Старика-ювелира Абрама Лившица называли Кощеем. Всю жизнь он имел дело с золотом и антиквариатом, но обитал в покосившемся бараке и много лет носил одну и ту же одежду. Однако даже перед лицом смерти Лившиц не сказал, где злато, над которым он чах…
Рита жила в сказке, которая все не заканчивалась хеппи-эндом. Она, как Рапунцель, была заточена в высотном доме-башне злой мачехой, а принц все не появлялся. Но чудо все же свершилось! Принц с простым именем Коля был готов ради нее на подвиг, но его убили…
Никто не догадывался, что между этими двумя смертями есть связь, пока жена Коли — да, у принца имелась своя принцесса! — не узнала, что предки ее мужа и старого ювелира хранили общую тайну. В нее был посвящен и прадед Риты…
1.0 — создание
Старик с самого утра плохо себя чувствовал. Сначала решил — давление подскочило. Померил, оказалось нормальное. Не как у космонавта, естественно, но для его возраста просто отличное. Старик был метеозависим и мог бы свалить все на погоду, но погода стояла чудесная. Прохладно для первой половины мая, но солнечно. Он любил именно такую погоду. Поэтому выполз из своей норы со складным стульчиком. Еще пять лет назад он много гулял по хорошей погоде. Прохаживался по обширному парку, находящемуся неподалеку, радуясь тому, что парк мало изменился. Город, в котором он родился и вырос, будто вывернули наизнанку. Был респектабельным, размеренным, в хорошем смысле провинциальным и самобытным, а теперь — кичливый, шумный, перегруженный, застроенный махинами торговых центров, стоящий в бесконечной пробке. Даже Волга, на берегу которой город был основан восемьсот лет назад, как будто стала менее величественной. Обмелела, ее берега заковали в цемент, а на мостах, соединяющих две части города, и днем и ночью толклись машины, воняя выхлопными газами и нарушая пронзительными гудками гармонию.
Старик мог говорить об этом бесконечно. Но его никто не слушал. Поэтому он ругался себе под нос, сидя на раскладном стульчике во дворике своего дома, частично сползшего с речного откоса. В этом доме он обитал один. Другие жильцы уехали. Вселились в гигантские коробки из шлакоблочных плит. А он остался, хотя квартиру дали и ему.
При старике был термос со сладким чаем с ложкой бальзама, единственного алкогольного напитка, который он употреблял. Когда был моложе, стопку. Теперь, на исходе жизни, ложку. Налив себе чаю, старик сначала понюхал его и, насладившись ароматом, пригубил. Что бы ни думали молодые, а в глубокой старости тоже есть место удовольствию. Пусть оно и не такое яркое, как секс или покорение снежной вершины, все равно жизнь полна радостей. Тех, маленьких, что не замечаются, когда ты в расцвете сил.
Умирать старику не хотелось. Хотя уже пожил, и, кроме маленьких радостей, в этом мире его ничего не держало: ни семьи, ни близких друзей. Но, просыпаясь утром, он всегда благодарил Небеса за то, что получил еще один день.
— Привет, старик, — услышал он и обернулся на голос. — Помнишь меня?
Старик кивнул. Память его в последнее время все чаще подводила, но он еще не выжил из ума.
— Ты приготовил деньги?
— Я же тебе говорил — у меня нет денег.
— Не может быть. Ты, как Кощей, чах над златом долгие годы. Копил, не тратил. Живешь сейчас в развалюхе и говоришь, нет денег? Не верю.
— Как хочешь, — пожал плечами старик.
Он знал, что его сейчас убьют. И хотя не торопился на тот свет, думал о том, что сегодняшний день не самый плохой для смерти. Старик сделал еще один глоток чая и устремил свои выцветшие глаза в ясное небо. Лицо обдало теплым ветерком. Как будто Всевышний погладил по щеке, успокаивая.
И старик, который не верил в Бога, начал молиться. Не как положено — его не научили, как это делать, а по-своему. Впервые в жизни. Но он не успел закончить. Почувствовав на своей шее, которую еще секунду до этого согревал шарф, ледяное прикосновение, он прервался. Прикосновение обожгло до боли! И пришел страх. Жуткий, панический. Страх, перед которым не устоять. Старику показалось, что сама Смерть обхватила его горло своими пальцами. И сразу захотелось жить. Пусть еще капельку. Хотя бы минуту, чтобы закончить молитву. А лучше день, чтобы подвести итог и насладиться оставшимся временем по-настоящему, зная, что этот день последний. Кому-то позвонить, что-то написать, пройтись по парку, проехаться на такси по городу. И съесть что-нибудь вкусное. Например, шашлык из баранины. Старик отказывал себе в жареном мясе последние лет двадцать, потому что на следующий день мучился жуткими болями в желудке. Но если завтра умирать, то это не имеет никакого значения…
Старик хотел побороться, однако быстро начал терять сознание. Но хватался за его остатки, чтобы позволить жизни промелькнуть перед глазами. Ведь именно так якобы должно быть перед смертью. Но ни одно значимое событие не всплыло в памяти и не отобразилось на экране мысленного взора в виде эпизода или даже застывшего кадра. Как будто и не жил…
Когда ледяные пальцы на шее старика сомкнулись так сильно, что в легкие совсем перестал поступать кислород, он очень себя разочаровал. Вместо того чтобы раскаяться во всех своих грехах, он со злорадством подумал: «Не видать вам всем злата Кощеева!»
И, успокоив себя этой мыслью, закрыл глаза…
Огромный кабинет в стиле хай-тек. Минимум мебели, и вся она такая хрупкая с виду, что кажется, заденешь — и сложится, как карточный домик. Стены белые, но не как в больнице — в декоративной штукатурке «искры», это измельченные ракушки. На одной из стен плазма размером с бильярдный стол. Потолок стальной, в него встроены разнокалиберные светодиодные лампы, и если включить их все одновременно, создается впечатление, что ты на космическом корабле. Пол черный. В нем, как в зеркале, отражаются огни. А при дневном свете видно каждое пятнышко, поэтому уборщице платят двойную зарплату. Окно от пола до потолка. Жалюзи на нем, как правило, подняты. Хозяин кабинета любит смотреть на город с высоты двадцать второго этажа. Ему кажется, что он парит над городом.
Илья Бердников отошел от окна, возле которого распил бутылку шампанского стоимостью в две тысячи долларов. Это был не самый дорогой игристый напиток из существующих. Лично он видел, как на одном из аукционов российский олигарх приобрел бутылку за двести пятьдесят тысяч. Шампанское предназначалось императору Николаю II, но корабль, перевозивший его, затонул и был поднят спустя сто лет. Бердников же купил «обычный» «Дом Периньон» 1967 года выпуска, запасы которого были случайно обнаружены в одном из подвалов французского особняка. Напиток не королей, но аристократов. Илья не особо разбирался в элитном алкоголе и приобрел это шампанское лишь для того, чтобы отметить свой успех. Не настоящий — будущий. Он попал на тот аукцион, еще будучи начинающим бизнесменом, и сумма в две тысячи долларов была для него большущей. Машина Бердникова стоила не намного дороже. А тут какая-то бутылка!
В фужере еще оставалось шампанское, но Илья не стал допивать. Ему хотелось кофе. И бутерброд с семгой. Еще вчера он незамедлительно получил бы и то и другое, отдав распоряжение своему помощнику, но с сегодняшнего дня у него началась новая жизнь, в которой не было места любым подчиненным. Илья Бердников продал свой бизнес, и офис, в котором он сейчас находился, был уже не его.
В животе заурчало. Захотелось запихнуть в него хоть что-то. Илья покинул кабинет и переместился в приемную. Здесь всегда царила Марта, бессменная помощница Бердникова. Когда он начинал свой бизнес, Марта была единственной его служащей. И чтец, и жнец, и на дуде игрец: и секретарь, и бухгалтер, и менеджер. Без нее Илья не справился бы. Поэтому он подарил ей часть акций своего предприятия, и теперь, после его продажи, Марта стала обеспеченной женщиной.
Марта была очень полной, подвижной, говорливой женщиной средних лет, густо красилась и пахла цветочными духами. Имела сына, трех обожаемых племянников и четырех мужей, двух бывших, настоящего и будущего. Приемная была небольшой, и Марта заполняла ее всю. Своим телом, ароматами, голосом, вещичками: косметикой, фотографиями близких, шалями и палантинами, под которыми прятала свои телеса. И вот сейчас, когда помощница покинула свое рабочее место, приемная стала неуютной, холодной, брошенной. Она буквально осиротела. Тесное помещение с письменным столом, кухонным уголком и тремя пластиковыми креслами, как в аэропорту. Илья не сомневался, займи Марта его кабинет, там бы тоже появилась душа. А если бы она выбрала себе в начальники не его, любого другого, то тот, другой, а не Илья, добился бы успеха. Марта приносила удачу. И была фантастической женщиной, поэтому, невзирая на недостатки внешности, имела успех у лиц противоположного пола.
Илье стало грустно от осознания того, что теперь они редко будут видеться с Мартой. Если вообще будут…
В холодильнике ничего не оказалось, кроме кабачковой икры. Те деликатесы, что всегда его наполняли, были съедены днем во время небольшого фуршета после подписания документов купли-продажи. А что осталось, наверняка утащила домой Марта, обожающая всякие вкусности, особенно дармовые. А вот кабачковая икра ее не прельщала. Как и никого, кроме Ильи. Именно для него икра и покупалась. Бердников вырос на ней, и, несмотря на то что теперь его привычной едой стали мраморная говядина, устрицы и трюфеля, кабачковой икрой он продолжал лакомиться.
Открутив крышку и вооружившись ложкой, Илья начал поедать любимый деликатес. Банка ушла за пару минут. Сыто облизнувшись, Бердников вернулся в кабинет. Кофемашины он на привычном месте не обнаружил (ее тоже наверняка прихватила Марта) и решил запить икру шампанским. Выпив еще бокал, Илья отодвинул зеркальную дверку встроенного шкафа и снял с вешалки костюм. Темно-синий от «Хьюго Босс». Под ним рубашка и галстук в тон, сверху целлофановый чехол. Каждый уважающий себя бизнесмен имеет в шкафу смену одежды.
Илья задвинул дверку и посмотрел на себя в зеркало. На нем сейчас похожий костюм, но от «Бриони». Классический однобортный пиджак на трех пуговицах, в меру узкие брюки. Сидит как влитой. И выглядит Илья в нем идеально. В молодости Бердников считался невзрачным парнем. Был слишком худощав, лопоух, лохмат. Волосы торчали ершиком, особенно сильно вздымаясь над левой стороной лба, как говорят в народе, будто корова языком лизнула. Илья считал, что его лохмы не могут хорошо смотреться, поэтому сбривал их под два миллиметра. Но когда попал в руки хорошего парикмахера, поразился тому, что из его «щетки» можно соорудить отличную прическу, с которой он даже выглядел менее лопоухим. То, что деньги облагораживают внешность, Илья понял, заработав свой первый миллион долларов. Он смог не только посещать хороший парикмахерский салон, но и спортзал, где его гонял персональный тренер, и начать правильно питаться, и вещи заказывать у лучших портных. Богатство облагородило его. Внешне — совершенно точно. Сейчас, будучи тридцатипятилетним миллионером, Бердников даже самому себе нравился. Высокий, спортивный, загорелый, белозубый, с копной русых с редкой проседью волос, он не мог выглядеть лучше. Разве что если бы сделал операцию на уши и удалил лазером шрам на подбородке. Но на это он идти не собирался.
Бердников сложил ноутбук и сунул его в сумку. Туда же кинул ручку с золотым пером и бриллиантовой крошкой на колпачке. Ручка ему не нужна больше, но не оставлять же…
Илья перекинул костюм через локоть. В левую руку взял сумку, в правую — пустую бутылку из-под шампанского. Хотелось швырнуть ее в телик или в окно, но он не стал этого делать. Выбросил в урну, стоящую у двери, и навсегда покинул свой кабинет.
В здании, где все двадцать два этажа были проданы или сданы под офисы, стояла тишина. Рабочий день давно закончился, поэтому Илья ждал лифта секунд пять. Зайдя в него, он снова посмотрел на себя в зеркало. Лицо невеселое. А он-то думал, что, когда добьется главной цели своей жизни, будет улыбаться беспрестанно и чисто, как идиот.
Начиная свой бизнес в двадцать три года, Илья Бердников дал себе десять лет на то, чтобы достичь успеха. Не просто преуспеть, а заработать столько денег, чтоб их хватило до конца дней. Есть такая пословица: кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает. Илья хотел поработать десять лет настолько хорошо, чтобы потом только отдыхать. Но ему понадобилось чуть больше времени. Если бы не кризис, Бердников уложился бы в десятилетие. Но пришлось потратить лишних два с половиной года. В итоге не в тридцать три, а в тридцать пять он стал не только богатым, но и свободным. Впереди безбедная и беспроблемная жизнь!
Лифт остановился на шестом этаже. Двери разъехались.
— Добрый вечер, Илья Павлович, — поприветствовал Бердникова новый пассажир.
— Здравствуй, Костя. Ты сегодня припозднился.
— Да, пришлось задержаться, чтобы закончить квартальный отчет.
Они были ровесниками, Илья Павлович и Костя. Последний работал менеджером в фирме, занимающейся поставками канцтоваров. Мечтал о повышении. Стремился к нему уже второй год, взваливая на себя кучу обязанностей. Бердников знал парня потому, что Марта жалела его и не только заказывала у Кости скрепки и степлеры для офиса, но и подкармливала его в обеденный перерыв. Она называла его «Белек». Как детеныша тюленя. Марте казалось, что Костя немного похож на него внешне и так же беззащитен.
— Когда тебя наконец сделают старшим менеджером? — спросил Илья. Марта просила пристроить Костю к ним, но Бердников уже надумал продавать фирму и не хотел портить Бельку карьеру. Ведь рано или поздно он обязан был добиться повышения.
— В следующем месяце, — бодро ответил Костя.
— Тебе обещали это или ты просто надеешься?
— Ну… — Он сразу поник. Голова опустилась, плечи ссутулились. Типичная жертва. Можно сказать, карикатурная. Рыхловатое тело, втиснутое в ужасающий костюм мышиного цвета, бледное лицо с безвольным подбородком, редеющие волосы, зачесанные набок. Именно такими в голливудских комедиях показывают неудачников.
Лифт тем временем опустился. Двери разъехались. Илья вышел в фойе первым, Костя следом за ним.
— Хочу тебе совет дать, — сказал Бердников. — Пойди завтра к начальнику и перед тем, как отдать отчет, потребуй повышения. Не попроси — потребуй. И не слушай отговорок и обещаний. Отчет в обмен на приказ о повышении.
— Я попробую, — неуверенно проговорил Костя.
Илья покачал головой. Нет, не выйдет у Белька ничего. Перенервничает, вспотеет, задрожит и телом, и голосом, и босс, почувствовав слабину, морально задавит его.
— Знаешь, как меня называют в этом здании? — спросил он у Кости.
— Бэтмен.
— Точно, — усмехнулся Илья и щелкнул себя по оттопыренному уху.
— Нет, не поэтому, — смутился Белек. — Вы сильный, смелый, обитаете наверху, носите темное и ездите на машине, похожей на «бэтмобиль».
— Принято. Так вот, Костя, я ухожу на покой и хочу передать тебе… Нет, не «бэтмобиль», конечно, а вот эти доспехи. — И сунул в руку Кости вешалку с костюмом. — Надень их завтра на работу и почувствуй силу супергероя.
— Это же костюм от «Хьюго Босс», — прошептал Белек. — Он стоит шестьдесят тысяч рублей.
— Девяносто пять, я брал его в ЦУМе. Да, и вот еще что… — Бердников открыл сумку и достал из нее ручку. — Это тоже тебе. Распишешься этим пером в приказе о повышении. Удачи тебе, Костя!
И, ободряюще хлопнув впавшего в ступор Белька по плечу, Илья покинул здание офисного центра.
Машина Ильи, «бэтмобиль», как сказал Белек, была не особо дорогой. Не «Мазерати» или «Порше». Даже не «Мерседес». Всего лишь «Ниссан», но прокачанный лучшим специалистом Европы по тюнингу авто. Именно ему Илья завтра отвезет машину, чтобы сбыть ее с рук. Тачка больше не нужна, потому что Илья намеревается отправиться в кругосветное путешествие.
Маршрут он пока не разрабатывал. Этому приятному занятию он посвятит несколько дней начиная со следующей недели. Сейчас вторник. То есть времени на то, чтобы отметить свободу, предостаточно. Со среды до воскресенья Илья будет только отрываться. Ходить по барам, клубам, ресторанам, саунам. Бухать, сорить деньгами, снимать телочек. Есть суши с тел азиаток. Отдавать свое тело во власть массажисткам. Наполнять ванны шампанским и забираться в них в обнимку с красивыми цыпочками. Делать ровно то, чем, как ему казалось в двадцать с небольшим, упиваются богачи. Теперь-то Бердников знал, что успешные бизнесмены так озабочены приумножением денег, что не могут расслабиться больше чем на пару часов. Поэтому позволял себе все годы только умеренные развлечения, но сейчас он свободен и может творить что угодно.
Припарковав свой «бэтмобиль», Илья выбрался из салона. Дом, где он жил, был построен в конце тридцатых годов прошлого века и считался тогда самым высоким зданием города. Возвышался над остальными, преимущественно трехэтажными, которыми был застроен исторический центр. В перестройку натыкали «свечек» на тех площадях, что освободились после того, как пожгли сараи и ветхое жилье, но сталинская высотка со шпилем до сих пор оставалась престижнейшим зданием города. И Илья умудрился приобрести в ней квартиру.
От стоянки до подъезда нужно было пройти метров пятьсот, если срезать через дворы. Шагая привычным маршрутом, Бердников увидел скопление людей. Машины «Скорой» и полиции. На первой сигнальная фара не была отключена, и свет слепил Илью каждые несколько секунд. Заслонившись от мигания ладонью, он подошел к толпе.
— Что случилось? — спросил он у сутулого мужика, жадно курящего в кулак вонючую папиросу.
— Убийство. Мужика замочили. Вон, на «Скорой» забирают тело. Глянь.
Смотреть не хотелось. Илья боялся покойников.
— А точно замочили? — уточнил он.
— По башке долбанули монтировкой. Ну или чем-то похожим.
— Видел?
— Не, — мотнул головой собеседник, — слышал. Менты обсуждали.
— Пьяная драка?
— Ни боже мой. Покойник весь в фирме. При часах золотых. Наверняка из буржуйской высотки — толстосумы через наши дворы дорогу от стоянки срезают.
— То есть часы с руки не сняли?
— Не успели. — И с такой досадой мужик это сказал, что Бердникову стало ясно, он сам думал обчистить труп. — Тетки-собачницы обнаружили его еще теплого. Доберманов своих посадили тело охранять, чтоб не подошел к нему никто, и давай звонить ментам.
— Да я не об этом — если часы на руке, значит, не с целью грабежа убили.
— А, ну да, наверное… — Мужик швырнул папиросу в сторону и начал хлопать по карманам в поисках пачки. — Хотя собачницы могли спугнуть нападающего. Слушай, у тебя закурить нет? Я, по ходу, свою пачку выронил.
— Не курю.
Илья зашагал дальше, с каждым шагом ускоряя темп. Хотелось поскорее очутиться дома.
Зайдя в подъезд, он в который раз порадовался, что они избавились от консьержек. Еще два года назад они стояли, точнее, сидели на своих боевых постах. И жутко Илью раздражали. Не все, а один конкретный, Макар Васильевич. Когда-то давным-давно Макар Васильевич служил на границе и подъезд охранял с тем же рвением. Но беда в том, что пройти через КПП Макара не могли не только разносчики листовок и побирушки, но и гости жильцов, не внесенные в список. К холостяку Бердникову постоянно приезжали барышни, порой спонтанно, и он не то что фамилий — имен некоторых не помнил. Поэтому выходил из себя всякий раз, когда консьерж звонил, чтобы убедиться, имеет ли он право пропускать гражданку такую-то. Именно Бердников инициировал соседей на то, чтобы поменять входные двери, системы допуска и охраны. В каждом подъезде имелись камеры, в квартире домофоны с экраном, а за порядком из своей оборудованной аппаратурой комнаты следил один на весь дом профессиональный охранник.
Лифт поднял Илью на шестой этаж. Двери открылись, он вышел. На площадке было четыре квартиры. Его крайняя слева. Сделав к ней шаг, Бердников остановился. На полу возле двери сидела женщина. Стройная, с длинными темными волосами — волосы падали на лицо и закрывали его целиком.
Сначала Илья подумал, что женщина пьяна. Но запаха алкоголя не учуял. Наркоманка? Но уж очень хорошо одета. И на руках, что беспомощно висят вдоль тела, модные браслеты. Хотя сейчас и богатые сидят на разных веществах. Особенно модели, содержанки и дочки богатых папашек. А женщина, которую он видел перед собой, вполне могла быть одной из них. Да, он не видел лица, но фигура прекрасная. Ноги просто точеные. Ухоженные блестящие волосы, изящные руки с аккуратным маникюром. Своих соседей Бердников знал плохо. Если не сказать, что не знал вовсе. Барышня могла быть как соседкой, так и гостьей кого-то из соседей. Илья даже допустил мысль, что она элитная проститутка, которую чем-то накачали и вытолкали за порог.
— Барышня, с вами все в порядке? — спросил он у незнакомки.
Та слабо пошевелилась, и только.
— Вам плохо? Если да, то кивните, я позвоню в «Скорую помощь».
— Мне плохо, — услышал он хриплый голос, — но никуда звонить не нужно. Спасибо.
— Вы тут живете?
— Да. Я тут живу.
— Одна или с кем-то?
— Одна или с кем-то…
Язык у женщины не заплетался. Но она повторяла фразы Ильи, и это его напрягло. Точно под каким-то мощным кайфом. Он решил оставить наркоманку в покое, зайти в квартиру и позвонить охраннику, пусть разбираются с нею те, кому за это платят деньги, но тут она подняла голову и, убрав волосы от лица плавным взмахом руки, взглянула на Бердникова.
Первое, что он заметил — это ее глаза!
Зелено-желтые. Миндалевидные. Похожие на кошачьи, но теплые. Потом Илья обратил внимание на кровоподтек на виске. А под волосами виднелась сизая шишка.
— Вы попали в беду? — выпалил Илья, опускаясь на корточки. Незнакомка была не пьяницей или наркоманкой, а жертвой несчастного случая или нападения.
— Не знаю. Не помню. Наверное, я попала в беду.
Девушка (ей было не больше двадцати пяти) схватила Бердникова за локоть. Руки у нее оказались ледяные, и холод чувствовался даже через три слоя материала: шерсть пиджака, шелк подкладки, хлопок рубашки.
— Помогите мне, прошу.
— Я готов это сделать, поэтому и предложил вызвать «Скорую».
— Нет. — Она мотнула головой и тут же коротко застонала.
— Тогда полицию?
— Просто помогите мне попасть домой.
— Хорошо. Где вы живете?
— Тут.
— Я понял, что в этом подъезде, но в какой квартире?
— Я живу тут, — и указала на его дверь.
— Нет, вы что-то путаете, здесь живу я.
Девушка снова опустила голову. Темно-каштановые волосы водопадом низвергались на лицо.
— Этого не может быть, — услышал Илья. — Я тут выросла. Знаю в доме и в квартире каждый закуток. Тут живу я.
— Возможно, когда-то жили? Я купил это жилье четыре года назад, и продал мне его пожилой господин по фамилии Лившиц. Может быть, вы его внучка?
— Лившиц? Абрам Карлович? Отлично его знаю. У него мастерская в подвале. Ребенком я обожала заглядывать туда и смотреть, как дядя Абрам колдует над драгоценными металлами. А еще он тайно антиквариатом торговал. Но я не его внучка. Даже не родственница. И не жил он в нашем доме. У него на соседней улице в бараке комната была. Он все ждал, когда барак снесут, чтоб новую квартиру дали.
Илье было ясно, что в памяти девушки стерлись события последних пяти лет как минимум. При травмах головы и не такое бывает.
— Вас как зовут? — спросил Илья у незнакомки.
— Елизавета, Лиза, — без заминки ответила она.
— Уже хорошо. А фамилия у вас какая?
Девушка задумалась, но всего на пару секунд.
— Весенняя.
— Чудесная фамилия.
— Да, она чудесная… Только я не помню, какая именно.
— Вы же только что назвали…
— Читали рассказ Чехова «Лошадиная фамилия»?
— Естественно, это школьная программа. Там лошадиная фамилия оказалась — Овсов.
— А у меня какая, не знаю. Может, Майская? Вроде нет. Ручейкина? Тоже не то. Ландышева?
Пока Лиза перебирала варианты, Илья отпер дверь. Из квартиры приятно пахнуло полынью. Этот запах ассоциировался у него со счастливым детством. Деревенская бабушка, у которой Илья проводил все каникулы, при помощи сушеной полыни боролась с молью. Она набивала ею носки и шапки, перекладывала свитера, совала в карманы верхней одежды. Все вещи в итоге пропитывались горьковатым запахом, который, судя по количеству дырок, нравился не только Илье, но и моли. Став взрослым, Бердников не растерял своей любви к аромату детства. Все его одеколоны немного отдавали полынью, а в свой дом он приносил веточку и засовывал ее за подкову, висящую над дверью.
— Лиза, давайте зайдем в квартиру, — обратился к девушке Илья и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.
— Но вы же говорите, я в ней не живу, — растерянно проговорила она, но вложила свою ладонь в его.
— Я приглашаю вас зайти в качестве гостя. Напою вас кофе или коньяком. — Девушка встала. Илья отметил, что она не так высока, как он думал. — А лучше — кофе с коньяком. Затем осмотрю вашу рану.
— Какую? — испугалась Лиза.
Илья указал. Девушка коснулась виска, затем переместила пальцы на шишку и вскрикнула. Бердников успокаивающе похлопал ее по плечу.
— Откуда у меня это? — прошептала Лиза.
— Что вы вообще помните из последнего? — спросил Илья, пропуская ее в квартиру.
— Как приятно пахнет, — пробормотала она. — Я помню, как увидела вас, и все…
— А в подъезд как попали?
— Не знаю. Наверное, зашла с кем-то из жильцов. Я пытаюсь напрячь память, но… У меня сразу в голове, — она указала на шишку, — вот тут, будто что-то взрывается, и темнота…
— Вас обязательно нужно показать доктору.
— Нет, не надо!
— Но почему?
— Я панически боюсь врачей. Они чуть не убили меня! — И резко повернулась к Илье, сверкая своими кошачьими глазами. — Я лежала на операционном столе и мысленно кричала: я умираю, спасите… А они ничего не делали.
— Когда это было?
— Не помню, — всхлипнула девушка.
— Тшшшш… Успокойтесь. Пойдемте в кухню. Кофе и коньяк отставить. Я заварю вам чая с мелиссой и накапаю валерианки. Может, вы голодны?
— Нет. Меня подташнивает.
Они переместились в кухню. Илья попытался усадить Лизу на кожаный диванчик, но она взобралась на подоконник со словами: «Мое любимое место».
Бердников включил чайник и достал аптечку. Лиза не следила за его манипуляциями, она смотрела в окно. Взгляд был напряженный. Она то ли вспоминала, то ли пыталась что-то рассмотреть.
— Во дворе одного из соседних домов произошло убийство, — сказал Илья. Взгляд незваной гостьи был направлен в сторону места преступления — там еще мигали огни «Скорой помощи».
Естественно, он бросил эту фразу не просто так. Между насильственной смертью «буржуя» в золотых часах и явлением девушки с раной на голове есть прямая связь. Ведь не бывает таких совпадений.
Они могли быть вместе, когда на них напали. Или напали на нее, но он вступился. Как вариант, он напал на нее, она защищалась и не рассчитала силу удара. А еще нельзя исключать того, что она напала на него, чтобы убить…
И сейчас Лиза Весенняя либо в шоке от пережитого потрясения, либо в актерском кураже.
— Вы его знали?
— Его все знали. Он многие годы дворником работал в нашем дворе. А жил в «больничном» доме. Знаете такой? В войну там госпиталь располагался, вот его так и прозвали.
— У вас опять все в голове перепуталось, — мягко заметил Илья. — «Больничный» дом снесли еще в конце девяностых, а в те годы вы были совсем маленькой девочкой.
— А сколько мне лет? — встрепенулась она.
— На вид лет двадцать пять. И извините, если я дал вам больше…
Лиза задумалась, прикусив пальчик.
— Нет, я думаю, вы дали мне меньше. Потому что бывший госпиталь не был снесен, когда я училась в первом классе. Значит, мне… Тридцать или около того?
Бердников подошел к гостье с тампоном, пропитанным перекисью. Он хотел обработать рану, но девушка отстранилась.
— А вам сколько? — спросила она, посмотрев на Илью снизу вверх.
— Тридцать пять. Позвольте, я окажу вам первую помощь?
— Я сама. — Лиза отобрала у него тампон и убежала с ним в ванную, безошибочно определив, где она находится.
Вернулась девушка спустя минут пять. Чай к тому времени уже заварился и немного остыл. Илья приготовил чай и ей, и себе. Но себе еще и виски налил. Добавляя в стакан лед, подумал, что лед нужно и к Лизиной шишке приложить. Собрался предложить это, но госпожа Весенняя (Илья так называл гостью про себя) подала реплику первой:
— Зачем вы в ванной краны поменяли? Или это не вы, а до вас?
— Я делал ремонт в квартире полностью. И сантехнику, естественно, менял. Когда въехал, она была древней, хоть и в хорошем состоянии.
— Она была старинной, — поправила его Лиза. — Как и дверные ручки. Медные краны и мелкие детали интерьера из графской усадьбы — приданое моей бабушки.
— Ваша бабушка была графиней?
— Нет, что вы! Дочкой конюха. Но когда во время революционной смуты особняк грабили, мой прадед не успел к началу и довольствовался тем, что осталось. — Она прошла к столу и взяла чашку с чаем. — Бабка всю жизнь мыкалась по коммуналкам, поэтому наследство не устанавливала, с собой в сундучке возила. И только в этой квартире краны и ручки оказались на своих местах. — Лиза улыбнулась с ностальгической грустью. Если она актриса, то по ней плачет «Оскар».
Бердников насыпал в полотенце куски льда и, свернув его, передал девушке. Она без слов поняла для чего. Илья глотнул виски и небрежно заметил:
— Странно, почему вы не забрали «наследство», когда съезжали с квартиры.
Лизино лицо тут же изменило выражение на растерянное.
— Да, это странно, — пробормотала она и вернула чашку на стол. — Как и то, что мы вообще отсюда съехали. Мы все обожали эту квартиру.
— Мы — это кто?
— Я и родители. Бабушка тоже, но она умерла, когда мне исполнилось четыре. И мы остались втроем. Папа называл эту квартиру первым семейным гнездом нашего рода, потому что ни у кого из моих предков не было своего пристанища. Крепостные, наемники, разнорабочие, скитающиеся по чужим и казенным углам. Мой отец был первым в роду, кто чего-то добился.
— Он жив?
— Нет.
— То есть вы помните, когда и при каких обстоятельствах он умер?
— Я просто знаю, что, если бы он был жив, мы бы не съехали.
Илья залпом выпил виски. Лед, оставшийся на дне бокала, выкинул. Спиртного больше не хотелось. А вот съестного — да. Бердников распахнул холодильник и заглянул в его недра. Не пусто, но и не изобилие. Нет ничего такого, что можно съесть тут же и с удовольствием. Пришлось довольствоваться связкой бананов. Очистив один, Илья вгрызся в мякоть.
— Я забыла, как вас зовут, — услышал он.
— Вы и не знали. Я не представлялся. Илья.
— Очень приятно.
— Хотите? — Он протянул девушке банан. Она покачала головой. — Лиза, при вас нет сумки, я это заметил сразу. Спрашивать, где она, бесполезно, я правильно понимаю? — Лиза кивнула. — То есть вы ее потеряли или у вас ее отняли. Но на вас кожаная куртка и джинсы. В каждом из предметов гардероба имеются карманы, проверьте их, пожалуйста.
Лиза тут же начала их выворачивать. На пол упали блеск для губ, пачка мятной жвачки и скомканная бумажная салфетка. Ни телефона, ни ключей, ни документов. Впрочем, Илья и не ждал, что в карманах окажется что-то из этих вещей — женщины такое носят в сумочках. А вот Лиза озадачилась:
— Почему при мне нет денег? Не крупных купюр — мелочи. На проезд или бутылку минеральной воды.
— На проезд? — усмехнулся Илья. — Автобус или метро?
— Да.
— Лиза, я не думаю, что вы пользуетесь общественным транспортом.
— Почему это? Я помню маршрутку под номером «сорок два». И синюю ветку метро.
— Ваша одежда и украшения намекают на то, что у вас имеется авто. Причем не самое дешевое. И если вы не водите сами, то вас возят. А маршрутка и метро — это из вашего детства.
Она задумалась. Снова забралась на подоконник и принялась болтать ногами. Обута она была в слипоны от Кристиана Лабутена. Настоящие. Стоимостью в шестьдесят тысяч рублей. Илья ориентировался в ценах на обувь этой марки, поскольку его последняя пассия бредила «лабутенами» и бросила его из-за того, что Бердников не купил ей ботфорты за сто пятьдесят тысяч. Посчитала это жлобством. Он же богатый. Значит, обязан заваливать свою барышню баснословно дорогими подарками. И плевать на то, что они встречаются всего два месяца…
— Я вожу машину, — проговорила Лиза. — И делаю это хорошо. Не то чтобы я это вспомнила… Но я сейчас представила себя на дороге и поняла, что знаю правила и понимаю, как маневрировать.
— А что, если вы попали в аварию? — пришло в голову Илье. — Врезались, скажем, в столб, а так как были не пристегнуты, вас бросило к окну и вы ударились виском о дверку. Получив сотрясение, потерли ориентацию и память.
— Да, это вполне логичное предположение, — протянула она, но в голосе улавливалось сомнение.
— И если оно верно, то ответы на все вопросы мы получим, позвонив в ГИБДД.
Лиза спрыгнула с подоконника, подошла к столу и взяла свою чашку. Чай остыл, она выпила его залпом и сказала решительно:
— Нет, я была без машины.
— Опять ощущение?
— Я в кожаной куртке. Зачем бы мне в машине сидеть в теплой одежде, да еще такой неудобной — она же узкая и сковывала бы движения? К тому же у меня на ногах не туфли на каблуке, с этими джинсами они смотрелись бы лучше, а тапочки, значит, я готовилась к прогулке.
— Это «лоферы».
— О, точно! Подумать только, из моей памяти вылетели даже модные словечки последних лет… — Она рассмеялась.
Илья улыбнулся в ответ. Но тут же стал серьезным.
— Лиза, может, мы перестанем гадать и позвоним в полицию?
Она ответила не сразу. Некоторое время кусала костяшку указательного пальца (наверняка в детстве грызла ногти), после чего сморщилась, как будто сейчас заплачет, но глаза не увлажнились, а лишь расширились, и Лиза прошептала:
— Я боюсь.
— Да, неизвестность страшит, я понимаю…
— Нет, я боюсь полиции. Что, если я натворила что-то? Например, убила того мужчину, о котором вы говорили? Тогда меня арестуют, а я даже не найду, что сказать в свое оправдание?
— Покажите руки.
Лиза выставила вперед ладошки. Они едва заметно подрагивали.
— Мужчину ударили по голове арматурой или чем-то подобным, — припомнил слова сутулого курильщика Илья. — На ваших руках остались бы какие-то следы: грязь, царапины, кровь… Вы хрупкая девушка, а покойный — крупный мужчина. Справиться вам с таким было бы нелегко. — Бердников уже забыл, что и сам всего десять минут назад пусть и на миг допускал то, что госпожа Весенняя убила «буржуя». — А у вас чистые гладкие руки и идеальный маникюр.
— Может, я была в перчатках? И подкралась сзади, застав жертву врасплох? Или имела сообщника?
— Вам бы, Лиза, детективы писать.
— А что, если я это и делаю? Ведь я не помню, чем занимаюсь. — Она тяжело вздохнула. Снова потянулась к пальцу, чтобы куснуть его, но отдернула руку и сунула ее в карман. — Спасибо вам, Илья, за все. Но сделайте для меня еще одно одолжение — не звоните в полицию. Не сейчас, по крайней мере. Дайте мне время на то, чтобы прийти в себя. Откуда-то я помню, что страдающим амнезией прежде всего нужен покой. Я отдохну, высплюсь и, глядишь, что-то вспомню.
— Хорошо.
— Ой, простите, я вас обманула. У меня не одна, а две просьбы.
— И какая же вторая?
— Не могли бы вы одолжить мне денег? Я верну. В залог оставлю вам украшения, вы говорите, они дорогие.
— На что вам деньги?
— На гостиницу.
— Без паспорта вас не поселят.
— Да, точно. Но тогда можно квартиру снять, которые посуточно сдаются. Хотя я не знаю адресов…
— Оставайтесь у меня.
Она посмотрела на него странно. Как будто с испугом.
Этот взгляд Илья расценил по-своему, решил, что Лиза боится, что он за постой потребует расплаты телом, поэтому успокоил:
— Я выделю вам отдельную комнату и не потревожу до утра. Вам незачем меня опасаться.
— Меня поражает то, что вы не опасаетесь меня.
— Есть немного, — улыбнулся он. — Но не на столько, чтобы выкидывать беззащитную девушку ночью на улицу. Оставайтесь, отдыхайте. Завтра мы вместе подумаем, как вам помочь.
— Даже если я ничего не вспомню?
— Выяснить, кто вы, не составляет труда. Если вы жили в этой квартире, вас кто-то из соседей узнает. Дальше дело техники. Мы вернем вам вашу личность как минимум.
Госпожа Весенняя порывисто подалась вперед и обняла Илью, застав его врасплох.
— Вы не представляете, как я вам благодарна, — выпалила она. — Не знаю, что бы я делала, если бы не вы.
И уткнулась ему в плечо. Но тут же отстранилась, засмущавшись.
— Пойдемте, я покажу вам комнату, — предложил Бердников.
— Северную или восточную?
— Северную. Вы займете мою спальню. А я лягу на диване в гостиной, она восточная.
— А не лучше ли мне…
— Не лучше, — отрезал Илья. — Вам надо выспаться, а в гостиной солнце шпарит в окна с раннего утра.
«К тому же я буду видеть дверь спальни, — про себя добавил Илья. — И ты не выскользнешь оттуда незамеченной. У меня острый слух, и я среагирую на любой шорох».
Лиза Весенняя зацепила Бердникова. Ему нравилось в ней все: ее голос, низкий, но не грубый, ее тонкое тело с плавными изгибами, густые темные волосы, скуластое лицо с кошачьими глазами. Но Илья оставил ее у себя не потому, что влюбился без памяти и тут же поглупел. Он допускал, что им пытаются манипулировать. Более того, он к этому склонялся. Лизе Весенней он не доверял. Впрочем, он на сто процентов не доверял никому. Даже Марте на восемьдесят. А своей сегодняшней гостье… На тридцать? Да, пожалуй. И это было доверие авансом. Но он оставил ее у себя… из любопытства. Илье было интересно, чем закончится история Лизы. Кто она? Почему оказалась у его двери? Как повредила свою голову? Сколько в ее словах вранья? В настоящее время модны квесты. Игры, в которых участвуют люди, чтобы пощекотать себе нервы. Они платят деньги и проходят стандартные задания, как правило, для того, чтобы выбраться из здания. Скука! А тут такой квест намечается, что куда ему до запланированных пьянок и гулянок.
«И все же ценные вещи стоит убрать в сейф, — сказал себе Бердников. — И не пить ничего из рук Лизы. Карманы она вывернула, но ампулу с клофелином можно и в лифчик сунуть».
Все это пронеслось в голове Ильи за считаные секунды. Он больше не стал отвлекаться на эти мысли. Показав Лизе комнату и выдав ей футболку и полотенце, он вернулся на кухню. Заварил еще чаю, себе и гостье. Есть хотелось, но уже не так сильно, и Илья решил обойтись без ужина. Когда он вернулся в спальню с чашкой, Лиза уже спала. Не переодевшись, а только разувшись. И даже не почистив зубы.
Илья поставил чай на тумбочку, накрыл девушку одеялом и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Мария плакала весь вечер и половину ночи. Плакала до тех пор, пока не высохли слезные каналы. Она ждала, когда наступит облегчение. Но этого не случилось. Маша уснула с тяжелым сердцем лишь оттого, что устала реветь.
Утром она едва разлепила веки. Глаза опухли, и Мария перед тем, как глянуть на себя в зеркало, приложила к ним лед. Однако лед если и помог, то не сильно. Увидев свое отражение, Маша ужаснулась. Не человек — свинья. Именно свинья, а не милый поросеночек. Толстые красные щеки, раздувшийся нос-пятачок, маленькие заплывшие глаза. Мария схватила с полочки крем от отеков и начала яростно втирать его в кожу. Но тут же отшвырнула тюбик. Ей ничего не поможет! Ни лед, ни крем. Даже когда с лица спадет краснота и одутловатость, Маша останется дурнушкой. Свинкой с лоснящимися щеками и маленькими глазками.
Нестерпимо захотелось заплакать. И так как слезные каналы успели наполниться, Мария приготовилась к реву, но тут в дверь позвонили…
Уходя от Маши вчера, он бросил на тумбочку в прихожей ключи от квартиры, и ему нечем открыть замок.
Мария не знала, что делать. Открывать сейчас и показываться перед любимым в таком виде она не могла. Но и медлить боялась. Что, если за то время, пока она пытается хоть как-то прихорошиться, Коля подумает, что ее нет дома, и уйдет? Маша быстро сменила гигантскую полосатую футболку, в которой спала, на шелковый халат в лилиях, цапнула косметичку и выбежала в коридор.
— Иду! — крикнула она. Если за дверью Коля, она скажет, чтоб обождал минутку и за это время запудрит щеки и нарисует стрелки. Если же не он… (Пусть это будет он, Господи!), то просто не откроет. — Обождите секунду.
Маша подлетела к двери и с надеждой припала к глазку.
Какой-то незнакомый мужик с всклокоченными рыжими волосами. Похож на солиста «Иванушек», но помладше и пониже.
Мария открыла дверь и неприветливо спросила:
— Вы кто?
Рыжий достал из кармана джинсовой куртки удостоверение и продемонстрировал его.
— Полиция? — поразилась Маша. — А вы уверены, что по адресу?
— Тут проживает Мария Анатольевна Эскина?
— Да, это я.
— Значит, по адресу. Могу войти?
Маша посторонилась. Она мельком глянула на удостоверение, поэтому не запомнила имени и фамилии полицейского. Решила поинтересоваться, как его величать.
— Игорь Павлович Замятин, — представился тот. — Где нам будет удобнее поговорить?
— Пойдемте на кухню. Я сварю нам кофе.
— О, это будет кстати, — оживился Замятин. Судя по помятой физиономии, он мало спал этой ночью. И выглядел так же паршиво, как и Маша. Пожалуй, они были похожи, только она блондинка, а он рыжий. — Вы с кем живете, могу я узнать? — спросил он, наклонившись для того, чтобы расшнуровать кроссовки.
— Одна… С некоторых пор.
— С каких, если не секрет?
— Да какое это имеет значение? — вспылила Маша. На свежую рану соль сыпет!
— И все же ответьте, — он попросил, не потребовал, и все же напомнил о том, с кем Маша разговаривает: — Я представитель органов и если задаю вопрос, то не из праздного любопытства.
— Мой гражданский муж ушел от меня вчера. — И дернула подбородком в сторону связки ключей, оставленных Колей.
— Вы, наверное, когда звонок прозвенел, подумали, что он вернулся, — проницательно заметил опер.
Маша оставила этот комментарий без внимания и повела Замятина в кухню.
— Присаживайтесь, — сказала она. — А я займусь кофе.
Опер тут же плюхнулся на стул. Стул был крутящимся, и Замятин начал играться, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Машу это раздражало, но больше раздражало то, что ей не говорят, что нужно полиции от ее скромной и далеко не криминальной персоны. И она решила это выяснить:
— Не пора ли сказать, зачем вы явились ко мне?
— Вы правы — пора. Меня интересует ваш гражданский муж. Гладков Николай.
— Он что-то натворил?
— А что, был способен на это?
Мария резко повернулась, едва не снеся локтем поставленную на плиту турку.
— Перестаньте меня прощупывать! — воскликнула она. — Иначе я попрошу вас уйти. А если вы этого не сделаете, позвоню куда следует.
— Тете-прокурору? Я в курсе, что у вас железобетонные родственные связи. Впрочем, как и все в моем отделе. Никто не хотел с вами связываться, я оказался самым смелым. Кстати, тетка ваша в отпуске. Загорает на Мальдивах вторую неделю. Не знали?
— Знала, я отвозила ее в аэропорт, — Маша начала терять терпение. — Итак? Что случилось?
— Убит ваш гражданский муж, и вы первая подозреваемая.
Мария услышала шипение за своей спиной. Это кофе, вскипев, выплеснулось из турки. Но она этого не понимала. Как и значения фразы, произнесенной полицейским.
— Повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали? — попросила она.
Замятин встал, сделал несколько шагов по направлению к Маше и протянул руку. Она отпрянула. Но полицейский не хотел ее касаться, только лишь выключить газ.
— Николай Гладков скончался вчера вечером между девятью и десятью часами от черепно-мозговых травм. Ему было нанесено три удара по голове тупым предметом, предположительно металлической трубкой, являющейся частью детской спортивной стенки.
Маша выслушала эту тираду. Потом хохотнула:
— Да это не Коля!
— Нет, это совершенно определенно он. При нем были документы. Но поскольку он прописан в другом городе, нам потребовалось время, чтобы узнать, где он проживал.
— Нет, вы ошибаетесь. Это не может быть он.
— Вам показать посмертное фото?
— Да, покажите, потому что я не верю…
Полицейский достал из кармана телефон и, сделав пальцем пару движений по экрану, продемонстрировал Маше картинку.
Едва взглянув на фото, она сразу поняла — это Коля. Коля лежит на асфальте в луже собственной крови. С широко открытым ртом и одним закрытым глазом. Не похожий на самого себя. Но Маша знала, что люди после смерти становятся совсем другими. Душа ли это выходит из них или просто организм, переставая работать, застывает и тело становится не тем, чем было раньше. Но люди кардинально меняются. Хоть и остаются узнаваемыми.
— Так, только не падать, — услышала она голос, звучащий как будто сквозь вату, и поняла, что находится на грани обморока. — Спокойно, Мария. Дышите.
Она послушно набрала полные легкие воздуха, но исторгнуть его не смогла, закашлялась.
— А плакать — это нормально. Плачьте.
Маша даже не понимала, что она делает. Ей казалось, давится воздухом. А оказалось — плачет.
Замятин усадил ее. Дал воды. Маша не хотела пить, вертела головой, но пришлось подчиниться.
— Почему я первая подозреваемая? — выдохнула она, с трудом сделав глоток.
— Ну, вы же сами сказали, что он от вас вчера ушел. Вы могли догнать и отомстить за предательство.
— А вы сказали, что я, услышав звонок в дверь, подумала, будто это он вернулся. Вы непоследовательны.
— Молодец вы, — улыбнулся полицейский. — Трезво мыслите даже в такой ситуации… И держитесь хорошо. Да, я не думаю, что вы убили Николая. Но это только мое мнение. Я верю чутью. Но вам бы алиби обзавестись. Что вы делали вчера вечером? Между девятью и десятью часами?
— Плакала.
— Никуда из дома не выходили?
— Нет.
— Это хорошо. У вас камеры в подъездах, значит, будет алиби. — Он прошел к плите и посмотрел на обгоревшую турку. — Можно я остатки кофе себе налью? Всю ночь не спал, вырубаюсь. — Маша кивнула. — Почему от вас ушел муж?
— Другую полюбил.
— Кого?
— Не знаю. Так сказал и ушел.
— Во сколько это было?
— В двадцать часов. Плюс-минус…
— Что при нем было?
— Небольшой чемодан и сумка с ноутбуком. Еще, разумеется, телефон, кошелек, ключи от машины.
— Все это мы обнаружили. Телефон, кошелек и ключи при нем. Чемодан и сумка в машине. Машина нашлась на ближайшей к месту преступления стоянке.
— То есть он отнес вещи в автомобиль, но не уехал, а направился обратно к дому? — И с надеждой: — Значит, он передумал?
Опер тяжело вздохнул. Было видно, что он так не думает, но не хочет еще больше расстраивать травмированную женщину.
— Если вам хочется в это верить, то ради бога, — пробормотал он.
— Но как же еще это объяснить?
— По-разному. Например, что-то забыл. Или вообще не собирался возвращаться к «мавзолею», а направлялся в другое место. Дворы старые, проходные. Через них удобно срезать путь.
— Да, вы правы. Ведь если он передумал бы, то вернулся с чемоданом и сумкой. — Маша всхлипнула. Но плакать себе не позволила. Потом поревет, когда полицейский покинет ее квартиру. — У вас есть еще ко мне вопросы?
— Да, несколько. У Николая были враги?
— Нет. Он был хорошим человеком и отлично ладил со всеми.
— Партнеры по бизнесу имелись?
— Он вел дела один. Я помогала. И могу вам сказать точно: Коля никого не кидал. Его — да. Но не по-крупному и давно — до того, как мы познакомились.
— Николай был женат. Каковы были его отношения с экс-супругой?
— Они практически не общались. Но не думаю, что бывшая жена имела что-то против Коли. Он все оставил ей и ребенку. Исправно платил алименты. А поскольку она была инициатором развода, ей не за что на него держать зуб.
— Вы можете назвать имена его ближайших друзей? Телефон Николая у нас, но в нем куча номеров, сами понимаете…
— У него только один друг, Барсков Саша. Но он живет далеко, в родном городе Коли. Тут у него только приятели. Их имен я не знаю. Коля не из тех, кто зависает с мужиками в кабаках, бильярдных, саунах. На рыбалку ездит, да. Но всегда за рулем, поэтому возвращается трезвым. — Маша говорила о нем как о живом. У нее язык не поворачивался употреблять прошедшее время и слово «был».
— Просто идеальный мужчина. И все же кто-то его убил.
— Случайная жертва, я уверена.
— Что ж, будем выяснять.
Замятин поднялся на ноги и тут же сморщился, схватившись за колено.
— Болит, зараза, — пожаловался он. — В молодости повредил, но не лечил, само вроде прошло, а под старость вылезли болячки, включая эту.
— А сколько вам лет?
— По паспорту тридцать шесть, но по износу организма под шестьдесят.
Опер распрощался с хозяйкой дома. Закрыв за ним дверь, Мария несколько секунд постояла в прихожей, тупо глядя на ключи, брошенные вчера Николаем на полку. Еще час назад она была почти уверена, что между ними все наладится и ключи снова окажутся в его кармане. Коля всегда таскал связку в кармане. И она позвякивала, потому что брелок был металлический. В форме пули. Коля купил его, когда они впервые отправились в совместное путешествие. Это был круиз по Волге, и когда теплоход остановился в Волгограде, они ездили на Мамаев курган, где, собственно, Коля брелок и купил. Продавец сказал ему, что это настоящая пуля времен Великой Отечественной. Скорее всего врал, но все делали вид, что верили.
Маша не заметила, как погрузилась в воспоминания о том круизе. И все моменты казались ей прекрасными. Даже то, что теплоход едва не сел на мель и десять часов простоял в тумане, теперь казалось увлекательным приключением.
Взяв связку, Маша сжала ее в кулаках и побежала в комнату, чтобы упасть на кровать, свернуться в позу зародыша и прорыдаться.
Маша с юности готовила себя к одиночеству. Потому что дурнушки обречены на него. Исключением могут стать те, что готовы создать пару с любым желающим. Но у Маши любить козлов не получалось. Она всегда увлекалась самыми блестящими ребятами. Ей мало было внешности или ума. Подавай сочетание. Похожий на Ди Каприо отличник, великолепно играющий в волейбол и рисующий дивные пейзажи, стал ее первой серьезной любовью. Она обожала его два года, учась в старших классах, и еще восемь месяцев, пока в институте не втрескалась в «Бандераса». Этот еле успевал по экономике, которую избрал своей дисциплиной, но писал шутки для команды КВН и имел разряд по шахматам. Когда парень бросил институт, чтобы посвятить себя юмору, Маша нашла ему замену в лице ректора, как две капли воды похожего на Шона Коннери. К каждому из этих троих она испытывала серьезные чувства и ни с одним не пыталась сблизиться, заранее зная, что ничего из этого не выйдет. Такие мужчины увлекаются подобными себе женщинами: красивыми, умными, талантливыми. Но готовы сделать исключение ради просто красивых. Но в этом случае дама должна быть неотразимой, как супермодель. Частенько, укладываясь спать, Маша фантазировала о том, как поутру встанет с кровати, подойдет к зеркалу и увидит в нем, к примеру, Жизель Бундхен. А лучше молодую Синди Кроуфорд, именно она в понимании Марии являлась олицетворением идеала женской красоты.
Своими мечтами девушка делилась с дневником, который вела с четырнадцати лет. Пыталась с теткой, которая была ее самой близкой подругой, но та категорически не желала понимать племянницу. Она была такой же пухленькой и белобрысой, как Маша. С носом-пятачком и маленькими глазками. Но не считала себя дурнушкой и несла себя как королеву. От поклонников у нее отбоя не было, что в молодости, что в зрелости. Поэтому, овдовев, тетка уже спустя год второй раз вышла замуж, причем весьма удачно.
Пожалуй, она была кумиром Маши. И ей хотелось бы походить на тетю, но не получалось. Кишка тонка была у Марии, в отличие от задницы. Этим богатством Бог не обделил. Пятьдесят шестого размера юбки себе покупала, будучи студенткой. Правда, все убирала в талии. Родись Маша в Африке, считалась бы секс-символом.
И все же, объективности ради, Маша признавала, что и в ее внешности есть достоинства. Например, грудь: аккуратная, высокая, она прекрасно смотрится в неглубоком декольте. Губы — полные, красиво очерченные. Тонкие щиколотки и запястья. И кожа. Да, она склонна к покраснению, но чистая, гладкая, на ней не вскакивали прыщики даже в пубертатный период. Но Маша считала, что никто всего этого не видит. В глаза бросаются жирные бока и покатые плечи, лоснящиеся щеки, нос картошкой, глубоко посаженные глаза и жидкие волосы, через которые просвечивает розовая кожа головы.
Но Маша старалась выглядеть достойно. Она не нуждалась в деньгах, поэтому отлично одевалась, дополняя образы уместными украшениями, делала стрижки в хороших салонах, держала в порядке ногти, наносила ежедневный макияж. Небрежный вид могут себе позволить красавицы, дурнушки же, по ее мнению, обязаны за собой следить. Маша нравилась людям. Мужчинам в том числе. Но не так, как ей хотелось бы. И не тем…
ТЕ ее не замечали.
После института Машу любимая тетя, имеющая широкие связи, пристроила на отличное место. Престиж, перспективы, зарплата. Мужской коллектив. Мария, естественно, из дюжины коллег выбрала в предметы обожания директора, оказавшегося самым умным и красивым. Тогда она еще не знала о его главном недостатке, а именно, алкогольной зависимости. Пил босс часто, почти ежедневно, но в умеренных дозах. Подчиненные об этом знали, но не осуждали. Под хмельком директор соображал так же хорошо, как и трезвый, зато был добрее и лояльнее. Но на корпоративах он от души отрывался. А утром не помнил ничего из произошедшего вечером. Маша об этом не догадывалась. Коллеги-мужчины между собой сплетничали, как старушки у подъезда, но с ней говорили исключительно о работе. Ладно, баба, но новенькая, да еще и блатная, мало ли что у нее на уме. Поэтому, когда на новогоднем корпоративе начальник после нескольких медленных танцев увел Марию в кабинет и на жестком офисном диване лишил девственности, она решила, что дождалась своего счастья. И на следующий день не шла на работу — летела на крыльях любви. Начальник явился только к обеду. Хмурый и помятый. Через час немного взбодрился, а к вечеру стал привычно веселым и милым. Маша ждала от него предложения. Нет, не выйти замуж. С этим торопиться не стоит. Но на свидание он должен был ее пригласить. Однако начальник вел себя с ней так, будто между ними вчера ничего не произошло, а когда уходил из офиса, щебетал по телефону с какой-то барышней.
Он так и не вспомнил, что спал с Марией в канун Нового года. Потому что на Восьмое марта пристал к ней, как в первый раз. Но она отвергла. Хотя до конца не разлюбила.
Вскоре Машу перевели с повышением. Она стала начальником, пусть и небольшим, и в ее подчинении оказалось семеро мужчин. Ее глаз зацепился за самого молодого и недисциплинированного. Стажера. Студент-заочник неформального вида, он постоянно опаздывал, а в рабочее время слушал музыку или качал фильмы. Но какие у него были глаза! А голос! Он постоянно что-то напевал, и Маша недоумевала, почему парень с таким талантом торчит в офисе, а не идет покорять сцену.
С этим парнем у нее все получилось. Полноценные отношения со свиданиями и приносящим взаимное удовольствие сексом. Жаль, все быстро кончилось. Через два месяца Маша узнала о том, что практикант приударил за ней, чтобы не вылететь с работы. До этого он не удерживался на одном месте дольше нескольких недель.
Маша долго отходила от разочарования. Не вступала в связи и, что самое удивительное, никем не увлекалась платонически. Она посвятила себя карьере и сделала ее.
Свое тридцатилетие Мария отпраздновала в шикарном ресторане. Было много гостей, друзей, родственников, нужных людей. Но среди веселой, шумной и расположенной к ней толпы именинница, как никогда, ощутила свое одиночество. Маша еле дождалась конца вечера и специально притворилась пьяной, чтобы свернуть его. Ей так хотелось скрыться ото всех, чтобы поплакать. Любимая тетя всегда говорила, что слезы приносят облегчение. Но Маша не дотерпела до дома. Разрыдалась в такси.
Водитель повернулся к ней и участливо спросил:
— Что-то случилось?
Маша замотала головой. Но за охапкой цветов таксист этого не увидел. Он только слышал плач. Поэтому остановил машину, вышел, затем открыл заднюю дверь, плюхнулся на сиденье рядом с пассажиркой и стал ее успокаивать.
— Все будет хорошо, не плачь, — тихо говорил он, поглаживая Марию по голове. — Такая молодая, красивая. Праздничная. Ты смехом заливаться должна, а не слезами.
Мария тут же уткнулась ему в грудь и зарыдала еще горше.
«Я старая и страшная. Я умру в одиночестве!» — мысленно кричала она.
— А ну, мордаху свою подними, — скомандовал таксист.
Маша не стеснялась его, поэтому сделала, как велели. Мужчина вытер ее распухшее от слез лицо платком, да еще, как ребенку, нос прочистил, заставив высморкаться. Садясь в такси, Маша не обратила внимания на водителя, вся была в своих переживаниях. Когда он вытирал ей сопли, думала, что пожилой. Но, подняв на него глаза, обомлела. Не больше сорока, лет тридцать семь. И красив, как римский патриций: огромные карие глаза с пушистыми ресницами, прямой нос, волевой подбородок, покрытый темной щетиной. Маша могла бы смотреть на это лицо бесконечно, но таксист, успокоив ее, тут же вернулся к своим обязанностям. Пересев на водительское место, завел мотор.
— Вы извините меня за истерику, — проговорила Мария, украдкой достав из сумочки зеркало и глянув в него. Тушь не размазалась — водостойкая — уже хорошо. — Перенервничала при подготовке к празднованию.
— Понимаю.
Он кивнул, на голове у него была натянута вязаная шапочка. Она так не вязалась с образом патриция, что Маша попросила:
— Не могли бы вы снять шапку?
— Зачем? — удивился таксист.
— Вы очень похожи на одного моего друга детства, думаю, может, это вы… Я с ним не виделась двадцать лет.
— Это не я, — засмеялся мужчина. — В этом городе я всего два с половиной года, а родился и вырос в другом… — Но шапку все же снял.
Маша не разочаровалась бы, увидь лысину. И все же она надеялась, что голову таксиста покрывают густые темные кудри. Но мужчина оказался короткостриженым и с проседью. Без плеши, но с высоким лбом. Маша тут же решила, что кудри ему пошли бы меньше и эта лаконичная прическа идет как нельзя лучше.
— Что, все еще похож? — спросил таксист, поймав ее взгляд в зеркале.
— Нет. У Пашки были кудри.
— И у меня были. Но как в военное училище поступил, сбрил и с тех пор ношу короткую стрижку. Кстати, меня Николаем зовут, не Пашей.
— А я Мария. Маша.
— Красивое имя. И оно вам очень идет.
— Спасибо, — засмущалась именинница. — А вы, значит, военный? — Маша с детства обожала мужчин в форме и не пропускала ни одного парада.
— Летчиком был. Но в армии не задержался. Давно уже гражданский.
— Сменили штурвал самолета на баранку такси?
— Нет, в такси я подрабатываю. Не столько из-за денег, сколько от нечего делать, я одинокий, приезжий, и не с кем проводить вечера. А вообще у меня небольшой бизнес.
Свободный, красивый, добрый. Летчик и бизнесмен.
Просто подарок небес.
И Маша решилась на то, чего никогда ранее не делала, она проявила инициативу.
— Николай, я могу вас попросить помочь мне донести до квартиры цветы и подарки? Боюсь, я одна не справлюсь.
— Без проблем, — пожал плечами Коля.
Первый шаг сделан, выдохнула мысленно Мария. Осталось пригласить на чай. Если не согласится, попросить визитку, чтобы вызывать именно Николая, когда потребуются услуги такси. Так у Маши появится его телефон. Уже немало. Хотя если бы Николай согласился на чай, это было бы просто здорово…
— Вы в «мавзолее» живете?
— Где? — не поняла Маша.
— В высотке со шпилем.
— А, да… — Они уже подъезжали, и красиво подсвеченный дом выплывал из-за соседних строений, всем своим видом давая понять, кто тут самый крутой. — Почему «мавзолей»?
— В городе так называют ваш дом. Не знаю почему. Думал, вы в курсе.
— Раньше его «шпилькой» называли. Во времена моего детства.
— То есть вы выросли в этом доме?
— Да. И не жила больше нигде.
— Ваш дом, ваша крепость?
— Можно сказать и так. Только там я чувствую себя защищенной.
— Ни разу не был в «мавзолее». — И коротко рассмеялся. — Не в том, что на Красной площади, туда я попал раз, когда с классом в Москву приехал на экскурсию. Я про ваш дом. Говорят, в нем какие-то невероятные квартиры.
— Нет, обычные. Большие, конечно, с высокими потолками, но кого сейчас этим удивишь? Хотя есть одна по-настоящему шикарная квартира. На самом последнем этаже. Но и она не лучше, чем пентхаусы в современных элитных домах. Зато в элитках есть подземные парковки, а у нас приткнуться негде. Поэтому вам, Николай, придется, постараться, чтобы найти место для стоянки.
— Ничего, я привычный, — улыбнулся он.
Через десять минут они поднимались на лифте на двенадцатый этаж. Маша держала самый большой букет, Коля все остальное. Они стояли друг напротив друга и молчали. Но не неловко. Если бы тишина давила, Мария что-нибудь щебетала бы. Она умела заполнять паузы.
— Николай, а вы очень торопитесь? — спросила Маша, когда они подошли к двери. — У меня умопомрачительный торт в холодильнике, и мне хочется вас угостить. — Она уже достала ключи и прицеливалась к замочной скважине, поэтому на собеседника не смотрела. Так ей было легче, потому что в случае отказа она смогла бы сохранить лицо.
— Я не люблю сладкое, — услышала Маша и приготовилась к худшему. — Но если вы мне предложите чай, я с удовольствием его выпью.
— Прекрасно, — просияла именинница. — Заодно посмотрите, что у нас в «мавзолее» за квартиры.
Она пригласила его в свой дом. Показала, где раздеться, дала гостевые тапочки. Без пуховика Коля оказался худощавым и чуть сутулым. К тому же он немного пошаркивал. Никакой военной выправки и четкого строевого шага. Но Колю уже мало что могло уронить в глазах Маши. А уж на такую ерунду, как плохо сидящая кофта в катышках и до сеточки протершиеся на больших пальцах носки, она просто наплевала. Хотя в мужчинах, которые не особо нравились, она замечала эти «недостатки» и не могла с ними мириться.
Пока хозяйка расставляла цветы по вазам, Николай осматривал квартиру.
— Нет, вы не правы, — сказал он, пройдясь по комнатам и заглянув в ванную, чтобы вымыть руки. — Этот дом не сравнить с новостройками, даже элитными. Здесь подлинное величие. Во всей архитектуре тех времен оно есть. Но вот такие здания, как это, эксклюзивные, они как дворцы.
— В чем-то вы правы. Квартиры здесь давали только элите. А сейчас они продаются. И въехать может наркоторговец или проститутка экстра-класса, были бы деньги. — Маша взялась за приготовление чая. — Вам черный, зеленый, красный?
— О, у вас есть каркаде? Тогда его.
— Тоже люблю. А от торта точно откажетесь?
— Точно. Вот бутерброд бы…
— С сыром, колбасой, рыбой, икрой?
— Неужто все есть?
— У меня же день рождения.
— Но вы его в ресторане отмечали.
— Да, но туда я пригласила ближний круг, а есть еще приятели, бывшие коллеги, соседи…
Маша на самом деле накупила продуктов, чтобы угощать тех, кто нежданно заявится к ней с поздравлениями. Но таких было лишь двое. И теперь холодильник ломился от деликатесов. И она решила накормить Колю. Зачем спрашивать, с чем он любит бутерброды, пусть кушает все, что душа пожелает.
— У вас такая большая квартира, а живете вы в ней одна? — спросил Коля, с удивлением наблюдая за действиями Маши, она метала на стол тарелку за тарелкой.
— Увы. Я не замужем. Детей нет.
— А родители? Квартиру же дали кому-то из них?
— Деду. Он был первым председателем горисполкома. У него родились дети: дочка и сын. Сын — мой папа. Дочка — моя любимая тетя. Папа умер. А тетя жива, здорова и живет в загородном коттедже.
— А где ваша мама?
— Ее тоже нет в живых. Они с папой погибли в автокатастрофе. — И отвернулась к чайнику. Это была больная тема для Марии. — Итак, с чем вам сделать первый бутерброд? — бодро спросила Маша. — Давайте с икрой?
— Я родился на берегу Каспийского моря. Меня икрой не удивишь. Как и рыбой. А вот сыр я люблю. Тем более у вас он такой необычный, пестрый.
— С плесенью.
— Я так и подумал. Верите или нет, ни разу не пробовал.
— Тогда милости прошу. — Она подала Коле кусок рокфора. — Но без хлеба ешьте.
— Слышал, такие сыры хорошо сочетаются с красным вином.
— С розовым тоже неплохо. Главное, чтоб оно было послаще. Я так вообще люблю с портвейном.
— Я пил только «Агдам» в юности. И по мне с этим напитком сочетать что-то практически невозможно.
— У меня отличный портвейн с Мадейры. Я бы предложила, но… Вы же за рулем? — Нет, Маша не готовила пути к отступлению. Она расслабилась и вела себя естественно.
— Я только пригублю. Но если войду во вкус, вызову одного из своих коллег, — лучезарно улыбнулся Николай.
И радостная Маша побежала в комнату, где в одном из отделений стенки у нее имелся бар.
В ту ночь Коля остался у нее. А уже через неделю перевез свои вещи. Он снимал квартиру, неплохую, но неуютную, темную, безликую, пропахшую табаком предыдущего хозяина. Бизнес Николай тоже вел неправильно. По-дилетантски. Маша, когда изучила документы, поразилась, что дело приносит прибыль. И взялась Николаю помогать. Спустя год фирма крепко встала на ноги, а через два расширилась.
Мария не считала, что гражданский муж ей за что-то должен. Да, он жил в ее хоромах, пользовался ее бизнес-советами и навыками экономиста, а также нужными знакомствами, но давал он гораздо больше, чем брал. Только с Николаем Маша почувствовала себя любимой и желанной. Единственное, что омрачало ее счастье, так это недовольство тетки. Ей Коля категорически не нравился. Она воспринимала его как какого-то прилипалу. Как будто Маша его на помойке нашла, отмыла и отчистила. Красивый, здоровый, образованный, вполне неплохо себя обеспечивающий мужчина, вот каким Коля был, когда они познакомились. А что еще поднялся, став жить с Машей, так это же хорошо.
— Посмотрим, как заговоришь, когда он тебя бросит, — бурчала тетка. — Редкий мужик ценит помощь своей половинки. А еще у них короткая память. Так что вскоре твой Коленька решит, что он всего достиг сам, распушит перья и отправится на поиски новой самки. И не обязательно более молодой и яркой. Просто другой. Которая не видела его без хвоста.
— Но не все же такие!
— Нет. Поэтому я и употребила словосочетание «редкий мужик». Твой к этой категории не относится.
— Ты его не знаешь!
— Я его вижу. — И это было веским аргументом, потому что тетя разбиралась в людях не просто хорошо — великолепно. А замуж оба раза выходила за тех, кто был успешнее ее, поэтому если от своих супругов и ждала подвоха, то другого. — Я говорю тебе все это не для того, чтобы укорить или расстроить, просто готовлю тебя к неизбежному. И советую заключить брачный контракт, если он позовет тебя замуж и ты согласишься. А лучше перевести его фирму на себя. И ни в коем случае в квартире не прописывать.
Маше было обидно это слушать. Поэтому она стала реже видеться с теткой.
Беда была еще в том, что Коля не звал Марию замуж. Он просто жил с ней. И ни разу не озвучил планов на совместное будущее. А когда она заводила разговор об этом самом будущем, Коля мрачнел и начинал разглагольствовать о том, что жить нужно настоящим, потому что завтра на голову каждого может свалиться кирпич. Если бы Мария мечтала о детях, то забеременела бы и женила на себе Колю как миленького. Вот только она хотела родить наследника любимому мужчине. Подарить ребенка ему. А что это за подарок, которому не рады?
В остальном все было хорошо. Маша была счастлива с Николаем. Они оба много работали, приходили домой поздно и не успевали надоесть друг другу. Отдыхали всегда вместе. Не так часто, как хотелось бы Маше, она много путешествовала раньше, могла сорваться на пару-тройку дней куда-нибудь за границу, чтобы побродить по улочкам Праги или окунуться в Средиземное море, омывающее берега острова Крит. И все же два раза в год они выбирались куда-нибудь. Коле нравились Мальдивы. Он обожал нежиться на белом песочке, пить коктейли и ничего не делать. Мария предпочитала более активный отдых, но рядом с любимым готова была тюленем валяться в волнах.
С последней поездки прошло около месяца, как в Коле что-то изменилось. Он стал отстраненным. Маша спрашивала, что с ним, но получала невразумительные ответы. Как правило, Коля говорил, что у него начался кризис среднего возраста и это надо пережить. Маша спросила мнения тетки на этот счет. Тетка безапелляционно заявила: «Бабу завел!» И посоветовала посильнее сжать его яйца. Мария сделала с точностью до наоборот: стала ласковее и внимательнее. Баловала вкусностями, устраивала сюрпризы и в постели творила то, что раньше делать стеснялась.
Маша не ожидала этого. Потому что у них все было хорошо, пусть и не прекрасно. От него не пахло чужими духами, на теле не появлялись подозрительные царапины и что там еще доказывает мужскую измену? Коля даже на работе не задерживался. То есть ничего не предвещало беды…
Поэтому, когда Маша услышала: «Я полюбил другую женщину и ухожу от тебя, прости!» — она ушам своим не поверила.
От тетки Мария слышала, что мужики всегда оставляют пути к отступлению. И уходят не насовсем. Говорят, давай поживем раздельно, разберемся в себе… Но Коля сказал, как отрезал. И ушел, не взяв с собой ничего, кроме небольшого чемодана.
Маша, которой ничего толком не объяснили, некоторое время стояла столбом. Потом легла. Она слышала, что сразу после еды не нужно принимать горизонтальное положение. Но ее всегда тянуло прилечь. Так в ее желудке пища лучше переваривалась (в других, может быть, и нет), а в ту минуту ей хотелось, чтобы лучше переварилась информация.
Коля полюбил другую.
И ушел к ней от Маши.
Не так много информации, чтобы долго ее переваривать. И все же она никак не укладывалась, а бурлила в голове, как какой-нибудь гороховый суп в желудке. Маша потянулась к телефону, желая позвонить Коле. Нельзя же вот так уходить, бросив на прощание всего одну фразу! Смыться, ничего не объяснив. Это почти как уйти по-английски. А возможно, Коля так и хотел сделать? Но она пришла пораньше и застала его. Одетого, с чемоданом. Пришлось что-то объяснять. Но кратко, чтобы поскорее убраться с Машиных глаз.
Трус!
Но и она хороша. Могла бы остановить, попросить (нет, потребовать!) более пространного объяснения. Но Мария то ли растерялась, то ли тоже струсила. Побоялась услышать что-то нелицеприятное в свой адрес? Она не могла в себе разобраться. В тот момент — нет. Поэтому отбросила телефон, вскочила с дивана и побежала в прихожую обуваться. Телефонный разговор ничего не решит. Она должна видеть глаза Коли!
Натянув на ноги первые попавшиеся башмаки, Мария выскочила за дверь…
Так что рыжему полицейскому она соврала. И только когда он покинул ее квартиру, поняла, как сглупила. Когда он просмотрит записи с камер, то узнает, что его обманули, и примкнет к рядам своих коллег, видевших Марию первой подозреваемой.
Рита Пахомова не любила сказки. Но так было не всегда. В детстве она сказки обожала. Запоем читала и сочиняла сама. Во всех, прочитанных и написанных, побеждало добро, и Рита верила, что в жизни так и бывает. А оказалось…
— Марго, ты где там? — услышала она властный женский голос из глубины квартиры и вздрогнула.
— Завариваю вам чай, — выпалила Рита и заметалась по кухне. Задумавшись, она совсем забыла о просьбе мачехи Татьяны Олеговны.
— Тебя только за смертью посылать, — проворчала та. — Неси скорее, я озябла и хочу согреться.
Рита покосилась на термометр, висящий на холодильнике в виде магнита. Он показывал двадцать три градуса. Как можно замерзнуть при такой температуре?
— И не забудь подать к чаю песочное пирожное.
— Да, хорошо, — откликнулась Рита. — А бутерброд не желаете? Вы плохо позавтракали сегодня…
— Марго, если я захочу бутерброд, я тебе об этом сообщу, — отчеканила мачеха.
Рита тяжело вздохнула и принялась за чай. Татьяна Олеговна была невыносимой женщиной. Поэтому, наверное, похоронила трех мужей, включая отца Риты, которого свела в могилу за четыре с половиной года, и рассорилась с дочками. Терпеть ее могла только падчерица. Но лишь потому, что у нее не было выбора.
Заварив чай и выложив на тарелку пирожное, Рита принесла поднос в зал. Мачеха восседала на диване, по центру. Слева от нее — корзинка с вязаньем. Справа — костыли. Татьяна Олеговна сломала таз в прошлом году, но вопреки прогнозам врачей встала на ноги.
Рита поставила поднос на журнальный столик. Хотела было удалиться, как услышала вопль:
— Что это такое?
— Песочное пирожное, — растерянно ответила Рита, проследив за жестом мачехи — она тыкала в пирожное.
— Нет, это сухарь, который когда-то был пирожным. — Татьяна Олеговна отодвинула от себя блюдце. — Ты опять не накрыла сдобу пакетом, оставила заветриваться, так?
— Нет, я накрывала, но Маркиз мог забраться на стол и порвать пакет. — Маркизом звали кота мачехи. Он был таким же невыносимым, как и его хозяйка.
— Марго, перестань изворачиваться. Почему ты постоянно это делаешь?
— А почему вы постоянно называете меня Марго, хотя я много лет прошу обращаться ко мне — Рита?
— Плебейское сокращение прекрасного имени Маргарита.
— Но меня так папа называл…
— Твой папа мертв, — проговорила мачеха стальным голосом. — А я буду обращаться к тебе так, как считаю нужным. — И чуть мягче добавила: — Теперь, Марго, будь добра, сходи за свежими пирожными. И купи Маркизу баночку печени трески. Давно мы его не баловали.
Возражать было бесполезно. И Рита послушно потопала в прихожую, чтобы обуться, накинуть ветровку и отправиться в магазин за лакомствами для тех, кто отравлял ей жизнь.
Рита потеряла маму в девять лет. Та трагически погибла. Играя с детворой на речке, нырнула с небольшого обрыва и напоролась на торчащую со дна арматуру. Все лето Рита и ее друзья на этом месте в воду спрыгивали, и никто даже не поранился. Считалось, что там воронка и глубина метров пять, не меньше. А мама один раз нырнула и умерла.
Остались Рита с папой одни, но не надолго.
Через полтора года отец привел в дом невесту. Татьяну Олеговну. Она тоже была вдовой и имела двух дочерей. Работала там же, где и Ритин папа, и была с ним с одного года — то есть не девочкой, а зрелой дамой пятидесяти лет.
Маргарите она сначала понравилась. Красивая, глаз не оторвать. Яркая, моложавая, статная, модная. Улыбчивая. Как губы растянет, зубы сверкают. Все как на подбор, ровные, белые. Можно подумать, вставные, дорогие, фарфоровые, но нет — свои. Волосы темные, с краснотой. Глаза как вишни. Грудь высокая, хоть стакан на нее ставь. Не Софи Лорен — лучше. На ее фоне папа просто заморыш. Белобрысенький, тощий, с длинным носом и тонкими губами. Мама была привлекательнее его, но тоже не блистала особой красотой. В отличие от Татьяны Олеговны. Перед этой женщиной просто свет мерк. Поэтому отец и позволил ей себя захомутать. Потерял волю, оказавшись в ее жарких объятиях.
Папа был большим начальником на масштабном заводе всероссийского значения. А прадед был первым директором этого завода. Но его репрессировали, и дед Риты жил с клеймом «сын врага народа». Возможно, поэтому всю жизнь разгружал ящики с рыбой в магазине «Океан», стараясь не высовываться. Но его сын вознамерился отстоять честь семьи и триумфально вернуться на завод, у руля которого стоял его предок.
У папы получилось. Правда, на это ушли лучшие годы, и женился он только в сорок лет. Зато удачно. Долго не выбирая, взял в жены свою секретаршу, а она оказалась порядочной женщиной, очень хорошей хозяйкой и отличной матерью. Страстью он к супруге не пылал, но тепло к ней относился и намеревался прожить в браке всю жизнь. Но она погибла, и отец стал присматриваться к окружающим его женщинам. Среди которых было много милых, покладистых, скромных, таких как покойная жена, но вдовцу хотелось страстей, и он остановил свой выбор на Татьяне Олеговне.
Именно так будущая мачеха представилась Рите. И, даже став женой отца, настаивала на том, чтоб падчерица называла ее по имени-отчеству и обращалась на «вы». Заехала она в квартиру супруга с младшей дочерью, пятнадцатилетней Дианой (старшая была уже взрослой и собиралась замуж). Рите пришлось потесниться, ее комната стала «детской». «Молодожены» обитали в спальне. Еще имелся зал, где собиралась вся семья для просмотра познавательных телевизионных программ и праздничных обедов, и кабинет. Когда-то кабинет был папиным, но Татьяна Олеговна быстро выжила супруга из него, заполнив пространство своими альбомами, красками и кистями (она мнила себя художником) и переименовала кабинет в мастерскую. А квартира Пахомовых была не просто большой — огромной. И находилась она на последнем этаже первой городской высотки. Под ней шестнадцать этажей, над ней — золоченый шпиль. Из трех комнат и кухни вид на город. Каждое окно выходит на одну из стран света. В кабинете-мастерской окна нет, это кладовка, но размером девятнадцать квадратных метров. Прихожая — двадцать пять. Квартира Пахомовых занимала весь этаж. Ее дали прадеду Риты, первому директору завода-гиганта. Когда прадеда посадили, других жильцов: жену врага народа, его мать и сына не выселили, но «уплотнили». Оставили Пахомовым две комнаты. В зал же заехала семья из трех человек, а в кладовку одинокий милиционер. Прекрасную квартиру, образец сталинского шика в стиле «ампир» превратили в коммуналку. В ней и родился Ритин отец. И с шести лет ютился вместе с мамой и бабкой в одной комнате. Вторую оккупировал отец, когда развелся с благоверной и нашел себе новую женщину. Так в квартире, которая была в полном распоряжении одной семьи, стало со временем обитать четыре. Даже одинокий милиционер женился и привел в свою кладовку женщину с ребенком.
Всего этого Рита не застала. Когда она появилась на свет, квартира вновь была в полном распоряжении их семьи, отец добился и этого. Тогда еще была жива бабушка, и они обитали вчетвером. Маленькая Рита носилась по огромной квартире и даже гоняла по комнатам на велосипеде. Это было еще при Советском Союзе, пусть и начинающем разваливаться. Еще не было новых русских, их трехэтажных вилл и двухуровневых хат, и так, как Пахомовы, жили очень немногие. Наверное, поэтому Татьяна Олеговна и позарилась на отца. Из-за квартиры. Сама-то она до третьего замужества жила в «гостинке» общей площадью двадцать два квадратных метра, то есть меньшей, чем их прихожая. В ее старой квартире осталась старшая дочь со своим женихом. А Татьяна Олеговна с младшей переехали к Пахомовым и тут же прописались.
Когда Татьяна Олеговна стала хозяйкой в доме, Рита ощутила себя главной героиней сказки «Золушка». Ее так же третировала злая мачеха, а сводные сестры над ней насмехались. Старшая реже, поскольку жила отдельно, но жестче. Золушка-Рита убирала, стирала, гладила. Но Татьяна Олеговна считала, что дом держится на ней. Муж отдавал ей всю зарплату, которой она распоряжалась по своему усмотрению. А поскольку мачеха была женщиной прижимистой, то за покупками ходила сама, не доверяя даже собственной дочери. Если соль купить или туалетную бумагу, то да, за этим посылались девочки. Но продукты на пару дней, порошки, шампуни, не говоря уже о полотенцах и занавесках, все это приобретала Татьяна Олеговна. Еще она готовила ужины. Днем каждый питался как мог, но в конце дня вся семья собиралась за столом и вкушала яства, поданные к столу мачехой. Готовила она, надо сказать, отменно. И перед приемом пищи опрокидывала стопочку аперитива, как сама говорила, для умиротворения. Поэтому Рита радовалась ужинам, несмотря на то что после них она все отмывала.
Отец мало вникал в жизнь дочери. Он работал с утра до вечера, являлся домой уставшим и после сытного ужина и просмотра познавательной, по мнению Татьяны Олеговны, передачи сил у него хватало только на жену. Рита первое время пыталась поднимать вопрос своего незавидного существования в присутствии всех членов семьи, но мачеха всякий раз находила аргументы в свою пользу. Я заставляю ее мыть полы во всей квартире? А кто будет это делать? Я? Ты? Мы работаем. А Диане скоро поступать, она занимается. К тому же твою дочь нужно приучать к порядку, она неряшлива, а это девушку не красит…
И так на каждую претензию. Новых вещей ей не покупают? Да потому что не бережет. Денег не дают карманных? Но она же спустит их на конфеты и покроется диатезной сыпью. Не отпускают одну из дома? А ты разве не слышал, что в округе маньяк-педофил орудует? Не разрешают заниматься в секции самбо? Но у девочки и так фигура нескладная, хочешь, чтоб она стала еще хуже? И только не надо о том, что извожу Марго. Я не поднимаю на нее и руку и даже не повышаю голос. Временами я строга со своей приемной дочерью, это правда, но все это лишь для ее блага.
И отец соглашался с женой. Хотя просил быть с Ритой помягче. Он видел, что дочка несчастна, но говорил себе, все это из-за потери матери. И какой бы хорошей ни была мачеха, она не заменит родную мать. А Танечка замечательная женщина. Да, со сложным характером. Но зато с каким телом! Жарким, соблазнительным, не по годам гладким и гибким. Пахомов тонул в нем. И чувствовал себя счастливым-пресчастливым. Когда Танечка злилась на него или была сильно не в духе, то отлучала мужа от тела, но не переставала дразнить. Это была такая изощренная пытка, что Ритин отец на многое был готов, чтобы ее избежать. Он угождал супруге в ущерб себе и дочери, но Танечке все было мало. Ее недостаточно любили и ценили. Поэтому с каждым годом уживаться с ней становилось все сложнее.
Рита только после смерти отца поняла, что те времена неплохими были. А вот когда папа скончался, стало по-настоящему невыносимо. Татьяна Олеговна превратилась в фурию, от которой даже Диане доставалось. А все потому, что денег не стало. Тех, привычных, больших, которых хватало на хорошие продукты, велюровую мебель, красивую одежду себе, только себе, и более-менее приличную дочке, на украшения, услуги косметологов, массажистов, поездки к морю. Машины служебной тоже не стало. И дачу приватизировать не успели.
А вот Риту выписать и зарегистрировать в «гостинке» — да. Когда она, уже двадцатилетняя, попыталась разъехаться с мачехой, оказалось, что право она имеет только на часть отцовской доли. Но даже ее Татьяна Олеговна добровольно отдавать не собиралась. Отправляла Маргариту в суд. А та не шла, потому что боялась, что обманут, а на хорошего адвоката денег нет. Вернее, нет даже на плохого. Рита тогда училась в педагогическом. Подрабатывала почтальоном. Грошовую зарплату отдавала Татьяне Олеговне, та выделяла ей деньги на проезд и обед в столовой из супа и салата. Мачехе оставалось немного, и она отбирала у Риты деньги… не из-за денег. Ей нужен был контроль над ней.
Тогда Рита впервые ощутила чувство безысходности. И начала думать о смерти. Стоя у окна, она представляла, как выбросится из башни, в которую ее заточила злая ведьма. До этого она мечтала о другом: о принце, что спасет ее из заточения. Рапунцель же спасли. А чем она хуже? И коса золотая у нее имеется.
Институт Рита окончила с красным дипломом. Пошла работать по специальности — учителем начальных классов. Суицидальные мысли перестали ее посещать. Рита убедила себя, что живет не так уж плохо: в прекрасной квартире, с женщиной пусть и вздорной, но адекватной, да еще в отдельной комнате. Диана съехала, когда Рита училась на третьем курсе. У нее есть любимая работа. Две подруги и один поклонник, учитель физики. Естественно, платонический, поскольку он женат, а Рита никогда бы себе не позволила встать между супругами.
Шли годы. В жизни Маргариты Пахомовой ничего не менялось. С Татьяной Олеговной становилось все тяжелее, но она не замечала этого, потому что изменения происходили постепенно. И одиночество уже не угнетало. В нем имелась своя прелесть. Но все же иногда, не часто, как раньше, а раз в год, на свой день рождения, Рита стояла у окна в надежде на то, что появится принц и спасет ее. Принц не появлялся, и именинница начинала ненавидеть сказки.
Она зашла в магазин, располагающийся в соседнем доме. Большой, сетевой, в нем бывают скидки, а также просроченные продукты. Надо смотреть, что берешь. Если Рита принесет домой несвежие пирожные, Татьяна Олеговна устроит скандал. Те, что Рита подала ей к чаю, были куплены вчера, и сегодня вполне могли усладить вкус злой мачехи, но на самом деле заветрелись. В том, что пакет порвал Маркиз, Рита не сомневалась. Этот кот был дьявольски умен, хитер и ловок. Капризен, мстителен и наполнен презрения к людям. Хозяйка, Татьяна Олеговна, не была исключением. Маркиз и ее терпеть не мог. И пакостил, чтобы досадить ей, а не Рите, в которой не видел существа, заслуживающего внимания. А вот мачеха своего питомца обожала. И прощала ему все. Не дочкам — ему. Сводные Ритины сестры оказались такими же неблагодарными и скандальными, как и родительница. Поэтому всем были недовольны и требовали, чтобы мать продала квартиру и отсыпала каждой по мешку денег. Причем не только Диана, но и ее старшая сестра, обосновавшаяся в «гостинке». Татьяна Олеговна наслаждалась жизнью в хоромах, считая их достойнейшим для себя местом обитания, и отмахивалась от дочек. Умру — поделите, говорила она. А те не хотели ждать.
Рита радовалась, что мачеха не отдает квартиру на растерзание. Да, содержание жилья сжирает уйму денег, но это ее фамильное гнездо. И чтобы вернуть его, отцу пришлось на многое пойти. В том числе на ссору с родственниками — Рита при живых двоюродных и троюродных сестрах и братьях, тетях и дядях чувствовала себя сиротинушкой.
— Марго, здравствуй, — услышала она визгливый голос за спиной. Не оборачиваясь, Рита поняла, что к ней обращается дядя Веня. Сосед. Приятель мачехи. Но она называла его ухажером. Вот уже десять лет.
— Добрый день, — поприветствовала дядю Веню Рита, повернувшись к нему лицом.
— Как Танечка?
— В порядке. Спасибо, что поинтересовались. А как вы поживаете?
— По-разному, милая. Вот, например, вчера вечером…
Дядя Веня был старым холостяком. Он жил с матушкой и если когда-то и мечтал о личном счастье, то очень и очень давно. Когда он стал оказывать Татьяне Олеговне знаки внимания, та тут же сделала стойку. Как мужчина ее дядя Веня не привлекал, но он жил в престижной квартире, пусть и крайне запущенной, а мачеха была не прочь заграбастать еще одну. Да и статус замужней женщины ее привлекал. Поэтому она принимала ухаживания дяди Вени более чем благосклонно. И планировала четвертое замужество, пока не познакомилась с предполагаемой свекровью. Старуха за жизнь пару десятков невест забраковала — ни одна из них не была достойна ее сыночки, но с возрастом поняла, что она не вечна и Вене кто-то нужен. Но только не Татьяна Пахомова. Кто угодно, а не эта черная вдова. И костьми легла, чтобы помешать сыну натворить глупостей. Веня маму в очередной раз послушал и отказался от женитьбы. И мачеха успокоилась. Решила подождать, когда старуха отдаст богу душу. Но та к праотцам не собиралась, хоть и отметила в этом году девяностолетие.
— Что вы сказали? — переспросила Рита, прослушав большую половину из того, что рассказал дядя Веня.
— Убили, говорю, мужчину неподалеку от нашего дома, — с готовностью повторил он. — А я как раз возвращался из магазина. По вечерам на скоропортящийся товар двадцатипроцентные скидки, вот я и… — дядя Веня пустился в объяснения, Рита не понимала зачем, но прерывать не стала. Хорошо, что сосед быстро вернулся к главному: — Я увидел скопление людей и машины с мигалками, остановился, чтобы узнать, в чем дело. Хотя лучше бы мимо прошел! Потому что я чем-то привлек внимание полиции, и они начали расспрашивать, не знаю ли покойного… Я так разнервничался, что дома пришлось сердечные капли пить. Мне и маме. Я ее своим неврозом заразил.
— А вы знали покойного?
— Нет. Но это же ужасно, когда поблизости кто-то погибает. Мы живем в приличном районе, но и тут кругом бандиты.
Дядя Веня аж взмок от волнения. Его покатый лоб покрылся каплями пота. Поскольку он всю жизнь ничего не решал, в том числе на работе, хорошо кушал, не пил и не курил, потому что мама не разрешала, и каждый год с ней ездил на воды, то очень хорошо сохранился. Ему можно было дать сорок пять — сорок семь, хотя он уже ушел на пенсию. Но сейчас дядя Веня выглядел как старик с этим своим потным лбом и покрасневшими щеками. Рита испугалась за него — вдруг удар хватит? И стала успокаивать.
Тут зазвонил сотовый. Это Татьяна Олеговна посчитала, что падчерица намеренно задерживается, поскольку за то время, что она отсутствует, можно трижды купить то, за чем ее послали, и вернуться домой.
Свернув разговор с дядей Веней, Рита быстро закинула в корзину пирожные для мачехи и консервы для ее кота и побежала на кассу.
Стоя в очереди, она крутила в руках телефон. Это был дорогой аппарат. Повинуясь воле Татьяны Олеговны, Рита приобретала для себя бюджетные вещи. Но когда сломался ее древний сотовый, она купила себе продвинутую модель. А все потому, что мачеха совершенно не разбиралась в современной технике. И поэтому немного ее побаивалась. Чем больше у телефона функций, тем он страшнее. Рита даже порывалась взять айфон, чтоб запоролить его при помощи отпечатка пальца, но пожалела денег. Можно придумать сложный пин-код, и тогда Татьяна Олеговна не сунет в ее сотовый свой любопытный нос.
Еще полгода назад Риту бы это не смутило. Да, у нее были свои маленькие тайны, и она не хотела бы, чтоб мачеха читала какие-то сообщения от подруг, поэтому стирала их. А так как телефон был допотопным, то Интернет она не подключала, а фотографий не делала — они получались отвратительного качества. Сейчас же Рита хранила в своем аппарате столько тайн, что если б Татьяна Олеговна каким-то чудом пробралась в него и изучила содержимое папок, то пришла бы в ужас. Регистрация на сайте знакомств — раз. Любовная переписка — два. Фотки пусть легкого, но эротического содержания — три.
На сайте знакомств Риту зарегистрировала подруга. Без спросу. Составила анкету и поместила пару удачных снимков. Она же первое время отвечала кавалерам, чтобы отсеять фейков, извращенцев, неадекватов и женатиков. И когда собрала компанию более-менее нормальных мужчин из шести человек, познакомила Риту с ними. Та, естественно, сначала психанула и отказалась общаться, но потом смягчилась. В Сеть выходила через школьный компьютер. А тут и старый телефон накрылся. И тогда Рита совершила невозможное — наплевав на мнение мачехи, взяла в кредит новороченный телефон. Благодаря ему и сайту знакомств ее вечера стали менее безрадостными. Она не встречалась ни с одним из кандидатов, но вела с каждым из них долгие беседы.
Принца Рита нашла не на сайте. В реальной жизни!
Она налетела на него, перебегая дорогу на желтый свет. Торопилась попасть домой, чтобы накормить мачеху ужином, и неслась сломя голову. Красный для пешеходов загорелся, когда она была на полпути. Рита могла бы попасть под колеса авто, если бы ее не спас лучший в мире мужчина. Она сразу поняла, что он такой. Едва в его глаза заглянула.
Принц проводил ее до дома. Взял телефон и написал вечером смс. Она ответила. Так начался их роман. И это произошло два с половиной месяца назад.
Рита не заметила, как подошла ее очередь. Расплатившись, она вышла из магазина. Нужно было спешить, но она решила, что раз ей все равно попадет, можно немного задержаться и посидеть в сквере. Плюхнувшись на лавочку, она задрала голову и посмотрела на окна своей комнаты — именно они выходили на эту сторону. Окна были зашторены, но Рите казалось, что она видит в одном из них девушку с золотой косой.
Себя юную.
Зазвонил телефон. Рита не стала доставать его, чтобы ответить. Естественно, это Татьяна Олеговна. Злая мачеха, от которой бедная Золушка скоро избавится.
Да, принц обещал спасти ее. Он ничего не скрывал. И Рита знала, у него отношения. Но не гармоничные, тягостные. Принц обещал разорвать их со дня на день. И сделав это, стать целиком и полностью Ритиным.
Телефон замолк. Но не прошло и минуты, как вновь затренькал. Рита вытащила его из кармана и вскочила с лавки. К ее удивлению, номер на экране отразился не мачехин. Ей звонил принц! Причем уже второй раз. Хотя у них был уговор не набирать друг друга в выходные.
— Здравствуйте, — услышала она незнакомый голос.
— Это кто?
— Старший уполномоченный Замятин. Уголовный розыск. Как я могу обращаться к вам?
— Я Маргарита Ивановна Пахомова, — растерянно протянула она.
— Маргарита Ивановна, кем вам приходится владелец этого номера?
— Знакомым.
— Хорошим?
— Да, а что такое? Почему вы звоните с номера Коли?
— Дело в том, что ваш хороший знакомый вчера был убит. И последний номер, по которому он звонил, принадлежит вам.
Илья плохо спал. Можно сказать, совсем не спал.
Проваливался в дрему и тут же из нее выныривал. Хотя скорее всего ему только казалось. Потому что утро наступило совсем скоро. И защекотало прикрытые веками глаза солнечными лучиками. В гостиной не было ночных штор. Илья хотел, чтоб комната была пронизана светом.
Протянув руку к столику, Бердников взял телефон, который туда положил, готовясь ко сну. Пять часов сорок шесть минут. Илья, даже когда работал, просыпался в семь тридцать. А мог и до восьми проваляться.
Он встал, потянулся, хрустнув косточками. Диван вроде и большой, и удобный, а все равно на кровати спится лучше. Потому что привычнее. Спал Илья в пижамных штанах и майке. Чтоб, если что, вскочить и не быть голым и беззащитным. Поэтому тут же прошел в уборную, не забыв по дороге заглянуть в комнату, выделенную Лизе. Госпожа Весенняя спала, свернувшись калачиком. Дышала мерно и чуть посапывала.
Через пять минут Илья вернулся на диван, но с планшетом. Он достал его из сейфа, куда спрятал все ценности, приютив незваную гостью. Просмотрел городскую криминальную хронику. Об убийстве «буржуя» в ней сообщалось вскользь. В городе-миллионнике за вечер произошло не одно преступление, и каждому не стали уделять внимание.
Тогда Бердников вышел на туристические порталы. Но мысль о путешествиях ушла на задний план, и он заскучал. Прилег. И снова уснул. Уже крепко.
Пробудился чуть ли не в одиннадцать. И тут же помчался на кухню, чтобы сделать себе завтрак. Есть хотелось нестерпимо.
Он взял глубокую чашку, разбил в нее яйца и стал взбивать. Омлет — это то, что Илья обычно ел на завтрак. Простой, с зеленью. Но сегодня он решил добавить к нему бекон и гренки.
— Как вкусно пахнет, — услышал Илья за спиной.
— Доброе утро, — поприветствовал он гостью, обернувшись.
— Доброе…
Лиза, потирая глаза, стояла в дверях. В футболке Ильи и, как ни странно, его носках.
— У меня ночью замерзли ноги, я понаглела и залезла в комод, — сказала госпожа Весенняя, поймав взгляд Бердникова.
— Вам они идут больше, — улыбнулся Илья. Лиза выбрала самые необычные носки, в горох. Эти носки ему кто-то подарил ради прикола. — Садитесь, сейчас будем кушать.
— Я в ванную сбегаю и вернусь. — И унеслась, уютно топоча по паркету обтянутыми махровым трикотажем ступнями.
А Илья разложил по тарелкам омлет и разлил по стаканам чай.
Госпожа Весенняя появилась вскоре. Плюхнулась на стул и начала жадно есть. Тоже проголодалась.
— Как спалось? — поинтересовался Илья.
— Отлично, — ответила она с набитым ртом.
— Лиза, а как вы смотрите на то, чтоб нам перейти на «ты»?
— Положительно, — прожевав, ответила госпожа Весенняя. — Очень вкусный омлет, спасибо, Илья.
— Мне кажется, ты не наелась. Хочешь, блинчиков испеку?
— А ты умеешь?
— Это только вам, женщинам, кажется, что холостяки могут лишь пельмени варить. Так будешь блины?
— Буду.
Бердников достал специальную муку и молоко. Быстро замесил тесто. На самом деле он был типичным холостяком и редко себе готовил. Питался в ресторанах или заказывал еду на дом. Но завтраки — это святое. Поэтому омлет и блины Илья готовить умел. А еще ленивые ватрушки. Но в последнее время даже их было лениво печь.
— Что тебе снилось? — спросил Илья, поставив сковородку разогреваться.
— Сначала какая-то снежная равнина, по которой я бежала и бежала. Мне было тревожно. Это замерзли ноги, поэтому и снился холод. А когда они согрелись, я видела океан. Он был таким же бескрайним, как снежная пустыня. Я плавала в нем, и это было приятно. — Лиза отхлебнула чаю. — Но и в плохом, и в хорошем сне я была одна. Как последний человек на Земле.
— То есть ты ничего не вспомнила?
— Абсолютно ничего, — тяжко вздохнула она.
— Не расстраивайся. Вернется к тебе память, надо только подождать.
— Нет у меня времени, Илья. Я в ледяной пустыне, которая благодаря тебе стала теплым океаном. Мне комфортно у тебя… С тобой… Но я все равно чувствую себя как последний человек на Земле. У меня нет родителей, родственников, мужа, детей, друзей. Хотя они наверняка есть. Кто-то да есть. Пусть не муж или ребенок, но тетя, дядя, лучшая подруга…
И потянула ко рту кулак, чтобы куснуть костяшку указательного пальца. Илья перехватил ее руку, легонько сжал, ободряя Лизу.
— Вчера я звонил господину Лившицу, — сказал он. — Решил, что самый простой способ узнать, кто ты, это спросить у него.
— Да, верно! Мы с ним были большими друзьями — дядя Абрам вообще очень любил детвору. Остальные взрослые отмахивались от нас, а он был внимателен ко всем. Выслушивал, давал советы, помогал чем мог. И с отцом моим он был в приятельских отношениях. Опять же, ты говоришь, что купил квартиру у него.
— Абрам Карлович не ответил на мой звонок. Возможно, он был слишком поздним. Поэтому я не стал еще раз набирать, сделаю это сегодня.
Илья вообще-то мог связаться с бывшим начальником службы безопасности его фирмы, отставным подполковником ФСБ, и получить сведения о Лизе максимум через час. Но так не интересно. Бердников ввязался в квест для того, чтобы себя развлечь, и должен сам, без помощи профессионалов, пройти эту игру до конца.
— Постой, а Макар Васильевич, лифтер, все еще тут работает? — встрепенулась Лиза.
— Уже нет.
— Жаль. Он всех-всех знал. Не только жильцов, но и их гостей. Охранял подходы к лифту, как… — Она на секунду задумалась, и Илья подсказал:
— Государственную границу?
— Точно, — рассмеялась Лиза. — А что там с блинчиками?
— Сковородка еще не разогрелась.
— И что?
— На такой первый блин будет комом.
— Я, видимо, совсем не умею готовить, раз этого не знаю, — насупилась госпожа Весенняя.
— Кого из соседей ты помнишь?
— Семеновых, Дроздовых, Ашкарянов…
— Нет, фамилии мне ни о чем не говорят. Я тесно ни с кем из соседей не общаюсь. Но кого-то знаю в лицо. Например, соседку сверху. Она постоянно спускается ко мне: то за спичками, то за солью. Женщина лет пятидесяти пяти, которая считает, что ей больше тридцати не дашь. Любит заколки с цветами и глубокое декольте. У нее на шее крупная родинка.
— Раньше над нами жили две старые девы. Сестры Михельсон. Им уже тогда было за шестьдесят. И их покойный отец был премьером нашей оперы. Большой городской звездой. Они постоянно слушали записи исполняемых им арий, а заодно и мы, хотя в доме очень толстые стены.
— Есть еще мужик, который когда-то был очень толстым, а теперь просто толстый, без приставки очень. То есть скинул кило пятьдесят, но все равно весит сто при росте сто семьдесят. Он бегает по лестницам вверх-вниз, как будто не может себе купить абонемент в зал или кардиотренажер.
Он рассказывал это Лизе, а сам следил за сковородой. Пожалуй, можно налить на нее тесто. Но побольше, чтобы не порвалось. Илья любил тоненькие блинчики, с дырочками. Но такой на плохо прогретой сковороде не испечь, а госпожа Весенняя хочет кушать.
— А кто в башне живет? — спросила Лиза, и Илья едва расслышал ее голос, потому что вылитое на горячее масло тесто зашипело и затрещало.
Ох уж эта башня! В ней всего одна квартира. И объективно, и субъективно, как хочешь к этому подходи, лучшая в доме. Именно ее хотел купить Бердников, когда нацелился на приобретение жилья в «мавзолее» (или «шпильке», как называли дом ранее). Ему всегда казалось, что нет ничего более крутого, чем проживание в башне. Ты на самом верху. Над тобой только звезды — небесные и та, что венчает шпиль. Вид потрясающий из любого окна. Все помещения квадратные, большие, а потолки выше, чем в остальных квартирах. Но это все объективно. А субъективно — Илья еще ребенком мечтал о том, чтоб жить в башне. Он останавливался возле «шпильки», задирал голову вверх и смотрел на нее до тех пор, пока шея не начинала болеть. Он и офис себе купил на последнем этаже здания. Но разве могли сравниться эти современные футуристические высотки со сталинской готикой?
Квартиру в башне ему не продали. Ни за какие деньги. Хотя Илья космических и не предлагал. Он деньгами не сорил, как, пожалуй, все, добившиеся успеха с трудом и без чьей-то помощи, потом и кровью, можно сказать. Но озвучил хорошую цену с учетом того, что в квартире не было ремонта как минимум пятнадцать лет. Цена была выше рыночной на порядок. Ему отказали. Причем в далеко не мягкой форме.
— В башне живут две женщины, молодая и пожилая, — ответил Илья Лизе. — Не знаю, кем они друг другу приходятся. Молодая обращается к пожилой на «вы». Как обеих зовут, сказать не могу, не помню. Но отношения между ними явно натянутые.
— Там жили Пахомовы. Бабушка, мать, отец и дочка. Бабушка умерла. А через несколько лет мать… Я помню, что погибла она как-то нелепо. — Лиза вцепилась зубами в костяшку указательного пальца. Если бы Илья не был занят блинами, шлепнул бы ее по рукам. Наверняка госпоже Весенней в детстве доставалось от родителей. — Девочку звали Маргаритой! — вскричала она. — Сокращенно Ритой.
— И какая она?
— Тихая, приятная, с косой золотой.
— О да, это молодая. — Илья откинул первый блин на тарелку. — Тихая, приятная, с золотой косой.
— Но что за пожилая женщина, что живет с ней?
— Раз отец Риты овдовел, то, вполне вероятно, что он еще раз женился.
— Значит, мачеха. Она злая?
— Фурия просто.
— Жаль Риту. Она никогда не могла дать отпора. Не скажу, что мы дружили, но общались.
— Значит, позавтракав, мы отправимся в башню. — Лифт туда вел как раз из центрального подъезда, в котором проживал Бердников.
Лиза заметно занервничала.
— Что такое? — поинтересовался Илья, перевернув второй блин.
— Знаешь, а в неведении есть свои плюсы…
— Боишься узнать о себе что-то нелицеприятное?
— Конечно, — серьезно кивнула она. — Напоминаю тебе, я ничего не помню. И все, что услышу от Риты, будет откровением для меня. Но не факт, что фактом. Понимаешь, о чем я?
— Да. Рита выскажет свое мнение о тебе, но оно… всего лишь ее мнение. Но мы мухи от котлет отделить сможем. И главную информацию получить, а именно узнать, какая такая у тебя весенняя фамилия. Потом сделаем запрос и получим все твои данные.
— А дяде Абраму не будешь перезванивать?
— Ты хочешь этого?
— Мне хотелось бы с ним поговорить.
— Тогда сбегай за моим телефоном, он на столике возле дивана, потому что я не могу отлучиться от плиты.
Лиза тут же унеслась. При дневном свете, как отметил Илья, она выглядела постарше. Не на двадцать пять. Но зато ее глаза сверкали так, что ни припухлости под ними, ни морщинки в уголках были не важны. А ножки какие! Гладкие и загорелые.
— Вот! — выпалила Лиза, вернувшись и протянув телефон Илье. Он, скинув еще один блин на тарелку, взял сотовый, но тут же отложил. — Давай поедим сначала? Вот тебе первая партия. В холодильнике есть мед и сметана. Достань что хочешь.
— А варенья нет?
— Увы.
— Люблю вишневое. С косточками.
— А мужчин каких? — как бы между делом спросил Илья.
— Которые умнее и во всех смыслах лучше меня. Хочу тянуться.
— Были такие?
— По ощущениям — да. Но точно сказать не могу. — Она достала из холодильника мед и сметану. И замерла с банками в руке. — Странно, правда? Такие вещи не должны выветриваться из памяти.
— Нужно узнать от докторов, но ты их боишься.
— Прости меня.
— За что?
— За то, что навязалась на твою голову. — Она села на место и с сосредоточенностью принялась откручивать крышку с банки меда. — Какой сегодня день недели?
— Суббота.
— Значит, ты поэтому не на работе… Не из-за меня.
— Не из-за тебя. — Когда сковорода раскалилась, блины стали готовиться за считаные секунды. И тоненькие, как Илья любил. Он решил испечь еще штуки три и закончить. — А эта Рита… Она какого возраста?
— Примерно моя ровесница. Но мы не учились ни в одном классе, ни параллельно. Может, в другую школу ходила?
— То есть ей около тридцати? А на вид двадцать от силы.
— Так хорошо выглядит? — Илье показалось, что в голосе Лизы прозвучали ревнивые нотки.
— Скорее, странно. Сейчас среди подростков не встретишь таких девушек: без грамма макияжа, с обычной косой, перетянутой резинкой, в асексуальной мешковатой одежде.
— Она как будто не изменилась. Я именно такой Риту помню. — Лиза повела носом и зажмурилась. — Как же вкусно пахнет!
— Так налетай.
— Нет, я подожду тебя.
Зазвонил телефон. Бердников покосился на экран. Все рабочие контакты были им заблокированы еще вчера, поэтому звонить могли только свои. Или господин Лившиц. Но номер был какой-то «левый», и Илья трубку не взял. Вместо этого перебросил последний блин на тарелку, выключил газ и занял место за столом.
Ели молча. Наслаждались.
Опустошив тарелку, откинулись и выдохнули.
— Ща спою, — просипела Лиза, подражая волку из мультфильма.
— Давай. Какая твоя любимая песня?
— Из «Титаника». Но исполнить не смогу, у меня слуха нет.
— Такая же беда. — Илья тяжело поднялся — объелся — и стал убирать со стола. Лиза не помогала. Хотя от женщины ждешь именно этого. — Ты иди в порядок себя приводи, пойдем к соседям.
— Да, хорошо. А дяде Абраму позвонить?
— Точно! — Илья вновь набрал номер Лившица и снова не получил ответа. О чем сообщил госпоже Весенней.
— А его мастерская все еще работает?
— Нет, закрыта.
Она кивнула и отправилась в комнату. Илья, бросив посуду в мойку, тоже пошел одеваться. У него была домработница, но он ее рассчитал, так что порядок дома наводить все равно ему придется, но сделает он это позже.
Они вышли из комнат одновременно. Илья в спортивном костюме — им даже из подъезда выходить не надо, Лиза в джинсах и кофточке. Волосы она собрала: заплела в фигурную косу и концы как-то подвернула, что получился пучок. Такая прическа ей шла. Тем более госпожа Весенняя умудрилась уложить челку таким образом, что шишки не было видно вовсе, а только часть ссадины.
Они вышли из квартиры и вызвали лифт. Поднялись на последний этаж. Бердников первым подошел к двери и постучал. Когда он приходил сюда, звонок не работал, и он не думал, что его починили.
Им долго не открывали. И все же дверь таки распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина, опираясь на костыли.
— Опять вы? — воскликнула она и тут же пошла пятнами. Узнала Бердникова! — Я же вам русским языком сказала — квартира не продается.
— Во-первых, здравствуйте, — спокойно проговорил он. — Во-вторых, я не заинтересован в покупке вашей квартиры. А в-третьих, мы не к вам, а к Рите.
— К Рите? — переспросила женщина с таким удивлением, будто услышала, что визитеры хотят увидеть барабашку, живущую в ее доме.
— Мы можем с ней поговорить?
— Даже не знаю… — Она выглядела растерянной. — Не думаю, что у вас получится.
— Рита дома? — встряла госпожа Весенняя.
— Да. Но она сама не своя. Я знаю ее двадцать лет и ни разу такой не видела. С ней что-то случилось сегодня. Если б я верила в инопланетян, решила бы, что за то время, что Маргарита ходила в магазин, ее похитили и что-то с ней сотворили.
— Вы разрешите войти?
Женщина колебалась. Она была враждебно настроена в отношении Бердникова изначально, но Лизу, судя по всему, видела впервые и не знала, как к ней относиться.
— Я жила тут когда-то, — сообщила госпожа Весенняя. — В этом подъезде. Меня Лизой зовут. И мы с Ритой дружили. Вот решила навестить ее.
— Тогда вы как нельзя кстати, — оживилась женщина. — Меня зовут Татьяна Олеговна. Я ее мать. Не родная.
— Мачеха? — зачем-то решил уточнить Илья.
— Да, — неодобрительно покосилась на него Татьяна Олеговна. — И я впервые беспокоюсь за свою дочь.
— Падчерицу.
— Какой вы неприятный человек! — вскипела женщина. — Не хочу вас видеть в своем доме. Уйдите.
— Без меня никак, увы. Так мы войдем?
Татьяна Олеговна посмотрела на Лизу, та скорчила просящую гримасу, и хозяйка квартиры посторонилась. Гости вошли. За ними тут же заперли дверь на три замка.
В квартире пахло неприятно. Бердников отметил это еще в свой первый визит. Затхлостью и кошачьей мочой. В помещении явно хранилось много ненужного барахла и обитал кот. Именно кот — не кошка. И кот, как подобает самцу, метил углы и пакостил, пуская струи, когда что-то было не по его.
— Лизочка, прошу вас, будьте деликатны, — шептала злая мачеха, которая в данный момент совсем не казалась злой. — Марго неадекватно реагирует на все, что ей говорят. Например, когда я попросила дать мне пирожное, за которым она и ходила в магазин, она… Она запустила им в меня! И скрылась в своей комнате. Я попыталась узнать, что с ней, но услышала брань. Меня, Лизочка, послали на… хутор бабочек ловить.
— Да, это не похоже на Риту.
— А я вам о чем! Ее как подменили. И отсутствовала-то всего двадцать минут. Максимум полчаса.
— Где ее комната?
Татьяна Олеговна указала на одну из дверей. Илья отметил, что дверь дубовая. И если ее отреставрировать, будет просто загляденье. В его квартире двери были из сосны, и он их сменил.
— Татьяна Олеговна, вы, пожалуйста, пока устранитесь, — попросила Лиза. — Мы зайдем, все разведаем. А потом вас позовем.
— Нет, ну как же? Я должна знать…
— В нас она еще пирожным не кидалась, поэтому дайте нам десять минут.
— Хорошо. Я пока поставлю чаю. Мне тяжело. Я, как вы видите, еле хожу, но законы гостеприимства требуют…
Илья не стал ждать окончания тирады, толкнул дверь и вошел в комнату.
Комната была огромной, как и остальные. Выходила на север. Пожалуй, спальня Риты была самой неуютной среди всех комнат, но зато какой открывался вид из окна: Волга, оба берега, церковь Успения, деревянные домики, кремль, охраняемый как памятник истории ЮНЕСКО, с ближайшей стороны, заводская махина и Адов холм с другой. На том холме когда-то Стенька Разин казнил неугодных. Столько крови пролил, что на холме перестала расти трава. Но спасибо растениям-мутантам, выведенным на благо человека. Вот уже несколько лет холм зеленеет даже зимой, и венчает его дерево желаний. Губернатор решил, что именно там, с изумительным видом на великую реку, люди должны мечтать о чем-то хорошем.
— Здравствуй, Рита, — услышал Илья голос Лизы. Он немного отвлекся.
Девушка, что сидела на кровати спиной к двери, не ответила. Бердников узнал ее по косе. Толстая, золотая, доходящая Рите до поясницы — чудо, а не коса.
— Что с тобой?
Девушка шевельнулась. Но лишь для того, чтобы отогнать кота. Он сидел у ее ног и лизал пирожное. Очевидно, что Рита запустила в мачеху не единственное.
— Тебя похищали инопланетяне? — спросил Илья.
Та хохотнула. Но горько.
— Да говори уже. Чего молчишь? — И, подойдя к Рите, встряхнул ее за плечи.
— Да пошел ты!
— На хутор бабочек ловить? Мы займемся этим с твоей мачехой сразу после того, как ты объяснишь, что с тобой.
— Ты кто?
— Да никто я. Так, зашел по случаю. С ней разговаривай, — Илья указал на Лизу.
— Но тебя я откуда-то знаю, а ее нет.
— Я хотел вашу квартиру купить четыре года назад.
— А она? — Рита не смотрела ни на кого, ее взгляд был устремлен в стену, но она вела вполне осмысленный диалог.
— Она не хотела. Но жила тут, в доме. Лиза ее зовут. Не помнишь?
— Картошкина?
Бердников вопросительно воззрился на Лизу.
— А что? Все весной картошку сажают, — пробормотала она. — Мы, когда бабушка жива была, всей семьей ездили за этим на дачу, и это было здорово…
— Значит, ты Елизавета Картошкина?
— Наверное, — вздохнула она.
— Да, это она, — вновь вступила в диалог Рита. — Теперь я ее узнала. У нее в квартире были такие красивые краны и ручки, что я даже думала скрутить что-нибудь. Мне нравилась щеколда в туалете…
— В виде дельфина? О да, и я ее обожала. — Лиза села рядом с девушкой. Илья остался стоять. А все из-за кота. Он подошел и плюхнулся на ступни Бердникова. Можно сказать, накрыл их своих телом и замурлыкал. — Так что с тобой произошло за те двадцать минут, что ты ходила в магазин? Расскажи мне.
— Мой мир рухнул…
Лиза ждала продолжения фразы, но его не последовало. Пришлось задать наводящий вопрос:
— Что стало причиной этому?
— Смерть.
Илья взял кота на руки и уселся рядом с девушками. Старая кровать протестующе заскрипела. Вес троих человек был слишком большим для нее.
— Не думала, что когда-нибудь это увижу, — пробормотала Рита.
— Чью-то смерть? — уточнил Бердников, легонько потянув кота за ухо, чтоб тот перестал тереться об его шею. Это было щекотно.
— То, как Маркиз ластится к человеку. Он никому на руки не дается и шипит, если его пытаются гладить.
— Рита, объясни, чья смерть тебя выбила из колеи? Но если не хочешь говорить, мы уйдем, оставив тебя с мачехой, котом и твоим отчаянием.
Лиза метнула в Илью гневный взгляд.
— Не слушай его, — выпалила она. — Я останусь с тобой, и мы будем просто молчать, держась за руки.
— А ты ведь меня раньше именно так успокаивала. Когда умерла мама. Все либо выражали соболезнования, сочувствовали, грустили вместе со мной, либо старались вести себя так, будто ничего не произошло, так они меня подбадривали, и только ты просто подходила ко мне во дворе, садилась рядом и брала за руку.
— Я этого не помню.
— Потому что для тебя это было не так важно, как для меня.
Тут дверь приоткрылась. В комнату заглянула Татьяна Олеговна. Илья махнул рукой, чтобы она ушла. При мачехе Маргарита точно ничего говорить не будет, а ей нужно с кем-то поделиться своим несчастьем. Тем более Лиза рядом и готова разделить его с ней.
— Вчера погиб мой принц. Тот, кто мог спасти меня из этой башни. И я узнала об этом, когда ходила в магазин.
— Как он погиб?
— Его убили. И я даже знаю где. Вчера вечером я пила на кухне чай, смотрела в окно и видела сигнальные огни то ли полицейской машины, то ли «Скорой помощи». Если б я знала, что это место, где убили Николая, я бы выбежала, чтобы увидеть его в последний раз. Я ведь даже на похороны не смогу прийти. Он женатый, пусть и не официально.
— Так мужчина, которого убили в соседних дворах, твой любовник? — немного задержался с реакцией Илья. Он был увлечен Маркизом — чесал его по толстому брюху. Бердников раньше не питал особой любви к котам, но этот ему определенно нравился.
— Он мой принц, — с нажимом проговорила Рита.
— А одно мешает другому?
— Во-первых, любовник пошло звучит. Во-вторых, предполагает интимную близость. У нас с Николаем ее не было, только объятия и поцелуи.
— Почему? — живо поинтересовался Илья. Он не очень хорошо понимал, что может помешать двум взрослым людям заняться сексом. И тут его осенило: — О, так он не знал, что является твоим принцем? Ты платонически его полюбила и стала фантазировать, что когда-нибудь он взберется на башню, чтобы спасти тебя? Надеюсь, не по твоей золотой косе? Она, конечно, шикарна, но…
— У нас была взаимная любовь, — повысила голос Рита. — Мы встречались в течение трех месяцев. Коля собирался уйти от своей гражданской супруги. Я ждала, когда это произойдет, чтобы ему отдаться.
— Так, может, это она его? Супруга? — прошептала Лиза. — Да не доставайся же ты никому?
— Может. Но я не знаю, стоит ли говорить об этом на допросе у следователя.
— Почему нет?
— Может, она и не в курсе, что ее мужчина изменял? Не телом — душой. Зачем же ей эти сведения, когда она потеряла Николая? Пусть его память будет светла.
— Рита, постой, — перебил девушек Илья. — Он к тебе шел вчера? Раз погиб в близлежащих дворах, по пути от стоянки до «мавзолея».
— Нет, он тут жил. И мы, коренные обитатели, называем дом «шпилькой», по старинке.
— Он тоже был коренной?
— Нет. Его сожительница.
— Кто такая?
— Зовут Мария. Фамилия — Эскина. Полная блондинка. Примерно наша ровесница. Я ее совсем по детству не помню. Да и видела, может, пару раз всего в жизни.
— Но фотографии в соцсетях изучила? — догадался Илья.
— Да. На каждой второй они с Колей. И все где-то в ресторанах или на островах экзотических. Понятно, что он тянул с разрывом. Кому хочется от сытой жизни отказываться…
Бердников поразился ее здравым рассуждениям. Такие барышни обычно наивны до безобразия. А пока девушки не погрязли в дебрях обсуждения отношений покойного Николая с его гражданской женой и любовницей не любовницей, спросил:
— Рита, а ты в курсе, почему Картошкины съехали? Сплетни в подъезде наверняка ходили.
— Ты сейчас пытаешься переключить мои мысли? — уточнила она и протянула руку, чтобы погладить кота, но тот уполз Илье под мышку.
— И это тоже. Но дело в том, что Лиза страдает амнезией после травмы головы. — Илья кивнул госпоже Весенней, она убрала челку и продемонстрировала раны. — И нам очень нужно восстановить события ее жизни. Если ты хоть как-то поможешь, мы будем благодарны.
— Ее отец был связан с криминалом, — услышали они голос из-за двери. Татьяна Олеговна, судя по всему, никуда не ушла, а стояла и подслушивала. И вот решила вмешаться. — Поднялся на фарцовке, но вам, молодые люди, возможно, это ни о чем не говорит. В общем, он был крупным спекулянтом. Такие зарабатывали в месяц больше, чем директора и кандидаты наук. Когда Советский Союз развалился и в услугах фарцовщиков перестали нуждаться, он стал промышлять антиквариатом и редкими предметами советских времен. Что-то ввозил, что-то вывозил. Но то ли с «крышей» что-то не поделил, то ли товар потерял или приобрел не тот, вложив в него больше, чем имел, но квартиру забрали за долги. И дали двенадцать часов на то, чтобы ее освободить.
— Откуда вы все это знаете? — воскликнула Рита, обернувшись. — Вы стали жить с нами уже после того, как Картошкины съехали.
— Слухами земля полнится.
— Лифтер насплетничал?
— Макар Васильевич поделился со мной сведениями о соседях. Включая некоторых бывших.
— А кто въехал в квартиру после Картошкиных? — поинтересовался Илья.
— Никто. Она пустовала долгие годы. Потом ее сдали каким-то странным людям. Как будто опять криминальным. Но те быстро съехали. Вскоре после этого, как я поняла, ей завладели вы.
— То есть Абрам Карлович Лившиц в ней не жил?
— Насколько я знаю, нет.
— Но именно он все эти годы был собственником. Странно, что Абрам Карлович не въехал, ведь он, как я слышал, обитал в бараке.
— Он вообще странный тип. Я бывала в его мастерской. Ремонтировала застежки на цепочках. Пару раз сдавала золото в скупку. На протяжении долгих лет Лившиц носил одни и те же вещи. Как ни придешь, он в душегрейке и шарфе. Душегрейка засаленная. Шарф — с поехавшими петлями. А ведь вместе с Картошкиным темными делишками промышлял. И, в отличие от подельника, ничего не терял. Более того — заграбастал его квартиру, то есть нажился на несчастье товарища.
— Я в это не верю, — сдавленно проговорила Лиза. — Дядя Абрам хороший человек. Он не мог так поступить с нами. Его наверняка вынудили. И квартира только номинально была его.
— Ах, деточка, какая вы наивная, — покачала головой Татьяна Олеговна. — О жадности Лившица легенды ходят. Отец ваш жил барином. Тратил так же легко, как и зарабатывал. А подельник его, Абрам, каждую копеечку в кубышку складывал. Так что мог Лившиц помочь товарищу деньгами, да не захотел. Не удивлюсь, если он подсуетился, чтобы ему обеспечить неприятности и в итоге оставить его без штанов.
Лиза совсем сникла, и Бердников понял, что ее надо уводить из этого дома. Хватит с нее сплетен. Узнали фамилию, и ладно. Илья опустил кота на пол и взял Лизу за руку. Неожиданно голос подала Рита:
— А вы по себе людей не судите. Если вы человек непорядочный, это не значит, что все такие.
— Что? — возмущенно протянула Татьяна Олеговна. — Да как ты смеешь говорить такое?
— Как раз я и смею, а не ваши дочки, которые это твердили много лет.
— Неблагодарная! Я заботилась о тебе, как о родной.
— Поэтому выписали меня из квартиры, в которой я выросла? Причем без моего ведома. Как только провернули это, порядочная вы наша Татьяна Олеговна?
Бердников наклонился к Лизе и прошептал ей на ухо:
— Пошли отсюда. — А кот, подлец, вновь запрыгнул Илье на руки.
Лиза кивнула. Еще десять минут назад она хотела остаться с Ритой, чтобы ее успокаивать, а сейчас сама нуждалась в успокоении.
— До свидания, — попрощалась она с ругающимися женщинами. Но те были так заняты ссорой, что не обратили на ее реплику внимания. И Лиза с Ильей ушли. Это заметил только кот Маркиз, который бежал за Бердниковым до самой двери, а потом утробно орал под ней, расстроенный расставанием с нежданно обретенным любимцем.
Она не знала, куда себя деть. Ходила из угла в угол, то принимаясь протирать пыль, которая еще не успела скопиться, то перекладывая с места на место вещи, то припадая к подушкам, чтобы уловить Колин запах.
Маша уже поплакала пару раз. И не почувствовала облегчения. Что естественно. Если она, когда ее Коля бросил, не смогла познать силу освобождающих от тяжкого душевного бремени слез, то уж, потеряв его навсегда, подавно не утешится.
Ничего не оставалось, как открыть виски. Маша купила его в подарок Коле на грядущий день рождения. Естественно, кроме алкогольного напитка восемнадцатилетней выдержки, она намеревалась приобрести еще что-то: часы, например, или новый планшет. Еще был вариант — годовой абонемент в спортклуб, что открылся возле их дома и работал до двенадцати и с шести, и Коля мог ходить в бассейн практически когда пожелает. Он обожал плавать.
Маша открыла стенку, достала деревянную коробку, отодвинула дверку. На алом бархате лежала бутылка, похожая на старинный графин. Такую даже выбрасывать жаль. Как и открывать. Так красиво запечатана. Но она вынула бутылку из коробки и сорвала крышку. Ноздри защекотал приятный древесный аромат. Плеснув виски в стакан и добавив два кубика льда, Маша плюхнулась на диван и сделала первый глоток.
В желудке тут же зажгло. Она ничего не ела ни вечером, ни утром. Кусок в горло не лез. Даже любимых конфет «Ассорти» не хотелось. После третьего глотка жжение улеглось, а по телу разлилось приятное тепло. Маша бросила взгляд на часы. Наступил полдень. Что ж, не так все плохо, и она пьет не утром, а, можно сказать, в обед. Но тетка все равно не одобрила бы. Ладно, бокал вина или пива, но пить виски в двенадцать дня…
Это алкоголизм!
Маша скучала по тетке. И очень хотела с ней поговорить, пусть и по телефону. Вчера она даже набрала ее номер, но тут же сбросила. Не хотела услышать от нее фразу типа, а я тебя предупреждала. Сегодня же тем более звонить не стоит. Человек отдыхает, а позволяет себе это всего раз в год, так незачем портить тетке долгожданный отпуск. Свяжется с ней в самом экстренном случае.
Стакан опустел. Маша вновь наполнила его. Она понимала, что делает не то, что должна. Ей хоронить Николая, и это значит, надо начать какие-то хлопоты. Но где взять на это силы?
Маша уже проходила через это. Ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда она училась в десятом классе. Но тогда на себя все взяла тетка — сестра отца. Мария только помогала ей. Теперь же придется все организовывать самой. Но похороны и поминки — ерунда. Сейчас множество агентств, занимающихся проводами усопших в последний путь. Главное, выбрать достойное и обратиться туда. Машу пугало другое: люди, что будут присутствовать. Родные, близкие пока не знают, что Николая больше нет. И ей нужно сообщить им. Отцу с матерью, брату, бывшей жене, дочке. Принимать их, помогать разбираться с наследством. И все бы это Маша достойно выдержала, если бы не одно…
Интересно, а о ней он когда-то говорил так? Называл за глаза любимой женщиной? Потому что в глаза никогда. Я тебя обожаю и уважаю, вот как он говорил. А люблю… Ни разу.
Мария с грохотом опустила стакан на столик. Встала.
Она должна выяснить, на кого ее променяли. И начнет она с проверки личных вещей Коли — в них может оказаться подсказка. Маша отправилась в спальню, треть которой занимал гардероб. В нем могла жить бригада гастарбайтеров, потому что общая площадь гардероба составляла двенадцать метров. Мария раздвинула зеркальные двери и вошла. У Коли было свое отделение. В нем не только одежда и обувь, но и рыбацкие принадлежности, и коньки, и какие-то паяльники и дрели. Ничего из этого Николай не забрал. Наверное, собирался сделать это позже.
Маша стала перебирать вещи, думая о том, что их нужно будет куда-то деть. Вручить родственникам? Или раздать бедным? А с машиной как поступить? Она записана на Машу, но заработал на нее Коля.
Она проверила карманы и коробки, как будто в коробках сорокалетний мужик мог что-то прятать. Все тайны современного человека сокрыты в компьютере, а компьютер Николай забрал.
Но тут Маша встрепенулась. Компьютер Коля забрал, да, но войти в его аккаунты она может! Пароль на почте она знает — видела, как Коля вводил символы, и запомнила, и из ящика есть выход по ссылкам на другие сайты. Почему-то ей казалось, что Коля нашел девушку в Интернете. Сейчас это норма. И она наверняка какая-нибудь богиня Инстаграма.
Покинув гардеробную, Мария бросилась к ноутбуку, который лежал на прикроватной тумбочке. Включив его, прошла в кухню, достала из холодильника сосиску и сунула ее в рот. Подумав секунду, сцапала еще одну. Вернувшись на диван, плеснула себе новую порцию виски. Уже безо льда — он растаял. Выпила, сжевала сосиску. Затем, набрав пароль Коли, зашла в его почту.
Он всегда говорил, что Интернет — это зло. Как будто старик. И старался обходиться без его помощи. То есть ничего не заказывал по Интернету, начиная от еды, заканчивая запчастями для машины. Билеты брал в кассах. Одежду в магазинах. Информацию в печатных изданиях — он покупал газеты и просматривал их не только в туалете, но и за завтраком, например. Он даже отказывался от навигатора. Говорил, что если захочет узнать дорогу, то спросит. И не имел аккаунта ни на одной из соцсетей. Но время диктует свои условия, и вести бизнес по старинке невозможно. Поэтому Николай пользовался Интернетом только по работе.
Такова была официальная версия. То есть Маше вдалбливали именно это. А теперь она думала, что это делалось специально, чтоб усыпить ее бдительность.
Проверка почты ничего не показала. Одна деловая переписка. Конечно, это ни о чем не говорит, и у Коли могло быть еще несколько ящиков для регистрации на фривольных сайтах. Маша хотела уже было выйти из Колиной почты, как наткнулась взглядом на папку под названием «Мавзолей».
Из любопытства она ее открыла. И была более чем удивлена!
В папке оказалась куча файлов. Первый — скан газетной статьи о их доме. В статье информация о трупе, найденном под зданием. Когда произошла какая-то серьезная авария с водопроводными трубами, ремонтники наткнулись на скелет. Было это не так уж давно, лет семь назад, но Маша плохо помнила эту историю. Когда это произошло, она где-то отдыхала. Вернулась — ей сообщили о костях. Она услышала и забыла. Но как теперь оказалось, история имела продолжение. Скелет удалось идентифицировать. И под домом покоились останки знаменитого архитектора Градова, чьим творением и была первая в городе высотка. Градов, по официальной версии, без вести пропал в конце тридцатых. Как раз в разгар строительства. Из-за этого скелета их «шпильку» народ переименовал в «мавзолей».
Дальше больше. В следующем файле было сразу несколько статей, все из разных газет, и вышли они в разное время. Почти в каждой о проклятии «мавзолея»: чуть ли не во всех квартирах кто-то умирал трагически. И все из-за проклятия. По одной версии, виновником всех бед являлся архитектор Градов, а точнее, его кости. По другой — Стенька Разин, якобы Адов холм, на котором он пытал и казнил неугодных, находился не на противоположном берегу Волги, а на этом, как раз на том месте, где возвели высотку. По третьей, основатель и первый директор завода Пахомов, который был то ли великими масоном, то ли предводителем другого могущественного ордена, когда его забрал из «шпильки» черный воронок, наслал на дом несчастья. По четвертой же, самой абсурдной версии, не обошлось без участия инопланетян, которых привлек шпиль со звездой, и они начали похищать людей из «мавзолея», а потом возвращать, но помеченных смертью. Естественно, все статьи были напечатаны в «желтых» газетах и были бредовыми, но в «шпильке» на самом деле часто и нелепо умирали жильцы. Родители Маши — точно. Они ехали по пустой трассе в хорошую погоду. За рулем сидел отец, прекрасный водитель. Он был трезв и бодр. Но им навстречу из-за поворота вылетела машина и врезалась в них. Тот водитель, виновник аварии, отделался переломом ребер, а родители умерли на месте.
Маша хотела было закрыть эти папки, но остановилась на той, где хранились материалы про первого директора. Ее мама работала на заводе смотрителем музея и много знала об его истории. От нее Маша слышала о Пахомове. Мама говорила, что он был великим человеком. И слыл провидцем. Завод, основанный им, был заранее спроектирован так, что, когда началась Великая Отечественная, его не потребовалось реконструировать для того, чтобы производить танки и зенитные установки вместо легковых автомобилей. Пахомов настоял на открытии цеха прицепов. Прицепы были странной конструкции и не пользовались спросом, но на них, как выяснилось в войну, легко устанавливались системы залпового огня. Директор лично набрал команду молодых гениев и поручил им разработку сверхпрочного металла для «неубиваемых» автомобилей. Первый такой должен был сойти с конвейера в начале 1941 года. Пахомов как будто обладал знаниями, не доступными другим. И, если верить в теорию заговоров, вполне мог быть членом могущественной тайной организации. Почему бы не масонской ложи?
Одно непонятно, как он мог позволить себя убить, когда столько еще было не сделано?
Но углубляться в эти размышления Маша не стала. А открыла еще несколько файлов.
Чертежи, схемы, планы. Что это? Без пол-литра, как говорится, не разберешься. И Маша налила себе еще виски. Выпив, стала всматриваться в чертежи, схемы, планы и поняла, что все они имеют отношение к их «шпильке». Полный архитектурный проект. Изначальный. На каждом скане можно рассмотреть подпись архитектора Градова.
— Все страньше и страньше, — пробормотала Маша, подражая Алисе из сказки Кэрролла, которая от удивления забыла, как правильно говорить.
Зачем Николаю потребовался этот план? И что это за странный интерес к «шпильке»? Да еще тайный?
Маша посмотрела, откуда пришли файлы, заполняющие папку «Мавзолей». Оказалось, все с одного почтового ящика с разницей в несколько часов. Кто-то собрал полную информацию о доме и даже о его жильцах (списки прилагались) и отправил Николаю. А он письма не только просмотрел и сохранил, но и систематизировал.
Опьянение перешло в новую стадию. Теперь оно затуманило сознание настолько, что казалось, что в голове вместо мозгов каша. И она вот-вот выплеснется, как из горшочка в сказке братьев Гримм. Маша хихикнула. Допила остатки виски на дне стакана и хихикнула вновь. Представив свою голову в виде горшочка, она никак не могла решить, что сейчас сказать ему — вари или не вари…
До слуха донесся звонок. Маша встряхнулась. Встала на ноги, но тут же зацепилась за край стола, чтобы не упасть, ее мотнуло.
Звук повторился. И Маша нетвердой походкой направилась в прихожую.
— Кто там? — крикнула она. Хотя могла бы в глазок взглянуть.
— Макар Васильевич Лавров, — услышала она.
— Из полиции?
— Почему сразу… Нет. Я никогда в органах не работал. А вот на границе служил.
— Зачем мне эта информация? — пробормотала Мария, но дверь открыла.
На пороге стоял пожилой мужчина. Все лицо в глубоких морщинах. На лысой голове россыпь пигментных пятен. Щеки впалые, понятно, что зубы если и есть, то вставные, и сейчас старик свою челюсть оставил дома. На вид ему лет семьдесят пять. Но держится бодро. Прямой, уверенно стоящий на ногах дед хоть и выглядел плохо, но чувствовал себя наверняка хорошо. Про таких обычно говорят, всех нас переживет.
— Здравствуйте, — поприветствовал он Марию.
Она в ответ кивнула.
— Как я могу к вам обращаться?
— Меня зовут Маша.
— Я, если вы не забыли, Макар Васильевич. Могу войти?
— А зачем?
— Я к Николаю.
— К Николаю? — переспросила Маша.
— Да. Он ведь здесь живет?
Маша хотела поправить старика, заменив настоящее время прошедшим, но остановила себя. К Николаю за все то время, что они прожили вместе, ни разу не приходил кто-то, кого Маша не знала. Тем более человек такого преклонного возраста.
Отступив, она широко распахнула перед гостем дверь.
Старик, прежде чем войти, вытер ноги о половичок. В прихожей сразу разулся. Глянул на себя в зеркало и, увидев испарину на лбу, стер ее большим клетчатым платком, который достал из кармана старинного, но идеально чистого и отглаженного пиджака. На плече старика висела сумка из дерматина, похожая на мальчиковый портфель. Он снял ее и поставил на обувницу.
— Чай, кофе? — предложила Мария гостю.
— Ой нет, спасибо, это мне все нельзя. Давление.
— Воды?
— Ничего не надо. Мне бы Николая увидеть.
— Его нет.
— Мы договорились с ним встретиться вчера вечером, но я не смог явиться, потому что был вынужден уехать из города. Вернулся только что. Звоню Николаю — телефон выключен. И я решил зайти. Когда он будет, не подскажете?
Маша неопределенно пожала плечами. Она становилась пьянее с каждой минутой, но старалась держать себя в руках.
— Мне ваше лицо знакомым кажется, — выдавила она из себя, надеясь, что язык не заплетается. — Не пойму откуда.
— О, я в этом доме двадцать лет проработал. Сначала лифтером, потом консьержем. В центральном подъезде.
— Точно! — Маша на самом деле вспомнила старика. Хотя фразу о знакомом лице бросила просто так. — Вы, должно быть, настоящий эксперт по нашей «шпильке».
— Безусловно, — с нарочитой скромностью проговорил Макар Васильевич.
— Вы с Николаем на этой почве и сошлись, да?
— Он вам про меня рассказывал?
— Немного, но с большим уважением о вас отзывался.
— Да, Коля, в отличие от большинства, меня никогда не держал за чокнутого старика. После того как я стал с журналистами сотрудничать, давать им материалы по «шпильке», или «мавзолею», как сейчас говорят, меня заклеймили…
— Коля давал мне читать статьи о нашей высотке. Все без исключения. Какие именно написаны по вашим материалам?
— Ясно, что не те, где инопланетяне упоминаются, — прокаркал дед ворчливо. — Пахомов был великим масоном. И дом этот… На тот момент… Он не просто самое высокое, помпезное, престижное здание в городе. Дом этот — культовое сооружение. Оно возведено по определенным правилам и в конкретном месте — месте силы. «Шпилька» должна была стать твердыней. Крепостью. Местом избранных, в котором им гарантировалась безопасность. Не физическая — кармическая…
Маша слушала старика с интересом. Ей нравился Дэн Браун и его произведения. «Код да Винчи», «Ангелы и демоны», «Инферно», эти романы она проглатывала за пару дней. Она верила в тайные общества, теорию заговоров, хоть и не забивала себе этим голову. А сейчас перед ней сидел старик, который пусть и не так захватывающе, как литератор Браун, но довольно бойко рассказывал ей историю о могущественном человеке, проживающем в доме, где обитает она, Маша Эскина.
— Так что же случилось? — спросила она у старика. — Почему все это не сработало? Пахомова репрессировали, а в семьях тех, кому он желал кармической безопасности, покойник на покойнике?
— А вы сами не понимаете? Вы же читали статьи.
— Архитектор Градов всех проклял? — припомнила Маша.
— Нет же… — Макар Васильевич разволновался так, что аж ногой притопнул. — Но Градов и есть причина несчастий. Пусть и косвенная.
— Ой, батюшки мои, — выдохнула Маша тихо. Она совсем перестала понимать гостя. И дело было в ее горшочке, каша в котором начала переваливаться через край. — Разъясните, прошу.
— Архитектора специально убили и захоронили под домом, чтобы осквернить место.
— Хорошая идея для кино.
— Не слышу, что вы там бормочите.
— Ничего, продолжайте.
— Когда его останки нашли, все встало на свои места. В моей голове. Я сложил мозаику. И, естественно, дал несколько интервью прессе. А меня нарекли маразматиком. Те, кто знал, что именно я предоставил прессе материал для статей. Все, кроме Николая. Он верил мне. И хотел знать все, что знаю я.
— Зачем ему это?
— Как же? Всегда хочется владеть максимумом информации о своих предках. Когда обнаружили останки архитектора Градова, то стали искать его ближайших родственников. И вышли на Колину мать.
— Она дочка покойного архитектора?
— Внучка, конечно же. То есть Николай правнук Градова. А вы что, не знали?
— Нет, он мне не говорил.
— Странно.
— Вот и мне тоже.
— А где все же Коля? Когда придет?
— Зачем вы встретиться хотели, можно узнать? — вопросом на вопрос ответила Маша. Она до этого стояла на некотором расстоянии, а тут подошла и села рядом с Макаром Васильевичем.
Старик повел ноздрями. В носу — заросли седых волос, колючих, прямых, как иголки. Он уловил запах алкоголя и скривился.
— Это не ваше дело, барышня.
— Вы находитесь в моей квартире, и я вправе задавать вопросы, которые считаю нужным задавать.
— А я вправе не отвечать на них, потому что квартиру я вашу покидаю. — Он резко встал. Суставы хрустнули. — Когда Николай вернется, передайте ему, что я приходил. А потом спрашивайте у него что хотите.
— Зачем ему архитектурные планы этого здания?
— Я уже все сказал, — бросил старик через плечо и направился к выходу.
— Во что вы его втянули, старый маразматик?
— А вы молодая пьяница.
— Убили Николая вчера! — выкрикнула Маша. — Забили до смерти металлической трубой.
Старик так резко развернулся, что едва не упал.
— И если вы договаривались встретиться в двадцать часов, то он погиб, когда ждал вас.
Бывший лифтер «шпильки» затряс головой. Маша испугалась, не припадок ли. Но старик принялся шептать: «Нет-нет-нет», и стало ясно, что он просто не желает принимать новость.
— Такого не должно было случиться…
— Вы что-то знаете?
Маша схватила Макара Васильевича за руку. Но тот вырвал ладонь и сунул в карман штанов. Вытащил тюбик с таблетками. «Нитроглицерин», — прочла Маша. Вспомнила, что это сердечное средство.
— Мы же договаривались, — просипел старик, кинув в рот таблетку из тюбика. — Они не должны были… Они обещали!
И бросился к двери. Шел нетвердо, но быстро. Почти бежал.
Когда Макар Васильевич Лавров покинул квартиру, Маша вернулась в комнату. Там ее ждала недопитая бутылка. Напиться в хлам и забыться, вот чем она планировала заняться. Коль ничего, ничего, ничегошеньки не понятно!
О сумке, оставленной стариком на тумбочке, Мария Эскина даже не вспомнила.
Они пришли домой. Лиза отправилась в ванную, Илья на кухню. Он попил воды, затем включил чайник.
Вся одежда Бердникова оказалась в волосах. Кот был пушистым и прилично линял. Пришлось идти переодеваться. Надев джинсы и футболку, Илья вернулся в кухню и увидел Лизу. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. Взгляд ее был печален.
— Чай будешь? — спросил Илья.
Лиза покачала головой:
— Ты ведь можешь теперь узнать, где я живу?
— Адрес по прописке — да.
— Как скоро?
— Если ты зарегистрирована в этом городе, то в течение десяти минут. У меня скачана полная база МВД.
— Я принесу компьютер, если скажешь, где он.
Илья вспомнил, что не достал ноутбук из сейфа, куда вчера вместе с остальными ценными вещами засунул (база была установлена в ноутбуке, а не в планшете), и сказал:
— Я сам. А ты, будь добра, завари чаю.
Лиза кивнула и спрыгнула с подоконника. А Илья отправился в гостиную за компьютером. Когда вернулся, на столе стояла дымящаяся чашка. Бердников кивком поблагодарил девушку за заботу. Она встала за его спиной и уставилась в экран, на котором пока отобразилась приветственная заставка.
— Не стой над душой, — попросил Илья. Лиза послушалась и уселась напротив. Но не прошло и пяти секунд, как она нетерпеливо выпалила:
— Ну что там?
— Пока ничего. Программа грузится. Потерпи.
Наконец Илья вошел в базу данных и ввел в поисковик имя и фамилию своей гостьи. Естественно, в городе-миллионнике проживал не один десяток Елизавет Картошкиных. Бердников сузил поиск, введя примерный возраст. И все равно шесть полных тезок.
— Нужно было спросить у Рапунцель, как звали твоего отца, — заметил Илья вслух. — А теперь придется опять в башню подниматься.
— Не надо. Папу звали Владлен. Только не спрашивай, что еще, кроме своего отчества, я вспомнила. Ничего! А папино имя как-то вдруг выплыло…
— Елизавета Владленовна только одна. Ей тридцать. И прописана она на улице Грибоедова.
— Ты знаешь, где это?
— Да. Это в новом районе. Но престижном. — Илья стал изучать дальнейшую информацию. — Ты не замужем, детей не имеешь. Владеешь машиной «Лексус». Перед законом чиста: ни судимостей, ни приводов. Если хочешь, могу показать тебе фото с паспорта.
— Хочу. — И вскочила, едва не перевернув стеклянный столик. Когда глянула на экран, скривилась. — Я красилась в блондинку? Какой кошмар!
— Почему же кошмар? Вполне… Но с темными тебе, безусловно, лучше.
— Можно узнать о моих родителях?
— Попробую. — Илья пробежал пальцами по клавишах. — В моей базе Владлена Картошкина нет. А имени твоей матери мы не знаем. Или ты и его вспомнила? — Лиза покачала головой. — У меня есть связи, я могу позвонить одному человеку, и он в самом скором времени полное досье на твою семью предоставит.
— Может, для начала съездим ко мне домой?
— Как скажешь. Но не факт, что ты живешь по месту прописки.
— Понимаю. Но у нас всегда есть твои связи.
Илья кивнул и, отодвинув компьютер, взялся за чашку.
— Сейчас выпью чаю и поедем.
— А я пока еще раз наберу дядю Абрама. Кому, как не ему, знать о моей семье. Ведь это он нас лишил крыши над головой. — И зло добавила: — Иуда…
— Сама же говорила, что он хороший человек и мог просто стать жертвой обстоятельств.
— Ты же слышал, что говорила злая мачеха, имени которой я не помню.
— Татьяна Олеговна.
— И по фигу, — раздраженно отмахнулась Лиза. Она оказалась не такой тихоней, какой предстала вначале. — Она права. Лившиц был скаредным. Я помню его засаленную жилетку. Но раз он занимался с отцом темными делишками, то деньги греб лопатой. Но не тратил. Копил. На что? На старость? Тогда уж на бессмертие.
Илья молча достал телефон и набрал номер Лившица.
— Абонент не абонент, — сообщил он Лизе, услышав автоответчик оператора сотовой связи.
— Знать бы, где он живет…
— Не имею понятия.
— А ты в своей базе посмотри. Что, если он по месту прописки обитает?
— Хорошо, сейчас. — Илья снова придвинул компьютер и стал вводить в поисковик данные Лившица. — Рождественская, двадцать, — прочел Илья. — Это же где-то тут совсем рядом?
— Да. Не тот ли самый барак, в котором дядя Абрам жил еще во времена моего детства?
— Бараки расселили все.
— Может, на их месте какой-то крутой жилой комплекс возвели?
— Хотели. Но там карстовые провалы, и строительство небезопасно. По-моему, даже старые здания не снесли. Стоят, гниют. И оседают. Жить там опасно, так что господин Лившиц вряд ли остался в доме двадцать по улице Рождественской. Но странно, что не выписался. Ему же государство обязано было выдать квартиру…
— Давай не будем гадать? Ты чай попил? Тогда поехали.
Илья с госпожой Весенней согласился и первым направился в прихожую. Ключи от машины, кошелек и документы он достал из сейфа вместе с компьютером, и все это добро сейчас лежало в ящике под зеркалом в тяжелой кованой раме в финтифлюшках. Бердников оформил офис в стиле хай-тек, а дом сделал уютным, чуть старомодным. Если бы он сразу нанял дизайнера и тот оценил краны и ручки, оказавшиеся старинными, они непременно остались бы. Но он сначала пригнал бригаду строителей, которые все поменяли, а только потом понял, что самостоятельно не сможет обставить дом. Одно дело двери, окна, сантехника, обои, а другое — мебель, текстиль, аксессуары. Мелочи делают все! Они создают атмосферу. Дизайнеру было непросто. Ему пришлось работать с готовым помещением. Илья не желал ничего переделывать. В квартире все было таким, как ему хотелось. А благодаря специалисту по интерьеру появилось и то, о чем Бердников мог только невнятно рассказать. Например, это зеркало. Он сказал, мне бы такое, как во дворце, но без пафоса и золотого блеска. А еще хочу ящичек снизу. Непременно с ключиком. И дизайнер смог удовлетворить желание клиента. Каким образом — Илья не знал. Тот пытался рассказать, щебетал что-то, взмахивая своими ручками, похожими на птичьи лапки, но Бердников грубо прерывал его, однако щедро вознаграждал монетой.
Одевшись, молодые люди покинули квартиру. Спустились вниз. Выходя из лифта, Лиза бросила взгляд туда, где когда-то сидел Макар Васильевич или кто-то из его коллег. Сейчас на этом месте был разбит мини-парк: несколько растений в кадках окружали фонтанчик с двумя амурами.
— Непривычно, — сказала госпожа Весенняя. — Лифтер был неотъемлемой частью подъезда. Мне даже казалось в раннем детстве, что сначала появился он, а потом все остальное, включая само здание. Он пришел, уселся на свой стульчик и стал ждать, когда возведут стены и прочее… — Она хмыкнула. — Глупость, конечно. Но почему-то это я помню, а все важное из головы вылетело.
— Ничего, прилетит обратно, — подбодрил ее Илья и открыл перед госпожой Весенней подъездную дверь.
К стоянке они направились дворами. Бердников специально повел Лизу этой дорогой. Хотел, чтобы она оказалась на месте вчерашнего преступления. Ему было интересно, как она себя поведет. Возможно, что-то вспомнит? Или обратит на что-то внимание, но не подаст виду? Он до сих пор еще не доверял ей, хотя все больше склонялся к тому, что поведение госпожи Весенней естественно. Однако Лиза прошагала мимо, погруженная в свои думы.
На стоянке Илья, прежде чем сесть в свой «Ниссан», осмотрел остальные машины. Искал «Лексус» Лизы — он запомнил номера. Не нашел.
— Ух ты, какая прикольная тачка, — восхитилась госпожа Весенняя, когда Илья подвел ее к своему авто.
— «Бэтмобиль».
— Это машина, на которой гонял человек — летучая мышь?
— Ага.
— Никогда не любила супергероев. Разве что Черного Плаща из диснеевских мультиков.
Она забралась в салон, пристегнулась. Илья сделал то же. Поехали. Лиза молчала. Грызла костяшку. Дурацкая привычка. Но она Бердникова если и раздражала, то не сильно.
— Волнуешься? — спросил он.
— Безумно.
Илья кивнул. Вроде как говорил — понимаю. На самом же деле волновался и он. Что, если всему сейчас придет конец? Они приедут, им откроет дверь мужчина, который, увидев Лизу, заключит ее в объятия. Да, официально она свободна, но сейчас чуть ли не каждая вторая пара живет в так называемом гражданском браке. Вдруг дома госпожу Весеннюю ждет не дождется любимый супруг?
Нужный дом оказался таким, как себе Бердников и представлял: высоким, красивым, с претензией на архитектурную оригинальность. Частичка Сингапура в средней полосе России.
В подъезд их впустила уборщица, выносящая мусор. Лизу узнала, поздоровалась.
— Как мы в квартиру попадем? — спросила госпожа Весенняя у Ильи. — Ключей же нет.
— Ты можешь жить не одна. И тогда нам откроют.
Лиза нахмурилась. Но тут же решительно сказала:
— Нет, одна. — Илья вопросительно на нее посмотрел, желая получить объяснения. — Если б меня кто-то ждал, я бы не чувствовала себя такой покинутой и несчастной…
— Лиза, у тебя сильное сотрясение, приведшее к амнезии. Я бы не стал на твоем месте доверять эмоциям.
— Кроме эмоций, у меня ничего не осталось, — тяжело вздохнула девушка. — И все же, как мы попадем в квартиру?
— Может, ты у кого-то из соседей запасные ключи оставляешь?
— Сейчас это до сих пор делают?
— Кто-то да.
— А ты?
— Я — нет. Мои хранятся у подруги. Ее зовут Мартой. — И добавил про себя: «Я доверяю только ей. И то на восемьдесят процентов».
— Но у тебя нет домашних животных и цветов. Зачем?
— Чтобы в случае утери ключей не менять замок. Это очень дорого. У меня дверь швейцарская.
— Да, верно. А подруга твоя… Это в смысле девушка?
— Нет, товарищ. Можно сказать, боевой.
Тем временем они добрались до нужной квартиры. Илья поощрительно улыбнулся Лизе.
— Давай ты, — прошептала она.
Бердников не стал спорить и надавил на кнопку звонка.
Дверь открылась спустя несколько секунд. На пороге возник мужчина. Помоложе Ильи. С похожей внешностью, то есть не красивый, но ухоженный: хорошая прическа, аккуратная бородка, подкачанное тело. Только лоб какой-то некрасивый. Шишковатый. Такой бы челкой прикрыть. А лучше шапкой.
Увидев Лизу, мужчина издал радостный вопль и заключил девушку в объятия.
Госпожа Весенняя с силой высвободилась из его объятий и спросила:
— Вы кто?
Мужчина нервно рассмеялся:
— Как — кто? И кто «мы»? Я тут один… — Только сейчас он заметил Илью и свел густые черные брови, превратив их в одну сплошную. — В отличие от тебя. Кто это с тобой?
— Давайте войдем в квартиру? — предложил Бердников. — И там поговорим. Кстати, меня зовут Ильей. А вас?
— Матвей я.
— И вы…
— Жених Лизы. И я не понимаю, почему она ведет себя как неродная…
Бердников понимал, что тот думает. Матвей принял его за любовника. Решил, что Лиза сбежала к нему и теперь хочет сообщить жениху, что между ними все кончено.
— У Лизы сотрясение, — объяснил Илья, когда они вошли в квартиру. — И она кое-что забыла.
— Кое-что? — возмутился Матвей. — То есть я, по-вашему…
— Не придирайтесь к словам, — миролюбиво проговорил Бердников. — Лучше скажите, во сколько Лиза вчера ушла из дома?
— Я не знаю. Был на работе. Вернулся, ее нет. Но так часто бывает, и я начал беспокоиться только поздним вечером. Звоню, телефон не отвечает…
Он говорил быстро. Можно сказать, тараторил. И неотрывно смотрел на Лизу, которая обшаривала глазами квартиру. Матвея она как будто не слушала. Вдруг, скинув свои «тапки», бросилась в спальню и схватила с кровати огромного плюшевого медведя.
— Потапыч, — протянула она с нежностью. И обняла игрушку.
— Лизин любимец, — сообщил Илье Матвей. — Спать без него не ложится. Боюсь, как бы он когда-нибудь не ожил и не выгнал меня из кровати. Фильм смотрели про ожившего плюшевого медведя? А пока Лиза обнимается с Потапычем, объясните мне, что с ней случилось?
Бердников уже рот раскрыл, чтобы обрисовать ситуацию, но вовремя прикусил язык. Невеста Матвея ночевала у незнакомого мужчины. Это может ее скомпрометировать в его глазах.
— Она сама вам расскажет… Из того, что помнит. А вы давно вместе?
— Почти год.
— Ее родители живы?
— Про мать ничего не знаю, она о ней вообще не рассказывала. А отец умер.
— Есть у нее близкие родственники?
— Нет. По крайней мере, я никого не знаю. — Матвей встрепенулся. — А к чему все эти вопросы?
— Вы правы, ни к чему. Лиза, — окликнул Илья госпожу Весеннюю, — я пойду.
— Как это? — Она спрыгнула с кровати и прибежала в прихожую в обнимку с медведем. — Ты не можешь уйти. Что я буду делать без тебя?
— Вспоминать. И в этом тебе поможет твой жених.
— Но я его не знаю, — прошептала Лиза. Сейчас, сжимая в руках игрушку в половину своего роста, она напоминала ребенка.
Матвей, который услышал ее реплику, беспомощно посмотрел на Бердникова. Он не понимал, что случилось, и не знал, как ему себя вести. Он просил подсказки. Но Илья не собирался вмешиваться. У Лизы есть жених. И ее проблемы теперь его, а не Бердникова. Вот пусть они вместе и разбираются! А ему пора. Клубы, массажные салоны, сауны, ванны, наполненные шампанским… Вот, что нужно Илье Бердникову. А не чужие проблемы. Он же не Бэтмен.
— Всего хорошего вам, ребята, — выпалил он. — Совет да любовь!
И покинул квартиру, не обернувшись. Хотя был уверен, Лиза умоляюще смотрит ему вслед.
Черная «Чайка» подъехала к высоким воротам. Из нее вышли двое: высокий, широкоплечий мужчина в добротном костюме и шляпе-пирожке и юркий молодой человек в коротких штанцах и безрукавке. Директор завода Пахомов Геннадий Андреевич и его секретарь Вася. Последний, едва выбравшись из салона, поежился. С Волги дул ветер, и парень мгновенно продрог.
— Что ж ты так вырядился легко, чудо-юдо? — обратился к парню Пахомов. — Я предупреждал, что мы на стройку поедем.
— Да я закаленный, — улыбнулся Вася, стараясь сдерживать дрожь.
— Вижу я, — неодобрительно покачал головой Геннадий Андреевич. — Оставайся в машине, цуцик.
— Нет, мне правда не холодно.
— Наверх полезем, там вообще ветродуй.
— Геннадий Андреевич, да что вы со мной как с маленьким?
Пахомов отвесил секретарю шутливый подзатыльник. Этого парня он знал с детства, дружил с его отцом и относился к нему как к близкому человеку.
Ворота открылись. Из-за них показался мужчина средних лет. Архитектор Градов. Он был хорош собой: кудрявый, черноглазый, белозубый. Только сильная сутулость его портила. Когда Пахомов впервые увидел его, подумал: архитектор инвалид. Но никаких серьезных проблем с позвоночником у него не оказалось. Просто Градов большую часть жизни провел над столом и чертежной доской, вот и скрючился.
— А вот и наш гений! — воскликнул Пахомов.
— Скажете тоже, — засмущался Градов. Как большинство поистине талантливых людей, он был скромен.
— Здорово, Боря.
— Добрый вечер.
Мужчины обменялись рукопожатиями.
— Ну что, покажешь нам свое творение?
— Раз вы настаиваете. Но лучше бы вы через месяц приехали, когда над башней купол появится. Тогда дом будет больше походить на тот, который я задумал.
— Ничего, я и через месяц приеду.
Мужчины прошли на территорию стройки. Архитектор был знаком с Пахомовым уже не первый год. Бывал у него в гостях. Но все равно обращался к нему на «вы» и по имени-отчеству. Уважал. И не только. Немного боялся. Но Геннадий Андреевич у всех вызывал такие эмоции. Если верить народной мудрости, боязнь — это признак уважения. Но Градов с этим не соглашался. К примеру, он жутко робел перед своей матерью. Она лупила его с младенчества и до тех пор, пока он не убежал из дома в возрасте четырнадцати лет. Но Борис ни капли ее не уважал. А Пахомов был из породы тех, перед кем преклоняют колени по собственной воле. Мощнейшая энергетика, незаурядный ум, пусть своеобразное, но обаяние и не поддающаяся логике доброта. Он мог уволить многодетную мать за то, что она украла три пирожка в столовой. Но устроить на работу рецидивиста с тремя судимостями и лично проследить за тем, чтоб ему выделили комнату в общежитии.
Завод-гигант, у руля которого стоял Пахомов, работал уже два года. Жилье для работяг, инженеров и руководителей строилось в тот же период, что цеха и прочие промышленные помещения. Борис Градов, практикант-переросток (он поздно поступил в институт и окончил его, когда уже перевалило за тридцать), проектировал бараки. Можно сказать, занимался черчением. Потому что никакого таланта для того, чтобы сделать проект одноэтажного здания с тремя подъездами, двенадцатью комнатами и одной душевой, не нужно. Ему же хотелось творить. Борис пытался как-то приукрасить дома для рабочего класса, чтоб они смотрелись не так уныло, но где там. Все его начинания зарубали на корню. Как-то в разгар его спора с начальником в кабинет вошел мужчина.
Тогда на нем не было шляпы и костюма. Штаны, куртка, кепка. В зубах папироса, которую он не курил, а грыз. А в горсти семечки. «Беломор» выплюнул, высыпал семечки на стол и стал лузгать. Начальник было стойку принял, знал, кто явился, но Пахомов махнул рукой, чтобы не обращали внимания, и стал Борины эскизы рассматривать. На это не больше минуты ушло. Одной рукой семечку от кожуры очищал, второй рисунки перекладывал. И проговорил:
— Грех такой талант разбазаривать. Надо дать парню шанс его применить.
И распорядился перевести Бориса в отдел, что проектировкой зданий для верхушки завода занимается.
— Но как же я могу? — растерялся начальник. — Там сплошь заслуженные архитекторы и ни одной вакансии.
— А ты всех гони. А этого, — Пахомов ткнул пальцем, к которому шелуха прилипла, — главным поставь. Пусть сам команду наберет. Подтянет кого-то из своих.
И, отправив в рот последние семечки, ушел.
Так Геннадий Андреевич Пахомов поспособствовал тому, что из ремесленников Бориса перевели в творцы.
Главным, естественно, его никто не сделал. Как и не позволил кого-то подтянуть из своих. Но место дали. А так как заслуженные из кожи вон не лезли, это вместо них делал Градов. Работал по двенадцать часов. Спину свою еще больше скрючил, но добился признания. Когда Пахомов пробил постройку грандиозного жилого дома на берегу Волги, он пожелал, чтоб главным архитектором стал Борис Градов. Хорошо, что первый председатель горисполкома Эскин был приятелем Геннадия Андреевича, он поспособствовал.
— Махина, конечно, получилась, — крякнул Геннадий Андреевич, застыв перед творением своего протеже. Ни дверей, ни окон. Не говоря уже о декоративных деталях. Но здание уже и в этом виде заставляло испытывать некоторый трепет.
— А представьте, что будет, когда появится шпиль? — чуть не захлебнулся восторгом секретарь Василий. — Это же просто чудо какое-то! Не дом — историческое сооружение. Не хуже кремля.
— Быть может, через пару веков это здание встанет с кремлем в один ряд. А пока рано.
— Нет, Геннадий Андреевич, раньше. Это памятник нашей эпохи — эпохи коммунизма. А коммунизм восторжествует на Земле через тридцать, максимум пятьдесят лет.
— Вы слышали об архитекторе Гауди? — неожиданно прервал их Борис.
— Испанец, который в Барселоне строил храм? — проявил осведомленность Пахомов.
— Не только храм. Он вообще был невероятно талантлив. Работал на многих каталонских богатеев и создал просто невероятные здания, а еще парк, но делом своей жизни считал Саграда Фамилия. Храм Святого семейства. Увы, он не смог довести дело до конца. Погиб. Причем нелепо. Попал под трамвай.
— И к чему ты завел этот разговор?
— Я так боюсь умереть до того, как мое творение будет закончено.
— Гауди был стариком, а тебе сколько?
— Тридцать девять.
— Мальчишка еще. Так что не забивай голову.
— Да, но под трамвай можно попасть в любом возрасте, — пробормотал архитектор.
Пахомов отмахнулся от него. Он сам не допускал слабости и не любил, когда это делают другие.
— Боря, веди нас в башню, — скомандовал он. — Хочу посмотреть на город оттуда.
— Но подъемники сейчас не работают, а лифты еще не пущены. Взбираться по лестнице будет крайне тяжело.
— Ничего, не рассыплемся. Веди.
И Градов повел.
Когда мужчины поднялись на семнадцатый этаж, Вася чуть легкие не выплюнул. Борис тоже сильно запыхался. Одному Пахомову было все нипочем. Он только немного вспотел: сдвинув шляпу на затылок, протер платком лоб.
— Красота, — выдохнул он, обойдя помещение, в котором планировал жить. — Хоть где встань, отовсюду вид потрясающий. А когда находишься в прихожей, вот сейчас, пока еще дверные проемы пустые, и крутишься вокруг себя, — он стал медленно поворачиваться, — скользя взглядом по окнам, кажется, что ты не в помещении, а на самой высокой вершине.
— Если бы вы не настаивали на шпиле, я бы сделал крышу стеклянной.
— И так прекрасно. Спасибо, Боря.
— А если бы окна выходили не строго на север, юг, восток и запад, вид был значительно лучше.
— Я все спросить хотел, — робко подключился к диалогу Василий. — Геннадий Андреевич, а зачем вам квартира-компас?
— Квартира-компас? — переспросил директор со смешком. — Скажешь же ты, Вася. Зря не пошел в литературный институт, как планировал. — И не стал отвечать. А переключил свое внимание на Градова.
Василий и не ждал, что его любопытство удовлетворят. Он давно понял, что дом этот строится только для Пахомова. Ради башни, в которую он въедет. И это будет не просто шикарная квартира, каких еще не строили в городе при советской власти. Место силы, вот что это будет. Помещение, построенное по тайным законам Вселенной, напитает его обитателя энергией и даст защиту. Василий не сомневался в том, что его начальник оккультист. И владеет знаниями, не доступными простым смертным. Как-то он поделился этой своей мыслью с братом, который тоже работал на заводе, но тот поднял Василия на смех. И посоветовал применять свою бурную фантазию по назначению, то есть написать приключенческий роман и поступить-таки в литинститут.
— Компас — это магический предмет, — громко сказал Василий, желая, чтоб его точно услышали Пахомов с Градовым. — Он во многих ритуалах применяется. А пирамида, в форме которой будет изготовлен шпиль, качает энергию из самого космоса.
Директор и архитектор коротко переглянулись. Неужели его предположение верно? И если так, то Градов является посвященным.
— Давайте спускаться, ребята, — проговорил Пахомов и подтолкнул Василия к выходу.
Тот первым ступил на лестницу и вдруг испугался. Он подумал, что эти двое могут столкнуть его, чтобы он никому не раскрыл их секрета. Василий резко обернулся. Но Пахомов с Градовым спокойно шли, опустив головы, чтобы видеть ступени.
Вася с облегчением выдохнул, но скорость прибавил и спустился на минуту раньше, чем его спутники.
Архитектор пошел проводить директора и его секретаря до машины. Водитель, завидев Пахомова, тут же выскочил, чтоб открыть перед ним дверь. Но едва Пахомов занес ногу на ступеньку, раздалось:
— Геннадий Андреевич, постойте!
Это выкрикнул технолог завода Карл Лившиц. Василий не очень хорошо его знал, хотя видел часто — тот заглядывал к директору где-то раз в неделю. Являлся, когда вздумается, а не по приемным дням. И это обычный служащий, а не какой-то начальник.
Лившиц был невысок и худ. Некрасив до безобразия. Но при этом счастливо женат. Поговаривали, что причиной тому стало огромное наследство, оставленное ему отцом-ювелиром. Естественно, неофициально, поскольку мастерскую со всем содержимым экспроприировали в 1917 году. Но ювелиру удалось сокрыть целый мешок золота и передать его сыну Карлу. Василий в эту историю не верил. Потому что жили Лившицы крайне скромно, супруге Карла приходилось экономить на всем, и если бы она вышла замуж по расчету, то давно бы развелась. Значит, любила крючконосого гнома. За что, поди узнай. Возможно, Карл был невероятным любовником. Среди хлюпиков такие встречаются. Или человеком большой и светлой души. Василию же Лившиц виделся чудиком, повернутым на раскопках. Он посвящал им все свободное время. В выходные не с семьей на дачу, а на какие-нибудь исторические развалины. Находил всякую ерунду типа плошек, ложек, но радовался как ребенок. Как-то ввалился в приемную с грязной тряпкой в руках. Развернул ее на столе у секретаря и с гордостью показал крышку от заварочного чайника.
— Что это? — спросил Василий. Он подумал, что чего-то не понимает и сейчас перед ним может лежать какой-то редкий предмет, имеющий особое назначение.
— Крышка от чайника, — обескуражил его Лившиц.
— Она из платины?
— Нет, это бронза.
— И в чем же ценность вашей находки?
— Она измеряется не в деньгах, молодой человек. Это династия Мин. Пятнадцатый век. Вы только подумайте, этой вещице несколько столетий. И ее произвели в Китае, а нашли в Поволжье. Разве вас это не заставляет трепетать?
К счастью, в этот момент позвонил директор, велел пригласить товарища Лившица в кабинет, и Василию не пришлось изображать трепет.
Сейчас Карл несся к Пахомову с тем же выражением лица, с которым разглагольствовал о крышке от чайника: восторженно-просветленным. Но был так взвинчен, что чуть не падал. Пришлось Геннадию Андреевичу пойти ему навстречу и придержать за плечи.
— Вы не поверите, что я нашел! — выдохнул Карл и стал дрожащей рукой шарить в нагрудном кармане. — Я должен вам показать.
— Карл, ты выдохни, успокойся.
— Не могу. Это уму непостижимо, Геннадий Андреевич! — И достал-таки из кармана что-то вроде конверта. — Не там вы с Борей дом возвели, ой не там!
— Что там у тебя? Дай.
Технолог протянул Пахомову конверт, Геннадий Андреевич раскрыл его.
— Это то, что я думаю?
— Да и еще раз да.
— С ума сойти!
— Ты прав, — подключился к разговору Градов. — Не там мы дом возвели.
— Но не сносить же его теперь, — проворчал Пахомов.
— Но делать что-то надо!
Василий, которого разбирало любопытство, сделал несколько шагов по направлению к троице, но был замечен Градовым.
— Геннадий Андреевич, вам секретарь больше не нужен? — спросил он у директора.
— А он все еще тут? — Пахомов обернулся. — Вась, ты свободен.
— Да я просто думал, вы меня завезете домой, нам же по пути.
— Женя, — обратился к своему водителю директор, — отвези Василия, потом возвращайся, я тут задержусь немного.
И потерял к секретарю всякий интерес. Когда Вася забирался в «Чайку», Пахомов с Градовым и Лившицем вернулись на территорию стройки. Все трое стояли у центрального подъезда и, задрав головы, смотрели на башню.
Александр, или, как все его называли, Сан Саныч, Карпов сидел на прогретой майским солнцем земле и смотрел на портрет своего брата, высеченный на могильном камне.
Валерка.
Младшенький.
Самый симпатичный, смышленый и одаренный среди троих братьев Карповых. Родись он в другой, благополучной, семье, в которой поощряют таланты детей, смог бы стать художником или академиком. А не умри он в возрасте четырнадцати лет — красивым мужчиной, мечтой женщин.
Но он погиб.
Сан Саныч достал из кармана пачку «Мальборо», разорвал на ней целлофан, вытащил сигарету, прикурил. Как только дым наполнил легкие, закашлялся.
— Ты начал курить? — услышал Саныч за спиной. Не оборачиваясь, ответил:
— Нет. Это для Валерки. — И сунул тлеющую сигарету в землю на могиле. Туда же высыпал остальные. Младшенький во всем был идеален, вот только курить начал в десять лет.
Через пару секунд Сан Саныч увидел Мишку — среднего брата.
— Не думал тебя тут застать. За те шесть лет, что его нет, я ни разу тебя у могилы не видел, — сказал брат, усевшись рядом с Сан Санычем.
— Сам часто ходишь?
— Два раза в год. На день рождения и смерти.
Саныч кивнул. Сегодня Валерке исполнилось бы двадцать.
— Хреново выглядишь, — заметил Мишка, рассмотрев старшего брата.
— Да, не стригся, не брился больше месяца. Столько же нормально не ел. Отмоюсь, отъемся, приведу себя в порядок и стану как новенький.
— Ты весь седой.
— А, ты про это… — Саныч провел тыльной стороной ладони по бороде, в которой каждый второй волос был белым. — Да, я как-то резко поседел, но женщинам нравится. Говорят, я похож на молодого Джорджа Клуни.
— Сейчас, скорее, на его папу.
Саныч никак не прореагировал на это замечание. Наверное, брат был прав, и тридцатичетырехлетний Александр с седыми лохмами на голове и лице выглядит если не вдвое, то в полтора раза старше, но ему было на это плевать. Когда он отправлялся в экспедиции (сейчас он вернулся из очередной длительной), думал только о деле. Да, бывало, что отвлекался ненадолго, повинуясь зову плоти. Все это был случайный секс, которого Сан Саныч не искал, просто не отказывался от него. Русская баба и в лешем разглядит мужика, если силу его почувствует. Так что и седой, и лохматый, а порою грязный и дурно пахнущий, старший Карпов вызывал в случайных знакомых женского пола желание. В столицах на него такого, конечно, вряд ли кто-то позарится, но в отдаленных селах и деревнях, по которым он колесил в экспедициях, трезвый мужик — уже сокровище. А Сан Саныч был еще высок, широкоплеч, зеленоглаз, не красив, но обаятелен. И бабоньки льнули к нему. Карпов тем, что ему по нраву приходились, не отказывал. Но забывал о любовницах сразу после того, как размыкались объятия.
— Где ты был больше месяца? — услышал Сан Саныч голос брата, о котором на миг забыл.
— В экспедиции.
— Это я понял. Но где? Так долго.
— Весь север области объехал вдоль границы с Мордовией.
— Только не говори мне, что ты опять взялся за поиски кладов Стеньки Разина.
— Хорошо, не буду.
Михаил резко развернулся к Санычу и вперил в него сумрачный взгляд. Средний сын Карповых единственный в семье уродился черноглазым. У старшего радужка была зеленой, как у матери, у младшего — голубой, отцовской. И только Мишка унаследовал глаза от деда-цыгана. Остальным достались дедовы смоляные кудри.
— Ты же зарекался, — проговорил Михаил, продолжая буравить брата взглядом. — Самому себе — не кому-то — обещал забыть о проклятых сокровищах!
— Я был тогда не в себе.
— Сейчас, значит, вернулся? В себя? Раз пришел на могилу.
— Да. Время меня… — Он подумал секунду и закончил фразу не так, как собирался: — Подлечило. Я все еще считаю себя виновником Валеркиной смерти, не знаю, как жить с этим.
— Саныч, ты опять за свое? — Глаза Михаила стали колючими. — Смерть Валерки — нелепая случайность. Ты ни при чем.
— Я не должен был брать его в ту экспедицию. Знал же, что она опасная. Дед предупреждал.
— Дед был фанатом всевозможных страшилок, и на каждый случай у него имелась отдельная. Но любимая — о колдуне и чернокнижнике Стеньке Разине и его проклятых сокровищах. Все уши нам, пацанам, прожужжал об атамане, которого ни пуля не брала, ни сабля. И Валерка деда открыв рот слушал. Особенно когда тот про схроны рассказывал, заклятые на человеческих головах. Но он-то совсем ребенком был, а ты взрослый мужик и веришь в страшилки о проклятом золоте…
— Не о нечисти я, что якобы выскакивает из земли в местах схронов Стенькиных, а о ловушках, которые он расставил. До его кладов — теперь я это знаю точно — просто так не доберешься. И мешают этому не призраки убитых Стенькой людей, головы которых он закапывал вместе с сокровищами, а простейшие, но действенные механизмы. Если не знаешь о них, как минимум покалечишься, подбираясь к кладу, а скорее, погибнешь.
— Так чего ж ты лезешь на рожон до сих пор?
— О, я теперь калач тертый. Как сапер работаю, осторожно. Даже обычный глиняный горшок с медными монетами не трону, пока не обследую землю, в которой он зарыт.
— Обжегшись на молоке, дуешь на воду? — Мишка встал. Размял ноги. Его ноги стали стройными, мускулистыми. А когда-то брат был полноват. И ненавидел свое имя, потому что оно ассоциировалось с упитанным плюшевым медведем. — Пойдем отсюда, а? — предложил он. — Посидим где-нибудь, перекусим. Выпьем, если ты не за рулем.
— Я за рулем.
— Тогда выпью я.
— Не рановато?
— Боишься, что я по стопам бати пошел? — криво усмехнулся Мишка. — Не переживай, я пью четыре раза в год. Когда поминаю брата, наших непутевых родителей и на Новый год — этой мой любимый праздник, ты помнишь.
Глава семьи Карповых пил. Беспробудно. Но обладал таким богатырским здоровьем, что не только не умирал, приняв за час смертельную дозу в полтора литра водки, но даже с похмелья страдал не сильно. Более того, он на работу выходил после любой попойки. Две бутылки водки — минимальная суточная доза. На завтрак батя опрокидывал стакан и шел на рынок, где рубил мясо. За работой по стопочке выпивал бутылку. На ужин еще стакан. После чего ложился. И если его никто не тревожил, спал до утра. Но такие дни случались редко. Обычно батю кто-то, да беспокоил: то дружки, то жена. Мать семейства тоже выпивала, но не систематически. То есть была запойной. Месяц в рот не брала ни капли, потом срывалась и пропадала на три-четыре дня. Когда являлась, супруг ей устраивал головомойку. Но ссоры всегда заканчивались бурным сексом, поэтому мать сделала пять абортов и родила троих сыновей и дочь, но девочка умерла в младенчестве. Ее организм оказался не таким сильным, как у мужа, и женщина умерла, когда младшему ее сыну, Валерке, едва исполнилось десять.
Потеряв жену, Карпов-отец стал пить еще больше. Но поскольку на приличную водку денег хватать перестало, он перешел на суррогат. Он отца и сгубил. Но не сразу, как многих. Когда кто-то из дружков травился паленой водкой до смерти, батя отделывался рвотой и диареей. Он продолжал работать, но руки его уже слушались плохо. И как-то в один далеко не прекрасный день, разделывая говяжью тушу, Карпов-старший отрубил себе три пальца. Тот рабочий день стал для него последним. Батю уволили, и больше он трудоустроиться не пытался.
Умер отец спустя семь лет, пережив всех своих старых собутыльников и половину новых. А еще… младшего сына. На похоронах Валерки он не присутствовал. Саша с Мишей пытались отыскать папашу, чтобы сообщить ему страшную новость о гибели его отпрыска, но тот ошивался с дружками в каких-то неведомых Карповым трущобах и объявился уже после девятого дня.
Он скончался через семь месяцев. Напился, упал в сугроб, в нем уснул и больше не проснулся. От большой семьи Карповых остались всего два человека — Саша и Миша. Но и те оборвали общение после отцовских похорон. Хотя не ругались. Просто перестали друг друга понимать, вот и отдалились.
— Я звонил тебе все эти годы, — сказал Мишка брату. — Года полтора назад последний раз. Но ты всегда был не абонент.
— Да, я сменил номер сразу после похорон отца.
— Мог бы сообщить новый.
— Мог бы, но… — Саныч сорвал травинку и сунул ее в рот. Но тут же отбросил, осознав, что трава выросла на могиле. — Я был еще не готов к встрече с прошлым.
Он тоже поднялся.
— Ты изменился, — заметил Сан Саныч, внимательнее посмотрев на брата. — Стал стройным и красивым. Не таким, конечно, как я, но все же…
Братья рассмеялись. В их семье за красоту всегда отвечал младшенький, Валерка. А старшие отпрыски если чем и брали, то только не внешностью.
— Черт, как же я соскучился по тебе, Саныч! — выпалил Мишка и заключил брата в объятия.
— Ты будто и выше стал, — хохотнул он, отметив, что Михаил стал с ним вровень, а когда-то Саныч на него сверху вниз смотрел.
— Люди, чтоб ты знал, до двадцати семи лет растут, а когда ты меня видел последний раз, я еще молокососом был.
— А сейчас мужик. С бородой!
— Мне борода идет, не то что тебе. — Он огладил свою ухоженную бородку. — Так что, уходим?
— Да, пошли. Кому денег дать, чтоб за могилой присмотрели?
— Я уже дал. — Мишка вынул из кармана горсть шоколадных конфет и положил на могилу. Детьми они постоянно ездили на кладбище, чтобы собрать сладости. Кто-то из их товарищей брезговал, а Карповы нет. Не часто их дома баловали чем-то вкусным. — Куда поедем обедать?
— Выбирай сам, я по кафе и ресторанам не хожу.
— Совсем?
— Если не считать шашлычных на трассах, где приходится иногда перекусывать, то совсем.
— Да, в таком виде, как у тебя сейчас, только в придорожные кафе или в заводскую столовую.
— Ничего не имею против.
— Ну уж нет. Я в такие заведения не хожу. Засядем в пельменной.
— Чем она лучше столовки?
— О, это приличная кафешка. Даже модная. Интерьер в ретростиле, а-ля Советский Союз, но готовят и обслуживают по высшему разряду. Мне там рыбные пельмени нравятся. Со щукой особенно. Но с семгой тоже ничего.
— С семгой тоже ничего, — хмыкнул Саныч. — Когда-то кильке был рад. А где эта пельменная находится? — Мишка назвал адрес. — Слушай, давай тогда по пути в одно место заскочим.
— Мы же оба голодны.
— На пять минут. Я только кое-что отдам.
— Ладно, — нехотя согласился Мишка. — Скажешь хотя бы, куда мы?
— К дяде Абраму.
— Тому старику-ювелиру? Он еще жив?
— Месяц назад был жив.
— Ему же лет сто?
— Нет, всего девяносто три, — скупо улыбнулся Сан Саныч. Дядю Абрама он считал своим другом и единственным человеком «из прошлого», с которым он общался последние шесть лет.
Семья Карповых жила в большом старинном городе на берегу великой реки. Им принадлежал целый этаж деревянного дома в центре. Из окон был виден кремль и прочие исторические достопримечательности. Строению было полтора века, но оно неплохо сохранилось. В доме было тепло, но ни воды, ни канализации. Все во дворе — нужник, колонка. В историческом центре имелось много подобных домов, и их обитатели мечтали об обычных типовых квартирах, пусть и на окраине. Ходили на поклон к депутатам, писали петиции, телевидение вызывали. Но расселяли только ветхий фонд, а дом, в котором жили Карповы, мог простоять еще сто пятьдесят лет.
Саша хорошо помнил детство. Оно было счастливым. Жить на берегу Волги — это здорово. Летом купание, зимой катание с откоса. И круглый год поиски кладов. Сашка с друзьями обожал лазить по подвалам и чердакам старых домов, особенно тех, из которых выселили жильцов, и искать старинные вещицы. Конечно, пацаны мечтали о несметных купеческих сокровищах — их город был богат когда-то и считался «карманом» России, но находили лишь мелкие монеты да кухонную утварь. Все трофеи сдавали Абраму Карловичу Лившицу, который нелегально занимался антиквариатом, а полученные деньги тратили на конфеты, газировку и пистоны.
Мишка родился, когда Сашке исполнилось пять. В тот же самый день. Поскольку мама находилась в роддоме, а отец в запое по случаю прибавления в семье, поздравить мальчика было некому. И Саша первое время обижался на младшего брата за то, что он лишил его праздника. Но вскоре простил и стал ему лучшей нянькой.
Они очень неплохо жили тогда. Отец — рубщик мяса на рынке. Мать — швея. Сашка с Мишкой всегда были сыты и хорошо одеты. Батя уходил в отрыв только по особым поводам, а его суточная норма равнялась одной бутылке, только со временем норма выросла вдвое. Матушка почти не пила. Все время она проводила за швейной машинкой. Одевалась лучше, чем жены больших начальников и важных чиновников. А все потому, что имела вкус. Те только деньги и возможность купить шикарную вещь, матушка же могла старое пальто превратить в модный кардиган, из обрезков ткани соорудить эксклюзивную лоскутную юбку, декорировать проеденную молью шляпку лентами и перышками и получить головной убор в стиле Коко Шанель. Саша гордился мамой. После родительских собраний все только и обсуждали, что блестящий вид его матери.
Но это только первую пару лет. Потом стали судачить о ее шашнях с трудовиком. О заигрываниях со старшеклассниками. Саша уже не рад был тому, что мама не пропускает родительских собраний. Когда он учился в третьем классе, мать забеременела в очередной раз. Как он впоследствии понял, от трудовика. Иначе девочка не умерла бы. Отцовская порода вся была жизнеспособной. Сыновья родились крепкими, упитанными, в нужный срок и без врожденных пороков. Ни Саша, ни Миша, ни Валерка ничем в детстве серьезно не болели. Образцово-показательные дети. Богатыри. А Аннушка появилась на свет раньше срока, была хрупкой, чахлой и скончалась от сердечной недостаточности.
После ее смерти мама стала совсем другой. Впав в депрессию, она сильно поправилась. Наряды перестали на ней смотреться. И мужчины уже не провожали ее восхищенными взглядами. Чтобы хоть как-то раскрасить свою жизнь, женщина начала выпивать. В пьяном кураже самой себе казалась тонкой и звонкой, а главное — желанной. Поэтому, в отличие от отца, всегда квасила вне дома. Любила кабаки, благо в центре их было превеликое множество. И в них куча мужиков, и местных, и командированных, и туристов из-за рубежа. У нее появились подружки. Такие же шальные, как и она. У одной из них, вдовы расстрелянного в собственном авто бандита, матушка и зависала по нескольку дней, когда уходила в отрыв, — та пускала к себе на постой и с кавалерами.
Мать никогда не уделяла детям много внимания. Но в этот период она, казалось, совсем о них забыла. Романы, скандалы с мужем, вот что ее занимало. Еще рожать она не собиралась, поэтому ходила на аборты регулярно, всякий раз удивляясь тому, что после стольких прерываний может забеременеть. Еще на одни роды мать решилась лишь потому, что думала, будет девочка. Когда она носила сыновей, то объедалась сладким, нюхала землю и страдала от запоров. С дочкой же все было не так: ее тянуло на соленое, голову кружил запах бензина и постоянно хотелось на горшок. Поскольку женщина всегда мечтала о дочери, то пропустила поход в абортарий и приготовилась к скорому материнству. Когда УЗИ показало, что родится еще один пацан, было уже поздно прерывать беременность. Так в семье Карповых появился третий сын — Валера.
Отец — агрессивный алкоголик. Мать — гуляющая, ограниченная, раньше времени состарившаяся баба. Дом, в котором ни разу за эти годы не делался ремонт, полон людей. Тут и дружки отца, и клиентки матери. Уже не светские львицы, для которых она творит, а те, кто по бедности чинит и перекраивает старую одежду. Денег Карповым ни на что не хватало. Дети не голодали и не ходили в рванье, но лишь потому, что за всем присматривал Александр. Именно он был настоящий глава семьи. Сан Саныч, как его уважительно все называли.
Мать начала болеть, когда ее младшенькому исполнилось пять. Ей сделали две операции, посадили на гормоны. Женщина стала безобразно толстой, но это не мешало ей вести привычную жизнь. Но ходила уже не по дорогим кабакам, а по пивнушкам да шашлычным, и зависала не в элитной квартире, а в каких-то сомнительных хатах с мужиками оторви и брось, но в главном ничего не изменилось. «Жить нужно в кайф», — постоянно напевала родительница, сделав строчку из попсовой песенки своим девизом.
Пока отец с матерью кайфовали, Сан Саныч поднимал их детей. И если за Мишку он взял ответственность, когда тот уже ходил в среднюю группу садика (именно старший брат, как правило, отводил его туда и забирал), то Валеру с пеленок воспитывал. Даже кормил его, грудного, вставая среди ночи, чтобы сварить смесь.
Саныч был маленьким мужичком уже в двенадцать. Тогда как его ровесники бегали за девчонками, он за начавшим ходить младшим братом. Не забывая при этом приглядывать за средним. У Сан Саныча не хватало времени ни на учебу, ни на секции. Он был умен и спортивен от природы, это позволяло ему не отставать от одноклассников. Но, не имея возможности развивать свои таланты, Саша потерялся на общем фоне. Не отличник, не завидный спортсмен, не бабник, не хулиган, обычный парень, еще и вечно чем-то озабоченный, он не был никому интересен, кроме учительницы истории Марии Павловны. Сначала ей импонировало увлечение парня ее предметом, затем она рассмотрела в невзрачном и не по годам серьезном мальчике настоящего мужчину. Мария Павловна стала первой Сашиной женщиной. Она была ненамного старше — всего на семь лет. Ему семнадцать, ей двадцать четыре. В принципе эти двое могли бы построить отношения. И Мария Павловна на них рассчитывала, но Сан Санычу еще детей на ноги нужно было ставить, поэтому он расстался с Марией сразу после того, как понял, что на него строят далеко идущие планы.
В армию он пошел в девятнадцать. Пытался откосить, прятался у деда в деревне, но его нашли. Отслужил, вернулся. Спустя год скончалась мама. На тот момент Михаилу было семнадцать, а Валерке девять.
Сан Саныч сразу после армии устроился на работу. Но человеку без образования платили немного. Спасали исторические находки. Саныч продолжал искать «клады». Делал это из удовольствия, а не ради наживы. Но когда под просевшим старым домом нашел шкатулку с серебряными монетами и Абрам Карлович отвалил ему за находку трехмесячную зарплату, Карпов понял, что его хобби еще и денег может принести немало. Тогда он перевелся в смены, чтобы больше свободного времени появилось, и начал всерьез заниматься поиском сокровищ. Но так сильно, как со шкатулкой, ему долгое время не везло. И это несмотря на то, что Саныч потратился на металлоискатель.
— Не там ищете, молодой человек, — сказал ему Абрам Карлович, когда Александр пожаловался на неудачи. Он уважительно обращался к парню на «вы». — Тут, в городе, уже все подчистили. Надо в область ехать.
— Туда, где купеческие дачи и дворянские усадьбы?
— Нет, по тем местам тоже давно прошлись. В глушь езжайте. В тайгу. Там много богатых сел и деревень затеряно. Зажиточный народ в тех краях обитал: кто лесом, кто пушниной занимался. И не желал отдавать большевикам добро свое. В землю зарывал до лучших времен. А коль лучшие времена так и не наступили, то припрятанное там и лежит.
— Даже не верится. У меня дед в деревне живет. Не то чтобы в глуши, но отсюда двести километров. Говорит, мальчишками много кладов находили. А за последние годы никто и ничего.
— Быть может, они ждут именно вас? — с хитрой улыбкой добавил Лившиц. — С вашим металлоискателем.
Сан Саныч послушал совета дяди Абрама и, взяв недельный отпуск, отправился в свою первую экспедицию. Вернулся он уже через четыре дня, потому что плохо подготовился и простыл, зато не с пустыми руками. В земле Саныч ничего не нашел, а вот в избе, в которой остановился на ночлег, обнаружил настоящее сокровище. А именно — икону. Старую-престарую. Потрескавшуюся. Ее чуть ли не на растопку печи пустить хотели, а Сан Саныч ее выкупил. За пятьдесят долларов.
Когда вернулся, подлечился и показал находку дяде Абраму, тот аж затрясся. Датировал икону пятнадцатым веком. Предположил, что написана по прориси самого Андрея Рублева кем-то из его учеников. Отвалил за нее Сан Санычу две тысячи долларов. А после реставрации продал какому-то зарубежному коллекционеру. За сколько, не сказал. Саныч предполагал, что за баснословную сумму, коль с легкостью расстался с парой штук баксов.
По тем временам это были большие деньги. Саныч поменял свою убитую «пятерку» на вполне приличную, пусть и подержанную «Ниву». На ней по русскому бездорожью ездить — самое то.
Следующие находки Саныча оказывались менее ценными. И все же он никогда не возвращался из экспедиций с пустыми руками. А поскольку поиск кладов невероятно увлекал Карпова, он решил уволиться с работы и посвятить этому всего себя. Тем более дядя Абрам сделал ему невероятное предложение.
— Друг мой, у меня кое-что для вас есть, — с видом заговорщика проговорил он, встретив Саныча на пороге мастерской, которую уже закрыл для посетителей. — Вы даже себе не представляете, что у меня есть для вас!
— Не томите, дядя Абрам.
— А как же интрига? — хмыкнул тот и провел Сан Саныча в свой кабинет. А точнее, отгороженный двумя несгораемыми шкафами угол.
Вообще мастерская была маленькой. В стародавние времена здесь располагалась кладовка или что-то вроде того. Хранились транспаранты первомайские, знамена, флаги, портреты Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса, новогодняя иллюминация и прочее-прочее. Но во времена оттепели в сем помещении открылся «золотой» магазин, а когда при Брежневе неподалеку был выстроен универмаг, в который магазин перенесли, чтобы расширить, бывшая кладовка стала мастерской по ремонту ювелирных изделий. И Абрам Карлович работал в ней с самых первых дней.
— Садитесь, друг мой, — Лившиц указал на стул со сломанной спинкой. Он не выбрасывал вещи, пока они не приходили в полную негодность. — И готовьтесь к потрясению.
Сан Саныч послушно опустился на шаткий стул, со смешком подумав про себя, что если стул тряхнуть, то он под ним точно развалится.
— А теперь смотрите! — Абрам Карлович выложил перед Карповым завернутую в полиэтилен потрепанную, в местах сгиба протертую до дыр бумажку.
— Что это? — не понял Саныч.
— А вы изучите.
Он так и сделал. И вынес вердикт:
— Карта.
— Совершенно верно.
— Мы такие с братом Мишкой рисовали в детстве. Прятали какой-то предмет друг от друга, а потом искали его по карте.
— О нет, это не ребяческие каляки-маляки.
— Я вижу. Очень подробная карта. С указанием сторон света, населенных пунктов, ландшафта местности. А что это в нижнем правом углу? Неужто дата?
— Она самая.
— Тысяча шестьсот семидесятый год?
— С ума сойти, правда?
— Это же подделка?
— Ни в коем случае. Я проверял. А вы, друг мой, знаете, что у меня есть не только чутье и знания, но и оборудование. У вас в руках карта, на которой указано место захоронения одного из кладов Стеньки Разина.
Сан Саныч присвистнул. Про схроны атамана он впервые услышал от учительницы истории, драгоценной Марии Павловны. Она, чтобы заинтересовать учеников своим предметом, рассказывала много такого, о чем не прочтешь в учебниках. Их класс она даже на Адов холм возила. Тогда он еще лысым был. И производил гнетущее впечатление. Сан Саныч долго потом не мог забыть истории о Стеньке Разине. Поэтому, когда приехал к деду, проживающему в краях, по которым атаман шастал (пацан изучил карту), спросил, что дед знает о Стеньке Разине. И старика понесло! Каких только небылиц он не пересказывал внуку о Стеньке. Но больше о его проклятых сокровищах.
— Я слышал, схроны атамана заговоренные, — сказал Саныч.
— Ой, да перестаньте! — отмахнулся Лившиц. — Вы же просвещенный молодой человек. Неужто верите в чернокнижников?
— Но что Стеньку не брала ни пуля, ни сабля, это очевидцы подтверждали.
— Да, о Григории Распутине я тоже многое читал. Того еще и травили, если помните. Так я вам скажу — богатырского здоровья были мужчины. Как ваш отец. Сами говорите, никакая бормотуха его не берет. А она порою страшнее сабли и пули.
— Вы правы, дядя Абрам. И не об этом я хотел… — Саныч положил карту на стол, но поймал себя на том, что снова хочет ее взять. Он еще не был Голумом, не мыслящим жизни без своей прелести, но уже стал Фродо. Карта его заворожила. — Вы показали мне ЭТО. Зачем?
— Не показал — подарил.
— Как так? — опешил Саныч. Дядя Абрам никогда ничего не дарил. Ни ему, ни кому бы то ни было.
— Она досталась мне почти даром. Выменял на ерунду. Сам я не могу отправиться на поиски клада. Но хочу, чтобы он был найден. И не кем иным, как вами. Вы близки мне. Я вас уважаю. И я вам доверяю. Поэтому прошу вас дать мне слово, что если вы отыщете Стенькин схрон, то принесете его именно мне. Весь, целиком. Я хочу видеть его. А потом мы решим, что с ним делать. И тут уже я обещаю вам, что не возьму больше тридцати процентов от стоимости находок.
— Какой она будет, как считаете?
— Ничего не могу прогнозировать. Стенька якобы целые корабли, набитые золотом, прятал. А место, указанное на карте, рядом с рекой. На берегу, можно сказать. Если там пещеры, то в тайнике может оказаться и корабль. А может, и обычный сундук с побрякушками. Да, они золотые и с камнями, но не астрономической ценности. Однако если вы отыщете даже этот схрон, то прилично обогатитесь.
— Найду, почему нет? Карта же вот она.
— Чтобы прочитать ее, придется много поработать. Исторические названия населенных пунктов не сохранились. Ландшафт изменился: где вырубили леса, где осушили болота, где берега затопило после постройки плотин, шлюзов и водохранилищ на Волге. Последнее меня беспокоит больше всего. Склоняюсь к тому, что место, указанное на карте, давно под водой. Или, если река в том месте ушла, закатано в асфальт. То есть я хочу, чтоб вы, мой друг, были готовы к неудаче. И если она вас пугает, откажитесь от моего подарка. Я не обижусь.
— Нет, я с радостью приму его, — мотнул головой Саныч и накрыл карту растопыренной ладонью.
Спустя неделю он отправился в экспедицию. Причем не один. Валерка за ним увязался. Наслушавшись дедовых рассказов, он просто бредил Стенькиными схронами. Естественно, парень хотел увидеть, как из ямы, которую они выроют на месте, отмеченном на карте крестиком, полезет всякая нежить. Сан Саныч, как и дядя Абрам, во всю эту ересь не верил, поэтому брата взял. Помощник ему требовался. Да и веселее вдвоем.
Пять дней братья Карповы колесили по области, пока не нашли географическую точку, в которой, согласно общему мнению, и покоился клад. Высокий берег Волги, подмытый бурными водами реки, был «изъеден» земляными пещерами. В самой большой Карповы и надеялись обнаружить схрон мятежного атамана. Вооружившись инструментом, они спустились вниз и, шагая по колено в воде, углубились в пещеру.
— Саныч, а что делать будем, когда призраки из ямы полезут? — взволнованно спрашивал Валерка, бредя за старшим братом. — Как думаешь, их можно молитвами отогнать? Я специально выучил две.
Но Сан Саныч только отмахивался. Понимал, что время не лучшее выбрано для поисков. Половодье уже кончилось, но вода еще не ушла. Копать будет сложно.
Однако пещера оказалась очень глубокой. Через пять минут они вышли на сухой участок. А тоннелю все не было конца.
— Что мы все идем и идем? — нервничал младший брат. Он по примеру старшего включил фонарик на каске. Саныч и их имел при себе.
— Продвигаемся в самую глубину. Сокровища закопаны там, куда не может добраться река.
— Откуда ты знаешь?
— Вода бы размыла песок, и схрон обнаружился бы. А Стенька умел прятать свои сокровища.
Наконец они достигли конца пещеры. Саныч включил металлоискатель и стал прочесывать участок за участком. Валерка вертелся рядом. Он нервничал. Чтобы его отвлечь, Саныч поручил парню осмотреть гроты, их было всего три.
Где-то час каждый из братьев занимался своим делом. Пока старший не услышал:
— Я нашел!
Валерка выбежал в пещеру и стал хватать Саныча за руку.
— Пойдем скорее, я покажу.
— Что?
— То!
— А конкретнее?
— Колодец. В нем вода стоит, но под водой наверняка золото. Колодец камнями был засыпан, я разобрал.
Александр дал себя увести в левый грот. Настроен он был скептически. Думал, Валерка просто обнаружил глубокую яму. Но он ошибался. Брат раскопал колодец, укрепленный дубом. Довольно глубокий.
— Что скажешь? — волнуясь, спросил Валерка.
— Ты прав, там, внизу, может быть золото.
— Так чего же мы медлим? Давай спускаться.
— Сейчас достану веревки, крепления и начнем. Не суетись, прошу тебя.
— Как ты можешь быть таким невозмутимым! И медленным! — Валерка начал стаскивать со спины старшего брата рюкзак.
— Кто жизнь познал, тот не спешит, — пробормотал Саныч, отогнав пацана. Лучше самому достать нужное снаряжение, а то все вывалит, перепутает, не дай бог, потеряет какую деталь.
— Чур, я спускаюсь!
— Даже не мечтай.
— Саныч, ну это нечестно! Колодец я нашел.
— У нас не демократия, братишка, а диктатура. Будет так, как я скажу.
Валерка не спорил. Но когда Саныч стал примериваться, оказалось, что колодец узкий и он с трудом протиснется в него. А если что-то пойдет не так, малой его просто не вытащит.
— Радуйся, спускаешься ты, — бросил Валерке Саша, отстегнув крепежный пояс.
— Как прикажешь, мой фюрер! — Брат встал в стойку.
— Только давай без самодеятельности. Спустишься, проверишь дно, если его не обнаружишь, будешь подниматься.
— Ясное дело. Нырять я не собираюсь точно.
— Тогда с Богом.
— Перекрести еще меня, — фыркнул Валерка. В их семье не было верующих. Дед-язычник, а отец с матерью атеисты.
Когда Валерка спустился, Саныч крикнул:
— Ну что?
— Воняет.
— Чем?
— Тухлой водой.
— Я тебе дал рулетку, размотай ее и опусти, чтобы проверить дно. Как ткнется во что-то, вынимай. Посмотрим, какая глубина.
Валерка вытащил катушку из кармана, но тут же уронил ее.
Саныч начал ругаться, но брат прервал его:
— Она тут же плюхнула. Воды всего сантиметров пятьдесят. Максимум семьдесят.
— Подожди, сейчас найду что-нибудь взамен рулетки.
— Зачем? Я рукой проверю.
— Тебе может казаться, что дно близко…
— Нет, не кажется, — расхохотался Валерка, сунув руку в мутную воду. — Я нащупал рулетку. А знаешь что еще? — И, не дожидаясь, когда в ответ прозвучит «Что?», выкрикнул: — Золото! — После чего вытащил руку и подбросил на ладони несколько блестящих монет.
— Вот черт! — Хоть Саныч и надеялся найти клад, но до конца не верил в то, что это случится. — Сколько там этих монет?
— Все дно ими усыпано.
— Значит, нужны ведро и лопата. Будешь черпать, а я поднимать.
— Тогда иди за этим, а я пока опущусь на дно и прикину, сколько ведер мне придется наполнить.
— Нет, давай ты опустишься, я послежу, а потом…
— Сан Саныч, в этом ты весь. Думаешь, что без твоего контроля все покатится в тартарары. Но это не так!
И, отстегнувшись, прыгнул вниз.
Старший брат не успел ничего сказать, только шумно выдохнуть. Но когда ступни Валерки коснулись дна, а по застоялой воде пошли круги, он заорал:
— Я тебе башку оторву, гаденыш! Немедленно хватайся за веревку.
— Ладно, ладно. Перестраховщик. — И потянулся к креплениям, но…
Дно колодца начало резко опускаться. Вот только Валерка стоял по колено в воде, а спустя несколько секунд по пояс. Вода вокруг него забурлила. И даже Саныч сверху видел, что в водовороте переливаются золотые монеты. Как будто огромная сверкающая змея пытается укусить свой хвост.
— Саныч, я как будто в ванне, из которой выдернули пробку! — заорал Валера. — Меня затягивает в слив вместе с золотом.
— Держись за что-нибудь! Я спускаюсь!
Старший Бердников схватился за веревку и начал перелазить через борт колодца.
— Тут ни одного выступа. Я опускаюсь, вода пребывает, — слышал он, неуклюже протискиваясь между деревянных стенок. Саныч оказался слишком крупным для того, чтобы свободно маневрировать. Но он старался как мог. И успел бы спасти брата, если бы веревка не оборвалась.
Александр потом сотни тысяч раз прокручивал в голове этот факт и не понимал, как такое могло случиться. Он имел при себе альпинистское снаряжение, и веревка рассчитана на двести килограммов, в нем же всего было восемьдесят пять. Но веревка лопнула. И Сан Саныча от гибели спасло только то, что он опустился ненамного. Смог ухватиться за край. Пока выбирался, привязывал к штырю, вбитому в землю, новую веревку, Валерка скрылся под водой. Но Саныч не думал, что это гибель для него. Всегда же можно всплыть и барахтаться. Но то, что брат назвал сливом, засосало его ногу. И когда Саныч спустился наконец, Валерка был уже мертв.
Последующие свои действия старший Бердников помнил смутно. Каким-то чудом он освободил конечность брата, а его самого поднял наверх. Он делал ему искусственное дыхание, хотя Валерку уже ничего не могло спасти. Нес его на руках по пещере. Вез в машине до ближайшего населенного пункта…
Саныч давал показания милиционерам, возвращался назад, чтобы показать место, где погиб его брат, звонил Мишке, плакал у него на груди и клялся забыть о проклятых сокровищах Стеньки Разина.
Он хотел бы умереть вместо брата в тот день. Или вместе с ним. Веревка не зря оборвалась. Саныч должен был рухнуть вниз и либо спасти Валерку, либо, как и он, захлебнуться.
Чайные пары из тончайшего фарфора, хрустальная сахарница, в которой торчат щипчики для рафинада, изящный молочник, вазочка с печеньем из частной кондитерской, крахмальные салфетки. Просто «файф о клок» у английской королевы! Накрывая журнальный столик к чаю, Рита удивлялась, что все старания ради дяди Вени. Мачеха, хоть и родилась в деревне, и до пятидесяти лет мыкалась по общагам, возомнила себя аристократкой, едва переехала в богатый дом. Поэтому семейные ужины проходили торжественно. Все ели из хорошей посуды, при помощи ножа и вилки, утирались тканевыми салфетками и просились выйти из-за стола. Когда же являлись гости, Татьяна Олеговна устраивала настоящие представления. Поскольку детям за столом со взрослыми сидеть не потребно, Рите и Карине повязывали фартучки и обязывали разносить еду и убирать посуду. То есть изображать прислужниц. Гостям говорили, что это игра, придуманная самими девочками, которая им безумно нравится. На самом деле обе были от нее не в восторге, а особенно Рита, в обязанности которой входило мытье посуды и чистка серебра.
Но все это было в прошлом. К ним давным-давно не ходили гости. Такие, ради которых стоит накрывать на стол. Даже дочки Татьяны Олеговны не баловали мать своим вниманием. Подруг у мачехи не было. А тех, кто наведывался, старинных приятельниц, бывших коллег, соседей, поили чаем из обычного сервиза, хоть и нарядного. Дядю Веню так же. Но сегодня мачеха повелела достать парадную посуду, сбегать в кондитерскую за свежими «курабье» и сервировать стол, а не просто подать чай на подносе.
Рита сделала все то, что ее просили. Именно просили! Раньше Татьяна Олеговна требовала, но за последние сутки ни разу не включила злую мачеху. В другой раз Рита бы задумалась, почему вдруг такие изменения, но сейчас ей было не до этого. Она страдала, и на это уходили все силы.
По квартире разнесся звонок. Рита пошла открывать дверь. Как она и ожидала, явился дядя Веня. При параде: в белой рубашке и широком галстуке в клетку. Рубашка была отглажена и накрахмалена, а галстук мят. Видимо, валялся где-то в скомканном виде и был напялен в последний момент.
— Здравствуй, Марго. Могу я войти?
— Добрый день. Прошу.
И впустила гостя в квартиру. Оказалось, он не с пустыми руками явился. Принес коробку конфет, которую до этого держал за спиной.
— Татьяна Олеговна ждет вас, — сообщила Рита. Именно сейчас ей особенно пошел бы не только фартучек, но и чепец, что носят горничные в фильмах.
Дядя Веня проследовал в гостиную, где расположилась Татьяна Олеговна. Она тоже была принаряженная, но лишь чуть-чуть. Вообще-то мачеха всегда хорошо выглядела, даже когда болела, делала прическу, подкрашивалась. Сегодня ее шею украшал шелковый платок, а уши — серьги с бриллиантами. Рита не могла не признать то, что Татьяна Олеговна до сих пор остается красивой женщиной.
Мачеха, сердечно поприветствовав поклонника, распорядилась подать чай. Рита принесла с кухни фарфоровый чайник. После этого ее отпустили. Как ту самую горничную в переднике и чепце. Роль английской аристократки Татьяне Олеговне удавалась не хуже, чем злой мачехи.
Рита тоже выпила чаю. Но на кухне и из обычной чашки. После чего накинула кофту, обулась и покинула квартиру. У нее был план.
Где живет Мария Эскина, Рита легко узнала у соседки — матушки дяди Вени. Хоть в «шпильке» обитали больше трех тысяч человек, а это население не самого маленького поселка, соседка знала все семьи, что въехали в высотку первыми. Эскины были среди таких.
Рита вышла из своего подъезда и прошествовала к крайнему в левом крыле. Дом был трехступенчатым. В центре наиболее высоким. Семнадцать этажей плюс купол и шпиль. На шпиле звезда размером с человека. По обе стороны башни корпуса поменьше — в пятнадцать этажей. И они без декоративных деталей. «Крылья» же девятиэтажные. Но увенчанные красивыми башнями. К тому же в угловых квартирах эркеры, поэтому они ценились так же высоко, как и те, что в центральном подъезде. Рита не просто так про стоимость подумала. Раз Мария Эскина живет в дорогущих хоромах одна, значит, богатая невеста. Как от такой уйдешь? Эта мысль сидела в ее мозгу все время. Возникла, когда Рита изучала интернет-страницу Марии в социальной сети, отмечая, что они с Николаем ведут тот образ жизни, о котором ей только мечтать приходится. И в интерьерах дорогих ресторанов и иноземных отелей госпожа Эскина чувствует себя очень свободно. Коля немного напряжен. А Мария расслаблена. Это ее мир, в который она ввела своего гражданского мужа. А что Николаю может дать Маргарита Пахомова?
Она хоть имела весьма скудный опыт взаимоотношений с противоположным полом (один затяжной полуроман с коллегой за всю жизнь), но не была наивной дурочкой. Перестав верить в сказки, она научилась видеть реальность, а реальность была таковой: доброе сердце Золушки и ее трудолюбие — не то приданое, которое привлечет современного принца. Коллектив у них был женским, и Рита всяких историй наслушалась. Ни в одной не было классического хеппи-энда. Только завуч по воспитательной работе смогла увести своего любовника из семьи, но у той был большой дом, машина и коллекция редких марок.
Рита подошла к двери и собралась набрать на домофоне номер нужной квартиры, но тут из подъезда выпорхнула барышня неземной красоты: изящная, белокурая, одетая во что-то летящее и блестящее. Она держала у уха телефон и слушала, что ей говорят. Рита залюбовалась девушкой, она умела искренне восхищаться чужой красотой или талантом, но красавица прервала молчание и начала отвечать собеседнику. Грубо, матом! И сразу подурнела. Отвернувшись от девушки, Рита схватилась за дверь, чтобы удержать ее, после чего просочилась в подъезд.
До нужного этажа поднималась пешком. Оттягивала момент встречи с Марией.
Но он все равно наступил. После того как Рита позвонила, дверь ей открыла полная миловидная женщина, напоминающая мисс Пигги из юмористической передачи «Маппет-шоу».
Мария Эскина.
— Здравствуйте, меня зовут Маргарита, я ваша соседка, — отрекомендовалась Рита.
— Здравствуйте.
— Слышала о несчастье, произошедшем у вас. Пришла выразить соболезнования и спросить, не нуждаетесь ли вы в помощи? — выпалила Рита заранее заготовленную фразу. А затем начала врать, но тоже не с бухты-барахты, а по сценарию: — Дело в том, что я являюсь членом жилищного комитета, и как его представитель направлена к вам…
— В помощи я не нуждаюсь, — оборвала ее Мария. — Но спасибо вам за участие.
Она хотела закрыть дверь. Но Рита не собиралась так быстро сдаваться:
— Тогда мы венок закажем. И возложим на могилу. Скажите, когда и где состоятся похороны?
— Я не знаю, — беспомощно пробормотала Мария.
— Как так?
— Я еще ничего не организовала. Не сделала ни единого звонка. Но я соберусь. Обязательно.
Только сейчас Рита заметила, что Мария пьяна. А вернее, уловила запах и сделала выводы. Сама она не употребляла алкоголь вообще, но к хмельным людям относилась спокойно. В школе все выпивали. Кто только по праздникам, кто систематически. Мария Эскина накачалась, чтобы заглушить боль, это понятно. Не ясно другое, как можно погрузиться в состояние алкогольного дурмана так глубоко, чтоб не позаботиться о похоронах мужа.
— Мария, когда вам отдадут тело? — строго спросила Рита.
— В понедельник.
— То есть завтра. И вы еще ничего не организовали?
— Я сделаю это сегодня же. Я просто только встала…
— Уже день.
— Да? Тогда потороплюсь.
— Давайте я помогу вам?
— Не надо. Я сама справлюсь. — И снова сделала движение, чтобы закрыть дверь. На этот раз Рита ее придержала.
— Не справитесь. Вы в полном раздрае. А Николая нужно похоронить по-человечески. — Выдав последнюю фразу, Рита испугалась, что сболтнула лишнего. Мария может сказать, а вам-то какое дело до того, как Колю похоронят? Вы ему кто? Но «мисс Пигги» ничего не заподозрила.
— Да, вы правы, — выдохнула она. — Я никакая сейчас. Саму себя не узнаю. И Колю нужно достойно проводить в последний путь. И если вы не против оказать мне помощь, я с благодарностью приму ее. Проходите.
Мария впустила Риту в дом. Выдала тапки и проводила в гостиную. Сама же удалилась в ванную.
Рита огляделась. Квартира, конечно, не такая огромная, как их, но зато отделанная от и до. Причем со вкусом. Правда, в данный момент в комнате беспорядок. Не вопиющий, но заметный. Разбросаны вещи, на столике — грязные стаканы и чашки, рассыпаны крошки и образовались разводы от пролитых жидкостей.
— У меня был суточный запой, — услышала Рита голос хозяйки. — Я вылакала ноль-семь виски и две бутылки вина такого же объема. Последнюю в шесть утра. Потом уснула. И вот только встала. Прошу меня извинить за бардак и внешний вид. Самой противно.
— У меня папа не пил почти. На Новый год фужер шампанского, и все. Но когда погибла мама, он так нажрался — другого слова не подберешь, что обмочился во сне.
— Вы извините, но не могли бы вы напомнить ваше имя?
— Маргарита. Но лучше Рита. Меня так папа называл.
— Он тоже умер?
— Увы.
— Проклятие «мавзолея», — пробормотала Мария.
— Что вы сказали?
— Есть мнение, что наш дом стоит в нехорошем месте и все мы под дамокловым мечом живем.
— Нет, это все Градов виноват. Архитектор. Он проклял свое творение и всех, кто будет в нем жить, перед тем как погибнуть.
— Вы тоже читали статьи в «желтой» прессе? — Рита кивнула. — А вы из какого корпуса? Я вас вроде бы видела, но не могу сказать точно, где и когда…
— Я из «башни».
Глаза Марии округлились. Но все равно остались маленькими.
— Так вы правнучка ТОГО САМОГО Пахомова?
— Да. Первого директора завода.
— И великого масона.
— О, эту байку я тоже слышала. Именно слышала! Из уст нашего лифтера. Думаю, именно он и слил информацию журналистам. Прадеда я, естественно, не знала. Но не думаю, что он был членом какой-то тайной организации. А уж тем более — ее предводителем. Иначе не сгнил бы в лагерях, а его дети не остались бы без средств к существованию.
— Королей свергали и обезглавливали, так что все может быть. — Мария зевнула, закрыв рот сложенными в горсть ладонями. — Я пойду варить кофе. Вы будете?
— Да, с удовольствием выпью.
— Тогда давайте переместимся на кухню. Там чище.
Рита кивнула и проследовала за хозяйкой квартиры.
В кухне на самом деле было аккуратнее. Никакой грязной посуды и крошек. Только три пустые бутылки стояли в углу. Но Мария тут же швырнула их в мусорное ведро.
Рита наблюдала за ней. Впечатление было двойственным. Вроде бы приятная женщина, не красавица, но миловидная, ухоженная: с хорошей стрижкой (волосы не были уложены, но все равно видна форма), с маникюром и педикюром. Видно, что хорошо образованна и воспитанна. Держится с достоинством. А все равно простушка. Не такую женщину Рита представляла рядом с Николаем. Да, она видела Марию на фотографиях рядом с ним, но на снимках они как-то лучше монтировались. Возможно, потому, что для демонстрации были выбраны самые удачные фото.
— Вам кофе черный или с молоком? — обратилась Маша к гостье.
— Черный, — ответила Рита, поспешно отведя глаза. Еще не хватало, чтоб Мария заметила, как она на нее пялится.
— Это хорошо, потому что молока, оказывается, нет, — пробормотала Эскина, заглянув в холодильник. Затем разлила кофе по чашкам и, поставив их на стол, уселась напротив гостьи.
— Вы извините меня за бестактность… Но я не могу не спросить: почему вы одна в этот трудный для вас час? Неужели нет никого, кто мог бы поддержать?
— Есть. Родственники, друзья, в том числе общие, наши с Колей. Но я и им не звонила. Никто не знает, что его больше нет. — Женщина порывисто хлебнула кофе, но он был горячим, и Маша обожглась, закашлялась. Рита вскочила, чтобы налить холодной воды в стакан и дать ей попить. — Не нужно, спасибо, — остановила ее Мария. — На работе Колиной знают, что он умер. Туда полиция звонила. Некоторые звонили мне, но я не взяла трубку. Не хочу говорить ни с кем из знакомых. Не знаю — как. Вот вы чужая, и с вами мне легко. Еще раз спасибо, что предложили свою помощь.
— Так давайте начнем что-то делать. В том числе обзванивать родственников и друзей. И ваших, и его. У Николая есть кто-то из близких?
Как будто Рита не знала, что у него и родители, и ребенок, и лучший друг. И все в другом городе, который находится в четырех тысячах километров. И даже если позвонить им сейчас, они вряд ли успеют на похороны. Это нужно было сделать вчера!
— Они не успеют на похороны, — озвучила ее мысли Мария. — Надо было звонить вчера. Но и то не факт, что смогли бы приехать. Самолеты оттуда не летают. До ближайшего аэропорта сутки на поезде.
— Можно оставить труп в морге. Все равно уже не похороните, как принято, на третий день.
— Да, вы все верно говорите. Но у меня нет их номеров. Телефон Коли в полиции, а контакты в его памяти.
— Нужно позвонить следователю или кому-то из оперов и попросить продиктовать.
— Я не знаю, как им звонить.
— Но вас же допрашивали и, значит, оставляли визитку.
— Наверное, — она говорила все тише. — Но я не помню, куда ее положила.
— Давайте поищем?
Но Мария ничего искать не собиралась. Она хотела плакать и чтоб ее оставили в покое. Рита понимала ее. Сама испытывала такое вчера и еще сегодня утром, но… Но Мария — жена! Она должна взять себя в руки и сделать все, чтобы достойно проводить Николая в последний путь.
— Он бросил меня, понимаете? — услышала возмущенная и ушедшая в себя Рита голос Марии. — Сказал, полюбил другую и ушел. И в тот же день, а вернее, вечер, был убит. Если бы не это, я бы вела себя иначе. Не распускала бы нюни, как сейчас. Да, горевала, но что-то делала бы…
— То есть вы так обижены на него, что готовы оставить поверх земли? — гневно спросила Рита.
— Обижена? — недоуменно переспросила Мария. — При чем тут это? Я чувствую себя самозванкой. Я перестала быть его женой в тот момент, когда меня бросили. Да, я надеялась, что Коля одумается и вернется. Но он умер. И только я знаю, что в тот момент он уже НЕ БЫЛ МОИМ. Только я, понимаете? Никто из родственников, моих и его, и общих друзей. Для них — я вдова. Но на самом деле… Кто я? Бывшая! И как мне вести себя со всеми? Я не знаю. Объяснять, что мы расстались? Или делать вид, что ничего не произошло? Но я-то знаю правду…
И разрыдалась, убежав в комнату.
Рита не пошла за ней. Сидела истуканом и пыталась разобраться в своих эмоциях.
Коля все же сделал выбор. Он оставил гражданскую жену, почти принцессу, ради нее, Золушки. И позвонил, чтобы об этом сообщить, но ее телефон разрядился. Он настоящий принц! Николай готов был спасти ее из башни, вот только не успел.
От этого ей должно быть легче или тяжелее? Рита не могла понять.
По квартире разнесся звонок. Громкий, настойчивый.
Рита вздрогнула всем телом.
— Мария, — крикнула она. — Вы будете открывать?
Ответа не последовало. А звонок тем временем повторился. Звучал он громче и настойчивее, чем до этого, хотя, казалось бы, куда уж…
— Откройте, полиция, — послышалось из-за двери.
На это хозяйка квартиры среагировала и появилась в прихожей. Отперев дверь, она молча впустила визитеров. Их было трое. Все в гражданском.
— Здравствуйте, Мария Анатольевна, — поприветствовал Эскину рыжеволосый полицейский, смутно кого-то напоминавший Рите. — А мы к вам. С обыском. Вот ордер, — он протянул Марии бумагу.
Та бросила на нее беглый взгляд и кивнула.
— Проходите. Извините. Не помню, как вас зовут.
— Игорь Павлович Замятин. А это мои коллеги, — он махнул рукой в сторону двух мужчин, стоящих позади него. — Они будут проводить обыск, а я хотел бы побеседовать с вами.
— Я даже знаю, на какую тему, — вздохнула Мария. — Простите, что ввела вас в заблуждение, когда сказала, что не выходила из дома в тот вечер. Я побежала за Колей, хотела догнать…
— Но передумали?
— Да. Это так унизительно, бегать за мужчинами…
— Поэтому вы и умолчали об этом, когда вчера вели разговор со мной?
— Нет, я просто забыла об этом эпизоде. Не в себе была, сами понимаете.
— Понимаю, поэтому не корю вас. Но впредь прошу быть предельно честной со мной.
— То есть вы мне по-прежнему верите?
— Мы проверили записи с камеры, которая висит на входе. Вы зашли в подъезд через три минуты после того, как вышли. За это время вы не успели бы добраться до места преступления и вернуться.
Пока они разговаривали, коллеги Замятина прошли в комнату. А Рита, наоборот, бросилась в прихожую, чтобы покинуть квартиру.
— О, у вас гости, — увидев ее, проговорил опер. — Подруга ваша?
— Нет, представительница жилищного комитета пришла предложить помощь, — разъяснила Мария. — Кстати, познакомьтесь. Маргарита Пахомова.
— Маргарита? — переспросил Замятин. — Пахомова?
— Да, да, правнучка ТОГО САМОГО…
Но полицейского не волновали предки Риты, только она сама. Именно он звонил ей с телефона Николая и имел с ней беседу.
— Не ожидал застать вас тут, Маргарита Ивановна.
— Вы знакомы? — удивилась Мария.
— А вы нет?
Госпожа Эскина посмотрела на опера с недоумением. Она же объяснила, кем является Пахомова и зачем пришла. Но Рита понимала, почему возник этот вопрос.
— Ваш покойный супруг был другом Маргариты Ивановны, — объяснил Марии Замятин. — Они много общались по телефону. И перед самой своей гибелью Николай позвонил именно госпоже Пахомовой.
Маша перевела взгляд на гостью. Он был тяжел. У Риты даже колени подогнулись, и она неловко опустилась на тумбу для обуви. Ей показалось, она что-то смахнула на пол, но ей не дали переключить свое внимание.
— Так это ты? — еще больше нахмурилась Мария. Куда делось уважительное «вы»? Рита не удивилась бы, услышав какое-нибудь ругательное обращение, типа стерва или тварь. — Та, к кому Коля ушел?
Рита молчала. В отличие от Замятина:
— Маргарита Ивановна уверяет, что между ней и Николаем не было никаких отношений. Но как ей верить, если их любовная переписка уже просмотрена? И в ней много пикантного.
Замятин хотел столкнуть женщин лбами. Чтобы они раскрылись. Даже не так… Чтоб лопнули, как два переспелых арбуза, и все, что внутри, скрытое под толстой коркой, выплеснулось бы наружу.
— Интимных отношений у нас с Николаем не было, — тихо, но твердо проговорила Рита. — Только романтические. А в наше время это не считается отношениями, ведь так? Значит, мы просто флиртовали.
— Когда Николай звонил в последний раз, вы занимались этим же? — поинтересовался Замятин.
— Я же объяснила. У меня телефон сел. Коля набрал меня, но…
— Маргарита Ивановна, разговор был, хоть и короткий. Он продлился меньше минуты. Телефон это не отобразил. Но сотовый оператор предоставил нам распечатку всех звонков и смс…
— Я не разговаривала с Николаем! Повторяю это еще раз.
— Кто мог ответить на звонок вместо вас? С кем вы живете?
— С мачехой. Но она не разбирается в сенсорных телефонах. Я бы даже сказала, боится их, как многие пожилые люди.
— Вы покидали квартиру в тот вечер, когда погиб Николай?
— Нет.
— А ваша мачеха?
— Она еще не оправилась от перелома таза, передвигается при помощи костылей и не покидает квартиру без сопровождения. — Рита была так возмущена, что повысила голос. — Неужели у вас так плохо с зацепками, что вы готовы подозревать всякого? Зачем бы мне убивать Николая, если он выбрал меня?
— Он мог передумать. И позвонить вам, чтобы сказать об этом.
— Я бы приняла любое его решение. Вот только не говорила я с ним. Пришла с работы, помылась и пошла на кухню готовить еду и ужинать. Телефон оставила в своей комнате. А так как к электросети подключить забыла, он разрядился. Вы, вместо того чтобы ставить мои слова под сомнение, лучше бы перепроверили данные сотового оператора. У них какой-то сбой наверняка произошел.
Замятин достал из кармана ветровки телефон и набрал какой-то номер. Громовое «Алло» услышала даже Рита, находящаяся метрах в трех от полицейского.
— Алексеич, — обратился он к своему громкоголосому собеседнику. — По центральному подъезду записи просмотрены?
— Бегло.
— Ты знаешь, кто меня интересует.
— Маргарита Ивановна Пахомова явилась домой в семь вечера и до утра следующего дня из него не выходила.
— Тебе она нужна?
— Пока нет.
— А то она сейчас передо мной.
— Ты же к Эскиной поехал.
— В ее квартире я и нахожусь.
— Так эти две барышни подружки?
— Говорят, что нет. Но мы-то с тобой помним Медузу с Горгоной.
— А знаешь, пришли ко мне Маргариту Ивановну. Мне нужны ее показания.
— Лады.
И отсоединился.
— Кто такие Медуза с Горгоной? — опередила Риту Маша.
— О, это очень интересные женщины. Соседки, как и вы. Одна тихая, невзрачная, можно даже сказать, мутная… Медуза. Вторая женщина-вамп. Яркая, агрессивная, немного вульгарная. Но и та и другая встречались с одним мужчиной. Обеим он обещал золотые горы, но бросил и Медузу, и Горгону ради новой пассии. Дамы об этом узнали, сговорились и прикончили изменника. Да не своими руками. Наняли какого-то наркомана. Думали, им все сойдет с рук. Но попались. Сейчас все трое сидят.
— Вы подозреваете нас в сговоре?
— Я просто рассказал вам историю, — пожал плечами Замятин. — А теперь я прошу вас, Маргарита Ивановна, отправиться в следственный отдел, вас ждут в кабинете под номером тридцать один. Если при вас нет паспорта, зайдите за ним. Адрес я вам сейчас дам.
Рита поднялась. Пока опер искал визитку, смотрела на Марию.
А та смотрела на Риту.
Медуза с Горгоной сверлили друг друга взглядом, но никто не окаменел.
Сан Саныч пристроил свой «УАЗ Патриот» между двумя деревьями в глубокой луже. Никто, кроме него, не рискнул припарковаться в таком месте. Но его «патрик» повидал столько ухабов, ям, раскисших троп и даже болот, что любая городская лужа была ему нипочем.
Братья Карповы выбрались из салона. Сан Саныч смело шагнул в грязь, а брат долго примеривался, куда ступить, но все равно испачкал кроссовок и выругался.
— Неужели в округе нет нормальной парковки?
— Ближайшая под торговым центром.
— Нет, ну там же вон асфальт, — брат указал за спину.
— Да, но я не воткнусь на своем монстре.
— Можно было поискать место, — не сдавался Мишка. — На мне, между прочим, новые кроссовки.
— Ничего, постираешь. Я в машинку закидываю, ставлю на быструю стирку и через полчаса они как новенькие.
— Могут подсесть, они замшевые.
— Ой, да перестань ныть.
Они направились к баракам, стоявшим на откосе. В них еще до революции жили рабочие одного из старейших городских заводов — кирпичного. И, в отличие от построенных в советское время безликих бараков, эти были не лишены своей прелести. Каждый венчала остроконечная крыша с декоративным балкончиком. На окнах — резные наличники. Двери двухстворчатые, высокие, а к ним ведет «парадная» лестница. Бараки одряхли, когда Сан Саныч еще мальчишкой был, теперь же превратились в руины.
— Неужели тут еще кто-то живет? — спросил Михаил.
— Да. Дядя Абрам.
— Как? Это мало того небезопасно, так в доме же ни света, ни газа, ни рабочей канализации.
— Канализации тут никогда и не было. Как и газа. — Странно было объяснять это брату, который сам вырос в доме без удобств. — А электричество вырабатывает компактный, но мощный генератор. Его дядя Абрам купил, когда еще дом был обитаем, — тут постоянно случались перебои со светом.
— Но почему старик сейчас не переезжает? — недоумевал Миша. — Неужто не хочется на старости лет комфорта? Теплого сортира, удобной ванной, центрального отопления?
— Когда я узнал дядю Абрама, он только и твердил о том, как хочет всего этого. Ждал расселения барака. И я верил ему. Сочувствовал. Он уже тогда в возрасте был. Мне же, мальчишке, казался древним старцем. А потом, когда я чуть подрос, понял, что это все слова. Дядя Абрам в перестроечные времена мог себе десяток хат купить. Он, как ювелир, на золоте сидел, а как перекупщик — на антиквариате. За десять тысяч долларов в те времена можно было приобрести неплохую однокомнатную квартиру, а старик за месяц делал столько. Если не больше. В общем, так и не понял я, что дядю Абрама держит тут. Возможно, воспоминания. Он в этом бараке еще с родителями жил…
— Все мы когда-то жили с родителями, — проворчал брат, с опаской закинув ногу на третью ступеньку «парадного» крыльца — первые две сгнили. — Но что-то не тянет нас в дом родной.
— Подожди, может, потянет еще. — Сан Саныч сразу запрыгнул на крыльцо, схватившись за перила. Мишка же все топтался на ступеньках, выискивая те, на которые безопасно ступать. — Кстати, ты где живешь сейчас? Все в нашей развалюхе?
— У девушки.
— А что с квартирой?
— Сдал гастарбайтерам… — Мишка провалился-таки. Благо не сильно — по колено. Тут же выбрался, но ругался все то время, что шли к квартире Лившица.
Сан Саныча брат раздражал. Он превратился в такого пижона, на которых он всегда смотрел с недоумением. Когда хипстерами становятся золотые мальчики, сынки богатых родителей или выпускники престижных вузов, — это одно, а когда плохо образованные детки пьяниц, что донашивали одежду за старшими братьями, — другое. Сан Саныч таких насквозь видел и едва сдерживался, чтобы, сложив ладошки рупором, не крикнуть им вслед: «Не верю!» Они не были убедительными. Не органично вписывались в тренд. А старший Карпов терпеть не мог фальшь.
Тем временем братья достигли единственной закрытой двери. Остальные либо отсутствовали, либо держались на одной петле.
— Слушай, а тут ведь жить еще и небезопасно, — перестав причитать, заметил Мишка. — Любой может зайти и прикончить.
— Прикончить могут где угодно.
— Это понятно. Но заброшенные дома — прибежища наркоманов, бомжей и прочего сброда. А у старика явно есть то, чем можно поживиться. Генератор тот же.
Сан Саныч пожал плечами. Откуда он мог знать, что движет дядей Абрамом? Можно было все поступки объяснить старческим слабоумием. Но ему почему-то казалось, что у Лившица есть какая-то цель. Да, он был чудным дедом, который вечно говорил что-то невпопад и многое забывал, но в его потускневших от времени глазах не было пустоты. Дядя Абрам сохранял здравый рассудок, и что было у него на уме, поди знай…
— Старик еще и не запирается, — воскликнул Мишка, взявшись за ручку и легко ее повернув. — Не считает нужным или забывает?
— Всегда запирался, — ответил Саныч, переступив порог.
Комната была большой. Когда-то здесь обитали человек двадцать рабочих, потом семья Лившицев в полном составе. От нее никого не осталось, кроме дяди Абрама. Родители скончались очень давно: отец был репрессирован, подорвал здоровье в лагерях и хоть и вернулся оттуда, но инвалидом, был не жилец, пока он сидел, мать от горя умерла. Старший брат погиб в войну, причем чуть ли не в последний ее день, уже в Берлине, младшая сестра эмигрировала в Израиль еще при СССР, но попала под обстрел и скончалась на месте. Род Лившицев никто не продолжил. Брата забрали в солдаты в восемнадцать, сестра детей иметь не могла, а дядя Абрам не хотел.
— Тут всегда такой бардак? — обратился к брату Мишка.
Сан Саныч обвел взглядом комнату, в которой царил настоящий хаос, и покачал головой. Дядя Абрам был аккуратистом. С возрастом его глаза утратили зоркость, старик мог пропустить пыль или паутину, но вещи расставлял и раскладывал строго по местам.
— Ты не предупредил, что приедешь? — спросил Мишка.
— Звонил, но абонент был недоступен. — Саныч нашел взглядом сотовый. Он лежал на полу. На полу, а не на тумбочке, где было его место.
Мишка тоже увидел телефон, подошел, поднял.
— Не разбит, просто выключен, — констатировал он. — А старика нет нигде. Я было подумал, что с ним приступ случился, он пока падал на пол, за мебель хватался…
— Нет, тут побывал кто-то чужой.
— Бомжи ворвались-таки? — Мишка резко замолчал.
— Что такое?
— Я его вижу. — И указал на окно, возле которого стоял.
Сан Саныч подбежал и выглянул на улицу. Он знал о привычке старика сидеть во дворе на складном стульчике и любоваться Волгой. Рванув рассохшуюся раму, Саныч распахнул окно. Оно находилось низко, и через него легко было попасть на улицу. Спрыгнув на молодую травку, Александр окликнул старика:
— Дядя Абрам, вы спите?
Лившиц сидел на стульчике, свесив голову вниз. На ней вязаная шапочка с надписью «Олимпиада-80». Саныч хорошо помнил эту шапочку. Когда он был маленьким, дядя Абрам носил ее. Надевал, выходя на прогулки. В остальное же время носил шляпы. И только в лютые морозы армейскую ушанку.
Сан Саныч подошел к старику и положил ему руку на плечо. Дядя Абрам не пошевелился.
— Он мертв? — спросил Мишка, выглядывая в окно.
— Да, — ответил Александр, заглянув в лицо старика. Глаза были закрыты, как будто тот спит, но было ясно, что человек покинул мир живых.
— Проверь пульс. Может быть, просто без сознания.
Сан Саныч, хоть и был убежден в том, что дядя Абрам скончался, последовал совету брата. Отодвинув шарф, намотанный на шею — тот самый, в который старик кутался, находясь в своей мастерской, — чтобы пощупать пульс, увидел на шее багровые синяки.
— Ну что там? — нетерпеливо выкрикнул Мишка. — Живой, нет?
— Нет.
— Инсульт, наверное.
— Это вряд ли… — Саныч развернулся к брату и сказал: — Вызывай полицию. Дядю Абрама убили.
Ели молча. Мишка пельмени со щукой и весенний салат с редисом, салат он взял, чтобы закусить водку, а Сан Саныч «Сибирские» с бульоном и гору пирожков с разными начинками. Еда оказалась вкусной, похожей на домашнюю. Конечно, с той, что готовили деревенские бабенки в печи, не сравнить, но у самого Саныча получалось хуже. Он то забывал в суп картошку положить, то рыбу пережаривал. В экспедициях и не такое съедалось, но дома хотелось питаться повкуснее. И Саныч теперь знал, куда будет ходить, когда пожелает себя побаловать.
— Когда я ем, то глух и нем? — обратился к нему Мишка. Брат выпил три стопки, две — одну за одной, последнюю уже под горячее, и выглядел немного расслабленным.
Сан Саныч кивнул. Он слопал почти все пирожки (к слову, они были крохотными — на два укуса) и думал над тем, заказать ли добавки или взять блинов с брусничным вареньем. За месяц скитаний по лесам и отдаленным деревням он исхудал. И нужно было немного сальца нарастить.
— Ты сказал полицейским, что приехал к Лившицу, чтобы его проведать, — не отставал от старшего брата Мишка. — Но ведь на самом деле ты что-то собирался ему отдать? И что же?
— Карту одну раздобыл. Хотел, чтоб дядя Абрам изучил.
— Можно мне на нее глянуть?
— Зачем тебе это? Ты никогда не интересовался поисками сокровищ. Считал это ребячеством. И убеждал меня, что овчинка не стоит выделки.
— Но это на самом деле так! Ладно, ты ребенком по подвалам и чердакам лазил, чтоб найти какую-то утварь старинную, это и интересно, и копеечку приносит. Я не был таким романтиком, как ты, поэтому меня интересовали только деньги: я бутылки собирал и макулатуру. Сдавал. Зарабатывал себе на жвачку и петарды. Во мне и тогда не было тяги к приключениям. Зачем рисковать, забираясь в аварийные здания? Можно просто проверить урны и контейнеры и найти в них то, что чего-то стоит. Но меня восхищал твой авантюризм. До тех пор, пока ты не повзрослел. Я ждал, что ты займешься чем-то серьезным, стабильно приносящим прибыль. Ты сильный, смекалистый, хорошо организованный. Ты мог бы найти себе достойное применение, но нет… Ты продолжал искать клады.
— Я находил их, — с нажимом проговорил Саныч.
— Да. Но разве они тебя по-настоящему обогатили? Ты мотался по лесам, болотам, спал под открытым небом, голодал, вшивел, зарабатывал гастрит, гайморит и простатит… И ради чего? Жалких копеек, на которые ты смог купить отечественную машину? Когда мы виделись до этого, у тебя была «Нива», сейчас «УАЗ». Если ты скажешь, что имеешь дом в триста квадратов и гараж, в котором стоит «Порш», я возьму свои слова назад.
— Нет у меня «Порша». Как и дома. Я живу в съемной квартире. — Аппетит пропал, и Саныч даже последний пирог решил не доедать. — И ты не поверишь, конечно… Но я доволен своей жизнью. Я скажу больше, я был бы счастлив, если бы не Валерка. Он умер, и это на моей совести. В остальном я все делал правильно.
— Мы сейчас опять вернемся к больной теме? Ты не виноват даже в том, что Валерка заболел поиском сокровищ. Не ты заразил его «золотой лихорадкой». Это все дед со своими рассказами.
— Пусть так, но не уберег его я. Но на самом деле давай не будем возвращаться к больной теме, поэтому расскажи лучше, как ты поживаешь. Что у тебя за девушка?
— Нет. Ты должен рассказать мне о карте.
— Зачем?
Мишка выплеснул в стопку остатки водки из графина и залпом ее выпил. После этого выдал:
— Брат, я не уверен в тебе.
— В каком смысле? — опешил Сан Саныч.
— Ты привел меня в дом мертвого старика. Как будто хотел, чтоб мы его вместе обнаружили. Так менее подозрительно.
— Ты думаешь, это я убил дядю Абрама?
— Не буду врать, такая мысль пришла мне в голову. Но я ничего не утверждаю. Возможно, все это совпадение. Но чтобы меня успокоить, расскажи все. Прошу.
— Да иди ты! — Саныч рывком встал, засунул руку в карман, чтобы достать деньги за обед, а скорее, ранний ужин, но брат перехватил ее и зашептал:
— Не веди себя как инфантильный малец. Мне хватило твоих прошлых истерик. Ты же был главой нашей семьи когда-то. Не отец — ты. И тебе тогда было совсем мало лет. Что же случилось с тобой, брат?
— Я не уберег младшего брата, — процедил сквозь зубы Сан Саныч. — За которого, как глава семьи, отвечал.
— А может, дед был прав? И схроны Стеньки Разина проклятые? И ты стал одержимым ими, потеряв себя? Иначе как объяснить тот факт, что, дав зарок не искать их, ты все еще рыщешь по лесам в надежде откопать один из его кладов?
— Я шесть лет о них не думал. Но дядя Абрам где-то раздобыл сведения о захоронении целого обоза с добром.
— Нашел его?
— Не его. Но кое-что стоящее. Ты и сам знаешь, что Стенька награбил столько добра в наших богатых краях, что где только его не прятал. Не самое ценное прятал в спешке. Без заморочек. Горшок с золотом в годы красного террора откопал один «кулак», когда свое прятал. И в яме карту нашел. Себе взял. Сохранилась она до наших дней, хоть и не в первозданном виде: часть рисунка и надписей пропала. Я купил ее у праправнучки того «кулака». Привез в город. Хотел показать дяде Абраму. Но не успел.
Мишка несколько секунд переваривал услышанное. Сан Саныч следил за его лицом, пока не понял, что брат ему поверил. Мысленно выдохнув про себя, он сказал:
— Я думаю, ты был прав, сказав, что дядя Абрам сильно рисковал, оставаясь жить в том бараке.
— Да, но убили его не бомжи. И не они перевернули дом вверх дном.
— Но полицейские сделали именно такой вывод.
— Не хочется им возиться с этим делом, вот и все. А на бездомных что хочешь можно повесить. Загребут пару бродяг, выбьют из них признание, вот тебе еще одно раскрытое убийство.
— Зря ты так плохо думаешь о представителях правопорядка.
— Да я сам бы поступил так же, если б служил в полиции. Но никакие это не бомжи. Дед сидел себе на стульчике, под солнцем грелся. Он не мог помешать вторжению.
— Но мог увидеть тех, кто ворвался к нему в дом. И запомнить внешность.
— Сальные патлы, отекшую рожу и фингалы разной степени давности? Бомжи все на одно лицо.
— Дядя Абрам мог знать этого бездомного человека или людей.
— Так что ж он или они столько ценных вещей в доме оставили? Не забрали ни еду, ни одежду, ни сотовый. Я уж не говорю о генераторе, телевизоре, микроволновке.
— Зачем все это, если нашли что-то стоящее?
— Например?
— Золото.
— Я дядю Абрама помню плохо. Можно сказать, не помню вообще. Но он явно не был глуп или безрассуден. Иначе не пережил бы лихие девяностые. Если золото и припрятано, то явно в таком месте, до которого не добраться. Не схрон Стеньки Разина, конечно, но…
— Да не было у него столько золота, чтоб схрон делать. Не знаю как, но дядя Абрам все потерял. Жил на пенсию и небольшие сбережения.
— Тогда при чем тут золото?
— Он не доверял деньгам. Не только рублям, но и валюте. Только драгметаллам. Поэтому заначка явно была золотой. И где ее хранить, если не дома?
Мишка тряхнул головой. И напомнил себя прежнего. Его щеки оставались пухлыми по сей день, хоть сам он и достиг отличной формы, наверное, поэтому брат и отрастил бороду, чтобы скрыть щеки. В Сан Саныче всколыхнулась нежность. Братья были его самой большой любовью. Такие сильные чувства обычно испытывают только к родителям и детям. А поскольку родителей у Сан Саныча полюбить не получалось, всего себя он отдал братьям. Мишка и Валерка были ему как сыновья. Поэтому он так тяжело и переживал гибель младшенького. И отдалился от среднего, боясь если не укоротить его жизнь, то испортить ее. А сейчас, вот именно сейчас, в эти мгновения, осознал, как ему не хватало Мишки. А еще понял, каким был дураком, что держался на расстоянии от единственного человека, которого по-настоящему любил.
— Ты прости меня, брат, — проговорил Саныч.
— За что?
— За все.
— Ты ничего не сделал мне плохого.
— Как и хорошего. А должен был помочь тебе встать на ноги.
— Саныч, ты тянул нас с Валеркой многие годы. Долг старшего брата ты выполнил задолго до того, как исчез из моей жизни. Но я не говорю, что ты сделал хорошо. Мог хотя бы звонить, чтоб я был спокоен насчет тебя.
— Тебе сообщили бы, случись что со мной. Ты мой наследник.
— О, то есть твой «уазик» станет моим? — усмехнулся Мишка и сделал знак официантке. — Круто!
— Еще металлоискатель и ботинки из кожи буйвола, — в тон ему ответил Саныч.
— А почему ты не женился? Неужто не на ком?
— О, как раз напротив. В глухой провинции такие женщины! Те самые, некрасовские, которые и коня на скаку, и в горящую избу… А красавицы какие! Я как в город возвращаюсь, на цыпочек тюнингованных и их залитых ботексом мамаш смотреть не могу без содрогания.
— Так в чем же дело? — К столику подошла официантка, и Мишка заказал себе еще сто миллилитров водки и салат. А Саныч блинов, но не с вареньем, а с киселем. Когда девушка удалилась, он ответил на вопрос брата:
— Не хочу брать ответственность за кого-то. Пока не готов.
— Понимаю. Хотя думаю, если б ты полюбил кого-то, вопрос о готовности не стоял бы.
— Ты прав, пожалуй. Я ни разу не любил безоглядно и самозабвенно.
— Как и я. Это наша фамильная черта, как думаешь?
— Это, брат, на нас природа отдыхает.
— В смысле?
— Вот говорят, на детях талантливых людей…
— Да-да, это я слышал. Но мы при чем?
— Наш отец любил мать до безумия. Он не изменял ей ни разу, хотя когда-то он был более чем привлекателен. Здоровенный, мужественный, голубоглазый. Рубщик на рынке, где девяносто процентов работников — женщины. Мать же наша изменяла папаше направо и налево. Но не просто потому, что у нее одно место чесалось, она влюблялась в каждого, с кем спала.
— Ага, понял. Они умели любить. Отец одну, мать многих. А на нас природа отдыхает.
Принесли заказ. Саныч подвинул к себе тарелку с едой, Мишка — стопку, в которую тут же налил водку.
— Никогда не забухивал? — поинтересовался Сан Саныч.
— Нет, — с некоторым удивлением протянул брат. — А ты?
— Я — да. После похорон отца не просыхал две недели. Хотел забыться, но не получалось. Пил столько, что другой бы сдох. Но я не сдох. Богатырское здоровье бати — самое лучшее от него наследство.
— Теперь совсем не пьешь?
— Почему же? Если сильно замерзну в экспедиции, ноги промочу, тогда опрокидываю в себя стопочку. У меня при себе всегда фляжка с бальзамом. Дядя Абрам советовал его принимать в качестве лекарства. Какой-то определенный, чувашский, но не фабричный. У него свой поставщик был, он и для меня пару бутылок брал.
— Жаль тебе его?
— Очень. Понимаю, пожил. Но одно дело своей смертью умереть, а другое… — Саныч махнул рукой, после чего уткнулся в тарелку и стал быстро поглощать блины. Слопал их за минуту. И почувствовал тяжесть в желудке — объелся. Нет, даже не так — обожрался!
— Что будешь делать с картой, которую купил? — спросил брат, отодвинув от себя стопку, в которой еще оставалась водка. Он тоже перенасытился.
— Разбираться в ней. Но без дяди Абрама не знаю, смогу ли.
— Уверен, у тебя получится.
Тут затренькал Мишкин телефон, который он достал и положил рядом с тарелкой. Брат взял его, глянул на экран и вскочил со стула, едва не уронив стол. Когда Саныч с удивлением посмотрел на него, выпалил: «Очень важный звонок!» — и унесся в фойе, чтобы поговорить.
Оставшись один, старший Карпов сунул руку в карман и достал из него то, что должен был… Нет, не показать… Передать дяде Абраму. И не карту. Саныч на ходу выдумал историю о ней. Нечто более важное и ценное. Но что теперь с этим делать, когда Лившица нет в живых, он не знал.
Придется наведаться в барак еще раз и перевернуть там все то, что еще не было перевернуто, сказал себе Саныч, после чего попросил счет.
В желудке бурлило. Мучила отрыжка. А во рту стоял привкус чего-то мерзкого.
То ли суши, то ли ролов, то ли сашими.
Того, что он съел с тела азиатки. Хозяин уверял, что девушка настоящая японка. Как и повар, что готовил суши, ролы и сашими. На самом деле девочка была китаянкой — Илья, в отличие от большинства европеоидов, видел разницу между ними, а повар, как говорилось в одном известном фильме Шукшина, чудаком на букву «м». Такие не имеют национальности. И готовят так отвратительно, что пища тут же просится наружу.
Бердников поискал глазами аптеку. Не нашел. Зато увидел магазинчик, в окне которого маячила реклама «Боржоми». Илья решил зайти туда и купить минералки. Дома у него есть какие-то таблетки от желудка, но до дома идти метров пятьсот.
Он славно погулял. На первый взгляд. Было все, включая ванну из шампанского.
Все, кроме секса.
Илья не захотел ни одну из девочек, а он за сутки своего разгула познакомился с дюжиной. А если считать с платными барышнями, так с двумя. Но ни одна не впечатлила. Хотя любую на подиум выведи, за профессиональную модель сойдет. Приятели, что присоединялись к нему то в одном заведении, то в другом, недоумевали. Что с Илюхой не так? Уж не влюбился ли? Он отмахивался, отшучивался, а про себя повторял вопрос…
С ним случалось такое дважды. Первый еще в школе. Там было все так ярко и сложно, что, когда оборвалось, хотелось умереть. В память об этом на запястье Бердникова остался шрам. Мог бы удалить, но не стал. Решил сохранить себе в назидание. Но всегда прикрывал часами. Все его часы были массивными и на толстых ремешках.
Вторая любовь оказалась еще ярче, но проще. Ярче, так как включала в себя сексуальные отношения. Поэтому и проще. Можно было жениться, завести детей. Но Бердников не хотел погрязать в семье в двадцать один. Он стремился к успеху. А любимой для счастья достаточно было Ильи. Она согласна была на шалаш. Но не на ожидание призрачного дворца или хотя бы терема. Когда Бердников сообщил ей, что не собирается жениться, пока не встанет на ноги, девушка его бросила.
— Мужик, эй, мужик, — услышал Илья как будто бы знакомый голос. На тот момент он уже шел по улице, попивая «Боржоми». — Сигареткой не угостишь?
Бердников повернул голову и увидел сутулого мужика с места позавчерашнего преступления. Илья и узнал его по спине.
— Не курю я. А ты опять пачку потерял?
— Ага, — закивал мужик. — Карман дырявый, наверное. А ты че, знаешь меня?
— Видел.
— Я тебя вроде тоже. А где, не пойму.
Илья отмахнулся и пошел было дальше, но сутулый воскликнул:
— А, вспомнил, ты ж у места преступления крутился, выспрашивал у меня подробности. Зачем?
— Любопытствовал, — пожал плечами Илья.
— А хошь… Я это… Удовлетворю. — И подмигнул.
— Не понял?
— Любопытство твое.
— Да мне уже не интересно.
— Это ты зря. Убийца-то из твоего дома.
— Откуда ты знаешь, где я живу?
— Ясно, что в высотке. Скажи, не прав?
— Прав.
— Видно, что буржуй. Как и покойник давешний.
— И кто ж его из наших замочил?
— А говорил — не интересно, — хохотнул сутулый, хлопнув себя по костлявым коленям. — Так что, хочешь послушать меня?
— Как я понимаю, для того чтобы птичка запела, ей нужно предложить еды или воды? Тебе воды какой крепости? И на закусить чего?
— У меня половины желудка нет, я не пью и почти не ем. Только курю.
— Понял. Давай зайдем в табачный ларек, я тебе блок «Примы» куплю.
— «Примы»? — разочарованно протянул сутулый.
— Но ты ее курил, когда мы с тобой виделись.
— На безрыбье и рак рыба. А так я сигарки люблю. Они вроде как сигары, но меньше. И не из цельного листа. Пахнут… — Он втянул волосатыми ноздрями воздух. — Корой, вишней, корицей и… знойной женщиной!
Илья рассмеялся. Он слышал, что среди маргиналов попадаются весьма оригинальные личности, но впервые с такой столкнулся.
— Тебя как зовут? — спросил он у сутулого.
— Бернард.
— Не гони.
Мужик полез в карман и достал из него мятый, грязный, прожженный паспорт. Открыв, показал Бердникову.
— На самом деле, Бернард, — удивился Илья.
— Моя маман была большой поклонницей писателя и драматурга Шоу. Назвала в его честь. Она русский и литературу преподавала в школе.
Мужик что-то еще говорил, но тут зазвонил телефон Ильи, и он занялся им. Опять незнакомый номер. Бердников не отвечал на «безымянные» звонки. Но в этот раз решил взять трубку. Вдруг госпожа Весенняя каким-то чудом раздобыла его телефон?
— Алло.
— Илья Павлович, здравствуйте, — услышал он мужской голос и понял, что зря ответил. — Это Костя. Ваш номер мне Марта дала, вы уж не ругайте ее за это.
Бердников не сразу понял, с кем говорит. Костя? Какой еще… Ах да. Парень из офиса. Неудачник, который никак не мог дождаться повышения. Они вместе ехали в лифте в последний рабочий день Ильи.
— Я уже вам не первый раз звоню. Беспокою, понимаю. Но я просто не могу не поблагодарить вас.
— За что?
— За доспехи свои! Вы подарили их мне.
— Костюм от Хьюго, помню.
— Они помогли, — вскричал Костя. — Не он — они. Доспехи Бэтмена. Меня повысили!
— Очень за тебя рад. Ты достоин этого. — И, попрощавшись, положил трубку. Едва Илья сделал это, как тезка писателя и драматурга Шоу взял его в оборот. Бердников позволил увлечь себя в табачную лавку. Он отдал Косте дорогущий костюм, так почему бы не потратить на Бернарда пару тысяч.
Когда сигарки были куплены и одна из них выкурена прямо на пороге магазина, Илья спросил:
— Ну что, теперь твоя душенька довольна?
— Я в раю, — мечтательно пробормотал Бернард.
— Тогда потопали в сторону моего дома, а пока идем, расскажи мне об убийце.
— Ты давно в «мавзолее» живешь?
— Нет, меньше четырех лет.
— А, ну тогда не знаешь дядю Абрама.
— Почему же не знаю? У него я квартиру как раз и купил.
— Да ты что? — Бернард остановился и всем телом развернулся к Илье. — Ремонт в квартире делал?
— Конечно. Она запущенной была.
— Нашел чего?
— А что, должен был?
— Сокровища несметные. Дядю Абрама все Кощеем звали. Он над златом чах. То есть копил, не тратил. Ходил в затертом пальто и стоптанных башмаках. Не пил, не курил. С женщинами замечен не был. Везде пешком, чтоб на проезд не тратиться. Куда, спрашивается, деньги девал? В кубышку складывал.
— Я, Бернард, чужих денег не считаю и тебе не советую. Но ты сам подумай, если кубышка так была дорога господину Лившицу, неужели он оставил бы ее в квартире, которую продал?
— Так у него с головой в последнее время нелады были. Все забывал. И, как гутарят, о том, где сокровища свои спрятал, тоже запамятовал.
— Глупости, — отмахнулся Илья. — Ты лучше скажи мне, с чего ты решил, что именно Лившиц убийца? И он, кстати, не наш. Хоть и владел квартирой в «шпильке», но не жил в ней.
— Зато имел в ней мастерскую. Считай, ваш.
— Пусть так. Так что насчет моего вопроса?
— Слышал я вчера разговор один… — И со значением добавил: — Секретный.
— И кто же секретничал, а вернее, сплетничал?
— Нет, нет, это тебе не кудахтанье бабок на лавочке, это — серьезный разговор.
— Между кем он состоялся? — проявлял чудеса терпения Илья.
— Между стариком-лифтером и журналистом.
— Каким еще лифтером?
— В вашей «шпильке» лет двадцать проработал. Важный всегда ходил, как генерал. Я ж всю жизнь в этих дворах провел, многих знаю. Этого тоже. Только как зовут, не помню.
— Макар Васильевич?
— Точно. Журналист так обращался к нему. Он из какой-то крутой газеты. Называется… Блин, как же?
— Не важно. Дальше что? О чем говорили?
— Лифтер когда-то жил в «шпильке». В коммуналке. Там несколько коммуналок было, но давно, при Сталине еще. Папаша Макара, Василий, секретарем был у директора. ТОГО САМОГО, Пахомова!
— Честно признаться, я плохо знаю историю «шпильки». Как и завода. И чем этот Пахомов был знаменит?
— Он был великим масоном, — с трепетом проговорил Бернард.
— Чего-чего? — Илья расхохотался.
— А че ты ржешь? — обиделся собеседник. — Об этом в газетах еще лет десять назад писали.
— В тех самых, чьими источниками информации являются выжившие из ума старики?
— Но Пахомов на самом деле обладал огромной властью в городе. И в Москве кабинеты верховных партийцев ногой открывал. Завод под него построили. Как и «шпильку». Пахомов лично одобрил проект здания и внес в него изменения: велел башню так спроектировать, чтоб в ней только одна квартира помещалась и окна комнат выходили строго на север, юг, восток и запад. — Бернард разгорячился. Речь его становилась все более страстной и, как это ни парадоксально, грамотной. Спасибо матери-филологу, заложила в сына базу. — Пахомов мнил себя сверхчеловеком. И хотел возвышаться над всеми. За это и поплатился. Сталин лично отдал приказ заключить Пахомова под стражу, а потом расстрелять.
— Это ты тоже из газет узнал?
— И из них тоже. История давно известная. Вместе с Пахомовым тогда загребли нескольких его приближенных. Среди них и секретарь Василий, отец Макара. А еще инженер проектного бюро Ливщиц. Остальные были шишками на заводе, а эти двое — так, шушера. Но именно с ними Пахомов общался теснее, чем с остальными. И это было странно, потому что человек, считающий себя пупом земли, не станет якшаться с секратаришкой и инженеришкой вне работы.
— И что из этого следует?
— Они были посвященными. Но специально не выделялись из общей массы. Даже жили один в коммуналке, второй в бараке.
— Ладно, пусть так, — устал слушать Бернарда Илья. Да и пришли они уже. — Но я так и не пойму, при чем тут убитый в вашем дворе мужчина?
— Он правнук архитектора Градова.
— Того самого? — Илья указал на мемориальную табличку на фасаде здания. На ней было написано, что оно спроектировано Борисом Ивановичем Градовым.
— Да. И, чтоб ты знал, Градов был правой рукой Пахомова. Не знаю, как у них, у масонов, замов величают. А по-нашему считай, вице-президент.
— Допустим. Но я все равно ничего не понимаю.
— Потому что ты сказать не даешь, все перебиваешь, — Бернард достал еще одну сигарку, понюхал ее. — Какой аромат, — прошептал он и зажмурился. Тянул паузу, как профессиональный актер. И наконец выдал: — Младший Градов вымогал у Абрама Лившица деньги. И старик, чтобы не делиться своими несметными сокровищами, его прикончил.
Бердников разочарованно выдохнул. Стоило тратить на Бернарда время (деньги — не в счет, это копейки), чтобы услышать эту надуманную ерунду.
Бернарду не понравилось, как была воспринята его новость, и он принялся вываливать на Илью очередную порцию стариковского бреда — всю эту историю явно придумал Макар Васильевич:
— Градова убил Карл Лившиц, отец Абрама. По указке Пахомова. А правнук архитектора решил, что род Лившицев должен им, Градовым. Оно и понятно, если бы не Карл, судьба потомков Градова сложилась бы иначе. Лившиц же не только убил его, но и тело спрятал. И все считали, что архитектор сбежал. С государственными деньгами и молодой любовницей. И жена от позора и безденежья — ей даже пенсия по утере кормильца не причиталась — уехала из города в какую-то дыру.
— Я даже вникать в это не хочу, — отмахнулся Илья. — Но журналисту наверняка рассказ Макара понравился. Занятную статейку состряпать можно на его основе.
— У Макара есть отцовские дневники. В них все!
Но Бердников решил, что с него хватит, и скрылся за подъездной дверью.
Когда двери лифта открылись и он увидел сидящую у его порога девушку, то решил, что всему виной абсент. Ночью Илья выпил его дикое количество, и вот напиток только начал действовать. Но барышня оказалась не галлюцинацией. Госпожа Весенняя, самая что ни на есть реальная, вскочила, завидев Бердникова, и бросилась ему на шею.
— Наконец ты пришел! — выпалила она, хватаясь за него так крепко, что Илья поморщился от боли. — Я несколько часов тут сижу и жду, жду…
— С тобой все в порядке? — спросил Илья, оторвав Лизу от себя, чтобы заглянуть ей в глаза.
— Даже не знаю, что сказать.
— Давай зайдем в квартиру.
Бердников отпер дверь и пропустил даму вперед. Лиза вошла и сразу скинула с ног кроссовки. Сегодня она была одета по-спортивному, будто на пробежку отправилась. Сумки при ней опять не было.
— На чем ты приехала? — поинтересовался Илья, проходя следом.
— На такси. Машину Матвей отогнал в сервис позавчера днем. Она, оказывается, наша общая. У него и свои ключи есть. А где мои, я так и не знаю. Хотя если авто днем находилось в сервисе, то я не могла вечером на нем сюда приехать.
— Но забыть выложить ключи из сумки — да. Сумки нет дома?
— Сумок полно, не знаю, с какой выходила. Но ни кошелька, ни телефона.
— А документы?
— Паспорт на месте. Прав нет.
Илья кивнул. Права обычно кладут в портмоне, а коль оно пропало, то и документ утерян.
Бердников скинул пиджак и расстегнул рубашку. Он немного вспотел, и тело было липким. Нестерпимо захотелось освежиться. Поэтому он сказал:
— Ты располагайся, где тебе удобно, а я в ванную схожу.
— Да, почистить зубы тебе не мешает, — улыбнулась Лиза. — От тебя несет перегаром. А я в кухню, сделаю тебе кофе.
Илья ответил на улыбку и отправился в ванную.
Он был безумно рад видеть госпожу Весеннюю. Однако не только не показывал радости, но и самому себе в этом признавался с каким-то странным смущением.
Бердников быстро принял душ и почистил зубы. После этого облачился в банный халат и вышел.
Его по-прежнему беспокоила изжога, и от кофе следовало бы отказаться, но Илье необходимо было взбодриться.
— Так что тебя привело ко мне? — спросил он, усевшись за стол, на котором дымилась чашка с эспрессо. Лиза разобралась с кофемашиной и приготовила две чашки кофе: Илье и себе.
Госпожа Весенняя по привычке покусала костяшку пальца, прежде чем ответить:
— Этот Матвей… Он не мой жених.
— А кто же?
— Какой-то самозванец.
— Опять ощущения?
— Да я бы не сказала, что только они. По словам Матвея, мы жених и невеста, живущие вместе. Но в квартире нет совместных фотографий.
— И что? — фыркнул Илья. — У меня вообще фотографий в доме нет. Все в компе и телефоне.
— Да, но у меня-то есть! На трюмо штук десять стоит. На них я с родителями, с одноклассниками, даже с хомяком Хомой, единственным моим питомцем за всю жизнь. Но с женихом нет. Странно? Еще как!
— Вы могли накануне поругаться, и ты изорвала фотографии. Или сожгла. Вы, женщины, это любите. В компьютере посмотрела? Проверила соцсети?
— Я не нашла компьютер. По словам Матвея, у меня был только планшет и я постоянно таскала его с собой. Значит, он был потерян вместе с сумкой. В его же телефоне, который я даже не попросила — потребовала, есть всего пара наших совместных селфи, сделанных в этом месяце. Мы жених с невестой! Его мобила должна быть забита моими снимками, включая интимные.
— А если аппарат новый и Матвей не успел их перекинуть?
— Вот вы мужчины! — всплеснула руками Лиза. — Всегда найдете как отмазаться.
— Что, он тебе сказал то же самое? — не сдержал смешка Илья.
— Примерно. Якобы он потерял свой сотовый в прошлом месяце и взял старый, с которым ходил до того, как мы познакомились.
— Видишь, все имеет логичное объяснение. Что-то еще?
— Его вещей очень мало. Сменная одежда, бритва, одеколон и все. С таким набором обычно отправляются в недельное путешествие. Но ты и этому найдешь «логичное объяснение», поэтому приведу решающий аргумент — Матвей не знает моих подруг! Есть у меня то ли Машка, то ли Маринка. И какая-то толстенькая с веснушками. Но он без понятия, кто они, где работают и живут. — Госпожа Весенняя взяла свою чашку с кофе, поставила ее на подоконник, затем сама на него взобралась. — Я, конечно, мало что помню из своего недалекого прошлого, но я знаю себя и уверена, что познакомила бы жениха с подругами.
— Некоторые барышни держат подруг на расстоянии от своих женихов, — заметил Илья. Кофе он уже выпил и теперь хотел принять таблетку от желудка. Он встал и подошел к холодильнику, где хранились лекарства.
— Почему?
— Боятся, что уведут.
— Что это за жених, за которого стоит бояться? А подруги? — Она взяла чашку, чтобы глотнуть кофе, но снова ее поставила. — Мне нужно поговорить с кем-то из близких, чтобы расспросить их о себе, но я как в блокаде. И почему мы перестали записывать номера телефонов и адреса в блокнот? Это упростило бы мне жизнь.
— Обратись в сервисный центр оператора сотовой связи, восстанови сим-карту, и подруги сами начнут тебе звонить. Они наверняка тебя потеряли. И, кстати, ты где работаешь? Уж это твой жених должен знать?
— Я не работаю. У меня куча бабла, поэтому в этом нет необходимости.
— Это Матвей так сказал?
— Нет, это я вспомнила.
— Так с этого нужно было начинать! — воскликнул Бердников радостно. — С хорошей новости — к тебе возвращается память.
— Я вчера весь день рассматривала фотографии, листала свои школьные дневники, альбомы для рисования, благодаря этому в голове стало проясняться.
— Хорошо, что ты хранишь все это. У меня, например, нет ничего родом из детства. Даже фотографий.
— Потерял?
— Изорвал и выбросил. Чтобы не вспоминать. У меня было трудное детство.
— А у меня замечательное, поэтому я все оставляла на память о нем. Это вошло в привычку, и когда мой радужный мир стал рушиться, я все равно сохраняла что-то из того, что доставило мне радость, и таскала с собой с места на место. Например, это… — Она сунула руку в карман спортивной кофты и достала деревянного гномика. Гномик был размером с детский пальчик, но вырезан очень искусно. — Мы уже не жили тут. Ютились в какой-то хибаре за городом. Думаю, скрывались. Мужчина, у которого мы остановились, был весь в наколках. Наверняка имел не одну ходку. Жестокий человек, судя по лицу. Но добрый к детям. Я очень переживала, постоянно плакала, не понимая, что случилось с нами, а он меня успокаивал, отвлекал, развлекал. Этого гномика он вырезал для меня, — Лиза убрала игрушку в карман. — Тогда мне было лет одиннадцать. Уже не маленькая. Но я была абсолютно потеряна. Меня просто вырвали из привычной жизни и не объяснили почему. Дом, школа, друзья, все осталось в прошлом. Как и мама. Она была значительно младше папы, в дочери ему годилась, и собою невероятно хороша. Замуж вышла по расчету. Поэтому отца бросила сразу, как у него начались неприятности. Нашла другого, успешного, и уехала с ним. Про меня забыла. Она не хотела детей. Родила только для того, чтобы муж не бросил — он настаивал на этом.
— Она жива?
— Не знаю. Когда погиб отец, она приехала, взяла меня и отправила к какой-то своей тетке в областной город. У тетки я прожила до совершеннолетия. Мать не видела больше.
— А что случилось с отцом?
— Его убили. Мне тогда едва исполнилось тринадцать. — Ее личико стало грустным. Того и гляди заплачет.
И Бердников поспешил переключить Лизу на воспоминания о более позднем периоде.
— Куда ты поехала, когда тебе исполнилось восемнадцать?
— Сюда, в родной-любимый город. Окончив школу, я пошла на работу. Тетка заставила. Сказала, мать моя давно денег не шлет, а меня надо кормить и одевать. Я послушалась. И год вкалывала на химзаводе подсобным рабочим. Было тяжело, но платили неплохо и бесплатно кормили в столовой.
— Куда ты подалась в городе?
— Поступила в институт. На бюджетное отделение. Год, пока работала, вечерами занималась. Все равно больше делать нечего было, тетка меня блюла. Мне дали койку в общежитии, там и поселилась.
— На что жила?
— Газетами торговала. На праздниках в клубах официанткой подрабатывала.
— Странно, что отец оставил тебя без средств к существованию.
— Но у нас все отняли! Мы съезжали с квартиры с двумя чемоданами, в одном из которых была всякая ерунда, типа моих школьных дневников и любимых игрушек. Папа остался ни с чем.
— У Владлена должна была быть заначка, — не согласился Илья.
— Если и была, то мы растрясли ее, пока скрывались. Полтора года мы перемещались по области, забираясь в самые отдаленные уголки, и на что-то жили. Но однажды папа сказал, что пришла пора вернуться. Я так обрадовалась! Ты не представляешь, как я скучала по нашему городу. Сейчас у меня есть возможность жить в любой точке мира, но я обожаю именно этот город. Приезжая куда-то, в Рим, Бангкок, Майами, я бываю довольна, но счастлива — только тут.
— Вскоре отца убили?
— Через две недели после нашего возвращения. Его застрелили. Что было дальше, ты знаешь.
— Да, ты жила в области, училась в школе, работала, потом вернулась, поступила, поселилась в общежитии, стала торговать газетами… Но как ты разбогатела? Выиграла в лотерею?
— Я постоянно покупала лотерейные билеты, но ни разу не выигрывала. Даже стоимости их не возвращала. Но учась на четвертом курсе, в день своего рождения, получила посылку. Ее доставил курьер. Принес в общежитие. Небольшая коробка, как из-под обуви. Я открыла ее и увидела еще одну, поменьше. А на ней записка: «С днем рождения, девочка! Прости за все. Это тебе подарок. Открой без свидетелей!»
— И что оказалось подарком?
— Пачка стодолларовых купюр.
— Десять тысяч?
— Пятьдесят.
Бердников присвистнул.
— Да, большущая сумма. А для студентки-голодранки астрономическая. Я, честно говоря, подумала сначала, что это жестокая шутка. И кто-то просто надо мной издевается.
— Решила, что деньги не настоящие?
— Именно. Но когда отнесла в банк сотню, причем взятую из середины пачки, и мне ее поменяли, поняла, что у меня в руках не «кукла», а реальное бабло.
— А какие были предположения насчет того, кто тебе прислал такой подарок?
— Я решила, что мама, у которой проснулась совесть, но не смелость, и она боится посмотреть мне в глаза. И я пошла тратить деньги. Сняла квартиру, накупила одежды, записалась на курсы вождения, слетала на Красное море и Индийский океан. За год истратила больше половины. Остальные оставила на «черный день». Однако в следующий день рождения мне снова доставили посылку: коробка с бантом, в которой деньги.
— Пятьдесят тысяч?
— Сто.
— Сто тысяч долларов? — переспросил Илья.
— Я купила квартиру, не ту, в которой живу сейчас, попроще, машину, перешла на одежду знаменитых брендов и слетала на Карибское море. Но все равно, как и в первый раз, немного отложила на «черный день». Однако на двадцатипятилетие я получила в подарок от анонима сто пятьдесят тысяч. Скажу сразу, это была самая крупная сумма. Следующие были меньше. Например, в прошлом году мне прислали всего двадцать. Но прислали!
— Мне это напоминает историю, придуманную Конаном Дойлем.
— О девушке Мэри, которой каждый год присылали по жемчужине? «Сокровища Агры», кажется?
— Так называется часть телесериала о Холмсе, снятого в СССР. А рассказ, легший в основу, «Знак четырех». Я зачитывался в детстве приключениями Шерлока Холмса. Но фильм с Ливановым и Соломиным мне, конечно, тоже нравился.
— И мне. Но я почему-то никогда не ассоциировала себя с Мэри. Хотя должна была… — Лиза залпом выпила остывший кофе. Поморщилась, проглотив горький осадок. — Но я думала, это мама. Все эти годы думала…
— Теперь сомневаешься?
— Я знаю, что это не она. Но откуда, не могу сказать. Память не восстановилась полностью. События последних двух-трех лет до сих пор скрыты пеленой тумана. Например, как покупала квартиру, в которой живу, без понятия, а судя по документам, я приобрела ее в позапрошлом году. И уж тем более я не помню, как мы познакомились с Матвеем и чем он меня привлек. Не в моем вкусе совершенно.
— А что касается личной жизни вообще? Какой она была?
— Да никакой.
— Быть такого не может. Ты же умница и красавица. У таких девушек, как ты, всегда толпа поклонников.
— Толпа была. За мной постоянно кто-то ухаживал, но я мало кого подпускала к себе.
— Но ты говорила, что, по ощущениям, у тебя был какой-то мужчина, соответствующий твоим представлениям об идеальном партнере… К которому ты тянулась.
— Наверное, я вспомнила институтского профессора, в которого была влюблена целых четыре года. Но между нами ничего не было. Предмет моего обожания был женат и супруге своей не изменял. Чем заслуживал еще большее мое восхищение. — Вспоминая об этом, Лиза улыбалась немного сконфуженно. — А что касается не платонического… Два романа было, помню. Но один мой парень уехал на ПМЖ в Канаду, а я не захотела последовать за ним, а второй изменил мне, и мы расстались. Для меня измена — предательство. А переживать его еще раз… После того — как меня бросила мать. Как друг семьи, дядя Абрам, выгнал нас из собственной квартиры. — Голос Лизы зазвенел. В глазах заблестели слезы. Илья хотел успокоить ее, но девушка сама взяла себя в руки. — Стоп, не будем об этом. Все те события не имеют отношения к моей теперешней проблеме. А я пришла к тебе, чтобы посоветоваться. Илья, что мне делать, скажи?
— Выгнать на хрен своего жениха.
Госпожа Весенняя решила, что ослышалась. Она посмотрела на Илью с такой растерянностью, что он коротко рассмеялся.
— Да, да, выгнать, — повторил он. — Можно всему найти логическое объяснение, кроме женской интуиции. Не доверяешь если, хотя бы отдали. Как там говорится? Лицом к лицу лица не увидать…
— Большое видится на расстоянье, — закончила Лиза. — Да, ты прав. Нужно как-то от Матвея избавиться, хотя бы на время. Он же не отходит от меня ни на шаг. Типа беспокоится. А мне кажется, следит. Хорошо, что по делам каким-то уехал рано утром. Я спала еще. Вернее, он так думал. А я сразу вскочила, как дверь хлопнула. И знаешь что? Он запер меня. Да, ты скажешь, не оставлять же дверь открытой, но человека в закрытом помещении без связи с внешним миром тоже. Хорошо, что я помнила, где запасная связка ключей. И взяла ее, чтобы открыть дверь, и тут же помчалась к тебе.
Илья молчал — переваривал услышанное.
— Но с другой стороны, что, если я все надумала, — продолжила Лиза. — В моей башке сейчас полный кавардак. Тогда я потеряю близкого человека.
— Скажи ему, что пока не в себе, что тебе нужно побыть одной. Ну, не мне тебя учить. Придумаешь нужные слова. А пока Матвей на расстоянии, мы рассмотрим его как следует.
Госпожа Весенняя медленно покачала головой и проговорила тихо:
— Что бы я без тебя делала?
Илья смутился. Человек, который с каменным лицом проворачивал миллионные сделки и выигрывал в покер десятки тысяч, опустил глаза и дурашливо хмыкнул.
— Ужасно. Но у тебя пустой холодильник, я проверила.
— Мы в центре города, тут ресторан на ресторане.
— Ты посмотри, во что я одета. Да и не хочу на люди.
— Давай пиццу закажем?
— Блинчиков хочу твоих. Испечешь?
— Нет, дорогая, извини. Я всю ночь не спал и к плите не встану.
— Я могу. Ты тесто сделай, и все.
— Предлагаю другое. Сейчас я одеваюсь, мы садимся в машину и едем к тебе. По дороге покупаем гамбургеры, шаурму или те же блины и съедаем их в салоне.
— А ко мне зачем?
— Я хочу видеть все своими глазами.
— Хорошо, поехали. Только не на твоей машине, а на такси, а то от тебя несет.
— Все еще?
— О да.
Бердников проклял абсент, что до сих пор жег желудок, и отправился в комнату, чтобы одеться.
Они сидели на панорамном балконе с видом на реку и пили чай с ватрушками. Дом стоял на высоком берегу. Поскольку комплекс, в котором он располагался, был из разряда «элит», то кроме детсада, торгового центра, спортплощадок и парковок на его территории имелась мини-набережная. Да не абы какая, а «Круазетт» — так было написано на указателе. Только, в отличие от каннской, засажена она была не пальмами, а лиственницами, и деревья пока не превышали человеческого роста. Народу на набережной почти не было. К вечеру немного похолодало, с реки подул ветер, и мало у кого возникло желание прогуляться.
— Как у вас тут тихо, — заметил Илья. Он привык к вечному шуму центра и сейчас наслаждался покоем. — А я раньше удивлялся, почему некоторые покупают дорогие квартиры на окраинах. Теперь понимаю почему.
— Еще десять лет назад это был пригород. Автобусы ходили раз в час. А в следующем году обещают начать строить станцию метро. Так что покой нам будет только сниться.
— Если ты любишь наш город, то почему забралась так далеко от его центра? Да, тут классно, но похожие комплексы есть в любом крупном населенном пункте…
— Не помню, — грустно сказала Лиза.
— Ты говорила, у тебя кругом фотографии, но я ни одной не увидел.
— Убрала. То, что касается времен, когда они были сделаны, я вспомнила. И не хочу отвлекаться на день позавчерашний, пока во вчерашнем не разобралась.
— Но мне покажешь?
— Хорошо, сейчас принесу.
Лиза удалилась. Бердников допил чай и вернул пустую чашку на столик. Столик был дешевым, как и раскладные стулья, на которых они сидели. На шикарном балконе можно было бы оборудовать кальянную или зимний сад. Читальный или спортивный зал — площади позволяли. Но Лиза купила в ИКЕЕ дачные стулья и стол и на этом остановилась. У Ильи создавалось ощущение, что она вообще не заморачивалась на тему интерьера. Довольствовалась ремонтом от застройщика и мебелью из старой квартиры. И ремонт, и мебель были неплохими, но двери цвета темный венге не сочетались с салатовыми диваном и креслами, а мраморный гарнитур в ванной с плиткой в розах.
Они приехали в квартиру госпожи Весенней уже два часа как. По дороге накупили еды. Часть ее слопали в машине. Причем Илья уплетал наравне с голодной Лизой. Таблетки помогли, и его желудок сначала успокоился, затем стал требовать горячей пищи.
Когда Бердников исследовал квартиру, то согласился с Лизой. Матвей врал, когда говорил, что они живут вместе. Как он успел заметить, жених не жених парень холеный, модный. Такие имеют кучу вещей. У них даже косметички не меньше женских. Но только это не доказывало, что парень самозванец. Он хорошо монтировался с Лизой, и они могли быть парой, переживающей не лучшие времена. Возможно, поругались, разъехались, и Матвей решил воспользоваться обстоятельствами, чтобы воссоединиться. Он, Илья Бердников, так бы не сделал, потому что ненавидел ложь, но все люди разные.
Его вырастила мать-врушка. Если б Илья выражался грубее, то употребил бы другое характеризующее родительницу слово. Врушка — это мягко и мило. Его же мать была злостной обманщицей. Сначала она придумывала истории о том, кем был папа Ильи. Все детство мальчик слушал рассказы, один отличающийся от другого. То его отцом был разбившийся летчик, то укротитель тигров, съеденный своими питомцами, то современный Робин Гуд — он отнимал деньги у богатых и отдавал бедным, за что поплатился жизнью. Мать даже на его могилу сына водила. На богатом мраморном памятнике был высечен молодой мужчина с луком. Потом оказалось, что это чемпион России по стрельбе, погибший в авиакатастрофе. Илья пересказывал материнские байки дворовым ребятам, но так как его отцом постоянно оказывались разные люди, они смеялись над Бердниковым. Сначала в кулачки, за спиной, потом уже в лицо. Когда у первоклассника Ильи отобрал деньги на обед местный хулиган, он сказал: «Пусть дух твоего папаши Робин Гуда придет и отнимет их у меня!»
Чуть повзрослев, Бердников понял, что нужно держать язык за зубами. И маме верить не всегда. Бабушка Ильи, у которой он проводил все каникулы, называла ее фантазеркой. И советовала внуку не слушать баек. А уж если услышал, не принимать близко к сердцу. Но у Ильи не получалось. Он обожал маму (тогда еще обожал) и смотрел ей в рот. Но то были цветочки, ягодки пошли, когда родительница нашла применение своему «таланту». Умение врать и выглядеть при этом абсолютно искренней сделало из нее хорошую мошенницу. А еще беспринципность. Мать дурила и соседей, и близких родственников, и педагогов сына. Их в первую очередь, ведь эти люди ей доверяли. Она собрала со ста двадцати человек деньги на продукты питания по бросовым ценам, которые должна была привезти из Краснодарского края и доставить каждому домой. Времена тогда были трудные, и если выпадала возможность запастись впрок, да еще и сэкономить, люди этим пользовались. Вот только те, кто отдал матери последние деньги, так и не дождались продуктов. В Краснодарский край она на самом деле поехала, но не за сахаром, тушенкой и гречей. Отправив сына к матери, она умотала на курорт развлекаться. Вернулась, когда потратила все, что имела. Всем рассказала, что на нее напали, отобрали деньги, побили так сильно, что все лето она провалялась в больнице, и обещала вернуть все до копейки. Ей пусть не все, но поверили. Воодушевленная этим, мать взялась за новую аферу, покрупнее. Теперь она продавала какие-то волшебные сертификаты, дающие право на получение жилья в новостройке. Чем больше купишь, тем просторнее будет квартира. Минимальный же пакет гарантирует только комнату.
Мать возила клиентов на стройку, показывала дом, в котором они будут жить. Как Илье могилу его отца Робин Гуда. Когда кинула всех, снова уехала на море. На этот раз с сыном, потому что собиралась в спешке и не успела пристроить его. Илья помнил, как бежали они к поезду, обвешанные сумками и чемоданами. И едва успели запрыгнуть в вагон, как он тронулся.
В Краснодарском крае они прожили около года. И если бы от Ильи что-то зависело, он остался бы там. Но матушка не смогла выдержать конкуренции с местными и понаехавшими отовсюду аферистами, и они вернулись в родной город.
Жить стали в другом районе, где их никто не знал. Причем не вдвоем, а втроем. Мать нашла пожилого одинокого мужичка, окрутила его и женила на себе. Через восемь месяцев развелась с ним и выселила в общежитскую комнатушку.
Если бы кто-то спросил Илью Бердникова, как одним словом он охарактеризовал бы свое детство, он не задумываясь бы ответил — стыд. Илья испытывал его постоянно, поэтому все остальное стерлось из памяти. Ему часто снилось, как он оказывается в толпе людей голым. Пытается прикрыться, убежать, но ничего не получается. Его обнаженное тело подставлено под обстрел сотен осуждающих взглядов. Бабушка говорила, что такие сны к стыду. Вот его-то Илья и испытывал. И ходил по улице, как голый. Готовый не только к насмешкам детей, но и агрессии взрослых, тех, кого обдурила его мать. И только в бабушкиной избе, наполненной запахом полыни, Илья чувствовал себя защищенным.
Старушка умерла, когда ему исполнилось пятнадцать. С матерью, которая пыталась втянуть его в свои махинации, он жить не хотел. Думал переехать в деревню и жить в бабушкином доме. Но сначала нужно было получить образование. Не высшее, в деревне оно ему без надобности, а среднеспециальное. Илья собирался после девятого класса пойти в ПТУ, получить профессию тракториста. Он так и сделал. Но пока учился, мать продала дом. Естественно, и тут не смогла удержаться от аферы. Набрала авансов с десятка потенциальных покупателей, с троими из них заключила фиктивные сделки. Обнаглела. Поверила в безнаказанность. За что поплатилась. В этот раз раскрыть аферистку было несложно, мать арестовали и приговорили к двум годам лишения свободы. Илья считал, легко отделалась. Но он был на суде и видел, как умело давила на жалость судьи его артистичная матушка.
Ее посадили. Он, отучившись, ушел в армию. Илья мать давно перестал обожать, но ненавидеть не начал. Поэтому иногда посылал ей письма и передачки. Звонил. Но не навещал. Он не хотел ее видеть. Встретились они после того, как она «откинулась». И то случайно. Илья открыл свой маленький бизнес, снял офис размером с кабину лифта. И как-то, выходя из него, столкнулся с матерью. Она прекрасно выглядела: стройная, моложавая, модно одетая женщина никак не походила на бывшую зэчку. Сыну она обрадовалась, потащила его в кафе, стала рассказывать о своем сетевом бизнесе, звать к себе. Илья отказался. И чудом от матери отделался.
Через неделю в его офисе сидела Марта, отвечала на звонки и вела бухгалтерию. Бердников же был и бренд-менеджером, и торговым представителем, и водителем, и грузчиком. Вскоре дела пошли, и они смогли переехать в другое офисное здание. Илья к этому стремился, не желая сталкиваться с матерью.
Как-то она позвонила ему и попросила помощи. Сказала, что попала в чудовищную ситуацию и не знает, как из нее выпутаться. Илья бросил: «Выкручивайся сама, тебе не привыкать!» — и отключился. А на следующий день позвонили из полиции и сообщили, что его мать убили…
— Хочешь еще чаю? — услышал Бердников и вздрогнул от неожиданности. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что забыл, где и с кем находится.
— Нет, спасибо, — ответил он Лизе. — Напился и наелся.
— Выглядишь усталым, — заметила она.
— Я бодрствую уже сутки. Для меня это чересчур.
— Так что ты мне не сказал, что хочешь спать? Мы могли бы не ездить ко мне.
— Мы уже тут, так что…
— Нет, если ты устал, то езжай домой, поспи.
— Я вместе с тобой дождусь Матвея.
— Тогда предлагаю прилечь. Он неизвестно когда вернется, ты можешь подремать какое-то время.
— Муля, вернее, Лиза, не нервируй, — не грубо, но довольно строго проговорил Илья. — Терпеть не могу, когда со мной нянькаются. Я взрослый дядька, и если нестерпимо захочу баиньки, меня не придется уговаривать, я скажу об этом.
Пожалуй, он слегка перегнул палку. Роль строгого босса Бердников примерил на себя давно и отлично с нею справлялся. Его авторитет не только в фирме, но и в деловом мире города был непререкаем. Он никогда не повышал голоса, но его слушали и слушались. Одним взглядом он мог поставить человека на место. Да что там! Движением брови. Илья к этому привык и порой забывал отключать режим строгого босса. Многие девушки упрекали Бердникова в том, что он на них давит. Та, что не получила ботфорты от Лабутена, вообще заявила, что он ведет себя как спесивый генерал и у нее постоянно возникало ощущение, что Илья в любой момент может рявкнуть: «Упасть и отжаться!» Сейчас он, можно сказать, отчитал госпожу Весеннюю. И за что? За заботу! Илья приготовился к тому, что Лиза обидится, но она удивила:
— Ишь ты! — фыркнула она. — Какой большой и сердитый мальчик у меня в гостях. Но я знаю, что с такими делать…
Лиза подошла к Илье и, ухмыляясь, положила руки ему на талию. Он решил было, что она сейчас обнимет его, заберется на колени, начнет целовать… Он представил себе это и приготовился ответить, как госпожа Весенняя с громким хохотом принялась его щекотать.
Илья уворачивался от ее шаловливых пальчиков, но все равно они забрались ему под кофту. Бердников почувствовал коготки на своей коже.
— Все, все, сдаюсь! — закричал он, вскочив, чтобы спастись от прикосновений госпожи Весенней. Щекотки Бердников боялся с тех пор, как в восемь лет от нее описался.
— То-то же, — с видом победителя проговорила Лиза. — А теперь садись, будем фотографии смотреть.
Но Илья не успел вернуться в свое кресло, этому помешали звуки, донесшиеся из прихожей. По всей видимости, вернулся жених не жених.
Лиза сама попросила Илью остаться с ней до его прихода. Сказала, что хочет, чтоб он понаблюдал за Матвеем со стороны. Бердникову же казалось, что она боится Матвея. Или как минимум опасается. Илья не мог отказать в просьбе ЭТОЙ женщине. И не только потому, что был джентльменом. Илье хотелось, чтоб жених не жених оказался самозванцем, тогда бы он с чистой совестью мог бы начать ухаживать за Лизой.
Госпожа Весенняя подходила Бердникову. Естественно, он плохо ее знал. Что неудивительно, ведь она сама себя до конца не знала. Однако пока ему нравилось в ней все: ее внешность, характер, склад ума. Его устраивал ее возраст, рост, вес. Радовало то, что девушка не курит — Бердников не переносил табачного дыма, от дыма у него слезились глаза и ломило зубы. И она свободна! В первую очередь от ответственности за детей или родителей. Значит, может в любое время сорваться вместе с ним и провести месяцы, а то и годы в путешествиях. Да, Илья влюбился в госпожу Весеннюю, теперь он мог признаться себе в этом, но то, что она ему еще и подходила, предавало ему уверенности. На голых чувствах далеко не уедешь. Не в их возрасте уж точно.
Тем временем Лиза ушла с балкона, чтобы встретить Матвея. Илья последовал за ней, но приостановился у двери.
— Не спишь? — услышал он голос Матвея.
— Нет, — ответила ему Лиза. — Сколько ж можно?
— Ты извини, что я так сильно задержался. Появились сверхсрочные дела. Голодная?
— Нет, я поела.
— Неужели пожарила картошки? В холодильнике ведь только она.
— Я выходила.
— Нашла свои ключи?
— Запасные.
— А я тебе привез кулебяку.
— Спасибо за заботу, но мой желудок забит под завязку.
— А на что ты купила еды? Я же не оставил тебе денег.
— Кстати, почему?
— Я думал, вернусь совсем скоро…
— К счастью, в карманах и сумочках нашлось небольшое количество денег. Но их я потратила на такси. А еду купил Илья.
— Какой еще Илья? Тот самый? Из «мавзолея»?
Бердников вышел из комнаты в прихожую и приветственно кивнул Матвею.
— Я не понял, — пробормотал жених не жених. Именно пробормотал, а не грозно рыкнул. Если бы девушка Бердникова притащила в дом какого-то мужика, он устроил бы обоим разбор полетов.
— Я, Матвей, тебе сейчас все объясню, — проговорил он.
— Может, лучше я? — спросила Лиза.
— Нет. Мы по-мужски поговорим.
— Но при мне.
Илья не стал спорить. И прошел вместе с Матвеем за госпожой Весенней в гостиную с дурацкой салатовой мебелью. Мужчины расселись, а хозяйка квартиры осталась стоять. Она нервничала и то и дело подносила ко рту палец, но тут же убирала.
— Матвей, ты только пойми правильно Лизавету, — начал Илья. — Она напугана и дезориентирована. События последних нескольких лет до сих пор не всплыли в ее памяти. Так что ты для нее на данном этапе чужой человек.
— А ты свой?
— Я тоже чужой. Но мне Лиза доверяет больше.
— Интересно, почему?
— Потому что я помогаю ей, в отличие от тебя. Хотя именно жених должен заботиться о женщине, пережившей травму.
— А я что делаю?
— Ничего! — гаркнул Илья. Он начал закипать. — Не отвел ее к врачу и даже не предложил этого, я спрашивал у Лизы. Ты не свозил ее в центр сотовой связи, чтобы восстановить сим-карту. Ты даже анальгетиков не купил, хотя у твоей невесты голова болит. Единственное, что ты сделал, это запер ее в квартире, без денег, еды и средств связи! — Илья вскочил на ноги и навис над Матвеем. — У нее черепно-мозговая травма, и случиться может все, что угодно: от обморока до инсульта. И что бы она делала? Умирала тут в одиночестве?
— Илья, успокойся, пожалуйста, — попросила Лиза. Но Бердников и не думал успокаиваться. Пожалуй, он только сейчас осознал, какой опасности подвергалась госпожа Весенняя, и очень за нее испугался.
Матвей тоже, но за себя. Если у внешне спокойного Бердникова был грозный вид, то сейчас он, наверное, напоминал даже не Бэтмена — Халка. И жених не жених заробел. Вся его мужественность, широкие плечи, борода, сумрачный взгляд, была фасадной.
— Дай мне свои документы, — потребовал Бердников.
— Зачем?
— В рабство тебя сексуальное возьму!
— Очень смешно, — проворчал Матвей. Он взял себя в руки и теперь выглядел не столько испуганным, сколько растерянным. — А документы ты мои не получишь. С чего бы мне тебе их предъявлять? Ты что, полицейский при исполнении?
— Нет, я подполковник ФСБ, — легко соврал Бердников. В конце концов, именно подполковнику ФСБ он собирался звонить, пусть и отставному, чтобы выяснить, кто таков этот Матвей. — И ты мне не нравишься. Хочу тебя по нашим базам пробить. Если нечего скрывать, ты покажешь паспорт.
— Не молод ты для подполковника?
— По головам шел, я беспринципный. Так ты предъявишь какой-нибудь документ?
— При себе не имею.
— Очень интересно. И где же ты хранишь документы, коль живешь у своей невесты?
— Ладно, черт с тобой! Считай, расколол. Не жених я.
— А кто?
— Водитель.
— Кто? — опешила госпожа Весенняя.
— Водитель твой. — И уже Бердникову: — Она два с половиной года назад в аварию попала, чуть не погибла. В больнице два месяца лежала, с тех пор боится за руль садиться. А еще врачей. Они чуть не залечили ее до смерти.
— А что ты в Лизиной квартире делаешь?
— Живу. Временно. И с ее согласия.
— А детальнее?
— Рассказываю: я жил с родителями и братом, родители умерли, его посадили, теперь брат вышел и ведет себя так, что я не могу с ним под одной крышей находиться. Решил снять жилье. Но найти достойное и недорогое не так просто. Лиза, с которой я в очень хороших отношениях, сжалилась надо мной и пустила к себе.
— Складно. Но какого хрена ты себя за ее жениха выдал?
— Растерялся. Ляпнул первое, что на ум пришло.
— А правду сказать не догадался?
— Я виноват в том, что с ней произошло. Мы ехали в центр. На проспекте пробка. Решил объехать. Но скатился в какую-то траншею и впендюрился в столб. Показалось сначала, что не сильно. Подушки безопасности даже не сработали. Но ударился задницей. В смысле, не своей, автомобильной. Лиза там сидела непристегнутая. Как оказалось, она серьезно долбанулась головой. Когда я ее в чувство привел, она спросила, кто я. Не узнала. Но я решил, это из-за шока. Велел сидеть в машине, а сам пошел искать кого-то, кто вытащит из ямы. Но поблизости никого не оказалось. Тогда я вызвал эвакуатор. Когда вернулся, Лизы не было. Начал звонить, она трубку не брала.
— Что было дальше?
— Приехали мои знакомые из автосервиса, отогнали машину. Я виноват в аварии, и ремонтировать ее придется на свои. Договорился, чтоб сделали подешевле. Благо вмятина небольшая, можно вытянуть.
— После этого ты вернулся сюда, в квартиру?
— Да. Думал, Лиза уже тут, а трубку не берет, потому что зла на меня. Она отговаривала меня от объезда. Говорила, лучше постоять в пробке. Но я ненавижу это. Да и она торопилась куда-то. В общем, я вернулся, а квартира оказалась пустой. Я давай опять звонить, телефон отключен.
— И что ты предпринял?
— А что я мог?
— Как минимум вернуться на место аварии. Хотя ты не должен был вообще оттуда уезжать без Лизы. Тебя же заботила груда железа.
— Но я ее искал, пока ждал эвакуатор. Не нашел. Решил, что она такси вызвала и домой поехала.
— Значит, ты со спокойной душой лег спать?
— Не со спокойной, — вяло огрызнулся Матвей. — Но лег. Когда встал, стал звонить в морги и больницы… А тут и вы объявились. Как я обрадовался!
Лиза слушала мужской диалог молча. Не встревала. А тут не выдержала:
— А еще больше обрадовался, когда оказалось, что я ничего не помню и можно в уши лить все, что хочешь!
— Прости меня.
— Но почему ты выдумал именно эту историю, про жениха?
— А ты не понимаешь?
— Убей меня — нет.
— Я влюблен в тебя, Лиза.
— Ой, да перестань! — отмахнулась госпожа Весенняя. Без кокетства, а с раздражением.
— С первого взгляда, как мальчишка, втюрился. И все ждал, когда ты на меня внимание обратишь. Да, я не богат, но и не голодранец. Я работаю и водителем, и личным фитнес-тренером. И здоров, не имею вредных привычек. Я нормальный. Не принц, конечно, но… И не самый плохой вариант. Но ты мужчину во мне не видела. Относилась ко мне прекрасно, по-дружески, но и только. И ладно бы у тебя кто-то был, так нет. Все то время, что мы знакомы, а это чуть ли не год, ты одна.
— История с братом-зэком тоже выдуманная?
— Частично. Я на самом деле ищу жилье. Но мог бы попроситься на постой к своему второму работодателю, он живет в большом доме и выделил бы мне комнату без проблем, но я подумал, что если мы будем с тобой находиться под одной крышей, ты посмотришь на меня другими глазами.
— В трусишках перед ней бегал? — встрял Илья. — С утренней эрекцией? А вечерами выходил из душа в полотенце на бедрах?
— Ничего такого я не делал, — возмутился жених не жених и вперил проникновенный взгляд в госпожу Весеннюю. — Я готовил нам ужины, в отличие от тебя, я хорошо готовлю, обсуждал с тобой фильмы и книги, накрывал тебя пледом, если ты засыпала на диване. Я заботился о тебе. И мне казалось, ты начинаешь оттаивать.
— Тебе казалось! — рявкнула госпожа Весенняя. — Немедленно верни мне ключи от машины и квартиры.
Матвей сходил за ними и выложил на журнальный столик.
— А теперь выкатывайся из моего дома.
— Я все понимаю, — вздохнул Матвей. — И не обижаюсь. Сейчас соберу вещи и уйду.
— Э нет, не так скоро, — остановил его Илья. — Ты разбил машину и должен ее за свой счет сделать, так что от тебя нужна расписка и все те же документы.
— Не надо расписки, — сказала Лиза. — Я прощаю ему эти деньги. Тем более что увольняю без выходного пособия. А вот на паспорт я бы взглянула.
— У тебя есть его копия в секретере, — буркнул Матвей. — Как и прочих моих документов. Иди, посмотри на них. А я пока упакую чемодан.
И ушел в одну из спален. А Лиза в нерешительности застыла.
— Не помнишь, где секретер? — догадался Илья. Госпожа Весенняя подтвердила это кивком. Дело в том, что в квартире ничего похожего на этот предмет мебели не было. Насколько Илья знал, секретер — это небольшой ящик с полками для хранения бумаг с откидывающейся доской, заменяющей письменный стол. Но, например, его бабушка так называла тумбочку, в которой хранила деньги на смерть. То есть секретное место.
— А ты не мог бы показать, где конкретно? — крикнул Илья.
— Нет. Я без понятия, что Лиза называла секретером.
Бердников посмотрел на госпожу Весеннюю, она пожала плечами.
— Где ты нашла свои паспорта?
Лиза провела его в свою спальню, к слову, тоже весьма странно декорированную, и выдвинула ящик под зеркалом туалетного столика. Барышни в нем обычно хранят расчески, кисти для макияжа и прочую дребедень. А Лиза документы! Среди которых обнаружили и копии тех, что принадлежали…
Нет, не Матвею. Михаилу Карпову. Но на паспорте и правах была фотография Матвея.
— Мое имя по паспорту — Михаил, — услышал Илья позади себя. — Но я терпеть его не могу. В детстве был толстым, косолапым, как медведь. Мишка, меня так все и называли. А теперь Матвеем.
— Почему ты сразу не сказал?
— А зачем? Многие Лены представляются Аленами, а это разные имена. Или есть у меня знакомый Феофан, а говорит всем, что Федор. Мне скрывать нечего, пробивай по базам, товарищ подполковник, я не против. Только не найдешь на меня ничего. Я законопослушный гражданин.
— Посмотрим.
— А ты, Лиза, будь счастлива. Искренне тебе этого желаю. Еще раз прости. И прощай.
И, взвалив на плечо рюкзак, жених не жених, Матвей не Матвей покинул дом госпожи Весенней.
Ночь опустилась на город. Мария стояла у окна кухни, смотрела на мириады огней и думала о том, что из башни, в которой живет разлучница, вид получше будет. Поэтому Николай и променял ее на Риту? Хотел вознестись на самый верх? При его маниакальном интересе к «шпильке» это было бы естественным.
«А если полюбил? — тут же возразила Маша самой себе. — Тебя — нет, ее — да. Она же хорошая. И красивая, если присмотреться. По крайней мере, не хуже тебя. А накрась и приодень — лучше будет. Стройная, длинноволосая».
Снова захотелось поплакать. И выпить. Но если первое она себе могла позволить в любое время суток, то второе нет. В магазинах уже не продавали спиртное, а дома ничего не осталось.
Мария отошла от окна, умылась в раковине и включила чайник. Решила обойтись без слез и вина.
В доме царил беспорядок. Полиция обшарила квартиру, но ничего заслуживающего внимания не нашла. Маша хотела было рассказать «Рыжему Иванушке» о тех файлах, что она обнаружила в почте Николая, но передумала. Его компьютер в следственном отделе, значит, до электронной почты они сами добрались и уже все увидели.
Когда вода закипела, Маша заварила себе пакетик «Английского завтрака». Щедро сыпанула в чашку сахар. Перемешала его.
Нет, никому звонить она не будет. Как и устраивать похороны. Отвезет труп Николая в крематорий, сожжет его, прах поместит в урну, а потом его родственники пусть что хотят с ним, то и делают. И с наследством сами разбираются. В конце концов, она, Мария Эскина, бывшая Николая. А это считай, что никто.
Естественно, ее осудят. Многократно. Даже их общие друзья. Они спросят, почему Маша не связалась с ними, не сообщила о Колиной смерти, не попросила поддержки, и даже если узнают правду о том, что Коля ее бросил, скажут — все равно надо было похоронить по-человечески, мы бы помогли. А как это и зачем? Человека уже нет. И даже если допустить тот факт, что потусторонний мир существует, тому, кто перешагнул грань, совершенно все равно, как его похоронят.
Маша не знала. Могла только предполагать.
Зазвонил телефон. Мария глянула на экран. Тетка! Да неужели?
— Алло.
— Мася, девочка, я только что узнала…
Тетка называла ее Масей. Племянница когда-то в далеком детстве не выговаривала «ш», вот и произносила свое имя через «с». Всем казалось это милым. Особенно тетке.
— Привет, как отдыхается?
— Ты почему не позвонила мне, дурища?
— А что бы это изменило?
— Я завтра прилечу. Потерпи.
— Со мной все в порядке, кока. — Тетка была еще и крестной. И она называла ее «кокой». По имени крайне редко. — Но я рада буду тебя увидеть. Соскучилась.
— Мася, ты мне не нравишься. Слишком спокойная.
— Как прилетишь, звони. Пока, кока, целую.
И отсоединилась.
Взяв чашку, Мария отправилась в гостиную. Жадно выпила чай, глядя в экран телевизора и не понимая, что по нему показывают.
Коке она сказала, что все в порядке. И в принципе это было так. Терять родителей страшно. Обоих сразу. Это то, через что Маша прошла. Детей наверняка страшнее, но этого она избежала. А тут сожитель умер. Не муж — сожитель. Еще и променявший ее на другую. Жаль по-человечески. И по-женски тоже… Потому что чувства никуда не делись. Не могли испариться так быстро. Маша любила Колю. До сих пор. Но его нет. И без него не так плохо, как без мамы с папой. Если б кока вчера позвонила, племянница рыдала бы в трубку, залив ее слезами и соплями. Но она позвонила сегодня, когда Маша преодолела рубеж отчаяния.
Встав с дивана, Мария направилась в ванную. Ей требовалась капитальная отмочка. Теплая вода, пена, соли — вот в чем. И пролежать не меньше часа. А потом включить гидромассаж и еще минут пятнадцать посвятить ему. По пути в ванную, Маша зашла в прихожую, чтобы взять тапки. Но склонившись над полкой для обуви, она заметила между ней и тумбочкой сумку из дерматина. У нее подобных вещей не имелось. Как и у Николая. И тут Маша вспомнила о Макаре Васильевиче. Он явился с детским портфелем, поставил его на обувницу, а когда стремительно покидал квартиру, забыл его. Наверное, потому, что сумка провалилась между полкой и тумбочкой и не попалась Лаврову на глаза.
«И не только ему, — добавила она, — а и полиции…»
Маша вытащила сумку. Сумка оказалась тяжеленькой. Как будто набита книгами. Из любопытства Мария заглянула внутрь. Она почти угадала. В сумке оказались толстые тетради. Маша насчитала шесть штук. Все до одной были в дерматиновых обложках с логотипом городского автомобильного завода. Маша бегло просмотрела их, это были какие-то дневники. Вероятно, старик их и собирался отдать Коле.
— И что мне теперь с вами делать? — спросила она у тетрадок. — Ясно, что возвращать, старик конечно же дорожит вами. Но как? У меня нет ни его телефона, ни адреса. Значит, буду ждать, когда Макар Васильевич сам вспомнит о вас и вернется.
Она хотела уже было вернуть сумку на обувницу, как заметила нашитую на подкладку бирку. На ней было написано, чью собственность она держит в руке и куда позвонить в случае ее нахождения.
— Молодец старик, — похвалила Мария Лаврова за предусмотрительность. И поаплодировала шутливо, прочтя последнюю фразу: «Вознаграждение гарантирую». — Шоколадку получу за вас, — усмехнулась она, похлопав ладонью по тетрадкам.
Взяв телефон и введя в него цифры номера, Мария пошла в ванную, чтобы пустить воду в джакузи. Ей ответили быстро. Маша ожидала услышать: «У аппарата», но раздалось обычное «Да».
— Здравствуйте, Макар Васильевич, это Мария Эскина.
— Откуда вы узнали мой номер?
— Он написан на бирке, пришитой к подкладке вашего портфеля.
— Так он у вас! — воскликнул Лавров радостно. — Какое облегчение!
— Да, я звоню, чтобы сказать вам, что тетради в целости и сохранности. Завтра можете их забрать.
— Почему завтра?
— Уже поздно, и я собираюсь ложиться.
— Машенька, умоляю вас, подождите. В портфеле дневники моего отца. Они самая большая моя ценность. Я не усну, зная, что они у постороннего человека.
— Я ничего с ними не сделаю. Даже не открою, обещаю. Приму ванну, лягу спать, а утром…
— Можно я сейчас прибегу? — умоляюще проговорил старик.
— Вы где-то неподалеку живете?
— Да, рядышком. На Марксистской. У планетария.
Маша знала эту улицу. Она доезжала до нее за десять минут. Доходила за двадцать. Но это она, молодая женщина. А старик, пусть и бодрый, будет «бежать» полчаса. У нее ванна не только наполнится, но и остыть успеет.
— Вы прямо сейчас можете выйти?
— Да, только обуюсь.
Маша хоть и отругала себя за излишнюю сердобольность, но решила, что раз уж ванну принять в скором времени не получится, нужно выйти на улицу. Как минимум мусор выкинуть. Как максимум купить продуктов. Да и воздухом подышать не помешает. Поэтому она предложила:
— Давайте я пойду вам навстречу.
— Очень хорошо, давайте.
— Тогда я одеваюсь и выхожу. Пойду по проспекту. Где-то в районе «Макдоналдса» пересечемся.
— Вы очень милая девушка, спасибо вам.
— До встречи, Макар Васильевич.
— Да… Но стойте! Чем отблагодарить вас? Что вы любите? Шоколад или фрукты? Может, рыбку? У меня есть два копченых леща.
— Ничего не надо, благодарю. Вы, главное, выйдите поскорее.
— Тогда я расскажу вам то, чего еще никому не говорил.
— Это касается нашей «шпильки» и истории дома? — поморщилась Мария. Пока они вели диалог, она сходила на кухню, взяла мусор. Теперь направилась в комнату, чтобы переодеться.
— Да.
— Тогда не стоит…
— Даже если это имеет отношение к убийству Николая?
— Вы что-то знаете об этом?
— Похоже на то. Но об этом при встрече.
— Я уже выхожу, — приврала Маша.
— И я.
И отключился. А Маша стала спешно натягивать на себя джинсы.
Квартиру она покинула довольно скоро. Но забыла кошелек. Вернулась. В приметы Маша не верила, но в зеркало все равно взгляд кинула.
Через десять минут Маша была у «Макдоналдса». Взяла себе капучино. Медленно выпила. Знала бы, что Макар Васильевич так медленно ходит, купила бы еще и гамбургер. Маша достала телефон и набрала номер Лаврова. Ей не ответили. Выругавшись сквозь зубы, она зашагала дальше. Когда увидела купол планетария, остановилась. Неужели они разминулись? Но как такое возможно?
Уже не ругая, а проклиная себя за сердобольность, Маша решила в последний раз позвонить Макару Васильевичу и, если он не ответит, отключить телефон и вернуться домой на такси. Хватит, нагулялась. Пора погружать свое тело в теплую, пенную воду.
Едва она достала сотовый, как к ней подлетел взвинченный паренек с бутылкой пива в руке. Маша испугалась. Решила, что он хочет отнять телефон. Оказалось, ему нужно только позвонить. Причем в полицию.
— А что у вас случилось? — спросила Маша.
— У меня ничего. Но там, — он махнул за спину, — в кустах труп. Я пописать пошел, а он лежит…
— Так что же вы со своего не позвоните? — подозрительно сощурилась Маша. — Даже если нет денег на счете, экстренные вызовы бесплатны.
— У меня телефон умер, — и продемонстрировал выключенный аппарат. — Если не верите мне, сами посмотрите. Вон, видите? — Парень посторонился, давая Маше возможность обозреть те кусты, в которые он пошел пописать. Но тут из них вывалился еще один молодой человек. Тоже с пивом, но в банке. — Димон, я узнал жмурика! — крикнул он собеседнику Маши. — Это старикан из соседнего дома. Тот, что нас с детской площадки гоняет, когда мы там бухаем.
— Макар Василич? Да ты че? А я ему говорил, надо меньше нервничать, чтоб не крякнуть раньше времени от сердечного приступа.
— Не от него старикан крякнул. Убили его.
— Да ладно?
— Точно тебе говорю. Ножом пырнули. Я подошел, рассмотрел. Так что, вызвал мусоров?
— Вот у девушки телефон прошу, чтоб позвонить, а она…
А она…
Услышав имя покойника, Маша начала пятиться. А когда стало ясно, что Лавров умер не своей смертью, припустила. Хватит с нее полиции на сегодня. Макару Васильевичу она уже ничем не поможет. А себе — да. Убежит подальше от места преступления, поймает такси, заедет по дороге в какое-нибудь работающее кафе, купит себе бутылку коньяка, а попав домой, наполнит, наконец, ванну, погрузит в нее тело и будет нежиться в ней и пить какой-нибудь поддельный «Арарат». Ясно, что до нее все равно доберутся, ведь с ее телефона был сделан последний звонок покойному, но это будет завтра, потому что сегодня ее ни для кого нет.
Вырубив телефон, Маша подбежала к остановке автобусов и взмахнула рукой. Перед ней тут же затормозила машина с шашечками. Нырнув в салон, она выпалила адрес. Водитель, кивнув, тронул авто с места. Маша расслабилась.
— Только давайте по дороге заедем в какое-нибудь место, где продают алкоголь, — сказала она.
— Хотите выпить? — улыбнулся шофер. Маша кивнула. — Если так, приглашайте в гости, у меня в багажнике пятилитровая бутыль шикарного крымского вина.
Она покосилась на мужчину. Молодой, симпатичный. Широкие плечи, сильные руки с красивыми кистями.
Напиться и забыться, ведь именно этого хотелось Маше. А тут еще возможность получить удовольствие нарисовалась. Не факт, что она испытает не то что оргазм — возбуждение. Но совершенно точно отвлечется.
И все же она ответила отказом:
— Нет, в гости я вас позвать не могу.
— Я бы к себе пригласил, да живу не один.
— С женой?
— Нет, с соседями. Я комнату снимаю в трешке.
— Но комната вся в вашем распоряжении?
— Конечно.
— Тогда я не против заглянуть к вам.
— Я даже не знаю…
— Выпьем вина, закажем еду — деньги у меня есть.
Она никогда себя так не вела. Даже в мыслях. Самым наглым ее поступком было приглашение Николая на торт. А тут она просто навязывает себя, напрашиваясь в гости. Но только сейчас Маша поняла, нужно устроить себе передышку, только вне стен «мавзолея». Там ее достанут.
— А ты отчаянная, — хохотнул таксист, перейдя на «ты». — Не думал, что с тобой прокатит.
И, по-хозяйски обхватив Машино колено, развернул машину, чтобы увезти отчаянную пассажирку в свою нору.
Василий быстро писал, склонившись над тетрадкой так низко, что чуть ли носом бумагу не царапал. Нужно было встать и включить свет, но он не хотел прерываться, боясь спугнуть мысль.
— Да что ты там все строчишь? — услышал Василий голос над самым своим ухом и от неожиданности дернулся так, что клюнул-таки бумагу. А чернила на ней еще не высохли, и запись размазалась. Это Васю расстроило.
— Нос вытри, а то как клоун, — Геннадий Андреевич кинул секретарю платок. Тот оттер чернила и покаянно проговорил:
— Я больше так не буду.
— Что не будешь?
— Заниматься личными делами в рабочее время. — И схватил тетрадь, чтобы убрать ее в ящик, но Пахомов остановил.
— Можно взглянуть? — спросил он.
— При всем уважении, Геннадий Андреевич, нет.
— Я ведь и заставить могу.
— Знаю. Поэтому прошу вас не делать этого. Я никому не показываю свои рукописи.
— Роман сочиняешь?
Василий кивнул.
— Неужто бросишь завод и пойдешь учиться на писателя?
— Не знаю пока. Я для себя сочиняю. Посмотрю, что получится. Может быть, отправлю на конкурс какие-то отрывки. А если они понравятся и я сдам экзамены, то буду на заочном учиться. Я не хочу с завода уходить.
— О чем хоть роман?
— О нашем заводе и людях, на нем работающих.
— Правильную тему выбрал. Актуальную. Если главные герои передовики производства, точно пройдешь литературный конкурс.
— А если я пишу не в жанре соцреализма, а в приключенческом?
— Тогда лучше не о заводе. На предприятии общесоюзного значения приключений быть не может.
— Да, вы правы, — закивал Василий.
— Я поехал на стройку. Там уже возвели купол, хочу посмотреть.
— А можно с вами?
— Работай, Вася. Ты и так много филонишь в последнее время.
Тут Пахомов не погрешил простив истины. Василий на самом деле не упускал любой возможности, чтобы заняться творчеством. Роман свой он никому показывать не собирался. Писал, что называется, в стол. Потому что ни о производстве, ни о его передовиках в романе не упоминалось. Василий сочинял историю о могущественной тайной организации, ее членах и главе. Повествование велось от первого лица. Главным героем Василий сделал себя, секретаря великого масона. Парень слышал где-то об этом обществе, но не очень хорошо разбирался в его устройстве. Поэтому давал своей фантазии отправиться в свободный полет. И получал несказанное удовольствие, придумывая детали. Однако не только главного героя он списал с реального себя. В романе были и Лившиц, и Градов. Их Вася сделал главными помощниками великого масона. Приспешниками. Его левой и правой рукой. И назвал Петром и Павлом, проведя аналогию с Христом и его апостолами. Но потом переправил. Решил, что это уже перебор. И вернул приспешникам реальные имена.
А пока Василий досиживал на работе, отвечая на звонки и тут же возвращаясь к роману, Геннадий Андреевич Пахомов лазил по подвалу вместе с «Петром» и «Павлом».
— Мы должны что-то придумать, — бормотал он при этом.
— Невозможно углубиться в землю, не повредив фундамента, — говорил Градов.
— Повредим — починим.
— Смеетесь? Нарушится вся конструкция. И здание станет уязвимым. Начнет проседать, трескаться, не сразу, но со временем, а я не позволю портить свое творение. Оно для меня как Саграда Фамилия для Гауди.
— Да мне самому не хочется ничего портить. Мне в том доме жить. Но и бездействовать мы не можем.
— Придется смириться, Геннадий Андреевич.
— Боря, там, — он ткнул пальцем вниз, — золотое озеро.
— Так уж и озеро.
— А ты представь лодку, на которой по Волге из города в город можно было передвигаться. Это ж махина. И она наполнена золотом.
— Да, ее загрузили только золотом, — поддакнул Лившиц. — Это один из самых крупных кладов Стеньки Разина. Сам батюшка-царь за ним охотился. Точнее, его люди. Но клад как сгинул. А все потому, что Фрол, брат Степана, которого пощадили в надежде на то, что он место покажет — его и другие, атаман много напрятал добра, — все не туда отводил царевых приспешников. Время тянул, надеясь сбежать. Но карты захоронений он составлял, когда с братом разбойничал или, как сейчас в учебниках пишут, вершил справедливость, отбирая у богатых излишки.
— Но если вы правы и в землю зарыта большущая лодка, ее не могли закопать глубоко. Это сколько ручного труда приложить надо!
— Ты прав, — согласился Карл.
— Но в этом случае она обнаружилась бы, когда рылся котлован.
— Не обязательно. Речные берега зыбки. Подземные воды подтачивают их. И за столетия, прошедшие с разинских времен, лодка опустилась.
Борис не знал, какой убийственный аргумент привести, поэтому пульнул холостым зарядом:
— Карл, но даже если карта, которую ты раздобыл, настоящая…
— Она настоящая.
— Не перебивай. Я хочу сказать, что схроны Стеньки Разина прокляты. Так пусть лежат в земле. Если мы доберемся до этой чертовой лодки, не известно, каких демонов выпустим.
— Как можно быть таким суеверным, Боря? — цокнул языком Пахомов. — Ты же образованный человек.
— Давайте оставим клад в земле. Тем более он принадлежит нашему Советскому государству. И если бы я не боялся, что будет поврежден фундамент при его поиске, я бы уже сообщил о нем властям.
— Наше государство не обеднеет, если не получит золото Стеньки Разина.
— Да, но и мы, завладев им, не обогатимся. Куда его денем? Опять же в землю закопаем.
— Надо не для себя стараться. Даже не для детей. Для внуков. Коммунистический режим рухнет. И дети наших детей смогут зажить как люди благодаря наследству своих дедов.
— Какое счастье, что у стен нет ушей, — пробормотал Градов.
— А ты искренне веришь в торжество коммунизма?
— Я не думаю об этом. Занимаюсь любимым делом и мечтаю о том, что буду жить если не лучше, то хотя бы не хуже, чем сейчас. А заодно и мои дети.
Лившиц слушал их молча. Он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую. Смотрел то на Пахомова, то на Градова. И был похож на вороненка.
— То есть ты отказываешься от доли? — спросил он у Бориса.
— Да. Я не хочу проклятого золота.
— Хорошо. Тогда, если мы им завладеем, поделим на двоих.
— Постойте, но мы же уже пришли к тому, что до золота не добраться.
— Я что-нибудь придумаю. И достану схрон Стенькин. Это уже дело чести. Но не волнуйся, твое творение не пострадает.
На этом разговор и закончили.
Хмурый Градов проводил Пахомова и Лившица до ворот. Потом вернулся. У него был свой вагончик на территории стройки. Борис все чаще оставался в нем ночевать. Он не хотел отдаляться от своего творения.
А Геннадий Андреевич и Карл, отойдя от забора на несколько метров, остановились и посмотрели друг другу в глаза.
— Он сдаст нас, — первым заговорил Лившиц.
— Не думаю. Но помешает.
— И что делать?
— Нужно избавиться от него.
— Жалко… А вы на самом деле думаете, что коммунизм рухнет?
— Уверен. Но не сейчас. Война будет. Кровавее которой еще не было. Но мы победим. Только долго отходить будем. Десятки лет. А потом все изменится.
— Вы когда говорите все это, я вам верю на слово. И мне кажется, что Геннадий Андреевич Пахомов обладает какими-то тайными знаниями.
— Тебе это кажется, — криво усмехнулся директор и зашагал к служебной «Чайке».
Он проснулся резко. И не просто дернулся, а подпрыгнул. Будто началось мощное землетрясение, кровать тряхнуло, и его вместе с ней.
Илья вскочил и стал озираться. Он не понимал, где находится, до тех пор, пока не смог различить в темноте очертание предметов.
Не на своей кровати, а на Лизином диване. В гостиной с дурацкой салатовой мебелью. Отрубился вчера во время разговора, не допив седьмую за день чашку кофе. В этом не было ничего странного, ведь Бердников сутки не спал. Как и в том, что Лиза не растолкала его и не выдворила. Ответила гостеприимством на гостеприимство. И не только оставила на диване, но и одеялом прикрыла.
Илья сунул руку в карман, достал телефон. Три утра. Это сколько же он продрых? Бердников не помнил, во сколько отключился.
— Илья? — услышал он тихий голос.
— А?
— Ты чего не спишь?
— Потерялся немного.
Он стал озираться, чтобы увидеть хозяйку квартиры, но тут почувствовал прикосновение. Лиза дотронулась до его плеча. Оказалось, она стояла совсем рядом. За его спиной.
— Я тоже потерялась, — сказала госпожа Весенняя, когда Илья развернулся к ней. — Проснулась, не понимая, где я. И мне так тревожно стало…
— Бывает.
— Нет, это неправильно, если ты находишься в своем доме. Должно, наоборот, прийти успокоение.
— Не забывай про свое состояние.
— Да я помню. И дело не в нем. Если ты намекаешь на травму и, как ее следствие, не совсем адекватное восприятие окружающего мира. Просто эта прекрасная квартира… Она… Ты только не удивляйся тому, что сейчас услышишь… Она не моя.
— Здрасьте, приехали!
Они все это время разговаривали шепотом, а тут Илья повысил голос. Он в ночной тиши прозвучал слишком громко. Лиза закрыла его рот ладошкой.
— Не нарушай покой, прошу, — проговорила она.
— Чей? — спросил Илья глухо. Он думал, она про соседей. Но не такие уж тонкие стены в современных домах, чтобы они просыпались от возгласов.
— Мой.
— Не понял…
— Когда я пять минут назад очнулась в темноте и тишине, мне стало жутко. Потом появились звуки, это ты встал. И глаза привыкли ко мраку. Я вышла из спальни, увидела тебя, окликнула. Ты ответил. Я тебя коснулась. Ты обернулся. И мне сразу стало спокойно. Именно в темноте, но не абсолютной, относительной тишине и рядом с тобой я почувствовала себя уютно, будто оказалась в материнской утробе. Вот она — гармония. Почти нирвана…
— Рад за тебя, — снова перешел на шепот Бердников. Но он спросонья всегда был не в духе, поэтому не смог удержаться от ворчания. — А вот я очень хочу пить и, если честно, есть. И это если умолчать о других физиологических потребностях.
— Все нарушил, — рассердилась Лиза и ткнула Илью кулачком в бок. — Иди в сортир. А я в кухню направлюсь. Поставлю чайник и разогрею для тебя кулебяку.
— Может, лучше картошки пожаришь? По словам Михаила-Матвея, она есть в холодильнике.
— Тебе надо, ты и жарь.
И потопала в кухню, хлопнув по включателю на стене, он светился синим. Когда зажглась многоярусная люстра, Бердников зажмурился. И тут же отключил половину ламп.
Сходив в уборную (или сортир, как выразилась госпожа Весенняя), Бердников проследовал в кухню. Лиза стояла у окна. Ни чайник, ни микроволновка не работали. Илья подошел к крану и налил себе воды. Выпил. Еще раз наполнив стакан, прошел с ним к окну. Встал рядом с Лизой.
— Что там интересного? — спросил он.
— Ничего.
— Почему же? Набережная «Круазетт» залита уютным светом. По реке баржа плывет, подмигивая нам красными огнями. Луна высоко стоит в небе, но вскоре начнет убывать…
Лиза рывком опустила венскую штору из бамбука.
— Это не моя квартира, — с нажимом повторила она.
— По документам — твоя.
— Это всего лишь документы.
— А личные вещи? Фотографии? Плюшевый Потапыч?
— Все это уберется в легковую машину. Загрузил, привез, расставил, рассовал, раскидал. Все!
— Кому все это надо и зачем? Загружать, привозить, расставлять, рассовывать, раскидывать?
— Не знаю, — беспомощно выдохнула госпожа Весенняя.
Бердников обнял ее. Думал, Лиза прижмется к нему, а она отстранилась. Илья нарушил ее гармонию и все испортил.
— Давай картошку, буду жарить, — сказал он, засучив рукава.
— В холодильнике возьми, — бросила она и унеслась из кухни.
А Илья достал картошку и принялся ее чистить. Когда в раковине лежало семь «голеньких» клубней (или корнеплодов, Бердников не помнил, как правильно), вернулась Лиза.
— Я хочу уехать отсюда, — сказала она, усевшись на табурет.
— Когда и куда? — Илья положил перед госпожой Весенней разделочную доску, луковицу, дал ей нож и велел чистить и резать.
— Сегодня же. Не собираюсь оставаться в этой квартире. Мне тут не то что не уютно — страшно. С тобой не так. Но ты же будешь рядом не всегда… — Она стала ковырять луковицу. Сорвала только шелуху и собралась резать лук в пленке и с попкой. Эта женщина вообще не умела готовить! — В «шпильке» квартиры сдаются, не знаешь?
— Без понятия.
— Хочу туда. Эту хату выставлю на продажу. Но жилье дорогое, уйдет не сразу. Значит, придется подождать и пожить в съемной квартире. Но и другое жилье я найду не прямо завтра, поэтому… Я знаю, что наглею… Но я прошу тебя приютить меня еще на пару дней.
Бердников отобрал у Лизы луковицу, пока она ее, единственную, не испортила.
— Без проблем, — пожал плечами он. А сам был рад-радешенек. Госпожа Весенняя вновь будет уютно топотать по паркету своими пяточками.
— Я съеду, как только разберусь хотя бы с финансами. У меня нет денег. Кредитки потеряны. И я не помню, в каких банках лежат мои сбережения. Если вообще что-то лежит. Что, если я все просадила? Но, зная себя, уверена, на «черный день» что-то оставлено.
— В твоем «секретере» должны быть и банковские документы, ты просто не искала. А то, что паспорта на месте, это здорово. Все решим за считаные дни.
— Решим? — переспросила Лиза.
— Не брошу же я тебя.
— Я отнимаю у тебя столько времени…
— У меня его вагон.
— Слушай, а я ведь даже не знаю, чем ты занимаешься! Понятно, что обеспечен, если не сказать, богат, но как ты зарабатываешь? Я, уж прости, сунула нос в твой шкаф. Только в него! Там костюмы солидные. К ним рубашки, галстуки, все дорогое, красивое. И нет случайных вещей. Даже неформальная одежда подобрана так, что ее можно сочетать.
— И какие выводы ты сделала, изучив мой гардероб?
— Я решила, что ты крупный городской чиновник. — Бердников рассмеялся. — Не угадала?
— Нет, но давай обо мне поговорим в другой раз. Сейчас — о тебе. Я настаиваю на том, чтобы ты сходила к врачу. Надо сделать томографию. Что, если у тебя внутренние повреждения…
— Нет, не пойду. Само пройдет. Я же почти все вспомнила. И голова у меня совсем не болит.
— Тебя просто осмотрят.
Госпожа Весенняя упрямо тряхнула головой.
— Пороть тебя некому! — в сердцах воскликнул Илья. Бабка всегда так говорила, когда он ее не слушался. — Иди, пока я картошку жарю, вещи собирай. Из «секретера» все доставай. Остальное по своему усмотрению.
Она порывисто встала, подошла к Илье и чмокнула его в щеку.
— Буду через десять минут. Поедим и уберемся наконец отсюда!
Выпалив это, она унеслась. А Илья, не переставая улыбаться, вывалил на сковороду картошку.
Сан Саныч сидел на дощатом полу и перебирал фотографии, те, что нашел в тайнике под плинтусом. Нашел именно их, а не что-то стоящее! И это показалось бы странным, потому что в пожелтевших кусках глянцевой бумаги нет ничего ценного, но Карпов знал Лившица более двадцати лет и понимал: для старика именно они главное богатство. Не золото или драгоценные камни, не старинные иконы и миниатюры — сколько этого добра прошло через руки дяди Абрама, — а он ценил то, что связано с его семьей. Память…
Фотографий было немного, всего двадцать штук. На них разные люди, но явно принадлежащие к одному клану. Дядю Абрама Илья узнал лишь на одном снимке, ему на фото было лет шесть-семь. Пухленький кудрявый ребятенок в круглых очках и гольфах до колен был прямой противоположностью тому Абраму Лившицу, с которым Александр познакомился в возрасте девяти лет — худому, лысому дядьке, и все равно было ясно, это именно он. Сан Саныч взял в руки фонарик, который поставил рядом с собой на пол, и посветил на снимок. Может, он ошибается? И это не дядя Абрам, а его сестра, очень на него похожая? Кудрявый бутуз может быть как мальчиком, так и девочкой.
Хотя какая, по сути, разница? Эти фотографии утратили свою ценность сразу после смерти дяди Абрама. Теперь они просто куски глянцевой бумаги.
Сан Санычу они были без надобности. Поэтому он решил вернуть фотографии на место. Мог бы просто швырнуть в угол, да пожалел. Пусть лучше сгинут, когда барак под снос пойдет, чем будут растоптаны бомжами. Карпов убрал снимки под плинтус и собрался продолжить поиски, как услышал голоса:
— Тут давно не живет никто, я же тебе говорил.
— А я не спорила.
— Тогда какого черта мы премся в дом?
— Хочу посмотреть.
— На что?
— На комнату дяди Абрама.
— Зачем?
— Не знаю.
— Госпожа Весенняя, ты меня достала.
— Знаю.
Топот, скрип, кряхтенье старых досок под ногами двоих — мужчины и женщины. Сан Саныч поднялся с пола и, притушив фонарик, прошел к окну. Тому, из которого вылезал вчера. Оно все еще было открыто.
— Ты так меня про себя называешь? Госпожой Весенней?
— Да.
— Прикольно. А я тебя как, ни за что не догадаешься… — Громыхнуло. — Черт, обо что я споткнулась? Хотя не важно. Какой номер квартиры? Рождественская двадцать, это я помню, а еще цифра?
— Шесть. Так как ты называешь меня?
— Отгадай.
— Бэтмен?
— Близко.
— Неужто Черный Плащ?
— Это же мой любимый супергерой.
— Всегда приятно быть похожим на утку.
— Селезня. Он мальчик.
Сан Саныч перелез через окно. Спрыгнув на землю, погасил фонарь и замер. Ему было интересно, что за парочка решила наведаться в обитель дяди Абрама. Что не бомжи — ясно. Но кто?
Дверь в комнату Лившица открылась. Уже брезжил рассвет, и Сан Саныч видел тех, кто вошел. Мужчина и женщина. Одного из вошедших он узнал.
— Посвети, пожалуйста, телефоном, — попросила женщина своего спутника.
Тот исполнил просьбу.
— Ты ошибался, тут живут, — заметила барышня, «Госпожа Весенняя», обведя взглядом комнату.
— Бомжи?
— Да нет же. Посмотри на диван. На нем одеяло и подушки в постельном белье.
— Наверное, их в таком виде на помойку выбросили.
— Телик с микроволновкой тоже?
— Запросто. — «Черный Плащ» прошелся по комнате и остановился у открытого окна. Хорошо, что Сан Саныч успел податься назад и спрятаться от его глаз. — Место тут, конечно, изумительное. Какой вид! Лучше я не видел. Даже из башни «шпильки» не такой открывается. Да, он панорамный, и это круто, но тут…
И, резко оборвав свой монолог, выпрыгнул в окно, схватил Сан Саныча за шею и повалил на землю. Это было так неожиданно, что Карпов не успел среагировать. Секунда, и он валяется мордой вниз.
— Ты кто такой? — услышал он над своим ухом.
— Отпусти, — выдавил из себя Сан Саныч. В его ноздри набилась земля, говорить было сложно.
— Повторяю вопрос…
«Ох уж эти мне супергерои», — пробормотал мысленно Александр и выбросил локоть назад. Он знал, куда попадает — по почке. Поэтому не удивился, когда хватка ослабла настолько, что он смог выбраться из захвата.
— Илья! — пронзительно закричала девушка.
— Беги! — откликнулся «Черный Плащ» и попытался вновь обездвижить Сан Саныча. Но теперь он был наготове и смог поставить блок. Зажав руки противника в тиски, Карпов миролюбиво проговорил:
— Давай успокоимся?
Тут по законам комедийного боевика в проеме окна возникла барышня. Госпожа Весенняя. Поскольку на супердевочку и женщину-кошку она не тянула, то не вылетела из него, пару раз красиво перекувыркнувшись, а выпала, зацепившись о подоконник. Сан Саныч испугался, не отбила ли чего, но нет. Вскочила, встряхнулась и приготовилась к атаке.
— Лиза, стой! — гаркнул Карпов.
Это было похоже на команду, которую отдают собаке, но она сработала. Только среагировала госпожа Весенняя на свое имя.
— Ты знаешь, как меня зовут? — опешила она, а тело ее обмякло.
— Да. Ты Елизавета Картошкина. Дочь Владлена.
— А ты кто? — это уже «Черный Плащ» заговорил, вырвав свои запястья из захвата. Он был сильный, хорошо развит физически. Мужчины были примерно одной весовой категории, и в честном бою «супергерой» мог выиграть. Но Карпов, если бы ввязался в серьезную драку, правил бы не соблюдал.
— Я друг дяди Абрама. Александр Карпов.
— Где он сам?
Сан Саныч ткнул пальцем в небо.
— Умер? — уточнила Лиза. — Давно?
— Дня три-четыре назад. Точнее не скажу.
— Его убили, да? — спросил Илья. — Я просто видел обрывки ленты, которой обносят места преступлений, и она свежая.
— Дядю Абрама задушили. Потом вверх дном перевернули его дом. Или наоборот, сначала перевернули, потом задушили.
— А что тут делаешь ты в такой час?
— А вы?
— Ты точно друг Лившица, а не родственник? Вопросом на вопрос отвечать, это так по-еврейски.
— Стоп-стоп! — вмешалась госпожа Весенняя. Карпов стал так же называть ее про себя. — Это потом все. Важнее другое: откуда ты меня знаешь? Мы что, встречались?
— Нет. Но дядя Абрам мне тебя показывал. Только это долгая история.
— Я хочу ее услышать.
— Напоминаю, что нас ждет такси, — обратился к ней Илья. — Мы сказали, что через десять минут вернемся и оставили в багажнике твой чемодан.
— Ничего, подождет.
— Или плюнет и уедет с твоими «лабутенами». А потом будешь доказывать, что они были.
Елизавета отмахнулась. И, плюхнувшись на задницу, воззрилась на Сан Саныча, устремив свой взгляд прямо ему в глаза.
— Дядя Абрам и твой отец были партнерами по бизнесу, — начал Карпов. — Если можно так сказать. Начинали они, когда еще такого понятия не было — бизнес. В учебниках разве что. Или книгах про Америку. А в Советском Союзе бизнеса, как и секса, не было. Причем Владлен не боялся показывать свое благосостояние, сорил деньгами, покупал одежду от-кутюр, ездил на «Крайслере», каких-то случайных телок возил в Сочи. Привлекал к себе внимание то есть. Нарывался. И это до перестройки, в советское время. Дядя Абрам же, даже когда предпринимателям дали возможность развернуться, оставался в тени. Уж и Союз развалился, и все стали жить по законам рыночной экономики, а он все прибеднялся, скрывался. Боялся.
— Может, он просто привык к определенному образу жизни? И не мог перестроиться?
— Или был больным человеком? — встрял Илья. — Маниакально жаждущим денежного накопления? Не зря же Лившица Кощеем прозвали.
— Вы оба правы. Как и я. Но было еще кое-что… Об этом позже. Не буду рассусоливать, вас ждет такси. Скажу вот что: дядя Абрам из-за всего выше перечисленного (привычки, жадности, трусости, а также возмущения и обиды) — он долгие годы уговаривал Владлена быть осмотрительнее, но этот не слушался и все же вляпался, нанеся материальный ущерб и партнеру — пошел на предательство. Он отдал Владлена на растерзание. Не то чтобы не защитил, а спрятался за его спиной. Когда это делал, успокаивал себя тем, что преподносит урок товарищу. А когда тот поймет, все вернет на круги своя. В том числе квартиру. Дядя Абрам ее тайно выкупил именно за этим. Он был уверен, Владлен, как всегда, выкрутится.
— Это Лившиц позвал нас в город? Мы скитались, пока кто-то не позвонил отцу не сказал, что можно возвращаться?
— Да. Дядя Абрам думал, что все позади. И ошибся. Владлена застрелили, потому что он не отдал всех долгов. Его просто наказали.
— Дядю Абрама хотя бы мучила совесть?
— Еще как. Поэтому он отдал тебе почти все, что имел.
— А я так и думал, что подарки ко дню рождения именно от него! — воскликнул Илья.
— От него? — уточнила Лиза.
— Да, — кивнул Карпов. — Дядя Абрам надолго выпустил тебя из виду. Ты как будто исчезла на несколько лет. Но как-то он встретил тебя случайно. Ты только поступила в институт. И работала почтальоном. Ковыляла с огромной сумкой, сгибаясь под ее тяжестью. Дядя Абрам подскочил к тебе, хотел помочь. И не только с сумкой. Но ты, когда узнала его, начала кричать и ругаться. Проклинать и гнать прочь.
— Я не помню этого, — с сомнением протянула Лиза.
— Неудивительно, ведь у тебя всегда были проблемы с памятью.
— Нет, они у меня только последние дни.
— Про последние я ничего не знаю. Но у тебя на протяжении всего детства случались провалы. Владлен тебя водил к врачам. Они ставили тебе сложные диагнозы. Каждый — свой собственный. Я обо всем этом знаю со слов дяди Абрама, поэтому не могу выступать в качестве эксперта… В общем, ты часто забывала какие-то моменты. Обычно самые яркие. У тебя как будто пробки вышибало от перенапряжения. И если негативные эмоции тебе давали забывать, то позитивные старались сохранить в памяти. Для этого зачастую требовались какие-то напоминалки. У тебя даже коробка была когда-то со всякой памятной ерундой.
Лиза понимала, о чем он. И грустнела. «Черный Плащ», видя это, крепко ее обнял и спросил у Саныча:
— Дядя Абрам стал анонимным благодетелем?
— Да. Но он приглядывал за Лизой, держа дистанцию. Мне он ее показал в позапрошлом году. Тогда-то и рассказал эту историю.
— Значит, вот куда ушло все Кощеево злато.
— Когда кончились накопления, дядя Абрам продал квартиру. Он хотел бы подарить ее Лизе, но боялся, что она не примет.
— Судя по последней сумме, деньги от ее продажи тоже подошли к концу.
— Дядя Абрам отдал все, что имел и что отобрал у Картошкиных. Но он считал себя обязанным присылать Лизе деньги на каждый день рождения, пока жив. Поэтому продолжал искать возможность заработать. И я должен был ему в этом помочь.
— Каким образом?
— Я кладоискатель.
«Черный Плащ» скептически хмыкнул. А вот на госпожу Весеннюю его слова произвели впечатление:
— Потрясающе! Всегда мечтала познакомиться с одним из вас. Индиана Джонс стал моей первой любовью.
— Он был археологом, — проворчал Илья. — Ученым.
Но госпожа Весенняя только отмахнулась от него.
— Давно ты этим занимаешься?
— Можно сказать, всю жизнь. Но в детстве, скорее, баловался. Сейчас же поиск кладов моя профессия.
— И что, много нашел?
— Где-то полтора десятка.
— И что это было? Сундуки с золотом, драгоценностями, как в кино?
— Нет, в жизни все не так масштабно. Горшок с монетами находил. Шкатулку с украшениями.
— А что-нибудь необычное?
— Типа хрустального черепа? — не удержался от насмешки «Черный Плащ».
— Один раз чемоданчик с дуэльными пистолетами на территории графской усадьбы нашел, — ответил Лизе Сан Саныч. — Себе оставить хотел, да хорошую цену коллекционеры предложили.
— Ты все сбывал через Лившица?
— Не все, но большую часть. Я доверял дяде Абраму. Знал, он даст справедливую цену. Хотя первое время он меня обжуливал. Но это нормально. Все так делают.
— И что за клад ты искал последним?
— Обоз с золотом, спрятанный Стенькой Разиным.
— Кто это? — спросила Лиза.
Мужчины уставились на нее с недоумением. Как можно не знать, кто такой Стенька Разин? О его восстании в учебниках написано, и эту тему проходят в школе. Но даже если у кого-то двойка по истории, уж Адов холм, одну из достопримечательностей города, посетил каждый коренной житель. А если так, он узнал, откуда появилось название.
— Ты не слышала о мятежном атамане Степане Разине? — осторожно спросил Сан Саныч. Он сталкивался с женской глупостью, но Лиза на дуру не походила.
Госпожа Весенняя покачала головой.
— А Адов холм видела?
— Конечно. Из нашей квартиры в «шпильке» он хорошо просматривался.
— На нем Стенька Разин казни устраивал.
— Угу… Поняла. — И сунула в рот костяшку согнутого указательного пальца. От дяди Абрама Саныч слышал, что в детстве Лиза грызла ногти и заусенцы до крови. И бабка, чтобы ее отучить, мазала кончики пальцев всякой горькой гадостью. — Я помню, как впервые спросила у папы, что это за место такое странное. И он мне рассказал. Я тут же представила реки крови, стекающие с холма, крики умирающих… Трупы, засаженные мухами, яму, в которую их скидывают. И упала в обморок. А когда мы в школе проходили восстание, у меня истерика началась. Я вспомнила свое видение, и меня увели с урока. Вскоре я о Разине забыла. Выбросила его имя из памяти. А так как мы уже не жили в «шпильке» и Адов холм перестал маячить перед моими глазами, больше не всплывало.
— Раз ты не упала в обморок и не устроила истерику, я могу спокойно продолжить рассказ?
— Сделай одолжение.
— Дядя Абрам где-то раздобыл карту захоронения обоза с золотом.
— Неужели эти карты существуют? — прервала его Лиза. — Я думала, их писатели и сценаристы придумали.
— Они существуют. И имеют колоссальную ценность. Только мало настоящих осталось, рынок заполонили фальшивки. Среди них такие, что не отличить от реальных. Древняя бумага, чернила. Правильные, соответствующие времени, обозначения. А вот рисунок липа. Я сам как-то отвалил пятьдесят тысяч рублей за пустышку. Хотя проводил экспертизу. И продал мне карту один из своих. Но та, что вручил мне дядя Абрам, была стопроцентно настоящей. У него и свои каналы, и особое чутье. Мы договорились разделить прибыль пополам. Минус мои затраты.
— Поиски увенчались успехом?
— Увы, нет.
— Почему?
— У карты был один недостаток, она сохранилась не полностью. Но мы надеялись, что это не помешает. Ошиблись. Я почти месяц блуждал по тайге, но так и не вычислил место, где схоронен обоз. Пришлось вернуться — припасы кончились, а многое из того, что берешь в экспедицию, не купишь в глухих деревнях. Да и устал я. Нужна передышка. Но я отдохну и продолжу поиски.
— Тем более теперь твои все сто процентов, — вставил свои пять копеек «Черный Плащ».
— Без дяди Абрама, а точнее, его наработанных десятилетиями связей, сбыть золото будет труднее. Все, что может являться памятником истории или культуры, подлежит передаче в государственную собственность. Так что если меня поймают за руку, я как минимум останусь ни с чем.
— А сейчас ты в доме Лившица что делаешь?
— Ищу тайник. Не уверен, что он есть… Но вдруг? Меня интересуют только бумаги: записи, карты. Пока я нашел лишь фотографии.
У Ильи зазвонил телефон.
— Таксист заждался, — сказал он, глянув на экран. — Лиза, пойдем? — И ответил водителю.
— Да, да, сейчас… — Она схватила Сан Саныча за руку. — Оставишь свой номер? Мне так хочется встретиться с тобой еще раз, послушать рассказы о приключениях.
— Поиск кладов тяжелое, опасное и, как правило, неблагодарное занятие. В нем есть романтика, но больше сумасшествия. Это тебе не фильмы об Индиане Джонсе.
— Все равно интересно.
— Хорошо. Записывай.
Госпожа Весенняя обернулась к «Черному Плащу».
— Илья, внеси, пожалуйста, номер Александра в справочник.
Тот не стал возражать. Но Саныч не исключил бы того, что он просто сделал вид, что ввел номер. Ему показалось, что «Черному Плащу» он категорически не нравится. То ли из-за того, что он не дал себя побить, то ли ревнует к Лизе.
— Рада была познакомиться с тобой, Саша, — сказала госпожа Весенняя на прощание, а потом Илье: — Вот видишь, не зря заехали…
И они удалились.
А Сан Саныч решил продолжить поиски. Уже почти рассвело, и нужно было торопиться, он не хотел, чтоб его застукал еще кто-то. Или просто помешал! Местные маргиналы наверняка прослышали о том, что в одном из бараков кто-то до последнего жил, и, значит, в его квартире есть чем поживиться.
Вернувшись в комнату, Саныч осмотрелся. Если тайник существует, то он в неприметном, но легкодоступном месте. В ящиках, диване, холодильнике искать не стоит. Как и в банках с крупами. Там только бабульки свои заначки прячут, думая, что воры ни за что не догадаются их проверить. За плинтусами он уже посмотрел, там ничего, если не считать семейного фотоархива. Что остается? Пол. Дощатый, еще с дореволюционных времен. Он оставался крепким до той поры, пока барак не просел. Но ужасно скрипел. Поэтому дядя Абрам устлал его ковром. С виду невзрачным, похожим на палас временем СССР. Но Саныч знал, что ковер был произведен вручную персидскими мастерами еще в позапрошлом веке.
Взявшись за край ковра, Карпов стал его скатывать. К разочарованию Саныча, пол под ним оказался обычным. Ни тебе подпола, ни вынимающейся доски. Щели были, да. И из них, как любил говорить дед, сифонило. Да еще сыростью пахло.
Саныч уже готов был признать поражение и ретироваться, как наткнулся взглядом на печку. Что она давным-давно не работала, он знал. Еще в те времена, когда обитатели барака ими пользовались (центрального отопления не было, каждый обогревал свое жилище сам), дядя Абрам запечатал свою печку. Говорил, что она коптит. И дрова ему лень было заготавливать. Поэтому он купил два масляных обогревателя и был ими вполне доволен.
Карпов подошел к печке. Щеколда была задвинута. Ржавчина на ней говорила о том, что в топку не залазили многие годы. Однако, когда Саныч взялся за щеколду, она поддалась без особого сопротивления. Смазана в нужном месте, понятно. Распахнув дверку, Карпов заглянул в топку. Угли, мусор, какая-то обгоревшая рогожа. Саныч вытряхнул все это. Наткнулся на птичий скелет. Как будто ворона попала в дымоход и сдохла там. Карпов не побрезговал, вытащил кости. Засунул руку внутрь. Пошарил. Вроде ничего. Осталось проверить дымоход и тут…
— Нашел! — возбужденно воскликнул Саныч. — Вот оно!
Металлический ящик размером с женский клатч стоял на выступающем кирпиче. Саныч аккуратно снял его и вытащил. Он приятно волновался. Как в те моменты, когда обнаруживал клад и готовился к тому, чтобы достать его и изучить.
Протерев ящичек рукавом, Карпов взялся за замочек. Простейший, он открывался одним движением. Но едва крючок вышел из петельки…
Затылок Сан Саныча пронзила резкая боль. Он инстинктивно схватился за него и почувствовал горячую влагу. Это хлынула кровь из раны. Карпов хотел обернуться. Он даже сделал движение влево, но получил еще один удар. Теперь по шее. А в завершение пинок в спину. Сан Саныч Карпов рухнул на пол, угодив лицом в кучу печного мусора, и отключился.
Она не пошла на работу. Позвонила, сказала, что отравилась. Наврала. Впервые за десять лет работы. И ей, естественно, поверили.
Рита долго не выходила из своей комнаты. До тех пор, пока в мочевом пузыре не начались рези. Пришлось покидать убежище, чтобы посетить туалет.
— Марго, а ты почему дома? — тут же услышала она голос Татьяны Олеговны.
— Заболела, — бросила она на бегу.
— Что с тобой?
Но Рита захлопнула за собой дверь, сделав вид, что не услышала вопроса из-за хлопка.
Вот только от мачехи было не так легко отделаться. Она проследовала к туалету, стуча костылями по паркету, и повторила:
— Что с тобой?
— Что-то с желудком.
— О, у меня тоже в животе бурлит. Это несвежая сметана, что мы ели на ужин, всему виной.
Мы ели? Мы? То есть вы и я? Смешно. Сметану слопала Татьяна Олеговна на пару с Маркизом. Печенье курабье — с дядей Веней. Икру, пусть минтая, но дорогую, качественную, не манкой разбавленную, одна. Любила Татьяна Олеговна ее ложкой трескать, да без хлебушка. В итоге Рите на ужин достался только бутерброд с маслом. Так что даже если бы ее желудок и расстроился сегодня, то никак из-за несвежей сметаны.
В их уборной была еще и раковина, поэтому Рита смогла сразу умыться и почистить зубы, щетка и паста хранились в ящичке. За дверью стояла тишина, и она надеялась, что Татьяна Олеговна удалилась, но не тут-то было. Когда Рита вышла из туалета, то столкнулась с ней лицом к лицу.
— Получше? — с показным участием проговорила Татьяна Олеговна. Последние двое суток она просто из кожи вон лезла, чтобы показать себя заботливой матушкой. Рита не думала, что все это из-за их ссоры, во время которой она пусть не все, но многое высказала Татьяне Олеговне. Мачеха что-то задумала! И Рита не могла понять что.
— Вы сможете сами сварить себе кашу? — спросила она. Татьяна Олеговна всегда ела на завтрак овсянку. Исключительно на воде, но с изюмом, орехами или цукатами. Кашу быстрого приготовления с наполнителями игнорировала. И Рите приходилось каждое утро заморачиваться.
— У тебя что, совсем нет сил?
— Просто мне уйти нужно.
— Но ты же больна.
Рита тяжко вздохнула. Легче приготовить мачехе завтрак, чем препираться с ней.
— Вам с чем сделать кашу?
— С курагой.
— Ее нет.
— Как это? В доме всегда должны быть сухофрукты.
— Если бы вы вчера не пожелали дорогущей выпечки, я бы купила их, — отпарировала Рита. — Мы едва сводим концы с концами.
— Может, тебе, Марго, репетиторством заняться? Я слышала, это прибыльно.
— Я подумаю над этим.
На самом деле Рита уже занималась с двумя ребятами-близнецами, братом и сестрой. Два раза в неделю приходила к ним домой и проводила там час. Платили ей немного, зато жила семья в двух шагах от школы, и Рита говорила, что просто задерживается на работе, получая при этом дополнительные деньги.
Рита, зайдя на кухню, сразу встала к плите. Татьяна Олеговна уселась на стул, прислонив костыли к стене. Она ходила все лучше. Рите даже казалось иногда, что мачеха симулирует. Не в смысле, что на самом деле может бегать спринт, нет, но заменить костыли палочкой — да.
— Так с чем вам подать кашу? — Рита занялась завтраком. Сама она овсянку ненавидела, поэтому планировала просто чаю попить все с тем же простейшим бутербродом.
— А что у нас есть?
— Остатки изюма, сушеная земляника, фундук, — перечислила Рита, открыв ящик, где все это хранилось.
— С ягодами.
Татьяна Олеговна никогда не присутствовала при приготовлении завтрака. Ждала, когда ей подадут. Кушала она обычно в гостиной перед телевизором. Когда плохо себя чувствовала, в кровати. Из-за этого Рита вынуждена была просыпаться раньше на полчаса. Но сейчас мачеха стояла над душой (если можно так сказать о сидящем человеке), и это что-то значило.
— Вы мне что-то сообщить хотите? — не выдержала Рита.
— С чего ты взяла?
— Если нет, то ладно.
— Вообще-то да. Хочу. Но даже не знаю, с чего начать.
— С сути.
— Мы с Вениамином Павловичем будем жить вместе.
— Он все же решился сделать вам предложение? — воскликнула Рита пораженно. — Пошел против воли матери? Так вот по какому случаю было вчерашнее чаепитие?
— Нет, мы не собираемся сочетаться узами брака. По крайней мере, пока. Просто съедемся.
— Вы к нему или он к вам?
— Естественно, он ко мне. Я не собираюсь жить под одной крышей со старой ведьмой. Так что нас в квартире станет трое. Надеюсь, ты не против?
— Нет, мне дядя Веня нравится, — сказала Рита равнодушно.
На самом же деле она ликовала. Плевать на то, что в их доме появится чужак, да еще мужского пола, зато мачеха переключит свое внимание на него и оставит в покое Риту.
— Я очень рада, — просияла Татьяна Олеговна. И на сей раз была искренна. — Но тебе придется перебраться в кабинет.
Зажигательная румба, залпы салютов, радостное улюлюканье — все звуки, что звучали в ее голове, символизируя радость, смолкли. И замешкавшаяся труба дала петуха.
— Что, простите?
— Марго, но ты же должна понимать, что люди нашего с Вениамином Павловичем возраста не спят в одной кровати. — «Жених» был младше мачехи лет на десять, но ей приятно было считать, что они ровесники. — Даже те пары, что вместе прожили тридцать лет, все равно расползаются по разным комнатам, если жилищные условия позволяют.
— Вот пусть дядя Веня и занимает кабинет.
— Но там жесткий диван, считай, кушетка. Он не сможет на нем спать. А ты молодая, здоровая, голову только опустишь на подушку, уже дрема…
— Я не уступлю свою комнату.
— Очень жаль, что приходится напоминать… — Татьяна Олеговна поджала губы. Накраситься она не успела, и было видно, как губы ссохлись с возрастом. Без макияжа мачеха выглядела пусть и младше своих лет, но все равно не очень хорошо. — Ты, Марго, тут права голоса не имеешь. Живешь, потому что я позволяю. Если не нравится что-то, съезжай по месту прописки.
— Хотите, чтоб я выгнала вашу дочь с ребенком оттуда?
— Попробуй, — ухмыльнулась мачеха. — Мне интересно, как у тебя это получится.
— На всех можно найти управу.
— Не спорю. Поэтому не возражаю против того, чтоб ты съехала и ввязалась в борьбу с моей дочкой. Я даже буду болеть за тебя. Как бы то ни было, ты мне ближе, чем она. Да, я тебя не люблю. Но я к тебе привыкла, и ты даже нравишься мне. Ты надежная. Не злая. Управляемая. Я хотела и до сих пор хочу все мирно решить. Поэтому прошу, уступи мне, как всегда делала. Потому что в противном случае я изгоню тебя.
— За шкирку выкинете?
— Нет, просто, когда ты будешь на работе, сменю замки. А твое барахло отправлю к тебе в школу курьером.
— Что ж вы раньше этого не сделали?
— Ты была мне нужна. Сейчас тоже, но не так сильно. Теперь обо мне есть кому позаботиться.
— Дядя Веня не проживет без своей матушки больше двух дней.
— Поэтому я и не хочу, чтоб ты съезжала. Видела, какой я была милой последние сутки?
— А какой откровенной сейчас, — пробормотала Рита.
— Да. Я решила, что будет лучше, если мы обе перестанем притворяться. — Она встала и, опираясь на мебель, достигла холодильника. Открыв его, сняла с дверки коробку с морковным соком. — Вот ты как ко мне относишься?
— Я вас ненавижу.
Нет, не такого ответа ждала злая мачеха. Что странно! Неужели, третируя Риту годами, она надеялась вызвать в ней… Нет, не любовь, конечно… уважение?
— Я вас ненавижу, — повторила Рита, чтобы у мачехи все сомнения отпали.
— Надо же… — Татьяна Олеговна быстро взяла себя в руки и заговорила спокойным голосом. Но на стул опустилась тяжело, как рухнула. — Не думала, что в тебе столько огня. Овца овцой на первый взгляд. И на второй, и на третий…
Рита с грохотом поставила перед мачехой тарелку каши.
— Приятного вам аппетита, Татьяна Олеговна.
— Спасибо. — Она взяла ложку из выдвижного ящика стола и зачерпнула ею овсянку. Но так как она была горячей, не отправила ее в рот, а стала ждать, когда каша подстынет. — Что ж ты не отравила меня, к примеру, раз ненавидишь? Готовишь мне каждый день, могла бы что-нибудь подсыпать.
— Что вы несете? Я не убийца.
— Тогда не кидайся громкими словами! Когда ненавидишь, нормы морали перестают для тебя существовать. Есть только страх быть пойманной и наказанной за то, что совершил, чтобы избавить себя от того, кто для тебя исчадие ада. Но меня, старуху, на тот свет отправить легче легкого. Если я умру естественной на первый взгляд смертью, даже вскрытия делать не будут.
Это был очень странный разговор. Рита хотела спросить у мачехи, откуда она знает о всепоглощающей ненависти, как позвонили в дверь.
— Если это Вениамин Павлович, скажи, чтоб пришел через час, — проговорила Татьяна Олеговна, затем отправила в рот ложку. — Мы договорились на десять утра, но я пока не готова его принять.
Рита пошла открывать. Татьяна Олеговна не ошиблась. Явился дядя Веня. Но вместо того, чтобы передать ему слова мачехи, Рита впустила так называемого жениха в дом.
Сегодня он был без галстука и конфет. Но с большим пакетом из супермаркета. В нем не продукты, а личные вещи: трусишки, носочки, бритва. То есть дядя Веня даже не с одним чемоданом от мамы ушел… С пакетом!
— Марго, дорогая, ты уже в курсе? — спросил дядя Веня, опустив вещи себе под ноги.
— Если вы о том, что теперь мы будем жить под одной крышей, то да. У вас тапочки с собой?
— Да. — Он достал из пакета велюровые шлепки, переобулся.
На звук голосов из комнаты, лениво позевывая, вышел Маркиз. Окинул прищуренным взглядом дядю Веню, потом его ботинки и решил задержаться в прихожей. Рита была уверена, кот напрудит в обувь мачехиного кавалера, едва останется один.
— А где Танюша? — спросил дядя Веня, встав у зеркала, чтобы причесаться.
Но Танюша сама подала голос, позвав Риту. Очевидно, хотела отругать ее за непослушание. Но падчерица пропустила оклик мимо ушей. Она задала дяде Вене волнующий ее вопрос:
— Как отреагировала ваша мама на новость?
— Ты же ее знаешь, Марго.
— Не очень, да?
— И это мягко сказано.
— Но вы все же решились?
— Не на брак, нет. Маман бы этого не пережила. Она считает Танечку черной вдовой и на протяжении многих лет твердит о том, что жениться на такой может только самоубийца.
— Сожительство с ней не так опасно?
— По ее разумению, нет. Я же вообще не верю во всю эту чушь.
— Веня! — послышалось из кухни. — Это ты?
— Да, дорогая.
— Не мог бы ты уйти и вернуться через час, дорогой? Мы еще не подготовили тебе комнату.
— Это ничего. Я и сам могу. Кстати, я комплект белья принес. Мне, главное, подушку дать и одеяло.
Татьяна Олеговна не желала представать перед женихом растрепой. Поэтому продолжала кричать:
— Но Марго должна освободить ящики, кровать и перенести свои вещи в кабинет. Это долго. И я бы даже сказала, интимно.
— Я не понял? — Дядя Веня растерянно посмотрел на Риту. — Мне что, предоставляется твоя комната?
— Да. Татьяна Олеговна хочет, чтоб в ней жили вы.
— Нет, нет, я не согласен на такое. Выгонять человека из собственной спальни. Я займу кабинет.
— Ни в коем случае, — прокричала мачеха. — Там диван не для твоей больной спины.
— Я куплю другой. У меня есть деньги.
— Он не впишется в интерьер.
— Тогда я в гостиной буду спать.
Татьяна Олеговна вышла-таки в прихожую. Но с обмотанной шарфиком головой. Где его взяла — оставалось гадать. Возможно, до этого он обвивал ее шею, а Рита просто не заметила.
— Если бы ты был гостем, тогда да. Мы бы устроили тебя на пару ночей на диване. Но мы с тобой съезжаемся. Ты становишься членом нашей семьи. А в ней всегда чтили традиции. И в комнате, которую я лично называю салоном, мы не живем, мы используем ее для чаепитий, посиделок, ужинов и так далее.
Дядя Веня и так долго сопротивлялся воле своей избранницы, перечил целых две минуты, поэтому с последним аргументом решил согласиться:
— Да, ты права, дорогая, гостиная предназначена для всех членов семьи. Или их гостей. Я въеду в спальню, но только если Марго заверит меня в том, что она не против этого.
— Марго не против. Мы только что с ней об этом разговаривали.
У Риты не было сил устраивать революцию, и она кивнула. Как жить в комнате без окна, она пока не представляла, а вот что сделать с кушеткой, чтоб она стала удобным спальным местом, — да. Всего-то и нужно походный матрас купить.
— Тогда я буду помогать ей с переездом.
— Спасибо, не нужно. Лучше сходите в магазин, купите еды, у нас пустой холодильник.
— Хорошо. А что нужно?
— Сухофруктов в первую очередь. Еще нужен хлеб, ржаной и белый, куриная грудка, овощи…
— Сейчас я составлю список, — перебила ее Татьяна Олеговна.
— Отлично. Маман тоже так делает, потому что я вечно что-то забываю купить…
— Забыть — полбеды. Беда, когда плюс к этому куплено не то, что нужно. Взять, к примеру, курицу. Я настаиваю на том, что нужно брать тушку, привезенную с определенной птицефабрики. Я запишу, какой. А рыба! Почему-то многие считают, что нет особой разницы между пикшей и минтаем. Так вот есть…
Рита не стала слушать лекций мачехи, она давно выучила все правила закупки продуктов и ушла в свою (уже не свою) комнату, чтобы собрать вещички. Хотела было забрать с собой кота, но Маркиз долбанул ее лапой по руке и стал медленно подбираться к ботинкам дяди Вени. Сообразив, что насладиться мочеиспусканием в одиночестве ему не дадут, Маркиз решил урвать частичку счастья и прыснуть в них. Рита могла бы предупредить дядю Веню, да не стала. Какой смысл? Кот все равно сделает свое грязное дело, не сейчас, так позже. И тогда ботинки будут полны, а возможно, еще и подраны.
Закрыв за собой дверь, Рита опустилась на кровать. Она, как обычно, скрипнула. Не знает дядя Веня, что его за ложе ждет. А с другой стороны, пусть потратит деньги, которые, по его же словам, у него есть, на покупку кровати. А то явился бесприданником с пакетиком.
Рита встала, сорвала с постели белье. Пододеяльник расстелила на полу и стала скидывать в него свои вещи. Их было немного. Верхняя одежда и обувь — в прихожей. Книги в гостиной. Косметики и парфюмерии нет. Пожалуй, весь скарб уместился бы в таком же пакете, с каким к ним дядя Веня въехал. Или в наволочку. Она же размахнулась на пододеяльник. Связав его углы вместе, чтоб получился тюк, Рита выкатилась из своей комнаты. На сборы у нее ушло не больше двадцати минут.
В кабинете-мастерской, а теперь и своей комнате Маргарита не задержалась. Бросила тюк на пол и отправилась в прихожую, чтобы одеться к выходу. У двери застала Татьяну Олеговну. Она стыдила своего четвероногого любимца за непотребное поведение, а тот смотрел на хозяйку со скучающим видом. До тех пор, пока она не схватила кота за шкирку. Тут уж Маркиз зашипел и начал зубами клацать. Он больше кусался, чем царапался.
Оставив мачеху разбираться с котом, Рита покинула квартиру. На вопрос: «Куда ты?» — ответила: «За таблетками».
Выйдя на улицу, Рита порадовалась хорошей погоде. Она оделась легко, а возвращаться за курткой не хотелось.
В аптеку ей было не нужно. А вот что-нибудь поесть — да. Она хотела купить в киоске с выпечкой слойку и чай, но передумала. Хватит с нее экономии! При всем том, что зарплата полностью уходила в семейный бюджет, Рита умудрялась немного откладывать. С премий и репетиторских «гонораров». Сейчас в ее кошельке лежало две тысячи рублей. Не грандиозная сумма, но для Риты не маленькая. И она решила потратить часть денег на приличный завтрак в кофейне. А потом пойти в адвокатскую контору, чтобы проконсультироваться с юристом по своему вопросу. Теперь, когда ее некому спасать из башни, Рита решила попытаться сбежать из нее самостоятельно. А для начала составить план действий.
Неподалеку от «шпильки» находилась кофейня, которую Рита всегда хотела посетить, но не решалась. Она выглядела помпезно. И туда заходили такие модные, уверенные в себе люди, в присутствии которых она всегда робела. Там даже официанты выглядели лучше Риты — она видела их через огромные окна. И она всегда проходила мимо, но сегодня наберется смелости и переступит порог заветного заведения. С решительностью, с которой когда-то впервые зашла в класс к ученикам, она направилась к кофейне. Но не успела сделать и десяти шагов, как перед ней вырос молодой человек. Рита хотела его обойти, но мужчина преградил ей дорогу. Он не походил на гопника, более того, выглядел респектабельно, и все равно она испугалась.
— Если вы не пропустите меня, я закричу, — предупредила Рита.
— Девушка, ну что вы! Я просто познакомиться хотел. — Она посмотрела недоверчиво. Парень улыбнулся. У него оказались прекрасные зубы, и улыбкой он наверняка хотел ее обезоружить. — Я так понял, вы в кофейню направляетесь, так давайте вместе позавтракаем?
С Ритой пытались знакомиться на улице дважды. Первый раз какой-то старый извращенец, принявший ее, девятнадцатилетнюю, за нимфетку. Второй, начинающий пикапер, получивший задание подойти к первой попавшейся девушке и пригласить ее в кино. Молодой человек, что сейчас преграждал Рите дорогу, не походил ни на того, ни на другого. Так в чем же подвох?
— Людное место, вам ничего не грозит, — подбодрил ее парень.
Если бы Рита так не робела перед входом в кофейню, она бы отказалась. Но с этим самоуверенным пижоном переступить порог будет совсем не страшно. Он явно завсегдатай всех модных городских мест.
— Хорошо, я не против, — сказала Рита и попыталась улыбнуться в ответ, но получилось натянуто.
— Я очень рад. А теперь давайте знакомиться. Меня зовут Матвей.
Он проснулся, потому что отлежал руку. Ее так сильно покалывало, будто она в стекловату завернута. Со стоном Илья перевернулся с живота на бок. Выбросил руку, на которой пролежал несколько часов…
Или он проспал всего минут сорок?
Когда так отрубаешься, не поймешь, сколько времени прошло до момента пробуждения.
Он встал. Почесал пузо. Отметил, что не был в спортзале уже неделю. Но тело пока в тонусе. В данный момент все, за исключением одной конечности.
Бердников прошествовал в кухню. Попив водички, открыл холодильник и тут же захлопнул. В нем пустота. Хорошо, что мыши повесившейся нет.
— Лиза! — крикнул Илья. — Вставай, сходим в магазин за покупками.
Прошел в ванную. Принял душ, почистил зубы. Надо было бы побриться, но Илья решил походить со щетиной. Посмотреть, пойдет ли ему.
Когда выбрался из душа, отметил, что на полочке появились шампуни и крема. Лизины!
Госпожа Весенняя стала первой женщиной, которой он позволил переехать к себе. И не важно, что послужило официальной причиной этому. Бывшие чего только не делали, чтобы если не застолбить, то хотя бы пометить территорию. Но он не разрешал им оставлять у себя даже смену одежды. А тут — свою спальню уступил. И это притом, что между ними не было ничего…
НИЧЕГО!
Не то что секса — поцелуя взасос.
Ты же самый завидный холостяк города. Гроза девчонок. Мужчина, считающий, что секс не повод для знакомства.
— Илья, ты где? — услышал он голос госпожи Весенней.
— В ванной, сейчас выйду, — откликнулся Бердников.
— Я буду на кухне, готовить.
Брови Ильи взметнулись вверх. Готовить? Из чего? Да и как? Лиза же не знает элементарного, как тесто замесить на блины или лук порезать.
Но когда Бердников зашел в кухню, то обнаружил госпожу Весеннюю у плиты. Она с деловитым видом ставила на конфорку кастрюлю с водой. На столе же он заметил два пакета из супермаркета. Получается, Лизы не было дома, когда он проснулся. Она выходила за продуктами. Но где взяла деньги? Неужели в его кошельке порылась?
— Я уже два дела сделала хороших, — сообщила Лиза. — Сходила в центр сотовой связи, причем вспомнила как-то сразу, к какому оператору была подключена, и в сбербанк. Восстановила номер и сняла денег. Просто по паспорту, оказывается, и так можно…
— Да, но не со всех счетов. У тебя их несколько?
— В сбербанке один. Я яйца в разных корзинах хранила раньше, предполагаю, что и сейчас.
— И сколько средств хранится в сбербанке?
— Чуть больше миллиона рублей. Вклад накопительный. Я проценты сняла сейчас.
— И решила устроить пир? — Илья заглянул в один из пакетов и увидел кучу деликатесов.
— Да.
— А воду для чего поставила? Для макарон? Будем делать пасту маринара? — Бердников вытащил баночку с морским коктейлем и покрутил ее, читая этикетку.
— Нет, суп варить.
— Ты умеешь варить суп? — обалдел он. — И какой, можно узнать?
— Любой. Хочешь гороховый. Хочешь харчо. Хочешь грибной. — И со смехом достала со дна второго пакета три упаковки с супами быстрого приготовления: гороховым, харчо и грибным. — Когда мы с отцом скрывались, наш рацион на пятьдесят процентов из этого состоял. Но мы порошок разводили не один к четырем, как написано, а один к двум. Чтоб густая похлебка получалась. А потом еще в нее хлеб крошили. И на весь день наедались с одной порции.
— Не обидишься, если я откажусь от твоей баланды?
— Обижусь, — серьезно ответила она.
— Сейчас не такие быстрые супы, как двадцать лет назад. В них одни консерванты. Пожалей мой желудок. И свой заодно.
— Я хочу харчо, — упрямо проговорила Лиза. — Но ты, так и быть, можешь от него отказаться. Готовь маринару свою. Или что-нибудь другое, не портящее желудок.
Илья открыл банку с коктейлем, пальцами подцепил маленького осьминога и отправил его в рот.
— А у тебя далеко не ангельский характер, да?
— Никто не жаловался.
— Да я тоже не жалуюсь. Мне даже нравится твоя колючесть. Потому что она настоящая. Мне, видишь ли, женщины обычно на начальном этапе знакомства угождают. Смотрят в рот, со всем соглашаются, реагируют на каждый мой сигнал в надежде на то, что я подумаю, будто они предугадывают мои желания.
— Ишь ты, — криво усмехнулась Лиза. — И ради чего все эти старания?
— Хотят понравиться.
— И задержаться в твоей постели подольше?
— Почему в постели? В жизни. Я же завидный холостяк.
— И хвастун. — Вода закипела, и Лиза всыпала в нее сухую смесь. По кухне тут же разнесся запах пряностей. Навязчивый до неприятности.
— О нет, я, наоборот, прибедняюсь. На самом деле не просто завидный, а САМЫЙ завидный холостяк города. У меня где-то журнал есть, в котором это написано. Да ты и сама наверняка видишь, как я хорош.
Госпожа Весенняя развернулась и вперила в Илью суровый взгляд. Но заметив в его глазах улыбку, смягчилась:
— Прикалываешься?
— Немного.
— А если серьезно, почему ты все еще холостяк?
— Работал с утра до вечера, на личную жизнь времени не хватало.
— А как же все эти барышни, которые угождали?
— Все они мне нравились, но ни одну я не смог полюбить. И дело не только в них — они прятались за масками, не давая узнать себя, настоящих. Я сам не особо старался это делать. Не хотел эмоционально растрачиваться. С холодным сердцем жить спокойнее.
— То есть у тебя ни разу не возникало желания завести семью с кем-то из тех женщин, что появлялись в твоей жизни?
— Почему же? Я даже одной из них предложение делал. Давно, когда только начинал свой бизнес.
— И кто она?
— Ее зовут Марта. Она была моей первой помощницей, а стала хорошим другом.
— Это та, у кого ты хранишь ключи от квартиры?
— Точно.
— Ты был влюблен?
— Я, скорее, был очарован. Она удивительная женщина. Когда я принял ее на работу, она только развелась с первым дураком-мужем. Осталась одна с маленьким ребенком. Ни жилья, ни алиментов. Ей было трудно, но Марта не унывала. Мне это импонировало. Я не то чтобы стал ухаживать за ней, на это времени не было, просто обозначил свое к ней отношение, а как-то сказал, давай поженимся. Переезжай ко мне, я приму твоего сына, и будем выживать вместе.
— Она, как я понимаю, отказалась?
Бердников ответил утвердительно и стал раскладывать покупки, чтобы освободить стол.
— Сказала примерно следующее: я, конечно, зла сейчас на мужчин, но не настолько, чтоб отыгрываться на тебе. Тебе двадцать четыре, вся жизнь впереди, мне тридцать один, у меня за плечами неудачный опыт семейной жизни. Ты примешь моего сына, но захочешь и своего, а я больше не хочу рожать. Ты хороший парень и достоин верности, а я буду изменять, потому что не могу без этого, поэтому давай договоримся так: я буду преданным работником и хорошим другом, но не фиговой женой.
— И как она поживает сейчас?
— Прекрасно. В третьем, но не последнем браке. Верна себе: детей больше не рожала, каждому мужу изменяла, но мне была предана на протяжении долгих лет.
Пока они разговаривали, Лиза помешивала свое варево. Но чуть отвлеклась и выпустила ложку из рук. Ложка плюхнулась в харчо, подняв брызги. Несколько капель горячего супа попало на ладонь госпожи Весенней, и она вскрикнула от боли.
Илья бросился к ней.
— Сильно обожглась?
— Нет… Не знаю. Ой, жжет как!
— Надо под холодную воду. — Илья схватил ее за запястье и подтащил к раковине. — Держи под струей, а я масло достану, чтоб ожог смазать.
— Да не беспокойся так. Подумаешь, ошпарилась.
— Я же Черный Плащ, забыла? Твой супергерой. Мой долг помогать тебе во всем.
— Тогда выключи газ и накрой кастрюлю крышкой. Спаси мой обед.
Бердников так и сделал. Но сначала «спас» утонувшую ложку. После этого стал обрабатывать покрасневшую в некоторых местах руку Лизы.
Они стояли очень близко. Илья чувствовал ее дыхание. Улавливал запах. Видел пушок на разрумянившейся щеке девушки. Она походила на спелый персик. И пахло от Лизы чем-то похожим. Наверное, гелем для душа. Он был с ароматом южного сада.
— Все, теперь волдырей не будет, — кашлянув, проговорил Илья, отпуская ее руку и делая шаг назад.
— Я тебе совсем не нравлюсь? — тихо спросила Лиза. — Как женщина…
— С чего ты это взяла?
— Ты ни разу не попытался меня поцеловать.
— Ох уж эта женская логика, — вздохнул Бердников.
— Ладно, проехали. Я хочу есть. — И метнулась к плите, но Илья ее остановил, схватив за плечи и развернув к себе.
— Госпожа Весенняя, ты настолько нравишься мне, что я боюсь все испортить поцелуем.
— Ты не умеешь целоваться?
— Да я не об этом…
— Так умеешь или нет?
— Как ты говорила ранее, никто не жаловался.
— Так это чтоб тебе угодить. Ты же самый завидный жених города.
— Провокатор ты, госпожа Весенняя, — рассмеялся Илья и, прижав Лизу к себе, стал целовать.
Но не успел войти во вкус, как по квартире разнесся звонок. Илья бы проигнорировал его, но Лиза отстранилась.
— Кого там еще принесло? — проворчал Бердников.
— Сходи посмотри. А я пока налью супа. Ты уверен, что не будешь?
— Нет, мерси.
И отправился в прихожую, посмотрел в глазок и очень удивился. На пороге стояла Рапунцель. Открыв перед ней дверь, Илья спросил:
— Чем я могу помочь?
— Добрый день. — Рита явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она теребила кончик косы и смотрела в пол. — Могу я войти?
Бердников сделал приглашающий жест.
Маргарита Пахомова переступила порог его дома и замерла у зеркала.
— Какое красивое, — восхитилась она. Но тут увидела свое отражение и начала убирать за уши пряди, выбившиеся из косы.
Она была в том же, в чем Илья видел ее до этого: серых брюках со стрелочками, водолазке и удлиненном трикотажном жилете. Все вещи не заношенные. То есть их приобрели не так давно. Но Илья, хоть убей, не мог понять зачем. Эта одежда Риту старила. Женщина, чье лицо чистое и свежее, казалась пенсионеркой.
— Вы один? — поинтересовалась Рита.
— Мы вроде на «ты» общались. Давай так и продолжим. Я не один, а с Лизой.
— Ой, я, наверное, помешала? — всполошилась она.
Но Илья успокоил Рапунцель.
Тут из кухни показалась госпожа Весенняя. Она так обрадовалась Рите, что бросилась к ней обниматься.
— Мы собираемся обедать, — сообщила она, оторвавшись от смущенной визитерши. — Присоединишься?
— Нет, спасибо. Я только что завтракала.
— Тогда чаю?
— Лучше воды. Пить очень хочется.
Лиза взяла Рапунцель за руку и повела на кухню, усадила за стол и налила ей минералки. Себе же налила тарелку харчо. И, накрошив в него ржаного хлеба, принялась за еду. Поскольку за Ильей никто ухаживать не собирался, он поставил чайник, а затем, вооружившись вилкой, продолжил поедать консервированных морских гадов.
— Я схожу с ума, — выпалила Рита, залпом осушив стакан.
— Все переживаешь из-за смерти своего принца? — участливо спросила Лиза. Илья наблюдал за тем, как она ест. Все ждал, когда госпожа Весенняя выплюнет баланду, но блюдо ей, похоже, нравилось.
— Не только и не столько… На сегодняшний момент.
— Расскажи, что тебя беспокоит, — обратился к Рите Илья. — Ведь ты за этим пришла.
— Мне нужно непредвзятое мнение. Причем мужское. — Она несколько виновато посмотрела на Лизу. — Но я буду рада, если и ты выскажешься…
— Начинай свой рассказ, — скомандовала госпожа Весенняя и взмахнула ложкой. После чего вновь ввинтила ее в разбухшее варево.
— Мы свыклись с тем, что наша «шпилька» особенная. Она до сих пор является самым знаменитым жилым домом в городе. Поэтому мы, коренные ее обитатели, за долгие годы привыкли к повышенному вниманию. И я сейчас не о журналистах, а о простых людях, которые, узнав, что я живу в «мавзолее», как теперь называют наш дом, принимаются интересоваться множеством вещей. Начиная от планировки, заканчивая историями о привидениях — если верить «желтой прессе», они тут кишат.
— Просто некоторым коренным обитателям следует подремонтировать свои жилища, чтоб ничего не скрипело, не падало, не рассыпалось на глазах… — Илья слопал все морепродукты, еще и рассол выпил. — Тогда и новые байки о призраках не будут рождаться.
— Согласна с тобой. Но я опять не о том… — Рита схватила стакан, но, не обнаружив в нем воды, поставила обратно. — Сегодня ко мне на улице подошел молодой человек, желая познакомиться. Пригласил в кофейню. — И замолчала, уставившись на Илью.
Тот наполнил стакан гостьи и спросил:
— Ты пошла?
— Да. Мы позавтракали, поболтали, и вроде бы все было нормально, но… Я ему не верю!
— Молодой человек тебе какие-то сказки рассказывал? — решил уточнить Бердников. Он не понимал, к чему затеяна эта беседа.
— Нет. Он больше спрашивал. Интересовался мной очень активно.
— Значит, всерьез увлекся. Радуйся.
— Илья, ко мне не подходят на улицах симпатичные мужчины. Я никогда не знакомилась с ними вот так. Только с Николаем. Но там другой случай. Я чуть не попала под машину, а он, можно сказать, спас меня… — Рита снова опустошила стакан. А Лиза, как Илья успел заметить, почти расправилась с супом. — Правда, теперь я сомневаюсь в том, что это была случайная встреча.
— Почему?
— Потому что сегодня ко мне подошел молодой человек…
— Желающий познакомиться, — закончил Бердников. — Я помню. Но, хоть убей, не понимаю, как одно связано с другим, и оба эти случая с тем, что ты живешь в «шпильке».
— Они заинтересовались мной потому, что я правнучка ТОГО САМОГО Пахомова.
Бердников опешил. Он не ожидал услышать такое бредовое заявление.
— Я, может, чего-то не понимаю, — начал он. — Но как я слышал от тебя же, ты даже не прописана в «башне». Так?
— Так.
— Отец, он же внук ТОГО САМОГО, не оставил тебе несметных богатств?
— Ничего.
— Даже графского титула?
— Прадед родился в семье бурлака.
— Тогда объясни мне, какой бонус получит твоей избранник?
— Да никакого! Но он-то об этом не знает.
Илья шумно выдохнул. Как понять эту женщину?
— Рита хочет сказать, — вступила в диалог Лиза, — что из-за шумихи, поднятой журналистами вокруг нашей «шпильки», и человека, ради которого в принципе ее построили, то есть Геннадия Андреевича Пахомова, некоторые мужчины полагают, что его правнучка, проживающая в «башне», является единственной наследницей и квартиры, и фамильных ценностей, и тайных знаний великого масона.
— Она правильно сформулировала твои опасения? — обратился к Рите Бердников. Девушка кивнула. — Я слышал от городского сумасшедшего байки о всемогущем Пахомове. И даже знаю, кто их придумал.
— Я тоже, — воскликнула Рита. — Это Макар Васильевич, бывший лифтер. Один дурак придумал, второй разнес, третий поверил.
— И все же я думаю, что ты ошибаешься насчет Николая и этого, сегодняшнего… Как его зовут?
— Матвеем.
Илья и Лиза переглянулись.
— Как он выглядит? — осторожно спросил Бердников.
— Хорошо. Интересный брюнет. Модный. Ростом, как ты.
— С бородой?
— Да. Ты что, его знаешь?
— Мы его знаем, — с нажимом проговорила Лиза.
— Он и к тебе приставал?
— Я даже не знаю, что ответить, — нервно хохотнула госпожа Весенняя. И обратилась к Бердникову: — Илья, не пора ли позвонить твоему подполковнику?
Он кивнул и пошел за телефоном.
Болело все!
Руки, ноги, спина, голова.
Сан Саныч со стоном открыл глаза и тут же охнул. Над ним нависала страшная физиономия. На первый взгляд демоническая. Сморщенная кожа, синие подглазья, нос крючком, рот — прорезь с двумя черными клыками, и все, больше никаких зубов. Если бы Карпов был верующим, он бы перекрестился.
— Очнулся, — довольно проговорил демон и растянул свой страшный рот в подобии улыбки.
— Ты кто? — хрипло спросил Сан Саныч, резко сев. Сознание тут же помутилось, но не ускользнуло. А вот боль в голове стала сильнее. Хотя, казалось бы, куда уж…
— Нафаня я.
— Кто?
— Кликуха у меня такая. Нафаня.
— Как у домового из мультика?
— Ага.
Карпов осторожно повертел головой, чтобы осмотреться. Он находился там, где отключился после нападения, в квартире дяди Абрама, у печки. Ящичка, найденного в дымоходе, при нем не оказалось. Но больше ничего не пропало. Саныч проверил карманы, и их содержимое было на месте, включая вещь, которую дядя Абрам вручил своему молодому другу, когда они виделись последний раз. Это был ключ от его мастерской. Лившиц хотел, чтобы в случае обнаружения клада Карпов отвез его туда.
— Ты бы утерся, — услышал Саныч совет бомжа. — Морда вся в саже. Смотреть страшно.
Карпов задрал футболку и несколько раз провел ее подолом по лицу.
— Жрать хочешь? — спросил Нафаня, по-хозяйски открыв мини-холодильник и достав из него печеночный паштет. Судя по запаху, протухший. Полицейские отключили генератор, и продукты испортились. Но Нафаню это не смутило. Он с явным удовольствием начал уплетать паштет, загребая его указательным пальцем.
— Попить бы.
Нафаня достал из-за голенища сапога четвертную бутылку дешевой водки. Она была неполной. Но добродушный бомж решил поделиться остатками своего пойла с новым знакомым. Сделав добрый глоток, он протянул бутылку Санычу.
— Попить, а не выпить, — поморщился тот.
— Графин на подоконнике, — указал Нафаня. — Ты из-за чего вырубился?
— Вырубили.
— Кто?
— Без понятия.
— Тут вообще-то тихо. Кощей всех местных бомжей запугал — не суются.
— Чем запугал? — Саныч добрался-таки до воды и опорожнил графин одним махом.
— Призраками. Рассказал, что умеет их призывать. Отец научил его. А отца — ТОТ САМЫЙ Пахомов. Он чернокнижником был. Да ты наверняка сам об этом читал.
Карпов припомнил, что лет семь назад, когда в подвале «шпильки» обнаружили останки архитектора, в прессе поднялась шумиха вокруг основателя завода, Геннадия Андреевича Пахомова. Каких глупостей о нем только не писали! И люди во многие поверили. Поэтому собрали подписи против установки мемориальной таблички на фасаде дома.
— Все, значит, испугались, а ты нет?
— А я смелый, — оскалил клыки Нафаня. — Сам кого хочешь заколдую. — И, допив водку, швырнул бутылку в мусорное ведро, стоящее за печкой.
— Ты часто здесь бываешь? Смотрю, отлично ориентируешься.
— Захаживал к Кощею иногда. Он зимой меня погреться пускал. Чаем поил с сахаром и бальзамом. Осенью, в слякоть, плащ-палатку армейскую одалживал. Я за ней пришел. Слышал, помер Кощей, и палатка ему теперь без надобности.
— Да ты все забирай. Пропадет же.
— Чего тут брать? — фыркнул Нафаня.
— Телевизор, микроволновку, да мало ли еще чего.
— Техника мне куда? Я бездомный.
— Продашь.
— Заметут, скажут, украл. Не буду рисковать ради нескольких сотен. — Нафаня открыл старый шифоньер и стал рыться в нем. — Да где она? — бурчал он. — Я же возвращал ее Кощею две недели назад.
Сан Саныч, хоть и отошел немного, все равно чувствовал себя ужасно. Голова трещала, и избавиться от боли хотелось в первую очередь.
— Нафаня, у тебя таблеток при себе нет?
— Я не нарик.
— Обезболивающих. Анальгина, например.
— Не. В аптечке у Кощея посмотри.
— У него есть аптечка?
— Ясен перец. У всех стариков она имеется.
— Ни разу не видел, чтоб дядя Абрам принимал лекарства. Я думал, он ярый их противник.
— Тонометр — вот тут, — бомж указал на тумбу, на которой стоял телевизор. — А если есть он, значит, и какие-нибудь таблетки найдутся.
Сан Саныч открыл ящик, заглянул внутрь. Да, аппарат для измерения давления был, как и пакет с лекарствами. В нем: йод, зеленка, корвалол, валерианка и мазь «Звездочка». Вот и все. Никаких тебе таблеток.
— Бальзамом вьетнамским виски помажь, — подсказал Нафаня. — Универсальное средство. Можно сказать, панацея.
— Вот все вы, старики, верите в эту чудо-звездочку.
— Я — нет. Это Кощей ее фанатом был. И мне, кстати, всего сорок четыре.
Сан Саныч цифре не удивился. Он и сам сейчас выглядел… Точно не как Джордж Клуни. И даже не как его папа.
— Вот не зря зашел! — вскричал Нафаня радостно. И продемонстрировал Карпову две бутылки с густой темной жидкостью, обнаруженной в обувном ящике шифоньера. — Бальзам фирменный. Тот самый, которым Кощей меня угощал. Не хочешь пригубить?
— Нет, спасибо. — Сан Саныч открыл баночку с бальзамом и, зачерпнув немного «Звездочки», провел пальцем по вискам, лбу и шее.
— Знаешь, почему меня Нафаней прозвали? — спросил бомж, отпив бальзама. Причмокнув от удовольствия, продолжил, хотя Сан Саныч ему вообще ничего не ответил. — Я как домовой. Обитаю в жилище, никому не показываясь. Шумлю, что-то роняю, всякую мелочь тырю, но не врежу.
Все это было Карпову не интересно. Но он не мог найти в себе сил, чтобы покинуть барак. Поэтому снова опустился на пол и закрыл глаза. Запах бальзама приятно щекотал нос и как будто успокаивал.
— Последние семь лет я в этих бараках жил, — продолжал Нафаня. — То в подвалах, то на чердаках. А когда комната какая-то освобождалась, туда потихоньку перебирался. Золотые времена! Всегда в тепле, в уюте. Но когда расселили все дома, фигово стало. Не так, конечно, чтоб вообще…
Нафаня все бубнил и бубнил. На него подействовали водка с бальзамом, и хотелось поговорить. А Сан Саныч делал вид, что внимал, хотя на самом деле слушал не словоохотливого бомжа, а свой организм. К его удивлению, головная боль стихала. Может, «Звездочка» на самом деле панацея и не зря ею пользовались деды и бабки?
— Самым любимым местом у меня был подвал под этим бараком. Я в нем оставался, даже когда он просел. Кощей не знал. А я аккурат под ним устроился. Потому что тепло шло. Да, знаю, что оно вверх поднимается. Но доски пола все равно прогреваются, и под ними не так холодно. Но когда невмоготу было, к Кощею приходил. Да я вроде говорил уже тебе об этом.
— Ты к чему-то ведешь? Или просто поболтать хочешь?
— И то, и это. В общем, знаю я тебя. Ты к Кощею частенько наведывался. Я ваши разговоры слушал. Не все, только интересные. Про клады. Я, когда маленьким был, от радио фанател. Вся семья у телика, у которого всего два канала, а я один у неприметной коробочки на стене. Лежу на диване и слушаю радиочтения. Ты молодой, не застал, наверное, их. А я с детективной литературой именно тогда познакомился. Читать не любил. А слушать — да. Конан Дойль, Агата Кристи, Эдгар По, все так интересно писали. Но вы с Кощеем тоже молодцы. Увлекали меня не хуже классиков. Слушал вас — и как в детство возвращался.
Сан Саныч продолжала мучить жажда. Но графин опустел, а других емкостей с водой ему на глаза не попалось. Пришлось топать к сосковому умывальнику и склоняться под ним.
Попив, Саныч почувствовал себя готовым к тому, чтобы покинуть барак. До машины как-нибудь дойдет, там аптечка. В ней анальгин. На заднем сиденье валяется початая бутылка минералки. А в бардачке имеется упаковка влажных салфеток. Карпов увидел свое отражение и ужаснулся. Еще неизвестно, кто страшнее сейчас, он или Нафаня.
— Брата твоего я тоже знаю, — услышал Саныч, пытаясь остатками воды и слюнями умыть чумазую физиономию.
— Какого еще брата?
— Младшего.
— Мишку?
— Ага. Только он просил, чтоб его Матвеем называли.
— Он захаживал к дяде Абраму?
— Один раз был точно. И тоже о кладах Стеньки Разина балакал. Только я тогда с водочкой переборщил и быстро вырубился, не дослушал.
— Когда это было?
— Когда плащ-палатку вернул. Дожди прошли, но было еще холодно. Вот я в подвал и нырнул. Так что две недели назад.
Это было очень и очень странно.
Почему Мишка делал вид, что никогда не бывал в бараке и вообще плохо помнит дядю Абрама?
— Ругались они, — выдал Нафаня. — Кричали. Я проснулся от ора.
— Из-за чего?
— Говорю ж тебе, с водочкой переборщил. Когда такое бывает, я тут помню, то не помню. Одно скажу, брат твой Кощея сильно разозлил чем-то, и тот заявил, что расскажет Сан Санычу, тебе то есть, о том, каким его брат подонком стал. И потом велел убираться.
— Постой, а как ты понял, что я Сан Саныч? Ты же только голос мой слышал.
— А я, как баба, ушами люблю. Для меня голос важнее всего. Наверное, поэтому мне так радио нравилось слушать…
— У меня какой-то особенный голос?
— Да, как у диктора. А у брата не такой. Не сказать, что противный, но скрипучий, что ли.
— Есть такое. Ладно, пойду я. Пока, Нафаня.
— Бывай! — Бомж помахал ему лапой с черными когтями.
— Я бы тебе вот этот ковер в подвал перетащить посоветовал бы. Он чистошерстяной. Старинный. На таком или под таким не замерзнешь, и прослужит он еще лет сто.
На том и распрощались. Нафаня стал скручивать ковер, а Сан Саныч поковылял к двери. Сначала с трудом, но вскоре взбодрился и перешел на привычный темп. Ему хотелось встретиться с братом, чтобы откровенно поговорить, но Александр понял, что сейчас у него нет сил ни на что. До дома бы добраться! А там душ и удобная кровать.
Она шла, глядя под ноги. Чувствовала себя хуже некуда. Иногда запиналась. И когда это происходило, бутылки, сваленные в пакет, позвякивали.
Маша подняла голову, чтобы прикинуть расстояние до дома, но тут же наткнулась взглядом на свое отражение в витрине и содрогнулась. Неопрятная, опухшая баба, которую она увидела, была ей отвратительна.
Мария плохо помнила минувшую ночь. Потому что крымское вино оказалось очень крепким, а она так спешила забыться, что опрокидывала его в себя стакан за стаканом. Таксист, которому Маша позволила себя снять, повел себя почти по-джентльменски. То есть поимел ее всего разок, без извращений, а потом оставил в покое и спать улегся на полу.
Скорее всего сделал он это потому, что Маша его как любовница не впечатлила, а оставаться с ней в постели ему было противно — от нее разило, но парень не выпроводил ее из дома среди ночи, и на том спасибо.
Проснулась Мария первой. Тихонько, чтобы не разбудить хозяина комнаты, оделась и выскользнула в коридор. Сходила в туалет, умылась, выдавила на язык зубной пасты, прополоскала рот, после чего покинула квартиру.
Жил таксист на выселках, но возле остановки общественного транспорта. Маша запрыгнула в первый попавшийся автобус, идущий в центр. Села у окна и заплакала. Народу в салоне было много, но никто не замечал ее слез. Это радовало. Маше не хотелось сочувствия. И плакать не хотелось. Слезы потекли сами собой. Похмельные. Жгучие.
Она вышла у кремля. Купила в магазине пива. Одну бутылку выпила тут же. Остальные понесла домой.
До дома брела долго. Думала, в двадцать минут уложится, но ноги были как ватные.
Дошла наконец. Поднялась на свой этаж, отперла квартиру, ввалилась.
Портфель покойного Лаврова висел у нее на плече. Забрала, не забыла. Открыв его и пиво, уселась прямо на пол, решив выпить и почитать.
— Мася? — услышала она встревоженный возглас. — Что с тобой, девочка?
Мария подняла глаза и увидела тетку. У тетки имелись ключи от квартиры, и она, судя по всему, ими воспользовалась.
— Ты уже прилетела? — удивилась Маша. — Так скоро?
— Поменяла билеты. — Кока, загорелая, постройневшая, но усталая, подошла к племяннице и нависла над ней. — На кого ты похожа?
— Говорят, на отца. Ну и на тебя соответственно. Вы же брат с сестрой.
— А ну-ка дай, — она отобрала у Маши бутылку. — Шуруй немедленно в душ. Бомжиха. От тебя воняет. А на голове хоть картошку жарь, такая сальная.
— Нет, я не хочу в душ.
— А куда хочешь? На помойку? Откуда, судя по всему, ты только что явилась?
— Я ночевала у мужчины. Молодого, симпатичного. Так что не надо мне тут… — И отмахнулась от тетки, которая пыталась схватить Машу за руку, чтобы поднять.
— Какой кошмар, — прошептала тетка и заплакала. Она была сильной женщиной, и слезы на ее глазах племянница видела дважды. Оба раза на похоронах близких.
Мария тут же встряхнулась. Мысленно хлестнула себя по щеке, чтобы прийти в себя. Когда не помогло, ударила по второй.
— Прости меня, кока, — выдавила из себя Маша. И, с трудом поднявшись на ноги, побрела в ванную.
Пустив воду в джакузи, она разделась. За последние дни Мария похудела кило на пять. Живот втянулся, бока стали меньше. Но это не радовало. Ничего не радовало.
— Сделать тебе кофе? — крикнула тетка через дверь.
— Будь добра.
— А кушать хочешь?
— Хочу. Но у меня пустой холодильник.
— Я найду, что тебе приготовить. Мойся давай. Не буду мешать.
Маша забралась в джакузи, легла, подсунув под шею специальную подушку. Но тут же встала. Переключила кран, и пять минут простояла под контрастным душем. Потом вымыла голову и два раза натерлась мочалкой. Вроде протрезвела.
Когда Мария зашла в кухню, тетка колдовала у плиты.
— Макаронник делаю, — сообщила она. — У тебя и правда пустой холодильник. Нашла два яйца, остатки сливок. А в ящике упаковку спагетти.
— Где мое пиво?
— В канализации.
— Ты его вылила?
— Ага. Так что кофе пей. — Тетка поставила перед Машей чашку. — Я тебе спиться не позволю.
— Я самой себе этого не позволю.
— Поздно. Ты уже.
— Давай только не будем утрировать, — взвилась Маша. — Да, перебрала вчера. И позавчера, не буду скрывать. Но я так устала быть хорошей девочкой! Кому это надо?
— Тебе.
— Мне? — Маша фыркнула. — Я как не любила себя, так и не люблю. Я тебе больше скажу, меня от себя тошнит. Но вчера, позавчера, а особенно сегодня я хотя бы понимала, что вызывает во мне рвотный рефлекс. Он оправдан. Я пьянь и шлюха. А это беееее… — Мария сунула два пальца в рот, желая вызвать реальную рвоту, но получила от тетки по лицу.
Била она не рукой, а полотенцем, но удар получился хлестким, болезненным.
— Я все равно напьюсь, когда ты уйдешь! — схватившись за щеку, выпалила Маша. — А потом пойду в клуб и сниму себе парня. — Она вела себя так, как не вела в четырнадцать. Переходный возраст наступил с большим опозданием.
— Это вряд ли.
— И ты мне не помешаешь!
— Поспорим?
— На что?
— Давай на твою свободу?
— Посадишь меня? — Маша расхохоталась. — За что?
— За убийство Макара Васильевича Лаврова! — рявкнула тетка. — Ты звонила ему два раза, и это было прямо перед убийством. У тебя его сумка. Что вылупилась так? Пока ты мылась, я заглянула в нее и увидела бирку. Но это все ерунда. Главное, убили Макара Васильевича именным ножом твоего отца.
— Что?
— То!
— Ты это выдумала? — Маша знала, о каком ноже речь. Нож отцу подарили коллеги по работе на юбилей. Знали, как он любит тихую охоту, вот и угодили. Скинулись на шикарный складной нож и сделали на рукоятке гравировку. Маша оставила его себе на память о папе, но не доставала несколько лет.
— Если бы ситуация не была столь серьезной, я не примчалась бы сюда прямо из аэропорта. Ты же телефон отключила, и до тебя не дозвониться. Я уж не знала, что думать…
— Я просто хотела забыться и боялась, что кто-то мне помешает.
— Ты правда ночевала у парня?
Маша кивнула.
— Давно познакомились?
— Вчера.
— Кто он?
— Таксист.
— Ты мужчин других профессий не рассматриваешь вообще? И как его зовут?
— Я не помню, — честно призналась Мария.
— Он не обидел тебя? Не ограбил? Ты кошелек проверила?
— Не обидел, не ограбил. Даже уступил мне свою кровать.
— Давай об этом потом. Нужно другое обсудить. Но тоже не сейчас. На ближайшие полчаса я ставлю перед тобой задачу: выпить кофе, поесть, отштукатурить физиономию, чтоб она более-менее прилично выглядела и одеться.
— Мы куда-то поедем?
— В следственный отдел. К Алексеичу.
— Я уже слышала это отчество.
— Фамилию, — поправила тетка. — А теперь хавай, я же пойду в душ. В моих ушах еще остался океанский песок.
Борис Градов ворвался в приемную Пахомова, не дав его секретарю себя удержать.
— Что это значит? — выкрикнул он, швырнув на стол директора листок с печатью.
— Приказ о твоем переводе, — спокойно ответил Геннадий Андреевич и махнул Василию, застывшему в дверях, чтоб ушел.
— Я никуда не поеду, пока строительство дома не будет окончено!
— Это не тебе решать.
— Но и не вам. Вы не пуп земли. И не царь, чтоб ссылать меня.
— Боря, ты сам-то понимаешь, чего несешь? Тебе поручено ответственное задание, контроль за строительством крупнейшего в регионе дворца комсомольских съездов, проект которого, между прочим, был разработан при твоем участии. Так что это не ссылка, а почетная миссия. Да и отправляют тебя не в Сибирь, а в соседнюю область.
— Я знаю, почему вы это делаете! Хотите убрать меня с глаз долой, чтоб я не смог помешать вам вгрызться в землю под МОИМ домом.
— Во-первых, дом не твой. Ты не пуп земли, не царь. Ты советский гражданин… — Борис попытался возразить, но Пахомов на него цыкнул. — Во-вторых, инициатива перевести тебя исходила не от меня. Я всего лишь директор завода и подчиняюсь приказам свыше. Мне велели тебя отпустить, я это сделал. В-третьих, я давно забыл о том, что лежит под землей, на которой мы строим дом. — Геннадий Андреевич, до этого чеканящий слова, чуть смягчился. — Боря, ты же меня знаешь. Я могу чем-то увлечься ненадолго. Мысли о кладе некоторое время будоражили мой ум, но не затуманили его. Дом, который ты называешь своим, и мой тоже. В первую очередь мой, уж извини. Потому что, если бы не я, он бы и в проекте не появился. Я не рискну им ради призрачной надежды озолотиться.
И Градов поплыл.
— Геннадий Андреевич, миленький, простите. Я просто так расстроился, когда получил приказ. Вот и полезли в голову мысли всякие.
— Я не обижаюсь, Боря. Но прошу, держи себя в руках. Если о нашей тайне кто-то узнает…
— Нет, нет, не беспокойтесь, я никому. Даже жене. Хотя от нее у меня нет секретов. — Архитектор плюхнулся на стул и преданно заглянул Пахомову в глаза. — Геннадий Андреевич, а нельзя что-то сделать? Вы же авторитетный человек. К вам прислушиваются даже в Кремле. Не могли бы вы посодействовать тому, чтоб меня не переводили?
— Увы, нет. На нашей стройке твое присутствие уже не обязательно, а на той в тебе нуждаются. Но в моих силах сделать так, чтоб твоя командировка не затянулась. Верну тебя максимум через месяц.
— Это долго.
— Понимаю. Но раньше вряд ли получится.
Они еще немного поговорили, и Борис покинул кабинет. Посидев пару минут с задумчивым видом, Пахомов набрал номер телефона Лившица.
— Карл, я все сделал. Теперь дело за тобой.
— Когда могу приступать?
— Послезавтра.
Вообще-то Пахомов не во всем обманул Бориса. Да, перевод устроил он, но… Интерес к атаманскому золоту у него на самом деле пропал. Естественно, Геннадий Андреевич не отказался бы от него, но слабо веря в то, что его можно добыть, решил не забивать себе голову глупостями. В отличие от Карла. Лившиц просто бредил Стенькиным схроном. Готов был, как крот, рыть ямы, углубляясь в землю на метры, лишь бы найти вожделенный клад. Ради этого он устроил на стройку ночным сторожем своего соседа-алкаша и намеревался вместо него выходить на работу, чтобы посвятить время поискам. Пахомов слабо представлял себе, как похожий на гнома Лившиц, худой и маленький, сможет подрыть фундамент. Но возражать против его затеи не стал. Пусть себе тешится. Авось найдет Стенькины сокровища. Тогда золото пополам.
Через день Карл Лившиц заступил на смену. И сразу принялся за раскопки. Судя по карте, клад был зарыт под центральным подъездом, и он спустился в подвал под ним. С собой принес кирку, лопату и схемы коммуникаций.
Неделю работал без продыху (пришлось взять отпуск на основной работе), можно сказать, на голом энтузиазме, потому что силы иссякли уже на вторую ночь. И думал о том, что, если бы карта попала ему в руки раньше, когда только вырыли котлован, до Стенькиного золота можно было бы добраться за пару дней. Очистили бы стройплощадку от посторонних, взяли бы экскаватор, которым Карл умел управлять, и достали клад без особых усилий. Карл не сомневался, до золота оставалось совсем немного.
То, что миссия не выполнима, Лившиц понял по истечении двух недель. Он был на грани физического истощения, а клад так и оставался где-то далеко внизу. Если он вообще там был. Карл уже начал допускать мысль, что золото давным-давно нашли и он впустую тратит время, силы и здоровье. Но на шестнадцатый день…
Лопата ударилась о что-то твердое. Лившиц разгреб песок. Дерево! Похоже, дуб. Старый-престарый. На Руси лодки из него считались самыми долговечными.
Неужели нашел?
Карла охватило лихорадочное волнение, он стал руками расчищать участок. Потом вспомнил о лопате, взялся за ее черенок…
— Я так и знал, — услышал Лившиц голос сверху. Подняв глаза, увидел архитектора Градова. — Был уверен, что ты не отступишься. А Пахомов даст тебе шанс утолить свою жажду поиска сокровищ. Но я говорю — баста. Выбирайся, иначе я вызову милицию.
— Боря, я нашел!
— Ой, да перестань…
— Вот она, лодка с золотом, — и стукнул острием лопаты по дубу.
— Не может быть, — прошептал Градов.
— Я сам уже разуверился в том, что доберусь до нее. Спускайся ко мне и помогай. Инструменты найдешь в углу.
— Хорошо, сейчас.
Через пару минут Борис присоединился к Карлу. И они в четыре руки и две лопаты начали раскапывать находку.
Сначала она думала, что это сон.
Персональный лифт для обитателей башни. Маленькая кабина, скрытая за фальшивой стеной с барельефом в виде герба СССР. Стена основательная, толстая, кажущаяся несущей, герб — золоченый, с красной звездой. Рита не понимала, как так получилось, что никто до нее не обнаружил лифта. И ладно ее родители, они, обустраивая кабинет, загородили стену книжным шкафом. Татьяна Олеговна поменяла шкаф на другой, сделанный по спецзаказу, однако установила на прежнее место. Но те люди, что занимали комнату до них? Милиционер, который въехал, когда «башню» уплотнили»? Женщина, которую он вскоре привел к себе? Ее сын? Их общая дочь? Семья из четырех человек ютилась, по сути, в кладовке. Любой ее представитель наверняка изучил каждый сантиметр своего жилища. Неужели никто не обнаружил рычаг, приводящий в действие механизм, отодвигающий стену?
Рита спрыгнула со своей кушетки и проследовала к шкафу. Он был огромным, но состоял из нескольких секций, часть из которых имела колесики. Два центральных и крайних стеллажа можно было легко двигать вперед и в стороны, а также поворачивать на девяносто градусов. При желании — отделять от общей конструкции при помощи отвертки и расставлять по другим стенам. Когда Рита вчерашним вечером отправилась в свою новую комнату, чтобы обустроиться, то решила сделать перестановку. Хорошо, что на двери кабинета имелся замок. Она закрылась и не позволила Татьяне Олеговне войти, хотя та рвалась не один раз.
Рита и так стеллажи двигала, и эдак, пока не обнажила участок стены, который украшал герб. В полученное пространство вполне могло войти кресло-кровать. Купить подержанное не проблема, и стоить оно будет ненамного дороже походного матраса. А провести одну ночь на неудобной кушетке — не страшно. Истекший день так эмоционально вымотал Риту, что она предполагала отключиться сразу после того, как ее голова коснется подушки.
Герб был пыльным. Но она предусмотрительно захватила с собой ведерко с водой, в которой растворила моющее средство, губку и пару старых полотенец. Когда Рита подошла вплотную к барельефу, оказалось, что он не просто разукрашен красками. Некоторые его детали выполнены из металла, а именно: серп с молотом и восходящее солнце, красная звезда же из стекла, но это Рита знала и раньше. Это ее не заинтересовало. Она просто отметила сей факт и принялась протирать выступы. Герб находился в центре стены, то есть на высоте двух с небольшим метров. Невысокая Рита не дотягивалась до него. Пришлось встать на стул, чтобы упростить себе задачу. Вот только мебель в доме Пахомовых была ветхой, и когда Рита перенесла массу тела на край, ножка подогнулась. Испугавшись, девушка рефлекторно схватилась за молот. Удержалась. Но когда облегченно выдыхала, заметила, что спасший ее от падения выступ чуть сдвинулся при нажатии. Совсем капельку. На миллиметр. Рита подумала, что повредила старый барельеф. Но нет. Оказалось, что и серп ходит туда-сюда. Значит, так было задумано!
Сходив за другим стулом, прочным, Рита вернулась к барельефу. Закралось подозрение, что он не просто декоративная деталь интерьера. Гербы украшали многие здания, построенные в сталинские времена. Но фасады или фойе. Казенные кабинеты. Но Рита не встречала ни одной квартиры, где кладовка была бы декорирована советской символикой. А ведь именно в кладовке она сейчас находилась!
Недолго думая, Рита взялась за рукоятки серпа и молота и потянула их друг к другу. Ничего! Тогда она сделала обратное движение… И о чудо!
Раздался щелчок. Затем задрожала стена и медленно стала отъезжать в сторону.
Рита едва со стула не свалилась. Теперь уже с крепкого.
Когда толстая стена практически беззвучно, если не считать шуршания, отъехала, Рита увидела открытую кабину лифта. В такой могло уместиться не больше трех человек, и то если бы они встали впритык друг к другу. Пожалуй, кабина была чуть шире, но, несомненно, выше двухкамерного холодильника.
Рита зашла внутрь. Стала искать кнопки. Но стены были голыми. Вдруг двери, а они были, захлопнулись. Кабина поползла вниз.
Спускаться на лифте, который не только не ремонтировался, но и не проверялся на протяжении десятилетий, было страшно. Рита в обычные лифты иногда с опаской входила, а тут… необычный. Застрянет, даже позвать на помощь не сможешь.
Но, к ее облегчению и удивлению, лифт доставил Риту вниз без заминок. Двери разъехались, выйти девушка побоялась. Кругом темнота. Хотелось вернуться. Но она не знала как. Однако не прошло и тридцати секунд, как двери сомкнулись, и кабина поползла вверх.
Когда Рита вышла из нее, двери закрылись через те же двадцать — двадцать пять секунд. Они работали автоматически. Как и лифт. По какой системе, Рита пока не понимала. Как и то, что сделать, чтобы вернуть стену на место. Она нажимала на серп с молотом. И так и этак, но безрезультатно. В сердцах девушка стукнула кулаком по гербу, попала по солнцу, и свершилось чудо номер два. Механизм сработал — стена снова пришла в движение.
От находки у Риты захватило дух. Хотелось исследовать помещение, куда спускается лифт, но это она решила отложить на завтра. А сегодня отдыхать, набираться сил.
И вот оно — сегодня — наступило. И она стоит перед гербом, понимая, что история с лифтом ей не приснилась. Рите хотелось прокатиться на нем еще разок, и она готова была нажать на рукоятки серпа и молота, как в дверь заколотили.
— Ты там умерла? — раздался визгливый голос Татьяны Олеговны. — Если ты не откроешь, я позову Веню, и мы выломаем дверь!
Рита, вернув стеллажи на место, чтобы спрятать свой секрет от посторонних глаз (а то мало ли!), крикнула:
— Да иду, иду.
Отперла замок и тут же столкнулась нос к носу с мачехой. Поскольку Рита сделала вид, что только сейчас встала и еще не отошла ото сна, Татьяна Олеговна сбавила обороты:
— Так ты спишь?
— Угу.
— Но уже восемь. Я стучала пятнадцать минут назад, ты не прореагировала, и я заволновалась.
— Подумали, что я умерла?
— Мало ли.
— Или решили, что я не хочу вас видеть? И пускать в свое новое жилище?
Мачеха проковыляла к дивану. Но на нем было белье, и она не села на постель. Опустилась на стул. Тот самый, с шаткой ножкой. Его и собрата-крепыша Рита вернула на места. Стул покряхтел, но выстоял. Хотя Татьяна Олеговна была тяжелее приемной дочери раза в полтора.
— Ты опять не идешь сегодня на работу? — требовательно спросила Татьяна Олеговна.
— Мне ко второй смене.
— Ты же всегда выходила в первую.
— Расписание изменилось, — соврала Рита. На самом деле она весь год работала с обеда, но уходила всегда поутру. В учительской ей было спокойнее, чем дома. — Где дядя Веня?
— Маман пошел навестить. Проверить, выпила ли она таблеточки и съела ли свою овсянку.
— Значит, дверь ломать некому?
— Я решила, что ты привела мужика, — выпалила Татьяна Олеговна. — Тайно. Поэтому заперлась и не пускаешь никого. Я же и вчера стучала, и сегодня.
— Как видите, я тут одна.
— Успела его выпроводить, пока все спали?
— Да что с вами такое, Татьяна Олеговна?
— Я просто на тебя другими глазами посмотрела, когда услышала твои откровения.
— Подслушали, так будет точнее. — Рита поняла, что мачеха стояла под дверью и, как говорили во времена ее детства, «грела уши», когда она беседовала с Лизой и Ильей.
— Теперь я думаю, что ты приглашала этого своего принца сюда. Я ложусь рано. И сплю крепко. После десяти веди кого хочешь. Главное, выпроводить с рассветом.
Рита предполагала, что мачеха желает затеять ссору. Ее новоявленный «муж» унесся поутру к своей драгоценной матушке вместо того, чтобы облизывать «жену». Татьяну Олеговну такое пренебрежение бесит, и надо на ком-то сорвать злость.
— Сейчас, когда вы убедились, что я жива и в комнате никого, могу я остаться одна?
— Ухожу. — Она поднялась, тяжело опершись на костыль. Как к ним въехал дядя Веня, Татьяна Олеговна пользовалась одним. — Но хочу, чтоб ты мне кое-что пообещала.
— И что же?
— Не запираться.
— Отвечаю категорическим нет.
— Но почему? В своей комнате ты обходилась без замка.
— Вот и не надо было меня оттуда выдворять. Кабинет же помещение приватное. Тут все уединялись. И папа, и вы. Поэтому и появился на двери запор.
Пока они препирались, в дверь, толкнув ее мордой, вошел Маркиз. Поскольку кот любил всеобщее внимание, то оповестил женщин о том, что пришел, басовитым мяканьем. Татьяна Олеговна тут же засюсюкала «кись-кись-кись» и стала подзывать наглую животину, которой давно простили его выходку с ботинками дяди Вени. Но Маркиз проигнорировал призыв хозяйки. В этом не было ничего удивительного, а вот в его дальнейшем поведении — да. Кот повел носом и навострил уши. Что-то почуял! А потом пулей метнулся к книжному шкафу.
Рита и Татьяна Олеговна проводили его недоуменными взглядами. Маркиз был ленив до неприличия. Он не бегал, а важно ходил. А когда хотел напакостить — крался.
Добравшись до центральных стеллажей, кот попытался подлезть под них. Но был слишком упитан, чтобы протиснуться в щель. Тогда Маркиз принялся орать и царапать дерево.
— Ну-ка, брысь! — прикрикнула на него Рита. Но когда кошак ее слушался?
Пришлось подойти и отогнать его. Но Маркиз не собирался сдаваться без боя.
— Ай! — взывала Рита, ощутив на большом пальце своей ноги кошачьи клыки.
— Да раздвинь ты полки, пусть доберется до стены, — бросила мачеха.
— Зачем?
— Так Маркиз реагирует только на мышей. Значит, за шкафом прячется какой-то грызун. Пусть кот поймает его.
— Да откуда у нас тут мыши?
И замолчала. Поняла — откуда. Мышь могла незаметно забежать в лифт, когда Рита спускалась в подвал (похоже, именно там была нижняя точка), и теперь шныряет по кабинету.
— Хорошо, сейчас раздвину, — выпалила она и стала очищать путь Маркизу.
Как только препятствие на пути кота исчезло, он ринулся на врага — крохотного мышонка, мечущегося вдоль стены.
Татьяна Олеговна, которой не было видно, что происходит, встала и приблизилась к Рите. Как раз в этот момент Маркиз заглотил добычу, и из его пасти торчал только тоненький хвостик.
— Фу, — пробормотала Рита и отвернулась. А мачеха нет. Но, как оказалось, она смотрела не на кота, а на герб.
— Ты мыла его? — спросила она. — Так и сверкает.
— Да, — призналась Рита. — Как и всю стену.
— Зачем?
— Хотела сделать перестановку. Внедрить сюда кресло-кровать.
Мачеха вплотную подошла к стене. На том месте, где она отодвигалась, увидела пыльный отпечаток ноги. Это Рита оставила его, выйдя из лифта.
— Нашла, да? — услышала она вопрос мачехи.
— Не поняла вас.
— Не придуривайся! Ты знаешь, о чем я.
— Без понятия, честно.
— Тогда ладно… А то я хотела тебе ключик дать.
— Какой?
— Золотой. От каморки папы Карло.
Слова были понятными. Но и не понятными. При чем тут папа Карло и Золотой ключик? Они же не в сказке? Но Рита неожиданно сообразила, о чем речь. Лифт опускается в подвал, а точнее, в ювелирную мастерскую Абрама Лившица, бывшую до этого «золотым» магазином, а еще раньше кладовкой. И у мачехи имелся от нее ключ!
— Откуда он у вас? — спросила Рита.
— Нашла среди вещей твоего прадеда. Странно, что я, а не твой отец. Он же так много сделал, чтобы отвоевать «башню». Я думала, это неспроста, и он владеет каким-то секретом. Но нет. Внук ТОГО САМОГО Пахомова всего лишь хотел отстоять честь семьи. Поэтому многое из того, что осталось от деда, утащил в музей завода, который организовал. Мы вместе вещи разбирали, и я увидела ключи. Много разных. Но мое внимание привлек этот, золотой… — Мачеха достала из кармана халата ключ. Естественно, он был изготовлен не из драгоценного металла, а из меди. Но форму имел интересную. — Зачем взяла, не знаю. Просто понравился.
— Я всегда знала, что вы вышли за отца не по любви, а по расчету. Но думала, вам квартира и зарплата его нужны, а вы еще и на какие-то секреты рассчитывали.
— Нет, что ты! Мне бы хватило одной зарплаты. Или квартиры. В пятьдесят лет, имея двух дочек, удачно выйти замуж практически невозможно. Поэтому я долго не верила своему счастью. Но когда стала супругой Пахомова, то поняла, что сорвала большой куш, но не джекпот. Никакого бонуса от того, что мой муж прямой наследник чуть ли не самого знаменитого человека в городе, я не получила. Квартиру, в конце концов, мог выкупить любой крупный мафиози того времени.
— Я не совсем понимаю, к чему вы ведете…
— Не особо верю прессе, но думаю, хотя бы малая толика правды есть в статьях наших журналистов. Могущественный Пахомов должен был оставить какое-то наследство своим потомкам.
— И когда вы поняли, что его не существует, стали изводить моего отца, пока не загнали его в могилу?
— Я мечтала дожить с ним до глубокой старости и умереть в один день. Хотя бы потому, что нас похоронили бы за счет завода и моим неблагодарным дочкам не пришлось бы тратиться. И только в страшном сне могла представить, что и этот супруг умрет. Да еще оставит на мое попечение дочку.
— Да, намучились вы со мной, — усмехнулась Рита.
— Намучилась, — с вызовом проговорила Татьяна Олеговна. — Потому что ты раздражала меня даже сильнее, чем твой отец. Особенно тем, что готова была меня полюбить, несмотря на мой ужасный характер. Родные дети — нет. А ты — да.
Рите не хотелось углубляться в эту тему, поэтому она прервала мачеху:
— Вы не рассказали историю золотого ключика до конца.
— Да, понесло меня… — Татьяна Олеговна, устав стоять, прошла к пуфику. Когда-то давно, во времена не кабинета, а мастерской, она садилась на него перед мольбертом. Что-то рисовала. То есть писала, она настаивала именно на этом слове. Мольберт давно сгинул на помойке, а пуфик остался. Хотя и от него давно пора было избавиться. — Я обнаружила лифт случайно, когда переоборудовала это помещение. Герб мне не нравился категорически, и я хотела от него избавиться. Вот тогда-то и привела механизм в действие. Это было поздним вечером. Я спустилась вниз, посмотрела, куда попала, и оказалось, что в мастерскую Лившица. Кстати, когда-то это помещение было кладовкой, в ней некоторое время заправлял его отец. Он провел в лагерях одиннадцать лет, но вернулся и устроился в «шпильку» дворником. Так что это настоящая каморка папы Карло, ведь отца Абрама звали почти так же, как героя известной сказки.
— Постойте! Вы спустились в ювелирную мастерскую? И ничего не взяли?
— За кого ты меня принимаешь?
— Побоялись?
— Даже если бы я захотела что-то украсть (но я не хотела!), все было убрано в сейфы.
— А Лившиц знал о лифте?
— Думаю, нет. Даже уверена. Твой отец тоже. Одна я.
— Почему вы не сообщили мужу о своей находке?
— А зачем? Толку от лифта все равно не было. Я даже не знаю, для чего он понадобился Геннадию Андреевичу Пахомову. Ладно бы сбежал от агентов НКВД, когда его арестовывать пришли, так нет… — Она замерла, прислушалась. Рите тоже показалось, что из прихожей доносится какой-то звук, но это, по всей видимости, довольный охотой Маркиз шумел. — Я берегла свою маленькую, бесполезную тайну. И этот шкаф заказала, чтоб иметь доступ к потайному ходу. Ты ведь помнишь, что раньше тут другой стоял, обычный, монолитный.
— Вы пользовались золотым ключиком?
— Да, пару раз. Первый, когда решила проверить свою догадку, а второй… — И замолчала резко.
— А второй?
— Веня пришел, по-моему.
Рита вышла в прихожую. Но там находился только кот. Он с упоением грыз тапку дяди Вени.
Вернувшись, Рита спросила:
— С чего вы вдруг стали так откровенны со мной?
— Хочу найти в тебе союзника.
— Вот это новость. И против кого будем воевать?
— Против мужиков, которые хотят нами воспользоваться.
Рита опешила. Она-то думала, что только у нее мания преследования развивается, а оказалось, и у мачехи.
— О каких мужиках речь?
— Не строй из себя идиотку, — раздраженно проговорила Татьяна Олеговна. — Неужто поверила в то, что принц тебя искренне полюбил и захотел спасти из башни?!
— Да, Коля был искренен со мной.
— Особенно когда называл тебя своей первой настоящей любовью? Той, ради которой не страшно сразиться с драконом? Как можно было купиться на такое? Ты, Марго, была ему нужна. Как и я Вене. Думаешь, почему я так настаивала на том, чтоб ты в кабинет переехала? Потому что не могла ему позволить занять это помещение.
— Ничего не понимаю, — беспомощно выдохнула Рита. — То есть вы не верите в его искренность? Тогда зачем разрешили въехать?
— Когда-то он был в меня влюблен, да. Но не ушел ко мне от мамы. К здоровой и относительно молодой. Но вдруг у него выросли яйца! О чем это говорит? Появился еще какой-то интерес. Причем сразу после того, как погиб твой принц, он же правнук архитектора Градова. Совпадение? Возможно. Поэтому я и дала согласие на гражданский брак. На тот случай, если я себе что-то надумала. Есть у меня черта — видеть в людях самое плохое, и этого же от них ждать.
— Так, постойте… — Рита пыталась переварить полученную информацию и сделать выводы. — По вашему мнению, Николай начал ухаживать за мной, потому что я правнучка Пахомова?
— Нет, потому что ты живешь в «башне». А уж кем ты приходишься так называемому великому масону, дело десятое. Я всего лишь вдова его внука. Но Вениамин припрыгал ко мне, не побоявшись гнева матушки. Эти двое несколько месяцев назад задумали какую-то сложную игру, но до финиша дошел только один. Веня. Не самый сильный игрок.
— У вас, Татьяна Олеговна, крыша поехала.
— И такое допускаю, — нисколько не обиделась мачеха. — Я же тебе говорю, сама сомневаюсь во всем, что надумала. Но этого исключать не стоит.
— Да что тут взять-то? — начала терять терпение Рита. — В «башне» нашей? Да, в ней есть лифт. Бесполезный, как вы правильно заметили. А что еще?
— Мы с тобой не знаем.
— А они знают?
— А они, возможно. Не просто же так убивают людей, связанных с нашей «шпилькой».
— Кого? Я знаю только о гибели Николая.
— Ты на облаке жила эти дни? Абрам Лившиц и Макар Васильевич Лавров убиты.
— О, я не знала об этом. Вся была в переживаниях и не выходила в Интернет, не смотрела региональных новостей…
— Ты прости меня, Марго, за все, — услышала она то, что не ожидала услышать никогда. — Я только сейчас поняла, что неправильно вела себя. Давила на тебя. Даже угрожала. А нужно было попытаться подружиться.
Сменила тактику, поняла Рита. Потому что хочет видеть в ней союзника. И уверена, что падчерица сразу поплывет. Ведь она так искала одобрения и поддержки мачехи! Но это было очень давно…
Тут загромыхала дверь. Это явился Веня. Мачеха тут же приложила палец к губам. Затем вскочила, будто девочка, и споро зашагала в прихожую. Что бы Татьяна Олеговна ни говорила, а Рита думала, она верит в искренность дяди Вени процентов на девяносто. Но боится обмануться, вот и страхует себя подозрениями.
Она была еще красивее, когда спала. Безмятежное лицо, полуоткрытый сочный рот, трепещущие длинные ресницы. Госпоже Весенней явно снилось что-то динамичное. Все это завораживало Бердникова. Он лежал, подперев голову кулаком, и смотрел на Лизу вот уже минут десять. Понимал, это глупо. Как-то по-киношному. Но ничего не мог с собой поделать.
Ночь они провели вместе. И инициатором этого вновь стала Лиза.
Они долго общались с Маргаритой Пахомовой, потом Илья звонил своему отставному подполковнику, ждал ответа на запрос, выслушивал его. Оказалось, Михаил Карпов, он же Матвей, законопослушный, не запятнавший свою репутацию никакими выходками гражданин.
Когда гостья ушла, хозяин квартиры решил устроить праздник.
— Госпожа Весенняя, а не оттянуться ли нам по-взрослому? — подражая тону бесшабашного гусара из старого фильма, вскричал Илья.
— Я бы сказала, что это отличная идея, если бы знала, как это — оттягиваться по-взрослому.
— Пить, гулять и веселиться. Сейчас узнаем, в каких клубах сегодня программы, и посетим их все.
— Я не люблю клубы.
— Варьете? — Лиза наморщила носик. — Рок-концерт? Бои без правил?
— Пить, гулять и веселиться можно в местах, где не гремит музыка и не орут люди?
— Ресторан? Но это скучно. — Илья встрепенулся. — А что, если поехать в загородный отель со спа-салоном? Попаримся, поплаваем, сделаем массаж и будем пить шампанское в джакузи под открытым небом.
— Мне этот вариант нравится, — проговорила госпожа Весенняя излишне воодушевленно.
— Не хочешь, да? — раскусил ее Илья.
— Да, — не стала спорить она. — Вообще по-взрослому не хочу. Давай по-детски?
— Я бы сказал, что идея хорошая, если бы знал, как это — оттягивать по-детски. Объедаться сладостями или кидать в прохожих наполненные водой презервативы?
— Пойдем в парк аттракционов, прокатимся на всех каруселях, зайдем в тир, поплаваем на катамаране, покормим лебедей.
— А не лучше в зоопарк?
— Или цирк?
— Что нам мешает посетить все эти места? Они находятся в радиусе пяти километров. Ты иди наряжайся, а я пока гляну в Интернете, как лучше добраться до зоопарка. С него начнем, потом в парк, там покушаем, и в цирк.
— В соседнем доме есть прокат велосипедов. Давай погоняем на них? Как в детстве?
— Вот это я понимаю, настоящий отрыв!
— Буду готова через десять минут, — радостно взвизгнула Лиза и, чмокнув Илью в щеку, побежала собираться.
Бердников не был уверен в том, что госпожа Весенняя успеет за это время собраться, но она удивила. Вышла из комнаты даже раньше чем через десять минут и выглядела потрясающе. Не так, конечно, как могла бы, если б одобрила поход в клуб или ресторан и по-настоящему принарядилась. Но Илье понравился ее свежий, молодежный вид: курточка, футболка с веселым принтом, укороченные джинсы, хвостик на макушке и легкий, почти незаметный макияж.
Бердников сделал Лизе комплимент, она смущенно отмахнулась. Как будто не понимала, насколько привлекательна.
Они арендовали велосипеды и отправились в путь. Программа мероприятий Илье изначально не очень-то нравилась. Он просто хотел порадовать госпожу Весеннюю, но когда они, посмотрев на животных и покормив крокодилов, передислоцировались в парк и поднялись в кабинке чертова колеса над городом, Бердников понял, что проводит один из лучших дней своей жизни. Потом они ходили в комнату смеха, на экстремальные аттракционы, стреляли из лука. Обедали не в кафе, а на траве, поедая хот-доги и попивая пиво из пластиковых стаканчиков. В цирк уже не поехали, устали. Домой вернулись затемно.
— Мне так никто и не позвонил, — сообщила Лиза, зайдя в квартиру и проверив свой сотовый, который забыла.
— Тебя это расстраивает?
— Должно бы, но мне плевать. Сегодня был один из лучших дней в моей жизни. Я по-настоящему счастлива.
Бердников хотел сказать, что испытывает те же чувства, но воздержался. Почему? Сам не знал.
Пытаясь разобраться в себе, Илья замолчал. А Лиза восприняла это по-своему:
— Тебе не нравится такое времяпрепровождение, да? — грустно спросила она. — Напоминает об ужасном детстве, в котором ты был лишен зоопарка, каруселей?
— Лиза, ты какую картину себе нарисовала, представляя меня маленьким? — хохотнул Илья. — Сижу чумазый среди горы пустых бутылок и строю домик из крысиных какашек? Нет, я рос в хороших условиях. И, конечно, бывал во всех тех местах, которые мы посетили. Больше скажу, меня даже на море возили. Пусть один раз, зато надолго.
— Так в чем был ужас?
— Я расскажу тебе. Но не сейчас. Не хочу омрачать этот чудесный день. Мне тоже он очень понравился, — признался-таки Бердников. Оказалось, это несложно.
— Чем теперь займемся?
— Посмотрим «Один дома» или «Джуманджи»? Уж если впадать в детство, то на целый день.
— Ты о презервативах что-то говорил, когда мы строили планы.
— Хочешь сделать капитошки и палить из окна по прохожим?
— Нет, использовать по назначению. — И, подойдя вплотную к Илье, обвила его шею руками. — Я объявляю об окончании дня радостного детства. Пришло время оттянуться по-взрослому.
Это было очень смело. И не вульгарно. Бердников стянул с волос Лизы резинку, позволив прядям рассыпаться. Потом погрузил в них свои пальцы и притянул голову госпожи Весенней к своему лицу. Но не поцеловал. Посмотрел ей в глаза и потерся своим носом об ее. Илья не хотел торопиться. И растягивал сексуальный флирт. Впереди вся ночь и большая пачка потенциальных «капитошек».
— Перестань пялиться, — услышал Бердников хриплый ото сна голос Лизы. — Ты меня смущаешь.
— Ничего не могу с собой поделать. Ты заворожила меня.
Она зарылась лицом в подушку. Но Илья выдернул подушку из-под Лизы. А потом еще и одеяло с нее сорвал.
Госпожа Весенняя тут же натянула его обратно. Причем не только на тело, но и на лицо.
— Да дай же посмотреть на тебя, — сердито проговорил Илья, вцепившись в одеяло, но Лиза не позволяла снова содрать его с себя.
— Нет, не сейчас. Я по утрам опухшая, некрасивая.
— Ладно, тогда лицо можешь оставить закрытым, я на него уже насмотрелся. Покажи свое прекрасное тело. Его я видел только в полумраке, сейчас хочу взглянуть при свете дня.
— Нет в нем ничего прекрасного.
— Ой, да что бы ты понимала!
— У меня шрамы. Я их стесняюсь.
— Если ты о молнии на бедре и танцующем человечке на боку, то мне они показались креативными. Я даже подумал, что ты специально их нанесла. Есть же такая бодимодификация, как шрамирование.
— Врун.
— Серьезно тебе говорю. Покажи еще разок, я их плохо рассмотрел.
Госпожа Весенняя высунула лицо из-под одеяла.
— Они после аварии остались. И я мечтаю от них избавиться.
— Ни в коем случае. Тогда я буду вынужден встречаться с женщиной, у которой все как у всех. Что может быть скучнее?
Лиза ткнула его кулаком в плечо.
— Да, можешь меня побить. Но сначала размотайся.
— Шрам на боку правда тебе напомнил пляшущего человечка?
— Да. Я же поклонник Конана Дойля, а в одном из его рассказов о Шерлоке Холмсе были фигурки…
— Знаю я, читала, — перебила его Лиза. — Просто мне тоже. На самом же деле это ребро пробило кожу и сильно ее разорвало.
Бердников осторожно взялся за край одеяла и потянул его вниз. Лиза уже не мешала.
— У него есть имя? — спросил Илья, оголив шрам.
— Конечно нет.
— Почему? Давай назовем как-нибудь твоего человечка.
— Майкл Джексон?
— Нет. Твой танцует в другой манере.
— Цискаридзе?
— Брось.
— Эм Си Хаммер. Помнишь такого?
— Смутно. Рэпер из начала девяностых?
— Да. Я была совсем крохой, но зажигала под его «Кент тач зис». В клипе он еще так забавно танцевал. Как будто оживлял древнеегипетские рисунки.
— Слушай, а не лучше ли дать человечку женское имя? Мне будет гораздо приятнее его целовать… — И склонился над Лизой, чтобы коснуться губами ее шрама. Под его губами она вздрогнула. Но не отстранилась.
— Не лучше, потому что я буду ревновать.
— Но я обещаю изменять тебе только с ней.
— Тогда нам придется дать твоему шраму после удаления аппендицита мужское имя, чтобы и мне было с кем, — засмеялась Лиза и запрыгнула на Илью сверху. Посидев несколько секунд, опустилась. Легла на него, как на шезлонг. Еще и подбородок кулачками подперла. — А ты вообще как к изменам относишься?
— Отрицательно.
— То есть не только требовать верности будешь, но и сохранять ее?
— Конечно.
— Просто для меня это очень важно.
— Я помню. Для тебя измена — предательство.
— Ты так много обо мне знаешь… Можно сказать, все. А я о тебе ничего.
— Как это? Ты знаешь самое важное обо мне.
— А именно?
— То, что я самый завидный жених в городе, — рассмеялся Илья и сгреб госпожу Весеннюю в охапку.
Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. И не потому, что перекрасилась и сделала новую стрижку. Выражение лица другим стало.
— Вижу, вы довольны нашими мастерами, — зачирикала над ухом хозяйка спа-салона, в который Марию практически насильно отвезла тетка. — У вас сейчас такой расслабленный и удовлетворенный вид.
«Как после секса?» — мысленно хмыкнула Маша. А прошла она только через массаж лица с тонизирующей маской, а по его завершении и стрижку-покраску.
— И новый цвет волос вам чрезвычайно идет. Молодит. Не хотите еще и лицо макияжем освежить?
«Она, наверное, думает, что мне сорок, — предположила Маша. — Потому что на двадцать пять я сейчас никак не выгляжу, а вот на свои тридцать с тютелькой — да».
— Давайте и макияж, — согласилась она.
— Сейчас позову визажиста.
Маша продолжала себя рассматривать. Новый цвет ей действительно шел. Назывался «графит». Но если лицо загорит, он заиграет еще лучше. Она завтра же улетела бы на море, все равно взяла двухнедельный отпуск, и повалялась бы на песочке любимого Крита, но она дала подписку о невыезде. Значит, нужно походить в солярий. И в спортзал. Если скинуть еще хотя бы пять кило, можно купить новую одежду на размер меньше.
Явился визажист. Тощенький паренек с напудренным лицом и подкрашенными ресничками. Маша к геям относилась доброжелательно, но только не к тем, что отвечают за женскую красоту. Что они могут понимать в ней?
— Ой, — всплеснул руками мастер, увидев Машу. — Не верю глазам! Живое воплощение мисс Пигги.
Клиентка хотела уже оскорбиться и потребовать другого визажиста, обязательно женщину, как паренек продолжил:
— Вы же просто идеал! Сексуальная мечта моего детства.
Машины глаза не просто округлились, чуть из орбит не вылезли.
— Божечки, если б я встретил тебя пятнадцать лет назад, то был бы сейчас натуралом.
Он бросился к Маше и стал мять ее щеки.
— Похудела резко? — гневно спросил он, беспардонно перейдя на «ты».
— Ненамного. Но да… Резко.
— Нельзя. Тебе — нет. В щечках половина твоего очарования.
— А вторая в чем?
— В этом пуговичном носике. — Он сделал «пип», ввинтив в кончик ее носа палец. — Только не говори, что хочешь его переделать.
— Уже нет. Но если бы появился волшебник, который спросил, какие три части своего тела и лица я хочу изменить, то в первую очередь я бы назвала нос.
— Следом жопу?
— Да.
— А в заключение?
— Глаза. Хотелось бы побольше.
— Увеличим при помощи косметики. Тоже мне, проблема. А с жопой придется смириться. Потому что если ты высохнешь, она все равно будет большой, зато щеки впадут.
— И хорошо.
— Станешь, как все. А сейчас ты эксклюзив. Живое воплощение мисс Пигги.
— Ничего, что она свинья?
— Она богиня!
На том дискуссию закончили. Визажист, которого звали просто и обыденно Димой, принялся за макияж, а клиентка, которой велели не разговаривать, погрузилась в думы.
До возвращения тетки с Мальдив Маша не предполагала, как беспомощна. Считала себя человеком если не сильным, то стрессоустойчивым. А кем оказалась? Слабачкой.
Кока все разрулила за день. Пока племянница давала показания в следственном отделе, она занималась похоронами. Все организовав, стала обзванивать Колиных родственников. После — коллег и приятелей, номера взяла в телефонной книге. Чтоб пришли проводить в последний путь, поскольку близкие покойного не успеют добраться. Вечером вместе с Машей разобрала и разложила по разным пакетам вещи Коли. Чтобы знать, кому что отдать, каждый подписала. На ночь осталась в «шпильке». В восемь разбудила племянницу, накормила завтраком и отвезла в спа-салон. Чтоб на похоронах Маша хорошо выглядела.
— Зачем это нужно? — сопротивлялась та. — В горе все дурнеют. Я не исключение.
— Подурнеть и опуститься — две разные вещи. У тебя под глазами набрякли мешки, как у завзятого алкоголика. Волосы потускнели. Цвет лица стал землистым.
— Кока, невозможно опуститься за четыре дня.
— Ты всегда говорила, что похудеть за это время тоже невозможно. А посмотри на себя! — Она затормозила у спа-салона, который посещала сама. — В общем, заканчивай полемику и топай. Я договорилась, тебя примут без записи. У тебя три с половиной часа. По истечении их я заеду, и только попробуй не похорошеть. Оставлю тут!
И Маша, выбравшись из салона авто, двинулась навстречу красоте.
— Душа моя, ты к чему так тщательно готовишься? — спросил визажист Дима, нанося последние штрихи косметики ей на лицо.
— К похоронам.
— Шутишь. Наверняка на свидание собралась с каким-нибудь Кермитом.
Маша вспомнила, что так звали лягушонка из «Маппет-шоу», с которым у мисс Пигги были шуры-муры. Сама она в детстве не была поклонницей «Улицы Сезам», предпочитала черепашек-ниндзя.
— Могу я взглянуть на себя? — поинтересовалась Мария.
— Прошу. — И отошел, давая клиентке увидеть свое отражение в зеркале.
Ей сначала не понравилось. Сходство с кукольной свинкой было очевидным. И это не то, к чему стремилась Маша. Ей хотелось быть просто красивой. Но когда она присмотрелась к себе, то поняла, что выглядит очаровательно. Дима подчеркнул и нарумянил щеки, выделил глаза, сделал рот пикантным.
— А я ничего, — вынесла вердикт Маша.
— Ты — прелесть, — не согласился с ней Дима. — И если я осуществлю свою мечту и запущу собственную линию косметических средств, ты станешь ее лицом.
— Спасибо тебе, Дима. — Она обняла парня. — За все. И оставь мне свой номер. Я позвоню тебе, когда еще раз потребуется поднять самооценку.
Маша не думала, что на похоронах будет столько народа. Предполагала, что явится человек пятнадцать, включая ее и тетку с семьей. Но в помещение, где стоял гроб, набилось в три раза больше людей.
— Это все друзья и коллеги Коли? — спросила у коки Маша.
— Тебе виднее, ты с ним жила.
— Узнаю только некоторых.
— Разлучница среди этой толпы есть?
— Рита?
— Ну да. Я ей тоже позвонила. Но как выглядит, не знаю.
Мария окинула взглядом толпу. Маргариту Пахомову не увидела. О чем сообщила тетке. Однако после того, как прощальная церемония закончилась, а гроб вместе с трупом отправился в печь, Маша, выйдя на улицу, чтобы подышать воздухом, заметила одинокую фигурку. Она узнала золотую косу Риты.
Когда Пахомова поняла, что раскрыта, попыталась бежать. Маша догнала ее.
— Постойте, Рита.
— Извините, я спешу.
— Почему вы не зашли внутрь, чтоб проститься? Неужели думали, что я устрою скандал?
— Нет. Я просто не могла себя заставить. Мне тут не место. — Она посмотрела на Машу глазами раненого олененка. — Вы себя самозванкой чувствовали… Так вот зря. Не было у Коли ко мне никаких чувств. Не любил он меня.
— То есть он ушел от меня не к вам? — Она тут же вспомнила историю, рассказанную оперативником про Медузу с Горгоной.
— Даже если и ко мне… Все равно не потому, что полюбил.
— Ничего не понимаю. Объясните?
Рита, возможно, сделала бы это, если бы не тетя. Она тоже вышла на улицу и окликнула племянницу. Пахомова тут же сорвалась с места. Глядя ей вслед, Маша думала о том, что теперь выражение «как ветром сдуло» будет вызывать визуальную ассоциацию, связанную с Ритой.
А Рита бежала — давала ветру сдувать себя — до тех пор, пока не удалилась на такое расстояние, которое посчитала безопасным. Не то чтобы она опасалась преследования Марии Эскиной, просто хотела убраться с ее глаз. Рите было стыдно перед ней. И это чувство она самой себе объяснить не могла.
Подошел автобус. Рита забралась в него. Сегодня она опять не работала. Но на сей раз врать не пришлось. Вчера, когда она явилась в школу, директриса всполошилась:
— Маргарита Ивановна, милая, да вы же все еще больны! Зачем пришли?
— Со мной все в порядке, — заверила Рита.
— Это вам только кажется. Вы выглядите пугающе бледной. Давайте, я заменю вас, а вы отправляйтесь домой и отлеживайтесь. И завтра тоже не выходите. Нам нужны здоровые педагоги — конец года на носу.
Рита не стала спорить.
Вчера же ей звонил Матвей, которому она оставила свой номер, трубку не взяла. Маргарита Пахомова была так деморализована, что не понимала, как ей жить. Она уже не хотела бороться с мачехой, но создавать с ней коалицию тоже. Рита мечтала забиться в нору и провести в полном одиночестве столько времени, сколько понадобится для того, чтоб оно стало невыносимым. У нее даже возникла мысль спуститься на лифте в «каморку папы Карло» и спрятаться в ней. Пожалуй, Рита так бы и сделала, если б не была уверена в том, что Татьяна Олеговна найдет ее там.
Добравшись до дома, Маргарита некоторое время посидела на лавке под окном своей бывшей комнаты. Всего неделю назад она находилась там, смотрела не вверх, как сейчас, а вниз, и думала о своем принце. А сегодня ее принца сожгли в печи крематория…
Сказка оказалась с несчастливым концом.
Тут Рита напряглась. Она кое-что вспомнила. Вчера, когда мачеха завела с ней откровенный разговор, бросила фразу: «Неужто поверила в то, что принц тебя искренне полюбил? И захотел спасти из башни?» Тогда Рита не удивилась. Потому что, когда она беседовала с Ильей и Лизой у себя в спальне, мачеха подслушивала под дверью и знала, как называет падчерица своего избранника и чего ждет от него. Но потом она добавила, что Николай называл Маргариту своей первой настоящей любовью. «Той, ради которой не страшно сразиться с драконом…» Эти слова не звучали вслух. Вообще! Никогда! Коля писал их своей Рапунцель. Одно из последних сообщений как раз и состояло из этой фразы: «Ты моя первая настоящая любовь. Ради тебя не страшно сразиться с драконом!» Но Татьяна Олеговна не могла прочесть эти слова…
Рита заторопилась. К подъездной двери чуть ли не побежала. А когда открыла ее, то столкнулась нос к носу с дядей Веней.
— Марго, привет, — поздоровался он с «падчерицей», сегодня они не виделись. — Ты чего мчишься как на пожар?
— Естественные потребности, дядя Веня, — бросила она, устремляясь к лифту.
— Я же давал тебе таблетки от расстройства желудка. Ты что, не выпила их?
— Не помогли, — крикнула Рита.
Когда она вошла в квартиру, мачеха возилась на кухне. Татьяна Олеговна так гремела кастрюлями, что не услышала, как хлопнула дверь. Рита пошла на шум. Мачеха разбирала подвесной ящик, бурча под нос о том, что Марго развела бардак в доме. Зачем хранить кастрюли с дырками и тарелки со сколами? Ими все равно не пользуются…
— Они память о тех временах, когда у меня была любящая семья, — проговорила Рита.
Татьяна Олеговна охнула и выронила из рук блюдо с трещинами. Его еще бабушка покупала. Под рыбу. У них было фарфоровое, старинное, но его берегли. Доставали только по праздникам. А для повседневного обихода использовали это стеклянное блюдо. Пахомовы его не только на стол ставили, но и на пикники таскали. Роняли бессчетное количество раз, но оно не билось, только трескалось. До сегодняшнего дня…
— Нельзя так подкрадываться и гаркать на ухо! — возмутилась мачеха и стала озираться в поисках… Веника? Хотела замести осколки?
— Извините.
— Так и до инфаркта довести можно.
— А где ваш костыль? — спросила Рита. Именно его Татьяна Олеговна искала — не совок.
— В прихожей.
— И вы смогли дойти без него до кухни?
— С огромным трудом, но да. Я тренируюсь.
— Или вполне неплохо без него обходитесь? Но при мне передвигаетесь с ним, а чаще с двумя, чтобы казаться немощной?
— Не болтай ерунду!
— Когда я вошла, вы твердо стояли на ногах, ни за что не держась. Татьяна Олеговна, вы симулянтка. Но в данный момент меня беспокоит другое.
— Меня совершенно не волнует, что тебя…
— Вы лазили в моем телефоне, читали переписку. Оказывается, вы не только физическую немощь можете симулировать. Делали вид, что ничего не понимаете в современной технике вообще, а в сенсорных телефонах в частности, но с моим сотовым разобрались. Не так ли? Теперь мне кажется, вы и на Колин звонок ответили. А потом отключили телефон.
— Ты бредишь, Марго.
— Это вы его убили?
— Что?
— Вы могли. Я вспомнила, что в тот вечер вы заперлись в кабинете. Когда я звала вас ужинать, не откликнулись. Вы знаете про лифт, имеете ключ от каморки. А еще нуждаетесь в рабыне. То есть во мне. Я и кухарка, и уборщица, и сиделка, и девочка для битья. А еще я приношу в дом деньги, небольше, но без них вы не сможете остаться в «башне», почти вся ваша пенсия уйдет на оплату коммунальных услуг. Когда вы поняли, что теряете надо мной власть, то решились на отчаянный шаг.
— Перестань городить чушь!
— Может, это и чушь, но я поделюсь ею со следователем. Сообщу о своих подозрениях.
— И раскроешь тайну лифта?
— Да. Он, как вы сами заметили, бесполезен.
— Не делай этого.
— Почему нет?
— Мы и так потерялись в этом мире. Мы никто. Нищета. Разорившиеся аристократы, вынужденные влачить жалкое существование.
— Мой прадед был из семьи бурлака. А вы, насколько я знаю, вообще деревенская, крестьянка. Какие мы с вами аристократы? Не смешите.
— У нас есть башня. И персональный лифт. Мы, невзирая на происхождение, выше остальных. Почему, думаешь, я не соглашаюсь на продажу квартиры? С тех пор, как «шпилька» стала буржуйской, счет за коммунальные услуги меня шокирует. Ладно, отопление дорогое, у нас площади, но все эти домофоны, охрана, озеленение…
— Татьяна Олеговна, я знаю, сколько мы платим. Именно я каждый месяц хожу с квитанциями в банк.
— Тогда как ты не понимаешь? — вскричала Татьяна Олеговна. — Мы все отдаем для того, чтобы оставаться в башне. Ты зарплату, я пенсию. Не потому, что нам нужны эти огромные площади, виды из окон, дубовые двери… Мы хотим быть на особом положении. И тайный лифт — это бонус. Замечу, бесплатный.
— Вы пудрите мне мозги, чтобы увести мои мысли далеко от того, что меня сейчас волнует. Но у вас не выйдет. — Рита сунула руку в карман и медленно достала телефон. — Я сейчас же позвоню следователю, если вы не расскажете мне все.
— А если расскажу? Обещаешь сохранить тайну?
Скрестив за спиной пальцы, Рита кивнула.
— Да, я убила твоего принца, — проговорила Татьяна Олеговна недрогнувшим голосом.
— Какой кошмар!
— Но сделала это, чтобы защитить тебя.
— Это было бы смешно, если б не было так грустно… И страшно.
— Да, ты мне нужна. Нужна рядом. Но только из-за этого я не пошла бы на убийство. — Стоять мачехе все же было тяжело, и она присела на табурет. — О том, что ты влюбилась, я быстро догадалась. Я вообще очень хорошо чувствую тебя. И отлично понимаю, хоть и с трудом принимаю. По мне, ты идиотка. Не то чтобы отсталая, нет. А такая… Чистая, наивная дурочка. Женская версия князя Мышкина из произведения Достоевского. И, как и он, ты не могла не влюбиться в рокового мужчину, как он в Настасью Филипповну. Я напряглась немного, когда ты увлеклась своим коллегой, женатым учителем, но когда увидела его… — Рита вспомнила, что мачеха однажды нагрянула к ней на работу и проторчала в учительской часа два. — Когда увидела, выдохнула с облегчением. Не тянул твой физик на рокового мужчину. Такой не то что сердце, тарелку не разобьет в пылу ссоры. Тряпка. И далеко не красавец. А я знала, что ты если и потеряешь голову, то от сильного, харизматичного самца с броской внешностью.
Татьяна Олеговна любила поговорить. Но Рита не стала давать ей волю:
— Мне не интересны ваши наблюдения и умозаключения. Как вы подобрали код к телефону?
— Проще простого. Я, между прочим, физтех окончила. У меня аналитический склад ума. А еще отличное для моего возраста зрение. Я видела, как ты водила пальцем по экрану.
— Что сказал Коля, когда позвонил?
— Что ушел от жены. Просил тебя выйти для разговора через десять-пятнадцать минут. Сказал, что будет ждать под горкой. Я поняла, о какой горке речь. Она чуть в стороне от детской площадки. За ней кусты. Под ней вы впервые поцеловались.
— Он не понял, что говорит не со мной?
— У нас похожий тембр. И я сказала только «алло» и «хорошо». Потом зашла в кабинет, заперлась в нем, спустилась на лифте, чтобы покинуть «шпильку» незамеченной, так как в районе бывшей мастерской Лившица слепая зона… Я все рассчитала. Причем за секунды. Составила идеальный план. Но он мог сорваться. Было не самое позднее время, и тогда у горки кто-то болтался бы. Или Николай не отключился бы после первого удара по голове. Я пожилая женщина, он молодой, сильный мужик. Да, я вынырнула из кустов, чего он не ожидал, но бывает всякое.
— Вы шарахнули его костылем?
— Отличное орудие убийства, кстати.
— Вам не было его жаль?
— Нет, — рассмеялась Татьяна Олеговна. — Я мужиков ненавижу. Если б была моя воля, они были бы нашими рабами.
— Мне только сейчас пришло в голову… А вы мужей своих не убивали?
— Они дохли сами. Но второго своего супруга я несколько раз пыталась отправить к праотцам. Открывала газ и уходила, пока он валялся пьяным. Кормила его поганками. Подмешивала ему в водку яд. Но тому все было нипочем. Хорошо, что выжить после того, как тебя сбил поезд, невозможно.
— Я помню, вы рассказывали о том, что он поднимал руку на вас и девочек и все тащил из дома. Но от чего вы хотели уберечь меня? Николай был хорошим человеком.
— Это тебе, идиотке, так казалось. Он настоящее зло. Мой второй муж хотя бы творил безобразия, будучи под действием алкоголя. Коля же строил козни в трезвом уме. Предавал свою жену, которая его, блохастика, подобрала, отмыла, откормила, тебе мозги пудрил, а в итоге обеих бы бросил, получив свое.
— Да что? Что он хотел получить?
— У меня два варианта. Первый, тайные книги масонов. Второй — сокровища Стеньки Разина.
— Боже мой, какой бред!
И Татьяна Олеговна удивила:
— А я согласна. Жил бы, дурак, и жил со своей Машкой. Так нет. Дал заморочить себе голову Макару Васильевичу Лаврову. Старик и мне пытался мозги прополоскать, да я каким-то там дневникам не верю. Фактам и наблюдения — да. Ни тайных книг, ни сокровищ не существует. Это все выдумки. Но твой принц в них поверил.
— Откуда вы знаете?
— Лавров сообщил. А когда я в сквере сидела, показал мне Николая. Через несколько дней я тебя с ним увидела. Ты-то думала, маскируешься хорошо, а на самом деле я была в курсе всех ваших встреч. Даже в бинокль подсматривала за вами порой.
— Вы отвратительны, — сморщилась Рита. — И самонадеянны. Думаете, что вам сойдет с рук убийство? Так вот я вас разочарую. Вы ответите за него.
— Ты не донесешь на меня. И знаешь почему? На это есть несколько причин. Первая, твое слово против моего. Ты заявишь, что я убила Николая, а я скажу, что ты. Кому поверят? У меня третья группа инвалидности. А ты молодая, здоровая и обиженная.
— Коля ушел ко мне от своей жены! На что мне обижаться?
— Он бросил тебя. И позвонил, чтобы сказать об этом. Я свидетель.
— Вы готовы солгать под присягой?
— С легкостью. Но еще до суда я вышвырну тебя из этой квартиры. Я без тебя жить смогу. Да, мне будет трудно, но я найду помощника. Не Веню, так другого. Тех же дочек. Они практически неуправляемы, но я найду рычаги давления… — Татьяна Олеговна говорила с уверенностью. Она нисколько не сомневалась в себе. Впрочем, как и в Рите, мнение о которой давно сложила: — Ты же не сможешь жить без моего контроля. Ты сойдешь с ума. А когда я умру от старости, будешь проводить на моей могиле больше времени, чем на маминой или папиной.
Рита решила прекратить диалог. Она не могла больше слушать мачеху. Поэтому демонстративно поднесла телефон к уху. И стала ждать, когда ей ответят.
— Постой секунду, — выкрикнула мачеха. — Всего одну. Умоляю.
Сбросив, Рита вопросительно воззрилась на Татьяну Олеговну.
— Пойдем к лифту. Я покажу тебе, чего ты еще не видела. Тогда ты, возможно, передумаешь.
Маргарите стало любопытно, и она направилась вместе с мачехой в кабинет. В прихожей та едва не упала. Рита подумала было, что это симуляция, но увидела, как дрожит ее нога. Дала мачехе костыль. Та оперлась на него и поковыляла дальше.
— Раздвинь стеллажи, — скомандовала Татьяна Олеговна. — Но стену пока не отодвигай.
Рита так и сделала.
Когда показался герб, мачеха сказала:
— Присмотрись к колосьям. Видишь что-то необычное?
— Нет.
— Будь внимательнее.
Если бы Рита не обернулась, чтобы найти глазами пуфик, на который хотела встать, то не заметила бы, как Татьяна Олеговна заносит для удара свой костыль. Злая мачеха обманула наивную падчерицу! Заманила ее в ловушку. Сейчас размозжит ей череп, как Николаю, запихнет в лифт и оставит в нем. Либо навсегда, либо до тех пор, пока не придумает, что сделать с телом.
Рита смогла увернуться. Но Татьяна Олеговна без промедлений повторила попытку. На сей раз костыль достиг цели. Но попал не по голове Риты, а по предплечью. И это было больно!
Охваченная паникой Рита попыталась отобрать у мачехи костыль, но куда там. Татьяна Олеговна вцепилась в него мертвой хваткой. Тогда Маргарита толкнула женщину. Со всей силой, на которую была способна. Мачеха рухнула на пол. Костыль отлетел. Поняв, что у нее появилась фора, Рита отодвинула стену и запрыгнула в кабину лифта. Когда двери пришли в движение, она увидела, что Татьяна Олеговна поднимается на ноги и в ее руке ключ от каморки Лившица.
Они решили прогуляться. Вспомнить детские маршруты. У каждого был свой, и им нужно было поделиться.
Шли, держась за руку. Илья чувствовал себя счастливым дурачком. Ему всегда казалось странным видеть взрослых дядек и теть, сцепившихся пальчиками, как будто они детсадовцы. Бердникова они то веселили, то раздражали (когда он бывал в плохом настроении). И вот настал день, когда он сам стал потенциальным объектом для веселья или раздражения. Но его это совершенно не коробило. Илья держал госпожу Весеннюю за руку и глупо-преглупо улыбался.
Они не успели отойти от «шпильки», только сделать кружок вокруг нее, как Лиза встала как вкопанная. Ее рука напряглась и буквально за пару секунд вспотела.
— Что с тобой? — забеспокоился Илья.
— Ты знаешь этого мужчину? — спросила она, указав на одного из прохожих.
Бердников присмотрелся к мужчине. Немолодой, упитанный, неплохо одет. Нет, Илья его не знал. О чем сообщил госпоже Весенней. А она тут же просветила Бердникова:
— Его зовут Вениамин. Отчество — Павлович. И он мой врач.
— Твой врач? — переспросил Илья. — Тот, что чуть не залечил до смерти?
— Нет, то хирург. А это терапевт, что наблюдал меня после аварии. Как раз Вениамин Павлович очень мне помог. Поддержал. Когда меня только из реанимации перевели в обычную палату, у кровати часами сидел.
— Он отходит от нашего подъезда. Живет в нем, что ли?
— Нет, в другом. Я вспомнила, он говорил, что тоже из «шпильки».
Илья хотел пойти дальше и потянул Лизу за руку, но она уперлась.
— Что такое?
— Я недоумеваю. Мне нужно разобраться.
— Давай тогда хотя бы сядем? Вон лавка.
Она дала себя довести и усадить.
— Почему я забыла о нем? Тот период вспомнила детально, но Вениамин Павлович как будто ластиком был стерт. Странно.
— Слушай, а давай отпустим это?
— Что — это?
— Ну, ситуацию…
— Не понимаю.
— Перестань ломать голову, расслабься. Настоящее ведь важнее прошлого. — Илья плюхнулся рядом, обнял Лизу за плечи. — Улетим? Туда, где золотой песок. Или белый. А хочешь, темный, вулканический? На Тенерифе сейчас чудесная погода. Будем наслаждаться нашим настоящим, не боясь столкнуться с прошлым.
— Поздно.
— Почему?
— Я с ним столкнулась… — Она вцепилась в руку Ильи. До боли ее сжала. — И все вспомнила!
— Все-все?
— Да. Вот сейчас пазл сложился. Все мельчайшие детали, которые были рассыпаны и какие-то даже утеряны, встали на свои места.
— И?
— Он преследовал меня. Поэтому я купила квартиру чуть ли не за городом. Но он меня и там нашел.
— Доктор?
— Да.
— Зачем?
— Ему нужно было, чтоб я пошла к дяде Абраму и простила его.
— Ты меня извини, конечно. Но это не пазл. Не вижу полной картины. Только кучу деталей, и половина из них все еще потеряна.
— Я, находясь в полубессознательном состоянии, разговаривала. Даже когда просто сплю, иной раз бормочу что-то.
— Да, я сегодня это заметил. Проснулся от того, что ты пнула меня и велела держать падающие ящики. Через пару секунд сообщила, что поздно, они упали, и снова погрузилась в сон.
— Давай, ты не будешь меня перебивать. Иначе я не смогу собрать потерянные детали. — Илья жестом закрыл свой рот на замок. — В общем, я много болтала. Обо всем на свете. А Вениамин Павлович слушал и делал выводы. Он из «шпильки», знает Лившица и легенды о его богатстве. Он понял, что дядя Абрам сделал меня своей наследницей.
— И что, захотел прибрать его к рукам? Но с какой стати?
— Давай я расскажу, что знаю. Доктор из кожи вон лез, чтоб стать мне близким человеком. А я, когда так стараются, наоборот, отдаляюсь. И стало мне казаться, что постоянно его вижу. Куда ни пойду, улавливаю его силуэт боковым зрением. Вениамин Павлович преследовал меня. Он как раз вышел на пенсию, и у него появилась куча времени. Тогда я запаниковала и уехала из центра. Но не нравилось мне там. Не мое, понимаешь? Поэтому я и не чувствовала себя в той квартире хозяйкой. Не обставляла ее с любовью, не декорировала. Жила, да. Физически находилась, но душа рвалась назад, в центр, поближе к «шпильке». За руль я садиться не могла. Но пыталась. И едва трогалась с места, паника начиналась. Сменила машину. Был «Мерседес», купила «Лексус». Никакой разницы. Страх не отступал. И я решила нанять водителя. Матвей был первым, кто позвонил. Он произвел на меня приятное впечатление, и я его наняла. Теперь я вспоминаю, что он оказывал мне знаки внимания. Пытался сблизиться. Но мне он был нужен только в качестве водителя. Потом он попросил приютить его. Я согласилась и даже немного обрадовалась. Одной жутковато находиться в доме, который кажется тебе чужим. Он — не крепость, а временное пристанище. Знаешь, в чем беда? В моем одиночестве. Я ощущала себя единственным человеком на земле даже тогда, когда моя память, пусть и с небольшими пробелами, была при мне. То ли Машка, то ли Маринка и пухленькая с веснушками, девушки, которых припомнил мой водитель, просто приятельницы, не подруги. У меня проблемы с доверием.
— Мне ты доверилась мгновенно.
— И это чудо! Только теперь я это в полной мере понимаю. — Она прижалась к Бердникову, стала целовать в шею, но он, боясь поплыть, отстранился:
— Закончи рассказ. Потом мы вернемся домой и будем целоваться, пока губы не онемеют.
— В тот день, когда мы с тобой познакомились, я на самом деле ехала в центр. Вышла прогуляться, прошлась по «Круазетт», хотела попить чаю в кафе на набережной, как позвонил Матвей. Сказал, нашел под дверью записку. В ней было написано: «Сегодня в восемь в сквере у «шпильки». Мама».
— Мама? — не поверил ушам Илья.
— К кому бы я еще пошла на встречу? Только к ней. Естественно, я тут же прыгнула в машину, и мы погнали к «шпильке». Я, постоянно ждущая подвоха, повелась на эту записку. Не дура ли?
— И вы попали в аварию?
— Мы благополучно доехали до центра, поставили машину. Матвей вызвался провожать меня до сквера. Но когда я дошла до него, то не увидела мамы. На лавке, поджидая меня, сидел Вениамин Павлович. Я хотела сразу уйти, но он схватил за руку, стал говорить, что ради собственного благополучия я должна его выслушать.
— Тогда он и попросил тебя помириться с дядей Абрамом?
— Да. Сказал, что те деньги, что он мне присылал, просто гроши. На самом деле у Лившица где-то припрятаны несметные сокровища. Крупнейший клад Стеньки Разина. И если мы будем действовать сообща, то сможем, как Скрудж Макдак из мультика, нырять в золото. Я не желала вести дальнейший разговор, а он — меня отпускать. Мы не то чтобы подрались, сцепились. Я потеряла равновесие и упала. Стукнулась головой о лавку. Очнулась в машине. На заднем сиденье. Матвей был за рулем, но Вениамин Павлович рядом. Наверное, они везли меня в больницу. Но я была в шоковом состоянии, мало что понимала, поэтому мне показалось лучшим решением — бежать. Я открыла дверку и выпрыгнула. Угодила на газон и даже не ушиблась. А вот машина вильнула и, судя по звуку, во что-то врезалась. А я, вскочив на ноги, побежала к «шпильке». Где потеряла сумку, не помню. Что было дальше, ты знаешь.
— Матвей заодно с доктором.
— Разве он стал бы рисковать, возвращаясь в мой дом?
— Но он в принципе ничего плохого не совершил. Тебе не за что на него подавать в суд. Ты могла только уволить его. Что, собственно, и сделала.
— Не знаю, как Матвей, а Вениамин Павлович сумасшедший. Он верит в какие-то мифические сокровища, которые якобы нашел отец дяди Абрама. Он что-то твердил о дневниках пахомовского секретаря, о карте, на которой указано место захоронения клада… Бред какой-то нес, в общем.
— И это говорит мне женщина, которая смотрела в рот кладоискателю и просила у него телефон.
— Как хорошо, что ты напомнил о нем. Давай позвоним и посоветуемся. Что Саша скажет о кладе, как думаешь?
— Я думаю, что звонить нужно в полицию.
— Но что мы скажем?
— Лившиц убит, и задушить его вполне мог ненормальный доктор.
— Нет, не мог. Когда он просил меня поговорить с ним, дядя Абрам уже был мертв. И принца Рапунцель не он стукнул по башке. В это время мы находились втроем и в другом месте.
— Ладно, звоню Александру. Но обещай мне с ним не заигрывать.
— Дурачок, — ласково проговорила Лиза и потрепала Бердникова по щеке. Он, как кот, потерся о ее руку и достал телефон.
Он звонил брату несколько раз, но Мишка не брал трубку.
Сан Саныч, выспавшись и побрившись, решил отправиться на поиски брата.
Забравшись в салон своего «патрика», он бросил взгляд в зеркало. Лицо без бороды выглядело молодо и как-то беззащитно. Подбородок незагорелый, белый, в прыщиках раздражения. Как у подростка. Волосы еще нужно было постричь. Цыганские дедовы кудри росли быстро. Сейчас, например, Карпов мог бы собрать их в хвостик. И сделал бы это, если бы под рукой оказалась резинка.
Где искать брата, Сан Саныч не знал. Поэтому двинул в сторону родного дома. Кто-нибудь да подскажет, с какой точки начать поиски.
Сам он снимал квартиру не в центре. Там дорого, если условия хорошие, и припарковаться трудно. А вообще мечтал жить в «шпильке». А кто, собственно, об этом не мечтал? Шикарный дом, шикарное место. Да, дорого. И негде парковаться. Но плевать. Это же «шпилька».
До дома, где вырос, добрался за полчаса. Чудом воткнулся между мусорным баком и легковушкой. Опять спасло то, что ни Сан Саныч, ни его «УАЗ» грязи не боялись.
Строение претерпело некоторые изменения. Фасад частично был обновлен. Ту стену, что была видна с реки, отреставрировали, дабы она не портила панораму города, а восхищала катающихся на теплоходах и прогулочных катерах туристов. Во дворе же все было по-старому, начиная от покосившегося крыльца, заканчивая деревянными туалетами.
Сан Саныч поднялся на третий, последний, этаж, постучал в дверь. Ему открыл смуглый паренек с раскосыми глазами.
— Привет, ты тут живешь? — обратился к нему Саныч.
Мальчик кивнул.
— Есть дома кто из взрослых?
— Я — взрослый. Мне двенадцать, — гордо молвил паренек. По-русски он говорил хорошо, почти без акцента. — И если тебе нужен работник, я сгожусь. Не смотри, что я маленький, силы во мне о-го-го. И беру меньше, чем взрослые.
— Хорошо, я буду иметь в виду. Но мне бы узнать о человеке, который вам квартиру сдал.
— Зачем? — подозрительно сощурил и без того небольшие глазки мальчишка.
— Это и мое жилье. Я его брат.
— Так бы сразу и сказал. — Мальчишка посторонился, давая старшему Карпову войти, и закричал. — Матвей, тут к тебе пришли.
Саныча не удивило то, что его брата называют Матвеем. Как он понял, тот сейчас всем представляется этим именем. Но что он в квартире делает? За арендной платой пришел? Так рано. Взрослые все на работе. Или они доверяют деньги этому пацаненку?
— Кто там еще? — услышал он голос брата, а через пару секунд и увидел его. Мишка вышел из комнаты, которая раньше была спальней родителей, в трусах и майке. Судя по всему, он только встал с кровати.
— Это я, брат.
— Саныч?
— Я звонил, ты не брал трубку.
— Извини, я в легком депресняке. Не хотел ни с кем разговаривать, даже с тобой.
— Теперь придется.
— Да я уж понял. Заходи. — И кивнул в сторону двери.
Саныч проследовал за братом. В спальне та же мебель, те же занавески, тот же вытертый палас. Все то, что покупалось родителями, когда они только начинали совместную жизнь. Рухлядь и тряпье на сегодняшний момент. Но кое-что и появилось, а именно: компьютер, штанга и кронштейн для одежды.
— Значит, ты так и живешь тут? А говорил, у девушки.
— Переезжал к одной. Но не сошлись характерами. Выгнала меня. Пришлось вернуться. Хорошо, что комнату эту за собой оставил.
Мишка плюхнулся на кровать. Саныч же забрался на подоконник.
— Почему ты врал мне? — спросил он.
— Насчет чего?
— Да, мне кажется, всего. Уверял меня, что все у тебя отлично. Есть высокооплачиваемая работа, перспективы. Машина «Лексус». И я верил, потому что ты стал выглядеть очень модно. Но сейчас будний день, а ты, вместо того чтобы вкалывать, валяешься на кровати, место которой на помойке, а все, что ты нажил, это пара джинсов, три свитера и замшевые кроссовки, которые боишься постирать в машинке, хотя, я думаю, у тебя ее просто нет.
— И работа была еще пару дней назад. И машина пусть не моя, но я пользовался тем «Лексусом». И жил я на Французской набережной. Знаешь этот жилой комплекс? Место крутейшее. Но все рухнуло. Такое случается, брат.
— Ладно, пусть так. Оставим это. Но ты врал мне в глаза о том, что не помнишь дядю Абрама, делал вид, что впервые попал к нему в дом… И, прошу тебя, не выдумывай сейчас ничего. Тебя там видели две недели назад. Вы ругались. И Лившиц тебя выгнал…
— Кто мог тебе рассказать об этом?
— Это не важно.
— Нет, это очень важно. Кто же меня сдал, а?
— Миш, давай ты расскажешь мне правду, а я отвечу откровенностью за откровенность. Идет?
Брат вскочил с кровати, схватил с тумбочки бутылку минеральной воды и сделал большой глоток. Но подавился, закашлялся. Приведя дыхание в норму, выпалил:
— Не знаю, с чего начать.
— С начала?
— Хорошо. Все мы, братья Карповы, больные. И болезнь, которой мы страдаем, называется золотой лихорадкой. Только у нас с тобой она в разных формах протекает. Тебе интересны приключения, драйв, а мне результат. Я хочу быть богатым! Я брежу этим! Покупаю одни джинсы раз в год, но фирменные. Хожу в модные места, а потом голодаю. Работаю только на люксовых машинах, хотя мог бы устроиться на самосвал или трактор, и получал бы в два раза больше.
— Так ты работаешь водителем?
— Да. И еще одного богатея тренирую. Но сейчас, когда я остался без колес, ездить к нему за город не на чем. А маршруткой я пользоваться не буду.
— И каким же образом ты собираешься разбогатеть?
— Был у меня план, но рухнул. В общем, так. Возил я одного мужика богатого. Бухал он страшно. И как-то выгнал меня из-за руля, и сам поехал. Но буквально через сто метров в другую машину впендюрился. За рулем девушка сидела. Ей здорово досталось, чуть не умерла на месте. Ладно, я «Скорую» вызвал вовремя. Спас, в общем, ее. И решил навестить в больнице. Там я познакомился с Вениамином Павловичем, терапевтом. Как-то мы с ним поладили сразу. Он стал для меня дядей Веней. И узнал я от него о том, что девушка, в которую босс мой врезался, наследница самого Кощея.
— Так речь идет о Лизе Картошкиной?
— О ней.
— Но откуда дядя Веня…
— Она в бреду разговаривала. Не замолкала просто. Дядя Веня много часов у ее кровати провел и сделал выводы. Кощей каждый день рождения отправлял Лизе огромные суммы.
— Я в курсе.
— Серьезно? Ну, тогда не стоит мне об этом рассусоливать. В общем, поняли мы с дядей Веней, что Картошкина станет идеальной для меня невестой. Я пробовал с ней сблизиться, когда она в больнице лежала. Являлся с цветами, а дядя Веня представлял меня как ее спасителя. Но она забывала обо мне на следующий день. Как я понял, у нее всегда были проблемы с черепушкой, а точнее, с ее содержимым, а после аварии они еще и усугубились. Тогда мы с дядей Веней решили обождать. Он приглядывал за ней, держась на расстоянии, но все равно спугнул. Сменила наша Лиза место жительства. Но мы легко ее нашли, и когда ей потребовался водитель, я устроился к ней.
— Она тебя не узнала?
— Нет. Я был без бороды, когда она видела меня в больнице. Да и не забывай о ее дырах в памяти.
— Ты подкатывал к ней, но безрезультатно, так?
— Точно. Но я не терял надежды. А вот дядя Веня решил сделать другую ставку. На правнука архитектора Градова Николая. С ним он познакомился через Лаврова Макара Васильевича. Знаешь его?
— Нет.
— Чудной старик. Лифтером в «шпильке» работал. А его отец секретарем у ТОГО САМОГО Пахомова. Его тоже арестовали вместе с директором, но не расстреляли и по этапу, как Карла Лившица, не отправили. Признали психически ненормальным и упекли в дурдом. Правда, выпустили через какое-то время. Он стал вполне обычную жизнь вести. Женился даже. Но у врачей наблюдался. Сынок его, Макар, уже в зрелом возрасте отыскал дневники бати. А так как он не верил в сумасшествие родителя, думал, тот умело избежал лагерей, воспринял дневники как настоящие документы. И носился с ними, показывая любому, кто заинтересуется. Дядя Веня проявил любопытство. Но и только. А правнук Градова, Николай, этими записями просто заболел. И стал действовать. Вдвоем с чокнутым лифтером они раздобыли проекты здания, планы, схемы и вычислили, что есть из башни потайной ход. И ведет он в мастерскую Лившица. Николай тут же начал обрабатывать правнучку Пахомова, Риту. А дядя Веня, который заразился поисковой лихорадкой, давно за ее мачехой ухлестывал, так что на двух фронтах ребята наступали.
— Ты во всем этом не участвовал?
— Когда дядя Веня попросил меня устроить ему встречу с Лизой, я помог. Но как раз этого и не нужно было делать… Я все испортил!
— Так, стой. Давай не уходить от темы. Зачем ты приходил к дяде Абраму? И чем вывел его из себя?
— Мы говорили о схронах Стенькиных. Я высказал предположение, что Лившиц тебя гоняет не по тем местам. А сам знает, где сокрыт настоящий клад.
— И только?
— И только, Саня.
— Не ты убил его?
— С ума сошел! Зачем бы мне делать это?
— Чтобы Лиза Картошкина поскорее унаследовала все, чем владел дядя Абрам. Вы и так с дядей Веней долго ждали его смерти, чтобы завладеть мифическим золотом.
— Нет никакого золота. Вообще ничего. У дяди Абрама осталась только мастерская. Но ее он оставил в наследство правнучке Пахомова, Рите. Это, по его мнению, так же справедливо, как отдать все нажитое дочери Владлена.
— Откуда ты знаешь об этом?
— Он сказал мне перед тем, как мы начали ссориться. Я не поверил, и дядя Абрам принялся топать ногами. Но когда я проверил содержимое той железной коробочки…
— Так это ты напал на меня?
— Я аккуратно вырубил тебя, чтобы завладеть твоей находкой. Все катилось к чертям! Я не знал, что предпринять. Явился в барак, там ты. — Мишка открыл ящик тумбы. Он даже не заскрипел, а закряхтел при этом. Казалось, вот-вот развалится. Брат достал ту самую, похожую на женский клатч, коробочку, протянул ее Санычу. — Смотри сам, что прятал Кощей.
— Копию завещания, документы, несколько золотых цепочек и все?
— Не осталось богатства Кощеева, — пожал плечами Мишка. — И тот, кто убил его, сделал это из злости. Потому что если даже у дяди Абрама имелся какой-то другой схрон, то он ни за что не выдал бы место его нахождения.
— Дядя Веня, Макар Васильевич или правнук Градова Николай… Кто-то из них мог пойти на убийство?
— Нет. Ни в коем случае. Чокнутый лифтер настаивал на том, чтоб все прошло без насилия, и каждый на это согласился. А уж если от кого-то я бы ждал подвоха, то именно от него.
— Но из вас четверых в живых остались только двое. И если ты не убивал, то это сделал «добрый доктор». Задушил дядю Абрама, потом проломил голову Николаю, а в довершение зарезал Макара Васильевича. Теперь твоя очередь умереть…
— Нет, это бред, — отмахнулся брат.
— И все же подумай над тем, что я сказал.
— У тебя телефон звонит, — прервал его Мишка.
Саныч уже и сам услышал сигнал. Вынув сотовый из кармана, глянул на экран. Незнакомый номер.
— Алло.
— Это Александр?
— Да.
— Это Илья.
— Какой?
— Илья Бердников… — Через паузу. — «Черный Плащ».
— А, понял.
— Лиза просила позвонить тебе. Поговорить хочет. Не смог бы ты уделить ей немного времени?
— Когда?
— Желательно в ближайшее время.
— Я перезвоню через минуту.
И отключился. Он не хотел, чтоб Мишка понял, с кем он собирается на встречу. Он хотел верить брату… И вроде бы верил. Но сомневался.
— Мне нужно по делам, — сообщил он Михаилу. — Давай, я позвоню тебе, когда улажу их.
— Давай.
— Только возьми трубку.
Брат кивнул. На том и распрощались.
Она пробиралась в темноте, натыкаясь на какие-то предметы и роняя их. Где включается свет в «каморке папы Карло», Рита не знала. Пыталась светить телефоном, но все равно плохо ориентировалась.
А лифт тем временем поднимался вверх. Злая мачеха вызвала его, чтобы настигнуть взбунтовавшуюся падчерицу и наказать.
Рите нужно было отыскать выход. Она понимала, что дверь заперта, но надеялась выломать ее до тех пор, пока не вспомнила, что находится в бывшей ювелирной мастерской. Если бы она была Терминатором, тогда шанс был бы… Но в ней сорок восемь кило. Болит предплечье, по которому пришелся удар. А дверь обшита металлом. И нет окон.
Рита закричала: «Помогите!»
И зарыдала, не зная, что предпринять. Спрятаться? Но Татьяна Олеговна найдет ее рано или поздно.
Вдруг звук!
Не с той стороны, где лифт.
Рита включила телефон и посветила им. Звук доносился от двери. Той самой, обшитой железом. Девушка бросилась к ней.
— На помощь! Прошу вас, откройте! — она заколотила кулаками по двери.
В ту же секунду дверь отворилась. Тяжело, со скрипом отошла в сторону. Рита протиснулась в образовавшуюся щель и буквально упала в объятия мужчины с черными волнистыми волосами, в которых серебрилась седина.
— Спокойно, барышня, — проговорил он, прижав ее дрожащее тело к своему. — Что случилось?
— Меня хотят убить!
Тут Рита увидела за спиной незнакомца Илью и Лизу.
— А вы тут как…
— Да вот, решили осмотреть помещение, которое тебе оставил в наследство Абрам Карлович Лившиц, — ответил ей Илья. И сказал незнакомцу: — Это Маргарита Пахомова.
— Которая попала в мастерскую на лифте? — спросил тот.
— Откуда вы о нем знаете?
— Догадался. Так кто хочет вас убить?
Рита начала объяснять, но повествование свое даже до середины не довела, хлопнулась в обморок от перенапряжения.
Когда очнулась, Лиза Картошкина сообщила ей о том, что Татьяну Олеговну арестовали. Находились они в это время в машине «Скорой помощи».
Риту хотели увезти в больницу и там понаблюдать, но она отказалась. Отправилась в следственный отдел давать показания. Вскоре туда же привезли дядю Веню и Матвея.
Продержали Маргариту в полиции до вечера. Но когда она вышла из дверей казенного здания, ее встречал Сан Саныч — настоящий спаситель, не то что Коля. Он отвез ее домой. Но Рита не могла отпустить его так сразу. Пригласила к себе. Показала квартиру, лифт. Потом они вместе бродили по «каморке папы Карло».
— Я все равно не понимаю, почему дядя Абрам оставил мастерскую вам, — говорил Саныч.
— Что-то связывало наших предков, — отвечала Рита. — Его отца и моего прадеда. Какой-то договор. И общая тайна. Дядя Абрам был в нее посвящен.
— Неужели вы верите в писанину Василия Лаврова?
— В нее нет. Я думаю, все было совсем не так, как он писал. А запутаннее и интереснее.
На самом деле все было гораздо прозаичнее. Но Рита не могла сказать Александру правды. И не только потому, что он обожает загадки, а она хочет заинтересовать его и привязать к себе. Никто не должен знать, как все было на самом деле…
Отец Маргариты когда-то хотел выкупить у Лившица мастерскую. Сделать подарок любимой женушке. Чтоб она в «каморке» свои картины продавала. Внес аванс в половину суммы. Готовились к сделке, но папа скончался. А так как покупка мастерской должна была стать сюрпризом, а бумагами занимался подручный Лившица, Кощей сделку отменил и сделал вид, что никакого аванса не получал. Рита не узнала бы об этом, если б, роясь в старых фотографиях и бумагах отца, до которых каким-то чудом не добралась мачеха, не нашла расписку. Это случилось неделю назад.
— Теперь вы, Рита, сможете вернуть себе башню, — продолжал диалог Александр. — Продадите мастерскую, наймете адвоката и выкупите у сводных сестер их долю.
— Я столько выручу за эту каморку, что хватит на суды?
— Скорее всего. Если операцию, которую провернула Татьяна Олеговна, чтобы выписать вас, признают незаконной, то выиграете любой суд. И то, что она оказалась убийцей, вам на руку.
— Но я не хотела бы продавать мастерскую.
— Сдать в аренду?
— Нет, устроить тут музей моего прадеда. Он, конечно, не был великим масоном, но великим человеком — да.
— Идея неплохая. Но на ее реализацию потребуются колоссальные средства.
— Мы обязательно изыщем.
— Мы?
— Вы и я. У вас есть опыт кладоискателя, а у меня карта.
— Карта? — переспросил Александр.
— В нашей семье хранили ее, как память о Геннадии Андреевиче. И не показывали посторонним. Но лишь потому, что на обратной стороне карты была его прощальная записка. Мой папа считал, что ценность в ней, а я теперь думаю, что не только. И, кстати, клад зарыт где-то тут. Под башней. Вы поможете мне найти его?
— Я попытаюсь.
Они улыбнулись друг другу. И Рита поняла, что теперь все будет хорошо.
Они раскидывали песок до тех пор, пока Борис не закричал:
— Все, хватит!
— Берем кирки? — азартно проговорил Карл. Он едва стоял на ногах от усталости, но глаза его горели. — И пробиваем дерево?
— Не стоит. Мы нашли не лодку.
— Ее, ее родимую.
— Карл, это ступени. Сто двадцать лет назад на этом месте была лестница, ведущая к реке. Но в шестнадцатом году, в страшное половодье, ее не просто затопило — растерзало. И сейчас мы видим остатки этой лестницы.
— Нет, — упрямо возразил Лившиц. — Это Стенькин схрон. Я чувствую.
— Хорошо, убедись сам. Раскроши дерево. Но я помогать не буду.
Градов опустился на землю, утер обильный пот со лба полами выбившейся из штанов рубашки.
А Карл принялся орудовать киркой. И был, как никогда, похож на гнома. Так же мал ростом, неутомим и одержим золотом.
— Нет! — закричал он, пробив дерево. — Не может быть!
— Мы не найдем клад. Смирись.
— А что, если до него осталось каких-то пара десятков сантиметров? Надо поднять эти ступени…
Градов вскочил на ноги, схватил Лившица за плечи и начал трясти, как куклу, приговаривая.
— Да приди же ты в себя! Включи разум!
— Меня сейчас вырвет, — простонал Карл.
— Давай выбираться отсюда.
— Нет, я останусь.
— Я жену с детьми не видел больше двух недель. Мне домой надо.
— Так иди. Я же тебя не держу.
— Я не могу тебя оставить тут одного. Ты не в себе.
— Тогда давай драться. — И сжал кулаки.
Градов начал опасаться Лившица. Поэтому бросил:
— А черт с тобой, оставайся! — И стал выбираться из ямы. Но он не домой намеревался пойти, а в сторожку, чтобы оттуда позвонить Пахомову. Уж Геннадий Андреевич найдет на Карла управу. Тем более именно он Лившицу волю дал.
Директор долго не брал трубку. Когда наконец ответил, был очень недоволен тем, что его разбудили. Но, услышав сбивчивые объяснения архитектора, буркнул:
— Ладно, жди. Скоро буду.
Градов вернулся в подвал. Заглянул в яму. Но Лившица там не оказалось. Тогда как инструменты остались на дне. Борис хотел позвать Карла, но не успел раскрыть рта, получив удар в спину. Его с силой толкнули, и Градов полетел в яму…
Когда Пахомов прибыл на стройку, то увидел страшную картину: в глубокой траншее лежал окровавленный труп архитектора Градова, а Лившиц плакал над ним.
— Карл, что ты наделал? — вскричал Геннадий Андреевич.
— Это не я, — всхлипнул Лившиц. — Я выбрался из ямы вслед за Борей. Понял, что мне нужно остыть. Я попил, умылся, а когда вернулся… Увидел это.
— Он что, сам упал?
— Наверное. Тут же никого больше нет. Геннадий Андреевич, что делать? Если мы сейчас вызовем милицию, это, это… Это будет катастрофа! Меня точно закроют, а на вас какая тень упадет.
Пахомов сдвинул густые брови и подпер подбородок кулаком. Но поскольку Геннадий Андреевич умел принимать быстрые решения, то тут же скомандовал:
— Закапывай его.
— Что?
— Ты глухой, Карл?
— Нет, но… Как же? Так?
— А как?
Лившиц заплакал.
— Нечего распускать нюни. Делай, что говорю. Но если тело найдут, я тебя, Карлуша, выгораживать не буду.
И, матерно выругавшись, что делал крайне редко, развернулся и ушел.
А Карл, поплакав, приступил к делу.
Пока он скрывал под слоем земли тело Градова, Василий писал. Впервые за последний месяц. До этого ни строчки не мог придумать. Сюжет застопорился. Вася сначала маялся, потом занервничал, а последние дни психовал. Роман его жизни должен быть дописан!
Василий стал следить за Лившицем. Проникал вслед за ним на стройку и смотрел, как тот роет. Но это не помогало, вдохновение не шло. Но сегодня, когда появился архитектор, в голове Васи щелкнуло, как будто щеколда отодвинулась, и хлынули мысли.
Градова он не хотел сталкивать. Как-то само получилось. Вдруг подумалось, что это отличный поворот. Верховный масон велит своему приспешнику «Петру» умертвить второго, «Павла», и захоронить под обителью, чтобы усилить ее мощь. Представляя, как первый сталкивает второго, Вася подошел к яме. Постоял за спиной Градова и задал себе вопрос: «А что испытывает тот, кто лишает жизни другого?» Чтобы понять, взял, да и толкнул Борю. Это было как будто не по-настоящему. А как в книге. Он писатель, и ему уже приходилось убивать на страницах своих произведений…
Василий Лавров закончил свой роман. Доработал. Переписал начисто. И оставил на память потомкам. Но нет-нет да и доставал его, чтобы воскресить в памяти события, произошедшие когда-то. Бабка Василия была душевнобольной. И мать страдала некоторыми отклонениями. Но все говорили, что болезнь передается по женской линии. И Вася за свой рассудок не переживал. Точно так, как и его старший брат. Но того не коснулось, только младшенького. Пахомов видел, что с его секретарем что-то творится. Но не увольнял, жалел.
И так и не узнал о том, что все доносы на него строчил Вася Лавров.
Она стояла у окна и смотрела вдаль. Не на Адов холм, холм ее не волновал, а на махину завода, на предприятие, появившееся благодаря ее предку и сделавшее в конечном итоге их город одним из самых развитых в стране. Рита гордилась тем, что она Пахомова. И радовалась тому, что сделала сказку былью. Об одном жалела, что так долго тянула с этим…
— Ритуль, твой чай, — услышала она ласковый голос.
Обернувшись, увидела любимого. Сан Саныч стоял позади нее с дымящейся чашкой. Он отпустил волосы. Черные с проседью кудри были собраны в хвост. Рите всегда казалось, что такая прическа не для мужчины. Но Александру она не просто шла, она делала его неотразимым. Рита не могла налюбоваться на своего избранника. Он был красив, силен и харизматичен. Роковой мужчина, мечта любой идиотки…
— Спасибо, родной, — поблагодарила Александра Рита и взяла из его рук чашку с чаем.
— Грустишь?
— Нет, что ты. С тех пор как у меня появился ты, я счастлива.
— Но мы не нашли золота. И «башню» еще не отвоевали.
— Все это ерунда.
— Я уже не говорю о том, что убийц дяди Абрама и Макара Васильевича так и не нашли.
— Зато злая мачеха заключена в темницу.
— Но ты ей отправляешь письма и передачки. Ты, а не ее дочери.
Рита кивнула. Татьяна Олеговна была права. Для падчерицы она стала очень важным человеком. Тем, с кем плохо, а без него еще хуже. И когда мачеха скончается, она будет ходить на ее могилу и проводить на ней больше времени, чем на отцовской и материнской. Рита самой себе не могла этого объяснить. Кидая в лицо Татьяне Олеговне фразу: «Я вас ненавижу!» — не обманывала. Она на самом деле питала к злой мачехе это чувство, но… И другое. Диаметрально противоположное.
Бывает ли такое с кем-то еще, Рита не знала. Скорее всего нет. Значит, она феномен.
— Как твой брат поживает? — Матвея и Вениамина Павловича отпустили вскоре после задержания. Оба смогли предъявить алиби на момент убийств. Следствие продолжалось, но протекало вяло.
— Устроился водителем к какой-то пожилой бизнес-леди. Доволен.
— А я сегодня Лизу с Ильей видела. Прилетели с Бали. Загорелые и счастливые. Думаю, а не обратиться ли к Бердникову за помощью?
— Он уже давал нам в долг. Причем без процентов.
— Как это — без процентов? А Маркиз? — Рита улыбнулась. — Он забрал нашего кота.
— Это огромная потеря для нас, — саркастично проговорил Саныч, которому Маркиз испортил не одни тапки.
— А что, если нам вчетвером организовать какое-нибудь дело? Например, устраивать вип-туры по местам Стеньки Разина? Искать его схроны, пичкать туристов байками о нечисти и прочее-прочее.
— А что, мысль неплохая. Надо подумать. — Александр поцеловал Риту в висок. — Оставляю тебя одну, не грусти.
Она помахала ему ручкой и, попивая чай, стала думать о том, что, если бы знала, что Лившиц завещал ей каморку, убила бы его раньше.
Когда она нашла расписку, то сразу побежала к нему, сведения о том, где Лившиц обитает, она получила от той же соседки — мамы дяди Вени. Потребовала денег. Дядя Абрам сказал, что денег у него нет, и попросил дать ему спокойно умереть. Рита ушла ни с чем. Но не могла смириться. Она правнучка САМОГО Пахомова! Дочь того, кто вернул семье башню. А она, выходит, слабачка? Не способная отвоевать то, что принадлежит ей по праву? И Рита вернулась через день на Рождественскую улицу в двадцатый дом. Увидела старого упыря в креслице. Он попивал чаек, наслаждался видом и солнечным днем. И Рита, получив очередной отказ, так страстно захотела, чтоб он умер, что приблизилась и сомкнула пальцы на морщинистой шее Кощея…
Она не ненавидела его! Но убила.
Как и Макара Васильевича. Он ей просто не нравился. Категорически. Риту бесило то, что он порочит имя ее великого предка. Когда она находилась у Марии Эскиной, то стянула из ящика нож ее отца. Она уже тогда знала, что зарежет лифтера именно им. Тогда была не в курсе, что тетка Маши прокурор, и Эскина, считай, неприкосновенна.
Много позже, когда Рита лежала рядом с мерно посапывающим Сашей, которому она подарила свою невинность, счастливая настолько, насколько это вообще возможно, понимала, что ее счастье ничто не омрачает. Ни раскаяние, ни страх перед наказанием…
Да, убила. И что? Оба получили по заслугам. Да и пожили, хватит. Так что Татьяна Олеговна в главном ошибалась, ненависть если и сделала ее беспощадной, то не к тому, кто ее всколыхнул.
Подумав об этом, Рита отправилась в кабинет, чтобы написать мачехе очередное письмо.
Маргарита не знала, что Татьяна Олеговна давно подозревает падчерицу в убийстве Лаврова. И припрятала блузку со следами крови, брызнувшей из раны Макара Васильевича, — Рита скинула ее и не заметила пятен. Татьяна Олеговна ждет своего часа… Пока Рита нужна ей. Только она шлет письма и передачки. Но Татьяна Олеговна получила малый срок, три года, а за хорошее поведение выйдет еще раньше, и вот тогда…