От того, что забыто, стеной не отгородиться.

Цитадель Ишуаль пала в разгар Армагеддона. Но не армия безжалостных шранков взяла приступом ее укрепления. Не огнедышащий дракон разбил в щепки ее могучие ворота. Ишуаль была тайным убежищем верховных королей Куниюрии, а никто, даже Не-бог, не может взять в осаду место, о котором ему не ведомо.

За несколько месяцев до того Анасуримбор Ганрел II, верховный король Куниюрии, бежал в Ишуаль вместе с уцелевшими приближенными. Его часовые задумчиво вглядывались со стен в темные леса, раскинувшиеся у подножия гор. Их терзали воспоминания о пылающих городах и обезумевших толпах. Когда над стенами цитадели завывал ветер, они судорожно хватались за равнодушные каменные зубцы: этот звук напоминал им боевые рога шранков. А затем люди принимались шепотом успокаивать друг друга: разве не удалось им уйти от погони? Разве стены Ишуаль не прочнее скал? Где еще, если не здесь, может человек пережить конец света?

Первым мор унес самого верховного короля, как, быть может, то и подобало: здесь, в Ишуаль, Ганрел только рыдал да ярился, как может яриться лишь владыка, лишенный власти. Той же ночью его придворные спустились в леса вслед за носилками с телом короля. Свет погребального костра отражался в зрачках волков, что осмелились выйти из леса. Придворные не пели траурных песнопений — лишь мысленно прочли несколько торопливых молитв.

Не успел утренний ветер развеять пепел короля и унести его в небеса, как болезнь поразила еще двух человек: наложницу Ганрела и ее дочь. А потом начала перекидываться от одного к другому, словно стремилась извести королевский род до последнего человека. Часовых на стенах становилось все меньше, и, хотя оставшиеся по-прежнему всматривались в горизонт, видно им было мало. Крики и стоны умирающих затмевали им взор и наполняли страхом их разум.

А вскоре и часовых не осталось. Пятеро рыцарей Трайсе, что спасли Ганрела после разгрома на поле Эленеот, неподвижно вытянулись на своих ложах. Великий визирь, чьи золотые одежды были в пятнах от кровавого поноса, лежал, растянувшись на полу, бок о бок со своими колдовскими свитками. Дядя Ганрела, тот самый, что возглавил отчаянный штурм врат Голготтерата в дни начала Армагеддона, повесился у себя в покоях, и его тело тихонько покачивалось на сквозняке. Королева смотрела в никуда, поверх покрывал, запачканных гноем.

Из всех, кто бежал в Ишуаль, выжили только незаконный сын Ганрела да бард-жрец.

Мальчишка боялся странного поведения барда и его бельма. Он прятался и выбирался из своего убежища лишь тогда, когда голод становился невыносим. Старый бард непрерывно разыскивал его, распевая старинные любовные и боевые песни, при этом перевирая слова на самый богохульный лад.

— Отчего ты не выходишь, отрок? — восклицал он, слоняясь по галереям. — Покажись! Я буду петь тебе! Я поведаю тебе все тайные песнопения! Я хочу разделить с тобой былую славу!

Однажды вечером бард поймал-таки мальчишку. Он погладил его, сперва по щеке, потом по бедру.

— Прости меня, прости, — бормотал он снова и снова, но слезы катились лишь из его слепого глаза. Под конец он буркнул: — Какие могут быть преступления, когда в живых никого не осталось?

Но мальчишка остался жив. И как-то вечером, пять дней спустя, он заманил барда-жреца на отвесные стены Ишуаль. И когда пьяный бард, пошатываясь, подошел к краю, мальчишка спихнул его вниз. Он потом долго сидел на стене, всматриваясь сквозь мрак в исковерканный труп барда. А под конец решил, что этот труп ничем не отличается от остальных, разве что еще истекает кровью. Какое может быть убийство, когда в живых никого не осталось?

Пришла морозная зима, и крепость стала казаться еще более пустынной. Поднявшись на стену, мальчик слушал, как в темных лесах поют и грызутся волки. Он выпрастывал руки из рукавов, обнимал себя за плечи, защищаясь от холода, и бормотал себе под нос песни покойной матери, наслаждаясь ледяными укусами ветра. А то еще, бывало, бегал по дворам, откликаясь на волчий вой боевыми кличами куниюрцев и размахивая оружием, таким тяжелым, что шатался от его веса. А время от времени протыкал трупы отцовским мечом, и глаза его светились надеждой и суеверным страхом.

Когда сошли снега, он услышал крики и вышел к главным воротам Ишуаль. Он выглянул в темную щель амбразуры и увидел толпу исхудалых, похожих на покойников мужчин и женщин, которым удалось пережить Армагеддон. Заметив в воротах его силуэт, те разразились криками: они требовали и молили еды, убежища — чего угодно. Мальчик так перепугался, что ничего не ответил. Изможденные, они походили на зверей — на стаю волков.

Когда пришельцы полезли на стены, мальчик убежал и спрятался в подземельях крепости. Они, как и бард, принялись разыскивать и громко звать его, обещая ему безопасность. В конце концов один из них отыскал его: мальчик притаился за бочонком с рыбой. Пришелец сказал, не ласково и не грубо:

— Мы дуниане, отрок. Почему ты боишься нас?

Но мальчишка стиснул отцовский меч и заплакал.

— Пока люди живы, творятся преступления! — воскликнул он.

Глаза пришельца наполнились изумлением.

— Нет, отрок, — возразил он. — Это лишь до тех пор, пока люди заблуждаются.

Несколько мгновений юный Анасуримбор молча смотрел на него. Потом торжественно отложил в сторону отцовский меч и взял пришельца за руку.

— Я был принцем, — негромко произнес он.

Пришелец вынес его к остальным людям, и они все вместе отпраздновали нежданную удачу. Они взывали — не к богам, которых они отвергли, но друг к другу, — говоря, что такое совпадение воистину изумительно. Здесь они смогут поддерживать священнейшую ясность мысли. В Ишуаль нашли они убежище от ужасов конца света.

Все еще изможденные, однако облаченные в королевские меха, дуниане соскребли со стен колдовские руны и спалили свитки великого визиря. Драгоценности, халцедоны, шелка и золотая парча были погребены вместе с трупами членов королевской династии.

И мир забыл о них на две тысячи лет.

Опять вернулись сны.

Бесконечные пейзажи, истории, состязания в вере и образованности — все это обрушивалось водопадом мелких подробностей. Кони, спотыкающиеся на скользкой почве. Скрюченные пальцы, стискивающие комья глины. Мертвые тела, распластанные на берегу теплого моря. И, как всегда, древний город, выбеленный солнцем, на фоне бурых холмов. Священный город… Шайме.

А потом — голос, тонкий, словно звучащий из узкого, как тростинка, горла змеи:

— Пришлите ко мне моего сына!

Спящие пробудились одновременно, все как один задыхаясь, тщась отделить разумное от невозможного. Повинуясь обычаю, установившемуся после первых снов, они собрались в лишенных света глубинах Тысячи Тысяч Залов.

И решили, что терпеть подобное поругание более нельзя.

Все шпионы помешаны на своих осведомителях. Это своего рода игра, которой они предаются перед сном или даже во время томительных пауз в разговоре. Посмотрит шпион на своего осведомителя, вот как сейчас Ахкеймион смотрел на Гешрунни, и невольно задастся вопросом: «Что именно ему известно?»

Как и многие кабачки, разбросанные по окраине Червя, огромных трущоб Каритусаля, «Святой прокаженный» одновременно поражал шиком и вопиющей бедностью. Керамическая плитка на полу сделала бы честь дворцу палатина-губернатора, при этом стены были сложены из крашеного кирпича-сырца, а потолки такие низкие, что рослым посетителям приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой бронзовые светильники, Ахкеймион однажды слышал, как кабатчик хвастался, будто они — точная копия тех, что висят в храме Эксориетты. В «Прокаженном» вечно толпился народ: угрюмые, порой опасные люди, — однако вино и гашиш тут были достаточно дороги, чтобы те, кто не может себе позволить регулярно мыться, не сидели бок о бок с теми, кто может и моется.

До тех пор, пока Ахкеймион не оказался в «Прокаженном», он всегда недолюбливал айнонов — особенно каритусальских. Как и большинство обитателей Трех Морей, он считал их тщеславными и изнеженными: слишком густо умащали они свои бороды, излишне много уделяли внимания иронии и косметике, были чересчур опрометчивы в сексуальных привычках. Но бесконечные часы, что Ахкеймион провел в этом кабачке в ожидании Гешрунни, заставили его переменить мнение. Он обнаружил, что тонкость вкусов и нравов, которая у других народов была свойственна лишь высшим кастам, для айнонов сделалась своего рода страстью, и ей были привержены все, вплоть до слуг и рабов. Он всегда считал обитателей Верхнего Айнона нацией распутников и мелких заговорщиков, и считал верно, но уж никак не подозревал, что благодаря всему этому они были ему родственными душами.

Быть может, именно поэтому он не сразу почуял опасность, когда Гешрунни сказал:

— Я тебя знаю.

Смуглый даже в свете ламп, Гешрунни опустил руки, которые держал сложенными поверх белой шелковой куртки. Выглядел он внушительно: ястребиное лицо бывалого солдата, черная борода, заплетенная настолько туго, что косицы походили на узкие кожаные ремешки, и толстые руки, такие загорелые, что почти не видно айнонских пиктограмм, вытатуированных от плеча до запястья.

Ахкеймион попытался небрежно усмехнуться.

— Меня и жены мои знают, — бросил он, опрокидывая очередную чашу вина. Потом крякнул и промокнул губы.

Гешрунни всегда был ограниченным человеком — по крайней мере, Ахкеймион считал его таковым. Колеи, которыми катились его мысли и речи, были узки и накатаны. Это свойственно многим воинам, тем более воинам-рабам.

Однако это заявление говорило об обратном.

Гешрунни внимательно следил за Ахкеймионом. Подозрение в его глазах смешивалось с легким изумлением. Он с отвращением мотнул головой.

— Нет, мне следовало сказать: я знаю, кто ты такой.

И подался вперед с задумчивым видом, настолько чуждым солдатским манерам, что у Ахкеймиона мурашки поползли по спине от ужаса. Гудящий кабачок словно бы отдалился, сделался лишь фоном из размытых силуэтов и золотистых точек светильников.

— Тогда запиши это, — ответил Ахкеймион скучающим тоном, — и отдай мне, когда я протрезвею.

Он огляделся по сторонам, как делают скучающие люди, и убедился, что путь к выходу свободен.

— Я знаю, что у тебя нет жен.

— Да ну? И что с того?

Ахкеймион бросил взгляд за спину собеседнику и увидел шлюху, которая, смеясь, приклеивала к своей потной груди блестящий серебряный энсолярий. Толпа пьяных мужиков вокруг нее взревела:

— Раз!

— У нее это довольно ловко получается. Знаешь, как она это делает? Медом мажется.

Но Гешрунни гнул свое.

— Таким, как ты, не дозволено иметь жен.

— Таким, как я? И кто же я, по-твоему?

— Ты — колдун. Адепт.

Ахкеймион расхохотался, уже понимая, что мгновенное замешательство выдало его. Но продолжать спектакль все равно имело смысл. В худшем случае это позволит выиграть несколько лишних секунд. Достаточно, чтобы остаться в живых.

— Клянусь задницей Последнего Пророка, друг мой! — воскликнул Ахкеймион, вновь поглядывая в сторону выхода. — Твои обвинения можно измерять чашами! Кем ты обозвал меня в прошлый раз, шлюхиным сыном?

Со всех сторон послышались смешки. Сзади взревели:

— Два!

Гешрунни скорчил какую-то гримасу — это Ахкеймиону ничего не дало: у его собеседника любое выражение лица смахивало на гримасу, особенно улыбка. Но рука, которая метнулась вперед и сдавила ему запястье, сказала Ахкеймиону все, что следовало знать.

«Я обречен. Им все известно».

Мало на свете вещей страшнее, чем «они», тем более в Каритусале. «Они» — это Багряные Шпили, самая могущественная из школ Трех Морей, тайные владыки Верхнего Айнона. Гешрунни был командиром джаврегов, воинов-рабов Багряных Шпилей — отчего, собственно, Ахкеймион и обхаживал его последние несколько недель. Это то, чем положено заниматься шпионам — переманивать рабов своих соперников.

Гешрунни грозно смотрел Ахкеймиону в глаза, выворачивая его руку ладонью наружу.

— Проверить мои подозрения проще простого, — негромко сказал он.

— Три! — прогремело среди крашеных кирпичей и обшарпанного красного дерева.

Ахкеймион поморщился — оттого, что Гешрунни сдавил ему руку, и оттого, что знал, как именно воин собирается проверять свои подозрения. «Нет, только не это!»

— Гешрунни, прошу тебя! Друг мой, ты просто пьян! Ну какая школа решится вызвать гнев Багряных Шпилей?

Гешрунни пожал плечами.

— Может, мисунсаи. Или Имперский Сайк. Кишаурим. Вас, проклятых, не счесть! Но если бы мне предложили биться об заклад, я поставил бы на Завет. Я бы сказал, что ты — адепт Завета.

Хитроумный раб! Давно ли он узнал?

Невозможные слова вертелись у Ахкеймиона на языке — слова, ослепляющие глаза и обжигающие плоть. «Он не оставил мне выбора!» Конечно, поднимется шум. Люди завопят, схватятся за мечи, но ему они ничего не сделают — только разбегутся с дороги. Айноны боятся магии сильнее, чем любой другой народ Трех Морей.

«Выбора нет!»

Но Гешрунни уже полез под свою вышитую куртку. Нащупал что-то у себя на груди и ухмыльнулся, точно скалящийся шакал.

«Поздно…»

— Сдается мне, — заметил Гешрунни с пугающей небрежностью, — тебе есть что сказать.

И вытянул из-под куртки хору. Подмигнул Ахкеймиону и с ужасающей легкостью порвал золотую цепочку, на которой она висела. Ахкеймион почуял хору с первой же их встречи — именно благодаря ее жуткому бормотанию он вычислил должность Гешрунни. А теперь Гешрунни воспользуется ею, чтобы вычислить его.

— Это что еще такое? — спросил Ахкеймион. По его руке пробежала дрожь животного ужаса.

— Сдается мне, ты это знаешь, Акка. Сдается мне, ты это знаешь куда лучше моего!

Хора… Адепты звали их Безделушками. Люди часто дают шутливые прозвища тому, чего втайне страшатся. Но другие люди, те, что вслед за Тысячей Храмов считали колдовство святотатством, называли их Слезами Господними. Однако Бог к их созданию никакого отношения не имел. Хоры были наследием Древнего Севера, настолько ценным, что приобрести их можно лишь путем династического брака, убийства, либо же получить в дань от целого народа. И хоры стоили того: они делали своего владельца неуязвимым для колдовства и убивали любого колдуна, имевшего несчастье их коснуться.

Гешрунни, не отпуская руку Ахкеймиона, поднял хору, держа ее двумя пальцами. На вид ничего особенного в ней не было: железный шарик величиной с маслину, покрытый наклонной вязью нелюдских письмен. Ахкеймион почувствовал, как у него засосало под ложечкой: будто в руках у Гешрунни была не вещь, а отверстие, ничто, крохотная дыра в ткани мира. Стук сердца гулом отдавался в ушах. Он подумал о своем ноже, спрятанном под туникой.

— Четыре!

Хриплый хохот.

Ахкеймион попытался отнять руку. Тщетно.

— Гешрунни…

— У каждого командира джаврегов есть такая вещица, — сказал Гешрунни тоном одновременно задумчивым и гордым. — Хотя это ты и так знаешь.

«Он дурачил меня все это время! Как я мог так ошибиться?!»

— Твои хозяева добры… — выдавил Ахкеймион. Он стыл от ужаса, повисшего в нескольких дюймах над его ладонью.

— Добры? — презрительно бросил Гешрунни. — Багряные Шпили — не добры. Они беспощадны. Они жестоки к тем, кто им противостоит.

Ахкеймион впервые заметил муку, терзавшую этого человека, тоску в его горящих глазах.

«В чем дело?»

И он решился спросить:

— А к тем, кто им служит?

— Для них нет разницы.

«Они ничего не знают! Только сам Гешрунни…»

— Пять! — прогремело под низким потолком.

Ахкеймион облизнул губы.

— Чего ты хочешь, Гешрунни?

Воин-раб посмотрел на трепещущую ладонь Ахкеймиона и опустил Безделушку пониже, точно дитя, которому хочется узнать, что произойдет. От одного вида этой вещи у Ахкеймиона закружилась голова, и во рту появился мерзкий привкус желчи. Хора. Слеза, снятая с божьей щеки. Смерть. Смерть всем святотатцам.

— Чего ты хочешь? — прохрипел Ахкеймион.

— Того же, чего и все, Акка. Истины.

Все, что Ахкеймион видел, все испытания, что он пережил, лежали теперь в узком промежутке между его лоснящейся от пота ладонью и маслянисто блестящим железом. Безделушка. Смерть, ждущая в мозолистых пальцах раба… Но Ахкеймион был адепт, а для адепта истина превыше всего, даже самой жизни. Они ревниво хранили ее, они сражались за обладание ею во всех мрачных пещерах Трех Морей. Лучше умереть, чем выдать истину Завета Багряным Шпилям!

Но тут, похоже, речь об ином. Гешрунни один — в этом Ахкеймион был уверен. Колдун колдуна видит издалека, видит следы его преступлений. И в «Прокаженном» колдунов не было: не было здесь Багряных, лишь пьяницы, бьющиеся об заклад со шлюхами. Гешрунни затеял эту игру сам по себе.

Но для чего? Какова его безумная цель?

«Скажи ему то, чего он хочет. Он уже и так знает».

— Я — адепт Завета, — поспешно шепнул Ахкеймион. И добавил: — Шпион.

Опасные слова. Но разве был у него выбор?

Гешрунни некоторое время пристально смотрел на него. Ахкеймион затаил дыхание. Наконец воин медленно спрятал хору в кулаке. И выпустил руку адепта.

Воцарилась странная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных энсоляриев, посыпавшихся на стол. Тишина взорвалась хохотом, и кто-то хрипло вскричал:

— Проиграла ты, шлюха!

Но Ахкеймион знал, что это к нему не относится. Сегодня вечером он каким-то образом выиграл, и выиграл, как выигрывают шлюхи: сам не зная как.

В конце концов, велика ли разница между шлюхой и шпионом? А уж между шлюхой и колдуном — и того меньше.

«Меня призвали домой», — думал Ахкеймион. В самом слове «дом» в применении к этому месту чувствовалась ирония. Мало было мест на свете — разве что Голготтерат, да еще, пожалуй, Багряные Шпили, — более холодных и негостеприимных, чем Атьерс.

Крохотный и одинокий посреди зала аудиенций, Ахкеймион старался сдерживать нетерпение. Члены Кворума, правящего совета школы Завета, кучками толпились по темным углам и внимательно изучали его. Он знал, кого они видят: плотного мужика в простом коричневом дорожном халате, с прямоугольной бородкой, в которой поблескивают седые пряди. Ахкеймион выглядел как человек, который большую часть жизни провел в пути: широкие плечи и загорелое, дубленое лицо чернорабочего. Совсем не похожий на колдуна.

Впрочем, шпиону ни в коем случае не следует быть похожим на колдуна.

Раздраженный их пристальными взглядами, Ахкеймион с трудом сдерживался, чтобы не спросить, не хотят ли они, подобно внимательному работорговцу, еще и посмотреть его зубы.

«Наконец-то дома».

Атьерс, цитадель школы Завета, — его дом, и всегда останется для него домом, но, появляясь здесь, Ахкеймион почему-то каждый раз чувствовал себя приниженным. Дело не только в тяжеловесной архитектуре: Атьерс был выстроен в соответствии с обычаями Древнего Севера, а тамошние архитекторы не имели представления ни об арках, ни о куполах. Внутренние галереи цитадели представляли собой лес массивных колонн, и под потолком вечно клубились дым и мрак. Каждую колонну покрывал стилизованный рельеф, и горящие жаровни отбрасывали чересчур причудливые тени — по крайней мере, так казалось Ахкеймиону. Казалось, помещение меняется с каждым колебанием пламени.

Наконец один из Кворума обратился к нему:

— Ахкеймион, нам не следует более пренебрегать Тысячей Храмов — по крайней мере, с тех пор, как Майтанет захватил престол и объявил себя шрайей.

Разумеется, молчание нарушил Наутцера. Это был тот человек, чей голос Ахкеймион меньше всего хотел услышать, но именно он всегда говорил первым.

— До меня доходили только слухи, — ответил Ахкеймион сдержанным тоном — с Наутцерой никто иначе не разговаривал.

— Поверь мне, — кисло ответил Наутцера, — слухи не отдают должного этому человеку.

— Но выживет ли он?

Естественный вопрос. Немало шрайи хватались за кормило Тысячи Храмов — и обнаруживали, что этот огромный корабль отказывается повиноваться им.

— Этот выживет, — ответил Наутцера. — Более того, он процветает. Все — слышишь, все культы явились к нему в Сумну. Все до единого облобызали его колено. И при этом безо всяких политических уловок, обязательных для такой передачи власти. Никаких мелких бойкотов. Ни единого не явившегося!

Он сделал паузу, давая Ахкеймиону время оценить значение сказанного.

— Он расшевелил нечто… — Надменный старый колдун поджал губы, спуская следующее слово с цепи, точно опасного пса: — Нечто невиданное! И не только в Тысяче Храмов.

— Но ведь такое уже бывало, — решился вставить Ахкеймион. — Фанатики, манящие спасением в одной руке, чтобы отвлечь внимание от кнута в другой. Рано или поздно кнут станет виден всем.

— Нет. «Такого» еще не бывало. Никто не выдвигался так стремительно и так ловко. Майтанет — не просто энтузиаст. За первые три недели его правления были раскрыты два заговора с целью его отравить — и, главное, раскрыл их не кто иной, как сам Майтанет. В Сумне были разоблачены и казнены не менее семи императорских агентов. В этом человеке есть нечто большее, чем хитрость и коварство. Нечто куда большее.

Ахкеймион кивнул и прищурился. Теперь он понимал, почему его вызвали так срочно. Больше всего могущественные ненавидят перемены. Великие фракции давно уже отвели место для Тысячи Храмов и их шрайи. А этот Майтанет помочился им в выпивку, как сказали бы нронцы. И, что еще хуже, сделал это с умом.

— Грядет Священная война, Ахкеймион.

Ошеломленный, Ахкеймион обвел взглядом темные силуэты прочих членов Кворума, ища подтверждения услышанному.

— Вы не шутите?

Наутцера вышел из тени, остановившись лишь тогда, когда вплотную приблизился к Ахкеймиону и навис над ним. Древний колдун в совершенстве владел искусством повергать в трепет одним своим присутствием: он был очень высок и от старости выглядел довольно жутко. Его дряблая, морщинистая кожа просто оскорбляла шелка, которые носил колдун.

— Отнюдь.

— Священная война? Но с кем? С фаним?

За всю свою историю Три Моря лишь дважды становились свидетелями настоящих Священных войн, и обе велись скорее против школ, нежели против язычников. Последняя, известная под названием Войны магов, оказалась губительной для обеих сторон. Сам Атьерс семь лет пробыл в осаде.

— Это неизвестно. Пока что Майтанет объявил только, что будет Священная война, а с кем именно — сообщить не соизволил. Как я уже говорил, этот человек дьявольски хитер и коварен.

— И вы боитесь новой Войны магов.

Ахкеймиону с трудом верилось, что он ведет подобный разговор. Он знал, что мысль о новой Войне магов должна бы привести его в ужас. Но вместо этого сердце его отчаянно колотилось от восторга. Неужели дошло до этого? Неужели он настолько устал от бесплодной миссии Завета, что теперь готов приветствовать перспективу войны против айнрити с каким-то извращенным облегчением?

— Именно этого мы и боимся. Жрецы вновь открыто отвергают нас, называют нас «нечистыми».

Нечистыми… Именно так называют их в «Хронике Бивня», которую в Тысяче Храмов почитают истинным словом Божиим, — тех Немногих, кто достаточно образован и наделен врожденной способностью творить колдовство. «Вырвите у них языки их, — гласило священное писание, — ибо нечестие их есть святотатство, чернее которого нет…» Отец Ахкеймиона — который, подобно многим нронцам, ненавидел тиранию Атьерса, — вколотил это убеждение и в самого Ахкеймиона. Отцы умирают, но убеждения их пребывают вовеки.

— Но я об этом ничего не слышал.

Старик подался вперед. Его крашеная борода была прямоугольной, как и у самого Ахкеймиона, но при этом тщательно заплетенной на манер восточных кетьян. Ахкеймиона поразило несоответствие старческого лица и черных волос.

— Но ты и не мог этого слышать, не так ли, Ахкеймион? Ведь ты был в Верхнем Айноне. Какой жрец решится порицать колдовство среди народа, которым правят Багряные Шпили, а?

Ахкеймион уставился на старого колдуна исподлобья.

— Но этого следовало ожидать, не правда ли?

Вся идея внезапно показалась ему нелепой. «Такое случается с другими людьми, в другие времена».

— Вы говорите, что этот Майтанет коварен. Есть ли лучший способ укрепить свою власть, чем возбуждать ненависть к тем, кто осужден Бивнем?

— Разумеется, ты прав.

Наутцера имел крайне неприятную манеру присваивать себе чужие возражения.

— Но есть куда более пугающая причина полагать, что он обрушится скорее на нас, нежели на фаним.

— И что это за причина?

— Причина в том, Ахкеймион, — ответил другой голос, — что война против фаним победоносной стать не может.

Ахкеймион вгляделся во мрак между колоннами. Это был Симас. В его белоснежной бороде виднелась ироническая усмешка. На нем было серое одеяние поверх синего шелка. Даже внешне он казался водяной противоположностью огненному Наутцере.

— Как проходило твое путешествие? — спросил Симас.

— Сны были особенно мучительны, — ответил Ахкеймион, слегка ошеломленный переходом от тяжелых раздумий к светской беседе.

Давным-давно, словно в прошлой жизни, Симас был его наставником. Именно он похоронил наивность сына нронского рыбака в безумных откровениях Завета. Они несколько лет не общались напрямую: Ахкеймион долго странствовал, — но легкость обращения, способность разговаривать, не сбиваясь на джнан, осталась.

— Что ты имеешь в виду, Симас? Отчего Священная война против фаним не может окончиться победой?

— Из-за кишаурим.

Опять кишаурим!

— Боюсь, я не улавливаю твоей мысли, бывший наставник. Ведь разумеется, айнрити проще будет вести войну с кианцами, народом, у которого всего одна школа — если кишаурим можно назвать «школой», — чем воевать со всеми школами, вместе взятыми.

Симас кивнул.

— На первый взгляд — быть может. Но подумай вот о чем, Ахкеймион. По нашим расчетам, в самой Тысяче Храмов от четырех до пяти тысяч хор. Это означает, что они способны выставить самое меньшее четыре-пять тысяч человек, неуязвимых для любой нашей магии. Добавь сюда всех владык айнрити, которые тоже носят Безделушки, и у Майтанета получится армия порядка десяти тысяч человек, с которыми мы ничего поделать не сможем.

В Трех Морях хоры были критической переменной в алгебре войны. В большинстве отношений Немногие были подобны богам по сравнению с обычными людьми. И лишь хоры препятствовали школам полностью покорить себе Три Моря.

— Разумеется, — ответил Ахкеймион, — но ведь Майтанет может с тем же успехом направить этих людей и против кишаурим. Кишаурим, конечно, сильно отличаются от нас, но наверняка они не менее уязвимы для Безделушек.

— Ты думаешь, он это может?

— А почему нет?

— Потому что между его армией и кишаурим встанет вся военная мощь Киана. Кишаурим — не школа, дружище. Они, в отличие от нас, не держатся в стороне от веры и народа своей страны. Священное воинство будет пытаться одолеть языческих вождей Киана, а кишаурим — сеять среди него разрушения.

Симас опустил подбородок, как будто хотел проткнуть себе грудь собственной бородой.

— Теперь понял?

Ахкеймион все понял. Он видел такую битву в снах: броды Тиванраэ, где войска древней Акксерсии сгорели в пламени Консульта. При одной мысли о той трагической битве перед глазами у него, точно наяву, встали призраки людей, пытающихся укрыться в воде, корчащиеся в огромных кострах… Сколько народу погибло тогда у бродов?

— Как у Тиванраэ… — прошептал Ахкеймион.

— Как у Тиванраэ, — подтвердил Симас тоном одновременно мрачным и мягким. Этот кошмар видели все. У адептов Завета все кошмары были общие.

Пока они беседовали, Наутцера пристально следил за ними. Его суждения были легко предсказуемы, как у пророка Бивня, — только там, где пророки видели грешников, Наутцера видел глупцов.

— И, как я уже говорил, — заметил старик, — этот Майтанет хитер и наделен недюжинным умом. Разумеется, он понимает, что войну против фаним ему не выиграть.

Ахкеймион тупо смотрел на колдуна. Его прежний восторг улетучился, сменившись ледяным, липким страхом. Еще одна Война магов… Сны о Тиванраэ показали ему ужасающие стороны подобного события.

— Поэтому меня и отозвали из Верхнего Айнона? Готовиться к Священной войне нового шрайи?

— Нет, — отрезал Наутцера. — Мы просто сообщили тебе причины, по которым мы опасаемся, что Майтанет может развязать против нас свою Священную войну. На самом же деле нам неизвестно, что он замышляет.

— Вот именно, — добавил Симас. — Если сравнить школы и фаним, то фаним, безусловно, представляют большую угрозу для Тысячи Храмов. Шайме уже много веков находится в руках язычников, а империя — всего лишь бледная тень того, чем она была когда-то. В то время как Киан сделался могущественнейшей силой Трех Морей. Нет. Для шрайи было бы куда разумнее объявить целью своей Священной войны именно фаним…

— Но, — перебил его Наутцера, — все мы знаем, что вера не в ладах с разумом. Когда речь идет о Тысяче Храмов, разница между разумным и неразумным особого значения не имеет.

— Вы посылаете меня в Сумну, — сказал Ахкеймион. — Чтобы выяснить истинные намерения Майтанета.

Из-под крашеной бороды Наутцеры показалась злобная улыбочка.

— Вот именно.

— Но что я могу? Я не бывал в Сумне много лет. У меня там и связей-то не осталось.

Это было или не было правдой — зависит от того, что понимать под словом «связи». Знал он в Сумне одну женщину — Эсменет. Но это было давно.

А еще… Ахкеймион вздрогнул. Могут ли они знать об этом?

— Это не так, — ответил Наутцера. — Симас сообщил нам о том твоем ученике, который… — он остановился, как будто подбирал слово для понятия слишком ужасного, чтобы вести о нем речь в вежливом разговоре, — переметнулся к нашим врагам.

«Симас? — Ахкеймион взглянул на своего наставника. — Зачем ты им сказал?!»

— Вы имеете в виду Инрау, — осторожно уточнил Ахкеймион.

— Да, — ответил Наутцера. — И этот Инрау сделался, по крайней мере мне так говорили, — и он снова бросил взгляд на Симаса, — шрайским жрецом.

Он осуждающе нахмурился. «Твой ученик, Ахкеймион. Твое предательство».

— Ты слишком суров, как всегда, Наутцера. Злополучный Инрау родился с восприимчивостью Немногих и в то же время с чуткостью жреца. Наш образ действий погубил бы его.

— Ах да, чуткость! — старческая физиономия скривилась. — Но ответь нам, и как можно более прямо: что ты можешь сказать об этом бывшем ученике? Предпочел ли он забыть о прошлом, или же Завет может вернуть его себе?

— Можно ли его сделать нашим шпионом? Вы это имеете в виду?

Шпиона — из Инрау? Очевидно, Симас усугубил свое предательство тем, что ничего им об Инрау не рассказал.

— Полагаю, это само напрашивается, — сказал Наутцера.

Ахкеймион ответил не сразу. Он взглянул на Симаса — лицо его бывшего наставника стало чрезвычайно серьезным.

— Отвечай, Акка! — велел Симас.

— Нет. — Ахкеймион снова повернулся к Наутцере. Сердце в груди окаменело. — Нет. Инрау все наше чересчур чуждо. Он не вернется.

Холодная ирония на старческом лице казалась горькой.

— О нет, Ахкеймион, он вернется.

Ахкеймион понимал, чего они требуют: применения колдовства и предательства, которое оно повлечет за собой. Он был близким Инрау человеком. Но он обещал его защищать. Но они были… близки.

— Нет, — отрезал он. — Я отказываюсь. Дух Инрау хрупок. Ему не хватит мужества сделать то, чего вы требуете. Нужен кто-то другой.

— Никого другого нет.

— И тем не менее, — повторил он, только теперь начиная постигать все последствия своего поступка, — я отказываюсь.

— Отказываешься? — прошипел Наутцера. — Только оттого, что этот жрец — слабак? Ахкеймион, ты должен мать придушить, если…

— Ахкеймион поступает так из верности, Наутцера, — перебил его Симас. — Не путай одно и другое.

— Ах, из верности? — огрызнулся Наутцера. — Но ведь как раз о верности-то и речь, Симас! Того, что разделяем мы, другим людям не понять! Мы плачем во сне — все как один. Если есть такие узы — крепче греха! — верность кому-то постороннему ничем не лучше мятежа!

— Мятежа? — воскликнул Ахкеймион, зная, что теперь действовать следует осторожно. Такие слова подобны бочкам с вином — раз откупоренное, оно чем дальше, тем хуже. — Вы меня не поняли — вы оба. Я отказываюсь из верности Завету. Инрау слишком слаб. Мы рискуем пробудить подозрения Тысячи Храмов…

— Ложь, и ложь неубедительная! — проворчал Наутцера. Потом расхохотался, как будто понял, что ему следовало с самого начала ожидать подобной дерзости. — Все школы шпионят, Ахкеймион! Мы ничем не рискуем — они нас подозревают заранее! Но это ты и так знаешь.

Старый колдун отошел и принялся греть руки над углями, тлеющими в ближайшей жаровне. Оранжевые блики обрисовали силуэт его мощной фигуры, высветили узкое лицо на фоне массивных колонн.

— Скажи мне, Ахкеймион, если бы этот Майтанет и угроза Священной войны против школ были делом рук нашего, мягко говоря, неуловимого противника, не стоило бы тогда бросить на весы и хрупкую жизнь Инрау, и даже добрую репутацию Завета?

— Ну, в этом случае — да, конечно. Если бы это действительно было так, — уклончиво ответил Ахкеймион.

— Ах, да! Я и забыл, что ты причисляешь себя к скептикам! Что же ты имеешь в виду? Что мы охотимся за призраками?

Последнее слово он выплюнул с отвращением, словно кусок несвежего мяса.

— Полагаю, в таком случае ты скажешь: возможность того, что мы наблюдаем первые признаки возвращения Не-бога, перевешивается реальностью — жизнью этого перебежчика. Заявишь, что возможность управлять Армагеддоном не стоит дыхания глупца.

Да, именно это Ахкеймион и ощущал. Но как мог он признаться в подобном?

— Я готов понести наказание.

Он старался говорить ровным тоном. Но его голос! Мужицкий. Обиженный.

— Я — не хрупок.

Наутцера смерил его яростным взглядом.

— Скептики! — фыркнул он. — Все вы совершаете одну и ту же ошибку. Вы путаете нас с другими школами. Но разве мы боремся за власть? Разве мы вьемся около дворцов, создавая обереги и вынюхивая колдовство, точно псы? Разве мы поем в уши императорам и королям? Из-за того, что Консульта не видно, вы путаете наши действия с действиями тех, у кого нет иной цели, кроме власти и ее ребяческих привилегий. Ты путаешь нас со шлюхами!

Может ли такое быть? Нет. Он сам думал об этом, думал много раз. В отличие от других, тех, кто подобен Наутцере, он способен отличать свой собственный век от того, который снится ему ночь за ночью. Он видит разницу. Завет не просто застрял между эпохами — он застрял между снами и бодрствованием. Когда скептики, те, кто полагал, будто Консульт навеки покинул Три Моря, смотрели на Завет, они видели не школу, скомпрометированную мирскими устремлениями, а нечто совершенно противоположное: школу не от мира сего. «Завету», который, в конце концов, был заветом истории, не следовало вести мертвую войну или обожествлять давно умершего колдуна, который обезумел от ужасов этой войны. Им следовало учиться — жить не в прошлом, но основываясь на прошлом.

— Так ты желаешь побеседовать со мной о философии, Наутцера? — спросил Ахкеймион, свирепо посмотрев на старика. — Прежде ты был слишком жесток, теперь же попросту глуп.

Наутцера ошеломленно заморгал.

— Я понимаю твои колебания, друг мой, — поспешно вмешался Симас. — Я и сам испытываю сомнения, как тебе известно.

Он многозначительно взглянул на Наутцеру. Тот все никак не мог опомниться.

— В скептицизме есть своя сила, — продолжал Симас. — Бездумно верующие первыми гибнут в опасные времена. Но наше время — действительно опасное, Ахкеймион. Таких опасных времен не бывало уже много-много лет. Быть может, достаточно опасное, чтобы усомниться даже в нашем скептицизме, а?

Ахкеймион обернулся к наставнику. Что-то в тоне Симаса зацепило его.

Симас на миг отвел глаза. На лице его отразилась короткая борьба. Он продолжал:

— Ты заметил, как сильны сделались Сны. Я это вижу по твоим глазам. У нас у всех в последнее время глаза немного очумелые… Что-то такое…

Он помолчал. Взгляд его сделался рассеянным, как будто он считал собственный пульс. У Ахкеймиона волосы на голове зашевелились. Он никогда не видел Симаса таким. Нерешительным. Напуганным даже.

— Спроси себя, Ахкеймион, — произнес он наконец. — Если бы наши противники, Консульт, хотели захватить власть над Тремя Морями, какой инструмент оказался бы удобнее, чем Тысяча Храмов? Где удобнее прятаться от нас и в то же время управлять невероятной силой? И есть ли лучший способ уничтожить Завет, последнюю память об Армагеддоне, чем объявить Священную войну против Немногих? Вообрази, что людям придется вести войну с Не-богом, и при этом рядом не будет нас, которые могли бы направлять и защищать их.

«Не будет Сесватхи…»

Ахкеймион долго смотрел на своего старого наставника. Должно быть, его колебания были видны всем. Тем не менее, ему явились образы из Снов — ручеек мелких ужасов. Выдача Сесватхи в Даглиаш. Распятие. Блестят на солнце бронзовые гвозди, которыми пробиты его руки. Губы Мекеретрига читают Напевы Мук. Его вопли… Его? Но в том-то и дело: это не его воспоминания! Они принадлежат другому, Сесватхе, и их необходимо преодолеть, чтобы иметь хоть какую-то надежду двигаться дальше.

Симас смотрел так странно, глаза его были полны любопытства — и колебаний. Что-то действительно изменилось. Сны сделались сильнее. Неотступнее. Настолько, что, стоило на миг забыться — и настоящее исчезало, уступая место какому-то былому страданию, временами настолько ужасному, что тряслись руки, а губы невольно раздвигались в беззвучном крике. Возможность того, что все эти ужасы вернутся вновь… Стоит ли из-за этого принести в жертву Инрау, его любовь? Юношу, который так утешил его усталое сердце. Который научил наслаждаться воздухом, которым он дышит… Проклятие! Этот Завет — проклятие! Лишенный Бога. Лишенный настоящего. Лишь цепкий, удушливый страх, что будущее может стать таким же, как прошлое.

— Симас… — начал Ахкеймион, но запнулся.

Он уже готов был уступить, но сам факт того, что Наутцера находился поблизости, заставил его умолкнуть. «Неужели я стал настолько мелочен?»

Воистину безумные времена! Новый шрайя, айнрити, взбудораженные обновленной верой, возможность того, что повторятся Войны магов, внезапно усилившиеся Сны…

«Это время, в котором я живу. Все это происходит сейчас».

Это казалось невозможным.

— Ты понимаешь наш долг так же глубоко, как и любой из нас, — негромко сказал Симас. — Как и то, что поставлено на кон. Инрау был с нами, хотя и недолго. Быть может, он сумеет понять — даже без Напевов.

— Кроме того, — добавил Наутцера, — если ты откажешься ехать, ты просто вынудишь нас отправить кого-то другого… как бы это сказать? Менее сентиментального.

На Менеанорском море их застигла буря.

Ахкеймион пробудился от очередного сна, обнимая себя за плечи. Древние войны, виденные во сне, казалось, переплетались с темнотой каюты, кренящимся полом и хором громыхающих волн. Он лежал, скорчившись, дрожа, пытаясь отделить явь от снов. Во тьме перед глазами плавали лица, искаженные изумлением и ужасом. Вдали сражались фигуры в бронзовых доспехах. Горизонт был затянут дымом, и в небеса взмывал дракон, узловатый, как ветви, выкованные из черного железа. «Скафра…»

Раскат грома.

На палубе, ежась под струями ливня, стенали моряки-нронцы, взывая к Мому, воплощению бури и моря. А также богу игральных костей.

Священная война айнрити против фаним была объявлена Майтанетом, сто шестнадцатым шрайей Тысячи Храмов, в утро Вознесения 4110 года Бивня. День выдался не по сезону жарким, как будто сам Господь благословил Священную войну предвестием лета. Да и по всем Трем Морям не счесть было слухов о видениях и предзнаменованиях — и все они свидетельствовали о святости цели, поставленной перед айнрити.

Вести разносились стремительно. Среди всех народов жрецы шрайских храмов и храмов разных богов произносили проповеди о зверствах и беззакониях фаним. Как, вопрошали они, как могут айнрити называть себя верными, когда град Последнего Пророка порабощен язычниками? Благодаря их страстным обличительным речам абстрактные грехи далекого экзотического народа сделались близки собраниям айнрити и преобразились в их собственные. Терпеть беззаконие, говорили им, означает поощрять греховность. Ведь если человек не пропалывает свой сад, не означает ли это, что он взращивает сорную траву? И айнрити казалось, будто их разбудили от корыстного сна и безделья, будто они погрязли в безответственном слабодушии. Долго ли станут боги терпеть народ, который превратил свои сердца в продажных девок, который позволил убаюкать себя мирскому процветанию? Быть может, боги уже готовы отвернуться от них, или, хуже того, обратить на них свой пылающий гнев!

На улицах больших городов торговцы делились с покупателями вестями о все новых монархах, изъявивших желание встать под знамена Бивня. В кабаках старые солдаты спорили, чей командир благочестивее. Детишки собирались у очагов и, развесив уши, в страхе и трепете внимали рассказам своих отцов о том, как фаним, гнусный и бесчестный народ, осквернили чистоту немыслимо прекрасного города Шайме. А потом дети с криком просыпались ночами, бормоча что-то о безглазых кишаурим, которые видят с помощью змеиных голов. А днем, бегая по улицам или по лугам, старшие братья заставляли младших исполнять в игре роли язычников, чтобы они, старшие, могли лупить их палками, изображающими мечи. А мужья в темноте, на супружеском ложе, рассказывали женам последние новости о Священной войне и внушительным шепотом объясняли, какую великую цель поставил перед ними шрайя. Жены же плакали — но тихо, ибо вера делает сильной даже женщину, — понимая, что скоро их мужья покинут их.

Шайме. Люди думали об этом священном названии — и скрежетали зубами. И казалось им, будто в Шайме стоит тишина, будто этот край затаил дыхание на много томительных столетий, дожидаясь, пока ленивые последователи Последнего Пророка наконец пробудятся от сна и исправят древнее дьявольское преступление. Они явятся с мечом и кинжалом и очистят эту землю! И когда все фаним умрут, они преклонят колени и поцелуют сладостную землю, что породила Последнего Пророка.

Они примут участие в Священной войне.

Тысяча Храмов распространяла эдикты о том, что любой, попытавшийся воспользоваться отсутствием какого-либо владыки, вставшего под знамена Бивня, будет схвачен, предстанет перед храмовым судом по обвинению в ереси и казнен. Получив таким образом гарантию, что никто не посмеет лишить их законных прав, многочисленные принцы, князья, графы и рыцари разных народов объявляли, что идут служить Бивню. Обычные войны и раздоры оказались забыты. Земли отдавались в залог. Таны и бароны созывали своих мелких вассалов. Холопов срывали с земли, вооружали и селили в выстроенных на скорую руку казармах. Были наняты огромные флотилии, дабы перевезти войска в Момемн, откуда шрайя повелел начать священный поход.

Майтанет воззвал — и все Три Моря откликнулись на зов. Хребет язычников будет сломлен! Святой Шайме будет очищен.

Императорский зал для аудиенций был выстроен с расчетом на то, чтобы улавливать последние лучи заходящего солнца, и потому позади возвышения, на котором стоял трон, стен не было. Солнечный свет свободно струился под своды, озаряя беломраморные колонны и золотя подвешенные между ними гобелены. Ветерок разносил дым от курильниц, расставленных вокруг возвышения, и аромат благовонных масел смешивался с запахом моря и неба.

— Что-нибудь слышно о моем племяннике? — спросил Икурей Ксерий III у Скеаоса, своего главного советника. — Что пишет Конфас?

— Ничего, о Бог Людей, — ответил старик. — Но все в порядке. Я в этом уверен.

Ксерий поджал губы, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым.

— Ты можешь продолжать, Скеаос.

Шурша шелковым одеянием, старый, иссохший советник повернулся к чиновникам, собравшимся вокруг возвышения. Сколько Ксерий себя помнил, его постоянно окружали солдаты, послы, рабы, шпионы и астрологи… Всю жизнь он был центром этого суетливого стада, колышком, на котором держалась потрепанная мантия империи. И теперь ему внезапно пришло в голову, что он никогда не смотрел никому из них в глаза — ни разу. Смотреть в глаза императору разрешалось лишь особам императорской крови. Эта мысль ужаснула его.

«Кроме Скеаоса, я никого из этих людей не знаю!»

Главный советник обратился к ним.

— Это не будет похоже ни на одну аудиенцию из тех, на каких вам приходилось присутствовать раньше. Как вам известно, прибыл первый из великих владык айнрити. Мы — врата, которые он и ему подобные должны миновать прежде, чем принять участие в Священной войне. Мы не можем воспрепятствовать или помешать их проходу, однако мы можем повлиять на них, заставить их увидеть, что наши интересы и представления о том, что такое справедливость и истина, совпадают. Что касается присутствующих — молчите. Не двигайтесь. Не переминайтесь с ноги на ногу. Сохраняйте на лицах выражение сурового участия. Если этот глупец подпишет договор — тогда, и только тогда мы можем позволить себе отбросить условности. Можете смешаться с его свитой, разделить с ними угощение и напитки, которые предложат рабы. Но держитесь начеку. Помалкивайте. Не открывайте ничего. Ничего! Вам, возможно, кажется, что вы находитесь вне круга этих событий, но все не так. Вы сами и есть этот круг. У вас нет права на ошибку, друзья мои: на весах лежит судьба самой империи!

Главный советник посмотрел на Ксерия. Тот кивнул.

— Пора! — провозгласил Скеаос и взмахнул рукой в сторону противоположной стены императорского аудиенц-зала.

Огромные каменные двери, память о киранейцах, найденные на руинах Мехтсонка, торжественно отворились.

— Его преосвященство лорд Нерсей Кальмемунис, палатин Канампуреи! — объявил голос у дверей.

У Ксерия отчего-то перехватило дыхание, пока он смотрел, как его церемониймейстеры ведут конрийцев через зал. Несмотря на данное себе незадолго до этого слово сохранять неподвижность — он был уверен, что люди, напоминающие статуи, выглядят мудрее, — император обнаружил, что теребит кисти на своей льняной юбочке. За свои сорок пять лет он принял бесчисленное количество просителей, посланцев мира и войны со всех Трех Морей, но Скеаос был прав: подобного посольства здесь еще не бывало.

«Судьба самой империи…»

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Майтанет объявил Священную войну язычникам Киана. Призыв этого демона, подобно сырой нефти, стремительно растекся по Трем Морям и воспламенил сердца людей всех айнритских народов — воспламенил одновременно благочестием, жаждой крови и алчностью. Вот и сейчас в рощах и виноградниках за стенами Момемна обитали тысячи так называемых Людей Бивня. Однако до прибытия Кальмемуниса они почти полностью состояли из всякого сброда: свободных людей низших каст, бродяг, ненаследственных жрецов разных культов и даже, как докладывали Ксерию, толпы прокаженных. Короче, людей, которым не на что было надеяться, кроме как на призыв Майтанета, и которые не понимали, какую ужасную цель поставил перед ними их шрайя. Такие люди не стоят и плевка императора, а уж тем более не стоят они того, чтобы император из-за них беспокоился.

А вот Нерсей Кальмемунис — совсем другое дело. Из всех знатных айнрити, которые, по слухам, заложили свои родовые поместья ради священного похода, он первым достиг берегов империи. Его прибытие всколыхнуло население Момемна. По всем улицам были развешаны глиняные таблички с благословениями, что продавались в храмах по медному таланту штука. На огненных алтарях Кмираля непрерывно возжигались жертвы. Все понимали, что такие люди, как Кальмемунис с его вассалами, будут парусом и кормилом Священной войны.

Но кто будет им лоцманом?

«Я».

Охваченный коротким приступом паники, Ксерий оторвал взгляд от приближающихся конрийцев и посмотрел наверх. Под сумрачными сводами, как всегда, порхали и чирикали воробьи. И это, как обычно, успокоило императора. На миг он задумался о том, что такое для воробья император? Просто еще один человек, и все?

Ему казалось, что такого быть не может.

Когда он опустил взгляд, конрийцы уже закончили преклонять пред ним колени. Ксерий с отвращением отметил, что у нескольких из них в волосах и умащенных маслом завитках бород запутались цветочные лепестки — свидетельство подобострастия жителей Момемна. Они стояли плечом к плечу, одни моргали, другие прикрывали глаза ладонью от солнца.

«Для них я — тьма, обрамленная солнцем и небом».

— Всегда приятно принимать у себя заморских сородичей, — сказал он с удивительной решительностью. — Как у вас дела, лорд Кальмемунис?

Палатин Канампуреи вышел вперед и встал перед величественными ступенями, инстинктивно укрывшись в длинной тени Ксерия от слепящего света солнца. Высокий, широкоплечий, палатин представлял собой внушительное зрелище. Маленький рот, которого было почти не видно под бородой, свидетельствовал о вырождении, однако розово-голубому одеянию, в которое был облачен палатин, мог бы позавидовать и сам император. Конрийцы выглядели с этими своими бородами совершенно по-варварски, в особенности среди чисто выбритых элегантных нансурских придворных, но одевались они безупречно.

— Спасибо, неплохо. А как идет война, дядюшка?

Ксерий едва не подскочил на троне. Кто-то ахнул.

— Он не хотел оскорбить вас, о Бог Людей, — поспешно шепнул Скеаос. Конрийские аристократы часто называют более знатных людей «дядюшка». Таков их обычай.

«Да, — подумал Ксерий, — но почему он сразу начал с упоминания о войне? Он хочет меня поддеть?»

— О какой войне вы говорите? О Священной?

Кальмемунис, прищурившись, обвел взглядом то, что ему должно было казаться стеной темных силуэтов вокруг.

— Мне говорили, что ваш племянник, Икурей Конфас, отправился в поход против скюльвендов на севере.

— А! Это не война. Просто карательная экспедиция. На самом деле обычная вылазка по сравнению с грядущей великой войной. Скюльвенды — ничто. Единственные, кто по-настоящему заботит меня, — это кианские фаним. В конце концов, это они, а не скюльвенды оскверняют Святой Шайме.

Слышно ли им, как сосет у него под ложечкой?

Кальмемунис нахмурился.

— Но я слышал, что скюльвенды — грозный народ и что еще никто не одерживал над ними победу в открытом бою.

— Вас ввели в заблуждение… Так скажите мне, палатин, ваше путешествие из Конрии, полагаю, обошлось без неприятных происшествий?

— Ничего такого, о чем стоило бы говорить. Мом благословил нас благоприятной погодой и попутным ветром.

— Его милостью мы странствуем… Скажите, не представилось ли вам случая побеседовать с Пройасом до того, как вы оставили Аокнисс?

Император буквально ощутил, как окаменел стоявший рядом Скеаос. Не прошло и трех часов с тех пор, как главный советник сообщил о том, что между Кальмемунисом и его прославленным родичем существует вражда. Как сообщали источники в Конрии, в прошлом году Пройас велел высечь Кальмемуниса за проявленное во время битвы при Паремти неблагочестие.

— С Пройасом?

Ксерий улыбнулся.

— Ну да. С вашим кузеном. Наследным принцем.

Малоротое лицо помрачнело.

— Нет. Мы с ним не беседовали.

— Но мне казалось, что Майтанет поручил ему возглавить все войска Конрии в Священной войне…

— Вас ввели в заблуждение.

Ксерий хмыкнул про себя. Он понял, что этот человек глуп. Ксерий часто задавался вопросом, не в этом ли состоит истинное предназначение джнана: быстро отделять зерна от плевел. Теперь он точно знал, что палатин Канампуреи относится к плевелам.

— Да нет, — сказал Ксерий. — Не думаю.

Несколько спутников Кальмемуниса на это нахмурились, один коренастый офицер по правую руку от него даже открыл было рот — но все промолчали. Очевидно, для них разумнее было не указывать на то, что их господин действительно может чего-то не знать.

— Мы с Пройасом… — начал было Кальмемунис и запнулся — видимо, на середине фразы сообразил, что сболтнул лишнее. И растерянно разинул маленький рот.

«О, да это же настоящий уникум! Всем дуракам дурак!»

Ксерий небрежно махнул рукой и увидел, как ее тень порхнула по людям палатина. На пальцы упали теплые лучи солнца.

— Ну, довольно о Пройасе!

— Вот именно, — буркнул Кальмемунис.

Ксерий был уверен, что позднее Скеаос найдет какой-нибудь хитрый, присущий рабу способ пристыдить его за то, что он помянул Пройаса. А тот факт, что палатин оскорбил его первым, разумеется, не считается. С точки зрения Скеаоса, им полагалось соблазнять, а не защищаться. Ксерий был убежден, что неблагодарный старый мерзавец скоро сделается так же невыносим, как и мать. Неважно. Император-то он!

— Припасы… — шепнул Скеаос.

— Разумеется, вам и вашим войскам предоставят все необходимые припасы, — продолжал Ксерий. — А дабы обеспечить вам условия проживания, достойные вашего ранга, я предоставлю в ваше распоряжение близлежащую виллу.

Он обернулся к главному советнику.

— Скеаос, не будешь ли ты так любезен показать палатину наш договор?

Скеаос щелкнул пальцами, и из-за занавеси по правую сторону от возвышения выбрался необъятный евнух, который нес бронзовый пюпитр. Следом за ним шел второй, и на его ластоподобных руках покоился, точно священная реликвия, длинный пергаментный свиток. Кальмемунис ошеломленно отступил от возвышения, когда первый евнух поставил пюпитр перед ним. Второй несколько замешкался со свитком — небрежность, которая не останется безнаказанной, — потом наконец аккуратно развернул его на наклонной бронзовой доске. И оба скромно отступили назад, чтобы не мешать палатину.

Конриец недоумевающе прищурился на Ксерия, потом наклонился, изучая пергамент.

Миновало несколько мгновений. Наконец Ксерий спросил:

— Вы читаете по-шейски?

Кальмемунис злобно взглянул на него исподлобья.

«Надо быть осторожнее», — понял Ксерий. Мало кто может быть более непредсказуемым, чем люди глупые и в то же время обидчивые.

— По-шейски я читаю. Но я ничего не понимаю.

— Так не годится, — сказал Ксерий, подавшись вперед на троне. — Ведь вы, лорд Кальмемунис, первый истинно знатный человек, которому предстоит благословить грядущую Священную войну. Для нас с вами важно понимать друг друга с полуслова, не так ли?

— Ну да, — ответил палатин. Его тон и выражение лица были напряженными, как у человека, который пытается сохранять собственное достоинство, невзирая на то, что сбит с толку.

Ксерий улыбнулся.

— Вот и хорошо. Как вам прекрасно известно, нансурская империя воевала с фаним с тех самых пор, как первые завывающие кианские кочевники прискакали сюда из пустынь. На протяжении поколений мы бились с ними на юге, теряя провинцию за провинцией под напором этих фанатиков и одновременно отражая атаки скюльвендов на севере. Эвмарна, Ксераш, даже Шайгек — утраты, оплаченные тысячами тысяч жизней сынов Нансура. Все, что теперь именуется Кианом, некогда принадлежало моим царственным предкам, палатин. А поскольку я, тот, кем я являюсь ныне, Икурей Ксерий III, — не более чем воплощение единого божественного императора, все то, что ныне зовется Кианом, некогда принадлежало мне.

Ксерий помолчал, взволнованный собственной речью и возбужденный отзвуком своего голоса среди леса мраморных колонн. Как могут они отрицать силу его ораторского мастерства?

— Находящийся перед вами договор всего-навсего обязывает вас, лорд Кальмемунис, следовать истине и справедливости, как то надлежит всем людям. А истина — неопровержимая истина! — состоит в том, что все нынешние губернии Киана на самом деле — не что иное, как провинции Нансурской империи. Подписывая этот договор, вы даете клятву исправить древнюю несправедливость. Вы обязуетесь возвратить все земли, освобожденные в ходе Священной войны, их законному владельцу.

— То есть? — переспросил Кальмемунис. Он весь аж трясся от подозрительности. Нехорошо…

— Как я уже сказал, это договор, согласно которому…

— Я расслышал с первого раза! — рявкнул Кальмемунис. — Мне об этом ничего не говорили! Шрайя это утвердил? Это приказ Майтанета?

У этого слабоумного глупца хватает наглости перебивать его?! Икурея Ксерия III, императора, которому предстоит восстановить Нансур? Какая дерзость!

— Мои военачальники доложили мне, палатин, что с вами прибыло около пятнадцати тысяч человек. Вы ведь не рассчитываете, что я буду содержать такое множество воинов даром? Богатства империи не безграничны, мой конрийский друг!

— Я-а… Я об этом ничего не знаю, — выдавил Кальмемунис. — Так что, я, значит, должен дать клятву, что все языческие земли, которые я завоюю, будут отданы вам? Так, что ли?

Коренастый офицер по правую руку от него наконец не выдержал.

— Не подписывайте ничего, мой палатин! Бьюсь об заклад, шрайя об этом и не подозревает!

— А вы кто такой? — рявкнул Ксерий.

— Крийатес Ксинем, — отрывисто ответил офицер, — маршал Аттремпа.

— Аттремп… Аттремп… Скеаос, будь так добр, скажи, отчего это название кажется мне таким знакомым?

— Нетрудно ответить, о Бог Людей. Аттремп — близнец Атьерса, крепость, которую школа Завета отдала в лен дому Нерсеев. Присутствующий здесь господин Ксинем — близкий друг Нерсея Пройаса, — старый советник сделал кратчайшую паузу, несомненно, для того, чтобы дать возможность своему императору осознать значение этого факта, — и, если не ошибаюсь, в детстве был его наставником в фехтовании.

Ну разумеется. Пройас не настолько глуп, чтобы позволить дураку, да еще столь могущественному, как Кальмемунис, в одиночку вести переговоры с домом Икуреев. Он прислал с ним няньку. «Ах, матушка, — подумал император, — наша репутация известна всем Трем Морям!»

— Ты забываешься, маршал! — промолвил Ксерий. — Разве ты не получил наставление от моего распорядителя церемоний? Тебе надлежит хранить молчание.

Ксинем расхохотался и сокрушенно покачал головой. Потом обернулся к Кальмемунису и сказал:

— Нас предупреждали, что такое может случиться, господин мой.

— О чем вас предупреждали, маршал?! — вскричал Ксерий. Это уже ни в какие ворота не лезет!

— Что дом Икуреев попытается играть в свои игры с тем, что свято.

— Игры? — воскликнул Кальмемунис, развернувшись к Ксерию. — Какие могут быть игры со Священной войной?! Я пришел к вам с открытой душой, император, как один Человек Бивня к другому, а вы играете в игры?

Гробовая тишина. Императору Нансура только что бросили в лицо обвинение. Самому императору!

— Я вас спросил… — Ксерий остановился, чтобы не сорваться на визг. — Я вас спросил — со всей возможной учтивостью, палатин! — подпишете ли вы договор. Либо вы его подпишете, либо вашим людям придется голодать, вот и все!

Кальмемунис принял позу человека, который вот-вот выхватит меч, и в какой-то безумный миг Ксерию отчаянно захотелось обратиться в бегство, хотя он знал, что оружие у посетителей отобрали. Палатин, может, и был идиотом, но это на редкость ладно сбитый идиот. Он выглядел так, словно мог одним прыжком перемахнуть все семь разделявших их ступеней.

— Значит, вы отказываете нам в помощи? — воскликнул Кальмемунис. — Собираетесь морить голодом Людей Бивня ради того, чтобы заставить Священную войну служить вашим целям?

«Люди Бивня»! Этот термин не вызывал у Ксерия ничего, кроме отвращения, однако глупец произносил его, словно одно из сокровенных имен Божиих. Тупой фанатизм, снова тупой фанатизм! Скеаос его и об этом предупреждал.

— Палатин, я говорю лишь о том, чего требует истина и справедливость. Если истина и справедливость служат моим целям, то лишь оттого, что я служу целям истины и справедливости. — Нансурский император не сдержал злобной ухмылки. — А будут ваши люди голодать или нет — зависит от вашего решения, лорд Кальмемунис. Если вы…

И тут ему на щеку шлепнулось что-то теплое и липкое. Ошеломленный, император схватился за щеку, посмотрел на мерзость, приставшую к пальцам… Роковое предчувствие ошеломило его, стеснило дыхание. Что это? Предзнаменование?

Император вскинул голову, уставился на суетящихся под потолком воробьев.

— Гаэнкельти! — рявкнул он.

Капитан эотских гвардейцев подбежал к нему. От него пахло бальзамом и кожей.

— Перебить этих птиц! — прошипел Ксерий.

— Прямо сейчас, Бог Людей?

Император вместо ответа схватил алый плащ Гаэнкельти, который тот в соответствии с нансурскими обычаями носил переброшенным через левое плечо и пристегнутым к правому бедру. Ксерий вытер плащом птичий помет со щеки и пальцев.

Одна из птиц осквернила его… Что это может значить? Он рискует всем! Всем!

— Лучники! — скомандовал Гаэнкельти — на верхних галереях стояли эотские стрелки. — Перебить птиц!

Короткая пауза, потом звон невидимых тетив.

— Умрите! — взревел Ксерий. — Неблагодарные предатели!

Невзирая на гнев, он не мог сдержать улыбку, глядя, как Кальмемунис и его посольство теснятся, пытаясь увернуться от падающих стрел. Стрелы со звоном сыпались на пол по всему императорскому аудиенц-залу. Большинство лучников промахнулись, но некоторые стрелы падали медленно, кружась, точно кленовые семена, неся с собой маленькие растрепанные тельца. Вскоре пол оказался усеян убитыми воробьями. Некоторые были уже мертвы, другие трепыхались, точно рыбы, пронзенные острогой.

Наконец стрельба закончилась. Воцарившуюся тишину нарушало лишь хлопанье крылышек.

Один пронзенный стрелой воробей шлепнулся прямо на ступени трона посередине между императором и палатином Канампуреи. Повинуясь внезапной прихоти, Ксерий вскочил с трона и сбежал по ступеням. Он наклонился, подхватил стрелу и дергающееся на ней послание. Пристально взглянул на трепыхающуюся в предсмертных судорогах птицу. «Ты ли это, мелкий? Кто велел тебе это сделать? Кто?»

Ведь простая птица ни за что бы не посмела оскорбить императора!

Он поднял взгляд на Кальмемуниса — и его посетила еще одна прихоть, куда более мрачная. Держа перед собой стрелу с умирающим воробьем, он приблизился к ошеломленному палатину.

— Примите это в знак моего уважения, — спокойно сказал Ксерий.

Обе стороны обменялись оскорблениями и взаимными упреками, затем Кальмемунис, Ксинем и их эскорт стремительно удалились из зала, а Ксерий с бешено колотящимся сердцем остался.

Он почесал щеку, все еще зудящую от воспоминания о птичьем помете. Щурясь против солнца, посмотрел на трон, на силуэты своих придворных, блестящие в лучах заката. Смутно услышал, как его главный сенешаль, Нгарау, велит принести теплой воды. Императору следовало очиститься.

— Что это означает? — тупо спросил Ксерий.

— Ничего, о Бог Людей, — ответил Скеаос. — Мы так и рассчитывали, что они сперва отвергнут договор. Как и все плоды, наш план требует времени, чтобы созреть.

«Наш план, Скеаос? Ты имеешь в виду — мой план?»

Он попытался взглянуть на зарвавшегося глупца сверху вниз, но солнце мешало.

— Я говорю не с тобой и не о договоре, старый осел!

И, чтобы подчеркнуть свои слова, пинком опрокинул бронзовый пюпитр. Договор поболтался в воздухе, точно маятник, и соскользнул на пол. Потом император ткнул пальцем в сторону нанизанного на стрелу воробья, который валялся у его ног.

— Что означает вот это?

— Это сулит удачу, — откликнулся Аритмей, его любимый авгур и астролог. — Среди низших каст быть… обделанным птицей — знак удачи и повод для большого празднества.

Ксерий хотел рассмеяться, но не мог.

— Это потому, что быть обделанным птицей — единственная удача, на какую они могут надеяться, не так ли?

— И тем не менее, о Бог Людей, в этом веровании есть глубокая мудрость. Люди верят, что мелкие несчастья, подобные этому, предвещают добрые события. Триумф всегда должен сопровождаться какой-нибудь символической неурядицей, дабы мы не забывали о собственной слабости.

Щека отчаянно чесалась, как бы подтверждая справедливость слов авгура. Это было предзнаменование! И к тому же доброе предзнаменование. Он так и почувствовал!

«Меня снова коснулись боги!»

Император, внезапно оживившись, поднялся на возвышение и принялся жадно слушать Аритмея: тот рассуждал о том, что это событие соответствует расположению звезды Ксерия, которая как раз вступила в круг Ананке, Блудницы-Судьбы, и теперь находится на двух благоприятных осях по отношению к Гвоздю Небес.

— Великолепное сочетание! — восклицал пузатый авгур. — Воистину великолепное!

Вместо того чтобы вновь занять свое место на престоле, Ксерий прошел мимо него, жестом пригласив Аритмея следовать за собой. Ведя небольшую толпу чиновников, он миновал две массивные колонны из розового мрамора, обозначающие линию отсутствующей стены, и вышел на примыкающую террасу.

Внизу под заходящим солнцем распростерся Момемн, подобный огромной бледной фреске. Императорский дворец, Андиаминские Высоты, лежал у самого моря, так что Ксерий мог при желании окинуть взглядом весь лабиринт улочек Момемна, просто повернув голову: на севере — квадратные башенки эотских казарм, на западе, прямо напротив — просторные бульвары и величественные здания храмового комплекса Кмираль, на юге — кишащий народом бедлам гавани, раскинувшейся вдоль устья реки Фай.

Не переставая слушать Аритмея, император смотрел за далекие стены туда, где простирались пригородные сады и поля, выбеленные брюхом солнца. Там, точно плесень на хлебе, расползались и грудились шатры и палатки Священного воинства. Пока их еще немного, но Ксерий понимал, что не пройдет и нескольких месяцев, как эта плесень расползется до самого горизонта.

— Но Священная война, Аритмей… Означает ли все это, что Священная война будет моей?

Императорский авгур сцепил внушительные пальцы и потряс брылями в знак согласия.

— Однако пути судьбы узки, о Бог Людей. Нам так много предстоит сделать!

Ксерий был так поглощен вердиктом авгура и его предписаниями, включающими подробные инструкции относительно жертвоприношения десяти быков, что поначалу даже не заметил появления своей матушки. Но внезапно обнаружил, что она здесь — узкая тень, возникшая из-за спины, легко узнаваемая, точно сама смерть.

— Ну что ж, Аритмей, готовь жертвы, — повелел он. — На сегодня достаточно.

Авгур уже собирался удалиться, когда Ксерий заметил рабов, несущих таз с водой, о которой распорядился сенешаль.

— Аритмей!

— Что угодно Богу Людей?

— Моя щека… следует ли мне омыть ее?

Авгур смешно замахал руками.

— Что вы, что вы! Разумеется, нет, о Бог Людей! Важно обождать хотя бы три дня. Это принципиально!

Ксерию тотчас пришло в голову еще несколько вопросов, но его мать была уже рядом. За ней, переваливаясь с боку на бок, тащился ее жирный евнух. Императрица же двигалась с непринужденной грацией пятнадцатилетней девственницы, невзирая на свой седьмой десяток старой шлюхи. Шурша голубой кисеей и шелком, она повернулась к императору в профиль, взирая с высоты на город, как он сам за несколько секунд до того. Чешуйки ее нефритового головного убора сверкнули в лучах заката.

— Сын, который, разинув рот, внимает словам бестолкового, слюнявого идиота! — сухо сказала она. — Как это согревает сердце матери!

Он почувствовал в ее поведении нечто странное — нечто… сдерживаемое. Но, с другой стороны, в последнее время в его присутствии все почему-то чувствовали себя не в своей тарелке — несомненно, оттого, что теперь, когда две ветви его великого плана приведены в действие, люди наконец-то заметили живущую в нем божественность.

— Времена нынче сложные, матушка. Опасно не задумываться о будущем.

Она обернулась и смерила его взглядом кокетливым и одновременно каким-то мужским. Солнечный свет подчеркивал ее морщины и отбрасывал на щеку длинную тень носа. Ксерий всегда думал, что старики уродливы, как телом, так и душой. Возраст навеки преображает надежду в сожаление. То, что в юных глазах было мужеством и честолюбием, в старческих превращается в бессилие и алчность.

«Я нахожу вас отвратительной, матушка! Ваш облик и ваше поведение».

Когда-то его матушка славилась красотой. Пока еще жив был отец, она считалась самым прославленным сокровищем империи. Икурей Истрийя, императрица нансурская, чьим приданым стало сожжение императорского гарема.

— Я наблюдала за твоей встречей с Кальмемунисом, — мягко произнесла она. — Ужасающе. Все, как я вам говорила, а, мой богоравный сын?

Она улыбнулась — и косметика у нее на лице пошла мелкими трещинами. Ксерия охватило страстное желание поцеловать эти губы.

— Видимо, да, матушка…

— Так отчего же вы упорствуете в этом сумасбродстве?

И вот эта последняя странная выходка! Его мать спорит против доводов разума!

— В сумасбродстве, матушка? Договор позволит восстановить империю!

— Но если тебе не удалось уговорить его подписать даже такого глупца, как Кальмемунис, на что ты вообще надеешься, а? Нет, Ксерий, для империи будет лучше всего, если ты поддержишь Священную войну.

— Матушка, неужели этот Майтанет и вас зачаровал? Разве можно зачаровать ведьму? Как, чем?

Смех.

— Обещанием уничтожить ее врагов, чем же еще!

— Но ведь ваши враги — это весь мир, матушка! Или я ошибаюсь?

— Любому человеку враги — весь мир, Ксерий. Не забывайте об этом, будьте так любезны.

Император краем глаза увидел, как к Скеаосу подошел один из гвардейцев и прошептал что-то ему на ухо. Авгуры не раз говорили императору, что гармония — это музыка. Гармония требует чутко отзываться на все, происходящее вокруг. Ксерий был из тех, кому не обязательно смотреть, чтобы видеть, что происходит. Его подозрительность была отточена до предела.

Старый советник кивнул, мельком взглянул на императора. Глаза у советника были встревоженные.

«Не строят ли они заговор? Может, это предательство?» Ксерий отмахнулся от этой мысли — она приходила на ум слишком часто, чтобы ей доверять.

Будто догадавшись о причине его рассеянности, Истрийя обернулась к старому советнику.

— А ты что скажешь, а, Скеаос? Что ты скажешь о ребяческой жадности моего сына?

— Жадности?! — вскричал Ксерий. Ну зачем, зачем она его так провоцирует? — Ребяческой?!

— А какой же еще? Вы расточаете дары Блудницы. Сперва судьба дарует вам этого Майтанета, а вы, вопреки моим советам, пытаетесь его убить. Для чего? Потому что он — не ваш! Потом она предоставляет вам Священную войну, молот, которым можно сокрушить врага нашего рода! Но она не ваша — и вы пытаетесь погубить и ее тоже. Это ребяческая истерика, а не интриги многомудрого императора.

— Поверьте, матушка, я стремлюсь не погубить Священную войну, но приобрести ее! Заморские псы подпишут мой договор!

— Да, подпишут — вашей кровью! Или вы забыли, что бывает, когда пустое брюхо объединяется с фанатичной душой? Это воинственные люди, Ксерий! Люди, опьяненные собственной верой. Люди, которые, столкнувшись с оскорблением, действуют. Или вы и впрямь ожидаете, что они стерпят ваше вымогательство? Вы рискуете империей, Ксерий!

Рискует империей? Отнюдь. На северо-западе империи лишь немногие нансурцы осмеливались жить в виду гор — так страшились они скюльвендов, — а на юге все «старые провинции», принадлежавшие Нансурии в те дни, когда она пребывала в расцвете сил и величия, ныне томились в рабстве у язычников-кианцев. В завоеванных ею землях ныне грохотали барабаны фаним, созывая людей на поклонение Фану, лжепророку. И крепость Асгилиох, которую древние киранейцы возвели для защиты от Шайгека, ныне снова сделалась пограничной. Он рискует не империей, а лишь видимостью империи. Империя — выигрыш, а не заклад.

— Ваш сын, по счастью, не столь слабоумен, матушка. Люди Бивня голодать не будут. Они станут получать пищу от моих щедрот — но не более чем на день вперед. Я не намерен отказывать им в пропитании, необходимом для того, чтобы выжить, — я всего лишь не дам им припасов, необходимых для похода.

— А как насчет Майтанета? Что, если он повелит вам предоставить им эти припасы?

Согласно древнему уложению, в делах Священной войны императору надлежало повиноваться шрайе. Ксерий был обязан обеспечивать Священное воинство под страхом отлучения.

— Ах, матушка, но вы же видите, что он этого сделать не может! Ему не хуже нашего известно, что эти Люди Бивня — глупцы, и им кажется, будто сам Господь устроил так, что язычники будут повержены. Если я предоставлю Кальмемунису все, чего он требует, не пройдет и двух недель, как он двинется в поход, будучи уверен, что сумеет разгромить фаним с помощью одного своего вассального войска. Майтанет, разумеется, станет изображать возмущение, но втайне он будет мне благодарен, зная, что это дает Священному воинству время собрать силы. А иначе отчего бы он повелел войскам собираться под Момемном, а не под Сумной? Уж не затем, чтобы облегчить мою казну! Он наперед знал, как я поступлю.

Императрица ответила не сразу, окинув его одобрительным взглядом прищуренных глаз. Кому, как не этой змеиной душе, было оценить тонкость подобного маневра!

— Но значит ли это, что вы играете Майтанетом, или Майтанет играет вами?

Ксерий мог теперь признать, что в предыдущие месяцы недооценивал нового шрайю. Но больше он этого демона недооценивать не станет.

Ксерий сознавал, что Майтанет понимает: Нансурия обречена. Последние полтораста лет все подданные Нансурии, которые знали достаточно много и были достаточно близки к власти, непрерывно ожидали катастрофы: вестей о том, что племена скюльвендов объединились, как встарь, и неудержимо несутся к побережью. Именно так пали киранейцы две тысячи лет тому назад, а еще через тысячу лет — Кенейская империя. И таким же образом падет и Нансурия — Ксерий был в этом уверен. Но что всерьез ужасало его, так это перспектива неизбежного конца в сочетании с Кианом, языческой страной, которая набирала мощь по мере того, как нансурцы угасали. После того как уйдут скюльвенды — а они уйдут, скюльвенды всегда уходили, — кто помешает кианским язычникам стереть с лица земли замутившуюся кровь киранейцев, вырвать Три Сердца Божиих: Сумну, Тысячу Храмов и Бивень?

Да, этот шрайя хитер. Ксерий уже не жалел, что подосланные им убийцы потерпели неудачу. Майтанет дал ему молот, коему нет равных: Священную войну!

— Нашего нового шрайю, — сказал он, — сильно переоценивают.

«Пусть себе думает, что это он играет мною».

— Но для чего вам это, Ксерий? Предположим даже, предводители Священного воинства пойдут на то, чтобы удовлетворить ваши требования. Но не думаете же вы, что они станут проливать свою кровь, чтобы вознести солнце империи? Даже если кто-то и подпишет ваш договор, он все равно не имеет смысла.

— Имеет, матушка. Даже если они нарушат свои клятвы, договор все равно имеет смысл.

— Но почему, Ксерий? Для чего вам этот безумный риск?

— Ну же, матушка! Неужели вы настолько постарели?

На миг он испытал непривычное озарение — как все это должно выглядеть с ее точки зрения: меркантильное и оттого из ряда вон выходящее требование, чтобы любой военачальник, собирающийся участвовать в Священной войне, подписал его договор; самая могучая армия, какую нансурцы смогли собрать в этом поколении, отправлена не против язычников-кианцев, но против куда более древнего и непредсказуемого врага, скюльвендов. Как должны ее раздражать хотя бы два этих факта! В таких тонких планах, как его, логика никогда не лежит на поверхности.

Ксерий был не настолько глуп, чтобы полагать, будто он равен своим предкам мощью рук либо силой духа. Нет, Икурей Ксерий III не был глупцом. Нынешний век — иной, и иные силы призваны участвовать в событиях. Великие люди дня сегодняшнего обретают оружие в других людях и в точных, тонких расчетах событий. Ксерий теперь обладал и тем, и другим: его молодой да ранний племянник Конфас и Священная война безумного шрайи. Эти два орудия помогут ему отвоевать прежнюю империю.

— В чем же состоит ваш план, Ксерий? Вы должны мне все рассказать!

— Мучительно, не правда ли, матушка: стоять у самого сердца империи и быть глухой к его биению — когда ты всю жизнь играла на нем, точно на барабане?

Но вместо вспышки ярости она внезапно раскрыла глаза — на нее снизошло откровение.

— Договор — всего лишь повод! — ахнула она. — То, что должно спасти вас от отлучения, когда вы…

— Что — «когда я», матушка? — Ксерий нервно огляделся: их окружала небольшая толпа. Место было неподходящее для подобной беседы.

— Так вот почему вы отправили моего внука на смерть! — воскликнула она.

Ах, вот в чем истинная причина ее мятежного вмешательства! Ее любимый внучек, бедняжка Конфас, который в этот самый миг бродит с войсками где-то по степям Джиюнати, разыскивая ужасных скюльвендов. Это была Истрийя, которую Ксерий знал — и презирал: лишенная религиозных чувств, но одержимая мыслями о своем потомстве и судьбах дома Икуреев.

«Конфасу предстояло возродить Империю, верно, матушка? Меня ты не считала способным на подобные подвиги, так, старая сука?»

— Вы зарываетесь, Ксерий! Вы замахиваетесь на слишком многое!

— А-а, а я было на миг решил, будто вы поняли.

Он произнес это с небрежной уверенностью, но в глубине души во многом верил ей — верил настолько, что ему теперь требовалась добрая кварта неразбавленного вина, чтобы наконец уснуть. А тем более сегодня, после происшествия с воробьями…

— Я понимаю достаточно! — отрезала Истрийя. — Ваши воды не настолько глубоки, чтобы старая женщина не могла достать до дна, Ксерий. Вы надеетесь вытребовать подписи под своим договором не потому, что рассчитываете, будто кто-то из Людей Бивня и впрямь расстанется со своими завоеваниями, а потому, что собираетесь потом объявить войну им. При наличии договора вам не будет грозить отлучение, если вы завоюете мелкие, малонаселенные графства, которые наверняка возникнут после окончания Священной войны. Именно поэтому вы и отправили Конфаса на вашу так называемую карательную экспедицию против скюльвендов. Ваш план требует сил, которые вы собрать не сможете, пока вам приходится охранять северные границы.

Его нутро скрутило от страха.

— Что, — злобно шипела она, — обдумывать свои планы во мраке собственной души — это одно дело, а слышать о них из чужих уст — совсем другое, верно, глупенький мальчик? Все равно что слушать, как пересмешник-попугай копирует твой голос. Тебе теперь это не кажется глупым, Ксерий? Не кажется безумным?

— Нет, матушка, — ответил он, сумев напустить на себя уверенный вид. — Всего лишь отважным.

— Отважным?! — возопила она так, будто это слово привело ее в бешенство. — Клянусь богами, как мне жаль, что я не удавила тебя в колыбели! Что за дурака я родила! Ты нас погубил, Ксерий! Разве ты не видишь? Никто, ни один верховный король киранейцев, ни один воплощенный император кенейцев ни разу не сумел одолеть скюльвендов в их собственных землях! Это Народ Войны, Ксерий! Конфас теперь покойник! Цвет твоего войска погиб! Ксерий! Ксерий!!! Ты навлек погибель на всех нас!

— Нет, матушка, нет! Конфас заверил меня, что справится с ними. Он изучил скюльвендов, как никто другой. Он знает все их слабости!

— Ксерий… Бедный мой дурачок, ну как же ты не видишь, что Конфас еще дитя? Блестящий, бесстрашный, прекрасный как бог, но все равно, он ребенок!..

Она схватилась за щеки и принялась раздирать себе лицо ногтями.

— Ты убил моего мальчика! — взвыла она.

Ее рассуждения — а быть может, ее ужас — водопадом нахлынули на него. В панике Ксерий оглядел прочих присутствующих, увидел, что страх его матери отразился на всех лицах, и осознал, что страх этот появился уже давно. Они страшились не Икурея Ксерия III, а того, что он натворил!

«Неужели я погубил все?»

Он пошатнулся. Костлявые руки подхватили его, помогли удержаться на ногах. Скеаос. Скеаос! Он понимает, что сделал Ксерий. Он прозревал величие! Славу!

Ксерий стремительно развернулся, схватил Скеаоса за красиво уложенные складки одеяния и встряхнул так сильно, что знак советника, золотое око с ониксовым зрачком, отлетел и со звоном покатился по полу.

— Скажи мне, что ты видишь! — потребовал Ксерий. — Скажи!

Старик подхватил свое одеяние, чтобы не дать ему упасть, и послушно потупил глаза.

— В-вы поставили на кон все, о Бог Людей. Только после того, как выпадут кости, можно будет узнать, что произойдет.

Да! Вот оно!

«Только после того, как выпадут кости…»

Из глаз императора хлынули слезы. Он схватил советника за щеки, мимоходом удивившись тому, какая у него грубая кожа. Мать не сказала ему ничего нового. Он с самого начала знал, как много поставлено на кон. Сколько часов провел он наедине с Конфасом, строя планы! Сколько раз приходилось ему дивиться военному дарованию племянника! Никогда прежде не было у Империи такого главнокомандующего, как Икурей Конфас. Никогда!

«Он возьмет верх над скюльвендами. Он посрамит Народ Войны!» Теперь Ксерию казалось, будто он знает это наперед с немыслимой уверенностью.

«Моя звезда входит в Блудницу, привязанная двойным предзнаменованием к Гвоздю Небес… Меня обделала птица!»

Император уронил руки на плечи Скеаоса и был поражен великодушием своего поступка. «Как он, должно быть, любит меня!» Он обвел взглядом Гаэнкельти, Нгарау и прочих, и внезапно причина их сомнений и страхов сделалась ему ясна, как никогда. Он обернулся к своей матери, которая теперь упала на колени.

— Вы — все вы, — вам кажется, будто вы видите перед собой человека, который сделал безумную ставку. Но люди слабы, матушка. Люди ненадежны.

Императрица уставилась на него. Сажа, которой были подведены ее глаза, размазалась от слез.

— А разве императоры — не люди, Ксерий?

— Жрецы, авгуры, философы — все учат нас, что видимое взору — не более чем дым. Человек, которым я являюсь, — всего лишь дым, матушка. Сын, которого вы родили на свет, — всего лишь моя маска, еще одно обличье, которое я принял посреди этого утомительного буйства крови и семени, что вы зовете жизнью. На самом же деле я — то, чем вы обещали мне, что я когда-нибудь стану! Император. Божественный. Не дым, но пламя!

Услышав это, Гаэнкельти пал на колени. После краткого колебания его примеру последовали и остальные. Но Истрийя ухватилась за руку своего евнуха и поднялась на ноги, не сводя с Ксерия пристального взгляда.

— А если Ксерий погибнет в этом дыму, а, Ксерий? Если из дыма появятся скюльвенды и потушат это твое «пламя» — что тогда?

Он изо всех сил постарался взять себя в руки.

— Ваш конец близок, и вы цепляетесь за дым, оттого что боитесь, что, кроме дыма, на самом деле ничего нет. Вы боитесь, матушка, оттого что вы стары, а ничто не ослепляет, не сбивает с толку сильнее страха.

Истрийя посмотрела на него свысока.

— Мои годы — это мое личное дело. Я не нуждаюсь в том, чтобы всякие глупцы напоминали мне о моем возрасте.

— Ну конечно. Полагаю, ваши груди и так не дают вам забыть о нем.

Истрийя завизжала и набросилась на него, как бывало в детстве. Но великан-евнух, Писатул, удержал императрицу, перехватив ее запястья своими ручищами, и покачал бритой башкой в испуганном ошеломлении.

— Надо было тебя убить! — верещала императрица. — Придушить твоей собственной пуповиной!

Ксерия ни с того ни с сего разобрал смех. Трусливая старуха! Впервые в жизни она казалась ему обыкновенной бабой, не имеющей ничего общего с обычно присущим ей образом неукротимой и всеведущей властительницы. Его мать выглядела попросту жалко! Ради этого, пожалуй, стоило лишиться империи!

— Уведи императрицу в ее покои, — велел Ксерий великану. — И распорядись, чтобы ее осмотрели мои врачи.

Евнух на руках унес с террасы шипящую и вырывающуюся императрицу. Ее пронзительные вопли затерялись в коридорах огромных Андиаминских Высот.

Роскошные краски заката потускнели, сменившись бледными сумерками. Солнце, облаченное в пурпурную мантию облаков, наполовину село. Несколько секунд Ксерий просто стоял, тяжело дыша, ломая пальцы, чтобы успокоить бившую его дрожь. Придворные боязливо наблюдали за ним краем глаза. Стадо!

Наконец Гаэнкельти, более откровенный, чем прочие, благодаря своему норсирайскому происхождению, нарушил молчание:

— Бог Людей, могу ли я спросить?

Ксерий нетерпеливо махнул рукой в знак согласия.

— Императрица, Бог Людей… То, что она говорила…

— Ее страхи не лишены оснований, Гаэнкельти. Она просто высказала ту правду, что прячется во всех наших сердцах.

— Но она угрожала убить вас!

Ксерий с размаху ударил капитана по лицу. Белокурый воин на миг стиснул кулаки, но тут же разжал их и яростно уставился в ноги Ксерию.

— Прошу прощения, Бог Людей. Я просто опасался за…

— Нечего опасаться, — перебил Ксерий. — Императрица стареет, Гаэнкельти. Ход времени унес ее далеко от берега. Она попросту утратила ориентацию.

Гаэнкельти рухнул наземь и крепко поцеловал правое колено Ксерия.

— Довольно! — сказал Ксерий, поднимая капитана на ноги. Он на миг задержал пальцы на роскошных голубых татуировках, оплетающих предплечья воина. Глаза у него горели. Голова гудела. Но чувствовал он себя на удивление спокойно.

Он обернулся к Скеаосу.

— Кто-то принес тебе послание, старый друг. Что это было, вести о Конфасе?

Безумный вопрос, но на удивление тривиальный, если задаешь его, когда нечем дышать.

Советник ответил не сразу. У императора вновь затряслись руки.

«Молю тебя, Сейен! Прошу тебя!»

— Нет, о Бог Людей.

Головокружительное облегчение. Ксерий едва не пошатнулся снова.

— Нет? А что же тогда?

— Фаним прислали своего эмиссара в ответ на вашу просьбу о переговорах.

— Хорошо… Очень хорошо!

— Но это не простой эмиссар, Бог Людей.

Скеаос облизнул свои тонкие старческие губы.

— Это кишаурим. Фаним прислали кишаурима.

Солнце село, и, казалось, всякая надежда угасла вместе с ним.

Найюр урс Скиоата нашел короля племен и остальных вождей на гребне холма, откуда открывался вид на горы Хетанты и лагерь нансурской армии внизу. Найюр остановил своего серого и принялся рассматривать их издалека. Сердце колотилось, как будто кровь загустела в жилах. На миг он почувствовал себя мальчишкой, которого старшие братья и их вредные дружки прогнали от себя прочь. Ему чудилось, будто до него доносятся насмешливые замечания.

«Зачем так меня позорить?»

Но Найюр был отнюдь не ребенок, а знатный вождь утемотов, закаленный скюльвендский воитель более чем сорока пяти лет от роду. Он владел восемью женами, двадцатью тремя рабами и тремя с лишним сотнями голов скота. Тридцать семь сыновей породил он, и девятнадцать из них — чистой крови. Руки его были исполосованы свазондами, ритуальными победным шрамами, которые напоминали о двух с лишним сотнях убитых врагов. Он был Найюр, укротитель коней и мужей.

«Я могу убить любого из них, растереть их в кровавую кашу — а они меня так оскорбляют! Что я им сделал?»

Но он знал ответ, как и любой убийца. Его оскорблял не сам факт бесчестья, а то, что им об этом известно.

Взошедшее солнце полыхнуло меж одетых снегом пиков, омыло собравшихся вождей бледным утренним золотом. Они выглядели как воины из разных веков и народов, несмотря на то что все ветераны битвы при Зиркирте носили остроконечные кианские боевые шапки. Одни были одеты в старинные чешуйчатые доспехи, другие — в кольчуги и кирасы из самых разных краев — все боевые трофеи, снятые с давно погибших айнритских князей и знатных воинов. Лишь руки в шрамах, каменные лица да длинные черные волосы выдавали их принадлежность к Народу — к скюльвендам.

Ксуннурит, выборный король племен, сидел посередине. Левой рукой он властно упирался в бедро, правую же вскинул, указывая вдаль. Словно повинуясь его указанию, стоявший рядом всадник поднял свой лук — изломанный полумесяц. Найюр заметил, как проплыла по небу березовая стрела, увидел, как она канула в травы на полпути к реке. Он понял, что вожди меряют расстояние, а это могло означать лишь одно: они готовились к атаке.

«И без меня!» А вдруг они просто забыли?

Найюр выругался и направил коня в их сторону. Он не отрываясь смотрел на восток, чтобы не унижаться, глядя в насмешливые лица. Река Кийут вилась по дну долины, черная везде, кроме перекатов, подернутых морозной пеной. Даже отсюда были видны нансурские войска, кишащие на берегах, рубящие оставшиеся тополя, утаскивающие стволы на запряженных лошадьми волокушах. Имперский лагерь, обнесенный земляным валом и частоколом, лежал примерно в миле от реки: огромный вытянутый прямоугольник, сплошь палатки да повозки, под горой, которая в легендах звалась Сактута, «два быка».

Три дня тому назад это зрелище ошеломило и ужаснуло Найюра. Уже само вторжение нансурцев на эту землю было возмутительным, но вбивать тут столбы и возводить стены?!

Но теперь вид лагеря не вызывал никаких чувств — одни только предчувствия.

Оскалив зубы, он влетел в самую гущу своих собратьев-вождей.

— Ксуннурит! — взревел он. — Почему меня не позвали?

Король племен выругался и развернул своего чалого, чтобы оказаться лицом к Найюру. Утренний ветерок шевелил лисий мех, которым была обшита его кианская боевая шапка. Ксуннурит смерил Найюра взглядом, не скрывая презрения, и процедил:

— Тебя звали, как и остальных, утемот!

Найюр впервые встретился с Ксуннуритом всего пять дней тому назад, вскоре после того, как прибыл сюда со своими воинами-утемотами. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда, точно двое парней, ухаживающих за одной и той же красоткой. Найюр не сомневался, что Ксуннурит презирает его из-за слухов о позорной смерти отца, хотя с тех пор прошло уже много лет. Причин собственной ненависти к Ксуннуриту Найюр сам не понимал. Возможно, он просто платил враждой за вражду. Возможно, он презирал Ксуннурита за шерстяную тунику с шелковым подбоем и самодовольную улыбочку, которая не сходила с уст короля племен. Ненависть не нуждалась в причинах, тем более что причин было много и найти их не составляло труда.

— Нам не следует нападать, — рубанул с ходу Найюр. — Это мальчишество.

Неодобрение повисло в утреннем воздухе ощутимо, точно запах мускуса. Прочие вожди внимательно изучали утемота, стараясь не выдавать своих мыслей. Невзирая на слухи, которые все они, несомненно, знали, исполосованные шрамами руки Найюра требовали какого-никакого почтения. Найюр видел, что ни один из них не убил и половины того количества врагов, как он.

Ксуннурит подался вперед и сплюнул в траву — знак неуважения.

— Мальчишество? Нансурцы срут, ссут и ковыряются в заднице на нашей священной земле, утемот! Что, по-твоему, мне следует делать? В переговоры с ними вступить? А может, сразу сдаться и заплатить дань Конфасу?

Найюр поразмыслил, что лучше: осмеять этого человека или его план.

— Нет, — ответил он, решив обратиться скорее к мудрости, чем к злословию. — По-моему, нам следует выждать. Икурей Конфас у нас вот где. — Он поднял толстопалую руку и сжал ее в кулак. — Он в ловушке. Его коней нужно сытно кормить, наши себя сами прокормят. Его люди привычны к крышам, к подушкам, к вину, к податливым женщинам. Наши умеют спать в седле и питаться одной только кровью своего коня. Помяни мое слово: не пройдет и нескольких дней, как в сердцах у них поселится олень, а в брюхе — шакал. Они ослабеют от страха и от голода. Их укрепления из земли и дерева покажутся им скорее рабским загоном, чем безопасным убежищем. И скоро отчаяние погонит их туда, куда нам будет угодно!

Собравшиеся вожди откликнулись глухим ропотом. Найюр обвел глазами обветренные лица. Некоторые были молоды и жаждали крови, но большинство видели немало битв и набрались в них суровой мудрости. Немолодые люди, его ровесники. Они переросли юношеское нетерпение и еще не утратили мощи. Они увидят мудрость его слов.

Но на Ксуннурита мудрые речи особого впечатления не произвели.

— А-а, ты, видно, всегда так предусмотрителен, утемот? Скажи мне, Найюр урс Скиоата, если ты войдешь в свой якш и увидишь, как чужие люди насилуют твоих жен, ты тоже поступишь предусмотрительно? Наверно, подождешь в засаде снаружи, ведь там больше надежды на успех! Дождешься, пока они осквернят и очаг, и чрево?

Найюр усмехнулся. Он только теперь заметил, что у Ксуннурита недостает двух пальцев на левой руке. Этот глупец небось и из лука-то стрелять не может!

— Мой якш — одно дело, Ксуннурит, а подножия Хетант — совсем другое!

— Ах, вот как? Это ли говорят нам хранители легенд?

Найюра потрясла не столько изворотливость этого человека, сколько то, что он его, оказывается, недооценил.

Глаза Ксуннурита вспыхнули торжеством.

— Нет! Хранители говорят, что битва — наш очаг, земля — наша жена и небо — наш якш. Нас все равно что изнасиловали, и это так же верно, как если бы Конфас отымел наших жен или разбил камень нашего очага. Нас опозорили. Унизили. Обесчестили! Так что нам не до хитрых расчетов, утемот.

— А как насчет нашей победы над фаним при Зиркирте? — осведомился Найюр. Большинство присутствующих были при Зиркирте восемь лет тому назад, где Найюр своей рукой поверг кианского военачальника Хасджиннета.

— А при чем тут Зиркирта?

— Вспомни, как долго отступали племена перед кианцами! Как долго мы старались их обескровить, прежде чем наконец сломали им хребет!

Он одарил Ксуннурита мрачной улыбкой, той, от которой его жены обычно ударялись в слезы. Король племен напрягся.

— Но тут…

— Тут — дело другое, так, Ксуннурит? Как же может битва быть подобна якшу — и при этом не быть подобна другой битве? При Зиркирте мы положились на терпение. Мы выжидали, и дождались своего часа, и наголову разбили сильного врага!

— Но тут дело не просто в выжидании, Найюр, — вмешался третий голос. То был Окнай Одноглазый, вождь могущественных племен мунуатов из внутренних земель. — Весь вопрос, сколько нам придется ждать. Скоро начнется засушливое время, тем из нас, кто живет в сердце степей, пора будет гнать стада на летние пастбища.

На это замечание многие отозвались одобрительными возгласами, как будто то была первая разумная вещь, сказанная за все время.

— В самом деле, — добавил Ксуннурит, ободренный неожиданной поддержкой. — Конфас явился тяжело нагруженным, обоз едва ли не больше всего его войска. Сколько нам придется ждать, пока твои олени и шакалы не источат им сердце и брюхо? Месяц? Два? А может быть, все полгода?

Найюр погладил свою бритую макушку, обвел взглядом враждебные лица окружающих. Он понимал их заботы, потому что это были и его заботы тоже. Длительное отсутствие сулило немало опасностей. Оставленные без присмотра стада — это волки, болезни, голод. А если добавить к этому угрозу восстаний рабов, измены жен, а для племен, живущих вдоль северных границ степей, таких, как его собственное, еще и нападения шранков, — любой захочет вернуться как можно скорее!

Найюр понял, что Ксуннурит вовсе не навязал остальным вождям идею напасть немедленно. Несмотря на то что все они знали, что торопливость — проклятие мудрости, им хотелось побыстрее покончить с войной, куда сильнее, чем тогда, под Зиркиртой. Но почему?

Все глаза были устремлены на него.

— Ну? — спросил Ксуннурит.

Возможно ли, что Икурей Конфас на это как раз и рассчитывал? В конце концов, не так уж сложно узнать, в какое время года Народ может позволить себе воевать, а когда им не до войны. Неужели Конфас нарочно явился за несколько недель до начала летней засухи?

У Найюра голова пошла кругом. Ведь если так, то… Внезапно все, что он видел и слышал с тех пор, как присоединился к воинству, приобрело иной смысл: изнасилование взятых в плен скюльвендов, издевательские посольства, даже сортиры, вырытые в самых священных местах, — все это делалось с тем расчетом, чтобы вынудить Народ напасть как можно быстрее.

— Зачем? — вдруг спросил Найюр. — Зачем Конфас привез с собой столько припасов?

Ксуннурит фыркнул.

— Потому что тут — степи. Припасы пополнить негде.

— Нет. Потому что он рассчитывает переждать нас.

— Вот именно! — воскликнул Ксуннурит. — Он собирается выжидать, пока голод не вынудит племена рассеяться. Именно поэтому мы должны напасть немедленно!

— Рассеяться? — воскликнул Найюр, встревоженный тем, как легко оказалось вывернуть его догадку наизнанку. — Нет! Он рассчитывает дождаться, пока голод или гордость не вынудит племена напасть!

Слушатели откликнулись на это дерзкое предположение насмешливыми криками. Ксуннурит расхохотался, услышав жалкие догадки человека, принявшего наивность за мудрость.

— Вы, утемоты, живете слишком далеко от империи, — сказал он, словно бы снисходя к глупцу, — неудивительно, что вы не знакомы с интригами имперцев. Откуда тебе знать, что сила Икурея Конфаса растет, в то время как сила его дяди-императора идет на убыль? Ты говоришь так, словно Икурея Конфаса отправили сюда завоевать наши земли, а на самом деле его прислали сюда умирать!

— Ты что, шутишь? — вскричал в отчаянии Найюр. — Ты его войско видел? Их отборная конница, норсирайские вспомогательные войска, почти все колонны императорской армии, даже личная эотская гвардия императора! Ради того, чтобы организовать этот поход, они оставили без защиты всю империю! Заключили договоры, пообещали и истратили горы золота… Это завоевательная армия, а не погребальная процессия какого-то…

— Спроси хранителей! — перебил его Ксуннурит. — Другие императоры жертвовали не меньшим, если не большим. В конце концов, Ксерию нужно было обмануть Конфаса, верно?

— Ха! И ты еще утверждаешь, будто это утемоты ничего не знают об империи! Нансурия сейчас осаждена со всех сторон. Она не может себе позволить потерять такую армию!

Ксуннурит еще сильнее подался вперед, угрожающе занес кулак. Его брови сомкнулись над гневно горящими глазами. Ноздри раздувались.

— Так тем больше причин разбить ее прямо сейчас! А потом мы вихрем промчимся до самого Великого Моря, как наши праотцы! Мы сровняем с землей их храмы, обесчестим их дочерей, вырежем их сыновей!

К ужасу Найюра, утренний воздух сотрясли восторженные крики. Убийственным взглядом он заставил вождей заткнуться.

— Вы что, упились и потеряли разум? Тем больше причин предоставить нансурцам томиться от безделья! Как вы думаете, что делал бы Конфас, окажись он среди нас? Что…

— Выдергивал бы мой меч из своей задницы! — выкрикнул кто-то, вызвав взрыв бурного хохота.

Тут Найюр снова почуял это: добродушное взаимопонимание, за которым, в сущности, не стоит ничего, кроме молчаливого уговора все время поднимать на смех одного и того же человека. Его губы гневно скривились. Всегда одно и то же! Неважно, насколько он силен и мудр. Они отвели ему место много лет тому назад — и привыкли считать за дурачка.

«Ничего, как привыкли — так и отвыкнут!»

— Нет! — рявкнул Найюр. — Он бы посмеялся над вами, как вы теперь смеетесь надо мной! Он сказал бы, что собаку не посадишь на цепь, не зная ее повадок, — и я знаю, кто эти собаки! Лучше, чем они сами знают себя! — Почувствовав что-то заунывное в своем тоне и оборотах речи, он тут же сменил их. — Послушайте! Вы должны меня выслушать! Конфас рассчитывает как раз на то, что вы решите так, как решили, — на нашу гордость, на наш… привычный образ мыслей! Он сделал все, что в его силах, чтобы вызвать нас на бой! Как вы сами не видите? От нас зависит его талант полководца. Только мы можем выставить его дураком. И для этого нужно сделать единственное, чего он страшится, что он всеми силами стремится предотвратить. Нам нужно выждать! Дождаться, пока он сам нападет на нас!

Ксуннурит пристально следил за ним, глаза его блестели торжествующей насмешкой. Теперь он презрительно ухмыльнулся.

— Люди зовут тебя Найюр-Убийца, рассказывают о том, как отважен ты в бою, о том, что ты вечно жаждешь священной резни. Но теперь, — он укоризненно покачал головой, — куда же теперь делась эта твоя жажда, утемот? Может, переименовать тебя в Найюра Убийцу Времени?

И снова заливистый хохот, грубый и хриплый, одновременно искренний, как свойственно простым людям, и отравленный подлой насмешкой, грязной радостью мелких душонок, радующихся унижению того, кто лучше их. У Найюра зазвенело в ушах. Земля и небо усохли, съежились, и наконец весь мир превратился в скопище хохочущих желтозубых рож. Он почувствовал, как она шевелится в нем, его вторая душа, та, что затмевает солнце и пятнает землю кровью. Их хохот заглох при виде его угрожающей гримасы. Грозный взгляд Найюра стер с лиц даже ухмылочки.

— Завтра, — объявил Ксуннурит, нервным рывком разворачивая своего чалого в сторону далекого нансурского лагеря, — завтра мы принесем весь их народ в жертву богу смерти! Завтра мы вырежем всю империю!

Вся столица грохотала.

Продрогнув в тени, Икурей Конфас спешился под огромной Ксатантиевой аркой. Его взгляд на миг задержался на резных изображениях: бесконечные ряды пленных и трофеев. Он обернулся к легату Мартему, собираясь напомнить тому, что даже Ксатантию не удалось усмирить племена скюльвендов. «Я совершил то, чего еще не совершал ни один человек! Разве это не делает меня чем-то большим, чем человек?»

Конфас уже не помнил, сколько раз донимала его эта невысказанная мысль. Он ни за что бы в этом не признался, но ему ужасно хотелось услышать ее от других — а особенно от Мартема. Если бы он только мог вытянуть из легата подобные слова! Мартем отличался безыскусной искренностью старого боевого командира. Лесть он считал ниже своего достоинства. Если этот человек что-то говорил, Конфас мог быть уверен, что это правда.

Но сейчас легату было не до того. Мартем стоял ошеломленный, обводя взглядом Лагерь Скуяри, плац в Дворцовом районе, на котором проходили парады и шествия. Вся огромная площадь была заполнена фалангами пехотинцев в парадных доспехах, и над стройными рядами развевались штандарты всех колонн имперской армии. Сотни багряно-черных вымпелов с начертанными золотом молитвами реяли над войсками. А между фалангами пролег широкий проход, ведущий прямо к массивному фасаду Аллозиева Форума. И за ним уходили в голубую дымку нескончаемые сады, здания и портики Андиаминских Высот.

Конфас видел, что его дядя ожидает их: вдалеке виднелся силуэт, обрамленный могучими колоннами Форума. Несмотря на всю придворную пышность и блеск, император казался крошечным, точно отшельник, выглядывающий из своей пещеры.

— Что, это твоя первая государственная аудиенция? — спросил Конфас у Мартема.

Легат кивнул, взглянул на Конфаса. Вид у него был изрядно растерянный.

— Я вообще в первый раз в Дворцовом районе!

— Ну что ж, добро пожаловать в наш бордель! — ухмыльнулся Конфас.

Конюхи забрали их лошадей. По обычаю, наследственные жрецы Гильгаоала поднесли чаши с водой. Как и ожидал Конфас, они помазали его львиной кровью и, бормоча молитвы, омыли символические раны. Однако шрайские жрецы, подошедшие следом, его удивили. Они, шепча, умастили Конфаса благовонными маслами и наконец омочили пальцы в пальмовом вине и начертали у него на лбу знак Бивня. Конфас понял, отчего дядя включил их в церемонию, лишь когда они в завершение обряда провозгласили его новый титул: «Щит Бивня». В конце концов, скюльвенды тоже язычники, как и кианцы, так почему бы не использовать вездесущий жар Священной войны?

Конфас с легким отвращением осознал, что на самом деле это был блестящий тактический ход. По всей вероятности, за этим стоял Скеаос. Насколько мог судить Конфас, у его дядюшки запасы блестящих мыслей давно иссякли. Особенно насчет Священной войны.

Священная война… При одной мысли о ней Конфасу хотелось плеваться, как скюльвенду, — а ведь он прибыл в Момемн лишь накануне!

Конфас никогда в жизни не испытывал ничего подобного тому душевному подъему, который он пережил во время битвы при Кийуте. Окруженный своими подчиненными, готовыми удариться в панику, он окидывал взглядом поле битвы, исход которой был еще неясен, и каким-то образом, неизвестно почему, знал результат — знал с уверенностью, от которой его кости сделались точно стальными. «Это место — мое. Я — больше, чем…» Это чувство было сродни восторгу или религиозному экстазу. Позднее Конфас осознал, что то было откровение, момент божественного прозрения, в который ему открылась вся неизмеримая мощь его руки.

Другого объяснения тут быть не могло. Но кто бы мог подумать, что откровения, словно мясо, могут быть отравлены течением времени?

Поначалу все шло просто превосходно. После битвы выжившие скюльвенды отступили в глубь степей. Несколько разрозненных шаек продолжали преследовать армию, но они могли разве что потрепать отставший разъезд. Конфас не удержался от последнего удара: устроил так, чтобы с десяток пленных «подслушали» разговоры офицеров, которые хвалили племена, якобы предавшие свое воинство. Позднее этим пленным «чудом» удалось бежать: сами они наверняка полагали, что благодаря их собственной отваге и хитрости, хотя их отвага и хитрость были тут ни при чем. Конфас знал, что скюльвенды не только поверят наговорам, но еще и сочтут, будто им повезло. Пусть лучше Народ сам громит Народ, чем это придется делать нансурцам. О благословенные раздоры! Немало времени пройдет, прежде чем скюльвенды снова объединятся для войны с кем бы то ни было.

Если бы только все раздоры шли на пользу… Несколько месяцев тому назад Конфас обещал дяде, что возвратится в империю с наколотыми на пики головами скюльвендов. Для этого он распорядился, чтобы головы всех скюльвендов, убитых при Кийуте, были отрублены, залиты смолой и погружены на возы. Но не успело войско пересечь границу, как картографы и математики принялись грызться из-за того, как именно надлежит расставить мрачные трофеи. Когда диспут зашел чересчур далеко, вмешались колдуны из Имперского Сайка, которые, как и все колдуны, считали себя куда лучшими картографами, чем любой картограф, и лучшими математиками, чем любой математик. И вспыхнула бюрократическая война, достойная двора его дяди, война, которая каким-то образом, следуя безумной алхимии оскорбленной гордыни и надменности, привела к убийству Эратия, самого откровенного в суждениях из имперских картографов.

Когда последовавший за этим военный трибунал не смог ни найти виновного, ни разрешить спор, Конфас махнул рукой, велел схватить самых крикливых представителей каждой стороны и, воспользовавшись невнятно сформулированными статьями военного кодекса, подверг их публичной порке. Неудивительно, что назавтра все споры улеглись сами собой.

Но если эта неприятная история омрачила его восторг, возвращение в столицу и подавно чуть не испортило настроение окончательно. Конфас обнаружил, что вокруг Момемна раскинулись лагеря войска, готовящегося к Священной войне: обширные трущобы, сплошные палатки и шалаши. Как ни встревожило Конфаса это зрелище, он все же рассчитывал, что его встретят восторженные толпы. А вместо этого толпы оборванных, чумазых айнрити выкрикивали оскорбления, бросались камнями, а один раз даже принялись швыряться горящими свертками с человеческими экскрементами. Когда Конфас выслал вперед своих кидрухилей, чтобы расчистить путь, произошло нечто вроде рукопашной.

— Они видят в вас не человека, который покорил скюльвендов, а всего лишь племянника императора, — объяснил офицер, присланный дядей.

— Неужели они настолько ненавидят моего дядю?

Офицер пожал плечами.

— Пока их предводители не согласятся подписать его договор, он выдает им ровно столько зерна, чтобы хватило не умереть с голоду.

Тот же офицер рассказал ему, что Священное воинство каждый день увеличивается на сотни человек, несмотря на то что, по слухам, основные войска из Галеота, Се Тидонна, Конрии и Верхнего Айнона должны подойти только через несколько месяцев. До сих пор к Людям Бивня присоединились лишь три знатных предводителя: Кальмемунис, палатин конрийской провинции Канампуреи; Тарщилка, граф с какой-то дальней границы Галеота; и Кумреццер, палатин-губернатор айнонского округа Кутапилет. Все они наотрез отказались подписывать договор, предложенный императором. Последовавшие за этим переговоры не привели ни к чему, кроме жестокого противостояния самолюбий. Айнритские владыки творили все безобразия, какие только могли себе позволить, не навлекая гнева шрайи, а Икурей Ксерий III распространял одно воззвание за другим в надежде удержать айнрити и заставить их наконец согласиться на его требования.

— Ваше возвращение, господин главнокомандующий, чрезвычайно воодушевило императора, — сказал под конец офицер.

Конфас на это едва не расхохотался вслух. Возвращение соперника ни одного императора не радует — зато любого императора порадует возвращение его войска, особенно когда он в осаде. А это была практически осада. Конфасу пришлось пробираться в Момемн на лодке.

И вот теперь великий триумф, который он так предвкушал, всеобщее признание того, что он совершил, стушевалось на фоне более важных событий. Священная война затмила его славу, принизила даже разгром скюльвендов. Нет, люди, конечно, поздравляли его, но это походило на отправление религиозных ритуалов в разгар голода: все были рассеяны, слишком озабочены более насущными событиями, чтобы сознавать, кого и с чем они поздравляют.

Разве может он не возненавидеть Священную войну?

Грянули цимбалы. Взревели рога. Шрайские жрецы, завершив церемонию, поклонились и отступили, оставив Конфаса окутанным густым, крепким запахом пальмового вина. Появились церемониймейстеры в юбочках с золотой каймой, и Конфас бок о бок с Мартемом медленно направился следом за ними через многолюдное безмолвие Скуяри. Следом шествовала его свита. Когда они проходили мимо, целые ряды солдат в красных юбочках преклоняли колени, так что за ними через всю Скуяри тянулся след, точно за ветром, летящим через пшеничное поле. Конфас на миг ощутил глубокое волнение. Было ли то его откровение? Источник его восторга на берегах реки Кийут?

«Насколько хватает глаз, они повинуются мне, моей руке. Насколько хватает глаз, и даже еще дальше…»

Дальше. Невысказанная мысль. Неотвязная.

Оглянувшись через плечо, Конфас убедился, что отданные им инструкции выполняются безукоризненно. Двое его личных телохранителей шли позади, волоча пленника, а еще дюжина деловито расставляли там, где они прошли, пики с последними отрубленными головами скюльвендов. В отличие от предыдущих главнокомандующих, Конфас не мог похвастаться перед императором множеством рабов и богатой добычей, но, подумал он, зрелище просмоленных скюльвендских голов, высящихся над Скуяри, произведет впечатление незабываемое. Конфас не мог видеть свою бабку в толпе придворных, стоящих вокруг его дяди, но знал, что она там и что она его одобряет. «Дай им зрелищ, — говаривала она, — и они дадут тебе власть».

В ком видят власть — тому власть и достается. Всю свою жизнь Конфас был окружен наставниками. Но именно его бабка, неистовая Истрийя, сделала больше, чем кто бы то ни было, для того, чтобы Конфас сделался тем, кем ему предстояло стать по праву рождения. Вопреки желанию его отца, бабка настояла на том, чтобы он провел раннее детство в величии и роскоши императорского двора. Она воспитала его как родного сына, поведала ему историю их династии, а через нее — и все тайны государственного правления. Конфас подозревал даже, что бабка приложила руку и к сфабрикованным обвинениям, по которым отец был казнен — просто затем, чтобы тот не вмешался в порядок наследования, буде ее старший сын, Икурей Ксерий III, внезапно скончается. Но более всего она заботилась о том, чтобы ни у кого не возникло даже тени сомнения, что он и именно он, Конфас, станет наследником Ксерия. Даже когда он был еще юношей, бабушка обставляла его жизнь как спектакль, будто каждый его вздох являлся триумфом империи. И теперь дядя не осмелится противоречить этому, даже если ему удастся произвести на свет сына, которого не будет шатать ветром и который не будет нуждаться в подгузниках вплоть до совершеннолетия.

Она сделала для него так много, что он, пожалуй, почти любил ее.

Конфас еще раз окинул взглядом дядю. Император теперь был ближе, достаточно близко, чтобы Конфас мог разглядеть его одеяние. Он удивился, увидев рог из белого войлока, торчащий над золотой диадемой. Ни один нансурский император не носил короны Шайгека последние триста лет, с тех пор, как эта провинция отошла фаним. Что за дурацкое высокомерие! Что могло побудить его к подобной выходке? Или дяде кажется, будто, если он нацепит на себя побольше пустых безделушек, это поможет сохранить величие?

«Он понимает… Он понимает, что я превзошел его!»

На обратном пути из степей Джиюнати Конфас неотступно размышлял о дяде. Он сознавал, что главный вопрос сейчас состоит в том, что император сочтет более уместным: продолжать использовать его как орудие для новых целей или же избавиться как от угрозы. Тот факт, что Ксерий сам отправил племянника разгромить скюльвендов, ни в коей мере не отменял возможности того, что теперь он пожелает от него избавиться. В том, чтобы убить человека за то, что он успешно выполнил поручение, есть некая жестокая ирония, но для Ксерия это ничего не значит. Подобные «несправедливости», как назвали бы это философы, — плоть и кровь имперской политики.

Нет. Конфас отчетливо понимал, что при всех прочих равных дядюшка непременно попытается его убить. Он разгромил скюльвендов — и этого достаточно. Даже если, как опасался Конфас, его триумф не преобразится в возможность свергнуть дядюшку, Ксерий, который подозревает заговор каждый раз, как двое из его рабов пернут в унисон, на всякий случай предположит, что такая возможность у него есть. При всех прочих равных Конфасу следовало бы вернуться в Момемн с ультиматумом и осадными башнями.

Но дело обстояло не так просто. Битва при Кийуте была всего лишь первым шагом в обширных планах перехватить Священную войну, вырвать ее из рук Майтанета. А Священная война была ключом к дядиной мечте о восстановленной империи. Если удастся раздавить кианцев и все старые провинции будут отвоеваны, тогда Икурей Ксерий III останется в истории не в качестве императора-воителя, подобно Ксатантию или Триаму, но как великий правитель, подобный Кафрианасу Младшему. Такова была его мечта. И до тех пор, пока Ксерий за нее цепляется, он будет делать все, чтобы не поссориться со своим богоравным племянником. Одержав победу над скюльвендами, Конфас сделался более опасным, но еще более полезным.

Из-за Священной войны. И снова все сводится к этой проклятой Священной войне!

С каждым шагом Конфаса Форум надвигался все ближе, заслоняя небо. Дядюшка, который выглядел еще нелепее теперь, когда Конфас осознал, что у него на голове, тоже становился все ближе. Несмотря на то что на таком расстоянии его загримированное лицо казалось совершенно бесстрастным, Конфас увидел — или ему померещилось? — как его руки на миг смяли складки пурпурного одеяния. Неужели нервничает? Главнокомандующий едва не расхохотался. Немногие вещи он находил более забавными, чем дядюшкина нервозность. Так и надо: червякам положено извиваться!

Дядюшку Конфас ненавидел всегда, даже мальчишкой. Но, несмотря на все свое презрение к нему, он давно отучился его недооценивать. Его дядюшка был как те редкостные пьяницы, которые сутками напролет пребывают в полусонном состоянии, но стоит им столкнуться с опасностью — они тут же делаются бдительными и смертельно опасными.

Интересно, сейчас он чует опасность или нет? Икурей Ксерий III внезапно показался загадкой — неразрешимой загадкой. «О чем ты думаешь, дядюшка?»

У Конфаса так чесался язык задать этот вопрос вслух, что он не мог не поделиться им с кем-то еще.

— Скажи, Мартем, — спросил он вполголоса, — что бы ты ответил, если бы тебя попросили угадать, о чем думает мой дядя?

Мартем был не расположен к разговорам. Возможно, он полагал, что в подобных обстоятельствах болтовня неуместна.

— Вы его знаете куда лучше, чем я, господин главнокомандующий.

— Эк ты ловко вывернулся!

Конфас помолчал. Его внезапно осенило, что, возможно, Мартем так нервничает вовсе не оттого, что ему впервые в жизни предстоит императорская аудиенция. Когда это Мартем боялся высокопоставленных особ?

Никогда.

— Ты думаешь, мне есть чего опасаться, Мартем?

Взгляд легата остался прикованным к далекому императору. Он даже глазом не моргнул.

— Да, есть.

Не заботясь о том, что могут подумать те, кто на них смотрит, Конфас повернул голову и внимательно вгляделся в профиль легата, еще раз отметив его классический нансурский подбородок и сломанный нос.

— Это почему же?

Мартем некоторое время — Конфасу показалось, что очень долго, — шагал молча. Конфасу отчаянно захотелось его стукнуть. Ну зачем нарочно тянуть с ответом, когда решение всегда известно заранее? Ведь Мартем говорит только правду!

— Я только знаю, — промолвил наконец легат, — что, будь я императором, а вы моим главнокомандующим, я бы вас опасался.

Конфас фыркнул себе под нос.

— А кого император опасается, того он убивает. Вижу, даже вы, провинциалы, знаете ему истинную цену. Однако дядюшка опасался меня с тех самых пор, как я обыграл его в бенджуку. Мне тогда было восемь лет. Он бы тут же велел меня удавить — потом сослался бы на то, что я подавился виноградом, — если бы не моя бабка.

— Я не очень понимаю…

— Мартем, мой дядюшка опасается всех и вся. Он слишком хорошо знает историю нашей династии. Поэтому убивать его заставляют только новые страхи. Старых страхов, таких, как я, он почти не замечает.

Легат чуть заметно пожал плечами.

— Но разве он не…

И осекся, словно испугался собственной дерзости.

— Разве он не казнил моего отца? Казнил, конечно. Но поначалу он моего отца как раз не боялся. Он начал бояться его со временем, после того как… как приверженцы Биакси отравили его сердце слухами.

Мартем взглянул на него краем глаза.

— Но то, что вы совершили, господин главнокомандующий… Подумайте об этом! Стоит вам приказать, и каждый из этих солдат — все до последнего! — отдаст за вас жизнь. Уж конечно, императору это известно! Чем не новый страх?

Конфас думал, что Мартему не по силам его удивить, однако же он был ошеломлен как серьезностью ответа, так и его смыслом. Что Мартем предлагает? Мятеж? Прямо сейчас? Здесь?

Он представил, как поднимается на Форум, отдает честь дяде, потом разворачивается к тысячам солдат, выстроенных на плацу Скуяри, и взывает к ним, прося… — нет, приказывая взять штурмом Форум и Андиаминские Высоты. Его дядя падает, изрубленный в кровавые клочья…

У него перехватило дыхание. Может, и это своего рода откровение? Видение будущего? Не следует ли ему… Да нет, это чистый идиотизм! Мартем просто не знает о великом замысле.

Но даже так все: ряды солдат, преклоняющих колени, когда он проходил мимо, блестящие от масла спины вестников, шагающих впереди, дядя, ожидающий его словно на гребне какого-то отвесного обрыва, — все стало как в кошмарном сне. Конфас вдруг рассердился на Мартема с его беспочвенными страхами. Ведь это должен быть его день! День его торжества!

— А как насчет Священной войны? — сухо осведомился он.

Мартем нахмурился, но не отвел взгляда от приближающегося Форума.

— Не понимаю.

Конфаса охватило раздражение, и он возмущенно уставился на легата. Ну почему им так трудно понять такие простые вещи? Наверно, так же чувствуют себя боги, в очередной раз сталкиваясь с тем, что люди не способны понять все великое значение их замыслов… Быть может, он просто хочет от своих приверженцев слишком многого? Боги-то действительно хотят слишком многого.

Но, возможно, как раз в этом все и дело. Как иначе заставить их шевелиться?

— Вы думаете, что алчность императора сильнее его осторожности? — продолжал Мартем. — Что его стремление восстановить империю перевесит страх перед вами?

Конфас улыбнулся. Бог был умиротворен.

— Да, именно так. Я ему нужен, Мартем!

— И вы идете на риск.

Вестники дошли до колоссальной лестницы, ведущей на Форум, поклонились и отступили в стороны. Процессия почти достигла императора.

— А на кого бы поставил ты, Мартем?

Легат в первый раз взглянул на него прямо. Его блестящие карие глаза были наполнены несвойственным ему обожанием.

— На вас, господин главнокомандующий. И на империю.

Они остановились у подножия лестницы. Конфас пристально взглянул на Мартема, сделал своим телохранителям знак следовать за ним вместе с пленным и сам стал подниматься по ступеням. Дядя ожидал его на верхней площадке. Конфас отметил, что Скеаос стоит рядом с ним. Между колоннами Форума виднелись десятки других придворных чиновников. Все с торжественными лицами наблюдали за их встречей.

Конфасу невольно снова пришли на ум слова Мартема.

«Стоит вам приказать, и каждый из этих солдат отдаст за вас жизнь».

Конфас был солдатом и потому верил в муштру, снабжение провиантом, расчет и планирование — короче, приготовления. Но, с другой стороны, он, как и подобает великому полководцу, не упускал из виду и те плоды, что дозрели раньше срока. Он прекрасно знал, как важно правильно выбрать время. Если нанести удар прямо сейчас — что будет? Что станут делать все, кто собрался вокруг? Сколько из них встанут на его сторону?

«На вас… Я поставил бы на вас».

Несмотря на все свои недостатки, его дядюшка умеет разбираться в людях. Этот глупец каким-то шестым чувством умел точно отмерять и кнут, и пряник, знал, когда огреть, когда приголубить. Конфас внезапно осознал, что понятия не имеет, как поведут себя многие из тех людей, чье мнение имеет значение. Разумеется, Гаэнкельти, командир эотской гвардии, будет стоять за своего императора — насмерть, если понадобится. А Кемемкетри? Кого предпочтет Имперский Сайк, сильного императора или слабого? А как насчет Нгарау, в чьих руках, как-никак, находится казна?

Столько неопределенности!

Теплый порыв ветра принес ему под ноги листья из какой-то невидимой отсюда рощи. Конфас приостановился площадкой ниже дяди и отдал ему честь.

Икурей Ксерий III остался неподвижен, как размалеванная статуя. Морщинистый Скеаос сделал Конфасу знак приблизиться. Конфас преодолел последние ступени. В ушах у него звенело. Ему рисовались мятежные солдаты. Он подумал о своем церемониальном кинжале: достаточно ли тверда его сталь, чтобы пронзить шелк, парчу, кожу и плоть?

Должно хватить…

А потом он очутился перед дядей. Лицо окаменело, тело застыло в вызывающей позе. Скеаос уставился на него с неприкрытой тревогой, дядя же предпочел сделать вид, будто ничего не замечает.

— Сколь великая победа, племянник! — внезапно воскликнул он. — Ты, как никто, прославил дом Икуреев!

— Вы чрезвычайно добры, дядюшка, — ответил Конфас. По лицу императора промелькнула тень: Конфас не преклонил колен и не поцеловал колено дяди.

Их глаза встретились — и на миг Конфас растерялся. Он как-то подзабыл, насколько Ксерий похож на его отца.

Тем лучше. Можно обнять его за затылок, как будто он хочет его поцеловать, и вонзить кинжал ему в грудь. Потом провернуть клинок — и рассечь его сердце надвое. Император умрет быстро — и не мучаясь. А потом он, Конфас, бросит клич своим солдатам внизу, прикажет оцепить Дворцовый район. Не пройдет и нескольких мгновений, как империя будет принадлежать ему.

Он уже поднял руку, чтобы обнять дядю, но император отмахнулся и отодвинул Конфаса, очевидно, поглощенный тем, что происходило у того за спиной.

— А это что такое? — воскликнул он, имея в виду пленника.

Конфас обвел взглядом стоящих вокруг, увидел, что Гаэнкельти и еще несколько человек смотрят на него пристально и опасливо. Он натянуто улыбнулся и подошел к императору.

— Увы, дядя, это единственный пленник, которого я могу вам предъявить. Все знают, что рабы из скюльвендов получаются никуда не годные.

— А кто он такой?

Пленника тычком поставили на колени, и он сгорбился, тщетно прикрывая свою наготу. Его покрытые шрамами руки были скованы за спиной. Один из телохранителей схватил скюльвенда за растрепанную черную гриву и вздернул его лицо, чтобы император мог рассмотреть пленного. Лицо скюльвенда еще хранило отпечаток надменности, но серые глаза были пусты, смотрели куда-то в иной мир.

— Ксуннурит, — ответил Конфас. — Их король племен.

— Нет, я слышал, что его взяли в плен, но я не смел верить слухам! Конфас! Конфас! Взять в плен самого скюльвендского короля племен! В этот день ты сделал наш дом бессмертным! Я велю ослепить его, кастрировать и приковать к подножию моего трона, как то было в обычае у древних верховных королей киранейцев.

— Великолепная идея, дядя.

Конфас посмотрел направо и наконец увидел свою бабку. На ней было зеленое шелковое платье, крест-накрест перепоясанное голубым шарфом, подчеркивающим фигуру. Бабка, как всегда, походила на старую шлюху, которой вздумалось вновь пококетничать. Но выражение ее лица неуловимо изменилось. Она сделалась иной, но в чем именно — Конфас понять не мог.

— Конфас… — произнесла она, и глаза ее изумленно округлились. — Ты уехал наследником империи, а вернулся богом!

Все присутствующие ахнули. Предательство — по крайней мере, император однозначно истолкует это именно так!

— Вы слишком добры ко мне, бабушка, — поспешно возразил Конфас. — Я вернулся смиренным рабом, который всего лишь выполнил приказ господина!

«Но ведь она же права! Разве нет?»

Как-то так вышло, что он уже не думал о том, чтобы убить дядю: хорошо бы, удалось сгладить и замять бабкино неуместное высказывание! Решимость. Не забывать о своей цели!

— Конечно, конечно, дорогой мой мальчик. Я сказала это в переносном смысле…

Она подплыла к нему, каким-то образом ухитряясь выглядеть невероятно бесстыжей для такой пожилой женщины, и взяла его под руку — как раз под ту самую, которой он собирался выхватить кинжал.

— Как тебе не стыдно, Конфас! Я еще могу понять, когда чернь, — она обвела гневным взором министров своего сына, — находит в моих словах нечто крамольное, но ты!

— Отчего вы все время так над ним трясетесь, матушка? — спросил Ксерий. Он уже начал ощупывать свой трофей, словно проверяя его мускулатуру.

Конфас случайно перехватил взгляд Мартема. Тот преклонил колени чуть поодаль и терпеливо ждал, до сих пор никем не замеченный. Легат угрожающе кивнул.

И на Конфаса снизошла знакомая холодность и ясность рассудка — та, что позволяла ему свободно думать и действовать там, где прочие люди пробирались на ощупь. Он окинул взглядом казавшиеся бесконечными ряды пехотинцев внизу. «Стоит вам приказать, и каждый из этих солдат…»

Он высвободился из рук бабки.

— Послушайте, — сказал он, — есть вещи, которые мне следует знать.

— А не то что? — спросил дядя. Он, по всей видимости, позабыл про короля племен — а возможно, его интерес с самого начала был притворным.

Конфас не устрашился. Он в упор взглянул в накрашенные глаза дяди и снова усмехнулся дурацкой короне Шайгека.

— А не то мы в ближайшее время ввяжемся в войну с Людьми Бивня. Известно ли вам, что, когда я попытался вступить в Момемн, они устроили беспорядки? Они убили двадцать моих кидрухилей!

Конфас невольно перевел взгляд на рыхлую, напудренную шею дядюшки. Может быть, лучше будет ударить туда…

— Ах, да! — небрежно ответил Ксерий. — Весьма прискорбный случай. Кальмемунис и Тарщилка подстрекают не только своих людей. Но, уверяю тебя, этот инцидент исчерпан.

— Что значит «исчерпан»?!

Впервые в жизни Конфас не задумывался о том, каким тоном разговаривает с дядей.

— Завтра, — объявил Ксерий тем тоном, которым провозглашают указы, — ты и твоя бабка поедете со мной вверх по реке, чтобы наблюдать за доставкой моего последнего памятника. Я знаю, у тебя, племянник, беспокойная натура, ты специалист по решительным действиям, но тут требуется терпение, терпение и еще раз терпение. Тут не Кийут, и мы не скюльвенды… Все не так, как представляется, Конфас.

Конфас был ошеломлен. «Тут не Кийут, и мы не скюльвенды…» Что это должно означать?

А Ксерий продолжал так, словно вопрос окончательно закрыт и обсуждать уже нечего:

— А это тот самый легат, о котором ты отзывался с такой похвалой? Мартем, не так ли? Я весьма рад, что он здесь. Я не мог переправить в город достаточное число твоих людей, чтобы заполнить Лагерь Скуяри, поэтому мне пришлось использовать свою эотскую гвардию и несколько сотен городской стражи…

Конфас был захвачен врасплох, однако ответил не задумываясь:

— Но при этом вы одели их в форму моих… в форму армейских пехотинцев?

— Разумеется. Ведь эта церемония не только для тебя, но и для них тоже, не правда ли?

Конфас с бешено стучащим сердцем преклонил колени и поцеловал колено дядюшки.

Юрсалка-утемот внезапно проснулся.

Какой-то шум…

Огонь потух. Кругом непроглядная тьма. По шкурам, которыми обтянуты стены якша, барабанит дождь. Одна из жен застонала во сне и завозилась под одеялом.

И тут Юрсалка услышал его снова. Стук в кожаный полог, прикрывавший вход.

— Огата? — хрипло прошептал он.

Один из его младших сыновей ушел накануне и не вернулся домой. Они решили, что мальчишку застал в степи дождь и что он вернется, когда переждет непогоду где-нибудь в укрытии. Огата уже не раз такое вытворял. Но Юрсалка все же беспокоился за него.

Вечно он где-то шляется, этот мальчишка!

— Огги?

Молчание.

Снова стук.

Юрсалка не то чтобы встревожился — ему скорее стало любопытно. Он выпростал ноги из-под одеяла, нагишом пробрался к своему палашу. Он был уверен, что это просто Огги дурачится, однако для утемотов настали тяжелые времена. Никогда не знаешь, чего ждать.

Сквозь щель в конической крыше якша сверкнула молния. Капли дождя, падающие сверху, на миг блеснули, точно ртуть. Следом прогрохотал раскат грома, от которого зазвенело в ушах.

И снова стук. Юрсалка напрягся. Осторожно пробрался к выходу между своими детьми и женами и немного помедлил, прежде чем открыть вход в якш. Огги, конечно, мальчишка озорной — возможно, именно поэтому Юрсалка так над ним трясется, — но швыряться камнями в отцовский якш посреди ночи? Озорство ли это?

Или злоба?

Юрсалка стиснул эфес меча. Его пробрала дрожь. Снаружи все лил и лил холодный осенний дождь. Новая беззвучная вспышка, за которой последовал оглушительный гром.

Юрсалка отвязал полог и медленно отвел его в сторону концом клинка. Ничего не было видно. Казалось, весь мир шипит и пузырится, окутанный пеленой дождя, хлещущего по грязи и лужам. Этот звук напомнил ему шум Кийута.

Он вынырнул наружу, под струи дождя, стиснул зубы, чтобы не стучали. Наступил пальцами на камень в грязи. Почему-то нагнулся и поднял этот камень, но никак не мог разглядеть, что это. Понял только, что это не камень, а что-то мягкое: вроде куска вяленого мяса или побега дикой спаржи…

Новая молния.

Сперва он только моргнул и зажмурился от слепящего света. Потом прогремел гром — и с ним пришло понимание.

Кончик детского пальца… У него на ладони лежал отрубленный детский палец.

«Огги?!»

Юрсалка выругался, отшвырнул палец и принялся дико вглядываться в окружающую мглу. Гнев, горе и ужас — все было поглощено неверием.

«Этого не может быть!»

Ослепительно-белый зигзаг расколол небо, и на миг Юрсалка увидел весь мир: и пустынный горизонт, и далекие пастбища, и якши его родичей вокруг, и одинокую фигуру человека, стоящего не более чем в десяти метрах и смотрящего на него…

— Убийца, — сказал Юрсалка непослушными губами. — Убийца!

Он услышал чавканье грязи и приближающиеся шаги.

— Я нашел твоего сына, он заблудился в степи, — сказал ненавистный голос. — И я решил вернуть его тебе.

Юрсалку ударило в грудь нечто вроде кочана капусты. Его охватила несвойственная ему паника.

— Т-ты жив! — выдавил он. — К-какая радость! Это б-бу-дет такая радость для всех нас!

Новая молния — и Юрсалка увидел его: гигантский силуэт, такой же дикий и стихийный, как гроза и ливень.

— Есть вещи, — проскрежетал из тьмы хриплый голос, — которые, раз расколов, уже не склеишь!

Юрсалка взвыл и ринулся вперед, бестолково размахивая палашом. Железные руки схватили его сзади. На лице что-то взорвалось. Палаш выпал из обмякших пальцев. Чужая рука обвила его горло, и Юрсалка тщетно колотил и царапал каменное предплечье. Он почувствовал, как пальцы его ног взрыли грязь, забулькал и ощутил, как нечто острое описало дугу повыше паха. По ногам потекло жаркое и влажное, и Юрсалка ощутил странное, непривычное чувство, будто тело его выдолбили и сделали полым.

Он поскользнулся и плюхнулся в грязь, судорожно подбирая вывалившиеся кишки.

«Я умер».

Короткая вспышка белого света — и Юрсалка увидел склонившегося над ним человека, его безумные глаза и волчью ухмылку. А потом навалилась тьма.

— Кто я? — спросила тьма.

— Н-н-найюр, — выдавил он. — Уб-бийца мужей… Самый жестокий среди всех людей…

Пощечина, как будто он раб какой-нибудь.

— Нет. Я — твой конец. Я перережу все твое семя у тебя на глазах. Я разрублю твою тушу и скормлю ее псам. А кости твои истолку в пыль и пущу эту пыль по ветру. Я стану убивать всех, кто осмелится произнести твое имя или имя твоих отцов, пока слово «Юрсалка» не сделается таким же бессмысленным, как младенческий лепет. Я сотру тебя с лица земли, истреблю всякий твой след! Путь твоей жизни достиг меня, и дальше он не пойдет. Я — твой конец, твоя гибель и забвение!

Но тут тьму затопил шум и свет факелов. Его крики услышали! Юрсалка увидел босые и обутые ноги, топчущиеся по грязи, услышал брань, проклятия и стоны. Он видел, как его младший брат, выскочивший из якша голым по пояс, закружился и рухнул в грязь, как последний из его оставшихся в живых двоюродных братьев упал на колени, а потом, будто пьяный, свалился в лужу.

— Я ваш вождь! — ревел Найюр. — Либо сражайтесь со мной, либо смотрите на мой справедливый суд и расправу! Так или иначе, расправы не миновать!

Юрсалка, не испытывавший почему-то ни боли, ни страха, перекатил голову набок, оторвал лицо от глины и увидел, что вокруг собирается все больше и больше утемотов. Факелы мигали и шипели под дождем, их оранжевый свет временами бледнел во вспышках молний. Он увидел, как одна из его жен, голая, в одной только медвежьей шкуре, которую подарил ей его отец, с ужасом, не отрываясь, смотрит на то место, где он лежит. Потом с отсутствующим лицом побрела к нему. Найюр ударил ее — сильно, как бьют мужчину. Она вывалилась из шкуры и упала, недвижная и нагая, к ногам своего вождя. Она казалась мертвой.

— Этот человек, — прогремел Найюр, — предал своих родичей на поле битвы!

Юрсалке удалось выкрикнуть:

— Чтобы освободить нас! Чтобы избавить утемотов от твоего ига, извращенец!

— Вы слышали, он сам признался! Он должен быть предан смерти, сам он и все его домочадцы!

— Нет… — прохрипел Юрсалка, но немота вновь брала свое. Где же тут справедливость? Да, он предал своего вождя — но ради чести. А Найюр предал своего вождя, своего отца, ради любви другого мужчины! Ради чужеземца, который умел говорить убийственные слова! Где же тут справедливость?

Найюр раскинул руки, словно хотел схватить грозовые тучи.

— Я — Найюр урс Скиоата, укротитель коней и мужей, вождь утемотов, и я вернулся из мертвых! Кто посмеет оспаривать мое решение?

Дождь продолжал падать вниз, завиваясь спиралями. Все смотрели с ужасом, но никто не решался перечить безумцу. Потом женщина, полукровка, наполовину норсирайка, которую Найюр взял в жены, вырвалась из толпы и бросилась ему на шею, неудержимо рыдая. Она колотила его по груди слабыми кулачками и стенала что-то невнятное. Найюр на миг прижал ее к себе, потом сурово отстранил.

— Это я, Анисси, — сказал он с постыдной нежностью. — Я жив и здоров.

Потом обернулся от нее к Юрсалке. При свете факелов он казался демоном, при свете молний — призраком.

Жены и дети Юрсалки собрались вокруг своего мужа и отца, стеная и завывая. Юрсалка чувствовал под своей головой мягкие колени, чувствовал, как теплые ладони гладят его лицо и грудь. Но сам он не мог оторвать глаз от хищной фигуры своего вождя. Он смотрел, как Найюр схватил за волосы его младшую дочь и оборвал ее визг острым железом. На какой-то ужасный миг она оставалась насаженной на его клинок, и Найюр стряхнул ее, точно куклу, пронзенную вертелом. Жены Юрсалки завопили и съежились. Возвышаясь над ними, вождь утемотов рубил и колол, пока все они не распростерлись в грязи. Только Омири, хромая дочка Ксуннурита, которую Юрсалка взял в жены прошлой весной, осталась в живых. Она плакала и цеплялась за мужа. Найюр схватил ее свободной рукой и поднял за шкирку. Ее рот шевелился в беззвучном крике, точно у рыбы.

— Это и есть ублюдочное отродье Ксуннурита? — рявкнул Найюр.

— Да… — прохрипел Юрсалка.

Найюр отшвырнул ее в грязь, точно тряпку.

— Пусть останется в живых и полюбуется на наши забавы. А потом она заплатит за грехи своего отца!

Окруженный своими мертвыми и умирающими родичами, Юрсалка смотрел, как Найюр наматывает его кишки на руки, покрытые шрамами. Он мельком увидел равнодушные глаза соплеменников и понял, что те ничего не сделают.

Не потому, что боятся своего сумасшедшего вождя, а потому, что таков обычай.

— Зайдешь на той неделе? — спросила Эсменет у Псаммата, глядя, как тот натягивает через голову белую шелковую тунику, постепенно прикрывая живот и еще влажный фаллос. Она сидела в своей постели голой, покрывало сбилось к коленям.

Псаммат ответил не сразу, рассеянно разглаживая складки на тунике. Потом посмотрел на нее с жалостью.

— Боюсь, сегодня я побывал у тебя в последний раз, Эсми.

Эсменет кивнула.

— Другую, значит, нашел. Помоложе.

— Ты извини, Эсми…

— Да ладно, не извиняйся. Шлюхам хватает ума не дуться, как делают жены.

Псаммат улыбнулся, но ничего не ответил. Эсменет смотрела, как он накидывает свою рясу и роскошную, белую с золотом мантию. В том, как он одевался, было нечто трогательное и благоговейное. Он даже поцеловал золотые бивни, вышитые на длинных рукавах. Псаммата ей будет не хватать — она станет скучать по его длинным серебристым волосам и благородному лицу почтенного отца семейства. И даже по его мягкой, ненапористой манере совокупляться. «Я становлюсь старой шлюхой, — подумала она. — Лишний повод для Акки меня бросить».

Инрау погиб, и Ахкеймион уехал из Сумны сломленным человеком. Сколько дней уже прошло — а у Эсменет все равно перехватывало дыхание каждый раз, как она вспоминала его отъезд. Она умоляла взять ее с собой. В конце концов даже разрыдалась и упала перед ним на колени:

— Ну пожалуйста, Акка! Я не могу без тебя!

Но она знала, что это ложь, и, судя по ошеломленному возмущению в его глазах, он тоже это знал. Она — проститутка, а проститутки не привязываются к мужчинам — к каким бы то ни было. Иначе жизни не будет. Нет. Как ни боялась она потерять Ахкеймиона, куда больше она боялась вернуться к старой жизни: непрерывному круговороту голода, скучающих взглядов и пролитого семени. Она мечтала о магических школах! О Великих фракциях! И об Ахкеймионе тоже, да, но куда сильнее — о жизни, какую вел он.

И вот тут-то и таилась злая ирония, от которой голова шла кругом. Даже наслаждаясь этой новой жизнью, в которую ввел ее Ахкеймион, она была не в силах отречься от прежней.

— Ты же говоришь, что любишь меня! — восклицал Ахкеймион. — И при этом продолжаешь принимать клиентов! Ну почему, Эсми? Почему?

«Потому что я знала, ты меня бросишь. Все вы меня бросаете… все те, кого я любила».

— Эсми, — говорил Псаммат, — Эсми! Ну пожалуйста, не плачь, радость моя. Я вернусь на той неделе. Честное слово.

Она помотала головой и вытерла глаза. Но ничего не сказала.

«Плакать из-за мужчины! Я не из того теста!»

Псаммат уселся рядом с ней, чтобы завязать сандалии. Он выглядел задумчивым, даже напуганным. Эсменет знала: такие люди, как Псаммат, ходят к шлюхам не столько затем, чтобы упиваться страстями, сколько затем, чтобы избавиться от них.

— Ты слыхал о молодом жреце по имени Инрау? — спросила она, надеясь отвлечь жреца и одновременно растянуть подольше жалкие остатки своей жизни с Ахкеймионом.

— Ну да, на самом деле слышал, — ответил Псаммат. На его лице отразилось и удивление, и облегчение. — Это тот, что, говорят, покончил жизнь самоубийством?

То же самое утверждали и остальные. Новости о смерти Инрау вызвали в Хагерне большой скандал.

— Самоубийством… Ты в этом уверен?

«А что, если это правда? Что ты станешь делать тогда, Акка?»

— Я уверен в том, что все так говорят.

Он повернулся и посмотрел на нее в упор, провел пальцем по щеке. Потом встал и перебросил через руку свой синий плащ — он носил его, чтобы скрывать жреческое одеяние.

— Дверь не закрывай, ладно? — попросила Эсменет.

Он кивнул.

— Рад был видеть тебя, Эсми.

— И я тебя тоже.

Сгущались вечерние сумерки. Эсменет вытянулась обнаженной поверх покрывала и ненадолго задремала. Ее сонные мысли не переставали крутиться вокруг многочисленных горестей. Смерть Инрау. Бегство Ахкеймиона. И, как всегда, ее дочка… Когда она наконец открыла глаза, в дверях возвышалась темная фигура. Там кто-то ждал.

— Кто там? — спросила Эсменет устало и хрипло. Потом прокашлялась.

Мужчина, не говоря ни слова, подошел к ее кровати. Он был высок, сложения скорее атлетического, в угольно-черном плаще поверх посеребренного доспеха и черной туники из жатой камки.

«Новенький, — подумала Эсменет, глядя на него снизу вверх с невинностью только что проснувшегося человека. — Экий красавчик!»

— Двенадцать талантов, — сказала она, приподнявшись на локте. — Или полсеребряной, если вы…

Он ударил ее по щеке — сильно ударил! Голова Эсменет откинулась назад и вбок. Она свалилась с кровати.

Мужчина хмыкнул.

— Ты не тянешь на двенадцатиталантовую шлюху. Совершенно не тянешь.

У Эсменет звенело в ушах. Она кое-как встала на четвереньки, потом поднялась на ноги и привалилась к стене.

Мужчина уселся в изголовье ее грубой кровати и принялся неторопливо, палец за пальцем, стягивать кожаные перчатки.

— Тебе следовало бы знать, шлюха, что начинать отношения с вранья по меньшей мере невежливо. Не говоря уже о том, что глупо. Это создает неблагоприятный прецедент.

— Мы в каких-то отношениях? — спросила она. Вся левая сторона лица онемела.

— Ну, по крайней мере у нас есть общий знакомый.

Взгляд посетителя на миг задержался на ее грудях, потом скользнул ей между ног. Эсменет нарочно раздвинула колени чуть пошире, словно бы от усталости.

Мужик пялился пониже ее пупка с бесстыдством хозяина рабыни.

— Некий адепт Завета, — продолжил он, снова подняв глаза, — по имени Друз Ахкеймион.

«Акка… Ты знал, что так будет».

— Да, я его знаю, — осторожно ответила она, борясь с желанием спросить у посетителя, кто он такой.

«Не задавай вопросов! Меньше знаешь — дольше проживешь».

Вместо этого она спросила:

— А что вы хотели узнать?

И еще чуть-чуть раздвинула колени.

«Будь шлюхой…»

— Всё, — ответил мужик и усмехнулся, щуря тяжелые веки. — Я хочу знать всё и всех, кого знал он.

— Это будет стоить денег, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И то, и другое.

«Ты должна его продать».

— И почему меня это не удивляет? Ах, деловые люди! Как просто и приятно иметь с ними дело!

И он, мурлыкая себе под нос, принялся рыться в кошельке.

— Вот тебе. Одиннадцать медных талантов. Шесть за то, что ты предашь свое тело, а пять — за то, что предашь адепта.

Хищная усмешка.

— Достойная оценка их относительной стоимости, а?

— Самое меньшее полсеребряной, — ответила она. — За то и за другое.

«Торгуйся! Будь шлюхой».

— Экое самомнение! — ответил он. Но тем не менее вновь запустил в кошелек два длинных бледных пальца. — А что ты скажешь насчет этого?

Эсменет с неподдельной алчностью уставилась на сверкающее золото.

— Это пойдет, — ответила она и сглотнула.

Мужик усмехнулся.

— Я так и думал.

Монета исчезла, и он принялся раздеваться, со звериной откровенностью разглядывая Эсменет. Она поспешно зажигала свечи: солнце село, и в комнате сделалось совсем темно. Когда пришло время, в его близости обнаружилось нечто животное, некий запах или жар, который обращался напрямую к ее телу. Он взял ее левую грудь в тяжелую, мозолистую ладонь — и все иллюзии, которые она питала насчет того, что сумеет использовать его похоть как оружие, развеялись. Его присутствие ошеломляло. Когда он опустил Эсменет на кровать, она испугалась, что вот-вот потеряет сознание.

«Будь уступчивой…»

Он опустился перед ней на колени и без малейшего усилия притянул ее задранные бедра и раскинутые ноги к своим чреслам. Внезапно Эсменет обнаружила, что жаждет того мига, которого так боялась. А потом он вошел в нее. Она вскрикнула. «Что он делает со мной?! Что он делает…»

Он задвигался. Его абсолютное господство над ее телом было каким-то нечеловеческим. Один головокружительный миг перетекал в другой, и вскоре все они слились воедино. Когда он ласкал Эсменет, кожа ее была как вода, она трепетала от конвульсий, сотрясавших все ее тело. Она принялась извиваться, отчаянно тереться об него, стонать сквозь стиснутые зубы, опьяненная кошмарным наслаждением. Ее глазам он казался пылающим центром, вливающимся в нее, окатывающим ее одной волной восторга за другой. Время от времени он доводил ее до самой звенящей грани экстаза — но лишь затем, чтобы остановиться и задать очередной вопрос. Вопросы сыпались один за другим.

— А что именно сказал Инрау о Майтанете?

— Не останавливайся… Пожа-алуйста!

— Так что он сказал?

«Говори правду».

Она запомнила, как притягивала его лицо к своему, бормоча:

— Поцелуй меня… Поцелуй же!

Она помнила, как его мощная грудь придавила ее груди, — и тогда она содрогнулась и рассыпалась под его тяжестью, точно была из песка.

Она помнила, как лежала под ним, потная и неподвижная, отчаянно хватая ртом воздух, ощущая мощное биение его сердца через напряженный член. Малейшее его движение молнией пронзало ее лоно мучительным блаженством, от которого она плакала и стенала в диком забытьи.

И еще она запомнила, как отвечала на его вопросы со всей торопливостью пульсирующих бедер. «Что угодно! Я отдам тебе все, что угодно!»

Кончая в последний раз, она чувствовала себя так, будто ее столкнули с края утеса, и собственные хриплые вопли она слышала словно издалека — они звучали пронзительно на фоне его громового драконьего рева.

А потом он вышел, и она осталась лежать, опустошенная. Руки и ноги у нее дрожали, кожа утратила чувствительность и похолодела от пота. Две свечи уже догорели, однако комната была залита серым светом. «Сколько же времени прошло?»

Он стоял над ней, его богоподобная фигура блестела в свете оставшейся свечи.

— Утро наступает, — сказал он.

В его ладони сверкнула золотая монета, чаруя Эсменет своим блеском. Он подержал монету над ней и выпустил ее из пальцев. Монета плюхнулась в липкую лужицу на ее животе. Эсменет взглянула и ахнула в ужасе.

Его семя было черным.

— Цыц! — сказал он, собирая свои одежды. — Никому ни слова об этом. Поняла, шлюха?

— Поняла, — выдавила она, и из глаз у нее хлынули слезы.

«Что же я наделала?»

Она уставилась на монету с профилем императора, далекую и золотую на фоне пушистых волос в паху и изгибов голого живота. Ее белая кожа была перемазана блестящей смолистой жидкостью. К горлу подступила тошнота. В комнате стало светлее. «Он отворяет ставни…» Но когда Эсменет подняла глаза, незнакомец исчез. Она услышала только сухое хлопанье крыльев, удаляющееся в сторону восхода.

Прохладный утренний воздух хлынул в комнату, смыл вонь нечеловеческого спаривания. «Но от него же пахло миррой!»

Эсменет скатилась на пол, и ее вырвало.

Даже после того, как спустилась ночь, Эсменет продолжала идти вперед, опьяненная немыслимостью того, что она сделала. Несколько раз она даже пускалась бегом по полю: ее ноги путались в траве, прихваченной инеем, она раскидывала руки и кружилась, глядя вверх, на Гвоздь Небес.

Мерзлая земля звенела под ногами, вокруг простирались бесконечные дали. Тьма была безупречно чиста, как будто бритва зимы отскребла с нее все изображения и запахи. Это оказалось так не похоже на влажный сумрак Сумны, где все запятнано чернильными ощущениями. Здесь, посреди холода и мрака, пергамент мира был чист. Казалось, здесь все начинается заново.

Она одновременно наслаждалась этой мыслью и страшилась ее. Ахкеймион как-то раз сказал ей, что Консульт верит примерно в то же самое.

Когда ночь приблизилась к середине, Эсменет отрезвела. Она напомнила себе о ждущих впереди мучительных днях, об опасности, из-за которой она и тронулась в путь.

Ведь за Ахкеймионом следят.

При мысли об этом ей невольно вспомнилась ночь, проведенная с тем незнакомцем. Временами ее тошнило, и повсюду, куда ни глянь, чудилось его смолисто-черное семя. Временами же она, напротив, делалась холодна, точно лед, и тогда вспоминала все свои слова и все мгновения мучительного экстаза с бесстрастностью старого откупщика. В такие моменты ей даже не верилось, что это она была той бесстыжей шлюхой и предательницей.

Однако это была она.

Но не предательство обжигало ее мучительным стыдом. Она понимала, что за это Ахкеймион ее винить не стал бы. Нет, Эсменет стыдилась не того, что сделала тогда, а того, что чувствовала.

Некоторые проститутки так презирают свое ремесло, что нарочно стремятся к тому, чтобы совокупление причиняло им боль и страдания. Эсменет причисляла себя к тем проституткам, которые временами шутили, что получают удовольствие, а им еще и платят за это. Кто бы там ее ни трахал, а ее наслаждение принадлежало ей, и только ей.

Той ночью все было иначе. Наслаждение, которое она испытала тогда, было настолько сильным, как никогда в жизни. Она ощущала его. Тонула в нем. Содрогалась от него. Но это было не ее наслаждение. В ту ночь ее тело было грубо взломано. И это переполняло ее стыдом и яростью.

Стоило Эсменет представить себе, как его живот прижимался к ее лону, и она покрывалась липким потом. Временами она багровела и напрягалась, вспоминая, как кончала с ним. Кем бы и чем бы он ни был, он взял ее тело в плен, захватил то, что принадлежало ей, и переделал — не по своему образу и подобию, но по образу того, что было ему нужно. Сделал ее бесконечно восприимчивой. Бесконечно послушной. Бесконечно признательной за все.

Но там, где ее тело пробиралось на ощупь, разум шел напролом. Она быстро поняла, что если незнакомец знал о ней, значит, знал он и об Инрау. А если незнакомец знал об Инрау, значит, его смерть ни в коем случае не могла быть самоубийством. Вот почему она должна найти Ахкеймиона. Предположение, что Инрау мог совершить самоубийство, почти сломило его.

— А что, если это правда, Эсми? Что, если он действительно покончил жизнь самоубийством?

— Нет, Акка, это неправда. Перестань, прошу тебя.

— Но он действительно сделал это! О боги милосердные, я это чувствую! Это я поставил его в безвыходное положение. Ему ничего не оставалось, как кого-то предать. Либо меня, либо Майтанета. Как же ты не понимаешь, Эсми? Я вынудил его выбирать между одной преданностью и другой!

— Акка, ты пьян. Когда ты напиваешься, все твои страхи всегда вылезают наружу и берут над тобой верх.

— Боги милосердные… Это я его убил!

Как пусты были ее заверения — формальные отговорки, произносимые с иссякающим терпением, и все это — при постоянном подозрении, что Ахкеймион казнит себя просто затем, чтобы она его пожалела! Почему она была так равнодушна? Так эгоистична? В какой-то момент она даже поймала себя на том, что злится на Инрау, винит его в уходе Ахкеймиона. Как она могла так думать?!

Но теперь все будет иначе.

Каким-то образом, не иначе как чудом, она оказалась причастна к тому, что происходит в мире. Она будет на равных с Ахкеймионом.

«Ты не убивал его, дорогой мой! Я это знаю!»

А еще она знала, кто на самом деле был убийцей. Возможно, незнакомец мог принадлежать к одной из школ, но Эсменет почему-то была уверена, что это не так. То, что она испытала, не имело отношения к Трем Морям.

Консульт. Они уничтожили Инрау, а ее изнасиловали.

Консульт!

Сколь ужасна ни была эта догадка, она при этом наполняла странным восторгом. Никто, даже Ахкеймион, не видел Консульт на протяжении веков. А вот она… Но Эсменет не решалась думать об этом, потому что когда она пускалась в такие рассуждения, то начинала чувствовать, что ей… повезло. А этого она вынести не могла.

И потому говорила себе, что пустилась в путь ради Ахкеймиона. Временами, забывшись, она представляла себя героиней древних саг, подобной Гинсиль или Юсилке, женщиной, впутавшейся в опасные дела своего супруга. Дорога, стелившаяся под ноги, звенела тайной песнью, как будто незримые свидетели ее героизма следили за каждым шагом.

Эсменет дрожала в своем плаще. Дыхание вырывалось изо рта клубами пара. Она шла и шла вперед, думая о смысле холодного ожидания, которым так часто бывает наполнено зимнее утро. Зимнее солнце не спешило вставать.

Принц Нерсей Пройас пошатнулся, но снова выпрямился. Его люди гнали шлюпку сквозь буруны. Он твердо решил прибыть к берегу Нансурии стоя, однако Менеанорское море, которое твердо вознамерилось биться в берега до тех пор, пока весь мир не станет морем, затрудняло эту задачу. Уже дважды пенные стены клокочущего прибоя едва не выбросили принца за борт. Пройас уже начал задумываться, разумно ли его решение. Он окинул взглядом голую песчаную полосу пляжа, увидел, что в непосредственной близости развевается только штандарт Аттремпа, и решил, что прибыть на берег сухим, пусть и сидя, куда лучше, чем полуутонувшим.

«Наконец-то я со Священным воинством!»

Но как ни глубоко волновала его эта мысль, она сопровождалась некоторой тревогой. Он был первым, кто поцеловал колено Майтанета тогда, в Сумне, а теперь он последний из Великих Имен, кто присоединится к Священному воинству! Пройас был в этом уверен.

«Политика!» — кисло думал Пройас. Айенсис утверждал, что это искусство добиваться преимуществ внутри сообщества людей, но философ был не прав: это скорее абсурдное торжище, чем упражнение в красноречии. Приходится поступаться принципами и благочестием, чтобы добиться того, чего требуют принципы и благочестие. Пачкаться ради того, чтобы очиститься.

Пройас поцеловал колено Майтанета, вступил на путь, куда звали его вера и принципы. Сам Господь освятил этот путь! Однако с самого начала он вел через грязное болото политики: бесконечная грызня с королем-отцом; выводящие из себя проволочки, связанные с необходимостью собрать флот; неисчислимые уступки, договоры, упреждающие удары, ответные удары, лесть, угрозы… Как будто для того, чтобы спасти душу, ее сперва надобно продать!

«Это и есть твое испытание? И что, ты снова счел меня недостойным?»

Даже морское путешествие оказалось испытанием. Менеанорское море всегда коварно, а в зимнюю пору оно особенно бурно. У берегов Нрона их захватила буря, и корабли унесло за пределы Менеанорского моря. Неблагоприятные ветра пригнали их к самым языческим берегам — в какой-то момент они оказались всего в нескольких днях пути от Шайме, по крайней мере так сказал идиот штурман, как будто эта насмешка судьбы должна была порадовать, а не разгневать принца. Потом, когда они мучительно пробирались на север, налетела вторая буря, которая разметала корабли. Более пятисот человек расстались тогда с жизнью. Казалось, на каждом шагу что-то противостоит усилиям Пройаса. Если не люди, то стихии, а если не стихии, то люди. Мучили даже собственные мысли: а что, если Священное воинство уже выступило в поход без него? Что, если, когда он прибудет, ему предложат распить с императором кубок вина и возвращаться домой?

Быть может, этого следовало ожидать. Быть может, та встреча с Ахкеймионом в Сумне — да еще в тот самый миг, когда он преклонил колени перед Майтанетом! — была не просто досадным совпадением. Быть может, то было предзнаменование, напоминание о том, что боги зачастую смеются, когда люди скрежещут зубами от злости.

Огромная волна качнула шлюпку вперед и окатила сидящих в ней пенящейся, пронизанной солнцем водой. Киль скользнул вбок по волне, точно желудь по шелку. Несколько гребцов вскрикнули. В какой-то миг казалось, что шлюпка непременно перевернется. Они потеряли одно весло. Потом днище заскрежетало по песку, и шлюпка засела на мели посреди нескольких намывных отмелей, выступающих из-под воды во время отлива. Пройас выскочил из шлюпки вместе со своими людьми и, не обращая внимания на протесты, помог им затащить шлюпку подальше на белый, как кость, песок. Оглянувшись, он увидел свой флот, разбросанный по сияющему морю. Просто не верилось. Они здесь! Они добрались!

Пока остальные выгружали из шлюпки вещи, Пройас прошел несколько шагов в сторону берега и рухнул на колени. Песок жег его кожу. Ветер трепал короткие иссиня-черные волосы. Ветер пах солью, рыбой, раскаленным на солнце камнем — почти так же, как пахнут далекие берега его родной Конрии.

«Началось, Пророк милостивый… Священная война началась. Позволь же мне стать источником твоего праведного гнева! Пусть десница моя станет той дланью, что освободит твой очаг от злобы неверных! Позволь мне стать твоим молотом!»

Здесь, за всепоглощающим ревом прибоя, можно было плакать — никто не увидит и не услышит. Пройас смахнул слезы с глаз.

Боковым зрением он увидел, как навстречу через белые дюны идут ожидавшие его люди. Он прокашлялся, встал, машинально отряхнул песок с туники. Над их головами развевался штандарт Аттремпа. Они упали на колени и, упершись ладонями, склонились перед ним до земли. Позади них возвышался небольшой обрыв, а над краем обрыва на фоне неба виднелось огромное серое пятно — очевидно, Момемн, окутанный дымом бесчисленных костров и очагов.

— Мне тебя и вправду не хватало, Ксинем! — сказал Пройас. — Что ты на это скажешь?

Коренастый человек с окладистой бородой, стоявший впереди всех, поднялся на ноги. Пройас уже не в первый раз был потрясен тем, насколько тот похож на Ахкеймиона.

— Боюсь, господин мой принц, что ваши добрые чувства быстро развеются, — ответил Ксинем. Он немного поколебался и закончил: — Когда вы услышите вести, которые я вам принес.

«Ну вот, начинается!»

Еще много месяцев тому назад, до того, как Пройас вернулся в Конрию, набирать свою армию, Майтанет предупредил его, что дом Икуреев, по всей вероятности, создаст немало препон Священному воинству. Однако, судя по поведению Ксинема, в его отсутствие произошло нечто куда более трагическое, чем обычные интриги.

— Я не из тех, кто гневается на вестника за дурные новости, Ксинем. Ты же знаешь.

Он обвел взглядом спутников маршала.

— А где этот осел Кальмемунис?

В глазах Ксинема отразился нескрываемый страх.

— Он убит, господин мой принц.

— Убит? — резко переспросил Пройас.

«Господи, пусть все не начинается так плохо!»

Он закусил губу, потом спросил, уже более ровным тоном:

— Что произошло?

— Кальмемунис отправился в поход…

— Отправился в поход?! Но в последний раз, когда я о нем слышал, у него не было провианта! Я сам отправил письмо императору с просьбой не давать Кальмемунису ничего, чтобы тот не выступил в поход!

«Господи! Только не это!»

— Когда император отказал им в провианте, Кальмемунис и прочие принялись буйствовать и даже разграбили несколько деревень. Они надеялись выступить против язычников одни, чтобы присвоить себе всю славу. Я едва не подрался с этим проклятым…

— Так Кальмемунис выступил в поход? — Пройас похолодел. — Император снабдил его провиантом?

— Насколько я понимаю, господин мой принц, Кальмемунис не оставил императору другого выхода. Он всегда умел принуждать людей делать то, чего ему хотелось. Императору оставалось либо снабдить его провизией и избавиться от него, либо рисковать тем, что Кальмемунис начнет войну против самой Нансурии.

— Ну, войны Святейший Шрайя не допустил бы, — отрезал Пройас, не желая оправдывать никого из тех, кто был виновен в этом преступлении. — Итак, Кальмемунис отправился в поход, и теперь он убит? Ты хочешь сказать, что…

— Да, господин мой принц, — угрюмо ответил Ксинем. Он уже успел переварить все эти факты. — Первая битва Священной войны завершилась катастрофой. Они все погибли — Истратменни, Гедафар, — все бароны-паломники из Канампуреи, и вместе с ними бесчисленные тысячи других, — все они были перебиты язычниками в месте, что зовется равниной Менгедда. Насколько мне известно, в живых осталось только около тридцати галеотов из войска Тарщилки.

Но как такое возможно? Разве Священное воинство можно одолеть в битве?

— Только тридцать? Сколько же их отправилось в поход?

— Более ста тысяч: первые прибывшие галеоты, первые айноны и весь тот сброд, что явился в Момемн вскоре после призыва шрайи.

В воцарившейся тишине слышался только рокот и шипение прибоя. Священное воинство — или немалая его часть — уничтожено. «Быть может, мы обречены? Неужели язычники могут быть настолько сильны?»

— А что говорит шрайя? — спросил он, надеясь заставить эти жуткие предчувствия умолкнуть.

— Шрайя молчит. Готиан сообщил, что шрайя удалился оплакивать души, погибшие на Менгедде. Однако ходят слухи, будто он испугался, что Священное воинство не сумеет одолеть язычников, что он ждет знамения от Господа, а знамения все нет.

— А император? Что говорит он?

— Император с самого начала утверждал, что Люди Бивня недооценивают свирепости язычников. Он оплакивает гибель Священного воинства простецов…

— Гибель чего?

— Так его теперь называют… Из-за того сброда, что увязался с ним.

Услышав это объяснение, Пройас испытал постыдное облегчение. Когда стало очевидно, что на призыв шрайи откликнулась еще и куча всякого отребья: старики, бабы, даже дети-сироты, — Пройас испугался, что их войско будет больше похоже на табор, чем на армию.

— Прилюдно император скорбит, — продолжал Ксинем, — но с глазу на глаз настаивает на том, что никакая война против язычников, будь она хоть трижды священной, не увенчается успехом, если ее не возглавит его племянник, Конфас. Ксерий, конечно, император, но все равно он продажный пес.

Пройас кивнул. Он наконец осознал подробности событий, с последствиями которых ему предстояло иметь дело.

— И я так понимаю, цена, которую он требует за великого Икурея Конфаса, — не что иное, как его договор, а? Этот злосчастный Кальмемунис продал нас всех.

— Я пытался, господин мой… Я пытался образумить палатина. Но мне недостало ни влияния, ни мудрости, чтобы его остановить!

— Ни у кого не хватит мудрости, чтобы остановить глупца, Ксин. А то, что у тебя недостаточно влияния, — это не твоя вина. Кальмемунис был человек самонадеянный и нетерпеливый. В отсутствие более знатных людей он наверняка потерял голову от чванства. Он сам себя обрек на гибель, Ксин. Только и всего.

Но в глубине души Пройас понимал, что это еще не все. Тут наверняка приложил руку император. В этом Пройас был уверен.

— И тем не менее, — сказал Ксинем, — мне все кажется, что я не сделал всего, что мог бы.

Пройас пожал плечами.

— Каждый человек может сказать о себе то же самое, Ксин. Этим человек и отличается от Бога.

Он печально хмыкнул.

— На самом деле это мне говорил Ахкеймион.

Ксинем слабо улыбнулся.

— И мне тоже… Очень мудрый глупец этот Ахкеймион.

«И нечестивый… Богохульник. Хотелось бы мне, чтобы ты, Ксин, не забывал об этом».

— И в самом деле мудрый глупец.

Видя, что их принц благополучно прибыл на берег, конрийское войско тоже начало высадку. Оглянувшись на море, Пройас увидел множество шлюпок, несомых к берегу сильным прибоем. Скоро эти пляжи будут кишеть людьми — его людьми, — и вполне возможно, что все они уже обречены. «Почему, Господи? Зачем Ты терзаешь нас — ведь мы стремимся исполнить Твою волю!»

Некоторое время он вытягивал из Ксинема подробности поражения Кальмемуниса. Да, Кальмемунис действительно погиб: фаним прислали в доказательство его отрубленную голову. Нет, как именно язычникам удалось их разгромить — этого никто доподлинно не знает. Ксинем сказал, что выжившие утверждали, будто язычникам не было числа, по меньшей мере двое на каждого из айнрити. Пройас знал, что те, кто остался в живых после подобного поражения, всегда утверждают нечто в этом духе. Пройаса мучило множество вопросов, и все они были настолько неотложны, что порой он перебивал Ксинема на полуслове. А еще его мучило странное чувство, что его обманули, как будто время, проведенное в Конрии и в море, было потеряно из-за чьих-то махинаций.

Он даже не заметил приближающуюся процессию имперцев, пока те не подошли вплотную.

— Сам Конфас собственной персоной, — мрачно сказал Ксинем, кивнув в сторону берега. — Тоже явился обхаживать вас, мой принц.

Пройас никогда не встречался с Икуреем Конфасом, но узнал его с первого взгляда. Этот человек являл собой живое воплощение обычаев Нансурской империи: божественно-невозмутимое выражение лица, воинственная уверенность, с какой он держал под мышкой посеребренный шлем. Он даже по песку шагал с кошачьей легкостью и грацией.

Они встретились глазами, и Конфас улыбнулся: улыбка героев, которые до сих пор знали друг друга лишь по слухам и восторженным рассказам. И вот Пройас очутился лицом к лицу с легендарным человеком, который одержал победу над скюльвендами. Он невольно проникся к нему почтением, даже, пожалуй, легким благоговением.

Конфас слегка поклонился, протянул руку для солдатского рукопожатия и сказал:

— От имени Икурея Ксерия III, императора Нансурии, я приветствую вас, принц Нерсей Пройас, на наших берегах и в Священном воинстве.

«На ваших берегах… Можно подумать, будто Священное воинство тоже ваше».

Пройас не поклонился в ответ и не пожал протянутой руки.

Конфас не выказал ни возмущения, ни гнева — напротив, взгляд его сделался одновременно ироничным и оценивающим.

— Боюсь, — продолжал он небрежным тоном, — после недавних событий нам будет нелегко доверять друг другу.

— Где Готиан? — спросил Пройас.

— Великий магистр шрайских рыцарей ждет вас наверху. Он не любит, когда ему в сапоги набивается песок.

— А вы?

— А мне хватило ума надеть сандалии.

Раздался хохот. Пройас скрипнул зубами.

Когда Пройас снова ничего не ответил, Конфас продолжал:

— Насколько я понимаю, Кальмемунис был вашим человеком. Неудивительно, что вы стараетесь обвинить во всем кого-то другого. Но позвольте вас заверить: палатин Канампуреи погиб исключительно по собственной глупости.

— В этом я не сомневаюсь, главнокомандующий.

— Так значит, вы примете приглашение императора и посетите его в Андиаминских Высотах?

— Очевидно, чтобы обсудить договор.

— В том числе и для этого.

— Я хотел бы сперва поговорить с Готианом.

— Как вам угодно, принц. Но, возможно, я смогу избавить вас от лишних бесед и передать то, что скажет великий магистр. Готиан сообщит вам, что в катастрофе на равнине Менгедда святейший шрайя всецело винит вашего человека, Кальмемуниса. И еще он скажет, что шрайя глубоко огорчен случившимся несчастьем и теперь всерьез обдумывает единственное и вполне оправданное требование императора. Я вас уверяю, оно действительно абсолютно оправданное. В родословных любого мало-мальски значительного семейства империи вы найдете десятки имен тех, кто погиб, сражаясь за те самые земли, которые предстоит отвоевать Священному воинству.

— Быть может, и так, Икурей, но на этот раз жертвовать жизнью предстоит нам.

— Император ценит и понимает это. Именно поэтому он предложил даровать право собственности на потерянные провинции — под протекторатом империи, разумеется.

— Этого недостаточно.

— Ну разумеется. Всегда хочется большего, не правда ли? Должен признаться, принц, мы оказались в весьма странном и затруднительном положении. В отличие от вас, дом Икуреев никогда не славился благочестием, и теперь, когда мы наконец-то защищаем правое дело, нас зачастую упрекают за былые деяния. Однако личность спорящего, сколь бы одиозна она ни была, не имеет отношения к правоте или ложности его аргументов. Разве не так говорит нам сам Айенсис? Я прошу вас, принц, позабыть о наших недостатках и обдумать эти требования в свете чистой логики.

— А если чистая логика подскажет мне, что вы правы?

— Ну что ж, тогда вы можете последовать примеру Кальмемуниса, не так ли? Возможно, вам неприятно себе в этом признаваться, но Священному воинству без нас не обойтись.

И снова Пройас ничего не ответил.

Конфас усмехнулся, полуприкрыв глаза:

— Как видите, Нерсей Пройас, и логика, и обстоятельства на нашей стороне.

Видя, что Пройас по-прежнему молчит, главнокомандующий поклонился, небрежно развернулся и направился прочь. За ним потянулась его сверкающая свита.

Валы накатывались на берег с удвоенной яростью, и ветер осыпал Пройаса и его людей мелкими брызгами. Становилось холодно. Пройас изо всех сил старался спрятать трясущиеся руки.

В битве за Священную войну только что произошла первая стычка, и Икурей Конфас взял над ним верх на глазах у его собственных людей — и притом взял без малейшего труда! Пройас понял, что все его прежние проблемы — все равно что мелкие мошки по сравнению с главнокомандующим и его трижды проклятым дядюшкой.

— Идем, Ксинем, — отсутствующе сказал он, — надо проследить, чтобы высадка прошла благополучно.

— И еще одно, мой принц… Я забыл об этом упомянуть.

Пройас тяжело вздохнул и встревожился: в этом вздохе отчетливо слышалась охватившая его дрожь.

— Ну, что еще, Ксин?

— Друз Ахкеймион здесь.

Найюр оставил позади стойбище утемотов и поскакал на север через голые пастбища. Он миновал стада коров, нехотя помахал стерегущим их далеким всадникам, отсюда казавшимся не более чем вооруженными детьми. Утемоты стали малочисленным народом, не особенно отличающимся от кочевых племен на северо-востоке, которые они время от времени прогоняли. Разгром при Кийуте нанес им более тяжкий урон, нежели всем прочим племенам, и теперь южные сородичи, куоаты и эннутили, беспрепятственно вторгались на их пастбища. И, несмотря на то что Найюру с небольшими силами удалось добиться в межплеменных стычках весьма существенных результатов, он понимал, что утемоты на грани уничтожения. Какой-нибудь пустяк вроде летней засухи — и им конец.

Он переваливал через гребни лысеющих холмиков, гнал коня через кустарник и вздувшиеся по весне потоки. Солнце было белым, далеким и, казалось, не отбрасывало теней. Пахло отступлением зимы, сырой землей под иссохшими травами. Перед ним простиралась степь, и по ней ходили под ветром серебристые ковыльные волны. На полпути к горизонту вздымались курганы его предков. Там был похоронен и отец Найюра, и все отцы его рода от начала времен.

Зачем он приехал сюда? Какой цели может служить это одинокое паломничество? Неудивительно, что соплеменники считают его безумным. Что еще думать о человеке, который предпочитает советоваться скорее с мертвыми, чем с мудрыми?

С погребальных курганов взмыл растрепанный силуэт стервятника, проплыл в небе, точно воздушный змей, и скрылся из виду. Прошло несколько мгновений, прежде чем Найюр сообразил, что именно показалось ему странным. Кто-то умер там — и не так давно. Кто-то, человек или зверь, оставшийся непогребенным и несожженным.

Найюр из осторожности перевел коня на рысь и заглянул в просвет между курганами. Холодный ветер ударил ему в лицо и разбил волосы на отдельные пряди.

Первого мертвеца он нашел неподалеку от ближайшего кургана. Из спины у него торчали две черные стрелы, выпущенные с достаточно близкого расстояния, чтобы пробить соединенные проволочными кольцами пластины доспеха. Найюр спешился и принялся разглядывать землю вокруг трупа, раздвигая траву. И он нашел следы.

Шранки. Этого человека убили шранки. Он снова оглядел стоящие вокруг курганы, пристально всмотрелся в волны трав, прислушался. Но слышен был только свист ветра да временами далекие крики ссорящихся из-за добычи стервятников.

Мертвец не был изуродован. Шранки не завершили своего дела.

Найюр перекатил труп на спину носком сапога; стрелы сломались с сухим треском. Серое лицо равнодушно пялилось в небо, запрокинутое назад в смертной судороге, но синие глаза еще не запали. Это был норсираец — по крайней мере, судя по светлым волосам. Но кто он? Один из участников набега, чей отряд шранки одолели численным превосходством и загнали на юг? Такое уже бывало.

Найюр взял коня под уздцы и заставил его улечься в траву. Потом обнажил меч и, пригнувшись, побежал дальше. Вскоре он очутился между курганов…

Там он и нашел второго покойника. Этот умер лицом к врагу. Из его левого бедра торчала обломанная стрела. Раненый, он вынужден был отказаться от бегства, и убили его так, как это принято у шранков: вспороли живот и придушили его собственными кишками. Но, не считая вспоротого живота и простреленной ноги, других ран Найюр на нем не увидел. Он опустился на колени, взял холодную руку трупа, пощупал ладонь и пальцы. Слишком мягкие. Значит, не воин. По крайней мере, не все они — воины. Кто же эти люди? Что за чужеземные глупцы — да еще и городские неженки! — готовы были рискнуть встречей со шранками, чтобы попасть в земли скюльвендов?

Ветер внезапно переменился — и Найюр понял, что стая стервятников совсем близко. Он завернул налево, чтобы приблизиться к, по всей видимости, самому крупному скоплению мертвецов. На полпути к вершине кургана Найюр наткнулся на первый труп шранка. У него была наполовину отрублена голова. Как и все мертвые шранки, этот был тверд как камень, кожа потрескалась и сделалась иссиня-черной. Он лежал свернувшись, точно собака, и все еще сжимал свой роговой лук. По расположению трупа и по примятой траве Найюр понял, что его зарубили на вершине кургана, но удар был настолько силен, что шранк скатился почти до подножия.

Оружие, которым был убит шранк, Найюр нашел немного выше по склону. Железный топор, черный, с кольцом человечьих зубов, вделанных в рукоятку, обтянутую человечьей же кожей. Шранк был убит шранкским же оружием…

Что тут произошло?

Найюр внезапно остро ощутил, что стоит на склоне кургана, посреди своих мертвых предков. Отчасти его возмутило подобное святотатство, но еще сильнее он испугался. Что это могло означать?

Тяжело дыша от волнения, он поднялся на вершину.

У подножия соседнего кургана теснились стервятники, горбились над своей добычей, ветер ерошил их перья. Между ними шныряла стайка галок, которые перепархивали с одного лица на другое. Еды для них тут было довольно: по всему кургану, растянувшись на земле или друг на друге, валялись трупы шранков. Местами они были навалены кучей. Головы болтались на сломанных шеях, лица упирались в неподвижные руки и ноги. Так много! Только вершина холма оставалась чистой.

Здесь сражался насмерть один-единственный человек. Как это ни невероятно, но он выжил.

Отважный боец сидел, скрестив ноги, на вершине кургана, положив руки на колени и опустив голову под сияющим диском солнца, обрамленный бледными линиями степи.

Нет на свете существа зорче стервятников; не прошло и нескольких секунд, как они встревоженно заклекотали и взмыли в воздух, загребая ветер огромными растрепанными крыльями. Незнакомец поднял голову, провожая их взглядом. А потом обернулся к Найюру.

Найюру было плохо видно его лицо. Длинное, с массивными орлиными чертами. Глаза, наверное, голубые, судя по его белокурым волосам.

Найюр с ужасом подумал: «Я его знаю…»

Он стал спускаться к месту побоища, весь дрожа, не веря своим глазам. Незнакомец бесстрастно созерцал его.

«Я его знаю!»

Он обходил мертвых шранков, машинально отмечая, что каждый из них был убит одним-единственным точным ударом.

«Нет… Этого не может быть. Не может быть…»

Подъем показался куда круче, чем был на самом деле. Шранки, валявшиеся под ногами, чудилось, беззвучно завывали, предупреждая его, умоляя не ходить туда, как будто ужас, внушаемый человеком на вершине, был настолько силен, что по сравнению с ним даже пропасть между их расами не имела значения.

Не дойдя нескольких шагов до пришельца, Найюр остановился. Осторожно поднял отцовский меч, выставив перед собой покрытые шрамами руки. И наконец решился взглянуть в лицо сидящему. Сердце бешено колотилось от чего-то, что было куда сильнее страха или гнева…

Да, это был он.

Окровавленный, бледный, но все-таки он. Воплотившийся кошмар.

— Ты!.. — прошептал Найюр.

Человек не шелохнулся и продолжал разглядывать его все так же бесстрастно. Найюр увидел, как из скрытой под одеждой раны сочится кровь, расползаясь черным пятном на серой тунике.

С безумной уверенностью человека, который тысячу раз мечтал об этой минуте, Найюр поднялся еще на пять шагов и упер отполированное острие клинка в горло чужеземцу. И поднял им бесстрастное лицо навстречу солнцу. Губы…

«Не он! Но почти он…»

— Ты — дунианин, — сказал Найюр низким, ледяным голосом.

Блестящие глаза смотрели на него, но лицо не выражало абсолютно ничего: ни страха, ни облегчения, ни узнавания, ни отсутствия узнавания. А потом человек, словно цветок на сломанном стебле, откинулся назад и повалился наземь.

«Что это значит?»

Ошеломленный, вождь утемотов посмотрел через груды шранкских трупов на погребальные курганы своего рода, древнюю земляную летопись своей крови. Потом снова перевел взгляд на неподвижное тело чужеземца и внезапно ощутил кости в кургане у себя под ногами — свернутые в позе эмбриона, глубоко зарытые. И понял…

Он стоял на вершине кургана своего отца.

Никогда прежде Найюр не переживал такого испытания.

Они ехали на юго-восток, почти никем не замечаемые, так что никто не пытался их остановить и причинить им зло. До катастрофы при Кийуте Найюр и его родичи не могли проехать и дня, не повстречавшись с отрядами мунуатов, аккунихоров и других скюльвендских племен. А теперь от одной до другой такой встречи проходило дня три-четыре. Земли некоторых племен они проезжали вообще незамеченными.

Поначалу Найюр тревожился, завидев скачущих всадников. Конечно, обычай защищал любого скюльвендского воина, отправившегося в паломничество в империю, и в лучшие дни такие встречи были поводами остановиться и поболтать, обменяться новостями и передать привет родичам. Временем отложить ножи. Но одинокие скюльвендские воины никогда не ездили в сопровождении рабов, да и времена нынче были не лучшие. Найюр знал, что в годину бедствий люди ничто не отмеряют так скупо, как терпимость. Они делаются более суровы в толковании обычаев и менее склонны прощать необычное.

Однако большинство отрядов, встречавшихся им на пути, состояло из юнцов с девичьими лицами и руками тонкими, как ветка ивы. Если они не впадали в почтительный ступор при одном виде шрамов Найюра, то принимались выпендриваться, как то свойственно подросткам, гордо подражая речам и поведению своих убитых отцов. Они с умным видом кивали, слушая объяснения Найюра, и сердито хмурились на тех, кто задавал детские вопросы. Мало кто из них видел империю своими глазами, так что для них она оставалась краем чудес. И все они рано или поздно просили его отомстить за их убитых родичей.

Вскоре Найюр начал мечтать о подобных встречах — они предоставляли возможность хоть немного передохнуть.

Перед Найюром и Келлхусом разворачивалась степь, по большей части безликая. Пастбищам не было дела до людских бед — они спокойно зеленели, покрываясь свежей весенней травой. Фиолетовые цветочки величиной не больше Найюрова ногтя покачивались на ветру, который причесывал травы широкими волнами. Ненависть Найюра была притуплена скукой. Он смотрел, как тени облаков тяжело катятся к горизонту. И хотя он знал, что они едут через самое сердце степей Джиюнати, ему казалось, будто они в чужой стране.

На девятый день пути они проснулись под тяжелыми войлочными облаками. Начинался дождь.

Дождь над степью казался бесконечным. Повсюду, куда ни глянь, небо и землю заволокла серая пелена, так что в конце концов начало чудиться, будто они едут из ниоткуда в никуда. Северянин обернулся к Найюру. Его глаз было не видно под нависшими бровями. Борода, обрамлявшая узкое лицо, слиплась мокрыми косицами.

— Расскажи мне о Шайме, — сказал Келлхус.

Давит, все время давит.

«Шайме… Неужели Моэнгхус действительно живет там?»

— Этот город священен для айнрити, — ответил Найюр. Он ехал с опущенной головой, чтобы дождь не хлестал в лицо. — Но владеют им фаним.

Он не трудился повышать голос, чтобы перекричать унылый шум дождя, — знал, что этот человек и так услышит.

— А как это получилось?

Найюр тщательно взвесил этот вопрос, как бы проверяя, нет ли в нем яда. Он твердо решил тщательно отмеривать все, что он будет говорить дунианину о Трех Морях, и все, о чем станет умалчивать. Кто знает, какое оружие сможет выковать из его слов этот человек?

— Фаним, — осторожно ответил он, — поклялись уничтожить Бивень, что хранится в Сумне. Они много лет воевали с империей. Шайме — лишь одно из их многочисленных завоеваний.

— Ты хорошо знаешь этих фаним?

— Достаточно хорошо. Восемь лет тому назад я предводительствовал утемотами в битве против фаним при Зиркирте, далеко к югу отсюда.

Дунианин кивнул.

— Твои жены говорили мне, что ты непобедим на поле брани.

«Анисси? Ты ли это ему сказала?» Он понимал, что Анисси могла тысячу раз предать мужа, полагая, будто говорит в его интересах. Найюр отвернулся и стал смотреть вперед, следя, как из серой пелены медленно выплывают новые травы. Он понимал, что подобные замечания — просто игра на его тщеславии. Он уже не реагировал на любые высказывания, имеющие хоть какое-то отношение к его личности.

Келлхус вернулся к прежней теме.

— Ты сказал, что фаним стремятся уничтожить Бивень. Что такое Бивень?

Этот вопрос потряс Найюра. Даже самые невежественные из его родичей о Бивне знали! Может быть, дунианин просто хочет сравнить его ответ с их…

— Первое писание людей, — ответил он, обращаясь к дождю. — Было время, еще до рождения Локунга, когда даже Народ повиновался Бивню.

— А ваш бог был рожден?

— Да. Давным-давно. Это наш бог опустошил северные земли и отдал их во владение шранкам.

Он запрокинул голову и несколько мгновений наслаждался ощущением холодных капель, падающих на лоб и лицо. Дождевая вода была вкусной. Он чувствовал, как дунианин следит за ним, изучает его лицо сбоку. «И что же ты видишь?»

— И что же фаним? — спросил Келлхус.

— А что фаним?

— Они пропустят нас через свою землю?

Найюр подавил желание взглянуть на него. Нарочно или непреднамеренно, Келлхус задал тот самый вопрос, который тревожил Найюра с тех пор, как он решился предпринять эту поездку. В тот день, когда Найюр прятался среди мертвых на берегу Кийута — теперь казалось, будто это было давным-давно, — он услышал, как Икурей Конфас говорил о Священной войне айнрити. Но против кого будет эта Священная война? Против магических школ или против фаним?

Найюр тщательно рассчитал путь. Он намеревался перебраться через горы Хетанты в империю, несмотря на то что одинокий скюльвенд среди нансурцев долго не проживет. Конечно, лучше было бы обойти империю стороной и ехать прямо на юг, к истокам реки Семпис, и потом вдоль реки — в Шайгек, северную губернию Киана. А оттуда можно было бы пуститься в Шайме традиционными путями паломников. По слухам, фаним на удивление терпимо относились к паломникам. Но если айнрити действительно затевают Священную войну против Киана, этот путь может привести к гибели. Особенно Келлхуса, с его светлыми волосами и бледной кожей…

Нет. Нужно каким-то образом разузнать побольше об этой Священной войне, прежде чем поворачивать на юг. А чем ближе они к империи, тем больше шансов раздобыть эти сведения. Если айнрити ведут Священную войну не с фаним, они с Келлхусом проберутся вдоль границ империи и благополучно достигнут земель фаним. А вот если действительно Священная война идет там, им, по всей вероятности, все же придется пробираться через Нансурию — перспектива, ужасавшая Найюра.

— Фаним — народ воинственный, — ответил наконец Найюр, используя дождь как зыбкий повод не глядеть на собеседника. — Но мне говорили, что они терпимы к паломникам.

После этого он некоторое время старался не разговаривать с Келлхусом и не смотреть в его сторону, хотя это было мучительно. Чем больше он избегал встречаться взглядом с этим человеком, тем, казалось, ужаснее тот становился. Тем божественнее.

«Что же ты видишь?»

Найюр отмахнулся от всплывшего перед глазами образа Баннута.

Дождь шел еще сутки, потом превратился в мелкую морось, затянувшую далекие холмы туманной пеленой. Миновал еще день, и наконец шерстяная и кожаная одежда высохла.

Вскоре после этого Найюр сделался одержим мыслью о том, чтобы убить дунианина во сне. Они говорили о колдовстве — пока что это была главная тема их редких разговоров. Дунианин то и дело возвращался к этому предмету и даже рассказал Найюру о том, как он потерпел поражение от рук нелюдского воина-мага далеко на севере. Поначалу Найюр предполагал, что этот назойливый интерес к магии связан с каким-то страхом дунианина, словно колдовство было единственным, чего не в силах переварить его догмы. Но потом ему пришло в голову, что Келлхусу известно: он, Найюр, считает разговоры о колдовстве безопасными, и потому дунианин использует их, чтобы пробить брешь в его молчании, надеясь заставить собеседника разговориться о более полезных вещах. Найюр осознал, что даже история о нелюде, скорее всего, ложь — фальшивое признание, предназначенное для того, чтобы сподвигнуть его на ответную откровенность.

Распознав этот последний подвох, Найюр вдруг подумал: «Когда уснет… Сегодня ночью, когда он уснет, я его убью».

И продолжал размышлять об этом, даже несмотря на то, что знал: убивать дунианина нельзя. Ему ведь известно только, что Моэнгхус призвал Келлхуса в Шайме — больше ничего. Вряд ли он сумеет отыскать отца без помощи сына.

И тем не менее, на следующую ночь он вылез из-под одеял и пополз по холодной земле, сжимая в руке палаш. Задержался рядом с догорающим костром, глядя на своего неподвижного спутника. Ровное дыхание. Лицо настолько же спокойное ночью, насколько бесстрастное днем. Спит или нет?

«Что ты за человек такой?»

Найюр, точно скучающий мальчишка, водил кончиком меча по траве, глядя при свете луны, как стебли сгибаются, потом снова выпрямляются.

Перед его мысленным взором проносились варианты развития событий: Келлхус останавливает удар голыми руками; он не нанесет удара, потому что его подведет собственная рука; Келлхус откроет глаза, и голос ниоткуда произнесет: «Я знаю тебя, скюльвенд… лучше любой наложницы, лучше самого бога».

Он присел на корточки и, казалось, надолго замер над своим спутником. Потом, охваченный сомнениями и гневом, отполз назад к своим одеялам. И долго дрожал, будто от холода.

В следующие две недели бескрайние плоскогорья Джиюнати постепенно сменялись нагромождениями склонов и обрывов. Почва становилась глинистой, и травы вставали по брюхо коням. В траве гудели пчелы, а когда кони переходили вброд лужи стоячей воды, над ними вились тучи комаров. Однако с каждым днем весна как будто отступала. Почва делалась все каменистее, травы ниже и бледнее, и насекомые — более сонными.

— Мы поднимаемся в горы, — заметил Келлхус.

Несмотря на то что Найюр догадывался о приближении гор, именно Келлхус первым заметил на горизонте Хетанты. Найюр, как всегда, когда видел горы, почувствовал, что по ту их сторону лежит империя: лабиринт роскошных садов, плоские поля и древние, седые города. В прошлом Нансурия была целью ежегодных паломничеств его племени: местом, где кричат люди, горят виллы и визжат женщины. Местом, где грабят и поклоняются Богу. Но на этот раз, понял Найюр, империя будет препятствием — возможно, непреодолимым. Никто из встреченных ими ничего не знал о Священной войне, и похоже было на то, что им все же придется преодолеть Хетанты и ехать через империю.

Завидев вдали первый якш, Найюр обрадовался куда сильнее, чем подобает мужчине. Насколько он мог судить, они ехали через земли аккунихоров. Если кто и знает, ведет ли империя Священную войну против кианцев, так это аккунихоры: они были как сито, через которое просеивалась большая часть паломников. И он, не говоря ни слова, повернул коня к стойбищу.

И снова Келлхус первым заметил, что что-то неладно.

— Это становище мертво, — сказал он ровным тоном.

И Найюр понял, что дунианин прав. Он видел несколько десятков якшей, но ни единого человека — и, что важнее, скота тоже не было. Пастбище, через которое они ехали, поросло высокой травой. И само стойбище имело пустой, иссохший вид давно заброшенной вещи.

Радость сменилась разочарованием. Не будет обычных людей. Не будет обычных разговоров. Не будет передышки.

— Что тут случилось? — спросил Келлхус.

Найюр сплюнул в траву. Он-то знал, что случилось. После разгрома при Кийуте нансурцы прокатились по всем предгорьям. Какой-то отряд наткнулся на это стойбище, всех перерезал либо угнал в плен. Аккунихоры… Ксуннурит был аккунихором. Возможно, его племя уничтожено полностью.

— Икурей Конфас, — сказал Найюр, слегка изумленный тем, насколько безразлично сделалось ему это имя. — Это сделал племянник императора.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил Келлхус. — Быть может, это место просто перестало быть нужным своим обитателям.

Найюр пожал плечами. Он знал, что дело не в этом. Мест в степи довольно, но вещи просто так никто не бросит. Все нужно, все пригодится.

И тут он с неизъяснимой уверенностью осознал, что Келлхус его убьет.

На горизонте высились горы, а позади расстилалась степь. Степь расстилалась позади. Он больше не нужен сыну Моэнгхуса.

«Он убьет меня во сне».

Нет. Этому не бывать. После того как он столько проехал, столько перенес! Он должен воспользоваться сыном, чтобы найти отца. Это единственный путь!

— Надо перейти Хетанты, — сказал он, делая вид, что разглядывает опустевший якш.

— Выглядят они устрашающе, — заметил Келлхус.

— Они действительно суровы… Но я знаю самый короткий путь.

Щебет одинокого жаворонка звенел в лесной тишине, точно ария под аккомпанемент шума ветра в кронах. «Час обеда, — подумала она. — После полудня птицы всегда засыпают».

Глаза Серве открылись, и впервые за долгое время она почувствовала себя спокойно.

Грудь Келлхуса у нее под щекой вздымалась и опадала в ритм ровному дыханию спящего. Она и прежде пыталась подлезть к нему на кошму, однако он каждый раз сопротивлялся — видимо, чтобы не раздражать скюльвенда. Но сегодня утром, после того, как они всю ночь напролет ехали в темноте, он наконец сдался. И теперь она наслаждалась близостью его сильного тела, сонным ощущением убежища, предоставляемого его рукой. «Келлхус, знаешь ли ты, как я тебя люблю?»

Она еще никогда не знала такого мужчины. Мужчины, который понимал бы ее и все-таки любил.

Она рассеянно обвела взглядом крону огромной ивы, под которой они расположились. Ветви выгибались на фоне других, более высоких ветвей, раздвигались, точно женские ноги, и снова сходились, прикрытые широкими юбками листвы, которая шуршала и колыхалась под солнечным ветром. Серве чувствовала душу огромного дерева, сонную, печальную и бесконечно мудрую, повидавшую бессчетное число солнц.

Тут Серве услыхала плеск.

Скюльвенд, сняв рубаху, присел на корточки у воды, неловко зачерпывал ее левой рукой и промывал рану на правом предплечье. Девушка наблюдала за ним сквозь ресницы, делая вид, что спит. По его широкой спине змеились причудливые шрамы, вторая летопись в дополнение к тем узорам, что покрывали его руки.

Лес приутих, словно чувствуя ее взгляд. Тишину подчеркивало суровое величие деревьев. Даже одинокая птаха умолкла, уступив место плеску воды.

Серве не боялась скюльвенда — быть может, впервые за все это время. Она подумала, что сейчас он выглядит одиноким, даже задумчивым. Вот он опустил голову и принялся полоскать свои длинные черные волосы. Река плавно катилась мимо, неся веточки и пушинки. У дальнего берега расходились круги от бегущей по воде водомерки.

И тут она увидела на том берегу мальчишку.

Поначалу она заметила только его лицо, полускрытое мшистым буреломом. Потом разглядела тонкие руки и ноги, такие же неподвижные, как скрывающие их ветви.

«Есть ли у тебя мать?» — сонно подумала Серве, но когда сообразила, что мальчишка наблюдает за скюльвендом, ее охватил ужас.

«Уходи! Беги отсюда!»

— Степняк! — негромко окликнул Келлхус.

Застигнутый врасплох, скюльвенд резко обернулся на зов.

— Тус’афаро то грингмут т’ягга, — сказал Келлхус.

Серве почувствовала, как ее макушки коснулась его кивнувшая голова.

Скюльвенд проследил направление его взгляда, вгляделся в тенистый противоположный берег. Какой-то миг мальчишка и скюльвенд молча смотрели в глаза друг другу.

— Поди сюда, мальчик, — окликнул Найюр через реку. — Поди сюда, покажу чего-то.

Мальчишка заколебался. Видно было, что ему и страшно, и любопытно.

«Нет! Тебе надо бежать! Беги!»

— Иди сюда, — повторил Найюр, маня его рукой. — Мы тебе ничего плохого не сделаем.

Мальчишка вышел из-за груды валежника, настороженный, неуверенный…

— Беги! — взвизгнула Серве.

Мальчишка сиганул в лес, только спина сверкнула белым на фоне густой зелени.

— Шлюха сраная! — рявкнул Найюр и понесся вброд через реку, выхватив кинжал.

Келлхус сорвался с места одновременно с ним: перекатился на ноги и помчался за скюльвендом.

— Келлхус! — крикнула она вслед, глядя, как тот исчезает за деревьями на той стороне. — Не дай ему его убить!

Но тут внезапный ужас ошеломил ее: неизъяснимая уверенность, что и Келлхус тоже хочет убить мальчишку!

«Ты должна мириться с ним, Серве».

Еще размякшая после сна, она кое-как поднялась и бросилась в темную холодную воду. Ее босые ноги скользили по слизистым камням, но она легла на воду и одним толчком почти достигла противоположного берега. А потом она вскочила, промокшая насквозь, и побежала по речной гальке сквозь прибрежный кустарник в лесной сумрак, испещренный солнечными зайчиками.

Она неслась, как дикий зверь, по слежавшейся палой листве, перепрыгивала через папоротники и упавшие сучья, следуя за стремительными тенями все глубже в чащу. Ноги казались невесомыми, легкие — бездонными. Она была дыхание и бешеная скорость, ничего более.

— Бас’тушри! — слышалось под пологом леса. — Бас’тушри!

Это скюльвенд окликал Келлхуса. Но откуда?

Она ухватилась за ствол молодого ясеня и остановилась. Огляделась, услыхала дальний треск — кто-то ломился через подлесок, — но ничего не увидела. В первый раз за много недель она осталась одна.

Она знала: они убьют мальчишку, если поймают, чтобы тот никому не смог рассказать, что видел их. Они едут через империю тайно, вынужденные скрываться из-за шрамов, которыми исполосованы руки скюльвенда. И тут до Серве дошло, что ей-то скрываться незачем! Империя — ее страна, или хотя бы страна, куда продал ее отец…

«Я у себя дома. Мне незачем его терпеть».

Она выпустила ствол деревца и с невидящим взглядом и зудящим сердцем пошла под прямым углом к тому направлению, в котором бежала сначала. Некоторое время она так шла. Один раз сквозь шелест листвы до нее донеслись отдаленные крики. «Я у себя дома», — думала она. Однако потом нахлынули мысли о Келлхусе, странно смешиваясь с образами жестокого скюльвенда. Глаза Келлхуса, когда она говорила, сощуренные сочувственно или со сдерживаемой улыбкой. Возбуждение, которое ее охватывало, когда он брал ее за руку, как будто это невинное прикосновение сулило нечто немыслимо прекрасное. И то, что он говорил — слова, которые проникали в самую глубину ее души, — превращало ее убогую жизнь в идеал захватывающей красоты.

«Келлхус меня любит. Он первый, кто полюбил меня».

И Серве трясущимися руками ощупывала свой живот под мокрой одеждой.

Ее начала бить дрожь. Прочие женщины, которых мунуаты захватили вместе с ней, наверное, уже мертвы. Ей было их не жалко. Какая-то мелкая и злобная часть ее души даже радовалась тому, что жены Гаунов, эти бабы, которые придушили ее ребенка, ее синенького ребеночка, теперь все умерли. Но она знала: в империи, где бы она ни очутилась, все равно повсюду ее ждут все те же жены Гаунов.

Серве всегда остро сознавала, как она красива, и, пока она жила среди своих соплеменников-нимбриканцев, ей казалось, будто эта красота — великий дар богов, залог того, что ее будущий супруг будет владельцем многих голов скота. Но тут, в империи, эта красота сулила лишь то, что она будет любимой наложницей, которую станут презирать и ненавидеть законные жены какого-нибудь Патридома, наложницей, обреченной рожать синеньких детей.

Пока что ее живот был плоским, но она чувствовала, что он там. У нее будет ребенок.

Серве представила себе, как разъярится скюльвенд, но тем не менее, думала: «Это ребенок Келлхуса. Наш ребенок».

Она повернулась и пошла обратно.

— Помни то, что я тебе говорил, — шепнул Ксинем Ахкеймиону, пока стареющий раб вел их в огромный шатер Пройаса. — Держись официально. Будь осторожен… Он согласился увидеться с тобой только затем, чтобы заставить меня заткнуться, понимаешь?

Ахкеймион нахмурился.

— Как все-таки времена поменялись, а, Ксин?

— Понимаешь, Акка, в детстве ты имел на него слишком большое влияние, оставил слишком глубокий след. Ревностные люди часто путают чистоту с нетерпимостью, особенно когда они еще молоды.

Хотя Ахкеймион подозревал, что дело обстоит куда сложнее, он сказал только:

— Ты снова читал, да?

Они следом за рабом миновали несколько проходов, занавешенных вышитыми тканями, сворачивали налево, направо, снова налево. Несмотря на то что Пройас прибыл несколько недель тому назад, комнаты чиновников, которые они проходили, все еще пребывали в беспорядке, а некоторые ящики стояли наполовину не распакованными. Ахкеймиона это смущало. Обычно Пройас был аккуратен до мелочности.

— Разброд и шатания, — сказал Ксинем в качестве объяснения. — С самого его приезда… Половину своих людей разогнал цыплят считать.

Ахкеймион вспомнил, что «считать цыплят» — это конрийское выражение, означающее бестолковую возню.

— Что, все настолько плохо?

— Еще хуже, Акка. Он проигрывает в той игре, которую затеял император. И про это ты тоже помни.

— Может, мне стоит подождать пока… пока… — начал было Ахкеймион, но оказалось уже поздно.

Старый раб остановился у входа в более просторное помещение и торжественно взмахнул рукой так, что стала видна потемневшая подмышка. На лице его читалось: «Входите на свой страх и риск!»

Тут было прохладнее и темнее. Курильницы наполняли помещение ароматом душистого дерева. Вокруг центрального очага разбросали ковры, так что пол превратился в уютное нагромождение айнонских пиктограмм и стилизованных сцен из конрийских легенд. С противоположной стороны смотрел на них принц, восседающий среди подушек. Ахкеймион немедленно упал на колени и поклонился. Он мельком увидел струйку дыма, поднимающуюся от отлетевшего из очага уголька.

— Встань, адепт, — велел Пройас. — Сядь на подушку у моего очага. Я не стану требовать, чтобы ты целовал мне колено.

На наследном принце Конрии была только льняная юбочка, расшитая гербами его династии и страны. Лицо его обрамляла коротко подстриженная бородка — такие сейчас носила вся знатная молодежь Конрии. Выражение лица было каменным, как будто он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не выносить суждения заранее. Большие глаза смотрели враждебно, но без ненависти.

«Я не стану требовать, чтобы ты целовал мне колено…» Не очень-то многообещающее начало.

Ахкеймион перевел дыхание.

— Мой принц, вы оказали мне неслыханную честь, даровав эту аудиенцию.

— Быть может, даже большую, чем ты думаешь, Ахкеймион. Еще никогда в жизни вокруг меня не вертелось столько людей, требующих, чтобы я их выслушал.

— И все по поводу Священной войны?

— А по какому же еще?

Ахкеймион поежился. Он понял, что не знает, как начать.

— Это правда, что вы совершаете рейды по всей долине?

— И за ее пределами тоже. Ахкеймион, если ты собираешься критиковать мою тактику, настоятельно советую: не делай этого.

— Мой принц, что колдун может знать о тактике?

— Как по мне, так чересчур много. Но, с другой стороны, нынче все и каждый считают себя великими специалистами по части тактики. Верно, маршал?

Ксинем виновато взглянул на Ахкеймиона.

— Ваша тактика безупречна, Пройас. Меня больше беспокоит вопрос о несоблюдении приличий…

— Ну, а что нам жрать прикажете? Молитвенные коврики?

— Император затворил свои амбары, только когда вы и прочие Великие Имена взялись за грабеж.

— Да ведь то, что он нам давал, — это жалкие крохи, Ксин! Ровно столько, чтобы солдаты не подняли бунт. Ровно столько, чтобы управлять нами! И ни зернышка больше.

— И тем не менее, грабить айнрити…

Пройас насупился и замахал руками.

— Довольно, довольно! Ты всегда так отвечаешь, когда я это говорю, снова и снова. Я уж лучше Ахкеймиона послушаю! Понял, Ксин? Вот до чего ты меня довел!

По серьезному взгляду Ксинема Ахкеймион понял, что Пройас отнюдь не шутит.

«Так переменился… Что же с ним случилось?» Но, едва подумав об этом, Ахкеймион тут же нашел ответ. Пройасу, как и всем людям, стремящимся к высокой цели, приходилось то и дело изменять своим принципам, и он страдал от этого. Ни одного триумфа без угрызений совести. Ни одной передышки без осады. Компромисс за компромиссом, и вот уже вся жизнь кажется сплошным поражением. Этот недуг был хорошо знаком всем адептам Завета.

— Ахкеймион… — окликнул Пройас, видя, что адепт молчит. — У меня тут целый кочевой народ, который надо кормить, целая армия разбойников, которых надо приструнить, и император, которого надо перехитрить. Так что давай забудем про тонкости джнана. Просто скажи, чего ты хотел.

На лице Пройаса боролись ожидание и раздражение. По всей видимости, ему действительно хотелось повидать своего бывшего наставника, однако он не желал этого хотеть. «Это была ошибка».

Ахкеймион невольно втянул в себя воздух.

— Я хотел бы знать, помнит ли еще мой принц то, чему я учил его много лет тому назад.

— Боюсь, эти воспоминания — единственная причина, почему ты здесь.

Ахкеймион кивнул.

— Помнит ли он, что такое просчитывать варианты развития событий?

Раздражение взяло верх.

— Это в смысле продумывать, «что будет, если»?

— Да, мой принц.

— Знаешь, Ахкеймион, ребенком я уставал от твоих игр. А теперь, когда я взрослый, у меня просто нет на это времени.

— Это не игра.

— Ах, вот как? Тогда почему ты именно здесь, и нигде больше, а, Ахкеймион? Какое дело Завету до Священной войны?

В этом-то и был весь вопрос. Когда борешься с неосязаемым, неизбежно возникают сложности. Любая миссия, не имеющая конкретной цели, или та, цель которой превратилась в абстракцию, непременно рано или поздно принимает свои средства за цель, свою собственную борьбу — за то, ради чего она борется. Ахкеймион осознал, что Завет здесь затем, чтобы понять, следует ли ему быть здесь. И это настолько важно, насколько вообще может быть важна миссия Завета, поскольку теперь все миссии Завета свелись именно к этому. Но этого он Пройасу сказать не мог. Нет, ему придется сделать то, что делает каждый посланец Завета: населить неведомое древними угрозами и засеять будущее былыми катастрофами. Мир и так уже был ужасен, Завет же сделался школой торговцев страхом.

— Какое дело? Наше дело — узнать истину.

— Ага, значит, ты собрался читать мне наставления не о вероятностях, а об истине… Боюсь, эти дни миновали безвозвратно, Друз Ахкеймион.

«А когда-то ты называл меня Акка!»

— Нет. Дни моих наставлений действительно миновали. Теперь, как мне кажется, самое большее, на что я способен, — это напоминать людям то, что они знали раньше.

— Раньше я утверждал, будто знаю много всего, но теперь мне нет до этого дела. Говори конкретнее.

— Я просто хотел вам напомнить, мой принц, что, когда мы наиболее уверены в чем-то, наиболее велика вероятность ошибиться.

Пройас угрожающе улыбнулся.

— Ага… Ты, значит, решил бросить вызов моей вере.

— Нет, не бросить вызов — лишь слегка умерить ваш пыл.

— Умерить, значит. Ты хочешь, чтобы я сызнова принялся задавать вопросы, обдумывать пугающие «вероятности». И что же это за пугающие вероятности? Скажи мне, будь любезен!

Теперь принц не скрывал иронии, и она больно ранила.

— Скажи мне, Ахкеймион, насколько я нынче глуп?

В этот момент Ахкеймион осознал, до какой степени немощен теперь Завет. Они сделались не просто нелепыми — избитыми, привычными и нудными. Можно ли заставить кого-то тебе поверить, когда находишься в такой пропасти?

— Возможно, Священная война — не то, чем она кажется, — сказал Ахкеймион.

— Ах, не то, чем она кажется! — воскликнул Пройас, изображая изумление — упрек наставнику, который совершил непоправимый промах. — Для императора Священная война — извращенный способ восстановить свою империю. Для некоторых моих соратников это корыстное орудие богатства и славы. Для Элеазара и Багряных Шпилей это средство для достижения некой таинственной цели. А для некоторых других — просто дешевый способ искупить безрассудно потраченную жизнь. Так значит, Священная война — не то, чем кажется? Не было такой ночи, Ахкеймион, когда я не молился, чтобы ты оказался прав!

Наследный принц подался вперед и налил себе чашу вина. Ни Ахкеймиону, ни Ксинему он вина не предложил.

— Но молитв недостаточно, верно? — продолжал Пройас. — Что-то непременно случается, какое-нибудь предательство или мелкая подлость, и сердце мое восклицает: «Да тьфу на них всех! Будь они прокляты!» И знаешь, Ахкеймион, именно вероятность спасает меня, не дает мне бросить все это. «А что, если?» — спрашиваю я себя. Что, если эта Священная война на самом деле божественна, является благом сама по себе?

На этих последних словах у него перехватило дыхание, как будто никакого дыхания не хватало, чтобы их произнести.

«Что, если…»

— Неужели так трудно — верить? Неужели это настолько невозможно — чтобы, невзирая на людей и на их скотские устремления, одна-единственная вещь, Священная война, была благой сама по себе? Если это невозможно, Ахкеймион, если в моей жизни так же мало смысла, как и в твоей…

— Нет, — ответил Ахкеймион, не в силах сдержать гнев, — в этом нет ничего невозможного.

Жалобная ярость в глазах Пройаса затухла, размякла от чувства вины.

— Извини, бывший наставник. Я не хотел…

Он прервался, чтобы глотнуть еще вина.

— Быть может, сейчас не самое подходящее время, чтобы трепаться о твоих вероятностях, Ахкеймион. Боюсь, Господь испытывает меня.

— Почему? Что случилось?

Пройас взглянул на Ксинема. Взгляд был озабоченный.

— Убиты невинные люди, — сказал он. — Галеотские отряды под началом Коифуса Саубона вырезали жителей целой деревни близ Пасны.

Ахкеймион вспомнил, что Пасна — это небольшой городок милях в сорока вверх по реке Фай, славящийся своими оливковыми рощами.

— Майтанет знает об этом?

Пройас скривился.

— Узнает.

И внезапно Ахкеймион все понял.

— Ты поступаешь вопреки его приказу. Майтанет запретил подобные вылазки!

Ахкеймион с трудом скрывал ликование. Если Пройас решился поступить наперекор своему шрайе…

— Мне не нравится, как ты себя ведешь! — отрезал Пройас. — Какое тебе дело…

Тут он осекся, как будто его тоже вдруг осенило.

— Это и есть та вероятность, которую ты предлагаешь мне рассмотреть? — В голосе принца звучали изумление и гнев. — Что Майтанет… — Он угрюмо расхохотался. — Что Майтанет в сговоре с Консультом?

— Всего лишь вероятность, как я уже сказал, — ответил Ахкеймион ровным тоном.

— Ахкеймион, я не стану тебя оскорблять. Мне известна миссия Завета. Мне известны одинокие кошмары твоих ночей. Вы все живете внутри тех мифов, которые мы позабыли еще в детстве. Как можно не уважать такое? Но не путай разногласия, которые могли возникнуть у меня с Майтанетом, и почтение и преданность, которые я питаю к Святейшему Шрайе. То, что ты говоришь — «вероятность», которую ты мне предлагаешь рассмотреть, — это богохульство. Понимаешь?

— Понимаю. Более чем.

— Есть ли у тебя что-то большее? Что-то помимо твоих кошмаров?

У Ахкеймиона было что-то большее, потому что у него было нечто меньшее. У него был Инрау. Он облизнул губы.

— В Сумне убит наш агент… — он сглотнул, — мой агент.

— Приставленный, несомненно, шпионить за Майтанетом…

Пройас вздохнул, печально покачал головой, как бы заставляя себя произнести жестокие слова.

— Скажи мне, Ахкеймион, какая кара назначена соглядатаям в Тысяче Храмов?

Колдун моргнул.

— Смерть.

— И что? — взорвался Пройас. — И с этим ты явился ко мне? Одного из твоих шпионов казнили — за шпионаж! — и из-за этого ты заподозрил, будто Майтанет — величайший шрайя за много поколений! — в сговоре с Консультом? Только на этом основании? Поверь мне, адепт, если с агентом Завета что-то случается, это вовсе не означает…

— Дело не только в этом! — возразил Ахкеймион.

— Ну-ка, ну-ка! А в чем еще? Какой-нибудь пьяница нашептал тебе какую-то жуткую байку?

— В тот день в Сумне, когда я видел, как ты целовал колено Майтанета…

— Слушай, вот про это не надо, ладно? Ты просто не понимаешь, насколько неуместно…

— Он увидел меня, Пройас! Он узнал во мне колдуна!

Пройас умолк — но ненадолго.

— И ты думаешь, я этого не знаю? Я там был, Акка! Ну да, он, как и другие великие шрайи, обладает даром видеть Немногих. И что с того?

Ахкеймион был ошарашен. Он не нашелся, что ответить.

— И что с того? — повторил Пройас. — Это означает лишь, что он, в отличие от тебя, избрал путь праведности, не так ли?

— Но…

— Что — «но»?

— Сны… Они так усилились в последнее время.

— А-а, снова о кошмарах…

— Что-то происходит, Пройас. Я это знаю. Я чувствую!

Пройас фыркнул.

— Вот мы и дошли до главной помехи, верно, Ахкеймион?

Ахкеймион мог лишь растерянно смотреть на него. Было что-то еще, что-то, о чем он позабыл… И когда он успел сделаться таким старым дураком?

— Помехи? — выдавил он. — Какие помехи?

— Различия между тем, что ты знаешь, и тем, что чувствуешь. Между знанием и верой.

Пройас схватил свою чашу и осушил ее залпом, словно наказывая вино.

— Знаешь, я помню, как спросил тебя про Бога, много лет тому назад. Помнишь, что ты ответил?

Ахкеймион покачал головой.

— «Я слышал немало слухов о нем, — ответил ты, — но сам я с этим человеком никогда не встречался». Помнишь? Помнишь, как я прыгал и смеялся?

Ахкеймион кивнул и слабо улыбнулся.

— Ты повторял это в течение нескольких недель. Твоя мать была в ярости. Меня бы тогда прогнали, если бы не Ксин…

— Этот чертов Ксинем все время тебя защищал, — сказал Пройас, с усмешкой глядя на маршала. — А ты знаешь, что если бы не он, у тебя, пожалуй, и друзей бы не было?

Ахкеймиону вдруг сдавило горло, и он не смог ответить. В глазах защипало, он заморгал.

«Нет! Только не здесь!»

Маршал с принцем уставились на него. Лица у них были одновременно смущенные и озабоченные.

— Как бы то ни было, — продолжал Пройас уже менее уверенно, — я хочу сказать вот что: то, что ты тогда говорил о моем Боге, можно сказать и о твоем Консульте. Все, что тебе известно, — это лишь слухи, Ахкеймион. Вера. Ты на самом деле ничего не знаешь о том, о чем говоришь.

— Что ты хочешь сказать?

Голос Пройаса сделался тверже.

— Вера есть истина страсти, Ахкеймион, но ни одну страсть нельзя назвать более истинной, чем другая. А это значит, что ты не можешь назвать ни одной вероятности, которую я приму всерьез, ни один из твоих страхов не будет истиннее моего благоговения. У нас просто нет общей основы для разговора.

— Тогда я прошу прощения… И не будем больше говорить об этом! Я не хотел задеть…

— Я знаю, что это уязвит тебя, — перебил его Пройас, — но я вынужден это сказать. Ты нечестивец, Ахкеймион. Нечистый. Само твое присутствие есть преступление против Него. Оскорбление. И как бы я ни любил тебя когда-то, моего Господа я люблю больше. Гораздо больше.

Ксинем не выдержал.

— Но ведь…

Пройас поднял руку, заставив маршала умолкнуть. Глаза его горели пылким рвением.

— Душа Ксина — это его душа. Пусть делает с ней что хочет. Но от себя, Ахкеймион, я скажу вот что: я больше не желаю тебя видеть. Никогда. Ты понял?

«Нет».

Ахкеймион взглянул сперва на Ксинема, потом снова на Нерсея Пройаса.

«Нет нужды быть таким…»

— Да будет так, — сказал он.

Он резко встал, стараясь стереть с лица обиженную гримасу. Нагревшиеся от очага складки его платья обожгли его там, где коснулись кожи.

— Я прошу лишь об одном, — отрывисто сказал он. — Вы знаете Майтанета. Быть может, вы — единственный, кому он доверяет. Просто спросите его о молодом жреце, Паро Инрау, который спрыгнул с галереи в Хагерне пару месяцев тому назад. Спросите, правда ли это, что Инрау убили его люди. Спросите, было ли им известно, что этот юноша — шпион.

Пройас смотрел на него пустым взглядом человека, готового обратиться к ненависти.

— Чего ради я должен это делать, Ахкеймион?

— Ради того, что когда-то вы меня любили.

И, не говоря более ни слова, Друз Ахкеймион развернулся и вышел, оставив двух знатных айнрити молча сидеть у огня.

На улице сырой ночной воздух вонял тысячами немытых тел. Священное воинство…

«Погибли… — думал Ахкеймион. — Все мои ученики погибли».

Солнце только что село. Человек, называвший себя Анасуримбором Келлхусом, сидел, скрестив ноги, в круге света своего костра, у шатра, полотняные стенки которого были расшиты черными орлами — видимо, шатер был подарком Пройаса. На первый взгляд, в этом человеке не было ничего особо впечатляющего, разве что длинные, соломенного цвета волосы, мягкие, как горностаевый мех, казавшиеся удивительно неуместными в свете пламени. Ахкеймион подумал, что эти волосы созданы для солнца. Раненая девушка, которая так отчаянно цеплялась за него накануне, сидела рядом с ним в простом, но элегантном платье. Они оба вымылись и сменили свои лохмотья на одежду из гардероба самого принца. Подойдя ближе, Ахкеймион был поражен красотой женщины. Прежде она больше походила на избитую девочку-бродяжку.

Они оба смотрели, как он приближается к ним. Их лица были видны в свете костра очень отчетливо.

— Ты, должно быть, Друз Ахкеймион, — сказал князь Атритау.

— Я вижу, принц предупредил вас насчет меня.

Князь понимающе улыбнулся — более чем понимающе. Эта улыбка была не похожа ни на одну из тех, что Ахкеймиону доводилось видеть прежде. Казалось, этот человек понимает его больше, чем хотелось бы самому Ахкеймиону.

И тут до него вдруг дошло.

«Я знаю этого человека!»

Но как можно знать человека, которого ты никогда прежде не встречал? Разве что ты уже видел его сына или какого-нибудь другого родственника… Перед его мысленным взором промелькнули образы из недавнего сна, в котором он держал на коленях голову убитого Анасуримбора Кельмомаса. Сходство было несомненным: та же складка между бровей, те же длинные впалые щеки, глубоко посаженные глаза.

«Это действительно кто-то из Анасуримборов! Но ведь это же невозможно…»

Однако, похоже, наступило время для невозможного.

Священное воинство, собравшееся у мрачных стен Момемна, представляло собой зрелище не менее ошеломляющее, чем любой из Ахкеймионовых кошмаров о Древних войнах — если не считать жутких сражений в Агонгорее и безнадежной осады Голготтерата. Прибытие скюльвенда и князя Атритау только подтверждало абсурдный масштаб Священной войны — как будто сама древняя история явилась, чтобы помазать ее на царство.

«Один из моих потомков вернется, Сесватха, — Анасуримбор вернется…»

Как ни примечательно появление скюльвенда, его все же можно счесть случайностью. Но князь Анасуримбор Келлхус из Атритау — совсем другое дело. Анасуримбор! Воистину достославное имя. Династия Анасуримборов была третьей и наиболее могущественной из династий правителей Куниюрии. Завет полагал, будто этот род угас много тысяч лет назад — если он не прервался со смертью Кельмомаса II на поле Эленеот, то, значит, при падении великого Трайсе несколько лет спустя. Но это оказалось не так. Кровь первого и главного соперника Не-бога каким-то образом сохранилась и дожила до нынешних дней… Невозможно.

«…Когда наступит конец света».

— Пройас меня предупредил, — кивнул Келлхус. — Он сказал мне, что таким, как ты, по ночам снятся кошмары о моих предках.

Ахкеймион был уязвлен тем, что Пройас все так выложил. Он представил себе, как принц говорит: «Он, конечно, заподозрит, что ты — агент Консульта… Или же он надеется, что Атритау до сих пор воюет с Консультом, и ты принес вести о его неуловимых врагах. Ты можешь высмеять его, если хочешь. Но не пытайся его убедить, что Консульта не существует. Он тебя и слушать не станет».

— Но я всегда полагал, — продолжал Келлхус, — что прежде чем критиковать человека, сперва следует денёк поездить на его лошади.

— Чтобы лучше его понять?

— Нет, — ответил Келлхус, пожав плечами и лукаво сверкнув глазами. — Просто тогда ты окажешься на день пути от него, и его лошадь будет у тебя!

Ахкеймион уныло покачал головой, усмехнулся, и все трое разразились смехом.

«Этот человек мне нравится. А что, если он действительно тот, за кого себя выдает?»

Отсмеявшись, Келлхус познакомил его с женщиной, Серве, и пригласил к костру. Ахкеймион уселся у костра напротив него, скрестив ноги.

В подобных ситуациях Ахкеймион редко заранее подготавливал какой-то конкретный план. Обычно он запасался горсткой любопытных фактов, и все. Рассказывая обо всяких диковинках, он заодно задавал вопросы, а в полученных ответах принимался искать определенные нити, сигналы, подаваемые словами и выражением лица. Он никогда не знал наперед, чего именно ищет, — знал только, что искать надо. Он полагался на то, что если уж обнаружит нечто ценное, то сразу это поймет. Хороший шпион должен чувствовать такие вещи.

Но тут с самого начала стало очевидно, что этот метод не действует. Он никогда еще не встречал человека, подобного Анасуримбору Келлхусу.

В его голосе все время слышалось какое-то обещание. Временами Ахкеймион ловил себя на том, что и впрямь напрягается, стараясь получше его расслышать — не потому, что этот человек говорил невнятно: напротив, он говорил на диво четко и бегло, учитывая, как недавно он попал в империю, — но потому, что его голос обладал странной глубиной. Он, казалось, нашептывал: «Я скажу тебе больше, куда больше… Ты только слушай внимательно».

И еще — его лицо, настоящая драма, разыгрывающаяся на его лице. В нем была какая-то невинность, стремительность отражавшихся на нем чувств, свойственная только детям — хотя наивным оно отнюдь не казалось. Этот человек представлялся поочередно то мудрым, то веселым, то печальным, и все это искренне, без малейшей фальши, как будто он переживал собственные страсти и страсти других людей с изумительной непосредственностью.

И еще его глаза, мягко блестящие в свете костра, голубые, как вода, от одного вида которой хочется пить. Эти глаза ловили каждое слово Ахкеймиона, как будто то, что он говорил, настолько важно, что его необходимо слушать как можно более внимательно. И в то же время в них виделась странная сдержанность — не такая, как у людей, выносящих суждения, которые они не решаются высказать — у Пройаса, к примеру, — но как у человека, живущего в убеждении, что судить — не его дело.

Но в первую очередь Ахкеймиону внушало благоговение то, о чем этот человек говорил.

— А почему ты присоединился к Священному воинству?

Они давно уже перешли на «ты», но Ахкеймион все еще пытался убедить себя, будто не доверяет тому, что этот человек сказал Пройасу.

— Ты говоришь о снах, — уточнил Келлхус.

— Ну, видимо, да.

На какой-то миг князь Атритау взглянул на него по-отечески, даже как-то печально, как будто Ахкеймиону еще только предстояло понять правила этого разговора.

— До этих снов моя жизнь протекала в бесконечных грезах, — объяснил он. — Быть может, она сама по себе была сном… А сон, о котором ты спрашиваешь, — о Священной войне, — был сном, который пробуждает. Сон, от которого вся предыдущая жизнь становится сном. Что же делать, когда тебе приснился такой сон? — спросил он. — Неужели снова уснуть?

Ахкеймион ответил улыбкой на его улыбку.

— А ты мог?

— Уснуть? Нет. Ни за что. Даже если бы захотел. Ведь сон не приходит, если хочешь заснуть. Его нельзя схватить, как яблоко, чтобы утолить голод. Сон — он как невежество или забвение… Чем сильнее стремишься к таким вещам, тем дальше они ускользают.

— Как любовь, — добавил Ахкеймион.

— Да, как любовь, — негромко подтвердил Келлхус и мельком взглянул на Серве. — А зачем присоединился к Священному воинству ты, колдун?

— Сам не знаю… Видимо, потому, что меня послала сюда моя школа.

Келлхус мягко улыбнулся, как бы признавая общую боль.

— Но с какой целью ты здесь находишься?

Ахкеймион прикусил губу, но в остальном не стал уклоняться от унизительной истины.

— Мы ищем повсюду древнее, безжалостное зло, — ответил он медленно и неохотно, как человек, привычный к тому, что над ним насмехаются. — Зло, следов которого мы не можем найти уже более трехсот лет. И тем не менее, каждую ночь нас терзают сны об ужасах, которые некогда натворило это зло.

Келлхус кивнул, как будто это безумное признание соответствовало чему-то в его личном опыте.

— Не правда ли, трудно искать то, чего даже не видно?

Эти слова наполнили Ахкеймиона неизъяснимой печалью.

— Да… Очень трудно.

— Что ж, Ахкеймион, видно, у нас с тобой много общего.

— Что ты имеешь в виду?

Келлхус не ответил. Да в этом и не было нужды. Ахкеймион осознал, что этот человек почувствовал его прежнее недоверие и ответил на него, показав, как это нелепо, когда один человек, верящий в собственные сны, отказывает в доверии другому, который поверил в свой сон. И внезапно Ахкеймион понял, что уже верит этому человеку. А иначе как бы он мог верить себе?

Невзирая на такие мимолетные наставления, Ахкеймион обнаружил, что поведение этого человека и его манера вести беседу не имеют ничего общего с навязчивостью и безапелляционностью. Их разговор был свободен от того неуловимого соперничества, которое обычно витает в воздухе во время мужских разговоров, точно запах, иногда приятный, но чаще противный. Благодаря этому их беседа походила скорее на путешествие. Иногда они смеялись, иногда умолкали под впечатлением серьезности обсуждаемой темы. И эти моменты были словно остановки в пути, маленькие убежища, по которым отмеряют путь большого паломничества.

Ахкеймион осознал, что этот человек вовсе не стремится в чем-то его убедить. Разумеется, были вещи, которые он хотел ему показать, сведения, какими надеялся поделиться, но все это подавалось в рамках общего взаимопонимания. «Давай будем вместе воспринимать вещи сами по себе. Давай получше узнаем друг друга».

Прежде чем прийти к этому костру, Ахкеймион готовился отнестись с большим подозрением ко всему, что скажет этот человек, и даже с ходу отвергнуть большую часть его рассказов. На Древнем Севере обитали ныне бесчисленные полчища шранков, его великие города: Трайсе, Сауглиш, Миклы, Кельмеол и другие, — представляли собой опустошенные руины, уже две тысячи лет как безжизненные. А там, где бродят шранки, ни одному человеку не пройти. Древний Север оставался для Завета загадкой. Неразрешимой загадкой. И Атритау был лишь одиноким маячком во тьме, хрупким огоньком в седой, огромной тени Голготтерата. Последней искрой, сбереженной от темного сердца Консульта.

Много веков тому назад, когда Консульт еще выступал против Завета открыто, Атьерс держал в Атритау свое представительство. Однако это представительство не давало о себе знать уже сотни лет, канув в небытие незадолго до того, как и сам Консульт ушел в тень. Завет периодически отправлял на север разведывательные экспедиции, но они неизменно терпели крах: их либо заворачивали на полпути галеоты, которые очень ревниво берегли свою монополию на северный караванный путь, либо они пропадали на бескрайних равнинах Истиули, и никто их больше не видел.

В результате Завету об Атритау было известно очень мало — только то, что удавалось вытянуть из отважных торговцев, которые благополучно преодолевали дальнее путешествие из Галеота в Атритау и обратно. Поэтому Ахкеймион понимал, что ему придется всецело положиться на слова Келлхуса. У него нет возможности выяснить, правду ли тот говорит, он даже никогда не узнает, действительно ли Келлхус — князь.

И Анасуримбор Келлхус умел повелевать душами тех, кто его окружал. Беседуя с ним, Ахкеймион обнаружил, что приходит к выводам, которых сам почти наверняка бы не сделал, узнает ответы на вопросы, которые даже не осмеливался задать — как будто его собственная душа ожила и раскрылась. Согласно комментариям, именно таким человеком был философ Айенсис. А разве мог такой человек, как Айенсис, лгать? Келлхус как будто бы сам был живым откровением. Образцом Истины.

Ахкеймион обнаружил, что уже доверяет ему — доверяет, невзирая на тысячелетние подозрения.

Было уже поздно, костер еле теплился, угрожая затухнуть. Серве, которая почти все время молчала, уснула, положив голову на колени Келлхусу. Лицо спящей девушки расшевелило в Ахкеймионе смутное чувство одиночества.

— Ты ее любишь? — спросил Ахкеймион.

Келлхус грустно улыбнулся.

— Да… Я нуждаюсь в ней.

— Знаешь, она тебя чтит, как Бога. Я это вижу по тому, как она на тебя смотрит.

Но это, похоже, только опечалило Келлхуса. Лицо его помрачнело.

— Я знаю, — ответил он, помолчав. — Она почему-то видит во мне нечто большее, чем я есть… Да и другие тоже.

— Быть может, — сказал Ахкеймион с улыбкой, которая почему-то ему самому показалась фальшивой, — они знают что-то, чего ты не знаешь?

Келлхус пожал плечами.

— Быть может.

И серьезно посмотрел на Ахкеймиона. Потом страдальческим голосом добавил:

— Какая насмешка судьбы, не правда ли?

— В чем?

— Вот ты владеешь уникальными знаниями, но тебе никто не верит, а я ничем не владею, однако все твердо уверены, будто я обладаю некими уникальными знаниями.

Но Ахкеймион думал только об одном: «Но ты-то мне веришь?»

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Келлхус посмотрел на него задумчиво.

— Сегодня вечером один человек упал передо мной на колени и поцеловал подол моей одежды.

Он расхохотался, как будто его до сих пор удивлял этот дурацкий поступок.

— Это из-за твоего сна, — ответил Ахкеймион будничным тоном. — Он думает, что тебя ведут боги.

— Ни в чем, кроме этого сна, они меня не направляли, уверяю тебя.

Ахкеймион усомнился в этом, и на миг ему сделалось страшно. «Кто же этот человек?»

Некоторое время они сидели молча. Откуда-то из лагеря донеслись крики. Пьяные.

— Собака! — ревел кто-то. — Собака!

— Знаешь, я тебе верю, — сказал наконец Келлхус.

Сердце у Ахкеймиона встрепенулось, но он ничего не ответил.

— Я верю в миссию вашей школы.

Теперь настала очередь Ахкеймиона пожать плечами.

— Ну вот, значит, вас уже двое.

Келлхус усмехнулся.

— А можно поинтересоваться, кто второй?

— Женщина. Эсменет. Проститутка, с которой я встречался время от времени.

Сказав это, Ахкеймион невольно бросил взгляд на Серве. «Не такая красивая, как эта женщина, но все-таки очень красивая».

Келлхус пристально следил за ним.

— Она, наверное, очень красивая.

— Она проститутка, — уклончиво ответил Ахкеймион, слегка испуганный тем, что Келлхус словно бы читает его мысли.

Вслед за этим воцарилось неловкое молчание. Ахкеймион пожалел о сказанном, но было поздно. Он посмотрел на Келлхуса виноватыми глазами.

Однако все было уже прощено и забыто. Когда двое людей молчат, молчание это зачастую бывает отягощено неблагоприятным смыслом: обвинениями, колебаниями, суждениями о том, кто слаб, а кто силен, — но молчание этого человека скорее смягчало, чем подчеркивало такие мысли. Молчание Анасуримбора Келлхуса как бы говорило: «Давай двигаться дальше, а об этом мы вспомним потом, в более подходящее время».

— Есть одна вещь, — сказал наконец Келлхус, — о которой я хотел бы попросить тебя, Ахкеймион, хотя боюсь, мы еще очень мало знакомы для этого.

«Какая откровенность! Ах, если бы я мог отвечать тем же…»

— Что ж, Келлхус, не попросишь — так и не получишь.

Норсираец улыбнулся и кивнул.

— Ты ведь наставник, а я — несведущий чужестранец в стране, где все для меня ново и непонятно. Не согласился бы ты стать моим наставником?

Когда Ахкеймион это услышал, у него в голове тотчас зародились сотни вопросов, но он, как бы помимо своей воли, ответил:

— Я почту за честь иметь в числе своих учеников потомка Анасуримборов, Келлхус.

Келлхус улыбнулся.

— Что ж, значит, по рукам. Значит, я буду считать тебя, Друз Ахкеймион, своим первым другом посреди этой неразберихи.

Услышав это, Ахкеймион почему-то застеснялся. Ему сделалось не по себе, и он был только рад, когда Келлхус растормошил Серве и сказал ей, что им пора ложиться спать.

Пробираясь по темным полотняным улочкам к своей палатке, Ахкеймион ощущал странную эйфорию. Несмотря на то что подобные перемены измерению не поддаются, он чувствовал себя так, словно эта встреча с Келлхусом незаметно изменила его, словно ему показали образец подлинной человечности. Образец правильного отношения к жизни.

Он лежал в своей скромной палатке и страшился уснуть. Заново переживать все эти кошмары казалось невыносимым. Он знал, что от потрясения проницательность может как затухнуть, так и разгореться.

Когда сон наконец сморил его, ему снова приснился разгром на поле Эленеот и смерть Анасуримбора Кельмомаса II под боевыми молотами шранков. И когда он пробудился, жадно хватая ртом воздух, свободный от безумия, голос умирающего верховного короля — так похожий на голос самого Келлхуса! — еще звенел у него в душе, сбивая с такта сердце пророческими словами.

«Один из моих потомков вернется, Сесватха, — Анасуримбор вернется…

… Вернется, когда наступит конец света».

Но что это означало? Действительно ли Анасуримбор Келлхус — это знамение, как надеется Пройас? Только не знамение Божьего благоволения, как рассчитывает принц, а грядущего возвращения Не-бога?

«…Когда наступит конец света».

Ахкеймиона начала бить дрожь. Его поглотил ужас, которого он никогда прежде не чувствовал наяву.

«Возвращения Не-бога? Сейен милостивый, сделай так, чтобы я умер раньше!»

Это просто немыслимо! Ахкеймион обхватил себя за плечи и принялся раскачиваться в темноте, шепча: «Нет! Нет!» Снова и снова: «Нет! Нет!»

«Нет, только не это! Со мной такого случиться не может! Я слишком слаб, я просто старый дурак…»

За полотняными стенками палатки царила тишина. Бесчисленные множества людей спали. Им снились ужасы войны и торжество над язычниками, и они не ведали ничего о том, чего страшился Ахкеймион. Они были невинны и несведущи, как Пройас, их вела вперед безоглядная вера, им казалось, будто город, именуемый Шайме, и есть тот гвоздь, на котором держатся судьбы мира. Однако Ахкеймион-то знал, что гвоздь этот находится в куда более мрачном месте, далеко на севере, где земля плачет смоляными слезами. В месте, именуемом Голготтерат.

Впервые за много-много лет Ахкеймион молился.

Потом к нему вернулся рассудок, и он почувствовал себя немного глупо. Конечно, Келлхус — удивительный человек, но на основании одних лишь снов о Кельмомасе и совпадения имен такие выводы делать преждевременно. Ахкеймион был скептиком и гордился этим. Он много изучал древних, прежде всего Айенсиса, и упражнялся в логике. Второй Армагеддон был всего лишь наиболее драматичным из сотни банальных выводов. А если его жизнь наяву чем-то и определялась, то именно банальностью.

Тем не менее, Ахкеймион зажег свечу колдовским словом и принялся рыться в своей сумке в поисках схемы, которую начертил незадолго до того, как присоединиться к Священному воинству. Он окинул взглядом имена, рассеянные по клочку пергамента, задержался на слове «Майтанет». Ахкеймион осознал, что до тех пор, пока не уляжется старое противостояние между ним и Пройасом, надежды разузнать о Майтанете что-то еще и выяснить дополнительные обстоятельства смерти Инрау у него мало.

«Прости меня, Инрау», — подумал он, отводя глаза от имени любимого ученика.

Потом поразмыслил над словом «Консульт», нацарапанным — слишком торопливо, как ему теперь показалось, — отдельно в правом верхнем углу и все еще остающимся в стороне от тонкой сети связей, соединявшей все прочие имена. В неверном свете свечи чудилось, будто это слово колеблется на фоне бледного, покрытого точками листка, как будто оно было слишком жутким, чтобы писать его чернилами.

Ахкеймион опустил перо в рожок и аккуратно вывел под ненавистным словом:

Найюр брел неуверенной походкой человека, который сам не знает, куда идет. Дорожка, по которой он шел, вилась между отдельных лагерей, объятых крепким сном. Тут и там еще догорали костры, их поддерживали люди, как правило, пьяные, которые что-то бормотали себе под нос. Со всех сторон накатывали запахи, особенно резкие и неприятные в прохладном сухом воздухе: навоз, тухлое мясо, жирный дым — какой-то дурак развел костер из сырых дров.

Его мысли были заняты недавней беседой с Пройасом. Чтобы скрепить свой план, как обойти императора, принц призвал на совет пятерых конрийских палатинов, вставших под знамена Бивня. Надменные люди, ведущие надменные речи. Даже самые воинственные из палатинов, такие как Гайдекки или Ингиабан, высказывались скорее затем, чтобы настоять на своем, чем чтобы разрешить проблему. Наблюдая за ними, Найюр осознал, что все они играют в ту же игру, что и дунианин, только в более ребяческом варианте. Моэнгхус и Келлхус научили его, что слова можно использовать как раскрытую ладонь, а можно и как кулак: либо чтобы обнять, либо чтобы подчинить. И почему-то эти айнрити, которым, казалось бы, особенно нечего выигрывать или терять в игре друг с другом, все как один говорили со сжатыми кулаками: хвастливые обещания, фальшивые уступки, похвалы в насмешку, оскорбления под маской лести — и бесконечный поток язвительных инсинуаций.

И все это называлось «джнан». Знак высокой касты и высокой культуры.

Найюр терпел этот фарс, как мог, но эти люди оплели своими сетями и его тоже — теперь казалось, что это было неизбежно.

— Скажи мне, скюльвенд, — осведомился лорд Гайдекки, раскрасневшийся от выпивки и от дерзости, — эти твои шрамы, что они отражают: человека или меру человека?

— Что ты имеешь в виду?

Палатин Анплеи усмехнулся.

— Ну, я бы предположил, что если бы ты убил, скажем, присутствующего здесь лорда Ганьяму, он бы заслуживал как минимум двух шрамов. А если бы ты убил меня…

Он обвел взглядом остальных, вскинув брови и опустив губы, как бы обращаясь к их ученому мнению:

— Сколько? Двадцать шрамов? Тридцать?

— Сдается мне, — заметил Пройас, — что скюльвендские мечи — великие уравнители.

Лорд Имрота преувеличенно расхохотался в ответ на это.

— Свазонды, — ответил Найюр, — считают врагов, а не дураков.

Он бесстрастно посмотрел в глаза изумленному палатину, потом сплюнул в огонь.

Однако запугать Гайдекки было не так-то просто.

— И кто же я для тебя? — спросил он напрямик. — Дурак или враг?

В этот момент Найюр осознал еще одну трудность, поджидающую его в грядущие месяцы. Опасности и лишения войны — пустяк: он переносил их всю жизнь. Неприятная необходимость постоянно общаться с Келлхусом была трудностью иного порядка, но и к этому он притерпелся и мог снести это во имя ненависти. А вот день за днем принимать участие в этих мелких бабьих разборках айнрити — на это он не рассчитывал. Сколько же еще придется ему претерпеть ради того, чтобы наконец отомстить?

По счастью, Пройас ловко избавил его от необходимости отвечать Гайдекки, объявив совет оконченным. Найюру стало противно слушать их прощальную пикировку, и он просто вышел из шатра в ночь.

На ходу он смотрел по сторонам. Ярко светила полная луна, и бока ползущих по небу туч были залиты серебром. Найюр, охваченный какой-то странной меланхолией, поднял голову и посмотрел на звезды. Скюльвендским детям рассказывают, что небо — это огромный якш, усеянный бесчисленными дырами. Найюр вспомнил, как отец однажды показал на небо. «Видишь, Найю? — сказал он. — Видишь тысячу тысяч огней, которые смотрят сквозь шкуру ночи? Вот откуда мы знаем, что за пределами этого мира горят иные, более яркие солнца. Вот откуда мы знаем, что когда на свете ночь, на самом деле день, а когда на свете день, то на самом деле ночь. Вот откуда мы знаем, Найю, что мир на самом деле не более чем ложь».

Для скюльвендов звезды были напоминанием: истинен только Народ.

Найюр остановился. Пыль под его сандалиями по-прежнему хранила жар солнца. Сквозь окружающую тьму, казалось, шипела тишина.

Что он делает здесь? Среди айнритских псов. Среди людей, которые выцарапывают дух на пергаменте и пищу из грязи. Среди людей, которые продают свои души в рабство.

Среди скота.

Что же он делает?

Найюр поднес руки к голове, провел большими пальцами по векам. Надавил.

И тут он услышал голос дунианина, плывущий сквозь тьму.

Зажмурившись, Найюр снова ощутил себя подростком, стоящим посреди утемотского стойбища и подслушивающим разговор Моэнгхуса со своей матерью.

Он увидел окровавленное лицо Баннута — Найюр душил его, но старик скорее ухмылялся, чем кривился.

«Плакса!»

Найюр провел ногтями по своей шевелюре и пошел дальше. Сквозь ряды темных палаток он разглядел костер дунианина. И бородатого адепта, Друза Ахкеймиона, который сидел, подавшись вперед, ловя каждое слово собеседника. Потом он увидел и Келлхуса с Серве, ярко озаренных пламенем костра на фоне окружающей тьмы. Серве спала, положив голову на колени дунианину.

Найюр нашел место за телегой, откуда все было видно и слышно. Присел и застыл неподвижно.

Найюр рассчитывал обдумать все, что говорит дунианин, надеясь подтвердить любое из своих бесчисленных подозрений. Но быстро осознал, что Келлхус играет с этим колдуном так же, как играл со всеми остальными: бьет его сжатыми кулаками, загоняет его душу на пути, которые сам проложил. Нет, разумеется, со стороны это все выглядело совершенно иначе. По сравнению с болтовней Пройаса и его палатинов то, что Келлхус говорил адепту, обладало щемящей серьезностью. Однако все это была игра, где сами истины становились всего лишь фишками, где за каждой открытой ладонью таился кулак.

Как можно определить подлинные намерения такого человека?

Найюру вдруг пришло в голову, что, возможно, монахи-дуниане еще более бесчеловечны, чем он думал. А что, если такие понятия, как истина и смысл, вообще не имеют для них значения? Что, если все, что они делают, — просто движения, словно у некой рептилии, ползущей от одних обстоятельств к другим, пожирающей одну душу за другой просто ради того, чтобы пожрать? От этой мысли у него волосы на голове зашевелились.

Они говорят, будто изучают Логос, Кратчайший Путь. Но куда ведет этот их Кратчайший Путь?

На адепта Найюру было наплевать, но вид Серве, которая спала, положив голову на колени Келлхусу, наполнил его несвойственным ему ужасом, как будто девушка мирно покоилась в объятиях какой-то злобной змеи. В его мыслях пронеслось сразу несколько вариантов действий: подобраться в глухой ночи, похитить ее и скрыться; схватить ее, посмотреть ей в глаза так, чтобы достать до донышка ее души, и объяснить, кто такой Келлхус на самом деле…

Но потом все эти мысли уступили место ярости.

Что за трусливые, заячьи мыслишки? Вечно он сбивается с пути, вечно бродит без дороги, путями слабых. Вечно предает!

Серве нахмурилась и пошевелилась, словно ей приснилось что-то неприятное. Келлхус рассеянно погладил ее по щеке. Найюр, не в силах отвернуться, стиснул кулаки.

«Она — ничто!»

Адепт вскоре ушел. Найюр смотрел, как Келлхус увел Серве в шатер. Разбуженная, она была совсем как маленькая девочка: на ногах не стоит, головка клонится набок, губы капризно надуты… Такая невинная!

И похоже, что беременная.

Через некоторое время дунианин снова вышел наружу. Он подошел к костру и принялся тушить его, разбивая палкой догорающие головни. Наконец последние языки пламени исчезли, и Келлхус сделался всего лишь смутным силуэтом, очерченным оранжевым свечением углей у ног. И внезапно дунианин поднял голову.

— Долго ты еще собираешься ждать? — спросил он по-скюльвендски.

Найюр поднялся на ноги, отряхнул пыль со штанов.

— Я ждал, пока не уйдет колдун.

Келлхус кивнул.

— Ну да. Народ ведь колдунов презирает.

Найюр подошел к самому костру, чтобы ощутить резкий жар углей, несмотря на то что дунианин очутился совсем рядом. Хотя вообще-то с тех пор, как Келлхус держал его над пропастью тогда в горах, Найюр избегал приближаться к нему, испытывая рядом с ним странную физическую робость.

«Меня никто не устрашит!»

— Чего тебе от него надо? — спросил он, сплюнув на уголья.

— Ты же слышал. Наставлений.

— Слышал. Так чего тебе от него надо?

Келлхус пожал плечами.

— Ты никогда не задавался вопросом, для чего мой отец призвал меня в Шайме?

— Ты же сказал, что не знаешь.

«Это то, что ты сказал».

— Но — в Шайме! — Келлхус посмотрел на него пристально. — Почему именно в Шайме?

— Потому что он там живет.

Дунианин кивнул.

— Вот именно.

Найюр мог только растерянно пялиться на него. Пройас сегодня сказал ему что-то… Он расспрашивал Пройаса насчет Багряных Шпилей, насчет того, зачем эта школа решила принять участие в Священной войне, и Пройас ответил, как будто удивившись его невежеству: «Ведь Шайме — логово кишаурим!»

Слова вязли во рту, как тесто.

— Ты думаешь, Моэнгхус — кишаурим?

— Он призвал меня, послав мне сны…

Ну разумеется. Моэнгхус призвал его с помощью колдовства. Колдовства! Найюр ведь и сам так сказал, когда Келлхус впервые упомянул о снах. Тогда как же он мог упустить эту связь? Среди фаним только кишаурим занимаются колдовством. Моэнгхус просто не мог не быть кишауримом. И Келлхус это знал, но…

Найюр нахмурился.

— Ты мне ничего не сказал! Почему?

— Ты не хотел знать.

В чем дело? Быть может, он скрывался от этого знания? Все это время Моэнгхус был не более чем туманной целью путешествия, одновременно смутной и притягательной, как объект какого-нибудь постыдного плотского желания. И Найюр на самом деле ни разу не попытался расспросить о нем Келлхуса! Почему?

«Мне нужно только знать место».

Но такие мысли — глупость. Ребячество. В великий голод ни от какого пира не отказываются. Так наставляли хранители легенд горячих скюльвендских юношей. Так и сам Найюр наставлял Ксуннурита и прочих вождей перед битвой при Кийуте. И тем не менее теперь, в самое опасное паломничество всей его жизни…

Дунианин наблюдал за ним. На лице его отражалось ожидание, даже грусть. Но Найюр не поддавался: он понимал, что из-за этого удивительно человечного лица за ним наблюдает нечто не вполне человеческое.

Наблюдение столь пристальное, столь бесстрастное, что его почти можно потрогать руками…

«Ты меня видишь, да? Видишь, как я смотрю на тебя…»

И тут он понял: он не спрашивал Келлхуса о Моэнгхусе потому, что расспросы означают невежество и нужду. А показать это дунианину — все равно что подставить горло волку. Он понял, что не расспрашивал о Моэнгхусе потому, что знал: Моэнгхус присутствует здесь, в своем сыне.

Но этого, конечно, говорить нельзя.

Найюр сплюнул.

— Мне мало что известно о магических школах, — сказал он, — но я знаю одно: адепты Завета тайн своего мастерства не раскрывают никому. Если ты хочешь выучиться колдовству, с этим колдуном ты только даром потеряешь время.

Он говорил так, будто о Моэнгхусе не было сказано ни слова. Но дунианин не стал изображать удивление и непонимание. Найюр осознал, что они оба стоят в одном и том же темном месте, во мглистом нигде за доской для бенджуки.

— Я знаю, — ответил Келлхус. — Он сказал мне о Гнозисе.

Найюр пнул ногой пыль, швырнув ее в костер, посмотрел на черный след, протянувшийся через багровеющие угли. И пошел к шатру.

— Тридцать лет, — сказал ему в спину Келлхус. — Моэнгхус тридцать лет прожил среди этих людей. Он должен обладать великой силой — такой, какую ни один из нас не может надеяться превозмочь. Мне нужно не просто колдовство, Найюр. Мне нужен народ. Целый народ.

Найюр остановился, снова взглянул в небо над головой.

— Так что тебе понадобится это Священное воинство, да?

— И твоя помощь, скюльвенд. И твоя помощь тоже.

День вместо ночи. Ночь вместо дня. Ложь. Все ложь.

Найюр пошел дальше, перешагнул еле видимые в темноте растяжки, нагнулся к занавеске, закрывавшей вход.

И вошел к Серве.

Келлхус вместе с Найюром, Ксинемом и пятью конрийскими палатинами, вставшими под знамена Бивня, шагал следом за Нерсеем Пройасом через галереи Андиаминских Высот. Вел их императорский евнух, за ним тянулся маслянистый запах мускуса и притираний.

Пройас отвлекся от беседы с Ксинемом и подозвал к себе Найюра. Все время, пока они шли через Дворцовый район, Келлхус тщательно отслеживал причудливые колебания настроения Пройаса. Принц то воспарял духом, то поддавался тревоге. Вот теперь он снова воспарил. На его лице было отчетливо написано: «Это сработает!»

— Как бы нас это ни раздражало, — сказал Пройас, стараясь говорить небрежным тоном, — нансурцы — самый древний народ Трех Морей, потомки живших в незапамятные времена кенейцев и еще более древних киранейцев. Они проводят свою жизнь в тени старинных монументов и потому сами стремятся строить нечто монументальное, вот вроде этого.

Он указал на вздымавшиеся над головами мраморные своды.

«Он объясняет, зачем их врагу такие мощные стены, — понял Келлхус. — Он боится, как бы этот дворец не поверг скюльвенда в трепет».

Найюр поморщился и сплюнул на темные мозаики с изображениями пасторальных сцен, по которым они шли. Евнух грозно оглянулся на него через жирное плечо, но тут же нервно ускорил шаг.

Пройас покосился на скюльвенда неодобрительно, однако в глазах его мелькнула улыбка.

— Знаешь, Найюр, обычно я не делаю тебе замечаний касательно твоих манер, но все же было бы лучше, если бы ты пока воздержался от плевков.

На это более грубый палатин, лорд Ингиабан, расхохотался вслух. Скюльвенд стиснул зубы, но промолчал.

Прошла неделя с тех пор, как они присоединились к Священному воинству и сделались гостями Нерсея Пройаса. Келлхус зачастую проводил долгие часы в вероятностном трансе, просчитывая, экстраполируя и заново просчитывая этот экстраординарный поворот событий. Но Священная война не поддавалась расчетам. Ничто из того, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор, не могло сравниться с этой ситуацией хотя бы по числу переменных. Разумеется, безымянные тысячи, из которых состояла основная масса Священного воинства, в расчет брать не приходилось — в данном случае значение имело только их количество. Однако та горстка людей действительно важных, которые в конце концов и определят судьбы Священной войны, оставалась для него недоступна.

Но вскоре это положение будет исправлено.

Противостояние между императором и Великими Именами Священного воинства вступило в решающую фазу. Пройас предложил Найюра в качестве замены Икурею Конфасу и воззвал к Майтанету, прося его разрешить спор насчет императорского договора. И тогда Икурей Ксерий III пригласил все Великие Имена к себе, чтобы выслушать их претензии и решение шрайи. Им было предложено встретиться в личных садах императора, таящихся где-то посреди золоченых крыш Андиаминских Высот.

Еще пара дней — и Священное воинство выдвинется наконец к далекому Шайме.

Встанет ли шрайя на сторону Великих Имен и повелит императору снабдить Священное воинство провизией или, напротив, на сторону династии Икуреев и повелит Великим Именам подписать договор, для Келлхуса особого значения не имело. Так или иначе, по всей видимости, предводители Священного воинства без толкового советника не останутся. Даже Пройас признавал, хотя и скрепя сердце, что Икурей Конфас, нансурский главнокомандующий, — блестящий полководец. А что до Найюра, Келлхус успел лично убедиться, насколько он умен. Главным было то, что Священное воинство рано или поздно возьмет верх над фаним и приведет его в Шайме.

К его отцу. Цели его миссии.

«Этого ли ты хотел, отец? Должна ли эта война стать для меня уроком?»

— Хотел бы я знать, — лукаво заметил Ксинем, — что скажет император, когда скюльвенд сядет пить его вино и примется щипать за задницы его служанок.

Принц и его палатины покатились со смеху.

— Ничего не скажет, ему будет не до того: он станет скрипеть зубами от ярости, — ответил Пройас.

— Трудно мне терпеть эти игры, — сказал Найюр.

Прочие сочли его слова всего лишь любопытным признанием, и только Келлхус знал, что это было предостережение. «Это будет испытание для него, а через него — и для меня».

— Ничего, — ответил другой палатин, лорд Гайдекки, — эти игры скоро закончатся, мой дикий друг.

Найюр, как всегда, ощетинился от этого снисходительного тона. Его ноздри гневно раздулись.

«Сколько еще унижений он согласится снести ради того, чтобы увидеть моего отца мертвым?»

— Игра никогда не кончается, — возразил Пройас. — Эта игра не имеет ни начала, ни конца.

«Ни начала, ни конца…»

Император Икурей Ксерий III расхаживал взад-вперед, ломая руки. После постыдного провала в саду его непрерывно и неудержимо трясло. Он не покидал пределов своих апартаментов. Конфас и Гаэнкельти, капитан его эотских гвардейцев, молча стояли посреди комнаты и следили за ним. Ксерий приостановился у лакового столика, отхлебнул большой глоток разбавленного анпоя. Облизнул губы и выдохнул:

— Вы его схватили?

— Да, — ответил Гаэнкельти. — Его отвели в подземелья.

— Я должен его видеть!

— Я бы не советовал, о Бог Людей, — осторожно ответил Гаэнкельти.

Ксерий приостановился, пристально уставился на массивного капитана-норсирайца.

— Не советуешь? В чем дело? Или тут замешано колдовство?

— Имперский Сайк утверждает, что нет. Но этот человек… специально обучен.

— Что значит «специально обучен»? Избавьте меня от ваших загадок, Гаэнкельти! Сегодня была унижена империя. Я был унижен!

— Он… его оказалось очень трудно взять. Трое из моих людей погибли. Еще четверо лежат с переломами…

— Да ты шутишь! — воскликнул Конфас. — Он что, был при оружии?

— Нет. Я никогда еще не видел ничего подобного. Если бы не дополнительные стражники, вызванные из-за аудиенции… Я же говорю, он специально обучен.

— Ты хочешь сказать, — спросил Ксерий, и лицо его исказилось от ужаса, — что за все это время, за все эти годы, он без труда мог бы убить… убить меня?!

— Но дядюшка, Скеаос же немыслимо стар! — вмешался Конфас. — Как такое может быть? Должно быть, дело все же в колдовстве.

— Сайк клянется, что колдовство ни при чем, — повторил Гаэнкельти.

— Сайк! — хмыкнул Ксерий и снова потянулся за анпоем. — Нечестивые крысы! Шныряют тут по дворцу взад-вперед. Злоумышляют против меня, все время строят заговоры. Нам нужно подтверждение кого-то независимого.

Он снова сделал большой глоток, поперхнулся, закашлялся.

— Пошлите за кем-нибудь из других школ… За мисунсаями, — продолжал он срывающимся голосом.

— Уже послано, о Бог людей. Но в данном случае я верю Сайку.

Гаэнкельти показал маленький, покрытый рунами шарик, висящий у него на груди, — хору, погибель колдунов.

— Когда его скрутили, я поднес это к его лицу. Он даже не поморщился. На его лице вообще ничего не отразилось.

— Скеаос! — возопил Ксерий, обращаясь к резным потолкам. И снова потянулся за анпоем. — Проклятый, раболепный, хитроумный Скеаос! Шпион? Специально обученный ассасин? Он трясся каждый раз, когда я обращался к нему напрямую. Вы это знаете? Дрожал, точно олень. И я говорил себе: «Другие называют меня богом, но Скеаос — о, славный Скеаос, он-то на самом деле понимает, что я божествен! Скеаос — единственный, кто воистину повинуется…» А он все это время вливал мне в уши яд капля за каплей! Распалял мои страсти лживыми словами! О-о, боги проклятия! Я велю содрать с него кожу заживо! Я вытяну правду, даже если придется переломать ему все кости! Он у меня сдохнет под пыткой!

Ксерий с ревом опрокинул злосчастный столик. По мраморному полу разлетелись осколки хрусталя, зазвенело золото.

Император остался стоять молча, тяжело дыша. Мир вокруг звенел и дребезжал, непроницаемый, насмешливый. Повсюду шумели и скалились тени. Разворачивались великие замыслы. Сами боги встали и двинулись в поход — против него.

— А как быть с другим, о Бог Людей? — осмелился спросить Гаэнкельти. — С князем Атритау, который заставил вас заподозрить Скеаоса?

Ксерий обернулся к своему капитану. Глаза у него все еще были дикие.

— Князь Атритау… — повторил он, содрогнувшись при воспоминании о спокойном, непроницаемом лице этого человека.

Шпион… шпион, чье лицо говорит о полном спокойствии. Такая уверенность! А почему бы и нет, если у него в сообщниках — первый советник самого императора? Но больше такому не бывать! Скоро он снова увидится с императором, и тогда в глазах у него будет ужас!

— Следить за ним. Глаз с него не спускать!

Он обернулся к Конфасу, некоторое время всматривался в него. В кои-то веки, похоже, даже его богоподобный племянничек растерялся. Вот за такие мелочные удовольствия придется цепляться всю эту ночь.

— Оставь нас пока что, капитан, — распорядился он, понемногу приходя в себя. — Я доволен твоим поведением. Позаботься о том, чтобы ко мне незамедлительно явились великий магистр Кемемкетри и Токуш. Я желаю побеседовать со своими колдунами и своими шпионами… И с авгурами. Пришли ко мне и Аритмея тоже.

Гаэнкельти преклонил колени, коснулся лбом ковра и вышел.

Оставшись наедине с племянником, Ксерий повернулся к нему спиной и вышел в открытый портик в дальнем конце комнаты. Снаружи уже темнело, и Менеанорское море тяжело вздымалось на фоне серого горизонта.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — сказал он тому, кто стоял позади него. — Тебя интересует, многое ли я говорил Скеаосу. Тебя интересует, знает ли он все то, что знаешь ты.

— Он все время находился при вас, дядюшка. Разве не так?

— Я могу ошибаться, племянник, но я отнюдь не дурак… Однако все это пустые разговоры. Скоро мы узнаем все, что известно Скеаосу. И будем знать, кого следует наказывать.

— А как насчет Священной войны? — осторожно спросил Конфас. — Что будет с нашим договором?

— Наш род, племянник. Прежде всего — наш род…

«По крайней мере, так сказала бы твоя бабка».

Ксерий повернулся к Конфасу боком, немного поразмыслил.

— Кемемкетри говорил мне, что к Священному воинству присоединился адепт Завета. Вызови его… сам.

— Зачем? Они же глупцы, эти адепты Завета.

— На глупцов можно положиться именно потому, что они глупцы. Их интересы редко пересекаются с твоими собственными. Творятся великие дела, Конфас. Нам нужно знать наверняка.

Конфас вышел, оставив его наедине с темным морем. С вершины Андиаминских Высот было видно далеко, но Ксерию всегда казалось, что недостаточно далеко. Он будет расспрашивать Кемемкетри, великого магистра Имперского Сайка, и Токуша, своего главного шпиона. Наслушается их пререканий, ничего толком от них не узнает. А потом спустится в подземелья. И лично повидает «славного Скеаоса». Выдаст ему первые плоды его преступления.

Скюльвенд истерзал ее своей алчной похотью. Лицо его было яростным и голодным. Серве ощутила содрогание самца будто сквозь камень. Она тупо наблюдала, как он, удовлетворив свое желание, слез с нее и откатился в сторону, в темноту шатра.

Она повернулась к нему спиной, а лицом к дальнему углу похожего на пещеру шатра, который дал им Пройас. Келлхус в простом сером халате сидел, скрестив ноги, рядом со свечой, склонившись над толстым томом — его им тоже дал Пройас.

«Ну почему ты позволяешь ему так мною пользоваться? Ведь я же твоя!»

Ей отчаянно хотелось выкрикнуть это вслух, но она не могла. Она чувствовала, как скюльвенд смотрит ей в спину, и была уверена, что если обернется, увидит, что глаза его горят, точно глаза волка в свете факела.

За прошедшие две недели Серве быстро пришла в себя. Непрерывный звон в ушах утих, синяки из багровых сделались желтовато-зелеными. Глубоко дышать было по-прежнему больно, и ходила она прихрамывая, но это было скорее неудобство, чем серьезная травма.

И она по-прежнему носила его ребенка… ребенка Келлхуса. Вот что было главное.

Врач Пройаса, разукрашенный татуировками жрец Аккеагни подивился этому и дал ей небольшой молитвенный колокольчик, чтобы его звоном благодарить Бога.

— Чтобы показать, как ты благодарна за силу твоего чрева, — сказал он.

Но Серве знала, что ей не нужны колокольчики, чтобы быть услышанной Вовне. То, Что Вовне само вошло в мир и сделало ее, Серве, своей возлюбленной.

Накануне она почувствовала себя достаточно здоровой, чтобы сходить к реке постирать. Она поставила на голову корзину с бельем, как делала еще в те времена, когда жила в доме отца, и похромала через лагерь, пока не встретила человека, который направлялся в нужную ей сторону. Где бы она ни проходила, Люди Бивня нагло пялились на нее. Хотя Серве привыкла к подобным взглядам, они возбуждали, сердили и пугали ее одновременно. Так много воинственных мужчин! Некоторые даже решались окликнуть ее, зачастую на языках, которых она не понимала, и всегда очень грубо, отчего их приятели разражались заливистым ржанием: «Эй, телка, хромай сюда, мы тебя живо вылечим!» Когда ей хватало духу взглянуть им в глаза, она думала: «Я — сосуд, принадлежащий другому, куда более могущественному и святому, чем вы!» По большей части этот яростный взгляд отпугивал наглецов, как будто они ощущали справедливость ее мыслей, но некоторые продолжали пялиться в ответ, пока она не отводила глаза. Брошенный ею вызов только распалял их похоть — как у скюльвенда. Однако прикоснуться к ней ни один не решился. Серве поняла, что она слишком хороша и может принадлежать только кому-нибудь высокопоставленному. Если бы они знали!

Размеры лагеря поразили ее с самого начала, но лишь влившись в массу народа, собравшегося вдоль каменистых берегов реки Фай, она полностью осознала, как огромно Священное воинство. В обе стороны, насколько хватал глаз, теснились по берегу женщины и рабы — и все они полоскали, терли, колотили мокрыми тряпками о камни. Пузатые бабы заходили в бурую воду по пояс, наклонялись, зачерпывали воду, мыли себя под мышками. Небольшие группки мужчин и женщин болтали, хохотали или распевали простенькие гимны. В толпе носились голые ребятишки, вопя:

— Ты! Нет, ты!

«И я тоже часть всего этого», — думала она.

А теперь вот они завтра утром выступают в земли фаним. Серве, дочь нимбриканского вождя, платившего дань империи, отправляется на Священную войну с кианцами!

Для Серве кианцы всегда были одним из множества загадочных, грозных имен — примерно тем же, чем и скюльвенды. В бытность наложницей ей случалось слышать, как сыновья Гаунов говорили о них между собой. В их тоне звучало пренебрежение, но временами проскальзывало и восхищение. Они обсуждали неудачные посольства, которые падираджа отправлял в Ненсифон, дипломатические ухищрения, мелкие успехи и серьезные провалы. Жаловались на бестолковую политику императора в отношении язычников. Все люди и края, о которых они упоминали, казались ей какими-то ненастоящими, как жутковатое и чересчур суровое продолжение какой-нибудь сказки. Вот болтовня с рабами и прочими наложницами — это было настоящее. Что старую Гриасу высекли накануне за то, что она пролила лимонный соус на колени Патридому. Что Эппальтр, красавец-конюх, пробрался в спальню наложниц и трахнул Аэльсу, но на него кто-то донес — неизвестно кто, — и конюха казнили.

Однако этот мир исчез навеки. Пантерут и его мунуаты развеяли его без следа. И в тесный кружок ее жизни водопадом хлынули ненастоящие народы и края. И вот теперь она вместе с людьми, которые запросто беседуют с принцами, императорами — даже с богами! Еще немного, и она увидит великолепных кианских вельмож, выстроившихся перед битвой, увидит, как несутся над полем брани развевающиеся знамена Бивня… Она как наяву видела Келлхуса в гуще сражения, великолепного, непобедимого, сражающего неведомого ей падираджу.

Келлхус будет главным героем этой еще не написанной саги! Она это знала. Она знала это с неизъяснимой уверенностью.

Но теперь, сидя при свете свечи над древним текстом, он выглядел таким мирным…

С отчаянно бьющимся сердцем она подползла к нему, закутавшись в одеяло, спрятав под ним свои груди.

— Что ты читаешь? — хрипло спросила она. И заплакала — слишком свежо еще было воспоминание о скюльвенде между ее ног.

«Я слишком слаба! Слишком слаба, чтобы терпеть его…»

Доброе лицо Келлхуса поднялось от манускрипта. В этом свете оно выглядело каким-то холодным.

— Ты извини, что я тебе помешала, — выдавила она сквозь слезы. Ее лицо было искажено ребяческой мукой, покорностью, ужасной и непонимающей.

«Куда мне идти?»

Но Келлхус сказал:

— Не убегай, Серве.

Он говорил с ней на нимбриканском, языке ее отца. Это была часть темного убежища, которое они двое выстроили для себя, — места, где гневный взор скюльвенда не мог настигнуть их. Но, услышав родной язык, она разразилась рыданиями.

— Когда мир отвергает нас снова и снова, — сказал он, гладя ее по щеке и втирая слезы ей в волосы, — когда он наказывает нас так, как он наказывает тебя, Серве, очень часто становится трудно понять смысл происходящего. Все наши мольбы остаются без ответа. Все, на что мы полагаемся, предает нас. Все наши надежды терпят крах. Нам кажется, будто мы ничего не значим для мира. А когда мы думаем, будто ничего не значим, нам начинает казаться, будто мы — ничто.

У нее вырвался тихий стон. Ей хотелось упасть ничком и свернуться как можно плотнее, так, чтобы от нее ничего не осталось…

«Но я этого не вижу».

— Отсутствие понимания, — ответил Келлхус, — не то же самое, что отсутствие. Ты что-то да значишь, Серве. Ты — нечто важное. Весь этот мир исполнен смысла. Всё, даже твои страдания, имеет тайный, священный смысл. Даже твоим страданиям предназначено сыграть ключевую роль.

Она дотронулась обессилевшими пальцами до своей шеи. Ее лицо сморщилось.

«Так я что-то значу?»

— Больше, чем ты можешь себе представить! — прошептал он.

Она упала ему на грудь, и он обнимал ее, пока она содрогалась в немом крике. Она выплакивала свое горе, ревела, как, бывало, ревела ребенком. А он укачивал ее в объятиях, прижимаясь щекой к ее волосам.

Через некоторое время он отодвинул ее от себя, и она потупилась, не зная, куда девать глаза от стыда. Такая слабая! Такая жалкая!

Он мягкими прикосновениями смахнул слезы с ее глаз и долго-долго смотрел на нее. Она не успокоилась окончательно, пока не увидела, как у него самого текут слезы.

«Он плачет из-за меня… из-за меня…»

— Ты принадлежишь ему, — сказал он наконец. — Ты — его добыча.

— Нет! — с вызовом возразила она. — Его добыча — мое тело. А сердце мое принадлежит тебе!

Как же так получилось? Как вышло, что она оказалась разорванной надвое? Она столько перенесла. Зачем же теперь эти муки? Теперь, когда она наконец-то полюбила? Но на миг она почти ощутила себя единым целым — сейчас, когда они говорили на своем тайном языке, обмениваясь ласковыми словами…

«Я что-то значу!»

Ее слезы стекали на его подстриженную бородку. Они мало-помалу собрались в большую каплю и упали на раскрытую книгу, запятнав древние чернила.

— Твоя книга! — ахнула она, найдя облегчение в чувстве вины за вещь, которая была ему небезразлична. Она выпростала из одеяла обнаженную руку, желтовато-белую в свете свечи, и провела пальцами по странице. — Я ее сильно испортила?

— Над этим текстом плакали многие, — мягко ответил Келлхус.

Расстояние между их лицами было таким небольшим и влажным — и внезапно в нем возникло напряжение.

Она схватила его руку и притянула к своим точеным грудям.

— Келлхус, — прошептала она трепетным голосом, — я хочу, чтобы ты кончил… кончил в меня!

И он наконец-то сдался.

Стеная и задыхаясь под ним, она смотрела в темный угол, где лежал скюльвенд, зная, что он видит экстаз на ее лице… на их лицах.

Кончая, она вскрикнула — и это был крик ненависти.

Будучи триумфатором Шранчьих Ям, ты неизбежно носишь всю их свирепость с собою в тюках. Жесткость — болезнь, и она заразна.

По этой и многим другим причинам Туррор Эрьелк держался в стороне от толпы, наводнившей «Третье солнце», таверну, известную весьма разношерстной публикой. С незапамятных времен заведение это славилось как пресловутое «скопище каст», место, где «пляшет золото», где решения, принятые на шелковых подушках, становятся делишками городских низов.

Заполняя окутанные благоуханным дымом галереи, идущие вдоль стен, возлежала на своих диванах кастовая знать, то откидываясь назад и сотрясаясь от смеха, то склоняясь, чтобы всмотреться в суету нижнего яруса. Торговцы, челядь, солдаты и даже жрецы толпились внизу, на грохочущих под их сапогами досках, возглашая тосты, обсуждая деловые интересы, любовные похождения или хитросплетения политики. Проститутки либо отправлялись прямиком в их похотливые руки, либо, напротив, старались избегать внимания простолюдинов. Нагие подростки — норсирайские рабы — высоко держа подносы, заставленные яствами и напитками, умудрялись ловко, словно намасленные, проскальзывать сквозь ряды грубо лапающих их завсегдатаев.

Эрьелку же вполне по вкусу было уединение у входа в таверну. Воистину, он стал известен сразу, как ступил на мостовые Каритусаля — в равной мере из-за своей ярко-красной шевелюры и выдающегося телосложения. Ратакила — Красногривый — звали его темноволосые айноны, и все они, без исключения, остерегались его. Даже тогда они ощущали в нем некое Воплощение, неслышный пульс неотразимой Смерти. Они видели, как тростинками ломались шеи в его огромных руках, но, даже становясь свидетелями его деяний в Шранчьих Ямах, они лишь убеждались в том, о чем догадывались ранее. Что-то не так было с Туррором Эрьелком, новым Инрис Хизхрит, Священным Свежевателем, нынешним чемпионом Ям.

Но колодец глупости, как они сами утверждали, бездонен.

— Ты новый Свежеватель? — пропищал вдруг рядом чей-то голос.

— Грязь и дерьмо! — выругался холька на своем родном языке.

Он выпал из задумчивости, оценивая обратившегося к нему человека. Человек оказался отнюдь не обычной чуркой, а чуркой иного рода — хорошенько заточенной и смазанной, что никак не вязалось с его манерой речи. Острым, опасным жалом, принесшим в этот мир столько смертей, что лишь добрая выпивка смогла бы на какое-то время очистить его душу. Он был одет на манер купца — в киройскую рубаху, шафрановый окрас которой от длительной носки и бесконечных стирок давно поблек и выцвел до бледно-желтого. Его черная бородка торчала засохшим пучком неухоженных волос. Даже пот его вонял, как у какого-нибудь немытого лавочника из касты торговцев, давно пристрастившегося к дешевому пойлу. Но человек был кем-то иным — Эрьелк хорошо видел это.

Все колдуны несут знак своего греха.

— Ты ли, — невнятно, подобно пьянчуге, пробормотал человек, — новый Свежеватель?

Нынешний чемпион Ям стиснул зубы. Он окинул взглядом посетителей, сидевших за столами неподалеку, и нашел того, кого искал, прислонившимся к ближайшей из множества колонн «Третьего Солнца».

Эрьелк одарил крысу из школы взглядом, полным насмешки, а затем повернулся к нему всем телом. Колдун разглядывал его с задумчивостью человека, решающего какую-то дурацкую шараду.

Руки, подобные узловатым змеям, плечи шириной с дугу большого лука, грудная клетка, огромная, как саркофаг. Его боевой пояс мог бы служить седельным ремнем, и все равно глубоко врезался в тело. Загорелые, почти слоновьи ноги, виднеющиеся из-под кольчужной юбки. Само его присутствие внушало благоговение всем, кто находился рядом или попадал в его тень. Эрьелк ткнул человека в грудь, как делал всякий раз, когда к нему обращался чей-нибудь ищущий мести родственник. Не потому, что счел колдуна одним из них, но поскольку того требовал дурацкий ритуал. Это была великая хворь, поразившая Каритусаль — превращать все подряд в дешевую пантомиму.

— Мужи, что пали от моей руки, были приговорены к смерти, — сказал он, — имеешь что-то против — ступай к своему Саротессеру. Лишь он в ответе за твои обиды, чурка.

Безымянный колдун как-то странно затряс головой. Прошла минута, прежде чем Эрьелк вдруг понял, что человек смеется.

— Не угадал, варвар.

Второе сердце варвара застучало где-то глубоко в груди — бом-бом. Приближающийся приступ зашевелился внутри него, одна паутинно-тонкая линия за другой проступали слабо алевшим рисунком, просвечивающим сквозь его бледную кожу. Будь этот чурка тем пропойцей, которым казался — проблема бы уже разрешилась сама собой. Но он не был.

Эрьелк почесал свою коротко стриженную бороду. Гладь колдунов по шерстке, советовал ему как-то старый друг, ублажай их настолько, насколько тебе дорога твоя жизнь. Играй в их игры, особенно здесь — в Каритусале, что служит домом треклятым Багряным Шпилям.

— Если ты знаешь, что за все в ответе король, то зачем бросать мне свои счетные палочки?

Окружающий шум вдруг сменился безмолвием, и медленный стук воинского сердца Эрьелка — бом-бом-бом — объял его плоть, отдаваясь в костях.

— Затем, что я видел тебя, — ответил колдун голосом мягким, как у педика. — Я видел, как королева одарила тебя своим благоволением.

Холька проследил за крысиным взглядом до белой ленты, заткнутой за его собственный пояс и свисающей вдоль бедра. Каждый, приглядевшись, смог бы увидеть, что она по всей длине исписана аккуратным почерком. Глазами своей души он вновь узрел ее — королеву Сумилоам, склонившуюся, подобно золотой статуе, из своей ложи.

Бом-Бом-Бом-Бом…

— Скажи мне, — продолжил мерзкий грызун, — зачем тебе маска? Почему в Ямах ты скрываешь свое лицо, если любой сможет без ошибки признать тебя по фигуре?

Нахлынули воспоминания.

Чудовищные сны.

Его лицо, опаленное пламенем преисподней. Корчащиеся в огне и дыму великие храмы.

Тела, горящие, как мешки со смолой.

И затем… Комья земли, вдавившиеся в щеку. Тоненькие лучики света, пробивающиеся сквозь окружающий мрак. Гомонящие рядом голоса, прорастающие сквозь множество прочих звуков…

Какой-то рынок? Или оживленная улица?