто ты на самом деле?

   — Ладно, скажи, — вздохнул Пётр, — но только после того, как я отъеду из Митавы.

   — Но почему, Питер?

   — Да не хочу я привязывать к себе ничьего внимания. Мы же договорились в Москве, все лавры сбираешь ты. И даже если скажешь Фридриху, попроси его поменьше болтать. Пока, слава Богу, никто не догадывается и волонтёры с солдатами держат язык за зубами.

   — Кому ж захочется твою плеть на себе опробовать.

Они ещё вдвоём выпили несколько бутылок вина и легли спать уже за полночь, что было несвойственно бомбардиру. Но всё равно Пётр проснулся, едва начал брезжить рассвет. Чтоб не разбудить храпевшего Лефорта, тихонько оделся, натянул сапоги и вышел на цыпочках, прикрыв осторожно дверь.

Во дворе за сараем справил малую нужду и, услышав ширканье пилы и стук топора, доносившиеся откуда-то из-за построек, прошёл туда. Там три плотника трудились, обтёсывая брёвна, видимо готовясь из них рубить сруб.

   — Доброе утро, — приветствовал их по-немецки Пётр, снимая шляпу.

   — Доброе, доброе, — отозвались те.

И когда двое, отложив топоры, взялись за двуручную пилу, Пётр попросил:

   — Позвольте-ка мне поразмяться малость? — И взял топор. — Как прикажете отёсывать?

   — Квадратом, господин. Брусом.

Пётр выбрал бревно помощнее, взял дручок, накатил его на полено. Встал так, чтоб бревно было у него меж ног, и, поплевав на ладони, начал отёсывать сразу с двух сторон попеременке. Плотники намётанным глазом определили, что-де парень знает дело. Однако едва он прошёл пару футов, как старый плотник предложил:

   — Давай-ка, парень, отобьём черту всё же.

   — Давай, — согласился Пётр.

Вместе с плотником он натянул на бревне чёрную бечеву, отбили черту с одной стороны, потом — с другой.

   — Ну вот теперь легче идти будет. Верно? — молвил старик.

   — Верно, дедушка, — согласился Пётр, берясь опять за топор.

Солнце уже высоко поднялось, когда отыскал его Меншиков.

   — Мин херц, меня послали тебя искать. Герцог на завтрак зовёт.

   — Это бревно я дотешу́, — сказал Пётр плотникам. — Не трогайте его.

   — Хорошо, господин, — отвечал старик, с уважением поглядывая на бомбардира.

В тот день Пётр добил-таки бревно, вытесав из него хороший ровный брус. Старик вымерял все стороны, погладил рукой, похвалил:

   — Хороший ты мастер, господин.

   — Спасибо, дедушка.

   — За что, сынок?

   — За оценку.

С вечера Пётр договорился с Лефортом, чтобы завтра выехать пораньше с волонтёрами на Либаву.

   — Возчики отвезут нас и воротятся. Я из Либавы на Кёнигсберг хочу пройти морем, а вы уж валяйте по суше.

   — Хорошо, Питер. Нетерпелив же ты.

   — Хочу скорей увидеть Балтийское море, Франц Яковлевич.

   — Ладно, ладно, скачи.

Утром Лефорт вместе с герцогом проводили Петра, уезжавшего с волонтёрами на пяти подводах. Помахал рукой и, дождавшись, когда телеги скрылись за кустами лесной дороги, сказал герцогу:

   — Ты уж на меня не серчай, Фриц.

   — За что я на тебя должен сердиться, Франц?

   — Дело в том, что герр Питер вовсе не бомбардир, хотя и бомбардир тоже.

   — А кто же?

   — Царь. Государь всея Руси.

   — Ты что? Серьёзно? — вытаращил глаза герцог.

   — Разумеется, — вздохнул Лефорт.

   — Да что ж ты мне раньше-то... да я бы хоть поговорил... посмотрел бы.

   — Он не разрешил, Фридрих. Он путешествует инкогнито, считает, что любопытные зеваки только мешают ему. Кстати, разрешив открыть тебе его инкогнито только после отъезда, он очень просил, чтоб ты никому не сообщал этого без нужды. Хорошо?

   — Ах ты, — не мог успокоиться герцог, — да если б я знал. Вообще-то он произвёл на меня очень хорошее впечатление. Нет, я-то каков, — сокрушался Фридрих и вдруг словно что-то вспомнил: — Погоди, погоди, он же, кажется, что-то там делал с моими плотниками.

   — Ну что? Известно, тесал, наверное. Он же отличный плотник.

Герцог тут же побежал за амбары, где работали плотники.

   — Эрнст, — обратился к старику. — Что у вас делал наш гость? Ну герр Питер?

   — Вытёсывал брус из бревна.

   — А где он? Брус где?

   — Вон он. Скоро положим в стену.

   — Не кладите его.

   — Почему?

   — Не кладите. Я очень прошу. Возьмите коней и приволоките ко мне во дворец.

   — Во дворец? — удивился старик.

   — Да, да, во дворец.

Плотники переглянулись в удивлении, пожали плечами, двинули выразительно бровями.

   — Нет, нет, Эрнст, — успокоил герцог. — Я в своём уме. Как велю, так и сделайте.

   — Хорошо, перед обедом привезём брус.

   — Только обязательно этот, Эрнст, который вытесал герр Питер.

Брус перед обедом приволокли с помощью двух коней, кое-как втащили его в нижнюю залу. Он был довольно тяжёл, и помогали ещё плотникам конюхи, положили у стены.

   — Спасибо, Эрнст, ступайте, — отпустил герцог рабочих.

Фридрих сел на брус, похлопал по нему ладонями, засмеялся, довольный, и сказал Лефорту:

   — Надеюсь, ты-то, Франц, понимаешь, что это для меня лучший и самый дорогой сувенир от русского царя.

   — Понимаю, Фриц, — засмеялся Лефорт.

И не догадывались оба, что сувенир этот переживёт и их, и даже их внуков и правнуков, а через сто лет станет одной из замечательных достопримечательностей Митавы: «Это бревно отёсывал сам Пётр Первый!»

Курфюрст Бранденбургский Фридрих Вильгельм был уже предупреждён о прибытии высокого гостя в его владения. Для Петра и его спутников в Пиллау была приготовлена просторная квартира, и едва они появились в порту, как были встречены церемониймейстером Бессером. И хотя Пётр был представлен ему как обер-командор, Бессер попросил его незамедлительно следовать за ним, так как его уже ждал курфюрст.

Узнав, что Фридрих хорошо владеет голландским языком, Пётр не стал брать с собой переводчика, но Меншикову разрешил сопровождать себя, наказав ему:

   — Лишнего не болтай.

   — Мин херц, о чём ты говоришь? Буду нем как рыба.

В кёнигсбергской резиденции Фридрих радостно встретил дорогого гостя:

   — О-о, ваше величество! Я счастлив обнять вас.

Пётр дружески похлопал курфюрста по спине и тут же попросил:

   — Дорогой брат мой Фридрих, поскольку я путешествую инкогнито, очень прошу тебя более меня так не величать.

   — А как же?

   — Зови просто герр Питер или командор, как окрестил меня намедни мой клеврет.

   — Ну что ж, герр Питер так герр Питер, — несколько обескураженно согласился Фридрих и широким жестом пригласил гостя в соседнюю комнату: — Прошу ко мне.

Там они сели к столу, на котором стояли серебряные кубки, и венгерское вино в тёмных бутылках, и ваза со сладостями. Фридрих сам наполнил кубки.

   — Ну, за встречу, герр Питер, и за нашу дружбу.

Они выпили. Вино было душистое, хорошее, но Пётр, привыкший к более крепким напиткам, не ощутил от него никакого «сугрева».

   — А где ж твоё посольство, герр Питер?

   — Они ползут по земле, брат Фридрих. А я морем на парусах, как на крыльях. В два дни добежали. Слава Богу, был ветер попутный, почти фордевинд.

   — Как ты смотришь, Питер, если мы заключим с тобой оборонительный союз?

   — Против кого?

   — Неужто не ясно? В Швеции сел на престол очень воинственный малый, Карл Двенадцатый[25]: будучи наследником, рубил головы телятам прямо во дворце, став королём, возьмётся за Европу. А начнёт с нас, как самых ближайших.

   — Дорогой брат, у нас со шведами мир[26], это во-первых, а во-вторых, мы воюем с Турцией. Может быть, ты всё преувеличиваешь? Одно дело рубить головы телятам и совсем другое — замахиваться на соседей. У нас же союз с империей против Турции[27], как ещё император на это посмотрит.

   — О-о, Вене ныне не до нас, им бы разделить Испанское наследство с Парижем[28].

   — Дорогой брат, я ныне лицо частное и не имею никаких полномочий. Для того у меня есть великие послы, обо всём этом надо с ними договариваться. Даже если мы о чём-то договоримся и напишем договор, я не имею права его подписывать.

   — Но почему, герр Питер?

   — Именно потому, что здесь я всего лишь герр Питер. Или командор, или бомбардир, если угодно. Согласись, бомбардира к государственным бумагам и близко подпускать нельзя. Его дело из пушек палить. Верно?

Пётр засмеялся, довольный, что ловко ушёл от делового разговора. Однако Фридрих был не так прост. Шутливо пригрозив собеседнику пальцем, он сказал с ухмылкой:

   — Ох, герр Питер, герр Питер, а не смотрят ли те послы в рот бомбардиру?

   — Кстати, дорогой Фридрих, я наслышан о великом искусстве твоих пушкарей.

   — Да, — согласился курфюрст, поддавшись на нехитрый комплимент. — Есть очень хорошие артиллеристы.

   — Рекомендуй меня в ученики самому искусному из них. А? Пожалуйста.

   — В ученики? Тебя?

   — Меня. А что?

   — Но царское ли сие дело?

   — Фридрих, мы же договорились, что здесь нет царя. Нет. Я же просил беречь моё инкогнито.

   — О-о, Питер, прости, я не хотел тебя обидеть. Я вызову сюда главного инженера прусских крепостей Штейтнера фон Штернфельда. Этот не только великолепно стреляет, но и знает досконально устройство всех пушек и мортир. И даже их изготовление.

   — Вот за это спасибо, брат. Только опять же очень прошу тебя представить меня ему просто Петром Михайловым. Хорошо?

   — Ладно, ладно, Пётр Михайлов, будет тебе учитель.

   — И ещё, ты здесь, в Бранденбурге и Пруссии, первое лицо, пожалуйста, не отдавай мне визита.

   — Почему?

   — Всё потому же, чтоб не привлекать внимание людей к моей персоне.

   — Хм. Странный ты человек, Питер. Но что делать, ты мой гость, и я постараюсь, чтоб здесь тебе было хорошо.

Подполковник фон Штернфельд оказался сухощавым, стройным мужчиной где-то под сорок лет, ростом чуть ниже Петра, с ухоженными усами и бородкой клинышком. Очень серьёзен и деловит. Первый вопрос, который он задал ученику, был краток:

   — Вы, сударь, стреляли ранее?

   — Да, герр подполковник.

   — Стало быть, вы знакомы с пушками?

   — Да.

   — В таком случае, герр Михайлов, прошу вас всё забыть, что вы знали о них.

   — Почему, герр подполковник?

   — Потому что в ваших знаниях не было системы, научного подхода. Ведь так?

   — Так, — легко согласился Пётр, почувствовав в лице этого «сухаря» настоящего учителя.

   — После окончания курса, герр Михайлов, я должен буду вас аттестовать и не хочу, чтоб из моих рук явился свету посредственный стрелок. Это стало бы позором для моих седин.

   — Я не опозорю вас, герр подполковник, — вполне искренне сказал Пётр и, чтоб окончательно успокоить учителя, добавил: — Будем считать, что я всё забыл, что знал ранее.

   — В таком случае начнём с чистого листа, — молвил фон Штернфельд и, сделав краткую паузу, дабы отделить пустословие от дела, начал: — Выстрелы военная наука подразделяет на три категории — прицельный, навесной, перекидной. Выстрел прицельный применяется по открытым целям, как-то: по судну, по скоплению людей, конницы и, наконец, по пушкам противника. При прицельном выстреле траектория должна иметь меньшую кривизну, при которой снаряд ударил бы в цель. Отчего же зависит кривизна траектории? — спросил подполковник и сам же начал отвечать чётко, без запинки: — Кривизна траектории снаряда зависит от скорости вылета снаряда из орудия и от угла возвышения, образуемого осью канала пушки с горизонтом. А скорость вылета снаряда зависит от величины заряда. Чем весомее заряд, тем выше скорость полёта снаряда, тем точнее стрельба. Но, повышая вес снаряда, мы должны помнить о прочности орудия. Да, да, сударь. Мы можем так увеличить заряд, что вместо противника можем сами взлететь на воздух. — В углах губ «сухаря» явилось какое-то подобие улыбки, скорее презрительная усмешка к незадачливому стрелку. — Что, увы, ещё нередко случается с горе-бомбардирами, стреляющими на авось, без точного расчёта.

«Уж не по моему ли адресу прокатывается, — подумал Пётр. — Неужели Фридрих представил меня ему бомбардиром? Впрочем, как бы ни было, «сухарь» прав».

   — Как правило, это является для бомбардира его последним выстрелом в жизни, — заключил Штернфельд.

«Значит, не обо мне. Я-то, слава Богу, ещё жив».

И чем дальше говорил подполковник, тем больше он нравился ученику, уважавшему людей любой профессии, знающих и любящих своё дело.

Учёба началась.

Ещё до приезда Великого посольства фон Штернфельд перешёл со своим учеником к практическим занятиям, к стрельбе на полигоне. И хотя долговязый ученик проявлял удивительные способности, порою поражая цель с первого выстрела, подполковник не был щедр на похвалы.

   — Вполне достаточно, — говорил он, и это была его высшая оценка.

Промах отмечался кратким и выразительным восклицанием:

   — Фуй!

Меншиков, толкавшийся здесь же, представленный подполковнику как денщик Михайлова, после окончания занятий возмущался:

   — И чего он фуйкался, ты вполне прилично стрелял.

   — Он прав, Алексашка. И я добьюсь, что ни одного «фуя» от него не услышу.

Однако когда перешли к стрельбам с качели, имитировавшим огонь с корабля, качающегося на волнах, «фуи» посыпались как из рога изобилия.

   — Герр Михайлов, вы не учитываете время горения пороха в запальной трубке, — палил подполковник ровным бесстрастным голосом. — Когда вы подносите фитиль?

   — Как только цель появится в прицеле.

   — А надо с опережением. Запомните, если вы не попадаете в корабль противника, он попадает в вас. Вы этого хотите?

   — Нет, что вы, герр подполковник.

   — Тогда продолжим. Заряжайте.

Пётр вновь заряжал пушку, установленную на качели. Фон Штернфельд командовал:

   — Волнение три балла.

Эта команда была для денщика, и Меншиков начинал раскачивать качелю до команды: «Достаточно». Затем следовала команда: «Огонь!» Грохотал выстрел. Щит, изображавший противника, был невредим. И звучало брезгливо-сакраментальное:

   — Фуй!

Пётр злился и начинал снова заряжать пушку. А когда подполковник сказал: «На сегодня хватит», — он решительно заявил:

   — Нет, герр фон Штернфельд, я настаиваю на продолжении. Это не дело — «фуй» да «фуй».

Фон Штернфельд позволил себе даже улыбнуться, услышав столь решительный отказ ученика. И великодушно согласился, скомандовав:

   — Волнение пять баллов.

Было ясно, что он хочет закончить занятия, доказав ученику на сегодняшний день его несостоятельность в стрельбе с «корабля». Меншиков раскачал качелю до пяти баллов, и когда после команды «Огонь» грянул выстрел, вдали от щита брызнули щепки.

   — Ур-ра-а-а! — подпрыгнув от восторга, закричал Алексашка, радуясь, так словно это он попал в цель.

   — Вполне достаточно, — процедил Штернфельд.

Пётр, закопчённый пороховым дымом и ставший похожим на араба, блеснул зубами:

   — Алексашка, картуз!

Штернфельд, сам помешанный на артиллерийской науке, вполне понимал чувства ученика и позволил вновь зарядить пушку. И подал милостиво команду:

   — Волнение три балла.

Из его уст это звучало уже уступкой.

И вновь брызнули щепки. И вновь последовала высшая оценка: «Вполне достаточно».

Но Пётр опять потребовал картуз с порохом и ядро. И ещё дважды попал в щит, превратив его в груду щепок.

Фон Штернфельд был удовлетворён успехом ученика и даже позволил себе после последнего выстрела и оценки его молвить лишнее, несерьёзное:

   — Вполне достаточно... противник пошёл на дно.

Восемнадцатого мая прибыло наконец и Великое посольство, ровно через десять дней после приезда Петра. Великому посольству был отведён большой дом, при входе в который их встретил камергер курфюрста и произнёс прочувствованную приветственную речь. Столы были уже накрыты, посуда была серебряная и фаянсовая. Послов ждал богатый обед и хорошая выпивка. Тосты произносил сам генерал-кригскомиссар, и, когда он поднял тост та здоровье царя, за окном грянули пушки и музыка.

   — Не к добру эта пыль в глаза, — проворчал Возницын.

   — Отчего так думаешь? — спросил Лефорт.

   — Оттого, что за такие почести будет и запрос большой. Вот увидишь, Франц Яковлевич. Уж поверь мне. Ты видел дорогой прусские деревни? Голь, нищета. А тут вон сплошное серебро.

После обильного обеда явился церемониймейстер Бессер и официально пригласил великих послов на торжественную встречу с курфюрстом в крепостной замок. Обговаривая протокол встречи, Бессер заметил как бы мимоходом:

   — После этого, господа, вы должны подойти и поцеловать руку курфюрсту.

   — Мы? — удивился Головин. — Ни в коем случае, господин церемониймейстер.

   — Но почему вам не оказать уважение курфюрсту Бранденбурга и Пруссии?

   — Это, господин Бессер, привилегия царей и королей, а Фридрих пока лишь курфюрст.

Головина поддержали и первый и третий послы, и Бессер вынужден был отменить целование руки. А ведь так хотелось ему угодить своему суверену.

Поскольку торжественная церемония была назначена на следующий день, вечером Пётр провёл совещание с послами, на котором строжайше наказал:

   — Ни о каком военном союзе речи быть не может. Как бы он вас ни умасливал. Отговорка важная — война с Турцией.

   — Но как-то надо бы его хоть в чём-то поддержать, Пётр Алексеевич, — сказал Головин. — Что ни говори, а ведь под Азовом нам немало помогли немецкие инженеры.

   — За инженеров поблагодарите. Что касается союза, предложите ему торговый союз, поманите дорогами в Персию через Россию. И ещё. Обязательно обговорите для наших молодых людей свободный проезд на учёбу в Европу. Это очень важно. Очень.

   — А где ты будешь, герр Питер? — спросил Лефорт.

   — Пётр Михайлов будет в вашей свите, Франц Яковлевич, где ему и положено. И прошу вас на него не оглядываться. Да, Фридрих приготовил вам пышную и богатую встречу, посему облачайтесь в лучшие ваши платья, не ударьте лицом в грязь.

Перед уходом Пётр обратился к Головину:

   — Фёдор Алексеевич, ныне мы близко от Польши. Озаботься связаться с Никитиным, как там дела? Сообщи ему, что я жду подробного отчёта. И пусть ничего не скрывает.

   — Хорошо, Пётр Алексеевич. Я уж и сам о том подумал.

На следующий день за послами было прислано пять карет, одна из них раззолочена. В неё и сели послы. В остальные расселось их сопровождение, секретари, переводчики, охрана. В самой последней ехали командор Пётр Михайлов с Алексашкой.

На великих послах были парчовые кафтаны с бриллиантовыми пуговицами, на их меховых шапках сверкали алмазами двуглавые орлы.

Курфюрст принял их, восседая на троне, одетый в красное бархатное платье, усеянное бриллиантами. На голове шляпа со страусовым пером, на груди рыцарский знак. По сторонам трона стояли маркграф Альбрехт и герцог Голштинский, министры и вельможи тоже в богатых, сверкающих драгоценностями одеждах.

После обычных приветствий Фридрих спросил:

   — Как здоровье великого государя Руси?

   — Государь наш, слава Богу, здоров, — отвечал Лефорт, — и его неусыпными трудами держава день ото дня усиливается на страх врагам имени Христова.

   — Мы рады слышать это и тешим себя надеждой иметь такого государя нашим другом и защитником.

   — Наш великий государь будет счастлив иметь такого друга...

«Куда его понесло? — подумал Пётр. — Вот мне ещё глухарь на току явился». Сам он стоял у стены, смешавшись с посольской свитой.

   — ...Наш государь велел передать вам благодарность за присылку инженеров, оказавших армии нашей неоценимые услуги при взятии Азовской крепости.

   — Мы рады, что смогли помочь великому государю в его битвах с неверными. Там на полях сражений родилось прекрасное чувство притяжения между нашими народами, и оно должно час от часу крепнуть, и мы, государи, не должны мешать ему в его естественном стремлении к объединению.

«Ах ты, лиса бранденбургская, звон куда метнул».

Однако волновался Пётр напрасно, сии обоюдные любезности ничего не значили в дальнейшем, когда Великое посольство уселось за стол переговоров. Там его послы с завидной стойкостью выдержали натиск бранденбургских министров, настаивавших на письменном договоре о наступательном и оборонительном союзе.

В то время как внизу в одной из комнат шли переговоры, курфюрст и Пётр стояли наверху у окна и любовались фейерверком, взмывавшим в небо в честь Великого посольства.

   — Ну как они там, — бормотал курфюрст, — договорятся до чего-нибудь?

   — Не беспокойся, дорогой Фридрих, обязательно договорятся, — успокаивал Пётр, тщательно скрывая собственное волнение.

   — Ты бы, Питер, хоть сказал бы им.

   — Я здесь лицо частное, Фридрих, и стараюсь не вмешиваться в посольские дела. У меня другая задача.

   — Какая?

   — Как можно больше увидеть, узнать, научиться, дабы нести эти знания моему народу. Понимаешь?

   — Понимаю. Кстати, как твоя учёба у инженера фон Штернфельда?

   — Великолепно. Я уже сдал практику, не сегодня-завтра сдаю теорию. Скажу тебе честно, он специалист отменный. Научил меня и порох составлять, и высчитывать варианты пушек, мортир при их отливке. Я ему очень благодарен. И дивлюсь, что такой специалист ходит у тебя в подполковниках.

   — А сам-то ты? — усмехнулся курфюрст. — Государь великой России, а всего лишь бомбардир или ещё командор.

   — По знаниям и звания, дорогой Фридрих. Государь я по рождению, а командор по знаниям. Буду много знать, заслужу делом, даст Бог, и в генералы выйду. А твой Штернфельд у меня бы уже давно генералом был, ей-богу. Он заслуживает.

   — Ладно. Уговорил. Присвою ему полковника.

Пётр оказался прав. Великие послы договорились с министрами Фридриха и даже подписали договор. Но не тот, на котором настаивал курфюрст Бранденбургский — не наступательно-оборонительный, а торговый.

Фридрих, узнав, был несколько обескуражен, но Пётр, полуобняв его, утешал:

   — Милый Фридрих, ну что тебе эта бумага — договор? Что тебе её, на лоб клеить, что ли? Я думаю, слово государево ценнее всех этих бумажек. А? Ты согласен?

   — Ну и что?

   — Как что? Я тебе даю слово, что в обиду тебя никому не дам. Ты веришь мне?

   — Эх, Питер, ты же частное лицо ныне, сам же говоришь.

   — Отринь на миг. Я великий государь России, и вот тебе моё слово: кто нападёт на тебя, станет и моим врагом.

   — И шведы?

   — И шведы, и англичане, да хоть сам чёрт.

   — Но почему ты не хочешь письменно это закрепить?

   — Да пока я связан войной с Турцией, я не могу искать себе ещё и второго врага. Дай Бог с одним управиться. Я же не зову тебя: пойдём воевать Турцию.

   — Ну, Турция от нас эвон где, — усмехнулся кисло курфюрст, — за тридевять земель.

   — Вот видишь, я же это учитываю. Почему же ты не войдёшь в моё положение?

   — Ладно, чего уж там, — вздохнул Фридрих.

Пётр поймал руку курфюрста, сжал в своей мозолистой и сильной ладони, мягкую и нежную, тряхнул крепко.

   — Вот моё слово, Фридрих. Веришь?

   — Верю, верю, Питер, — изморщился курфюрст, пытаясь освободить руку из этих тисков. Пётр сам догадался отпустить её.

На следующий день он явился к Штернфельду аттестоваться по теории.

   — Герр Михайлов, если вы ответите на три вопроса без запинки, я более не задержу вас.

   — Задавайте, герр подполковник.

   — В каких пропорциях составляется порох?

   — Семьдесят пять частей селитры, пятнадцать древесного угля и десять частей серы, — отчеканил, не задумываясь, Пётр.

   — Какое дерево предпочтительнее для пороходеланья?

   — Для пороходеланья надо использовать малоплотные породы, как-то: ива, орешник, тополь, черёмуха, осина, липа в возрасте не моложе двух и не старше десяти лет.

   — Для какого калибра орудия предназначено двадцатичетырёхфунтовое ядро?

   — Для шестидюймового орудия, господин подполковник.

   — А двенадцатифунтовые ядра?

   — Для четырёх и восьми десятых дюйма.

   — Вполне достаточно, герр Михайлов, пришлите завтра ко мне вашего денщика за аттестатом. Вы обратили внимание, сколько я задал вам вопросов?

   — Обратил, герр подполковник.

   — Сколько?

   — Вы обещали три, а задали четыре вопроса.

   — Молодец, герр Михайлов. Теперь я убеждён, что мне не придётся краснеть за вас. Идите...

На следующий день сияющий Меншиков принёс аттестат, написанный ровным каллиграфическим почерком на немецком языке. Пётр позвал Шафирова, подал ему аттестат:

   — Переведи, Петро.

   — «Сие свидетельство выдано господину Петру Михайлову, — читал Шафиров, — в том, что благоупомянутый господин в непродолжительное время, к общему изумлению, такие оказал успехи и такие приобрёл сведения, что везде за исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника почитаем быть должен. Чему свидетельствует главный инженер прусских крепостей фон Штернфельд и печать свою и руку прилагает».

   — Алексашка, — позвал Пётр.

   — Да, мин херц, — подскочил Меншиков.

   — Возьми «сорочку» соболей и отнеси ему, скажи, сия плата ему за науку.

   — Не жирно, мин херц?

   — Марш. Исполняй.

Собственный успех в огнестрельном мастерстве был недостаточен для Петра. Затребовав список волонтёров, он сам отобрал пять человек и велел Меншикову:

   — Вызови сне Степана Буженинова, Данилу Новицкого, Василия Корчмина и двух Иванов — Овцина и Алексеева.

   — Вот что, братцы, красна птица перьем, а человек ученьем, — сказал Пётр, когда волонтёры явились и стали у дверей. — Я определяю вас на ученье по пушечному делу. Василий, ты будешь старшим и о том, как будете учиться, станешь писать мне регулярно. Понял?

   — Слушаю, господин бомбардир, — отвечал Корчмин.

   — Мы скоро отъедем в Амстердам, туда и пиши мне на имя Петра Михайлова. Всем сержанта Корчмина слушать, как меня. А буде кто вольничать и отлынивать от занятий, с тем я сам займусь опосля, да так, что небо тому в овчинку покажется. Слышь, Данила?

   — Слышу, господин бомбардир, — отвечал, несколько смутившись, Новицкий.

   — У тебя есть замашки выпячивать свою персону. Не спесись перед товарищами. А ты, Василий, мне в письмах пиши про успехи каждого и неуспехи тож. По окончании учёбы чтобы каждый имел на руках аттестат с оценкой. А воротитесь домой, ещё и сам проэкзаменую.

   — А где мы начнём, господин бомбардир? — спросил Буженинов.

   — Начнёте ученье здесь, а потом переедете в Берлин. Наперво выучите язык немецкий, учителя будут немцы. Ну с Богом, братцы, очень прошу, не осрамитесь.

   — Не подведём, господин бомбардир, — отвечал за всех Корчмин. — Не изволь беспокоиться. Правда, ребята? Не подведём же.

   — Не подведём, не подведём, — отвечали нестройно волонтёры.

Когда волонтёры вышли, Пётр сказал Меншикову:

   — А ты говорил, не жирно ли за науку? Вот теперь Штернфельд разве откажется выучить ещё пятерых? А? Вот то-то. Смотреть дальше своего носа надо, Алексашка.

А меж тем в Польше в связи с выборами короля нарастало напряжение, и Великое посольство вынуждено было сидеть в Кёнигсберге, не двигаясь далее.

   — Не дай Бог, изберут француза, — вздыхал Головин.

   — Не моги и думать об этом, Фёдор Алексеевич, — сердился Пётр. — Кого угодно, хоть последнего пана, но только не Конти.

   — Но Никитин пишет, что французская партия усиливается, а на него самого уже покушение готовится.

   — Понятно, он им как кость в горле стоит.

   — И сторонники Конти грозятся прямо в лицо нашему резиденту, что, как только выберут принца, пойдут у нас Смоленск отбирать.

   — Ну, Смоленск, положим, они не отымут, — говорил Пётр. — Хуже, когда Польша из антитурецкого союза выпадет. Вот этого допустить нельзя.

   — Близятся выборы, Пётр Алексеевич, может, ты сам напишешь Никитину?

   — Я не только Никитину, я всему сейму напишу. Пусть он не свою глотку рвёт, а зачитает им царскую грамоту.

   — Верно, Пётр Алексеевич. Пиши.

Пётр сел к столу, придвинул лист бумаги, взял перо, одно, осмотрев, отбросил. Взял второе и его швырнул в угол.

   — Кто очинивал перья? — спросил раздражённо.

   — Я, господин бомбардир, — тихо отозвался подьячий Ларионов.

   — Плохо чинишь.

Ларионов взглянул на Головина, мол, хорошие ж перья, но тот, кивнув одобрительно, развёл руками: что поделаешь, терпи, не на тебя гнев, на ясновельможных, а рядом-то ты.

   — Вот это попробуйте, господин бомбардир, — подал подьячий другое перо.

Пётр, даже не взглянув на очин, умакнул перо в чернильницу и начал писать быстро, словно летя по бумаге, разбрызгивая чернила:

Несмотря на то что Пётр путешествовал инкогнито и грозил карами всякому спутнику, посмевшему бы проболтаться о нём, уже после Кёнигсберга при многих европейских дворах знали, что с Великим посольством едет сам царь.

Ганноверская курфюрстина Софья, узнав, что у зятя Бранденбургского курфюрста Фридриха вот уже несколько недель гостит русский царь, немедля отправилась в дорогу.

Приехав в Берлин, явилась к дочери Шарлотте и, едва поцеловавшись, спросила:

   — Где он?

   — Кто, мама?

   — Ну царь этот московитский.

   — Был в Пиллау, насколько мне известно.

   — А разве он в Берлин не приезжал?

   — Нет. Я уж говорила Фридриху, привези его сюда, так он говорит: ему не до этого, царю то есть, взялся стрелять учиться, крепость в Кёнигсберге всю излазил.

   — Как бы хотелось повидать его, Шарлотта.

   — А мне, думаешь, не хотелось бы.

Вскоре приехал сам курфюрст Фридрих, тёща и жена напустились на него:

   — Почему не привёз царя?

   — Только в Берлине мне его не хватало. Он с его посольством и так влетел мне в копеечку. Сто пятьдесят тысяч талеров улетело на этого гостя. И всё зря.

   — Почему же зря? — спросила тёща.

   — Ни в какую не захотел заключать договора о военном союзе. Как только я его не обхаживал. Штернфельду велел его артиллерийскому делу учить, мало того, он подсунул ещё мне волонтёров своих для учёбы. А на прощанье оскорбил моего канцлера и едва не поколотил его.

   — Боже мой! — воскликнула Софья. — Какой дикарь! За что же он?

   — А иди спроси. У него был день тезоименитства, он пригласил меня, а я был занят.

   — Ну здесь, зятёк, ты тоже поступил не лучшим образом.

   — Да, Фридрих, это было невежливо с твоей стороны, — согласилась с матерью Шарлотта.

   — А с его стороны вежливо? Он даже запрещает себя величеством называть.

   — Как? — едва не в один голос воскликнули мать с дочкой. — А как же?

   — Говорит, зовите бомбардиром или командором, а лучше герр Питером.

   — Ой как интересно, — едва не захлопала в ладоши Шарлотта. — Как бы его увидеть?

   — Он отплыл из Пиллау на двух кораблях, я дал им. Ему хотелось бы плыть до самой Голландии, однако пришлось высаживаться в Кольберге на берег. Дело в том, что царь изрядно насолил французам, не дав принцу де Конти стать польским королём. И, как я догадываюсь, французы, обозлясь, выпустили в море каперов. Вот бы им приз был — захватить русского царя. Мои капитаны посоветовали ему не рисковать. Он послушался и отправился посуху.

   — Так где же он?

   — Наверное, в Ильзенбурге или в Блоксберге.

   — Что он там делает?

   — Осматривает железные заводы.

   — Зачем?

   — А спроси его. Я не удивлюсь, если он встанет с ломиком к плавильной печи и сам начнёт пробивать летку.

   — Мама, мы должны увидеть его, — решительно сказала Шарлотта.

   — Но как?

   — Мы поедем в Коппенбург, он, едучи с заводов, никак не минует его.

   — Верно, дочка.

   — Я тоже хочу с вами, — заявила стоявшая в дверях Доротея — десятилетняя принцесса.

   — А ты как тут оказалась?

   — А я через дверь услышала, что вы про какого-то дикаря говорили. Я тоже его увидеть хочу.

   — Милочка, это не дикарь. Это царь русский, — сказала Софья.

В дверях появился принц Георг, взглянув несколько свысока на сестрёнку, молвил твёрдо:

   — Если уж берёте Доротею, то я тем более дома не останусь.

И уж назавтра кавалькада чуть ли не из двадцати карет выехала из Берлина. Курфюрстины, мать и дочь, взяли с собой и слуг, и поваров, и парикмахеров, и камергера. И захватили с собой даже итальянских певцов с музыкантами, гастролировавших в эти дни в Берлине. Им очень хотелось чем-то удивить царя, они слышали, что в Московии медведи по улицам ходят, а родители нередко поедают своих детей, цари рубят своим подданным головы и пьют вёдрами водку. Разве не дикари? Именно поэтому по совету Фридриха принцессы везли целый воз с вином как в бутылках, так и бочонках. Запаслись и провизией не на один день, и посудой серебряной фамильной. Ну и, конечно, гору нарядов везли в отдельной карете.

В Коппенбурге, маленькой деревушке, конечно, не было строений, достойных столь высоких дам, однако на окраине стоял старый большой дом, к которому и подъехала вся кавалькада. Тут же курфюрстина Софья приказала камергеру:

   — Вилли, ступай в деревню и узнай, не проезжал ли царь.

Камергер ушёл. Хозяев дома, двух стариков, напуганных неожиданным появлением высоких гостей, немедленно отправили к соседям. Повара развели на кухне огонь, перетащили туда всю провизию и посуду и принялись готовить обед для всей оравы.

Софья и Шарлотта чуть ли не час просидели в карете, дожидаясь, пока комнаты этой развалюхи будут приведены в божеский вид — выметен мусор, перемыты полы, окна. За это время вернулся из деревни камергер.

   — Ну? — спросила Софья.

   — Нет, не проезжал, сказали.

   — Это точно?

   — Точно, ваше высочество. Они только от меня услыхали, что здесь будет проезжать царь.

   — А не проедет ли он другой дорогой? — засомневалась Шарлотта.

   — Да нет, с заводов в сторону Голландии тут дорога через Коппенбург только.

Наконец из дома явился дворецкий и пригласил курфюрстин в комнаты. Тут же началась выгрузка коробок с платьями, шляпками и прочими принадлежностями дамского туалета.

В комнатах-уборных развёрнуты были походные трельяжи, и парикмахеры приступили к своим обязанностям — сооружать причёски принцессам. Даже Доротее была сделана пышная причёска с огромным бантом наверху. И не только курфюрстины, но и все девушки их свиты затягивались в корсеты, взбивали под фижмами турнюры[29], румянились, щедро обливались духами.

Курфюрстина Ганноверская Софья, как старшая, приказала и дворецкому и камергеру сменить чулки и подать достойные торжества туфли с золочёными пряжками, с красными каблуками. Камергер было засомневался, что-де в деревне грязно и пока, мол, доберётся до царя, туфли запачкает. Софья осталась непреклонной:

   — Грязь к красоте не пристанет. Переобуйтесь, Вилли.

К обеду все были готовы, столы накрыты, посуда расставлена, жаркое изготовлено, бутылки выстроены. Артисты, занявшие мезонин, настроились, опробовали инструменты, певицы пропели свои октавы, прочищая горловые связки. Дело было за царём, который всё ещё не появлялся и не давал о себе знать, как это обычно делали высокие лица, отправляя вперёд скороходов-оповещателей. Что с него взять — дикарь.

Все истомились этим ожиданием. Дети, Доротея и Георг, успели выспаться, а царя всё не было. Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, в деревню въехало Великое посольство.

Пётр остановился в убогой крестьянской хатёнке и ещё не успел толком осмотреться, как на пороге появился камергер Вилли в блестящем от серебряных нитей жюстокоре[30], в белых чулках и, изящно поклонившись, молвил с достоинством:

   — Их высочества курфюрстины Ганноверская и Бранденбургская просят пожаловать ваше величество отужинать с ними.

   — Чего он там молотит? — спросил Пётр Шафирова, а узнав, отрезал жёстко: — Скажи, я не пойду.

   — Скажи курфюрстинам, что герр Питер отказывается. Он не придёт.

   — Но почему? — выпучил глаза камергер. — Ведь это ж курфюрстины.

   — Ну и что ж, что курфюрстины, — сказал Шафиров. — Мы тоже не ниже их, а може, и повыше. Ступай, братец, ступай. Сказано же тебе, мы не придём.

Грустный воротился камергер к своим госпожам.

   — Как так не придёт? — возмутилась Софья. — Когда приглашают дамы, разве можно отказывать? Это ещё что за чудище? Мы тащились в такую даль, ночь не спали, а он не придёт. Сейчас же отправляйся назад, Вилли, и без царя не являйся. Если не приведёшь, лишу места, пойдёшь на конюшню навоз чистить. Отправляйся, я ничего знать не хочу.

Вилли поплёлся назад, но на этот раз ему в поддержку был ещё выделен дворецкий. Однако ответ был тот же: нет: Обескураженный дворецкий уже повернулся к выходу, но камергер остался стоять, лепеча:

   — Мне нельзя без царя... меня прогонят... я умоляю... — На глазах Вилли явились даже крупные слёзы.

   — Чего он там? — спросил Пётр Шафирова.

   — Говорит, его прогонят со службы, если он без тебя воротится, герр Питер.

   — Вот бабы, — покачал головой Пётр, — это ж надо так над слугой изгаляться. Ладно, скажи ему, мол, приду, но только чтоб, кроме курфюрстин, никого там не было. С ними посижу, так и быть, часок. Надо ж выручать парня.

   — Он говорит, там ещё музыканты.

   — Никого, я сказал. Музыканты у нас и свои есть. Будут один-два застольных слуги, и довольно.

Камергер летел назад как на крыльях, уже не разбирая дороги, все чулки даже сзади забрызгал. Софья, узнав об условиях гостя, поворчав: «Дикарь есть дикарь», — приказала всем удалиться, а итальянских музыкантов и певицу загнала в мезонин, велев сидеть там тихо, как мышкам.

   — Ступай, Вилли, веди царя.

Пётр взял с собой Меншикова и позвал Лефорта.

   — Идём, Франц, ты знаешь, как с этими принцессами надо обращаться. Да и переводчиком будешь, где надо.

Когда вышли и двинулись по сумеречной улице, Пётр увидел впереди у дома кучу народа, спросил камергера:

   — Что это там за люди?

   — Это все придворные курфюрстины, она их выгнала из дому, а они хотят видеть вас.

   — Я что им, слон? — проворчал Пётр и свернул в переулок. — Зайдём с задов.

Камергер не смел перечить, хотя очень хотелось ему пройтись перед своей дворней с царём рядом. А пришлось пробираться через сад, мимо дровяного сарая и конюшни, окончательно ухлюстав туфли.

Курфюрстины Софья и Шарлотта, оправив свои кринолины, сидели, не сводя глаз с входных дверей. Около были и присмиревшие Доротея с Георгом.

Но камергер вдруг появился с другой стороны, из кухни, и, вытянувшись, произнёс торжественно:

   — Его величество герр Питер!

И отступил, как и положено, уступая дорогу гостям.

Обе курфюрстины были ошарашены столь необычным появлением царя из поварни. Софья и забыла, что надо было сказать при этом. Смутились не только хозяйки, но и сам гость до того, что даже прикрыл рукой глаза.

   — О, государь, как мы благодарны вам за столь высокую честь, — заговорила наконец Софья, делая изящно книксен.

Лефорт перевёл её слова. Пётр смущённо пробормотал:

   — Я не могу говорить.

Но находчивый Франц Яковлевич перевёл, что герр Питер тоже безмерно счастлив видеть таких прекрасных дам. Однако ни Пётр, ни курфюрстины не поверили переводу, поскольку он оказался раза в три-четыре длиннее царской фразы.

   — Франц, не ври, — сказал сквозь зубы Пётр.

   — Что ты, Питер, разве я посмею.

Лишь принцессы тактично промолчали о своей догадке.

   — Прошу, ваше величество, разделить с нами скромный ужин, — пригласила Софья гостя к столу.

С двух сторон возле Петра сели Софья и Шарлотта. Он чувствовал на себе их любопытствующие взгляды, оттого сильно стеснялся и даже краснел, и от некоего волнения голова его дёргалась чаще, а лицо время от времени искажала невольная гримаса.

Говорила в основном Софья:

   — Ваше величество, как вам показалась наша страна?

   — Франц, скажи им, пусть называют меня просто герр Питер. Ваша страна прекрасна, я ей очарован, принцесса.

   — Чем она понравилась вам, герр Питер?

   — О-о, у вас есть море, прекрасные корабли, заводы. А какие у вас мастера!

Меж тем по знаку Софьи лакеи стали разливать по кубкам вино, принесли жаркое и начали раскладывать его по тарелкам. С лакеями курфюрстина объяснялась лишь знаками, не произнося в их сторону ни одного слова. Она была всецело поглощена высоким гостем.

Выпив вина и приступив к жаркому, Пётр наконец обрёл свойственную ему естественность, ел с аппетитом и довольно шумно, не обращая внимания на Лефорта, который знаками пытался объяснить Петру, для чего возле его прибора лежит салфетка. Франц тыкал себя в грудь, прикрытую салфеткой, призывая Петра сделать то же. Но где там!

   — Скажите, герр Питер, я слышала, что вы берётесь за всякую чёрную работу. Для чего это?

   — Милая принцесса, — улыбнулся Пётр, действительно находя свою собеседницу милой. — Я хочу образовать свой народ, научить новым ремёслам, профессиям и потому должен уметь всё. Понимаете? Всё сам.

   — И вы умеете?

   — Да. Не всё, конечно, но многое. На море, например, я могу делать всё от юнги до капитана. Я знаю корабли от киля до клотика, от форштевня до ахтерштевня. Я могу плотничать, токарничать, конопатить, смолить, красить, класть стену, печь, рубить дом, стрелять из пушек и мортир. Разве это плохо?

   — Но, герр Питер, вы же государь, это не ваше дело. Есть на то подданные.

   — Нет, милая курфюрстина, я должен являть своим подданным пример в любой работе. Только так я смогу вытащить мою страну из нищеты и темноты.

   — А достанет сил?

   — А почему бы и нет, — засмеялся Пётр и, взяв со стола серебряную тарелку, свернул её в трубку. — Пока есть, как видите.

   — Поразительно! — воскликнула Шарлотта.

С немым восторгом смотрел на Петра юный Георг, как всякий мальчишка, уважающий настоящую силу. И тихонько под столом тужился скрутить, согнуть ложку.

   — Но что вы более всего любите, герр Питер?

   — Конечно, море, — не задумываясь, ответил Пётр. — Но у меня его, увы, мало, да и то за него воевать приходится, поневоле начнёшь учиться стрелять.

   — Ну кроме моря что? Охоту, музыку?

   — Нет. Охоту мой отец любил, я к ней равнодушен. А музыка? Как сказать? Когда повеселиться, подвыпив крепко, тогда и музыка годится.

   — Тогда давайте выпьем ещё, герр Питер, — неожиданно предложила сама Софья.

   — С удовольствием, милая принцесса. За ваше здоровье.

После этого все присутствующие выпили за здоровье хозяйки, а Пётр ревниво следил, чтоб все выпивали до дна. И сделать это даже принцесс заставил:

   — Попрошу зла не оставлять.

Шарлотта, до того более помалкивавшая, предоставив возможность матери вести разговор, неожиданно попросила:

   — Герр Питер, покажите, пожалуйста, ваши руки.

Пётр с удовольствием протянул ей руки ладонями вверх.

   — Пожалуйста, милая курфюрстина.

Шарлотта потрогала белым пальчиком мозоли, ставшие давно твёрдыми и коричневыми. Софья тоже потрогала их.

   — А я, — неожиданно подала свой тоненький голосок Доротея.

   — О-о, милое дитя. — Пётр вскочил с места, подошёл к девочке, неожиданно схватил её за головку, прижав ладонями уши, приподнял и поцеловал и, засмеявшись, молвил: — Ах, жаль мой сынишка мал ещё. А то б всенепременно сосватал за него это сокровище. («Сокровище» сердито поправляло сбитую царём причёску).

   — У вас есть сын, герр Питер?

   — Да. Алексей.

   — И сколько ему?

   — Семь лет всего.

   — А не пора ли этому сокровищу идти спать? — молвила Софья. — И тебя, Георг, касается.

   — Что я, маленький? — отвечал мальчик.

   — Позволь и тебя поцеловать, дитя. На прощанье, — сказал Пётр и тоже поцеловал мальчика в лоб. — Раз мама отсылает, надо слушаться.

   — Герр Питер, ваше величество, — взволнованно сказал Георг. — Отчего я не смог даже ложку согнуть?

   — Ах-ха-ха-ха, — рассмеялся весело Пётр, увидев в руках мальчика злосчастную ложку. — Вырастешь, согнёшь, если, конечно, будешь трудиться.

   — Вот видишь, Георг, его величество попрощался с вами. Идите спать. Вилли, позови Фриду.

Камергер вышел. Мальчик попросил Петра:

   — Ваше величество, покажите мне на ложке, как это делается.

   — Георг, — с укоризной сказала Софья.

   — Нет, нет, я с удовольствием, — сказал Пётр и взял из рук Георга ложку. — Вот смотри, сынок.

И легко, безо всякой натуги, сперва скрутил её, а потом и согнул в кольцо.

   — Как видишь, всё просто.

   — Я возьму её на память, — сказал мальчик и засунул в карман.

Пётр ласково потрепал Георга по голове. Камергер пришёл с девушкой, она сделала глубокий книксен в сторону Петра.

   — Фрида, уложи детей, — приказала Софья.

   — Где, ваше высочество?

Софья переглянулась с Шарлоттой.

   — В самом деле, где их уложить? В мезонине если, но там... Герр Питер, — обратилась Софья к Петру, — вы не хотите ли послушать прекрасную итальянскую музыку?

   — Воля ваша, милая принцесса, вы тут капитан, командуйте, — отвечал Пётр, взявшись вновь наполнять кубки.

   — Вилли, зови итальянцев. Фрида, а ты с детьми ступай туда. Мы потом приищем место музыкантам, в крайнем случае в каретах переночуют.

Музыканты, спустившись сверху, быстро расселись и ударили по струнам, смычкам и клавишам. Певица запела чистым, знойным голосом. Пётр, поманив пальцем Меншикова, что-то сказал ему, тот исчез за дверью, ведущей на кухню, и вскоре явился с подносом, заставленным стаканами. Пётр стал деловито наполнять их вином и, едва певица кончила песню, сказал:

   — У нас не принято на сухое горло и петь и плясать.

И понёс поднос музыкантам, велел всем выпить, не исключая и певицу. Как-то незаметно случилось так, что гость стал распоряжаться в доме, а настоящая хозяйка тому не только не противилась, а, наоборот, радовалась.

   — Герр Питер, — сказала Софья, уже захмелевшая. — А не станцевать ли нам?

   — С удовольствием. Но сперва я должен посмотреть, как танцуете вы.

   — Шарлотта, давай покажем.

Музыканты заиграли, курфюрстины начали танцевать, но что-то не устраивало Петра, он кивнул:

   — Алексашка, тащи наших музыкантов.

Меншиков исчез и вскоре появился с нашими балалаечниками, ложечниками, дудочниками.

   — Мин херц, что ж мы тут с двумя фраумами, там такие девчонки-ягодки.

   — Зови всех.

С улицы стайкой входили служанки и слуги принцесс, жались к стенам. Пётр окончательно взял в свои руки управление вечером. Разлив вино в стаканы, он первым делом напоил музыкантов и приказал:

   — Ребята, жарьте нашу плясовую.

Те ударили «русскую», на круг вылетел Алексашка и пошёл так отбивать дробь, что звенела посуда на столе. Пётр, размахивая руками, кружился вкруг него. Ментиков запел:

Пётр не мог передвигаться столь медленно, как ползло Великое посольство, тащившее с собой огромный багаж. От Коппенбурга он доехал с ним до реки Липпе, а там купил большую лодку, оставил посольство и поплыл к Рейну, взяв с собой восемнадцать волонтёров. Поплыл в Голландию.

Доплыв до Амстердама, Пётр высадил всех, поручив заботам Фёдора Плещеева, и, взяв с собой лишь самых близких людей, отправился далее к Саардаму, о котором много был наслышан от плотников-голландцев, трудившихся на воронежской верфи. В Амстердаме в одной из портовых лавчонок Пётр переоделся в одежду голландского плотника — в красную фризовую куртку и холщовые шаровары, а на голову водрузил клеёнчатую шляпу.

Ночь на 7 августа застала их в пути. Пришлось ночевать на берегу в какой-то сторожке. Едва начало светать, двинулись дальше. Над рекой вис туман, постепенно начинавший редеть. Впереди по курсу увидели небольшую лодку рыбака. Подплыли ближе.

   — Эй, — крикнул Пётр рыбаку, — далеко ли до Саардама?

Рыбак повернулся к ним лицом и вдруг вскричал в изумлении:

   — Ваше величество, вы ли это?

   — Ба-а, Геррит Кист, — узнал в рыбаке Пётр кузнеца, которого отпустил из Москвы домой. — Подгребёмся-ка, ребята.

Лодки сошлись, все радовались нежданной встрече, особенно кузнец и Пётр.

   — Вот хорошо, что мы тебя встретили, Геррит, снимем у тебя квартиру. Пустишь?

   — Государь, но я беден, и тебе, царю, разве пристало жить в лачуге?

   — Ты что, забыл, Кист, что я не привередлив в жилье? Ныне вон в лодке спал — и ничего.

   — Но у меня нет и свободной комнаты.

   — Ерунда. Найдётся какой-нибудь чуланчик, нам и довольно. Мы ведь всего на неделю, ну на десять дней, не более. Ах, Кист, разве гостей так встречают?

   — Прости, государь, я очень рад, но... — Кист стал выбирать самодельный якорь. — Поплывём, что-нибудь придумаем.

   — А далеко ещё?

   — Да вот тут за излукой.

Лодки поплыли рядом, Пётр сказал:

   — Да, Геррит, о чём попрошу тебя, не говори никому, кто я есть. Ладно?

   — А как же мне сказать?

   — Скажи, мол, знакомые плотники из России приехали.

   — А как же вас-то звать мне?

   — Зови герр Питер. И всё. Мол, вместе на верфи трудились.

Кист поскрёб затылок, покряхтел:

   — Какая незадача.

   — В чём дело, Геррит?

   — Да у меня в задней половине живёт вдова-подёнщица, как-то её выселить надо. А как?

   — Вот эту твою половину мы и снимем. Алексашка, дай задаток ему.

   — Сколько?

   — Ну гульденов тридцать. Хватит тридцать, Геррит?

   — Конечно, конечно, ваше... герр Питер. Этого даже много.

   — Не много. Вдове, чай, отступные потребуются, гульденов десять. Кстати, Кист, ты передал вдове Муша те пятьсот гульденов, что я послал?

   — А как же, герр Питер. Сразу же. Она так была довольна, что даже плакала.

   — Потом покажешь мне её дом.

   — Она через два дома от меня живёт. Почти соседка. Долго ль добирались до нас, герр Питер?

   — Да почитай пять месяцев.

   — Ого. А я за месяц доехал.

   — Ну ты был налегке. А у нас целый обоз, да и встречи были деловые.

Они подплыли к первым домам, и Кист указал на крайний — с длинной трубой, сложенной из кирпича.

   — Вот это мой дом, герр Питер. Вы плывите дальше до гостиницы «Выдра», там в пивной подождёте. Мне ж надо половину-то освободить, прибрать там и Герту предупредить.

   — Кто это?

   — Старуха моя. Очень уж справедливая, наверняка за вдову вступится, а против двух баб, сами знаете, трудно устоять.

День был, видимо, нерабочий, и у гостиницы толпилось много праздного народа, и, конечно, появление русских в пивной не прошло незамеченным.

   — Кто такие? Откуда?

Отвечать пришлось Петру, единственному из компании знавшему голландский язык.

   — Плотники мы. Приехали работу искать. У вас тут не слышали, где требуются плотники?

   — Эй, Марсен, ты не знаешь, где нужны плотники?

   — На верфи Линста, кажется, нужны.

   — А где это? — заинтересовался Пётр.

   — В Бейтензане, тут недалеко. За мостом.

И несколько человек стали подробно объяснять, как добраться до верфи Линста. А когда Пётр угостил их вином, то тут уж совсем друзьями стали. Советовали:

   — Конечно, Линст скряга, много не заплатит, но работкой не обидит.

Вскоре явился вспотевший Кист, пробрался к столику Петра.

   — Герр Питер, комната готова.

   — Садись, Геррит, выпей стаканчик.

   — Премного благодарен, герр Питер, — присел на краешек стула Кист и взял стакан.

   — Кист, так это твои знакомые? — раздалось от соседнего столика.

   — Да, да, — кивал Кист с гордостью. — Это мои друзья, вместе трудились в России. Хорошие плотники.

Пётр ободряюще подмигнул ему: молодец, мол, правильно говоришь. Допив вино, гости отправились к Кисту. Кроме самого Петра, ещё Меншиков, Гаврила Головкин, доводившийся родственником Петру по матери, и имеретинский царевич Аргилович, которого обычно Пётр кратко называл Аргил.

Хозяйка не проявила особой радости при появлении квартирантов, видимо, Кист с трудом уговорил её выселить временно вдову и поселить на недельку русских плотников. Грету убедил не столь сам муж, сколько гульдены, высыпанные им на стол. И выселяемую вдову не обидели, вручив ей целых семь гульденов: плотники уедут, пустим снова. Где ж это видано, чтоб хозяин дома да платил квартиранту? А вот Кист заплатил, а жене ещё сказал:

   — Если бы ты знала, какие услуги мне оказывали в России эти ребята.

   — Какие?

   — Когда-нибудь расскажу. Ахнешь.

Он рассчитывал, что, когда Пётр с товарищами уедет, он, Кист, откроет жене, кто ж в действительности жил у них. Вот тогда она и должна будет ахнуть.

Комната действительно оказалась небольшой, с одной деревянной кроватью, столь древней, что казалось, она доживает последние дни. Скрипела, качалась, угрожая полным и внезапным разрушением в любой миг. По понятным причинам её уступили герру Питеру, и он тут же попросил у Киста кое-какой инструмент и принялся за ремонт сего одра, наперво разобрав его на части. Нашёлся в доме и столярный клей, который Пётр быстро развёл в баночке. Из каких-то обрезков дров настругал клиньев. И через час кровать была собрана.

   — Как новая, — радовался Кист и сел на кровать, тщетно ожидая услышать скрип. — Грета, иди посмотри, что сделал герр Питер.

Жена опробовать кровать не пришла, но мужу выговорила:

   — Сразу видно, что у герра Питера золотые руки, не то что у тебя. Десять лет обещал: сделаю, сделаю. Человеку надо было из России ехать, чтоб сделать твою работу. Герр Питер, не желаете ли ухи похлебать?

   — Нет, спасибо, госпожа Кист, мы только что из трактира. Сыты.

Ясно, что сердце хозяйки было завоёвано. И чем? Пустяком, для герра Питера разумеется.

Чуть свет Пётр поднялся и, умывшись прямо из канала, отправился с Меншиковым искать магазин, где продавался бы инструмент. Нашли. И хотя магазин ещё был закрыт, Меншиков сумел уговорить хозяина, скорее всего сунув ему несколько гульденов.

Инструмент отбирал сам Пётр. Наперво выбрал два топора, затем несколько стамесок и долот, два коловорота, молотки, киянку, ручную пилу, гвоздодёр, футовик[31] и ещё ящик с ручкой для инструментов.

   — Алексашка, расплатись.

   — Пятьдесят гульденов, — щёлкнул на счетах заспанный продавец.

Расспросив у хозяина магазина, как найти верфь Линста, они отправились туда. Перешли через мост, прошли вдоль берега и ещё издали у плотины, отгораживавшей Саардам от моря, увидели рёбра шпангоутов строящегося на стапеле корабля.

   — Сдаётся мне, это будет гукар, — сказал Пётр, — грузовое судно о двух мачтах с гротом и бизанью. Впрочем, возможно, я ошибаюсь.

   — А Гаврила Иванович не обидится, что мы без него ушли? — спросил Меншиков.

   — Пусть поспит старик, пока мы разведаем, а Аргил тем более поспать любитель. («Старику» Головкину было 37 лет.)

Басом[32] на верфи оказался седой, но ещё крепкий и доброжелательный старик Ригге.

   — Хорошие плотники нам всегда нужны.

   — Мы вроде неплохие, — сказал Пётр.

   — Посмотрим, — усмехнулся Ригге. — С недельку испытаем вас, а там и примем напостоянно.

   — Договорились, — обрадовался Пётр. — Давайте работу.

   — А что ж об условиях-то не спрашиваешь, молодой человек? — удивился бас.

   — Да, да, конечно, — спохватился Пётр. — Сколько платить будете?

   — Пять гульденов в неделю.

   — Негусто, — вздохнул Пётр, слегка изображая некоторое колебание. — Но мы согласны.

   — Как вас зовут?

   — Меня герр Питер, его Александр.

   — Ты, Питер, будешь отёсывать и зарезать бимсы[33], а Александр пусть пока долбит гнезда для мачт в кильсоне[34]. Места уже там размечены.

   — А чертежи есть? — спросил Пётр. — Бимсы-то разной длины должны быть.

   — Есть. Вот смотри, герр Питер. Начни с носового, самого короткого. Постарайся выдерживать точно по размеру.

   — Постараюсь, господин Ригге, — сказал Пётр, доставая из ящика топор, пилу и футовик.

Меншикову понадобились долота и молоток. И они приступили к работе. Ригге с первых же ударов намётанным глазом определил, что эта ребята опытные, и подумал: «С той недели, если так пойдёт, можно накинуть им по паре гульденов».

Обедали они в ближайшей от верфи харчевни, а после работы там и поужинали. Когда перешли мост и направились к своей квартире, за два дома до неё Пётр сказал Меншикову:

   — Ты иди, Алексашка, а я зайду к вдове Клауса Муша. Посмотрю, как она живёт.

Женщина возилась на кухне у очага, когда на пороге её жилища появился высокий молодой человек.

   — Здравствуйте, госпожа Муш.

   — Здравствуйте, — отвечала она, вопросительно глядя на вошедшего.

   — Я плотник Пётр Михайлов, недавно приехал из Москвы и вот пришёл попроведать жену моего друга Клауса. — Пётр перекрестился.

   — Господи, — всплеснула женщина руками. — Вы знали Клауса?

   — Да. Мы работали вместе.

   — Проходите, пожалуйста, господин Михайлов, садитесь вот сюда, — засуетилась вдова. — Рассказывайте.

   — Что рассказывать, — сказал Пётр, усаживаясь у стола. — Работник он был хороший. Царь его очень ценил.

   — Да, да, да, — закивала вдова, отирая ладонью вдруг явившиеся слёзы. — Царь ведь прислал мне пятьсот гульденов. Да. Я таких денег в жизни в руках не держала. Как они выручили меня. Вы...

   — Герр Питер, — подсказал Пётр.

   — Вы, герр Питер, когда-нибудь сможете увидеть царя?

   — Да, конечно.

   — Пожалуйста, передайте ему моё огромное спасибо. Он так помог мне, так помог... — Вдова всхлипнула.

   — Я ему передам, мадам, обязательно передам.

   — Не хотите ли отужинать со мной, герр Питер?

   — С удовольствием, госпожа Муш, — снял Пётр шляпу и положил на лавку.

   — Зовите меня просто Маргрет.

   — Хорошо, Маргрет.

Несмотря на то что Пётр только что был в харчевне и довольно плотно поужинал, он и у вдовы Муш с удовольствием навернул тарелку бобов и съел целый калач. Закончив ужин, Пётр положил на стол два гульдена.

   — Зачем, герр Питер, — сказала вдова, — я от чистого сердца, как друга Клауса.

   — Всякий труд требует оплаты. И потом, мне твой ужин очень понравился, Маргрет. И чем мне оставлять деньги в харчевне, лучше я буду оставлять их у тебя. Если не возражаешь, я стану заходить к тебе ужинать?

   — Конечно, герр Питер. Я буду только рада.

   — Ну и всё. А деньги тебе на продукты понадобятся. Бывай, Маргрет, — поднялся Пётр, надевая шляпу.

   — А что вам приготовить, герр Питер?

   — То, что умеешь хорошо готовить. А у плотников аппетит, сама знаешь, — съедят и жареное долото.

На следующий день Пётр повёл на верфь всех своих спутников, и им там нашлась работа. И ими вполне был доволен бас Ригге. Глядя на Петра, никто из них не смел делать плохо или лениться, даже имеретинский царевич Аргилович, которому была поручена нехитрая операция — строжка рубанком, трудился до пота. Пётр, глядя на его старания, поощрял:

   — Молодец, Гамарджоба[35], я из тебя сотворю плотника, с голоду не помрёшь.

Торжественный въезд Великого посольства в Амстердам происходил 16 августа. В первых золочёных каретах ехали великие послы в богатых, шитых золотом одеждах, за ними следовала их свита и охрана, и где-то перед телегами с багажом посольства ехала карета, в которой сидел бомбардир в обычном зелёном кафтане, надвинув на глаза шляпу. Он и сюда въезжал инкогнито, хотя бургомистр Амстердама Николай Витзен уже знал о его присутствии в Голландии, знал по сообщениям из Саардама. Он был лишь наслышан о Петре, но никогда его не видел. И поэтому после приветственных речей с той и другой стороны тихонько спросил Лефорта:

   — Господин посол, не будете ли вы столь любезны представить мне вашего... гм... — Витзен заколебался, соображая, как сказать, не нарушив инкогнито царя, и наконец нашёлся: — Вашего саардамского плотника.

   — С удовольствием, господин бургомистр. — Лефорт повернулся и направился к Петру, возвышавшемуся среди свиты.

   — Герр Питер, бургомистр хотел бы поговорить с тобой.

   — Хорошо, — отвечал Пётр, — после протокола, когда вы удалитесь, я останусь один. Но скажи ему, чтоб никого здесь не было и с его стороны.

Так и было сделано. Великие послы торжественно представились правителям Амстердама, прослушали в ответ не менее торжественные приветствия и изъявления в дружбе и любви и удалились со всей свитой. Ушли по знаку Витзена и его помощники, принимавшие участие в церемонии встречи.

В большом зале магистрата остались двое — несколько одутловатый и погрузневший бургомистр Амстердама Николай Витзен в синем камзоле с золотыми отворотами и в блестящих башмаках с серебряными пряжками и высокий стройный бомбардир в тёмно-зелёном кафтане с оловянными пуговицами и в сапогах, увы, давно не чищеных.

   — Я приветствую ваше величество, — торжественно произнёс Витзен на чистом русском языке. И именно это обстоятельство приятно удивило Петра.

   — Вы знаете наш язык, господин бургомистр?

   — Я как же. Я бывал в России.

   — Когда?

   — О-о, тому уж... сколько же? — Витзен на мгновение взглянул вверх. — Да. Без малого тридцать три года тому. И я написал о вашей стране книгу.

   — Да? — ещё более заинтересовался Пётр. — Почему же я её не знаю? Как она называется?

   — Название несколько скучноватое: «Татария восточная и южная». А не знаете вы её, видимо, потому, что написана она на голландском языке, ваше величество.

Пётр поморщился:

   — Дорогой бургомистр, давайте без «величеств».

   — А как?

   — Зовите меня просто герр Питер.

   — Но как-то неловко вас, царя, и по имени.

   — Ну тогда Пётр Алексеевич. Кстати, а как вас?

   — Меня Николай Корнелий.

   — Ну значит, по-нашему, Николай Корнеевич.

   — Пусть будет так, — улыбнулся Витзен.

   — Николай Корнеевич, я надеюсь, вы подарите мне сию книгу?

   — С удовольствием, Пётр Алексеевич, но учтите, она на голландском.

   — А я знаю ваш язык. Так что мы квиты, Николай Корнеевич.

   — Квиты, — засмеялся Витзен, — ей-богу, забыл, что это значит.

   — Квиты — значит в расчёте с вами. Вы знаете мой язык, я — ваш, вот и квиты.

   — Ах, вот в чём дело. Хорошее слово «квиты».

   — Николай Корнеевич, если вы были у нас тридцать три года назад, когда, кстати, меня ещё и на свете не было, значит, вы виделись с моим отцом?

   — Увы, видел, но не виделся. С ним говорил посол, а я в посольстве был в должности незначительной, Пётр Алексеевич.

   — Как я, — улыбнулся Пётр.

   — Не совсем, Пётр Алексеевич. Далеко не совсем.

   — Но с кем-то ж вы были знакомы?

   — С патриархом Никоном был очень близок.

   — Ну, Никон нам дров наломал[39], Николай Корнеевич, до сих пор расхлебаться не можем.

   — Что так?

   — Церковь расколол. Конечно, без умысла, но всё же.

   — А как?

   — Провёл церковную реформу, исправил старопечатные книги. Тогда явились защитники старого, и пошло-поехало. До самосожжений дошло.

   — А мне он показался умным человеком.

   — Наверно, не дурак был, раз реформу затеял. Но с отцом моим не поладил.

   — В чём?

   — Объявил своё священство выше царского. Отец и выслал его. А в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году на соборе его лишили и сана патриарха.

   — А когда он умер?

   — Да ещё при моём брате Фёдоре, в тысяча шестьсот восемьдесят первом году. Брат пожалел его, решил из ссылки к Москве воротить, а он в дороге и помер. Не доехал, царствие ему небесное. — Пётр быстро перекрестился. — Значит, Николай Корнеевич, вы по России поездили, раз книгу написали.

   — Нет, герр Питер, — вздохнул Витзен. — На какие шиши мне было тогда раскатываться? Сейчас я бы смог, но уж силы не те. А тогда был молод, вроде вас, но средств не было.

   — А как же вы книгу написали?

   — А расспрашивал всех, кого мог найти на Москве: казаков, калмыков и даже самоедов, ваших же послов донимал. И потом, мне позволяли некоторые документы переписывать. И они шли в дело. Донесения с разных концов страны. Так и наскрёб.

   — Вот видите, вы Россию, наверное, лучше меня знаете.

   — В чём-то, может быть, и лучше, Пётр Алексеевич. А в чём-то она так и осталась для меня за семью печатями.

   — Ничего, Николай Корнеевич, общими усилиями распечатаем, — пошутил Пётр. — Такого дела ради хочу потрудиться. И ведь от вас много будет зависеть.

   — От меня?

   — Ну да. Например, очень хочу просить вас помочь моим послам в найме различных специалистов.

   — А кто же вам нужен?

   — Господи, да все, кто знает хорошо дело какое-нибудь. Моряки, артиллеристы, офицеры, железные мастера, врачи, строители. А ныне позарез нужны по горному делу знающие люди. На Украине железо найдено, а как его взять, никто не умеет. Покупаем в Швеции, а своё под задницей лежит.

   — Постараюсь помочь, Пётр Алексеевич.

   — Пожалуйста, очень прошу, Николай Корнеевич.

   — Пётр Алексеевич, а зачем вам инкогнито? Ведь оно же белыми нитками шито.

   — Увы. Мне оно было необходимо, дабы я имел возможность без помех узнать как можно больше, всё попробовать. А царю разве дадут хоть что-то сделать? Вон в Саардаме случайно узнали, так мне проходу не давали. Из-за этого не удалось посмотреть спуск корабля через плотину в море. Нет, как хотите, Николай Корнеевич, а я прошу вас далее никаких мне визитов не отдавать. И царём нигде не называть.

   — Хорошо, но как быть со штатгальтером нашим — королём Англии Вильгельмом Третьим[40], он очень хотел бы вас видеть.

   — Я много о нём наслышан ещё с детства и готов с ним встретиться, но только как частное лицо, Николай Корнеевич, и только наедине, как с вами.

   — Хорошо, я переговорю с ним, Пётр Алексеевич, и дам вам знать. И ещё. У вас есть какие-нибудь просьбы, пожелания?

   — Есть. И главное. Я приехал сюда и привёз людей учиться строить корабли. Дома мне очень нахвалили Саардам, что-де там только и живут корабельные мастера. Но оказалось, что там строят в основном купеческие, торговые корабли и небольшие. К тому ж, нас приняли на верфь достраивать корабль уже начатый. А нам надо бы от самого начала, от заложения и до спуска всё самим, но, конечно, под руководством доброго мастера. Вот это была б для меня самая большая услуга.

   — Что ж, постараюсь вам помочь, Пётр Алексеевич. Дело в том, что я ещё являюсь директором Ост-Индской компании...

   — Бог мой! — не удержался Пётр от радостного восклицания. — Это же прекрасно!

   — Погодите радоваться, Пётр Алексеевич, я же не один, нас несколько директоров. Я буду на совете директоров говорить об этом. Будем надеяться, что мне не откажут.

Вернулся Пётр к своему Великому посольству, расположившемуся в одной из отведённых гостиниц, в хорошем настроении, однако о разговоре своём с бургомистром сообщать никому не стал, чтоб не сглазить. А решил немедленно с ними выработать программу переговоров с голландским правительством.

   — Первое, постарайтесь склонить Голландию к союзу против Турции, — начал настаивать Пётр.

   — Это сумнительно, Пётр Алексеевич, — вздохнул Головин.

   — Почему, Фёдор Алексеевич?

   — Ну суди сам. Они только что кончили войну с Францией, теперь ведут с ними в Рисвике переговоры о мире[41]. Если заключат мир, а всё идёт к тому, что заключат с Людовиком мир, то как же им идти на союз с нами? Пётр Алексеевич, смекни-ка?

   — Пожалуй, ты прав, Фёдор Алексеевич. Если мы у них Польшу увели, то за Голландию Франция костьми ляжет.

   — Да она-то не ляжет. Голландцы сами не захотят с Францией ссориться.

   — И всё равно, Фёдор Алексеевич, попробовать надо.

   — Конечно, будем склонять, на что ж мы сюда приехали, как не для этого.

   — Вы раньше времени об этом заговорили, — сказал Лефорт. — До переговоров ещё далеко. Правительство-то в Гааге. Вот въедем туда, даст Бог, тогда и переговорим. А сегодня нас пригласили в театр. Герр Питер, ты бы переоделся для сего случая во что приличное.

   — У тебя есть что-нибудь?

   — Для такого случая приищем в моих баулах царю подходящее платье.

В тот вечер в театре Амстердама давался балет «Очарование Армиды». Великие послы с Питером сидели в одной ложе, внимательно следили за происходящим на сцене.

После спектакля Лефорт спросил Петра:

   — Тебе понравилось?

   — Да так, — неопределённо пожал Пётр плечами. — По раз люди идут смотреть, видимо, это надо. Воротимся домой, прикажу соорудить такую же храмину в Москве.

   — Где?

   — А хотя бы на Красной площади.

На следующий день Петра и великих послов бургомистр Витзен пригласил осмотреть амстердамские верфи. Сам водил их, сам объяснял, и столь обстоятельно, что Пётр сказал ему:

   — Николай Корнеевич, так вы и в кораблестроении великий знаток.

   — Как же мне не знать сего дела, когда я и по нему книжку издал.

   — Ну вот. А отчего ж мне не прислали, я ж просил у вас в письмах чертежей яхт, гальот, флейт?

   — А когда ж это было-то, Пётр Алексеевич, уж три года тому. А книжка вышла только что. И потом, вы просили точных мер разным судам, а ведь всякий мастер делает по своему рассуждению, как ему нравится.

   — Но всё равно какие-то пропорции должны быть соблюдены? — допытывался Пётр.

   — Возможно, возможно, — пожимал Витзен плечами, дивясь дотошности своего гостя. — Но я и в книжке не даю точных размеров.

Осматривая строящиеся корабли, Пётр не скрывал своего восхищения:

   — Вот настоящие мореходы! А у нас что?

   — Но, герр Питер, — возражал Лефорт. — Если мы в Норонеже построим такой, как же он поплывёт? Он тут не сядет на грунт.

   — Вот то-то и оно, Франц. Море нам надо, море, а не речка, где, как говорит Алексашка, воробьям — по мудям, заяцам — по яйцам.

Витзен рассчитывал, что пройдут по верфи, посмотрят да вернутся в управление компании, где ждали уже столы, уставленные винами и закусками для торжественного ужина в честь царя. Но Петра не так просто было увести с верфи, он не довольствовался внешним осмотром. Лез на палубу, спускался в трюм, лазил там по всем переходам, допытывался, для чего предназначено то или иное устройство. Добирался даже до балласта, проверял его крепление. К концу экскурсии Витзен, уже выбившийся из сил, не стал спускаться вниз за Петром, посылал вместо себя кого из мастеров. Несколько раз он пытался напомнить Петру:

   — Может, хватит, Пётр Алексеевич, нас ведь ждут в Ост-Индской компании.

   — Ещё вон тот фрегат осмотрим, и всё.

Однако после фрегата Петра увлекал стоявший за ним корвет, потом галиот. Он измучил не только Витзена, но и великих послов. Где-то, махнув рукой, отстал Возницын. Наконец Лефорт не выдержал:

   — Питер, в конце концов, поесть надо, да и Ивашка Хмельницкий рассердится.

   — Не говори, — согласился Пётр. — Жрать как волк хочу.

В Ост-Индской компании Витзен представил Петру всех директоров. Пётр жал им руки и говорил, не скрывая восхищения:

   — Это здорово! Ваша верфь чудо! Спасибо.

А кому ж не льстят подобные хвалы, да ещё из уст государя великой державы. И директора тут же, пока гости рассаживались за столы, буквально мимоходом скучковались около Витзена, перекинулись несколькими фразами, покивали головами и расселись между гостями.

Витзен, как директор компании и бургомистр Амстердама, взял руководство застольем на себя.

   — Господа, прошу наполнить ваши бокалы.

И когда бокалы были наполнены, произнёс тост за здоровье великих послов России и высокого гостя Петра Алексеевича. И едва он кончил и все поднесли ко рту чарки, как небо с грохотом окрасилось фейерверком. Пётр был в восторге. Едва выпив первый бокал, он тут же наполнил его снова и, вскочив, предложил тост:

   — Друзья, а я предлагаю тост за Ост-Индскую компанию, за всех директоров её. Виват!

В темнеющем небе рассыпался фейерверк, за столом под навесом у Ост-Индской компании гремели вилки, ложки, звенели бокалы, раздавался смех, разговоры. За день все проголодались и ели с величайшей охотой. Когда первый голод был утолён, Витзен опять поднялся с бокалом, постучал вилкой по тарелке, привлекая внимание:

   — Господа! Дорогие наши гости, уважаемый Пётр Алексеевич, дирекция нашей компании приняла решение предоставить вам возможность заложить на наших стапелях фрегат и самим построить его под руководством нашего лучшего баса Геррита-Клауса Поля.

Пётр, сидевший рядом с Витзеном, мгновенно вскочил, опрокинув свой стул, схватил за голову Витзена и расцеловал, сдвинув ему набок парик, расплескав вино из бокала.

   — Спасибо, Николай Корнеевич! Спасибо великое, — бормотал он растроганно. От восторга в глазах его вроде и слёзы явились. — Спасибо, господа!

И, выпив свой кубок, поднял упавший стул, но не сел на него, а, приставив за спинку к столу, сказал:

   — Я сейчас же еду в Саардам за инструментом.

   — Но, Пётр Алексеевич, куда такая спешка, — сказал Витзен, поправляя сбившийся парик. — Завтра со светом.

   — Сейчас уж ночь, считай, — уговаривали другие. — Опасно ночью-то.

   — Ничего, ничего. Я пройду. Путь мне ведом.

   — Франц Яковлевич, — апеллировал Витзен к Лефорту. — Что ж вы-то молчите? Уговорите.

Лефорт вздохнул и, вытерев салфеткой губы, махнул ею с безнадёжностью: мол, бесполезно. Уж он-то знал характер своего царственного друга, не имевшего привычки менять свои решения.

И Пётр ушёл, убежал даже, не простившись, не извинившись.

   — Знать бы, сколь пороховой характер у герра Питера, — сказал Витзен. — Объявили б утром.

А Пётр среди ночи приплыл в Саардам, разбудил и семью хозяина, и своих волонтёров. Вздули огонь, зажгли свечи.

   — Алексашка, Гаврила, вставайте. Да поживей, засони. Аргил, проспишь царствие небесное.

   — Что за пожар, мин херц?

   — Ост-Индская компания даёт нам возможность заложить и построить фрегат на их стапелях.

   — Что, фрегат не мог до утра подождать? — ворчал Меншиков.

   — Одевайтесь быстро. Забирайте все инструменты. Отплываем немедля.

   — Лёг бы ты спать, бомбардир, — посоветовал Головкин. — Утро вечера мудренее. Ночью кто ж по каналам плавает?

   — В Саардам мне только ночью и приезжать теперь, пока ротозеи спят. Быстрей, быстрей.

При посадке на буер Меншиков умудрился свалиться в воду. Вымок. Матерясь, влез на палубу, а там в крохотную каюту. Пётр кинул ему куртку.

   — Накинь, а то околеешь, моряк.

   — Да, мин херц, бас нам заплатил вчерась за неделю.

   — По скольку?

   — Как и договаривались, по пяти гульденов.

   — И мои отдал?

   — Отдал. Тебе он накинул ещё пять.

   — Ого. Это за что же?

   — Ну как? Ты, чай, шишка, не нам чета. Он сказал: теперь я, мол, за эту посудину вдвое запрошу, раз её сам царь строил.

   — Алексашка, скинь штаны, они ж у тебя мокрые. Там под банкой мои рабочие, вздень. Да на ветер не вылазь. Сиди уж, горе луковое.

Пётр ловил парусом ночной бриз, натягивал кливершкоты.

Утром они были уже в Ост-Индской компании на верфи. Усатый корабельный бас Геррит Поль был несколько удивлён, когда Пётр, поставив у двери инструмент, молвил:

   — Мы прибыли закладывать фрегат.

Поль неожиданно закашлял, но не оттого, что подкатило, а чтобы скрыть от русских смех, — столь наивно прозвучало заявление этого долговязого царя. Прокашлявшись, он сказал:

   — До закладки, ребята, ещё далеко. Надо подготовить стапель, но главное, вытесать брусья и детали для киля. Вот когда мы положим на стапель первую деталь киля, тогда и будем считать, что фрегат заложен.

   — Так это когда ж случится-то? — спросил Пётр.

   — Ну, если вас столько будет работать, то месяца через два-три.

   — Нас будет много, мастер, столько, сколько скажете.

   — Надо бы не менее десяти человек, герр...

   — Питер, — подсказал бомбардир. — Хорошо, будет десять. Где прикажете нам разместиться, мастер?

   — Верфь не имеет гостиницы, герр Питер. Размещение — это уж ваша забота.

   — А что это за домик у ворот?

   — Это дом канатного мастера.

   — Он нам подойдёт, — решительно сказал Пётр. — Алексашка, ступай сыми комнату, лучше две. За ценой не стой.

   — Эх, — вздохнул Меншиков, — говорил же, фрегат подождёт. Слушать надо умных людей, мин херц.

   — Ступай, умный. Снимай квартиру.

Когда Меншиков ушёл, Пётр сказал мастеру:

   — В таком случае, мастер Поль, давайте обсудим, какой фрегат будем строить.

   — Давайте, — согласился Поль, доставая из шкафа кипу чертежей и раскладывая их на столе. — Прошу вас, герр Питер.

Они долго листали изрядно потрёпанные чертежи. Поль объяснял кратко:

   — Это стопушечный, тут вот его размеры киля, деков, мачт... А это девяностопушечный... Вот восьмидесятипушечный... Семидесятипушечный...

   — Мастер Поль, — сказал Пётр, — всё это хорошо. Но какой вы нам посоветуете заложить?

   — Я бы посоветовал вот этот... длина по килю сто футов.

   — Почему именно его?

   — Как я понял, вас будет десять человек, по десяти футов на каждого в самый раз.

   — Согласен.

   — Ну что ж, берём его, — сказал бас, вытаскивая из вороха бумаг чертежи выбранного корабля. — Кстати, вы знаете, как будет называться ваш фрегат?

   — Нет. А что?

   — Директора определили ему имя — «Святые апостолы Пётр и Павел».

   — Ну вот, — засмеялся Пётр, — имя есть, осталось всего ерунда — построить.

Усмехнулся и Геррит Поль, вполне оценив шутку «знатного иностранца». И отвечал в тон ему:

   — Тем более что в брёвнах он уже готов.

И оба рассмеялись, довольные друг другом.

   — Тогда завтра и приступим, — сказал Поль.

   — Почему завтра? Сегодня начнём.

И Пётр отправился с Полем отбирать лес для будущего фрегата, пред тем приказав Головкину:

   — Гаврила, ступай к нашим, найди Плещеева, пусть пришлёт ещё шесть или семь волонтёров, желательно из преображенцев, имеющих плотничьи навыки. Да не мешкав бы и не с пустыми руками.

Где-то уже к обеду Головкин вернулся с волонтёрами и сообщил Петру:

   — Господин бомбардир, адмирал Лефорт велел тебе быть у него немедленно.

   — Что там случилось? Не раньше, не позже, — проворчал Пётр, но вызовом адмирала не стал пренебрегать, хорошо усвоив урок капитана Виллемсона: чтобы повелевать, надо учиться подчиняться другим.

   — Подтаскивайте пока брёвна, помеченные басом, и начинайте тесать. И нарезайте чурки для стапеля. Я постараюсь скоро вернуться. Алексашка, командуй.

   — Есть! — весело ответил Ментиков.

Лефорт ждал Петра в резиденции. В передней, неожиданно для Петра, со стульев на пол бухнулось горохом около десятка молодых людей, ударив лбами в пол.

   — Что это ещё? — удивился Пётр, но, сообразив, что это его подданные, приказал: — Сядьте на стулья и берегите лбы, тут вам не Москва.

Ворвавшись к Лефорту, даже не поздоровавшись, Пётр спросил:

   — Что случилось, адмирал?

   — От короля польского Августа к тебе посланец, Пётр Алексеевич. Спешный.

   — А в приёмной что за рабы?

   — О-о, это твои спальники, которых ты зимой отправил на учёбу.

   — Чего они хотят?

   — Говорят, выучились, науки превзошли, в Москву просятся.

   — Уже-е? — скривил насмешливо губы Пётр. — Поглядим.

   — Надо, Питер, сперва августовского посланца принять, а после уж и за спальников браться.

Лефорт вызвал своего слугу, приказал:

   — Пригласи посланца короля пана Бозе.

Явился стройный и подтянутый, в расшитом кунтуше[42], с лихо закрученными усами и с саблей на боку пан Бозе. Лефорт сказал ему по-немецки:

   — Пан Бозе, можете вручить грамоту адресату, — и кивнул на Петра, стоящего у окна.

Бозе с подозрением взглянул на адресата, одетого в рабочую куртку и холщовые штаны.

   — Но грамота сия его величеству государю России.

   — Давай, давай, — нетерпеливо сказал Пётр. — Я и есть то самое величество.

   — Да, да, — подтвердил Лефорт. — Государь здесь инкогнито, а посему и сей маскарад. Вручайте грамоту.

Пан Бозе выхватил грамоту откуда-то из-за обшлага, чётко чеканя шаг, приблизился к Петру и тут же отошёл, пятясь.

Пётр сорвал печать, развернул грамоту.

   — Тут по-немецки, Франц, прочти, — и кинул её на стол Лефорту.

   — Мы ещё не ведаем польского языка, — виновато сказал Бозе, оказавшийся, как и король, саксонцем.

   — Ничего, научитесь, даст Бог, — сказал Пётр.

   — Значит, так, — пробежав грамоту глазами, начал говорить Лефорт. — Он просит ввести наше войско в Польшу.

   — Что так приспичило-то? — спросил Пётр непонятно кого: не то Лефорта, не то Бозе.

   — Пишет, что партия де Конти усиливается и даже вооружается.

   — Это так? — спросил Пётр посыльного.

   — Да, ваше величество.

   — Я помогу, но при одном условии: если просьба будет не от Августа, а от сейма. И обязательно письменная. Ты же понимаешь, Франц, если я сейчас двину армию Ромодановского, то половина Польши возопит: завоеватели пришли. Верно ведь?

   — Да, Питер, ты прав, пожалуй.

   — Да не пожалуй, а точно. Я знаю поляков, зовут на помощь, а потом вопят: грабители. Так и пиши Августу. Впрочем, давай я сам.

Пётр сел за стол, взял перо, придвинул лист бумаги, начал писать быстро, перо аж посвистывало в руке. Кончил, подписал.

   — Франц, запечатай. А вас, пан Бозе, я вот что попрошу передать Августу на словах. Армию я введу сразу же, как только поступит на моё имя просьба сейма, ни дня не задержу. Я союзник верный и надёжный. В моём слове пусть не сомневается. А так, с его слов, я не могу вводить войско, потому что его же противники обвинят меня в нарушении договора о «Вечном мире», о котором Август, видимо, не знает.

Отпустив королевского посланца, Пётр, присев к столу, сказал Лефорту:

   — Ну а теперь, господин адмирал, изволь испытать тех, кто в Москву засобирался. На что годны ли?

   — Всех сразу?

   — Нет, пусть по одному входят, всяк за себя отвечает.

Первым вошёл Долгорукий, хотел пасть ниц, но Пётр предупредил его:

   — Это лбобитие мы уже зрели, князь. Ты лучше выдь да войди снова да доложи вон господину адмиралу как человек военный.

Долгорукий вышел, вошёл снова, остановился посреди комнаты и гаркнул:

   — Князь Долгорукий прибыл, господин адмирал.

   — Ну вот, совсем другое дело, — сказал Пётр. — А теперь скажи, князь Григорий, что ты освоил за время обучения здесь?

   — Компас, ваше величество.

   — Ну что ж, дело хорошее. А ещё что? Кстати, я здесь бомбардир — не величество, князь. Запомни.

   — Слушаюсь, господин бомбардир.

   — Какие основные румбы ты знаешь?

   — Норд, зюйд, вест, ост.

   — Сколько румбов в морской навигации?

   — Тридцать два румба, господин бомбардир.

   — Так. Что ты ещё освоил за это время, Григорий?

   — Узнал названия мачт.

   — Ещё?

   — Парусов, господин бомбардир.

   — Какие паруса тебе пришлось ставить самому?

Долгорукий смущённо замялся.

   — Ну так в чём дело, матрос Долгорукий?

   — Не приходилось, ваше... господин бомбардир.

   — Почему?

   — Я думаю, командиру лазить по мачтам не пристало.

   — Это все там так думают? — кивнул Пётр на дверь.

   — Наверное.

   — Тогда позови всех, Григорий. Да не вели лбы бить.

Вошли молодые князья Хилковы, Гагин, двое Урусовых и ещё несколько, все остальные древних фамилий. Встали кучкой.

   — Князь Долгорукий сказал мне, что командиру корабля не пристало лазить по мачтам. Кто из вас думает иначе?

Молчали волонтёры, тогда Пётр попросил:

   — Подымите руки, кто сам ставил паруса?

И опять молчание в ответ.

   — Ну вот, господин адмирал, — обернулся Пётр к Лефорту. — Возьмёшь таких в капитаны? А?

Лефорт уловил интонацию Петра, подыграл ему:

   — Не могу, господин бомбардир.

   — Возьми, всё-таки все князья, не обсевки какие.

   — Нет, нет. Они ж мне корабли побьют.

   — Отчего ж, господин адмирал, — продолжал Пётр ломать комедию. — Глянь, какие красавцы, кровь с молоком. А корабль сломают, другой дашь.

   — Нет, нет, не уговаривай, господин бомбардир.

   — Вот видите, орлы, — обернулся Пётр к волонтёрам. — Не берёт адмирал вас. А почему? Князь Юрий, скажи-ка.

   — Практикума-с нет, — отвечал Трубецкой.

   — Точно, князь. Молодец, что сам догадался. Ехали за тридевять земель, чтоб только компас узнать? Маловато, друзья, маловато. Я вам и в Москве мог компас показать и рассказать. А сюда мы прибыли учиться, ребята, учиться. И я в том числе. Ныне вот на верфь плотником приняли, взялся за топор, а тут мне про вас: мол, все науки превзошли и в Москву просятся. Нет, друга мои, пока по вантам не побегаете, пока не научитесь вождению корабля и прочим премудростям мореходным, ни о какой Москве не помышляйте. А кто вздумает самоволом уехать, тому не миновать Преображенского приказа князя Фёдора Юрьевича Ромодановского. А он мастер спины расписывать, ох мастер. Так что ж будем делать? — Пётр обернулся к Лефорту. — Господин адмирал, они согласны. Куда велишь им следовать на практику?

   — Днями отходит корабль к устью Эльбы, попрошу, чтоб взяли их матросами. Надеюсь, за плавание научатся чему-то.

   — Я тоже надеюсь. И чтоб каждый потом представил мне свидетельство, подписанное капитаном, о ваших успехах. Запомните, лодырю капитан никакого свидетельства не даст. Так что трудитесь, ребята, а за мной добрая служба не пропадёт. Ступайте.

После ухода волонтёров Пётр опустился на стул, сказал с горечью:

   — Вот так, Франц, я их за уши к свету тяну, а они раком назад пятятся. До каких же пор? Когда сами учиться запросятся?

   — А уж есть и такие, герр Питер. Есть.

   — Кто же это?

   — А наш посольский подьячий Михайло Ларионов вот тебе челобитную написал. — Лефорт стал рыться в бумагах, лежавших на столе.

   — О чём?

   — Просит средства выделить на обучение латинскому языку сына его Петра.

   — А где этот Пётр?

   — Он при нашем же посольстве младшим подьячим. Очень старательный малый.

   — Так надо выделить, о чём речь.

   — Вот его челобитная, Питер, изволь сам начертать на ней свой приказ.

Пётр взял челобитную, быстро прочёл её, похвалил:

   — О-о, молодец Михайло, уже и учителя сыну приискал, пастора какого-то.

   — Илью Косиевского.

   — Молодец, молодец. — И, взяв перо, написал прямо на челобитной: «Ученье Петра Ларионова оплатить, на покупку латынских книг выделить 15 золотых. Пётр».

   — Ну вот, — молвил Лефорт, прочтя царскую резолюцию. — А ты говоришь, всех надо за уши тянуть.

   — Вот, Франц, подьячий сообразил, что сыну учиться надо. А эти, почитай, все князья, компас одолели — и уже доки. Спасибо, Франц, что малую радость учинил.

   — Чем, Питер?

   — Как чем? Этой челобитной.

Так и пошло. С утра Пётр с мастером Полем определяли, что нужно сделать за этот день — что вытесать? где выдолбить? где зарезать? что сплотить? куда вбить? Расставляли волонтёров, и начиналась работа. Причём Пётр старался сделать так, чтоб каждый поработал и топором, и пилой, и долотом. Поскольку самого Петра помимо верфи ждали и другие дела, он старался не терять ни минуты, делая редкие и короткие передышки. От него ни в чём не отставал Меншиков, тоже отлично владевший всеми плотницкими инструментами. И когда Петра отвлекали для других дел, именно Меншиков оставался за него, и работа нисколько не замедлялась, а, казалось, ускорялась ещё более.

   — Давайте-ка, братцы, порадуем бомбардира, — говорил Алексашка волонтёрам, и все понимали, что это значило. Надо как можно больше сделать до возвращения Петра, чтоб, воротившись, он мог воскликнуть:

   — Ого, славно работнули, друга.

Для Меншикова это было лучшей наградой — порадовать «мин херца».

К вечеру все уматывались так, что, поужинав в харчевне, едва добравшись до квартиры — домика канатного мастера, — валились и засыпали почти мгновенно.

А Пётр, как правило, в это время садился разбирать почту, приходившую из России, Вены, Берлина и из Польши. И почти на каждое письмо старался ответить. Ложился он уже далеко за полночь. Для восстановления сил ему хватало четырёх-пяти часов сна.

И когда в последний день августа на верфи появился Витзен и сообщил Петру, что назавтра они отправляются в Утрехт на встречу с королём, он не проявил особой радости, хотя ещё в Москве мечтал увидеться с Вильгельмом Оранским.

Ведь именно его победе над французским флотом в 1692 году Пётр салютовал из пушек на Переяславском озере, где строил тогда свой первый флот.

   — Ну что ж, с королём так с королём, — сказал Пётр, всаживая топор в бревно.

   — Чем-то недоволен, Пётр Алексеевич?

   — Закладка затягивается, — вздохнул Пётр. — Вот уж две недели потеряли.

   — Ничего себе «потеряли», — сказал подошедший Поль, — наворочали столько, что другим в месяц не управиться.

   — Значит, неплохо трудятся наши гости? — спросил Витзен.

   — Куда уж лучше.

   — А когда действительно заложите корабль?

   — Я думаю, через неделю. И если так же будут трудиться, я не удивлюсь, если в декабре спустят на воду готовое судно.

   — Там поглядим, — сказал Пётр с оттенком упрямого несогласия.

Однако когда на следующий день Пётр и бургомистр ехали на свидание с королём, он был оживлён и всю дорогу выпытывал у Витзена, как осуществляется управление таким большим городом, как Амстердам. Бургомистр, насколько мог, удовлетворял это любопытство.

Перед выездом Пётр побрился, скинул рабочую одежду, пропахшую потом и смолой, надел новый камзол, купленный ему накануне Лефортом, белые чулки и новые блестящие туфли с серебряными пряжками.

   — Мин херц, ты — картинка, — молвил удовлетворённо Меншиков, осматривая Петра в этом наряде.

   — Ты лучше проследи, чтобы лапы зарубали с припуском небольшим, чтобы при стыковке не хлюпали, а входили плотно.

   — Не беспокойся, мин херц, сделаем впритирку.

   — Если припуск будет большой, расколете лапу.

   — Да ладно, бомбардир, а то я не знаю. Далась тебе та лапа. Лепш о короле думай.

И хотя Пётр просил, чтобы встреча с королём была неофициальной, частной, всё равно камергер и церемониймейстер Вильгельма настояли на соблюдении некоего придворного этикета и протокола: «Вы должны дойти до середины залы и там встретиться с его величеством, поклониться учтиво, и если он подаст вам руку...»

Все эти наставления Пётр тут же отмёл, едва увидел короля, вступившего в залу с другой стороны. Пётр, зашагав широченными шагами, промчался через всю залу, мигом преодолев не только свой путь, отмеренный ему протоколом, но и королевский участок.

   — О-о, ваше величество, как я рад! — искренне воскликнул Пётр, обнимая Вильгельма.

Ошарашенный такой бесцеремонностью, но не теряя самообладания, король молвил негромко, увы, тоже нарушив этикет:

   — Я тоже, мой друг.

Церемониймейстер едва не упал в обморок. Однако король, сбитый с толку этим русским верзилой, и дальше продолжал не по-королевски. Взяв Петра под руку, повернул назад, шепнув:

   — Идёмте ко мне, мой друг.

И они ушли едва не в обнимку. В зале все остались в некоем онемении от случившегося. Только Витзен, плотно сжав губы, беззвучно смеялся, и смех его выдавал лишь трясущийся живот да лучившиеся весельем глаза.

Вильгельм, предупреждённый Витзеном о том, что царь подчёркнуто настаивал на неофициальной встрече, называл Петра просто «мой друг», и именно это обращение более всего импонировало бомбардиру.

И когда они уселись в королевском кабинете на диван, Вильгельм, как хозяин, первым спросил гостя:

   — Как вы нашли Голландию, мой друг?

   — О-о, ваше величество, страна ваша прекрасна! — вполне искренне воскликнул Пётр. — А флот! А море! Ведь у меня моря-то почти нет. А у вас, ваше величество, такое раздолье.

   — Да, чего-чего, а воды нам хватает, — улыбнулся король. — Иной раз хотелось бы поменьше этого раздолья.

   — Ну что вы, ваше величество, это счастье иметь столько моря.

   — Вы так считаете, мой друг?

   — Конечно, — не задумываясь сказал Пётр. — Нам за море драться приходится. С великими трудами и кровью пробились к Азовскому, теперь, пока на Чёрное море выйдем, сколь сил понадобится. Вы счастливый монарх, ваше величество. Да, да. Обладаете двумя морскими державами — Англией и Голландией.

   — Мой друг, вы считаете это счастьем?

   — А как же? Монарх, владеющий армией, силён, но владеющий ещё и флотом — вдвойне сильнее.

   — У вас есть сын, мой друг?

   — Да.

   — Сколько ему?

   — Уже семь лет.

   — Вот вы, мой друг, действительно счастливый человек.

   — Я?

   — Да, вы. Вы молоды, в два раза моложе меня, и имеете наследника. А я старая бесплодная смоковница.

   — Неужели у вас нет сына, ваше величество?

   — Нет, мой друг, ни сына, ни дочери, — вздохнул Вильгельм. — И жены нет.

   — Как? — удивился Пётр.

   — Вот так, мой друг. Жена моя Анна умерла два года назад, и остался я один как перст.

   — Но можно ж ещё было б.

   — В вашем возрасте, мой друг, можно б было, но не в моём уже. Мне пора к встрече с Всевышним готовиться, ответ держать.

   — Да, — сочувственно вздохнул Пётр и умолк.

Петру и впрямь стало жалко старика, и он не знал, как это выразить да и нужно ли выражать. Вильгельм Оранский, известный прославленный воин, ещё оскорбится этим сочувствием.

Поймав взгляд Петра, скользнувший по картинам, висевшим на стенах, король спросил:

   — Вам нравятся картины?

   — Да как сказать, — пожал Пётр плечами. — Вроде ничего.

И тут взгляд его упал на какой-то механизм, стоявший на столике в углу кабинета.

   — Что это за прибор? — спросил Пётр.

   — Это механизм для определения направления и силы ветра.

   — Да? — Пётр вскочил и направился туда. — Вот это интересно.

Вильгельм, поднявшись с дивана, пошёл следом за гостем. И стал объяснять несложное устройство:

   — Вот видите, эти неподвижные штанги указывают стороны света.

   — Да, да, да. А вот эти короткие — промежуточные румбы, — догадался Пётр.

   — Совершенно верно. И когда дует ветер, вот эти оперения поворачивают стрелу навстречу ему.

   — Так, так. — Пётр повертел прибор. — Это очень интересно. Ворочусь домой, обязательно сделаю такой же. Эту деталь выточу на токарном, эту откую в кузнице. Всё, ваше величество, я запомнил. Сделаю такой же обязательно.

   — Я верю, — усмехнулся снисходительно король. — Мне говорили, что вы владеете многими ремёслами.

   — Да. А разве это плохо?

   — Ничуть, мой друг, ничуть. Но для монарха, увы, не это главное. Не это, мой друг.

   — Я понимаю, что вы имеете в виду, ваше величество. Но это если у вас в стране отличные строители, моряки, мастера. А если у меня нет ни того, ни другого, что прикажете делать? Как я могу заставлять подданных строить корабль и плавать на нём, если сам не овладею и его постройкой, и управлением на море? Нет. Я считаю, сперва я должен освоить мастерство, а потом уж и требовать этого же с подданного. А он возьмёт да и скажет: «А сам-то умеешь ли?» Что я отвечу?

Вильгельм улыбнулся, слушая своего юного гостя, в глубине души завидуя ему, его молодости, любознательности. И одновременно осуждая: «Какой же он царь? Матрос! Плотник! Но только не монарх».

Уже Пётр с бургомистром готовились отъезжать, стояли у кареты, когда Витзена потребовали к королю.

   — Я вас очень прошу, господин директор, всюду сопровождать его. Этот молодой человек завидно любознателен. Удовлетворяйте его любопытство насколько возможно, пожалуйста, — сказал Вильгельм.

   — Хорошо, ваше величество.

   — Когда его посольство намерено отправляться в Гаагу и приступать к переговорам?

   — Наверно, где-то в сентябре.

   — А в чём задержка?

   — В нём же.

   — Не понял вас.

   — Ну, послы хотят дать ему от души потрудиться на верфи.

   — A-а, — улыбнулся Вильгельм. — Ну что ж, ладно. Пусть трудится. Вы думаете, у них получится корабль?

   — А как же, ваше величество. Мастер Поль ими доволен, говорит, что построят раньше срока.

   — Ну что ж, дай Бог, дай Бог. Вы свободны, Витзен. Езжайте. Не забудьте о моей просьбе, пожалуйста.

Из Архангельска и Холмогор прибыло ещё пополнение русских учеников для изучения «морского хода». Их было двадцать три человека, все незнатных фамилий, но они обрадовали Петра тем, что прибыли в Амстердам морем, а главное, в пути были не просто пассажирами, а матросами.

— Эти хлеб даром есть не будут, — говорил о них Пётр с удовольствием.

Оно и действительно, все они были из поморов, море для них было не в диковинку, и в Амстердаме им предстояло усвоить только голландские приёмы мореплавания. Некоторые из них встали на квартиры у голландцев, но большинство жило в палатках, разбитых у русского посольского двора. Кормовое содержание получали от посольства, но поскольку деньги были невелики, многие из них подрабатывали — портняжили, скорняжили.

Таким образом, с приездом поморов в нашем полку прибыло. А потому ближайшая от посольского двора харчевня не бедствовала, имея таких молодых и прожорливых посетителей. Ели они всё, что подавали, а в воскресные дни и пили вполне исправно, нередко упиваясь до бесчувствия, что среди русских считалось делом обычным.

Господин бомбардир сие не осуждал, потому как и сам был в свободное время привержен Ивашке Хмельницкому, как изящно именовал он попойки, о которых регулярно мимоходом сообщал своим московским корреспондентам даже в деловой переписке, получая и от них обстоятельные отчёты о выкрутасах Мельницкого в Москве.

И вот в один воскресный день среди перепившихся русских волонтёров и солдат началась в харчевне драка. После того как прозвучал известный клич: «Наших бьют!» — она переросла в мамаево побоище. А поскольку там все были «наши», то нейтральных не случилось. Изрядно досталось и хозяину харчевни, пытавшемуся спасти посуду и мебель от погрома. Даже окна не уцелели.

Господин бомбардир узнал о случившемся в своей клетушке в домике канатного мастера, где корпел над чертежами фрегата, намечая работу на понедельник. И поскольку запахло международным скандалом, так как харчевня была амстердамская — не московская, Пётр тут же отправился на место побоища.

Хозяин харчевни с синяком под глазом и с шишкой на лбу всё допытывался у верзилы-бомбардира:

   — А за что меня? А? Я-то чем виноват?

Бомбардир знал, чем виноват голландец (не лезь под горячую руку), но более отмалчивался, осматривая «поле битвы» и в уме прикидывая, в какую копеечку это влетит Великому посольству. И поскольку он не привык откладывать никаких дел, тут же приступил к расследованию, по-московски — к розыску.

Помогал ему Адам Вейде[43], в силу своего офицерского звания не опустившийся до злополучной харчевни, а потому бывши трезв, как и сам бомбардир. Адам притаскивал очередного участника потасовки, которому рассвирепевший Пётр задавал один и тот же вопрос:

   — Кто начал?

И хорошо, что бомбардир пошёл по свежему следу, не дав протрезветь драчунам. Отложи он розыск до понедельника, вряд ли нашёл бы концы. У пьяных язык не на привязи, таиться не умеют.

Всё сходилось на том, что начал архангелогородец Агафон Кокорин, «врезавший» сразу двум — Ваське Золотарёву и Митьке Лучину. Те на него «вдвох», а это «рази по правилам»? Поскольку за Агафона вступились земляки, то и московские не отстали. С того и пошло.

Уже ночью, при свечах, предстал перед Петром главный виновник Агафон. Бомбардир уже несколько поостыл и, зная поморов как людей обстоятельных и серьёзных, начал догадываться, что Кокорин не напрасно «врезал» сразу двум москвичам. Поэтому начал издали:

   — Ты откуда сам, Агафон?

   — Холмогорский я, господин бомбардир, — налегая на «о», отвечал Кокорин.

   — Хорошие у вас места, — сказал Пётр.

   — Хорошие, — согласился Агафон.

   — И люди тоже хорошие.

   — Тоже хорошие, — подтвердил Кокорин.

Далее оказалось и море «хорошее», и зима, и бури, и промысел, и рыба, всё «хорошее». Пётр уже прикидывал в уме, сколько плетей всыпать этому «хорошему» Агафону, но решил полюбопытствовать:

   — А за что ж ты, хороший человек, избил двух своих хороших товарищей?

   — За дело, господин бомбардир. Да и какие они мне товарищи?

   — И всё же, за что ж ты избил их, Агафон?

   — Не избивал я их, господин бомбардир.

   — Целовал?

   — Ещё чего? Я их взял за шкирки и лбами стукнул: не турусьте что не надо.

   — Что они турусили?

   — Царь, мол, наш не делом занят. Честь, мол, свою царскую роняет, топором махая, вместо того чтоб на троне сидеть.

   — Ага, — прищурился хищно Пётр, и голова его дёрнулась. — Так ты их за это?

   — За это, господин бомбардир, истинный Христос. За тебя обидно стало. Экие шкентеля на грот тявкают.

Петру особенно поглянулась последняя фраза холмогорца, выдававшая настоящего моряка, сравнившего шкентель с гигантом гротом.

   — Ну что ж, правильно сделал, Агафон. Дал бы я тебе золотой за это, да боюсь, завтра вы все харчевни погромите. Ступай.

   — Адам, — сказал Пётр Вейде. — Лучина с Золотарёвым оковать, объявить вину и готовить к отрублению головы.

   — Как? — поперхнулся Адам Адамыч. — За драку?

   — Не за драку, Адам. За поношение царского имени. За это ране на костре сжигали, но мы, чай, не язычники, без огня обойдёмся.

Вейде думал, что бомбардир пошутил, однако ошибся. Назавтра же, в понедельник, распределив волонтёров по работам, Пётр сказал Меншикову:

   — Пойдём, Алексаха, выберем подарок князю Ромодановскому.

   — Топор, — догадался Меншиков.

   — Угадал.

В лавке недалеко от порта, где продавался разный инструмент, попросил у продавца самый большой топор.

   — Для чего это господину? — справился продавец.

   — Головы рубить.

   — Вы серьёзно? — удивился тот.

   — Нет, шучу, — отвечал серьёзно Пётр.

   — У нас есть только для разделки мяса. Вот на выбор.

Он выложил три топора с широченными лезвиями.

Пётр подержал топоры в руках, взвесил:

   — Легковаты. А нет ли чего потяжелее и покрасивее?

   — Есть хромированный сверху, но он дорогой.

   — Давайте дорогой.

Пётр взял блестящий топор с какими-то знаками, оттиснутыми на нём.

   — Как, Алексашка?

   — По-моему, хороший подарок. Только наточить надо и топорише подлиннее сладить.

   — Ну это мы на верфи быстро сотворим. Сделаем бритву из него.

Весть о том, что Лучина и Золотарёва оковали и что за поношение государя их ждёт обезглавливание, мигом распространилась по посольству и какими-то неведомыми путями достигла ушей бургомистра Витзена. Он приехал на верфь и, отозвав в сторону бомбардира, спросил: правда ли это?

   — Да, — отвечал Пётр. — Это наши подданные и должны отвечать за свои деяния.

   — Но какое же это деяние, если парни в пьяном виде наболтали глупостей.

   — Дорогой Николай Корнеевич, но по нашим законам за хулы на царя смерть полагается. А если богохульство, то и сожжение.

   — Пётр Алексеевич, вы ныне в государстве, где без суда нельзя казнить человека. Понимаете?

   — Понимаю, Николай Корнеевич, — вздохнул бомбардир. — Но что делать, коли мои люди кроме жесточи ничего не понимают?

   — Очень прошу, Пётр Алексеевич, отменить решение. Отрубив здесь без суда головы, вы очень навредите самому себе. С вами многие не захотят знаться, и я в том числе.

   — Ладно. Разве, что ради вас. Но вы уж никому не сказывайте о нашем разговоре. Казнить и миловать я сам должен. Пусть потрусятся, ожидаючи топора, портки пообмарают.

Вечером после ужина, когда волонтёры улеглись спать, а Пётр, как обычно, принялся за почту, Ментиков, вошедши со двора, сказал:

   — Мин херц, там какой-то татарчонок господина бомбардира видеть хочет.

   — Что ещё за татарчонок?

   — Да, кажись, из прислуги посольской.

   — Зачем я ему?

   — Не говорит. Только господину бомбардиру. Может, турнуть? Дня ему мало.

   — Ладно. Выйду покурю на воздухе. Послушаю.

Пётр набил табаком трубку, приобретённую уже в Голландии, прикурил от свечи и, попыхивая, вышел на крыльцо.

Там, увидев его в растворе двери, упал у крыльца на колени щупленький паренёк.

   — Господин бомбардир.

   — Ну что там? Ты чей? Кто?

   — Я Курман, господин бомбардир, слуга Василия Золотарёва.

   — A-а, этого злыдня, — пыхнул Пётр дымом. — С чем пожаловал?

   — Прости его, господин бомбардир, не руби головы. Его срубишь, мне тоже на Москве секир башка будет.

   — А тебе-то за что?

   — Его отец подьячий, отпуская меня, сказал: за Василия головой отвечаешь.

   — Василию, парень, давно пора самому за себя отвечать. Постой, это не тебя ли я велел ему грамоте учить?

   — Меня, господин бомбардир, — улыбнулся Курман, обрадовавшись, что Пётр узнал его, не забыл.

   — Ну и научил?

   — Ещё как научил. Я ему теперь все уроки переписываю.

   — Какие уроки?

   — А по морским наукам.

   — Сегодня писал?

   — Писал, господин бомбардир.

   — О чём?

   — Из каких полотен паруса шьются.

   — Так расскажи, из каких? Ты встань, встань, чай, урок отвечаешь, а не милостыни просишь.

Курман встал, отряхнул коленки и, глядя бомбардиру в глаза, начал чеканить:

   — Паруса шьются из различной парусины. Толстоту парусины определяет обширность и возвышенность паруса. Самая толстая парусина именуется канифас и употребляется для нижних парусов.

   — Для каких? — вставил Пётр вопрос, даже забыв затянуться трубкой.

   — Для грота, фока и бизани. Для средних парусов грот-марселя и фор-марселя идёт парусина тонее канифасу и называется карельдук и клавердук, для верхних парусов идёт ещё тонее парусина, называемая брамсельдук.

   — Экий ты молодчик, — искренне похвалил Пётр. — И твой Золотарёв сие знает?

   — Нет, господин бомбардир. Я это сегодня писал, а он со вчерашнего под караулом.

   — Так ты ему всё и пишешь?

   — Всё, господин бомбардир, надо ж науку отрабатывать.

   — Какую науку?

   — Но вы ж сами велели ему меня грамоте учить. Он и выучил. А сюда приехали, сказал: отрабатывай. Я и стараюсь.

Пётр крякнул, спустился с крыльца, сел на верхнюю ступеньку, сказал ласково:

   — Сядь-ка, дружок, вот около.

Курман думал, что ослышался, но бомбардир повторил:

   — Садись, садись, не съем.

Курман подошёл осторожно, опустился рядом, стараясь не коснуться бомбардира, но тот неожиданно обхватил его за плечи, похлопал дружески.

   — Эх, милый Курман, кабы твой бездельник твою голову и сердце имел, — молвил с теплотой, мало ему свойственной. — Как твоя фамилия?

   — Курман.

   — Это имя, а фамилия как?

   — Не знаю, господин бомбардир, сколь помню себя, всегда только Курманом был.

   — Тогда решим так, — сказал Пётр. — Будет у тебя фамилия Курманов. Понял?

   — Понял, господин бомбардир.

   — Имя Курман, фамилия Курманов. А как отца звали? Чтоб уж и отчество было?

   — Не помню, господин бомбардир, — молвил виновато татарчонок. — Я не знал его.

   — А ладно, — махнул трубкой бомбардир. — Бери моё. От сего дня спросят, отвечай Курман Петрович Курманов. И отныне ты не слуга балбесу Золотарёву Ваське, а полноправный ученик по морскому делу. Передай так и Плещееву, мол, бомбардир велел. Ступай, сынок.

Курман вскочил и уж сделал несколько шагов, Пётр окликнул:

   — И ещё. Курманов, ежели кончишь курс на отлично, вернёшься в Россию лейтенантом флота. Это я тебе обещаю.

   — Спасибо, господин бомбардир.

   — И тебе тоже, друг. Порадовал ты меня. Хоть ты порадовал.

Наконец 9 сентября был заложен фрегат длиной по килю в сто футов. Стапель[45] для него установили вдоль берега, что привычнее для русских, спускавших ранее в Воронеже свои корабли. Все детали киля, вытесанные из дуба, были хорошо сплочены, пригнаны, и мастер Поль был доволен. Ещё бы, отводили на подготовку месяц, а волонтёры управились за три недели. В этот же день удалось установить и два носовых шпангоута, заранее заготовленных. Однако при установке шпангоута Аргилович оступился и вывихнул ступню, и поэтому до дома волонтёрам пришлось тащить его на себе. Пётр сам исследовал больную ногу имеретинского царевича, велел лежать и тут же отправился к Витзену.

   — Есть ли у вас добрый лекарь-костоправ?

   — А что случилось, Пётр Алексеевич?

   — Да один мой товарищ ногу подвернул.

   — Есть у нас знаменитый врач, профессор анатомии Рюйш.

Пётр сам доставил пострадавшего к профессору, и когда тот, осмотрев ногу, взяв по-особому ступню и дёрнув так, что Аргилович вскрикнул, поставил сустав на место, Пётр тут же спросил:

   — Господин профессор, объясните, как вы это сделали?

   — Всё очень просто, молодой человек, кость выскочила со своего места, я её вернул туда, где ей положено быть.

   — Но мне хочется знать, как это делается? — не отставал Пётр.

   — Я могу вам это показать только на скелете, молодой человек, — отвечал Рюйш, надеясь, что таким ответом вполне удовлетворил любопытство. Кого угодно, но только не господина бомбардира.

   — Значит, у вас есть скелет? — не отставал он.

   — Есть.

   — Вот и покажите, пожалуйста. Очень прошу вас.

   — В таком случае пройдёмте в анатомический кабинет, молодой человек.

В анатомическом кабинете Пётр опешил — столь много удивительного было расставлено здесь по полкам, а у профессорского стола во весь рост стоял человеческий скелет.

   — Ба-а, — воскликнул бомбардир в удивлении, — да у вас тут такие диковины!

   — Это не диковины, молодой человек, — усмехнулся Рюйш. — Это препараты и пособия, изготовленные мной для демонстрации студентам во время лекций.

   — Так вы читаете лекции, господин профессор?

   — Да. По анатомии человека.

   — Я смог бы на них побывать?

   — А почему бы и нет?

   — В таком случае я буду вашим слушателем, господин Рюйш.

   — Завтра я веду студентов в госпиталь на практику. Приходите.

   — Я обязательно буду у вас.

   — А теперь смотрите сюда.

Профессор Рюйш подвёл Петра к скелету и подробно объяснил на костях ступни его, как происходит вывих и как надо сделать, чтоб вернуть кость на место. Пётр не удовлетворился объяснением, а, склонившись над ступней, несколько раз сделал скелету «вывих» и вправление кости на место.

   — Только учтите, молодой человек, для пострадавшего эта операция очень болезненна. Поэтому вы должны это делать как можно быстрее, лучше мгновенно.

Увлечённые люди, а к таким именно и принадлежал Рюйш, очень ценят внимание и интерес других к их увлечению и стараются как можно больше и подробнее рассказать о любимом предмете. О лучшем слушателе, чем этот долговязый русский, и мечтать не надо было.

   — А как вы изготовили скелет?

   — Городские власти разрешили мне взять труп казнённого преступника, — начал Рюйш рассказывать об изготовлении этого учебного пособия в подробностях, объясняя, как вываривался скелет, как скреплялся, чем окрашивался.

После рассказа профессора Пётр шлёпнул скелет по черепу, молвил удовлетворённо:

   — Служил дьяволу, а ныне — науке. Скажи спасибо, злодей.

   — Вы совершенно правы, господин...

   — Михайлов, — подсказал бомбардир.

   — Господин Михайлов, благодарю вас за внимание, и если...

   — Нет, нет. Ещё не всё, — сказал Пётр, почувствовав, что Рюйш собирается закончить беседу. — Пожалуйста, ознакомьте меня со всем, что есть у вас на этих полках.

   — Но, господин Михайлов, для этого потребуется не один час. И потом, меня ждут.

   — Хорошо, вы не возражаете, если я к вам ещё наведаюсь?

   — Разумеется, нет.

   — Тогда покажите мне ваш последний экспонат, который вы недавно изготовили и который на ваш взгляд наиболее удачен.

   — Пожалуйста, — не задумываясь, сказал Рюйш. — Я недавно забальзамировал умершего младенца.

   — Где он? — встрепенулся бомбардир.

   — Пройдёмте в тот угол.

Пётр увидел там стеклянный ящик, в котором лежал обнажённый ребёнок.

   — Да он как живой, — прошептал бомбардир восторженно, — и даже улыбается.

   — Ну улыбку эту, разумеется, я сделал специально, дабы студенты не расстраивались.

   — Расскажите, как вы бальзамировали его, профессор?

   — Зачем вам это, господин Михайлов?

   — Мне надо знать, господин профессор. Пожалуйста.

И Рюйш стал подробно объяснять секреты бальзамирования, впрочем ничего не скрывая от господина Михайлова, в котором вдруг почувствовал родственную душу. Но едва кончил рассказ, как «родственная душа» вдруг попросила:

   — Позвольте, я сниму верхнее стекло?

   — Зачем, господин Михайлов? — удивился Рюйш, которого ещё ни один студент не осмеливался просить об этом, мягко выражаясь, кощунстве. Да и сам он в мыслях не допускал открывать этот маленький саркофаг.

   — Я хочу потрогать его. Вы не бойтесь, я не причиню ему вреда. Мне только надо убедиться, что это не кукла.

   — Господин Михайлов, неужели вы думаете, что я позволю себе...

   — Что вы, что вы, профессор, я знаю, что дитя настоящее. Но всё ж очень прошу, снимите стекло, оно отблёскивает и мешает подробно рассмотреть это чудо.

Рюйш, пожав плечами, сам снял стекло.

   — Пожалуйста.

Пётр наклонился над ребёнком, потрогал тельце его осторожно пальцами и вдруг, склонившись ещё ниже, поцеловал прямо в губы. Выпрямившись, сказал восторженно:

   — Господин Рюйш, вы волшебник!

   — Спасибо, — усмехнулся тот, поражённый такой выходкой своего слушателя и одновременно польщённый высокой оценкой профессорского труда.

С трудом удалось Рюйшу увести бомбардира из анатомического кабинета в приёмный, где их терпеливо ждал вылеченный Аргилович.

   — Ну что, Гамарджоба, — весело сказал ему Пётр. — Теперь побежишь сам?

   — Нет, нет, — возразил Рюйш. — Мы сейчас наложим повязку, пусть он несколько дней полежит в покое. — И, уже уяснив, сколь дотошен его гость, пригласил: — Смотрите, как я это буду делать, господин Михайлов.

Пётр внимательно посмотрел, как перевязывал ногу Рюйш, и, едва тот сделал узел, сказал:

   — А теперь я попробую.

И, развязав узел, смотал в клубок бинт и снова, уже сам, сделал перевязку. Кончив, спросил:

   — Так?

   — Так, господин Михайлов. Если собьётся во сне, утром поправьте.

   — Всё сделаю, господин профессор. — Пётр вынул из кармана золотой, положил на стол. — До скорого. Ну, покалеченный, вставай, опирайся на меня.

На следующий день к Рюйшу заехал бургомистр:

   — Были у вас русские?

   — Были.

   — Что там случилось?

   — Ничего страшного. Вывих. Поставил на место. Но этот верзила, который привозил пострадавшего, меня весьма удивил.

   — Он не вас одного удивляет, профессор.

   — Кто он?

   — А он как вам представился?

   — Господин Михайлов. Любознателен сверх меры, в студенты напросился.

   — Возьмите обязательно, господин Рюйш. Дело в том, что этот молодой человек русский царь.

   — Царь?! — поразился Рюйш.

   — Да, да. Только, пожалуйста, не говорите об этом никому и даже ему самому, если хотите сохранить с ним хорошие отношения. Он здесь инкогнито и ужасно сердится, если его называют величеством. В Саардаме, говорят, даже кого-то избил.

   — Он может, — улыбаясь, покачал головой Рюйш. — Этот может, очень страстен. Я буду рад служить ему, господин Витзен.

   — Ну и хорошо.

На следующий день после закладки фрегата Пётр написал патриарху Адриану письмо: «Пресвятой отче, мы теперь живём в Нидерландах в городе Амстердаме, живы и здоровы вашими молитвами, исполняя слово Божие, сказанное Адаму, трудимся в поте лица своего, делаем это не из нужды, а для того, чтобы изучить морское дело, чтобы по возвращении оставаться победителями над врагами имени Господня и освободить христиан из-под ига нечестивого, чего я до последнего дыхания своего не перестану желать».

Великий посол Головин, приехав утром на верфь, не застал там Петра.

   — Он на лекции у профессора Рюйша, — сообщил Меншиков.

   — А где этот профессор?

   — Фёдор Алексеевич, бомбардир не велел его там беспокоить.

   — Но он мне по делу нужен.

   — Он тоже не бездельничает, господин посол, — отвечал сердито Меншиков. — Приезжайте вечером. Он будет обязательно дома.

Вечером Головин приехал уже не один, а с Лефортом. Они застали Петра наверху в его крохотной комнатке, склонившимся под трёхсвечным шандалом над медной доской. Не подымая головы, кивнул вошедшим: «Садитесь там».

   — Пётр Алексеевич, — сказал Головин, — чего ты при свечах глаза портишь? Дня мало?

   — Мало, Фёдор Алексеевич, истину молвишь. Днём фрегат, а тут вот на досуге решил художеством заняться.

   — Каким ещё художеством, герр Питер? — спросил Лефорт, беря со стола какой-то пузырёк.

   — Франц, — поднял голову Пётр, — поставь на место, это царская водка.

   — Царская водка? — удивился Лефорт. — Я и не знал, что есть такая.

   — Поставь, поставь, она, брат, не для питья. Зело ядовита. Это смесь селитряной и соляной кислоты, даже золото растворяет.

   — Но зачем она тебе?

   — Да вот был днём у художника Шхонебека, посмотрел, как он гравирует. Очень понравилось. Решил сам попробовать. Взял у него медную доску, царскую водку, лак, иглу вот эту и... вроде получается.

   — И что же ты изображаешь?

   — А вот смотрите.

Лефорт с Головиным обошли стол, встали с двух сторон за спиной Петра, склонились ниже плеч его, всматриваясь в гравюру.

   — Она ещё не окончена, но уже кое-что видно, — пояснил Пётр. — Вот видите, это христианин вздымает к небу крест, а ногами попирает мусульманскую луну.

   — Это тебе Шхонебек нарисовал? — спросил Лефорт.

   — Ты что, Франц, — обиделся Пётр. — Шхонебек, что ли, с неверными воюет?

   — Неужто ты?

   — Конечно я. Шхонебек только дал мне доску и эту водку для травления. Вот закончу, тисну на бумагу, тогда увидите по-настоящему.

   — Да, — вздохнул Головин, выпрямляясь, — нарисовал ты славно, Пётр Алексеевич, если б ещё и в жизни так случилось.

   — Ничего, Фёдор Алексеевич, даст Бог, и в жизни восторжествуем над неверными. Вон из Москвы пишут, шведы подарили нам триста пушек для кораблей. Осталось за малым. Кстати, как у вас идёт набор специалистов? Мне нужны настоящие моряки, офицеры.

   — Да уж человек около ста подрядили, герр Питер, скоро надо отправлять.

   — Архангелогородцев разделите. Всех на Архангельск не отпускайте. Большую часть отправляйте с иностранцами на Нарву, а там и на Воронеж. Ружей закупили?

   — Закупили, Пётр Алексеевич, тыщи две.

   — Маловато. Ну и их отправляйте на Нарву, а заодно мой подарок князю Ромодановскому. Вон в углу стоит.

   — Топор?

   — Угу. На страх врагам нашим. Вот худо, никак не могу из Витзена выбить горных специалистов, всё меня завтраками кормит, прямо по-московски. А Виниус в каждом письме долбит: давай горных дел мастеров. Коли б мог, сам бы родил ему их.

   — Мы что пришли-то, Пётр Алексеевич, — приступил наконец к делу Головин. — Пора въезжать нам в Гаагу. Мы уж и ливреи новые пошили всем, экипажи добрые приготовили. Голландцы уж намекают, когда, мол, енеральным штатам представляться будете[46]? Оно и верно, мы им в копеечку обходимся, а дела нет.

   — Как нет? А фрегат?

   — Ну это, конечно, тоже не безделица. Но мы ж Великое посольство, пора к переговорам приступать, а правительство-то их в Гааге.

   — Это ты прав, Фёдор Алексеевич, — сказал Пётр, откладывая в сторону гравюру и снимая с себя фартук.

   — Они не сегодня-завтра подпишут договор о мире с Францией[47], — продолжал Головин. — А это не для всех радость, Пётр Алексеевич.

   — Для кого ж это «не для всех»?

   — Для нас, например. Если Голландия подпишет мир с Людовиком, то наверняка мы не сможем склонить её к союзу против Турции.

   — Это ты прав, Фёдор Алексеевич, Франция-то с султаном не разлей вода. У голландцев сразу козырь: не можем идти против друзей наших друзей.

   — Но это не всё, Пётр Алексеевич. Из нашего союза против неверных может вскорости выпасть и Австрия.

   — Это каким же образом? Евгений Савойский вон чихвостит турок в хвост и в гриву[48].

   — Что чихвостит, это хорошо, но ведь турки при таком раскладе могут у Вены пардону запросить.

   — Ты думаешь, мира?

   — Вот именно. Тогда мы вообще останемся одни против неверных.

   — Но мне император Леопольд[49] в каждом письме клянётся в верности.

   — В дипломатии, Пётр Алексеевич, с этими письмами лучше до ветру сходить и задницу вытереть. Хоть в этом польза будет. Императору-то Леопольду надо к войне с Францией готовиться. А она не за горами.

   — Какая ещё война? — удивился Пётр. — Мир же в Рисвике подписывают.

   — Для того и подписывают, чтоб к другой войне приготовиться успеть.

   — Ты давай, Фёдор Алексеевич, объясни толком, расставь все фигуры, как в шахматах. Чтоб ясней было.

   — Пожалуйста, Пётр Алексеевич, — с готовностью отозвался Головин, машинально схватив со стола пузырёк с царской водкой.

   — Э-э, осторожней! С этой «фигуры» плеснёшь ненароком — без штанов останешься. А руку так до кости прожжёшь.

Головин поставил пузырёк на стол, отёр пальцы о полу кафтана.

   — Значит, так, — изморщился он, собираясь с мыслями. — Испанский король Карл Второй[50] хоша не столь стар, но здоровьем вельми слаб, подвержен падучей и не сегодня-завтра помре, прости меня, Господи. Хоть и дважды женат был, детей не нажил. По его смерти пресечётся династия Габсбургов и вмиг явятся два наследника. Это сын французского короля, поскольку Людовик женат на старшей сестре Карла Второго Марии Терезии, и, выходит, их сын законный наследник испанских владений. Второй претендент, и тоже законный, — это сын австрийского императора, поскольку матерью его является другая сестра Карла — Маргарита Терезия.

   — Но ведь сам-то Карл Второй, ведь он же может назвать своего наследника, — сказал Пётр, — чай, он ныне жив ещё.

   — Вот на беднягу и давят ныне со всех сторон, но если перетянет супруга его Мария Анна, а это вполне может случиться, и поскольку она сестра императора Леопольда, тогда наследником станет австрийский принц. Но ведь и французы не дремлют. Так что драка меж ними грядёт, государь, ох грядёт. И нам от неё никакого прибытка.

   — Значит, считаешь, что Вена может пойти на мир с султаном?

   — Вот именно. Может. Оттого Евгений Савойский и давит на турка. Леопольду надо как можно скорее развязаться с Турцией, чтоб быть готовым к драке с Людовиком. Это ясно как Божий день.

   — И какая же роль нам отводится? — спросил Пётр.

   — Какая? — переспросил Головин, хмыкнув выразительно. — Ну коли по-шахматному, как ты просил, Пётр Алексеевич, то роль пешки. Не обижайся.

   — Да ты что, Фёдор Алексеевич, на что тут обижаться? Тут думать надо, как в ферзи выйти.

   — И останешься ты, Пётр Алексеевич, как вон на гравюре твоей, один на один супротив султана.

   — А Венеция? Чем не ферзь?

   — Что Венеция? Она у чёрта на куличках, какая она нам помощница. Купчиха.

   — Ничего. После Вены поеду в Венецию, там решим. А уж нам надо за здоровье испанского короля молиться, дабы пожил подолее, коли для нас он живой выгоден.

   — Ну так как, Пётр Алексеевич, едем в Гаагу?

   — Завтра поставим последний шпангоут[51], переключу волонтёров на бимсы[52]. И смогу на день-другой отъехать.

   — Я тебе, герр Питер, голландское платье сшил, — сказал Лефорт. — Его и наденешь.

   — Вот спасибо, Франц Яковлевич. А штаны?

   — И кафтан, и штаны, и чулки новые — всё есть.

   — Ну и славно. А то я эти вон царской водкой прожёг. — Пётр показал дыру у самой ширинки.

   — Надо было в фартуке работать.

   — Прожгло и фартук. Без фартука могло бы и до женилки добраться.

   — Ха-ха-ха, — рассмеялся Лефорт. — С чем бы ты тогда, Питер, к даме сердца пошёл?

   — Выстрогал бы из дуба, — нашёлся Пётр и засмеялся.

Перед отъездом в Гаагу Великого посольства произошла у послов небольшая размолвка с голландцами из-за протокола. Послы, ссылаясь на московскую практику, требовали, чтобы депутаты штатов встречали их у карет, как и положено встречать высоких гостей. Витзену пришлось растолковывать им:

— Так встречают гостей слуги короля. А депутаты штатов являются носителями верховной власти в нашей республике, то бишь суверенами. Значит, они не могут опускаться до этого. Это будет для них унижением.

Узнав о сути спора великих послов с голландцами, Пётр велел передать им: «В чужой монастырь со своим уставом пусть не лезут. Спор выеденного яйца не стоит».

Узнав о словах бомбардира, великие послы наконец согласились с голландцами: «Ладно, уж так и быть, из уважения к штатам».

Поскольку в Великом посольстве было около ста пятидесяти человек свиты, в Гааге для него было отведено две гостиницы. Русские прибыли туда 17 сентября, а официальная аудиенция с Генеральными штатами состоялась лишь 25 сентября. Пётр, конечно, не мог позволить себе терять столько дней на ожидание. Он дважды возвращался в Амстердам, работал на верфи, устанавливая с волонтёрами бимсы, связывающие поверху шпангоуты и долженствующие служить в дальнейшем основанием для палубы. Несколько раз был у профессора Рюйша не только на лекциях, но и в госпитале на операциях.

Но уже 25 сентября он присутствовал в Гааге на официальном приёме Великого посольства. Стоял в свите и невозмутимо слушал торжественную речь первого посла Лефорта:

   — ...Великий государь всея Руси Пётр Алексеевич, слава Богу, здоров и успешно ведёт войну с турками и делает ныне обширные приготовления, дабы завоевать и Чёрное море, изгнав из искони христианских земель неверных.

Потом выступил Возницын, призвав Генеральные штаты выслушать их великих послов, провести переговоры, заключить крепкий союз против неверных.

После выступления послов явился главный аргумент московской дипломатии — драгоценные собольи «сорочки», долженствующие подвигнуть голландцев на сговорчивость.

После вручения подарков президент Генеральных штатов в напыщенной речи приветствовал Великое посольство и выразил огромную радость по поводу побед царя над турками, пожелав в заключение, чтоб над Россией воссияло солнце тишины и благополучия.

Наконец-то после всех этих торжеств Великое посольство было официально аккредитовано в Голландии, и теперь должны были последовать официальные протокольные визиты послов других стран. Пётр строго наказал:

   — Ежели, паче чаяния, явится посол французский, не принимать.

   — Вряд ли он явится, — сказал Головин. — После польских событий француз знает своё место.

Первый день переговоров со специальной комиссией Генеральных штатов был назначен на 29 сентября. И начала их Пётр, естественно, ждать не хотел, не только по причине строительства корабля, но и потому что он, как лицо неофициальное, всё равно не имел права на них присутствовать.

Присутствовать права не имел, но руководить послами считал главнейшей своей обязанностью. Поэтому сразу после официальных торжеств, вернувшись в гостиницу, где остановилось Великое посольство, господин бомбардир приступил к составлению памятки для послов.

   — Значит, так, господа послы, ныне и мы и они досыта наговорили друг другу приятностей, не говоря уже о «сорочках», вручённых депутатам. И теперь довольно. Пора о деле. Наперво ваша задача выяснить, доколе Генеральные штаты могут уступать нам в вопросе союза оборонительного и наступательного.

   — Не пойдут они на союз, — вздохнул Головин.

   — Если ты так настроен, Фёдор, то, конечно, не пойдут, — разозлился Пётр.

   — Дело не во мне, Пётр Алексеевич.

   — Ваше дело попробовать, — стукнул Пётр ладонью по столу. — Откажут? Ну что ж, от чужих ворот не грех заплакашми пойти. Ещё при моём отце Алексее Михайловиче именно голландцы добивались предоставления им права свободно торговать через нашу территорию с Персией и армянами. Тогда им было отказано. Теперь попробуйте поманить их этим разрешением.

   — Герр Питер, — заговорил Лефорт, — ты ж сегодня был у штатгальтера. Что, не мог попросить как-то надавить на депутатов? Он же всё-таки как-никак король.

   — Франц, ты забываешь, кто я при посольстве.

   — Но всё равно вы встречаетесь как король и царь.

   — Отнюдь, Франц, отнюдь. Он здесь штатгальтер и король Англии, а я всего лишь плотник и бомбардир.

   — Неужели ты с ним о деле не говоришь?

   — Почти ни слова.

   — А о чём же?

   — О море, о кораблях.

   — Ну тогда я не понимаю, — пожал Лефорт плечами.

   — Где уж тебе понять, — усмехнулся Пётр. — Эким павлином перед штатами фуфыришься.

   — Не хватало ещё, чтоб я, первый посол, представитель великой державы, предстал перед президентом штатов в бомбардирском кафтане.

   — Ладно, ладно, не обижайся, я же шучу. Кто Богу не грешен, тот бабушке не внук. Теперь, Фёдор Алексеевич, возьми перо и напиши, что надо у них просить.

   — Пётр Алексеевич, позволь дьяка Евстафьева призвать, а то я напишу так, что после сам не разберу.

Дьяк Тимофей Евстафьев пришёл с бумагами, с перьями и даже со своей чернильницей. «Обстоятельный мужик», — с одобрением подумал Пётр, глядя на него.

   — Тимофей, — попросил дьяка Головин, — постарайся писать покрупнее и почётче, чтоб я мог издали честь.

   — Постараюсь, Фёдор Алексеевич.

   — Итак, — начал Пётр, — как можно больше ружей. То, что купили две тысячи, ерунда. Надо ещё не менее десяти тысяч. Не менее. Свинцу для пуль пудов хотя бы с сотню. Пушек корабельных сколько возможно, но не менее двухсот. Парусины для парусов...

Пётр перечислил столь много военного и морского имущества, что дьяк начал с другой стороны листа писать. Даже драгунские барабаны не забыл господин бомбардир вписать в желаемое.

Поговорили ещё о многом, даже записали со слов бомбардира, что на какие вопросы отвечать. После того как отпустили дьяка, засобирался и Пётр.

   — Пётр Алексеевич, оставайся, — сказал Головин. — Утром отъедешь.

   — Нет. К утру надо на верфи быть. Начинаем корпус обшивать. Дело серьёзное. Ты, Фёдор Алексеевич, как закончите переговоры, приезжай ко мне в Амстердам. Всё расскажешь. Ну бывайте, послы. Успеха вам.

Пётр вышел и тут уже за дверью столкнулся с дьяком, видимо поджидавшим его.

   — Господин бомбардир, у меня великая просьба до тебя.

   — Говори, Тимофей, — сказал Пётр.

   — Хочу я, Пётр Алексеевич, проситься учиться на водяного мастера.

   — На какого?

   — По водяным мельницам и водоподъёмным машинам. Здесь у них это хорошо развито. Я думаю, и у нас сгодится.

   — Знаю, Тимофей. И всячески одобряю, — повеселел Пётр. — За чем дело стало? Деньги?

   — И деньги, само собой, даром ведь не учат. Но главное — у Фёдора Алексеевича меня отпросить, он ведь не отпустит, поди.

   — Молодец, Тимофей. Идём, — решил Пётр. — Я попрошу, отпустит, куда денется. Вместе челом ударим.

   — И ещё, Пётр Алексеевич, уж прости за докуку. Со мной ещё солдат Анисим Моляр хотел бы учиться. Мы уж с ним были на мельнице у мастера. Договорились. Всё веселей вдвоём-то.

   — Где были?

   — В Амстердаме.

   — Ну и правильно. Молодцы вы с Анисимом. Поболе б вас, таких-то. Идём к Головину.

Пётр вернулся с дьяком в комнату, где ещё не разошлись великие послы.

   — Раздумал? Да? — обрадовался Головин.

   — Нет, Фёдор Алексеевич, не раздумал. Я вот что, господа послы, забираю от вас дьяка Евстафьева и солдата Анисима Моляра.

   — Мне Тимофей нужен, — сказал Головин, — на нём вся писанина. Взял бы кого из солдат.

   — Ничего, привлекай подьячих, Фёдор Алексеевич, а Тимофея с Анисимом я в ученье отдаю. И не силком, как некоторых, а по их доброй воле.

   — Ладно, — вздохнул Головин. — Бери. Что с тобой делать? Если так дале пойдёт, ты нас скоро и без кучеров оставишь.

   — Ну вот, — обернулся Пётр к Евстафьеву, — я сказал, отпустит. Когда вы сможете с Анисимом в Амстердам ехать?

   — Да хоть сейчас, господин бомбардир.

   — Тогда едем. Моя коляска, поди, нас троих выдюжит. Беги за Анисимом, а я обожду вас у кареты.

Когда 4 октября Головин приехал из Гааги на доклад к Петру, того на верфи не оказалось.

   — Где он? — спросил Меншикова.

   — Уехал с Витзеном к китобоям.

   — К китобоям? — удивился Головин. — Зачем?

   — Ну как зачем? Не знаешь бомбардира? А ну на Азовском море киты появятся, кто их первым гарпунить будет? Он, конечно.

   — Тебе б только смешки строить.

   — Со смешками лучше работается, Фёдор Алексеевич, — осклабился Меншиков.

   — Когда он обещал вернуться?

   — Да уж давно бы пора. Уехал-то ещё позавчера. Но ты ж знаешь его. На дороге увидит гайку с болтом, вот и пристанет: откуда она? для чего тут оказалась? дайте-ка я её на место сам прикручу.

   — Это на него похоже, — усмехнулся Головин.

   — Намедни пришёл сюда английский стопушечный корабль, бомбардир пошёл его осматривать. Капитан, было взявшийся сопровождать его, не выдержал, велел боцману. Так он и боцмана умотал, лазая по трюму. Вечером в харчевне англичанин пенял нашим: из-за вашего герра Питера штаны порвал, вылезая из твиндека[53].

   — Так я не знаю, ждать мне его или нет? У нас шестого уже третье совещание с депутатами штатов.

   — Пожди, Фёдор Алексеевич, он вот-вот должон быть, я его за пять миль чую.

Видно, Меншиков и впрямь чуял близость Петра, который вскоре появился. И первое, что скомандовал:

   — Алексашка, жрать хочу.

Меншиков помчался в харчевню и вскоре приволок целую кастрюлю жаркого с гречневой кашей.

   — Ну рассказывай, Фёдор Алексеевич, — сказал Пётр, принявшись с жадностью наворачивать жаркое. — Что хорошего?

   — Да уж дважды заседали. Двадцать девятого, ну ты знаешь, потом позавчера вот, второго уже. И никакого сдвигу.

   — Ну как? Совсем, что ли?

   — Да, считай, совсем. На первом заседании предложили мы им этот путь в Персию, как ты советовал.

   — А они? Обрадовались?

   — Дожидайся. И глазом не сморгнули. Меж собой переглянулись.

   — Сколько их?

   — Девять человек.

   — Есть с кем в гляделки играть. А дальше?

   — Переглянулись да и говорят, вы, мол, это напишите на бумаге, мы, мол, посмотрим.

   — Вот те на. Это они нам должны писать, — удивился Пётр. — Всё с ног на голову оборотили.

   — И мы им то же самое.

   — А они?

   — А что они? Своё гнут, пишите, мол. Вот поэтому я и не приехал к тебе после первого совещания, писал всё. Франц твой не помощник, я, грит, по-русски плохо пишу, а вот пьёт по-нашему, очень хорошо.

   — Узнаю Лефорта, — засмеялся Пётр. — Этот с Ивашкой Хмельницким закадычный друг. Пусть его. Зато на аудиенциях он как рыба в воде, не то, что мы, пнями неумытыми. Ну и что на втором заседании?

   — На второе позавчера собрались. Опять они вдевятером, мы — втроём. Франц твой с перепоя не очухался. Я депутатам бумагу читаю, а он мне в ухо бубнит: «Федя, башка трещит, отпусти опохмелиться». А я ж не могу и бумагу читать и ему отвечать, дёргаю его за фалды: сиди, мол. Слава Богу, понял, замолк.

   — Ну и как после зачтения?

   — Как, как? А никак. Взяли мою бумагу, прочитали её, меж собой опять шу-шу. Да и говорят: мы, мол, это сами решить не можем, это, мол, надо на Генеральных штатах обсудить с депутатами.

   — Издеваются, — сказал Пётр. — А насчёт союза закидывали слово?

   — Какой там союз, Пётр Алексеевич? Они только что с французами мирный договор подписали.

   — Ратифицировали?

   — Да нет пока. Но это дела не меняет. Как я и предполагал, на французов кивают, мол, если заключим с вами, Париж обидим.

   — Вот свинство, — отодвинул Пётр пустую кастрюлю. — В Бранденбурге союз навеливали[54], здесь табанят[55]. Отчего так-то, Фёдор Алексеевич?

   — Да что тут не понять, Пётр Алексеевич. В Бранденбурге шведов боятся, им союз с Россией крайне нужен. А голландцам какой интерес с нами связываться? Турки от них за тридевять земель, и потом, они же со Средиземноморьем торг по морю ведут. Зачем им с султаном ссориться?

   — М-да, осечка получается, — вздохнул Пётр. — Когда у вас с ними третье совещание?

   — Послезавтра, шестого.

   — Ну что, Фёдор Алексеевич, делать будем? Чую я, и на третьем будут пустышку тянуть.

   — Да уж, видно, так.

   — Обидно, чёрт побери. Хотел корабль кончить, пока вы там с ними басни травите.

   — А много ещё делать-то?

   — Да на месяц возни достанет. Обшивку кончим, за палубу возьмёмся, а там ещё каюты, шканцы, конопатка, смоление, уж не говоря о рангоуте и такелаже. Дай Бог где-то к середине ноября кончить.

   — До середины ноября мы не дотянем с ними, Пётр Алексеевич. Возницын вон и тот не выдерживает, ещё, грит, два-три таких совещания — и я, грит, их душить учну.

Пётр посмеялся, вполне сочувствуя возницынскому желанию, потом посерьёзнел:

   — Да, смех смехом, а придётся вам, Фёдор Алексеевич, на третьем совещании, если так дальше пойдёт, просить дать Великому посольству прощальную аудиенцию.

   — Придётся, — согласился Головин. — Куда денешься. Но учти, Пётр Алексеевич, как только они дадут нам прощальную аудиенцию, снимут с содержания.

   — Ну что делать? Будем на свои деньги харчиться, чай, в шею-то не выгонят. Корабль я должен кончить.

   — Да, Пётр Алексеевич, пришла нам ведомость: французский эмиссар в Стокгольме склоняет шведов на поддержку де Конти против Августа.

   — Вот же суки, а! Передай Лефорту, пусть напишет шведскому канцлеру Оксениггерну, дабы он пресёк происки французов.

   — Мы уже говорили с шведским послом в Гааге на эту тему. Но он божится, что, мол, Москва может не опасаться, что-де шведский король к Августу благоприятен.

   — Ну посол послом, а Оксенштерну Лефорт пусть напишет официальное письмо. И ещё, свяжись с Данией, склоните её как угодно, хоть «сорочками», не пропускать французские корабли в Балтийское море на помощь де Конти. Что из Вены?

   — Из Вены вести хорошие. Евгений Савойский наголову разбил турок при Зенте.

   — Как бы не оборотилось это «хорошее» нам к худу. Леопольд отберёт у султана часть Венгрии, Трансильванию и успокоится. Сам же говорил, он готовится к дележу испанского пирога.

   — А наш агент из Вены пишет, что австрийцы хотят на Белград идти.

   — Сдаётся мне, врёт твой агент, Фёдор Алексеевич. А не врёт, так его там за нос водят. Как бы то ни было, сейчас и нам на турка можно ударить, пока они от Савойского не очухались.

   — Напиши сам в Москву, Пётр Алексеевич. Пусть ударят. Тогда и у нас какой-никакой козырь будет.

   — Напишу сегодня же.

В дверях появился мастер Поль.

   — Что, Геррит? — спросил Пётр.

   — Герр Питер, ты бы помог своим ребятам брус волочь на борт.

   — Сейчас, мастер, — вскочил Пётр, беря с лавки рабочие рукавицы. — Пожди, Фёдор Алексеевич, я скоро.

Оставшись в комнате один, Головин прошёл к столу, взял лежавшую там уже законченную гравюру, всмотрелся:

   — Эх-хе-хе, Пётр Алексеевич, уж не себя ли ты тут изобразил, что-то союзниками и не пахнет. Не надорвался бы один-то.

А бомбардир в это время, ухватив конец верёвки, захлестнувшей брус, командовал своим волонтёрам, соблюдая ритм:

   — Раз! Два! Подали-и!

И брус подавался на фут от общего мгновенного усилия.

   — Все вы лодыри-и!

Ещё на фут продвигался брус. Алексашка рядом с Петром, но за другой конец верёвки держится, весело подхватывает:

В последнее воскресенье октября Пётр сказал Меншикову:

   — Сбрасывай, Алексаха, рабочее платье. Ныне отдохнёшь со мной с пользой, не всё ж с Ивашкой Хмельницким. Да и Гавриле не худо бы проветриться.

Велено было принарядиться и Головкину Гавриле Ивановичу.

Меншиков побрился, умылся, переоделся в голландский короткий кафтан, чулки, туфли с серебряными пряжками. Картинка — не узнать, только по рукам натруженным и можно было определить, чем занимается сей франт.

Переоделся и Гаврила Головкин в голландское платье. Выехали втроём в карете.

   — Куда хоть едем-то, мин херц? — спросил Меншиков.

   — В город Лейден, Александр, к профессору Бургаве[56].

   — К профессору — это хорошо.

   — Вы там на верфи кроме сучков ничего не видите, а в Голландии есть что посмотреть, есть чему поучиться. Вот хотя бы дороги возьмите, вишь какие ровные, ухоженные. А в России? За Тушино выедешь — и по уши в рытвину, в грязь.

   — Сравнил тоже Голландию и Россию. У них её можно в два-три дня всю обскакать. А Россию? До Китая за год не доскачешь.

   — А деревни? Домики аккуратные, палисаднички, цветы. А у нас? По улице не проедешь, дохлых кошек, мусор прямо на дорогу, избы крапивой, лебедой заросли. На крышах козы пасутся. Срамота.

   — Тут ты прав, мин херц, токо забыл для полной картины пьяного мужика в лебеде.

   — Тебе, Алексаха, зубы бы поскалить, а у меня сердце болит. Ну чем мы их хуже? Чем? Работать умеем. Вон Поль, мастер наш, дал сроку для спуска корабля декабрь, а мы его через пару недель спустим.

   — Но мы и пить умеем, мин Херц, не голландцам чета.

   — При чём тут «пить», среди них тоже есть питухи, нашим не уступят. Главное у них — стремление к лучшему, к порядку, к чистоте. Вот чему учиться надо. А наши? Князей мне приходилось палкой на учёбу гнать. А? Это как? Что ж тогда с простолюдина спрашивать?

   — Их, мин херц, природа воспитывает. Природа. Земли мало, да и над той вечно угроза с моря, того гляди, плотину прорвёт да и рванёт на поля. Голландцу некогда в лебеде лежать, плотину надо обихаживать. Забудь про неё — вмиг без земли окажешься. Вот он и исхитривается, разные машины делает, мельницы ветряные и водяные. А наш мужик что? Над нами, мол, не каплет. А если закапает, так и то хорошо, жито доброе вырастет.

   — Да наш мужик только на Бога и надеется, это ты прав, Алексаха. Но ничего, воротимся, раскачаем и его. Вон адмиралтеец наш Протасьев Александр Петрович пишет из Воронежа, что очень хорошо кумпанства наши корабли строят. Воротимся домой, есть на чём будет Чёрное море у султана воевать. Так что годится и наш мужик для кой-чего. Годится.

   — Они там хоть для нас строят, мин херц. А мы для какого дяди стараемся?

   — Для себя, Данилыч, для себя. Мы здесь навыка, опыта набираемся, как правильно корабли строить. В Воронеже всё на глазок, а здесь всё по чертежу, по плепорциям...

Пётр умолк, словно натолкнулся на какую-то преграду, заставившую забыть о разговоре. Но молчал недолго.

   — М-да... Плепорции... Как я заметил, и наш мастер Поль не во всём дока, не во всём. А ведь он лучший мастер в Ост-Индской компании. Спрашиваю его: как рассчитать корабль, ещё не построенный, чтоб он отвечал заданным требованиям — остойчивость, грузоподъёмность, скорость? А он не знает этого. Спасибо хоть, что честно признается.

   — А кто ж эту науку должен знать? — спросил Головкин. — Да и есть ли она?

   — Должна быть, Гаврила, должна. В Дании, я слышал, мастера получше голландских. Я уж Протасьеву написал, чтоб более доверял датчанам, чем голландцам, при закладке и постройке. И у англичан такая наука должна быть, эти совсем на острове живут. Я вон осматривал их стопушечник, так там, братцы, всё так разложено, распределено, пригнано, что диву даёшься: какая умная голова всё это продумывала?

   — Теперь небось и на наших так же будешь распределять и раскладывать?

   — А как же? Что я, зря, что ли, все деки[57] облазил, весь трюм исползал. Всё запомнил, хоть сейчас нарисую.

Не доезжая Лейдена, свернули в придорожную харчевню, где любезный хозяин в белом колпаке быстро приготовил им жаркое с лапшой, подал большие обливные кружки с пенящимся пивом.

   — Ну вот, пожалуйста, — кивнул Пётр. — Чисто, веж либо, вкусно. А у нас?

   — А у нас если лапша, то с мышиным помётом, сказал Меншиков. — Если пиво, то бурда с мухами.

   — Слушай, Алексашка, — рассердился Гаврила, — не порть аппетит, а то по шее дам.

Пиво понравилось, поэтому выпили ещё по две кружки. И уж в Лейден въехали сытые и весёлые.

Несмотря на воскресный день, профессор ждал их в своём кабинете.

   — A-а, приехали. Очень хорошо, мне как раз утром доставили одного беднягу, сбили на дороге, все органы в отличном виде. Идёмте.

Меншиков переглянулся с Головкиным в удивлении: куда, мол, мы попали? Но бомбардир был непреклонен:

   — Пошли, ротозеи, сейчас узнаете, из каких деталей вы состоите.

   — Но, Пётр Алексеевич... — начал было мямлить Головкин.

   — Идём, идём, Гаврила, — взял его под локоть Пётр. — Ничего страшного. Они там все мёртвые, ни одного живого.

   — Господи, помилуй, — закрестился Головкин. На всякий случай перекрестился и Меншиков, но последовал за бомбардиром не прекословя.

Профессор ввёл их в просторный зал, где пахло резко и неприятно. Посреди зала стоял стол, обитый железом, и на нём лежал обнажённый труп мужчины с полностью вскрытой брюшной полостью.

   — Молодой мужик-то, — сказал Пётр. — Как он угодил-то?

   — Да вот, — профессор указал на правый висок. — Ударился о камень. И всё. Родных нет, привезли мне. Это на ваше счастье.

Однако, судя по виду спутников бомбардира, они не очень были «счастливы», зато сам Пётр с любопытством рассматривал внутренние органы и внимательно слушал профессора.

   — Вот это лёгкие, господа... Это сердце, видите, какое здоровое, крепкое, с ним бы он ещё пятьдесят лет прожил. А это печень, она несколько увеличена, видимо, хозяин злоупотреблял алкоголем. Это желудок... Кишечник... А вот здесь... — профессор полез руками в полость отстранять кишки, дабы лучше показать почки, и в это время рядом с Петром нехорошо икнул Головкин.

Бомбардир взглянул на него, увидел бледное, страдальческое лицо, но не проявил никакого сочувствия:

   — Ты чего изморщился?

   — Н-не могу, господин бомбардир... Запах...

   — Я те дам «не могу», слушай и запоминай.

Но, обернувшись на Меншикова, Пётр и в его лице не обнаружил научного рвения, лишь брезгливо сморщенные губы.

   — Алексаха-а?

   — Слушаю, мин херц.

   — Не меня, профессора слушай, дурак.

   — Вот почки, господа, — продолжал как ни в чём не бывало профессор, приподняв над ними кишки столь изящно, словно это были верёвки. — И тоже вполне здоровые и крепкие.

   — А нельзя ли увидеть их в разрезе, господин профессор? — спросил Пётр.

   — У меня есть. Я сейчас вам покажу, — профессор, оставив кишки, отправился к одной из полок, бормоча с гордостью: — Вот тут у меня есть прекрасный препарат.

Едва профессор удалился от секционного стола, как Пётр, метнув свирепый взгляд на своих спутников, прошипел грозно:

   — А ну, скоты, грызите мертвяка.

   — Ка-ак? — пролепетал бледный Гаврила Иванович.

   — Зубами, зубами. — Пётр схватил обоих за шиворот, пригнул прямо к трупу. — Ну, хватайте за брюшину. Ну!

Меншиков с каким-то вздохом, похожим на скуление, цапнул ртом отвёрнутую брюшину трупа и не столько жевал, сколько рычал от отчаяния. Не удалось и Гавриле отвертеться, тоже пришлось вцепиться с брюшину с другой стороны, почти столкнувшись лбом с Меншиковым.

Профессор, доставший с полки свой «прекрасный препарат» — заспиртованную почку в разрезе, нёс её к столу и был немало удивлён, увидев, как два его слушателя терзают зубами брюшину несчастной жертвы.

   — Что это? — воскликнул профессор в изумлении.

   — Не волнуйтесь, господин Бургав, — сказал Пётр. — Всё не съедят. Это им в науку, чтоб впредь не брезговали.

И по-русски скомандовал:

   — Хватит. Оставьте профессору, черти драные.

Профессор протянул стеклянную банку Петру:

   — Видите, как всё прекрасно видно. Молодой человек, что с вами?

Это уже относилось к Головкину, который стоял бледный как полотно, с отсутствующим взглядом и с вполне понятным намерением.

   — Вам плохо? Да?

Головкин что-то промычал и схватился за рот, зажимая его. Профессор догадался:

   — Сюда, сюда, — и, ухватив Головкина за рукав, потащил в уголок, к смыву.

Профессор вернулся к столу, стал объяснять Петру устройство почки и её назначение в организме человека. И даже Меншиков, подражая бомбардиру, усиленно изображал внимание, но ухом слушал не профессора, а рыгающего Головкина и сочувствовал: «Бедняга выбросил и жаркое и пиво, наверное. Эвон как выворачивает».

После обстоятельной лекции о назначении и устройстве основных органов Пётр поблагодарил профессора и оставил на столе его три золотых.

Выходя, спросил спутников:

   — Ну как? Понравилось? Верно же, интересно?

   — Оч-чень, — ехидно сказал Меншиков.

На обратном пути заехали в ту же харчевню, но позеленевший Головкин категорически отказался даже входить туда. Пошли Пётр с Меншиковым, заказали два жарких, но когда их принесли, Алексашка не стал есть, отодвинул свою тарелку бомбардиру.

   — Ты что?

   — Не могу, мин херц.

   — А что ж будешь?

   — Разве молочного.

Принесли молоко, белый калач, и Меншиков стал есть, стараясь не смотреть в сторону бомбардира, уплетающего два жарких.

   — Отнеси кружку Гавриле. Пусть выпьет, от молока полегчает.

Когда Меншиков вернулся с пустой кружкой, Пётр спросил:

   — Выпил?

   — Выпил.

   — Ну и слава Богу, до Амстердама не помрёт.

Садясь в коляску, толкнул дружелюбно локтем в бок Головкина:

   — Прости, брат. Я ж не думал, что ты такой брезга.

   — Ладно. Чего уж, — вздохнул Гаврила примирительно.

Переговоры Великого посольства с Генеральными штатами закончились практически безрезультатно, голландцы отказали в помощи России, ссылаясь на убытки, понесённые в войне с Францией. Единственно, чего удалось добиться послам, это официального разрешения властей на закупку в неограниченном количестве военного и морского имущества и в найме специалистов, потребных России в различных отраслях хозяйства.

Прощальная аудиенция в Гааге была дана послам 14 ноября 1697 года, на ней, пожелав русским всяческих благ и успехов, депутаты преподнесли послам в подарок несколько золотых предметов. Как впоследствии оказалось, цена их точно соответствовала цене тех собольих «сорочек», что были вручены голландцам великими послами при первой аудиенции.

Этим как бы было сказано: мы с вами в расчёте. Ничего не скажешь, хорошие купцы в Голландии — честные и точные.

С 15 октября Великое посольство было официально снято со всех видов довольствия. Однако оно не бедствовало. Вернувшись в Амстердам, занялось закупкой оружия, да не сотнями или тысячами, а десятками тысяч ружей. Лефорт, как и прежде, задавал пышные балы и пиры (знай наших!), Пётр если и вылезал с верфи, то лишь для того, чтобы посетить госпиталь Рюйша и присутствовать, а порою и помогать при очередной операции профессора. Поскольку и здесь инкогнито царя было раскрыто, профессор Рюйш специально для него велел пробить дверь, через которую Пётр мог без помех, минуя зевак, проходить в госпиталь. И этой потайной двери предстояло в будущем стать главной достопримечательностью госпиталя: «Здесь проходил Пётр Великий».

Впоследствии Рюйш подарил своему самому добросовестному ученику Петру Михайлову набор зубоврачебных инструментов. И с этого дня бомбардир начинает зорко следить за здоровьем своих волонтёров и всего посольства, жаждая полечить любого занемогшего. Стоило кому-то лишь охнуть: «Болит зуб», как тут же перед ним возникал бомбардир со своими инструментами: «А ну-ка открой рот». И попробовал бы кто не открыть.

В конце октября король Вильгельм Оранский, собираясь отплыть в Англию к своему престолу, вновь пригласил к себе Петра Михайлова. Они встретились как старые знакомые и беседовали по-приятельски, словно и не существовало категоричного отказа Генеральных штатов хоть чем-то помочь России.

   — Как ваши успехи, мой друг, с постройкой корабля? — спросил Вильгельм.

   — Пока хорошо, ваше величество.

   — Почему «пока»?

   — Скоро спуск на воду. Спустим. И что?

   — Как что? Своими руками построили корабль. Это, скажу я вам...

   — Для меня этого мало, ваше величество.

   — Как? А что ж вы ещё хотите?

   — Мне бы хотелось не просто построить корабль, а научиться их конструировать. Чтоб, скажем, решив тридцатипушечный заложить, знал бы, как рассчитать его, начертить на бумаге.

   — Но для этого, мой друг, есть конструкторы.

   — Это, наверно, у вас в Англии есть, ваше величество. У меня, увы, нет. И я пока что просто плотник, не архитектор корабля.

   — Приезжайте в Англию, мой друг, и я постараюсь помочь вам.

   — Спасибо, ваше величество, но мне надо ещё здесь окончить дела. Тот же корабль, после спуска на нём ещё уйма работы. И потом меня ждёт Вена, Венеция.

   — Венеция? А она-то к чему вам?

   — Ну помимо того, что она наша союзница против врагов Христовых, там в совершенстве владеют постройкой галер. Я это должен обязательно увидеть, а если повезёт, то и самолично построить галеру. Построил же здесь фрегат.

   — Неужто галера лучше парусного корабля?

   — Она, может, и не лучше, но у неё есть достоинства, которых не имеет парусник.

   — Какие?

   — Она может двигаться и в штиль. Более того, как мне кажется, она более манёвренна в бою. Представьте себе, ваше величество, полный штиль, и тогда одна галера может справиться с десятком парусников. Она их перебьёт, как слепых котят.

   — Но извините, мой друг, — улыбнулся король столь ярко нарисованной картине. — На парусниках ведь пушки, как они позволят приблизиться галере?

   — А зачем ей подставляться под бортовой огонь? Она вполне может подойти с носа или кормы и, развернувшись, ударить со всех бортовых орудий.

   — О-о, мой друг, вы рассуждаете как истый адмирал, — сказал Вильгельм вполне искренний комплимент.

Но бомбардир не принял его.

   — Какой я адмирал, ваше величество. Я пока лишь палубный матрос, хотя капитан английского флота, некто Виллемсон, одно время готов был принять меня вахтенным офицером.

   — И что ж вас удержало?

   — Увы, престол. Как у нас говорится, не привязанный, а визжишь.

   — Как? Как вы сказали? — засмеялся король.

   — Не привязанный, а визжишь, — повторил Пётр. — А что?

   — Это почти точно о наших должностях, мой друг.

   — Я об этом и говорю. Иной раз жалею, что не родился в семье моряка. Честное слово. А вообще я завидую вашему величеству. Вокруг вашего королевства море. Это же счастье. А у меня? Белое море, так оно полгода непроходимо из-за льда. Кое-как пробился к Азовскому, так султан далее Керчи не пускает. У турок взять можно только силой, и силой морской. И я это сделаю обязательно и дослужусь до адмирала, ваше величество. Непременно дослужусь.

Столь страстные речи молодого бомбардира забавляли Вильгельма Оранского, человека, умудрённого опытом и долгой бурной жизнью, напоминали ему его молодость. И хотя он в своё время не так увлекался морем, но именно в сражениях на воде был более удачлив, чем на суше. И сейчас, глядя на Петра, на клокочущую в нём энергию, невольно начинал сочувствовать этим неуёмным мечтам. И даже задался мыслью сделать что-то приятное этому юноше.

   — Вы когда собираетесь отъезжать, мой друг? — спросил он, выслушав из уст Петра хвалебную оду морю и морской службе.

   — Надо сначала пустить в плавание наше детище, ваше величество, корабль «Святые апостолы Пётр и Павел».

   — Значит, после спуска корабля?

И после спуска на нём дел достаточно, вряд ли сразу удастся. И я ещё мало нанял специалистов, особенно моряков. А уж за горным специалистом готов всю Европу опполкать. У нас на Урале железо найдено, а горных мастеров хоть шаром покати.

«Ну, значит, успею, — подумал Вильгельм. — Надо. Обязательно надо осчастливить этого чудака».

Уже после десятого ноября, когда ещё заканчивалось конопаченье судна и вовсю шло смоление, была начата подготовка к спуску корабля на воду.

В ряду клетей, обращённых к морю, меж ними вбивались под днище судна стойки приблизительно одинаковой толщины. После этого удалялись костры клетей, и судно как бы повисало на стойках. Затем меж стоек укладывались длинные струганые брёвна, одним концом уходившие под днище корабля, другим — в воду и имевшие наклон в сторону моря. Для лучшего скольжения судна по слипу бревна сверху были смазаны салом.

На носовой шпиль[58] корабля был накручен канат, длинный конец которого был выброшен на землю и там уложен в бухту.

Торжественный спуск фрегата «Святые апостолы Пётр и Павел» был назначен на 16 ноября. На торжества явилось всё Великое посольство во главе с Лефортом, и, поскольку последний носил адмиральское звание, Пётр испросил у него разрешения к началу:

   — Господин адмирал, позвольте начать спуск?

   — Валяйте, — разрешил Лефорт, ещё не очухавшийся после вчерашней пирушки.

   — По местам! — скомандовал бомбардир.

И волонтёры с топорами разбежались каждый к своей стойке. Однако у средней стойки никого не оказалось, а возле неё с топором должен был встать Меншиков.

   — Где Меншиков? — грозно рявкнул бомбардир.

Волонтёры переглядывались, пожимали плечами: никто не знал, куда делся Алексашка.

   — Позвольте мне, господин бомбардир, — вызвался Аргилович.

   — Я сам. — Пётр, взяв топор, отправился к средней, основной стойке, поплевал на руки, ухватил крепко топорище. Скомандовал врастяжку: — Внимание-е-е!

И сразу все, стоявшие у стоек, подняли топоры, замерли в замахе.

   — Р-руби! — крикнул Пётр и первым вонзил топор в свою стойку.

Засверкали, затюкали топоры, посыпались щепки от стоек. У бомбардира первого, хрустнув, переломилась пополам стойка, и Пётр, пригнувшись, нырнул под днище судна. Одна за одной ломались другие стойки, и рубщики исчезали под днищем, убегая на другую сторону. Корабль начал крениться, удерживаемый на одной ещё не перерубленной стойке. Она трещала, волонтёр, оказавшийся один под нависавшим над ним судном, лихорадочно тюкал топором по зарубу. Казалось, корабль сейчас упадёт на него и раздавит как букашку. Все замерли в ужасе.

Пётр был уже у носа дрожавшего от потери равновесия судна, мгновенно оценив ситуацию, он крикнул:

   — Ложись!

В это время стойка наконец хрустнула, и запоздавший рубщик её упал тут же у бревна слипа, прижавшись к земле. А фрегат, наклонившись, заскользил по брёвнам к воде. Ударился об воду, образовав волну, побежавшую по глади залива. Брёвна, по которым только что промчался корабль, подымливали. Из-за одного из них поднялся бледный от испуга замешкавшийся рубщик.

Сам фрегат, разогнавшись при спуске, поплыл от берега, за ним, разматываясь из бухты, убегал в воду канат.

   — Держать! — крикнул Пётр, бросаясь к канату и хватаясь за него.

Однако инерция корабля оказалась столь сильной, что едва не свалила Петра с ног. И тут все бросились хвататься за канат. Лишь тогда, когда облепили его как муравьи всем Великим посольством, удалось остановить фрегат и начать подтягивать его к берегу.

И тут на носу фрегата появился Меншиков и, в восторге махая руками, заорал:

   — Ур-р-ра-а!

   — Ах ты паршивец! — крикнул бомбардир и погрозил ему кулаком, хотя в тоне его не угроза слышалась, а скорее удивление проделке Меншикова.

Захлестнув верёвку за причальную сваю, Пётр крикнул Меншикову:

   — Берись за вымбовку[59], бездельник, подтягивайся.

   — Есть! — с готовностью отозвался Алексашка и, ухватившись за вымбовку, стал вращать шпиль, накручивая на него канат и этим подтягивая судно к причалу.

Наконец на борт был брошен трап. С корабля по трапу спустился улыбающийся Меншиков.

   — Всё в порядке, господин бомбардир.

   — Ты что ж это сбежал, чертяка?

   — А кто тогда б на шпиль встал? — нашёлся Меншиков.

   — Мог бы сказать.

   — Тебе скажи, как же. Сам бы туда забрался.

   — Ну как? Течи нет?

   — Надо посмотреть. Я ж из трюма выскочил, как только он об воду ударился.

Пётр сам поднялся на корабль, спустился вниз, прошёл по трюму, внимательно осматривая днище. Вылез оттуда довольный.

   — Сухо.

   — Сам смолил, — отвечал с гордостью Меншиков.

Начались поздравления, объятия, рукопожатия.

   — Молодец, герр Питер, — обнял Лефорт бомбардира. — За девять недель такого красавца отгрохал. Жаль, не наш он.

   — Нами сделан, значит, наш, хотя и будет ходить под голландским флагом. Ему, господин адмирал, и океаны не страшны будут.

Бомбардир не ошибся: фрегат «Пётр и Павел» много лет бороздил моря и океаны, побывав многажды в Ост-Индии и благополучно возвращаясь к родному причалу.

Но пока после спуска на воду предстояло ещё много работы внутри корабля, устройство перегородок, кают, установка рангоута, подгонка такелажа.

И если дома в Воронеже Пётр, как правило, сопровождал каждый спуск корабля хорошим пиршеством прямо на палубе новорождённого, то здесь в Голландии довольствовались скромной выпивкой в харчевне. Возможно, именно потому, что «Пётр и Павел» был «не наш», как сказал Лефорт.

Однако вскоре Пётр был приглашён купцом Яном Тессингом — знакомцем ещё по Архангельску — в его загородный дом на весёлую пирушку. Там было очень много гостей, и не только из голландцев, но и англичан.

И хотя бомбардир был представлен гостям как «хороший русский друг Пётр Михайлов», все знали, кто он в действительности, а потому оказывали всяческое внимание.

Все пили, ели, в меру веселились, один «русский друг», хотя и не отставал в выпивке, однако был несколько задумчив, если не печален.

   — О чём грустишь, герр Питер? — спросил его хозяин дома.

   — Не обращай на меня внимания, Ян, занимайся гостями.

   — А ты разве у меня не гость? Гость, да ещё какой. Самый дорогой. Разве я могу забыть, как ты встретил меня в Архангельске. Тогда ты был весел и говорлив, как весенний ручей. Ну говори же, отчего не весел, может, я смогу чем помочь?

   — Да нет, пожалуй, здесь ты не поможешь, — вздохнул Пётр. — Понимаешь, Ян, ехал сюда с мыслью конструировать корабли, познать секреты архитектуры этого искусства. А был всего лишь плотником, таким же, как на своей воронежской верфи. Понимаешь?

   — Понимаю, герр Питер, — посочувствовал Тессинг.

   — Оттого, брат, и не весело мне. Такую даль волочиться и ничему не научиться.

Разговор этот слышал англичанин, сидевший напротив.

   — Прошу прощения, сэр Питер, я слышал о вашей печали. У нас в Англии искусство кораблестроения находится на высочайшем уровне... Вам надо ехать в Англию, и там в короткий срок вы сможете овладеть этим искусством.

   — Между прочим, вы не первый говорите мне об этом, — заметил бомбардир, вспомнив недавний разговор с королём Вильгельмом.

   — Ну вот. Тогда в чём дело?

Действительно, в чём дело? На руки выдан прекрасный документ, гласящий:

Вейде воротился в конце декабря, приведя две яхты и два сорокапушечных корабля.

   — Это все за тобой, господин бомбардир.

   — Как? Ты напомнил ему?

   — Нет, он сам сказал: я приглашал господина Михайлова к нам в гости, и мы ждём его с нетерпением.

   — А корабли?

   — Он сказал: это почётный эскорт.

   — А моя яхта?

   — Твоя стоит на Темзе, и маркиз Кармартен хочет лично вручить её тебе, он же её конструктор.

   — Немедленно выходим в море, — загорячился Пётр.

Однако, поразмыслив, понял, что надо всё же кончить фрегат, тем более что там осталось не так много работы. Однако не отказал себе в удовольствии выйти на яхте в залив и походить на ней часа два.

Быстро были закончены отделочные работы на «Петре и Павле». И опять явился Бозе, посланец польского короля Августа, всё с той же просьбой: помочь войсками, поскольку-де Конти не смирился и уже собрал под свои знамёна армию в одиннадцать тысяч человек.

   — А разве у самого Августа нет армии?

   — Есть.

   — Ну так в чём дело?

   — Его армия из саксонцев, и если учинится драка, ещё неведомо, на чьей стороне окажутся поляки.

   — Но я же говорил, чтоб нам вступить в Польшу, нужна письменная просьба сейма, — сердился Пётр.

   — Но её невозможно сейчас получить, ваше величество.

   — Почему?

   — На сейме до сих пор много сторонников де Конти. И дело часто доходит до потасовок. Разве вы не знаете поляков? Кроме того, на стороне де Конти и литовский гетман Сапега.

   — Август обращался к кому-нибудь ещё за поддержкой?

   — Да. К Австрии.

   — И что Вена?

   — Австрия обещала помочь.

Пётр посмотрел на Лефорта, Головина.

   — Ну что скажете, великие послы? Франц? Фёдор?

   — У Австрии действительно сейчас собрана стотысячная армия, — сказал Головин. — Так, по крайней мере, сообщает наш агент, но она вроде назначена не для Польши. Но с другой стороны султан шлёт в Вену своих эмиссаров просить мира.

   — Не завирается ваш агент?

   — Не должен был.

   — Я должен отъехать в Англию и быть спокойным за Польшу. А как быть спокойным, если даже на море от французов надо остерегаться. Сдаётся, и Вильгельм для этого прислал два военных корабля.

   — Ну это не обязательно для охраны, герр Питер.

   — А для чего же?

   — Для чести. Он же знает, кто ты в действительности.

   — Я думаю, надо написать князю Ромодановскому Михаилу Григорьевичу предписание: немедленно вступить в Польшу, как только этого потребует король Август, — решил Пётр. — Пишите официальное предписание, а я черкну ему несколько слов.

Предписание князю Ромодановскому было составлено и запечатано в пакет с двумя печатями — Великого посольства и царя. Записка Петра, вложенная туда вместе с предписанием, была короткой:

Король, как и обещал, нанёс первым визит Петру. Приветствуя его на английской земле, Вильгельм сказал:

   — Мой друг, всё, что вас интересует, будет открыто для вашего посещения. На днях в Портсмуте для вас будет устроен показательный морской бой.

   — А я могу в нём участвовать?

   — Если хотите, пожалуйста, — пожал король плечами, никак не рассчитывавший, что высокий гость-зритель вдруг захочет стать участником спектакля.

   — Вас будет сопровождать маркиз Кармартен, который, кстати, является автором проекта вашей яхты.

   — Это прекрасно! — не удержался Пётр от восторга.

   — Да, да, — улыбнулся Вильгельм, — вот с ним вы обязательно найдёте общий язык. Уж в чём, в чём, а в кораблестроении маркиз разбирается получше меня. А у меня к вам единственная просьба.

   — Какая, ваше величество?

   — Я хочу в память о нашем знакомстве и, надеюсь, искренней дружбы иметь ваш портрет.

   — Пожалуйста, ваше величество.

   — Ценя ваше время, я не смею просить вас о позировании, а всего лишь допускать художника Кнеллера иногда к себе.

   — Он хороший художник?

   — Ученик Рембрандта, а это, пожалуй, лучшая рекомендация в Европе.

   — Ну что ж, я уважаю мастеров в любом деле. Пусть приходит ваш художник, мы с ним поладим.

   — Что бы вы хотели увидеть у нас, разумеется, помимо моря и кораблей?

   — Я хотел бы побывать на вашем монетном дворе, ваше величество. Судя по вашим деньгам, у вас отличное производство. Я, увы, этим не могу похвастаться.

   — Хорошо, я сообщу об этому сэру Ньютону, он у нас директор монетного двора.

   — Далее я хотел бы посетить все музеи.

   — Ну на все вам просто не хватит времени. Маркиз поможет вам выбрать самые интересные и поучительные.

   — Затем я хотел бы посетить различные производства, скажем, литье пушек, производство парусины, якорей, канатное. И главное, ваше величество, мне нужен учитель по теории кораблестроения.

   — Ну одного я вам уже назвал, это маркиз Кармартен, и ещё с вами будет заниматься инспектор королевского флота сэр Альтон Дин. Более знающего учителя трудно сыскать.

   — Огромное вам спасибо, ваше величество.

   — Ну что вы, мой друг, я рад, что могу быть хоть чем-то вам полезным.

   — Когда я могу увидеть маркиза?

   — Насколько мне известно, он уже ждёт вас на яхте «Транспорт Ройял».

После ухода короля в сопровождении Меншикова и Шафирова Пётр отправился к яхте. Маркиз ждал его на носу, тепло одетый, так как шёл снег с дождём, и курил трубку. Это был высокий белокурый молодой человек, улыбчивый и располагающий к себе. Когда Пётр взошёл по трапу на яхту, Кармартен сказал полувопросительно:

   — Сэр Питер?

   — Да, маркиз, — шагнул ему навстречу Пётр. — Я рад познакомиться с вами и с вашей прекрасной яхтой.

Вместе с капитаном они спустились в каюту, где на небольшом столике их уже ждали бутылки, хлеб, сыр на тарелке и истекавший пахучим жиром балык.

   — Прошу, господа, — пригласил маркиз гостей.

Когда все расселись, он кивнул капитану:

   — Боб, откройте, пожалуйста.

Капитан стал вкручивать в пробку штопор, потянул, но штопор выскочил, сыпнув пробковой крошкой.

   — Позвольте, капитан, — забрал из его рук бутылку Пётр. — Это дело матроса.

Взяв в левую руку за горлышко бутылку, он так правой ладонью ударил по дну, что пробка вылетела в потолок.

   — Браво, Питер, — не удержался маркиз.

Пётр взял вторую бутылку и тем же способом вышиб из неё пробку.

   — Алексашка, разлей.

Меншиков с готовностью наполнил пять стаканов.

   — За что выпьем? — спросил Пётр, беря в руки стакан. — Предлагаю за нашу встречу, маркиз.

   — Я согласен, — улыбнулся англичанин. — И за нашу дружбу.

Едва выпили по первой, ещё и закусить как следует не успели, как Меншиков по знаку Петра стал снова наполнять стаканы. Малость не хватило, и он тем же способом, что и Пётр, вышиб пробку из другой бутылки.

   — А теперь, друзья, прошу выпить за нашу красавицу яхту «Транспорт Ройял», — опять предложил Пётр.

И за яхту выпили все дружно. Стали закусывать более основательно. Меншиков высказал некое сомнение:

   — Вот как только мы её домой повезём, мин херц?

   — Через Архангельск. Как ещё? А там на Волгу перетащим. Найдём ей дорогу-то.

   — Как вам понравился ром, сэр Питер? — спросил маркиз.

   — Из чего он изготовлен?

   — Из сахарного тростника.

   — Неплохой. Но против нашей водки слабенек будет.

   — Неужто? А из чего вы её делаете?

   — Из хлеба. Да я вас как-нибудь угощу.

   — У вас есть с собой?

   — Нет. Но я умею делать водку. Александр, надо змеевик достать, сделаем аппарат.

   — Мин херц, я видел тут в лавке трубку. Что, мы не сможем её закрутить?

   — Купим и закрутим. Наливай-ка ещё.

Кармартен, уже захмелевший, стал набивать трубку табаком. Пётр достал свою и, забравшись в маркизову табакерку, тоже взял добрую щепоть.

   — Вы курите? — спросил маркиз.

   — Курю, а что?

   — Но я слышал, что в России за курение отрезают носы.

   — Было. Отрезали. А сейчас я сам закурил и всем разрешил. Патриарх, правда, сердится. Ну ничего, привыкнет.

   — Удивляюсь, — сказал маркиз, пуская под потолок клубы дыма. — Что плохого в курении?

   — Я тоже не вижу ничего плохого, — согласился Пётр.

   — В Италии не далее как пять лет тому пятерых монахов замуровали живьём в стену за курение.

   — Ну, видно, там строгости хуже нашего.

   — Вы полагаете, герр Питер, в России есть табачный рынок?

   — Есть, конечно. Правда, пока слаб, только что из запрета явился. Но даст Бог, со временем не хуже винного станет.

   — Хочу вам сказать, герр Питер, что табак можно сделать хорошей статьёй дохода для казны.

   — Некогда мне этим заниматься, маркиз. У меня есть дела поважнее.

   — Хэх, — усмехнулся, покачав головой, англичанин. — По-моему, казна государства — это тоже не последнее дело. Согласитесь?

   — Согласен, — сказал Пётр, беря стакан. — Давайте за неё и выпьем.

   — За кого?

   — За казну, чтоб не скудела.

Чокнулись, выпили. Кармартен не допил свой, поставил на стол.

   — Чего так-то? — спросил Пётр. — За казну ведь тост-то.

   — Я помню, помню, сэр Питер. Просто пока голова соображает, я хотел бы закончить свою мысль.

   — Заканчивайте, — сказал Пётр, начиная разрывать руками балык. — Я слушаю.

   — Вы зря столь пренебрежительны к табаку как к статье дохода. Зря, герр Питер.

   — Я не пренебрегаю. Просто мне сейчас не до него.

   — А вам и не надо тратить на него времени. Продайте монополию на табак, и уже завтра у вас в кармане будет хорошая сумма.

Пётр с Меншиковым многозначительно переглянулись. Уж кому-кому, а им-то хорошо было известно, насколько оскудела казна с наймом мастеров, с закупкой оружия. Уже и в Москву сколько писали: шлите деньги. А откуда их взять?

   — Это надо обдумать, маркиз, — наконец сказал Пётр.

   — Разумеется, — отвечал Кармартен.

   — Дело в том, что здесь я лицо неофициальное. И должен кое с кем посоветоваться.

   — Я понимаю, понимаю.

   — Ну и раз вы завели этот разговор, то сколько бы могла стоить табачная монополия в России?

   — Это смотря на сколько лет.

   — Ну лет на пять, например?

Кармартен взглянул в потолок, видимо что-то в уме прикидывая. Пётр подумал, глядя на него: «Маркиз, маркиз, а пальца в рот ему не клади, откусит».

   — Думаю, около двадцати тысяч фунтов стерлингов, герр Питер.

   — И деньги сразу?

   — Можно и сразу, а можно и по частям. Как только заключаем договор, деньги на бочку, как говорят моряки.

   — А кто будет с английской стороны подписантом?

   — Ваш покорный слуга, — засмеялся маркиз.

   — Да? — удивился Пётр. — Вы ещё и коммерсант, друг мой?

   — Вы же тоже, герр Питер, не только плотник и матрос.

И оба захохотали, довольные друг другом. А Пётр снова стал наливать ром в стаканы.

   — Это дело надо отметить, дорогой маркиз.

   — Но мне уж довольно бы...

   — Ничего, ничего, друг мой, доволен бывает петух, с курицы слазя, да и тот в суп попадает.

В Портсмут с Кармартеном они прибыли вечером и заночевали у губернатора. С утра отправились в порт, где их уже ждал шестивёсельный ял[63] с адмиральским флагом.

Матросы дружно налегли на вёсла, и ял помчался к выстроившимся в море кораблям. Их было двенадцать, в числе их два трёхдековых стопушечника. Едва лодки с высоким гостем поравнялась с флагманом, с кораблей загрохотали пушечные выстрелы, громкими криками команды кораблей приветствовали Петра.

Ял прошёл вдоль всей линии строя, и бомбардир не скрывал своего восторга от этого грохота и крика сотен лужёных глоток.

Лодка подплыла к корме восьмидесятипушечного фрегата, и Пётр по штур-трапу — верёвочной лестнице — взошёл на корабль вместе со своим провожатым и переводчиком.

Они прошли на шканцы, где находились вахтенный офицер и командир фрегата. Командир знал, что за гость на его корабле, но удостоил его лишь скупым кивком головы и отдал команду ставить паруса. По вантам помчались вверх матросы, и Пётр был в восторге от их выучки и исполнительности. Особенно когда одновременно раскрылись на всех мачтах нижние паруса, за ними последовали средние, а потом и самые верхние.

И поскольку ветер был несильный, были выстрелены лисель-шпирты и поставлены лисель-зейли[64].

   — Ну как? — спросил Петра Кармартен.

   — 3-замечательно! — сказал Пётр. — Вот чего я хочу добиться и у себя, маркиз. И обязательно добьюсь.

   — На Азовском море? — спросил маркиз с плохо скрытой иронией.

   — На Черном, сэр, на Черном.

Пётр свято верил, что рано или поздно Чёрное море станет русским, как это и было в древности. Иначе к чему эти хлопоты, эти колоссальные затраты сил и средств?

А меж тем английская эскадра направилась в открытое море к острову Уайту, где было запланировано провести учебный показательный бой.

Корабли двигались строго в кильватер, и это было прекрасное зрелище. Однако на траверзе острова вдруг стих ветер, паруса опали, наступил полный штиль.

Командир корабля, взглянув на гостя, пожал плечами, словно это по его вине наступил штиль, и ушёл к себе в каюту. Мол, в штиль ему на шканцах делать нечего. Остался лишь вахтенный.

Вскоре от капитана явился юнга и пригласил гостей в каюту командира. Пётр с Кармартеном отправились вслед за юнгой.

Капитан предложил гостям крепкий чай с галетами. Молвил успокоительно:

   — Ничего, к утру обязательно будет ветер.

Пётр взял в руки горячую кружку, отпил большой глоток.

   — Я полагаю, будь в ордере галеры, и штиль не стал бы помехой.

   — Возможно, возможно, — согласился капитан, скорее из приличия. — Но для меня всё же предпочтительнее парусное судно.

   — Слов нет, парусник прекрасен, — отвечал Пётр. — Я тоже люблю его более всего. Но надо ж не забывать об успехе морского боя.

   — На галере слишком много едоков, — возразил капитан. — А стало быть, она не годна для дальнего перехода.

   — Об этом я не спорю. Я говорю о морском бое. Явись, к примеру, сейчас сюда вражеская галера, она бы перещёлкала всю эскадру как орехи.

   — О чём вы спорите, господа, — вмешался Кармартен. — Англия морская держава, имеет колонии едва ль не во всех частях света, до иных надо плыть месяцами. Конечно, галеры не годны для этого. Какие б крепкие мускулы ни были у гребцов-галерников, они не идут ни в какое сравнение с пассатами низких широт, дующих постоянно. Гребцу надо отдыхать, есть, спать, а пассат беспрерывен.

   — Пассаты в океанах, — сказал Пётр. — А у нас моря-то порядочного нет. И флот мы будем строить в расчёте не на месячные переходы, а на завоевание морей, нас облегающих. И галеры займут у нас место равное с парусниками.

   — Но вам понадобится тогда в два раза более моряков.

   — Гребец-галерник, какой он моряк? Я посажу на вёсла воров и преступников, этих паразитов державы.

   — Но какие они гребцы, эти бездельники?

   — Н-ничего, кнут их быстро выучит труду.

В словах Петра была такая твёрдая убеждённость, что капитан счёл за разумное не спорить с этим молодым человеком, личным гостем короля.

   — Пожалуй, вы правы, сэр, — вздохнул он, конечно оставшись при своём мнении.

Переведя последнюю фразу капитана, Шафиров добавил от себя:

   — Вряд ли ты переубедил его, Пётр Алексеевич.

   — А чёрт с ним, — проворчал Пётр, хрустнув галетой. — Важно, что мы убеждены в нашей правоте. У них моря дармовые, а нам за них сколько пота и крови пролить придётся. Но будет Чёрное море русским, Петро, обязательно будет, помяни моё слово.

Утром действительно повеял ветерок, и сразу ожили корабли, разделились на два отряда. Одна половина ушла в море и там, сделав разворот, пошла навстречу другой. Они сближались встречными курсами. Две эскадры изображали противников. Одна шла в бакштаг и посему имела большую скорость, встречная двигалась в бейдевинд. Поравнявшись, эскадры открыли друг в друга пушечный огонь, разумеется холостыми зарядами. Но пальба была столь частой, что корабли окутывались дымом, как в настоящем сражении.

Пётр стоял на шканцах и, вцепившись в поручни, любовался этим бескровным сражением, особенно нравилось ему, сколь быстро артиллеристы управлялись с заряжанием пушек.

   — Ах, молодцы! Ах, канальи! — восклицал он.

Сэр Кармартен охлаждал восторги:

   — Это они без ядер столь быстры. А начали б стрелять ядрами, прыти б поубавилось.

   — Всё равно молодцы, — хвалил Пётр. — По-моему, наш борт скорее того супротивного заряжается. Те один раз, а наш дважды бьёт за это время.

   — Возможно, возможно, я не считаю.

   — Как не считать, маркиз? — удивился Пётр. — В бою тот победит, кто скорее перезарядится.

   — Ну, слава Богу, это не бой. Ученье.

   — Вот на ученье и надо набивать руку. А в бою уже надо побеждать, сэр.

Прощаясь с капитаном, Пётр поблагодарил за прекрасное представление и не удержался от похвалы:

   — А артиллеристы ваши просто молодцы, они же супротивника засыпали «снарядами». Как лицо нейтральное считаю, вы «потопили» своего противника.

   — Мы обязаны были это сделать, сэр, поскольку знали, сколь драгоценен на борту у нас гость, — пошутил капитан. — Но как бы там ни было, я передам команде вашу высокую оценку. Спасибо.

Из Портсмута в Лондон возвращались дилижансом. Опустившись на сиденье рядом с Петром, Кармартен приветствовал господина, севшего напротив:

   — Здравствуйте, майор.

   — Добрый день, маркиз, — отвечал тот.

   — Герр Питер, позвольте представить вам моего коллегу майора Фан дер Стама.

   — Очень приятно, — поклонился Пётр сдержанно.

   — Майор Фан дер Стам столь набил руку на корабельных чертежах, — сказал маркиз, — что по одной какой-нибудь величине может назвать класс корабля.

   — То есть как это? — заинтересовался Пётр.

   — А так. Корабль строят по известной пропорции длины к ширине, к высоте мачты, стенег и к глубине трюма и другим величинам. Майор на зубок знает эти пропорции и безошибочно скажет, о каком корабле идёт речь.

   — Господин майор, — громко сказал Кармартен, привлекая внимание попутчика. — Мой русский друг герр Питер весьма интересуется кораблестроением, а если точнее, теорией кораблестроения. Вот я ему, извините, сказал, что вы по величине любой части корабля можете назвать класс его.

   — Ничего в этом мудреного нет, — пожал плечами Фан дер Стам.

   — Тогда давайте удовлетворим интерес нашего друга. Скажите, мачта в сто семнадцать футов какому кораблю принадлежит?

   — Стопушечному.

   — А какова она у восьмидесятипушечного?

   — Сто семь футов.

   — Грот-стеньга в шестьдесят шесть футов чья?

   — У девяностопушечного фрегата, — отвечал, не задумываясь, майор.

Пётр во все глаза смотрел на майора, как на какого чудотворца, хотя, конечно, не мог знать этих величин, но был убеждён, что майор отвечает точно, так как рядом сидел тоже порядочный дока в этом деле — маркиз Кармартен, и он бы не позволил соврать. И бомбардир тоже решился на вопрос:

   — А какова грот-стеньга у пятидесятипушечного?

   — Пятьдесят три фута, сэр.

   — Точно, — подтвердил Кармартен.

Нет, такого человека Пётр не мог так просто упустить.

   — Сэр, как вам удаётся держать в памяти все эти величины?

   — Мне достаточно много приходится чертить всё это. Но главное, все они подчинены величине дека, то есть длине и ширине палубы. Например, длина нижнего дека семидесятичетырехпушечного корабля равна ста семидесяти шести футам, ширина сорок восемь футов восемь дюймов. Мы складываем эти величины и получаем двести двадцать четыре фута восемь дюймов. Делим это число на два и получаем сто двенадцать футов и четыре дюйма. Это и есть длина грот-мачты. Полусумма длины и ширины. А от неё легко высчитываем другие величины, если помним, что фок-мачта восемь девятых от грот-мачты, а грот-стеньга, о которой мы говорили, три пятых от грот-мачты и так далее.

   — Значит, я, к примеру, составляя чертёж будущего корабля, могу сразу точно указывать на нём все величины? — спросил Пётр.

   — Совершенно верно, сэр, — подтвердил майор. — Эта система позволяет заготовку деталей корабля вести в одном месте, а сборку в другом.

   — А вы не могли бы, господин майор, продать мне чертежи какого-нибудь корабля?

   — Продать? — вскинул в удивлении брови майор.

И тут, видя некое замешательство Фан дер Стама, вступил в разговор Кармартен:

   — Не удивляйтесь, майор, любопытству нашего гостя. Он друг нашего короля, и его величество распорядился ничего не таить от Питера. Никаких секретов.

   — Даже военных?

   — Даже военных, Фан дер Стам. Уж если герр Питер поручен моим заботам, это должно что-то вам говорить.

   — Ну что ж, — несколько поколебался майор. — Я мог бы вам кое-что показать, сэр Питер. Только показать.

   — А где вы живете?

   — Я живу в Детфорде, рядом с верфью.

   — Где это? — обернулся Пётр к маркизу.

   — Это мили полторы от Лондона на правом берегу Темзы.

   — В таком случае едем в Детфорд, — решительно сказал Пётр.

Пришлось взять два кеба и ехать в Детфорд на квартиру к майору Фан дер Стаму.

Нет, не смог Фан дер Стам устоять перед напором долговязого русского, пришлось ему всё же уступить Петру полный чертёж стопушечного фрегата.

   — Для чего это вам, сэр?

   — Хочу заставить моих бездельников выстроить точно такой же.

   — Но это не так просто.

   — Выстроят. Куда они денутся.

Пётр не сказал, что строить «бездельники» будут модель фрегата.

Если корабль «Святые апостолы Пётр и Павел» они оставили голландцам, то уж стопушечник, выстроив, увезут с собой, и он станет в России прекрасным пособием для будущих учеников морской школы, которую бомбардир обязательно откроет в Москве.

   — Господин Стам, как вы смотрите на то, чтобы поехать в Россию и передавать ваши знания русским морякам?

   — Оно, конечно, интересно, но...

   — Без всяких «но», здесь вы всего лишь майор, а у нас станете генералом, и содержание ваше будет в два-три раза выше.

   — Я подумаю, герр Питер.

   — Подумайте. Время есть. Когда решитесь, я вызову из Амстердама официальное лицо, генерала Головина, и он заключит с вами договор по найму.

На следующий день, пригласив своих «бездельников» к столу, Пётр расстелил на нём чертежи стопушечного фрегата.

   — Вот что, братцы, довольно нам на глазок строить. Будем строить по чертежам вот этого красавца.

   — Фью-ить, — присвистнул Головкин. — То мы усиливали флот голландцам, теперь на англичан хрип гнуть.

   — Не бойся, Гаврила, ныне на себя будем. Начнём строить точно по чертежам, но в пятьдесят раз меньше. В общем, модель.

   — Ну так это другое дело.

   — И стапелем нам станет вот эта комната. Основные строители ты, Гаврила, Александр и Аргал. У меня хлопот и без того много будет. Однако для фрегата я выточу все сто пушек. Других волонтёров на канатное и парусное производство определю.

Пётр сам не хотел терять ни одного часа и волонтёрам не давал быть праздными.

Однако главный интерес для Петра был сосредоточен на верфях Детфорда, куда он наведывался, в сущности, почти каждый день. И уже не с топором, нет. Здесь под руководством инспектора флота сэра Альтона Дина он досконально изучал теорию судостроения.

— Учтите, герр Питер, — поучал инспектор Дин. — Никогда невозможно построить идеальный корабль. Если вы, борясь за остойчивость, спроектируете его шире, вы потеряете в скорости, если, борясь за скорость, сделаете корпус уже, неизменны потери остойчивости и при хорошем шторме возможен оверкиль. Работа конструктора заключается в том, чтобы найти золотую середину и примирить непримиримые тенденции. Дать кораблю хорошую остойчивость и наибольшие возможности в скорости и манёвре — вот от чего зависит успех в бою. Для начала вы лично перечертите восьмидесятипушечник и двухмачтовый бугалет. Этого будет достаточно, чтоб ознакомиться с общей тенденцией в проектировании военного и гражданского корабля. Затем вы сами попробуете спроектировать корабль по моему исходному заданию. Желаю успеха.

И Пётр засел за работу. Имея под рукой кучу чертежей, перечертил и другие — пригодятся: барку, биландер, бомбардирский кеч[66], галиот. И особенно радовался, когда наткнулся на подробный чертёж двухмачтовой галеры.

Когда вставал от чертежей, то шёл к токарному станку точить пушки для модели. Вечерами поднимал паруса на своей яхте «Транспорт Ройял» и плавал по Темзе вместе с Кармартеном. И уж угощал маркиза водкой собственного изготовления. С гордостью демонстрировал ему сделанный уже здесь, в Англии, аппарат, с помощью которого гнал зелье.

Чтобы сократить себе путь к верфи до минимума, Пётр снял в Детфорде квартиру у сэра Эвелина, которая находилась радом с доками.

Сэр Дин учил Петра просчитывать пропорции корабля в зависимости от предназначения судна — военное, купеческое, грузовое или просто рыбацкое.

Однако руки его скучали по физической работе, и он стал вечерами изготовлять мебель — стулья, столы, комоды. На вопрос сэра Эвелина: «Для чего не отдыхаете вечером?» — отвечал вполне серьёзно:

   — Именно с рубанком и стамеской я и отдыхаю.

Однажды сэр Эвелин пригласил к себе Петра и представил ему своего друга Джона Перри, с которым они сидели за бутылкой рома. Пётр тут же сходил к себе за бутылкой водки.

   — Вот попробуйте моей, собственного изготовления.

Судя по всему, Джон был из мастеровых, Пётр это определил по рукам, а к таким людям он относился с уважением. Разлив водку по стаканам, сам же и предложил тост:

   — За наше знакомство, Джон.

Сказал это по-английски и, видимо, с таким акцентом, что невольно развеселил и хозяина и его гостя. Пришлось звать Шафирова.

   — Садись, Петро, и переводи. Я что-то такое загнул по-английски, что они вон едва не подавились. Скажи им, что я произнёс тост за знакомство.

   — Они говорят, что так и поняли.

   — Джон тоже судостроитель? — поинтересовался Пётр.

   — Нет, я мастер по шлюзам, — отвечал Перри.

   — Как? — едва не поперхнулся Пётр. — По шлюзам?

   — Именно так, герр Питер.

   — Послушай, Джон, мне позарез нужен мастер по шлюзам. — Пётр даже провёл ладонью по горлу, изображая этот самый «зарез».

Удивительно, он встречал едва ли не каждый день какого-нибудь мастерового — столяра, плотника, кузнеца, часовщика, ювелира — и всё время оказывалось, что каждый ему нужен «позарез».

   — Простите, герр Питер, а что же я буду у вас делать?

   — Как что? Шлюзы. Я намереваюсь соединить Волгу с Доном в том месте, где они близко подходят друг к другу. Там уже были начаты работы, но, увы, нанятый для строительства полковник Вренкель оказался неспособным и бежал. Всё остановилось. Вы, Перри, как специалист, очень нам подходите.

   — Но это так далеко... Волга и Дон, — сказал Перри.

   — О, Джон, и это говорите мне вы — англичанин, ваши соотечественники без боязни ходят в Индию. Конечно, это не близко, но я и платить буду в два-три раза больше, чем вы зарабатываете здесь...

   — Хорошо, я подумаю, герр Питер.

   — Подумайте, Перри. Я скоро вызову сюда генерала, который и заключит с вами договор о найме, и выдаст деньги на дорогу. Подумайте, ведь вы поедете не один, с вами будет много земляков, даже лондонцев.

   — Так ещё кто-то едет из наших?

   — Да, я уже договорился с многими вашими. Наберётся не менее полусотни. Едет даже профессор ваш.

   — Ну что ж, пожалуй, и я соглашусь.

   — Тогда давайте выпьем. Нет, нет, моей, моя-то будет покрепче вашей.

Да, посещая музеи, заводы, верфи, склады, полигоны, бомбардир не только осматривал достопримечательности, но находил там людей, готовых ехать в Россию и обучать русских своему ремеслу или искусству. Он записывал их в особый список, где помечал профессию и адрес проживания. Список готовился для Головина, который должен был приехать и как официальное лицо узаконить все эти устные договорённости бомбардира. Одно огорчало Петра: он никак не мог отыскать специалиста по горному делу, о котором в каждом письме напоминал ему Виниус.

Почта Петру шла из Москвы, Амстердама и Берлина.

«Наш агент в Вене сообщает, — писал Головин, — что в Москве престол заняла Софья и уже ворочает из ссылки своего разлюбезного Ваську Голицына[67]».

«Вашего агента в Вене, разлюбезный Фёдор Алексеевич, — отвечал Пётр, — я давно предлагал гнать в шею, а лепш зачислить в сказочники при «всепьянейшем соборе». Мы здесь, слава Богу, все здоровы и при деле. Дни три тому был я в часовой мастерской сэра Карте и, поглядя на сие дело хитрое и тонкое, сел к столу и освоил его, и сэр Карте часами моими был весьма доволен. И хоть собрал я часы знатные, но дело это не по мне, пока сбирал, дыхнуть боялся, чтоб не разлетелись те винтики, которые семя конопляного менее. Однако ж и в сём деле не оплошал. Фёдор Алексеевич, я тут сговорил уж с полсотни мастеров разных, давай приезжай не мешкая для заключения наймов и отправки их в Россию. О деньгах не беспокойся, добудем здесь, как я писал ранее».

Из Берлина пришло письмо от сержанта Преображенского полка Василия Корчмина:

Конечно, инкогнито Петра никого не вводило в Англии в заблуждение. Где бы маркиз Кармартен с ним ни появлялся, все знали, кто этот долговязый парень, но в силу английской сдержанности, а отчасти и островной спеси величали гостя, как ему было угодно: «герр Питер» или «сэр», но никак не выше.

Маркизу не без труда удалось уговорить Петра посетить театр, для чего пришлось сшить новое платье, вполне отвечавшее лондонской моде.

   — Боже мой, вы, сэр, затмите всех наших кавалеров! — воскликнул Кармартен, увидев Петра в новом наряде.

Однако Пётр не хотел никого «затмевать», а потому и появился в ложе за минуту до начала спектакля, дабы как можно менее привлекать к себе внимание.

Давали «Укрощение строптивой» Шекспира, и, когда пошёл занавес, маркиз шепнул Петру:

   — Хоть посмеёмся от души.

Но смеяться пришлось лишь англичанам, а Петру приходилось напрягаться, дабы со своим скудным запасом английских слов хотя бы догадываться, что там творится вкруг этой строптивой бабёнки, недвусмысленно крутившей бёдрами.

   — Ну как? — спросил Кармартен Петра после первого действия. — Понравилось?

   — Понравилась, — признался бомбардир.

   — Что именно?

   — Её задница.

   — Нет. Не могу, — ухватился за живот маркиз, стараясь подавить хохот, рвущийся наружу. Кое-как справившись с собой, спросил:

   — Хочешь, я тебя ей представлю?

   — Как? — насторожился Пётр.

   — А просто. Пройдём за кулисы. Это Летиция Кросс, одна из ведущих артисток театра. Уверен, она будет счастлива.

   — Нет, пожалуй.

   — Но почему?

   — Там будет куча ротозеев, а я этого не люблю. Осточертели они мне.

Нечаянное признание высокого гостя об интересующем любого мужчину предмете, пусть высказанное в такой откровенно неприличной форме, несколько озаботило маркиза. С Летицией он близко не был знаком, но вполне осведомлён о её лёгком поведении, что конечно же было весьма кстати.

Чего не сделаешь ради табачной монополии. И маркиз, отправившись к директору театра, уговорил его устроить маскарад, мимоходом намекнув, что в нём будут участвовать и «высокородные особы». Директор не осмелился интересоваться: кто именно? Возможно, король? Поскольку маскарад на то и маскарад, чтоб на нём никто не был узнан. Кармартен сам добился изготовления пригласительных билетов для избранной публики, но главное, боясь не найти среди масок искомую даму, он решил действовать наверняка. Придя в уборную к Кросс, он без обиняков спросил её:

   — Мисс Летиция, в какой маске вы намерены выступить в маскараде?

   — О-о, — кокетливо повела глазами Кросс, — это тайна, маркиз.

   — Видите ли, мисс, вы очень понравились моему другу. И он опасается не найти вас или с кем-то перепутать.

   — Да-а? — промурлыкала удовлетворённо актриса, польщённая столь высоким вниманием. Уж кто-кто, а актёры-то знали, с кем маркиз был в ложе на спектакле.

   — Я буду в тёмно-вишнёвом домино и вот с этим черепаховым веером в руках.

   — Простите, мисс Кросс, но я уверен, этих домино будет ползалы, а черепаховые веера у каждой второй дамы.

   — Тогда в чём будете вы?

   — Я?

   — Да, да, вы, маркиз.

   — Но я-то тут при чём?

   — А при том, что я, приблизившись к вам, шепну на ушко: «Это я». И вы тут же представите меня его величеству.

   — Не вздумайте так назвать его, мисс.

   — Почему?

   — Вы можете всё дело испортить. Он здесь герр Питер. И если вы назовёте его «величеством», он просто может отвернуться от вас и уйти. Зовите его так, как я его вам представлю. Я буду в тёмном жюстокоре с белой бутоньеркой на отвороте. Впрочем, вы легко найдёте меня возле него, герра Питера ни под какой маской не спрячешь, — усмехнулся Кармартен, — разве что нарядив под Большого Бена.

По дороге на маскарад маркиз обещал Петру:

   — Та, которую я тебе порекомендую для танца, и есть та самая Летиция, корма которой тебе приглянулась. Бери на абордаж, она из тех, кто только этого и ждёт.

   — Спасибо, маркиз. Плохо, что я по-английски мало нахватался.

   — Тю, Питер, не смеши. Что по-русски, что по-английски это делается одинаково.

И оба расхохотались.

Маски их были просты: чёрного бархата повязки с прорезями для глаз. И, однако, даже в столь немудрёной маске бомбардир чувствовал себя защищённым от любопытных глаз. Однако, возвышаясь над всеми едва ли не на целую голову, он не мог скрыться, по-настоящему затеряться в веселящейся толпе. И конечно же стал неким центром внимания прекрасной половины. Перед ним закрутилась карусель маскарадных нарядов, страстных взоров, призывных вздохов, уже не говоря о головокружительном букете запахов. Ясно, что привлечь к себе внимание русского монарха хотелось не одной Кросс.

   — Это я, — жарко прошептали в ухо маркизу уста с кокетливой мушкой над верхней губой.

Кармартен поймал её за оголённый локоть, обернулся к своему спутнику:

   — Питер, позволь тебе представить... Впрочем, сегодня никаких представлений. Но эта мисс великолепно танцует. Попробуй.

Маскарадная толчея мало походила на танцы, однако Пётр, крепко ухватив Летицию за талию, умело избегая столкновений, вёл её под музыку через гудящий улей залы.

Мисс Кросс таяла от блаженства, чувствуя на талии крепкую, сильную руку партнёра, и, чтоб как-то затеять разговор, сказала по-английски:

   — Вы прекрасно танцуете, герр Питер.

   — Ол-райт, — отвечал Пётр, скорее догадавшись, чем поняв, что сказала мисс, но потом, спохватившись, что хватил через край, не очень-то впопад пробормотал: — Ес, ес.

Летиция вначале опасалась, что кончится танец — и партнёр может оставить её и потерять. Однако вскоре убедилась, что герр Питер не собирается «терять» её, что он неутомим в танцах, и уже через час Кросс едва переставляла ноги от усталости, а иногда попросту повисала на руках партнёра. И наконец пролепетала:

   — Ай уд лайк хаус.

   — Хаус так хаус, — согласился Пётр, догадавшись, что речь идёт о доме.

Кросс накинула на себя сюрко[68], и они вышли на улицу. Поймали кеб, тесно устроились на его сиденье.

   — Флит-стрит, — скомандовала мисс Кросс. И одноконный экипаж-кеб побежал по сырым и промозглым улицам Лондона, увозя бомбардира к любовной пристани.

Привыкший вставать рано, Пётр и здесь в мягкой постели мисс Кросс проснулся, едва начало светать. Слез с ложа, стал одеваться. Летиция с трудом разлепила глаза, начала что-то полусонно лепетать нежное, протягивая к Петру обнажённые тёплые руки.

   — Некогда, некогда, милая мисс, работа ждёт.

На прощанье поцеловал, прошептал в ухо:

   — До встречи, дорогая.

«Надо купить ей какой-то подарок, — подумал он, выходя на пустынную улицу. — Но какой?»

Он шагал, прислушиваясь к тишине, надеясь услышать цокот копыт, но в такой ранний час не только кебмены, но и бродячие коты спали. И тут из-за угла явилась какая-то фигура в обтрёпанном кафтане, молвила хрипло:

   — Хэлло, мисти, гив ми смоук.

   — Хэлло, хэлло, — отвечал Пётр, догадавшись, что человек просит закурить, достал из кармана кожаную табакерку. — Плиз.

Но когда незнакомец подходил к нему, Пётр затылком почувствовал, что ещё кто-то стоит у него за спиной. Сообразил: «Грабители» — и вдруг повеселел, видимо от предвкушения предстоящей потасовки сбросив остатки сна. Уж чего-чего, а силу в себе он чувствовал сокрушительную.

   — Ду ю хэв мани?[69] — В руке «любителя закурить» блеснул нож.

   — Ах, ты уже мани захотел, сука. — Пётр в мгновение схватил бандита за запястье и крутанул его, словно кнут, вкруг себя, сбивая им стоявшего за спиной. Тот, упав на землю, вскочил на карачки и тут же от сильнейшего бомбардирского пинка улетел ещё дальше, бороздя носом мостовую. Любитель «мани», скуля от боли, с вывихнутой костью уползал прочь.

Пётр не стал преследовать несчастного грабителя, а, подобрав его нож, пошёл дальше, тем более что где-то впереди послышался цокот копыт.

Меншиков встретил Петра ещё лёжа в постели:

   — Ну что, мин херц, намаскарадился?

   — Намаскарадился, — усмехнулся Пётр, бросая на стол нож. — А вы чего вылёживаетесь, али дел нет? Буди Шафирова.

Великий посол Головин Фёдор Алексеевич, прибывший в Англию по вызову Петра, не нашёл его в Детфорде.

   — Где он? — спросил Меншикова, строгавшего на верстаке какие-то детали.

   — В парламенте.

   — Где? — удивился Головин.

   — В парламенте.

   — Что он там делает?

   — А спроси его. Говорит, это вроде нашей думы, надо обязательно посмотреть, на думу не нагляделся, вишь.

   — Ну как вы тут живете?

   — Сам видишь, Фёдор Алексеевич, в поте лица трудимся. Бомбардир ни себе, ни нам скучать не даёт. Даже до здешних храмов добрался.

   — А церкви-то при чём?

   — Ну говорит, надо посмотреть, как они с государством сосуществуют, може, что и нам хорошее перенять. А тут ещё вера какая-то мормонская зовётся, так бомбардир иху веру хвалил очень.

   — Хвалил?

   — Да. Сказал, что государь, который по ихой мормонской вере жить станет, счастлив будет. Ихний епископ Пен сколь раз уж у нас бывал, всё бомбардира своей верой заманивал.

   — Ну и заманил?

   — Какой там. Бомбардира рази своротишь, говорит Пену: хороша, мол, ваша вера, очень хороша. А тот: ну так переходи, мол, к нам. Э-э, нет, отвечает бомбардир, я не один, за мной четырнадцать миллионов, их, мол, спросить надо. Да, говорит, и наша ж православная хороша, ежели б все по ней жить стали. Так не живём же, грешим напропалую.

   — А ты чё строжешь?

   — Так мачты к восьмидесятипушечнику. К модели. Сделали стопушечник, он на первой фатере у Головкина, так бомбардир велел восьмидесятипушечник строить. Вот и стружу.

   — А куда эти модели-то?

   — Эге. Бомбардир хочет навигацкую школу в Москве иметь, так туда для пособий делаем всякие.

   — Навигацкую школу? — удивился Головин. — Так ведь туда преподаватели нужны.

   — Не боись, Фёдор Алексеевич, он их уж тут набрал, тебя ж для того и звал, чтоб с имя договора заключить. Раздевайся, чего стоишь, Фёдор Алексеевич?

Головин снял плащ, повесил у двери на гвоздь, сел на стул.

   — Ну, как стул? — спросил, ухмыляясь, Меншиков.

   — А чего? Стул как стул.

   — Как, да не как, господин посол. Бомбардиром сделан стул-то.

   — Да? — подскочил Головин и стал внимательно осматривать седалище. — Дак это что? Все шесть его?

   — Все его, — сказал с гордостью Меншиков. — Вон комод в углу. Хозяину шкаф сделал.

   — Хороши, хороши. Да крепкие какие, — удивлялся Головин. — Значит, на мебель с кораблей потянуло?

   — При чём мебель? Кораблями он все дни занят, эвон чертежей гору начертил. А мебель так, для передыху, как он говорит.

К обеду явился Пётр с Шафировым.

   — Ба-а! — радостно вскричал с порога бомбардир. — Фёдор Алексеевич! Наконец-то.

Обнял старика, расцеловал, словно век не виделись.

   — Алексашка, беги в харчевню, тащи, что там есть у них, да хлеба не забудь. Петро, давай стаканы, бутыль на стол. Да живей ворочайтесь.

Сел рядом с Головиным, спросил с великой заинтересованностью:

   — Ну, как там у вас?

   — Да всё так же, Пётр Алексеевич. Покупали оружие, отправляли на Нарву. Нанимали моряков.

   — Есть интересные?

   — Есть. Например, капитан Крейс очень хороший моряк, много плавал, воевал.

   — Такие годятся. Ежели такой, как говоришь, будет у нас адмиралом. Ещё что?

   — С Веной что-то неладно, Пётр Алексеевич. С турками шушукаются, не думаю, что в нашу корысть.

   — Как на материк вернусь, сам поеду к императору, пусть честно скажет, какого рожна ему надо.

   — Ох, не скажет он, Алексеич, — вздохнул Головин, — уж поверь старому волку.

   — А что из Москвы?

   — В Москве ничего хорошего, Пётр Алексеевич.

   — Что такое?

   — Твой двойник объявился.

   — То есть как?

   — А так. Тебя почитай год нет на Москве, пустили слух, что ты загинул. Ну а раз загинул, то тут как тут лже-Петр объявился.

   — Где?

   — Вроде на Псковщине.

   — Вот черти полосатые. Чего ж Ромодановский-то смотрит?

   — А что ему делать? Ну схватит он этого лже-Петра, ну повесит. Так ведь другой объявится. Забыл Смутное время? Я думаю, пора тебе домой ворочаться, Пётр Алексеевич.

   — Нет, Фёдор Алексеевич, меня ещё Венеция ждёт. С полдороги не хочу.

Явился Меншиков с кастрюлей, полной жаркого с кашей, с булкой хлеба. С Шафировым достали какие-то чашки, стаканы, ложки. Ложки со стаканами, видно, плохо мыты были, Алексашка на всякий случай полой кафтана всё протёр. Заблестели. Расставили всё на столе, разложили жаркое, стаканы водкой наполнили.

   — Прошу, господа, — произнёс Меншиков величественно, словно за королевский стол звал.

   — А что ты делал в парламенте? — спросил Головин, осушив стакан и берясь за ложку.

   — Да я в нём, честно признаться, и не был.

   — А Меншиков говорил, что ты там.

   — Верно говорил. Меня в парламент звали. Но я подумал, если приду туда, опять не заседание будет, а глазение на царя. Я залез на крышу и через слуховое окно всё видел. Петро вон переводил мне их разговоры.

   — Ну и что? Понравилось?

   — Да как сказать? Королю вон в глаза неприятное говорят. Ничего, терпит.

   — А что неприятное-то?

   — Да попрекают его, что-де он больше внимания Голландии оказывает, а не Англии.

   — А что, это действительно так?

   — Не знаю. Но Вильгельм-то голландец, и он же штатгальтер Голландии, может, и действительно в чём-то родине благоволит. Вон мне, как ни нравится Англия, а Русь всё едино, хошь и кривобока и подслеповата, а дороже ж.

   — Так когда всё же на материк-то, Пётр Алексеевич?

   — Теперь уж от тебя зависит, Фёдор Алексеевич. Заключишь договор на табачную монополию с Кармартеном, получишь с него деньги, наймёшь мной отобранных мастеров, выдашь им дорожные, отправишь. А там и я отчалю на своей яхте. Я сам в нетерпении скорее с императором Леопольдом свидеться. Уж очень много у меня вопросов к нему накопилось.

Несмотря на то что за этим простым обедом было выпито по три стакана водки, Пётр тут же потащил Головина прямо домой к маркизу Кармартену, у которого уже не однажды бывал. Сведя их и представя друг другу, вернулся в Детфорд. Сказал Меншикову:

   — Езжай, Александр, в театр королевский, найди Летицию Кросс, вручи ей от меня прощальный подарок.

   — Какой?

   — А я знаю? Купи, что там бабам любезно.

   — Ты хоть сколь раз был у неё?

   — А тебе-то что?

   — Ну как? Чтоб знать, за сколько платить.

   — Дурак ты, Алексаха. Ну три раза. Ну и что?

   — Как что? Деньги счёт любят.

   — Отправляйся, счётчик.

Меншиков долго не возвращался. Пётр, сидя за чертежами, уже и забыл о нём. Но едва он появился в дверях, вспомнил:

   — Ну как? Вручил?

   — Вручил.

   — Что?

   — Деньги.

   — А почему не подарок?

   — А откуда мне знать, что ей дарить? Подумал, за три раза хватит ей триста гиней.

   — Ого! Это ж более двух тысяч рублей.

   — Что «ого»? Она недовольна была.

   — Как? — удивился Пётр. — Ещё и недовольна?

   — Говорит, царь бы мог быть и пощедрее.

   — А ты?

   — А что я? Накинул ещё двести гиней.

   — Ну и мот же ты, Алексашка.

   — Какова работа, такова и плата, — вздохнул Ментиков, искренне пожалев, что добавил артистке.

Восемнадцатого апреля Пётр в сопровождении Головина прибыл в королевский дворец с прощальным визитом. Вильгельм тепло принял его.

   — Я пришёл проститься с вами, ваше величество, и поблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали.

   — Я рад, что хоть чем-то был вам полезен, — сказал Вильгельм. — Надеюсь, об Англии у вас останется доброе впечатление.

   — О-о, ваше величество, этот остров английский я считаю лучшим и самым красивым островом в мире.

   — Надеюсь, вы всё посмотрели, всё попробовали, что вас интересовало, мой друг?

   — Да, ваше величество, если б я не побывал в Англии, я так бы и остался плотником. Только здесь благодаря помощи Альтона Дина я научился конструировать корабли.

   — Как вы нашли наш парламент?

   — Многому дивился, но у нас пока рано ещё заводить такой.

   — А вы знаете, мой друг, один дипломат уже злословил на наш с вами счёт.

   — Уже? И каким же образом?

   — Он сказал: я видел редчайшую вещь на свете — короля на троне и царя на крыше.

   — Вот сукин сын, — засмеялся Пётр. — Но не сердитесь на него, ваше величество. Всяк чем-нибудь должен кормиться. Дипломат языком.

   — А сейчас куда ваш путь, мой друг? Домой, наверное?

   — Нет, ваше величество, я, кажется, уже говорил вам, что должен побывать в Венеции.

   — A-а, посмотреть галеры?

   — Не только посмотреть, может, удастся и построить.

   — Ну что ж, успехов вам, мой друг.

   — Спасибо, ваше величество, и позвольте мне преподнести вам подарок.

Пётр залез в карман, вынул свёрток из коричневой ткани, отряхнул с него табачинки, протянул Вильгельму.

   — Здесь самый крупный алмаз, ваше величество, какой был у меня. Хотелось бы, чтоб он стал украшением вашей короны.

Вильгельм взял свёрток, развернул его, осмотрел сверкающий камень и впервые назвал Петра царским именем:

   — Я благодарю вас, ваше величество, за истинно царский подарок.

Оба с достоинством поклонились друг другу, и Пётр удалился, сопровождаемый Головиным, не произнёсшим за всё время аудиенции ни единого слова.

   — Ну, кажись, всё сделали, — сказал на улице Головин. — Можно отъезжать.

   — Э-э, нет, Фёдор Алексеевич, я не англичанин, а русский всё же. А у нас, как ты знаешь, надлежит пир отходной. Мы что с Алексашкой, зря, что ли, целую неделю водку гнали? Теперь я должен напоить друзей-моряков от всей души, чтоб знали наших.

   — Так это у тебя опять на неделю?

   — Нет, что ты, Фёдор Алексеевич. Неделю они не выдержат, это тебе не соборяне, довольно им и дня будет.

На следующий день Пётр приказал загружаться на яхту, поручив руководить загрузкой Меншикову.

   — Мебель твою тоже брать? — спросил Алексашка.

   — Нет. Мебель пусть остаётся на память. Но модели все до одной, даже не оконченные, все мои чертежи и покупки.

   — А ты куда?

   — Поеду в Чатам прощаться с моряками.

Из своих Пётр взял с собой только Шафирова. Поехали вместе с Кармартеном в его карете, захватив бочонок петровской водки.

В Чатаме Пётр напоследок ещё пальнул три раза из корабельной пушки и пригласил адмиралов и офицеров на прощальный ужин. И произнёс первый тост сам:

   — Господа адмиралы и офицеры, прощаясь с вами, я хочу выразить вам глубокую свою благодарность за ваше гостеприимство, за всё, чему вы научили меня. И поверьте мне, друзья, у английского адмирала жизнь гораздо веселее, чем у русского царя. Спасибо!

Пётр единым духом выпил чарку водки. Второй тост произносил адмирал Митчел:

   — Дорогой сэр Питер, за время нашего знакомства ещё при переходе из Голландии я убедился, что вы настоящий моряк. И я верю, что со временем у вас будет большой флот, о котором вы мечтаете. Обязательно будет. Позвольте мне от имени моих товарищей преподнести вам подарок — адмиральскую зрительную трубу.

Пётр вскочил со своего места, подбежал к адмиралу и, схватив трубу, неожиданно сграбастал Митчела в объятия и расцеловал. Подарок привёл его в такой восторг, что в глазах слёзы заблестели. Наконец, кое-как успокоившись, Пётр сказал:

   — Спасибо, милые друзья, за этот прекрасный подарок. У меня будет флот, и я уверен, я просто убеждён, что английский и русский флоты, встречаясь, будут стрелять из пушек, только салютуя друг другу. А если и пойдут на абордаж, то лишь для того, чтобы вместе осушить по доброй чарке водки. Я пью за это. Ура-а-а!

Пётр так рявкнул своё «Ура!», что застолье было вынуждено поддержать этот искренний и страстный порыв, тем более что все уже изрядно захмелели от «петровки», как был тут же окрещён крепкий царский напиток.

К концу попойки Пётр так разошёлся, что, прощаясь, обнимал и целовал всех подряд и даже не упустил матроса, прислуживавшего за столом. Тот, считая, что царь обнял его по ошибке, бормотал:

   — Но я не офицер, сэр, я матрос.

   — Знаю, — сказал ему Пётр и тут же налил полную, до краёв, чарку и приказал: — Пей! Я тоже матрос.

Возвращались уже вечером. Пётр как ребёнок, радуясь подарку, то и дело высовывал из кареты зрительную трубу, пытаясь смотреть в неё. И был недоволен, что начинало темнеть.

   — Ни черта уже не видно.

   — Завтра насмотритесь, герр Питер, — утешал Кармартен.

Наконец, когда совсем стемнело и Пётр наконец успокоился со своей зрительной трубой, маркиз заговорил:

   — Согласно нашему договору, сэр, мы отгружаем три тысячи бочек табаку и я их отправляю через Архангельск к вам.

   — Три тысячи бочек — это сколько в фунтах? — спросил Пётр.

   — Это полтора миллиона фунтов, герр Питер.

   — Ну что ж, хорошо. Подымим.

Помолчали. Кармартен опять заговорил:

   — Конечно, через Архангельск он дороже становится, лучше б было через Балтику, но ведь там у вас ни одного порта. Ведь так?

   — Увы, — вздохнул Пётр.

   — А ведь, насколько мне известно, Россия когда-то имела выход к этому морю.

   — Имела. Да потеряла.

   — А что, если поискать потерянное-то? А?

Пётр долго не отвечал маркизу, тот уж начал подумывать: не заснул ли царь.

   — Надо сперва на Чёрное море выйти, — наконец заговорил Пётр. — За двумя-то зайцами, знаете...

   — А что вам даст Чёрное море, друг мой? Что? Ключ-то от Средиземноморья у султана останется, проливы-то за ним.

   — Эх, маркиз, и зачем ты мне портишь вечер?

   — Но ведь я правду говорю, герр Питер.

   — А что ты думаешь, я не знаю этого? Знаю. Но ведь с чего-то надо начинать. Давай не будем далеко заглядывать. А?

   — Почему?

   — А шоб не сглазить. Думаешь, я не знаю, что через Архангельск табак чуть не вдвое дорожает. Знаю. И ты знал, когда монополию покупал.

   — Я купил её на шесть лет. Надеюсь, потом продлим её. А? Питер?

   — Там посмотрим, маркиз. Надо дожить до этого.

Дожили. И Пётр не продлил монополию, хотя англичане потом чуть не вдвое повышали плату. Надо было поддержать своих купцов, наполнять свою казну, а не английскую.

Возвращались в Голландию на двух яхтах. На «Транспорт Ройял» шёл Пётр со своими волонтёрами, на другой, выделенной адмиралом, везли багаж бомбардира, всё накупленное им в Англии, изготовленное волонтёрами. На этот раз почти весь путь шли в бакштаг, и Пётр искренне радовался попутному ветру, и зрительная труба, висевшая на боку, имела частое применение. Едва на горизонте являлась точка, как Пётр вскидывал трубу к левому глазу и говорил: «Купец идёт» или «Рыбак болтается».

В Амстердаме ждал его не только Лефорт, но и огорчительные новости из Москвы. Все корреспонденты его, словно сговорившись, паниковали: «Где Пётр?»

   — Они что там, белены объелись? — возмущался Пётр. — Похоронили меня?

   — А ты как думал, Питер, — защищал московских правителей Лефорт. — Случись, не дай Бог, что с тобой, где они будут?

   — Но ведь я жив-здоров.

   — Откуда им знать. Там вон и Софья уже в монастыре зашевелилась. Если воцарится, она ж их в лучшем случае в ссылку отправит, а то и на плаху пошлёт.

Пришлось Петру срочно писать ободрительные письма в Москву, в которых он, как следует посрамив правителей за «бабьи страхи», в конце всё же просил не серчать на него, так как писал «истинно от болезни сердца».

Неутешительны были новости и из Вены, Австрия всё более склонялась к миру с Турцией, и это угрожало распадом антитурецкой коалиции[70].

Приказав посольству готовиться к отъезду в Вену, Пётр отправился в Лейден, где наметил посетить анатомический театр. Там, разговорившись с доктором Бидло Николаем Робертовичем[71], Пётр узнал о существовании в Голландии ещё одного чуда, а именно микроскопов, увеличивающих предметы в двести — триста раз.

   — Где я могу их увидеть?

   — В Делфте, герр Питер. Там живёт изобретатель их Антони ван Левенгук[72].

   — Я слышал о нём в Англии в Королевском научном обществе.

   — Да. Он является членом этого общества уже почти двадцать лет.

   — Как велики его микроскопы?

   — Что вы, герр Питер, его микроскоп можно носить в кармане.

Явившись на яхту, Пётр приказал:

   — Плывём в Делфт.

И они каналом поплыли в Делфт. Когда причалились, найдя у берега не занятое никем место, Пётр сказал Меншикову:

   — Александр, сходи в город, узнай, где живёт Левенгук. Воротишься, пойдём к нему в его лабораторию.

   — Как его полностью-то звать?

   — Антони ван Левенгук.

   — Ага, значит, Антон Иванович по-нашему.

   — Выходит, Антон Иванович.

Меншиков ушёл и менее чем через час воротился, ведя с собой гладко выбритого старика с крохотными усиками и в пышном белом парике, одетого в колет[73] и буфоны[74]. На голове его была тафья[75]. Меншиков помог спутнику подняться на яхту и представил его:

   — Мин херц, к вашим услугам Антон Иванович.

   — Ваше величество, — шаркнув ногой о палубу, поклонился Левенгук. — Я приветствую вас и благодарю за приглашение.

   — Приглашение? — переспросил Пётр по-русски, взглянув в недоумении на Меншикова. — Я же тебе сказал, мне надо увидеть его лабораторию.

   — Мин херц, как оказалось, у него нет таковой.

   — Как нет? Он же член Королевского научного общества.

   — Но он всего лишь рядовой служащий при городской ратуше.

   — Так ты, охломон, наверное, не того привёл. — Пётр обернулся к голландцу. — Простите, я имею честь видеть господина Левенгука?

   — Да, ваше величество, — улыбнулся голландец, видимо догадавшийся о возникших сомнениях у русских. — Я тот самый Левенгук, член Королевского общества.

   — Дело в том, дорогой Антон Иванович, что я хотел бы побывать у вас и посмотреть ваши микроскопы.

   — О-о, ваше величество, мои микроскопы вот. — Левенгук вынул из кармана какую-то дощечку, покрытую лаком и имевшую с одной стороны вырезы, представлявшие как бы рукоять. С другой стороны дощечки виднелся крохотный стеклянный шарик, вправленный в сквозное отверстие в дощечке.

   — Что? И это микроскоп? — удивился Пётр, ожидавший увидеть нечто похожее на зрительную трубу или даже посложнее её.

   — Да, ваше величество, это и есть мой микроскоп.

   — Но как в него смотреть? — Пётр поднёс стеклянный шарик к своему глазу. — В него ж ничего не видно.

   — Верно, ваше величество, в него надо смотреть совершенно по-другому, нежели в подзорную трубу. Молодой человек, — обратился Левенгук к Меншикову, — зачерпните, пожалуйста, из канала немного воды.

Меншиков схватил ведро с верёвкой, кинул его в воду, зачерпнул, поднял на борт почти полное. Спросил:

   — Хватит?

   — Более чем достаточно, — улыбнулся Левенгук и достал из кармана стёклышко и два кубика. Кубики он положил на крышу рубки, на них стёклышко, на которое капнул каплю с пальца, омочив его в ведре.

   — Смотрите сюда, ваше величество. Вы берёте микроскоп вот так, подносите его к глазу и приближаетесь к этой капле. Вот так, как я.

Левенгук, медленно склоняясь над стёклышком, держал дощечку перед левым глазом.

   — Примерно вот так, — он замер над самым стёклышком с микроскопом в руке.

   — И что я там увижу?

   — Вы увидите животный мир, ваше величество, который мы не можем увидеть простым глазом.

Пётр взял из рук Левенгука дощечку-микроскоп и, точно повторяя движения изобретателя, осторожно склонился над стёклышком и замер, затаив дыхание.

   — Доннер веттер, — прошептал он восторженно. — И это в чистой воде?

   — Относительно чистой, ваше величество.

   — Алексашка, Гаврила, посмотрите-ка.

Пётр подал Меншикову микроскоп, начал учить тут же:

   — Да не так, вот так. Наклоняйся... Вот, вот. Видишь?

   — Вижу, мин херц. Мама родная, и мы это пьём?

Пётр повернулся к Левенгуку:

   — В чём секрет вашего микроскопа, Антон Иванович? Это же чудо. Никогда не подозревал, что в чистой воде водятся животные.

   — Всё дело в увеличительном стекле, ваше величество.

   — Но вот в зрительной трубе тоже ведь увеличительные стёкла, однако ж они увеличивают всего в несколько раз.

   — Там большие, широкие стёкла, а мои стёкла не более горошины, но зато более выпуклы. И заметьте, чем оно меньше, тем больше увеличивает. Вот то, в которое вы смотрели, увеличивает примерно в двести раз. А вот это почти в триста.

Левенгук извлёк из кармана дощечку, завёрнутую в мягкую фланель.

   — Посмотрите через этот.

Все начали наперебой рассматривать в микроскопы соскобы с зубов, слюну, опять воду. Восторгам и восклицаниям не было конца. Наконец Пётр спросил:

   — Антон Иванович, а вы не пытались что-нибудь ещё рассматривать?

   — Разумеется, пытался.

   — Что, например?

   — Я рассматривал под микроскопом строение растений, мышц животных, даже срезы кишок.

   — Ну и что?

   — Я подробно описал это в книге, ваше величество. Она была напечатана три года назад.

   — Я могу иметь эту книгу?

   — Я подарю её вам, ваше величество. Но напечатана она на латинском языке.

   — Ну и что? Разве мы не переведём её? Антон Иванович, вы совершили настоящее чудо, открыв нам неведомый животный мир. Неужели у вас действительно нет своей лаборатории?

   — А к чему она мне, ваше величество?

   — Как? Вы же учёный. А каждый учёный должен иметь лабораторию.

   — Простите, ваше величество, но у меня нет того образования, какое положено иметь учёному. Я просто любопытный.

   — Мне бы таких любопытных! — воскликнул Пётр. — А что? Антон Иванович, едемте в Россию. А? Я создам вам все условия для работы, у вас будет своя лаборатория, хорошее денежное содержание.

   — Спасибо, ваше величество, за столь лестное предложение. Но я слишком люблю свой Делфт, меня манили в Амстердам, но я отказался.

   — Неужели вам, Антон Иванович, не интересно попутешествовать, посмотреть мир?

   — Ваше величество, вы только что говорили, что я открыл для вас неведомый мир. Это и есть мой мир, — улыбнулся Антони. — Мир Левенгука. Спасибо ещё раз за лестное предложение, но мне достаточно этого мира, ваше величество. И не забывайте, что я уже не молод. А старику лучше уж прижать задницу и сидеть на своей печке.

   — Жаль, очень жаль, — сказал Пётр. — Вы бы у нас были первым учёным. Мы бы создали вам такие условия...

   — Спасибо, ваше величество, за столь высокую оценку моего труда.

   — Антон Иванович, продайте мне какой-нибудь ваш микроскоп.

   — Я готов подарить его вашему величеству.

   — Э-э, нет, Антон Иванович, слишком большой труд вложен в них. А всякий труд требует оплаты.

   — Ну что ж, — вздохнул Левенгук, — покупайте.

   — Сколько?

   — Не знаю, ваше величество, ведь в нём моя душа, а её трудно оценивать. Даже, я бы сказал, грешно.

   — Ладно. Грех будет на мне. Тысячи гульденов будет достаточно?

   — Много, ваше величество, — смутился Левенгук.

   — Не много, Антон Иванович. За новый мир даже мало. Алексашка, рассчитайся с господином Левенгуком. И проводи его, а там возьмёшь обещанную книгу.

Меншиков вернулся скоро, принёс большую книгу в тёмном переплёте. Лефорт прочёл и перевёл латинское название её: «Тайны природы, открытые Антонием Левенгуком при помощи микроскопов».

   — Приедем домой, надо перевести на наш язык. Петька Ларионов зря, что ль, латыни обучается, — сказал Пётр. — А ты что такой кислый, Алексаха?

   — Так ты, мин херц, за какую-то фиговину отвалил тысячу, небось скиснешь. Опосля опять зазудишь: куда потратил, мот?

   — Это не фиговина, Данилыч. Это большое научное открытие. Да, да. Может, тебе обидно, что у тебя полон рот этих тварей? Так не горюй, у нас у всех их не меньше. Важно, что мы открыли для себя новый мир, и всё благодаря ему — Левенгуку.

Как ни спешил Пётр в Вену, он не отказывал себе в удовольствии посещать в каждом городе музеи, фабрики, мастерские. А в Лейпциге от души настрелялся из пушек и мортир, показав присутствующим, как это надо делать — заряжать быстро, попадать в цель точно.

В Дрездене — столице Саксонии — встретили Петра со всей возможной пышностью и искренней признательностью за польскую корону курфюрсту Саксонскому Августу. Здесь понимали, кому обязаны были королевством Польским.

Однако новоиспечённого короля в Дрездене не оказалось, Август был в Варшаве, и принимал Петра наместник граф Фюрстенберг.

Что портило настроение Петру, так это толпы зевак, жаждавшие лицезреть русского царя. Фюрстенберг провожал его до отведённой для русских резиденции в центре города. Однако, увидев толпу возле дома, где предполагалось его поселить, Пётр сказал наместнику:

— Граф, или вы уберёте зевак, или я немедленно уеду из Дрездена.

Фюрстенберг приказал охране оттеснить толпу, и по образовавшемуся коридору Пётр прошёл в резиденцию, надвинув на глаза шляпу.

Из нескольких комнат, отведённых русским, он выбрал себе самую маленькую.

   — Но это лакейская, ваше величество, — сказал Фюрстенберг.

   — Ничего. Зато я никого беспокоить не буду.

   — Что вы имеете в виду?

   — Мне сказали, что здесь рядом кунсткамера.

   — Да. Совершенно верно.

   — Я намерен её посетить.

   — Завтра?

   — Нет. Сегодня после ужина.

   — Но почему не днём, ваше величество?

   — Днём я иду в цейхгауз, граф. У вас, говорят, богатейший артиллерийский парк.

   — Да. Это верно. Ну что ж, — вздохнул граф, — тогда придётся вызвать смотрителя кунсткамеры.

   — Пусть откроет, зажжёт канделябры и уходит.

После ужина все улеглись спать, а Петру с Меншиковым действительно постелили в лакейской, поскольку от неё было ближе к выходу.

   — Мин херц, ты надолго? — спросил Алексашка.

   — Откуда я знаю. Спи.

   — Ничего, я подожду тебя, — сказал Меншиков и даже не стал тушить свечи.

Ждал час, другой и не заметил, как задремал. Проснулся уже утром, при свете дня. Свечи в шандале давно догорели и погасли, а Петра всё не было. Наконец появился бомбардир.

   — Ты где был? — удивился Меншиков.

   — В кунсткамере.

   — Всю ночь, что ли?

   — Выходит, так. Успел только две залы осмотреть. Очень интересно, очень. Вернёмся домой, будем свою кунсткамеру строить.

   — А спать когда будешь?

   — Какой тут «спать»? Позавтракаем, поедем в цейхгауз. А после обеда надо быть у курфюрстины Анны, а вечером на ужине у наместника.

В цейхгауз Пётр отправился с графом, по дороге заехали в крепость, взошли на стену, на знаменитую Брюлеву террасу, откуда открывался прекрасный вид на Эльбу.

   — Ну как? — спросил Фюрстенберг, имея в виду впечатление от столь прекрасной панорамы. Однако бомбардир заметил:

   — Да отсюда можно простреливать весь фарватер, — чем весьма обескуражил графа.

В цейхгаузе их уже ждала группа офицеров во главе с полковником. Граф обращался к высокому гостю, как тому было угодно. И представил офицерам соответственно:

   — Господа офицеры, прошу любить и жаловать, герр Питер, лучший бомбардир России.

Офицеры, слава Богу, оказались понятливыми, об этом инкогнито слышали, ещё когда «лучший бомбардир» только подъезжал к Дрездену.

Однако когда начался осмотр пушек, к всеобщему удивлению, герр Питер оказался действительно докой в артиллерии. Он говорил о пушках то, чего многие офицеры никогда не слышали.

   — Обратите внимание на цапфы у этих пушек, господа, — говорил Пётр. — Цапфы должны быть на середине и перпендикулярны оси канала орудия. А здесь? Цапфы отлиты выше. Что происходит в таких случаях? При выстреле давление пороховых газов заставит казённую часть подняться, пушка как бы подпрыгнет и упадёт на лафет. Это очень скоро испортит лафет. Нежелательно и нижнее положение цапф, так как это усиливает давление на подъёмный механизм.

Почти о каждой пушке или мортире Пётр нашёл что сообщить своим слушателям, хотя при начале осмотра предполагалось, что объяснение будет давать полковник саксонской армии.

На обратном пути граф не переставал дивиться:

   — Ну и ну, герр Питер. Выходит, я не ошибся, представив вас лучшим бомбардиром России.

   — Выходит, не ошиблись, граф, — отвечал Пётр, вполне довольный аттестацией.

Встреча Петра с матерью Августа курфюрстиной Анной была тёплой и даже нежной. Старуха вдруг обнаружила сходство Петра с её сыном и даже поцеловала его.

   — Боже мой, ваше величество, вы же как родной брат моему Августу.

   — Неужели? — удивился Пётр.

   — Да, да, вы даже одного роста с ним, разве что он несколько полнее вас. Как жаль, что его нет дома. Может, вы поедете через Польшу и встретитесь с ним?

   — Нет, ваше высочество, я через Австрию направляюсь в Венецию.

   — Как жаль, как жаль, — искренне вздыхала старуха. — А он так хотел видеться с вами. Бедный Август. У него сейчас так много хлопот, так много забот. Эти поляки такой беспокойный, такой неблагодарный народ. Вы не находите?

   — Нахожу, ваше высочество, нахожу, — утешал старуху Пётр.

   — Вы уж не оставляйте Августа, мой друг, он так вам предан, так вас любит.

«Ещё бы не любить, — думал Пётр, — сделал его королём. Хотя повидаться, конечно, с ним надо. Всё-таки союзник».

После курфюрстины Пётр снова отправился в кунсткамеру, сказав графу:

   — Я не окончил осмотр.

Вечером к резиденции Великого посольства прибыли несколько карет, и Пётр вместе с послами и Меншиковым отправились на ужин к графу Фюрстенбергу.

Алексашке всё же удалось дать соснуть «мин херцу» после кунсткамеры, правда, немногим чуть более часа, но всё равно Петру и этого хватило, чтоб вновь стать свежим и весёлым.

На ужине у графа были не только прекрасные вина, но и не менее прекрасные дамы, среди которых первенствовала красавица графиня Аврора фон Кенигсмарк. И когда начались танцы, именно она стала партнёршей бомбардира и тоже изволила заметить во время танца:

   — Вы так же сильны, как и король Август[76], ваше величество.

   — Сегодня меня уже второй раз сравнивают с королём, — отвечал Пётр.

   — Кто же был первый? — спросила кокетливо Аврора.

   — Тоже дама.

   — Это неудивительно, — посерьёзнела графиня, и в голосе её Пётр уловил ревнивые нотки, но открывать ей имя «дамы» счёл необязательным.

Под конец ужина Пётр, развеселившись, взял барабан у барабанщика и стал столь искусно барабанить, что поразил не только важных саксонцев, но и самих дрезденских музыкантов.

Он бил в барабан не только марши, но и военные сигналы, поясняя слушателям:

   — Это тревога... Атака... Штурм... Аккорд...

   — Где ж вы так научились? — спросил поражённый этим искусством Фюрстенберг.

   — А в детстве, когда занимался в потешных.

В конце вечера, залучив хозяина в уголок, Пётр сказал несколько таинственно, теребя графа за пуговицу:

   — Эх, граф, если б вы исполнили одну мою просьбу.

   — Всё, что пожелает ваше величество, — понизил голос и Фюрстенберг, решив, что и по дамской части гость тоже похож на Августа. Подумал: «Видно, раздразнила его Аврора. Не устоял».

   — Очень прошу вас, граф, найдите мне специалиста по горному делу, — попросил Пётр. — Ну позарез нужен.

   — Как «по горному делу»?! — невольно воскликнул граф удивлённо, ожидавший совсем другой просьбы.

   — Понимаете, на Урале открыли железные руды, а брать их не умеем. А у вас в Саксонии наверняка...

   — Господи, да завтра же я вам предоставлю такого мастера. Даже обер-мастера.

   — Граф! — Пётр восторженно облапил Фюрстенберга и даже поцеловал дважды. — Да я за это...

   — Что вы, что вы, — растерялся граф от такой бесцеремонности, понимая, что после царских объятий — этакого аванса — горного мастера надо доставать хоть из-под земли.

И на следующий день достали мастера, которому тут же были выплачены щедрые дорожные деньги, предоставлена крытая карета с возчиком и охраной.

Пётр призвал к себе майора Вейде.

   — Адам Адамыч, ты повезёшь горного мастера в Россию, головой за него отвечаешь. Понял?

   — Понял, господин бомбардир.

   — Представишь его Виниусу и вот передашь ему моё письмо. Держи.

В письме было написано: «Дорогой Андрей Андреевич, поздравь меня и себя. Наконец-то сыскался горный мастер. Отправляй его не мешкая на Урал с великой оказией и великими ж полномочиями. Присовокупи к нему окромя охраны наших робят с дюжину, дабы учились от него горному делу. Да накажи им: будут лениться, шкуры спущу. С Богом. А мы потечём ныне на Вену, а там и далее в Венецию. Пётр».

Так что на графиню Аврору Кенигсмарк, несмотря на её красоту и чары, у Петра просто времени не хватило. Не повезло графине и с Карлом XII, когда через три года она пыталась обольстить его по просьбе своего любовника, короля Августа. У шведского монарха, навсегда покорённого одной «дамой» — собственной славой, наблюдалось полное отсутствие интереса к женщинам.

Одиннадцатого июня Великое посольство прибыло в Штоккерау — городок в предместье Вены. Начались утомительные переговоры о порядке и протоколе официального въезда и приёма посольства при дворе императора Леопольда. Поскольку при этом полагалось, по старой традиции, дарить собольи «сорочки», а их у великих послов уже не осталось, то был послан срочно в Москву дворянин Борзов за «сорочками».

   — Гони, братец, как можно скорей, — наказал ему Головин. — От этого зависит наш въезд в Вену.

И Борзов погнал, не жалея ни себя, ни лошадей, ни кучера.

Теперь можно было и не спешить с обсуждением протокола. Но чтоб австрийцы не заметили заминки, послы стали домогаться встречи Петра с императором Леопольдом. После долгих препирательств канцлер Кинский согласился, но на условиях, что Пётр при встрече не будет вести деловых разговоров. Это каково? Петру, не терпевшему безделья и пустословия, предлагалось говорить о чём угодно, только не о деле.

   — Так о чём я стану говорить?

   — Ну во-первых, поблагодари его за счастье лицезреть его, спроси о здоровье его самого, жены, деток, — наставлял Лефорт, как мастер светской болтовни. — Похвали, наконец, Вену, герр Питер. Выскажи желание осмотреть её достопримечательности. Напросись в оперу. Смотри по обстоятельствам, мне ль тебя учить?

   — Главное, Пётр Алексеевич, — подсказывал Головин, — старайся не раздражать старика, не дай ему повода рассердиться, будь этаким паинькой, чтоб канцлер потом не колол нам глаза: вы, мол, грубы, невоспитанны.

   — Но какой же прок от такой аудиенции?

   — Проку, может, и никакого, поскольку ты, Пётр Алексеевич, лицо неофициальное ныне. Да, да. Но какая-то зацепка уже будет, какая-то подвижка в переговорах наметится.

   — А если он сам заговорит о деле?

   — Не заговорит, Пётр Алексеевич, за это можно головой ручаться.

   — И всё-таки? А вдруг?

   — Если вдруг, то ты сам знаешь, чего спросить надо. По договору он должен вести наступательную войну с султаном до тысяча семьсот первого года, намерен ли он исполнять свои обязательства? Интересно, как он вывернется? Впрочем, я твёрдо убеждён, о деле он не заикнётся. Думаешь, канцлер зря настаивал на этом.

И Пётр на этот раз превзошёл самого себя. Аудиенция состоялась в присутствии канцлера и других приближённых, в огромной зале дворца. Единственное нарушение протокола сделал неумышленно Пётр, опять проскочив середину залы, где он должен был встретиться с императором. Слишком уж медленно плёлся старый Леопольд.

Встреча произошла на половине императора и со стороны выглядела трогательной и душевной.

   — Ваше величество, я благодарю вас за предоставленную мне возможность лицезреть вас и приветствовать в вашем лице величайшего государя христианского мира, — начал Пётр, как и велел Лефорт, но, увидев нездоровый цвет лица императора, спросил участливо:

   — Вам нездоровится, ваше величество?

   — Какое здоровье, мой друг, в мои-то годы.

   — А что вас беспокоит? — продолжал Пётр снимать «врачебный» анамнез.

   — Да аппетит совсем пропал, — пожаловался Леопольд.

   — Аппетит? — переспросил Пётр. — Попробуйте пить, ваше величество, настойку конотопа. И аппетит восстановится.

   — А что это за трава конотоп?

   — Эта трава растёт повсеместно, ваше величество, она ещё зовётся птичьей гречушкой. И сейчас как раз время собирать её. Я готов рассказать вашему аптекарю, как приготовить отвар.

   — Спасибо, мой друг, за совет, — сказал Леопольд, беря Петра под руку. И, медленно повернув, они пошли по зале. — Я постараюсь воспользоваться им. Как вы нашли нашу столицу?

   — О-о, она прекрасна, — искренне ответил Пётр, радуясь, что император сам повёл разговор ни о чём. — Какие дворцы. Я наслышан и о вашей опере, говорят, она лучшая в мире.

   — Возможно, возможно, мой друг. Завтра дают «Орфея» Монтеверди, не желаете ли сходить?

   — Благодарю вас, ваше величество. Я обязательно буду в опере.

Так, наговорив друг другу комплиментов, Леопольд и Пётр расстались. И когда Пётр удалился, император заметил канцлеру:

   — А говорили, что он невыдержан, груб. Прекрасный молодой человек.

   — С этим прекрасным молодым человеком у нас ещё будут хлопоты, ваше величество.

Встреча эта длилась не более четверти часа, но Петру она далась непросто. Едва выйдя из дворца, он увидел в пруду лодку с вёслами, подбежал, прыгнул в неё. И стал загребать столь мощно и сильно, что лодка носилась по воде, как добрая утица Несколько раз он пересёк пруд, промчался вдоль берегов его, дивя придворных императора, наблюдавших за ним из-за кустов. Эта нагрузка была разрядкой для его бурной натуры после томительных минут тягучей аудиенции.

В оперу собрались втроём — Пётр, Лефорт и Меншиков. Для такого торжества Франц Яковлевич достал из своих баулов лучшие свои платья и даже запасные парики. К удивлению, элегантнее всех вдруг оказался Алексашка, нарядившийся в рубашку с кружевными рукавами и в белый напудренный парик.

   — Алексаха, — молвил удивлённо Пётр. — А ведь ты ныне что князь.

   — Дай срок, мин херц, заслужим и князя, — отвечал Меншиков, оглядывая себя в зеркало и оправляя нарукавные кружева.

   — Дурило, князем родиться надо.

   — Ничего, мин херц, можно и выслужить.

И ведь выслужил, всего через восемь лет стал Алексаха не просто князем, а ещё и светлейшим князем Александром Даниловичем. Не родом — службой взял молодец и ратными подвигами, которых судьба ему сполна отпустила.

Сидели они в директорской ложе. В императорской Пётр увидел императрицу с принцессами и, наклонившись к Лефорту, сказал:

   — Франц Яковлевич, устрой мне встречу с Маргаритой Терезией.

   — Постараюсь, герр Питер.

   — Только, пожалуйста, без этих церемониальных представлений.

Назавтра же Лефорт был у императрицы, и она согласилась принять царя. Местом свидания была выбрана зеркальная зала в замке Фаворит.

На встречу Пётр приехал с Лефортом, который должен был быть переводчиком. Императрица дожидалась гостя посреди залы в окружении юных принцесс, когда обер-гофмейстерина доложила ей о прибытии царя. Дверь перед ним распахнулась, и Маргарита Терезия, ласково улыбаясь, пошла ему навстречу.

   — Я приветствую ваше величество.

Затем вместе с Петром, вернувшись к принцессам, она представила ему их. Пётр, целуя смущённых девочек, говорил вполне искренне:

   — Какие они все красавицы.

   — А у вас есть дети? — спросила императрица.

   — Да. Есть сын Алексей.

   — Сколько ему?

   — Уже семь лет.

   — Где он сейчас?

   — Пока в Москве. Вот ворочусь, отправлю в Берлин учиться.

   — А знаете что, ваше величество, присылайте его к нам. Здесь у нас найдутся хорошие учителя.

   — Спасибо, ваше величество, пожалуй, я так и сделаю.

   — Мы его и выучим, — улыбнулась Маргарита, покосившись на дочек. — И невесту ему приищем.

   — О-о, это было бы прекрасно, — отвечал Пётр, вполне оценив предложение императрицы.

Мысль, высказанная ею о породнении домами, очень понравилась Петру. А императрица продолжала:

   — Он будет заниматься вместе с моим сыном у лучших учителей.

   — Благодарю вас, ваше величество, за столь лестное для нас предложение. Мы им воспользуемся.

На обратном пути Пётр говорил Лефорту:

   — Жаль, не она правит, а то б я быстро договорился с ней. Умная баба.

   — Эх, Питер, неужели ты не понял до сих пор, что обстоятельства иногда сильнее любого императора. Кстати, канцлер просил тебя изложить твои вопросы к императору на бумаге.

   — А почему не при встрече?

   — Как ты не догадываешься? При встрече на вопрос надо сразу отвечать. А тут они в десять голов будут думать, как ответить похитрее.

На следующий день Пётр пишет канцлеру Кинскому записку с тремя чёткими и прямыми вопросами, требуя немедленного ответа на них.

Во-первых, каково намерение императора: продолжать войну с турками или заключить мир?

Во-вторых, если император намерен заключить мир, то какими условиями он удовольствуется?

В-третьих. Нам известно, что султан ищет у цесаря мира через посредничество английского короля: какие условия предлагаются турками императору и союзникам?

Записка не только ставила вопросы, но и давала понять венским политикам, что царю известно всё об их закулисной возне. Граф Кинский, срочно созвав своих министров и пригласив посла Венеции Рудзини, зачитал вопросы царя. Именно в «десять голов» думали над ответами. И ответили. На первый: император выбирает прочный и почётный мир. На второй: мир будет заключён на основе сохранения за сторонами тех территорий, которые занимают их войска. Вместо ответа на третий вопрос были представлены копии письма турецкого визиря и ответ на него, подписанный Кинским и послом Венеции Рудзини. Самое интересное то, что ответ визирю был отправлен только что, но число было сфальсифицировано так, как будто бы оно было отправлено ещё до прибытия Великого посольства в Вену.

В тот же день 24 июня, когда были получены эти ответы, к Петру явился посланец короля Августа II генерал Карлович. Король заверял Петра, что остаётся верен ему и готов вместе противостоять интригам Венского двора. И хотя царь понимал, насколько шатко положение самого Августа в Польше, всё равно эти заверения короля были для него не только приятны, но и ценны в создавшейся ситуации.

   — Передайте королю, — сказал Пётр Карловичу, — что я намерен всегда твёрдо защищать его интересы. Всегда.

А канцлеру в тот же день Пётр отправил просьбу о личной встрече, назначив её на 26 июня в своей резиденции.

Кинский приехал. За внешним спокойствием канцлера скрывалось напряжённое неудовольствие, он понимал, что разговор предстоит нелёгкий.

   — Граф, — начал Пётр, едва ответив на приветствие, — почему вы идёте на нарушение нашего договора от января тысяча шестьсот девяносто седьмого года[77], в котором вы обязались вести войну с Портой до тысяча семьсот первого года?

   — Но мы одержали над султаном ряд блестящих побед, и он сам стал искать мира, ваше величество.

   — Император, начиная переговоры о мире с султаном, грубо нарушил наш договор.

   — Но ещё ж мир не заключён.

   — Я знаю, вы торопитесь с заключением мира из-за предстоящей войны с Францией за Испанское наследство, граф.

Кинский побледнел, поскольку подобное не принято было произносить вслух, а этот русский рубит сплеча, не признавая никаких приличий.

   — ...И потом, — гремел Пётр, — я против такого мира, когда за каждым остаётся то, чем он владеет в данный момент. Россия заперта в Азове, не получив Керчи, мы не можем чувствовать себя в безопасности от крымских татар.

   — Но, ваше величество, сие ваша задача.

   — Вы что ж, граф, думаете, заключив с Портой мир за нашей спиной, гарантируете себе безопасность? Нет, милейший, как только вы перебросите войска к границам Франции с целью приобретения Испанского наследства, тут же против императора восстанет Венгрия. Венгры терпят, пока там размещены ваши войска. И что ж, вы думаете, что султан не воспользуется этой смутой?

   — Но, ваше величество, мы не можем не учитывать интересов Англии и Голландии, настаивающих на скорейшем завершении войны с Портой.

   — А они-то здесь каким боком?

   — Но у них торговые интересы требуют мира в регионе.

   — Ага, значит, император ставит торговые интересы Англии и Голландии выше соблюдения обязательств перед союзниками?

   — Но что делать, ваше величество, мы все тесно переплетены и зависим друг от друга.

Пётр взволнованно ходил по комнате, более обычного дёргая головой, словно бодая кого-то. О закулисных манёврах Голландии и Англии он узнал ещё перед отъездом из Амстердама. И там на прощальном ужине сорвался и закатил своим так называемым друзьям скандал, ругая их за лицемерие и предательство. С большим трудом Лефорту тогда удалось успокоить бомбардира. А голландцы клялись, что всё это не более как слухи.

Вот тебе и «слухи». Всё оказалось истинной правдой, горькой и подлой. И Вильгельм тоже хорош: «мой друг, мой друг», а сам за спиной толкал Вену к примирению с султаном. Ни на кого невозможно положиться. Ни на кого!

   — Ладно, — наконец заговорил Пётр, — я изложу наши условия в статьях, на которых мы можем согласиться на мир, и завтра же вы можете их забрать.

   — Хорошо, ваше величество, — сказал с облегчением Кинский. — Я завтра заеду за вашими статьями.

На другой день граф Кинский чуть свет явился за обещанными статьями, которые и были ему вручены Головиным. Они сводились к двум пунктам: для установления прочного мира необходимо, чтобы России была передана крымская крепость Керчь. Без этого царь не видит никакой пользы от заключения мира. Если Турция не согласится отдать Керчь, то император обязан со своими союзниками продолжать наступательную войну до окончания трёхлетнего срока, то есть до января 1701 года.

Тридцатого июня канцлер Кинский вручил Петру ответ императора:

«Дорогой брат наш! Ваши требования в отношении присоединения Керчи к России справедливы. Я понимаю вас, ваше величество, и вполне разделяю ваше беспокойство. Но должен сказать вам, что турки не привыкли ничего отдавать даром. Поэтому было бы лучше, если б ваши войска взяли Керчь силой. Для этого вам хватит времени, потому что переговоры мы постараемся затянуть как можно долее. Уж потрудитесь, мой друг. Надеюсь, на переговорах будет и ваш представитель. Как видите, у меня нет от вас секретов».

Прочтя письмо Леопольда, Пётр бросил его на стол, пробормотав:

   — Старый лис. Выскользнул как налим.

   — А что ты хотел, герр Питер? — сказал Лефорт.

   — Но ведь это же подло. Чуть более года блюли союз — и нате вам.

   — Питер, да за такой кусок, как Испания, они родного отца продадут.

   — Но ведь король-то испанский жив ещё. Жив. Что ж они заранее его хоронят? И ты смотри, письмо-то визирю вместе с Кинским подписал и посол Венеции Рудзини. А? Это что ж, выходит, что и Венеция хочет нарушить наш союзный договор. А?

   — Ну, поедем в Венецию, там на месте выясним. Может, Рудзини действовал по собственной инициативе, без согласия с правительством.

А Пётр велел гнать на Москву без остановок, задержки были лишь на станциях во время смены лошадей. Так случилось, что этим занимался Меншиков, умевший где подкупом, а где угрозой ускорять перепрягание. Все спали в каретах на ходу. О том, чтоб остановиться, поспать хоть ночь по-человечески и поесть горячего, боялись и заикнуться. Бомбардир был хмур, малоразговорчив и грозен. Пробавлялись все сухомяткой.

Где-то перед Краковом слетело заднее колесо у одной из карет. Кучер чесал в затылке, не зная, как подступиться. Пётр тут же, велев притащить дёготь, сам поднял карету, установил на какое-то полено, дёгтем смазал ось, насадил колесо, вбил новую чеку вместо утерянной. Выбил полено. Скомандовал:

   — Едем! — и влез в свою коляску.

А через два дня после его отъезда прискакали в Вену гонцы из Москвы с радостной новостью: стрельцы разгромлены под Воскресенским монастырём, мятеж подавлен, зачинщики казнены, многие взяты под стражу.

   — Ах, — сокрушался Возницын, — где ж вы разминулись с государем? Скачите скорее следом, догоняйте, обрадуйте.

И помчались гонцы догонять царя. Догнали в Кракове. Узнав о разгроме мятежа, Пётр повеселел, поднёс гонцам по чарке:

   — Спасибо, братцы, сняли камень с сердца.

Расспросил о подробностях, но гонцы мало что могли добавить к письму Ромодановского. Только сообщили, что разбили бунтовщиков боярин Шеин и генерал Гордон с князем Кольцовым-Масальским.

   — Ну что, поворачиваем назад, мин херц? В Венецию?

   — Погоди, Алексаха, надо подумать.

Чего там? Хотелось Петру назад через Вену ехать в Венецию, а там, может, и во Францию удалось бы заскочить. Очень хотелось. Но «семя Милославского», неожиданно давшее недобрые всходы, звало в Россию.

   — Нет, не выкорчевал князь Фёдор Юрьевич все эти всходы, — вздыхал ночью Пётр, ворочаясь под рядном. — Не выкорчевал.

   — Почему так думаешь, мин херц?

   — Он же наверняка побоялся Соньку трогать, а всё ведь оттуда тянется, от неё, суки.

   — Ну она ж царевна, как её прищучишь?

   — Вот то-то и оно. Прикрывается фамилией, дрянь мордатая. Ну ничего, приеду, я и её поспрошаю как следует. И ей не спущу.

   — Значит, домой поедем?

   — Спи. Утро вечера мудренее.

Утром, посовещавшись с Лефортом и Головиным, решили всё-таки ехать в Россию. Пётр был убеждён, что всё было сделано слишком поспешно, а стало быть, не доведено до конца.

   — Ну, вот считайте, письмо о бунте пришло шестнадцатого июля. Так? — убеждал он великих послов. — Мы выехали девятнадцатого, а через два дня явились в Вену гонцы, всё, мол, сделано. Нас они догнали двадцать четвёртого. Что можно было сделать за сей короткий срок?

   — Но ты учти, Пётр Алексеевич, первое-то письмо шло обычной почтой, считай, почти месяц.

   — Нет, нет, — не соглашался Пётр. — Мы вон с Цыклером сколь провожжались, а там их всего пятеро было. А здесь четыре полка взбунтовались, и они — чик-чик — в неделю управились. Не ожидал я этого от Ромодановского.

   — Зря ты на князя Фёдора эдак-то, Пётр Алексеевич. Он из-за тебя ж спешил. Чтоб скорее тебя успокоить.

   — Возможно, возможно. Приеду, разберусь. Сам разберусь.

Но теперь, по крайней мере, хоть гнать не стали. Ехали не спеша, останавливались на ночёвки на постоялых дворах, в гостиницах. И ели по-людски — с тарелок, горячее. И Пётр опять стал любопытен, в Величке задержался, чтоб осмотреть соляные копи. Вблизи города Бохни осмотрел лагерь польской армии. И наконец в Раве Русской встретился с Августом — новоиспечённым королём.

И хотя встретились они впервые, оба были безмерно рады встрече и знакомству. И с первого взгляда понравились друг другу, отчасти оттого, что оба действительно оказались одного роста и сильными. Август как прутики гнул и ломал подковы и, видя, что это нравится Петру, хвастался:

   — Был я в Испании, смотрел бой быков. Ну что это? Ширкают, ширкают его шпагами, пиками. Пока убьют, всего кровью перемажут. Я попросился: дайте попробую. Разрешили. Бык на меня, а я его за рога, голову ему и свернул. Веришь?

   — Почему не верю, — смеялся Пётр. — Верю.

   — Дамы в восторге, сами на шею вешались. Ну, конечно, я не терялся. Со всякими пришлось, и с толстыми, и с тонкими. Но все темпераментные. Ух, испанки!

С первых же разговоров они, отбросив всякие протоколы, перешли на «ты» и звали друг друга лишь по имени.

С Августом Петру было интересно и весело, а главное — просто.

   — Петь, ты не пробовал испанок?

   — Нет, Август, — смеялся Пётр. — Я ж там не был.

   — Жаль. Был я и в Венеции, там итальянки. Тоже есть хорошие.

При любом разговоре Август как-то незаметно всегда сворачивал на любимый свой предмет — на дам. Узнав, что Пётр был в его саксонской столице Дрездене, тут же спросил:

   — Неужто так ни с кем и у меня?

   — Ни с кем, Август. Да и времени не было.

   — Боже мой, о чём ты говоришь, Пётр. Разве на это надо много времени. Ну с кем ты там хоть виделся?

   — С графиней Кенигсмарк.

   — Ба-а, с Авророй. И ни-ни?

   — Ни-ни. Только потанцевал.

   — Ну, Пётр, я тебя не понимаю. Аврору надо было лишь поцеловать, и она мигом сдаётся. Эх, жаль, меня там не было. Я б тебе таких розанчиков предоставил.

Петра отчасти утомляли эти рассказы о похождениях Августа, и он говорил Лефорту, переводившему всю эту болтовню с немецкого:

   — Франц, скажи ему, давай, мол, поговорим о деле.

   — О деле? Пожалуйста, — соглашался с удовольствием Август.

Выслушав все перипетии с венскими переговорами, он говорил:

   — На кой чёрт тебе этот старый хрыч Леопольд? И к чему тебе Чёрное море, Пётр? Что ты с ним будешь делать? Чёрное море — это бочка воды, а затычка у султана.

   — Но нас сотни лет донимают крымские татары. Житья от них нет.

   — Согласен, татары — заноза в заднице. Но ведь тебе море нужно. Верно?

   — Верно.

   — И море такое, с которого ты мог бы плавать по всему свету. Угадал?

   — Угадал.

   — А в Черном куда тебе плыть? В Константинополь, к султану на рамазан?

Когда остались наедине, Август заговорил более откровенно:

   — Тебе нужно Балтийское море, Пётр. Через него ты можешь плыть куда хочешь, хоть в Америку.

   — Знаю я, что нужно. А как взять?

   — Шпагой, как ещё. У турок отбил Азов. Что, не под силу у шведов Нарву отобрать? Насколько мне известно, она раньше ваша была.

   — Там много кой-чего нашего было. Например, крепость Орешек на Неве русские строили.

   — Вот видишь. Ты пойдёшь своё отбирать.

   — У нас со шведами мир, вот какая штука, Август. Мы вроде друзья.

   — Австрийцы тоже тебе друзья были. На три года, говоришь, союз заключили военный. А продержались лишь год. И ничего. Император небось и в очи тебе смотрел честными глазами.

   — Смотрел, Август, смотрел. И сочувствовал даже.

   — Как я понял, антитурецкий союз ваш на ладан дышит.

   — Пожалуй, так.

   — А если на шведов соберёшься, то я с тобой буду. Я твой лучший друг. Саксонская армия хоть сейчас готова в бой, а поляков заставим воевать на нашей стороне. Куда они денутся?

   — А ты знаешь, Август, курфюрст Бранденбургский почти то же, что и ты, мне предлагал.

   — Ну вот видишь, нас уже трое будет.

   — Это надо хорошо обдумать, Август. Пока у меня с турком война, я не могу выступать против шведов. Сам понимаешь.

   — Понимаю. Замирись с султаном, натяни нос Леопольду. Они ведь против Франции хотят выступить с Англией и этой проституткой Голландией. А войну с султаном хотят на тебя спихнуть. А ты возьми да и замирись с ним, вот они тогда и почешутся. Ведь султан тогда не преминет Леопольда за задницу укусить. Думаешь, он ему простил поражение при Зенте?

   — Пожалуй, да. Но и на меня султан наверняка сердит за Азов.

   — Но при Зенте у него потерь было неизмеримо больше, чем при Азове. Не зря после этого они у Вены мира запросили. Дыру заткнуть нечем, новые янычары не наросли.

Да, что ни говори, а лучший друг Август умел убеждать, не стесняясь в выражениях. Складно у него получалось. И Пётр невольно ловил себя на мысли, что прав его новый друг, кругом прав. Надо добиваться Балтийского моря.

Обидно, конечно, сколько трудов положено на завоевание Азова. Да и сейчас в Воронеже стучат топоры, спускаются корабли на воду — всё для того, чтоб удерживать Азов, чтоб грозить султану. Впрочем, угрожать ему всегда придётся. Иначе и мира от него не дождёшься, да и крымский хан будет потише себя вести.

Новое направление — Балтийское — они обсуждали с глазу на глаз, тайком. Слишком уж резкий поворот получался. Поехали добывать союзников на Турцию, а обрели желателей на Швецию.

Помимо переговоров закатывали пирушки, на которых если и затевался деловой разговор, то более ругательный по адресу Леопольда, о Швеции ни слова.

Устроили смотр войскам Августа, который вместе с королём принимал капитан Питер, а когда полки пошли маршем перед ними, то этот самый капитан Питер, схватив драгунский барабан, лупил в него столь чётко, что солдаты в строю невольно подтягивались и держали шаг.

Не обошлось и без стрельб. При стрельбе из пушек капитан Питер ни разу не промахнулся. Август был даже расстроен: из десяти выстрелов только два удачных было.

Зато когда начали стрелять из ружей, тут Август обошёл капитана и радовался этому как ребёнок. Едва не прыгал.

Вечером, когда укладывались спать, хитрый Ментиков спросил Петра:

   — Мин херц, а на кой чёрт ты из ружья мазал?

   — А что, заметно было?

   — Может, для короля и незаметно, но я-то тебя знаю.

   — Понимаешь, Алексаха, он человек самолюбивый. После пушечной стрельбы чуть не плакал от обиды. Надо было утешить парня, всё-таки союзник.

   — Союзник, — скривился Меншиков, — из чашки ложкой.

   — И такой, Алексаха, годится, помяни моё слово.

Что бы там ни говорил Меншиков, а Август Петру нравился. Здоровый, высокий, сильный, весёлый, выпить тоже не дурак. По всему видно, за Петра готов в огонь и в воду.

   — Ещё бы, — ворчал ночью Меншиков. — Кто ему корону добыл?

Конечно, и Пётр понимал, откуда такая приязнь у Августа к нему, но всё равно был рад, что нашёлся союзник верный. Пусть пока на словах, но, кажется, надёжный.

Именно на словах, да и то втайне от всех, договорились они готовиться к войне со Швецией.

   — Как только заключу мир с султаном, тогда и начнём, — пообещал Пётр Августу.

Бумаги писать не стали. Чего та бумага может значить между двумя друзьями? Решили скрепить свой пока тайный союз по-другому, почти по-братски. Поменялись одеждой — кафтанами, шляпами и даже шпагами, хотя королевская шпага была куда хуже царской, очень грубой работы.

   — Эку дудору выменял, — проворчал Меншиков, но этим и ограничился, дабы не сердить «мин херца».

Нет, не обаятельный Август толкнул Петра на этот союз, не его страстные речи, а обстоятельства. Антитурецкий союз разваливался, и надо было искать других союзников, другую опору и менять даже направление интересов «с зюйда на норд», как выразился сам Пётр. Август просто подвернулся в нужное время и угадал и угодил сокровенным мыслям царственного друга.

Проведя с королём три дня и отдохнув несколько душой, Пётр поехал на Замостье, где пани Подскарбная, польщённая приездом высокого гостя, устроила торжественный обед, на котором к Петру подсел папский нунций и стал хлопотать о свободном проезде через Россию католических миссионеров в Китай.

   — Пожалуйста, — великодушно разрешил Пётр. — Но только чтоб среди этих католиков не было французов.

Не мог Пётр забыть интриги французов в Польше да и в Голландии, не мог забыть и простить так просто.

В Томашеве он посетил католическое богослужение и охотно принял благословение от священника Вота, которого знал ещё по Москве.

   — Ваше величество, — сказал Вота, — я надеюсь, что вы с королём Августом наконец-то прикончите Турцию.

На что Пётр, улыбнувшись, отшутился:

   — Шкуру медведя, святой отец, делят лишь после убиения медведя.

В Брест-Литовске Пётр остановился у Виленской кастелянши, куда явился некий прелат Залевский представиться царю и побеседовать с ним.

   — Что-то на меня католики навалились как мухи на мёд, — проворчал Пётр.

   — Небось в свою веру хотят тебя, — хихикнул Меншиков.

Но Залевский, в отличие от осторожных Вота и нунция, решил сразу брать быка за рога:

   — Если вы истинно верующий, государь, вы должны наконец признать, что Греческая церковь схизматическая.

Пётр мгновенно изменился в лице и молвил негромко, но внятно:

   — Монсеньор, благодарите Бога, что вы сие молвили не в России, там бы вы за это поплатились головой. И далее я не желаю с вами разговаривать. Оставьте нас.

Залевский разинул рот от удивления, пришлось Меншикову указать ему на дверь:

   — Не понял, что ли, монсеньор? Отчаливай.

Наконец-то въехали в Россию, и Пётр стал всё более и более смурнеть. После Смоленска даже Меншиков не решался прерывать размышления своего спутника, потому как рядом сидел уже не бесшабашный бомбардир или капитан, а царь всея Руси, самодержец и повелитель. И, видно, тяжёлые мысли ворочались в его голове, недобрые.

Москва ждала его и боялась, догадываясь, с чем едет самодержец, что везёт в сердце своём.

Лишь когда засияла в августовской дымке золотая голова Ивана Великого, разомкнул царь уста, сказал с горечью:

   — Эх, Русь... Уезжал от крови и ворочаюсь к ней же[79].

И Меншиков понял: грядёт розыск.

Шведский король Карл XII, двадцатишестилетний стройный мужчина, в полурасстёгнутом камзоле, из-под которого виднелась белоснежная рубашка, сидел в переднем углу большой горницы, как раз там, где сходились две пристенные лавки. На широком столе перед ним была расстелена карта, вкруг неё толпились генералы и, с почтением посматривая на короля, излагали свои доводы в пользу обсуждавшихся вариантов вторжения в Россию.

Все понимали, что всё равно решение о направлении будет принимать король, а в задачу генералов входило лишь убедить Карла принять самое разумное.

   — По-моему, самое разумное будет, — говорил первый министр короля граф Пипер, — идти на Псков и далее в Прибалтику и отобрать то, что царь успел захватить, пользуясь вашим отсутствием, ваше величество.

   — Я тоже считаю, ваше величество, — сказал генерал-квартирмейстер Гилленкрок, — что это направление нашего движения только и может принести нам успех.

   — А вы что молчите, фельдмаршал? — взглянул Карл на Реншильда. — Вы тоже так считаете?

   — Нет, государь, я не могу согласиться ни с графом, ни с генерал-квартирмейстером. Удар надо наносить в сердце, а сердце России — Москва, ваше величество. Что бы там ни говорили о Петербурге, но исконной столицей России является Москва. Там царей венчают на царство, там же после взятия вы можете и развенчать царя, ваше величество, — улыбнулся Реншильд своему внезапно родившемуся каламбуру.

   — Я именно так и поступлю, фельдмаршал, — заметил серьёзно король. — Россия трижды оплатит нам все затраты на войну, вернёт Прибалтику, а само государство я ворочу в его прежнее состояние, разделю на княжества под эгидой нашей короны.

   — Вот поэтому-то я и считаю, что надо в первую очередь брать Москву, ваше величество, — обрадовался Реншильд, решив, что король уже согласился с ним. — Как только Москва будет наша... Простите, ваше величество, ваша, то и Петербург, и Нарва, и вся Прибалтика упадут к вашим ногам сами, как перезревшие яблоки.

   — Но не надо забывать, — заговорил граф Пипер, — что царь столицей считает Петербург, а главное, там строится флот, наконец, там большая армия под командой Апраксина. И я уже неоднократно напоминал вашему величеству, что царь там очень много строит.

   — Пусть строит, граф, что вы переживаете? Ведь это всё будет наше. И город, и верфи, — усмехнулся наконец Карл. — И я вам так тоже отвечал не однажды.

Король покосился в дальний угол, где, приткнувшись к походному столику, камергер Густав Адлерфельд что-то быстро записывал в тетрадь. Король знал — что. Камергер вёл летопись славных дел короля, историю его битв и походов. И поэтому жадно ловил каждое слово повелителя, тут же записывая, чтобы сохранить всё для истории, в назидание и поучение потомкам.

Карл был тщеславен и поэтому никогда не расставался со своим летописцем, он считал себя вторым Александром Македонским — полководцем, не проигравшим ни одной битвы. Вся Европа восхищалась его военным гением. Семь лет назад он показал русскому царю, как надо воевать, разгромив его армию под Нарвой. Потом отправился на покорение Европы и, разбив армии нескольких государств, заставил трепетать своего имени. За время отсутствия короля Пётр, правда, вышел к Балтийскому морю, захватил некоторые города. Но теперь-то этому он — Карл XII — положит конец.

   — ...и всё-таки я настаиваю: надо идти на Москву, — гудел бас Реншильда, выводя короля из задумчивости. — Это же самое советуют нам и офицеры, служившие у царя и добровольно перешедшие на нашу сторону.

   — Что, уже есть и такие? — поинтересовался король.

   — Да, ваше величество. На моей квартире находится бригадир Мюленфельс, перешедший на нашу сторону. Он хорошо знает русскую армию, русские порядки, и он утверждает, что Москва сама падёт к стопам вашего величества.

   — Я бы хотел сам поговорить с бригадиром.

   — Я пошлю за ним, — сразу вызвался Реншильд.

   — Сюда не надо. Я приду к вам сам, фельдмаршал.

Неизвестно, сколько бы продлился спор генералов; если б не явился в дверях генерал-адъютант короля Канифер, чем-то неуловимо смахивающий на своего повелителя — такой же рослый, с такими же длинными светлыми волосами. Вот только нос у адъютанта подкачал, не дорос до королевского и вполовину.

Король поймал преданный взгляд Канифера и по глазам его понял — есть новость. Кивнул ему едва приметно: подойди. Канифер приблизился, обогнул стол и наклонился к королю:

   — Ваше величество, там два капитана из русской армии. Они перешли на нашу сторону и хотят вам сообщить что-то касательно русского царя.

«Ну вот, — подумал с удовлетворением Карл, — я ещё не вошёл в Россию, а уже офицеры царя бегут ко мне».

Военный совет, так и не пришедший к единому мнению и не принявший никакого решения, был королём тут же отпущен. В горнице позволено было остаться лишь камергеру Адлерфельду, на случай если королю придётся произнести историческую фразу, дабы оная не пропала втуне, и генерал-адъютанту Каниферу.

В горницу вошли два пехотных офицера русской армии. Увидев короля, они вытянулись во фрунт.

   — Капитан Саксе, — представился старший из них.

   — Капитан Фок.

Карл внимательно осмотрел их и, не найдя в их лицах ничего примечательного, спросил:

   — Почему вы решили уйти из армии царя?

   — Потому что там не ценят офицеров, ваше величество, — бойко отвечал Саксе. — И потом, нам хотелось бы служить под рукой действительно полководца, а не плотника, именующего себя царём.

   — И ещё, — заговорил Фок, — мы офицеры, а ведь любой офицер хотел бы принадлежать армии-победительнице.

   — Значит, вы считаете, что армия царя будет побеждена? — спросил Карл.

   — В этом нет никакого сомнения, ваше величество. Военное счастье всегда сопутствовало вам. И на этот раз оно в ваших руках. Поверьте старым воякам.

   — Охотно верю, — вдруг улыбнулся Карл, настолько наивным показалось ему предсказание «старых вояк». У него и без них была неколебимая вера в себя, в свой успех. — Что ж касательное царя вы хотели сообщить мне?

   — У нас есть план похищения царя Петра, ваше величество, — понизив голос, сказал Саксе.

   — Похищения царя?! — Король в искреннем удивлении поднял брови.

   — Да, ваше величество. Царя и его фаворита Меншикова.

Король взглянул на Канифера, пытаясь угадать, что думает на этот счёт его генерал-адъютант, но тот, встретив взгляд короля полупоклоном, сам пытался угадать мысли повелителя, дабы тут же поддакнуть ему.

   — Ну что скажешь, Канифер? — спросил король.

   — Я, ваше величество, сказал бы... э-э, конечно, если, разумеется, то в этом что-то... Но с другой стороны, если взглянуть с политической, то, однако... Однако пусть господа офицеры выскажутся, как они себе это представляют, — наконец-то нашёлся Канифер.

   — Да, да, — поддержал Карл. — Как вы себе это представляете?

   — Всё очень просто, ваше величество, — начал Саксе уверенно, как о деле давно обдуманном. — Царь Пётр очень много ездит: то скачет в Псков, то в Петербург, то в Смоленск, то в одну дивизию, то в другую. Устроит смотр — и дальше поскакал. Людей с ним, как правило, мало — десятка два-три.

   — Однажды он прискакал к нам в сопровождении лишь денщика, — вставил Фок.

   — Да, да, с ним и такое случается. Так вот, захватить его ничего не стоит. Надо всего сотню-полторы отважных драгун, и царь в ваших руках, ваше величество.

Карл усмехнулся каким-то своим мыслям. Саксе воспринял это как признак сомнения или недоверия.

   — Вы сомневаетесь, ваше величество?

   — В чём?

   — В том, что царь окажется в ваших руках?

   — Отчего ж, капитан. Рано или поздно он будет в моих руках, в этом я не сомневаюсь.

   — Но это можно сделать уже сейчас, ваше величество. Это обезглавит Россию, посеет растерянность. Наследник Петра умом невелик[89], а в воинском деле вообще ничего не смыслит.

Карл взглянул на камергера, тот, словно охотничий пёс, насторожился, придвинул тетрадь, он понял повелителя.

   — Я привык побеждать в честном бою, — сказал Карл, краем глаза наблюдая за пером камергера. — Царь будет в моих руках, в этом вы сами убедитесь, если останетесь служить мне.

   — Мы для того и прибыли к вам, ваше величество, чтобы служить под вашим штандартом, — сказал Саксе с пафосом, за которым едва угадывались нотки разочарования.

   — Вы свободны, господа, — кивнул король.

Капитаны вышли, Карл взглянул на Канифера:

   — Как вам это нравится, генерал?

   — Мы ещё не дрались с ними, а офицеры у царя уже разбегаются. Что будет, когда мы начнём русских бить? — сказал, не скрывая ликования, Канифер.

   — Заметьте, Канифер, не только разбегаются, но и предлагают своего главнокомандующего в качестве презента. А? Каково? — Карл засмеялся. — Канальи всё же эти немцы. А?

   — Вы зря у них о цене не справились, ваше величество. Наверняка они уже оценили голову царя.

   — Вы так думаете?

   — Я уверен. Немцы любят всё подсчитывать и продавать.

   — Зря вы мне не подсказали, генерал. Я бы обязательно справился, что они назначили за голову Петра.

   — Можно воротить. Спросить.

   — Нет, нет, я уже сбил им цену. Пусть служат. Авось пригодятся. Ну уж если сегодняшний день мы посвятили русским офицерам, то давайте пройдёмся к фельдмаршалу, Канифер. У него русский бригадир, правда, судя по фамилии тоже немец, но это не меняет дела. Идём. А ты, Густав, — обратился Карл к камергеру, — можешь остаться.

Король вышел на крыльцо вместе с генерал-адъютантом. Солдат, стоявший у входа с ружьём, чётко сделал приветствие королю. Карл остановился возле него, спросил:

   — Ну как ты считаешь, мы победим русских?

   — С вами, ваше величество, мы побьём любого врага, — отчеканил солдат.

Король дружески хлопнул солдата по плечу и пошёл с крыльца. Канифер шёл следом, чуть сбоку, приотставая на шаг.

   — Ты не слышал, что сказал один французский дипломат, когда русский посол предложил их стране военную помощь против нас в восемьдесят тысяч солдат?

   — Не слышал, ваше величество.

   — Он ответил ему, что восемь тысяч шведов разгонят восемьдесят тысяч трусов.

   — Ха-ха, — коротко рассмеялся Канифер, потому как король улыбался, сообщая этот факт. — Прекрасный ответ.

Фельдмаршал Реншильд, видимо предупреждённый своим адъютантом о приближении короля, встретил высокого гостя у крыльца.

   — Ну где там ваш бригадир? — сказал Карл, шагая на крыльцо сразу через две ступеньки.

   — Сейчас его вызовут, — ответил Реншильд и кивнул адъютанту.

Горница фельдмаршала выглядела наряднее королевской квартиры, такой вид ей придавал большой персидский ковёр, раскинутый на полу.

Карл поморщился при виде таких излишеств, но промолчал. Однако от Реншильда не ускользнула эта гримаса, и он сказал, оправдываясь:

   — У меня ревматизм, ваше величество. Что делать? Годы. А полы здесь холодные, сырые.

   — Я ведь не лекарь, Реншильд, — грубо оборвал его король.

Карл не любил в походе никаких излишеств, впрочем, и в мирные короткие передышки он не баловал себя и окружающих пирами и балами. Он не терпел женщин. Все его мысли всегда были заняты только войной, победами, славой.

В походе король спал, как и его солдаты, укрываясь только шинелью, ел то же, что и солдаты. И генералам его волей-неволей приходилось следовать примеру своего повелителя.

Во время боя Карл лез в самое пекло сражения, увлекая своих солдат, ободряя и вдохновляя их своим присутствием и безупречной личной храбростью. Именно поэтому солдаты любили и боготворили своего короля. И верили: «Наш король непобедим».

Бригадир Мюленфельс — высокий, широкоплечий немец — вскоре предстал перед королём. Заметив в лице его следы скрытого испуга, Карл решил снять это напряжение своей непринуждённостью.

   — Садитесь, бригадир, — и кивнул на лавку.

Мюленфельс, то ли не поняв, то ли сочтя это приглашение просто знаком вежливости короля, продолжал стоять, вытянувшись в струнку.

   — Да садитесь же, Господи, — повторил король приглашение, которое редко слышали от него даже его генералы.

Мюленфельс сел на лавку в отдалении.

   — Сколько лет вы прослужили в русской армии? — спросил Карл, стараясь придать голосу доверительный тон.

   — Пять лет, ваше величество.

   — Значит, вы не были под Нарвой, когда я разбил русских?

   — Не был, ваше величество. Я был нанят позже.

   — Так, так, — молвил король таким тоном, словно факт отсутствия его визави под Нарвой был чрезвычайно важен. — И что же вас заставило перейти на мою сторону, бригадир?

   — Преклонение перед вами, ваше величество. И потом, мне надоело служить этим азиатам.

   — Перед переходом на нашу сторону, ваше величество, — решил представить своего подопечного фельдмаршал, — господин Мюленфельс оставил нам целым мост, который ему было приказано взорвать.

   — Да? — вскинул брови король. — И какой же мост?

   — Тот, гродненский.

   — Который потом перед самым нашим носом развалило ледоходом?

   — Тот самый, ваше величество.

   — М-да. Жаль, конечно, что и ледоход не перешёл на нашу сторону. А то бы я догнал Огильви и Репнина и заставил принять бой. Они же бежали как крысы.

   — Поверьте, ваше величество, — заговорил с пафосом Мюленфельс. — Именно так будет и впредь. Русские трепещут перед вашим именем, сам царь боится вас как огня.

Хитрый немец знал, что надо говорить шведскому монарху, дабы заслужить его благорасположение. Даже служа у русских, он был хорошо осведомлён о чрезмерном честолюбии Карла XII.

   — Ну что ж, господин... э-э...

   — Мюленфельс, — подсказал бригадир.

   — Да, господин Мюленфельс, вы пять лет прослужили в русской армии, а значит, поездили по России, повидали многое. Не так ли? Вы, конечно, знакомы с театром предстоящих сражений. Что б вы могли подсказать полезное нашей армии, скажем, в смысле направления удара или чего-то ещё?

Мюленфельс переглянулся с Реншильдом, и это не ускользнуло от короля. «Надо было выпроводить старика, — подумал Карл. — Наверняка этот немец запоёт с его голоса».

   — Вам, ваше величество, надо идти на Москву, — заговорил решительно Мюленфельс.

«Так и есть», — подумал разочарованно король, а вслух спросил:

   — Почему же именно на Москву?

   — Потому что Москва бурлит, вот-вот взбунтуется против царя.

«Вот это уже что-то новое».

   — И чем же она недовольна, эта Москва?

   — Стрижкой бород, ваше величество.

   — Чем, чем? — удивился король.

   — Дело в том, что царь, желая превратить своих азиатов в европейцев, повелел брить бороды. Кто хочет оставить бороду, тот должен платить за неё огромные деньги. Скажем, с купцов в год берётся сто рублей, с горожан — по тридцать.

Карл засмеялся, вместе с ним развеселились фельдмаршал и генерал-адъютант.

   — Нет, господа, царю Петру не откажешь в уме. Придумать такую статью дохода! Неужто из-за бороды и бунт может быть? — Король испытующе посмотрел на немца.

   — Так уже в Астрахани поднялся, ваше величество.

   — Из-за бороды?

   — Именно. Фельдмаршал Шереметев вместе с армией послан на усмирение.

Глаза короля заблестели в каком-то лихорадочном нетерпении. Немец понял, что угодил таким ответом.

   — Но и это не всё, ваше величество. На Дону казаки под предводительством некоего Булавина поднялись против царя. Едва вы подступите к Москве, взбунтуется и Первопрестольная.

Карл взглянул на Реншильда, тот кивнул головой: «А что я вам говорил?»

   — Ну что ж, бригадир, спасибо за сообщения. Надеюсь, фельдмаршал найдёт вам применение.

Король поднялся, вскочил и Мюленфельс поспешно. Карл едва кивнул на прощанье и быстро вышел, сопровождаемый генерал-адъютантом.

На улице уже начало смеркаться. На полдороге к штабу подбежал его адъютант полковник Хорд.

   — Ваше величество, там прибыл гонец от гетмана с пакетом.

Карл пошёл так быстро, что адъютанты едва не бежали за ним вприпрыжку. Войдя в свою горницу, он выхватил пакет у камергера.

   — Зажгите больше свечей. Здесь темно.

Пока король разрывал пакет, вытаскивал письмо, было зажжено ещё с десяток свечей.

Карл склонился к свечам, так что огонь едва не хватался за его золотистые длинные волосы, начал быстро читать.

Мазепа изъяснялся по-латыни, и, хотя Карл был не очень силён в этом языке, он почти всё понял из написанного. Прочитав, звонко шлёпнул по бумаге ладонью, взглянул на адъютантов, сгоравших от любопытства.

   — Всё, господа. Царю можно петь заупокойную. Как только мы вступим в Россию, гетман Мазепа приведёт под нашу руку двадцать пять тысяч преданных ему казаков.

Новость была столь радостной и ошеломляющей, что Хорд и Канифер схватили друг друга за руки и долго трясли и пожимали, искренне поздравляя и себя, и короля, и всю шведскую нацию с прекрасным началом похода.

   — Но всё же мы начнём с севера, — сказал Карл. — Канифер, заготовьте приказ генералу Любекеру атаковать Петербург с суши, а адмиралу Анкерштерну — с моря. Пусть царь растягивает армию. А уж мы ударим вслед за ними и пойдём прямо... — Карл вдруг умолк.

   — На Москву, ваше величество. Да? — трепеща от восторга, подсказал Канифер.

   — Штаб ещё не решил, — усмехнулся Карл и, увидев недоумённое лицо адъютанта: «Какой ещё штаб?» — постучал указательным пальцем себя по лбу. — Мой штаб, генерал. Королевский.

Граф Головкин не спеша спускался по осклизлой от сырости лестнице, ведшей вниз в пыточную. Он старался не касаться стен, дабы не выпачкать новый кафтан рытого бархата[90]. Солдат, провожавший его, шёл впереди со свечой и предупреждал:

— Здесь в ступеньке выбоина, ваше сиятельство. Осторожней.

Наконец ступеньки кончились, они свернули влево, прошли тёмным длинным коридором, и солдат, остановившись, открыл в стене скрипучую дубовую дверь.

   — Сюда, ваше сиятельство. Порожек высокий, не споткнитесь за-ради Бога.

Головкин вошёл в пыточную — тёмное прокопчённое подземелье без единого окна и отдушины. Лишь на столе, стоявшем недалеко от входной двери, тихо мерцали огоньки трёх свечей да в дальней от стола стороне розовели в очаге угли, на которых калили пытчики страшный свой инструмент. Где-то там, у очага, угадывалась серая фигура кнутобойца. Остальные не виделись графу, пропадали в сизоватой мгле, хотя он знал — пытчиков тут несколько.

Подьячий, сидевший за столом, увидев начальство, вскочил со стула. Головкин подошёл к столу, на котором лежали листы опросного протокола, и, потянув к себе ближний, спросил:

   — Ну что, Левкин? Как дела? Всё ещё упираются?

   — Нет, ваше сиятельство, один уже спёкся.

   — Как спёкся? Умер, что ли?

   — Нет, что вы, ваше сиятельство, разве мы позволим до казни умереть человеку. А спёкся, значит, отказался от доноса своего.

   — Кто?

   — Кочубей, ваше сиятельство.

   — И что говорит? Зачем писал?

   — Теперь говорит, бес попутал.

   — Бес, — фыркнул Головкин. — А часом, не король шведский?

   — Нет, ваше сиятельство. О короле он ни слова. По злобе, говорит, решил оговорить гетмана, за дочку свою.

   — Где он сейчас?

   — Лежит в своей темнице, ваше сиятельство. Отдыхает. Я думаю, будет с него. Старый уж, дыбу совсем не выносит. Сразу в памороки впадает. А то так и до плахи не дотянет.

Головкин сел за стол, склонясь над опросными листами, хотел что-то прочесть, заворчал:

   — Ну и свет у тебя, ослепнуть можно. Сними хоть нагар со свечей.

Подьячий схватил со стола щипцы, снял нагар, немного посветлело. Граф долго читал лист за листом, громко в тишине шуршала бумага. Потом поднял голову, взглянул на замершего у стола подьячего:

   — А Искра что? Всё ещё упорствует?

   — Упорствует, ваше сиятельство. Здоровый бугай. Уж мы и кнутом его гладили, и железом жарили. Орёт, но своё твердит: «Гетман изменник».

   — Он где?

   — Здесь. Вон у стены притулился.

Только теперь, да и то напрягши зрение, рассмотрел Головкин у боковой стены, ближе к очагу, что-то серое, похожее скорее на кучу тряпья. Это и был бывший полтавский казачий полковник Искра.

   — Скажите ему, пусть встанет.

   — Он не может, ваше сиятельство. Только что пятьдесят ударов получил. Устал.

   — Тогда подымите. Дыба у вас для чего?

По знаку подьячего пытчики завозились в сумраке, кто-то из них сказал участливо:

   — Давай, Иван, опять на ремни, горе ты наше.

   — Молчать! — осадил Головкин.

В пыточной стало тихо, только брякали вверху блоки, позвякивали цепи да глухо и отрешённо стонал избитый, изломанный Искра.

Наконец его с помощью потолочного блока подтянули на ремнях, пропущенных под мышками. Подтянули в его рост, но он стоять уж не мог, висел на ремнях. И голова его, всклокоченная и мокрая, была уронена на грудь.

Головкин взял со стола какой-то прут, подошёл к Искре, ткнул его концом прута в подбородок, спросил:

   — Что, Искра, так и будешь упорствовать?

   — Я на правде стою, граф, — прохрипел Искра, но головы не поднял, не смог.

   — На какой правде, полковник? Вы с Василием Кочубеем оклеветали верного слугу государя, одного из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного[91]. Ну скажи, зачем вы это сделали, кто вас подвигнул на эту неслыханную клевету? Ну?

Искра молчал.

   — Ну с Кочубеем ясно, он признался наконец, что мстил за дочь. А ты-то чего ради в извет ударился? Тебе-то какая корысть была от этого, полковник? Ну?

Молчал Искра.

   — Послушай, Иван, — заговорил Головкин несколько мягче. — В любом случае тебя ждёт плаха, это уже решено. Так повинись же перед смертью, кому ты сослужить хотел, извет посылая на гетмана? Карлу? А может, Лещинскому?

Искра медленно, через великую силу поднял голову. Смотрел на Головкина исподлобья, лицо было в сплошных кровоподтёках, глаза угадывались точками отражённых огоньков свечей.

   — Сослужить хотел вотчине, граф, и государю всея великая Руси.

И опять уронил голову на грудь.

   — Ну и дур-рак, — выдавил с презрением Головкин. — Так тебе и поверили.

И, круто повернувшись, отошёл к столу, где всё так же услужливой тенью стоял подьячий.

   — Продолжай, Левкин, — распорядился сердито граф. — Попытай огнём, пожарь сукиного сына. Пока не откажется от клеветы, не давай передыху. Поумнеет. Придёшь, скажешь. А я пока навещу Кочубея. Ключ у тебя?

   — Да, ваше сиятельство, — с готовностью отозвался подьячий и, выдвинув ящик стола, достал большой ржавый ключ. Но графу подавать его не посмел, протянул солдату, который всё это время стоял у двери, держа в руке горящую свечу.

   — Откроешь их сиятельству. Потом закроешь и принесёшь мне.

Головкин вышел с солдатом опять в тёмный низкий коридор. Прошли ещё дальше от входа, свернули вправо. И вот солдат, склонившись со свечой над большим замком, повернул ключ, со скрипом вынул замок из ушка, с грохотом откинул тяжёлую петлю и отворил дверь.

   — Пожалуйте, ваше сиятельство.

Головкин встал у порога и, не видя ничего впереди, кроме кромешной тьмы, приказал:

   — Свети же мне.

Солдат сунулся со свечой через плечо графа, капнул на бархатный кафтан расплавленным воском. Головкин схватился за свечу, вырвал из рук солдата.

   — Растяпа!

Осветил крохотную темницу, имевшую сажень в ширину и не более полутора в длину. У правой стены на низком ложе, застланном гнилой соломой, недвижно лежал бывший генеральный судья Украины Кочубей. Тело его, избитое и изувеченное, было прикрыто каким-то тряпьём.

Головкин поискал глазами, увидел на полу низкий чурбачок, видимо служивший узнику столом. Осторожно опустился на него, пристроил свечу на торчавший из стены железный штырь, взглянул на солдата, стоявшего в дверном проёме. Приказал коротко:

   — Выдь вон.

Солдат повернулся кругом, шагнул в коридор.

   — Да дверь-то затвори, — добавил граф с раздражением. — Растяпа.

Оставшись наедине с узником, граф долго и внимательно всматривался в измученное, осунувшееся лицо старика, в прикрытые, словно провалившиеся глаза. Спросил негромко:

   — Ты не спишь, Василий Леонтьевич?

Кочубей ответил ещё тише, едва пошевелив запёкшимися губами:

   — Не сплю, Гаврила Иванович.

   — Ты правильно сделал, что признался в извете надуманном. Сразу бы так, и не мучили б тебя эстолько. Я распорядился, чтоб тебя более не пытали.

   — Спасибо, Гаврила Иванович.

   — Ты, конечно, догадываешься, что ждёт тебя, Василий Леонтьевич, чай, сам судьёй был. Но вот уже перед лицом смерти скажи мне как на духу, оставь словцо правдивое. Нет, не для протокола, не графу, а просто как человеку, как христианину. Скажи мне хоть сейчас правду, Василий Леонтьевич, заклинаю тебя. Скажи, не уноси в могилу.

   — Правду? — спросил Кочубей, открывая глаза. И долго смотрел в лицо графа, смотрел не моргая, не отводя взгляда. Головкин, собрав всю волю, выдержал этот горячечный пронзительный взгляд. — Я за правду живота лишаюсь, граф. Но ты и государь пока не видите её. Скоро, очень скоро узрите, Гаврила Иванович. Она откроется вам во всём ужасе и необратимости. Я пред тобой ныне грязь, граф, ничтожный прах. Но уж коли ты назвался сейчас христианином, то как христианина позволь попросить тебя об одной малости.

   — Проси, Василий Леонтьевич. Если смогу, сделаю.

   — Сможешь, граф. Это не сейчас, это потом, когда откроется тебе настоящая правда. Вот тогда Христом Богом прошу тебя, Гаврила Иванович, вороти семье моей разнесчастной государевы милости. Вороти, ибо ныне они в бездну брошены.

Головкин увидел вдруг слёзы в глазах Кочубея и не смог уклониться, слукавить. Да и перед кем было творить сие.

   — Сделаю, Василий Леонтьевич. Если свершится по слову твоему, всё сделаю.

   — Спасибо, Гаврила Иванович, спасибо тебе великое. Теперь легче мне помирать станет. А уж я там перед Всевышним за тебя заступником буду.

Рука Кочубея высунулась из-под тряпья и упала на колено Головкину. Она была худая, костлявая, страшная. Граф едва удержался, чтобы не отбросить её прочь. Он тут же поднялся, и рука сама упала вниз.

Украинский гетман Мазепа в беспокойстве пребывал. Хотя и получил он письмо от царя, в котором Пётр вновь уведомлял его о своём полном доверии к нему, на сердце у Ивана Степановича кошки скребли. Если царь не верит доносам Кочубея и Искры, это ещё куда ни шло, но не дай Бог если перехватят грамоту гетмана к королю Карлу или королю польскому Станиславу Лещинскому[92]. Что тогда?

Поэтому, отправляя Хлюса с письмом к королю, гетман наказывал:

— Не забывай, Хлюс, берегись москалей пуще огня. Попадёшься с этой грамотой, сразу виселица. Учти, я отбрешусь, мне не впервой, а ты сгинешь ни за копейку.

И верный Хлюс старался, потому как за каждый пересыл Мазепа платил золотом, а в будущем, когда в союзе со шведами гетман разгромит москалей, обещан Хлюсу был хутор на берегу Днепра.

Знал и то Хлюс, что гетман в случае чего действительно отбрешется, как отбрехался от доносов Кочубея и Искры, как в своё время умудрился царскими же руками убрать с дороги Палия[93] — любимца и вождя украинского народа в борьбе с польской шляхтой.

Раздольные и плодородные поля Украины издревле привлекали алчных польских шляхтичей. История отношений Украины и Польши полна горьких, драматических страниц, кровавых усобиц и низких предательств. Даже воссоединение многострадального края с Россией, осуществлённое гетманом Богданом Хмельницким[94], не смогло положить этому предела. Палий оттого и был любимцем народа, что решительно выступал против притязаний шляхтичей не только словом, но и оружием.

Но вот царь Пётр, признав королём Польши Саксонского курфюрста Августа И, провозглашённого сеймом не без его давления, заключил с ним военный союз против Швеции. И Мазепа тут же верноподданно сообщил царю, что-де «беззаконник полковник Сёмка Палий тому союзу чинит великие препоны и козни». Палий был взят под стражу и сослан в Сибирь. А гетман Мазепа, ненавидимый и презираемый народом, остался.

Скользкий как угорь, вёрткий как змея, он умел отметать любые обвинения своих врагов, внушая Петру, что-де оттого его и порочат, что он верно служит интересам России и её великому государю.

Мазепа был страшной и трагической ошибкой Петра I, очень хорошо разбиравшегося в людях, в их деловых и душевных качествах.

Мазепа знал, что делают сейчас в Смоленске с его врагами Кочубеем и Искрой, знал из писем самого царя, просившего гетмана не брать сию историю близко к сердцу. Знал и всё же боялся, что по пути из Смоленска арестованных может перехватить в Киеве князь Голицын, а там неведомо, что ещё может всплыть в ходе следствия.

Нет, эти враги нужны ему в собственные руки, только он вправе их казнить. Но как выпросить их у царя?

Всю ночь не спал старый гетман, придумывая свою слезницу к царю, после которой он бы не прося получил желаемое. И придумал. Чуть свет засел сам за грамоту «великому государю и благодетелю»:

«...А в подлом народишке пошли слухи, что-де царь Кочубея великими милостями жалует, что-де скоро явится полковник Искра Белую Церковь добывать, а добудя, сядет на гетманство».

И добился-таки.

В первых числах июля 1708 года прискакал от царя с пакетом нарочный. Дрожащими руками вскрыл Мазепа пакет, вынул грамоту, а в ней две строчки всего: «Извещаю тебя, гетман, о присылке к тебе воров Кочубея и Искры, и можешь казнить их по их достоинству».

   — Ага-а! — возликовал Мазепа, вскричал едва ли не на весь дом. И к посыльному: — Где они? Где эти злыдни?

   — Везут под караулом. Завтра получишь их, гетман.

И эту ночь не спал гетман, теперь уже от радости и предвкушения страшного мщения своим недоброжелателям.

Что же двигало этим человеком в его кривых тёмных дорожках? Кому и чему служил он? Чего добивался своим словоблудством и бесчестными интригами? Разве мало ему было достигнутого — доверия царя и высокой чести?

Всю жизнь Мазепа служил одному — своему интересу. И на сторону шведов переметнулся только потому, что считал Карла XII сильнее Петра I. А раз Карл скоро побьёт Петра и разделит Русь на княжества, разве не сможет он провозгласить своего союзника Мазепу великим князем Украины? Да, быть гетманом Украины хорошо, но великим князем — лучше, это почти царь.

Вот в этом, и только в этом, вся разгадка его предательства, о котором пока знают лишь самые близкие люди его. И многие идут за ним не из-за того, что верят и любят гетмана, а лишь потому, что не видят пути иного и боятся. Кочубей вон с Искрой не побоялись. Ну и что?

   — Учти, Орлик, — сказал утром Мазепа своему генеральному писарю. — Отшатнёшься от меня, вздумаешь донести москалям...

   — Да что вы, Иван Степанович, да разве подумаю я.

   — Думал, думал, Орлик, — усмехался в свои вислые усы Мазепа. — И не раз думал. Но запомни, тебе веры всё равно не будет. Мне вера у царя бесповоротная, крепкая.

   — Где будем казнить их? — спросил писарь, дабы увести гетмана от неприятного разговора. — В Белой Церкви?

   — Слишком высокая честь злодеям. Довольно с них моего обоза. Вели сгоношить в Борщаговке помост, там и оттяпаем им головы.

   — Слушаю, гетман, — поклонился Орлик и вышел.

Генеральный писарь действительно колебался, лисий нюх Мазепы не ошибался. Но Орлик не видел выхода из тех обстоятельств, в которые попал.

Написать царю донос? Но это значит заведомо обречь себя на дыбу и смерть. И потом, Мазепа не в одиночку затевает своё чёрное дело. Даже зять Орлика Григорий Герцык состоит в заговоре вместе с отцом своим Павлом Герцыком и полковником Бурляем. Полковник Галаган дал согласие идти за гетманом. Впрочем, перед Галаганом наглядный пример непослушания — судьба полковника Искры. Если полковники, обладающие реальной силой и властью, ничего не могут поделать с гетманом, то что же может он — писарь, пусть даже и генеральный? Пока он может одно — приказать слугам Мазепы строить помост для казни.

Ещё где-то на пыльных шляхах тряслись в простых телегах обречённые Кочубей и Искра, а уж стучали топоры в Борщаговке, устраивая высокий помост для их последнего восшествия...

Мазепа торопился. Кто знает, что вдруг взбредёт в царскую голову. Возьмёт за первым пакетом о разрешении казни пошлёт второй о помиловании. Или из Киева от военных властей поступит приказ доставить осуждённых туда. Нет, нет, гетман не может выпустить свою добычу.

Едва ли не через каждый час он шлёт верховых по шляху, узнать, где же злодеи, почему их так тихо везут? И пусть везут не в Белую Церковь, нет, пусть поворачивают в Борщаговку к гетманскому обозу.

В своей канцелярии перед отъездом в Борщаговку Мазепа даёт строгий наказ:

   — Откуда б ни прибыла грамота, хоть от самого Господа Бога, пусть лежит на моём столе, ждёт меня.

Кто-то высказывает пожелание, что не худо было бы о казни оповестить народ города, но Мазепа на полуслове обрывает говорящего:

   — Не треба!

Он велит заседлать себе белого жеребца, надевает белый жупан, папаху из белого барашка. Жаль, сапог не бывает белых.

Мазепа хочет там, у помоста, явиться перед народом, перед обречёнными Кочубеем и Искрой в белизне непорочности. Пусть видят, сколь чист гетман в своих помыслах и деяниях, пусть знают, что никакие чёрные наветы не могут запятнать его честь и славу. Как знак этой славы на груди его сияет орден Андрея Первозванного, а орденская цепь на шее сверкает алмазами и голубой эмалью. У кого ещё есть такая высокая награда? На Украине ни у кого. А в России только у царя да у нескольких генералов. Всех кавалеров на пальцах одной руки можно перечесть.

Скакал гетман в Борщаговку в сопровождении сотни преданных казаков. Рядом с ним, чуть приотстав, скакал полковник Бурляй, командовавший Белоцерковским полком сердюков.

Когда они прибыли в Борщаговку, там уже вкруг только что законченного помоста собрался народ, ждали казни, которая в те времена считалась интересным зрелищем. На помосте уже стоял зловеще палач, в большой колоде торчал топор, наточенный до бритвенной остроты.

Преступников ещё не привезли, и только Мазепа знал, что телеги с ними стоят за ближайшим гаем и выедут оттуда лишь по его приказу.

Когда казаки, не слезая с коней, окружили помост, гетман махнул рукой сотнику-распорядителю: «Давай». Тот поскакал намётом к гаю, и вскоре с той стороны показались две телеги, сопровождаемые вооружёнными казаками. Толпа притихла, все смотрели на приближающиеся возы, где-то в толпе завыла было женщина. Но на неё зацыкали, и она стихла.

При приближении телег к помосту ретивый сотник обогнал их и хотел доложить о прибытии злодеев гетману, но тот махнул на него нетерпеливо рукой («да замолчи ты!») и тронул коня навстречу страшной процессии.

Они остановились вместе близ помоста: две телеги и гетман. На передней сидел Кочубей. Мазепа подъехал к нему, сказал с издёвкой:

— С прибытием тебя, тестенёк.

Кочубей молчал. Он уже отрешился от жизни и не хотел тратить ни слов, ни сил на пустое. Силы понадобятся там, на колоде, под топором. Он словно и не видел Мазепу и даже толпу не видел.

Гетман проехал ко второй телеге, где сидел в оковах Иван Искра. Именно его, полковника Полтавского полка, хотел иметь Мазепа своим сторонником. Не вышло.

Сорвалось. Отказавшись от участия в измене, Искра пригрозил:

   — Гляди, гетман, оскользнёшься. И я тому буду поспешествовать.

Но вышло по-иному, торжествовал ныне гетман.

   — Ну что, Искра, кто из нас оскользнулся? — спросил Мазепа, подбоченясь левой свободной рукой.

Но тут Искра, у которого после пыток не осталось почти зубов, напрягся и плюнул изо всех сил в Мазепу, плюнул, словно выстрелил. Целил в лицо изменнику, но плевок не долетел (гетман сидел на коне), а попал ему на грудь, на его белоснежный жупан, почти рядом с орденом Андрея Первозванного.

И кровь, которой уже две недели отхаркивался полковник, алым пятном расплылась на жупане Мазепы.

   — Ах ты скотина! — вздыбился в стременах гетман и ожёг плетью лохматую голову Искры. Но тот даже и глазом не моргнул и не потому, что вытерпел кое-что пострашнее, а потому, что не хотел показать свою слабость перед ненавистным человеком.

   — Этого! — покричал гневно Мазепа, указывая на Искру. — В первый черёд этого!

Гетман был так взбешён, что хотел нарушить порядок казни, по которому полагалось хотя бы для проформы объявить с помоста вины преступников.

   — Иван Степанович, — тихо напомнил Бурляй. — Надо ж вины зачитать.

Мазепа с Бурляем проехали на своё место, оставленное для них казаками перед помостом. И когда Кочубей и Искра стали медленно подниматься по ступеням на помост и толпа и казаки во все глаза смотрели на них, гетман покосился украдкой на красное пятно на груди, стал тереть его рукавом. Но это не помогло. Более того, окровенился обшлаг рукава.

   — Сволочь! Скотина! — ворчал Мазепа.

Был испорчен не только жупан, но и праздничное настроение гетмана.

Над написанием «вин» злодеев Мазепа трудился едва ли не целый день. И сейчас их читал младший писарь с помоста громко и значительно:

«...а той злокозненные враги государевы, умышлявшие злые дела на нашу гетманщину, на Русь великую и подстрекавшие других к неповиновению законным правителям, а также сулившие наши земли врагам отечества...»

Ах, как злорадствовал Мазепа, сочиняя эти строчки, обвиняя несчастных в том, что сам собирался сделать. Понимал злодей, что этими словами не только оскорблял казнимых, но и продолжал для них пытку не менее страшную, чем дыба.

Поп, взобравшийся на помост, быстро благословил смертников, пробормотал молитву. Отступил в сторону.

Первым повалили на колоду Искру, как и велел гетман, даже с народом проститься не дали. Глухо ударил топор, скатилась голова отважного полковника и, кувыркнувшись раз-другой, успокоилась, уткнувшись лицом в сторону колоды, словно не желая смотреть на людей.

Кочубею дали проститься с народом. Он поклонился на все четыре стороны, но ничего так и не сказал. А ведь полагалось прощения себе просить.

И вскоре голова его легла рядом с полковничьей, но смотреть стала не в колоду — в небо...

Отчина! Что ж позволяешь ты творить с лучшими сынами твоими?! Отчего ты не разверзнешься под предателем, а награждаешь и славишь его?!

Молчишь?

Ну и я помолчу.

Пётр, как всегда, проснулся рано и сразу же сел на ложе, крепко пахнувшее полынью, настеленной под рядном для отпугивания блох. Ощупью надел штаны, поймал на полу в полумраке голенище сапога, цапнул рукой за головку, определил: левый. Навернул портянку, сунул ногу в сапог, натянул до конца голенище. Потянулся за правым сапогом, он где-то тут должен стоять. Пощупал рукой: нет.

   — Павел, — позвал денщика.

Рядом с ложем на полу заворочался денщик, спросил полусонно:

   — Чего, Пётр Лексеич?

   — Где сапог?

   — Тут он. Я его под голову приспособил. Держите.

Пётр начал обувать правый сапог, денщик вскочил, громко зевая, стал тоже одеваться.

   — Ты ничего ночью не слышал? — спросил Пётр.

   — Нет. А что?

   — Да кто-то вроде стонал за стенкой.

   — Это хозяин хаты. Вот же пёс, я ж ему наказывал: нишкни, не тревожь господ.

   — Что у него болит?

   — С зубами мается.

   — С зубами? — переспросил сразу заинтересованно Пётр. — Вздувай огонь, тащи мою аптечку походную.

   — Счас.

Денщик зашарашился в темноте, глухо ударился головой о что-то, тихонько выругался.

Вспыхнул маленький огонёк, осветив убогую хатёнку с глинобитной печью в углу у двери.

   — Достань ещё свечей, от одной мало свету. Зажги с десяток, а я пойду лицо сполосну.

Пётр, согнувшись едва ль не вполовину, вышел в сенцы, оттуда — на улицу во двор.

Во дворе, у сарая, грудились кони, хрупая сваленным у стенки сеном. На скрип двери повернулось несколько конских голов, навострили уши.

Драгун, стоявший во дворе в карауле, приветствовал Петра:

   — Здравия желаю, господин капитан.

В походах и беспрерывных поездках по стране Пётр всегда велел военным называть себя по какому-то воинскому званию, в данном случае по бомбардирскому — капитаном. Денщику, как человеку приближённому, можно было и по имени-отчеству.

   — А ну-ка слей, — сказал Пётр драгуну, подходя к колодцу.

Тот закинул за спину ружьё, взялся за бадейку, спустил её в неглубокий колодец, вытащил полную прозрачной ледяной воды. Стал сливать в большие мозолистые ладони царя.

   — Поди, холодная, господин капитан?

   — Ничего, — фыркая, отвечал Пётр. — Зато зело бодрит.

Вытираясь полотенцем, приказал:

   — Буди драгун. Огня не разводить. Пусть поят коней, седлают. Пожуют сухомяткой. В Горках поедим щей да каши.

Когда он воротился в избу, на столе горела дюжина свечей, на лавке стояла его открытая походная аптечка — не то ящик, не то большой баул со множеством отделений, перегородок, карманчиков, где хранились различные лекарства, склянки и инструменты.

   — А где больной? — спросил Пётр.

   — Я думал, это вам аптечка понадобилась, — пожал денщик плечами. — А больного я мигом позову.

Он приоткрыл дверь, позвал:

   — Эй, мужик, иди, тебя зовут. Да не бойся, не съедят.

В дверях появился робкий невеликого росточка мужик в домотканой длинной рубахе, в таких же портах, босой. Он держался за левую щёку, в глазах застыли испуг, тоска и мучительная боль.

   — Фто панам угодно? — косноязычно промямлил мужичонка.

   — Садись сюда, — властно показал ему Пётр на чурбак, стоявший перед столом. — Лечить тебя будем.

Мужик не посмел перечить, хотя видно было, что он испугался.

   — Тык я ништо... рази я што... — лепетал он, усаживаясь-таки на чурбак. — Рази б я стал панов беспокоить... но болит, хоть в печку лезь.

   — Ты чей, как тебя зовут? — спросил Пётр, доставая из аптечки металлическую лопаточку.

   — Ясь я, ваше благородие... Бусел Ясь.

   — Бусел? Буслом же у вас аиста зовут.

   — Верно, ваше благородие, — виновато отвечал мужичонка. — Но вот и я Бусел, у нас тут, считай, полвески[95] Буслов.

   — Открой рот, — сказал Пётр, подступая к мужику. — Да шире, шире. Вот так. Павел, посвети ближе.

Денщик схватил свечу, поднёс к разинутому рту мужика, из которого несло таким духом, что приходилось отворачиваться. Но Пётр низко наклонился, всунул в рот лопаточку, постучал по зубу.

   — Ага. Вот этот, кажись.

   — Агы-гы, — затряс головой Ясь.

Пётр отложил лопаточку, засунул в рот мужику два пальца, дабы проверить зубы на крепость. Попробовал покачать все в отдельности. Сильнее всех качался больной зуб.

   — Сейчас выдернем, и болеть перестанет, — сказал он и, вытерев руки полотенцем, полез опять в аптечку.

   — Дай бы Бог, ваше благородие, — заговорил жалобно Ясь. — Так измучился, что, кажись, и челюсть бы всю выдернул. Три ночи сна ни в одном глазу.

   — Павел, свети опять, — приказал Пётр денщику и стал накладывать на зуб щипцы. Наложил, взял левой рукой мужика за лоб, прихватив вместе с носом.

   — Ну держись, Бусел.

И дёрнул вроде бы не сильно, но вытащил больной зуб.

   — Вот. Возьми на память.

Мужик закрыл рот, взялся по привычке за щёку, сидел тихо, прислушиваясь к своим ощущениям.

   — Ну как? — спросил Пётр.

   — Вроде стихат, — отвечал Ясь, ещё не смея верить в избавление от боли.

Пётр опять повернулся к аптечке, в крохотный стаканчик налил жидкости.

   — На-ка выпей.

Мужик послушно опрокинул стаканчик в рот и выпучил глаза. Закашлялся.

   — Спиритус, — сказал Пётр, убирая всё в аптечку. — Теперь за все ночи отоспишься, Ясь.

   — Ой, спасибо, ваше благородие, — начал благодарить Бусел. — За кого ж мне теперь молиться-то? Радость-то какая! А?

   — Молись за Петра Михайлова, — усмехнулся денщик и схватил уже закрытую Петром аптечку.

   — Ваш благородие, коли ты лекарь, не глянешь ли жёнку мою? — попросил Бусел, видимо расхрабрившись от хмельного.

   — Где она?

   — Да там же, в сенцах за завеской.

   — Пойдём посмотрим. Павел, захвати свечей.

В сенцах Петру пришлось пригибаться, слишком низкими они для него оказались. Он прошёл за дерюжную занавеску, там на деревянной кровати лежала измождённая, больная женщина.

   — Это лекарь, Марыся, — сказал Бусел, выглядывая из-за Петра. — Скажи ему, что у тебя болит.

Пётр присел на край ложа, взял руку женщины, потрогал её влажный лоб. Подумал: «Никак, лихорадка».

   — Я оставлю для неё порошков, — сказал он Ясю. — А есть вари ей овсяную кашу и кисель овсяный. Овёс-то есть у тебя?

   — Нету, ваше благородие, но я выменяю в соседней веске.

Павлу опять пришлось открывать аптечку. Пётр достал пачку порошков, отдал Буслу.

   — Вот, пусть пьёт перед едой.

В это время в сенцы заглянул драгунский сотник.

   — Господин капитан, кони засёдланы. Можно ехать.

   — Сейчас едем, — отвечал Пётр. Ещё раз притронулся ко лбу больной и поднялся. — Так понял? Корми овсянкой бабу.

   — Но она же плохо ест, ваше благородие.

   — Рви конотоп, суши и пои отваром. — И, пригнувшись, чтоб не задеть головой об обрешётку потолка, Пётр вышел из сенок.

Бусел хотел схватить руку его благородия, чтобы поцеловать за такую заботу и милость, но не успел. Уже опьянел мужик. Вышел во двор и, стоя тут же у двери, шептал слова благодарности и кланялся, кланялся постояльцам, пока все не съехали со двора во главе с долговязым капитаном-лекарем.

Как ни спешил Пётр к первому бою, но опоздал к нему. Реляцию о нём получил в пути.

   — Кто писал? — спросил посыльного, разрывая пакет.

   — Граф Шереметев и князь Меншиков, ваше величество.

«Раз вдвоём одну бумагу сочиняли, значит, помирились два медведя в одной берлоге, — подумал Пётр. — Дай-то Бог».

А рассорились светлейший князь с графом из-за кавалерии. Меншиков, командуя ею, желал полностью отделиться от пехоты и наносить удары неприятелю с тыла самостоятельно. Шереметев считал такое разделение опасным, ибо сие оставляло пехоту без прикрытия. Сыр-бор разгорелся до того, что Шереметев стал грозиться отставкой.

Царь надеялся, что князя с графом примирит военный совет, хотя сам более склонялся на сторону фельдмаршала. Но, как ни странно, «натянул светлейшему нос» с его кавалерией король шведский, чем в немалой степени способствовал примирению высоких спорщиков.

Карл инсценировал подготовку к переправе через Березину у Борисова, да столь искусно, что даже сами шведы поверили, что там она и будет. Где же уж было не ошибиться светлейшему. Он собрал свою кавалерию под Борисов, заранее предвкушая рубку у переправы. А Карл переправился много южнее.

Конфуз этот дошёл до Петра, и он в письме, слегка пожурив фаворита, наказал: «Пусть сие станет тебе добрым уроком, впредь не давай себя на мякине обманывать».

И вот первый серьёзный бой с Карлусом.

«...конницей атакуя, мы неприятеля многажды с места сбивали, и, если б прибывшему сикурсу было где оборот сотворить, неприятельское войско могло б всё разориться...»

   — Ай да молодцы! — не удержался Пётр от восклицания.

«...но, не желая без вашего величества учинять главную баталию, полки без всякого урона отошли, нанеся шведу потерь вдвое больше нашего. И королю утехи мало из сей баталии, кроме уступления места».

   — Ай молодцы, — повторил Пётр, закончив чтение, и обратился к посыльному: — Ты, братец, немедля поскачешь обратно. И передай, что я всех их желаю видеть в радости и здоровье. И скоро буду сам. Скачи. Бери свежих коней и скачи.

Отправив посыльного в ставку фельдмаршала в Горки, Пётр сел за письмо Апраксину, желая ободрить адмирала приятной вестью:

«...Я зело благодарю Бога, что наши до генеральной баталии виделись с неприятелем хорошенько и что от всей его армии наша одна треть бой выдержала и отошла».

Однако, прибыв через два дня в Горки, царь узнал, что баталия оказалась не столь счастливой, как было написано в реляции. Вызвав фельдмаршала для разговора с глазу на глаз, царь спросил сердито, подёргивая щекой:

   — Так что, Борис Петрович, с коих пор ты стал на бумаге столь славно воевать?

   — Прости, государь, не хотелось огорчать тебя.

   — Ага! А по приезде решили обрадовать: всю полковую артиллерию королю подарили! Так?

   — Карл напал на Репнина ночью, силы неравные. Ани ките Ивановичу пришлось отходить.

   — А сикурс? Где был сикурс?

   — Я бы всё равно не успел через болота. И потом, государь, я боялся вводить новые силы, дабы не втянуться в генеральную баталию. Сие б стало нарушением жолквинского плана. Да и ты б по головке за это не погладил.

   — Я бы снял вам их, — жёстко сказал царь. — А что ж светлейший?

   — Светлейший послал дивизию генерала Гольца, но тот опоздал с сикурсом.

   — Зело добро у вас получается: один опоздал, другой боялся втягиваться. Выходит, Репнин один дрался с Карлусом?

   — Выходит, так, государь, — вздохнул Шереметев.

Ему хотелось добавить: «Я же говорил, что нельзя отделять кавалерию от пехоты. Будет конфуз. Вот и стряслось».

Но промолчал фельдмаршал, понимая, что обвинять фаворита перед царём — дело опасное. Зато Пётр сам неожиданно спросил его, спросил спокойно, по-деловому, словно и не метал только что громы и молнии:

   — В чём видишь вред отделения кавалерии от пехоты, Борис Петрович?

   — Пехота без защиты остаётся. Раз.

   — Это я уже слышал. В чём ещё?

   — А в том, что я пячусь перед шведами, беспокоя и томя их, а главное — уничтожая провиант и фураж. И вот ещё и шведы пройдут. Так что ж там тогда нашей коннице остаётся? Земля голая.

   — Это резон, Борис Петрович, зело добрый резон. — Глаза царя даже потеплели. — Надо было и светлейшему тож втолковать.

   — Кабы не втолковывал, государь.

   — Добро. Я сам с ним говорить стану о сём деле. А где ныне Карлус обретается?

   — В Могилёве, государь.

   — Куда собирается поворот делать? На Москву или Петербург?

   — Не ведаем, государь.

   — Вели казакам языков добывать. Зело нужны мне.

   — Велю ныне ж.

   — Ступай, Борис Петрович. Распоряжайся. А ко мне пошли генерала Репнина, он, поди, уж ждёт там. Хочу знать, что он скажет в своё оправдание.

   — Заметить хочу, ваше величество, что сам Репнин в бою великое мужество являл.

   — Грош цена такому мужеству, коли пушки врагу достались, — заметил, опять хмурясь, Пётр. — А ты не заслоняй виноватого.

Шереметев вышел во двор, отирая платком вспотевший лоб. Генерала Репнина увидел сидящим под дубом рядом с привязанным тут же конём. Подбрюшье и пах коня потемнели от пота, видно, генерал гнал его не жалея.

Шереметев направился под дуб, Репнин поднялся навстречу фельдмаршалу, посмотрел вопросительно:

   — Ступай, Аникита Иванович, большой полковник крови твоей жаждет.

Уважительная кличка царя «большой полковник» имела хождение между генералами.

   — Сердит?

   — Сердит, — вздохнул Шереметев, опускаясь на скамеечку. — Я мню, он так не оставит твоего конфуза.

Репнин, оправив кафтан, откашлялся и направился к дому. Шереметев сочувственно смотрел ему вслед, думая: «Бедный Аникита. Светлейший опростоволосился со своей конницей, а тебе баня грядёт ноне. Охо-хо-хо, грехи наши».

Фельдмаршалу приятно было хотя бы в мыслях винить фаворита, а вот себя виноватить не думал, для себя оправдание было веское: «В генеральную баталию остерёгся угодить».

Когда Репнин предстал перед царём, тот, взглянув исподлобья, спросил:

   — Ты, генерал, знаешь, как пушки льют? Ты хоть раз был на заводе?

   — Не был, ваше величество.

   — Оно и видно. А надо б было тебе поломать в горах руду, добыть уголь, изготовить шихту, да постоять у печи доменной, да пробить летку, да пустить железо расплавленное. Вот бы и узналось.

   — Я солдат, ваше величество, — заметил Репнин, бледнея. — И в защите отечества являть себя должен.

   — Оно и видно, явил, — проворчал Пётр. — Сколько пушек Карлусу подарил?

   — Пять, ваше величество.

   — За все пять в казну деньги воротишь, генерал, дабы впредь неповадно было казённое имущество бросать.

В горницу, гремя саблей, бесцеремонно влетел Меншиков.

   — Пётр Алексеевич, как я рад! — вскричал он улыбаясь и пошёл было к царю, видимо надеясь, как всегда, обняться при встрече.

Но царь осадил его вопросом:

   — А ты где был, светлейший, когда при Головчине король свейский[96] Репнина свинцовой кашей потчевал?

   — Но я послал в сикурс дивизию Гольца. А он, каналья, вместо рубки со шведами реверансы строил, да ещё и полковое знамя неприятелю презентовал.

   — Знамя?! — вытаращил глаза Пётр, и опять тик задёргал ему щёку. — Под суд негодяя!

   — Так надо разобраться, государь, — хотел вступиться за кавалерию Меншиков, но царь перебил его:

   — Под суд! Обоих под суд! Тебе тоже, Аникита Иванович, придётся предстать пред военным судом. Храбрость — качество славное, но за конфузию изволь отвечать. Иди.

Репнин вышел. Пётр с укором взглянул на фаворита:

   — По-доброму, Алексашка, тебе всыпать надо. Тебе. Да тебя ныне рукой не достанешь, кавалер Андрея Первозванного, а главное — светлейший князь Римской империи. Укуси такого — зубы сломаешь.

Меншиков захохотал, довольный такой аттестацией Петра.

   — Мин херц, а кому председателем суда быть укажешь? — спросил, бесовски щурясь, светлейший.

   — А ты бы кого хотел?

   — Да мог бы и я, мин херц, чай, военные порядки знаю.

   — Ведая твоё пристрастие к коннице, укажу председательствовать тебе в суде над пехотой, то бишь генералом Репниным. А над кавалеристом твоим Гольцем пусть фельдмаршал кригсрехт[97] вершит.

   — Ну что ж, спасибо, мин херц, — сказал Меншиков, стараясь скрыть своё неудовольствие таким недоверием царя. — Суд свершу правый и скорый.

«А ведь к отнятию живота присудит суюнн сын, — подумал Пётр. — Ну ничего, пусть трудится, всё едино последнее слово за мной будет».

Дорога в ночном лесу была раскисшей, грязной, и потому казачий отряд более двигался шагом, переходя на рысь лишь в местах песчаных и сухих. И хотя сотник воспретил разговоры, они нет-нет да возникали где-то в хвосте, куда у командира, ехавшего впереди, руки не доходили.

   — Опять за конями послали нас али как?

   — Не... Ныне коней брать не велено. Говорят, царю язык свейский занадобился.

   — Так прошлой ночью Охрименко капрала приволок. Чем не язык?

   — Приволокём и мы языка, може, получше Охрименкова. А то и коняшек прихватим.

   — Так те кони у шведа — кожа да кости.

   — Небось тебя стань ветками кормить, много жиру нагуляешь?

   — Оголодал, видать, швед.

   — Цыц! — повернулся ехавший впереди казак.

   — Чего расцыкался, — окрысились на него.

   — Дурни. То я «цыц» сотниковский передал. Скоро к Днепру выедем, велел языки прикусить. Швед наслухает, ещё пушкой жахнет.

   — Швед счас дрыхнет без задних ног.

На какой-то песчаной прогалине отряд остановился. Негромко передавался приказ сотника: «Коней, ружья, палаши оставить. С собой — лишь ножи и кинжалы».

Поручив коней двум коноводам, дальше пошли пешком. Близость реки угадывалась по сырости, внезапно потянувшей в лицо, и по высокому тальнику, сменившему сосновый лес.

Вдруг из темноты явился человек, спросил тихо, хотя по всему он ждал отряд:

   — Дончаки?

   — Мы, — отозвался сотник и, подойдя, спросил: — Ну чего назирал, Иван?

   — Назирал добрую добычу, сотник. Пополудни в замок яка-то важна птиця приихала. Може, полковник, а може, и сам генерал.

   — Ну генералу сюда не треба, Иван.

   — Ей-бо, сотник, така на нём одёжа гарная, вся в золотых галунах. И с ним народа человек двадцать.

   — Ну пусть генерал. Дальше шо?

   — А шо дальше? Сплять, наверно.

   — Значит, они в замке остались?

   — А куды ж им деться? До самой ночи возле него просидел. Солдаты костёр развели, что-то жарили, лопотали, потом угомонились.

   — Караульщиков много?

   — Тики одного бачил, шо у ворот. А в замке, кто ж его ведает, сколько понаставлено.

Казаков, чтоб все его слышали, сотник усадил на землю. И негромко начал:

   — Так, хлопцы, в замке на той стороне спит важная птица. Её берём живьём. Остальных на нож. И без шума, шоб никто не успел стрелить. Яким!

   — Га.

   — Ты с братом снимешь караульщика у ворот. Петро, ты и твои хлопцы станете у всех окон и дверей снаружи. Кто в них сигает, тот и ваш.

   — А ежели сама важна птица?

   — «Птицу» не трогать. Кляп в рот — и всё.

   — А як же узнать, кто из них птица?

   — Нюхай, дурень. От важных всегда духами несёт. Остальные со мной. Входим в нутро замка... Да в темноте друг друга не порежьте, черти.

   — Нужен отзыв, сотник. Без отзыва и до греха недолго.

   — Добре. Отзывом станет «конь».

   — Отзыв «конь»... «конь»... «конь», — прошелестело среди сидящих на земле слово, ласкающее слух любого казака.

   — И последнее, уходим к реке все разом по моему сигналу. Я гукну филином два раза. Да на воде не шуметь, трясця вашей матери. По воде за версту слыхать.

Из прибрежного тальника были выволочены лодки самых разных размеров и назначений. И тяжёлая байда на десять человек, и крохотные юркие двухместные долблёнки, и низкие неповоротливые плоскодонки, даже несколько плотиков из связанных лыком бревёшек.

Для казаков, давно привыкших к ночным набегам, дело было знакомым. Всё совершалось в полной тишине. Лодки одна за одной растворялись в темноте, уходя к противоположному правому берегу. Ни всплеска, ни стука.

На той стороне сотник, приплывший одним из первых, дождался, когда причалили все, взял одного казака за плечо, кивнул на реку. Тот понял знак: «Оставайся здесь, стереги лодки».

Остальные отправились от реки вверх по едва заметной тропке. Впереди шёл Иван — казачий надзиратель, уже наизусть знавший околозамковое пространство. Когда на тёмном небе обрисовался тяжёлый силуэт замка, казаки остановились и пропустили вперёд Якима с братом. Те, поправив папахи, скрылись в темноте.

Оставшиеся стояли, отсчитывая в уме томительное время ожидания и чутко прислушиваясь к ночной тишине. Возможно, донесётся стон или вскрик умирающего шведского часового. Но никто так ничего и не услышал. Зато увидели бесшумно явившегося со стороны замка и махнувшего рукой Якима: «Путь свободен».

Все бросились вперёд через распахнутые ворота, мимо убитого часового, каждый на своё предназначенное заранее место. Через какую-то минуту замок был окружён, и для находившихся внутри шведских солдат был уготован один исход — казачий кинжал.

Сотник, возглавивший группу захвата, махнул рукой и устремился к входу, где в глубине тихо помаргивал огонёк свечи. Они уже всходили на крыльцо, когда услышали откуда-то из темноты двора короткий предсмертный вскрик: «А-а-а!»

«Чёрт патлатый, — с неудовольствием подумал сотник о казаке, давшем закричать неприятелю. — Аккурата не соблюл». В том, что закричал швед, он не сомневался.

Огонёк свечи, как оказалось, горел в фонаре, стоявшем на столе караульного. Сам он безмятежно спал рядом на низкой короткой лавке. Ему и проснуться не дали.

Сотник схватил фонарь, указал им на ближние двери. Казаки бросились туда, видимо, это были комнаты караула. Послышалась возня, крики, что-то разбилось со звоном.

Сотник бросился по лестнице наверх, понимая, что «важная птица» должна быть там. А по замку уже шёл шум потасовки, звенели стёкла, слышались вскрики, топот ног.

Когда они ворвались в спальню, где, по расчётам, и должен был находиться важный швед, то свет фонаря упал на пустую кровать. Но по смятой подушке, по только что откинутому одеялу сотник понял — швед где-то рядом.

   — Ищите! Живо! — скомандовал он казакам, освещая фонарём то один, то другой угол спальни, то огромный многодверный шкаф.

На стуле у кровати висел шитый золотой канителью кафтан с блестящими позументами.

«А ведь и впрямь, кажись, генерал, — подумал сотник. — Не ошибся Иван».

   — Да живей, живей, — торопил он казаков, раскрывавших дверки шкафов. И вдруг один казак, вскричав: «Вот он!» — наклонился к ложу и, ухватившись за голую ступню, потащил шведа из-под кровати.

Он был в длинной ночной рубахе, она завернулась на нём, пока его вытаскивали. Швед, слышавший предсмертные крики и стоны, нёсшиеся по замку, решил, что и его ждёт смерть, и закричал вдруг на довольно сносном русском языке:

   — Меня нельзя... меня нельзя убиваль... Я есть генерал.

И действительно, это был генерал-адъютант Канифер.

   — Что ты, милай, — сказал сотник почти ласково. — Ты нам и нужен. Живой нужен, дядя, живой. — И приказал казакам: — Помогите его сиятельству одеться, не повезём же мы его к царю в исподнем.

Трясущимися руками Канифер натягивал штаны, не умея поймать застёжки. Казаки, посмеиваясь, помогали ему, шутили:

   — Ты уж не обмарайся, вашество, больно портки-то у тя добрые.

Помогли надеть кафтан, нахлобучили шляпу. Сотник забрал генеральские пистолеты и шпагу.

   — Ну, ходу, хлопцы. — И генералу: — Не вздумай кричать, ваше превосходительство, а то придётся глотку заткнуть.

   — Ни-ни... Я всё понималь, — отвечал Канифер поспешно. — Слово рыцарь, буду нем как рыба.

Казаки помчались по лестнице вниз, с ними вместе мчался и генерал, бесцеремонно поощряемый сзади тычками.

   — Живей, живей!

Пожалуй, с далёких лет юности не приходилось Каниферу бегать столь резво, да ещё ночью, да ещё в столь тесном окружении кровожадных азиатов. Ему это казалось всё ещё продолжающимся сном. Страшным, кошмарным, но сном.

Едва оказались во дворе, как чуть ли не над самым его ухом закричал филин, раз-другой: «у-ук-хх!»

«Господи, снится, — подумал Канифер. — Как бы скорей проснуться».

Но никак не просыпалось генералу. Во дворе он увидел, как бежали со всех сторон тени этих страшных азиатов, ему казалось — они являлись отовсюду. Затопали, зафыркали кони.

   — Якимка, не жадничай! — крикнул сотник. — Брось. Ныне другая добыча.

   — Ничего, сотник. Хоть писля коней продуваним.

Все бежали вниз к реке. Садились в лодки. Кони не хотели идти в холодную воду. Казаки быстро разобрали их, уговаривали и тихо пускались с ними вплавь. Какой же казак не сговорится с конём, хотя бы и шведским?

Ещё в лодке Канифер надеялся проснуться. А когда в лесу сотник подсадил его в седло, генерал спросил жалобно:

   — Неужто вы все — правда... Неужто я есть плен?

   — Всё въяви, генерал, — хлопнул его тяжёлой ладонью сотник по колену, да так крепко, что Канифер, поморщившись от боли, наконец-то понял: это не сон.

«Господи, как глупо, как глупо, — терзался генерал, трясясь в седле в окружении казаков. — И зачем же меня понесло в этот замок, в сторону от Могилёва. Господи, как глупо».

Генералу не хотелось перед своим Господом признаваться, зачем его «понесло в этот замок».

Накануне в штабе Карла XII начался делёж будущей добычи. Генерал Спарре, например, выпросил себе Москву, а когда король взглянул на Канифера, у того просьба оказалась скромнее: «Ваше величество, подарите мне замок, который мы недавно проезжали».

Канифер рассудил здраво: до Москвы ещё далеко, шагать да шагать, а замок вот он, под боком, и уже на нашей стороне.

И король оказался щедр. Эх, лучше б он пожадничал!

   — Берите, Канифер.

   — Когда?

   — Хоть завтра. Берите со всеми прилегающими землями, со всеми крестьянами.

   — И я могу поехать туда?

   — Разумеется. Я дам вам охрану из двадцати драбантов[98]. Езжайте, вступайте в свои права.

Вступил, называется.

«О, Господи, зачем я поехал в этот замок? — продолжал лукавить генерал перед Всевышним. — Почему я не остался при штабе в Могилёве?»

А казаки скакали всё дальше и дальше от Днепра. Скакали до самого рассвета. Когда впереди показалось меж сосен солнце, когда близко уже было до дому, грянули дружно песню:

Канифера ввели в просторную горницу, указали на стул, стоявший напротив большого стола: садись.

На столе, сдвинув бумаги в сторону, возился высокий столяр, ремонтируя деревянное без обивки кресло. Он мельком взглянул на генерала и, как показалось Каниферу, заторопился. Быстро и ловко выстругал стамеской два клинышка и вбил их молотком в какие-то стыки.

   — На клей бы посадить, — проворчал столяр офицеру, явившемуся с какими-то бумагами.

   — Куда положить? — спросил офицер.

   — Туда, — кивнул столяр на стопу бумаг и вздохнул. — На клею бы оно ещё сто лет простояло.

Офицер, оставив бумаги, вышел. Столяр поставил кресло у стола, сел на него, попробовал покачать, проверяя: не скрипит ли. Затем, разложив бумаги по столу, взял тетрадь из только что принесённых бумаг и стал листать.

Присмотревшись, Канифер узнал свою тетрадь, свои документы.

«Какая бесцеремонность, — с неприязнью подумал он о долговязом столяре. — Каждый сует свой нос в мои бумаги. Однако где же наконец сам царь? Ведь меня везли к нему. Пусть укажет хаму его место».

И тут в горницу, широко распахнув дверь, стремительно вошёл высокий, стройный господин в белом завитом парике, в бархатном камзоле, с саблей с дорогим изукрашенным бриллиантами эфесом.

«Слава Богу, наконец-то, — с облегчением подумал Канифер, решив, что явился царь. — Сейчас он укажет хаму».

Но, к удивлению Канифера, вошедший не стал выгонять «хама», а, опустившись в одно из кресел у стола, сказал столяру:

   — Можем начинать, мин херц.

   — Ну что ж, начнём, пожалуй, — отвечал тот, поднимая голову от бумаг и с любопытством взглядывая на генерала. — Так, выходит, генерал Канифер, вы даже не природный швед?

«Боже мой, — осенило вдруг генерала. — Как же я забыл о причудах царя, умеющего делать всё и любящего любую физическую работу». Но на всякий случай решил спросить:

   — Я имею честь видеть царь?

   — Да, да, генерал, — нетерпеливо кивнул Пётр. — Отвечайте на вопрос.

   — Да, я есть не швед, я есть уроженец Лифляндии, ваше величество.

   — Где служили ещё?

   — В Бранденбурге, в Польше.

   — Почему вдруг встали под штандарты короля?

   — Ну как вам сказать, — замялся Канифер. — Поймите меня правильно... э-э...

   — Мы поймём, говорите.

   — Да чего там, — неожиданно вмешался Меншиков. — Говори, что решил поживиться в России, генерал. Пограбить. Да, да, по-гра-бить!

   — Но простите, не имею чести вас знать.

   — Князь, — подсказал Меншиков.

   — Светлейший князь, — добавил Пётр.

   — Но простите, светлейший князь, — продолжал Канифер. — Разве все войны не есть средство грабить?

   — Это смотря с чьей колокольни, генерал, — отвечал Меншиков. — С вашей — пограбить, с нашей — отчину боронить. Вот что, например, ты делал в замке?

   — Я? В замке? — смутился Канифер, почувствовав, как кровь прилила к лицу. — Я осматривал его, я был послан смотреть просто.

   — Просто смотрят лицедеев. А замок ты осматривал, дабы прикарманить, генерал.

«Он читает мысли, этот светлейший, — подумал Канифер. — От такого не утаишь». Но вслух сказал:

   — Думать вы можете как угодно, князь. Это ваше право. Но я действительно был послан только посмотреть. Я являюсь генерал-адъютантом его величества короля Швеции Карла Двенадцатого. И выполнял приказ своего повелителя.

   — Вы были адъютантом короля, генерал. Отныне вы наш пленный, — сказал царь. — И ваша судьба и жизнь зависят от вас, от вашей искренности. Мы многое знаем, но если вы в чём-то вздумаете ввести нас в заблуждение, пеняйте на себя. Время военное. Мы даже своих за некие проступки отдаём под суд. И вас не замедлим предать, если выясним, что вы нас обманываете. А у военного суда одно наказание...

   — Лишение живота, — с удовольствием воспользовавшись паузой, сказал светлейший.

   — Вот именно, — подтвердил Пётр. — Итак, первый вопрос: с какими силами король пришёл к нам?

   — Вначале было тридцать шесть тысяч, — с готовностью начал Канифер. — Сейчас, после боев, несколько менее.

   — Неужели король с такими силами хочет захватить Россию?

   — Он верит в свой военный гений, ваше величество. И потом, ему пришлось поделиться с польским королём Станиславом Лещинским, оставив ему шесть полков под командой Крассау.

   — Король действительно верит, что Лещинскому будет подчиняться вся Польша?

   — Вряд ли. Но зато король знает, что Лещинский будет беспрекословно подчиняться ему.

   — Какова численность конницы у короля?

   — Пятнадцать полков.

   — Не далее как вчера на вашем месте, генерал, сидел шведский капрал, который утверждал, что в армии голод и болезни от недостатка провианта. Что вы можете сказать об этом?

   — Только то, что капрал сказал правду. В армии действительно не хватает провианту, у многих солдат кровавый понос.

   — Почему король стоит в Могилёве, не двигается дальше?

   — Оттого и не двигается, что вы пожгли всё на пути его движения.

   — На что же он надеется?

   — Надеется на приход корпуса Левенгаупта[99], у которого заготовлен огромный обоз провианту и пороху.

Царь с Меншиковым многозначительно переглянулись.

   — Где ныне генерал Левенгаупт?

   — Он в Риге. Но недавно приезжал к королю на совет. Договаривались, где и когда встретится корпус с армией.

   — И где же решили?

   — Не знаю.

   — Как так? Вы же наверняка присутствовали при беседах.

   — Из совещаний при короле Карле, ваше величество, ничего узнать почти невозможно. Он более слушает, но всегда поступает по-своему.

   — Но есть же какой-то общий план кампании.

   — Увы, нет такого, ваше величество. Я сам слышал, когда на вопрос Реншильда, каков план у короля на будущее, король ответил, что у него нет никаких планов.

Увидев, как обескуражил царя его ответ, Канифер решил, что ему не верят.

   — Клянусь жизнью матери, ваше величество, что именно так и сказал король.

   — Да я верю вам, генерал. Я просто хотел понять нашего брата Карла.

   — Его трудно понимать, ваше величество. В штабе знают, что вы много раз предлагали королю мир, и даже на хороших условиях. И многие генералы склонялись принять его. Но он всё отвергает. И говорит, что подпишет его только в Кремле в Москве и только на его условиях.

   — Ну, его условия нам ведомы, генерал. Что вы имеете сообщить нам, на ваш взгляд, важное?

   — Важное? — Канифер задумался: «Сказать о Мазепе? Пожалуй, лучше умолчать. Во-первых, о нём же не спрашивают. А во-вторых, когда король, чем чёрт не шутит, победит, то мне хоть в этом будет оправдание — не выдал тайного союзника».

   — Пожалуй, вас должно заинтересовать, что королём отправлен генералу Любекеру приказ атаковать Петербург. И это произойдёт в ближайшие недели. Одновременно с моря атакует флот, а из Эстляндии генерал Штромберг.

   — Какими силами располагает Любекер?

   — У него двенадцать тысяч человек.

   — Кто будет командовать флотом?

   — Адмирал Анкерштерн.

Царь с Меншиковым опять переглянулись многозначительно и, видимо, поняли друг друга, хотя не перекинулись и единым словом.

Прервал молчание Пётр:

   — Не говорит ли это о том, что король повернёт армию на север, дабы помочь Любекеру?

   — Ни в коем случае. Это наступление Любекера рассчитано на то, чтобы помочь королю. Вы оттянете силы к Петербургу и этим облегчите задачу главной армии. Он сам при мне сказал: пусть царь растягивает армию.

   — Значит, король собирается идти прямо на Москву?

   — Не знаю, ваше величество, слово дворянина. Мне кажется, король ещё и сам не решил, идти ли прямо на Москву или через Украину.

   — А почему через Украину?

«Господи, хоть бы не спросил про Мазепу. Не стану же я обманывать, выгораживать изменника».

   — Видите ли, королю известно, что дорога через Смоленск вами выжжена. А на Украине он надеется найти изобилие.

   — Ну хорошо, генерал. Вы долго служили королю, вы хорошо изучили его. Скажите, а в каком бы случае он вдруг вздумал пойти через Смоленск?

   — Только в случае соединения с Левенгауптом.

   — И последний вопрос, генерал.

   — Я весь внимание, ваше величество.

   — Как оценил король баталию при Головчине?

   — Как свою победу, разумеется, и довольно высоко. Он велел даже выбить медаль в честь этой баталии.

   — Да? — удивлённо вскинул брови Пётр. — И что ж будет выбито на ней?

   — Выбито будет: «Побеждены леса, болота, оплоты и неприятель».

   — Гм, — хмыкнул Пётр и вдруг спросил: — Скажите откровенно, Канифер, вы верите в победу короля?

   — Ну что вы, ваше величество. После того, что со мной случилось, как можно.

В последнем ответе генерал-адъютант слукавил. Он и теперь верил в победу своего бывшего повелителя, потому что, как и король, считал, что русские только из трусости не дают главной баталии. Но никуда не денутся, рано или поздно она должна случиться. И тогда король Карл конечно же разгромит этого азиатского царя, умеющего лишь плотничать да столярничать, но не править и воевать.

   — Ну что скажешь, Данилыч? — спросил Пётр, когда увели пленного генерала, и стал набивать табаком трубку.

   — Похоже, не врёт казачий найдёныш.

   — Врать ему резону нет. Сей господин готов служить кому угодно. Ныне хотел не хотел, а нам сослужил. Сей же час сяду за письмо Апраксину, предупрежу. Знание намерений неприятеля есть главнейшая вещь на войне.

   — И пусть лазутчиков в Ригу пошлёт, — посоветовал Меншиков.

   — Верно, Данилыч, за оборотами Левенгаупта следить крепко надо. Обоз его до короля не должен дойти. Принудим Карл уса на юг повернуть, а там его Мазепа встретит со своими казаками.

   — Я сейчас гетману приказ пошлю, пусть выводит полки под Гомель.

   — Посылай моим именем.

Пётр остался один, закурил трубку, притянул к себе лист бумаги, взял перо, умакнул в чернила и стал столь быстро писать, что перо брызгало по сторонам. Он всегда и во всём спешил, не умел лениться и быть хоть на мгновение праздным. Слишком много ему надо было успеть.

Генерал Любекер со своим корпусом переправился через реку Сестру с намерением исполнить приказ короля — взять и сжечь Петербург. Однако был встречен такой артиллерийской канонадой, что был вынужден отказаться от этого намерения.

Обойдя Петербург, он переправился через Неву и пошёл в Ингрию[100], где, по его сведениям, были запасы продовольствия. Армия голодала, расчёт на скорый захват Петербурга с его хлебными амбарами подвёл шведского генерала.

Предупреждённый царём генерал-адмирал Апраксин Фёдор Матвеевич уже подготовил Ингрию к встрече незваных гостей — вывез оттуда всё продовольствие, а что не успел — сжёг. Жолквинская стратегия — томить и изнурять неприятеля — была применена и здесь.

Одновременно к крепости Кроншлот на острове Котлин подошла шведская эскадра из двадцати двух линейных кораблей под командованием адмирала Анкерштерна. В задачу эскадры входил захват крепости, но шведам не дали даже приблизиться к берегу. Дружный огонь открыли бастионы и почти все корабли, стоявшие на рейде. А их было немало: двенадцать линейных с тремястами семьюдесятью двумя пушками, восемь галер с шестьюдесятью четырьмя орудиями, шесть брандеров[101], два бомбардирских корабля и более трёхсот малых судёнышек.

Вице-адмирал Корнелий Крюйс, стоявший на одном из бастионов крепости с подзорной трубой, наблюдал за боем и притопывал ногой.

   — Так их! Так их мама...

А когда на одном из шведских кораблей рухнула сбитая мачта, Крюйс сказал коротко:

   — Ура нашим герой!

Это означало, что стоявшим позади вице-адмирала штабным офицерам должно дружно кричать «ура!».

Они закричали как-то нестройно и вразнобой:

   — Уры-а-а...

Крюйс передёрнул брезгливо плечами, что было равнозначно его презрительному возгласу: «Пфуй!» — и офицеры тут же подтянулись, сладились и уже концовку дотянули громко и весело:

   — Ура-а-а-а!

А в это время шведский адмирал Анкерштерн стоял на мостике и, глядя в подзорную трубу на крепость и порт, кишевший малыми судёнышками, бормотал в изумлении:

   — Чёрт побери, откуда всё это у них взялось?!

Он оглядывался на стоявшего невдалеке капитана, словно требуя ответа, но тот был безмолвен.

   — Капитан, что же вы молчите? — подхлестнул его Анкерштерн.

   — А что говорить, адмирал? Всё равно пушки красноречивее нас.

   — Но есть приказ короля взять крепость.

Капитан пожал плечами столь выразительно, что адмирал и без слов понял: попробуй, мол.

   — Но они же не дадут высадить десант и перетопят нас как котят.

«Вот бы его сюда самого, — подумал адмирал о короле. — Это не саблей на коне махать. Приказать всегда легче всего. А попробуй... Однако, в самом деле, когда эти русские успели совсем безлюдный остров превратить в морскую крепость?»

Повернувшись к капитану, Анкерштерн скомандовал:

   — Курс зюйд-вест. — И отправился в свою каюту пить горячий кофе.

В одиночестве, попивая горячий напиток, адмирал ворчал:

   — Как бы и нам того не было, что Штромбергу.

Генерал Штромберг первым сделал попытку угрожать Петербургу и вышел со своим корпусом из Эстляндии, но ему не то что Петербурга, а и Нарвы увидеть не довелось. Словно снег на голову свалилась на Штромберга конница Апраксина и вырубила без остатка его два полка. Сам генерал едва ноги унёс, загнав двух коней.

Именно после конфузии Штромберга решено было ударить и с моря и с суши. Теперь адмирал Анкерштерн убедился, что с моря русских уже не возьмёшь. Пока король с триумфом покорял Европу, Россия тоже не дремала, наращивала морские мускулы.

   — А может быть, даже и на суше, — сказал громко сам себе адмирал и добавил сердито, обескураженно: — Что-то там Любекер поделывает? Поди, тоже улепётывает от русской конницы.

Но генерал Любекер был занят другим, не менее важным делом. Он рыскал по Ингрии в поисках продовольствия. Он орал на фуражиров, грозил им плёткой, виселицей, разгонял во все стороны, но они возвращались с одним и тем же:

   — Всё сожжено, всё вывезено, генерал.

Армия голодала, даже штаб уже неделю пробавлялся кониной, не имея крошки хлеба, чего уж говорить о солдатах.

Зрело в полках недовольство, готовое в любой момент вылиться в бунт. И Любекер, едва узнав о появлении где-то русского отряда, посылал туда конный полк, обольщая сладкими посулами:

   — Разобьёте, возьмёте обоз, пообедаете досыта.

Обед был главной и самой желанной наградой для солдат. И хотя Любекер искал этих мелких стычек, идти на Петербург не хотел, колебался.

Когда дозоры донесли ему, что у берегов появился флот, Любекер помчался к морю. С флагманского корабля за ним прислали шлюпку, и он отправился на ней якобы на военный совет с адмиралом. Едва явившись в адмиральскую каюту и обменявшись с Анкерштерном приветствиями, Любекер попросил:

   — Адмирал, распорядитесь, пожалуйста, пусть подадут обед... да побольше чтоб хлеба.

А когда наконец обед подали, генерал так жадно набросился на него, что для разговора просто не было времени.

   — Судя по вашему аппетиту, — заметил ехидно Анкерштерн. — Петербург устоял, генерал.

   — Простите, адмирал, а пофему же фы не на Котлине? — давясь, обжигаясь и косноязыча, ответил Любекер на колкость.

Анкерштерн улыбнулся, глотнул кофе.

   — Увы, генерал, Котлин уже не просто остров, а неприступная крепость. Более того, там флот по меньшей мере вдвое больше моего. Мы, Георг, запоздали с приходом лет на пять. Русские так вросли в эти берега, что я не рискую предсказать результат нашей экспедиции.

Любекер только кивал головой, продолжая трудиться над обедом и не рискуя снова заговорить с набитым ртом: не хватало ещё подавиться. Наконец он покончил со всем, что было принесено вестовым адмирала, запил большим бокалом вина и блаженно откинулся на спинку стула.

   — Да-а, господин адмирал, у вас здесь рай. Вам можно позавидовать.

   — Нет, Георг, завидовать нечему. Я, как и вы, не смог выполнить приказа короля и не ведаю, что за сим последует, хорошо если просто отставка. А что, если...

«Топор», — хотел сказать адмирал, но не решился искушать беса и судьбу. Впрочем, Любекер понял недосказанную мысль. Он знал, в Швеции не принято было жалеть неудачников.

   — Может быть, стоит попросить на помощь Левенгаупта, — сказал не очень уверенно Любекер, которого вдруг потянуло на сон.

   — Вы что, генерал, с ума сошли?! Его корпус должен со дня на день пойти к королю. Именно там решается главная задача всей кампании. А нам с вами выпала незавидная роль — пытаться увлечь русских сюда с главного театра.

   — Сдаётся мне, что нам это не очень пока удаётся, адмирал. У меня уже было несколько стычек с русскими, и из показаний пленных и захваченных документов я знаю точно, что с нами дерутся местные партии. Я ожидал прихода корпуса Боура, он тут рядом под Дерптом, но, по сведениям лазутчиков, не собирается в Ингрию.

   — А вы не допускаете мысли, генерал, что у Апраксина достаточно сил противустоять нам самостоятельно? А у Боура, видимо, другая задача — следить за Левенгауптом.

   — Возможно, возможно, — согласился Любекер и не удержался от сладкой зевоты. — Чёрт побери, адмирал, в ваших райских кущах меня потянуло на сон.

   — Это не от райских кущ, генерал, от мадеры, — сухо заметил Анкерштерн, опасаясь, как бы гость не напросился вздремнуть на его кровати. Именно поэтому он поднялся из-за стола, намекая на конец аудиенции, и сказал:

   — Я был рад нашей встрече, генерал. И обмену мнениями. Будем вместе бить врага, где его увидим.

   — Ах, где ж его увидишь, адмирал. Русские боятся высунуть нос на поле брани, позасели в городах, огородились пушками. Дня три тому прихватили мы под Ямбургом их кавалерию во главе с бригадиром Фразером, так этот немец едва выскользнул. Если б не туман, я б от его отряда ни рожек ни ножек не оставил.

А в это время в Адмиралтействе в Петербурге Апраксин распекал незадачливого бригадира:

   — Кто вам разрешил идти к Ямбургу, бригадир?

   — Но я считал свой долг проявлял инициатив, — оправдывался Фразер.

   — Хороша инициатива, едва не погубили всю нашу кавалерию. И потом, зачем вы уничтожили провиант под самым Петербургом?

   — Чтоб не достался враг. Вы сам, адмирал, давал приказ.

   — Верно, давал. Но где? В Ингрии, а не за огородом столицы. — Апраксин помолчал, пожевал недовольно вялыми губами и продолжал: — Я вам дам для связи своего офицера, господин бригадир, и попрошу его мнения не отвергать, ибо он моим гласом станет для вас.

   — Вы не доверяйт мне, господин адмирал, — обиделся Фразер.

   — Если б я вам не доверял, Фразер, я бы немедля отстранил вас от командования. Я просто даю вам помощника.

Лукавил Фёдор Матвеевич, лукавил. Была б его воля, он бы уже выгнал Фразера, но назначением высших офицеров ведал царь. И поэтому, едва Фразер покинул кабинет, адмирал тут же взялся за письмо к Петру. Описав свои подозрения и основания к ним, заключил так: «...Для того прошу, ваше величество, прислать в конницу доброго командира, и лучше из русских».

Затем Апраксин вызвал своего наиболее способного адъютанта и сказал ему:

   — Посылаю тебя, братец, к Фразеру. Будешь неотлучно при нём состоять и наш интерес блюсти. Где увидишь противное отчине нашей, немедленно шли донос мне. А коли точно узришь, что бригадир к неприятелю переметнуться умыслил, бери под караул его. И вот ещё...

Адмирал притянул лист бумаги, написал на нём несколько строк, запечатал в конверт, приложив собственную печать. Вышел из-за стола, приблизился к адъютанту:

   — О сём пакете ты да я ведаем. Более никому знать не должно.

   — И Фразеру? — спросил адъютант, взглянув на адрес, где значилась фамилия бригадира.

   — Ему в первую голову. Коли случится меж вами и шведами лихая баталия, с которой вам ретироваться доведётся, сунь этот пакет нашему убитому солдату за пазуху, а ещё лучше офицеру, ежели такой попадётся.

   — Значит, сей пакет для Любекера?

   — Верно, братец мой, верно. Но смотри ж, братец, сотвори так, чтоб швед не почуял обмана.

   — Сотворю, ваше превосходительство, — вытянулся адъютант, смутно начиная догадываться о задуманной хитрости адмирала.

Но в подробности вникать не посмел, знал, что и так ему много доверено. И уже в дверях Апраксин взял офицера за рукав, заглянул ласково в глаза, сказал тепло, по-отечески:

   — И ещё, Ваня. Сразу после того смотри в оба за оборотами неприятеля. И по тому, что он творить начнёт, сообразуй наши действия.

   — Хорошо, Фёдор Матвеевич, буду сообразовывать.

   — Ну и с Богом, братец, с Богом.

Адъютант вышел, Апраксин перекрестил его вслед, потом осенил крестом себя и воротился за стол.

Наконец-то король вышел из Могилёва, простояв там почти месяц. Не по его воле задержка произошла, армия голодала. Многие в штабе, в том числе и Пипер, настаивали выступить навстречу Левенгаупту с его огромным продовольственным обозом.

Карл тоже понимал, что именно этот обоз в семь тысяч подвод поможет его армии дойти до Москвы, но не захотел ждать его в Могилёве, где солдаты умудрились съесть всё живое, не брезгуя кошками и собаками.

Отправив Левенгаупту в Ригу приказ о выступлении на соединение с главной армией, Карл выступил сначала по направлению на юго-восток, но, дойдя до Долгих Мхов и забравшись в непролазные чащобы и болота, свернул на восток.

Дороги лесные были узкие и грязные. Голодные, выхудавшие кони едва волокли по ним телеги и пушки.

Много хлопот доставляли армии беспрерывные казачьи налёты. Казаки появлялись внезапно, словно падали с неба, с гиком и свистом налетали на растянувшуюся колонну, сверкая палашами, вихрем проносились и так же внезапно исчезали, оставляя после себя десятки убитых и раненых шведских солдат.

Карла раздражало в этих налётах не столько появление казаков, сколько их быстрое исчезновение. Не успеют солдаты ружей зарядить, а казаков и след простыл.

— Нет никакого удовольствия биться с русскими, — говорил король с нескрываемым презрением. — Потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут.

Он старался не замечать, что бегущие вырубали в колонне его солдат, сами не неся потерь.

Лесные дороги так выматывали силы, что у села Доброго решено было сделать днёвку, тем более что солдатам посчастливилось здесь напасть на яму с припрятанным хлебом.

Конечно, сами бы они яму вряд ли обнаружили, поскольку находилась она в стороне от дороги. Но солдатам удалось поймать в лесу прятавшегося там местного жителя. И поскольку тот не признавался, где спрятан хлеб, его стали пытать. Способ пытки у солдат был один, много раз проверенный и очень действенный. Они обмотали несчастному сухой травой босые ноги и подожгли её. Такое «поджаривание» всегда веселило солдат, потому что пытаемый падал на спину и, задрав вверх ноги, начинал выделывать ими такие коленца, что солдатский хохот покрывал его отчаянные крики и стоны. Солдаты называли это «пляской по небу». Не выдержал «пляски» и житель села Доброго, рассказал о яме.

Местность для днёвки представлялась королю удобной ещё и потому, что от русских их отделяли две заболоченные речушки, перейти через которые кавалерии было невозможно.

Но Пётр думал иначе. Остановка шведов, их растянутость на многие вёрсты давали прекрасную возможность попытать боевого счастья регулярному войску. Ещё с вечера он вызвал к себе командира Семёновского полка князя Михаила Михайловича Голицына.

   — Вот что, князь Михайла, бери восемь батальонов и ныне в ночь пройди болота и Чёрную Наппу, дабы заутре ударить по шведу. Отсюда он нас не ждёт, да и туман поутру тебя прикроет. Атаку начнёшь штыком, ну а далее как Бог попустит. Порох и пули лучше сберечь для отхода. В долгий бой не втягивайся, там, почитай, вся армия. Потревожишь неприятеля — и того довольно. Отходи порядком, если станет зело наседать конница — стройся в каре.

   — Сикурс будет? — спросил Голицын.

   — В сикурс драгун Флюка пошлю, но ты на них не надейся, зело болота топкие, могут завязнуть. На себя надейся, князь Михайла, на себя да на Бога.

Голицынские батальоны выступили ещё в темноте, пороховницы солдаты вешали под самое горло, дабы не замочить порох при переходе речки Черной Наппы. Запрещено было разговаривать и даже кашлять или чихать.

Впереди семёновцев, как всегда, шёл князь Голицын, вооружённый шпагой и двумя пистолетами. Именно шпага князя, поднятая им над головой, и будет служить сигналом к атаке. Впрочем, пока князь виден лишь самым ближним солдатам, а к тому времени, когда подойдут к шведам, должно светлее стать.

По болотистой низменности вышли к речке — и сразу вброд, дно вязкое, илистое, вода чёрная, не зря, видимо, речушка Черной Наппой зовётся. Вода в иных местах по грудь солдатам, оружие и пороховницы подняты над головой. После реки опять вязкое болото и над ним белёсый туман.

«Нет, — думает князь, — сикурсу не пройти. Государь прав. Самому надо управляться».

Но вот болото кончилось, началось повышение местности. Голицын напряг зрение и увидел впереди низкие выгоревшие шатры, телеги, коней. Со звоном выхватил шпагу, взметнул над головой, полуоборотившись к батальону, покрутил ею над собой и побежал вперёд, выискивая взглядом первую жертву. Ею стал швед, вылезший только из шатра и не продравший ещё глаза. Голицын привычным, отработанным движением сделал неглубокий укол под левый сосок, и швед повалился замертво, не успев и вскрикнуть.

Справа, слева послышались стоны, вскрики, лязг железа, испуганный храп рвущихся с привязи коней.

Туман, словно вспугнутый начавшейся резнёй, быстро рассеялся. И едва стало видно весь лагерь, как вспыхнула беспорядочная стрельба с обеих сторон.

   — Господин полковник, пушки!

Голицын бросился на крик и действительно увидел несколько пушек.

   — Заряжай картечью, поворачивай на шведа, — скомандовал было князь, но вспомнил, что под рукой у него пехота, а не артиллеристы. Тогда он сам, сунув шпагу в ножны, взялся заряжать пушку. Делу этому Голицын был обучен самим царём ещё в потешных баталиях под Преображенским, именовавшимся на потешный лад Пресбургом.

Однако и солдаты, ведавшие, что пушка — то же ружьё, только побольше, взялись, глядя на полковника, заряжать их.

   — Кидай картуз!

   — Давай банник...

   — Забивай тужее.

   — Где картечь? Сыпь.

Пока шведы пришли в себя, русские успели молча перебить несколько сот солдат и захватить полковой обоз со знаменем и пушками. Пушки тут же были пущены в дело. Картечь буквально выкашивала ряды поднимаемых в атаку солдат.

Взошедшее солнце осветило сражение, которое выигрывали русские. Примечательно, что одновременно его видели оба монарха.

Пётр, взобравшись на крышу амбара, наблюдал за сражением в подзорную трубу. А Карл находился невдалеке и крутился на коне, от ярости рвал ему трензелями[102] губы, но прийти на помощь своему погибающему правому крылу не мог. Не оттого, что трусил, просто не с кем было идти в атаку на русских — при нём всего двадцать драбантов личной охраны.

Из этой свалки вырвался генерал Роос — командир погибающего полка, подскакал к королю и хотел доложить:

   — Ваше величество...

   — Назад, мерзавец! — перебил его король. — Как ты смел обезглавить полк?!

   — Но нужна помощь, ваше величество.

   — Я послал уже. Держитесь. Скоро придёт сикурс, и я сам поведу его в атаку.

Карл надеялся, что русские наконец-то решились на генеральное сражение, и теперь с нетерпением ждал прихода свежих сил, чтобы лично повести их в бой и добить русскую армию.

   — Где эта старая перечница! — злился Карл на Реншильда и слал одного за другим посыльных, требуя немедленного прибытия в его распоряжение драгун.

Но вот воротился один из посланных:

   — Ваше величество, драгуны на подходе.

«Ну сейчас я покажу вам настоящую сечу, — дрожа от нетерпения, думал Карл. — В капусту. Всех до единого в капусту. Никаких пленных, никаких языков».

Он хватался за рукоять шпаги, вряд ли задумываясь в тот миг, что это за оружие. Нет, конечно, он помнил, как униженно презентовал ему эту тяжёлую длинную шпагу поверженный Август II Саксонский. Этот жест означал, что он отказывается не только от сопротивления, но и от польской короны[103].

   — Пусть этим клинком ваше величество пронзит всех своих врагов.

У Августа достало ума умолчать, что эта шпага принадлежала ранее русскому царю Петру.

И, конечно, Карл не подозревал, что сжимает рукоять царской шпаги, с вожделением алкая обрушить её на головы царских солдат.

Но что это? Чутким, опытным слухом король уловил, что сражение стихает, идёт на убыль. И когда он понял, что русские отходят, то, привстав на стременах, вскричал в бешенстве:

   — Трусы-ы! Несчастные трусы...

Генеральная баталия, о которой он всегда мечтал, которую всегда искал, опять уплывала из его рук. Он ещё не знал, что русские целиком уничтожили два его полка, унесли пять знамён, а главное, что с сегодняшнего дня военное счастье окончательно отвернётся от него.

А после обеда, когда измученные голицынские батальоны воротились домой, царь подбежал к командиру. Схватил его, мокрого, грязного, в объятия так, что у того затрещали косточки, звонко расцеловал измазанное, пропахшее порохом и болотом лицо.

   — Князь Михайла! Великое тебе спасибо от меня и отчины. Ах, как изрядно ты станцевал сей танец в очах горячего Карлуса. Сколь служу, но такой славной игрушки не видал. А сии шведские штандарты, что приволокли с собой орлы семёновцы, войдут в Москву. Обязательно войдут за твоим полком, волочась по земле и праху. Спасибо, князь Михайла, за сию викторию. Спасибо. Вот уж истинно, под селом Добрым добрый учинился почин.

От Доброго шведы свернули прямо на север, как и прежде сопровождаемые русской армией, которая ни на один день не оставляла врага в покое.

Почему Карл свернул на север? Уж не собирается ли он идти на Петербург? Эти вопросы не оставляли в покое царя Петра, а беспрестанно приводимые к нему «языки» разных рангов не могли дать вразумительного ответа.

Если уж генерал, адъютант короля, затруднялся ответить, то чего можно было ждать от солдата или капрала. И, как ни странно, этот манёвр короля объяснил русским захваченный ими шведский коновод:

   — Очень просто, в ту сторону не выжжен подножный корм.

И хотя царя такое объяснение не удовлетворило, ему пришлось поверить, поскольку другого не было.

Иррегулярные части казаков и калмыков беспрерывно реяли вокруг шведов, нанося неожиданные и дерзкие удары и успевая уходить, скрываться от ответных атак.

Все эти наскоки выводили Карла из равновесия, он злился на русских, что воюют не по правилам: не хотят скрестить оружие в честном бою. Он жаждал генерального боя, а русские не давали его, оттого у короля сложилось и накрепко закрепилось ошибочное мнение, что русские трусы и воевать не умеют. Даже потеря двух полков на Черной Наппе не поколебала этого мнения. Это казалось ему случайностью.

На подходе к деревне Раевке Карл увидел впереди о правую руку русскую конницу. Решив, что это опять казаки, он приказал:

   — Атаковать и уничтожить.

Полк драгун на рысях двинулся на русских. Король, наблюдавший за атакой, с удивлением отметил, что русские не побежали, как обычно, а вдруг, обнажив палаши, двинулись навстречу шведским драгунам.

   — Тем лучше, — удовлетворённо хрустнул суставами пальцев руки Карл. — Сейчас мои драгуны вырубят эту ораву.

Два конных полка сшиблись, и начался бой. Вначале трудно было понять, кто берёт верх, потому что всё смешалось, закрутилось, засверкало лезвиями сабель и палашей. Однако вскоре стало ясно, что драгуны пытаются вырваться из боя, озадаченные столь яростным ответным натиском.

   — Мерзавцы, что они делают! — злился Карл. — Как они смеют отступать?!

Увы, драгуны «посмели», обжёгшись в короткой схватке, галопом помчаться назад к своей армии.

Гнев короля обрушился на драгунского полковника. Тот, зажимая рукой разрубленную щёку, оправдывался:

   — Но это оказалась регулярная конница, ваше величество.

   — Так в чём дело? Разве вы не командир регулярной армии? Смотрите, чёрт вас возьми, как это делается.

Король проскакал в голову Остроготского полка и, выхватив шпагу, крикнул:

   — Солдаты, докажите вашему королю, что вы достойны его. За мной!

Два эскадрона лучшего полка армии помчались вслед за своим королём доказывать свою преданность венценосному командиру, свою непобедимость.

Однако и на этот раз русский отряд не обратился в бегство, а, наоборот, помчался навстречу шведам, растягивая крылья и охватывая ими кавалерию врага.

Карл был впереди и опытным глазом рубаки заранее наметил жертву, усатого широкоплечего кавалериста, мчавшегося прямо на короля.

Со звоном скрестились на полном скаку палаш русского и шпага короля. Вряд ли догадывался русский, на кого он обрушил свой удар, посмел поднять руку. Телохранители короля, скопом набросившиеся на него, тут же изрубили отважного конника.

Сеча началась. Жестокая и кровавая. Визг и скрежет железа, стоны, вскрики, ржание коней, хрипы сотен глоток — всё сплелось в единый неумолчный гул. Всё забылось бойцами — мать, родина, жизнь, всё устремилось у каждого в одно желание, в одну страсть — убить, убить, убить. Арифметика боя была проста: не убьёшь ты, убьют тебя.

Но если второй эскадрон Остороготского полка рассчитывал вступить в бой не сразу, а несколько позже и оттого даже не обнажал оружия, то расчёты сии здесь были опрокинуты. В считанные минуты полк был окружён, и в сражение принуждены были вступить оба эскадрона почти одновременно.

Битва в окружении, увы, не удваивает силы окружённых, напротив, способствует замешательству в их рядах, нередко переходящему в панику. Именно на это рассчитывал генерал Боур, приказав своим кавалеристам окружить шведские эскадроны и уничтожить.

Но паники не было. Шведы дрались с отчаянной храбростью и мужеством, видимо вдохновлённые присутствием любимого короля в их рядах.

Русские не знали о том, что сам король находится на поле брани, да и как было его узнать в пропылённом простом кафтане, в сапогах с налипшей засохшей грязью. От других этого бойца отличало лишь то, что многие, жертвуя собой, прикрывали его. К чести Карла надо сказать, что он сам не прятался, а кидался в любую свалку, великолепно управляясь с тяжёлой длинной шпагой.

Под ним убили коня, который, падая, едва не придавил своего седока. Оказавшись на земле, Карл вертелся юлой, отражая, казалось бы, смертельные выпады русских кавалеристов.

Он был бы давно убит, не заслоняй его преданные драгуны. Русские изрубили первый и второй эскадроны. Если б они знали, что среди уцелевшей горстки отбивается сам король Швеции, возможно, в этом бою и закончился бы поход новоявленного Александра Македонского.

Но и русским бой давался нелегко, они тоже потеряли много бойцов. Однако, чувствуя свой перевес над неприятелем, они дрались с таким воодушевлением, что когда со стороны шведов показалось большое подкрепление, ведомое адъютантом Хордом и генералом Розеншерном, им навстречу вымчался русский полк, уже опьяневший от рубки и крови и потому особенно страшный для врага.

Генерал-адъютант Хорд, скакавший впереди на выручку своему любимому королю, был с ходу разрублен сильным ударом палаша и умер мгновенно. Генерала Розеншерна тоже свалили одним из первых, проткнув ему живот.

Пётр I, уловив наметившийся перевес, пустил на фланги казаков с копьями. Те со свистом и визгом налетели на шведов.

Реншильд, видя, что армия вот-вот лишится короля, бросил на выручку ещё драгун, наказав командиру:

— Выручите его величество и немедля назад.

Лишь этой группе удалось оттеснить русских, захватить короля и умирающего Розеншерна и отойти, но и то лишь потому, что царь дал русским сигнал к отходу. Если бы он знал, что на поле король, возможно, поступил бы иначе.

Каприз Карла, его неожиданный и не оправданный обстоятельствами наскок на русских, обернулся шведской армии потерей двух лучших кавалерийских эскадронов и двух генералов.

Пётр I, как всегда кратко и ёмко, охарактеризовал этот бой: «Зело счастливая для нас партия учинилась».

Бригадира Фразера возмутило требование приставленного к нему капитана-советчика атаковать один из полков Любекера.

   — Это есть безумий... Едва начнём бой, к нему явится сикурс. А разве мы можем противостоять армии Любекера?

   — Атаковать надо, господин бригадир, во имя исполнения царского указу, в котором велено томить неприятеля.

   — Но это там, на главный театр... А у нас совсем другой дело.

Капитану надоело упрямство немца, и он сказал:

   — На атаку есть приказ генерал-адмирала.

   — Я, конечно, выполняет приказ, — скуксился Фразер. — Я понимайт дисциплин, но я снимайт всякий с себя вина.

   — Хорошо, бригадир. Давайте мне два эскадрона, и я сам поведу их.

Фразер дал требуемые эскадроны, капитан сам повёл их в бой, который, как и предсказывал бригадир, закончился поражением русских.

   — Я говориль вам, — торжествовал Фразер, — говориль при свидетель: шведы побьют вас. Я буду писать государь о вашем управстве.

   — Ничего, бригадир, — отвечал устало капитан. — Цыплят по осени считают.

И думал: «Пакет адмирала на месте. Что-то должно произойти. Но что?»

После обеда прискакали дозорные, неотступно следившие за действиями противника.

   — Ваше превосходительство, швед садится на корабли.

   — Какой швед? Какой корабль? — не мог взять в толк Фразер этого сообщения, полагая некий подвох в чужом языке. — Он что? Бежаль?

   — Так точно, ваше превосходительство, бежит швед. Бежит.

   — Вот теперь, — взглянул Фразер на капитана с нескрываемым презрением. — Вот теперь его можно маленько щипать, капитан.

И, надев шляпу, вышел из шатра отдавать распоряжения к атаке.

«Эх ты петух спесивый, — думал капитан. — Если б не пакет адмирала, ещё б неведомо, кого б общипали. Но что же написал там Фёдор Матвеевич?»

И действительно, когда русская кавалерия явилась на прибрежные холмы, откуда хорошо просматривались море и берег, все увидели, что «швед» действительно бежит. Между флотом, стоявшим в миле от берега, и берегом курсировало десятка три лодок, которые увозили на корабли солдат, густо толпившихся у воды. Рядом с нетерпеливой толпой солдат возбуждённо кружился многотысячный табун уже рассёдланных коней, оттуда неслись ружейные и пистолетные выстрелы.

   — Они убивают коней, — закричали сразу несколько человек. — Надо отбить их! Отбить!

   — Рано, — отвечал Фразер на поднявшийся за спиной ропот. — Пусть больше сядет на корабли, тогда мы пойдём атака.

Фразер был прав, это понимал и капитан, но каково было смотреть конникам на избиение несчастных животных. И с правого фланга вдруг без всякой команды ринулись вниз к берегу кавалеристы, не менее эскадрона.

   — Куда-а?! — вскричал Фразер. — Стой! Стой, подлецы!

Куда там, конники неслись к берегу, а оттуда навстречу хлопали ружейные выстрелы, шведы пытались выстроить каре. Однако, как оказалось, русские и не думали на них нападать, эскадрон скакал в охват табуна, дабы завернуть и отогнать его от берега.

Группа солдат, занятая по приказанию Любекера уничтожением коней, была внезапно атакована и разбежалась. Огромный табун лошадей русские кавалеристы завернули и погнали от берега.

   — Скорей, шорт вас побьери, — ворчал милостиво Фразер, довольный столь богатой добычей.

Более четырёх тысяч лошадей было спасено русскими. А когда на берегу осталось около двух тысяч шведских солдат, Фразер приказал атаковать, предупредив:

   — Убивать только тех, кто с оружием. Остальных в плен, на русский каша.

Через два дня капитан стоял перед генерал-адмиралом Апраксиным и докладывал о поспешном бегстве шведов из Ингрии.

   — Ну что ж, с Божьей помощью проводили гостей, — перекрестился Апраксин. — А ныне надлежит тебе, капитан, скакать к государю с важной ведомостью. Левенгаупт выступил из Риги с обозом из восьми тысяч телег с провиантом и порохом. Идёт на юг на совокупление с главной армией. Сей сикурс надлежит пресечь. Впрочем, государь сам знает, что делать. Ну и заоднемя поведаешь ему и о нашей виктории, пусть сердце его хоть о сём не болит.

Апраксин опять подошёл к капитану, потрепал ласково по плечу:

   — Скачи, Ваня. Сколь можно скорей скачи.

   — Фёдор Матвеевич, дозволь спросить тебя?

   — Ну спрашивай, чего уж.

   — Что было написано в том пакете, что я Любекеру подбросил?

   — A-а, — улыбнулся Апраксин. — Да всего три строки, братец. Я Фразера просил в том письме всякими силами попридержать неприятеля, пока-де я с сикурсом к нему не приду в сорок тысяч человек.

   — И всё?

   — И всё, братец. Любекеру и этого достало сообразить, что с его двенадцатью тысячами голодных солдат никак не устоять супротив сорока тысяч. Спасибо, поверил моей сказке. За это б от нас ему презент полагался, да, вишь ты, далеко, поди, уплыл уж.

Апраксин тихо засмеялся и опять по-отечески добродушно похлопал капитана по плечу.

   — Скачи, Ваня. Для государя весть сия суть наиважнейшая есть.

Офицер проходившего через веску русского отряда созвал жителей. Сказал коротко:

   — Немедленно возьмите всё из хат, что ценным считаете. Деревню будем сжигать.

   — Но куда ж мы? — ахнули селяне.

   — В лес ступайте. Идёт швед, ему ничего оставлять не велено. А коли кто в руки ему живым сдастся, тот пытан будет.

Заголосили бабы, ровно по покойнику, заплакали ребятишки, глядя на них. Супились мужики сердито, чесали в затылках. Думали, куда хлеб сховать, скотину. Ох, может, кому война и в усладу, а крестьянину-мужику на пропасть.

Но делать нечего, с войском не поспоришь. Словно муравейник растревоженный, завозилась веска. Кто тащил в лес нехитрый скарб, кто, схватив лопаты, бежал рыть ямы-хоронушки для хлеба, кто гнал коров, свиней, визжавших от нежелания покидать свои тёплые хлевушки и закутки.

Не прошло и часа, запылала веска сразу с двух концов. Горели избы, сараи, амбары, всё, что десятилетиями строилось и береглось селянами. Не щадили солдаты даже банешек кособоких, жавшихся у бочажин и луж за огородами. Горело сено, вывезенное ко двору добрыми хозяевами. Рёв и стон стояли над веской.

Ясю Буслу с жёнкой Марысей всё ж легче других: всей живности одна коровёнка, всей детвы — сынишка о десяти годах. Соседу Ивану Серку и того легче: бобыль, всё богатство его — мешок ржи помолотой.

Обычно Ясь с Иваном пособляли во всём друг другу, в сенокос ли, в жатву вместе пот проливали. А при беде такой ещё роднёй стали.

Перетаскали зерно в мешках в лес, выбрали местечко повыше да посуше под соснами, вырыли ямку, устлали лапником, сложили мешки и зарыли их. Чтоб место не потерять, сделали на соснах затеей, смысл которых лишь им понятен был.

Сгоношили себе ещё дальше, в самой чащобе, шалашик неприметный да и зажили вчетвером: Ясь с Марысей и сынишкой да Иван Серко. Бухали где-то на дорогах пушки, небо ночами розовело от зарева далёких пожаров... Притихали селяне, молили Бога, чтоб скорее война прокатилась, чтоб жизни их не лишила, чтоб с голоду не поморила.

Сынишка Буслов, носившийся по лесу, прибежал однажды испуганный, сообщил:

   — Тату, у ямы нашей какие-то два дядьки ходють, затеей смотрят.

Испугались мужики, друг на друга глядят: что делать? Выроют хлеб злодеи, тогда пропадём все, на грибах да ягодах далеко не уедешь.

   — Шо ж вы стоите пнями? — возмутилась Марыся. — Ай не мужики уж? Верить рогатину и топор и айдать.

Схватили — Ясь топор, Иван рогатину окованную, — побежали до ямы, ещё не зная, что делать станут. Не доходя, заслышали разговор негромкий, осторожно прокрались кустами. И верно, ходят двое меж сосен и то там, то тут землю смотрят, одеты оба в казённые зелёные кафтаны. У одного в руке шпага, тыкает он ею в землю, яму ищет. Разговаривают не по-нашему. Значит, шведы.

Переглянулись Иван с Ясем и без слов друг друга понимают: «Что делать?» — «А я знаю?» — «Но ведь сейчас найдут нашу яму». — «Ведомо, найдут». — «А може, Бог пронесёт?» — «Може, и пронесёт».

Бог не пронёс. Наскочили шведы на яму, вскричали радостно. Засмеялись. Тот, который со шпагой, что-то приказал другому, указывая в сторону вески. И тот быстро зашагал туда.

Переглянулись испуганно Ясь с Иваном: «Мы пропали, тот за солдатами пошёл». — «И верно, приведёт их с лопатами, отроют. Что делать?» — «Беги за ним!» — «Зачем?» — «У тебя ж рогатина».

Глянул Иван Серко. И верно, в руках у него рогатина — вилы, которыми всю жизнь сено ворошил, снопы кидал. А тут... Господи, прости.

Ясь толкнул Ивана в плечо: «Скорей догоняй. Ну?»

Исчез Иван Серко. Ясь остался один, смотрит на этого, со шпагой. А тот, сунув её в ножны, стал руками, ногами отгребать с ямы валежник, готовить место для копки. Весело сукиному сыну, песенку под нос мурлычет. Нашёл хлеб чужой и рад. Ишь размурлыкался, что кот возле мяса.

Что ж с ним делать, Господи? Не знает Ясь, хоть и топор в руке держит. Чего уж там, знать-то знает, да боится, это ведь не курицу зарубить — человека.

И вдруг из кустов вылетел Иван Серко, глаза горят, рогатина наперевес да как рявкнет:

   — В гору руки, пёс! Ну!

Озверел, видать, селянин от первого убийства, готов и на второе, заоднемя чтоб.

Швед обернулся, увидел рогатину у самой груди, поднял руки. Ясь, откинув топор, подскочил сзади, заломал руки шведу за спину.

   — Иван, дай опояску. Свяжем.

   — Только не убиваль... Только не убиваль, — залепетал швед.

   — Ты гля, по-нашему разумеет, — удивился Иван. — У-у, морда шведская.

   — Я не есть шведская морда, — оправдывался пленник. — Я есть капитан Саксе, я попал в плен. — Они меня заставляйт искать клеб. Я есть служиль русский армий Нижегородский полк.

   — Свят, свят, — перекрестился Иван, опуская рогатину. — Чуть свово не забил.

«Кажись, поверили, — подумал капитан-предатель Саксе. — Надо радость, радость показать».

   — Был бы свой, — сказал Ясь, связывая пленника, — по чужим ямам не лазил бы, да и русская мова у него, як у немца.

   — Да, да, — заулыбался Саксе. — Я есть немец, сам царь меня служба звал. Я наш... Я ваш... Я попал плен... Меня заставлял искать клеб.

   — Ладно, — сказал Ясь. — Не боись, убивать не станем. Ежели свой, к своим и проводим.

   — Да, да, — кивал Саксе. — Это корошо. Я так рад, я так рад.

Но не нравилась Буслу эта «радость», не доверял он ей. Вот когда этот немец обнаружил хлебную яму, вот там была радость, это было видно. А сейчас? Нет. Надо погодить.

Снова заровняли Ясь с Иваном свою яму, присыпали листвой прошлогодней. Исподтишка Ясь посматривал на стоявшего неподалёку пленника, замечал его взгляд бегающий и всё более убеждался: врёт немец проклятый, обманывает, не то на душе у него.

Куда теперь с ним? Тащить к шалашу? А ну как сбежит да шведов приведёт. Да и яму хлебную уже знает, где искать.

Шли они, шли с пленным по лесу. Наконец Бусел остановился:

   — Не, Иван, негоже его к нам вести. Негоже. Выдаст он место наше.

   — А что делать? Може, забить та втопить в болоте?

   — Никс... не надо забить, — взмолился Саксе. — Я не есть выдать. Я есть ваш.

   — Будя. Не ной, — перебил его Бусел. — Сказано, не тронем. И молчи. Ты вот что, Иван, добеги до деда Рыгора. Что он присоветует?

   — А где он?

   — Да здесь, у кривой сосны, он ховается. Повопишь.

Вернулся Серко не скоро, проходил около часа.

   — Ну шо? — спросил истомившийся Бусел.

   — Дед Рыгор сказал, шо коли не забили у ямы, то водить таперь до наших. Они тут недалече, вёрстах в пяти за гнилым болотом.

   — Ну шо ж, твоё счастье, капитан, — сказал Бусел немцу. — Хотел к своим. Идём.

   — Вы меня пускай... Я сам иди.

   — Э-э, нет. Опять, глядишь, заблукаешь к шведам.

И они пошли. Бусел, хорошо знавший места, шёл впереди, за ним следовал немец, за немцем с рогатиной Иван Серко. Немец нет-нет да начинал проситься:

   — Я теперь знайт... я теперь дойду... вы меня пускайт.

И чем настойчивее он просился, тем более уверялся Бусел, что отпускать его нельзя.

Когда после изнурительного и долгого перехода через гнилое болото, где едва не утоп пленник, они выбрались на лесную дорогу, их тут же остановил конный дозор.

   — Кто такие?

   — Tax мы с Заболотной вески, — сказал Ясь. — Ось шведа словили, но он кажет, шо наш, шо сам государь его в службу брал.

   — Наш? — внимательно вгляделся в Саксе один из верховых.

Капитан смутился, развёл руками:

   — Я плен, плен попал.

   — Ну что ж, коли государь тебя в службу брал, идём, поспрошаем.

И Саксе повели по дороге, и шёл он уже в окружении драгун, и хотя Серко снял с его рук свою опояску, бежать немцу уже было некуда да и невозможно.

Вскоре показался русский лагерь из нескольких десятков шатров, дымили костры, пахло горелой кашей. Дозорные подъехали к самому большому шатру, где стоял часовой с ружьём.

   — Скажи там, языка поймали, — сказал драгун.

Шатёр — не дом, не изба, через его парусиновые стены всё слышно. Откинулась полсть, и из шатра, пригнувшись, вышел царь.

   — Язык? — спросил он, выпрямившись. — Где? Который?

Выпучил глаза Ясь Бусел, узнав капитана-лекаря. Толкнул локтем Ивана Серко:

   — Он... Он, — только и мог сказать.

   — Кто он?

   — Ну он же, он, — бормотал Бусел.

А между тем Пётр подошёл к капитану Саксе, прищурился:

   — Эге, капитан, напомни-ка, где я тебя в службу нанимал?

   — В Дрездене, ваше величество, — ответил Саксе, бледнея.

   — Видно, мало я тебе платил, что к Карлу переметнулся. А?

   — Но, ваше величество, я не сам, я...

   — Оставь, капитан, ты знаешь, что ждёт изменника.

   — Но, ваше величество, я имею вам важный сообщить секрет. А вы за это...

   — Говори, что за секрет у тебя.

   — Генерал Левенгаупт идёт из Риги с большим обозом на помощь королю Карлу.

   — Я знаю об этом. Знаю. Твоё сообщение не стоит твоей головы, капитан. Эй, молодцы! — окликнул Пётр драгун. — Вон осина при дороге, она давно о сём Иуде плачет.

Саксе упал на колени, взмолился, рыдая:

   — Ваше величество, за-ради Девы Марии...

Драгуны соскочили с коней, подхватили Саксе под руки, потащили к осине.

   — Кто поймал сего злодея? — спросил Пётр.

   — Вот два мужика местных, ваше величество.

   — Павел, — окликнул Пётр денщика.

   — Я здесь, государь.

   — Вели выдать по рублю каждому за старание. Постой, постой. — Пётр остановил вдруг взгляд на Бусле. — Это не тебе ль, часом, я зуб тянул?

   — Мне, ваше величество. Мне, — пролепетал Ясь, задохнувшись от волнения и страха.

   — Ну. Не болит?

   — Нет, ваше величество.

   — А жена поправилась?

   — Поправилась, ваше величество.

   — Ну ин добро, — сказал царь и перевёл взгляд на дорогу, на осину, под которой быстрые драгуны уже прилаживали петлю на шею сомлевшему Саксе.

   — Доброе дело сотворили, мужики. Изловили изменника, а мы уж воздадим ему по заслугам его. Аминь.

Войдя в Стариши, Карл вынужден был опять остановиться. Лошади были вымотаны тяжёлой дорогой, точнее бездорожьем, а главное, бескормицей. Да и людям требовался хлеб, хлеб, хлеб.

Отряды, снаряжаемые Гилленкроком на поиски хлеба, рыскали по окрестностям, ловили разбегавшихся крестьян, пытали, устраивали им «пляску по небу», вешали одного за другим.

Но не всякий пойманный выдавал шведам место хлебной ямы. Кто оттого, что не ведал таковой, а кто из ненависти к завоевателям, понимая, что всё равно убьют, молчал до конца.

Но для завоевателей явилось полной неожиданностью, когда загнанные в чащобы, лишённые крова крестьяне стали сами нападать на шведов. Стоило какому-нибудь солдату отдалиться по какой нужде от дороги, как его вскоре находили мёртвым. Мало того, и отряды, искавшие хлеб, нередко подвергались нападениям.

   — Что за народ! — возмущался король. — В Европе я вешал двух-трёх человек, и сразу все остальные стихали. А здесь? Чем больше виселиц, тем больше непокорства.

   — Азиаты, ваше величество. Зверям подобны, — отвечал генерал-квартирмейстер Гилленкрок.

   — Ну, Аксель, — обратился к нему Карл, садясь на коня. — Что бы вы могли посоветовать, куда нам дальше двинуть войско?

   — Но у вашего величества, надеюсь, есть какие-то намерения, — отвечал Гилленкрок. — Если б я их знал, тогда б, возможно...

   — У меня нет никаких намерений, Гилленкрок, — неожиданно усмехнулся король. — Я хотел знать ваши. Подумайте.

Он тронул коня и ускакал проверять аванпосты. Гилленкрок отправился к графу Пиперу.

   — Что делать, граф? У короля до сих пор невозможно узнать, куда же наконец мы пойдём.

   — Ах, генерал, завтра будет военный совет, и нам с вами необходимо постараться убедить короля сделать разумный выбор.

   — Мне кажется, граф, самое разумное будет идти к Могилёву, по моим сведениям, сей повет[104] менее разорён. А главное, это будет шаг навстречу Левенгаупту.

Первый министр и генерал-квартирмейстер решили держаться сообща.

На военном совете, который начался на следующий день после завтрака, Карл XII первым долгом спросил:

   — Кто мне ответит, где сейчас Левенгаупт?

Генералы удивлённо переглянулись. Каждый понимал, что любые сведения о движении корпуса Левенгаупта в первую очередь поступают к королю.

   — Я полагаю, ваше величество, — дабы замять неловкость, начал первый министр Пипер, — он ещё далёк от театра наших действий, и поэтому было бы самым разумным выступить ему навстречу.

   — Это же будет равносильно отступлению, — заметил фельдмаршал Реншильд.

   — Не отступлению, фельдмаршал, а шагом к усилению армии, — возразил Гилленкрок. — Именно после соединения с Левенгауптом мы смогли бы двинуться на Москву через Смоленск, имея при себе его обоз.

   — А я считаю, — взглянул Реншильд на короля, явно вызывая его на поддержку, — я считаю, что нам необходимо повернуть на юг.

Карл старался сохранить бесстрастное выражение лица, не вмешиваться в спор, не давая хотя бы мимикой кому-то перевес. Пипер прищурился и заметил с сарказмом:

   — Если у фельдмаршала ревматизм, то это не значит, что мы все должны бежать к солнцу.

Король чуть улыбнулся, но не настолько, чтоб это было воспринято как поддержка графа, ему просто понравилась «шпилька» о фельдмаршальском ревматизме.

   — При чём тут ревматизм, граф, — отвечал Реншильд. — За поворот на юг говорят благоприятно складывающиеся обстоятельства.

   — Вы имеете в виду Мазепу?

   — Вот именно. Он обещает выставить двадцать тысяч казаков.

   — Обещает? — опять прищурился Пипер. — Надеюсь, фельдмаршал понимает, что обещание не есть дача.

   — Помимо этого, Украина выгодна со всех сторон, граф. Во-первых, там благодаря Мазепе мы получим вдоволь провианта. Далее, оттуда удобнее идти на Москву. И что не менее важно, там рядом Польша, откуда к нам на помощь придут король Лещинский и генерал Крассау.

Пипер взглянул на Понятовского, представлявшего короля Лещинского, и даже вроде бы сделал извинительный полупоклон в его сторону.

   — Пусть не обидится господин Понятовский, но на короля его мы тоже не можем рассчитывать.

Понятовский смутился, бросил быстрый взгляд на Карла, надеясь, что тот не даст в обиду своего ставленника и союзника. Однако король, как обычно, помалкивал. А Пипер жёстко продолжал:

   — Наоборот, выходя в поход, мы вынуждены были оставить Лещинскому шесть лучших своих полков. Чего же нам ждать от него? Стоит нашим уйти из Польши, как сейм попросту выгонит Станислава.

   — Пусть попробует, — процедил Карл.

Пипер понял, что его выпад против Лещинского разозлил короля и теперь почти наверняка план первого министра будет отвергнут.

«Господи, дался ему этот Лещинский, — подумал Пипер. — Что он нашёл в нём? Ничего. Ведь пустое же место. Впрочем, может, потому король и поддерживает его, что он беспрекословно ему послушен». Но вслух сказал:

   — Ваше величество, я ничего не имею против короля Лещинского. Я просто оцениваю его реальные силы. Их нет. Это миф, в который, увы, пытается верить фельдмаршал. Давайте судить здраво, ваше величество. Господа, здраво. Где сейчас есть реальная сила, которая может не только усилить армию, но и спасти нас от голода? Это корпус Левенгаупта. Этой силы никто не может отрицать. Она есть, она идёт к нам.

   — Что ж, прикажете ждать её здесь, пока не передохнут все кони и солдаты? — с усмешкой спросил Реншильд. — Так?

   — Нет. Я... Мы не предлагаем ждать, мы с генерал-квартирмейстером предлагаем идти к Могилёву, где ещё можно найти продовольствие и куда наверняка прибудет Левенгаупт.

   — Ну, генерал-квартирмейстеру по долгу службы надлежит думать о провианте, — не без ехидства напомнил Реншильд. — Кстати, в иных полках уже по две недели солдаты не ели хлеба, Гилленкрок.

   — Я стараюсь делать всё, что в моих силах, фельдмаршал. И именно поэтому согласен с первым министром, что нам немедленно надо идти к Могилёву. Немедленно. Иначе русские могут перехватить Левенгаупта.

   — Левенгаупта? — усмехнулся Реншильд. — Да они боятся одного его имени. Они не посмеют приблизиться к нему.

   — Они ещё более боятся имени нашего короля. — Гилленкрок сделал полупоклон в сторону Карла, как всегда сидевшего в углу. — Однако ж не боятся нападать на нас едва ли не каждый день.

   — Эти блошиные укусы вы всерьёз считаете нападением, Гилленкрок? Едва ввязавшись в бой, они бегут от нас словно зайцы.

   — Однако эти «зайцы», фельдмаршал, выбили у нас уже около трёх полков.

   — Если б вы, генерал-квартирмейстер, хорошо кормили наших солдат, этого бы не случилось, — парировал фельдмаршал упрёк о потерях. — Откуда у солдат берутся силы для боя? От хлеба, дорогой Аксель, от хлеба. А где он?

Реншильд победоносно взглянул на Пипера и Гилленкрока, считая, что не только разбил их доводы, но главное, отомстил за свой «ревматизм». А назвав Гилленкрока по имени — «дорогой Аксель», он не расположение своё ему явил, а скрытую насмешку, обвинение в мальчишестве.

Пипер понял по одному ему известным приметам, что король склоняется на сторону фельдмаршала, и поэтому, вскочив, заговорил с жаром:

   — Ваше величество, армия знает о том, что к нам идёт Левенгаупт с провиантом, она ждёт его, надеется. Но если русские перехватят обоз, то шведы падут духом. Никто не может гарантировать, что шведский солдат, с радостью сражавшийся под вашим командованием, не разочаруется во всём и что ему даже жить не захочется, когда он увидит, что его привели в страну, откуда вернуться на родину у него нет никакой надежды. Заклинаю вас, ваше величество, обдумать всё, взвесить на весах разума. Поворот на юг сейчас смертелен для нас. Концом всего этого будет полная гибель цветущей армии, с которой король совершил такие блестящие деяния. Эта потеря будет невосполнима, ваше величество, как для вас, так и для Шведского королевства.

Пипер сел, стараясь не смотреть в сторону фельдмаршала, но тот сам напомнил о себе:

   — Вы что же, граф, считаете, что я желаю гибели нашей армии?

   — Нет. Я так не говорю, фельдмаршал. Но я считаю ваш план неприемлемым.

   — Странно, — пожал плечами Реншильд. — Очень странно. С каких это пор партикулярные люди стали устанавливать, как надо вести военную кампанию?

Фельдмаршал знал, что говорить. Карл XII, считавший себя до мозга костей военным, недолюбливал и даже презирал дела и людей партикулярных, то есть гражданских. А что ни говори, граф Пипер министр, а значит, человек невоенный.

Все присутствующие уже поняли, какой план примет король. Однако Карл решил ещё немного поиграть в «военный совет». Он взглянул на молчавшего до этого генерала Лагеркрону.

   — А что думает об этом командир нашего авангарда?

Что мог «думать» прямой подчинённый фельдмаршала?

   — Я думаю, ваше величество, — вскочил Лагеркрона, — надо идти на Украину. Казаки, перешедшие на нашу сторону, станут так же терзать московитов, как сегодня они не дают нам покоя.

   — Ну что ж, — заговорил наконец король, и все мгновенно повернулись в его сторону, являя верноподданнические чувства. — Я тоже считаю, что необходимо идти на Украину. Там нас ждёт тайный и сильный союзник. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов Турцию, которая всегда желала ослабления России и, в случае необходимости, может выступить на нашей стороне. А что касается Лещинского, граф, то как только мы выиграем генеральную баталию, все его противники прикусят языки и развяжут ему руки. Ну а Левенгаупт? Я думаю, фельдмаршал прав: Адам не даст себя ни обмануть, ни тем более победить русскому медведю. Он догонит нас.

Карл увидел, как скисли Пипер с Гилленкроком, и поэтому решил взбодрить последнего, поручив ему дело, противником которого тот только что выступал:

   — Генерал-квартирмейстеру я предлагаю к завтрашнему дню разработать маршрут нашего похода. И как только этот маршрут будет объявлен, тотчас Лагеркрона выступит с авангардом, а потом последуем и мы. Всё, господа.

Пипер дождался, когда все генералы удалились, сказал мрачно:

   — Ваше величество, но это путь к гибели.

   — Нет, Карл, ты не прав, — улыбнулся король. — Это путь к победе и славе. Мы должны дерзать, пока нам везёт.

Узнав о том, что король вышел из Старишей и двинулся на юг, не дождавшись Левенгаупта, Пётр срочно собрал военный совет, на котором выступил сам.

   — Господа генералы, — начал он решительно, — приспел час действовать с наивозможным поспешанием. Отныне путь короля лежит на юг. Тебе, Борис Петрович, с основной армией надлежит идти за ним следом, как и прежде беспокоя его. Вперёд же пошли генерала Инфланта с конницей, дабы сумел он подготовить Стародуб и Млин к обороне, если же, паче чаянья, сие окажется невозможным, разрушил и сжёг их. Тебе, светлейший, велю слать немедля эстафет Мазепе — выступать навстречу шведам, дабы облегчить задачу армии Шереметева. Я же, господа, с летучим отрядом, сиречь корволантом, выступлю наперерез Левенгаупту, с которым стану искать баталии. Хотел я корволант иметь весь кавалерийский, но по причине ужасных грязей, в которых ещё неведомо кто скорей идёт — пеший или конный, — возьму тысяч пять пехоты и столько же кавалерии. Мы не ведаем, с какой силой идёт Левенгаупт, предположительно с восьмью тысячами. Но дабы иметь перевес, я вызову из Кричева Боура, пусть он идёт на Шклов встречь Левенгаупту, так что ты на него не рассчитывай, Борис Петрович.

   — Может, следует, государь, и Вердена звать из Моготова, — сказал Шереметев. — Коли король не пойдёт на Смоленск, что ж ему там даром стоять-то да хлеб переводить?

   — Зело верно, Борис Петрович, заметить изволил. Вердена я позову к себе в сикурс за мной вдогон. Тебе же, светлейший, надо идти на соединение с Мазепой. Всем ещё раз повелеваю — беспокоить неприятеля по своему усмотрению и воле, в генеральную баталию с ним не вступать без меня. Сие строжайше запрещаю.

После военного совета корволант выступил немедленно. Царь был в великом возбуждении и торопил, торопил всех. Когда конь его, едва вытаскивавший нога, уставал, Пётр слезал с него и шагал пешком вместе с солдатами. Он спешил к Днепру, дабы захватить Левенгаупта на переправе.

Недалеко от Романова к царю привели человека, одетого в потёртый кафтан, который, назвавшись жителем Шклова, сообщил Петру, что шведы ещё далеко за Днепром.

   — Значит, мы успеем к переправе? — спросил Пётр.

   — Успеешь, государь. Должен успеть.

   — Если мы захватим переправу, — сказал Пётр Голицыну, — то дело будет вполовину сделано.

Подошли к Днепру и приступили к переправе на правый берег. Дозоры нашли крестьянина, видевшего своими глазами переправу шведов. Его доставили к Петру.

   — Когда переправились шведы? — спросил его в упор Пётр.

   — Вчерась последние возы прошли, ваше величество.

   — Как долго шла переправа?

   — Три дни без малого.

   — Почему так долго?

   — У них много возов, государь.

   — А ну, — обернулся Пётр к офицерам, — сыщите мне вчерашнего жителя Шклова.

И только теперь Пётр вспомнил, что шкловец этот говорил с некоторым акцентом, вместо «г» слышалось «к» — «косударь». Царь, имевший дело со многими иностранными офицерами, служившими ему, настолько привык к акценту, что вчера не обратил на него внимания. Но сегодня...

Когда привели к нему жителя Шклова, Пётр спросил громко:

   — Так всё же где жил ты: в Шклове али в Стокгольме?

   — В Шклове, косударь, — отвечал тот, бледнея.

   — Отвечай, кому служишь, сукин сын? Кто повелел в обман нас ввести?

Царь был страшен, щека у него подёргивалась, «шкловец» окончательно сбился.

   — Вздеть его на дыбу, — приказал Пётр.

Подбежавшие солдаты завернули «шкловцу» руки за спину, связали, закинули конец верёвки за крепкий сук дерева. Потянули несчастного вверх, он пытался натужиться, чтобы не вывихнуть руки, но его дёрнули за ноги, в плечах хрустнуло, он дико вскрикнул и потерял сознание.

Пётр спешил, ему некогда было вести дознание, и он приказал одному из офицеров:

   — Приведи в чувство. Спроси, кто послал, с какой целью. Если лазутчик — немедленно повесишь. Догонишь нас, доложишь.

Через два часа офицер уже догнал царя.

   — Ну?!

   — Послан был Левенгауптом, дабы сбить нас с толку. Обмануть.

   — И всё?

   — Нет. Должен был остаться при нас и испортить порох — подмочить. Сие делается легко и просто: стоит укрыть мокрой тряпкой бочку с порохом.

   — Сотворил уже?

   — Не успел.

   — А родом откуда? Швед?

   — Нет, курляндец.

   — Повесил?

   — Как велено было, государь.

Вскоре корволант вышел на след Левенгаупта. Прошедший многотысячный обоз оставил глубокие колеи. Такой след невозможно было потерять, более того, по нему трудно было идти, настолько разбита оказалась лесная дорога, изобиловавшая глубокими колдобинами, залитыми холодной чёрной водой.

Однако корволант спешил. Царь появлялся то тут, то там и везде повторял одно:

   — Поспешаем, поспешаем, братцы. Мы у шведа уже на пятках.

Эта гонка продолжалась двое суток. Авангард корволанта, вышедший поздно вечером 27 сентября к деревне Лесной, увидел на поляне шведов и с ходу атаковал их. Эта ночная атака была отбита, так как шведы пустили в ход все пушки, имевшиеся у Левенгаупта.

Левенгаупт ещё до перехода через Днепр узнал от лазутчиков, что наперерез ему идёт русская армия во главе с царём. Именно поэтому он решил, что на него двигаются главные силы русских. Пропустив обоз вперёд под охраной почти половины корпуса, он оставил восьмитысячный арьергард со всей имевшейся артиллерией, дабы как можно долее задержать русских. Арьергардом командовал генерал-майор Штакелберх, но поскольку предстояла ответственная баталия, здесь же остался и сам Левенгаупт.

Отбив первую ночную атаку русских, Левенгаупт повеселел:

   — Если мы продержимся два дня, — сказал он Штакелберху, — обоз у Пропойска переправится через Сож и ускользнёт.

   — Но это только авангард, — невесело заметил Штакелберх. — Завтра подойдут главные силы русских.

   — Ничего, генерал. Важен первый успех, он вдохновляет солдат.

Утром двадцать восьмого подошли главные силы русских с самим царём. Пётр, узнав о первой неудаче авангарда, успокоил командира:

   — Ничего, за одного битого двух небитых дают.

И тут же, выстроив к бою Преображенский и Семёновский полки, царь вышел перед строем:

   — Солдаты! Приспел наш час постоять за отчину. С этого поля об отступлении никто и помыслить не должен. А кто прикажет к ретираде — стреляйте того на месте. Моим именем стреляйте. А буде случится, я к отступлению команду дам, лишайте и меня живота. Вот вам мой приказ. Вперёд, орлы семёновцы! Вперёд!

Он прошёл вдоль строя, высокий, стремительный, заметил на правом фланге второго батальона знакомое лицо. Подошёл. Узнал разжалованного по суду за головчинскую конфузию Репнина.

   — Ну что ж, Аникита Иванович, ныне не за дивизию, за полк в ответе. Пройдёшь испытания с честью, всё себе воротишь.

   — Спасибо, государь, — сказал Репнин. — Не посрамлю седин своих.

Бывший генерал благодарил царя не только за обещание милости, но и за прошлую заступу. Он знал, что именно вмешательство царя спасло его от смертной казни, к которой присудил генерала уязвлённый в самолюбии Меншиков.

Дабы прочистить путь пехоте, вперёд была выдвинута артиллерия под командованием бригадира Фастмана. Пётр подскакал на коне, крикнул бригадиру:

   — Фёдор Иванович, изволь картечью и скорым боем бить.

Пушки ударили по кромке леса, где стояла артиллерия шведов. Картечь была столь густа, что с деревьев сыпались срезанные ею ветки. Пальба была скорой, как и велел царь, но недолгой. Не прошло и получаса, пушки внезапно смолкли. И пока не рассеялся дым над поляной, протрубили атаку. Восемь батальонов пехоты устремились на шведов. Их поддерживали два драгунских полка.

Опушка леса слишком мала была для многих тысяч людей, и поэтому сражение большей своей частью проходило в лесу.

И хотя стрельба не прекращалась, бой в основном был рукопашный. Обе стороны действовали штыками-багинетами, прикладами, палашами, шпагами.

Шведы, понимая свою обречённость, оказали столь сильное сопротивление, что долго невозможно было понять, кто же побеждает.

Царь пустил вторую линию пехоты с кавалерией, таким образом почти исчерпав свои наличные силы.

Левенгаупт не остался в долгу: он приказал немедленно воротить многотысячную охрану обоза и с ходу пустил её в дело.

Солдаты обеих сторон были так утомлены многодневным тяжёлым переходом, что буквально валились с ног, и поэтому сами, без ведома своих командиров, делали в резне передышки.

   — Все-е-е! — кричал кто-то, словно выдыхая последнюю волю свою.

И удивительно, команду эту солдатскую понимали все — и шведы и русские, — и почти одновременно валились на землю, чтобы хоть чуть отдышаться. Они сидели почти рядом, дышали как загнанные лошади, отирали пот, сморкались в бурую траву, косились, друг на друга. Отдыхали.

Отдышавшись, они поднимались, и тогда кто-нибудь из русских кричал всем, словно на молотьбу звал:

   — Почнём с Богом, братцы!

Тут же по его команде вскакивали все и опять с остервенением бросались в рукопашную, не ведая ни жалости, ни пощады друг к другу.

Уже минул обеденный час, а чьего-либо перевеса нельзя было определить. Впрочем, левый фланг русских подвергся особенно усиленному нажиму шведов, пытавшихся отрезать и окружить его.

К Петру подскакал посыльный:

   — Государь, Боур в получасе ходу.

Пётр махнул рукой трубачу:

   — Играй отход. — Повернулся к посыльному: — Скачи к Боуру, вели навалиться на правый фланг неприятеля и взять мост у него в тылу.

Под низкими холодными тучами тоскливо запела труба. Царь отводил уставшие полки, давая простор для действий подходившему сикурсу.

Левенгаупт понял, что это не отступление русских, а какой-то манёвр, и стал перегруппировываться. Его помощник Штакелберх был тяжело ранен в голову картечью в самом начале боя и уже не мог командовать. Всё взял на себя Левенгаупт.

И когда на правый фланг шведов из лесу выскочила свежая русская конница, он сказал адъютанту:

   — Так я и знал, царь что-то задумал. Вот оно. Скачи к мосту, пусть держат его любой ценой. Иначе мы пропадём.

Пока адъютант Левенгаупта добрался до моста, тот был уже в руках у русских.

   — Генерал приказал воротить мост, — сказал адъютант командиру полка. — Иначе мы пропадём.

   — У меня выбита половина солдат. Нужны подкрепления.

Адъютант поскакал по лесу, сгоняя разрозненные группы к мосту. Накопившись на опушке, шведы ринулись в атаку отбивать мост. Без него им не было выхода из сражения, это понимал каждый солдат. И поэтому бой был ожесточённый и кровопролитный.

Едва по сигналу русские оставили поле боя, как была выкачена артиллерия и началась беспрерывная пальба. Пушечная перестрелка шла до самой темноты. Неожиданно повалил снег, налетел ветер. Бой погас.

Ночь была холодной, метельной, что для сентября в этих местах явление небывалое.

Оставшиеся в живых измученные солдаты сбивались в кучки, садились и ложились прямо на землю и, прижимаясь друг к другу, засыпали.

Кое-где загорались костры...

Царь, одетый в лёгкий плащ, не мог найти себе покоя. Он то ложился, то вскакивал и начинал ходить взад-вперёд. Он считал, что бой с рассветом продолжится, поскольку шведы до самой темноты держались стойко. Мало того, отбили назад мост. Даже Боур, пришедший с сравнительно свежими силами, не смог удержать его. Спасибо, хоть спятил шведов на левом фланге.

Ах, как кстати был бы сейчас Верден с своей дивизией. Где он? Возможно, и подоспеет к утру.

Пётр вглядывался в сторону шведов, угадывал за летящей белой круговертью костры, много костров. Он уже знал от раненого и пленённого шведского капрала, что у Левенгаупта намного более солдат, чем предполагали русские. Думали, у него около восьми тысяч, а оказалось шестнадцать.

Петра не успокаивало, что ему доставили более сорока шведских знамён и шестнадцать пушек, захваченных в бою. Пушки он тут же велел включить в состав русской артиллерии, дабы заутре они уже могли вести огонь по шведам.

Он не знал, что у Левенгаупта осталась всего одна пушка, да и ту он велел утопить в реке. Пётр считал шведского полководца ещё сильным и способным оказать завтра изрядное сопротивление.

Где же Верден?

Что готовит к утру Левенгаупт?

Почему у него так много костров?

Не подошёл ли к нему сикурс?

Пётр не мог сомкнуть глаз и на мгновение, хотя не спал уже почти двое суток. Он ждал утром продолжения баталии.

Левенгаупт, прикинув ночью, что потери его убитыми и ранеными составили почти половину корпуса, решил уходить. Трудное решение пришлось принимать шведскому полководцу. Он знал, что главная армия голодает, что надеется только на его обоз, который он с таким трудом собирал в Курляндии. Часть провианта поступила с родины, напрягавшей последние силы в этой войне, часть Левенгаупт выколотил из населения Курляндии и Литвы. И теперь всё это предстояло оставить врагу.

Левенгаупт понимал, что, несмотря на мужество его солдат, если сражение завтра продолжится, весь корпус его будет уничтожен. И обоз всё равно станет добычей русских. Надо спасти хотя бы половину корпуса.

Левенгаупт приказал разложить много костров и поддерживать в них огонь всю ночь, чтобы русские не могли ни о чём догадаться. У костров оставались только раненые, не могшие продолжать путь. Их было несколько тысяч, и Левенгаупт бросил их на произвол судьбы под завывающую вьюгу, на мучения и почти верную гибель.

Слишком много горя и страданий принесли шведы народу этой земли, чтобы даже раненые могли рассчитывать на милосердие изгнанных, разорённых жителей.

Едва забрезжил свет, в русском лагере заиграла труба. Солдаты строились по батальонам, жуя на ходу сухари, готовились к атаке. И вдруг с быстротою молнии разнеслась среди русских радостная весть: «Шведа нет. Бежал».

   — Бежал? — вскричал Пётр в удивлении и радости, узнав об этом, и приказал: — Ко мне генерала Пфлуга и бригадира Фастмана.

Едва явились Пфлуг в нафабренных усах и блестящей кирасе и Фастман, царь повелел:

   — Сколь можете скоро ступайте за шведами. Арьергард наверняка не дошёл и до Пропойска. Зело важно добить Левенгаупта. У Пропойска через Сож бродов нет, переправа затруднена им будет. Ты, Фёдор Иванович, изволь потрудиться артиллерией, бери поболе коней — и марш, марш.

Сам Пётр с гвардейскими полками остался на месте, дабы выяснить плоды своей победы. Он приказал считать убитых шведов и русских, своих похоронить с честью, произвести точный подсчёт богатым трофеям.

Ликующий Пётр забыл и о сне и о еде. Он тут же на поле боя садится за письма в Петербург Апраксину и в Москву.

«Объявляю вам, государь, что мы вчерашнего дня неприятеля добили, хотя он и стоял крепко и атаковал нас зело жестоко. Как я сам видел, бой на сей баталии, ежели б не леса, могли бы шведы выиграть, понеже их больше нас на шесть тысяч было. И во весь день невозможно определить было, чья виктория будет. Но всё же с Божьей помощью мы неприятеля, сломив, побили наголову, так шведов убитых с восемь тысяч на месте осталось. Обоз весь, шестнадцать пушек, сорок два знамени и поле нам досталось. Извольте потрудиться, государь, в ведомостях и всяких письмах объявить всем о нашей славной виктории».

Генерал Пфлуг повёл на рысях вдогонку конных гренадер и драгун. Выпавший ночью снег начал таять, увеличивая на дороге грязь и лужи. Вслед за драгунами двинулась артиллерия. Фастман, пользуясь приказом царя, впряг в каждую пушку по десять и более лошадей, посадил в сёдла всю прислугу и ускоренным маршем направился к Пропойску.

Вскоре Пфлуг догнал арьергард. Со стороны шведов хлопнуло несколько выстрелов, не причинив вреда драгунам.

   — Бросай оружие! — раздалась зычная команда.

Шведы стали бросать ружья, поднимать руки. Драгуны начали окружать арьергард, который по количеству людей оказался едва ли не больше русского отряда.

Кто-то из шведских офицеров понял это и приказал стрелять по русским. Из самого центра арьергарда ударил залп по гренадерам, несколько человек свалились с седел, рухнули три лошади с пробитыми головами.

   — Р-руби их, братцы-ы! — пронеслась эхом команда среди драгун, и зазвенели, засверкали палаши и сабли.

Шведы бросились врассыпную, уже никто не стрелял. Драгуны, озверевшие от столь коварного поведения шведов, рубили без всякой пощады.

   — Остановитесь! Остановитесь! — кричал охрипший генерал Пфлуг. — Пленных берите. Берите пленных!

Но никто его не слышал, а и слышал, так не хотел исполнять это приказание. Зато шведы услышали и даже поняли, чего требует, пытается требовать от своих подчинённых этот русский генерал с охрипшим голосом.

   — В плен берите! Берите в плен!

И уцелели именно те, кто бросился не прочь в лес, а под спасительную власть генерала.

Когда драгуны группами стали возвращаться из леса на зов трубы, то обнаружили вокруг своего командира толпу сдавшихся шведов. Сдавшихся самому генералу и его адъютанту.

Пфлуг, отрядив группу сопровождающих, отправил пленных назад к Лесной, чтобы сдать их царю, а сам двинулся к Пропойску догонять Левенгаупта.

Стародубский полковник Иван Скоропадский[105] получил от гетмана Мазепы эстафету, в коей ему вменялось: «...дабы христианскую кровь сберечь, уступить город тому войску, которое первым подойдёт к крепости».

Скоропадский понял, на какое войско рассчитывает гетман, ибо ближе всего к Стародубу были шведы. Да и совсем недавно в прошлой эстафете, соблазняя полковника на измену, Мазепа писал:

«Бессильная и невоинственная московская рать, бегающая от непобедимых войск шведских, спасается только истреблением наших селений и захватыванием наших городов».

Первым желанием Скоропадского было отправить письмо царю, мол, смотри, кому ты веришь. Но, вспомнив о судьбе Кочубея и Искры, смолчал стародубский полковник, решив, что шила в мешке всё одно не утаишь, рано или поздно покажется.

Однако, дабы успокоить пока ещё сильного Мазепу, Скоропадский в ответной эстафете уверил его, что-де поступит «согласно повелению гетмана». А сам выслал навстречу шведскому авангарду лазутчиков из местных крестьян, коим вменено было отвести шведов от города.

Генерал Лагеркрона, шедший по узким лесным дорогам через сожжённые деревни, где не то что жителей — живой твари найти было невозможно, очень обрадовался, когда к нему притащили наконец крестьянина, которого обнаружили солдаты в одном из погребов. Солдаты хотели попытать «азиата» насчёт хлеба, но генерал запретил его и пальцем трогать.

   — Знаешь ли дорогу на Стародуб? — спросил через переводчика Лагеркрона испуганного крестьянина.

   — Как не знать, — отвечал тот. — Часто бывал там.

   — А провести нас сможешь?

   — Отчего ж не смочь. Ежели обижать не станете, проведу.

   — Обижать не станем. Но ежели обманешь, жизни лишим.

   — Как можно обманывать, пан. Всю жизнь никого не обманывал.

   — Ну веди же.

И повёл крестьянин шведский авангард по дороге, шедшей через глухой заболоченный лес. Версты через две — развилок. Крестьянин уверенно свернул на правую дорогу.

   — А почему не налево? — спросили его.

   — Вы ж в Стародуб сказали. А в Стародуб надо вправо и вправо забирать.

Вскоре дотошные солдаты, не пропускавшие ни одной щели или ямки на пути, вытащили ещё крестьянина, которого тоже доставили к генералу. Лагеркрона решил проверить, не обманывает ли их проводник, спросил:

   — Скажи-ка, в какой стороне Стародуб?

   — А вот по этой дороге как идти, да как забирать вправо, так к нему и придёшь, пан, — отвечал крестьянин.

«Видно, не врёт провожатый, — подумал Лагеркрона. — Надо этого в обозе оставить для проверки того. Если тот где слукавит, этот подскажет».

Так и остались при шведском авангарде два лазутчика Ивана Скоропадского и дело своё исполнили лучше некуда. Провели Лагеркрону на юг вёрстах в пяти западнее Стародуба и, заведя его подальше почти до Пануровки, благополучно исчезли.

Пока Лагеркрона кружил по лесам, в Стародуб пришла помощь от Шереметева во главе с генералом Инфлантом. И полковник Скоропадский с радостью исполнил повеление гетмана — впустил в город пришедшие первыми войска — четыреста драгун и четыре батальона пехоты при полном вооружении, с пушками и порохом.

От главнокомандующего Шереметеву ведомость поступила, что к Стародубу сикурс спешит — полки Нежинский и Черниговский.

Теперь Стародубу не то что какой-то там Лагеркрона, а и сам король не страшен был.

Карл XII, десять дней не получавший от Лагеркроны никаких вестей, извёлся весь. Ещё бы, по сведениям лазутчиков, в Стародубе сосредоточены большие запасы провианта, которого вполне хватило бы для зимовки армии. Зима на носу, каждый день заморозки, а то и снег посыплет. Пора, пора становиться на зимние квартиры.

   — Но где же Лагеркрона, чёрт побери? Взял ли он Стародуб?

На вопрос короля лишь ещё через два дня ответ воспоследовал: Лагеркрона заблудился и Стародуба не нашёл.

Карл в гневе выхватил тяжёлую шпагу и так ахнул ею по столу, что присутствующие вздрогнули, словно от выстрела.

   — Сумасшедший, дурак! — вскричал король. — Не найти целого города?!

Он ругал самыми последними словами Лагеркрону, что тот не смог взять Стародуба, что позволил туда войти русским драгунам. Но когда гнев королевский поутих, а шпага воротилась на своё место — в ножны, Гилленкрок спокойно заметил:

   — Если бы он даже нашёл Стародуб, ваше величество, он бы всё равно не смог бы его взять.

   — Почему?

   — Казаки б не позволили.

   — Но не найти города! Это как? Можно ж было кого-то спросить.

   — Некого спрашивать, ваше величество. В сёлах нет живой души. Все жители разбежались.

   — Сей же час отправьте этому сумасшедшему приказ: немедленно воротиться и взять Стародуб.

   — Но достанет ли ему сил, ваше величество? — заметил Гилленкрок.

   — Недостало ума взять даром, пусть теперь берёт силой.

Но на этом неприятности не кончились. Вечером к Карлу ввели оборванного, заросшего солдата, который сообщил сиплым простуженным голосом:

   — Корпус генерала Левенгаупта разбит, ваше величество.

   — Что ты мелешь? — нахмурился король. — С чего ты взял это?

   — Я... Я сам оттуда, — прохрипел солдат.

   — Как это было? Говори.

   — Мы дрались весь день, ваше величество. Хорошо стояли. Но русские окружили нас со всех сторон, а вечером ударили из сотен пушек. Картечь валила целые батальоны. Это надо видеть...

   — А где Левенгаупт?

   — Не знаю, ваше величество. Остатки корпуса были рассеяны.

   — Иди, — буркнул сердито король. — Да держи язык за зубами, если голова дорога.

Солдат ушёл. Король остался и долго сидел в молчаливом одиночестве, не позволяя даже зажигать свечей.

Потом уже в темноте он прошёл к генерал-квартирмейстеру, сел у стола на походный стул, спросил:

   — Вы уже знаете, Аксель?

   — Знаю, ваше величество, — вздохнул Гилленкрок.

   — Может, врёт солдат. Со страху чёрт знает что могло показаться.

   — Не думаю, ваше величество. Солдат старый служака, оттого, видать, и уцелел. Может, где и преувеличил, но в основном, наверное, так и было.

Ах, как хотелось Гилленкроку сказать: «Это ведь мы с Пипером предвидели. И предупреждали». Но не смог генерал-квартирмейстер упрекнуть монарха в его ошибке, не посмел. Он вполне оценил то, что король со своими переживаниями пришёл не к фельдмаршалу, а именно к нему — Гилленкроку, совсем недавно звавшему армию навстречу Левенгаупту. Уже одно это говорило, что король, кажется, понял свою ошибку. Он, конечно, никогда в этом не признается (монарх всегда прав), но, дай Бог, чтоб хоть понял, к кому надо прислушиваться.

Не менее часа Карл просидел у генерал-квартирмейстера, а перед уходом в самых дверях сказал полувопросительно:

   — Неужели счастье начинает изменять мне, Аксель?

В другое время Гилленкрок бы сказал что-то утешительное: «Да нет, да что вы», — но сейчас промолчал, не посочувствовал повелителю. Пусть хоть молчание примет за упрёк себе его величество.

И уж совсем был поражён Гилленкрок, когда через несколько дней перед королём и всем штабом предстал сам Левенгаупт, приведший в лагерь менее семи тысяч солдат. Карл шагнул к нему навстречу, обнял и, хлопнув по плечу, сказал:

   — Поздравляю тебя, Адам, со счастливым делом. Ты настоящий герой!

Ошарашенный Левенгаупт ничего не мог понять. Уж не смеётся ли над ним король?

   — Но, ваше величество, я потерял...

   — Потом, потом, генерал. А сейчас веди меня к своим героям.

Гилленкрок был поражён именно этой показной бравадой короля, который в одиночестве пред тем был мрачен и малоразговорчив. Карл начал лицемерить.

Для гетмана самой желанной была бы война вдали от Украины. Пусть бы шведы пришли в Москву через Смоленск, а уж он бы тогда сочинил бы поверженному Петру вежливое письмо с благодарностью за прошлое и с известием о расторжении связей с Россией.

Ну, а если б победил Пётр, то можно б было всё оставить по-старому. Царь всегда доверял ему и, наверное, никогда бы не узнал о его тайных сношениях с Карлом и Лещинским.

Но чёрт дёрнул этого Карла повернуть на Украину (Мазепа даже себе не хотел признаваться, что этим «чёртом» был он сам), и теперь фурия-война катится сюда.

И бедному гетману «наискорийше» решать надо — как быть? Он думал, что война пройдёт стороной, а его уверения в преданности будущему победителю так и останутся на бумаге, а потом и зачтутся. Но события потребовали скорых действий.

Эстафета, прибывшая от Меншикова, требовала немедленного выступления Мазепы с казачьими полками, дабы «чинить промысел над неприятелем».

Что делать? «Чинить промысел над неприятелем», с которым гетман давно уже в тайном союзе. Как быть?

И Мазепа отвечает светлейшему, что и рад бы выступить, да не может по той причине, что «всюду в подлом народе воровство и шатание», и как бы после отъезда гетмана не случился здесь бунт и кровопролитие.

Причина важная, что и говорить. Мазепа знает, чем надо припугивать царя и его окружение. Ещё не закончено следствие по астраханскому возмущению, ещё не искоренено окончательно на Дону Булавинское восстание. Оказывается, что-то зреет и на гетманщине.

Но светлейший не успокаивается. Карл вступил на Украину, нужны казачьи полки. Прибыв в Горек, он шлёт гетману приказ явиться к нему для важной беседы.

Ёкнуло сердце у Мазепы, вспомнил, что совсем недавно тоже для «бесед» были званы в Смоленск Кочубей с Искрой. Уж не пронюхал ли чего фаворит царский? Не для такой ли «беседы» кличет? Вызвал гетман к себе своего племянника и сторонника Войнаровского.

   — Скачи-ка, брат, к Меншикову в Горек. Постарайся пронюхать, для какой такой нужды я ему занадобился.

   — А что передать-то я ему должен?

   — Передай ему, что-де гетман Мазепа в седло сесть не может, сильно болен, что-де в Борзне его уже соборовать готовятся.

   — А ну как не поверит?

   — Поверит. Они мне всегда верили. И в этот раз поверят. Нам недельку-другую выиграть надо, а там... Скачи. Да поспрошай всё же, зачем он звал-то меня.

Александр Данилович, выслушав Войнаровского, спросил:

   — Неужто никаких надежд на выздоровление?

   — Никаких, ваша светлость. К соборованию готовят гетмана.

   — Ай, как не ко времени захворал наш верный друг. Что ж делать? Что ж делать? — Меншиков на мгновение задумался. — Ты вот что, братец, ступай отдыхай, а заутре поедешь со мной в Борзну. Хочу сам попрощаться с гетманом, а может, удастся и ободрить чем.

Войнаровского отвели в одну из хат. Он об одном попросил: чтоб позволили ему коня тут же привязать. Принесли горшок каши, но не лезла она в горло ему. Даже Мазепа не мог предвидеть столь неожиданного поворота, что светлейший князь надумает явиться к смертному одру умирающего друга.

«И зачем он придумал с этим соборованием? — думал Войнаровский. — Что теперь делать? Как отговорить светлейшего от поездки?»

А меж тем Меншиков велел своему адъютанту Фёдору Бартеневу брать перо, бумагу и писать царю сообщение о болезни и возможной смерти гетмана. Фёдор писал под диктовку светлейшего:

«...И сия об нём ведомость зело меня огорчила, во-первых, видеть его не довелось, а другое, что такого доброго человека теряем. Молю Бога, чтоб облегчил его от болезни. Заутре сам поскачу в Борзну, а оттуда уведомлю тебя, государь, о состоянии друга нашего».

Окончив письмо и запечатав, светлейший вызвал нарочного, подал ему пакет.

   — Немедля скачи в Погребки и вручи государю. Да дождись, что ответит. Ступай.

Меншиков вскоре лёг спать и уснул сразу, так уж приучил себя с младости (день для раздумий, ночь для сна), но и встал чуть свет, как приучен был Петром. Велел звать племянника гетманского и выезжать чтоб немедля. Денщик, посланный за Войнаровским, воротился ни с чем.

   — Нет его, ваша светлость.

   — Как нет? Куда ж он делся?

   — Хозяин хаты сказал, поднялся-де ночью и уехал.

   — Что за чертовщина? Я ж ему сказал, что вместе выедем.

А Войнаровский меж тем гнал коня во весь опор, спешил предупредить своего дядю об опасности.

Мазепа, не подозревающий ещё ни о чём, утром собрал своих сообщников, сказал им, как и что, и задал один вопрос:

   — Так шлем королю грамоту нашу о покорстве и верности украинского народа?

   — Как же не послать, — отвечал за всех полковник Герцык. — Давно пора. Он уже под Новгород-Северский подступил. Кабы не опоздать.

   — Бери, Орлик, перо, пиши до короля.

Мазепа дождался, когда Орлик умакнёт перо в чернила и поднесёт его к чистому листу бумаги, и, оправив длинные свои вислые усы, начал:

   — Ваше королевское величество, мы, представители угнетённого царём украинского народа, притекаем к стопам вашим, мудрости вашей...

Дальше «мудрости» гетман не успел сказать, в горницу влетел Войнаровский:

   — Иван Степанович, беда! Сюда Меншиков скачет.

   — Матери его чёрт! — вскричал, побледнев, Мазепа. — Шо ему треба?

   — Он желает с вами проститься.

   — Со мной? — вытаращил глаза гетман.

   — С вами. Вы ж сами велели сказать, что помираете.

   — Ах, шоб ему, — взглянул Мазепа на сообщников. — Треба тикать, господа полковники. Велить скоренько седлать коней.

Не прошло и получаса, как гетман уже мчался во главе своих преданных полковников в Батурин — главное своё укрепление, где было собрано вдоволь провианту, пушек и пороха. В Борзне Мазепа оставил своего человека Грица, наказав ему строго:

   — Буде явится Меншиков и как и куда отъедет, сей же час скачи до Батурина ко мне с ведомостью.

Светлейший князь явился в Борзну к обеду, в сопровождении длинного эскорта из адъютантов, денщиков, охраны. Въехал на широкое гетманское подворье, подивился тишине и безлюдью, подумал: «Неужто отпевают беднягу? Видать, оттого и Войнаровский в ночь ускакал, дабы захватить живым его».

Прошёл по пустым чистым горницам, никак не думая, что прислуга прячется от него.

   — Эгей, есть кто живой?

Никто не отозвался на призыв светлейшего, а того более, притихло в доме.

«Отпевают, — подумал Меншиков с горечью. — Опоздал. Надо было в ночь выехать».

И отправился с гетманского подворья к собору пешком. Там служба шла, обедню служили. Увидев в притворе явление знатного господина, священник кивнул служке: встреть. Тот неслышной тенью возник перед светлейшим.

   — Прошу пана до переду.

   — Где гетман? — спросил Меншиков.

   — Гетман со старшиной чуть свет в Батурин поскакали.

   — В Батурин? — удивился светлейший. — Поскакал?! Но он же болен.

   — Здоров пан гетман. Слава Богу, здоров.

Меншиков вышел из собора, быстро спустился с крыльца, махнул рукой, чтоб подавали его коляску. Прыгнул в неё, скомандовал:

   — В Батурин, да чтоб скоро.

И запылила коляска светлейшего по Батуринскому шляху. Он ещё не понимал, как мог так скоро «умирающий добрый человек» сесть в седло и ускакать в Батурин, но чувствовал, что за всем этим кроется что-то неладное, какая-то хитрость старого гетмана. Какая?

У Мазепы, как у зайца линялого, нюх на погоню. Не дождался и Грица своего, понял, что Меншиков и часу не задержится в Борзне, найдётся подлый человек, скажет ему, куда гетман уехал, и обязательно светлейший поскачет по следу.

Призвал гетман батуринского коменданта полковника Чечела к себе.

   — Явится Меншиков, обо мне спросит, скажи, мол, полки поднимать поехал, а куда — не ведаю, мол. А как только съедет, запирай ворота, заряжай пушки и жди. Мы с королём придём. Ежели москали раньше пожалуют, не впускай. Слышь, Чечел? Встречай картечью.

   — Не впущу, Иван Степанович. Будь спокоен.

   — И ещё, отправь верного человека к полковнику Бурляю в Белую Церковь. Пусть выводит сердюков сюда навстречу королю.

   — Надо запорожцев поднимать, Иван Степанович.

   — Знаю. Пошлю в Сечь Герцыка, он с кошевым Костей Гордиенко в друзьях. Сговорятся.

   — Може, на ночь глядя не поедешь, Иван Степанович? Оставайся.

   — Нет, нет. В Коропе заночую.

У Мазепы при одной мысли о встрече со светлейшим сердце в пятки уходит. А чего бы проще: Меншиков, в сущности, один, с охраной лишь. Кинуть бы клич казакам: бей москалей, хватай их, вяжи.

Но гетману такая простая мысль и в голову нейдёт, боится светлейшего, словно заяц орла. Бежать, бежать, бежать!..

Приехав назавтра в Короп и вновь не застав неуловимого Мазепу, светлейший наконец понял, что гетман изменил.

Ему ещё никто не сказал об этом, но, сопоставив события последних дней — его отговорки от похода, поведение Войнаровского и эту двухдневную скачку. — Александр Данилович убедился: измена.

   — Фёдор! Скоро за перо и бумагу.

«Мин херц, зело не хотелось огорчать тебя, но гетман Мазепа передался королю шведскому. Отбываю к кавалерии своей и жду твоего скорого указу. Александр Меншиков».

Нет, Мазепа не случайно именно в Батурин и Короп заезжал, не только для наставления Чечела и для ночлега, но главное, для скорого сбора казаков. Не мог же он явиться к королю с кучкой преданных ему старшин. Надо же какое-никакое войско с собой привести.

Ударили сполох на колокольне — сбор казакам. Казаку собраться — коня взнуздать. Съехались на площадь, объявили всем: в поход идём. Куда — не сказали. Но казаки меж собой говорят: к Шереметеву на подмогу, сам гетман поведёт.

Поскакали скорей-скорей за гетманом. Спешит он, коня поторапливает, знать, казачья помощь где-то край нужна.

Подскакали к Десне. Вперёд — на ту сторону. Казакам и коням их переправа — дело привычное, хотя вода холодная уже. После переправы велено всем съезжаться вкруг холма невысокого. На холме гетман со старшиной[106]. Будет речь говорить казакам.

Хоть и спешил Мазепа, всё скоком-скоком, а вот насбирал же тысячи четыре казаков. Четыре тысячи, конечно, не двадцать, обещанных королю, но для начала и это хорошо. А там Костя приведёт своих запорожцев, а там Бурляй своих сердюков.

Разобрались казаки по полкам, по сотням своим, окружили холм. Гетман тронул коня, отделился от старшины и, привстав в стременах, заговорил сколь мог громко:

— Вольные казаки! Веками стонала наша вильна Украина под гнетом москалей, заслоняя гордую и спесивую Москву от татар и турка. Цари всегда смотрели на нас как на своих рабов. Ныне пришло время сбросить с плеч наших царское иго, вздохнуть свободно, зажить дружной и единой семьёй. К нам идёт сильный и верный союзник — король шведский Карл XII со своей непобедимой армией, от которой москали бегут, как трусливые собаки. Они боятся короля и его армии, они воюют с нашими мирными сёлами и городами, грабя их и сжигая. Разве ж можем мы — вольные казаки — терпеть сие зло? Вслед за ними идут сюда казаки-запорожцы под бунчуком славного кошевого Кости Гордиенко, единой стеной выступают сердюки белоцерковские. Скоро, очень скоро Украина станет свободной. Ныне я веду вас, казаки, к нашему освободителю и союзнику королю Карлу. Слава нашему справедливому оружию! Слава вам, казаки! Сла-ва-а!!!

Последнюю «славу» гетман крикнул изо всех сил, едва голос не сорвал. И, как принято было, полки должны были подхватить этот клич. Но что это?

«Славу» подхватила лишь старши́на, да и то как-то несмело, жиденько, только и послышалось: «А-а-а». И всё.

Наступила гробовая тишина. Стоят казаки под холмом, словно и не слышали ничего. Словно это и не им гетман «славу» провопил.

Дабы замять конфуз, гетман привстал ещё выше в стременах, выпятил грудь и скомандовал привычное и понятное:

   — За мно-ой, р-рысью-у-у!

И поехал с холма в голову ближайшей сотне, за ним старшина кучкой.

Мазепа поскакал в ставку Карла XII. Поскакал, не оглядываясь. А напрасно: его армия таяла с каждой верстой.

   — А ну его к бису с его Карлой, — говорили меж собой казаки и по двое, по трое отставали, а там и поворачивали назад. Сотники, скакавшие вместе с казаками, ничего не могли поделать.

   — Эй, Нечипор, куда-а?

   — На кудыкину гору, — отвечал казак и, хлестнув коня, ехал назад.

   — A-а, хай ему грец, — говорил другой и тоже заворачивал коня. — У того Карла, кажуть, мышами кормлять.

Когда Мазепа прибыл в ставку короля, от его войска осталась едва ли половина.

Увидев Карла, окружённого генералами, Мазепа вынул наконец свою гетманскую булаву и, держа её перед животом, подъехал и начал напыщенно говорить:

   — Здравствуй, ваше королевское величество. Мы приветствуем на земле вольной Украины великого, непобедимого полководца. Мы склоняем перед ним наши бунчуки и предлагаем союз вечный и нерушимый...

Полагалось бы эту речь закончить «славой», но, во-первых, речь произносилась на латыни, даже старшины её не понимали, не то что рядовые казаки, но самое главное, гетман сомневался, что его «славу» поддержит его поредевшее войско.

От Мазепы не укрылась кислая усмешка короля при виде этого войска, и он поспешил с разъяснениями:

   — Это только начало, ваше величество. Вся Запорожская Сечь, как один, перешла на вашу сторону, белоцерковские сердюки тоже поступят в ваше распоряжение, полтавский полк. А там и весь народ украинский пойдёт за вами.

   — Ваш народ украинский, — заметил негромко Карл, — не далее как вчера перебил под Пануровкой весь отряд моих фуражиров.

   — То предатели и изменники, ваше величество, — не моргнув глазом сказал Мазепа. — Мы таких будем казнить как воров по законам военного времени.

   — Ну что ж, гетман, я рад, что получил надёжного союзника в вашем лице, — сказал король дежурную фразу, которую ещё вчера настойчиво навязывал ему Гилленкрок.

Но Мазепа слишком хитёр был, чтоб воспринять эту «радость» всерьёз. И, осматривая лагерь короля, его оборванное, изнурённое войско, гетман начал сомневаться, а правильно ли он поступил, напросившись в союзники.

Именно из-за этих сомнений он далее решил схитрить перед королём, о чём вскоре жалел, раскаивался и даже плакал.

Первый вопрос, поставленный перед новоявленным союзником, был прям и прост:

   — Скажите, гетман, в каком городе нам лучше всего встать на зимние квартиры?

   — Лучше всего в Стародубе и Новгород-Северском, ваше величество.

Гетман слукавил. Ему вдруг жалко стало тех огромных запасов, которые он долго и тщательно собирал в свою столицу — Батурин. Это всё его кровное придёт и съест, как саранча, шведская армия. А Стародуб и Новгород-Северский — на севере Украины, вот пусть там и зимуют шведы.

   — Ну, Стародуб отпадает, — сказал Карл, тоже не желая посвещать нового союзника в свои соображения, почему вдруг «отпадает» этот город.

А всё было просто. Лагеркрона, посланный для исправления ошибки — взятия Стародуба, — потерял при штурме тысячу человек и отошёл от него несолоно хлебавши.

   — Так вам достанет и Новгород-Северского, ваше величество. Там добрые запасы, фатеры справные.

Ах, Мазепа, Мазепа! Знал бы он, что этим советом, которого послушался король, он, гетман, невольно оказал неоценимую услугу царю, которого только что предал и которому стал лютым врагом до скончания живота своего.

Громом средь ясного неба прозвучала для Петра весть об измене Мазепы. Эстафете светлейшего он не хотел верить: «Ошибся князь». Но на следующий день поступило сообщение, что гетман с казаками уже в ставке короля.

   — Змею! Змею пригрел у сердца своего! — вскричал царь, ударив кулаком по столу. — Как же ошибся? А? Как ошибся, Гаврила Иванович?

Головкин, поджимая губы, пытался утешить царя:

   — Что уж себя одного казнишь, Пётр Алексеевич. Все мы были хороши. Кочубей мне пред смертью предсказывал сие прозрение.

   — Кочубей! Искра! — простонал Пётр. — Боже мой, кому мы головы снимали за этого Иуду.

   — Что делать, государь, содеянного не воротишь. Впрочем, я обещал Кочубею перед казнью, что ворочу твои милости его семье, как только откроется правда.

   — Да, да, да, — вдруг ухватился царь за эту мысль. — Немедленно. Слышь, Гаврила Иванович, всё-всё воротить семьям Кочубея и Искры. Всё. И ещё, сегодня же отправь самый скорый эстафет в Сибирь, в Енисейск, с повелением нашим тамошнему начальству, чтоб воротили из ссылки Семёна Палия, снабдив в дорогу кормовыми, проездными и прочим довольствием. А как приедет Палий, тот же час ко мне его. Хочу сам перед ним свою вину снять. Манифест к малороссийскому народу я сам напишу, а сейчас дай-ка карту, Гаврила Иванович.

Головкин развернул карту на столе. Пётр так и впился в неё взглядом.

   — Ты смотри, Гаврила Иванович. — Пётр от отчаянья стал грызть ноготь большого пальца. — Ты смотри. Король к Батурину едва ль не в два раза ближе Меншикова. А что сие значит? А сие значит, если изменник Мазепа поведёт короля к Батурину, то всё полетит к чёрту. Там ему будет и хлеб, и порох, и крыша.

Царь приподнял карту, пошарил под ней рукой, выхватил лист бумаги, перо. Сел тут же на краю стола и, бросив лист прямо на карту, быстро написал:

«Александр Данилович! Для Бога ради поспешай доставать Батурин. Как можешь скорей, скорей, скорей».

Пётр ещё не знал, что светлейший уже мчится к Батурину со своей кавалерией. Наверное, за то он и любил своего Алексашку, что тот всегда предугадывал не только желания, но и решения своего царственного товарища.

— Надо всячески мешать Карлу переправляться через Десну, — сказал Пётр, отправив эстафету Меншикову. — Гаврила Иванович, пошли приказ генералу Гордону встать у Десны и атаковать короля на переправе. Предупреди, прозевает — головой ответит.

Сделав все распоряжения на случай движения короля на Батурин, Пётр сел за манифест. Писал сам, более доверяя своей руке, нежели писарской.

Текст манифеста уже созрел в голове, оставалось перенести его на бумагу, и потому перо, как всегда, неслось стремительно, без остановок.

«Гетман Мазепа, забыв страх Божий и своё крестное к нам, великому государю, целование, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю шведскому, по договору с ним и Лещинским, от шведа выбранным на королевство Польское, дабы со общего согласия с ним малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкву Божию и святые монастыри отдать во унию...»

Пётр дописал манифест, подписал и передал Головкину, дабы без промедления был отпечатан он во множестве и разослан по всей Украине. И прочитан с высоких мест перед народом. Царь знал, сколь ненавистна для народа уния и польское владычество.

После подписания манифеста Пётр сразу же садится за письмо в Москву местоблюстителю патриаршего престола Стефану Яворскому[107]:

«Честнейший отче, — пишет царь. — Извольте оного Мазепу за такое его дело богомерзкое публично в соборной церкви анафеме предать».

Царь не может успокоиться, в нём всё ещё клокочет гнев против изменника, во всех бумагах, вышедших в тот день из-под его руки, он уничтожает Мазепу, разоблачает его хлёстко и зло перед всем народом. Но и этого ему кажется мало. Он решает устроить Мазепе публичное свержение с гетманского престола и казнь. Пусть пока символическую, но казнь.

И он опять за листом бумаги, где пишет подробно придуманную им тут же процедуру всенародного бесчестья изменнику:

«...Оную рисованную персону Мазепы надлежит пинком сбросить с высокого крыльца и волочь по праху её, плюя на неё и обливая нечистотами...»

Что и говорить, фантазия у Петра на представления и лицедейства богатая была и щедрая сверх меры...

Царю доложили, что прибыл к нему казачий полковник Скоропадский. Пётр, отложив перо, встретил полковника вопросительным взглядом: «Ну?»

   — Государь, надо тебе к старшине, ушедшей с Мазепой, письмо написать с прощением им вины, коли воротятся, отстанут от изменника.

   — Раз ушли с ним, значит, и они изменники.

   — Нет, государь. Многие ушли с ним из боязни, считали всесильным его. Чему и ты немало поспешествовал. Меня ведь тоже Мазепа звал за собой. Вот.

Скоропадский подошёл к столу и положил перед царём лист бумаги, сохранявший перегибы пакета, сказал:

   — Прочти, государь.

   — Что это?

   — Письмо ко мне гетмана Мазепы.

   — Бывшего, полковник... бывшего, — сказал Пётр, подвигая письмо ближе.

Он быстро прочёл его, поднял потемневшие глаза на Скоропадского.

   — И ты знал, что готовится измена? — спросил, заикнувшись от сдерживаемого гнева.

   — Знал, государь.

   — И промолчал?

   — Промолчал, государь.

   — Почему-у? — прищурился недобро Пётр.

   — Дабы голову сберечь, — горько усмехнувшись, отвечал Скоропадский.

   — Т-так, — протянул Пётр, как-то сразу смешавшись. — Так, так, так.

Он снова взглянул на письмо, а когда поднял опять глаза на полковника, в них светилась уже некая хитринка.

   — А ведь ты молодец, Иван, что смолчал. Умница. Не дал мне на душу ещё одного греха принять.

   — Я тоже так думаю, государь. А мою верность тебе ты на Стародубе проверил.

«Так вот кто будет у меня гетманом, — подумал вдруг радостно Пётр. — Сам Бог послал мне его, да ещё с мудрым советом. Обязательно в день свержения и казни Мазепы провозгласим гетманом его — Ивана Скоропадского».

Хотел царь до времени умолчать об этом, но не удержался, прощаясь, спросил полковника:

   — А что, Иван Ильич, ты б удержал булаву? А?

   — Если дашь, удержу, Пётр Алексеевич, — серьёзно ответил Скоропадский.

Поздно вечером прискакал один из лазутчиков из-за Десны, ведший неустанно наблюдение за шведским лагерем.

   — Государь, король сбирается на Новгород-Северский идти, уже авангарды выслал.

   — Господи! — вдруг взглянул Пётр на образ, висевший в переднем углу. — Спасибо за чудо, кое ты даруешь нам, — и трижды перекрестился истово.

Лазутчик в недоумении смотрел на царя, не понимая, о каком чуде идёт речь. Ведь швед отправляется Новгород-Северский добывать, а это ж в трёх милях от Погребков — царской ставки. Какое здесь чудо?

Но Пётр-то знал, какое это чудо, ведь он с утра молил Бога, чтоб не поворотил король на Батурин или, на худой конец, помедлил чуть. А тут поворот, да куда — в обратную сторону.

   — Господи, спасибо тебе за чудо сие.

Так никогда и не узнал царь, что не Господь обратил Карла в другую сторону, а неуёмная жадность Мазепы, пожалевшего свои запасы, неумная хитрость старого интригана, перехитрившего самого себя.

Меншиков ускоренным маршем шёл на юг из Горска, делая остановки только для кормления лошадей. В пути он получил приказ царя «доставать Батурин», а также отрядить генерал-майора Гордона для задержания шведов на переправе через Десну.

Светлейший знал, насколько царь обеспокоен этим маршем, и поэтому каждый день слал к нему по нескольку нарочных с сообщениями о своём местонахождении.

Царь возвращал их с краткими записками: «Изволь спешить с наивозможным усердием»; «Того ради ежели к сей ночи или поутру совершить возможно, с помощью Божией оканчивай».

И наконец к вечеру первого дня ноября Меншиков подошёл к Батурину. Ворота были закрыты. На приворотной башне стояли полковник Чечел и несколько сотников.

   — Открыть ворота! — властно потребовал Меншиков.

   — Не могу, князь, без веления гетмана, — отвечал Чечел.

   — Гетман изменил государю и отныне лишён булавы и власти.

   — Того мы не ведаем, князь. Вот придёт приказ от царя...

Меншиков понял, что Чечел тянет время, и поэтому прекратил переговоры, а отъехав, приказал выкатывать пушки и ставить их напротив ворот. Князь сам, скинув кафтан, зарядил одну ядром и взялся за фитиль. Три пушки почти одновременно рявкнули из темноты, три ядра ударили в ворота, проломив их.

Со стен крепости началась беспорядочная ружейная пальба, засвистели пули. Но светлейший, не обращая на них внимания, взялся опять заряжать пушку, торопя остальных: «Скорей, скорей».

С третьего залпа от ворот остались лишь болтающиеся щепки. Меншиков прыгнул в седло, выхватил шпагу.

   — За мной, братцы!

Кавалеристы, любившие князя за его отчаянность, помчались за ним. Светлейший, срубив кого-то у ворот, помчался к сторожевому огню, горевшему у канцелярии. Сзади слышался ему привычный топот множества копыт. Было темно, со стен то там, то тут палили казаки.

   — Зажигай канцелярию! — крикнул Меншиков.

Канцелярию, крытую соломой, зажгли с нескольких сторон. Крыша взнялась жарким высоким пламенем, осветив крепость неровным мечущимся светом.

Кавалеристы носились по улочкам крепости, размахивая палашами. Сопротивление казаков шло на убыль. Многие только сейчас поняли, против кого подняли оружие. У полыхающей канцелярии появились пленные. Меншиков кричал на них:

   — Вы против кого, сукины дети, оружие подняли?!

   — Мы думали, то злодеи... Нам сотники велели...

   — А вам повылазило, что войско государево?! Сыскать мне Чечела!

Вскоре к светлейшему, сидевшему на коновязи, привели полковника Чечела. Он был почти на голову ниже Меншикова.

   — Ты хотел дождаться Мазепы? — спросил полковника светлейший. — Я тебе позволю сие! — И приказал: — Держите негодяя за караулом до моего слова.

И отправился распоряжаться:

   — Первый полк, вывозите все пушки, грузите на телеги. Езжайте по тракту вверх по Сейму. Драгуны, драгуны, что топчетесь аки курицы, грузите провиант... Эй, там, у конюшен, выводите коней... Быстро, быстро...

Светлейший носился по крепости, отдавая налево-направо распоряжения, потом подозвал адъютанта:

   — Садись. Пиши государю.

Фёдор Бартенев вынул чернильницу, перо, бумагу, положил на колени обломок доски.

   — Говори, Александр Данилович.

   — Пиши. «Государь, ныне в ночь на второе взял приступом гнездо изменническое Батурин. Дабы не обидеть Карлуса, оставлю ему зело много углей, а Мазепе — его полковника Чечела в приличествующем изменнику галстухе». Всё. Отправь с лучшим нарочным.

Едва отправили донесение царю, как прискакал посыльный от него к светлейшему.

   — Князь, пакет от государя.

Меншиков разорвал пакет, вынул бумагу и, хотя не ведал грамоты, взглянул на знакомые каракули царя.

   — Фёдор, читай.

   — «Светлейший князь Александр Данилович, — начал читать Бартенев, клоня бумагу в сторону пожара. — Имей опаску, ибо король уже на Батуринском тракте. А свершив дело, поспешай на Глухов с трофеями вдоль Сейма. Я велю прикрыть тебя оплошавшему на Десне Гордону, пусть конфуз свой искупает в деле. Пётр».

   — Вот, — засмеялся Меншиков, — вот как я государеву волю за двадцать миль чую.

Александр Данилович всю жизнь гордился своим чутьём на «государеву волю». И на этот раз оно его не подвело — первые подводы с трофеями давно уже ехали вдоль Сейма.

В крепости уже горело несколько строений. Запасы пороха, пушек, продовольствия, амуниции, которые за много лет скопил жадный Мазепа, в одну ночь невозможно было вывезти. Только пушки светлейший велел забрать все до одной, дабы не усиливать короля. Их оказалось в оружейном сарае более трёхсот. Несколько подвод было загружено бочками с порохом.

   — Остальное сжечь, — приказал Меншиков.

Гулко грохнул пороховой погреб, разметав ближайшие сараи и хаты. Жители, выбегая из горящих хат, с криком и стонами устремлялись в тёмную степь, лишь в ней видя своё спасение. А из степи Батурин виделся лишь морем ревущего огня.

Сам светлейший, отправляя подводы, груженные добром, наряжая сотни для их сопровождения, уходил из Батурина с последней группой драгун его личной охраны.

   — А вот теперь Чечела сюда, — сказал он, вскочив в седло.

Когда привели к нему полковника, указав на ворота, Меншиков повелел:

   — За отказ выполнить государеву волю и сопротивление царскому войску вздеть коменданта Чечела на воротах.

Связанного коменданта посадили на коня, провели под уздцы к воротам, сверху была спущена петля, которую накинули на шею Чечелу.

   — Вот тут ты и встретишь своего благодетеля Мазепу вкупе с королём свейским, — зло пошутил Меншиков и махнул рукой. — Давай.

Коня, на котором сидел Чечел, огрели плетью, он рванулся из-под седока, и комендант повис в петле в проёме въездных ворот.

Светлейший повернул своего коня в темноту и ускакал вслед за ушедшим трофейным обозом, сопровождаемый охраной. Их путь ещё долго освещал огонь полыхавшего сзади Батурина.

Этот же огонь видели король и Мазепа, спешившие с армией от Десны на выручку гетманской столицы. Только теперь Мазепа стал понимать, какую роковую ошибку он совершил, соблазнив короля идти на Новгород-Северский, а не на Батурин.

«Старый я дурень, — шептал он. — Шо ж я наробив».

Новгород-Северский с успехом отбил все атаки шведов, и король уже собирался приступить к осаде, как пришло сообщение: Меншиков идёт на Батурин.

   — Ваше величество! Ваше величество! — вскричал Мазепа, от волнения перейдя на родной язык. — Треба скорийше на Батурин, я там для вас припас триста пушек, много пороху, гору провианта. Ой, скорийше повертаймо!

Карла не надо было уговаривать. У него осталось всего тридцать четыре пушки, пудов десять пороху, а уж о провианте и говорить нечего.

Он скорым маршем двинулся на Батурин, а когда подошёл к Десне и начал паромную переправу, на него напала дивизия Гордона. Карл открыл огонь изо всех пушек, не жалея ни пороха, ни картечи (всё это возместит многократно Батурин!), и отбил все атаки русских.

К вечеру шведская армия была на левом берегу Десны, до Батурина оставалось шесть миль.

Но едва наступила ночь, как далеко впереди вспыхнул огонь, потом донёсся приглушённый расстоянием сильный взрыв, а после него зарево осветило едва ль не полнеба.

«Господи! Порох, — бормотал Мазепа. — То ж мий порох».

Они шли всю ночь на этот пожар, который к утру сник, словно испугавшись рассвета.

А когда рано утром 2 ноября наконец подошли к Батурину — города не было. Дымились одни головешки, да в уцелевших воротах висел полковник Чечел, высунув длинный язык, словно дразня им своего гетмана.

   — О несчастные наши початки, — сказал дрогнувшим голосом Мазепа, и взглянувший на него Орлик увидел, как покатились по щекам гетмана крупные слёзы. И только сейчас рассмотрел генеральный писарь, насколько стар и жалок человек, перед которым совсем недавно он трепетал и которого смертельно боялся. Да и не он один.

Пётр внимательно осмотрел свой генералитет, собравшийся на военный совет.

   — А где гетман Скоропадский?

   — Я здесь, государь, — сказал от дверей гетман, только что переступивший порог. — Прости, что запоздал, но дело вельми важное задержало.

   — Какое? — спросил Пётр, хмурясь.

   — Только что со своим полком перешёл от Мазепы назад полковник Даниил Апостол[108].

   — То доброе дело, — улыбнулся Пётр. — Где он?

   — Я привёз Апостола с собой. Он сам просится к тебе, у него есть какое-то важное дело.

   — Приму сразу после совета. А сейчас садись, гетман. Пора начинать.

Пётр на несколько мгновений вздел очки, чтобы только заглянуть в какую-то бумагу, потом снял их и начал говорить:

   — Господа генералы, начинается зима, и поскольку день генеральной баталии надлежит нам шведам указать, я думаю, ни зимой, ни весной оной не будет. Ибо на одной этой баталии можно утратить главное счастие и благосостояние государства. Зиму ещё и весну будем томить неприятеля, а уж летом что Бог даст. Возможно, Карл сам пардону запросит. Впрочем, я намерен в следующем году ещё раз предложить ему мир.

   — Сколько ж можно ему предлагать, — сказал Ментиков. — Его бить надо.

   — Бить — это твоё дело, светлейший. Мне же и государству нашему мир зело нужен. Вот ныне мы на юг притекли, и стало ведомо нам, что Карл начал склонять турок к войне против нас. Турки эти домогательства пока без внимания оставляют, но на них надёжа, как на весенний лёд. А посему я отъеду на зиму в Воронеж, где мы флот строим. Ибо лишь флотом мы можем турок к миру наклонять, ничем иным. Чем будет флот сильнее, тем султан мягчее. А посему вот вам мой наказ на отъезд. Ты, гетман, с своими казацкими полками уйдёшь за линию Нежин — Лубны, дабы с запада королю досаждать. И это ещё на тот случай, ежели к нему сикурс явится от Лещинского. Тогда повернёшь полки на запад, и не давай неприятелю соединяться. Тебе, генерал Гольц, идти с дивизией за Днепр на правобережье, тоже на тот случай, дабы упредить поляков.

   — Там, государь, может быть и генерал Крассау, — заметил Гольц.

   — С генералом Крассау будь аккуратнее. Это швед, а значит, драться умеет. С поляками вступай в баталию безбоязненно, а со шведами не увязай. Действуй налётами. Теперь тебе, Борис Петрович, — поворотился царь к Шереметеву. — Продолжай с королём те же обороты, ходи рядом, тревожь, не давай ему покоя. И ещё, господа генералы, стыд головушке, от шведа дезертир пошёл, а мы его обдираем. Вот ты, генерал Боур, прислал мне на допрос дезертира, а сам у него платье отобрал и лошадь. И как, на это смотря, другим к нам переходить? А? Если кто на сие дерзать впредь будет, того бесчестить буду.

   — Но я ж воротил ему всё, — сказал Боур.

   — Воротил, но лишь с моего указу. А это не дело — по всякому пустяку царского указу ждать. Нам шведам уподобляться не пристало. Я десять твоих офицеров, Борис Петрович, отдал под суд за обиды населению малороссийскому. И впредь кого замечу в грабеже, строго карать буду — вплоть до отнятия живота.

   — За каждым же не уследишь, государь, — сказал Шереметев.

   — Следить не надо. А вот к слезницам и жалобам местного населения слух иметь обязан, дабы встречали нас не с опаской, но с радостью.

Указав едва ли не каждой дивизии её место в зимней кампании и определив всем задачи, царь наконец распустил военный совет.

   — Ты останься, Данилыч, — сказал он Меншикову, хотя тот, кажется, и не собирался уходить. — И ты, Гаврила Иванович. Сейчас полковника Апостола послушаем. Зови его, гетман.

Даниил Апостол был высок, широкоплеч, в казацком жупане, но без сабли.

   — Садись, Полковник, — кивнул ему Пётр на лавку и, дождавшись, когда тот усядется, спросил: — Ну так как там дела, расскажи?

   — Худые там дела, государь.

   — Знаю. О том денно и нощно сам пекусь. Что Мазепа?

   — Мазепа в отчаянье, ваше величество. Он мне вам велел передать...

   — Он? Мне? — удивился Пётр.

   — Да, вам. Но одному чтоб, с глазу на глаз. — Апостол покосился на Головкина.

   — Говори при них, они — это я. А граф с Мазепой давно возится. Верно, Гаврила Иванович?

В вопросе царя, в его интонации Головкину слышался упрёк: мол, ты вёл следствие, ты судил доносителей на Мазепу.

   — Верно, Пётр Алексеевич, я уж хотел забыть про него. А оно, вишь, опять себя выказывает. Говори, полковник, что там велел Иуда нам передать.

   — Он хочет назад.

   — Назад?! — поразился Пётр. — Нет, ты слышал, Гаврила Иванович? Данилыч? Назад. А! Каково?

   — Да, государь, как токмо к нам пришли ваши письма о прощении всех, кто за месяц отстанет от Мазепы, так и он вдруг нет-нет стал поговаривать о возвращении.

   — Но сии письма не для него, а для вас — старшины и рядовых казаков — писались. А Мазепа предан анафеме, полковник, ему оборота нет.

   — Я тоже ему говорил, государь, мол, тебя, Иван Степанович, вряд ли простит. Но он своё. Я, мол, с таким презентом явлюсь, что мне всё воротят — и гетманство, и кавалерство Андрея Первозванного.

   — Сие прелюбопытно, — сказал Пётр и даже заёрзал в кресле. — И что это за презент?

   — Сам король.

Царь, граф и светлейший переглянулись в великом изумлении.

   — Да, он обещает пленить короля и привезти его тебе, — продолжал Апостол. — И тогда, мол, война сразу кончится.

   — Ну, братцы, — сказал Пётр, — такого оборота я даже от Мазепы не ожидал. И что ж его подвигло на столь смелый и коварный план?

   — Одиночество, государь. Да, да. Он думал, что за ним пойдёт вся Украина, весь народ. А никто не пошёл.

Мало того, украинцы бьют шведов. И король за это Мазепу упрекает, мол, обещал войско. Где оно?

   — Да, — заметил Пётр. — На украинский народ нам обижаться грешно, так бьют шведа, лучшего и желать не надо. А Иуда, оставшись в одиночестве, решился другого господина продать. Славно, славно. Ну что, граф, может, найдём тридцать сребреников Иуде?

   — То всё слова, государь, — ответил Головкин. — Пусть свой план на бумаге изложит, вот тогда бы мы...

Головкин неожиданно умолк, дабы не выдавать свои мысли при постороннем, тем более он видел, что царь догадался, о чём хотел сказать граф. Им требовалось именно письменное подтверждение очередной подлости Мазепы, дабы разоблачить его не только перед народом, но и перед шведами.

   — Он на сие не пойдёт, — сказал Пётр. — Слишком хитёр. Но попробовать надо. Ты найдёшь человека отправить ему наши условия?

   — Найду, — отвечал Апостол. — Ежели надо будет, государь, найду. Но мню я, он не пойдёт на это.

   — Почему?

   — Разве он не догадается, для чего вам нужно его письмо?

   — Хорошо. Я вижу, и ты догадался. Тогда скажи мне, полковник, как на духу, на исповеди. Ты лучше знаешь Мазепу, с одного копья ели. Скажи, должен я верить ему?

   — Нет, государь, веры ему ты не должен являть.

   — Спасибо, Данила, за откровенность. И ещё, есть среди старшины у него колеблющиеся?

   — Есть, государь.

   — Кто именно?

   — Полковник Игнат Галаган собирается уходить.

   — Отчего ж не уходит? Месяц, обусловленный для прощения, уже истекает.

   — Он хочет не только полк казаков привести, но и шведов поболе попленить. Я, говорит, перед царём великую вину имею, искупать надо.

   — Верно говорит. Но я слово своё держу, принимаю тебя полковником же со всеми к тому привилегиями. Иди под бунчук нового гетмана Ивана Ильича Скоропадского. Воюй. А я ни сам и никому другому не позволю корить вас прошлым. Ступай, Данила.

   — Спасибо, государь, — сказал дрогнувшим голосом Апостол. — Спасибо, что блудных детей прощать умеешь.

Поднялся и вышел.

Пётр достал трубку, стал набивать табаком. Меншиков вскочил, взял свечу, поднёс прикурить царю.

   — Я думаю, мин херц, графу не надо искать тридцать сребреников.

   — Верно думаешь, Данилыч. Я всегда говорил, у тебя золотая голова.

Пётр глубоко затянулся, выпустил дым из ноздрей, посмотрел с усмешкой на Головкина.

   — А може, Гаврила Иваныч жаждет внове с Мазепой повозжаться? А?

   — Тьфу! Прости, Господи, — сплюнул Головкин. — Я, Пётр Алексеевич, и одного сребреника на него искать не стану. А потребуется, так королю ещё на Мазепу кормовые высылать учну.

Царь и светлейший переглянулись и захохотали столь дружно и громко, что огни в свечах восколебались.

На Воронежской верфи прямо у замерзшей реки дыбились рёбрами шпангоутов несколько строящихся кораблей. С первого взгляда было видно, что работа на них идёт медленно, на некоторых копошилось по нескольку человек.

Пётр с палкой шёл по берегу, сопровождаемый юрким десятником.

   — Что так? — спросил Пётр десятника. — Пошто людей мало?

   — Бегут людишки, государь. Не успеешь к делу приставить, научить, а он, глядь, уж и сбежал.

   — Бегут — ловить надо. Ворочать. А и эти, что остались, ходят сонными мухами.

Пётр взбежал по гибкому трапу на судно. Плотники, увидев его, остановились, сдёрнули шапчонки.

   — Накройтесь, — приказал царь, подошёл ближе, взглянул в исхудалые почерневшие лица. — Какие жалобы есть? Сказывайте.

   — Корм худой, государь, — промямлил нерешительно один старик, покосившись на десятника.

   — Выйди, — приказал Пётр десятнику и, когда тот ушёл, спустившись по трапу, кивнул старику: — Говори все.

   — Тако кормят, государь, что псы не едят. Думаешь, пошто нас мало? Боле половины по избам хворые лежат. Всё от пищи негодной.

—Т-так, — дёрнул зло усом Пётр. — Кто поставщик?

   — Не ведаю, государь. Но слышали, вроде купец Прохоров.

Пётр резко повернулся кругом, пошёл с трапа быстро, так что трап за ним долго ещё подпрыгивал.

Десятник, поймав хмурый взгляд царя, испуганно втянул голову в плечи. И когда Пётр прошёл мимо, побежал за ним собачонкой.

   — Отчего бегут работные? — не оборачиваясь, спросил Пётр.

   — Так ведомо, государь, труда не приемлют.

   — Труда? — переспросил Пётр, покосившись на десятника, бежавшего вприпрыжку обочь. — А може, корма?

   — Може, и корма, — согласился десятник.

   — Веди меня в избы жилые, где работные.

Пётр вошёл в избу, в нос ударило тяжёлым духом. На деревянных нарах, укрывшись тряпьём, лежало несколько человек. В избе было холодно, печь не топилась.

Пётр палкой толкнул одного из лежавших и, когда тот, откинув тряпье, высунул бледное лицо, спросил:

   — Чем болен?

   — Животом, батюшко. Неделю несёт как из куршивого цыплёнка. Да тут все животами маются.

   — Лекарь что пить давал?

   — Какой лекарь, батюшко. Он господ пользует. А нас...

Пётр не дослушал больного, повернулся к десятнику:

   — Живо лекаря сюда. Одна нога тут, другая там.

Десятник убежал. Пётр прошёлся по комнате, заглянул в остывшую печь.

   — Вам что? Лень щепья принести?

   — Так хворые же, батюшко, некоторые и до ветру не могут сбегать. Эвон в горшки гадят. Ввечеру, которые воротятся с верфи, принесут. Затопят.

Пётр наклонился под нары, вытащил один горшок глиняный, поднёс к окну, заглянул, покачал головой, поставил горшок у печки.

   — Ты чей будешь? — спросил больного, говорившего с ним.

   — Я Петька Малышев, батюшко.

   — Стало, тёзки с тобой. Кем трудишься?

   — Плотник я, батюшко. Топором, топором всю жизнь.

   — Что на судне рубишь?

   — А всё, батюшко, бимсу ли, киль ли, всё могу, а ежели надо, могу и деву морскую на нос изготовить.

   — Стало, мастер ты, Пётр Малышев?

   — Стало, мастер, батюшко.

Десятник воротился скоро, привёл с собой лекаря, всклокоченного опухшего мужика в сером кафтане.

   — Ты лекарь? — спросил его Пётр, едва сдерживаясь от гнева.

   — Я лекарь, государь, — отвечал тот хрипло.

   — Пошто не лечишь работных?

   — Так их тыши, государь, а я один. Да и чем лечить-то?

   — А тебе корья дубового запасти не впало в башку? А? А ну-ка подойди ближе.

Лекарь со страхом сделал два крохотных шажка к царю.

   — Ближе, — зарычал Пётр. — Ещё ближе.

Палка в руке царя шевельнулась, лекарь невольно голову в плечи втянул.

   — Возьми горшок, взгляни, что в нём. И скажи скоро, отчего сии испражнения?

Лекарь взял горшок дрожащей рукой, потянул брезгливо носом.

   — Не носом тяни. Оком, оком зри, сукин сын. Что это?

   — От болезни живота, государь, сие.

   — А може, от твоей лени, скотина. — Пётр вдруг взмахнул палкой и огрел ею лекаря.

Тот только ойкнул да рукой запоздало заслонился, но бежать не посмел.

   — Вот тебе! Вот тебе моё лечение! Вот! Вот! — приговаривал Пётр, охаживая дубиной согнувшегося лекаря.

   — Государь, государь, — взмолился тот. — То ж не я, то ж не я, то пища худа.

   — С пищей я разберусь, — сказал Пётр, успокоив наконец гнев дубинкой. — Но ты чтоб с нынешнего дневал и ночевал по избам работных. И лечил. Не станешь лечить, велю засечь.

   — Стану, стану, государь, — лепетал лекарь, сморкаясь и вытирая слёзы.

   — Запаси поболе дубового корья, — наставлял Пётр. — Запарь и отпаивай всех, всех до единого. Нужны поспешители, бери кого хошь, но чтоб подымал людей на ноги. Да травницам, травницам поклонись, у них трав целебных много позапасено.

Пётр вышел из избы, сказал десятнику:

   — А теперь в поварню.

В поварне, занимавшей большую избу-пятистенок, в нескольких котлах бурлило варево, клубился пар. Повар, видимо предупреждённый о приходе царя, стоял у печи, держа по-солдатски, как ружьё, большой уполовник у ноги. Увидев вопросительный и грозный взгляд Петра, хотел что-то сказать:

   — Так что, ваше государское величество, того... этого, — но, запутавшись окончательно, смолк.

   — Что у тебя в этом котле? — спросил царь.

   — Суп, ваше государ...

   — Открой, — перебил Пётр.

Повар стянул тяжёлую половину крышки. В котле бурлило, парило, пованивало.

   — Налей мне в чашку супу.

   — Но, ваше государское величество, — сказал повар, однако же зачерпнул уполовником варево. — Оно, энто для работных, не для господ.

   — Наливай, не скупись.

Повар налил чашку с верхом.

   — Дай-ка ложку.

Царь зачерпнул деревянной ложкой, попробовал. Сплюнул.

   — Затхлую крупу варишь, пёс!

   — Ваше государ... — потерял от страха повар дар речи. — Что поставят... то и... Я ж рази...

   — Кто поставляет?

   — Прохоров, ваше государское... Прохоров.

   — Ты, — ткнул царь десятника пальцем в грудь. — Отнеси в мою избу эту чашку с варевом и ложкой. И скачи в город, тащи мне Прохорова. А ты, — обернулся к повару, — веди в кладовую, кажи крупу, муку.

Царь сам быстро развязывал в кладовой мешки, брал в ладони крупу, нюхал, пробовал на вкус. Отплёвывался. Ругался.

Повар следовал за ним, никак не выпуская из рук уполовника, словно тот помогал ему страх пересилить, и лепетал косноязычно:

   — Ваше государ... Ваше ведическое государство...

   — Где мясо? Кажи мясо, — приказал Пётр.

В мясной половине он перевернул несколько ободранных туш.

   — Это что? Всегда такую дохлятину ставит?

   — Таку, таку, ваше государск...

Из поварни Пётр решительно пошёл к своей избе, сбивая палкой торчавшие из снега будылья репейника. Он был так расстроен увиденным, что, войдя в прихожую, приказал адъютанту:

   — Ко мне никого... Только купца Прохорова.

В крохотной комнатке его стол занимал едва ли не половину всего пространства. На ближнем от двери краю стояла чашка с варевом, уже подёрнувшимся сизой плёнкой. На другом краю были навалены чертежи строящихся кораблей.

Пётр прошёл туда, сел, углубился в чертежи, что-то помечая карандашом, меряя линейкой, лежавшей тут же. Постепенно увлёкшись делом, он поостыл и, казалось даже, забыл обо всём.

Но вот скрипнула дверь, на пороге явился адъютант.

   — Государь, прибыл купец Прохоров.

Царь поднял голову от чертежей, потёр переносицу, словно что-то вспоминая.

   — A-а, Прохоров? Давай его сюда, голубчика.

Купец, крепко сбитый, с окладистой бородой мужчина, в дублёной шубе, встал у порога, держа бобровую шапку в руках.

   — Желаю здравия, ваше величество.

   — Раздевайся, Прохоров, — сказал царь почти дружелюбно. — Чай, в гости пришёл.

Прохоров не спеша снял шубу, не найдя свободного штыря на стене, аккуратно положил её на лавку в угол вместе с шапкой.

   — Пошто с бородой? — поинтересовался Пётр.

   — Я пошлину уплатил, государь.

   — Сколько?

   — Как и положено — сто рублёв.

   — Сто рублёв? — переспросил с оттенком уважительного удивления царь. — Богато живёшь, купец.

   — Не обижаемся, государь.

   — Ну что ж, садись, Прохоров, к царскому столу, — кивнул царь на чашку. — Да отведай нашего варева.

Прохоров сел к чашке и, увидев варево, кажется, смекнул, зачем зван, но виду не подал.

   — Я токмо из-за стола, государь. Сыт. Благодарствую.

   — Посля станешь благодарить. То, что дома ел, — не в счёт. Здесь тебя царь угощает. Ешь. — В голосе Петра явилась некая жёсткость. — Ешь, Прохоров, не ломайся.

   — Но, государь...

   — Ешь! Велю, — стукнул ладонью Пётр по столу. Прохоров вздрогнул от этого, схватил ложку, зачерпнув первую, смотрел столь жалостливо на варево, словно свою плоть вкусить готовился.

   — Ну-у! — прорычал Пётр.

Купец начал есть. С грехом пополам проглотил три ложки, поднял на царя глаза, полнящиеся слезами.

   — Не могу, государь.

   — Ах, не можешь! — рванулся к нему Пётр с палкой. Но первый удар не получился, палка зацепила низкий потолок, да и Прохоров утицей скользнул со стула на пол.

   — Государь, за што?

   — Ай не знаешь, за што, сукин сын! — Царь схватил купца за ворот, оторвал от пола, бросил в угол на его шубу. Начал бить по щекам ладонью, тяжёлой, как из железа, приговаривая: — Это тебе за крупу! Это за мясо! Это за крупу!

Потом отошёл к столу, тяжело дыша, не от битья, от гнева, дёргая щекой, приказал:

   — Жри, скотина. Всё жри. Иначе повешу. Прохоров, трясясь и плача, сел к столу, опять взялся за ложку. Ел, постанывая, глотал, почти не жуя, в чашку капали слёзы, сопли.

Пётр прошёл на своё место, набил трубку. Закурил. Заслышав, как заскрёб купец ложкой дно чашки, сказал:

   — Довольно. Ещё объешься.

Купец отложил ложку, подозрительно икнул, видимо, съеденное у него стояло колом в горле.

   — Что ж молчишь, — усмехнулся Пётр. — Али с угощеньем язык проглотил?

   — Спасибо, государь, — прошептал купец одними губами, боясь сильно рот открывать, дабы варево назад не пошло.

   — Так вот, Прохоров, завтра же поставишь на верфь во все поварни добрую муку и крупу. Да и мяса дохлого чтоб я не видел здесь. Ежели впредь замечу хоть один мешок затхлой, гнилой муки ли, крупы ли, повешу, Прохоров. Ей Христос, повешу. Ступай.

Купец вскочил, быстро схватил шубу, шапку, кланяясь царю, открыл задом дверь, выбежал вон.

Вскоре вошёл денщик, принёс трёхсвечный шандал, поставил на стол.

   — Чего скалишься, Павел? — спросил царь.

   — Так купчишка давешний, Пётр Алексеевич, там под плетень блюет, остановиться не может. Кажись, уж всё с него вытянуло.

   — Пускай очищается. В брюхе повычистит, в голове прибавит.

Король Карл непоколебимо верил в свою грядущую победу. Именно эта его уверенность успокаивающе действовала на большинство его окружения. Даже Мазепа стал верить, что шведы в конце концов победят.

На своё предложение Петру пленить короля, сделанное дважды (первый раз через Апостола, потом через Галагана), Мазепа не получил никакого ответа. И поначалу отчаивался, ведь Апостол и Галаган увели с собой почти всех казаков, а последний, кроме того, разбил полк шведов и захватил в плен всех его офицеров.

Но потом мало-помалу гетман успокоился. Разоблачения он не боялся: ведь не поддался же он на уговоры Головкина написать план похищения короля на бумаге. И если б даже русские попытались что-то довести до сведения короля, любые обвинения было легко опровергнуть: клевета, клевета с целью опорочить гетмана в глазах короля.

Уж что-что, а отводить подозрения от себя Мазепа умел в совершенстве, если даже прозорливому Петру он морочил голову более двадцати лет.

И теперь, находясь всё время рядом с королём и слыша ежедневно, ежели не ежечасно его хвастливые заявления о беспрерывных победах над врагами (около шестидесяти битв — и все победоносные), Мазепа невольно поддался обаянию этой самоуверенности.

   — Вы обратили внимание, гетман, что русские всё время убегают от меня.

   — Как же, как же, ваше величество, не слепой, вижу.

Карл сам старался не замечать, а вскоре приучил к этому и Мазепу, что же творится вокруг его армии. Что солдаты гибнут не только от морозов и голода, что их громят отряды местных партизан, не говоря уже о наскоках казаков и регулярной конницы.

Всё это король небрежно называл «комариными укусами», а в письме к сестре Ульрике — «весёлой зимой». Однако, несмотря на «комариные укусы», а точнее, благодаря им и «весёлой зиме», шведская армия катастрофически таяла.

Лучше и яснее всех конец этой экспедиции видел граф Пипер, беспрестанно уговаривавший короля:

   — Ваше величество, надо уходить за Днепр, здесь мы погибнем.

   — Не нойте, граф. Всё идёт великолепно. Русские всё время отступают.

   — Они, отступая, обескровливают нас. А за Днепром мы бы спокойно могли дожидаться помощи от Лещинского и Крассау.

Но даже если бы Карл послушался своего первого министра, он вряд ли смог бы уйти теперь целым на правобережье. Ему бы пришлось пробиваться через дивизии гетмана Скоропадского, через военные отряды князя Дмитрия Голицына[109], полки генерала Гольца, и это при непрерывных арьергардных боях с Шереметевым и Меншиковым.

Нет, катастрофа и здесь была бы неминуема. Избежав Полтавы, Карл получил бы конфузию, скажем, при Белой Церкви. Конец был предрешён, за королём оставался лишь выбор места действия. Последнего действия затянувшейся трагедии.

   — Нет, Пипер, мы здесь полные хозяева.

   — Да, да, ваше величество, — льстиво поддакивал новый друг Мазепа, не желавший ухода короля с его гетманщины. — Разве для вашей армии и вашей славы не лестно будет дойти почти до границ Азии?

   — Азии? — удивился король. — Вы считаете, что она уже близка?

   — До неё всего восемь миль, ваше величество, — не сморгнув глазом соврал Мазепа.

Едва прибыли в Коломак, король вызвал генерал-квартирмейстера Гилленкрока и приказал:

   — Немедленно разузнайте о дорогах, ведущих в Азию.

   — Ваше величество, но до Азии очень далеко. Да и к чему это нам?

   — Но Мазепа мне сказал, что граница Азии близко. Мы обязательно должны туда пройти, чтобы иметь возможность сказать, что мы были в Азии.

   — Вы шутите, ваше величество.

   — Я не шучу, — рассердился Карл. — Сейчас же отправляйтесь и разузнайте о путях в Азию.

Обескураженный генерал-квартирмейстер отправился к Мазепе.

   — Ваше превосходительство, зачем вы сказали королю о близости Азии?

   — Но я думал, это приятно будет слышать его величеству.

   — Ему это настолько приятно, что он посылает меня узнать туда дорогу.

   — Боже мой, — испугался Мазепа. — Но я никак не думал, что дело повернётся столь серьёзно. Я просто хотел поласкать слух короля.

   — Вот и «поласкали». Вы обязаны знать, как опасно шутить таким образом с нашим королём. Ведь он так любит славу, что его легко побудить продвинуться дальше, чем было бы целесообразно. Что же мне теперь делать? Ведь согласно приказу я должен ехать в Азию. Вы понимаете?

   — Ладно, генерал. Идёмте к королю, и я скажу ему, что я просто пошутил.

   — Идёмте.

Мазепа натянул папаху и, вздыхая, отправился вслед за Гилленкроком, придумывая на ходу, как бы оправдаться и не заработать попрёков от высокого повелителя. Однако, когда они вошли к королю, Карл сам вскричал, увидев Мазепу:

   — Гетман! А я только собрался посылать за вами. У меня вот письмо царя.

У Мазепы захолонуло сердце: «Всё. Пётр написал-таки о моих предложениях. Держись, Иван. Не подавай виду».

   — Вот возьмите и переведите его нам.

Мазепа долго не мог вздеть очки. Руки дрожали всё сильнее и сильнее. Наконец, водрузив очки, он поднёс к лицу лист бумаги. Он сразу узнал почерк Петра. Сколько раз этот почерк ободрял его, утешал, благодарил...

   — «Брат мой Август!..» — начал Мазепа и споткнулся: «Какой ещё Август?»

   — Что это за письмо? — спросил короля.

   — Это письмо царь Пётр направил Августу Саксонскому. Мои драгуны перехватили посыльного, самого расстреляли, а письмо вот мне доставили. Читайте, гетман.

Мазепа сразу повеселел, читать стал с оттенком насмешки над автором грамоты:

   — «...Спешу уведомить тебя, что у короля войска вполовину убыло. Приспело время выступать тебе супротив Лещинского. А на Карлуса не изволь оглядываться, он уже с сих краёв не выберется. Чаем летом генеральную баталию учинить, в которой и дадим ему полную конфузию».

   — Ха-ха-ха, — вдруг расхохотался король, запрокинув голову. — Нет, вы слышали, господа, этот царский бред. Ха-ха-ха! Гетман... ха-ха, гетман, перечитайте, пожалуйста, нам последние строки.

Мазепа, подхихикивая королю, прочитал ещё раз:

   — «Чаем летом генеральную баталию учинить, в которой и дадим ему полную конфузию».

Король хохотал от души, заставляя ещё раза два перечитывать «царский бред». Давно его не видели таким весёлым. Тряся животом, посмеивался и Мазепа. Смеялись адъютанты, генерал Спарре — комендант Москвы, и даже Реншильд вежливо улыбался.

Не присоединялся к веселью лишь Пипер; хмурясь, он рылся в каких-то бумагах, искоса посматривая на бледного Гилленкрока. Только они двое понимали, сколь грозное предупреждение царя было зачитано только что.

К избе Петра, стоявшей на пригорке, подъехал высокий, костистый старик в полушубке. Слез с коня, привязал его к коновязи и пошёл не спеша к крыльцу. На крыльце стоял денщик царя.

   — Ты к кому, старик?

   — К государю, — отвечал тот.

   — Ай зван был? — насмешливо спросил денщик.

   — Зван. Зван аж из самой Сибири. Палий я. Семён Палий. Государь велел по возвращении к нему явиться. Услышал я, что на Воронеже он, вот и приехал.

   — Государь на верфи.

   — Скоро будет?

   — Кто его знает? Може, к ночи воротится.

Палий потоптался в раздумье. Денщик посоветовал:

   — А ты, коли зван, ступай туда. Найди его, назовись. Коли ты ему нужен, он хошь к дому прибьётся пообедать.

   — А где его искать-то? Верфь-то эвон версты на три растянута.

   — Он ныне к смоловарам сбирался. Вон там, где дым идёт. Там должен быть. За коня не боись, пригляжу.

Палий стал спускаться по тропинке к реке, берег которой, насколько хватал глаз, был сплошь уставлен новенькими кораблями различной степени готовности. Где щетинились ещё рёбра шпангоутов, где шла обшивка корпуса, а на многих ставились уже мачты, делались надстройки, каюты. Звенели пилы, тюкали топоры, откуда-то слышалась немудрёная запевка: «Эх раз, вз-зяли-и-и, еще-о, взяли-и-и».

Палий направился прямо к смоловарам. У чёрных больших котлов копошилось несколько человек, таких же прокопчённых, как и котлы. Самый высокий, по всему старший меж ними, что-то объяснял, то показывая рукой в топку, то берясь за ручку мешалки. Именно он и обратил внимание на постороннего, остановившегося у котлов.

Если б Палий не был предупреждён, то вряд ли признал в этом высоком, перемазанном в чёрной смоле работнике государя.

Пётр же, ежечасно ожидавший вестей с театра войны, увидев старика, тут же направился к нему. Ещё не дойдя, спросил с жадностью:

   — Ну от кого? Что привёз?

   — Из Сибири я, государь. Палий.

   — A-а, Семён. Ну что ж, рад видеть тебя в здравии, Палий. Искренне рад. Сейчас пойдём ко мне, поговорим.

Пётр повернулся к смоловарам и сказал наставительно, видимо, не в первый раз уже:

   — Так что огонь ровный держите. Дабы не гасло, но и не шибко пламенело.

Один из смоловаров подошёл, протянул Петру тряпку, пропитанную скипидаром.

   — Вот, господин обермайстер, руки вытереть.

Пётр взял тряпку, стал оттирать от смолы ладони.

   — Идём, Палий. Заглянем только к конопатчикам.

Он широко шагал впереди. Палию приходилось поторапливаться. Они прошли к готовому почти кораблю, стоявшему на трёх рядах клетей, сложенных из чурок, и поднятому благодаря этому почти на человеческий рост от земли. Под днищем, стуча молотками, работали конопатчики, забивавшие в Щели паклю.

   — Обожди тут, — сказал Пётр Палию, передал ему тряпку и, пригнувшись, вошёл под днище, придирчиво осматривая работу конопатчиков.

   — А ну-ка, подь сюда, — позвал одного из них.

Тот подошёл, царь ткнул в щель днища.

   — Вот тут переделаешь, здесь судно течь сразу даст.

   — Хорошо, обермайстер, переделаю.

   — Дай-ка, — царь забрал у работного молоток и нехитрый железный клин. — Идём, покажу.

Пётр подошёл к куче пакли, ловко захватил огромный пук и стал быстро свивать его в длинный ровный жгут.

   — Вьёшь ровно, — объяснял он работному. — Творишь почти верёвкой, не страшись, что толст, зато войдёт туго. И вот так начинаешь забивать.

Пётр, изогнувшись почти навзничь, быстро стал заколачивать жгут в щель: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Молоток в его руке бил ровно, словно дятел, жгут входил в щель заподлицо с днищем.

   — Коли видишь, жгут к концу идёт, — учил Пётр, — наращивай его, не давай обрываться. Вот так. Ежели слабо входить стал, добавь пакли. Понял?

   — Понял, господин обермайстер.

   — Держи инструмент. И перебей там, где я указал.

Он подошёл почти к каждому конопатчику, понаблюдал за работой, что-то посоветовал, подсказал:

   — На клин не смотри, не смотри. Зри на шов, на шов, дабы ровный был. А молоток сам клин найдёт.

Потом он вышел из-под днища, распрямился во весь рост, взял из рук Палия тряпку и опять стал оттирать въевшуюся в ладони смолу. И прежде чем уйти, наклонился, крикнул под днище работающим:

   — Сегодня кончайте, завтра смолить будем.

   — Хорошо, обермайстер, постараемся.

Они поднялись вверх по тропинке к царской избе. Денщик встретил Петра в радостной готовности исполнять приказания.

   — Принеси, Павел, обед на две персоны, — приказал Пётр.

Они вошли в избу. Царь, сбросив рабочий кафтан, прошёл в угол за перегородку к умывальнику.

   — Разбалакайся, Палий. Будем обедать.

Палий снял полушубок, осмотрел горницу, всё богатство которой было в куче чертежей, сложенных в углу и даже на столе.

   — Ну как там Сибирь? — спросил Пётр, намыливая руки.

   — Сибирь, государь, вельми богатый край. Зверья, лесу — тьма-тьмущая. Вот руки б туда хозяйские.

   — Да, — вздохнул царь. — Вишь, чем у нас руки связаны, Палий. Шведа скоро год уж как по державе таскаем за собой. Тут флот строим, дабы султан к миру надёжней гнулся. Где тут до Сибири? А зело жаль, что богатство сие взять не можем. Жаль.

Денщик принёс две чашки с густым мясным супом, поставил на стол.

   — Из котла? — спросил Пётр.

   — Из котла, Пётр Лексеич, сам видел.

Они начали есть за одним столом — царь и бывший казачий полковник, возвращённый из ссылки, из Сибири.

   — Небось сердце держишь на меня, Палий, за Сибирь?

   — Не держу, государь. Теперь не держу.

   — Ну, дай Бог забыть старое. Зело много ошибался я. Простить себе не могу. Как вспомню Кочубея, Искру, сердце кровью обольётся. Добро, хоть тебя в Сибирь законопатил, уцелел там.

   — Спасибо, государь.

   — За что? — горько усмехнулся Пётр.

   — Что уцелеть позволил, а главное, к справедливости оборотился.

   — Про Мазепу слыхал?

   — Слыхал. Дорогой сказывали.

   — Ну вот, разве я к нему справедлив был, без меры награждая и доверяя? Ведь и в этом был грех мой великий.

   — А я и говорю, государь, что ныне ты к справедливости оборотился. Богу-то, говорят, угоднее не безгрешный, а раскаявшийся.

   — Ну что ж, и на том спасибо, казак. Но что-то мы с тобой всё вкруг старого кружимся. Давай-ка о грядущем, Семён Филиппович. Как думаешь жить, воротясь? На покой али ещё куда?

   — Мне нельзя на покой, государь.

   — Что так-то?

   — Народ не простит. Я знаю, мне верят, меня ждут.

   — Да уж о тебе там, сударь мой, и песни складывают.

   — Оттого и складывают, государь, что народу служу, о себе забывая.

Царь отодвинул порожнюю чашку, отёр рот платком, достал трубку, стал табаком набивать.

   — Ну что ж, казак, коли так, я ворочаю тебе звание полковника. Поедешь к гетману Скоропадскому, получишь полк от него и... служи народу ли, мне ли, всё сие едино — Украине своей. Я тоже, сам видишь, не на себя тружусь — на отчину, в том и вижу своё предназначение в жизни. Выше службы не представляю.

Пётр потянулся в передний угол, достал лампадку, теплившуюся у иконы Богородицы, прикурил трубку, поставил лампадку на место. На всякий случай перекрестился, чтоб Богородица не обиделась, и сел за рабочий край стола. Сдвинув чертежи в сторону, достал лист бумаги, взял перо.

Очередной гонец — капитан фельдмаршала Шереметева, прискакавший на верфь с пакетами к царю, не застал Петра.

   — Уж с неделю как уехал на железоделательный завод, — пояснил сторож царской избы. — У нас кончились гвозди, болты, да и якорей много требуется.

Капитан, расспросив, как добираться до завода, помчался туда.

И действительно, Пётр на верфи установил такой жёсткий порядок, что работа намного ускорилась, а потом обнаружилась невозможность завода угнаться за верфью в выпуске гвоздей, болтов, якорей да и пушечных ядер.

Пётр поскакал на завод и, найдя управляющего сладко спавшим в конторе после обеда и возлияния, первым долгом обломал об него свою палку и велел встать к наковальне. Однако, когда выяснилось, что управляющий кузнец никакой, Пётр поставил его качать мехи. Эта работа не требовала ума и сноровки — надо было просто беспрерывно тягать вниз-вверх палку, которая через рычаг была связана с мехом, раздувавшим огонь в горне.

Сам царь встал к наковальне молотобойцем. Здесь и застал его посланец фельдмаршала. Пётр, обнажённый по пояс, с грудью, прикрытой лишь парусиновым фартуком, лупил молотом по наковальне, приваривая лапу к рогу якоря. Три человека поддерживали веретено якоря, чтобы был он вровень с наковальней.

Гонец не осмелился прерывать работу, тем более что он видел — царь заметил его. Искры, раскалённая окалина разлетались под ударами тяжёлого молота.

Наконец Пётр перестал бить, кивнул подручным, державшим якорь.

   — В воду и в горно.

Те, тужась под тяжестью якоря, потащили его к бочке с водой и сунули туда только что приваренной раскалённой лапой. Вода зашипела, пуская пар, взбурлила.

Царь скинул рукавицы, взглянул на качавшего мехи мужчину, сказал:

   — Мех передай Ивану, а сам пока сбегай в литейный, проверь, льют ли ядра. А ты, Иван, как раскалишь лапу добела, шли за мной Калиныча. Я в конторе буду. Без меня не варите.

   — Слушаюсь, обермайстер.

Развязав сзади тесёмки, Пётр сбросил фартук, накинул кафтан и вышел из кузницы.

Войдя в контору, он первым делом зачерпнул ковшом воды из бочонка, выпил жадно. Потом отёр лицо полотенцем, протянул руку к гонцу.

   — Давай пакет.

   — У меня два, ваше величество, — от фельдмаршала и светлейшего.

Царь разорвал фельдмаршальский, вынул донесение. Читал быстро, подёргивая короткой щёткой усов.

Шереметев сообщил о счастливом налёте генерала Бема с четырьмя драгунскими полками и двумя батальонами преображенцев на Рашевку. Русские полностью вырубили полк Альбедилля, отбили две тысячи лошадей и пленили самого командира полка.

Пётр поднял глаза от письма.

   — У фельдмаршала всегда красно в эстафете. Сколь наших потеряли?

   — У преображенцев примерно полбатальона и у драгун немало, государь.

   — Мне виктории такие не нужны, понеже много наших людей тратится. Так и передай фельдмаршалу. Впрочем, я напишу ему.

Пётр вскрыл пакет от Меншикова, узнал почерк его адъютанта Бартенева.

«...Докладаю вашей милости, что неприятель, с великим убытком бегучи от Опошни, через две реки плыл. Разлив зело велик ныне. Нам с сей стороны сильными партиями неприятелю ничего чинить невозможно, понеже воды кругом нас обошли. Обустроившись, будем вплавь посылать под неприятеля лёгкие партии, покоя ему не давая».

   — Ну у этого, кажись, благополучно, — сказал Пётр, бросая письмо на стол. — Что, велик разлив?

   — Велик, государь. Местные жители сказывали, давно такого не было. В марте, сказывают, ещё пуще станет.

   — Ну и добро. Пусть швед всего вкусит — и мороза, и воды по уши. И трёпка ему грядёт великая. Есть ли ведомости от Гольца, от князя Голицына?

   — Были, государь. Пока всё спокойно со стороны Польши. Князь писал фельдмаршалу, что-де Лещинский побоится идти.

   — Ну побоится не побоится — гадать не надо, понеже в ошибку впасть легко. Пусть опаску имеют и князь, и Гольц. Что Скоропадский?

   — Гетман Скоропадский доносил фельдмаршалу, что-де запорожцы вступают в трактат с крымским ханом. И король с Мазепой ждут-де от Сечи до шести тысяч войска.

   — Ну коли сие случится, то Сечи не миновать судьбы Батурина, понеже предательство карать надо без жалости. Сия сарынь кроме жесточи ничего не понимает. А что до крымского хана, то он без согласия султана пальцем не шевельнёт. А дабы султан не дал такового, я вот здесь и тружусь. Уж едва ль не полпуда в весе скинул.

Пётр отёр мозолистые, почерневшие от копоти ладони о кафтан, взялся за перо.

«Борис Петрович! Зело огорчён я, что тратишь ты людей понапрасну, особливо преображенцев. Гвардейцы мне для великой баталии зело нужны станут, дабы стоять на ней твёрже железа. А ты такими стараниями оставишь меня пред баталией с одними рекрутами. Изволь впредь не тратить людей без великой нужды. Что с того, что генерала пленил, мне с него башмаки не тачать. Баталии без меня не давай.

А я, спустив флот на воду, пройду до Азова, пугну султана да и к армии потеку. Извольте с светлейшим Карла на юг провожать за Ворсклу...»

Пётр отложил перо, спросил капитана:

   — А что слышно о королевских планах на лето?

   — Лазутчики сказывали, государь, Карл сбирается Полтаву доставать.

   — Вот и ладно. Пусть достаёт, а мы...

Пётр опять взял перо, умакнул в чернильницу и продолжал:

«...А буде увязнет Карл под Полтавой, то извольте коменданту Келину возможное облегчение чинить, свершая налёты на шведские обозы, а также учиняя вылазки в Полтаву, понеже у Келина потери будут великие».

Скрипнула дверь, на пороге явился кузнец.

   — Готово, Пётр Алексеевич, можно ковать.

   — Сейчас, сейчас, Калиныч, — отвечал Пётр, подписывая размашисто письмо.

   — А може, без тебя наварим лапу-те, — сказал кузнец, с уважением глядя на занятия царя. — У тебя, поди, дела поважнее.

   — Нет, нет, этот якорь я сам докую, Калиныч. А там в литейку отправлюсь, что-то зело мало ядер они льют в день. Без погонялки не могут.

Пётр запечатал письмо, отдал капитану.

   — На словах тоже скажи, чтоб великой баталии без меня не чинили. А то, что я фельдмаршалу отписал, пусть и светлейший прочтёт, чай, оба в одну дуду дудят.

Царь встал из-за стола, выпил ещё с полковша воды и пошёл вслед за кузнецом. Следом вышел и капитан.

   — Позволь, государь, день передохнуть.

   — Если конь стомился — передохни, а если свеж — в седле передыхай, капитан. Сам зришь, я и себе роздыху не даю. Счастливо.

Пётр вошёл в кузницу, скинул кафтан. Опять оказавшись нагим до пояса, надел фартук, завязал на спине тесёмки. Взял стоявший у наковальни молот, скомандовал:

   — Якорь!

Трое подручных подхватили якорь из горна, подволокли к наковальне, уложили на неё разогретым концом. Пётр выровнял рукой веретено якоря.

   — Вот так держите, — и махнул кузнецу. — Калиныч, лапу.

Тот выхватил щипцами из горна ослепительно белую лапу, бросил на наковальню, приладил к раскалённому рогу.

   — Давай, Лексеич!

Пётр взмахнул молотом и стал плющить податливый металл, сращивая лапу с рогом якоря. Кузнец, пошевеливая щипцами, подвигал раскалённые детали на середину наковальни, неотрывно следя за ударами молота, подавая редкие и короткие команды:

   — Давай, Лексеич... Тише, тише...

Царь махал молотом, точно ударяя им в место сращивания, по лицу его струился пот, но зоркие прищуренные глаза видели только раскалённое железо, а на прорезанном морщинами лбу одна была забота — отковать добрый якорь, дабы не краснеть за содеянное.

Казачья вольница в низовьях Днепра — Запорожская Сечь, никогда не ведавшая себе точно счёту, полиняла за зиму, поистратилась. Одни разбрелись по дальним заимкам, оставшиеся попрятались по своим куреням, как хомяки по норам, проедая и пропивая запасы, натасканные в летние набеги.

Однако с наступлением весны начала оживать Сечь, стекались со всех сторон перезимовавшие казаки, кто вершним, кто на телегах, а кто и на своих двоих. Стекались, чтобы вновь стать буйной силой, готовой идти в любую сторону, куда позовёт добрая добыча или лихой атаман — кошевой.

Это только со стороны хлеб сечевого казака лёгким и даровым кажется. А что? Налетел, нахватал, уволок. Пей, гуляй, живи до другого разу.

Но сколько этих буйных головушек полегло на полях панской Польши, в знойных степях Тавриды. Сколько их отлетело под топором палача, загинуло на невольничьих рынках, было посажено татарвой на колья? Кто считал?..

После двух сильнейших половодий в ту зиму — февральского и мартовского, едва обсохли дороги, поскакал в Сечь полковник Герцык — полномочный представитель Мазепы. Поскакал склонять вольницу на сторону шведскую.

   — На посулы не скупись, — наказал ему Мазепа. — Обещай всё, что запросят на кругу.

Герцык не зря послан был, в старых товарищах числился он с Костей Гордиенко — нынешним кошевым Сечи. Оба в молодости в одном курене на ляхов ходили, гонялись за крымцами, удирали от турок с Валахии. Оба москалей не любили за то, что Москва всегда искоса посматривала на вольности Сечи Запорожской и всячески ограничивала их.

   — О-о, Павле, — обрадовался Гордиенко, увидев своего старого товарища. — Какими ветрами до нашего куреня?

   — Самыми добрыми и попутными, Костя, — отвечал Герцык, обнимаясь с кошевым.

Гордиенко велел подать горилки, выпили старые товарищи по чарке-другой. Разговорились. Кошевой ударился было в воспоминания, но Герцык воротил его в день нынешний.

   — Треба, Костя, поднять Сечь на москалей, помочь шведскому королю.

   — А шо ж он, — усмехнулся Гордиенко. — Чи пуп порвав?

   — Да он ещё по-настоящему и не воевал. Москали бегают от него. Трусятся, як псы шелудивые.

   — Ты ж знаешь, Павле, я не решаю. Круг.

   — Круг-то, круг, но и кошевого голос чего-то стоит. Как ты поворотишь, туда и круг покатится.

   — Добре, Павло. Но наперёд ты слово скажешь нашим казачкам. Ты свежий человек, тебя слухать добре станут.

   — Но ты ж можешь загодя хочь с куренными поговорить, куда круг клонить треба.

   — С куренными поговорю, они у меня вот где, — сжал Гордиенко кулак. — Но за круг ручаться не хочу. Там есть такие горлопаны.

После обеда, часа в три, ударили тулумбасы[110], сзывая казаков на площадь перед куренём кошевого.

   — На круг, на круг, — слышалось повсюду.

Казаки спешили на площадь, привязывая коней у телег и коновязей. На кругу полагалось пешими быть.

На пустую стовёдерную бочку взобрался кошевой Гордиенко, поднял руку, прося тишины.

   — Вольные казаки, к нам от гетмана Мазепы с добрыми вестями прибыл полковник Павло Герцык. Дадим ему слово?

   — Дадим! — заорала толпа.

По приступкам Гордиенко спустился, уступая возвышение гостю.

   — Вольные казаки, — громко начал Герцык. — Сейчас гетман Мазепа в союзе с королём шведским Карлом освобождает Украину от москалей. И я послан, чтоб звать вас на эту священную для каждого казака войну. Разве не Москва ущемляет ваши вольности?!

   — Она-а, — закричал кто-то, — мать её!..

   — Разве ж не она заслоняется вами и вашей кровью от крымского хана? — вопрошал далее Герцык.

   — Она-а! — возопило ещё больше казаков.

Вдохновлённый такой поддержкой, Герцык продолжал накалять круг:

   — А кого посылает Москва воевать земли у ляхов? Вас, вольные казаки. А кого садят на колья турки за происки Москвы? Только вас, казаки. Так до каких же пор нам ходить в московском ярме, господа казаки? Дабы скорее сбросить это ярмо и освободить украинский народ от оков Москвы, гетман Мазепа вступил в союз с шведским королём, и в этот час они добивают последних москалей на гетманщине. Почему же Запорожская Сечь должна остаться в стороне от этой священной битвы? Я зову вас, вольные казаки, под знамёна гетмана Мазепы, на битву за свободную вольную Украину, за вечную свободу Запорожской Сечи.

Герцык кончил свою речь и обвёл выжидающим взглядом толпу. Наконец к бочке подскочил какой-то одноглазый оборванец и, щуря на Герцыка единственный злой глаз, спросил громко:

   — А по сколько нам Мазепа заплатит?

   — Каждый после победы над москалями получит по десять рублей золотом.

   — А где ж он столь золота наберёт? — не унимался одноглазый.

   — Отберёт у царя, у которого в обозе сто пудов золота.

   — Ого-о-о, — пронеслось по толпе.

Герцыку пришлось на ходу придумывать эту цифру. Пятьдесят показалось мало, двести — много, могут не поверить. А вот сто в самый раз. И удивились, и поверили.

   — А нам же ще и на порты треба, — орал одноглазый, тряся своими лохмотьями.

   — Каждый город, который возьмёте, — крикнул Герцык, — на три дня вам будет отдаваться. Так что достанет и на порты вам, и на зипуны.

   — Любо-о! — заорал, приплясывая, одноглазый, и толпа подхватила:

   — Любо-о-о!..

Герцык взглянул на Гордиенку, стоявшего внизу, тот подмигнул весело: «Вот и всё!»

Но едва стихло ликующее «Любо», как вдруг на бочку вскочил казак с длинным оселедцем, завёрнутым за ухо.

   — Нет, не любо! — вскричал он. — Мы шо, не христиане, браты, шо на своего царя будем подниматься? Разве ж к тому звал Хмель дедов наших на Переяславской раде? Вы шо, очумели-и-и?

   — Не ори, Нечипор, ещё не кошевой пока, — крикнули из толпы.

   — Нет, стану орать! — вскричал того громче казак. — Вы кого слухаете? Вы слухаете мазепинского посла, который вкупе с гетманом продали шведу нашу Вкраину. Мазепа с басурманами в союз встал и вас зовёт обасурманиться. Мазепа проклят, Мазепа патриаршей волей предан анафеме. Анафеме, дурни вы.

   — Неправда! — вскричал Герцык, испугавшись, что вот-вот всё рухнет, что казачий круг послушает этого горлопана. — Никто не предавал гетмана анафеме. Всё это наветы москалей на него. Ты-ы...

Герцык неожиданно даже для себя поворотился к Нечипору и ткнул его пальцем в грудь.

   — ...Ты подослан в Сечь москалями, чтоб сеять смуту и порочить гетмана. Ты подсыл царский!

Толпа замерла, столь тяжкое обвинение прозвучало в адрес казака. Воля круга повисла на волоске.

И тут на бочку вскочил кошевой, решительно столкнул Нечипора на землю и властно вскричал:

   — Вяжите подсыла!

К Нечипору бросились несколько человек, но тут же разлетелись в стороны от его тяжёлых кулаков. В передних рядах захохотали:

   — Так их, Нечипор!

Запорожцы любили и уважали силу. Но Нечипора возмутило и взорвало обвинение в шпионстве, и он закричал бешено:

   — Вы-ы! Вы все изменники и сумы перемётные вместе с вашим кошевым.

Этого уже круг простить не мог. На Нечипора навалились кучей, подмяли его, повязали и оттащили к позорному столбу.

Теперь уже никто не мешал кругу приговорить единогласно: всему войску запорожскому идти на помощь Мазепе и королю, спасать Украину от ига москалей.

Когда гость и кошевой вернулись в курень, Герцык сказал:

   — Ну, Костя, спасибо! Выручил ты меня.

   — А как же? Долг платежом красен. Ай забыл, как ты меня раненого от татар уволок.

   — Помнишь?

   — Ещё бы. Это на всю жизнь, Павло.

   — Ох, худо, Костя. Этот Нечипор, увидишь, наделает нам хлопот.

   — Ничего, Павле, не боись. Мы на таких тоже управу знаем. Гриц, — позвал кошевой и, когда явился казак, сказал ему тихонько: — Годи немножко и, пока светло, пойди к столбу, развяжи и отпусти Нечипора, скажешь, кошевой, мол, простил тебя, дурака. А как стемнеет, возьми моих хлопцев, добрый куль и... Сам знаешь.

Гриц ушёл. Кошевой налил две чарки горилки.

   — Ну, за добрый почин, Павле.

   — За добрый.

Выпили. Закусывали жареной рыбой.

   — Я верно понял, Костя, Нечипор уже не будет болтать?

   — Верно, Павло. С сего дня он станет с рыбами разговоры разговаривать. Эх-ха-ха-ха, — затрясся Гордиенко от смеха и стал опять наполнять чарки горилкой.

В начале апреля армия Карла XII появилась у стен Полтавы. Карл тут же в сопровождении небольшого эскорта отправился на рекогносцировку. Он скакал недалеко от стен крепости, которые были сооружены из земляного вала и дубовых брёвен.

   — И это крепость? — спрашивал насмешливо король у скакавшего рядом Мазепы.

   — Крепость, ваше величество, — несколько смущённо отвечал Мазепа, словно стыдясь за эти деревянные заборы. — Камня нет, приходилось строить из того, что под рукой.

Король воротился в ставку в прекрасном расположении духа. Гилленкрок, дождавшись, когда Карл усядется за стол, спросил тихо:

   — Ваше величество, вы намерены осаждать Полтаву?

   — Да. И вы, Гилленкрок, должны составить диспозицию осады и сказать нам заранее, в какой день мы овладеем городом.

   — Но у нас нет под рукой ничего, что нужно для осады, ваше величество.

   — У нас довольно всего, что нужно против Полтавы. Полтава крепость ничтожная.

   — Крепость, конечно, не из сильных, но, судя по гарнизону, — а там четыре тысячи русских, кроме казаков. — Полтава не слаба.

   — Когда русские увидят, что мы хотим атаковать, то после первого выстрела сдадутся все.

   — Но, ваше величество, мы не в силах даже провести хорошую артиллерийскую подготовку. У нас мало пороха.

   — Мы возьмём её штурмом, Аксель.

   — Но если дело дойдёт до штурма, то у стен города может полечь вся пехота.

   — Возможно, дело и не дойдёт до штурма. Они сдадутся, как это не раз уже было в Европе. Разве вы забыли?

   — Я помню, ваше величество. Но русские дерутся совсем иначе. Здесь можно рассчитывать лишь на счастливый случай, а это опасно.

   — Успокойтесь, Аксель, вы увидите, как мы совершим это необыкновенное дело и приобретём славу и честь. Ступайте и составляйте диспозицию.

Гилленкрок отправился к первому министру, с которым у них составился некий союз на почве одинакового понимания обстановки, создавшейся ситуации.

   — Что делать, граф? Король хочет брать Полтаву.

   — Нечего делать, генерал, если нам с вами не удалось уговорить его уйти за Днепр, то взятие Полтавы, пожалуй, единственный верный шанс в нашем положении.

   — Вы так считаете, граф?

   — Да. Со взятием Полтавы мы приобретём наконец какую-никакую базу, где можно дать передышку измученному войску. От Полтавы не так далеко до крымского хана, а также оттуда можно наладить связь и с Польшей.

   — Вы находите, что Лещинский в силах помочь нам?

   — Увы, нет, генерал. Но я надеюсь, что через Польшу к нам может прийти помощь из королевства.

   — Но кого нам пришлёт королевство? Ведь мы уже исчерпали все людские резервы.

   — Я знаю, генерал. В такой ситуации призовут стариков, ну и молодёжь.

Явился полковник и вызвал Пипера к королю. Последовав за адъютантом, граф на пороге обернулся и сказал негромко, чтоб слышал только Гилленкрок:

   — Уверяю вас, зовёт для разговора о Польше.

   — Господи, чего он ждёт от этого ничтожества, — отвечал генерал-квартирмейстер.

Под «ничтожеством» оба понимали короля Станислава Лещинского, разумеется, именуя его так в разговорах лишь между собой.

Пипер не ошибся, король начал разговор о Лещинском:

   — Вы не находите, граф, что приспела пора Лещинскому наконец привести свою армию?

   — Но, ваше величество, откуда ей у него взяться. Половина страны его не признает, а другая не подчиняется.

   — Но, но, но, граф, я вам не советую отзываться так о моём союзнике.

   — Ваше величество, я бы с радостью славил нашего союзника, если б от него была какая-то польза. А то ведь ничего, кроме хлопот и лишних расходов. Вместо того чтоб получить что-то от него, мы оставили ему шесть прекрасных полков, которые бы очень и очень пригодились нам здесь. У нас сейчас всего тридцать два полка осталось, ваше величество, дай то неполного комплекта, очень много больных.

   — У вас всегда всё в мрачном свете, Пипер.

   — Что делать, ваше величество, я обязан предупреждать вас об истинном положении в армии и стране.

   — Вы бы лучше не предупреждали, граф, а требовали с королевства новых рекрутов в мою армию, амуниции, продовольствия.

   — Но страна и так помогает нам из последних сил, ваше величество.

   — Скоро, скоро королевство получит всё обратно. Царь опять просит у меня мира. Как вы думаете отчего?

   — На каких условиях, ваше величество? — заинтересовался Пипер.

   — Он просит оставить за ним всю Неву с Петербургом и Нотебургом или, как он переименовал его, Шлиссельбургом.

   — Но это же неплохие условия, ваше величество. Почему бы не принять их, это было бы спасением для нас.

   — Нет, нет, граф, это явилось бы позором для нас. Заключить невыгодный мир с почти поверженным противником!

   — Ваше величество, царь далеко не повержен. Напротив, он усиливается.

   — Если б усиливался, мира б не просил. А я, разбив его армию, отберу не только всю Прибалтику, но заставлю оплатить мне все расходы по войне. Это не менее тридцати миллионов золотых ефимков, граф.

«Господи, — подумал в отчаянье Пипер. — Откуда в нём столько самоуверенности? Неужели он настолько ослеплён своей славой, что не видит надвигающейся катастрофы?»

   — Ваше величество, я как первый министр обязан сказать вам, что условия, предлагаемые царём, очень выгодны для нас. Не надо отвергать его предложение...

   — Нет, нет, Пипер, я уже всё обдумал. Только драка. А в ней мы покажем себя.

   — Я очень сожалею, ваше величество, — поклонился Пипер. — Позвольте мне удалиться?

   — Но вы же не ответили, Пипер, на мой вопрос, звать ли мне Лещинского?

   — Зовите, — сухо ответил граф, подумав: «Дозовётся ли?»

   — Вот и всё, Пипер. Ступайте. А письмо я напишу с Густавом.

Заслышав своё имя, камергер Адлерфельд оторвался от тетради, в которую аккуратно заносил деяния и разговоры своего непобедимого кумира.

   — Я к вашим услугам, ваше величество.

И Карл не случайно для написания письма Лещинскому выбрал именно камергера, он знал, что текст письма уйдёт не только в Польшу Лещинскому, но и останется в записях летописца его деяний Адаерфельда как письменный памятник — грядущим поколениям в назидание и пример.

   — Пиши, Густав, — кивнул король, когда увидел, что камергер обмакнул перо и замер над листом чистой бумаги. — «Дорогой друг, мы с нетерпением ждём вашего прихода, чтобы вместе разделить плоды победы. Я и вся моя армия — мы в очень хорошем состоянии. Враг был разбит, отброшен и обращён в бегство при всех столкновениях, которые у нас были с ним. Запорожская армия, следуя примеру генерала Мазепы, только что к нам присоединилась. Она подтвердила торжественной присягой, что не переменит своего решения, пока не спасёт свою страну от царя...»

Король помедлил, наблюдая за пером камергера, быстро скользившим по бумаге, подумал: «Позвать ещё раз? Но это может отпугнуть его. Достаточно, что я вначале позвал его делить «плоды победы». Надо написать, где я сейчас, и достаточно».

   — Написал, Густав?

   — Да, ваше величество, можете диктовать дальше.

   — Пиши. «Положение дел привело к тому, что мы расположились на стоянке здесь, в окрестностях Полтавы, и я надеюсь, что последствия этого будут удачны». Всё. Дай подпишу.

Король подписал письмо, не читая. Адлерфельд с благоговением взял письмо и, приложив его к груди, сказал:

   — Ваше величество, я написал в вашу честь оду. Может быть, её стоило приложить к этому письму, чтоб о вас могла узнать вся Европа?

   — Оду? — удивился Карл. — Ну что ж, прочти её мне.

   — Сейчас, — камергер бросился к своей тетради, развернул её на нужном месте, встал в торжественную позу, прокашлялся. — Эта ода, ваше величество, написана как бы от имени реки. Понимаете? Как бы украинская река Днепр славит вас и зовёт к победе.

   — Ну что ж, давай, — согласился Карл. — Я слушаю.

Адлерфельд начал читать с некоторым подвывом:

Шведы почти не ошиблись, определив гарнизон Полтавы в четыре тысячи человек (всего было 4280 солдат), но они не учли, что в крепости есть ещё и жители, способные держать оружие и пользоваться им, — две тысячи шестьсот человек.

Комендант Келин выдал всем им оружие — ружья, порох и пули. Выступая перед этой разношёрстной командой, он сказал коротко и ясно:

   — Пока все не положим животы свои, в крепость шведа не пустим, понеже швед, войдя в оную, уничтожит всех. И не токмо от него борониться станем, но и сами атаковать при всякой возможности.

Возможность эта представилась сразу же. Когда 1 апреля под стенами Полтавы появился небольшой отряд шведов, собиравшийся, видимо, атаковать, Келин опередил противника. Он выслал отряд мушкетёров, которые огнём и штыками уничтожили тридцать два шведа, потеряв шестерых человек убитыми и двух ранеными.

На следующий день шведы предприняли вторую атаку, по атакующим был дан залп из ружей, сваливший восемь человек. Шведы отошли.

Келин, наблюдавший со стены за полем, заметил, что какой-то швед подаёт признаки жизни, пытается ползти.

   — Доставить его сюда, — приказал комендант.

Раненого притащили солдаты. Он был ранен в живот, и лекарь, увидев рану, сказал, что тот долго не протянет, рана смертельная.

Келин велел дать раненому водки, чтобы поддержать хоть этим его силы. Дали ему и хлеба, в который он с жадностью впился зубами.

   — Почему атакуете малыми партиями? — спросил его Келин через переводчика.

   — Нам сказали, что крепость без обороны, стены низкие и мы с ходу возьмём её.

   — Король здесь?

   — Нет. Но он скоро прибудет и сам поведёт в атаку. Против него вам не выстоять.

   — Ну это мы ещё посмотрим, — сказал Келин.

Раненый не дотянул до вечера, скончался.

На следующий день, 3 апреля, едва начало светать, в атаку на крепость пошло более полутора тысяч человек. Их встретили пушечным огнём, картечью.

И не только отбили атаку, не потеряв ни одного человека, но и захватили пленных, которые в удивлении твердили одно: «Нам сказали, что крепость вовсе и не крепость, а одни земляные валы и частокол».

Шведов прибывало всё более и более под стены Полтавы. Четвёртого апреля они ещё не успели изготовиться к штурму, как были с двух сторон атакованы осаждёнными.

Узнав о том, что осаждённые сами атакуют, король разгневался и отдал приказ:

   — Штурмовать ночью. Крепость взять. И чтоб из неё не ушёл ни один русский.

   — Нужна артиллерия, ваше величество, — сказал Гилленкрок.

   — Вы же знаете, Аксель, что у нас мало пороху, его надо беречь к генеральной баталии.

   — Но у нас, ваше величество, становится всё меньше и меньше людей.

   — Скоро прибудут Лещинский и генерал Крассау. И приведут с собой не менее десяти свежих полков. Так что на этот счёт будьте покойны.

Но генерал-квартирмейстер обратился к фельдмаршалу, надеясь, что тот своим авторитетом образумит короля.

   — Господин фельдмаршал, разве вы не видите, что осада Полтавы не имеет смысла? Скажите же, зачем она нам?

   — Король хочет иметь до прихода поляков какую-то забаву, — пожав плечами, отвечал Реншильд.

   — Но согласитесь, это слишком дорогая забава. Каждый день мы теряем сотни людей.

   — Но, генерал, что я могу поделать? Такова воля его величества, и мы должны быть ею довольны.

Но Гилленкрок не хотел быть довольным такой «забавой» короля, он отправился к Пиперу и уговорил его ещё раз пойти и убедить короля в бессмысленности осады Полтавы.

   — Скажите же ему, что они никогда не сдадутся. Никогда. А мы положим у стен крепости всю армию.

Граф очень скоро вернулся от короля, и по его взволнованному лицу Гилленкрок понял, что ничего у первого министра не вышло.

   — Вы знаете, что он мне ответил? — заговорил граф, несколько успокоившись. — Если бы даже Господь Бог, сказал он, послал с неба своего ангела с повелением отступить от Полтавы, то всё равно я останусь тут.

   — Господи, — воскликнул Гилленкрок, — но он же здесь положит всю армию и станет одним из несчастнейших государей.

Пипер ничего не ответил на это, лишь пожал плечами, мол, я к этому не буду иметь никакого отношения.

Гилленкроку скрепя сердце пришлось отдать приказ на ночной штурм. Более того, передать и приказ короля: взять крепость и уничтожить там всех русских.

Полковник Келин словно предчувствовал эту ночную атаку. Поздно вечером он прошёл по западному фасу стены и отдал распоряжение артиллеристам зарядить пушки картечью.

   — Фитили держать к бою, ребята.

   — Неужто сунутся, Алексей Степанович? — спросил старый унтер-офицер.

   — Всё может быть, Петрович. Так что спите по очереди.

Крепость имела всего двадцать восемь пушек и восемьдесят восемь артиллеристов, большая их часть была расположена по северному и западному фасу укреплений, меньшая — на восточной части стены, обращённой к реке, откуда атака была маловероятна.

И всё же Келин велел зарядить картечью все двадцать восемь. Между пушками на валу расположилась ночная смена солдат с мушкетами.

Ночью, когда запели уже первые петухи, забеспокоился пёс Картуз, дремавший на барбете[111] у пушки. Он вдруг поднял голову, повернул её в сторону поля и заворчал.

— А ну гляди шибчей, ребята. Картузик зря говорить не станет, — скомандовал унтер.

Тысячи глаз впились в темень весенней ночи, насторожились солдатские уши, ловя ночную тишину.

Пожалуй, при таком всеобщем бдении и одному человеку трудно бы было подойти к крепости незамеченным. А сейчас шло к ней около двух тысяч солдат, и шаг их был очень скоро услышан. И ещё не обозначились силуэты идущих, как ударили в темноту пушки. Завизжала картечь, закричали раненые.

И хотя именно этот залп картечью буквально прорубил коридоры в линии атакующих, шведы кинулись к крепости бегом, теперь уже надеясь не на внезапность, а на скорость.

Артиллеристы, как ни спешили, а зарядить снова пушки не успели. Шведы появились на стене. Началась рукопашная.

Если б ночной бой вели только те, кто стоял в ночную смену, шведы смяли бы их. Но едва прозвучал первый пушечный выстрел, как к месту штурма устремились все, имевшие в руках ружья и мушкеты, — солдаты и жители города.

Бой шёл всю ночь до рассвета. Шведам удалось даже прорваться к воротам, и они бы открыли их, если бы накануне комендант не отдал приказ завалить ворота баррикадой: «Дабы ни у кого не явилось искушение открыть их неприятелю».

Полковник Келин, сухой и поджарый, уже немолодой человек, выхватив шпагу, сам повёл мушкетёров отбивать ворота. Владел он личным оружием в совершенстве. И здесь у ворот заколол трёх шведских солдат.

Лишь когда занялась за Ворсклой утренняя заря, шведы были сброшены со стены, снова ударили пушки и мушкеты, поторапливая неприятеля к отступлению. Келин тут же приказал:

   — Быстро собрать наших раненых, подсчитать потери.

Вскоре ему доложили:

   — Раненых девяносто один человек, убитых шестьдесят два.

   — А шведов?

   — Шведов больше, господин полковник. Перед стеной пушкари наложили их порядком. Развиднеет, пересчитаем.

   — Молодцы пушкари, — сказал Келин, снимая шляпу и вытирая со лба платком пот. — Знатно потрудились.

   — Из всех молодец у нас Картузик, Алексей Степанович, — заметил старый унтер. — Он первый шведа учуял и команду дал.

   — Ну что ж, — улыбнулся Келин. — За сие ему награда полагается. Скажи в поварне, Петрович, чтоб Картузику вашему лучшую кость выдали.

   — Вот за это спасибо, господин полковник, — сказал вдруг серьёзно унтер. — А то пёс, считай, с рождения в пушкарях обретается, а на довольствие не берут.

   — Такого надо взять. Стоит. — Келин надел шляпу и направился к канцелярии, придерживая левой рукой длинную шпагу.

А там ему вскоре доложили: неприятель в ночном бою потерял убитыми четыреста двадцать семь человек.

Полковник аккуратно вписал эту цифру в реестрик, который начал с первого боя. Вписал и вздохнул:

   — Эх, пороху б ещё да свинца.

Полковник Яковлев, получив приказ светлейшего «поспешать в Сечь и искоренить злокозненное гнездо изменников», вышел в поход с полком из Киева в конце апреля. В поддержку ему были обещаны драгуны под командой Волконского.

Меншиков не случайно придавал Яковлеву драгун. Сечь уже успела разгромить один полк, посланный на её усмирение, подвергнув многих пленных пыткам, а часть из них отправив крымскому хану в рабство «ради вечной дружбы и союзу». Светлейший считал, что конфузия сия произошла из-за отсутствия кавалерии.

Яковлев счёл обязательным сообщить своим солдатам о страшной судьбе того полка, дабы настроить людей к битве не на жизнь, а на смерть. И солдаты поняли своего командира: пленных не брать.

Перед Переволочной разведка донесла Яковлеву, что там находится отряд запорожцев-мазепинцев. Переволочна была взята с ходу штурмом. Все не успевшие бежать запорожцы были убиты. Яковлев приказал уничтожить все лодки, баркасы и другие средства переправы, вряд ли догадываясь, перед какой катастрофой это поставит в будущем шведов.

По уходе к королю основного Запорожского войска под бунчуком Кости Гордиенко Сечь не опустела. В ней оставалось около двух тысяч казаков под командой наказного кошевого Кирика Коняловского. Они не только охраняли Сечь, но и ожидали подхода орды крымского хана, к которому возгорелись вдруг приязнью и с помощью которого надеялись прогнать москалей с Украины.

Рано утром 14 мая казак, дежуривший на сторожевой вышке, вскричал:

   — Браты-ы! Опять москали идуть!

Кирик сам забрался на вышку, взглянул на пылившую вдали колонну солдат и, спустившись вниз, распорядился:

   — Вершние за мной, мы ударим их с правой руки. Пешие идуть им встречь.

Яковлев догадывался, что запорожцы знают о его приближении, бежавшие из Переволочны наверняка сообщили им о идущих солдатах. И поэтому, завидев вышки и земляные валы Запорожской Сечи, изготовил полк к бою. Он обратил внимание на пыльный шлейф, потянувшийся в сторону от крепости, и догадался, что запорожцы собираются окружить его конницей.

Вызвав командира первого батальона, находившегося на левом фланге, Яковлев приказал:

   — Опасайтесь слева удара кавалерии. В случае нападения стройтесь в каре.

   — Господин полковник, а где же драгуны? Нам же без прикрытия не устоять.

   — Драгуны будут позже. А нам надо продержаться до них любой ценой.

С визгом и свистом кинулись рассыпавшиеся по полю казаки на полк Яковлева. Первый ряд солдат, вскинув мушкеты, ударил по атакующим залпом с колена, второй ряд выстрелил из положения стоя. Казаки хотя и понесли потери, но знали, что третьего залпа не последует, поскольку солдаты не успеют зарядить мушкеты. И поэтому быстро бежали на сближение, чтобы начать рукопашную. Чем только не размахивали запорожцы — саблями, мечами, копьями, топорами и даже вилами и острогами.

Солдаты встретили их штыками, и в первые мгновения казалось, что повернут эту вольницу вспять. Но запорожцев прибывало всё более и более, а тут ещё на левый фланг навалилась со свистом и улюлюканьем их конница, ведомая самим кошевым.

Яковлев носился на взмыленном коне с одного фланга на другой и, пытаясь перекричать шум боя, командовал:

   — В каре! Стройся в каре!

Однако построиться в каре в этой мешанине было невозможно. Эта свалка, когда солдаты смешались с казаками, была на руку запорожцам, привыкшим не ждать команд, а действовать самостоятельно и быстро.

Полк стал пятиться. Кошевой, заметив, что ему удалось отрезать от полка часть солдат, закричал что было духу:

   — Держи полон, хлопцы-ы! Отходим!

Запорожцы стали отходить. Яковлев хотел проводить их залпом из мушкетов, но солдаты, разгорячённые и потрясённые рукопашной, долго не могли прийти в себя. Где уж тут засыпать в мушкет порох и загонять пулю.

К обеду Яковлеву доложили: потери триста человек, около двадцати солдат уведены в плен вместе с командиром первого батальона.

«Бог мой, — подумал Яковлев. — Ещё один такой бой, и пленят уже меня. Где же Волконский со своими драгунами?»

Ещё не успели казаки насладиться победой и выпить за неё по чарке горилки, как со сторожевой вышки раздалось радостное:

   — Браты-ы! Орда к нам скачет!

И на этот раз кошевой не поленился, забрался на вышку и, приставив ладонь козырьком к глазам, посмотрел на пылившую вдали конницу. Сказал уверенно:

   — Это хан.

Сойдя вниз, обратился к казакам:

   — Ну вот, хлопцы, и этих москалей отправим на небо. За мной!

Первой из ворот, следуя за кошевым, вылетела конница, за ней, боясь опоздать к дележу добычи, рванулись пешие. Рванулись бегом, обгоняя друг друга. Бежали весело, шумно.

Яковлев, увидев мчавшуюся на полк запорожскую конницу, тут же построил каре, которое, словно ёж, ощетинилось штыками. Правильно выстроенное каре для конницы почти неуязвимо.

   — Пли! — крикнул полковник, подпустив запорожцев поближе.

Ударил дружный залп, несколько передних коней упало, перевернулось.

И тут, случайно оглянувшись, Яковлев увидел, как левее его каре, рассыпаясь по полю, несутся драгуны, сверкая палашами.

Дорого обошлась запорожцам ошибка дозорного и кошевого, принявших драгун Волконского за Орду, спешащую им на выручку.

Передние, первыми увидевшие, что это не Орда, а тоже «москали», пришедшие своим на помощь, стали заворачивать коней. Но сзади напирали пешие, ничего ещё не понимающие, не разобравшиеся в случившемся.

   — Хлопцы-ы, измена-а! — заорал кто-то.

Драгуны врубились в эту смешавшуюся орущую толпу пеших и конных запорожцев. И когда эта толпа наконец-то поняла, что случилось, и поворотила обратно под спасительные валы и плетни Сечи, то в воротах образовалась свалка. Конные давили пеших, пешие валили коней вместе с седоками. Все лезли друг на друга. Крики, вопли, испуганное ржание коней неслись далеко окрест.

Сколь смелы и отчаянны были запорожцы только что в предвкушении лёгкой победы и поживы, столь растерянны и небоеспособны оказались при внезапной смене обстоятельств, обернувшихся не в их пользу.

Драгуны и полк Яковлева на плечах бегущих запорожцев ворвались в Сечь...

Когда красное солнце коснулось окоёма, Сечь была уничтожена. Яковлев приказал зажечь её со всех сторон. И запылали камышовые крыши, плетни палисада, вышки, амбары, курени. Всё уже было высушено южным майским солнцем и горело споро и дружно.

Сечь виделась в сумерках уходившему прочь полку сплошным костром. Но вскоре он угас и стих.

А через день уже плавали, грая, в небе над ней тучи воронов, слетаясь на добрую поживу, на чёрную тризну по Запорожской Сечи, погубившей самое себя изменой своей отчине, своему многострадальному народу.

С начала апреля не проходило ни одного дня, чтобы шведы не атаковали Полтаву. К середине месяца они уже обложили крепость по-настоящему, прибыл сюда и король.

Он опять объезжал крепость со всех сторон, высматривая плохо укреплённые места, и именно здесь приказывал штурмовать. Иногда на штурм шло до трёх тысяч солдат, но всякий раз осаждающие откатывались назад, оставляя на поле сотни и сотни трупов.

Шведам, обложившим крепость, тоже жилось неспокойно. Осаждённые не оставались в долгу, совершая в лагерь противника внезапные вылазки, нанося ощутимые удары и уводя с собой пленных.

Один из них на допросе у Келина показал, что-де, «не достав Полтавы, король не может дать генеральной баталии».

— Но он Полтаву никогда и не достанет, — отвечал комендант.

В это Келин не только верил сам, но заставил поверить весь гарнизон и всех жителей. Он раздал оружие двум тысячам шестистам мужчинам, но в обороне крепости принимало участие около десяти тысяч жителей. Даже дети не оставались в стороне: во время штурма они таскали к пушкам ядра, камни. Женщины оттаскивали раненых, перевязывали их, лечили как могли.

Весь гарнизон и жители Полтавы боготворили своего коменданта и за глаза звали его ласково Степаныч. Любой его приказ, пожелание, просьба исполнялись сразу и неукоснительно.

Раз он, посетив госпиталь, погоревал, что-де и пороху уже маловато и ядра кончаются, хоть камней бы где раздобыть. И женщины решили «угодить Степанычу»: пошли по дворам и избам и, взявши ломы и кирки, стали выламывать камни из-под сараев, амбаров и даже печей. Всё это было снесено к пушкам.

   — Ай, умницы, ай, умницы, — радовался Келин.

А для женщин его радость была вдвойне приятна. Коменданту спать приходилось урывками, многим казалось, что он вообще не спит. Он и глухой ночью появлялся на стене, проверял караулы.

   — Не спите, ребята?

   — Не спим, господин полковник. Вы-то поспали бы.

   — Не спится что-то, — вздыхал комендант. — Пороху на неделю осталось, разве уснёшь.

   — Ничего, — утешали солдаты, — опять сходим на вылазку и свинца и пороху принесём.

   — С вылазки много ли принесёшь? Ружейный запас. А ведь нам пушки зело важны.

Перед утром едва прикорнул комендант в своей канцелярии, как со стены посыльный явился.

   — Господин полковник, от шведского фельдмаршала барабанщик прибыл.

   — Опять, — вздохнул Келин, подымаясь с лавки.

Он застегнул все пуговицы мундира, пристегнул шпагу, перед зеркалом надел шляпу, с осуждением скользнул взглядом по собственному изображению: «Хорош гусь. Одни глаза да нос».

Однако на стену взбежал бодро. Унтер Петрович, стоявший у пушки, жестом пригласил Келина к бойнице: сюда. Высунувшись из-под пушки наружу, лаял на шведа, стоявшего внизу, Картузик.

   — Не переносит шведов, — виновато сказал унтер. — Картузик, нишкни.

Собака умолкла, отошла от бойницы. Полковник, приветствуя барабанщика, приложил два пальца к шляпе.

   — Комендант Полтавы слушает вас.

   — Господин комендант, фельдмаршал Реншильд предлагает вам почётные условия сдачи крепости. Всем будет сохранена жизнь, все будут хорошо накормлены.

   — Но я уже отвечал фельдмаршалу, что у нас провианта более чем достаточно. Пороха — полные погреба. Все, слава Богу, сыты.

   — Но фельдмаршал считает, что вы понапрасну теряете людей.

   — Передай, братец, фельдмаршалу своему, что мы теряем в восемь раз меньше, чем он. Я веду точный счёт вашим и нашим потерям.

   — Но фельдмаршал предупреждает, господин комендант, что когда крепость будет взята штурмом, все будут лишены жизни.

   — Спасибо, братец, именно поэтому мы и не сдадим города, дабы не стыдно жить было.

   — Всё? — спросил барабанщик.

   — Всё, всё, братец. Ступай.

Барабанщик повернулся кругом и, ударив в барабан, пошёл от крепости.

   — Добро, — глядя вслед барабанщику, сказал унтер. — Сам себе играет, сам себе шагает.

   — Да, трудно, видать, и шведу, — сказал Келин. — Раз он то и дело барабанщика шлёт. Крепость край надо, а тут мы упираемся. Что там с апрошами[112] у них?

   — Копаются, Алексей Степанович. К стене подбираются.

   — Заряд не закладывали?

   — Да нет вроде. Мы следим.

   — А что охотники?

   — Охотники молодцы, головы им поднять не дают. Ныне, сказывают, двух инженеров подстрелили.

   — Я пройду к ним.

Келин прошёл к охотникам, находившимся у стыка западной и юго-западной стен. Их он выделил с первого дня осады, с точно определённой задачей: выбивать у противника офицеров и всячески мешать подведению под крепость апрошей и подкопов.

Охотники берегли порох и никогда не делали промахов. Их очень ценил комендант и не пускал на вылазки.

   — Вы у меня, братцы, на вес золота. А золотом не разбрасываются, — говаривал он, если кто-то из них начинал проситься на дело.

Келин добрался до охотников, поздоровался, спросил старшего из них:

   — Ну что, Афанасьич, мне сказали, вы ещё двух инженеров у короля уничтожили?

   — Так точно, Алексей Степанович, сняли двух.

   — Как же вы их определяете, который есть инженер, а который просто сапёр?

   — Чего проще, господин полковник, инженер лопатой-то брезгует, он больше с прибором возится или с чертежом. Вот и целься.

   — Хых! Верно, — усмехнулся Келин. — А я и не догадался.

   — Нам бы самого короля, — мечтательно вздохнул Афанасьич. — Но он хитрый чёрт. Два раза приезжал и оба раза дале выстрела держится. С мушкета не возьмёшь, только заряд истратишь.

   — Ну что у вас нового?

   — Сдаётся нам, Алексей Степанович, вот за тот бугор шведы заряд по апрошам натаскивают. Как стемнеет, видать, будут закладывать.

   — Скажи об этом мушкетёрам, пусть займутся. Да своих апостолов не вздумай пустить на дело.

   — Ну что вы, Алексей Степанович, разве я нарушу ваш приказ.

   — Знаю я вас. Только отвернись, — проворчал Келин и пошёл со стены. «Апостолами» он называл охотников потому, что было их в крепости всего двенадцать, как раз по числу апостолов.

После обеда комендант вызвал к себе командира батальона мушкетёров капитана Волкова.

   — Ты не догадываешься, Василий Иванович, чего это швед притих вдруг?

   — Раз притих, Алексей Степанович, значит, что-то готовит.

   — Готовит взрыв стены, а со взрывом наверняка новый штурм.

   — Это как водится.

   — Так вот, как стемнеет, возьми своих отчаянных и побывай в апрошах. Шума не поднимайте, действуйте кинжалами.

   — Пленных надо?

   — Приведите. Не помешают для беседы.

Едва опустилась, загустела весенняя ночь, как группа мушкетёров, бесшумно спустившись по верёвочным лестницам, растаяла в темноте.

Келин стоял на стене, чутко прислушиваясь к стрекоту кузнечиков и другим звукам, доносившимся из степи. Прошло не менее получаса, когда шевельнулась лестница. Кто-то лез по ней.

И вдруг перед Келиным предстал казак с заткнутым ртом и выпученными от страха глазами. За ним явился мушкетёр.

   — Вот, господин полковник, капитан велел вам доставить для беседы. А мне надо назад, там грузу много.

   — Ступай, — сказал Келин мушкетёру и приказал унтеру: — Петрович, вынь у него пробку изо рта.

Когда унтер вынул кляп, Келин спросил пленного:

   — Кто таков? Откуда?

   — С Запорожской Сечи я, пан комендант, Егор Голопупенко.

   — Что тут под стенами делал?

   — Так нам велено под стены подкопы копать. Солдат шведских не велено трудить.

   — Ну что ж. Всё правильно. Для изменников самая работа в земле рыться.

   — Я не изменник, господин комендант, я не изменник, — взмолился казак, — то нас старшины принудили. Вот ей Христос. Кошевой Костя забивал тех, кто против его был.

   — И много вас таких «не изменников»?

   — Да все, почитай, ропщут казаки, шо зря за Мазепой пошли. У короля голод великий, хлеба неделями не бывает, а если и дадут пшеницу, то солдаты сами ж и мелют её вручную.

   — Что ж с тобой сделать? — сказал задумчиво Келин. — По закону казнить надо.

   — Не можно казнить, пан комендант. Я всё можу робыть, шо скажете.

   — Ну что ж, будешь для пушек камень дробить, Голопупенко.

   — Ой, спасибо, ой, спасибо, пан комендант. Я так радый, шо к своим попався.

   — Петрович, вели пока запереть его в сарае, а то как бы от радости он назад к Мазепе не перебежал.

Едва запорожца увели, как полезли по лестнице мушкетёры, почти каждый с парусиновым мешком за спиной. Мешки складывали тут же. Последним явился капитан Волков, увидев Келина, доложил:

   — Заряд под самую стену заложили, Алексей Степанович. Мы все вынули. Вот, — он указал на кучу мешков. — Всё порох.

   — Милый мой, Василий Иванович, — схватил руку капитана Келин. — Теперь Полтава живёт. Какие ж вы молодцы. Нам теперь пороху на целый месяц хватит. Фу-у, гора с плеч. Теперь хоть посплю спокойно.

   — Вряд ли дадут, Алексей Степанович. Раз порох заложили, будет штурм.

В ту ночь, уходя к себе, комендант наказал дежурному офицеру:

   — Как начнут штурм — разбудишь.

Он и не подозревал, что именно сегодня за многие бессонные, беспокойные ночи наконец-то отоспится вволю.

Штурм, согласно королевскому приказу, должен был начаться со взрыва стены. Атакующие должны сразу устремиться в пролом. Но взрыва не было, пролома — тоже. И штурм не начался.

И в то время, когда полковник Келин, укрывшись шинелью, спокойно похрапывал на широкой лавке у себя в канцелярии, в штабе шведов король в бешенстве орал на своих генералов:

   — Раз-зявы! Проворонить блестяще исполненный подкоп, подарить врагу столько пороху! Молчать!

Но никто и не пытался оправдываться или тем более возражать королю, все генералы были тоже расстроены случившимся. И обиднее всего, что и спросить-то за это было не с кого. Все устроители подкопа были вырезаны ночью русскими.

Стойкость полтавского гарнизона, успешно отбивавшего все штурмы, приводила короля в бешенство. В одном из разговоров со своим духовником Нордбергом Карл признался, что когда он возьмёт Полтаву, то всех защитников изрежет на кусочки.

Но её надо было ещё взять. А пока... Пока он срывал свой гнев на русских, нет-нет да попадавших к шведам. И когда однажды после очередного неудачного штурма к нему привели четырёх крестьян, которые якобы хотели что-то поджечь в шведском лагере, он приказал:

   — Этих двух обложить соломой и сжечь живьём. А этим отрезать носы и уши, и пусть идут к своим и покажут, что я сделаю со всеми непокорными.

Так было и сделано. Двух крестьян сожгли живьём на глазах у короля, а двум отрезали носы и уши, и сам Карл сказал им:

   — Ступайте к Шереметеву.

Кто знает, может, такие зверства и облегчали душу королю после очередной неудачи у стен Полтавы. Но то, что они увеличивали количество его врагов, — это наверняка. Разбежавшиеся по лесам жители собирались в отряды и искали случая нанести вред шведам — угоняли коней, выпущенных пастись, а то нападали и на фуражиров, рыскавших по окрестностям в поисках провианта для голодающей армии.

Но о Полтаве ни на минуту не забывало русское командование, более того, сам царь, находившийся вдали, напоминал едва ли не в каждом письме: «Извольте Келину облегчение чинить, понеже Полтаву сдавать неприятелю и думать не можно».

Чтобы хоть как-то отвлечь шведов от крепости, Ментиков приказал кавалерии атаковать Опошню и даже угрожать их главному штабу. Этот налёт помог Полтаве в том смысле, что на это время королю пришлось забыть о штурме.

А Келин, воспользовавшись затишьем, сам внезапно атаковал апроши врага и, перебив около двухсот человек, а около полусотни взяв в плен, благополучно отвёл своих мушкетёров в крепость.

Но самую существенную помощь Полтаве было поручено учинить бригадиру Головину с его полком. Им предстояло проникнуть в саму крепость.

Светлейший с фельдмаршалом определили полку движение по карте.

   — Придётся тебе, бригадир, вместе с твоими ребятами снять не токмо кафтаны, но и портки, понеже места по Ворскле зело болотистые. Каждому, помимо своего оружия, захватить не менее пуда боеприпасов для крепости. Вас, считай, тысяча, а тысяча пудов пороху и свинца дадут Келину добрую фору перед Карлусом. Оно бы не худо и хлеба туда унести, но в его положении порох ныне важнее хлеба и солдаты тож.

Дабы Келин в темноте не принял своих за шведов и не открыл бы огонь, ему в полом ядре пушечным выстрелом была отправлена записка светлейшего: «Ныне жди сикурс со стороны Ворсклы».

Однако идти, сразу раздевшись донага, было не очень сладко, комары заедали, поэтому солдаты сами исхитрили простой способ. От самого начала пути, ещё на своём берегу, каждый, раздевшись донага и даже разувшись, надевал на голое тело только кафтан, а одежду с завёрнутыми в неё порохом и свинцом водружал на голову, привязывая ремнём через подбородок. В одной руке была шпага или ружьё, а другой рукой солдат приподымал подол кафтана в зависимости от глубины болота или реки.

Вышли поздно вечером, когда стемнело, дабы ночью же быть уже в крепости. Вёл сикурс через болота местный крестьянин Василий Хлын, знавший хорошо броды и тропы.

Если в начале пути, хлюпая по колена через болота, солдаты подхихикивали друг над другом, что идут, «ровно бабы, подолы подымая», то через реку пришлось брести едва ль не по шею в воде и уж подолы кафтанов зубами держать. Тут уж было не до смеху, да и от бригадира команду передали, не то что говорить, но и кашлять запрещавшую.

В реке, как ни береглись, кафтаны позамочили, а кто росту малого, тот и сам нахлебался досыта, однако свой груз на головах в сухости все сберегли. Солдат знает: порох пуще матери беречь надо, ибо в бою никто, кроме него да штыка, тебе не поможет.

Едва выбрались на сухое, проводник, попросив обождать чуть, отправился на разведку и очень скоро воротился.

   — Впереди шведы окопов понакопали, когда и успели, басурманы.

   — Много их? — спросил Головин.

   — Кто знает, дрыхнут, видать, по норам. Но на стороже двое ходят. То разойдутся, то сойдутся.

Головин отрядил двух опытных солдат с кинжалами.

   — Чтоб никакого шума. Убирать обоих, когда разойдутся.

   — Как уберём, я крякну селезнем, — сказал солдат.

   — Никаких селезней. Ещё разбудите какого любителя утятины. Вернётесь сюда.

Солдаты ушли вслед за проводником. Растянувшись по болотам и тропам, полк ещё выбирался на сухое, а бригадир Головин подбирал уже группу нападения на апроши. Отобрал людей только со шпагами и кинжалами, повелев скоро одеваться. Задание ставил знаками, не голосом: «Действуем только этим» — поднял над головой шпагу; «При полной тишине» — наложил ладонь на рот.

Солдаты — народ понятливый, значит, не дать шведам проснуться. Всё ясно.

Вернулся проводник Василий Хлын, сказал тихо Головину:

   — Сторожей убрали. Всё тихо.

   — А где же солдаты?

   — Ждут вас.

   — Я ж им велел воротиться.

   — Не схотели, уж больно сладко шведы храпят по щелям.

   — Ну ладно. Веди нас.

Группа следовала за проводником. Он шёл, шёл и вдруг остановился и повёл рукой, словно в гости приглашая: вот, мол, начинайте.

Впереди серели валы вырытой земли, чернели щели апрошей. Солдаты быстро и бесшумно рассыпались по полю. Из апрошей то там, то тут слышались стоны, короткие предсмертные вскрики, хрипы умирающих.

Головин, уничтожив более ста шведов, засевших в апрошах, не потерял ни одного человека, а уже через полчаса его сикурс входил в Полтаву.

Осаждённые встречали их со слезами радости, смехом, поцелуями:

   — Ой, родные ж вы наши хлопцы.

   — Как же мы вам ради.

   — Та яки ж вы мокрые. Алексей Степанович, треба печи топить, посушить родимых.

И в Полтаве в самое неурочное время — среди ночи, да ещё ж летом — задымили вдруг десятки печей, засновали по улицам жители, замигали по хатам крохотные огоньки каганцов[113], лучин и свечей.

Келин повёл Головина в свою канцелярию. И обсушиться и покормить чем Бог послал.

   — Вы не представляете, бригадир, как ко времени ваш сикурс. И дело даже не в порохе, не в свинце, хотя и в нём тоже. Гораздо важнее для гарнизона и жителей, что свои люди пришли помогать нам. Увидите, завтра на вылазку будут все рваться. Такой дух отваги вы принесли с собой.

   — Ну что ж, полковник, я рад, что моему полку выпала честь укрепить дух Полтавы. С вас ведь никто глаз не сводит.

   — Это верно, — засмеялся Келин. — Король со своими генералами все глаза проглядели. Вот уж полтора месяца никак сглазить не могут.

   — Что король! Государь в каждом письме о Полтаве беспокоится, велит держаться.

   — Будем держаться, сколь сможем. А не слышно ли там о генеральной баталии, скоро ли?

   — Как приедет государь.

   — М-да, — вздохнул Келин и промолчал, хотя, ох, зело спросить хотелось: «А когда ж приедет?» Но он — человек военный — знал: о сём спрашивать нельзя, неприлично даже.

Но бригадир Головин понятлив, сам сказал:

   — Ныне он в Азове, на всякий случай султану флот кажет. Вот-вот должен к нам отъехать.

   — Дай Бог ему пути к нам доброго, — перекрестился Келин. — Мы что? За крепости да полки думаем, а ему за всю державу надо. Этот крест нелёгок, сударь мой, ох нелёгок.

Четвёртого июня 1709 года Пётр приехал из Азова, и первое, что спросил:

   — Как Полтава?

   — Пока дышит, — отвечал Шереметев. — Но тяжело Келину, зело тяжело.

   — Сикурс посылали?

   — Посылали Головина. Прошли хорошо, но на вылазке сам бригадир в плен угодил.

   — Как думаешь, долго они ещё продержатся?

   — Да уж третий месяц, считай, без перерыва дерутся. Во всём нужду великую терпят. Не диво, если не сегодня-завтра шведы ворвутся в крепость.

Царь немедленно сел за письмо Келину:

«Господин полковник! Вы славно столь великое время противустояли королю. Но ежели увидите, что стоять уже не можете, уничтожьте крепость и пробирайтесь с людьми на Ворсклу. Заслыша вас, мы вышлем навстречу сикурс. Но шведам оставьте лишь развалины и угли. Сие письмо от гарнизона в секрете держите. Пётр».

Ядро с письмом царя, как и все прошлые, притащили Келину полтавские мальчишки.

   — Алексей Степанович, вам опять эстафет.

Этот промысел — сбор прилетавших в крепость ядер — давно вели мальчишки и стаскивали их к пушкам, дабы стрелять ими по шведам. Полые с письмами они сразу доставляли коменданту: «Вам эстафет».

Письмо царя и обрадовало Келина и удивило. Обрадовало потому, что он уже знал, что за приездом царя воспоследует. Удивило неверие Петра в возможность удержать Полтаву. Но просьба держать письмо в секрете от гарнизона и жителей как бы давала право самому коменданту решать вопрос сдачи. Ведь ранее Пётр хотя и был вдали, но и слышать не хотел о сдаче, грозя за это отнятием живота и другими карами.

Впрочем, Пётр, с первого дня занявшийся лихорадочной подготовкой генеральной баталии, вскоре послал Келину другое письмо, в котором просил продержаться хотя бы ещё две недели.

Царь отправил приказ Скоропадскому и Гольцу идти с запада к Полтаве. С их приходом шведская армия была бы полностью окружена, сама бы оказалась в осаде.

Пётр назначил баталию на десятое число, но начавшиеся сильные дожди задержали передвижение войск. Из показаний пленных он уже знал, что шведы дошли до крайней нужды, хлеба почти не было совсем, мясо хотя и было, но из-за сильной летней жары быстро портилось. Солдаты роптали между собой: «Хлеба или смерти». Видимо, и король понимал, в каком отчаянном положении оказалась армия. И теперь с упрямством, столь ему свойственным, он слал и слал полки на штурм Полтавы. Ему нужна была эта крепость, теперь уже не только как база, но и как доказательство собственной силы. А сил становилось меньше и меньше.

Узнав о том, что к русской армии прибыл царь, а это означало одно — в любой момент может начаться баталия, Карл усилил нажим на Полтаву. Штурмы следовали один за другим, причём всякий раз на крепость шло не менее трёх тысяч человек. Раза два шведы уже овладевали валом, но после жестокой рукопашной, в которую бросалось всё население города с вилами, топорами, дубинами, штурмующие вынуждены были откатываться.

Несколько раз шведы закладывали под стены мины, чтобы после взрыва ворваться через пролом в город, но осаждённые всякий раз утаскивали заряд, пополняя этим свои небогатые запасы пороха.

Так за все три месяца осады шведам ни разу не удалось произвести взрыв стены. Зато, как правило, на следующий день Полтава отвечала ураганным огнём из пушек на очередную вылазку врага.

Однажды граф Пипер попросил Гилленкрока ознакомить его с укреплениями у стен Полтавы. В этот момент где-то началась частая пушечная пальба. Гилленкрок заметил:

   — Можете быть покойны, граф, это не наши пушки, это русские пушки бьют нашим порохом.

   — Боже мой, Боже мой, — сказал Пипер. — Ведь это уже скоро, Аксель.

   — Со дня на день, граф, — ответил мрачно Гилленкрок.

Оба понимали под этим надвигающуюся катастрофу.

Но и осаждённые были не в лучшем состоянии, если не в худшем. И они уже голодали, и они несли большие потери, и они обессилели, выдохлись от беспрерывных боев. Уже не хватало ни сил, ни времени хоронить убитых, над городом стоял тяжёлый запах разлагающихся на жаре трупов.

Все похудели, осунулись, глаза у многих горели каким-то лихорадочным блеском.

Сам полковник Келин совсем почернел, мундир на нём висел как на гвозде, голос сел, но он продолжал командовать, более надеясь на знаки, подаваемые рукой, чем на голос.

В короткие передышки он присаживался где-нибудь в тенёчке и впадал в полузабытье, в полусон, из которого выходил мгновенно, если требовалось. Вот и сейчас:

   — Алексей Степанович!

   — Что? — открыл Келин глаза.

   — От шведов барабанщик.

   — Опять, — кряхтел Келин, подымаясь на выхудавшие ноги. — Може, что новое скажет.

Теперь приход барабанщика от шведского фельдмаршала в крепость — событие, даже в некотором роде представление, на которое сбегаются многие жители.

И хотя заранее знают, чем окончатся переговоры, все слушают со вниманием, что отвечает «наш полковник» злыдню фельдмаршалу, чтобы потом на десятки ладов пересказать всему городу, как Степаныч самого главного шведа переговорил.

Келин опять подошёл к пушечной бойнице, где, как обычно, изливался бранчливым лаем на шведа Картузик, кивнул унтеру: убери.

   — Картузик, нишкни, — скомандовал унтер Петрович. Пёс отступил с видом исполненного долга.

Келин опять бросил два пальца к тулье пропотевшей шляпы, приветствуя барабанщика.

   — Комендант крепости слушает вас.

   — Господин комендант, фельдмаршал Реншильд предлагает вам в последний раз сдать город на самых выгодных для вас условиях.

   — На каких именно?

   — Фельдмаршал Реншильд на этот раз предлагает вам самим назвать их.

   — О-о, за это спасибо, — приложил Келин руку к груди. — Наконец-то фельдмаршал подобрел к нам, самим предлагает избрать условия сдачи.

   — Да, да, вы сами называете условия. И фельдмаршал принимает их.

   — Но увы, братец, — развёл руки Келин. — Я обещал сдать Полтаву другому человеку — моему государю. Что ж Реншильд раньше-то не давал нам такой уступки? Мы б ещё и подумали.

   — Господин комендант, но это последняя возможность спасти жизнь оставшимся людям. У вас погибла половина гарнизона.

   — Но и вы ж недосчитываетесь более трёх тысяч солдат.

   — У нас ещё достаточно сил, чтобы провести последний решающий штурм.

   — Стыдись, братец, ты уж мне не менее шести раз грозился последним решающим. Не наскучило?

   — Господин комендант, я говорю серьёзно. Называйте ваши условия.

   — Наши условия? — переспросил Келин и оглянулся назад. Там, за его спиной, внизу, у стены, стояла притихшая толпа жителей, все смотрели только на него, своего коменданта.

«Господи, — подумал Келин, — почему же я никогда не спросил их? Почему я отвечаю фельдмаршалу за всех их? Может, у них у кого-то есть лучший ответ, чем даю я. Ведь их так много, ведь они же сражаются из последних сил».

   — Ну что, полтавчане, — заговорил он с ними. — Может, у вас у кого есть условия?

   — Степаныч, — вдруг закричала какая-то женщина, подняв костлявую обнажённую руку. — Ты ж знаешь наш ответ. Никакой сдачи. Никакой!

   — Постойте, — раздался голос из другого конца толпы.

Келин взглянул туда и узнал Егора Голопупенко — бывшего запорожца-мазепинца, давно уже ставшего защитником крепости. На вылазки, правда, его не пускали, но в крепости он добросовестно делал всё, что ему поручалось, — долбил камень, рубил дрова, собирал ядра, заряжал ружья, точил холодное оружие.

   — Постойте. — Голопупенко даже пытался влезть на какой-то камень, чтоб его услышали все. — Ведь мы ж сами можем назначить условия. Сами! Сколько же можно... Ведь сил же уже нет... Ведь это...

Ему не дали закончить, толпа вдруг взревела и, словно многорукий зверь, потянулась к нему.

   — Иуда-а!

Его стащили с камня, и он исчез под ногами разъярённых людей. Суд и правёж был скорый и жестокий. Запорожца буквально растерзала толпа, впавшая почти в полусумасшедшее состояние.

   — Степаныч! Гони барабанщика! Гони!

Келин повернулся к барабанщику, стоявшему вниз, и не догадывавшемуся, что творилось на другой стороне стены.

   — Передай фельдмаршалу, что сдачи не будет ни на каких условиях.

   — Господин комендант, учтите, что как только начнётся штурм, аккорда[114] от вас принимать не станем.

   — Начинайте, у нас каждый может постоять за себя. А аккорда от нас не дождётесь.

Барабанщик повернулся кругом и пошёл опять от крепости, отстукивая палочками себе дробь.

   — Петрович, — сказал Келин унтеру. — У тебя голос покрепче, скомандуй заряжать картечью. Надо встренуть.

   — Есть, Алексей Степанович. — Унтер выпятил грудь и вскричал зычно: — С-слушай, антиллерия!.. 3-заряжай картечью!..

Полтава дышала. Полтава сражалась...

   — Ваше величество, — сказал Пипер, выбрав, казалось, очень удобный момент, когда король задумался о чём-то. — Настало время решаться наконец.

   — На что решаться, граф? — стряхивая задумчивость, спросил Карл.

   — Решаться на немедленный уход за Днепр.

   — Вы хотите, чтоб я отступил?

   — Но это не будет отступление, ваше величество. Это будет самый разумный ход в этой кампании. Мы отойдём, чтобы дождаться там подкрепления. У Мазепы в Белой Церкви есть большие запасы провианта.

   — Нам пора драться, граф, а не гоняться за мифическими запасами провианта. И потом, едва русские определят наше направление, так поступят с Белой Церковью, как с Батуриным.

   — Но мы положили под Полтавой около трёх полков. Царь Пётр начинает стягивать вокруг нас все свои силы. Мы скоро окажемся в тугой петле.

   — Ну и отлично. Чем туже затянется петля, тем сокрушительнее я разорву её, граф. Разве вы не видите, русские всё время уходят от моих ударов. А почему? Боятся. Знают, что не выдержат их.

Карлу надоела эта назойливость первого министра, и он уехал из штаба, решив заночевать в лагере среди солдат. Те не станут докучать глупыми вопросами, они слепо верят своему королю, а он — в себя, в свою непобедимость и счастье.

Там, среди солдатских костров и палаток, он чувствовал себя гораздо спокойнее, а главное, знал, что своим присутствием воодушевляет солдат: «Король с нами, значит, мы непобедимы».

Карл уже уснул было у костра, прикрывшись своей шинелью, когда рядом послышался встревоженный разговор:

   — Это не наши костры. Днём на том месте никого не было.

   — Днём не было, но сейчас ведь кто-то же есть.

   — Это, наверное, казаки.

   — Если это казаки, надо предупредить короля.

   — Я всё слышал, — сказал Карл, откидывая шинель. — И сейчас сам проверю, кто там находится. Подайте моего коня.

   — Но, ваше величество, — встревожился адъютант. — Вы можете послать драгун, зачем же самому в разведку.

   — Ах, оставьте, полковник, я знаю, что мне надо делать.

Карл сел на коня, рукой проверил наличие пистолетов, закреплённых у передней луки седла, и поскакал рысцой в темноту.

Адъютанту ничего не оставалось делать, как следовать за королём в окружении нескольких драгун, оказавшихся под рукой, и молить Бога, чтоб ничего не случилось.

Костер оказался не столь близко, как им казалось вначале, но мало-помалу они к нему приблизились. У костра находилось несколько человек, и, когда король подъехал, все они поворотились выжидательно к нему.

Карл слез с коня и, направляясь к костру, спросил строго:

   — Кто такие?

Ответа ему не последовало, поскольку никто не понял шведского языка, но зато Карл заметил, как некоторые потянулись к своему оружию. Король, не долго думая, вскинул пистолет и выстрелил в ближайшего. Тот упал замертво.

Остальные мгновенно вскочили, и три ружейных выстрела ударили почти одновременно в ответ на выстрел короля. Карл, почувствовав сильный удар в ногу, упал.

   — Стреляйте, — вскричал адъютант драгунам, соскочив с коня, и бросился к королю. — Ваше величество, вы живы?

Драгуны открыли беспорядочную пальбу в темноту — у костра никого уже не было.

   — Я жив, полковник, — отвечал король. — Но что это были за люди, наконец?

   — По всей видимости, казаки, ваше величество. Ах, зачем вы не послушались меня?

   — Перестаньте, полковник. Если бы король всегда слушал советы адъютантов, то он бы не выиграл ни одной битвы.

Подоспевшие драгуны слезли с коней, подняли короля и помогли ему сесть в седло.

   — Едем в ставку, — сказал полковник, пытаясь взять себе поводья королевского коня. Но король выдернул поводья из его рук, осадил адъютанта:

   — Не усердствуйте, полковник. Я пока сам могу справляться с лошадью.

Однако от потери крови у короля кружилась голова, и едва вернулись в свой лагерь, как его пришлось снять с коня и положить на носилки.

Так на носилках он и был доставлен в свой штаб. Адъютант велел дежурному офицеру немедленно звать Ноймана — королевского врача, а также послал сообщить фельдмаршалу и графу о случившемся.

Нойман, едва появившись в дверях, скомандовал:

   — Свету! Как можно больше свету! Раненого на стол.

Адъютанты и офицеры бросились зажигать свечи, притыкая их на всех возможных выступах избы. Даже на печи загорелся ряд толстых свечей.

Со стола убрали карты, застелили его простыней, перенесли короля на стол. Нойман первым долгом взрезал и сбросил на пол окровавленный сапог. Несколько уняв льющуюся из ступни кровь, исследовал рану. Убедившись, что рана не сквозная, вздохнул тяжело.

   — Что там, Нойман? — спросил король.

   — Пуля внутри, ваше величество, боюсь — в кости. Придётся резать.

   — Ну что ж, режьте, раз надо.

   — Но будет очень больно, ваше величество. Я могу разбавить и дать вам спирту, это несколько облегчит.

   — Не пытайтесь меня споить этой мерзостью, Нойман. Делайте своё дело. Я солдат, а не красная девка.

Нойман дослал и разложил свой инструмент. Операция началась.

В штабе скоро появился Пипер, а за ним и фельдмаршал Реншильд. Оба были встревожены.

   — Что случилось? Как это произошло?

Но на это никто им ничего не ответил, взгляды всех были прикованы к происходящему на столе. Им неожиданно ответил сам король, голосом нарочито бодрым, но напряжённым от сдерживаемых, зажатых чувств:

   — Пустяки, господа. Я легко ранен.

Нойману пришлось расширить рану, чтобы извлечь пулю, застрявшую в кости. Операция была болезненной, однако Карл, стиснув зубы, не проронил ни звука. Он мужественно перенёс всё, и только когда Нойман, замотав ногу, завязал последний узелок и оставил наконец раненого в покое, короля покинули силы. Прошептав блаженно: «Всё», — он впал в полузабытьё.

   — До утра я бы не советовал беспокоить его величество, — оглядев всех сердито, сказал Нойман. — Слишком много сил он потратил на операцию.

Все осторожно, на цыпочках, стали отходить от стола и удаляться из горницы. Полковник-адъютант хотел задержаться, но Нойман, метнув на него злой взгляд, сказал:

   — Возле его величества останусь я. Не забудьте потушить свечи, мне достанет пяти.

Фельдмаршал и Пипер прошли в соседнюю горницу, куда был приглашён и адъютант короля, рассказавший, как всё произошло.

   — Эта рана, полковник, на вашей совести, — холодно заметил Реншильд. — Вы были рядом, вы обязаны были не допустить этого.

   — Но я... — начал было тот, но фельдмаршал перебил его:

   — Ступайте.

После ухода королевского адъютанта граф и фельдмаршал долго молчали. Наконец Пипер, стоявший лицом к тёмному окну, повернулся к Реншильду:

   — Что вы сейчас скажете, фельдмаршал?

   — Ну что сказать, граф? Конечно, печально, что в канун главной баталии выведен из строя король. Это, как бы сказать, это...

   — Это легкомыслие, — подсказал Пипер — Да, да, фельдмаршал, надо называть вещи своими именами. Вы же вот не поехали в разведку. У царя Петра тоже, наверное, хватает ума посылать в разведку других. Что мы теперь будем делать? Скажите мне. Что?

   — Вот наступит утро, граф, и король распорядится, что нам надо делать.

   — Я и сейчас знаю, как он распорядится. Драться. Впрочем, иного и быть не может. Русские сами навяжут нам бой. Но ведь теперь армия обезглавлена. Неужели вы не понимаете этого?

   — Ах, граф, — изморщился Реншильд. — Я человек военный и, может быть, более вас понимаю весь ужас случившегося. Но давайте подождём до утра, что скажет король.

Королю доложили, что русские начали переправу через Ворсклу на правый берег. Все понимали, что это значило — близилось генеральное сражение.

   — Может, следует атаковать переправу, — полувопросительно сказал Реншильд.

   — Нет, нет, — решительно отвечал король. — Нам надо кончать с Полтавой. Немедленно. Перед битвой мы должны, в конце концов, опереться на крепость. Иначе она будет нам как нож у спины.

И вновь начались изнурительные штурмы Полтавы, в мортирах жёгся последний порох, по три полка одновременно шли в атаку, закладывались мины под стены, хотя ни одной из них не суждено было взорваться.

Два дня кряду — 21 и 22 июня — шли кровопролитнейшие бои у стен крепости. Гарнизон нёс тяжёлые, невосполнимые потери. За ружья взялись женщины. Чтобы как-то поддержать дух осаждённых, Пётр 26 нюня прислал в ядре последнее письмо:

«Ныне вам повелеваем, чтобы вы ещё держались до половины июля и далее, понеже мы лучшую надежду имеем отселя, с помощью Божиею, вас выручить, о чём паки подтверждаем: держитесь как возможно».

Келин прочёл людям письмо царя с крыльца Спасского собора, опустив лишь сроки. Он как военный человек понимал, что царь их умышленно удлинил (письмо могло попасть и в руки неприятеля), но даже он не подозревал, как близко уже освобождение. До него оставались всего сутки.

Как только началась переправа войск через Ворсклу, царь совсем забыл об отдыхе. В тёмно-зелёном мундире полковника Преображенского полка он носился на коне из конца в конец русского лагеря, отдавая распоряжения, вникая во все вопросы подготовки к сражению.

Первым долгом он определил место будущей битвы: она должна была произойти на поле, ограниченном с двух сторон лесом. Царь приказал в одну линию поперёк поля от леса до леса срочно копать и обустраивать шесть редутов, отстоявших друг от друга на расстояние ружейного выстрела. Кроме этого, четыре редута было намечено расположить перпендикулярно к этим шести, то есть вдоль поля. В каждом редуте, как в маленькой крепости, предполагалось расположить до тысячи человек солдат с ружьями и пушками.

Огонь редутов должен был рассечь на части боевые порядки неприятеля.

Пётр торопил, подгонял всех, и поэтому работа в редутах шла беспрерывно днём и ночью. Поскольку обе стороны понимали неизбежность столкновения, царь предложил Шереметеву по-рыцарски договориться с Реншильдом о дне генеральной баталии.

Шведы были готовы начать её хоть завтра, но костью в горле была им Полтава. Её надо было до баталии взять, взять во что бы то ни стало. В стороне крепости слышалась почти беспрерывная пальба, оттуда поднимался к небу пороховой дым.

Пётр I, собрав в Семёнове военный совет, попросил генералов прислушаться к шуму отдалённого сражения.

   — Вы слышите, господа генералы, какой великий подвиг во славу России свершает Полтава. Три месяца гордый Карлус ломает об неё зубы. Три месяца простой народ вкупе с солдатами стоит неодолимой стеной пред шведом. Полтава истекает кровью и надеется только на нас, но и нам даёт она драгоценное время для подготовки к генеральной баталии. А посему слушать прошу диспозицию к бою. Первыми примут удар редуты, посему, генерал Брюс, прошу вас, как командующего артиллерией, озаботиться установкой лёгких пушек в редутах, имея при них добрый запас пороха и картечи. Тебе, Борис Петрович, надлежит оставить в редутах пехоту с добрыми командирами. Сразу за редутами встанешь ты, светлейший, с кавалерией, ты и будешь по мере надобности атаковать неприятеля. Но старайся далеко не отрываться от ретраншемента[115], дабы не быть окружену. Не забывай, что слева пред тобою лес, и старайся отжимать шведов туда. В лесу наши дерутся зело успешно, понеже деревья своим помогают. Далее за редутами будут развёрнуты основные силы, Борис Петрович, под твоим командованием — пехотные полки под прикрытием кавалерии и артиллерии. Неприятель, прошедший редуты, должен встретить вначале хороший артиллерийский огонь, а потом уже пехотную атаку. Сам я встану во главе первой дивизии и прошу всех, господа генералы, эстафеты свои слать туда.

   — Позвольте, ваше величество, — заворочался Шереметев, — попросить вас от своего имени и всего генералитета, чтоб вы к баталии не приобщались, понеже сие не царское дело.

   — Это верно, — сказал Брюс. — Вы, государь, есть голова всего государства, а голову всегда беречь надлежит.

   — Пустое, господа генералы, — нахмурился Пётр. — Я полковник Преображенского полка и в силу звания своего беру себе первую дивизию. А приобщаться мне или не приобщаться — впредь прошу разговора не заводить. Всё.

Пётр несильно хлопнул ладонью по столу, как бы ставя точку на обсуждении этого вопроса.

   — Борис Петрович, ты вёл переговоры с Реншильдом о дне баталии?

   — Да, государь. Мы договорились начать оную утром двадцать девятого июня, как токмо взойдёт солнце.

   — Ну что ж, три дня нам достанет закончить все редуты. Одно худо: удержится ли до сего дня Полтава.

   — Даст Бог, выстоят, Пётр Алексеевич. Три месяца держались, а уж три дня как-нибудь сдюжат.

В горницу вошёл адъютант и, пробравшись к царю, положил перед ним на стол бумажку и что-то шепнул.

   — Когда? — быстро спросил Пётр.

   — Только что, — отвечал адъютант.

Пётр быстро прочёл написанное на бумажке, поднял глаза:

   — Господа генералы, только что из гвардейского полка к неприятелю перебежал унтер-офицер.

   — Кто? — подался вперёд всем корпусом Меншиков, знавший их всех много лет.

   — Ройтман!

   — Немец, — грохнул светлейший кулаком по столу. — Так я и знал.

   — Этот унтер-гвардеец слишком много знает, — продолжал Пётр. — Теперь наши редуты будут у короля как на ладони. Что делать, Борис Петрович?

   — А что сделаешь, Пётр Алексеевич, редуты поперечные выстроены. Осталось пушками да людьми усадить. Ещё не доделаны два продольных редута. И времени уж мало... Вот новобранный полк у нас...

   — Стой, стой, Борис Петрович, ты верно заметить изволил. Изменник наверняка направит короля с главным ударом на новобранцев. А посему распорядись немедленно отобрать у новобранцев их серую форму и одеть в неё Новгородский полк. Этот полк зело стоек, и Карлус на нём себе шею своротит.

Фельдмаршал и генералы стали выходить из горницы, задержался, как всегда, светлейший. Когда остались они вдвоём, царь с укором заметил:

   — Ты б, Данилыч, поменьше немцев срамотил. А то неловко перед Брюсом, Гольцем да Аллартом. Изменники во всякой нации есть. Эвон Мазепу возьми, однако ж мы не кричим, что малороссияне все предатели. Не они ли Полтаву защищают, живота не жалея.

   — Так ведь, мин херц, от самого Гродна как перебежчик, так немчин.

   — Что делать, Алексаша, Россия для них не родина. Но вот унтера-гвардейца, убей, понять не могу. Неужто он и впрямь думает, что мы слабее Карла?

   — Думает, сукин сын, думает. Но вот возьму в плен, ей-богу, на кол посажу Иуду.

   — Ладно. Возьмёшь — посадишь. Ты вот что, Данилыч, всех ближе к шведу будешь. Не спускай глаз с него. Двадцать девятое двадцать девятым, но не верю я в их рыцарство. В любой миг могут кинуться на нас.

   — Хорошо, мин херц. Будь покоен. Я услежу. И дам знать тебе сразу.

   — Не забывай, я буду в первой дивизии.

Они простились тепло, даже обнялись на всякий случай: баталия — не танцы, в любой миг можно живота лишиться.

Перебежчик очень обстоятельно рассказал королю, сидевшему с забинтованной ногой на лавке, что делается в русском лагере к предстоящей битве. Карл не стал задавать свой обычный вопрос: «Зачем перешёл к нам?» Он был твёрдо убеждён, что всё ещё сильнее царя, оттого и бегут от него офицеры-иностранцы.

   — Вы можете указать наиболее слабые места в русском построении?

   — Да, ваше величество. В первой линии за редутами будет стоять полк вчерашних рекрутов, они необстрелянны и побегут после первого удара. Это послужит добрым сигналом для других полков. Не мне объяснять вам, сколь заразительна паника в бою. Все новобранцы в серой форме и сразу выделяются изо всего построения.

   — Хорошо, мы учтём это. Что бы вы ещё хотели сообщить нам, унтер, что, на ваш взгляд, является важным?

   — Вы должны знать, ваше величество, я, собственно, и решил вас предупредить об этом. К царю на помощь идёт нерегулярная конница — около сорока тысяч. Через три-четыре дня она будет здесь, и, как сказали русские, тогда они смогут разобрать шведов по рукам.

Карл быстро взглянул на Реншильда. Они поняли друг друга — монарх и фельдмаршал.

   — Ну что ж, унтер, — сказал король. — Вы принесли очень ценные для нас сведения и сразу после битвы получите награду, достойную вашей услуги. Идите. Находитесь при моём штабе, вы можете понадобиться.

   — Спасибо, ваше величество, — поклонился унтер и вышел.

Едва за ним закрылась дверь, Карл насмешливо взглянул на Реншильда.

   — Вы не находите, фельдмаршал, что Шереметев надул нас, точнее вас. Назначая двадцать девятое число для баталии, он знал, что к этому дню придёт сикурс в сорок тысяч.

   — Но, ваше величество, эту дату назначили мы, чтоб успеть за эти дни взять Полтаву.

   — К чёрту Полтаву! — крикнул Карл, настолько она навязла ему в ушах, что упоминание о ней вызывало у короля головную боль. — К чёрту вашу договорённость с Шереметевым! Мы ударим сегодня ночью. Полтава пусть спит. А мы подойдём в темноте и захватим редуты. Пушки повернём против Шереметева, и победа у нас в кармане. Полтава проснётся, когда русской армии уже не будет существовать. И она тут же выбросит белый флаг.

Карл радостно потёр руки. В таком настроении фельдмаршал давно не видел его.

   — Ну как мой план, Реншильд?

   — Я всегда дивился вашему полководческому гению, ваше величество. Вы умеете быстро находить выход из самых, казалось бы, безвыходных положений.

Реншильд не лукавил, лишь чуть льстил. Он действительно верил в возможность осуществления такого плана, ибо не раз был свидетелем ещё более авантюрных предприятий своего повелителя, оканчивавшихся вполне благополучно.

   — Я поеду сейчас в полки, я вдохновлю солдат на подвиги. Пусть позовут моих драбантов-носильщиков, — велел Карл.

Но вместо носильщиков в горницу влетел Мазепа, он сиял, заламывая сцепленные руки.

   — Ваше величество, ваше величество, — захлёбывался Мазепа от восторга. — К нам прибыл посол от крымского хана.

«Вот счастье и начинает поворачиваться ко мне, — подумал король. — Если хан подкинет мне тысяч сорок головорезов, я брошу их против царской иррегулярной конницы. Всё уравновесится».

   — Где он? — спросил король Мазепу.

   — Сейчас будет. Я помчался вперёд, чтоб обрадовать вас.

   — Спасибо, гетман, вы очень старательны.

Ханский посол в расшитом шёлковом халате, в мягких козловых сапогах, едва шагнув через порог, торжественно и витиевато приветствовал непобедимого короля, «лучшего друга» крымского владыки, желал ему новых побед и удач в его многотрудном пути.

У Карла едва хватило терпения выслушать эти длинные пассажи восточного приветствия.

   — Что передал мне хан?

   — Хан приготовил королю тридцать тысяч лучших конников, но султан не разрешил ему выступать против московитов.

   — Как?! — вскричал Карл возмущённо. — Но хан же обещал.

   — Хан и сейчас готов выступить, но султан не разрешает.

   — Но почему?

   — Султан сказал, что с Москвой у него «вечный мир». Он не хочет ссоры с царём.

   — Ага, он хочет загребать жар чужими руками. Не далее как завтра царь будет в моих руках. Что тогда запоёт ваш султан? Но тогда я не подпущу к русскому пирогу ни его, ни твоего хана. Слышишь? Хан тоже ничего не получит.

   — Но, король, хан рад всей душой.

   — Мне от его радости никакого прибытка. Можешь остаться до завтра и всё увидишь своими глазами. И расскажешь своему хану. Эй, подавайте скорее носилки, я не могу терять время на пустые разговоры.

Несколько драбантов осторожно подхватили короля на руки и вынесли из избы во двор, где были уже готовы носилки в виде качалки, устроенной между двумя лошадьми.

Полки были выстроены к встрече короля. Именно здесь, перед полками, он и чувствовал себя по-настоящему счастливым и непобедимым. Как солдаты вдохновлялись, видя своего короля, так и он вдохновлялся, видя их, надеясь на них.

   — Солдаты! — крикнул Карл столь громко, сколько мог. — Идите на врага смело, добывайте себе честь и славу. Вас ждёт там много еды. Идите и возьмите её. Пусть будет сыт тот, кто сильнее. Пусть ваши сердца будут беспощадны!

   — Слава-а, слава-а!.. — неслось от полка к полку вслед за передвигающимися носилками с королём.

   — Солдаты, знайте, я буду с вами!

И солдаты знали, что это не пустые слова, что король действительно будет с ними. Может, за то они и любили его, что он не гнушался ни солдатской кашей, ни солдатской службой. Он, будучи королём, оставался солдатом.

   — Слава-а, слава-а-а!..

Когда король воротился в свой штаб, глаза его искрились от возбуждения. Тут же на столе была разложена карта, вокруг по знаку короля расположились все генералы.

   — Итак, господа, решено. Сегодня в два часа ночи мы выступаем, — начал Карл, как всегда перед боем, повелительным тоном. — Общее руководство сражением я возлагаю на фельдмаршала Реншильда. Первыми, оставив в тылу спящую Полтаву, выступают Шлиппенбах и Роос, в их задачу входит внезапное нападение на русские редуты и их захват. Как только редуты будут захвачены и пушки русских повёрнуты против их главных сил, в бой вступают моя группа и группа генерала Левенгаупта. Здесь на заключительной фазе наш напор должен быть неудержимым. Мы прижмём русских к реке и утопим в ней их всех. Пленных не брать.

   — И царя? — спросил Левенгаупт.

   — Царя и сановников можно взять, но рядовые подлежат полному уничтожению. Нам их кормить нечем. Какие есть вопросы, господа?

   — Ваше величество, — подал голос Гилленкрок. — Но у нас пороха осталось только на четыре пушки. А у противника более ста пушек.

   — Кому что, а у генерала-квартирмейстера порох на уме, — усмехнулся Карл. — Именно для того, чтоб сразу иметь много пушек и пороху, дорогой Аксель, мы и выступаем ночью. У русских половина артиллерии в редутах. Возьмём редуты, и будут у нас и пушки, и порох. Генерал Шлиппенбах, обращаю ваше внимание, редуты надо взять до рассвета.

   — Я возьму их, ваше величество.

   — Вот, кажется, и всё. Сейчас, господа, ступайте по своим местам. Начинаем в два часа ночи. Ну, а встретимся теперь уже после боя. У царя в шатрах приготовлен вкусный обед. Приглашаю вас всех, господа, после боя в шатры царя на пир победителей.

   — Спасибо, ваше величество, — отвечал за всех Реншильд.

Генералы, откланиваясь, стали расходиться, остался Гилленкрок.

   — Ну что, Аксель? Опять о порохе?

   — Увы, ваше величество. Где прикажете поставить эти четыре пушки?

   — Отдайте их на правый фланг Реншильду. Шлиппенбаху они не понадобятся, он пойдёт на цыпочках. А в редутах ему хватит русских пушек и пороху.

План короля был блестящ, если бы ему не помешал сущий пустяк, а именно гул многих тысяч солдатских ног и конских копыт, двинувшихся в два часа ночи от Полтавы на редуты.

Светлейшему первому доложили об этом, и он, поняв, что шведы нарушили договорённость, отправил посыльного к царю, а свои полки привёл в боевую готовность и передал в редуты команду готовиться к бою.

Как это ни странно, приближения шведов не почуяли самые дальние, а точнее, самые передовые редуты, где ещё не закончены были строительные работы. Видимо, за стуком топоров, кирок и визгом пил солдаты не услышали подкрадывающегося врага.

Работа шла при свете нескольких костров, солдаты были безоружны и многие из-за тяжёлой и жаркой работы раздеты до исподнего.

И когда шведы ворвались в редут, застигнутым врасплох русским солдатам пришлось отбиваться топорами, лопатами, кирками. Хотя силы были и неравные, два редута держались более двух часов.

   — Начало положено, — послал к королю посыльного Шлиппенбах. — Два редута наши.

Это был единственный победоносный доклад королю в этом сражении. Да и то «побеждены» были два строящихся редута, не имевшие ещё даже артиллерии.

Зато следующие редуты (два продольных к полю и шесть поперечных) встретили врага таким артиллерийским огнём, что шведы попятились.

Как только пушки умолкли, из-за редутов вынеслась конница светлейшего под его личной командой. Шведы пустили свою кавалерию. В ход пошли палаши; их звон и скрежет на светлеющем поле сопровождался топотом копыт, ржанием и храпом коней, вскриками раненых.

Почувствовав, что шведы вот-вот побегут, Меншиков послал к Петру посыльного:

   — Проси у государя пехоту, мы их погоним.

В это время царь и фельдмаршал были заняты выводом из лагеря полков и расстановкой их в ретраншементе согласно выработанной диспозиции.

   — Пехота? Для чего она ему? — спросил Пётр посыльного.

   — Светлейший князь считает, что с помощью пехоты он сможет погнать шведа.

   — Эк его взгорячило, — крикнул царь и приказал: — Передай светлейшему приказ немедленно отходить и не тратить попусту людей.

Посыльный нашёл светлейшего на поле боя возле только что убитого коня. Один из адъютантов уступил ему своего. Меншиков, потирая ушибленную при падении коленку, спросил:

   — Ну что государь?

   — Государь приказал вашей светлости отходить за редуты.

   — A-а, — изморщился Меншиков и, вскочив на коня, крикнул посыльному: — Скачи назад и скажи, что я с ними столь близок, что не могу загривка показывать, понеже побит буду.

Выслушав доклад посыльного об отказе светлейшего исполнить приказ, Пётр выругался по-немецки:

   — Доннер ветер! Думкопф! — И вызвал к себе генерал-адъютанта: — Скачи к светлейшему со строжайшим моим предписанием отходить немедленно за редуты. Мы не можем открыть огня по шведам, пока он не оставит им поле. Слышь, не-мед-лен-но. Не отойдёт, отдам под суд.

Генерал-адъютант прискакал на поле боя, которое уже осветили косые лучи восходящего за лесом солнца. Он попал в короткую передышку, когда противники откатились друг от друга и лишь перестреливались, накапливая силы к очередной сшибке.

Ярко-белый кафтан светлейшего был далеко виден не только для своих, но и для шведских стрелков. Когда генерал-адъютант, подскакав к Меншикову, стал передавать ему приказ царя, пуля ударила в голову коню светлейшего. Тот в предсмертном порыве встал на дыбки и рухнул на землю.

Меншиков привычным движением сбросил стремена, и, когда конь упал, седок тут же встал на ноги.

   — Не везёт нынче. Уж второго мне порешили шведы.

Адъютанты подали светлейшему другого коня, он не мешкая взлетел в седло. И в это время с царского генерал-адъютанта сшибло пулей шляпу.

   — О-о, — улыбнулся светлейший, — и ты им по вкусу пришёлся, братец. Скачи-ка скорее к государю и скажи-де, приказ будет исполнен с таким поспешанием, дабы шведу сие конфузней померещилось. Скачи.

Генерал-адъютанту подали его пробитую пулей шляпу, и он ускакал.

Меншиков велел передать по своей кавалерии, что сразу по его сигналу — выхваченной и взнятой над головой шпагой — все вместе вдруг поворачиваются назад и скачут во весь опор за редуты, дабы как можно скорей дать простор своей артиллерии.

Как и рассчитывал Меншиков, внезапный и быстрый уход русской кавалерии с поля боя Шлиппенбах и Роос восприняли как отступление и бросились вдогонку.

Но едва кавалерия Меншикова покинула поле, как грянули пушки и ружья изо всех восьми редутов. Первые ряды конников рухнули на землю, но ржание и крики их перекрывал непрекращающийся рёв артиллерийской канонады. Картечь и ружейная пальба буквально выкашивали шведские построения.

Шлиппенбах был ранен картечью в голову. Кавалерия его, остановленная смертоносным огнём русских, смешалась, рассеялась по полю, ища спасения от визжащей в воздухе картечи. Этим спасением показался шведам лес; остатки конницы Шлиппенбаха и пехоты Рооса кинулись туда.

Пётр, наблюдая за полем боя в подзорную трубу, уследил этот момент и приказал адъютанту:

   — К светлейшему! Пусть немедля преследует шведов, отошедших в Яковецкий лес. И ищет над оными виктории. Боур пусть уходит на правый фланг ретраншемента.

Лучшего поручения светлейший и сам не мог бы себе пожелать. Он тут же, привстав в стременах, вскричал, не скрывая радости: «За мной, орлы-ы!»

И поскакал к лесу, завивая сзади алым плащом, словно зовя им своих кавалеристов к солдатскому счастью.

Светлейший князь Римской империи Александр Данилович Меншиков был искренне счастлив именно в такие минуты, когда он скакал впереди своих конников, беззаветно ему преданных и любивших его. Состояние его души всегда передавалось его кавалеристам, и они обычно дрались с весёлой бесшабашностью, словно не со смертью играли, а бавились в бабки.

И теперь, ворвавшись в утренний лес, они с весёлыми криками носились по нему и рубили разбегавшихся шведов. Но в отличие от врага своего русские кавалеристы никогда не убивали человека, бросившего оружие и поднявшего вверх руки. Более того, великим грехом почитали срубить безоружного.

Поднял руки — пленный. Живи.

   — Ваша светлость, ихний генерал.

К Меншикову подвели седого, довольно грузного офицера в генеральском мундире, с перевязанной головой.

   — Вольмар Шлиппенбах, — представился он и, вынув шпагу, протянул её эфесом вперёд светлейшему. — Примите шпагу.

   — О-о, — заулыбался Меншиков. — Вы не представляете, генерал, как я льстил себя надеждой когда-нибудь увидеть вас. Из уважения к вашему имени я оставляю шпагу вам. Вы отдадите её самому государю. Поверьте, он будет рад встрече не менее моего.

Шлиппенбах в недоумении вложил шпагу в ножны, не зная, к добру ли это, но на всякий случай сказал Меншикову:

   — Благодарю вас, князь, я не забуду вашего великодушия.

Меншиков распорядился собрать шведские штандарты, а всех пленных увести в Семёновский лагерь за караулом.

Через полчаса после Шлиппенбаха сдался Роос вместе со своими пехотными батальонами.

Боур же, во исполнение приказа царя, направился с своей кавалерией на правый фланг ретраншемента, едучи перед его фронтом. Левенгаупт, приняв этот манёвр за отступление, пустил за Боуром кавалерию, которая тут же попала под губительный огонь пушек из ретраншемента. И отступила, понеся тяжёлые потери.

Король, узнав о пленении Шлиппенбаха, рассвирепел и так ударил рукой о свои носилки, что расшиб ладонь до крови.

   — Старый трухлявый дурак! — кричал Карл. — Ему не кавалерией командовать, а пасти свиней. Он испортил нам всё начало, а теперь решил отсидеться в плену. Как только кончится сражение, я велю его повесить. Дурак... дурак... дурак.

Знал бы король, что «трухлявый дурак» переживёт его — молодого монарха — более чем на двадцать лет, а через шесть лет после Полтавы станет русским генералом и к концу жизни дослужится до члена Верховного суда Российской империи. Вот тебе и дурак.

К половине шестого, когда солнце было уже довольно высоко, первая фаза баталии закончилась. Стрельба прекратилась. В шведском лагере играла труба, сзывая уцелевших после атаки на редуты.

Теперь шведы готовили к удару основные силы, выстраивали полки в линию, имея за спиной Сенжары, а в лицо — солнце. Редуты, так и не взятые, были обойдены и оставлены о правую руку от линии.

Эта передышка нужна была и русским. Начало баталии застало их основные силы в лагере у села Семёнова. Их требовалось срочно вывести и выстроить в боевую линию для встречи шведов.

Во время смотра полков и артиллерии царь Пётр сказал Шереметеву:

   — Борис Петрович, у шведов, сказывают, тридцать четыре полка, у нас — сорок семь. И ежели все мы их выведем, то неприятель, увидя наш перевес, не пойдёт ли на убег?

   — Бог его ведает, ваше величество.

   — Вели, пожалуйста, в ордер баталии не выводить и оставить в ретраншементе полки Лефортовский, Гренадерский, Ренцелев, Троицкий, Ростовский и Апраксина. Окромя этого, вели сделать убавку в полках, выходящих в ордер. В первую линию становятся первые батальоны, во вторую — вторые. И довольно. Иначе как бы Карлус не задал стрекача.

Едва приказ этот объявили в полках, как к царю явились делегаты от обиженных частей.

   — Ваше величество, за что наказали нас, к баталии не пускают?

   — Мы столько ждали, штыки наточили, а нас в ретраншемент. За что?

Царь был тронут этим порывом и счёл нужным объяснить всем обиженным:

   — Неприятель стоит близ лесу и уже в великом страхе. Ежели вывести все полки, то не дай Бог и уйдёт, того ради и учинили мы убавку, дабы через своё умаление привлечь неприятеля к баталии. А вам что? Разве худо будет своими очами зреть генеральную баталию? Сие лишь генералам позволяется да вот вам, — пошутил Пётр.

Русские выстроились в линию перед ретраншементом, имея между полками сильную артиллерию, а на флангах кавалерию — на правом Боура, на левом кавалерию Меншикова, только что успешно завершившего в Яковецком лесу ликвидацию группы Шлиппенбаха и Рооса.

Именно сюда, на левый фланг, в течение всего боя царь и пытался отозвать Меншикова, рвавшегося вопреки плану и диспозиции с ходу разгромить и разогнать шведов. Теперь, разгромив кавалерию Шлиппенбаха и пленив самого генерала, светлейший немного успокоился.

Когда же царь увидел, что русская линия всё же длиннее шведской, он тут же приказал отвести с правого фланга от Боура в тыл шесть драгунских полков.

   — Зачем? — удивился Шереметев. — Мы ж и так убавку сделали.

   — А затем, Борис Петрович, дабы не отпугнуть шведов от баталии, понеже, увидя наше над ними преимущество, уклониться могут.

   — Но солдаты дерутся лучше, если видят, что их больше над неприятелем. — Фельдмаршал взглянул на Репнина, словно призывая его в сторонники.

   — Да, ваше величество, — подтвердил Репнин. — Надёжнее иметь баталию с превосходным числом, нежели с равным.

   — Нет, — покачал Пётр головой. — Больше побеждает разум и искусство, нежели множество.

Так генералы и не убедили царя, он приказал отвести драгунские полки ближе к казакам Скоропадского с повелением: «В баталию без личного указу не вступать».

Петром двигала здесь не только боязнь упустить врага, но и желание проверить самым высоким и жестоким экзаменом выпестованную им армию, её командиров и, наконец, самого себя, свой созревший и расцветший военный талант и мастерство.

Он любил делать всё добротно, надёжно. Как проверить эти качества у армии? Только в бою. В бою равном и открытом.

К девяти часам построение закончилось, и Пётр, выехав перед пехотными полками, снял шляпу и заговорил зычно и взволнованно:

   — Солдаты России, настал час, который всего отечества состояние положил в ваши руки. И не помышляйте, что идёте в бой за Петра, но за государство, Петру вручённое, за род свой, за народ всероссийский. За отечество принять смерть весьма похвально, а страх смерти в бою — вещь всякой хулы достойная. О Петре же ведайте, что ему житие своё недорого, только бы жила Россия и российское благочестие, слава и благосостояние.

Закончив речь, Пётр надел шляпу и, обернувшись, сказал фельдмаршалу:

   — Господин фельдмаршал, вручаю тебе мою армию, изволь командовать и ожидать приближения неприятеля на сем месте.

И, тронув коня, помчался к первой дивизии, которой должен был командовать в этом сражении.

А шведы уже двинулись. И уже по батареям, расположенным меж пехотными полками, неслось протяжное: «Картечью-у-у зарряжа-ай!» Артиллерии предстояло начать, пехоте — продолжить, кавалерии — оканчивать.

Шведы были подпущены столь близко, что ясно стали различимы лица солдат, блеск наострённых штыков.

   — У вас что? Порох отсырел? — зашипела пехота, сама дрожавшая от нетерпения.

И вот грохнул пушечный залп, и сразу за ним донёсся со стороны шведов мощный звук, по утверждению очевидцев, «якобы огромные здания рушились». Это падали целыми рядами сражённые картечью шведы. Вслед за пушками залпами ударила из ружей пехота.

Однако шведов не остановил этот смертоносный огонь. Ныне должно сбыться их требование: «Смерти или хлеба». Иного они уже не хотели. Они яростно шли в штыковую, и остриё первого удара было направлено на первый батальон Новгородского полка, который был переодет в серую форму новобранцев.

Здесь Карл велел создать двойной перевес, надеясь именно в этом месте прорвать линию русских и отрезать их левое крыло.

И хотя Новгородский полк состоял из самых опытных бойцов, первый батальон был вскоре смят и рассеян. Нависла угроза прорыва шведов.

Царь сам подскакал ко второму батальону, соскочил с коня, схватил в руки ружьё со штыком, поднял его над головой.

   — Ребята, не дадим шведу пройти. За мной!

И бросился вперёд, увлекая весь батальон. Пётр был длинноног и быстр не только в ходьбе, но и в беге, однако и он краем глаза заметил, как обходили его справа-слева новгородцы, и было ему оттого радостно на сердце: «Бегут все! Атакуют дружно, и нет страха на лицах их, но одна жажда мщения».

Разгром первого батальона недёшево дался шведам, кажется, последние силы были затрачены на это. И когда налетел на них свежий второй батальон, возглавляемый длинным Преображенским полковником, то начал колоть, рубить с таким ожесточением и натиском, что шведы попятились. Вначале медленно, но далее всё скорей да скорей.

А справа и слева охватывали шведов конница Меншикова и Боура, и эти объятия ничего хорошего не сулили.

Карл бросил по центру лучшие свои гвардейские полки: Упландский, Кольмарский, Иончепингский, Ниландский, тем самым поставив на карту всё.

И когда он увидел, как русская артиллерия буквально выкосила их картечью, он от отчаянья стал колотить руками по носилкам и даже биться об них головой.

   — Где наша артиллерия? — кричал он, брызгая слюной. — Почему молчат наши пушки?

Словно не ему вчера докладывал Гилленкрок о почти полном отсутствии пороха, а он отвечал ему, что шведам достаточно припасли пороха русские. Верно, припасли.

Внезапно прилетевшее ядро ударило в носилки короля и разнесло их в щепы, убив при этом нескольких человек, в том числе Адлерфельда — королевского летописца. Сам Карл потерял сознание.

   — Король убит! — вскричал кто-то.

И этот крик, как огонёк по пороховой дорожке, помчался по армии: «Король убит!»

Эта новость не прибавила шведам сил (отомстим за короля!), напротив, многих она лишила мужества (король погиб, и мы пропали).

Однако бросившиеся к Карлу его верные драбанты вскоре увидели, что король жив, что он был просто оглушён, контужен. Они тут же из двух пик и какого-то плаща сделали носилки, уложили на них своего несчастного монарха.

Придя в себя, Карл потребовал нести себя в самую гущу боя.

   — Туда! Туда, где дерутся мои славные гвардейцы. Увидев меня, они воспрянут духом.

Но гвардейцы не могли уже увидеть своего обожаемого короля и воспрянуть духом, они все полегли под русской картечью и штыками.

   — Туда! В битву! — требовал, словно помешанный, Карл. В эти мгновения он не хотел жить, искал смерти.

Но она не брала его, вполне довольствуясь его драбантами. В течение считанных минут картечь и пули уложили двадцать четыре носильщика.

Наконец его увидел фельдмаршал Реншильд, попавший в самый водоворот сражения.

   — Ваше величество! — закричал он, направляя своего коня к королю. — Наша пехота погибла. Спасайтесь! Эй, молодцы, скорее уносите короля.

Сам того не желая, этим криком Реншильд как бы давал команду к отступлению.

«Молодцы» не могли уносить короля, их осталось всего двое. Отбросив носилки, они взгромоздили короля на какую-то лошадь, на счастье подвернувшуюся в сутолоке. И она, напуганная канонадой и криком тысяч глоток, понесла великого завоевателя прочь с этого страшного поля. Он сам понукал её здоровой пяткой.

Шведы дрогнули и вдруг, словно по единой команде, кинулись врассыпную. Никто и ничто уже не могло остановить этого панического бегства. За плечами бегущих неслась русская конница, настигая и разя палашами.

Граф Пипер, увидев это, кинулся к штабу, дабы уничтожить, сжечь бумаги. Однако, вбежав в канцелярию, он понял, что ничего не успеет сделать. За окнами уже виднелись русские драгуны со сверкающими палашами.

«Но ведь я почти безоружный, — подумал Пипер. — Они не должны убить меня».

Но от этого ему спокойнее не стало. Наоборот, мысль о возможной смерти подхлестнула графа. Он выскочил из пустого, брошенного штаба и побежал к Полтаве, придерживая у бедра шпагу. Он бежал быстро, дорога была знакома — совсем недавно с Гилленкроком ездил по ней осматривать апроши. Его подхлёстывал топот копыт и крики, нёсшиеся за ним следом. Граф никогда не думал, что умеет так резво бегать.

Увидев на валу русского солдата с ружьём, Пипер закричал ему и замахал рукой, в которой оказался белый лист бумаги, машинально захваченный графом со штабного стола:

   — Эй, солдат... Я сдаюсь плен... Я есть граф... Скорей бери плен.

Отчего-то сдаться в плен измученной Полтаве графу показалось надёжнее, чем поднять руки перед опьяневшими от рубки и крови драгунами.

Генеральная баталия, в сущности, длилась всего два часа — с девяти до одиннадцати. Но сражение на равных было лишь до половины десятого, а после этого шведы начали пятиться и вскоре побежали.

В двенадцатом часу Пётр был уже в лагере у своего шатра и немедленно распорядился о сборе раненых и подсчёте потерь.

Туда к нему стали приводить пленных шведских генералов. Увидев высокого, стройного белокурого пленника, одетого в бархатный кафтан, Пётр вдруг решил, что это и есть король. Он поднялся к нему навстречу, улыбнулся дружелюбно и уж едва не произнёс заготовленную фразу: «Здравствуй, брат мой Карл». Пленника представил светлейший:

   — Принц Вюртембергский.

   — Здоровы ли, ваше высочество? — пришлось сказать разочарованному Петру ради этикета и, не дождавшись ответа, спросить: — Неужели я не увижу моего брата Карла? Александр Данилович, вели объявить в войсках, что, кто пленит короля или хотя бы принесёт его тело, будет тут же произведён в генералы.

   — Зело прытко побежал король, Пётр Алексеевич, догнать невозможно.

   — Вот ты и будешь догонять.

   — Попробую, но кони зело притомились, государь.

   — Дай передых и вдогон, Данилыч. Они, чай, тоже не на чертях скачут.

Наконец Петру принесли разбитые носилки короля, но царь не успокаивался: «Хочу видеть самого».

Принесли и шпагу, в которой он узнал свою, подаренную когда-то Августу Саксонскому.

Перед шатром царя были выстроены шведские генералы, в их числе были Пипер и Реншильд.

Пётр появился перед ними в сопровождении Меншикова сияющий, великодушный.

   — Господа генералы, — объявил светлейший. — Прошу сдать ваши шпаги его величеству и представиться.

Граф Пипер выхватил свою и, взяв в обе руки, встал на колени.

   — Первый министр граф Пипер.

   — Встаньте, граф, — сказал Пётр, — ибо к пленным мы относимся по их достоинству и званию. Светлейший князь, изволь принять шпаги у всех генералов.

Меншиков принял шпагу у смущённого Пипера, подмигнул ему ободряюще. Шагнул к следующему.

   — Генерал Шлиппенбах.

   — Чаю, знакомы уж, — забирая шпагу, заметил светлейший.

   — Генерал Роос.

   — Фельдмаршал Реншильд.

Услышав фамилию знаменитого шведского полководца, царь подошёл к нему.

   — Как здоровье короля, фельдмаршал? — спросил он. — Вы изволили быть с ним рядом.

   — Да, ваше величество, я был рядом с ним до конца. Ядро угодило в его носилки и, кажется, растревожило рану. За четверть часа до окончания баталии король отбыл, поручив мне командование армией.

   — Значит, жив он?

   — Жив, ваше величество.

   — Ну и слава Богу, — искренне обрадовался Пётр. — За столь добрую весть жалую вас, фельдмаршал, русской шпагой, понеже сие есть символ воинского достоинства, коего вас лишать я и в плену не намерен.

На глазах удивлённых шведских генералов царь вручил шпагу их главнокомандующему фельдмаршалу Реншильду.

   — Благодарю вас, ваше величество, — растроганно отвечал старый вояка, вполне оценивший великодушие русского царя.

И едва последний полковник вручил шпагу генералу Алларту, который помогал светлейшему в этом деле, как царь громко сказал:

   — Господа генералы, вчерашнего числа мой брат король Карл приглашал вас в шатры мои на обед и вы по обещанию ко мне прибыли. Но брат мой Карл ко мне не пожаловал, в чём пароля своего не сдержал. О чём я искренне сожалею. Но раз король не пожелал со мной отобедать, то приглашаю вас, господа, к моему столу откушать что Бог послал.

«Бог послал» длинный стол в шатре, уставленный такими кушаньями, о которых генералы шведские давно забыли, — жареные гуси, куры, пироги, расстегай, икра, калачи. Надо всем этим возвышались зеленоватые горлышки винных бутылок.

Дабы гостям не скучно было, царь велел сесть меж ними своим генералам, усадив фельдмаршала Шереметева промеж Реншильда и Пипера. Велев наполнить вином бокалы, Пётр поднялся, снял шляпу и, обведя всех сияющим взглядом, сказал:

   — Господа, за сим столом собрались наконец блестящие учителя — шведские полководцы и их достойные ученики — русские генералы. Предлагаю выпить здоровье наших учителей, научивших нас прекрасному военному искусству побеждать неприятеля.

Так стоя Пётр и осушил свой бокал. Пипер поспешил не отстать и даже поперхнулся.

   — Хорошо же вы, ваше величество, отблагодарили своих учителей, — сказал он, откашлявшись.

Царь засмеялся и сам стал наполнять графу бокал.

   — Эх, граф, плох тот учитель, коего не превзойдут ученики. А если б здесь сейчас был мой брат Карл... А-а, — махнул он рукой. — Пейте, граф, и радуйтесь жизни.

   — Мы с графом, — вдруг заговорил Реншильд, сразу опьяневший на голодный желудок, — не однажды предлагали королю заключить мир с Россией.

   — Да, да, да, — оживлённо подтвердил Пипер. — Но он всякий раз отвергал разговоры о мире.

   — Эх, господа, — вздохнул Пётр. — А ведь для меня мир превыше любой виктории. И ныне, победив ваше войско, я мечтаю не о мести, но лишь о мире. Дайте России мир на десять — двадцать лет, и она станет величайшей державой.

   — Оттого, видно, и не дают, — заметил Пипер.

   — Не дают, — согласился царь. — И приходится нам заместо молота за меч браться.

   — Вы, ваше величество, умеете и тем и другим владеть, — польстил Пипер, — и тем и другим в совершенстве.

   — Нам ещё Левенгаупт после Лесной говорил, что-де Россия пред всеми имеет лучшее войско, — заговорил Реншильд. — Но мы слова его не принимали всерьёз. А напрасно.

   — Ну что ж, господа, спасибо за добрые слова о моей армии, — сказал Пётр. — А что-то я не вижу Левенгаупта средь вас? Или убит?

   — Наверное, с королём он.

   — A-а, ну тогда встреча наша с ним впереди, — уверенно сказал царь и взглянул на Меншикова. — Не пора ли тебе, Данилыч?

   — Пора, государь, — поднялся Меншиков, выпил уже стоя ещё чарку, сунул в рот орех и вышел.

Заметив, что гости захмелели и языки развязались, Пётр спросил Реншильда:

   — А какую силу вы противупоставили ныне нам, фельдмаршал?

   — Всего тридцать тысяч, ваше величество.

   — Тридцать?! — вскинул Пётр брови в удивлении. — И всё это были шведы?

   — Нет, шведов было девятнадцать, а остальные волохи и запорожцы.

Царь хитро прищурился, взглянул на Шереметева, потом на Репнина.

   — Ну так что скажете, Борис Петрович? Аникита Иванович? Числом бить надо али умением? Ну?

   — Умением, батюшко, умением, — добродушно махнул рукой фельдмаршал. — Твоя взяла, государь.

Репнин выразительно пожал плечами, мол, я как и фельдмаршал.

   — Это у нас к тому, господа, — пояснил Пётр шведам, — что мы против вас выставили лишь десять тысяч.

   — Как? — удивился Реншильд.

   — Не может быть! — воскликнул Пипер. — У вас же около сорока тысяч войска.

   — Верно. Сорок. Но в бой я пустил только десять. Фельдмаршал Шереметев и генерал Репнин тому свидетели. Именно они возражали против этого. А вот теперь я предлагаю тост за тех, кто дрался. Дрались достойно и победили достойных.

Шведам ничего не оставалось, как выпить за тех, кто побил их, лишив не только должностей и званий, но надолго и родины, для многих навсегда.

После торжественного обеда, отправив пленных в Семёновский лагерь за караул, наказав содержать их по достоинству их рангов и званий, Пётр сел за письма — Апраксину, сыну Алексею, Ромодановскому, Кикину.

Счастье переполняло его сердце, и он хотел поделиться им с самыми близкими и дорогими людьми.

Уже в темноте ему доложили о трофеях и пленных.

   — В плен взято две тысячи восемьсот шестьдесят четыре человека, окромя этого три тысячи подвод с амуницией, в штабе короля взята казна с двумя миллионами золотых саксонских ефимков.

   — Ай, славно, — не удержался Пётр от радостного восклицания. — Деньги нам зело нужны. Сколько побито шведов?

   — Девять тысяч триста, государь. Это только на поле. Но их много посечено по лесам, тех не считали.

   — Наши потери?

   — У нас убитыми тысяча триста сорок пять человек, государь.

   — Неужто! — ахнул царь. — Это, выходит, едва ль не в семь раз менее шведов.

   — Выходит, государь.

Он вскочил, заходил взад-вперёд по шатру, потирая в нетерпении руки, так хотелось, чтоб кто-то был рядом, чтоб с кем-то поделиться: «Побил шведов, потеряв в семь раз менее их».

Вспомнил о Меншикове, присев к столу, быстро написал о результатах победы, отправил посыльного догнать и передать ему записку. Пусть порадуется, а порадуясь, сам захочет чем-то царя удивить. И удивит. Данилыч обязательно удивит чем-нито. Вот бы короля предоставил, вот бы порадовал.

   — Государь, прибыл полковник Келин.

   — Келин?! — встрепенулся царь. — Давай его сюда.

Келин вошёл, стукнул стоптанными каблуками, готовясь рапортовать, но Пётр шагнул к нему, сграбастал, тонкого, лёгкого, прижал к груди. Потом поцеловал трижды.

Царь расчувствовался, глаза у него заблестели, полез за платком сморкаться.

   — Дорогой Алексей Степанович, чем наградить тебя, не знаю.

   — Награди Полтаву, государь, — ответил Келин дрогнувшим голосом. — Вступи завтра в неё как победитель злокозненных шведов, как государь наш, от Бога поставленный. Это и станет для нас самой дорогой наградой.

   — Вступлю, Алексей Степанович. Утром же вступлю.

   — И ещё вот. — Келин протянул царю бумажку.

   — Что это?

   — Здесь, государь, мой счёт точный гарнизону Полтавы. Вот вверху цифра — это я имел солдат на начало осады, а далее 2600 — это столько я вооружил горожан, цифра 900 — это сикурс Головина. Слава Богу, сказывают, жив он, из плена выручили.

   — А эти цифры, значит, уже сегодняшние?

   — Так точно, государь. Сейчас у меня под ружьём 4944 человека, ранено 1195 — они лечатся. За время осады было убито наших 1634 человека. Это считая и неоружных горожан.

   — А сколько ж вы шведов положили?

   — Около пяти тысяч, государь.

   — Сколько пороха осталось?

   — Полторы бочки, ваше величество.

   — Так это ж на один штурм, — удивился Пётр.

   — Верно, государь, если на небольшой. А на большой бочки две, не менее, надо.

   — А картечь? Ядра есть?

   — Что ты, государь. Уж месяц без них маемся. Все камни, цепи, железки и топоры популяли.

   — Ай, молодцы, — засмеялся Пётр. — Ай, умники!

И ласково потрепал Келина по плечу.

   — Выхудал ты, Алексей Степанович. Краше в гроб кладут. Теперь велю тебе отъедаться за государев счёт. Будешь? А?

   — Спасибо, государь. Тебе служу, с твоего и живу. Спасибо.

Когда король в потоке бегущего своего войска оказался в поле действия злосчастных редутов, которыми утром так и не смог овладеть, оттуда началась стрельба. И вскоре под Карлом рухнул убитый конь. Сам король, перевернувшись через его голову, растянулся на земле. Это было унизительное и ужасное для него положение. Он — монарх самой сильной державы — лежал, как червяк, на земле, не имея силы даже встать на ноги, а его непобедимое воинство бежало мимо него топочущим, обезумевшим от страха стадом.

Но нашлись помнившие о своём долге и в этих ужасных обстоятельствах, и среди них генерал-квартирмейстер Гилленкрок. По его команде несколько гвардейцев подхватили короля и понесли, потом сунули его в закрытую коляску. Это была коляска первого министра графа Пипера, прошедшая уже немалый путь. На ней и помчался король всё дальше и дальше от страшного места.

Рядом с коляской скакал Гилленкрок. Присутствие его несколько успокаивало, но и раздражало короля. Успокаивало то, что около был человек знакомый и преданный, а раздражало любопытство.

   — Ваше величество, куда же нам дальше ехать?

Откуда было знать королю: куда? Но что-то же отвечать требовалось.

   — Надо послать кого-то в Белики к генералу Функу, а с ним решить.

В Белики послать было некого, да и генерал Функ занимал не столь высокое положение, чтобы с ним ещё советоваться, куда бежать. Наверняка Функ, узнав о Полтавской конфузии, сам удирает куда глаза глядят.

Общее направление бегства было одно — вдоль Ворсклы на юг к Днепру. В бегущей деморализованной толпе слухи рождались самые невероятные: «Русские всей армией гонятся следом, будут всех рубить. Так приказал царь».

И бег убыстрялся, конные убегали вперёд, пешие выбивались из сил, отставали. Быстрее бежала королевская коляска, скрипя и подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Наконец и она не выдержала гонки, на одной из ям задняя ось хрястнула. Кузов просел до земли, и колеса упёрлись в бока его. Лошадей выпрягли, короля взгромоздили на одну из них. Поехали дальше. Но загнанная лошадь вскоре пала под ним. Нашли другую, тоже замученную.

Через сутки такой скачки король категорически потребовал привала. Рана у него открылась, требовалась перевязка.

Остановились на ночь в Кобеляках, перевязали рану, хотели уснуть хоть немного, но среди ночи поднялся шум: «Русские, русские на подходе».

Разбудили только что уснувшего короля.

   — Что делать, ваше величество?

   — Что хотите, — отвечал измученный Карл.

Его посадили на лошадь, помчались дальше на юг, в темноту июньской ночи.

Рано утром 30 июня примчались в Переволочну. Что делать? Уцелевшие генералы собрались возле короля: Гилленкрок, Левенгаупт, Крейц, Дуглас.

   — Надо уходить через Ворсклу, — сказал Крейц. — Русские уничтожили все средства переправы, и через Днепр нам не переправиться.

   — Да, конечно, — устало согласился Левенгаупт.

   — За Ворсклой земля татарского хана, нашего союзника.

Король, которому в это время перевязывали ногу, фыркнул презрительно: знаем, мол, этого союзника.

   — А мне кажется, — сказал генерал-адъютант Дуглас, — мы прежде должны позаботиться о безопасности его величества.

Все согласились: надо, хотя каждый понимал, что Дуглас заботится не только о короле. Ведь и он как адъютант, конечно, последует за монархом.

   — Да, — сказал Гилленкрок. — Мне кое-как удалось найти две лодки, на которых мы сможем переправить короля, его охрану и починенную коляску. Была ещё одна лодка, но её захватил Мазепа.

   — Но я же не могу бросить армию, — возразил Карл. — Неужели мы не в силах оказать ещё сопротивление?

   — Но, ваше величество, у нас нет ни одной пушки. Чем же нам драться?

   — Как только я сяду на коня и враг вознамерится нас атаковать, мои солдаты, увидя меня, забудут о происшедшем несчастье. Они ринутся с той же храбростью, которую постоянно выказывали при виде меня. Они одержат победу.

Все генералы понимали, что король уже не сядет ни на какого коня, но не смели перебивать его, пусть тешится хоть этим. Гилленкрок шепнул Левенгаупту:

   — Надо немедленно уговорить его уехать. Когда явятся русские — будет поздно.

   — Ваше величество, — заговорил Левенгаупт. — Мы понимаем, вас сковывает рана. Не будь её, разумеется, лучшего предводителя было бы не сыскать. Но позвольте нам, здоровым людям, исполнить свой солдатский долг, задержать врага на этом рубеже. Вы же как король должны сохранить себя. Переправившись через Днепр, вы окажетесь на землях дружественной вам Турции. И, возможно, султан, узнав о вашем несчастье, предложит вам войско.

   — Да, да, да, — вдруг ухватился за эту мысль король. — Ты прав, Адам. Я поеду к султану, он даст мне войско, и я, вернувшись, разгромлю царя. А ныне я передаю командование тебе.

Подогнали две большие лодки. На одну вкатили коляску, на другую прошли гребцами несколько драгун.

Король, опираясь на генерал-адъютанта Дугласа, с тоской окинул взглядом окрестности, заполненные остатками армии, сказал генералам:

   — Поверьте, господа, у меня словно душа с телом прощается. Позвольте мне обнять вас, мои верные солдаты.

Когда он обнимал и целовал Левенгаупта, тот спросил негромко:

   — А что мне делать, если русские окружат нас во множестве?

   — Собери военный совет, Адам, и как будет решено, так и поступай.

Карл расцеловался со всеми генералами и, поддерживаемый Дугласом и Гилленкроком, пошёл в лодку. С ним сел и Понятовский — представитель польского короля.

   — Ах, господа! — воскликнул король из лодки, воздев на прощанье руки к небу. — Уж лучше б Днепр стал моей могилой, чем мне расставаться с вами. Я оставляю вам свою душу.

Жаль, эту красивую тираду уже не мог слышать личный летописец короля — Адлерфельд, погибший под Полтавой. Как бы она могла украсить жизнеописание великого завоевателя.

Но как только стали отчаливать лодку, к ней бросился какой-то человек и, упав на колени, возопил:

   — Ваше величество, возьмите меня с собой. Мне нельзя здесь оставаться.

   — Кто это такой? — нахмурился Левенгаупт. — Лодка и так перегружена.

Тот, повернувшись на коленках к Левенгаупту, заспешил, глотая слова:

   — Вы меня не изволите знать, генерал. Меня знает фельдмаршал Реншильд и их величество, — он опять обернулся к лодке. — Ваше величество, я Мюленфельс, бригадир Мюленфельс. Помните? Ну тот самый, что сдал вам мост под Гродно.

Карл нахмурился, махнул рукой гребцам: гребите. Те ударили вёслами о воду, лодка стала отходить от берега. Мюленфельс вполз на коленях в воду, кричал, умоляя:

   — Ваше величество, мне нельзя оставаться.

Потом, заметив в стороне ещё не отчалившую лодку Мазепы, Мюленфельс вскочил и бросился туда проситься в спутники. Но там его и близко не подпустили, а огрели даже веслом.

   — Кыш, немчин треклятый!

Многие мазепинцы кинулись вплавь за своим гетманом. Пытались плыть и шведы, но большинство тут же тонуло, и никто не собирался прийти им на помощь.

Мюленфельс побоялся плыть, наверное, не умел. Но если б он знал, что ждёт его вечером, то поплыл бы на любой щепке или соломинке. На берегу было единственное дерево, на котором по приказу светлейшего и суждено было окончить Мюленфельсу свою подлую жизнь. И оставалось её крохи — три часа.

Переправившись через Днепр, король со спутниками и мазепинцы поехали от реки вначале отдельными группами, но потом соединились и поскакали вместе. Оставшиеся на левом берегу ещё долго видели в знойной степи шлейф пыли, поднимаемый кавалькадой, но потом и он пропал, растворился в полуденном мареве.

Русские появились через три часа после отъезда короля. Кавалерия выехала сразу на все возвышенности, окружавшие лагерь шведов.

   — Строиться в каре! — прозвучала команда.

Однако русские не спешили атаковать. Вдали раздалась дробь барабана, и вот уже барабанщик под удары своих палочек направился в сторону шведов. Левенгаупт вышел ему навстречу. Остановившись перед ним и взяв палочки в одну руку, барабанщик заговорил громко и чётко:

   — Господин генерал, светлейший князь Меншиков предлагает обойтись без пролития крови и сложить вам оружие. В противном случае вы всё будете уничтожены без жалости и пощады.

   — Сколько времени нам даёт князь для обдумывания ответа?

   — Ответ требуется немедленный.

   — Но я должен посоветоваться с командирами.

   — Советуйтесь. Я жду.

Левенгаупт быстро собрал генералов, нескольких полковников, объяснив им требования русских, спросил:

   — Как вы считаете, готовы наши солдаты драться?

   — У нас пала дисциплина, — сказал генерал Крейц. — Я хотел переправиться через Ворсклу, но солдаты наотрез отказались.

   — Да, — вздохнул полковник Дукер. — Солдаты уже не хотят драться, они не верят в победу.

   — Значит, как я понимаю, мы должны принять условия русских, — подвёл итог Левенгаупт.

   — Надо попытаться выторговать почётные условия сдачи, — посоветовал Крейц. — Скажем, сдаётся только огнестрельное оружие, холодное остаётся у нас, и после сдачи все офицеры отпускаются на родину.

   — Хорошо, я попробую, — сказал Левенгаупт.

Однако, выслушав условия шведов, парламентёр сказал:

   — Светлейший князь велел передать, что примет капитуляцию только безоговорочную. И я уже не могу ждать. Армия готова к атаке, светлейший ждёт ответа.

Ах, если бы Левенгаупт знал, сколько привёл с собой войска Меншиков, — всего 9 тысяч, а у шведов было 16 тысяч, — возможно, он бы принял другое решение. Но шведы думали, что на окружающих холмах сосредоточилась вся русская армия.

   — Передайте князю, что мы вынуждены принять его условия.

Здесь, у Переволочны, Меншиков победил врага, не сделав ни единого выстрела, не потеряв ни одного человека.

И когда на следующий день туда прибыл царь, светлейший не преминул похвастаться:

   — Я разбил шведов, мин херц, не обнажив шпаги.

   — Ну что ж, молодец. Жаль, конечно, что короля не прихватил и Иуду.

   — Придёт час, прихватим.

   — Так вот, к тому часу следует медаль изготовить. Пошли нарочного на монетный двор с велением изготовить медаль десяти фунтов весу, дабы на ней был Иуда, на осине повесившийся, под ним тридцать сребреников, и назади чтоб надпись была: «Треклят сын погибельный Иуда, еже за сребролюбие давится». К той медали была бы цепь в два фунта. И все чтоб немедля прислали к нам нарочной почтой. Этой медалью мы и наградим Мазепу, когда он в наших руках окажется.

   — Добрая задумка, — сказал Меншиков. — Ныне ж отправлю нарочного. Ну, а когда достанем Мазепу, я сам его награжу этой монетой, допрежь в петлю сунуть.

Но не пришлось светлейшему «награждать» Мазепу десятифунтовой медалью, хотя её очень скоро доставили из Москвы.

Через два с небольшим месяца после бегства за Днепр Мазепа умер в Бендерах. Одни говорят, своей смертью, другие, мол, отравился. Но это для истории уже не имело никакого значения, ибо имя Мазепы осталось в веках символом предательства и низкого коварства. И несмываемого позора его наследникам.

Предатель родины — позор всего рода.

Едва воротившись из-за границы, где пожинал дипломатические плоды полтавской победы, укрепив, а точнее возродив Северный союз, Пётр сразу принялся за подготовку триумфального въезда в Москву победителей Полтавской баталии.

Он сам расписывал, кто за кем должен следовать и почему, и упрекнул Меншикова за то, что тот поспешил с казнями предателей:

— Эх, Данилыч, как бы нам сейчас пригодились Мюленфельс и Ройтман. Мы бы пустили их на санях под виселицами, с надетыми на шею петлями. Сия б картина являла расплату за предательство.

   — Что делать, мин херц, когда брал их, не о том думалось. Думалось скорее зло наказать. Вот и посадил Ройтмана на кол, а Мюленфельса в петлю. И знаешь, ей-богу, не каюсь.

   — Всё равно жаль. Славная б картина получилась и поучительная.

Чтобы отвлечь Петра от огорчения из-за отсутствия «славной картины», Меншиков спросил:

   — А как ты, Пётр Алексеевич, вновь дарил шпагу Августу? Куда глаза свои бесстыжие он девать изволил?

Пётр засмеялся, даже перо отложил, которым расписывал въезд триумфальный.

   — Ты знаешь, Данилыч, я возьми и спроси его при встрече в Торуни: «Дорогой друг, а где ж моя дарёная шпага с бриллиантами?» А он и глазом не сморгнул. «Забыл в Дрездене», — отвечает. Ну тут я вынимаю ту самую, с бриллиантами, подношу ему и говорю: «Тогда, дорогой друг, дарю тебе новую». Ха-ха-ха. Нет, Данилыч, ты бы видел его рожу.

   — Он узнал хоть её?

   — Как не узнать. Таскал не менее года, пока Карлусу не подарил. Но ничего, проморгался, ввечеру давай себе «малый кусочек» берега в Прибалтике просить.

   — Вот наглец. И ты дал?

   — Нет, разумеется. Говорю ему, все мои союзники меня покинули в затруднении, предоставив своим силам. И то, что ныне русской кровью завоёвано, не уступлю, понеже я не враг своей отчине.

   — И зачем тебе такие союзники, которые ждут, как бы чужого урвать?

   — Нужны, Данилыч. И такие нужны, коли других нет. А Августа, хоть он и каналья, ценю за то, что он Карлуса многажды на себя отвлекал. А нам оттого передышка учинялась. Если б король сразу на нас пошёл, было б нам зело тяжело.

   — Но ведь Август всегда ж бегал от него, ни разу не посмел подраться с ним.

   — Вот и хорошо. Своей всегдашней конфузней он у Карлуса мысль взлелеял о его непобедимости, спесь его подогрел. На этом король и своротил себе шею. Постой-ка, Данилыч, а что, если мы изобразим короля северных народов, и сыграет нам его сумасшедший француз Вимени? А? Что я, зря его тащил из Польши?

Пётр опять схватил перо, стал писать дале, говоря вслух:

   — Чтоб сразу ясно было, что сие король северный, посадим на оленей, оденем подданных и его в оленьи шкуры.

Царь не только расписал, как будет проходить триумфальный въезд, но сам вникал во все детали подготовки — затребовал из Архангельска оленей и одежду из их шкур, проверил и указал, где и как устанавливать ракеты для фейерверка, в каком порядке зажигать их, велел собрать пленных шведских офицеров со всех городов под Серпухов и назначил точный день, когда их надо вести к Москве. Наметил маршрут прохождения шествия — от Стрелецкой слободы до Немецкой.

День триумфального въезда был назначен на 21 декабря 1709 года, самый короткий зимний день. И поэтому все, кто должен был участвовать в шествии — двести пятьдесят пленных офицеров и генералов, которые должны представлять девятнадцатитысячную армию пленных, Семёновский и Преображенский полки, артиллерия, — ещё двадцатого были сосредоточены под Москвой. А утром ещё в темноте туда явился царь, и всё пришло в движение. Москвичи ещё спали, а подготовка к шествию шла полным ходом. Царь, помнивший расписание наизусть, носился верхом из конца в конец колонны.

   — Где граф Пипер? Граф Пипер!

   — Я здесь, ваше величество.

   — Почему вы оказались здесь? Вы будете замыкать Полтавскую колонну. Ступайте на своё место. Эй, с оленями, заезжайте сразу за Лесной колонной, вы поедете перед Полтавой. Вимени? Позовите Вимени.

Перед царём предстал Вимени, одетый в шкуры, с королевским венцом на голове, и, хотя он считался тронутым, Пётр сказал ему:

   — Тебе по проезде по улицам надлежит нет-нет да говорить громко: «Наконец-то я завоевал Москву!» Повтори.

   — Конец воеваль Москву, — с трудом выговорил Вимени.

   — Ладно. Сойдёт, — засмеялся Пётр. — Ступай на своё место да корону не срони.

И вот едва стало светло, как ударили на Москве колокола всех церквей. Москвичи высыпали на улицы. Со стороны Стрелецкой слободы грянула музыка. Первыми шли трубачи и литаврщики в новых кафтанах и шляпах. За ними следовал первый батальон Семёновского полка, во главе которого под знаменем шагал командир полка князь Голицын.

Далее ехали трофеи, захваченные под Лесной, — подводы, пушки, с лафетов которых свисали и волочились по земле штандарты врага. За трофеями нестройной толпой шли пленные офицеры, взятые в той битве. За год плена шведы изрядно пообносились, тем более что царь нашёл им хорошее применение, заставив обустраивать города, которые они жгли и разрушали. «Сие зело полезное занятие, к миру наклоняет», — сказал он.

Москвичи молча смотрели на пленных, и не было в их глазах ненависти и злости, а только некоторое удивление и чувство брезгливой жалости к проходящим.

Замыкал шествие, посвящённое битве при Лесной, второй батальон семёновцев.

После этого на некотором отдалении появилось девятнадцать саней, влекомых оленями. На них сидело по двое-трое ненцев, одетых в шкуры. На передних санях, придерживаясь за облучок, ехал стоя «король» и, выкатывая полусумасшедшие глаза, выкрикивал:

   — Я Москва воеваль... Я Москва воеваль...

Смеялся народ, мальчишки тыкали в «короля» пальцами, считая его настоящим, приставали к взрослым:

   — Это Карлус? Да? Это Карлус?

Полтавскую часть шествия открывали преображенцы, чётко шагавшие под барабанную дробь. Затем следовали офицеры, пленённые под Полтавой и Переволочной, а за ними их артиллерия и опять знамёна, волочившиеся по земле.

Едва не наступая на волочащиеся знамёна, шли все адъютанты короля — генералы, полковники, майоры. За ними следовал королевский двор и тут же носилки Карла, на которых лежал штандарт короля с золотым вензелем — корона, шитая золотом, а под ней в золотом овале цифра XII.

За носилками шагала часть королевской гвардии и везли королевскую канцелярию, захваченную под Полтавой; даже стол с картами, за которым король проводил военные советы, ехал на санях.

За канцелярией шли генералы, составлявшие свиту короля. — Гамильтон, Штакелберх, Роос, Круус, Крейц и Шлиппенбах. Отдельно, держась рядом, шли Левенгаупт и Реншильд.

А уж за ними, опустив голову от стыда, шёл первый министр граф Пипер. Он замыкал это великое позорище, на которое выставил их всех русский царь.

Когда ещё во время подготовки к шествию кто-то из шведских генералов возмутился готовящимся унижением и это дошло до Петра, тот велел передать им, что «сим тщится исполнить их давнее желание — вступить в Москву».

За Пипером в некотором отдалении ехал на коне сам царь, одетый в мундир полковника Преображенского полка. За ним, громыхая колёсами, двигалась Преображенская артиллерия с телегами боеприпасов, готовая хоть сейчас вступить в бой.

Этим Пётр хотел подчеркнуть, что до полного мира ещё далеко, но что главный шаг к нему уже сделан и ничто уже не остановит пробудившуюся Русь в её державном шествии к этой великой цели.